Вилл Каппи

Падения великих людей

От издателя

Задумываясь над названием новой серии, мы, конечно же, хотели привлечь к ней ваше внимание, дорогой читатель, и в то же время найти адекватное выражение ее направленности. То есть предложить эдакий ключ к «сундучку» с книгами, открывая который, читатель смог бы ориентироваться, что его там ожидает.

Почему выбор пал на кота Бегемота – персонажа одного из самых популярных романов только что ушедшего века? Того самого «окаянного ганса», который солил и перчил кусок ананаса перед тем, как залихватски тяпнуть стопку спирта. Вроде бы плута, мошенника, озорника, франта, выдумщика, спорщика и зазнайку. Но при этом и…

И вот тут начинается то, что не выскажешь словами – неизведанное пространство для догадок, фантазии и предчувствий. Скажите, любезный читатель, пытались ли вы когда-нибудь собирать пальцами ртутные шарики от разбившегося термометра? Вот так и с котом Бегемотом. Казалось бы, все с ним связанное так интересно и так понятно, а вот пояснить происходящее в привычной системе координат никак не получается.

Вспомним для примера некоторые эпизоды с участием нашего фигуранта. Вроде бы Бегемот был миролюбив: не шалил, никого не трогал, починял примус и считал своим долгом честно предупредить тех, кто пришел его арестовывать, что кот древнее и неприкосновенное животное. К тому же – подчеркнуто учтив: высоко ценил вежливое обращение («Котам обычно почему-то говорят «ты», хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта»). Но это он, а никто другой, в два поворота сорвал голову с полной шеи конферансье Бенгальского и, разливая из примуса бензин, сжег дотла старинный двухэтажный особняк кремового цвета, известный москвичам под названием «Грибоедов», не говоря уже о квартире № 50.

Он был еще тот франт. Вспомним, как перед великим балом у Сатаны позолотил он свои «отчаянные кавалерийские усы», повязал на шею белый фрачный «галстух» и водрузил на грудь перламутровый дамский бинокль на ремешке. Но не гнушался, совсем не гнушался этот щеголь напялить и рваную кепку, и порыжевший ботинок.

И гастрономическим вкусом отличался отменным. Вспомним, как горделиво парировал он замечание по тому поводу, что намазывает горчицей устрицу: «Попрошу меня не учить… сиживал за столом, не беспокойтесь, сиживал!» Хотя… случалось, сжирал и мандарины со шкурой, и глотал шоколадную плитку вместе с золотой оберткой, и запускал лапу в бочку с надписью «Сельдь керченская отборная», отправляя оттуда пару селедок прямо в рот, выплевывая только хвосты.

Порой он был язвительно ироничен, не в меру словоохотлив, и даже занимался откровенным враньем. Например, когда, жмурясь от удовольствия, рассказывал, как однажды скитался в течение девятнадцати дней в пустыне и единственно, чем питался, это мясом убитого им тигра, а порой обещал стать «молчаливой галлюцинацией» и даже, спасая от хватки Маргариты свое ухо, просил считать его не котом, а рыбой.

Замечательно и даже прелестно, – скажете вы. – Но, помилуйте, при чем тут книга? И вообще, держал ли ее в руках, или точнее в лапах, кот Бегемот?

Здесь, дорогой читатель, вы неправы. Видать, читали роман с большим увлечением и не обратили должного внимания на, пожалуй, единственный пассаж в речи Бегемота, изобличающий в нем книжника со стажем. Помните?

Отвечая на оскорбительный укол Воланда, назвавшего его речи «словесной пачкотней», Бегемот обидчиво заметил: «Речи мои представляют отнюдь не пачкотню, как вы изволили выражаться в присутствии дамы, а вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Сект Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель». Согласитесь, кот продемонстрировал недюжинную начитанность.

Есть в романе еще один эпизод, который мы сочли символическим знаком для серии книг, по разным причинам выпавшим из «меню» массового читательского потребления. Именно тех книг, которые, по выражению ныне покойного киевского профессора Прожогина, «запускают ежа под череп», что мы, собственно, и преследуем, предлагая вам чтение под знаком новой серии.

А эпизод напомним. Когда Воланд попросил мастера дать ему посмотреть его роман о Понтии Пилате, автор огорчительно признался, что не может это сделать, поскольку сжег его в печке. На что Воланд заметил: «Этого быть не может. Рукописи не горят. – И приказал: – Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман». Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей… Ну дальше вы помните.

На этом, будем считать: понимание с вами, дорогой читатель, достигнуто.

А теперь о книге, открывающей серию «Библиотека кота Бегемота».

Книга «Падения великих людей» принадлежит к разряду литературы, которую на Западе называют «провоцирующим чтением». Что имеется в виду? Прежде всего, такая литература предлагает неожиданный взгляд на давно устоявшиеся представления, что заставляет по-новому оценить собственные знания. Естественно, такая литература полна сюрпризов и невероятно увлекательна. Неспроста на обложке оригинала этой книги помещено такое обращение к читателю:

«Итак, вы думаете, что знаете все, что возможно узнать о таких людях, как Нерон и Клеопатра, леди Годайва и Лукреция Борджиа? Как ужасно вы ошибаетесь. В этой книге вы обнаружите бессмертные персонажи истории, непочтительно очищенные (не в ущерб их славе) от патины времени и представленные вашему взору как простые человеческие существа, каковыми они и были на самом деле – порой глуповатыми, совершающими ошибки, обворожительными, великолепными – такими, какими и были наши общие предки».

Вилл Каппи работал над этой книгой с 1933-го и до своей смерти в 1949 г. Чтобы написать одну страницу, обрабатывал, в среднем, двадцать пять томов научных исследований и первоисточников. Его девиз: вначале узнать о своем персонаже все, что возможно, а уж потом браться за перо. Он настолько вживался в образ своего героя, что порой страдал его недугами.

В дотошных исследователях недостатка никогда не ощущалось. Недостает и всегда будет недоставать талантливых и смелых авторов, способных вернуть нам сквозь толщу времени главных действующих лиц истории «во плоти и во крови». Появившийся уже после смерти автора труд сразу стал в США книгой года, которая разошлась умопомрачительными тиражами. И когда пуритане-историки кривили губы, массы читателей увлеченно и по-новому знакомились с прошлым.

Впервые издавая книгу на русском языке через полвека после ее появления, мы, тем не менее, убеждены в том, что это – своевременный шаг. В отчаянной борьбе с телевидением и другими электронными средствами распространения информации, которые практически не требуют от ее потребителя никаких умственных усилий, книжное дело обречено на поиск все более и более увлекательных книг. Серьезные издатели при этом стремятся не наносить ущерба содержательной функции чтения.

В этом отношении книга Вилла Каппи – прекрасный образчик легкого, но содержательного чтения. Она непринужденно обогащает читателя значительным массивом информации, временами столь скучной и тяжелой для запоминания хронологией событий, малоизвестными фактами и забытыми именами. Такая книга – сущий клад для школьника, студента, преподавателя, да и вообще для любого интеллигентного читателя.

Чисто «техническое» замечание. «Тикающее» в нашей стране время отличает особый режим вседозволенности («промискьюити»). Эта книга – тому еще одно подтверждение. Некоторые, особо «вкусные» ее места начали гулять по страницам газет и газетенок в свободном переложении под фамилиями наших современников: интеллектуалов и в таком виде звучали даже с высоких трибун. Мы же почли за долг донести до читателя оригинальный текст во всей полноте и, в меру наших сил, сохранив его своеобразие.

Вот такая замечательная книга открывает новую серию нашего издательства – «Библиотека кота Бегемота», под знаком которой мы намерены предложить увлекательное и обогащающее ум и душу чтение.

Вперед, читатель!

Валерий Грузин

I. Оказывается, существовало только двое египтян

Хеопс, или Хуфу

Египет издревле называют «Даром Нила». И не случайно. В определенное время года река выходит из берегов, покрывая иссохшуюся землю толстым слоем плодородного ила. А когда разлив отступает, окрестности, насколько хватает взора, кишат египтологами.

С давних времён Египет делится на две части – Верхний Египет и Нижний Египет. Нижний Египет занимает верхнюю часть карты, и посему для личного знакомства с ним вам придётся совершать путешествие в южном направлении. Местным обитателям это представляется вполне нормальным: ведь Нил зарождается на юге. Поднимаясь вверх по реке, вы, естественно, держите путь на юг и рано или поздно достигнете Верхнего Египта, и тогда Нижний Египет будет находиться совсем в противоположной стороне, то есть на севере.[1]

В политическом отношении Египет также делился на две части до тех пор, пока царь Верхнего Египта Менес не покорил Нижний Египет и не основал в 3400 году до н. э.[2] первую династию Верхнего и Нижнего Египта. Поговаривают, что его сбили с толку кровожадные гиппопотамы, что, скорее всего, маловероятно, поскольку до сих пор никто не слышал, чтобы эти травоядные животные кого-нибудь съели. Может быть, именно по этой причине современные исследователи склонны считать и самого Менеса лицом мифическим. Другие же утверждали, что лёгкая неточность относительно рациона гиппопотамов вовсе не обязательно служит веским доказательством того, что Менеса не существовало. В конце концов, судя по прессе, египтологи начали замечать этот персонаж.[3]

Египтяне Первой династии были цивилизованными во многих отношениях: в наличии у них имелись иероглифы, металлическое оружие для убийства чужестранцев, множество государственных чиновников, смертная казнь и налоги.[4] Одни египтяне были смышлёнее других. Именно представители этой категории изобрели противомоскитную сетку, астрологию и календарь, который был бы куда более эффективным, приходись в нем Новый год не на четвёртое июля.[5] Они свято верили в то, что Солнце отправляется в парусной лодке в ежедневное путешествие по Египту и что свинья пожирает Луну через каждые две недели.[6]

Рано или поздно эти люди захотели бы запечатлеть свои идеи для потомков, дабы и другие имели возможность повторить их ошибки. И они достигли своего при помощи иероглифов, иначе – письменных картинок, которые изображали быков, канареек, змеиные кольца и внутренности будильников.

Собственно говоря, цивилизация – это то, что мы имеем сегодня. Однако небесполезно узнать, что более пятидесяти веков тому назад в крошечной стране, удаленной от Нью-Йорка на тысячи миль и занимающей каких-то несчастных 13 000 квадратных миль, кто-то весьма напоминал нас.[7] Некоторые авторитеты полагают, что шумеры цивилизовались ещё ранее. Я, например, так не считаю: у меня такое предчувствие, что шумеры упустили свой шанс.[8]

Невзирая на столь прекрасное начало, мало что примечательного происходило в Египте до времён Третьей династии, когда мудрец, врач и зодчий Ахотеп и главный министр царя Джосер изобрели пирамиду – новый тип огромной царской могилы, сооружаемой из камня. Новинка гарантировала покой праху фараона и защиту части его имущества на вечные времена. Но если говорить откровенно, Аменхотеп Мудрый предложил упрятывать царский труп и его богатства в такой выдающийся момент погребальной церемонии, что грабители и воры просто не могли не видеть, что и где было спрятано.[9] Пирамиды регулярно «чистили», однако фараоны упорно строили их несколько столетий, прежде чем обнаружили непрактичность такого способа сбережений.

Пирамида Аменхотепа не была совершенна. Ее ступени, или террасы, не были монолитными, к тому же ее высота не достигала и 200 футов. Основатель Четвертой династии Снофру соорудил пирамиду куда лучше – с гладкими боками и ступенями, обложенными кирпичом, которые, к сожалению, вскоре отпали.[10] Снофру сейчас известен как отец Хуфу,[11] или Хеопса, как его называли греки,[12] – строителя великих пирамид в Гизе. Самая известная из них некогда имела высоту в 481 фут. Она всё ещё возвышается на 450 футов, но уже без верхушки, которая куда-то исчезла.[13] Хотя это строение оказалось совершенно ненадежным в качестве усыпальницы и хранилища драгоценностей, оно до сих пор считается одним из чудес света, хотя бы потому, что это – самая большая вещь, построенная по ошибке.[14]

Хеопс построил Великую пирамиду в Гизе около 3050 года до н. э., после чего почувствовал себя гораздо лучше. Великая пирамида занимает площадь в 13 акров (52 900 кв. м) и состоит из 2 300 000 блоков весом, в среднем, в две с половиной тонны каждый. Ее общий вес – 5 750 000 тонн, общий кубический объём – 3 057 000 кубических ярдов, не считая пустот, таких как погребальная палата царей, вентиляционные каналы и проходы в северной части для удобства воров.[15]

Если эти камни распилить на блоки по одному квадратному футу каждый и выложить их в один ряд, они создали бы линию длиною в две трети окружности Земли по экватору, или, приблизительно, 166 662 мили. И, тем не менее, мы часто слышим, что Хуфу, или Хеопс, не был по-настоящему великим человеком, достойным нашего глубокого восхищения и уважения. Есть такие люди, которые просто не могут понравиться.

Хуфу построил Великую пирамиду так, что после своей смерти он мог преспокойно оставить в ней свою мумию и отправиться в Долину Булрушей.[16] Ему также захотелось немного паблисити. Он точно знал, что достигнет цели, соорудив самую большую пирамиду. Мир проторит к ней дорожку. О ней будут писать статьи тысячи лет подряд.[17]

Конечно, Хеопс сам камней не носил. Он был гением и позаботился, чтобы самую тяжёлую работу делали другие люди. Он открыл удивительное явление: если кому-нибудь приказать что-то сделать, в девяти случаях из десяти это будет сделано.[18]

Называть Хуфу жестоким тираном только за то, что он заставлял 100 000 феллахов работать двадцать лет на его могилу, было бы не совсем верно. Учёные говорят, что он позволял себе это только три месяца в году, да и то в сезон дождей, когда они не были заняты сельскохозяйственными работами и изнывали от безделья. Простонародье Египта особой моралью не отличалось. Оно изрядно выпивало и все такое прочее… Хуфу делал им одолжение, занимая их работой, несколько напоминающей настоящий пикник. В то же время это занятие развивало их способности и обучало благородному труду. Большинство строителей пирамид не были рабами, как нам внушали в школе и во что мы привыкли верить. Они были свободными людьми с правами и привилегиями, провозглашенными в Конституции.

Хуфу позволял феллахам жить в прекрасных невентилируемых глиняных хижинах, построенных из грязи вблизи пирамид. Он кормил их редисом, луком и чесноком, обеспечивал достаточным количеством касторового масла для натирания тела.[19] Сэр Флиндерс Петри поведал нам, что старые истории о страданиях феллахов являются выдумкой. Сэр Флиндерс обожал бродить под палящим солнцем, нагруженный камнями в две с половиной тонны каждый, и думал, что все остальные люди также любят такое занятие.

Возможно, кто-то из феллахов и мог намекнуть Хуфу, что сделал для него вполне достаточно и вполне может сам превращаться в мумию и отправляться в Долину Булрушей.

В нынешние времена методам строительства Великой пирамиды посвящено немало исследований. Египтологов поражает факт, что такая грандиозная задача была осуществлена раньше, чем они родились. Наши инженеры заявляют, что они не взялись бы за такое дело, обладая лишь несколькими медными инструментами и при полном отсутствии механизмов из нержавеющей стали. Едва ли древние египтяне были такими же разумными, как наши эксперты. И всё же они продвигались вперёд и делали свое дело. А теперь можете думать, что хотите.

На самом деле постройка пирамиды – занятие сравнительно лёгкое. За исключением поднятия тяжестей. Вы просто располагаете стопку камней в уменьшающейся пропорции, осторожно размещая один ряд над другим, и вскоре получаете пирамиду. И тут нечего больше сказать.[20] Однажды оказавшись там, где ее поставили, она там же и останется. А почему бы и нет? Другими словами, пирамидам не свойственно падать, и это хорошее объяснение тому, почему Великая пирамида по прошествии стольких лет всё ещё стоит.[21]

Хуфу также построил три маленьких пирамиды на восточной стороне от Великой пирамиды. Они предназначались для трёх его жён. Это подводит нас к другому аспекту жизни фараона, ибо вы можете быть уверены, что они у него были.

Египтологи говорят, что они не имеют понятия, чем занимался Хуфу, когда не строил пирамид, поскольку он не оставил никаких записей о своих ежедневных занятиях. Они бы многое отдали, чтоб узнать об этом. Они также утверждают, что у него было шесть жён и полный гарем наложниц. Они не вполне связывают одно с другим, но вы понимаете, о чём идёт речь. И я понимаю. Нам не нужны какие-то иероглифы, чтобы представить себе, как Хуфу время от времени отправлялся посмотреть на продвижение работ и поделиться с дамами новостями, например сколько кубических ярдов песчаника он уложил после обеда.

Лично я назвал бы царский гарем одним из главных занятий Хуфу, которое заслуживает нашего внимания. Хотя мы не располагаем соответствующей статистикой, но все же допускаем, что он мог быть одним из самых больших сластолюбцев древнего мира, окруженный самыми лучшими наложницами, которых только можно было добыть в Африке, – все искусны в танцах, пении и в игре на семиструнной цитре и не только…

Как видим, Хуфу не был человеком полумер: он вряд ли чувствовал бы себя комфортно с какими-то семидесятью сожительницами – количество, которым обладал царь Джер в Первой династии. У него наверняка было их несколько сотен, хотя бы для того, чтобы побить рекорд. А ещё спрашивают, чем он занимался в свободное время!

Если вам кажется, что управлять подобным хозяйством дело пустячное, то вы ошибаетесь. Такая работа сродни строительству нескольких пирамид, если вы, конечно, не пытались делать этого ранее. Совершенно очевидно, что Хуфу поднял на новую высоту свои руководящие способности и был вполне доволен тем, чем упорно занимался на протяжении двадцати трёх лет своего царствования.

Весьма возможно, что шесть жен Хуфу не приносили ему громадное удовольствие. Ведь, согласно обычаю, он обязан был жениться на одной из своих родных или двоюродных сестер. О многочисленных тещах и говорить нечего. Естественно, столь напряженная семейная жизнь не могла не вызывать определенных воспоминаний во время эпизодически возникающих любовных связей. Поэтому, когда он переутомлялся, он всегда мог отправиться в Гизу и поруководить работами по строительству пирамиды.

Имя его старшей жены, приходившейся ему сестрой, родившей будущего фараона, известного в истории под именем Хафра (но еще более известного под древнегреческим именем Хефрен. – Прим. пер.), историкам восстановить не удалось, и она известна египтологам как дама, покоящаяся в «Джи 1-а», первой маленькой пирамиде. Другая его жена, приходившаяся ему двоюродной сестрой, царица Хенутсен, выбрала пирамиду «Джи 1-б», а вот в средней маленькой пирамиде «Джи 1-си» оказалась блондинка неизвестного происхождения, какая-то выскочка, которая непостижимым образом втерлась в доверие царской семьи. И правильно сделала. Судя по оказанным ей погребальным почестям, эта особа, очевидно, приносила Хуфу большое утешение. По крайней мере, она не была родственницей.

О блондинистой даме нам известно немного. Хотя… не исключено, что одна из дочерей Хуфу Хетеферес II была блондинкой. Во всяком случае, на настенной росписи в погребении Мересанха III она изображена с ярко-желтыми волосами, что позволило некоторым исследователям сделать вывод: она должна была иметь мать той же масти, значит, иностранку, поскольку египтянки были исключительно брюнетками. Боюсь, что это пока все известные науке факты.

Если вам нравятся сложности, вы, конечно же, вольны предполагать, что настенное изображение не всегда является доказательством того, что при жизни его оригинал имел волосы такого же цвета, или того, что ее мама в момент похорон была блондинкой. Но зато с твердой уверенностью можно заявлять, что у художника, оформлявшего эту могилу, в наличии была красная и желтая краски.

Геродот поведал нам совершенно иную историю о маленькой средней пирамиде. По его версии выходит, что, внезапно обанкротившись, Хуфу поручил одной из своих дочерей собрать необходимые средства и закончить сооружение Великой пирамиды. Шустрая девочка потребовала ошеломляющей платы за свой труд – целый блок от каждой партии поставляемых на строительство камней. И дела у нее пошли настолько хорошо, что ей удалось не только выплатить отцу необходимые средства на сооружение его детища, но и собрать достаточно камня для строительства своей собственной маленькой пирамиды. Казалось, что она вложила в это дело свое сердце.

Египтологи единодушно считают эту историю выдумкой. По их мнению, основывающемуся на тщательном и многократном измерении пирамиды с основанием в 150 кубических футов, с неизбежностью следует, что реализация такого проекта невозможна. Полагаю, что они знают, о чем говорят.

В любом случае, сын Хуфу по имени Хафру, или Хефрен, построил вторую пирамиду в Гизе, конечно, не такую большую и прекрасную, как Великая пирамида, или Великий сфинкс, но зато с собственным каменным изображением, в котором его лицо сочеталось с телом льва – символом силы фараонов.[22]

Сфинкс является символом нескольких вещей,[23] и те, кто думает, что сфинкс – это феминистская скульптура, которую можно называть «она», крупно ошибаются.

Сооруженная его сыном третья пирамида в Гизе была наполовину ниже, чем объект его отца, и располагала местом для погребения лишь двадцати младших жен.

А вообще-то жизненный путь Хуфу был непростым. Он был решительным и одновременно разумным человеком, верным другом феллахов, так что под его правлением страна начала ослабевать и уже так никогда полностью не смогла восстановиться.

Из-за того, что он всегда раздавал подарки тем людям, которые в этом нуждались, он лишился их уважения. Они думали: раз он столь добр к ним, значит, он должен быть полуумком. И они отказывались подчиняться ему.[24] В довершение всех бед его сын Шепсескаф однажды уронил царское достоинство, позволив своему любимому придворному вельможе Пташепсесу поцеловать свою ногу вместо земли, по которой ступала эта нога. Шепсескаф пирамид после себя не оставил, и Четвертая династия тихо и постепенно угасла. Должно быть было забыто золотое правило – в семье может быть только один Хуфу.

Осталось поведать совсем немногое. Фараоны Пятой династии были перегружены щербатым камнем и булыжниками. Одного из них назвали Нефериркара, другого – Неферефра, а третий вообще оказался остряком. Пепп II из Шестой династии попытался было вернуть стране процветание путем сооружения новых пирамид. Но, как оказалось, новые пирамиды приносили новые проблемы и не смогли существенно помочь его стараниям. Затем фараонам пирамиды наскучили и они принялись за игру в шашки.

Хатшепсут

В Восемнадцатой династии Египтом правила царица Хатшепсут[25] и Тутмос III,[26] которого она нередко «оглаживала» увесистым камнем по темечку. Слишком сурово судить ее за это не стоит, поскольку всю жизнь Хатшепсут окружало семейство маленьких уродливых фараонов со скошенными назад лбами, выпученными глазами и неестественно выпяченными зубами, что здорово действовало ей на нервы. Она страдала прогрессирующей формой болезни под названием «тутмос» – своеобразного состояния, при котором перед глазами непременно возникает какой-нибудь Тутмос, безразлично в каком направлении смотреть. Таким образом у нее появилось обыкновение швыряться всем, что попадется под руку.

Хатшепсут была дочерью Тутмоса I и уже в детском возрасте помогала ему править Египтом. Он был слишком ленив и апатичен, чтобы заниматься этим делом в одиночку. Дабы укрепить свои позиции при троне, она выскочила замуж за своего сводного брата Тутмоса II, тем более, что в ее жилах текла царская кровь по обеим линиям, а в его – нет.

Тутмос II был сыном Тутмоса I и какой-то неизвестной особы – факт, на который Хатшепсут время от времени обращала его внимание.[27] Это был болезненный юноша с прыщеватым лицом – самый слабый из Тутмосов. Тем не менее Хатшепсут удалось разобраться в его натуре, и они имели двух дочерей, Неферуре и Меритре.

Тутмос II умер в 1501 году до н. э.,[28] оставив Хатшепсут наедине со своим девятилетним сыном от одной из наложниц – Тутмосом III. Современные исследования показали, что грудные кости фараона, его плечи, ребра, таз содержали следы крысиного яда, а нос был деформирован до такой степени, будто по нему кто-то бил плашмя утюгом. Египтологи теряются в догадках, кто все это мог сотворить.[29]

Итак, на руках царицы оказался другой тип, самый безобразный из всей семейки – у него практически отсутствовал лоб, а затылок был абсолютно плоским.[30] К тому же он обладал противной привычкой огрызаться по каждому поводу.[31]

Поскольку Хатшепсут была единственным выжившим ребенком Ахмос, великой царицы и жены Тутмоса I,[32] ей пришлось выполнять нелегкую работу регентши своего юного племянника и, одновременно, пасынка. Такой ход событий не сулил ничего хорошего ни той, ни другой стороне, но фараонша все же сумела выдать свою дочь Неферуре замуж за Тутмоса III. Чего не сделаешь ради блага семьи, даже если для этого приходится превращаться одновременно в тёщу, мачеху и тетю Хатти. Но, увы, все ее жертвы не приносили искомых результатов.

Так продолжалось лет шесть или семь, и Хатшепсут решила принять меры. В конце концов, она была законной представительницей династии, и ей опостылело служить прикрытием для детей от наложниц, не получая при этом равных с ними почестей.

Коль уж такие люди, думала она, могут быть фараонами, почему бы не попробовать и ей самой. И Хатшепсут решила не отходить в тень, когда Тутмос III достигнет полнолетия.

Однако ее планам препятствовало то, что по обычаю старины Египтом мог править только мужчина. Увы, для такой работы формально у нее не было никаких данных. За то, что она все же сумела справиться с этой ситуацией, Хатшепсут назвали первой великой женщиной в истории. И покончила она с этой проблемой простенько и изящно – взяла и назначила себя царем Египта. И этим все сказано.

Для того чтобы показать своим подданным, что она великолепно соответствует данной роли, Хатшепсут установила множество статуй и всюду понавешала портретов, представлявших ее обычным фараоном с бородой.[33] Хотя это никого не ввело в заблуждение, тем не менее, воспринималось как законное подтверждение ее прав, потому что олицетворяла она закон. Хатшепсут поражала египтян, которые до этого верили, что их страна – мир мужчин. Конечно, так оно и было. Но с некоторыми исключениями.

Хатшепсут позволила Тутмосу III сохранить титул фараона и действовать в качестве юного совладельца трона. Иначе говоря, она позволяла ему курить в её честь фимиам, пасти её стада, служить ей на побегушках и маленькими иероглифами высекать своё имя на монументах вслед за её огромным именем. Он мечтал быть солдатом и воевать с Месопотамией, подобно Яхмосу I[34] и Тутмосу I, но стоило ему заикнуться о своих планах, как она принималась поглаживать его камешком по темечку. За пределами своего дома Хатшепсут стремилась к миру.[35] И хотя при ней армия вроде бы стала вялой, в лени обвинять её не приходится, ибо обычной работы у неё было немного: во время правления Хатшепсут нубийцы вели себя тихо, как мыши, а месопотамцы ни разу не осмелились поднять бунт. Видать, они кое-что прослышали о её характере.

Были у фараонши и нежные стороны. А у кого их нет? Проявились они в связи с красивым архитектором из незнатного рода по имени Сенмут. Его расчёты и чертежи приводили её в восторг. Она познакомилась с ним раньше своего мужа Тутмоса II, который советовал ей поменять архитектора.

Когда и где они повстречались, неизвестно, но вскоре после похорон Тутмоса II их как-то вечером видели в платановой роще, занятых обсуждением важных строений. А на следующее утро Сенмута назначили верховным правителем царских работ. С тех пор Хатшепсут и Сенмут проводили совещания почти ежедневно, поскольку она всё более и более испытывала потребность в архитектуре. Каждое утро Сенмут приходил во дворец показывать чертежи, а по вечерам они занимались проверками выполненных работ, не забывая при этом повесить на дверь табличку – «Не беспокоить».

В конечном итоге Сенмут стал самым могущественным человеком в Египте, насобирав столько титулов и приобретя такое множество богатств, что воспользоваться ими вряд ли было под силу одному человеку. И все это, разумеется, благодаря его собственным талантам. А фавора он лишился после двадцати лет активной службы.[36]

Сенмут был рождён архитектором – он доказал это при строительстве храма, который Хатшепсут заложила в Дейр-эль-Бахари в свою честь и в честь сына бога Амона.[37] После семи лет строительства всё ещё незавершённый храм оказался втрое большим, нежели планировал Сенмут, и обошелся в восемь-девять раз дороже, чем он рассчитывал, и, в общем, не имел никакого сходства с оригинальным планом, за исключением того, что это строение оставалось храмом. Кстати, его сооружение он так никогда и не окончил.[38]

Хатшепсут отличалась большой набожностью: как только на глаза ей попадалась подходящая стена, она спешила украсить её своими портретами и иероглифами, поясняющими, что она – дочь сына бога Амона, который лично короновал её, что дает ей значительно больше прав на трон, нежели Тутмосу III. Вообще-то это было отличительной чертой её характера – придумав что-нибудь эдакое, тут же извещать мир об этом на стенах.

Время от времени Хатшепсут и Тутмос сооружали незаконченные храмы, однако их главным увлечением были обелиски. Ей ничего не стоило установить пару обелисков, усеянных иероглифами, повествующими о том, какая она хорошая, и с изображениями египтян, одновременно идущих в противоположных направлениях. Буквально на следующий день Тутмос спешил установить два еще более высоких обелиска, рассказывающих, что хороший именно он.

Представлению о наружности Хатшепсут на определённых этапах её карьеры мы обязаны различным настенным надписям, гласящим, что «смотреть на неё было прекраснее, чем на что бы то ни было, ибо её великолепие и её формы были богоподобны». Кое-кому может показаться довольно странным, что женщина-фараон отличалась подобной откровенностью, когда ей уже стукнуло пятьдесят. Вовсе нет. Она чистосердечно рассказывала людям о том, какой она имела вид за тридцать пять лет до того, когда принялись высекать эту надпись, то есть еще перед тем, как она вышла замуж за Тутмоса II и начала поколачивать Тутмоса III. «Она была прекрасной и цветущей девой», – гласят иероглифы. И у нас нет причин сомневаться в этом. Наверняка нет никакого вреда в том, чтобы поведать миру, как кто-то там выглядел в 1514 году до нашей эры.

На что бы не намекали свидетельства о Хатшепсут и её друге, невозможно отрицать тот факт, что вместе они свершили великое множество строительных работ. Остальное – лишь слухи и сплетни.

Люди любят о ком-нибудь посудачить. Титулы вроде «Верховного правителя царских работ», «Управляющего царской спальни» и «Распорядителя личных апартаментов» просто так никому не даются, равно как земли и золото. Для этого надо было уметь в короткие часы проводить длительные беседы – таков уж был стиль Хатшепсут в ведении дел. К тому же совсем не просто найти хорошего архитектора, а это было так необходимо для успеха ее карьеры.

Одним из главных событий правления Хатшепсут было путешествие в Пунт, или землю Сомали, за вещами, которые используются в храмовой службе, и растениями для террасовых садов Амона.

Пять маленьких суденышек в 1492 году до н. э. отправились в Красное море и вернулись с тридцатью одним саженцем миртового дерева, многими сортами других ароматных и декоративных деревьев,[39] а также смолой мирры, игмутовым фимиамом, цинамоновым, хеситовым,[40] чёрным, или эбеновым деревом, слоновой костью, золотом, янтарём, тремя тысячами животных, в том числе борзыми, обезьянами и жирафами, несколькими аборигенами Пунта, коллекцией местных копий и некоторыми неведомыми предметами.

Пунтское приключение считается важным моментом в развитии египетского грузопотока. Истина заключается в том, что с самого начала египетской истории движение грузов совершалось стихийным образом. Путешествия по Красному морю были обычным делом со времен V династии, и Пунт был обычной остановкой. В VI династии чиновник по имени Хумхотеп одиннадцать раз отправлялся в Пунт за миррой и всем прочим, не поднимая вокруг этого никакого шума.

Но вы же знаете Хатшепсут. Она украсила стены изображениями, этаким графическим отчетом об экспедиции, провозглашая ее величайшим событием эпохи благодаря некоему определённому лицу.[41]

Умерла Хатшепсут в 1479 году до н. э. в возрасте пятидесяти девяти или что-то около того лет, после двадцати одного года и девяти месяцев правления, если вести отсчет от времени смерти ее мужа Тутмоса II. Никто не в состоянии доказать, что Тутмос III убил свою тётю Хатти или, по крайней мере, нанёс ей какой-нибудь вред. Но мы: то знаем, что она заставляла сидеть его в углу и кусать ногти, хотя в это время он официально являлся единственным правителем Египта. Так продолжалось двадцать лет, пока не произошло нечто из ряда вон выходящее. А что бы сделали вы на его месте?[42]

Виновен или нет Тутмос III, мы не знаем, но вёл он себя неподобающим образом, во всяком случае, не так, как должен себя вести человек, когда умирает его тётя, тёща и мачеха. Прежде всего он ушёл в запой на две недели, а некоторые утверждают, что и на все три. Затем поотбивал носы у всех статуй Хатшепсут и утопил их в глубоких каменоломнях, выскоблил ее лицо и даже имя изо всех папирусов и оббил ее лучшие обелиски так, чтобы потомство никогда не догадалось о ее существовании, по крайней мере, до такой степени, чтобы невозможно было прочесть иероглифы, рассказывающие о том, какой она была прекрасной.

Конечно, так поступать нельзя. Некоторые статуи выкопали, отреставрировали и выставили для обозрения в музее искусств Метрополитен и других музеях.[43] Каменные изображения с обелисков поотпадали, оставив сами обелиски в великолепном состоянии: даже многие века не смогли повредить иероглифы, которые легко дешифровать, – вот таков был результат неблаговидных выходок Тутмоса. В конечном итоге последнее слово осталось за Хатшепсут, что вовсе меня не удивляет.

Однако попробуйте догадаться, что сотворил этот мстительный парень после того, как у него не осталось носов для отбивания? Он отправился в Азию с огромной армией, перебил такое количество местного населения, что это, наконец, утешило его сердце, и награбил столько добычи, что Египет довольно долго купался в достатке.[44]

Так Тутмос III стал одним из первых представителей идеи интернационализма, или визитов в другие страны для уничтожения их обитателей. Он предпринял семнадцать экспедиций в Азию и затем расслабился на двенадцать лет, возводя свои собственные обелиски и оставляя на стенах свои мемуары. Сей фараон убивал нубийцев лишь затем, чтобы не подзабыть, как это делается, и на этом примере воспитывал самого младшего из внуков, Тутмоса IV. За это многие ученые считают его величайшим из фараонов. Вы обнаружите его имя в любом из списков действительно выдающихся людей.

Тутмос III умер в 1447 году до н. э., на тридцать второй год со дня смерти Хатшепсут. Ни единого из обелисков с надписями, повествующими чудовищную ложь о его семнадцати кампаниях, в Египте нет. Все они были перевезены в далёкие страны как сувениры.

Один из них известен под названием «Игла Клеопатры». И хоть Клеопатра никогда не имела ничего общего с Центральным парком Нью-Йорка, тем не менее эта ее «игла» заставляет прохожих остановиться на мгновение и среди дневной суеты задаться вопросом» А какого чёрта она тут стоит?» Её называют «Иглой Клеопатры» потому, что мир полон людей, которые размышляют над вещами такого рода. И если вы спросите меня» Почему?» – я отвечу» Так оно будет всегда».[45]

II. Древние греки были еще хуже

Перикл

Перикл был величайшим государственным деятелем Древней Греции. Он правил Афинами более тридцати лет в период их лучезарной славы – с 461-го до 429 года до н. э.[46] Вернее – ими правили люди, поскольку в Афинах была демократия. По крайней мере, так называлось то, что Перикл считал демократией. Самим же гражданам он только советовал, как и что им следует делать.[47]

За мудрость и красноречие Перикла величали олимпийцем, а поскольку его голова формой напоминала морскую луковицу – конусообразный овощ, произрастающий в той части света, то он получил еще и более прозаическое прозвище: «Луковая голова», или «Конусная голова». Форма Перикловой головы оказалась благодатной пищей для греческих комедиантов, которые отпустили по этому поводу немало острот. Возможно, потому что он был единственным государственным деятелем, которого они видели без головного убора.[48]

По линии своей матери Перикл принадлежал к древнему аристократическому роду Алкмеонидов, давшему Афинам ряд государственных деятелей. Чего скрывать, род подозревали в предательстве в пользу персов, а некоторые его представители были даже уличены во взяточничестве и коррупции. Однако они сумели это пережить, ибо многие афиняне были слишком заняты собой для того, чтобы обращать внимание на кого-нибудь ещё.

Дядя его матери Клисфен по прозвищу «Реформатор» прославился тем, что пытался дать взятку дельфийскому оракулу. Он также вознамерился реформировать Законы Солона, дабы все убедились, какой он умный. Как известно, Солон был одним из семи мудрецов Греции и одновременно национальным героем. Это он легализовал бордели в Афинах.

Отец Перикла Ксантипп считался одним из самых видных деятелей своего времени. Среди прочих были Аристид Справедливый и Фемистокл. Они добились громкой известности тем, что, постоянно обвиняя друг друга в жульничестве и использовании казенных денег в личных целях,[49] перед выборами щедро раздавали нелицеприятные прозвища оппонентам.[50] В конце концов обоим запретили появляться в Афинах как зачумленным, и, таким образом, поле для деятельности Перикла было расчищено, а он-то уж сумел превзойти соперников в искусстве лидерства.[51]

Перикл был другом народа.[52] Он так любил афинян, что платил им за посещение народного собрания (эклессии) и участие в голосовании, а они, в свою очередь, так любили его, что ежегодно избирали стратегом. Было бы неверным утверждать, что Перикл покупал их голоса, ибо чем ещё можно им помочь, если они всегда голосовали за него? У Перикла были интересные «отношения» со своими деньгами: он не так часто справлял себе новые одежды, однако для афинян ему ничего не было жаль, и он платил им из городской казны.

Поскольку демократия подразумевает самоуправление, то афиняне собирались на вече и правили. Каждый занимался своим делом: Перикл говорил речь, афиняне своими криками поддерживали его предложения, касалось ли это заключения договоров или объявления войны, а в завершение Перикл придавал принятым решениям обязательный характер. Если им ещё и после этого недоставало конституционной силы, он знал, где её взять. Перикл ограничил влияние ареопага[53] – этого скопища немощных старцев с пожизненно закрепленными за ними постами и с обязанностью объявлять все принятое на народном собрании недействительным. Зато он позволил им ухаживать за священными оливковыми деревьями в Акрополе.[54]

Перикл также платил выбранным по жребию присяжным (гелиастам), – а их набирались целые толпы в 401, 501 человек и более. Поскольку средний афинянин не всегда блистал умом, сама собою возникла необходимость иметь в каждом суде побольше присяжных.[55] Желающие тащили из большого горшка черные и белые бобы, и если им попадался белый боб, они тут же отправлялись на работу. От них не требовали доказательств их дремучести. Это считалось само собой разумеющимся.

Посредством жребия определялись также мелкие чиновники. Однако десять генералов и «министр финансов» избирались прямым голосованием, поскольку для того, чтобы распоряжаться большими средствами, требовались незаурядные способности.[56] Такая работа не приносит удовольствия, если нет возможности воспользоваться этими деньгами для личных нужд.

Ярким доказательством гениальности Перикла служило управление Делосским союзом, созданным в 478 году до н. э. для защиты от персов[57] и названном так потому, что членские взносы, составляющие за год 600 талантов, или $750 000 долларов США, хранились во славу Аполлона на священном острове Делос.[58]

Перикл знал, что вокруг полно мошенников, которые крадут все, что плохо лежит, и потому в 454 году до н. э. переместил казну в Афины, где получил возможность держать денежки в поле своего зрения. Однако он обнаружил в казне только $3 750 000, в то время как должен был обнаружить там $35 397 500. Я не в состоянии объяснить причину такой разницы.[59]

Таким образом он получил средства для того, чтобы сделать Афины прекрасным городом, соорудив Парфенон и другие строения на Акрополе и украсив их изрядным количеством произведений искусства.[60] Средний гражданин Афин, если он того желал, мог ежедневно изучать замечательные образцы архитектуры, живописи и скульптуры – лучшие из всех, какие только видел мир. Впечатление, производимое на граждан, было приблизительно таким же, как и эффект, который сегодня производит на граждан искусство.

Парфенон стоил 700 талантов, или около $875 000. Внутри него находилась статуя Афины Парфенонской, изваянной Фидием,[61] стоимостью около $1 250 000. Она возвышалась на сорок футов и была украшена слоновой костью и золотом. Афиняне обвиняли Фидия в краже золота во время работы над статуей. Он, конечно, не крал, но афинянам было тяжело расстаться с такой красивой версией, потому что сами они поступили бы именно так, а не иначе. Вскоре, однако, одеяние Афины не могло уже вместить в себя столько золота, сколько там его было, и сама статуя исчезла. Все дело в том, что ее забыли прибить к полу гвоздями.

Другим видом искусства была греческая драма, в которой преобладали трагедии об Агамемноне и Клитемнестре, написанные Эсхилом, Софоклом и Эврипидом.[62] Греческая драма основывалась на хорошо известных историях, и потому каждый знал, что случится дальше, так же, как это знает каждый сегодня.[63] Поскольку каменный театр Дионисия к тому времени еще не был построен, зрители сидели на деревянных скамейках, расположенных на склоне холма, и думали, что лучше бы им не появляться на свет.

Существовал такой человек по имени Сократ, который, ходя босиком, просил людей определиться в своих понятиях. Он учил, что хорошая жизнь состоит в том, чтобы быть хорошим, и что судьба – это знание, а знание – есть судьба.[64] Перикл гордился греческой культурой, но не настолько, конечно, чтобы перестать думать о себе. Он не был человеком общества и редко выходил из дому, где у него было немало развлечений. Он был весьма дружен с Аспасией, женщиной, прославившейся своей красотой и остроумием, на которой не мог жениться, поскольку она была рождена в Милете, а жениться на иностранках запрещал закон. Этот закон Перикл сочинил сам в 451 году до н. э., до того как встретил Аспасию.

Он развелся со своей женой Телесипеей по причине несовместимости характеров, и Аспасия переехала к нему.[65] Будучи джентльменом, Перикл обеспечил Телесипею другим мужем, для нее третьим по счету. Это сделало Телесипею гетерой, или компаньонкой, как их часто называют. Многие греческие гетеры были весьма искушены в риторике, или в искусстве говорить. Как правило, те, кто говорит намного быстрее других, имеют значительно больше шансов преуспеть. Знаменитая гетера Лерне, известная также как Дидрахма, из-за того, что она почти полностью вела беседу на греческом, стоила две драхмы, или что-то около тридцати шести центов в переводе на наши деньги.

Женщин Афин нельзя было назвать счастливыми: они постоянно сидели дома и не имели права по собственной инициативе беседовать с мужчиной.[66] Аспасия верила в женские права, и ей почему-то казалось, что женщины так же хороши, как и мужчины, – мнение, которое периодически возникает то там, то здесь с удивительным постоянством.[67] Положение женщины в Афинах было незавидным, но оно могло быть еще хуже. Замужней женщине позволялось обедать со своим мужем до тех пор, пока за столом находилась компания, и при этом она не должна была покидать своего места. За обычной трапезой жена сидела на стуле, а муж возлежал на софе, утомленный беседой с друзьями о проблемах Истины, Красоты, Божественного, Справедливости, Свободы и Умеренности.[68]

Греческие женщины не могли бродить по улицам, но располагали возможностью выглядывать в окно и иметь детей. По достижении шестидесятилетнего возраста они могли посещать похороны. И, тем не менее, многие из них испытывали недовольство своей судьбой.[69] У нас нет статистики о количестве женщин в Афинах, поскольку афиняне полагали, что они не заслуживают того, чтобы их считали. Греки не могли знать, к чему все это приведет.

Поскольку Аспасия уже не пребывала в респектабельном ранге, она могла делать все, что хотела. Она управляла в доме Перикла салоном, в котором собирались знаменитости того времени. Там нередко можно было встретить ее приятелей – никого, собственно, кроме старых друзей и соседей: Геродота, Софокла, Фидия, Эврипида, Анаксагора, Сократа, ну и так далее. В дополнение к обязанностям хозяйки, Аспасия, как поговаривают, должна была давать советы Периклу по ряду политических проблем и помогать в подготовке его речей. Их отношения называли союзом умов. Их сын был наречен Периклом Младшим, или Джуниором.[70]

Последние несколько лет жизни Перикла не были такими уж счастливыми. Пытаясь возродить свою увядающую популярность, он в 431 г. до н. э. затеял Пелопоннесскую войну со Спартой и ее союзниками. Длилась она двадцать семь лет, до тех пор, пока обе стороны не были полностью истощены и разорены. О приближающемся роковом мгновении он не догадывался.

Граждане ополчились против него в 430 г. до н. э., оштрафовав на 50 талантов, или на $61 500 за то, что он якобы присвоил немного денег. Затем за кощунственное поведение и аморальность арестовали Аспасию. Однако Перикл спас ее одной из своих речей.

Война погубила четверть населения, в том числе Ксантиппа и Парала – законных сыновей от Телесипеи, а пелопоннесцы умертвили его Младшего. Перикл умер от чумы в 429 году до н. э. в самый разгар войны. Естественно, период его правления называется в его честь Веком Перикла.

Уже в последние дни Перикла афиняне начали расправляться со всеми, кто имел отношение к его гениальным начинаниям: они изгнали из города безвредного Анаксагора и заключили в тюрьму Фидия, который там вскорости и умер. Они позволили Сократу пожить до окончания войны. Я предполагаю, что афиняне были довольно свойскими парнями.

Не имело успеха и основанное Аспасией движение в защиту женских прав. Со временем женщинам было позволено принимать пищу за семейным столом даже в отсутствие гостей. Чуть позже им позволили готовить еду и мыть после этого посуду.

Возможно, Аспасия в чем-то ошибалась, но она всем сердцем любила Перикла. Ей было безразлично, какую форму имела его голова. После его смерти она стала подругой торговца овцами Лисикла. На род его занятий она уже не обращала внимания.

Александр Великий

Александр III Македонский родился в 356 году до н. э. на шестой день месяца лоус.[71] Известен как Александр Великий, поскольку погубил больше народу, нежели кто-либо из его современников.[72] Он жаждал поражать общество. Строго говоря, Александр не был чистым греком и не отличался высокой культурой, что было, конечно, его личным делом, ибо кто я такой, чтобы это отрицать.[73]

Отец Александра Филипп II Македонский отличался широтой взглядов, например крепко выпивал и имел восемь жен. Он подчинил себе греков, как только они потерпели поражение в Пелопоннесской войне, и назначил себя гегемоном Греции, дабы иметь возможность защищать идеалы Эллады. Главный же идеал Эллады состоял в том, чтобы избавиться от Филиппа. Однако именно на этот идеал он не обращал никакого внимания. В 336 г. до н. э. был убит подругой его жены Олимпией.[74]

Мать Александра Олимпия была слегка ненормальной: держала в своей спальне столько священных змей, что после попоек Филипп боялся возвращаться домой.[75] Она уверяла Александра, что его настоящий отец – Зевс, или Амон,[76] греко-египетский бог в облике змеи. Эту версию Александр не пропустил мимо ушей, ночи напролет обдумывая сложившуюся ситуацию.[77] Впоследствии он казнил тринадцать македонцев только за то, что они как-то запамятовали упомянуть, что он является сыном гадины.

Александр был таким же ребенком, как и большинство детей. Вы понимаете, что я имею в виду? У него были голубые глаза, курчавые волосы и лицо цвета «кровь с молоком». Однако, как для своего возраста, был маловат. Двенадцати лет отроду он объездил своего любимого коня Буцефала.[78] В том же возрасте, играючись, столкнул в глубокую яму странствующего астронома Нектонебо, когда тот рассказывал о звездах, так сломав ему шею. Хотя не существует прямых доказательств, что именно Александр таки столкнул старика, тем не менее, сам факт неопровержим: они вместе стояли на краю пропасти и, ни с того ни с сего, астроном вдруг исчез.

Далее за обучение тринадцатилетнего подростка взялся Аристотель. На протяжении трех лет, то есть всего срока обучения, многоопытному философу удавалось не подходить близко к колодцам и краям крыш. Аристотель прославился тем, что знал все. Он учил, что мозг существует для того, чтобы охлаждать кровь, и не вовлечен в процесс мышления. Такое утверждение справедливо только по отношению к некоторым людям. Он также верил в то, что рыбы получают солнечный удар, поскольку плавают слишком близко к поверхности воды. На сей счет у меня есть сомнения. Невзирая на широкую известность и великолепную репутацию, Аристотель не являлся идеальным наставником молодежи. Он обладал хорошей привычкой удивляться,[79] и в классе и за его пределами, но не держал ухо востро.

С таким учителем общепринятые ценности кому-то могут показаться искаженными. В совершенстве усвоив уроки античной этики, Александр принялся убивать людей налево и направо. Еще при жизни своего отца в битве при Херонее[80] он уничтожил Фивийский священный пояс, но на этом не остановился и в дальнейшем развивал это прекрасное искусство, уничтожая фракийцев, иллирийцев и прочий люд, укрывающийся в своих домах.[81]

Отныне он был готов к настоящей карьере и направился в Азию, где проживало не просто больше людей, но много разных народов. Убрав с дороги некоторых родственников, которые могли бы претендовать на трон,[82] он объявил войну Персии и форсировал Геллеспонтский пролив с целью распространения греческой цивилизации. Греки были обескуражены, однако остановить его уже не могли. Им оставалось одобрительно улыбаться и молча сносить его выходки.

Азия слыла вечным раем. Не мешкая, Александр принялся истреблять мидийцев, персов, коссеян, каппадокийцев, пафлагонийцев и несчетное число месопотамцев.[83] Пришло время, и он обратился к галатцам, а затем был вынужден искать соглашения с армянами. Попозже он обратился к бактрийцам и согдианцам,[84] а также к таким редким народам, как уксианцы, – живые или мертвые они представляли собой коллекционную ценность.[85]

Победив в трех важных битвах Дария, Александр положил конец Иранскому царству. Если начистоту, то побежденный не происходил из рода Дариев, а был Дарием Кодоманом, или Дарием III, которого возвел на трон евнух Богоас.[86] Победить Дария не составляло особого труда, потому что всегда можно было рассчитывать на то, что он сделает неправильный шаг. А уж затем он будет стегать своих коней и пытаться спастись бегством в своей медлительной колеснице. Это случалось с ним слишком часто.

Иранская армия несколько отставала от моды. Она полагалась, в основном, на кровных родственников, которым позволялось целовать царя, и подносчиков яблок, или царских стражников, древко копий которых украшало золотое яблоко. Дарий свято верил в то, что, если в войске будет побольше яблоконосцев, его царство никогда не падет. Но жизнь ведь не такова. Подносчики яблок хороши, если бы знать, где остановиться. Наступает время, когда у вас оказывается перебор с яблоконосцами.

На вооружении Дария были также колесницы, оснащенные с каждой стороны косами для того, чтобы удерживать врагов на безопасном расстоянии. Александр и его солдаты отказывались подходить к косам вплотную. Дарий игнорировал тот факт, что колесницы с косами эффективны лишь против тех воинов, которые утратили способность к передвижению, а такие люди предпочитают оставаться дома в кровати, а не воевать в Азии.

Лучшую часть войска Александра составляли отборные воины из его охраны, тяжелой кавалерии и фалангистов – усовершенствованные гоплиты, составляющие македонскую фалангу.[87] Временами их можно было использовать на побегушках. Александр никогда не предпринимал наступления, предварительно не позаботившись о защите тылов. А персы никогда не утруждали себя такими мелочами. И результат налицо.

В битве у города Исс Александр захватил в плен супругу Дария, двух его дочерей и царский гарем из 360 наложниц[88] и 400 евнухов. Гарем он забрал себе, как он частенько поступал с трофеями и даже дарами своего неразлучного друга и сожителя Гефестиона, однако в качестве компенсации солдаты получили множество прекрасных ковров. Задумки Александра всегда осуществлялись, поскольку он обзавелся сокровищами в виде городов Сузы и Персеполя, оцениваемых в 160 000 иранских талантов, что в переводе на доллары составляет сумму в $280 000 000. На беду Александра, большая часть этого достояния была украдена Гарпалусом, ученым греком, служившим в его армии царским казначеем.

Последующие девять лет Александр провел совсем нескучно, участвуя в беспрестанных сражениях, маршируя через города и страны, убивая людей наугад и грабя вдов и сирот.[89]

Вскорости его притомило ощущение превосходства греческой культуры над персидской, и он попытался возвысить персидскую культуру над греческой. В споре по этому поводу он убил своего друга полководца Клита, до этого дважды спасавшего ему жизнь в бою. Он оплакивал его сорок восемь часов. Вообще-то Александр редко убивал своих близких друзей, если не напивался, но когда такое случалось, он всегда горько их оплакивал.[90] Он постоянно кого-нибудь оплакивал.[91]

Любимый конь Александра Буцефал околел от старости, ран и скитаний по Индии.[92] Предчувствуя, что затея с покорением этой страны – полная чепуха, солдаты отказались продвигаться дальше. Три четверти воинов умерли от голода на обратном пути в Гедросской пустыне, однако кое-кому все же посчастливилось вернуться в Сузы. Так прекратилось дальнейшее продвижение на индийском направлении. К этому моменту Александр и Гефестион убедились, что их шалостям пришел конец, и решили жениться на сестрах, дабы их дети были кузенами. Ну разве не романтично?

Девушек звали Статира и Дрипетис.[93] Это были дочери Дария, который девять лет после битвы при Иссе ждал этого часа. Мне никогда не приходилось слышать, какими оказались эти браки. Все биографы Александра говорят, что характером он был сдержан, если не холоден.[94] Говорят, что время от времени он грешил, но, похоже, не предавался этому занятию безоглядно. Его нельзя было назвать некрасивым, и он, конечно, питал слабость к маленьким блондинкам.[95] С физическими кондициями у него было все в порядке, по крайней мере с тем, что ему досталось по наследству.[96] Мне не удалось найти описания внешности Гефестиона, но полагаю, что он был высок, темноволос и красив.

Ничего особенного после этих событий в Сузах не произошло. Гефестион умер через несколько месяцев от пьянства и простуды. Александр скончался в Вавилоне в 324 г. до н. э. от того же, не дотянув до тридцати трех лет. К тому времени он был вдали от дома одиннадцать лет. Возможно, Александр мог бы прожить и больше, если бы не казнил своего врача за то, что тому не удалось вылечить Гефестиона. В любом варианте – это было веселое занятие.

Смерть Александра оставила македонцев при скверном раскладе карт, с шестерками и семерками на руках. Жена Александра Роксана умертвила Статиру и вдову Гефестиона, сбросив их тела в каменоломню, а Сисигамбис заморила себя до смерти голодом. Олимпия казнила незаконнорожденного отпрыска Александра и его слабоумного сводного брата, а его жену заставила повеситься. В свою очередь, Касандр казнил Олимпию. Одни убили других, те – этих, и вообще все смешалось.

Империя Александра сразу же развалилась на куски, и от его завоеваний почти ничего не осталось, разве что люди, которых он убил, были все еще мертвы. Ничего существенного он не добился.[97] Да, он разрубил гордиев узел, вместо того чтобы развязать его по всем правилам. Это была глупая затея, однако и гордиев узел сам по себе достаточно глуп.

Вообще я не могу понять, о чем думал этот беспокойный молодой человек, и мне кажется, что и он сам едва ли бы смог объяснить смысл своих деяний. У него была привычка в трудные минуты вытягивать брови в ниточку. И неудивительно.

Ганнибал

За триста лет до н. э. Рим и Карфаген были самыми важными городами мира. Рим всегда находился там, где он есть, а Карфаген – на северном побережье Африки.[98] Довольно долго они уживались без драк, и рано или поздно такое состояние должно было прекратиться. Их отношения испортились из-за Первой, Второй и Третьей пунических войн.

Рим основал в 753 году до н. э. Ромул – ребенок, которого выкормила волчица и охранял черный дятел. Карфаген был основан приблизительно на сто лет ранее Эллиссой, дочерью царя Тира Маттона I. Со временем ее начали отождествлять с Дидоной – женщиной, полюбившей Энея. Мир, в котором мы живем, все-таки странный мир.

Римляне и карфагеняне отличались скверным характером и бурным темпераментом. У карфагенян не было идеалов. Все, к чему они стремились в жизни, – это деньги, гулянки и забавы. Римляне же были строги и преисполнены достоинства, жили экономно, исповедуя традиционные латинские ценности – graias, pietas, simplicitas и прелюбодеяние.[99]

Римляне были нацией домоседов. Когда им уж вовсе становилось невмоготу, они что-нибудь предпринимали, чтобы немного проветриться и поубивать прочих итальянцев. С этрусками и сабинянами они разобрались еще раньше, покорив большую часть Италии.[100] Римляне были предназначены для высоких целей, особенно в финансовом смысле. Но, будучи довольно тактичными, чтобы не заявлять об этом вслух, они подумывали, что было бы неплохо овладеть и карфагенской частью Сицилии.

А тем временем карфагеняне становились все богаче и богаче, торгуя по всему побережью Средиземного моря полотном, изделиями из шерсти, красителями, стеклом, фарфором, металлом, домашней утварью, мебелью для веранд и косметикой. Поначалу они использовали бартер, однако вскорости открыли, что на свете нет ничего лучше денег. Большинству трюков они обучились у своих пращуров-финикийцев, самых искушенных торговцев древнего мира.[101]

Финикийские моряки первыми вступили в половые отношения с иностранками и таким образом подарили миру идею, которая вскоре доказала свою непреходящую привлекательность, ибо ранее никто об этом даже не помышлял.[102]

Итак, довольно скоро разгорелась война, которая длилась двадцать четыре года, – с 265 до 241 гг. до н. э. Ее назвали Первой Пунической войной по той причине, что латинское прилагательное punicus происходит из латинского существительного Puni, или Poeni, или Poenicians. В результате римляне обзавелись карфагенской частью Сицилии и потерями на общую сумму в $4 000 000. Позже они захватили Сардинию и Корсику. Просто так, для развлечения. А затем наступил продолжительный мир – на целых двадцать два года.

На этом месте история приводит нас к великому карфагенскому генералу Гамилькару Барка, который сделал выдающийся вклад в проигрыш Первой Пунической войны.[103] Он ненавидел римлян за то, что они на несколько лет оставили его на вершине горы в Сицилии, где он выглядел довольно глупо. В своем доме в Карфагене он собирал вокруг себя всю свою семью, и они все вместе начинали ненавидеть римлян, что делали до тех пор, пока не лопались от негодования. Это не совсем разумно, поскольку ненависть отражается на лице, а люди, которых ты ненавидишь, остаются такими же ужасными. Им на это наплевать. Они слишком подлые для того, чтобы обращать на вас внимание.

У Гамилькара было три сына – Ганнибал, Гасдрубал, Маго и две дочери, одна из которых вышла замуж за Гасдрубала Красивого. В истории Карфагена было восемь генералов по имени Гасдрубал. Если в семье карфагенянина не было хотя бы одного Гасдрубала, это была бедная семья. Само имя Гасдрубал считалось залогом успеха в делах. Не знаю, как бы они называли пульмановские вагоны.

Когда Ганнибалу исполнилось девять лет, Гамилькар повел его в храм Баала[104] и, в дополнение к уже проделанной домашней работе, заставил мальчика произнести клятву в вечной ненависти к римлянам.[105] К этому времени мальчонка уже обзавелся двумя маленькими морщинами меж глаз, образовавшимися от ненависти к римлянам. В конце концов, он стал самым знаменитым в истории ненавистником римлян и сплошной сеткой морщин.

Гамилькар поведал Ганнибалу о слонах, о том, как важно иметь побольше этих животных, чтоб запугать врага. Он приписывал свои успехи именно слонам, полагая, что с их помощью можно было бы выиграть Первую Пуническую войну, если бы она не переместилась на море. Но к сожалению, даже когда битва происходила на суше, римляне не демонстрировали ожидаемого от них страха.[106]

Римляне познакомились со слонами во время войны с Пирром, чьи слоны на своих спинах принесли ему поражение в 275 году до н. э., и даже еще раньше, во времена Александра, когда царь Пор[107] был предан собственными слонами.

Если история и научила кого-то чему-то к тому времени, так это – никогда в боевых действиях не использовать слонов. Не спрашивайте меня, почему Гамилькар не видел этого. Карфагенские слоны были обучены бежать вперед и сминать ряды римлян, однако они слишком часто бежали назад и сминали боевые порядки карфагенян. Как вы полагаете, случись такое с вами, вы бы это заметили? И не сделали ли бы вы из этого какие-нибудь выводы?

Затем Гамилькар отправился в Испанию, где провел восемь лет, совершенствуя свои планы, и где утонул в 228 году до н. э., пересекая поток со стадом слонов. Занявший его место Гасдрубал Красивый был убит несколькими годами позже, оставив командование Ганнибалу. Было ему тогда двадцать шесть, и он хорошо усвоил отцовскую науку.

Ганнибал покинул Испанию в 218 году до н. э. и с большой армией и тридцатью семью слонами перешел Альпы в Италии за пятнадцать дней, установив, таким образом, рекорд преодоления Альп со слонами. Так началась Вторая Пуническая война.

Переброска слонов через Альпы доставляет не так уж много удовольствия, как это может показаться. Эти горы трудно преодолеть даже в одиночку, а слоны прекрасно приспособлены именно для того, чтобы не ходить с ними в горы. Если уж вам так необходимо с чем-нибудь переходить Альпы, возьмите с собой лучше серн. Они предназначены как раз для этого.[108]

Хотите верьте, хотите нет, но все слоны выдержали путешествие, хотя половина солдат погибла. Историки свидетельствуют, что Ганнибал не ведал усталости на протяжении всего этого тяжкого испытания.[109] Тем более, он никогда не поддавался чувству отчаяния.

Когда с альпийских гор срывалась сотня-другая людей, он приказывал остальным ликовать, поскольку слоны остались в целости и сохранности. Найдись в этот момент человек, способный дать ему подзатыльник, было бы можно избежать многих трагедий. Все начинается с мелочей.[110]

Цифра, свидетельствующая о количестве слонов Ганнибала – тридцать семь, – как убеждает нас Полибий, – выбита собственной рукой Ганнибала на медной дощечке в Италии. Полибий видел ее собственными глазами. И, тем не менее, современный историк называет цифру сорок, возможно, из естественного стремления иметь дело с круглыми цифрами. Слоны не измеряются округленными цифрами. Ты имеешь либо одного слона, либо трех, либо тридцать семь. Это, надеюсь, понятно?

Ганнибал рассчитывал получить больше слонов, нежели он оставил в Испании с Гасдрубалом, однако римляне перекрыли пути их доставки.[111] За все пятнадцать проведенных в Италии лет у Ганнибала никогда не было нужного ему количества слонов. Большая часть приведенных в Италию слонов не выдержала климата, и он постоянно просил Карфаген прислать пополнение, но, оставаясь дома, люди всегда проявляют скупость. Они вопрошали: не думает ли Ганнибал, что им некуда девать слонов, и вообще, что он сделал с теми слонами, которых ему выслали раньше? Когда у него под рукой не оказывалось слона, он каким: то непостижимым образом умудрялся откуда-то добыть несколько этих гигантов – величайший подвиг, который заслуживает нашего внимания.

Подобно своему отцу, Ганнибал никогда не замечал, что добился бы гораздо больших успехов безо всяких слонов. Мы ничего не слышали о них в битве при реке Тицино, и лишь несколько слонов упоминаются в сражении при Треббии.

Последний слон издох накануне разгрома у Тразименского озера, где Ганнибал на время просто стер римлян с лица земли. Он вновь освободился от слонов в битве при Каннах – величайшей из его побед за первые три года Итальянской кампании.[112]

У меня есть свое объяснение, почему Ганнибал не воспользовался возможностью взять Рим после победы при Каннах и его странной пассивности в последующие двенадцать лет, когда он только то и делал, что ничего не делал. Он все чего-то ждал.

В 207 г. до н. э. его брат Гасдрубал достиг Италии с десятью слонами, однако они повели себя так плохо, что их пришлось убить собственными руками. Ганнибал их никогда не увидел. Через какое-то время Карфаген послал еще сорок слонов. По ошибке их отправили на Сардинию.

Ганнибал отправился домой, где мог получить то, чего хотел. В 207 г. до н. э. в битве при Заме, последнем представлении Второй Пунической войны, он, наконец, добился своего, разместив восемьдесят слонов впереди своих войск. Слоны повернули назад, на карфагенцев, а Сципион Африканский завершил остальное.

Ганнибал так и не преуспел в своих попытках затеять еще одну войну. Карфагеняне устали от всего этого. Он тщетно пытался заинтересовать тактикой использования боевых слонов сирийского Антиоха Великого, но вынужден был бежать из Карфагена, когда римляне потребовали его голову. Затем долго скитался по Азии, найдя, наконец, убежище у царя Вифинии Прусия I, единственного оставшегося у него во всем мире друга.

Однажды он обнаружил, что Прусий предложил римлянам прийти и беспрепятственно забрать его. Он принял яд, погибнув шестидесяти четырех лет от роду, через девятнадцать лет после битвы при Заме.

Был ли Ганнибал великим человеком и только притворялся посредственностью? Я придерживаюсь того мнения, что ответ на этот вопрос каждый должен дать сам. За то, что он постоянно заманивал римлян в западню и убивал, они обвиняли его в вероломстве или в пунической преданности. Они ожидали от него действий в соответствии с классическими правилами ведения войны и очень сожалели, что ошиблись в нем.

Я особенно не вдавался в детали его военных заслуг, поскольку они очевидны и так. Я просто осмелился указать на то, что, по: моему разумению, было его слабостями как тактика и стратега. Однако не думаю, что это что-то даст. Есть люди, которые ничему никогда не учатся.

Ганнибал не был подарком для женщин. Кое-кто утверждает, что в Испании у него была жена. Если это и так, то она умерла от простуды, и никто не занял ее места. Очевидно, на его пути не оказалось подходящей девушки. Это почти все известное о его личной жизни.

Греческий историк Сосий, сопровождавший Ганнибала во всех его походах, евший, пивший и спавший с ним, описал для потомства его будни и праздники. Однако он не владел литературным ремеслом, и его книге суждено было исчезнуть. Полибий утверждает, что это вроде была своеобразная коллекция анекдотов, предназначенная для рассказов на скотном дворе, эдакое собраньице побасенок о личной жизни Ганнибала самого вульгарного свойства, о которых не стоит распространяться.

Нет никаких сомнений в том, что он ненавидел римлян до последнего вздоха, потому что обещал отцу поступать именно так. И, возможно, он до самого конца верил, что все еще может получиться, если бы только у него было еще несколько лишних, ну, вы знаете чего.

После того как Карфаген оправился от последствий войны, римляне вновь осадили его с 149 г. до 146 г. до н. э. В конце концов они сумели овладеть им, ограбили, вырезали мирных жителей, а затем сожгли и разрушили его до основания и посеяли траву на том месте, где он когда-то стоял. Я подумал, что вам было любопытно узнать, из-за чего все так произошло.

Клеопатра

Царица Египта Клеопатра VII была дочерью Птоломея XIII.[113] Имя ее матери неизвестно, и, собственно говоря, сие не имеет значения, коль скоро никто при трезвом уме и доброй памяти не заинтересуется Птоломеем XIII. Его называли Птоломеем Дудочником по той причине, что он целые дни играл на флейте. Египтяне выдворили его из страны, но он, конечно же, вернулся назад. Умер он в 51 г. до н. э., оставив Египет Клеопатре и ее десятилетнему брату Птоломею XIV.[114]

Клеопатра и Птоломей XIV[115] всегда ссорились, и она, надо думать, поначалу не умела ладить с нужными политиками.[116] Клеопатру лишили половины ее царства и она бежала в Сирию, спасая свою жизнь. Ей шел тогда двадцать первый год и она была несчастна. Ее преследовала мысль, что она движется в никуда.

Затем величайший из римлян Юлий Цезарь прибыл по делам в Египет, а Клеопатра вернулась домой по своим делам.[117] Как-то вечером Клеопатру вместе с ложем и постельными принадлежностями внесли в его покои и остаток ночи она повествовала ему о своем путешествии. Цезарь возвел ее обратно на трон вместе с ее младшим братом Птоломеем XV, а Птоломей XIV ни с того ни с сего утонул. Да и Птоломей XV долго не протянул. Клеопатра отравила его, однако у вас не должно возникнуть против нее никаких предубеждений: в те времена считалось нормой королевского этикета – травить столько членов семьи, сколько придется или удастся. Тем не менее, Клеопатра не отравила свою сестру Арсиною. Этим занялся кто-то другой.[118]

Цезарю было 54, а Клеопатре – 21. Он все еще был любимцем женщин – тонкий, изящный мужчина невысокого роста. В Египте находился по государственным делам с начала октября до конца июня. У них появился мальчик, которого называли Цезарион, или маленький Цезарь, так что Клеопатра могла считать себя практически помолвленной. Действительно, Цезарь мог бы жениться на ней, если бы дома у него не было жены. В хороших делах всегда что-то мешает.[119]

Подобно Александру Великому, которым он сильно восхищался, Цезарь верил в божественное предназначение своей личности, каковой, собственно, и был на самом деле. Когда он познакомился с Клеопатрой, то был уже лыс и с сединой на висках, как у крысы.[120] К тому же с ним случались приступы беспричинного гнева. Среди его достижений следует упомянуть книгу об устроенной им в Галлии резне и полном уничтожении Александрийской библиотеки, которая загорелась от искр сжигаемых в заливе кораблей.

Во время визита Клеопатры в Рим в 44 году до н. э. он был убит в Сенате одним из его лучших друзей. Узнав об этом, Клеопатра в большой спешке покинула город.[121]

Тремя годами позже Клеопатру встретил Марк Антоний, толстый человек с бородой. Они надеялись вместе завоевать Азию и, естественно, править миром, что в свое время собирался сделать Цезарь. Это было деловое соглашение, поскольку она нуждалась в защите своего трона, а Антоний рассчитывал на имеющуюся у нее наличность.[122]

Можете быть уверены, что об их отношениях ходило множество слухов. Антоний и Клеопатра не могли даже обзавестись двойняшками без того, чтобы не подать повод для массы всяческих толков да измышлений по поводу столь невинного события.[123] Стоит напомнить, что Антоний и Клеопатра были тайно обвенчаны, когда близнецам было всего четыре года.

Не отличаясь выдающимися умственными способностями, Антоний поразил воображение Клеопатры как приятный партнер. Никто, впрочем, не знал, что он собирается сделать через минуту. Да и сам Антоний едва ли об этом догадывался. Их безудержным развлечениям сильно помогала такая же сумасбродная любовь. Они дурачили друг друга, рядясь в какие-то лохмотья, и в таком виде бегали по улицам ночью, ломились в чужие двери, били окна и потешаясь по любому поводу.[124] Они были созданы друг для друга.[125]

Вскорости после рождения близнецов Антоний куда-то подался в надежде на крупное поражение на поле брани, которое даст ему повод отлучиться на три года. Его третья жена Фульвия к этому времени умерла и он женился на Октавии, сестре Октавиана, одного из своих бывших приятелей по триумвирату. Затем он опять вернулся к «Клео» и снова остался ни с чем. Дальше – больше. Не обременив себя даже тем, чтобы уведомить Октавию, он женился на Клеопатре и остался с ней до конца своих дней и даже после. У них появился еще один ребенок. Иногда Антоний делал попытки завоевать Азию. Но это легче сказать, чем сделать.[126]

Когда Антоний вошел в свои пятидесятые, он отяжелел, обленился и стал больше пить, так что Клеопатра начала всерьез размышлять, а не была ли вся эта история ужасной ошибкой.

Римлянам порядком надоела вечная неразбериха в Александрии, и вскорости отвергнутый приемный сын Юлия Цезаря Октавиан нанес Антонию поражение при Акции.

Кое-кто утверждает, что Клеопатра ускорила конец Антония, изменив ему с Октавианом. Она покинула его во время битвы, отправив ложное послание, послужившее причиной его самоубийства. Как бы там ни было, а она желала жить в свое удовольствие.[127]

Она могла бы прийти к соглашению с Октавианом, но на сей счет у того была иная точка зрения. Октавиан был наглым малым с рыбьими глазами, в длинном шерстяном нижнем белье и с высокими моральными принципами. Он захотел забрать с собой Клеопатру в Рим и там выставить ее в качестве пленницы.

Вот так, в возрасте тридцати девяти лет и пробил ее час.[128] Она была последней царицей Египта и стала частью исключительно скучного проекта под названием «Римская империя».[129]

Интимная жизнь Клеопатры у многих вызывала чувство сильной зависти – о ее похождениях слагаются песни и легенды. Однако не существует никаких доказательств того, что она держалась за руки с каким-то мужчиной, кроме худосочного старого Юлия и престарелого недоумка Марка. Если вы все еще верите в то, что ее жизнь была сплошной нескончаемой оргией с амурными приключениями, – это ваше дело. Сведения о ее наружности, даже о цвете ее волос и длине носа, сильно отличаются. Я утверждаю, что она была прекрасной брюнеткой и ее нос был отличной формы. Она никогда и никого не могла испугать своим видом, если, конечно, немного приводила себя в порядок.

К вашему сведению, трое детей Антония и Клеопатры были взращены многострадальной женой Марка – Октавией.[130] Клеопатрина Селена вышла замуж за царя Нумибии Джубу. Александр Гелиос, возможно, плохо кончил, и, как мне кажется, я потерял след Птоломея Филадельфийского. Октавиан казнил Цезариона. Он таки сделал это.

Октавиан, как известно, стал императором Августом и, как это принято, одной из ведущих фигур истории. Он правил Римской империей сорок лет, несмотря на все свои хронические болезни, которые, кажется, приводили в недоумение докторов его времени.[131] Каждую весну он страдал от расширения диафрагмы. У него был также тяжелый случай стригущего лишая.[132] Его самочувствие с годами ухудшалось и, принимая ванну, он испытывал страх обострения болезни. Возможно потому, что не влюбился в Клеопатру. А у нее и без того хватало всяких неприятностей.

Нерон

Император Клавдий Тиберий Германик Неро (54–68 гг.) был сыном Агриппины Младшей и Кнауса Домиция Агенобарбы и унаследовал худшие черты каждого из родителей. Его отец любил гоняться за маленькими детьми, а также выдавливать глаза у людей. На сей счет ходили разные слухи, о которых лучше не упоминать.[133] Агриппина была сестрой Калигулы. Такие вещи нельзя проигнорировать.[134]

Нерон был рожден в Антиуме 15 декабря 37 года н. э. Его нарекли Луций Домиций Агенобарб, посему он известен как Нерон Клавдий Друз Германик. В тот период истории любое родство с Германиками открывало все двери. В наши дни оно не стоит выеденного яйца.[135]

Во многих отношениях Нерон был впереди своего времени. Он кипятил питьевую воду для того, чтобы удалить из нее грязь, и охлаждал ее кубиками антисанитарного льда для того, чтобы вернуть ее обратно. Он присвоил апрелю свое имя, переименовав его на нерон. Однако идея не прижилась, потому что апрель – это не нерон, и нет никакого смысла настаивать, будто он таковым является. Во время его четырнадцатилетнего правления, говорят, процветали отдаленные провинции. Они же были далеко от него.

Поскольку характер Нерона оставлял желать лучшего, мы как-то склонны забывать о его хороших сторонах. А пожалуй, нелишне вспомнить, что он не убивал своей матери до тех пор, пока ему не исполнилось двадцати одного года, и совершил это только для того, чтобы потешить свою любимую Поппею Сабину, на которой позже женился и, когда она была беременной, забил ее до смерти ногами.[136] Скорее всего, это произошло по ее собственной вине, поскольку она устраивала скандалы, когда он после скачек поздно возвращался домой.

Первая жена Нерона Октавия,[137] дочь императора Клавдия, далеко не отвечала всем его требованиям. Она принадлежала к тому типу женщин, которые всегда имеют на кого-нибудь зуб. Она невзлюбила Нерона за то, что он отравил ее младшего брата Британика. Он умер бы так или иначе, раньше или позже, но Октавия пыталась и из этого извлечь какую-никакую пользу. Нерон отправил ее в ссылку, затем сварил ее живьем в потоке кипятка, поступавшего в ванную, и женился на Поппее, ибо любовь всегда найдет себе дорогу.

Его следующей женой была Статилия Мессалина, которая не была той Мессалиной, о которой вы подумали.

Та была Валерия Мессалина, кузина Нерона и третья жена Клавдия. Она была худшей из худших женщин Рима, и ей очень нравилось быть таковой. Она была настолько злобной, что в принципе ненавидела всех людей, ведущих нормальный образ жизни. Она жаловалась, что они ее утомляют.[138]

Статилия и близко не была столь интеллигентной, как Валерия. Она, правда, время от времени задумывалась и выходила замуж четыре раза, но в круг разумных людей так и не попала.

Умственно Нерон был не вполне развитым человеком. Он свободно изъяснялся по-латыни. Его наставник Луций Анней Сенека был стоиком, или иначе, притворщиком.

Сенека говорил о тщетности земного богатства и в то же время сам был весьма богат. Когда ему было предложено прекратить ссужать деньги под неимоверно высокие проценты (если уж он так относился к богатству!), он заявил, что это будет противоречить принципам философии стоиков. К тому же, он считал, что уделять так много внимания такому мелкому предмету – ниже его достоинства, что он должен думать о более высоких вещах. Это создало ему репутацию мыслителя.[139]

Нерон, в конце концов, пресытился мыслями Сенеки и приказал ему исчезнуть с глаз долой, хоть провалиться, что тот и сделал.

Он отдал такой же приказ сенатору П. Клодиусу Петасу Тразею только потому, что он чем-то смахивал на философа. Бедолага сенатор едва ли мог претендовать на роль мыслителя, однако он имел несчастье обладать внушительным видом и вызывал уважение, когда молчал.

Агриппина была Нерону замечательной матерью, хотя всегда проявляла стремление быть боссом. Матрона старой школы, она возглавляла реформистскую партию в Риме и руководила затеваемыми ею убийствами, включая собственное.[140] Она не убивала своего первого мужа, отца Нерона, но приучила его к выпивке.

Ее второй муж внезапно умер после того, как составил завещание в ее пользу. Ее часто обвиняют в том, что она накормила отравленными мышьяком грибами своего третьего мужа императора Клавдия, считая, что Нерон мог заменить его, и чем быстрее, тем лучше. Так говорят, но стоит ли верить этому? Весьма возможно, что обмен веществ в организме Клавдия внезапно вышел из-под контроля и что появившиеся симптомы были ошибочно приняты за действие мышьяка. Да и сам Клавдий вполне мог съесть что-нибудь несъедобное во время помрачения рассудка.

Клавдий был старым человеком. После смерти Калигулы его нашли прячущимся за портьерой и провозгласили императором по ошибке.[141] Калигула однажды бросил его в реку, дабы избавиться от него, но кто-то его выудил оттуда.[142]

С тех пор у него случались нервные срывы.[143] Большинство людей считали Клавдия слабоумным, потому что он написал сборник скучных исторических этюдов и пытался быть смешным в компаниях. Его интересовало только прошлое. Когда друзья спрашивали его, почему он ничего не пишет о современных событиях, у него снова начинались припадки. Ни один из четырех его браков не был удачным. Он всегда читал какую-нибудь книгу.[144]

Тем не менее, Клавдий осуществил несколько значительных строительных работ. Он построил «Виа Клаудиа» – замечательную дорогу, ведущую в долину Дуная, по которой позже прошли варвары, овладевшие Италией. Он также изобрел три новых буквы: одну, представляющую гласную «у» для того, чтобы отличить ее от некоего иного «у», другую – для звука между «и» да «у» и еще одну, звучащую как «бс» или «пс». Впоследствии их вынуждены были выбросить, поскольку никто не мог их выговорить.[145]

Агриппина долго была большой проблемой для Нерона, досаждая ему своими рассуждениями, кого он должен убивать, а кого нет. Поскольку он был обязан ей всем за убийство Клавдия, он мечтал убить ее как можно нежнее. Он не желал заставлять ее страдать и поэтому осуществление этого замысла отняло у него немало времени. Трижды он давал ей быстродействующий яд, но увы – безрезультатно. Затем «поправил» потолок в ее спальне таким образом, чтобы он обвалился и придавил ее во сне. Конечно же, и это не сработало. Такие вещи никогда не срабатывают. Или потолок не обваливается, или жертва в эту самую ночь предпочитает спать на диване.

Затем он пытался утопить ее в лодке с проваливающимся дном. Суденышко, однако, тонуло слишком медленно, и она уплыла прочь, подобно норке. Нерон после этого потерял голову (а кто бы на его месте не потерял?). И поручил своему вольноотпущеннику Анисетусу применить что угодно. Грубый, но чувствительный парень взял дубину и забил ее до смерти. Может быть, пещерный человек сделал бы это лучше.

Мы не можем быть доподлинно уверены в том, сколько других убил Нерон, ибо некоторые из историй – просто сплетни. Вы знаете, как оно бывает. Когда ты убьешь несколько людей, к тебе прилипает дурная слава. Тебя начинают обвинять в каждом трупе, который появился где: нибудь в окрестности, и во всем прочем. А это к добру не приводит.

Возьмем, к примеру, великий пожар, который уничтожил почти весь Рим в 64 году н. э. Поговаривают, что поджег его он. Будь это так, Нерон не пиликал бы так во время пожара, поскольку к тому времени скрипку еще не изобрели. Он играл на лире и пел о падении Трои. А что в этом ужасного? Конечно, не стоило подвергать пыткам христиан доказывая, что это дело их рук. Даже несколько замученных до смерти – уже много.[146]

В любом случае, он восстановил город по современному плану. Пределом совершенства был Золотой Дом, как он его называл, – императорская резиденция длиною в милю, оборудованная вращающимся банкетным залом, с украшенными золотом и драгоценными камнями стенами, с машинами для распыления духов во всех направлениях, с двухъярусной квартирой для его ручной обезьяны и, конечно, с собственной статуей высотой в 120 футов. Переселившись туда, он заявил, что начал жить как человек. Я не могу найти подходящее сравнение. Может быть, получится у вас?

Пение Нерона иногда вызывало нелестные отзывы, впрочем, далекие от того, что говорили о его пении при пожаре Рима. А он пел и пел, дома и на публике, под аккомпанемент своей лиры и аплодисменты пяти тысяч клакеров, выносливость которых возрастала в присутствии солдат с обнаженными мечами. Сопровождаемый личными телохранителями, он подходил к переднему краю сцены и вопрошал аудиторию, слышали ли они лучшего певца? Они всегда отвечали» Нет, не слыхали».[147] Если вас занимает вопрос, почему пел Нерон, ответ достаточно ясен. Люди поют, потому что они думают, что могут петь.[148]

Он дебютировал в Неаполе через пять лет после смерти матери. По крайней мере, она была хоть от этого избавлена. Во время его выступления в театре произошло землетрясение, и он развалился после заключительных аккордов. Нерон спасся. Нередко во время его концертов молния ударяла вблизи сцены. Но каждый раз мимо.

Он также отправился в Грецию и пел там полтора года, после чего вернулся в Италию и снова пел. Убить его замышляли сорок один раз, но убийцам всегда что-то мешало.[149]

Затем он объявил о представлении, в котором будет играть на органе, флейте и волынке и петь трагедию под написанную им музыку. После этого в Галлии восстали легионы и Сенат объявил его «врагом народа». Когда войска подходили к Риму, Нерон предложил выйти навстречу и покорить их сердца, спев пару песен. Кто-то должен был объяснить ему в чем дело. С помощью личного секретаря Эпафродита он перерезал себе горло 9 июня 68 года – в годовщину убийства своей первой жены. Да, никто из нас не совершенен.

III. Странные компаньоны

Гунн Аттила

Гунн Аттила[150] был ужасный тип, каких вообще-то попадается немало. Их не стоит винить во всех своих бедах, потому что дело не в них, а в наших собственных ошибках, и чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас. Аттилу даже обвинили в падении Рима, тогда как его там и близко не было. Я не помню точно, по какой именно причине пал Рим. Возможно, это одно из самых необъяснимых событий в истории.[151] Гунны были азиатскими кочевниками, которые на низкорослых лошадях ворвались в Европу в четвертом столетии н. э. и подняли там волну преступности.[152] Их идентифицировали с хи-унг-ну, чужеземным племенем, оккупировавшим Монголию во время правления Шай-Гван-тая, хотя на сей счет у меня возникают сомнения.[153] Они передвигались с места на место в поисках пастбищ, объектов грабежа и прочей добычи. И все это они брали и брали, потому что никак не могли остановиться.

Выглядели гунны ужасно. При помощи дощечек и бандажей они делали себе плоские носы и с ранней юности покрывали лица шрамами, чтобы не нужно было бриться в дальнейшем. За счет сэкономленного на бритье времени они могли заняться тем, чтобы делать свои носы еще более плоскими. Иногда гуннские мужчины и женщины влюблялись и женились, и тогда все вокруг удивлялись, что же такого они нашли друг в друге.

Они питались мясом и кобыльим молоком, а одевались в шкуры полевых мышей. Гунны были меньше большинства нынешних людей, а полевые мыши больше современных.[154] Когда у них спрашивали, кто они такие, в ответ раздавалось нечто напоминающее ржание коня. Наверное, они пытались сказать, что они гунны, или ги-унг-ну. Римляне не считали гуннов людьми в полном смысле этого слова, что лишь отчасти правда. Как и в любой другой компании, кто-то был человеком, а кое-кто нет.[155]

Когда гунны впервые появились в Европе, они подчинили себе аланов и герулов, затем занялись остготами и вестготами, что было сложно, и ленивыми и неуклюжими тевтонами, которые безмятежно предавались легкой жизни. Однажды они вытеснили остготов за Дунай, а на следующий день затолкали их обратно. Вернувшись в свой лагерь, они принялись за любимое занятие – делать свои носы плоскими. Остготы и вестготы были настолько похожи, что их невозможно было отличить друг от друга, а если бы это и удалось, как тогда прикажете поступать с аланами, селами, гепидами, не говоря уже об англах, саксах, жунах, литовцах. Назовите три важных предмета экспорта гепидов. Назовите хотя бы один.

Аттила был одним из сыновей короля гуннов Мундзука Ужасного. Родился он где-то на Балканах около 395 года[156] столь страшным младенцем, что даже мать не знала, что с ним делать.[157] Ее, правда, не покидала надежда, что с возрастом он как-то изменится, однако, чем больше сплющивала его нос, тем ужаснее он выглядел. В шестилетнем возрасте Аттила выиграл национальное соревнование по созданию лица. Вы, верно, догадались, что ему это не стоило большого труда.

После смерти в 433 году короля Ругиллы, сменившего Мундзука, Аттила и его брат Бледа принялись править гуннами совместно. Вскоре Аттила владел ругиями, остготами и гепидами и делал с ними все, что хотел.[158] Его гуннская империя простиралась отсюда и дотуда, и дела его, как для гуннов, шли гладко на протяжении двадцати лет. Стоило Аттиле искоса взглянуть на какое-то племя, как оно бросало все на свете и в панике бежало куда глаза глядят,[159] а он забирал все, что попало под руку.

Одним из главных источников доходов для Аттилы служил император Восточной Римской империи Феодосий II,[160] Робкая душа, Феодосий был столь наслышан о гуннах, что решил платить им очень хорошую дань только для того, чтобы они обходили Константинополь стороной. При первом взгляде на профиль Аттилы он удвоил ежегодную плату, доведя ее до семисот фунтов золота. Через несколько лет, когда Аттила явил ему свое лицо вновь, Феодосий согласился давать ему втрое больше, да еще и премию в шесть тысяч фунтов за то, чтобы он никогда не возвращался. Преемник Феодосия платить отказался, однако тут случилась одна любовная история.

Предполагают, что Аттила получил письмо от Гонории, сестры Валентиниана III, императора Западной Римской империи, с просьбой поспешить в Италию, дабы спасти ее от неприятностей. Ее поймали в тот миг, когда она держалась за руки со своим слугой Евгением, и родственники были исполнены решимости лишить ее подобных удовольствий, приговорив к замужеству с престарелым сенатором Флавием Басусом Геркуланом, у которого был замечательный характер и паралич.[161]

Хотя Гонория была чем-то вроде сорвиголовы, но, тем не менее, прослыла истеричкой. Причиной недуга послужил навязанный ей визит в Константинополь к святой сестре Феодосия II и другим девицам, все интересы которых заключались лишь в молитвах, посте и заутренях, посвященных вечной непорочности.[162] Она предвидела, что брак с Флавием будет такой же скучищей, и не могла с этим примириться.[163]

Аттила имел уже триста жен, однако не отказался от возможности пошантажировать семью Гонории и заодно почистить Запад, поскольку Восток и так уже был им основательно вычищен. К тому же Гонория присоединила к посланию свое кольцо, а он посчитал это предложением и потребовал ее в качестве невесты вместе с половиной территории, которой правил Валентиниан. Предложение, как и ожидалось, было отвергнуто.

Итак, Аттила вторгся в Галлию в 451 году н. э. с армией ругиев, антов, акацырей, аланов, роксоланов, остготов и бог весть с кем еще, грабя, насилуя и сжигая все на своем пути.[164] Он потерпел поражение в битве при Шалоне от римского полководца Флавия Аэция и царя вестготов Теодорика.[165] На следующий год Аттила пришел снова, все еще бубня себе под нос об обручении с Гонорией и заявляя налево и направо, что не потерпит издевательств над ней. Папа Лев Великий встретил его у ворот Рима, хорошо с ним побеседовал, и Аттила отправился прямо домой в страну Дракулы. Вот и все, что произошло с ним. Из попытки Гонории самой распорядиться своей собственной жизнью ничего не вышло.[166] С тех пор и до конца дней своих она находилась взаперти под присмотром.

Что такое мог сказать Аттиле Лев Великий, чтобы заставить его быстро собрать вещички и убраться, не обнародовалось. Думаю, кто-то третий, возможно Валентиниан, передал ему все золото, какое только он мог унести, то есть такое количество, которое можно назвать приданым Гонории. Эту догадку поддерживает и господин Гиббон. Конечно, это только предположение.[167]

Аттиле было уже за шестьдесят.[168] Его разум слабел, и он решил жениться снова, поскольку до этого его не поняли триста раз подряд. Итак, он женился на Ильдике, или Хильде, прекрасной блондинке, чьих родителей он убил в Галлии. На следующее утро его нашли в постели мертвым. Ильдика сидела рядом с трупом и лепетала на странном языке. Когда ее спросили, она ли убила своего мужа, Хильда продолжала сыпать умляутами. Ее оставили в покое и до сих дней никто не знает, что произошло той июньской ночью. Это мог быть и апоплексический удар.[169]

Похоронили его в трех гробах – золотом, серебряном и железном, и на похоронах были произнесены очень хорошие слова. Какое-то время гуннами правили шесть его любимых сыновей – Эллак,[170] Денжизик, Эмнедзар, Узиндар, Гейсен и Эрнак, или Эрни. Они правили лежа на боку и в конце концов были стерты с лица земли.[171]

Как завоеватель, Аттила представляется нам человеком, не оправдавшим надежд. Ему вредила его внешность, а его подход к мировым проблемам был исключительно невежественным и грубым.[172]

Он никогда не помышлял быть чем-то другим, кроме крысы, – качество, которое едва ли срабатывает в сотворении великого исторического характера. Ему нравилось, когда его называли Бичом Бога, но для меня он просто – Старая Сковородка. Он также заявлял, что трава никогда не растет в тех местах, где пасся его конь. Но, увы, она росла.[173] Карьера Аттилы учит, что вы действительно можете какое: то время получать все, что хотите. Но вряд ли это может продолжаться долго.

Карл Великий

Карлу Великому довелось жить в мрачную эпоху, когда люди не были столь сообразительны, как теперь. Со временем они становились все смышленее и смышленее, пока, наконец, не достигли сегодняшнего уровня.

Карлуша, как его называли домашние, родился в 742 году. Он был сыном Пипина Короткого[174] и Берты Большой Ноги, выдающейся девицы своей эпохи. У нас нет сведений относительно его младенчества и отрочества, но, вероятнее всего, он съедал тем больше каши, чем больше общался с Бертой.

Пипин был хозяином дворца, или мажордомом, поскольку один из королей франков Селдерик Безмозглый был выдающимся бездельником и предпочитал ничего не делать и бить баклуши, вкушая один кубок с медом за другим вместе со своими родичами. Иногда для разнообразия они поднимали зады, чтобы убить какую-нибудь из своих бабушек, используя всю свою изобретательность.[175] Правда, ее хватало лишь на то, чтобы привязывать их к хвостам диких лошадей и кричать «гиддап!», что казалось им очень смешным.

Однажды терпение Пипина лопнуло, и он выбросил Селдерика из дворца, провозгласив себя в 752 году королем франков.[176] Пипин Короткий умер в 768 году, завещав свой титул совместно Чарлзу и Карломану, младшему сыну, который внезапно умер, хотя за всю свою жизнь и не болел ни единого дня.[177]

К этому времени Чарлзу исполнилось двадцать девять. Он был слишком хорош для этого мира – репутация, которая преобладает и в наши дни и имеет все шансы остаться при нем навсегда. Он был таким замечательным солдатом, государственным деятелем, моралистом, реформатором и так далее, что совершенно невозможно предполагать какую бы то ни было связь со смертью Карломана. Это же относится и к печальному уходу из жизни двух маленьких сыновей Карломана, что произошло в тот момент, когда их мать попыталась решить некоторые проблемы, касающиеся их права на престол. Такая вот случайная погибель суждена была их семье.[178]

Таким был король большого и могущественного германского племени, питающегося преимущественно пивом и сосисками.[179] Вначале все франки были германцами, однако некоторые из них принялись есть лягушек и улиток, постепенно превращаясь во французов, – факт, который не был так общеизвестен в те времена, потому что тогда еще не существовало французов. Большинство историков полагает, что Карл не был ни германцем, ни французом, а – франком. Возможно, он был немцем.

Мораль была сильной стороной Карла. Он был настолько морален, что некоторые считают, что это давало кое-кому повод думать, будто он только то и делал, что потешался над остальными. Все эти люди не были пригодны ни к чему хорошему, поэтому Карл стремился улучшать других, преимущественно варваров саксов, которые накопили несметные сокровища в дуплистом дереве Арминийсул, названном так в честь деревянного идола Арминия.[180] Итак, он нанес им визит, окрестил их и срубил Арминийсул, а его содержимое выпало прямо в подол королевского платья. Вот это был сюрприз! Что ж, они сами нарывались на это.

Затем он улучшил аваров, которые тайно припрятывали целые кучи золота внутри неприступных крепостей, каковыми они, по крайне мере, их считали.[181] Он также поглядывал на сорбов и вильтцев, однако те выглядели безнадежными. Они были бедны и голы, как камни.[182] Где и кому бы он не пытался оказать моральную помощь, люди тотчас закапывали свои медяки и скрывались в лесах и болотах. Карла отличал интерес к фундаментальным вещам. Поэтому его и назвали Великим.

Карл оказался настолько великим, что был коронован императором Рима самим папой Львом III на Рождество 800 года. Таким образом, он, хотя бы на бумаге, превратился в преемника Цезаря, то есть забрался на наивысшую ступеньку политической лестницы. Впоследствии он заявлял, что никогда не помышлял о такой чести и был весьма удивлен случившимся. Он говорил, что у него и в мыслях не было ничего такого, покуда корона действительно не оказалась на его голове. Карл часто чувствовал, что кто: то дергает его за бровь, и сам себя вопрошал, а не проклята ли эта императорская корона?

А собственно, кто вы такой, смею спросить, для того, чтобы называть Карла безбородым старым лжецом,[183] даже если он действительно любил рядиться для церемоний и тщательно продумывал каждую деталь своего одеяния? Надеюсь, не каждое произнесенное вами слово является библейской истиной.

В своих новых регалиях император выглядел великолепно, и халиф Багдада Гарун-аль-Рашид послал ему слона по имени Абу-эль-Аббас. Такие вот хлопоты приносит успех: люди начинают присылать вам слонов в качестве маленького знака внимания.[184]

Как законодатель, Карл не знал усталости. Ежегодно он проводил со знатью две ассамблеи: одну осенью – для того, чтобы сотворить побольше законов, а другую – весной, чтобы их отменить.[185] Он также издал серию указов или капитулярий[186] относительно всего, о чем он мог только подумать, и назначал королевских «визитеров», или ищеек, дабы они доносили о соблюдении правил морали епископами. Они действительно приносили Карлу довольно интересные известия.[187]

Карл желал, чтобы справедливость и право преобладали среди всех классов. Как только для этого предоставлялась возможность, он говорил о вдовах, сиротах и бедных и о том, что невинные не должны нести наказания. Он являлся страстным сторонником процедуры испытания «судом божьим», в соответствии с которым обвиняемый должен был окунуть свои руки в котел с кипящей водой, чтобы все видели, как они после этого выглядят. Проконсультируйся он со специалистами, котел наполняли бы просто теплой водой. Хотя все равно чернь ни к чему не прислушивается. Вы никогда не сможете сделать достаточно много для бедных, поскольку они общаются не с теми людьми.

Среди достижений Карла далеко не последнее место занимает его вклад в дело образования. Он импортировал учителей из Ирландии, Англии, Италии. Они жили во дворце, ели каждый день и обучали предметам, входящим в тривиумы[188] и квадривиумы,[189] которым, как тогда считалось, имело смысл обучать. Профессора жили вольготно. Иногда император предлагал им отгадывать загадки. Ему отвечали латинским гекзаметром, а если в панике, то пентаметром. Без надувательства.[190]

Один из поклонников Карла назвал его величайшим интеллектом средних веков. Едва ли он был таковым, но, негде правды деть, пытался научиться читать и писать. Он кое-как овладел чтением, но так и не научился писать что-нибудь длиннее своего имени и предпочитал подписываться инициалами. Карл спал с карандашом и бумагой под подушкой в надежде, что вдруг среди ночи у него проявится к этому занятию сноровка, но почему-то этого не случилось. Он сетовал на то, что не мог приучить свои покрытые мозолями от постоянного пользования мечом пальцы к выписыванию букв. Но, конечно, дело было не в пальцах.[191]

Как всем хорошо известно, рост Карла был в семь раз больше длины его ноги. Трудно представить, какой она была. Если он пошел в этом отношении в Берту Большую Ногу, то обладал ростом в восемь или девять футов, что весьма сомнительно.[192] У него была прекрасная фигура, невзирая на длинный нос, короткую шею и массивное туловище. Не случайно господин Гиббон, следуя своей манере портить картину, замечает: «Из его моральных достоинств воздержание не являлось его выдающейся чертой». Зачем все это ворошить?

Факт в том, что Карл был рожден мужчиной и отцом, в то время как Гиббон таким не был. У него имелось четыре или пять жен, но не больше, чем две одновременно, а также, по достоверным сведениям, пять-шесть наложниц.[193] И если существует вещь, которую бы он очень любил, так это медовый месяц. Думаю, что Дезидерата, Хильдегарда, Фастрада и Люитгарда были законными дочерьми, а Мальтегарда, Герсвинда, Регина и Аделинда – таковыми не являлись.[194] Я не упомянул его прежнюю привязанность Эрминтруду. Тогда он только входил во вкус дела.

Некоторых дочерей держали дома и не позволяли им выходить замуж, поскольку Карл не хотел никаких наследников по женской линии.[195] Одну из них посетила прекрасная дружба с поэтом Ангильбертом, в результате которой их сын Нитхард стал литературным критиком. Другие также умудрились как-то устроиться, но о них распускалось довольно много слухов.[196]

Боюсь, что мало правды и в истории о том, что Эмма, или Имма, вышла замуж за биографа ее отца Эгинхарда, или Эйнхарда, после того как вынесла его из замка на своей спине, дабы на снегу не оставалось его следов. На самом деле, Эгинхард, или Эйнхард, женился на Эмме из Вормса, то есть на совсем другой девушке.[197] Кроме того, у Карла не было дочери по имени Эмма, или Имма. По меньшей мере, восемь сыновей и дочерей Карла были законнорожденными. Он признал своими десять других – факт, свидетельствующий о его щедрости и справедливости. Я действительно верю в то, что человек, признавший десять детей своими законными чадами, возможно, имел их и больше.

За сорок три года своего правления Карл развязал пятьдесят четыре войны. С каждой из них его империя становилась все больше, пока не достигла нелепых размеров, простираясь от Северного до Средиземного моря и от Атлантического океана до бог знает чего еще.[198] Умер он от тяжелой простуды[199] в 814 году и был похоронен в своей столице Ахене. Это неправда, будто его борода выросла до таких размеров, что заполнила собою весь саркофаг и вылезла сквозь его трещины.

Как мы знаем из книг, Карл сделал из Европы нечто единое. Вместо враждующих племен появилось организованное общество. Историки единодушны в том, что он принес культуру, религию и цивилизацию всем и каждому в отдельности и заложил основы справедливого и длительного мира среди народов. Интересно, что они еще придумают?

Слон Абу-ель-Аббас умер на несколько лет раньше хозяина. В 810 году Карл взял его с собой в поход через Рейн, намереваясь использовать его a la Ганнибал в кампании против Гутфрида Дунайского. Однако план не сработал. Абу-ель-Аббас лег и умер у Липенхайма в Вестфалии. Там его и закопали. Должно быть, он съел что-то неподходящее.

Леди Годайва

В некотором царстве, в некотором государстве, а именно, в англосаксонской Англии, жила-была хорошая маленькая девочка по имени Годайва.[200] У нее были голубые глазки и золотые волосы, такие длинные и красивые, что люди часто ей говорили:

– Годайва, как прекрасны ваши волосы! А какие они длинные!

– Ах, да, – отвечала маленькая Годайва, – они почти достают моих ног.

После этого она принималась бегать кругами, что-бы попасть кому-либо на глаза.[201]

Она была хорошей маленькой девочкой, совершенно безупречной, может быть, лишь с одним-единственным изъяном – надокучливой гордостью своими волосами и привычкой слишком высоко задирать юбку, когда она пела и танцевала в своем доме. Ее родители предпочитали никогда не напоминать ей об этом грешке из-за боязни привить нежелательные комплексы и так разрушить ее жизнь.

– Она ведь еще ребенок и у нее нет ни малейшего представления о том, что она делает, – говорила мать.

– Мы решили не препятствовать развитию ее индивидуальности.

Возможно, сие было бы и неплохо, не сбрось Годайва в один из прекрасных дней своих одежд при исполнении обычного адажио перед всем двором. Она опускала руки пониже, а голову и ноги задирала повыше. Это дало повод одному из зрителей заметить, что ее чресла вселяют большие надежды на будущее, что и подтвердилось впоследствии.[202]

То, что несколько позже произошло в кустарнике, явилось причиной боли во всем теле на протяжении нескольких дней. Тем не менее, тогда же и там же она приняла решение побыстрее выйти замуж, дабы покинуть ужасных, грубых родителей.

Итак, потребляя овощи, она вскорости стала прекрасной молодой женщиной с очень приличной фигурой, которой она была обязана своим атлетическим наклонностям. Она любила ездить верхом, и ее нередко можно было видеть галлопирующей на старой кобыле по Ланконширу в ее любимой позе с устремленным к горизонту взглядом, высматривающим вероятную партию, – предпочтительно красивого молодого рыцаря в сияющих доспехах. Ее золотые волосы ниспадали по обе стороны или развевались на ветру, как грива у Ателнос.[203] Она, несомненно, была первой достопримечательностью всей округи. И, возможно, она не знала об этом.

И вот однажды судьбе стало угодно, чтобы весенним утром на ее пути возник всадник в дорожной накидке. Он возвращался домой с войны и, узрев белое видение, тут же безумно влюбился. И это был сам Леофрик, граф Меркский, один из трех известнейших вельмож Англии, к тому же, несусветно богатый! Естественно, они поженились и отправились жить в замок Леофрик, что вблизи Ковентри, в Ворвикшир. Однако это еще не конец нашей истории.

Леофрик являл собой не совсем то, чего хотела Годайва. Это был старый вдовец, домосед с поредевшей бородой, который вблизи имел несколько другой вид, нежели издали.[204] И все же, он представлял собой именно то, чем был на самом деле. А все потому, что на тот момент обладал еще большей частью своего состояния, добытого путем облегчения врагов от бремени их имущества, а церкви – излишних земель. Он охотно оказывал помощь королю или любой политической партии за соответствующую мзду. Словом, это была одна из наиболее могучих и уважаемых персон королевства, то есть одна из тех, которые сделали все, чтобы привлечь в страну нормандских завоевателей.

Достигнув желаемого, леди Годайва была настолько счастлива, насколько это вообще возможно. Тем более, вскорости Леофрик отбыл из дома на весьма продолжительное время, что было совсем не лишним, ибо, бывая дома, он посвящал все свободное время пересчету денег и жалобам на боли в спине. По прошествии нескольких недель его гордость волосами Годайвы начала иссякать, и он более не улыбался, когда она часами просиживала перед зеркалом, расчесывая их, собирая в пучок, либо играючись, просто била ими по лицу.

Он более не говорил:

– Девочка моя, твои волосы – восхитительны!

И вот однажды наступило время, когда она вновь принялась за свои трюки, а он взял и заявил:

– Послушай, Годайва, для меня волосы – это просто волосы, поэтому, пожалуйста, оставь свои штучки.

В другой раз, когда, будучи босой и обнаженной, она завернулась в занавеску и сделала несколько скромных пируэтов в надежде добиться от него чего-нибудь посущественнее, он просто взвыл:

– Ради Бога, Годайва, веди себя, как подобает женщине твоего возраста!

Бедная Годайва рассчитывала произвести впечатление и услышать сравнение ее тела с греческой скульптурой, поскольку, по ее глубокому убеждению, ее эскапады были очень оригинальными.

С заметной печалью расставалась она со своими девичьими мечтами, одержимая решимостью выбора: ублажать своего законного супруга или умереть, ибо в те старинные времена именно таковой и была жизнь. Она соорудила на макушке великое множество локонов с остроумными, но в то же время пристойными бантами из разноцветных лент, принялась носить скучные тяжелые платья, которые делали ее на пятнадцать лет старше, и прекратила демонстрацию своих анатомических свойств. Теперь перед своим неблагодарным графом она уже не обнажала ничего выше лодыжки. Она хотела поразить его своими умственными достоинствами.

Искусство беседы было ей чуждо, однако она имела сильные голосовые связки и завидный задор. С первых дней замужества ее прелестное лепетание по поводу довольно тривиальных событий эхом разносилось по залам замка с утра до вечера и даже далеко за полночь. Никто не ведал, о чем она говорила.[205] Графу очень нравилось, что ее интересы обратились от моды к социальным проблемам, и при этом она хотела слышать его мнение по поводу затронутых вопросов.

К сожалению, и это не срабатывало, поскольку они ни в чем не соглашались друг с другом. Ведь Годайва не относилась к тем людям, которые только и делают, что сидят и слушают.

К примеру, она верила в то, что с бедняками следует быть добрым, в то время как Леофрик вообще не желал с ними разговаривать. Она была убеждена, что бедные люди могут быть такими же хорошими, как и любые другие, если их немного поскрести, отмыть, приодеть и дать им немного денег.

Леофрик, напротив, утверждал, что дай им возможность рыть землю «рылом», они только тем и будут заниматься, что устраивать буйные гулянки. Так зачем тогда напрягаться по этому поводу? Естественно, она тут же бросала ему в лицо, что он – реакционер. А он неизменно отвечал: «О! Бла! Бла! Бла!»

Однажды за обедом[206] она очень разозлила его, вновь попросив уменьшить тяжелые налоги, которыми он обложил тяглых людей в Ковентри. Понятно, что на сей счет он ей отказывал всегда, не без издевки замечая, что если бы дела в замке велись по ее разумению, они оба в скором времени оказались бы в богадельне. Вопиющая ложь! Ведь он не смел и помыслить об оценке своего годового дохода – настолько он был высок. Если бы она время от времени не расставляла свои финансовые ловушки, у него наверняка бы поехала крыша.[207] Иногда для разнообразия леди Годайва принималась рыдать – еще один прием из арсенала ее трюков, что ему совсем не нравилось, и тогда она еще раз обращалась к нему со своими традиционными просьбами.

Но вот однажды Леофрик решил сыграть ва-банк: он стукнул кулаком по столу, поднялся и торжественно произнес:

– Хорошо, будь по-твоему. Я снижу налоги, но только при одном условии. И заруби его себе на носу, потому что я человек слова. Я снижу налоги, если ты ровно в полдень проедешь через базарную площадь Ковентри абсолютно обнаженной на своей старой кобыле.

Довольный собой он, наконец, смягчился:

– Удачного дня вам, мадам! Можете съесть мой десерт. Мне что-то не хочется.

Если вы подумаете, что Годайва принялась плакать и рыдать после того, как Леофрик покинул зал, вы жестоко ошибаетесь. Конечно, его грубые слова в какой-то мере ее ранили, но, с другой стороны, когда он предложил эти невозможные условия, имевшие целью заставить ее замолчать и навсегда сломить ее дух, с ней случилось нечто приятное. Внутри что: то клацнуло, зашевелилось нечто наподобие приятных воспоминаний. Она подняла пучки своих волос со скатерти и улыбнулась неуловимо странной улыбкой, которая говорила о любви, милосердии и многом другом.

Вы никогда не догадаетесь, что произошло ровно в двенадцать часов пополудни следующего дня. В этот час леди Годайва выехала из ворот замка на доброй старой Ателнос вполне неодетой, с золотыми волосами, ниспадающими вокруг нее наподобие вуали, яркими и сверкающими от трехсот расчесываний, которые она перед этим проделала ночью. Теперь леди осторожно подставила их под дуновения игривого зефира. Вполне могло оказаться случайностью то, что ее прекрасные ноги – центральная точка всей композиции – были столь же белы, как и начинающийся день.[208]

Вот в таком виде она и направлялась к базарной площади Ковентри, счастливая, ведомая чувством сострадания. Ее сомнения рассеялись как дым. Она ощущала себя так комфортно, как никогда больше за последние годы. И это было прекрасно.

– Очевидно, – рассуждала она про себя в то время, когда солнце сияло на прелестных местах между ее ног[209] и на некоторых других неизбежно выставляемых напоказ местах, – это и есть жизнь с большой буквы Ж, о которой я так много слышала. Я всегда думала, что мы живем в этом мире для того, чтобы помогать другим, а теперь я в этом окончательно уверилась. К тому же, это так забавно.

Нет, она не пребывала в состоянии эйфории, скорее, несколько рационизировала событие. Давайте согласимся с тем, что всю свою сознательную жизнь, возможно, даже не осознавая того, она где-то в глубине своего ид[210] страстно жаждала ультрафиолетовых лучей.

Итак, она прибыла в Ковентри, который, к ее вящему удивлению и, некоторым образом, к ее досаде, средь бела дня оказался погруженным в сонное состояние. На всех лежащих на ее пути улицах и даже на всегда многолюдной базарной площади не обнаружилось ни одной живой души. А дело заключалось в том, что ошеломленный случившимся граф Леофрик с присущей ему убедительностью предостерег жителей Ковентри под угрозой смерти показываться в это время на улицах. Им надлежало оставаться дома и наглухо закрыть ставни. И они предпочли безопасность. Конечно, он должен был уведомить об этом Годайву, но, увы, этого не сделал. Слишком уж он расстроился и поспешил запереться в винном погребе.

Досадуя, что ее часть сделки не выполняется из-за отсутствия свидетелей и, таким образом, ее жертва может оказаться тщетной, Годайва на некоторое время задержалась перед центральной лавкой города, затем проехалась по всем улицам, не минуя даже захудалые проезды. Затем она объехала Ковентри еще раз и только собралась пуститься в путь в третий раз, как ее Ателнос, видимо, прочувствовав ситуацию, решительно отказалась следовать куда бы то ни было и самостоятельно взяла курс домой.

– Ну вот, я это сделала, – прошептала леди Годайва, втирая освежающий крем в коленки, – и не моя вина, что никто меня не увидел.

Это был фарс чистейшей воды, и, тем не менее, путешествие принесло ей некоторое удовольствие. Леофрик владел сотнями городов, и, возможно, все они нуждались в переменах в налогообложении. Теперь она добьется своего, позаботившись о предварительном маленьком извещении или кратком объявлении, которое наклеят на стенах вдоль главной дороги» Леди Годайва приедет снова!» Так размышляла она, возвратясь домой, но, услышав знакомые шаги, поспешила облачиться в одежды.

К ней спешил граф собственной персоной. Он так изменился, что вначале она не узнала его. Он сбрил бороду, явив миру сильный подбородок, и, вообще, в своей лучшей красной тунике, расшитой зеленым и желтым его второй женой, выглядел наилучшим образом – моложавый, пятидесятипятилетний!

– Годайва, приди в мои объятия! – воскликнул он. – И никогда больше не волнуйся по поводу этих глупых налогов. Я их снял. Скажи только слово, и я сниму с себя последнюю рубаху и отдам ее бедным. Не утруждай себя приведением в порядок твоих замечательных волос, моя дорогая! Мне они нравятся такими, какие есть. И надень что-нибудь получше этой безобразной старой мантии. Мы бываем молоды один лишь раз! Вги-и-и!

Вообще-то граф Леофрик выпил. Но не более чем обычно. Он просто приводил себя в чувство. Когда он закрывал за собой дверь винного погреба, чтобы скрыть от мира свою досаду и печаль, ему случилось взглянуть на Годайву, отправляющуюся в путь, и ему понравилась, если очень мягко сказать, картина, которую он увидел. За время, которое она была вне поля его зрения, он вполне осознал, чем он владел, и хорошо подготовился к счастливому воссоединению. «Годайва, может быть, была слегка легкомысленна, – думал он, – ну и что из этого? В самом деле, что!»

Мне приятно сообщить, что все вышло на славу. Временами Леофрик был слишком внимателен, но это было лучше, нежели его прежнее безразличие. Любой ценой он поощрял ее танцы, построил ей просторный солярий, в котором она поджаривала себя до розового цвета каждый солнечный день. Она исполняла там прелестное соло, изображающее корчи и вопли умирающего негодяя, щебетала как птичка, и время от времени Леофрик сбрасывал свою мантию[211] и присоединялся к ней в живом, пусть и любительском pas de deux. Так у них появился ребенок по имени Эльфгар.

Осталось поведать совсем немногое. Леофрик умер в 1057 году и был похоронен в замечательной церкви, которую он и леди Годайва подарили Ковентри.[212] Годайва дожила до 1080 года, до времен правления Вильяма Завоевателя, пользуясь уважением и любовью своих друзей и внуков, отпрысков графа Эльфгара.[213] Годайву прославляли за ее благотворительность, за многочисленные подарки из золота и драгоценных камней многим приличным заведениям. Выйдя замуж за Леофрика, она сделалась очень богатой, ей принадлежали земли в Лейчестершире и Ворвикшире и роскошный особняк в Ньюарке.[214] До последнего дня она вела себя достойно и в личной, и в общественной жизни. По крайней мере, не существует никаких сведений о каком бы то ни было ее непорядочном поведении.

Дочь Эльфгара Элдгис, которую в исторических книгах иногда называют Эдит Справедливая, стала женой двух королей.[215] Вначале она вышла замуж за Гриффида Ллайвелина, короля Северного Уэльса, так хорошо известного победой над Гриффидом Рриддерхом, и королем Южного Уэльса. Когда он умер, она вышла замуж за Гарольда II, последнего из саксонцев.[216] Эдит Справедливая, или Эдит Лебединая Шея, которая нашла тело Гарольда после Гастингской битвы, вела собачью жизнь по вине близкого друга Гарольда. Она узнала короля по определенным знакам на его теле, о которых знала только она. Мало что ускользало от внимания Эдит Лебединой Шеи.

Я забыл упомянуть еще о том, что низенький парень по имени Том, портной, живший на главном королевском постоялом дворе, просверлил-таки дырку в ставне и увидел леди Годайву, когда она проезжала по Хертфорд-стрит, и что он немедля опустил глаза, или, как кое-кто утверждает, был поражен молнией. Существование этого выдающегося наблюдателя упорно отрицалось покойным М. Г. Блоксамом, который заявил в своем президентском послании ворвикширским натуралистам и местному археологическому клубу в 1886-м, что в то время в Ковентри не существовало ни окон, ни дверей, и поэтому не могло быть и «подглядывающего Тома».[217] Люди, подобные господину Блоксаму, не любят, когда кто-то приукрашивает жизнь.

Лукреция Борджиа

Лукреция Борджиа[218] была родной дочерью Родриго Борджиа и леди по имени Джованноза, или Большая Дженни.[219] Если верить тем, кто ее знал, она была обычной девочкой, не хуже и не лучше других своих сестер, однако о ней всегда было столько разговоров, что без нее невозможно представить себе полной никакую историю: вы сразу почувствуете, что здесь чего-то недостает.

Лукреция родилась в 1480 году, через четыре года после своего родного брата Чезаре.[220] К тому времени, когда она трудилась над своим появлением на свет, Родриго и Ванноза уже обзавелись парочкой других родных детей, Джованни и Гоффредо, которые никогда не играли какой-нибудь заметной роли в истории.[221] Правда, у Родриго завелось еще несколько детей от разных подруг, имена которых мне так и не удалось установить с какой-то степенью достоверности. Возможно, ему также не удалось.

Для родителей все дети родные, но некоторые из них все же роднее других, и поэтому они больше известны как внебрачные дети. Таковые появлялись на свет в особенно больших количествах в эпоху итальянского Ренессанса, приведшего к расцвету этой деятельности. Именно тогда в человеке начал пробуждаться вечно живущий интерес к новым возможностям жизни. Внебрачные дети появлялись повсеместно, и это закономерно, ибо возникновение такой тенденции среди итальянцев этого периода вполне совместимо с духом Ренессанса.

Родриго Борджиа – одна из ключевых фигур этого движения. Он был жизнерадостным старым кобелем, которому нравилось окружать себя красивыми женщинами, и чем в большем количестве, тем лучше.[222] Он даже назначал свидания тем, кому не был как следует представлен, и статистика рождаемости сразу же возрастала. Со стороны Родриго это было очень нехорошо, но он ничего не мог с собой поделать. Возможно, он и не пытался исправиться. Ведь ему так нравились блондинки![223]

Чезаре оказался никудышним деятелем. Он был скучнейшим типом, постоянно рассуждающим о политике и социальных проблемах. Пытался основать Борджийское королевство в Центральной Италии или нечто подобное такой чепухе. Его план так ни к чему и не привел из-за глупейших методов реализации этой идеи. Вы можете попробовать сделать нечто подобное, ознакомившись с сочинением «Принц, или Как завершать дело после восьмой сферы», принадлежащим перу Макиавелли – одного из почитателей Чезаре.

Работу все еще высоко оцениваемую и рекомендуемую для чтения ведущими мыслителями по причинам, которые мы здесь не будем рассматривать. Это одна из «ста самых великих книг».[224]

Сие подводит нас к теме отравления. Нам хорошо известно, что Борджиа, а в особенности Лукреция, имели привычку травить всех без исключения и каждого в отдельности, как только им представлялся такой случай. Возможно, такое утверждение не вполне справедливо. И если уж действительно рассматривать предмет со всех сторон, то следует заметить, что существует множество причин, дающих нам основание утверждать, что Лукреция за всю свою жизнь никогда не причинила вреда даже мухе. Может быть, Родриго и Цезарь что-то там и подсыпали в вино, когда выпивали с теми, кто имел деньги или собственность, которые можно было конфисковать, или с теми, кто им в чем: то противостоял, однако подобные «шалости» никогда так и не получили документальных подтверждений. Естественно, во время банкетов, которые давались Борджиа, да и после них, случались непредвиденные жертвы. И что из этого? Что поделаешь, если кто-то из гостей помирает, скажем, от старости?

О видах яда, якобы применяемых Чезаре и Родриго, написано немало. Кое-кто называл их La Cantarella и при этом утверждал, что сей яд изготовлялся секретным методом, с использованием мертвой свиньи или дохлого медведя.[225] Они якобы заверяли заказчиков, будто их яд способен причинить смерть в любое заранее указанное время. Если требовалось, чтобы жертва умерла через три недели после полудня в пятницу, он давал ей La Cantarella с соответственной продолжительностью. Я обнаружил только один яд такого типа, но и тот так точно не срабатывал.[226]

Давайте не будем слишком уверены в том, что Чезаре и его отец кого-то там отравили ядом Борджиа. Кроме того, не исключается возможность, что это был просто старый добрый мышьяк.

Что касается Лукреции, то в ее времена никто и слыхом не слыхивал о том, что клубника за ее легким завтраком по средам обмакивалась в сахарную пудру из свинца или какие-либо подливки, облагороженные сурьмой, чемерицей, сулемой и пасленом – этими популярными специями Ренессанса.

Нигде нет упоминаний и о том, что ее поймали с поличным в тот момент, когда она украдкой подсыпала эту самую белую пудру с наклейкой «La Cantarella» – только для наружного употребления во все, что попадало ей под руку, или когда она затаскивала кого-то в угол и нашептывала: «Отведайте вот эту аппетитную белену моего изготовления». Все это придумали позже. Очевидно, за неимением лучшего занятия.

Итак, нынешним газетам едва ли когда-нибудь удастся обмануть читателей заголовками типа: «Борджиа сознается!» и «Борджиа казнят на электрическом стуле!», как это бывает в тех случаях, когда иная отравительница сознается в своих преступлениях или получает за них по заслугам.

То, в чем еще можно как-то заподозрить Родриго и Чезаре, о Лукреции никак не скажешь. Однако попробуйте сказать кому-нибудь из своих знакомых, что Лукреция в этом смысле была вне подозрений, как вас тут же спросят: «А как же быть со всеми этими похоронами?» На это, конечно, должен существовать какой-то ответ.

Боюсь, что нам не следует отказываться от легенды о безумном романтическом темпераменте Лукреции и от широко распространенного мнения о том, что она была предана всей душой Тому, Дику и Арриго. Эту милую девушку, тихо живущую в развратном Риме, никто ни разу не обвинил в чем-то таком ужасном, как любовная связь. И вы можете быть уверены, что соседи не дремали.

Она не сходила с ума по парням, как иные девицы в ее возрасте, и с самой колыбели не проявляла склонности к нимфомании. Она была странной в этом смысле, то есть существуют все основания утверждать, что она не ступала в ногу со временем.

Лукреция не была страшненькой, хотя и не слыла красавицей, способной свести с ума. Ей не посвящали стихи и не пели серенады. Она отличалась крупным носом, выдающимся подбородком и глазами неопределенного цвета. Однако у нее была хорошая фигурка, а мужчины Ренессанса такие вещи замечали.

Свои яркие рыжие волосы она мыла раз в неделю смесью из щафрана, пальмовой стружки, деревянной золы, ячменной соломы, марены и несколькими другими добавками для проявления скрытого блеска и восстановления естественного цвета. Этот коктейль следовало оставлять на голове на двадцать четыре часа и смывать настойкой из капустной кочерыжки. Правда, после такой адской примочки подстерегала опасность получить ожог второй степени, и, если волосы все еще оставались на черепе, оказаться вдруг блондинкой.

Кое-кто все еще предпочитает видеть в ней брюнетку. Что ж, если это им приятно, это приемлемо и для меня.

Конечно же, Лукреция несколько раз выходила замуж. Как послушная дочь и сестра, она делала это, когда на то была воля Родриго и Чезаре или когда ее новое замужество оказывалось весьма полезным для их дипломатической работы. Сама же она относилась к подобным переменам в своей жизни вполне равнодушно.

Когда мужская половина Борджиа получала от такого союза все, что хотела, ее ставили в известность и ей предстояло выходить замуж за очередного претендента. Она делала все, что ей говорили. Ей это было безразлично.[227]

Ее первый муж Джованни Сфорца, внебрачный сын Констанцо Песаро. Он был парнем с пышной бородой и, как на то время, с правильной политической линией. Они сыграли свадьбу в июне 1493 года, и она оставила его четырьмя годами позже по причине, придуманной Родриго и Чезаре: якобы он был некомпетентным, неудачливым и не воинственным человеком, жить, мол, с ним скучно. Джованни был вне себя от ярости, и то, как он высказался о Борджиа, с трудом воспринималось даже на латыни.[228]

Это случилось в тот самый год, в котором Чезаре случайно убил своего старшего брата Джованни ударом кинжала. Такие обстоятельства всегда чем-то чреваты.

Собственно, высказывания Сфорцы по поводу своей личной жизни, которые я не решаюсь повторить, по-настоящему пошатнули репутацию Борджиа. После них она уже никогда не восстановилась. Мне хотелось бы заверить вас, что эти обвинения были попросту ложными и что не было никаких оснований для сплетен, но… этому препятствует таинственное появление младенца, рожденного в спальне Лукреции где-то через год после того, как ее муж был отправлен своей дорогой.

Лично я не убежден, что этот внебрачный ребенок Лукреции или их общий – я имею в виду то, что, упоминая об этом, я не могу скрыть своего удивления. Кроме того, он был такой маленький.

Следующим на очереди был Альфонсо Арагон, внебрачный сын Альфонсо II Неаполитанского, который, в свою очередь, был внебрачным сыном Альфонсо Магнанимуса. Благодаря женитьбе на Лукреции он стал, как говорится, гвоздем сезона.[229] Это был хорошенький семнадцатилетний юноша, склонный к регулярным побегам от Лукрециион никак не мог привыкнуть к семейной жизни. Его всегда ловили и возвращали назад. Чезаре непременно находил его.

Очень скоро Лукреция родила сына, который, как спешат отметить ее недоброжелатели, не был похож на Альфонсо. Но Лукреции ее молодой муж скорее нравился, нежели не нравился, и брак имел все перспективы перерасти в нечто прекрасное и постоянное, не задуши Чезаре Альфонсо через несколько лет.[230]

Третьим «счастливчиком» стал Альфонсо д’Эсте, сын и наследник герцога Феррары. Этот Альфонсо, для разнообразия, оказался законным ребенком и по этой причине отличался большим высокомерием. Сначала он отказался жениться на ком бы то ни было из представителей семейства. Однако, как только приданое Лукреции увеличили до $3 000 000 и присовокупили к этому еще и земли, он тут же сдался. А кто бы поступил иначе?

Поначалу д’Эсте были напуганы тем, что оказались в подобной компании, поскольку сами числились среди лучших людей – история их дома начинается еще от Вельфа IV, или Гуельфа IV. Кто бы еще мог иметь таких уважаемых персон в своем фамильном древе.[231] Сестра Альфонсо Изабелла Марчена из Мантуи была готова к тому, чтобы покориться брачным узам. Она была настолько законной, что это было даже слишком.

Занимавшийся этой стороной вопроса отец Альфонсо, герцог Эрколь, не создавал лишних проблем в столь деликатной сфере. Он был деловым человеком своего времени. Перед его женитьбой на Элеоноре Арагонской, матери Альфонсо и Изабеллы, он послал ей свой портрет и портрет одной из своих внебрачных дочерей кисти Козимо Тура. Элеонора была в восторге от такого подарка.

Итак, Альфонсо и Лукрецию повенчали через уполномоченного представителя 30 декабря 1501 года. Невеста совершила длительное путешествие в Феррару. Она остановилась вблизи города во дворце Альберто де Эсте, внебрачного сына герцога Эрколя, и вечером ее развлекала Лукреция Бентивоглия, внебрачная дочь старого герцога – девушка с портрета.

На следующий день прибыл Альфонсо и забрал ее в свой дворец, где по счастливому совпадению его приветствовали графиня Каррара, графиня Угузони и Бьянка Сансеверино – три внебрачных дочери Сигизмундо д’Эсто, законного брата Эрколя. Здесь она сразу почувствовала себя как дома.

Последних семнадцать лет своей жизни наша героиня провела в Ферраре как верная, едва ли не обожаемая жена Альфонсо, и, пожалуй, каждый согласится, что она была хорошей женой на самом деле. Вот уж действительно, стоило ей оторваться от своей ужасной семьи, как она становилась другой Лукрецией, посвящала себя домашней работе, вышивке, благотворительным делам и благочестивым поступкам.

Ее отец умер в 1503 году, как кое-кто утверждает, от яда. Достоверно сообщалось, что в зале, где он умирал, в момент его ухода из жизни было замечено семь дьяволов.

Догадываюсь, что они пришли за ним. После этого у Чезаре все пошло наперекосяк, и он несколькими годами позже умер в Испании. В последнее время он чувствовал себя довольно скверно. С ним происходило нечто такое, что случается, когда вы не спите ночами.

Лукреция стала герцогиней Феррары – абсолютный социальный успех – в 1505 году, когда умер старый Эрколь и Альфонсо унаследовал трон.[232] Даже Изабелла была солидарна с ним. Интересно, знали ли вы об этом?

Это было бы просто замечательно, будь Альфонсо немного поживее и попредприимчивее. Но, увы, он был закоренелым прагматиком, постоянно занятым литьем пушек или военными походами.

И хоть времени на глупости было в обрез, тем не менее, у него оказалось пятеро детей – четыре мальчика и одна девочка.

А как распоряжалась своим свободным временем Лукреция? Она занималась культурой Ренессанса, для которой Феррара служила своеобразным рассадником, не обязательно лучшим, но очень подходящим, и волей-неволей пребывала в центре этих событий.[233]

Ею восхищались многие поэты, часто посещавшие дворец, особенно в обеденное время, что нередко вдохновляло их на создание длинных поэм. Как вы знаете, поэты часами читают свои произведения и делают это еженедельно, из года в год. Все как один превозносили ее красоту, интеллигентность, добродетель и скромность, как будто эти достоинства подвергались сомнениям, а делалось это довольно часто.

Стоит отметить, что ни один из этих поэтов не умер от яда. Разве что, если кто-нибудь просил об этом…

Среди тех, кто воспевал добродетели Лукреции, был и великий Ариосто, чей «Безумный Роланд» занимает и будет занимать почетное место среди достижений мировой поэзии до тех пор, пока людям будут нравиться сочинения такого рода. Вы, очевидно, помните, что в тридцать восьмой строфе сорок второй песни этой великой поэмы автор воспевает Лукрецию за всевозможные женские достоинства, невзирая на то, что Лукреция уже была в преклонном возрасте.[234] И хотя ничто не омрачало отношений герцогини и поэта, все же следует признать, что их дружба носила скучноватый характер.

Лукреция часто встречалась с Пьетро Бембо, самым красивым поэтом тех дней и самым льстивым придворным в Ферраре, человеком, который превосходил Альфонсо во всем и который, как нам кажется, в некотором роде вызвал неудовольствие герцога. Известно, что Бембо покинул город в великой спешке – факт, который вовсе не служит доказательством того, что между ним и герцогиней что: то такое произошло. Возможно, он собирался посетить Урбино в любом случае. Сей инцидент едва ли заставит нас поверить, что когда Альфонсо не было дома, Лукреция спешила прилечь на чем-то мягеньком и сворачивалась в калачик с хорошеньким автором.

Конечно же, Лукреция любила и Эрколя Строцци. Он написал латинскую эпиграмму, в которой сравнивал ее с розой – комплимент, который мог на мгновение вскружить ей голову, но, очевидно, бессильный породить безумную страсть. Что же касается Эрколя, я убежден (исходя из исследований рассматриваемого предмета), что чувство, которое он испытывал по отношению к ней, легко умещалось в его голове и не опускалось ниже.

Итак, однажды Эрколь и Лукреция прогуливались под руку по тропинкам, пролегающим через леса и сады владений герцога, как они это уже не раз проделывали. Но, увы, рано утром следующего дня Эрколь был обнаружен убитым вблизи дворца. Осталось неясным, то ли это случилось по пути, то ли по возвращении с прогулки. Кое-кто думает, что его зарезал Альфонсо, поскольку герцог начал проявлять ревность. Альфонсо не умел писать эпиграммы по: итальянски, не говоря уже о латыни. И все же я верю, что Лукреция и Эрколь не затевали против него ничего плохого. Догадываюсь, вы собираетесь спросить» Тогда чем же они занимались все это время в чаще? Собирали маргаритки?»

Филипп

Филиппа II Испанского называли первым современным королем, поскольку он страдал от атеросклероза. Филипп был знаменит тем, что никогда не предавался забавам, считая, что веселье – бессмысленная трата драгоценного времени. Посему он предпочитал проводить по двенадцать часов в день в своем кабинете, сочиняя меморандумы на маленьких клочках бумаги.[235]

Филипп II был сыном короля Карла V и Изабеллы Португальской. Карл V очень любил рыбу.

В 1556 году он отрекся от престола и удалился в Эстрамадуру, где в неимоверном количестве поедал жареные анчоусы, пироги с угрями, омлеты с сардинами и просто любую рыбу.

В свое время Карл V был наиболее могущественным правителем на земле. Он владел большей частью Европы и немалой частью Америки и, тем не менее, ни у кого не вызывал восхищения. Для большинства он так и остался просто стариком, любящим рыбу.

Умер он в 1558 году, оставив после себя четыре пары напольных часов, шестнадцать – наручных, четырнадцать валиков под пуховые подушки, тридцать семь подушек, маленькую коробочку для хранения засушенных лимонных корочек или тыквенных цукатов, четыре безоаровых камня для излечения от чумы, шесть мулов, маленькую одноглазую лошадь, двадцать семь пар очков, какие-то старые пуговицы и Филиппа II.

Филипп был мрачный и молчаливый мальчик с нормальной розовой кожей, рыжими волосами и голубыми глазами, расположенными слишком близко друг к другу. Он любил науки, особенно математику.[236]

Филипп вырос в маленького человека с габсбургским ртом и рыжеватой бородкой. Тициан рисовал его портрет трижды, однако результаты были так себе.[237]

Как на те времена, Филипп одевался скромно, предпочитая простой белый и черный вельвет, а также бриллианты, ювелирные украшения на каждом запястье, несколько золотых цепей на шее и несколько ниток жемчуга, висящих на стратегических местах то здесь, то там. Он также знал, что такое страусовые перья.[238]

С возрастом Филипп подустал от одевания и обходился одеждой из черного вельвета, расшитой галунами, украшенной золотыми кантами и серебряной бахромой. Затем он принял кое-какие законы, ограничивающие стремление других людей изысканно одеваться.

Он утверждал, что они не должны украшать свои одежды орнаментальной сдвоенной строчкой, шейными платками или узорами из лоскутков. После принятия этих законов такой одежды стало гораздо больше.

Филипп не был мотом и любил составлять сметы. Он исписывал целые страницы цифрами, подсчитывая ожидаемые доходы на предстоящий год и уже произведенные затраты. Естественно, это ни к чему хорошему не приводило. Он бодрствовал по ночам, составляя новые меморандумы, и провозглашал, что желает добраться до сути вещей.[239] В этом он был прав.[240]

Филипп тяготел к высокомерию. Он заставлял каждого, кто обращался к нему, становиться на колени. Отвечая, часто не заканчивал фразы, обрекая своих собеседников на мучительные догадки о недосказанном.[241]

Кроме управления Испанией и Нидерландами, у Филиппа хватало хлопот с Мавританией и с обращенными в христианство маврами, которые настаивали на сохранении старинного магометанского обычая – купания.[242] Филипп ненавидел купание еще больше, нежели аппликации в одежде, поэтому он учредил наказание за первое нарушение закона – тридцать дней заключения и большой штраф, которое удваивалось при повторном купании.

За третье купание мавр приговаривался к пожизненному заключению, но он, как правило, умудрялся удирать с мест заключения и купаться снова. Что прикажете делать с таким народом?[243] Мавры были, наконец-то, изгнаны Филиппом III. Оставлять их дальше в составе империи не имело смысла.

Хотя Филипп II и не придавал женитьбе такого уж большого значения, он делал это четыре раза, исходя из чувства долга. Его первая жена была Мария Португальская, которая умерла в молодости. У них родился несносный мальчишка, названный Доном Карлосом, который часто устраивал кроликам пытки и вообще кончил плохо.[244] Вторая жена Филиппа – королева Англии Мария Тюдор – не любила шуток, впрочем, как и Филипп.[245] Следующими удачливыми девушками оказались Елизавета Валуа и одна из его племянниц по имени Анна.[246] Говорят, Филипп был хорошим мужем: он любил поспать после обеда, а это помогало делу.

К 1588 году с королевой Елизаветой что-то надо было делать. Она перепотрошила испанскую казну, присвоив немало золотишка Филиппа, отрубила голову нескольким его друзьям и каждый раз потешалась, когда ей напоминали об этом. Это расстроило его и он в бешенстве разразился меморандумом.

Филипп ничего не знал об устройстве кораблей и потому построил «Непобедимую армаду». Во главе ее он поставил герцога Медину-Седония, который разбирался в таких делах еще меньше его.[247] Герцог Медина-Седония никогда до этого не отправлялся в море на корабле, однако заявил, что он все же попытается это сделать.

«Армада» была гордостью Филиппа. Герцог направил ее прямо к берегам Англии, где ее почти полностью уничтожили англичане и сильный шторм.[248] Герцог Медина-Седония был весьма раздражен случившимся и к тому же страдал от морской болезни.[249]

Когда герцог возвратился домой, соотечественники принялись его обвинять. Но вопли этих жалких людишек до него просто не доходили.

Филипп был большим поклонником дипломатии, или искусства лжи.[250] Ему все же удалось обманывать каких-то людей какое-то время.

IV. Кое-кто из гигантов

Людовик XIV

Скорее всего, Людовик XIV родился в 1638 году случайно. Его родители – Людовик XIII и Анна Австрийская – были женаты двадцать два года и не имели детей.[251] По причине столь длительного ожидания младенца нарекли Louis Dieu-Donne, или Людовик Богом данный. Впоследствии он был известен как Louis Roi-Soleil, или Людовик-Показушник. Будучи исключительно занудным ребенком, он постепенно возвел эту черту своего характера в принцип жизни. В дальнейшем он приобрел довольно широкие познания по большому кругу вопросов, но не знал ничего конкретного ни об одном из них.

Некоторые исследователи объясняют занудливость Людовика его социальным положением – короли более-менее находятся вне критики. Такой подход едва ли применим в данном случае. Другие полагают, что в детстве учителя умышленно удерживали его в состоянии невежества. Однако никакие профессора не в состоянии так отменно выполнить работу, если ученик не демонстрирует естественной склонности к выполнению их наставлений. Иначе они где-нибудь да совершат ошибку.[252]

Временами Людовик демонстрировал проблески интеллигентности, а затем все продолжалось по-прежнему.

Людовик XIV определенно принадлежал к семейству Людовиков. О нем тяжело писать, потому как жил он очень долго и всегда что-то предпринимал. Среди его увлечений были и женщины, вторгавшиеся в малые страны, аннексировавшие Алсак и Лоррейн и затем сдавшие Алсак и Лоррейн в нарушение Нантского эдикта. Каждый желал заполучить Алсак и Лоррейн, потому что они были полны страсбургских гусей.

Весь период своего правления Людовик XIV работал по восемь часов в день. Другие короли давали возможность своим министрам совершать собственные ошибки, однако Людовик настаивал на том, чтобы важные ошибки совершались лично им.

От природы он был человеком скорых решений. Принимал он их почти автоматически, но при этом возникало столько проблем, что для их решения требовались эксперты.

Жан-Батист Кольбер, авторитет в индустрии, сельском хозяйстве и финансах, ежедневно работал по шестнадцать часов и поэтому сумел сделать для страны вдвое больше, чем от него ждали. Он разработал свод суровых законов для каждого из видов деятельности, поэтому ремесленники оказались банкротами, а крестьяне питались травой, крапивой и пекли хлеб из отрубей. Некоторые из крестьян зашли так далеко, что начали одеваться в тряпки.

Поскольку Кольбер не верил в спрос и предложение, он сделал их незаконными и заменил Ловким законом, который впоследствии привел к Миссисипскому пузырю. Он приказал каждой семье иметь по десять детей, чтобы, когда они подрастали, было кого подстрелить в сопредельных странах. В результате у французов было столько детей, что сегодня у них едва ли приходится по одному ребенку на семью. После смерти Кольбера Людовик XIV увековечил его деятельность отменой Нантского эдикта и, таким образом, изгнав наиболее искусных ремесленников из Франции, заложил твердую основу Французской революции.

Длинная серия войн, которые вел Людовик XIV, также помогала разрушать страну. Это называлось la gloire.[253] Людовику было тридцать лет, когда окончилась Тридцатилетняя война, и, как он не пытался, так и не смог достигнуть чего-нибудь столь же продолжительного.

Начав со вторжения во Фландрию, он раздул интенсивную войну против голландцев, в которой добыл титул Людовика Великого, или Людовика Чурбана, за то, что не сумел нанести поражение Вильгельму Оранскому. Война против великих союзников длилась десять лет, после чего разные стороны конфликта вернули назад все, что они добыли в ней, и события развивались так же, как и прежде, за исключением того, что каждый стал на десять лет старше.[254] Один из самых острых вопросов, грозящих большими осложнениями, касался тарифа на сельдь.[255] Селедка оказала куда большее влияние на историю, нежели кто-то может себе представить.

Война за испанское наследство[256] длилась тринадцать лет, и все было бы замечательно, не вмешайся в нее герцог Марлборо. Дела пошли от плохого к худшему, и так продолжалось до тех пор, пока каждый встречный-поперечный мог победить французов. По случайности, любимый отряд Людовика был разбит человеком по имени Ламли.[257]

Хотя Людовик лично не принимал участия в сражениях,[258] он проявлял живейший интерес ко всему, что происходило с его армией, даже к личному благосостоянию солдат. Он издал приказ о том, что о раненных следует заботиться наилучшим образом, ибо они могут понадобиться вновь. Иногда он выезжал на войну в карете с парой фавориток и гигантских размеров ящиком с едой, благодаря дамам сохраняя безопасную дистанцию от линии фронта. По сей причине в некоторых местах он был известен как Людовик Такой-Сякой.[259]

Вы можете быть уверены в том, что Людовик XIV построил Версаль, огромное уникальное место, забитое мебелью Людовика Каторза и мадам де Монтеспан. Поскольку мадам де Монтеспан становилась все толще и толще, Людовик построил для нее особое помещение, где было побольше места. Версаль состоял из сотен маленьких квартир, и некоторые истории, которые в них происходили, не попали в книги.

Когда погода была достаточно теплой, в садах устраивались изумительные маленькие приемы, особенно в определенных местах, называемых кустарником короля и кустарником королевы.

Людовик XIV также изобрел этикет. Каждое утро в восемь часов его будил valet de chambre, который стоял на часах и спал в углу комнаты, будучи полностью одетым в этот опасный для здоровья час.[260] Затем в покои впускались лучшие люди, которым позволялось наблюдать за одеванием короля. На самом деле, в Версале было так много этикета, что заниматься какими бы то ни было серьезными делами было просто невозможно, если они, конечно, случались.

Воздадим ему должное: Людовик XIV поднял технику одевания и раздевания на публике до такой степени совершенства, которой она уже никогда более не достигала. Почему именно этот процесс возглавлял этикет? Ответ на этот вопрос находится за пределами нашего исследования.

В любом случае, те читатели, которые полагают, что общественная жизнь сегодня выдвигает чрезмерные требования, должны признать, что, по крайней мере, они не обязаны подниматься в семь тридцать и отправляться наблюдать за тем, как кто-то надевает свои штаны.[261]

К двадцать первому году своей жизни, когда он женился на испанской принцессе Марии-Терезе, Людовик уже успел пообщаться с довольно большим количеством других дам, начиная со старой одноглазой мадам де Бювуа, соблазнившей его в восемнадцатилетнем возрасте. Она была первой дамой его спальни после его матери и, предположительно, его наставницей по этому разделу домашней науки. Мне любопытно, вставал ли после этого Людовик с той ноги. Вскорости он прогуливался в кустарниках короля с Олимпией Манчини, племянницей кардинала Мазарини. Поговаривают, что дочь одного из садовников родила ему ребенка. Что ж, он никогда не пропускал свои дневные занятия в парке.

Думаю, что здесь уместно упомянуть о мадемуазель де ля Мот-Худанкор, хотя я и не обладаю никакими достоверными сведениями о ней. Возможно, это всего лишь разговоры. Заслуживает внимания также идиллическая связь с Марией Манчини,[262] маленькой сестренкой Олимпии, желавшей стать королевой Франции и в конце концов заставить его вести себя надлежащим образом.[263] Быть может, Людовик и был увлечен ею, но должен был по политическим мотивам жениться на Марии-Терезе.[264] Ее отдали замуж взамен за мир на Пиренеях, да еще хорошенько присматривали за ней. Она была коренастой, с тяжелым подбородком, плохой фигурой и черными зубами. Ну что ж, нельзя иметь все сразу.[265]

Вслед за этими событиями Людовик стремительно сблизился с Генриеттой Английской, женой своего женоподобного брата Филиппа Орлеанского, однако еще стремительнее он от нее переметнулся к Луизе де ля Валери. Она представляла собой совершенно иной тип слезливой барышни, от которой у него появилось несколько детей, и уже после этого он позволил себе переключиться на мадам де Монтеспан, с которой завел девять детей.[266] Мадам де Монтеспан не принимала «нет» в качестве ответа. Она была ослепительной красавицей с великолепными связями и наклонностями задиры.[267] Видя, что он становится несколько тяжеловесным, она принялась подсыпать в его вино некоторые добавки, дабы улучшить его joie de vivre. В качестве последнего шага она пыталась смешивать кровь летучей мыши и мед. Это делало Людовика больным.[268]

Мария-Тереза умерла в 1683 году, в тот момент, когда мадам де Монтеспан отсутствовала при дворе. Людовика нередко обвиняют в том, что он плохо относился к своей жене. Это вполне может быть досужим вымыслом. Ибо, если это так, тогда кто же каждую ночь посещал ее покои хотя бы для того, чтобы поприветствовать ее, а однажды он даже позволил ей проехаться в его карете вместе с двумя его фаворитками. Он обещал ей измениться к тридцати годам, но все откладывал и откладывал это дело до сорока пяти лет – года ее смерти.

Он начал проявлять беспокойство по тому поводу, что он грешник – таким и бывает всегда начало конца личностей с романтическим темпераментом. Он осознавал, что пришло время предпринять решительные шаги, но вместо того, чтобы покончить с собой, женился на мадам де Мантенон, набожной вдове сорока девяти лет.[269]

Мадам де Мантенон была большая мастерица создавать проблемы. Рожденная в тюрьме – ее отца осудили за грабеж, фальшивомонетничество и убийство – она вышла замуж за юмориста. Ее первый муж Скаррон не был весельчаком, но все же был веселее Людовика XIV. После этого была гувернанткой пяти выживших внебрачных детей мадам де Монтеспан. Мантенон постепенно привлекла внимание короля, обманывая свою благодетельницу и разрушая ее репутацию, ведя душеспасительные беседы с королем, поскольку отличалась исключительной религиозностью и проявляла интерес к высоким материям.

Поскольку мадам считала гугенотов дьявольским отродьем, ей было нетрудно склонить Людовика к разрыву Нантского эдикта, деянию, что привело к массовым убийствам, пыткам и голоду. Воспрепятствовать ее стремлению творить добро было невозможно.

Памятуя о неприглядном прошлом невесты, Людовик никогда не рекламировал свой новый брак. Он желал прослыть честным человеком, и этого было достаточно. Более того, ему надлежало заботиться о своем положении и о будущем королевских шельмецов.[270] То, что думала мадам де Мантенон, не имело значения. Надо думать, она была женщиной незаурядного ума, украшенной талантом к язвительным комментариям. Как жаль, что ее замечания по этому делу навсегда утрачены для нас. Этикет же, напротив, жив и поныне. Я всегда верил в то, что она отпустила на сей счет не один комментарий. Она ведь была всего лишь человеком, не так ли?

Опасаюсь, что они не выглядели идеальной парой. Мадам де Мантенон обычно появлялась в обществе закутанной в кучу платков, опасаясь ревматизма и пытаясь защититься от простуды. Она смертельно боялась сквозняков, в то время как Людовик обожал свежий воздух, всегда широко распахивая окна и поясняя насколько полезно мерзнуть. Со временем он начал себе противоречить. Подагра прогрессировала, зубы болели, и у него начала развиваться привычка говорить часами ни о чем и без какой бы то не было последовательности.[271] Мадам де Мантенон любила сидеть рядышком, занимаясь рукоделием, и, смею утверждать, про себя размышлял: анеужели надо было пройти через огонь и медные трубы, чтобы ее мечты осуществились таким образом. Вот так оно и длилось целых тридцать лет, хотя временами казалось, что и значительно дольше. Называлось это Pancien regime.

Умер Людовик XIV в 1715 году на семьдесят втором году своего царствования и не дотянув всего лишь нескольких дней до своего семьдесят третьего дня рождения, оставив мир нисколько не лучшим, нежели когда пришел в него, а в некоторых отношениях – даже намного худшим. Не стану утверждать, что по нему горевала масса друзей, потому что друзей у него не было. Он не хотел иметь никаких друзей. Напротив, люди радовались. Тем более, что он их никогда не любил. Трон унаследовал его правнук, Людовик XV, который ни в чем не был лучше его.[272]

Жизнь этого монарха свидетельствует о том, что можно сотворить при наличии длительного времени, денег и отсутствия здравого смысла. Было бы приятно вспомнить кое-что из его замечательных деяний или хоть какие-то оставленные в назидание потомкам ценные мысли. (Мы действительно могли бы их использовать.) В период, когда l’esprit звучал вовсю, Людовик по известным причинам был тихоней. Он ненавидел l’esprit. Когда он слышал о витающей над Версалем классической мудрости, у него тут же возникало жуткое подозрение, что за этим что-то кроется.

Лишь невезением можно объяснить то, что Людовик XIV умудрился прослыть в истории благодаря известному изречению, не бог весть какой глубины. Тщательное исследование обнаружило, что он не бросал в лицо президенту Парламента Парижа в 1655 году знаменитую фразу «L’Etat,c’est moi!», или «Государство – это я!». Он никогда не помышлял о таких вещах.

Тем не менее, я убежден, что он действительно произнес: «Il n’y a plus de Perrndes», или «И больше никаких Пиренеев», после провозглашения герцога д’Анжу королем Испании в году 1700. Это звучит как раз в его стиле. Но, увы, заявление не выдержало испытания временем. Да и само оно послужило причиной войны, которая продолжалась тринадцать лет, и при ее окончании Пиренеи находились точно там же, где и были прежде. Кстати, они и сейчас находятся на том же месте.

Мадам Дюбарри

Мари-Жанна Дюбарри шесть лет была близким другом Людовика XV. Если быть совсем уж точным, то с 1768 года и вплоть до его смерти в 1774 году. На первый взгляд может показаться, что это никого не касается, кроме, разумеется, ее самой и, естественно, Людовика. Но это далеко не так, ибо сей эпизод истории проясняет нашим современникам, насколько наивны были люди в те времена. Увы, они свято верили, что появились на свет лишь затем, чтобы весело проводить время.

Жанна была дочерью белошвейки Анны Беко, которая трудилась в поте лица до тех пор, пока не обзавелась парой меховых шуб. Как-то на работе ей повстречался Жан-Батист Гомра, который оказался таким же, как и прочие мужчины. В результате их знакомства 19 августа 1743 года (другие источники называют 1746 г. – Прим. пер.) на свет появилась маленькая Жанна. Расположение звезд предопределило львиный характер малютки, правда, не без легкого прикосновения особенностей знака Девы.[273]

Никто не мог назвать ее бездельницей. Она перепробовала немало занятий, предпочитая, правда, положение компаньонки или служанки в приличных домах. И все у нее получалось хорошо, за исключением одной малости – она неизменно испытывала трудности с тем, чтобы удержаться на работе, и как-то так всегда получалось, что управляющие спускали ее с лестницы. По причине бедности Жанна так и не сумела овладеть правилами пристойного поведения, каковыми отличаются представители высших сословий.[274] Не следует упрекать ее в этом, как и в том, что она обладала пепельно-серыми волосами, невероятно голубыми глазами и великолепной фигурой.

Временами дела шли совсем неплохо. Когда ей исполнилось пятнадцать, она решила овладеть парикмахерским делом. Молодой наставник обучал ее профессиональным тайнам настолько тщательно и долго, что его мать подняла большую бучу, в изобилии награждая известными нехорошими эпитетами и Жанну, и ее мать. Анна Беко решила защитить свою честь в суде, однако судья посоветовал отозвать иск.

Полицейские документы не подтверждают сведений о том, что Жанна служила у самой вредной старухи Парижа мадам Гурде. Пользовавшийся доверием хозяйки слуга утверждал, что видел там ее собственными глазами. Ну и что из этого? И, кстати, чем это он там занимался в это время?

В семнадцатилетнем возрасте Жанну приняли в популярный в те времена магазин дамских шляп под названием «Дом Лабилля», который посещали блестящие франты и повесы всех возрастов.[275] Там она и познакомилась со служащим лодочной станции мсье Лювалем.[276] Но, видать, именно в этот момент у мсье кончился фарт, ибо как только казначей станции мсье Ради де Сент-Фуа обнаружил внезапный интерес молодого служащего к кассе станции, его тут же вышвырнули с работы.

Девице пришлось встретить самозванного графа Жана Дюбарри. Этот повеса и распутник содержал игорный дом для благородных и богатых граждан. Вот так оно само собой и случилось: Жанна плавно и незаметно внедрилась в истеблишмент, где комфортно обитала несколько лет. Принимая во внимание состояние его здоровья, даже завистники не наводили на нее напраслину и мирились с мыслью, что она была всего лишь подружкой графа. Ведь всем было хорошо известно, что он страдал от воспаления глаз и множества других хворей и по сей причине носил на макушке два печеных яблока, скрываемые под шляпой. Мне не приходилось слышать о результатах такого способа лечения.

Дюбарри хотел от Жанны немногого – украшать своим присутствием его заведение, встречать наиболее важных гостей и помогать им чувствовать себя там как дома.[277] Для такой работы она была прекрасной находкой, ибо сама природа наделила ее добротой и радушием. Для нее был невыносим сам вид сидящего в углу старого миллионера, подавленного ощущением одиночества и неизбывной печали, и она делала все для того, чтобы хоть немного его развеселить. В поразительно короткий срок она овладела всеми премудростями общения с такими джентльменами – достоинство, позволившее ей занять хорошее положение. К тому же она обзавелась замечательными связями.

Где и каким образом встретились Жанна и Людовик, истории неизвестно. Однако известно, что это событие произошло в июне 1768 года. Ей уже стукнуло 25, а он в это время как раз оказался свободным. Июнь того года выдался замечательным. Королева умерла 24-го числа.[278]

Накануне этого события Людовик проводил беседу (так он предпочитал называть такие встречи) с Жанной. И вскорости она въехала в версальские апартаменты, непосредственно расположенные над его покоями. Некоторых маркиз это привело в ужас, ибо после кончины мадам де Помпадур их не покидали надежды обосноваться там. Помпадур сумела прожить с ним двадцать лет, что является абсолютным рекордом в данной области.[279]

Смерть Помпадур лишила его личную жизнь всякого смысла, поскольку, кроме жены и детей, в ней не было ничего стоящего.

С того времени он провел беседы с дюжиной молодых женщин, в том числе с мисс Смит, с которой так и не поладил.[280] В последние четыре года у него не было официальной любовницы. Согласитесь, такое положение дел едва ли могло длиться долго.[281] Поскольку дело нельзя было оформить через суд, не внеся некоторые поправки в ее социальный статус, Людовик выдал ее замуж за Джулиана Дюбарри.[282] Хотя титул и был подложным, Дюбарри числились джентльменами, поскольку их предки, по крайней мере, насколько известно истории, ни единого дня не занимались честной работой. Брак сделал Жанну столь респектабельной женщиной, что она могла появляться с Людовиком в обществе или оставаться с ним наедине, или делать и то и другое.

Итак, Жанна превратилась в мадам Дюбарри и заняла свое место в истории. Джулиан покинул город вместе с Мадлен Лемо. И все было бы прекрасно, не найдись какие-то маркизы и другие особы, морали которых такой поворот событий наносил непоправимый ущерб. Они ужасно расстроились по этому поводу. Многие тогда верили, впрочем, как и сегодня, что иметь законнорожденную любовницу более аморально, чем незаконнорожденную. А вы разве так не считаете?[283]

Пытавшаяся соблазнить Людовика графиня де Грамон прекрасно подходила для этой цели. Прибывшую в Версаль в качестве жены его внука Марию-Антуанетту такая новость потрясла до кончика носа.

Муж Марии-Антуанетты в некотором смысле отличался от своего деда, поэтому у нее было достаточно времени для сплетен.[284] Оппозиционная партия «антиДюбарри» набирала сил в суде, не собираясь ничего прощать этой счастливой парочке.

Некоторым историкам невдомек, почему это Людовик обратил внимание на молодую персону простого происхождения в то время, как мог себе позволить разжиться благосклонностью одной из графинь с лошадиным лицом и изысканными манерами.

Увы, одна из причин подобного недосмотра заключается в том, что, несмотря на свои пятьдесят восемь лет, у него все еще было хорошее зрение.

Пытаясь прояснить ситуацию и прекратить споры по этому поводу, вспомним, что Людовик писал своему премьер-министру дюку де Шузель: «Она очень хороша собой. Она мне нравится, и этого достаточно». Подобное заявление окончательно сбило с толку тех, кто читал или слышал об этом.[285]

Если быть до конца откровенным, следует признать, что кругозор Людовика был исключительно ограничен. Он слыл человеком одной идеи, свято верившим в то, что стоящим делом следует заниматься настолько часто, насколько это возможно. И он занимался этим сорок лет подряд и еще поражался, отчего это временами возникают интервалы.

У вас появилось намерение заметить, что у него мог бы развиться интерес и к другим сферам, например к птицам и цветам. Что ж, он предпринимал попытки и в этом направлении: помещал клетки с птицами в задней комнате, где также хранились книги, старые карты и огромная коллекция конфет. Какое-то время он изучал ботанику в садах Версаля. Но как: то обнаружил, что это не совсем то, что его привлекает в жизни.[286]

Итак, в квартире Жанны, что на самом верху лестницы и еще один марш вверх, проводились великие дни и ночи. По моему мнению, греховную природу этих встреч несколько преувеличивают. Не вызывает сомнений, что в свое время Людовик был весьма и весьма впечатляющей персоной. Однако его «разговорная» сила понемногу убывала, и вскоре пополз слух, что тоник из сельдерея уже не помогает ему, как прежде.[287] Возможно, истина заключается в том, что в обществе Жанны Людовик мог расслабиться. Я испытываю сомнения в том, что он предпринимал попытки оправдывать свою репутацию огромного зверя.

Жанна всегда пребывала в веселом, радостном и игривом состоянии. Людовик же обожал игривость, хотя его собственные попытки в этом направлении никогда не приносили ему успеха. В стремлении прослыть хорошим парнем он однажды наступил на ногу иностранного посланника, страдающего подагрой, однако никто так и не рассмеялся. И ему пришлось покинуть поле юмора и забавы.[288]

Жанна веселилась за двоих. Она швыряла коробку пудры ему в лицо, обзывая его мельником Жаком, и он ревел от смеха. Она использовала в приятной беседе не совсем литературные выражения, и он лопался от ржачки. Что тут скажешь, такие вещи могут быть весьма забавными.

Конечно, не обходилось без кофе. Вне сомнений, вы слышали, как Людовик готовил его в маленькой кухне своей Жанне, как она смеялась, когда напиток сбегал, и как самозабвенно они пили его в уютных комнатах.

С годами Людовик по-настоящему привязался к этому напитку. Процедура кофепития была настолько отработана, что он мог получить чашечку этого напитка в любое время дня и ночи, как только ощущал в этом потребность. Доктор неоднократно предупреждал его о вреде кофейной привычки, ибо по достижении шестидесятилетнего возраста у Людовика начались приступы головокружения. Возможно, дело было не в кофе, а в этой чертовой лестнице.

Что же еще, кроме красоты и веселого нрава, было секретом шарма Дюбарри? Уму непостижимо, как ей удавалось задержать свое старение во всех его разновидностях – особенно в их худших чертах – до самого конца и даже заставлять его хранить относительную верность? Тем более, если принимать во внимание, что их совместная жизнь протекала в атмосфере скандалов, интриг и визитов-бесед с новенькими хорошенькими кандидатками.[289] Ответ, возможно, таится в том, что она иногда оставляла его одного: как только он желал провести вечер со своей коробочкой для нюхательного табака, она этому не препятствовала.[290] Если же он заявлял, что дела задержат его допоздна в своем кабинете, она желала ему хорошо провести время и обещала увидеться с ним попозже. Она не упрекала его в том, что отдала ему лучшие годы своей жизни, и считала, что вполне в состоянии провести вечер в одиночестве, и чего это кто-то должен о ней заботиться. Но это всего лишь мое предположение.

Полагаю, что уместно упомянуть о любви Жанны к одеяниям и украшениям. Так-то оно так, однако не будет ли логичным предположить, что она полюбила Людовика за его деньги? Будь это так, она покупала бы новые платья и новые бриллианты каждый день и обустраивала бы гнездышко так часто, как только бы пожелала. Уверяю вас, без всякого ропота со стороны двора.

Людовик отличался щедрой душой, а для мужчины это уже кое-что, не так ли? Он никогда не испытывал колебаний потратить ли миллион или два из государственных фондов на ее прихоти, даже когда дела в королевстве шли неважно.[291]

Время от времени Людовик позволял ей подавать собственные проекты генеральному инспектору. Это экономило время и избавляло его от усилий в тех делах, которые он недолюбливал.[292]

Жанна никогда не брала для текущих расходов больше, чем ей требовалось, то есть лишь то, что было на тот момент в казне. По одной из оценок, за пять лет она обошлась Франции в $62 409 015. Естественно, за такие деньги любая леди испытывала бы чувство глубокой признательности. Способны ли такие деньги купить честную перед Господом всепоглощающую любовь, мне неведомо. Говорят, что так не бывает, и полагаю, что довольно вульгарно даже поднимать этот вопрос.

Как известно, ничто не длится вечно. Людовик XV умер от оспы в мае 1774 года. За пять дней до своей кончины он отослал Жанну прочь, доказывая этим поступком, что раскаивается в содеянном. Он оставался с ней в горе и в радости, а расстался лишь из-за боязни попасть после смерти в плохое место. Он любил ее, но постоянно боролся со своим чувством. Если бы он выздоровел, то наверняка вернул бы ее назад. По крайней мере, позвольте так считать. Кое-кто из графинь не смог скрыть своей радости, а Мария-Антуанетта даже отписала своей матери Марии-Терезе: «Это тварь была представлена конвенту, и каждого, чье имя было замешано в скандале, удалили из суда».

Во время следования похоронной процессии никто не рыдал и не вопил от горя: «Вот несут нашего любимого Людовика!» А ведь много лет назад, когда он заболел, толпа в Метце кричала нечто подобное. Тогда она верила, что это он выиграл войну практически в одиночку, не щадя себя ради ихнего блага. А на самом деле он стал больным, предаваясь пьяному разгулу с графиней Шаторо. Но они об этом не знали. Теперь же у катафалка потешались крикуны: «Вот он – любимчик дам!» Такое можно заявить лишь об избранных.[293]

Жанна прожила еще почти двадцать лет. Богатая, активная и не обойденная вниманием мужчин, немного округлившаяся, но в свои пятьдесят все еще хорошенькая, как картинка. Она стала одной из жертв Французской революции, затеянной некоторыми философами, возомнившими, что мир можно сделать лучшим местом для жизни. Они хотели, чтобы все французы были свободными, равными и счастливыми, а попытались достичь этой цели путем отсечения наибольшего количества голов. Жанна отправилась на гильотину за свои роялистские симпатии в 1793 году.[294] Приговор был достаточно справедлив. Жанна не любила простых людей. Она знала их слишком хорошо.[295]

Нет большего заблуждения, нежели утверждение, что мадам Дюбарри явилась причиной Французской революции. Это самое последнее, что только может прийти на ум. Все, чего она желала, так это потратить мешок денег на разные безделушки. В дни своей славы она никому не причинила вреда, за исключением дюка де Шузеля, который слишком часто приставал к ней по поводу банковских счетов. Она его уволила и заставила Людовика платить ему ошеломительную пенсию, дабы бедный человек не слишком уж переживал.[296] Она была последней королевой левой руки Франции.

Меня никогда не интересовала сцена с гильотиной. Размышляя о мадам Дюбарри, я предпочитаю видеть ее на подходящем месте в Версале – в маленькой квартирке, по лестнице вверх до конца и еще один марш. Войдя туда, мне мерещится Людовик, взбирающийся в полночь по задней лестнице в королевском одеянии. У него слегка багровое лицо и он отдувается в предчувствии приступа атеросклероза. Он открывает двери и обнаруживает Жанну в прелестном неглиже и с видом ангела – более чем когда бы то ни было. Ну да, не бывает ничего лучше, чем чашечка хорошего кофе.

Петр Великий

Царь Алексей Михайлович Романов и его вторая жена Наталья Кирилловна Нарышкина не могли натешиться своим сыном Петром. Правда, какое-то время.

В раннем детстве у мальчугана просматривались перспективы на то, что со временем из него получится эрудированный человек.[297] Его учитель Никита Моисеевич Зотов не препятствовал развитию индивидуальности ребенка. Не мудрено, что по завершении обучения царевича Зотова назначили шутом при дворе.[298]

Возвели Петра на царский престол в 1682 году.

Итак, десяти лет отроду он получил законное право потешаться над самыми знатными подданными. Он, вообще, отличался пристрастием к юмору, выбивая киркой зубы и сшибая головы во время фейерверков. Петр знал, чего ждет от него толпа.

А тем временем Россией правила его единокровная сестра София. Это нежное создание верило в движение за женские права, пытаясь организовать убийство Петра. Пришлось бросить ее в темницу, дабы у нее появилось время осмыслить задуманное.[299]

Однажды в четверг Петр решил реформировать Россию, дав ей все преимущества западной цивилизации. Этот день нарекли Черным четвергом. Он думал, что с чем большим числом недоумков обсудит проблему, тем больше о ней узнает. И отправился за границу.

Путешествовал инкогнито – под личиной плотника Петра Михайлова. Однако, поступая таким образом, привлекал к себе еще большее внимание.[300] Довольно сложно оставаться инкогнито, если ты – русский царь ростом в шесть футов, восемь и три четверти дюйма.[301]

Отправляясь в Англию, Петр надеялся разузнать, каким образом следует обустраивать дела дома.[302] Остановился он в доме Джона Эвелина, который снимал адмирал Бенбоу и, в свою очередь, сдавал в субаренду Петру. За время своего жития в этом доме Петр разбил около трех сотен оконных стекол, изодрал множество перин и практически превратил свое пристанище в руину.[303]

Далее его путь пролег в Голландию, где он намеревался побольше разведать о строительстве кораблей. В Заандаме он целую неделю проработал простым плотником. Приходил, правда, поздно, обедал часа три, работу заканчивал рано и в итоге мало чему научился.[304]

Маленький деревянный домик, в котором он прожил эту неделю, ныне посещают толпы туристов.[305]

Петр стремился к учению, чтобы было о чем поговорить. После встречи с ним вдова курфюрста Ганновера София записала в своем дневнике: «Петр принял китовые пластины в корсете за наши кости. Он заметил, что у германских дам дьявольски твердые кости».

Во Франции он качал на своем колене Людовика XV, рассматривая лежащую в кровати мадам де Мантенон. И писал из Парижа домой: «Осталась только одна бутылка водки. Я не знаю, что делать дальше». Естественно, там удивлялись, почему он не возвращается в Россию. Наконец, он внял общему мнению.

Изучив западную цивилизацию изнутри, встретившись с архиепископом Кентерберийским и получив почетную степень доктора права Оксфордского университета, Петр вернулся в Россию. Реформы начал со стрельцов, обезглавив одних, вздернув других и поджарив на медленном огне третьих. Остальных он закопал живьем.[306] Около двух тысяч обезглавленных стрельцов всю зиму пролежали в общественных местах.[307] Обозленные родственники стрельцов распускали о Петре жуткие слухи, в основном весьма далекие от реальной картины жизни.

Затем он заставил бояр, этих заскорузлых консерваторов, сбрить свои длинные седые бороды, в которых водилось множество микробов. Бояре к ним привыкли и не желали с ними расставаться. Да, бояр можно было бы побрить, но сколько б на это ушло времени![308] Многие годы современники ломали голову над вопросом, почему Петр издал закон, запрещающий бороды.[309] Случалось, боярину обрезали бороду, а он подбирал ее и хранил под кафтаном и все оставались довольны.[310]

В те времена условия жизни были просто ужасны, поскольку еще не существовало Соединенных Штатов, которые могли бы оказать стране финансовую помощь.[311] И Петру приходилось сорок пять раз чеканить новые копейки, но его копейки весили намного больше старых. Он ввел много других финансовых усовершенствований и принял бюджет с меньшим количеством медных денег.[312] Взятки и коррупция запрещались, за исключением узаконенных самой властью.

Петр ненавидел все старомодное, в том числе Москву. Посему построил новый город на гиблых болотах Балтийского моря и назвал его, угадайте, в чью честь?[313] На строительстве Санкт-Петербурга годами работало сорок тысяч крестьян. Петр основал в Санкт-Петербурге музей естественной истории и, дабы привлечь туда склонных к алкоголю соотечественников, приказал наливать каждому визитеру стакан браги. Это сработало.

Петр прославился тем, что нанес поражение Карлу XII, убив множество шведов. Во время великой Полтавской битвы Карла ранили в пятку, а Петру прострелили шляпу. Побежденный спасся бегством, переправившись на другой берег реки Буг, где и застрял на пять лет.

Россия заполучила Ливонию, Эстонию и другие территории, на которые зарились весьма немногие. Ливония была тогда частью сегодняшней Латвии. В основном ее населяли ливы, которые были чем-то вроде литовцев.[314]

Это приводит нас к Ивану Мазепе. Истории известна яркая страничка, связанная с судом польского короля Яна Казимира. В свободное от работы время Мазепа изучал ботанику наедине с миссис Фалбовской. Курс обучения закончился весьма неожиданно – он обнаружил себя привязанным к дикой лошади. Очевидно, дело обошлось не без вмешательства ревнивого мистера Фалбовского. Лошадь погнали в степь. Обреченного на смерть Мазепу спасли казаки.[315] Мазепа старался и в дальнейшем, но уже без участия миссис Фалбовской, потому что казаки-запорожцы придерживались целибата.[316] Он стал атаманом, или гетманом, прославился на Крымской войне в битве за Азов. Затем присягнул на верность Карлу XII.[317] Петр оценил такую перемену в его поведении в казнь через повешенье.[318]

Петр таки дал развод своей первой жене Евдокии Лопухиной и заткнул ей рот до конца жизни. Ее любили все, за исключением мужа.[319] Затем Петр принялся бражничать с генералом Меньшиковым. Этот ученик пирожника сделал сногсшибательную карьеру, став главным лицом в петровской армии.

Однажды за обедом Петр обратил свое благосклонное внимание на крестьянскую девушку Марту, постоянно ошивавшуюся возле Меньшикова.[320] В свое время эта дочь литовского фермера намеревалась выйти замуж за однорукого шведского субалтерна. Да видать не судьба. Проходившие мимо русские солдаты вытащили ее из печи, где она пыталась прятаться.[321] Петр и Меньшиков заботились о девице сообща, но завершилась эта трогательная история тем, что в 1707 г. Петр женился на Марте, обвенчавшись на тайной церемонии, и она превратилась в Екатерину.

Четырьмя или пятью годами позже произошла общественная церемония венчания, где двое их маленьких дочерей исполняли роль служанок невесты. По такому поводу Петр облачился в адмиральскую форму, а Екатерину сопровождали вице-адмирал и контр-адмирал флота.[322] Петр многозначительно заметил: «Я думаю, это – плодовитая свадьба. Смотрите, мы женаты только три часа, а у нас уже пятеро детей».

Большую часть времени Петр содержал Екатерину босой и беременной.[323] У них было двенадцать детей, одна из них, Елизавета, стала императрицей.

Петр был за эмансипацию русских женщин. За исключением своей семьи. Он расселил ее по монастырям. Так обнаружив, что его жена завела себе любовника, решил преподать ему урок и обезглавил пострела. Голову поместили в банку со спиртом и выставили на окне в опочивальне Екатерины. Она больше никогда не упоминала о нем.

Сын Петра царевич Алексей не был так хорош.[324] Все ему наскучило, а в его голове гуляли смешные мысли. Облачался он в старое ночное платье с оторванными пуговицами, сидел на печи, где день-деньской пожирал маринованные грибы и соленые огурцы. Петр частенько бивал Алексея, и кое-кто утверждает, что однажды забил его до смерти. Ну и что? Ведь сделал он это только однажды. И вообще он был тогда пьян.[325]

После заключения мира со Швецией в 1721 году российский сенат присвоил Петру титулы Петра Великого, отца Отчизны и императора всея Руси. Петр не мог отказаться от того, что уже и так имел.

Все говорят, что Петр был замечательным человеком. Очевидно, он таким и был. На самом деле Петр был хорош, когда не был пьян или не испытывал приступов гнева. К примеру, он постановил, что, проходя мимо дворца зимой, люди не должны снимать шляпу. И еще – он разрешил снова курить.[326]

Он построил российский военный флот и основал замечательную систему образования.[327] Среди его менее масштабных свершений следует напомнить и о том, что он собственноручно сделал канделябр из клыков моржа и ракету в пять фунтов весом, которая при запуске убила царева друга, упав ему на голову.

Петр страстно желал, чтобы Россия пребывала в контакте с внешним миром в отличие от прежних времен.[328]

В 1710 году Петр собрал в Санкт-Петербурге карликов и горбунов со всех концов России и построил для них на замерзшей Неве ледяной городок. Двум карликам устроили пышную свадьбу, запечатленную на знаменитой картине Верещагина «Свадьба горбунов». Петр любил горбунов и карликов. Очевидно, потому что он был намного выше их.[329]

Петр свершал свои реформы с большой поспешностью, порой обильно сдабривая их водкой. Системы у него не было. Умер он от воспаления мочевого пузыря. Перед самой кончиной он сказал: «Я оставляю все…» и не окончил фразы. В последние годы Петра не покидало ощущение, что все, сделанное им, было сделано неправильно. Может быть, в этом он был прав.

Екатерина Великая

Екатерина Великая не была русской, как и поныне полагают многие. Она была немкой. В девичестве ее гардероб состоял всего из трех платьев и двенадцати сорочек и, тем не менее, она сумела стать императрицей России и править многими миллионами подданных на протяжении тридцати четырех лет. Вот вам еще одно доказательство, что можно свершить, если отдаваться делу до конца.

Кстати, и имя ее было вовсе не Екатерина, а София-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская, или вкратце Фигхен. Она была дочерью принца Христиана-Августа Ангальт-Цербстского и принцессы Иоганны-Елизаветы Голштин-Готторпской.[330] Родилась девочка 5 мая 1729 года в Штецине в Померании,[331] и нельзя сказать, что ей выпало счастливое детство. Еще ребенком она твердо решила, что взрослая жизнь у нее будет веселее. Чуть позже с этим она перегнула палку.

В четырнадцатилетнем возрасте по приглашению императрицы Елизаветы Фигхен отправилась в Россию, где вышла замуж за наследника трона великого князя Петра III. Все произошло довольно просто: она тщательно упаковала три платья и двенадцать сорочек, попрощалась со своим старым домом, со связанными с ним воспоминаниями и пустилась в плавание по жизни. Никто не знает, какие мысли посетили бедную девочку, когда она покидала своего отца, которого она уже больше никогда не увидела, целовала на прощанье своих многочисленных родственников и отправлялась в земли чужестранцев. Очевидно, сама идея пришлась ей по вкусу.[332]

Прибыв в Россию, Фигхен первым делом выбросила старые платья, заменив их замечательным шелком, мехами и драгоценностями, которые преподнесла ей в дар императрица Елизавета.[333] Имя Фигхен поменяли на Екатерину Алексеевну, и на следующий год она вышла замуж за Петра. Свадьбу сыграли с невиданным размахом. Она горделиво носила усыпанную бриллиантами корону, платье из золота и серебра, и все бы шло замечательно, своевременно обрати она внимание на причуды жениха. В жизни всегда так: что-нибудь да случается не так.[334]

В брачную ночь Екатерина с удивлением заметила, что с партнерами по постели в России творится нечто странное. В первую и самую «ответственную» ночь Петр забрался в брачное ложе не снимая сапог, около часа поиграл с куклами, рассказывая молодой жене о своих новых наложницах.[335] Вот так пообщавшись с новобрачной, он повернулся на другой бок и захрапел.[336] Эта процедура повторялась девять лет подряд, пока Петр не перебрался в свою собственную кровать. Раньше ему это просто не приходило в голову. Несколько лет спустя, когда его мертвое тело обнаружили со следами убийства, высказывались предположения, что в случившемся вроде бы есть и частица вины Екатерины. Почему и откуда возникло такое предположение?[337]

А тем временем Россия нуждалась в наследниках трона. Однако дети по дворцу не бегали, ибо вместо выполнения своих «царских функций» Петр предпочитал играть в куклы. Но чудо все же произошло: в 1754 году Екатерина разродилась мальчиком, правда, сильно смахивающим на Сергея Салтыкова – молодого человека, с которым Екатерина частенько обсуждала текущие события. И все же некоторые историки считают, что Петр мог быть его отцом, потому что с возрастом тот все больше и больше походил на него характером и такой же бесполезностью. Оба были глупы, но что это доказывает?[338]

Вскоре Салтыков был отодвинут в сторону, потому что у Екатерины пробудился интерес к Польше, точнее, к графу Станиславу Понятовскому.

У Екатерины пошли дети. Дочь нарекли Анной,[339] а сын получил имя от Бобринского. Была еще пара маленьких девочек, рожденных после встречи с красивым гигантом из гвардии Григорием Орловым. Мне неведомо, были ли у нее еще дети или нет – я не считаю это своим делом. «Кто-то становится отцом против своей воли», – писала она в своих мемуарах. Кроме того, она так боялась темноты.

К 1762 году Екатерина провела в России уже 18 лет и ее жизнь вошла в колею. Однако посмотрите, что произошло. Императрица Елизавета умерла от своего любимого шери-бренди и Петр заменил ее на троне как Петр III. Шесть месяцев спустя с помощью Григория Орлова и его братьев Екатерина свергла его с трона, бросила в темницу и провозгласила себя императрицей.[340] В порыве восторга россияне подзабыли, что она была стопроцентной чужеземкой, без каких-либо прав на корону, и потому, к своему великому удивлению, оказались под правлением германской дамы.

То, что произошло с Петром, вызывает чувство печали. Через несколько дней после его ареста он внезапно умер в Ропше, где с ним находились Алексей Орлов и другие друзья императрицы. Екатерина огласила приближенным, что он умер от геморроидальной колики. Неудивительно, что участники похоронной процессии не преминули заметить: почему это при таком посмертном диагнозе на шее усопшего была огромная повязка. Вот что происходит, дорогие читатели, если играть в куклы в неподходящее время. На первый взгляд, такое времяпрепровождение кажется настолько же безопасным, как и любое другое. Но в реальной жизни так не бывает.

Дальнейшая жизнь Екатерины могла бы сложиться иначе, позволь себе она выйти замуж за Григория Орлова. А может быть, и нет. Ведь она сохраняла с ним контакты на протяжении десяти лет, до тех пор, покуда его тело Геркулеса не начало давать слабину то там, то здесь, делая его непригодным для дел государственных.[341]

Ее следующий сердечный друг, Григорий Потемкин, оставался рядом с ней шестнадцать лет подряд. Однако с возрастом и ему пришлось удалиться от возлюбленной. Угасание нежных отношений он воспринял легко и принялся представлять императрицу своим приятелям помоложе, не забывая взимать с них неплохие комиссионные. Его состояние стремительно увеличивалось и, наконец, достигло 50 миллионов рублей. (Вы уверены, что все понимаете как нужно?)

Потемкин был единственным мужчиной Екатерины, не отличавшийся дьявольской красотой. Он был одноглазым, с крючковатым носом, кривоногим и в большинстве случаев – пьяным. Целыми днями он мог обходиться только квасом и луком, слоняться по дворцу босоногим, в грязной старой ночной сорочке, непрестанно кусая ногти. Никто не мог понять, что такого особенного нашла в нем Екатерина. Но не все так просто, как кажется на первый взгляд. Ведь не все знали, что, если остаться с ним наедине и пользоваться его доверием, он мог достаточно искусно имитировать голос собаки, кота и петуха – единственный вид «искусства», который по-настоящему любила Екатерина. Она сама могла имитировать мяуканье кота, но никогда не бахвалилась этим.[342]

В этом месте повествования мне хотелось бы сказать, что после такого водоворота событий Екатерина утихомирилась. Но нет, ей было лишь сорок семь и в ней еще бурлила жажда новых идей.

В 1776 году на ее пути попался некто Петр Завадовский. Заметьте, двадцати лет отроду. Тонкий наблюдатель шевалье де Корберон заметил в его адрес: «Относительно сути его положения, то он обладает им в превосходной степени».[343]

На следующий год появился лейтенант Зорич, за ним подоспел первый внук Екатерины, для которого она изобрела одежду из одного куска ткани, чтобы ее можно было снимать и одевать в один миг. Ручки и ножки ребенка продевались в нее одновременно и застегивались сзади. Я не совсем понимаю, как это делалось, но оно срабатывало.[344]

Это приблизительно все о мужчинах Екатерины, за исключением Корсакова, который продержался в фаворитах лишь пятнадцать месяцев;[345] Ланского, который умер на посту после принятия слишком большой дозы таблеток; Ермолова и Мамонова[346] – оба свалились с мельницы; а также Павла Зубова, который пережил ее. Зубову было только двадцать два, когда он отправился на службу, его брату Валерьяну, который околачивался возле дворца, стукнуло восемнадцать, а Екатерине – за шестьдесят. Но ты стар настолько, насколько себя чувствуешь. Умерла она от апоплексии 17 ноября 1796 года в возрасте шестидесяти семи лет.

Многое поговаривают о друзьях Екатерины, но, в основном, это сплетни. Мир полон людей, готовых подумать самое плохое, когда среди ночи видят человека, заскакивающего не в ту спальню. Неоднократно говорилось, что у Екатерины было три сотни любовников. Она же имела лишь десять – двенадцать. Официально. И очень немного, по ее счету, только на пару дней, ну, максимум – на неделю. И потом – не имела же она их всех сразу. Она имела их одного за другим.

Все было вполне открыто и честно. С первого и до последнего дня каждого случая такого сотрудничества в государственных делах весь город знал об этом. Поскольку Екатерина была методичной персоной, она разработала свою систему. Если новый кандидат проходил внимательную проверку доктора Роджерсона и выдерживал определенные мистические сеансы с графиней Протасовой или графиней Брюсс,[347] он незамедлительно назначался генерал-адъютантом императорских покоев. Общение с ним происходило по внутренней лестнице, дабы он всегда мог находиться поблизости своего поста. Он становился полноценным временщиком, или человеком момента. Его также называли другими именами, которые очень смешно звучат по-русски.

Вечера во дворце были далеки от оргий, которые вы себе можете вообразить, – вообще-то они показались бы в наши дни крайне медлительными. Екатерина всегда покидала их в десять часов вечера после игры в вист или в бридж. Около девяти тридцати она начинала поглядывать на часы и точно в десять поднималась и следовала в свои приватные покои в сопровождении генерал-адъютанта. Затем Екатерина выпивала большой стакан кипяченой воды, окутывала голову несколькими шерстяными шарфами – предостерегающая мера от простуды – и отправлялась в постель. О том, что происходило позже, полагаю, я не могу рассказать. Меня там не было.

Екатерина отличалась чрезмерной щедростью. Она даже платила вперед – практика, которая по отношению к бизнесу временщиков в наше время почти не применяется.[348] Когда временщика призывали к исполнению долга, он обнаруживал в ящике своего стола сто тысяч рублей и еще двенадцать тысяч первого числа каждого месяца. Естественно, такой обычай требует ресурсов, и Екатерина частенько оказывалась в затруднительном положении. Общая стоимость ее увлечений, включая зарплаты, покои, еду, одеяния и то: се оценивается в 92 820 000 рублей. Я не знаю, как это может быть выражено в современных деньгах, но рубль – это сто копеек, а копейка должна была чего-то да стоить![349]

История вряд ли знает, что думать о личной жизни Екатерины. Надлежащим ли образом она заботилась о своих генерал-адъютантах? Был ли это просто животный инстинкт или то, что поэты подразумевают под любовью? В любом случае, почему так много?[350] По крайней мере, мы обязаны помнить, что она никогда не имела намерений бить какие-то рекорды. Несколько первых привязанностей случились просто сами собою, а на исходе жизни она думала, что три или четыре новых уже не играют никакой роли. Кроме того, – а это известно и вам и мне, – все, чего она хотела, было доброе слово.[351]

Можете говорить все, что вы хотите, но Екатерина создавала вокруг себя атмосферу большого веселья, когда бывала в хорошем настроении, а в хорошем настроении она была всегда. Она была императрицей России, но в своей основе это была демократическая душа. Она любила заставать людей врасплох. Что касается настоящей любви и всего такого, я намерен признать за ней дар сомнения, хотя большинство экспертов отказывают ей в этом. Старое ничтожество граф Мальмесбери писал домой, что Екатерина была способна зажечь странника нежным чувством. А вот современный биограф многословно утверждает, что Екатерина так и не научилась любить. Ну хорошо, может быть, и так. Но она же пыталась.

Фридрих Великий

Утро 24 января 1712 года в Берлине выдалось мирным и спокойным. Дела шли как обычно, и около полудня на свет Божий появился Фридрих Великий.

Третий король Пруссии Фридрих II, или Фридрих Великий, был сыном Фридриха-Вильгельма I, из того самого великого множества Фридрихов, которого уронила вниз головой сестра, который проглотил сапожную пряжку[352] и стал первым королем Пруссии.[353] Конечно, истории известны и другие Фридрихи, правда, не все они, подобно нашим Фридрихам, происходили из династии Гогенцоллернов. Например, Фридрих Барбаросса[354] и его внук Фридрих II (вовсе не наш Фридрих II) принадлежали к династии Гогенштауфен. Историки по сей день не определились, какое семейство лучше – Гогенштауфенов или Гогенцоллернов. Многое можно порассказывать о каждом из них.[355]

Справедливости ради следует заметить, что перед Фридрихами было предостаточно Отто и Рудольфов. Все они, в некотором роде, в свое время были императорами Германии. Но дабы постигнуть это, вы должны быть истинным немцем. Вы можете не понять тонкостей, но у вас может появиться шанс разобраться в целом.

До восхождения на трон в 1713 году Фридрих-Вильгельм I завоевал любовь своих сограждан весьма оригинальным способом – он провозгласил режим строгой экономии. С тех пор немало других людей мечтали сделать то же. Иногда они доходили до фанатизма, не помышляя уже ни о чем-то другом, но тщетно.[356]

Ему также удалось решить проблему безработицы. И тоже оригинально: он частенько отправлялся на поиски безработной личности и, обнаружив таковую, бил ее по темечку тяжелой бамбуковой палкой. Такая практика не была возведена в ранг научной системы, однако свои плоды все же приносила.[357]

Фридрих-Вильгельм I был очень старомодным. У него было четырнадцать детей и он требовал от них примерного поведения.[358] Он был также оригинальным родителем типа – пойти-посмотреть-что-они-делают-и-сказать-им-прекратить-безобразничать. И еще: он кормил королевскую семью некалорийной капустой, поскольку верил, что сэкономленный грош – это сохраненный грош. Он всегда говорил: «Э, ради Бога, можешь взять добавку этой замечательной капусты!»

На сэкономленные вот так деньги он нанимал гигантов для Потсдамской гренадерской гвардии и у него оставалось еще достаточно средств для покупки Шведской Померании.[359] С одной стороны, гиганты могли разглядеть врага быстрее невысоких солдат, с другой стороны, враги могли обнаружить гигантов быстрее коротышек. Но Фридрих-Вильгельм всегда отрицал такой подход. Он отвечал, что это, дескать, всего лишь софизм.

Фридрих-Вильгельм глубоко знал национальную экономику. Он вкладывал деньги в бочки, а бочки хранил в погребах.

Встретив кого-нибудь на улице, он грозно вопрошал: «А ты кто такой?» Фридрих-Вильгельм свято верил, что избыток сна притупляет ум.[360] Он ненавидел все французское, включая парики, хотя, справедливости ради, следует заметить, что в этом у него вообще был плохой вкус.

Будущее Фридриха Великого не походило на судьбу его отца. Несмотря на последствия, которые могли возникнуть для человека его положения, он оказался не чужд культуре, научившись еще ребенком говорить, читать, писать и думать на французском. По крайней мере, он думал, что думает на французском. Хотя, в конечном итоге, это не столь уж принципиально, поскольку приводит к тем же результатам.[361]

Пришло время, когда он научился играть на флейте. Как вы полагаете, каким был его следующий шаг? Вот и не угадали: он стал поэтом. Его стихи были глупыми даже для стихов.

В стремлении хоть что-то исправить, отец был вынужден посадить своего выродка на хлеб и воду, время от времени бросать в кутузку, спускать с лестницы и пытаться удушить его шнурком от портьер.

Ничто не помогало – Фриц всегда выживал. Ведь ему казалось, что он ведет увлекательную жизнь.

– Nicht so schmutzig, – кричал он на Фридриха в надежде очистить его от скверны. Но это не приводило ни к чему.

В конце концов, Фридрих-Вильгельм капитулировал и воскликнул: «Фриц флейтист и поэт!» Таков был приговор истории.[362] Мсье Вольтер, к которому обратились за отзывом на очередное творение доморощенного гения, отписал Фридриху Великому: «Сия поэма достойна вас». Ничего другого не оставалось, как совершенствоваться на этом поприще.

Однажды Фридрих вознамерился жениться на принцессе Амелии-Софии-Элеоноре Английской, да не тут то было: отец заставил его жениться на принцессе Елизавете-Кристине Брунсвик-Беверн, которую, естественно, не любил. Она была волчицей. Фридрих вспоминал о ней раз в год, вежливо осведомляясь, как она себя чувствует. Та неизменно отвечала, что чувствует себя ужасно.

Принцесса Амелия-София-Элеонора Английская так и не смогла пережить подобное отношение и умерла от разбитого неразделенной любовью сердца в шестидесятилетнем возрасте. Фридрих бесконечно обязан ей наличием своего наихудшего врага. Любимая сестра Фридриха Вильгельмина была вынуждена выйти замуж за шепелявого принца-еретика Барета.[363]

В 1740 году Фридрих стал королем и написал книгу, в которой стремился доказать, что ложь, обман и грабеж на дорогах – плохое занятие и что истинное счастье приходит лишь после оказания помощи другим людям. Затем он оттяпал Силезию у Марии-Терезы Австрийской, которой поначалу обещал защиту от захватчиков, и, может быть, потому был наречен Фридрихом Великим.[364]

Во время трех силезских войн в Фридриха стреляли сотни раз. И все мимо. В этих войнах полегло полмиллиона пруссаков, но и многие все же уцелели.

В промежутках между войнами Фридрих пытался развлекать Вольтера. Было время, когда Вольтер всецело зависел от него (почти три года), и в этот период Фридрих лишил его поставок сахара и шоколада, чтобы указать ему на его место.

Затем Вольтер присвоил несколько огарков свечей из прихожей Фридриха, за что тот обозвал его конокрадом. В свою очередь, Вольтер обвинил Фридриха в том, что тот разбивает и инфинитивы. На том дело и закончилось.

В действительности Фридрих разбил только один или два инфинитива, но кто мы такие, чтобы быть судьями?[365] Великих авторов следует читать, а не поучать.

Фридрих совершил также нечто такое, из чего в дальнейшем извлек полезные уроки. Он назначил некоего Мопертуса президентом Академии наук в Берлине. Сей ученый муж однажды посетил Лапландию для измерения длины градуса меридиана с целью демонстрации сплющенности Земли на полюсах. В результате этого путешествия он каким-то образом уверовал, что именно он распрямил Землю на полюсах.[366]

При Молвице Мопертус вскарабкался на дерево, пытаясь получше рассмотреть битву. Ничего хорошего из этого не вышло: его взяли в плен и доставили в Вену. Лишь двенадцать высших умов мира были способны понять Мопертуса. И то они не были так уж сильно в этом уверены.[367]

Фридрих Великий был основателем того, что впоследствии стало современной Германией. Когда пришло время превратиться в маленького старого человека, его нос стал еще более крючковатым. Он носил старую форму, усыпанную нюхательным табаком, и говорил своим соседям очень смешные, но грубые вещи.[368]

Фридриха воспитали в строгости. Его отец надеялся, что он станет хорошим солдатом, будет экономным и бережливым. Он ошибался. Мать и гувернантки Фридриха поощряли развитие его интереса к литературе и музыке. Он тайно изучил латынь, насмехался над религией, отказывался ездить верхом или стрелять, любил французские язык, литературу и одежду, ненавидел и презирал немецкие обычаи. И, конечно же, обожал игру на флейте, которая утешала его. Но не утешала других.

Фридрих всегда цеплялся к Польше, оскорблял мадам Помпадур, Екатерину II и Елизавету Российскую.[369]

Польский вопрос всегда сводился к одному: сколько ее территории можно заграбастать? Фридрих разработал план раздела Польши, в котором России и Австрии отводилась незначительная роль. Мария-Тереза не желала участвовать в таком разбое и ограничилась тем, что забрала себе лишь 62 500 квадратных миль.

Чем больше нюхательного табаку употреблял Фридрих, тем больше мемуаров он писал. Он любил литературу, но не настолько, чтобы никогда не заниматься нею и не пытаться обогатить ее наследие.

Фридрих Великий умер в одиночестве в 1786 году в возрасте семидесяти четырех лет. С ним оставались лишь единственный слуга и верные собаки, которых он любил больше, чем людей. Он любил повторять: «Собаки никогда не остаются неблагодарными, они хранят верность своим друзьям». Кроме того, они воспринимали мир его глазами.

V. Веселая Англия

Вильгельм Завоеватель

Вильгельму Завоевателю достались интересные предки. Происходил он от Ролло Ходока, или Ролло Бандита, или Рауля Безрассудного, вождя викингов, который где-то в году 911 оттяпал земли у Чарлза Простака. Ролло, или Рольф, или Рауль, был грубым и неотесанным, но, тем не менее, вскоре стал герцогом Нормандии, хотя в дальнейшем это уже не играло в его судьбе такой уж большой роли.[370] Праправнук Ролло стал Робертом {II} Дьяволом, или Робертом Замечательным, отцом Вильгельма Завоевателя.

Вильгельм появился на свет в 1027-м или 1028 году. Он рано проявил признаки своего будущего величия. В общем-то среди своих сверстников он не отличался ни ростом, ни силой, но, тем не менее, постоянно спорил, дрался и сбивал с ног даже тех, кто был покрупнее его. После смерти отца, почившего в бозе где-то в Иерусалиме, он обрел большую независимость, тут же принявшись выдавливать глаза другим людям и понемногу разливать яд в местах скопления народа, то есть там, где это давало наибольший эффект.

Герцог Нормандии Вильгельм устанавливал порядок на своей территории проверенным путем, заключавшимся прежде всего в примирении с Богом. На языке практики это означало, что акты насилия запрещались по понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам.[371]

Известен случай, когда он отрубил руки и ноги тридцати двум бюргерам, которые осмелились над ним насмехаться. Он не переносил, когда над ним потешаются. От дальнейших достижений в данном направлении его спас Галлет Глупый, или Голет Идиот. Впрочем, нельзя отбрасывать и версию, согласно которой его активность в управлении народом приостановила безумная любовь к Матильде Фландрийской, дочери Болдуина Мягкого. Возникновение столь сильного чувства вполне естественно, если при этом не забывать, что его возлюбленная была очень богата и происходила от Альфреда Великого. По крайней мере, так она утверждала.[372] Посему никто не имеет права всуе заявлять, что она была просто никем.

Более того, она была первой в его жизни женщиной, которая усомнилась в происхождении Вильгельма Завоевателя и назвала его незаконным правителем.[373] Поступая таким образом, она начала одну из самых великих любовных саг в мировой истории. С первого взгляда такой путь достижения желаемого результата может показаться не совсем обычным, но любовь сама собою – очень необычная вещь, и при более тщательном изучении предмета оказывается, что она может сотворить много чего эдакого.[374]

Свой первый трюк – публичную пощечину – Матильда отвесила в тот момент, когда Вильгельм, будучи тогда герцогом Нормандским, попросил ее руки. Фактически находясь на «рынке невест» в поисках мужа, Матильда, тем не менее, громогласно заявляла, что ее проклянут навеки, если она выйдет замуж за такое чудовище, и тому подобное, и так далее, и такое прочее.

Хотя Вильгельм и на самом деле был бастардом, ибо произошел от герцога Роберта Дьявола и дочери дубильщика из Фалеза Герлевы, столь откровенные высказывания в свой адрес ужалили его прямо в сердце.[375] Он вскочил на коня и поскакал в хорошо известное ему место. Застав Матильду дома, он с порога сбил ее с ног, схватил за волосы и принялся таскать по полу, поучая ее не столько словом, сколько кнутом. Оставив на ее роскошном теле многочисленные синяки и ссадины, Вильгельм ускакал прочь, не будучи уверенным в дальнейших успехах на поприще любви.

Вопреки ожиданиям, все пошло совершенно в непредвиденном направлении. Доселе не обращавшая на него настоящего внимания, Матильда круто изменила свое отношение к нему, как только он отхлестал ее кнутом в Брюгге. Вот тогда-то она и решила, что он зашел слишком далеко… и вышла за него замуж. У них родилось четверо сыновей, шесть дочерей, а кроме этого, они провели вместе немало веселых минут.

Внезапная перемена Матильды в сердечных делах озадачила многих экспертов. Вроде бы она должна была отдавать себе отчет в том, кого заполучила в супруги, но, очевидно, вещи такого рода ей нравились. Однако не следует исключать с ее стороны дальновидного умысла: давая согласие на брак, она преследовала цель расквитаться за нанесенные ей побои. А может быть, интуиция подсказала ей, что уж если он сумел поработать над ней кнутом, то сумеет и кое-что другое. Большинство историков отрицает, казалось бы, общеизвестный факт, что в конце концов Вильгельм забил ее уздечкой до смерти за то, что она покалечила одну из его пассий. Хотя лишь с большим трудом можно предположить, что у Вильгельма вообще могла быть какая-то пассия. Ко времени смерти Матильды в 1083 году он успел до такой степени повзрослеть, что начал разбираться, чем заканчиваются такого рода отношения.

Вильгельм обладал прекрасной фигурой. Он был высок и смугл. И при всем том не являлся Матильдиным типом мужчины. Как только на арене любви появился кнут, она проиграла схватку с путешествующим английским аристократом Бритриком, который, отразив ее атаки, в панике поднял паруса в направлении своего спасительного Глоуцестершира.

Бритрик был из породы английских блондинов с нежной комплекцией и вполне соответствовал своему прозвищу Медового Бритрика. Его также называли Снежным или Пшеничным. Он точно отвечал идеалу, который та искала. И она сказала ему об этом прямо в лицо, ожидая, что он тут же начнет предпринимать какие-то шаги в нужном направлении. Вместо ответа он погрузился на ближайший отплывающий корабль.

Он бежал, да не навсегда: Матильда поймала его в свои сети несколько позже.

Остаются кое-какие детали. Поговаривают, что еще до того, как принялась искать подходы к Пшеничному, Матильда обзавелась двумя совершенно незаконнорожденными детьми, Джуниором и Гундредом, от господина Герборда, юриста по профессии.

Историки пребывают в полном недоумении по поводу того, каким это образом Матильда умудрилась найти время втискивать все эти дела в свой ежедневный распорядок. Неизвестна и дальнейшая судьба юриста. Некоторые утверждают, что он умер. А некоторые предполагают, что, приняв предложение Вильгельма, она в ожидании развода долго откладывала свадьбу. Другие находят, что лучше вовсе не верить в существование господина Герборда, поскольку он не вписывается в общую картину и попытки вместить его туда ни к чему не приведут.

Как видим, в препятствиях на пути семейного счастья этой парочки недостатка не ощущалось. В довершение всего возникли серьезные проблемы с церковью, которая заподозрила их в грехе кровного родства, поскольку Вильгельм и Матильда по отношению друг к другу были кем-то вроде двоюродного брата и сестры.[376] В любом случае, свадьба состоялась в 1053 году, через четыре года после того, как Матильда впервые назвала Вильгельма тем, кем она его называла и потом.

Представьте себе, весь этот трудный период Вильгельм оставался верным своей Матильде и отказался жениться на ком-либо другом. Факт остается фактом: он нуждался в ней для укрепления своей социальной позиции. Ее семья была богата и могущественна и, кроме того, в силе был установленный Альфредом Великим порядок, по которому Вильгельм должен был иметь жену такую, как она. Иначе его по происхождению могли считать трактирным завсегдатаем.

Возможно, вы слыхали, что Вильгельм получил титул Завоевателя в 1066 году в результате победы в битве при Гастингсе и был коронован королем Англии. Матильда прибыла на свою коронацию в 1068 году, родила еще одного ребенка и вновь отправилась домой.[377] И что вы думаете, как она поступила с Бритриком Пшеничным? Конечно, история – это большое поле догадок. Но дело выглядит так, будто она лишила его всех земель, приказала бросить в тюрьму, где организовала его убийство, дабы показать ему, кем он был на самом деле. Это ли не блестящее доказательство того, что любовь – замечательная вещь и следует подумать дважды перед тем, как отвергать предложение руки и сердца, даже если ты боязлив или осторожен.[378]

Семейная жизнь Вильгельма и Матильды оказалась на удивление счастливой, если не принимать во внимание эпизодические схватки с нередкими нокаутами и постоянные ссоры по поводу того, кто «в лавке» начальник. В общем и целом Матильда была хорошей женой, исключая те случаи, когда принимала сторону своего сына-бунтаря Роберта Кертхауза по прозвищу Крыса, в противовес любимчику отца Вильяму Руфусу. Впоследствии семейные отношения Вильгельма и Матильды приблизились к идеальным. То есть они отошли друг от друга так далеко, насколько это удается людям.

Однажды Матильде захотелось соткать огромный гобелен из льна с изображением сцен из истории нормандского завоевания Англии. Получился он более двухсот футов длиной, весь вышитый шерстью в восемь цветов. Она стала знаменитой в истории личностью, главным образом, благодаря этому недоразумению. Впоследствии, правда, выяснилось, что с гобеленом у нее не было ничего общего, но к тому времени она приобрела такую известность, что авторство уже не имело никакого значения.[379]

Гобелен был признан авторитетным источником определения многих деталей жизни и великих событий в истории одиннадцатого века. Например, оказывается, что лошади в те времена имели зеленые ноги, голубые туловища, желтые гривы и красные головы, а люди имели обыкновение двоиться и весьма отличались от того, что мы, в основном, имеем обыкновение считать человеческими существами. На гобелене изображены 620 мужчин и женщин да 370 других животных.[380]

Личности, претендующие на происхождение от Вильгельма Негодяя, как это по некоторым причинам делают многие, просто обязаны иметь хотя бы одного из его детей в своем фамильном древе. Генри Буклерк, или Генри I, самый младший сын Вильгельма и Матильды, присутствует на множестве фамильных деревьев. Для этого он был очень хорош. Только до женитьбы он успел обзавестись дюжиной незаконных детей, и никто до сих пор так и не удосужился подсчитать, сколько же их было у него после заключения брака.[381]

У большинства дочерей Вильяма наследников не было.[382] Некоторые знаменитости убеждены, что происходят от Вильгельма через его дочь Гундред, и все было бы прекрасно, окажись у Вильгельма дочь с таким именем.[383] Однако, если доверять некоторым экспертам, Гундред, которая вышла замуж за Вильяма де Воррена, позже графа Сюррея, была дочерью Матильды и мистера Гербода и посему никоим образом не могла иметь никаких кровных уз с Вильгельмом. Окажись это правдой, упоминавшиеся здесь люди вовсе не являются наследниками Вильгельма Любителя Детей. Не знаю, как они перенесут такое известие.

Генрих VIII

Генриха VIII называли Защитником Веры или Старой Пудинговой Рожей,[384] и женат он был шесть раз. Он страстно любил сладкое, а также поджаренного на открытом огне дельфина, консервированную айву, вареного карпа и жареную дрофу.

Нравится ли вам Генрих VIII или нет, но правды некуда деть: обезглавив двух своих жен,[385] он сильно подмочил собственную репутацию. Определенным образом в случившемся он может обвинять только себя самого. Любой человек, обезглавивший двух своих жен, должен быть внутренне готов к нелицеприятным разговорам. Он не должен был так поступать, но вы знаете, как такое случается. На самом деле Генрих просто не мешал судьбе идти своей дорогой. Хотя для некоторых мужей такая задача не по силам даже в наши времена.

Давайте не будем забывать, что он позволил некоторым из них жить дальше. И это было высочайшее достижение рыцарского духа, что и понятно, поскольку рыцарское достоинство в те времена пребывало в апогее своего расцвета.

Генрих VIII обзавелся таким количеством жен по причине сильно развитого династического чувства, которое незамедлительно рвалось наружу, как только он встречал хорошенькую служанку с задатками чувства собственного достоинства.[386] Вообще-то предполагалось, что служанки с такими задатками должны посвящать все свое время вышиванию, однако совсем немногие относились к этому занятию серьезно.

Первая жена Генриха Екатерина Арагонская, с какой стороны ни возьми, была совсем не подарок. Ее отличали постоянная мрачность в настроении и равнодушие ко всему на свете. К тому же она вечно что-то штопала. Ее единственному ребенку, Кровавой Мери, нечем было похвастаться, за исключением того, что она носила варежки и страдала невралгическими головными болями.

Екатерина Арагонская слыла одной из наиболее добродетельных женщин, когда-либо появлявшихся на земле, и она не считала зазорным напоминать ему об этом. Генрих часто отсылал ее к черту, однако ей никак не удавалось отыскать туда дорогу, поскольку она не понимала по-английски. А еще она не умела улыбаться.[387] Со временем она начала проявлять непокорность, и ее брак объявили недействительным ab initio (с начала – лат.) В любом случае, ее в свое время как бы навязали ему.[388]

Анна Болейн была моложе и краше, к тому же, ее нельзя было упрекнуть в равнодушии.[389] Напротив, ее отличали остроумие и быстрота реакции в беседе. Какое-то время подобные качества воспринимаются нормально, однако они редко вознаграждаются на протяжении длительного времени. Как это ни странно, но она с гордой чопорностью носила черную ночную рубашку из сатина, отороченную черной тафтой.[390] В 1553 году она родила королеву Елизавету и «в награду» была обезглавлена элегантным двуручным мечом.

Вот что писал об Анне профессор Поллард: «Она заняла в английской истории такое место исключительно благодаря тому, что взывала к наименее утонченной части натуры Генриха». И вот, имеем результат.[391]

Остальные жены Генриха или случайно падали с мельницы, или, как это произошло с Иоанной Сеймур, умирали от восторга в объятиях возлюбленного. В свое время Анной Клевской восторгались в южных странах, но в Англии она успехом не пользовалась. Поговаривают, что ей удалось поднять свой имидж исключительно благодаря умению разгадывать шарады.[392] Анна Клевская не обладала даром пения и игры на музыкальных инструментах подобно Анне Болейн. Она умела только прясть. Но никто не просил ее прясть. Генрих увидел ее глазами Гольбейна, изобразившего на известном портрете Анну невестой.[393] Оказавший ей помощь в организации свадьбы, Кромвель был обезглавлен через девятнадцать дней после ее развода.[394] Она стала вдвое краше, но бледность все еще не сходила с ее лица, и она так больше и не вышла замуж. С нее было достаточно.

Екатерину Говард обезглавили за акт крупного предательства с Френсисом Дерегамом Томасом Кульпепером.[395] Когда Генрих прослышал о ее предательстве, он разрыдался. Предполагаю, что он был весьма разочарован.

Генрих не особенно предупреждал их о грядущем наказании. Прежде чем они узнавали о каре, все уже было кончено.

А вот Екатерине Парр угрозы не требовались – она никогда не совершала даже мелкого предательства.[396]

В юности Генрих VIII был исключительно красив. В свои двадцать три года он был ростом в шесть футов и два дюйма, а его талия измерялась тридцатью пятью дюймами. В пятьдесят его талия, если ее можно так называть, измерялась уже пятьюдесятью четырьмя дюймами. Так что ему требовался трон невероятных размеров.[397]

Он любил теннис, метание копья, борьбу, рыцарские турниры и неизменно побеждал во всех соревнованиях, потому что сам создавал правила по ходу дела.[398] В конце концов, он развил в себе дух атлета.

Будучи Тюдором, Генрих одевался довольно броско, используя белый сатин и фиолетовый бархат, экстравагантные шляпы со свисавшим сбоку страусовым пером.[399] По торжественным случаям он облачался в золотое парчовое платье, отороченное мехом горностая и расшитое бутонами роз из драгоценных камней.[400] Даже своих лошадей Генрих накрывал попонами из золота. Кардинал Вольсей накрывал своего мула простым бархатом малинового цвета, что тоже выглядело вполне достойно.

Генрих лишил жизни законным образом более 72 000 человек – преимущественно воров. Их бросали в кипящую воду.[401] Некоторые историки предпринимают попытки представить Генриха великим государственным деятелем. По моему разумению, эти господа попросту теряют время. Как представляется, Генрих был просто модником. Стоит вспомнить, как называл его Мартин Лютер.[402]

Генрих обожал веселье и музыку. Однажды он приобрел невероятных размеров свисток из золота и с большими, как бородавки, драгоценными камнями. Генрих носил его на толстой золотой цепи. В него он «свистел так же громко, как на трубе или на кларнете».

Не забывал он и моряков, лично посещая причалы и заставляя их палить из пушек в свою честь.[403]

Как муж, Генри, конечно, оставлял желать лучшего. Однако зачем придираться к бедному человеку?[404]

Все же не будем забывать, что Генрих мог делать все, что ему только заблагорассудится. К тому же он чертовски любил джин.

На первый взгляд кажется невероятным, что у Генриха был внучатый дядя по имени Аспер. Но его у него не было.[405]

По своей смерти Генрих оставил только в Вестминстерском дворце «пятнадцать органов, два клавикорда, тридцать один верджинел, двенадцать скрипок, пять гитар, два корнета, двадцать шесть лютень, шестьдесят две флейты, тринадцать валторн, тринадцать арф, семьдесят восемь старинных флейт, семнадцать дудок и пять волынок». Неизвестно, а что случилось со свистком?

Елизавета

Королева Елизавета была дочерью Генриха VIII и Анны Болейн. Возможно, она чем-то напоминала своего отца, хотя ей и не приводилось обезглавливать своих мужей. Может быть, по той причине, что мужей у нее не было и ей, увы, приходилось обезглавливать людей посторонних.

Уж поверьте, она вовсе не намеревалась обезглавливать Мери, королеву Шотландии, и графа Эссекского. Однако каким-то образом оно так получилось.[406]

Королева Шотландии была очень красива, но и королева Елизавета в свои лучшие времена не слыла дурнушкой. Как-то само собой укоренилось представление, будто Елизавета всегда была старой леди с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом. К тому же в неизменном красном парике. Таковой она была не всю свою жизнь. Когда-то была она и нежной шестнадцатилетней девушкой. И, смею заверить, довольно миловидной.[407]

Своё детство Елизавета провела вне закона. Но уже в 1534 году Парламент постановил, что считать её вне закона – чистой воды предательство. А вот, начиная с 1536 года, таким же предательством считалось почитание её в законе. Подход к ее статусу, наконец, изменился в 1543 году, но через десять лет его вернули на место. После этого можно поверить во что угодно.

Королеву Елизавету называли «девственной королевой» или еще «хорошей королевой Бесс». И, вероятно, вполне заслуженно. Она была самой интеллигентной женщиной своего времени. Посудите сами, она отказывала претендентам на её руку на девяти языках. Хотя сам процесс, когда делали предложения, ей определенно нравился. Но, к сожалению, со всеми её мужчинами было что-то не так. К тому же ей непременно хотелось быть единственной любимой. Такой вещи в те времена просто не существовало.

Королева Елизавета отличалась горячим темпераментом. Очевидно, по этой причине её эндокринный баланс был нарушен. Она ненавидела дантистов, длинные проповеди, Летис Кнолли и графиню Шрусбери. Но зато любила подарки, комплименты, танцы, признания в любви, хитрости, ручных медведей, похлебку с цикорием, эль, пиво и владельцев породистых лошадей.[408]

Лестер и Эссекс таковыми являлись. У Эссекса были очень длинные ноги, тонкая талия и маленькая головка. Он носил шляпу шестого размера и был человеком Кембриджа. Эссекс свято верил в то, что может чем-то помочь Ирландии. Однако, как известно, Ирландии ничем помочь нельзя.

Сэр Волтер Ралей носил плюшевую накидку, был отменно вежлив[409] и основал колонию в Северной Каролине. Но люди там оказались настолько ужасными, что он предпочел уехать назад.[410]

Многие годы принц Эрик Шведский неизменно и всюду сопровождал Елизавету, однако она не верила в заигрывания по-шведски. На этом языке она не только не разговаривала, но даже не желала ему обучаться.[411] Однажды Эрик послал ей восемнадцать пегих лошадей, и тоже без результата. Немного погодя Эрик сделал предложение шотландской королеве Мери, а женился на Кейт по прозвищу «крепкий орешек». И это не принесло ничего хорошего. Сам Иван Грозный тоже делал предложение королеве Елизавете.[412]

Всю свою сознательную жизнь королева Елизавета преимущественно занималась флиртом. В конце концов, у нее развилась скверная привычка мять своим партнёрам уши, приговаривая при этом: «Клянусь Господом, я отшибу им головы!» Что, возможно, отбивало охоту к дальнейшему общению с ней у наиболее чувствительных ухажёров.[413]

Подданных королевы Елизаветы называли елизаветинцами. Их нельзя было ничем очаровать.[414] Большинство елизаветинцев были оружейниками, изготовителями оловянной посуды, казначеями, шахтёрами, скорняками и кожевенниками. И таких насчитывалось около четырех миллионов.

Елизаветинцы экспортировали большое количество шерсти во Фландрию, и никто не знает, что дальше с ней делали. Они также грабили испанцев, обращали в другую веру язычников, а также разгромили «Непобедимую армаду» для того, чтобы прежде всего доказать свою правоту. В 1601 году был принят Закон о бедных, который объявлял преступниками бедных людей за то, что они не имели видимых средств к существованию.[415]

Главные интересы Елизаветы крутились вокруг нарядов, подарков от друзей и новых знакомств.[416] Хорошая королева Англии по прозвищу Бесс считала Новый год самым большим праздником календаря по простой причине: вести о том, что в этот день она ожидает много подарков, распространялись довольно быстро. И попытайтесь угадать, кто пускал эти слухи? Она никогда не упускала случая реализовать их в полной мере.

Елизавете нравилось получать драгоценности целыми горстями только затем, чтобы начать год удачно, но она принимала любые подарки в любое время, были ли это восемнадцать лошадей от Эрика XIV из Швеции, несколько верблюдов от Екатерины де Медичи, три ночных колпака от ее заключенной кузины Мери – шотландской королевы, шесть вышитых носовых платков от миссис Хагинс или маленькое подношение денег от Тома, Дика и Гарри.[417]

Более того: во время визита к лорду Киперу в 1595 году, после того как она была уже нагружена дорогими подарками, она не упустила своего с «солью, ложкой и вилкой из сносного агата». Одна из её маленьких шуток, без сомненья.[418]

Она писала королеве Шотландии Мери: «Когда люди достигают моего возраста, они берут всё, что они могут взять обеими руками, и отдают их только мизинцем».[419]

Елизавета сгорала от постоянного желания получать новые, более экстравагантные одежды. В детстве у неё никогда не было много одежды. Когда же ей было около семидесяти, у нее насчитывалось три тысячи ночных рубашек и восемьдесят париков с различной окраской волос.[420]

Когда она действительно принималась за дело, то влазила во всё, к чему только могли прикоснуться ее руки. Она носила бушель[421] «жемчуга» и, за Горацием Вальполем, «широкий воротник и ещё более широкую юбку с фижмами».[422]

Вполне естественно, что украшения, часть из которых она носила на себе, по пути могли с неё спадать.

17 января 1568 года она потеряла в Вестминстере свою первую золотую сережку. В июне она уронила четыре драгоценные пуговицы. 17 ноября она потеряла золотого тритона. И 3 сентября 1574 года она потеряла со своей шляпки маленькую золотую рыбку, инкрустированную бриллиантами.[423] За свою жизнь она потеряла кварту[424] или около того жемчуга. А вы подумали, что она припрятала их на черный день?

Её одежды были наиболее ценным достоянием Елизаветы, и, когда она бывала в настроении, она иногда демонстрировала их на себе. Однажды она показала французскому послу мсье де Мейсу, как распахивается спереди сверху и донизу её ночная сорочка.[425] Она не могла открыть воротник.

В другом случае она продемонстрировала свои шелковые чулки другому французскому послу мсье Бомону.[426] Очевидно, французские послы выводили королеву из себя.

Елизавета не была первой правительницей Англии, которая владела парой шелковых чулок. И Генри VIII, и Эдвард VI имели их также. Она была первой королевой Англии, которая их имела.

Королеве Бесс нравилось иметь мужчин при дворе; она воспринимала их как вещи, которые делают атмосферу более веселой. Когда она впервые встретила Эссекса в 1587 году, ей было пятьдесят три, а ему было девятнадцать.[427]

Другие, кроме Лестера, Эрика да Ивана, были вечно обеспокоенный бюджетом испанец Филипп II; эрцгерцог Чарлз, у которого была слишком большая голова;[428] сэр Кристофер Хаттон, барристер, которому Елизавета однажды поднесла поссет;[429][430] и дюк Аленконский и Анжуйский, который носил сережки и кружева и очень любил свою мать Екатерину де Медичи.[431] Затем был дон Иоган из Австрии, который писал своему двоюродному брату Филиппу II Испанскому: «Я краснею от стыда, когда пишу эти строки, думая о принятии заигрываний от женщины, чья жизнь и образцы облачений дают столько пищи для сплетен».[432] Дон Иоган сам был маменькиным сынком.

Елизавета отвела Лестеру соседствующую с ней спальню.[433] Королевская спальня была оснащена рогом единорога, особым чучелом райской птицы и иногда хозяином коня.[434]

Елизавета не была гурманом, но она знала что ей нравится. Во время визита к Колчестеру она смаковала устрицами так усердно, что они после ее отбытия послали воз моллюсков поставщику королевского стола для неё.

На Новый год, в дополнение к обычной дани, она иногда получала съедобные подарки – зеленый законсервированный имбирь, марципан, айвовый пирог и, возможно, какие: то торты с засахаренными сливами, которые она особенно любила.[435]

Для того чтобы все это запить, она предпочитала пиво. Вино она пила очень редко и то вместе с едой, и затем смешивала с водой, половина на половину. Она опасалась того, что её выдающиеся способности могут быть ослаблены и дать фору своим оппонентам. Её любимым напитком был медок – смесь меда и воды, сдобренная множеством приправ, трав и лимоном.[436]

За истинным блеском невозможно состязаться с Царственным Удовольствием Кенилворта – развлечения, устроенное королеве Елизавете в 1575 году Робертом Дадли, графом Лестером.[437] Развлечение стоило немалых денег, но граф мог себе это позволить, поскольку его почетный гость, в дополнение к ранее полученным подаркам, столь многочисленным, чтобы их перечислять, недавно принес ему доход в пятьдесят тысяч фунтов. Вот поэтому он и организовал вечеринку на самом деле. (А вы можете придумать лучшую причину?) Только одна вещь застряла в моем мозгу среди всех этих банкетов, масок, кусающихся медведей и других грандиозных выходок – это тот факт, что во время бахвальства перед королевой мужики при Кенилворте употребили триста двадцать хогехедов[438] пива Елизаветы.

Добрая королева Бесс в своё время, скорее всего, не только совмещала еду и питье, но и наилучшим образом разбрасывалась королевскими жестами. Однажды, после выступления в Кембридже на безупречной латыни, она информировала канцлера на великолепном английском, что если бы тут было лучше налажена поставка эля и пива, она бы задержалась здесь до пятницы.

Елизавета умерла 24 марта 1603 года на семидесятом году жизни и на двадцать четвертом году её правления.[439] Её унаследовал Джеймс I. Все было готово для Порохового заговора, Дня Гая Фокса,[440] Тридцатилетней войны, английского перевода Библии,[441] заселения Вирджинии, появления сигарет, радио, тестов вслепую и молчаливых дворецких.

Георг III

Георг III правил Англией во времена Американской революции. Естественно, наши победили. У англичан хватало патронов, и они были хороши в бою. Они просто выбрали не тех людей, и это все.[442]

Как свидетельствует его имя, Георг III был третьим из Георгов, которых с 1714-го по 1830 г. было четверо, в среднем, по одному на каждые двадцать девять лет. Кажется, никто не осознает, как много было Георгов.

Проблема с таким количеством Георгов заключается в том, что они стремились стирать отличия между собой, и это привело к тому, что для широкой публики они ныне известны как четыре Георга, или как любой старик в парике. Как распознать Георгов по отдельности – своеобразная проблема.[443]

Георг I не умел говорить по-английски, да и не пытался этого делать. Он был курфюрстом Ганновера, довольно известного города в Германии, однако считался наследником британского престола, потому что был потомком королевы шотландцев Мери. В силу сложившихся на тот момент коммерческих интересов его как компромиссную фигуру призвали на трон, где он и просидел до 1727 года, не имея наименьшего представления о том, что говорили все без исключения окружавшие его люди.

В то время королевы Англии просто не существовало: Георг I держал свою жену в тюрьме, ибо полагал, что она нисколько не лучше его самого.[444]

Хотя Георг I был исключительно скучным человеком, тем не менее, он умудрялся забавлять своих подданных. Среди них воцарилось предчувствие, что Георги только начинают свой путь, и далее дела могут пойти несколько иначе.

Однако Георг II практически ничем не отличался от своего предшественника, разве что был меньших габаритов, с более красным цветом лица и гораздо шумливее в своем поведении. Когда его охватывало волнение или злость, он начинал швырять свой парик через всю комнату и пинать стены ногами.[445]

Но чего у него не отнимешь, так это храбрости. Он нисколько не боялся Бонни, принца Чарли или любого другого из тех семи джентльменов, которых привез с собой для того, чтобы с их помощью поднять на войну Север и добыть назад по праву принадлежащий ему трон. Однажды на рыцарском дерби, когда юный претендент оказался в критическом положении и лица придворных побледнели от тревоги, Георг II выкрикнул: «Эй, вы! Не рассказывайте мне плохих новостей!» И тут же устроил дружеский ужин с его любимыми Schweinskopf и Specksuppe.

Лично я за Бонни, принца Чарли, и мне все равно, кто и что об этом думает. Только он имел право пить эль и пудрить свой парик в самые неблагоприятные моменты битвы. И еще при этом восклицать: «Джентльмены, один король – за Темзой! А другой – для Флоры Макдональд!»

Георг II втянул свою страну в несколько войн, в том числе войну, названную «войной Уха Дженкинса», которая разгорелась по причине потери слуха, когда испанец по имени Фандино отрезал ухо капитану Дженкинсу.[446] Правда, впоследствии возник вопроса не потерял ли капитан Дженкинс свое ухо на позорном столбе? Но ответа так и не нашли, да и он потерял свою актуальность после того, как англичане захватили испанский галеон стоимостью в десять миллионов долларов и все обернулось счастливой стороной.

Каролин из Анспач была примерной женой Георга II. Страдая от подагры, она лечила ноги холодной водой и заставляла себя улыбаться, выходя с ним на прогулку. Она любила его.[447]

Георг III был внуком Георга II. Он начал свое правление в 1760 году и на следующий год женился на принцессе Шарлотте Мекленбург-Стрелиц, по поводу которой рассказывали очаровательную историю. «Кто же возьмет в жены такую бедную маленькую принцессу?» – наедине с собой горевала она, пока в один прекрасный день не появился почтальон, доставив предложение от Георга, славившегося в Европе тем, что не принимал ответа «нет».

Итак, бедная маленькая принцесса запрыгала от радости и, приобретя себе несколько новых симпатичных платьев, отправилась на королевской яхте в Англию. Там она вышла замуж за короля и последующих шестьдесят лет умудрилась провести в его компании. Злые языки говорят, что, увидев невесту, Георг вздрогнул от испуга.[448]

У них было пятнадцать детей, которых, в соответствии со строгими приказами королевы Шарлотты, купали каждый второй понедельник месяца. Историки рьяно спорили по поводу мудрости или глупости этой домашней схемы. А не было бы лучше, спрашивают одни, купать одного ребенка в день четырнадцать дней подряд и непарного ребенка каждый второй субботний вечер? Или купать вместе группами по понедельникам, пятницам и на следующий вторник? Такие вопросы скорее всего бесперспективны. Главная цель достигалась, не так ли?[449] Георг очень любил детей, особенно детей других людей, как об этом прекрасно свидетельствует эпизод с маленьким мальчиком лейб-гвардейца, встретив которого, король спросил его, отечески похлопывая по головке: «А чей этот маленький мальчик?»

«Так точно, сэр, – отвечал пострел. – Я маленький мальчик солдата охраны короля».

«Тогда встань на колени и поцелуй королевскую руку», – сказал король. На что отпрыск лейб-гвардейца дерзко ответил: «Нет, я не стану делать этого, поскольку, если я это сделаю, я испорчу свои новые бриджи».

Коронация Георга III состоялась в зале Вестминстера и была весьма необычной. Королева страдала от зубной боли и невралгии, и вообще была не в духе. Церемония началась с большим опозданием. Государственный трон для короля и королевы забыли поставить, как и принести в зал меч державы.

Когда король посетовал на такое к себе отношение, лорд Эффингхем, заместитель главы геральдической палаты, признал факт действительно громадной забывчивости и тут же заверил короля, что отныне он будет предпринимать такие меры по поддержанию заведенного порядка, что следующая коронация будет проводиться в таком строгом порядке, который только можно себе представить.

Король был настолько поражен этим забавным спичем, что попросил лорда повторить его несколько раз.[450]

Лорд-распорядитель Талбот научил свою лошадь ходить назад, дабы, в соответствии с тогдашними нормами этикета, иметь возможность почтительно удаляться от королевского присутствия. Но случилось непредвиденное. Когда благородное животное вошло в зал и, памятуя усвоенные уроки, повернулось задом и в таком положении преодолело все расстояние к столу, за которым восседал король.[451] Иногда с нами происходят невообразимые чудеса.

Георг не был расположен к путешествиям. Однако в 1789 году он отправился в Веймаус для того, чтобы отдохнуть у моря. Там какой-то верноподданный старик, охваченный восторгом от присутствия короля, поцеловал королевскую спину, когда тот выходил из воды на берег. Сопровождающие короля лица тут же проинформировали его о состоявшемся акте великой измены.

В другой раз он отправился в Портсмут для инспекции линейного корабля. Даже не взойдя на борт, он заявил, что с кораблем все в порядке, и тут же вернулся домой.

Во время правления Георга премьер-министром у него был Вильям Питт Младший.[452] Леди Хестер Стенхоуп, которая ручалась, что Питт любит только женщин, была честным трансвеститом. Она была удочерена Питтом и «с блеском» председательствовала за министерским столом. Вообще-то их семейный статус можно было определить как «почти супружеская пара».

Однажды при кораблекрушении она утратила всю свою одежду и ей пришлось облачиться в мужской турецкий костюм. Увы, он понравился ей столь сильно, что стал неотъемлемой частью ее гардероба. «Хотя, казалось, не было причин предполагать, что она была сексуальным инвертом», леди Хестер иногда одевалась албанским вождем, сирийским солдатом, бедуином или сыном паши. Не правда ли, любопытно?[453]

Правление Георга III совпало с началом эпохи машин. Стефенсон изобрел локомотив, Ватт – паровой двигатель, а Харгрейвс породил на свет прядильную машину «Дженни». Дела доктора Джонсона шли все успешнее, и Адам Смит разглагольствовал о laissez faire (свободное предпринимательство).[454] А виги и тори на него здорово напирали.[455]

Однажды Георг безапелляционно изрек, что войны бесполезны. Вести, приходившие из Америки, казалось, не очень печалили его. Когда Георг узнал о сдаче Корнваллиса в Йорктауне, то заметил: «Это ничего». Однако лорд Норт, бывший в то время его премьер-министром, подал в отставку.[456]

Георг иногда забывал, по какому поводу в его владениях поднимался шум. Колонисты, как казалось, должны были исправно «платить налоги, согласия на которые у них никто никогда не спрашивал.[457]

Временами Георг III действовал весьма странно, но также поступали и другие Георги. Возможно, наиболее мучительной привычкой для нервной системы Георга III была манера бормотать «что-что-что…», причем делал он это часто и без всякой на то причины, не имея при этом в виду ничего конкретного, так что никто не мог ничего уразуметь. Он использовал это выражение «что-что-что…», само по себе или по поводу тех дел, которыми занимался в данную минуту, как, например, «итак, сейчас пять часов, что-что-что…», или, возможно, не так, а «что-что-что-что… Сейчас пять часов».

Его нередко слышали шепчущим «что-что-что…» по любому поводу, даже в тот миг, когда он удивлялся тому, каким образом яблоко попало в равиоли. В конце жизни он удивлялся этому еще чаще.[458]

Для непосредственных и всецело посредственных людей – Георг IV их человек. Его жена, королева Каролина из Брунсвика, подвергалась оскорблениям на каждом углу и в конце концов была осуждена по обвинению в содеянии супружеской измены на весьма и весьма сомнительных основаниях.

Это длинная история, однако после коронации Георг IV отправился в Вестминстерское аббатство в своей карете, а королева следовала в другой карете с опущенными занавесками. Наконец, король вышел из экипажа и отправился в аббатство пешком. Королева покинула свой экипаж и пошла в направлении ворот. Однако железные створки сильно ударили ей прямо в лицо. Она умерла тремя неделями позже, некоронованной.[459]

VI. Наконец мы уже куда-то добрались

Лейф Везунчик

Лейф Эрикссон, или Лейф Везунчик, был сыном Эрика Торвальдссона, или Эрика Рыжего, огромного веселого норвежца, который много путешествовал, а в свое свободное время убивал соседей. Из-за этой плохой привычки Эрику запретили въезд в Норвегию и он отправился в Исландию, где, как он предполагал, соседи не будут такими нервными.

В Исландии Эрик женился на Торхильде Большой, дочери Йорунда Атлиссона и Торбйорг Грудь-Кораблем. У них было трое сыновей, названных Лейф Эрикссон, Торвальд Эрикссон и Торстейн Эрикссон. Эрику очень нравилась домашняя жизнь, но как-то он вырвался из дому и убил Эйолфа Глупого, а также тех, кто отказал ему во въезде в Исландию. Итак, он снова принялся за прежнее.[460]

Следующей его остановкой стала Гренландия, где он приобрел немного больше манер и разработал новый способ докучать людям. Возвратившись в Исландию, он начал рассказывать о том, какое отличное место для жизни эта Гренландия, и, удивительно, огромное количество людей ему поверило, потому что таких людей, если поискать, всегда можно найти.

В 985 году нашей эры несколько сот человек последовали за ним в Гренландию со своими женами и детьми. Жили они в одинаковых маленьких хижинах из камня, никогда не веселились и поэтому считались цивилизованными.

После этого Эрик стал более респектабельным, потому что это приносило больше пользы.[461] Он также уверился, что убийство людей не имеет смысла: все равно их остается так много, что если даже пытаться убить их всех, то никогда не успеешь сделать что-нибудь еще.

И вот ко времени своего великого открытия Лейф Эрикссон достаточно повзрослел для того, чтобы открывать для себя еще что-то новое. Был он высок, красив, – эдакий тип викинга, – девушки замечали это, и ему приходилось много передвигаться. Поэтому он купил корабль у Бьярни Херйулссона, на котором отчалил от родных берегов и открыл Америку почти за пять сотен лет до того, как это якобы сделал Колумб, который даже слыхом не слыхивал о таком месте.[462]

Когда Лейф прибыл к побережью Канады, он сошел на берег, огляделся окрест и заметил: «Ладно, ребята, давайте выбираться отсюда!» Это одно из самых великих изречений в истории.[463]

Затем они отправились на Кейп Код, где обнаружили первоцвет клена и пшеницу. А затем старый немец по имени Тиркер нашел вино и виноград. Он возвратился в лагерь, смеясь, закатывая глаза и безустанно тараторя, как будто только что услышал замечательную шутку. Так и по сей день никто не знает, что такое поразило их смехом.

Итак, все они съели много винограда, и старого Тиркера нарекли Тиркер Ловец Винограда, а страна была названа Винленд, или Виноленд Прекрасная. Правда, находятся такие знатоки, которые утверждают, что первоцветом клена на самом деле была береза, пшеница – диким рисом, а виноградом – черника.[464]

Зиму Лейф и его люди проводили в заливе Канюков, или в Нантакете, или в винограднике Марты, или в бухте Менешмы, или других схожих местах. Вот так однажды они отплыли к устью Гудзона и обследовали там остров. Лейф тогда мудро заметил, что он стоит визита, но он бы не жил там, если бы ему его даже и подарили.

По дороге домой они остановились невдалеке от Бостона и обнаружили какие-то странные овощи и орехи. Вовремя добравшись до Гренландии, никто о находке так и не вспомнил.

Любовная жизнь Лейфа была скорее ограничена. Насколько мне известно, он влюблялся только один раз, на Гебридах, где случайно высадился из-за шторма. Звали девушку Тхоргунна, и ее родственники оказались одной из первых семей на острове. Это напугало Лейфа, и, когда она предложила ему отплыть вместе с ним, он спросил ее, а что подумает ее семья. Она ответила, что ей это безразлично.[465] Затем она рассказала ему о ребенке, который вскоре должен появиться, и Лейф решил ускорить отплытие.[466] На следующий день Лейф задержался для того, чтобы увидеться с Тхоргунной.

Подарив ей на память золотое кольцо, мантию и пояс из зубов моржа, он попросил ее отправить мальчика к нему в Гренландию. Мальчика назвали Тхордилс и «всю его жизнь с ним творилось нечто странное».[467]

У Лейфа была пара других родственников, которые также были немного необычными. Его свояченицу, Гудрид, некоторые историки называли «самой красивой женщиной в Винландской саге».

У нее было так много соболей, что она не знала, что с ними делать.[468] Ей также хотелось проводить лето в винограднике Марты.

Какое-то время она еще докучала своему мужу, однако добилась своего только во время последующей экспедиции викингов. А ее сын Снорри был первым белым ребенком, рожденным в Америке, что бы там не говорили поклонники Вирджинии Деар.

Была у нашего героя и единокровная сестра Фрейдис, которую отличали предательство и амбициозность. Ей не нравился кошачий мех, подобно Гудрид. Она хотела денег.[469]

Во время путешествия викингов в Америку для добычи лесоматериалов, Фрейдис причинила столько неприятностей на борту корабля, что пассажиры начали убивать друг друга. И для содействия этому процессу Фрейдис самостоятельно убила пять женщин.[470]

При последующих экспедициях у северян возникало немало проблем с индейцами, которых они называли скралингсами. Когда северяне не знали, как кого-то назвать, они называли его скралингс.[471]

Немного позже северяне отплыли из Америки, которая к этому времени уже была готовой к её открытию Колумбом.

Христофор Колумб

Христофор Колумб родился 12 октября 1452 года в Генуе на улице Понтичелло в доме под номером 27. Он был старшим сыном чесальщика шерсти Доменико Коломба и его жены Сузанны Фонатнароссы. У них было четверо других детей, носивших имена Бартоломео, Джованни, Джакомо и Бьянчинетта. Бьянчинетта вышла замуж за торговца сыром Джакомо Баварелло и, таким образом, добилась перемен от плохого к худшему.

На самом деле, о рождении Колумба никто ничего не знает, кроме собственно свершившегося факта его появления на свет. Сам же Колумб неоднократно заявлял, что родился в Генуе. Однако историки считают, что это было бы слишком просто: ему якобы было что скрывать.[472] Не исключено, что Колумб распространял немало вымышленных данных о своей юности, дабы ввести в заблуждение историков.

Христофор был весьма амбициозным молодым человеком. Он не видел будущего в чесании шерсти и посему решил покинуть дом для того, чтобы что-то открыть.[473]

Размышляя над тем, чтобы что-нибудь там открыть, он изучал астрономию, геометрию и космографию, и, сдается, они у него в голове немного перемешались. Он был убежден в том, что можно достичь востока, отправляясь на запад. На самом деле, так оно и есть, если вы только не переусердствуете. Да, в принципе, возможно добраться до Лонг-Айленд-сити, отправившись на пароме в Виинаукен, но находящиеся в здравом уме такого не совершают.

Колумб также думал, что мир круглый, подобно апельсину. Такое представление зижделось на трудах Аристотеля, Плиния Старшего и Роджера Бекона.[474] Тем не менее это оказалось верным и нынче считается само собою разумеющимся, за исключением некоторых кварталов Бронкса.[475]

Образованные люди были уверены, что Земля круглая, но ничего в этой связи не предпринимали. Некоторые полагали, что океан наклонный. Их беспокоила дорога назад, то есть вверх.[476] Доктор Паоло Тосканелли из Флоренции, когда его спрашивали, возможно ли добраться до Индии, отправляясь на запад, говорил: «Это зависит от того, как добираться».[477]

Приблизительно в то же время испанцев охватила сумасшедшая любовь к специям из Восточной Индии, но никто не мог их заполучить, потому что турки захватили Константинополь. В те времена люди практически довольствовались перцем, имбирем, корицей и гвоздикой. Находилось довольно много энтузиастов и мускатного ореха.

К этому необходимо добавить, что Колумб решил открыть новый путь в Азию, отплывая через Атлантику. Поступки такого рода для него были в порядке вещей.

Фердинанд и Изабелла, конечно, были лучшими людьми для того, чтобы присматривать за такого рода деяниями. Фердинанд не вызывал особых симпатий по причине своей тупости и скупости, а вот Изабелла была настоящим персиком. Она могла отдать свои сокровища под залог, если только ваш подход к такой трансакции был правильным.

Фердинанд и Изабелла заставили Колумба подождать с осуществлением своей затеи семь лет только по той причине, что они были заняты уничтожением мавров, преследованием евреев и сжиганием на кострах испанцев, которые не во всем соглашались с ними.[478]

Колумб не сидел сложа руки, он развернул смелые торги, требуя десятипроцентной выплаты, конечно, вперед, от всего того, что он откроет. Обосновался он под крылом монастыря Ла Рабида, где часто в сердцах повторял, что никто его не любит.

Наконец, как-то в пятницу 3 августа 1492 года Колумб и восемьдесят семь других испанцев отплыли на кораблях «Санта-Мария», «Пинта» и «Нина». Правда, среди них каким-то образом затесались ирландец Вилл, англичанин Артур Ларкинс и юнга по имени Педро де Ачеведо, который вскоре прославился тем, что ночью, когда Колумб спал, посадил «Санта-Марию» на мель и, таким образом, полностью угробил корабль.

Примером основательности, с которой готовилась экспедиция, может послужить то, что среди команды находился Луис де Торрес, владеющий ивритом, латынью, греческим, арабским, коптским и армянским языками, который в свое время служил переводчиком у Великого Хана, говорящего только по-китайски.

17 сентября путешественники выловили живого краба. 20-го на борт судна сел пеликан. 19-го они увидели баклана, или олушу.[479] 21:го они заметили кита.

Затем, в День Колумба, 1492-го, они подошли к острову, который, как они тогда думали, был Гуанахани, потому что его обитатели постоянно повторяли «Гуанахани!» Поэтому Колумб назвал его Сан-Сальвадор, который позже стал остров Лозняка, или Кошачий остров, или остров Великих турок, или это могли быть три других острова.[480]

Затем Колумб открыл множество других мест, но ни одно из них не было тем наилучшим, к которым он так стремился, и всем им он присвоил ошибочные названия.[481] Он верил в то, что добрался до Восточной Индии, а на самом деле – до Западной Индии. Вот что случается, когда отправляешься на запад для того, чтобы добраться на восток. Он умер так и не осознав, что же такого он свершил.

Современники относились к Колумбу позорно плохо. Но сейчас, когда его нет, он кажется совершенно замечательным человеком. Он действительно был первоклассный парень, поэтому почти все окружавшие так ненавидели Колумба.

В довершение других бед, Колумб еще отличался сентиментальностью. Вернувшись в Испанию, он рассказал Изабелле о виденных им прекрасных птицах, животных и странных растениях. Она перебила его, спросив: «А как насчет золота?»

В свое четвертое путешествие Колумб отплыл вдоль берега Центральной Америки в попытке найти устье реки Ганг. Почему-то Ганга там не оказалось. Когда он находился поблизости Гондураса, Колумбу представилась самая великолепная из всех его возможностей. Но он ее упустил. К нему подошло наполненное индейцами каноэ. Последуй он за ними, и он бы открыл Юкатан. Но вместо этого он предпочел продолжить свой путь на запад, а после встречи с каноэ повернул на восток.[482]

Дикари на островах, которые посетил Колумб, носили золотые кольца и серьги. Когда он спросил о золоте, они указали в направлении юга, но, казалось, он не понял подсказки.[483]

Колумб привез домой батат, клубни картофеля, ямайский перец, корни юкки, коробочки хлопка, табак, смолу мастикового дерева, алоэ, фрукт манго, кокос, бутыль из тыквы, пальмовое масло, американскую собаку, вид зайца, называемого «улиа», ящериц, набитые чучела птиц, чучело аллигатора и шестерых индейцев.[484]

Вскоре после возвращения Колумба и его людей в Европе разразился сифилис.

В 1519 году Магеллан доказал правоту Колумба насчет формы Земли. Люди, наконец, узнали, что есть что.

Естественно, Колумб думал, что не существует такого места, как Америка. Флорентиец Америго Веспуччи вел записи о своих американских путешествиях, которые были переведены на немецкий язык и стали бестселлером в Германии. Веспуччи каким-то образом произвел впечатление, что на самом деле он был выдающейся личностью. Уверен, что у него не было таких намерений.[485] В любом случае, Вальдсмюллер, который был даже тупее оригинала, прочитал книгу и назвал Новый Мир именем Америго.

Исследователи думали, что нашли кости Колумба в Гвидад Трухильо. Они и теперь убеждены, что имеют их одновременно в Генуе и Севилье.

Кстати, для справки: Изабелла не закладывала свои драгоценности для того, чтобы отправить Колумба на поиск новых земель. Она одолжила деньги у Фердинанда.

Монтезума

Монтезума II был императором ацтеков, а ацтеки были индейцами, которые жили в Теночтитлане, или в городе Мексико. Нет, они не были теми же самыми, что и инки. Да, они совершали ошибки, но инками все же не были.[486]

Опять же, майя тоже были другими. Они жили в Юкатане, Табаско и Гватемале и делали скульптуры для того, чтобы их помещали в музеях.

С другой стороны, толтеки появились на Земле как раз перед ацтеками, и, как считают многие, достигли высокого уровня цивилизации. Такое мнение основывается на той теории, что если возвратиться назад достаточно далеко, то можно обнаружить немного действительно цивилизованных людей. Но как только вы попытаетесь это сделать, все оказывается таким же, как и всегда.[487]

Толтеки изобрели ацтекский календарь, из-за которого каждый потерял довольно много времени. Там в каждой неделе насчитывалось лишь пять дней, а в каждом месяце – двадцать. Интересно, как все это могло работать?

В надежде выровнять положение ацтеки решили прибавить к календарю побольше дней. Вот так и получилось, что в конце каждого цикла, состоящего из пятидесяти двух лет, они выглядели развалинами.

Дни назывались Эекатл, Коатл, Мазатл, Атл и так далее, а месяцы назывались Атлкуалко, Этцалквализтли и Гуэитакухилхиитл, что отнюдь не облегчало главную проблему.

К счастью, ацтеки были завоеваны другими племенами перед тем, как дело могло зайти слишком далеко.[488]

И это подводит нас к Кветзалкоутлу, или Эекатлу.[489] Кветзалкоутл был мифологическим солнечным персонажем с бледной кожей и длинной бородой, давно покинувшим страну из-за проблем, возникших в отношениях с Тезкатлипокой, или Йоаллихекатлом[490] – другим персонажем солнечного мифа. Но пообещал вернуться в год 1 Акатла и начать сначала с того самого места, которое покинул.[491]

Итак, однажды в год 1 Акатла, когда Монтезума сидел на троне во дворце Чапултепек в головном уборе с длинным зеленым пером птицы кетсаль, или жар-птицы, со вкусом оттененным несколькими яркими красными перьями других птиц, меланхолически взирая на свои три или четыре десятка детишек, которые играли в углу с прыгающими бобами, размышляя, имеет ли смысл быть императором ацтеков в то время, когда все, что ты имеешь, – это прыгающие бобы. Боже, где мы тогда были?[492]

В любом случае, кто-то вошел и сказал ему, что странник с бледной кожей и бородой приближается к городу Мексико. И, естественно, Монтезума подумал, что это может быть Квезалкоутл. И опять же он не сделал то, что должен был сделать. Монтезума отличался слабым и колеблющимся характером. Он не знал, что делать дальше.[493]

Поэтому он послал страннику несколько аппликаций из перьев и предложил ему отправляться восвояси. Затем он послал ему еще больше аппликаций из перьев и повелел ему вернуться.

И, конечно же, это был не Квезалкоутл. Это был Фернандо Кортез с армией испанцев и тласкалтеков, с лошадьми и мексиканской леди по имени Марина, которая представлялась в качестве конфиденциального секретаря.

Кортез прослышал, что у Монтезумы была тайная палата сокровищ, набитая золотом и драгоценными камнями, стоимостью в миллионы и миллионы песо, и он совершил далекий путь из Кубы, чтобы нанести Монтезуме дружественный визит и поздравить его с его несметным богатством, а также напомнить ему, что добрые сердца – это нечто большее, чем диадемы. У него не было ни малейшего намерения украсть золото и драгоценные камни, тем более увезти их с собой в Гавану. А теперь давайте подумайте.

Кортез прибыл в Мексико 8 ноября 1519 года, или 1 Акатла. Монтезума дал ему несколько перьев и заявил, что рад его видеть по причине сердечных отношений, которые всегда существовали между двумя странами. Поскольку Кортез слонялся по дворцу, что-то высматривая, Монтезума дал ему пять поддельных изумрудов и ожерелье, сделанное из мексиканских речных раков.[494] Поэтому Кортез арестовал Монтезуму и держал его в заточении до тех пор, пока тот не согласился отдать ему часть сокровищ.

Современники описывают Монтезуму как «исключительно приятного компаньона».[495] Один раз в день, обычно пополудни, он облачался в простое убранство ацтекского жреца и совершал принесение жертвы богу войны Мекситлу – обычно состоящую из десяти рабов. Это становилось его любимым времяпрепровождением.[496]

У Монтезумы были простые вкусы. Он любил пить шоколад, есть вареную собаку и кукурузу, поджаренную на смальце.[497] Монтезума всегда обедал уединившись за ширмой. Его придворные стояли по другую сторону ширмы и прислушивались к тому, как протекает процесс.

Ацтеки считались очень капризными, из-за того что Монтезума не утруждал себя раздачей национального достояния каждому из Томов, Диков или Гарри, которые пожелали его иметь. Посему Монтезума появлялся на крыше дворца и говорил народу, что Мексика действительно преодолела новый рубеж и что все отныне будет хорошо, если они просто доверят ему руководство ими и дальше.

Но так уж случилось, что какой-то ацтек подобрал с земли большой камень и ударил им Монтезуму по голове. Это был последний Монтезума II.

Немногое остается не сказанным. Унося ноги, Кортез и его люди потеряли половину золота, а те, кто выжил, вернулись с желчной лихорадкой.[498] Позже они вернулись и нанесли поражение ацтекам, но все, что они нашли, – перья в ещё большем количестве.

Перед тем как атаковать индейцев, Кортез читал им длинное послание на испанском, объясняющее хорошие положения закона. Простояв там около часа, индейцы принялись бросать палки, камни и комья грязи в Кортеза, а также гудеть в морские раковины. Индейцы не понимали по-испански. Тогда Кортез воскликнул: «О! Святой Якоб! На них!».

Возвратившись в Испанию, Кортез прихватил с собой аппликации из перьев, попугаев, цапель, ягуаров, карликов и альбиносов. Он также прихватил четверых индейцев для Чарлза V, который не знал, что с ними делать. Взамен Кортеза сделали маркизом и отдали ему одну двенадцатую от всех его будущих открытий.[499]

В ацтекском Мексико вещи, которые не могли быть отображены картинками, не выражались вовсе. Даже если было трудно сказать, чем они окончатся. Например, человек, сидящий на земле, изображал землетрясение. Итак, это было им понятно.

Некоторые вещи в Ацтекии назывались просто коатл, а другие – просто атл. Там также был юноша под именем Тлапалтекатлопучтзин. Это уже последняя капля.

Капитан Джон Смит

Не так давно жил на свете маленький мальчик по имени Джон Смит. Это был маленький мальчик средних размеров, не очень хороший, но и не очень плохой, за исключением тех случаев, когда он не мог проявлять свой характер. Он был гордостью своих родителей, мистера и миссис Смитов из Виллоуби в графстве Ланкашир.

Маленький Джон ни о чем особо не задумывался до тех пор, пока не обнаружил, что большинство маленьких мальчиков также называются Джонами Смитами. Взрослея, он встречал все больше и больше Джонов Смитов, и временами ему казалось, что практически каждый носит это имя. И он решил сделать что-нибудь настолько выдающееся, чтобы люди смогли отличить его от других Джонов Смитов.[500]

Итак, Джон создал план и работал над его воплощением многие годы, пока не добился того, что, наконец, стал единственным Джоном Смитом, чью жизнь спасли поухатаны.

Во времена созревания его грандиозных планов Джон, естественно, даже не знал поухатанов. Поэтому он отправился в Трансильванию, где сражался с турками и стал капитаном Джоном Смитом. Там он специализировался на отсечении туркам голов и однажды срубил три головы подряд, дабы услышать, как они произносят это самое слово.[501] Затем его пленили и продали как раба леди по имени Трагабигзанда, отправив его в Константинополь как сюрприз.

Трагабигзанда замечательно относилась к Джону, которому как раз исполнилось двадцать два года. Она дала ему халвы, новую одежду и заявила, что он может чувствовать себя у нее как дома. Джон отплатил ей за такую доброту, рассказывая длинные истории о своих приключениях. Когда рассказы ей приелись, она отдала его в другие руки.

Трагабигзанда была довольно крупной женщиной. Позже капитан Смит назвал часть Массачусетса ее именем.[502]

Итак следующее, что нам известно о Джоне, относится к его спасению бегством в Англию, где он принял участие в подготовке к переселению в Вирджинию. Англичане хотели принести индейцам цивилизацию и взамен увезти назад все, что только удастся там раздобыть. Естественно, Вирджиния принадлежала индейцам, но это было абсолютно нормальным, потому что индейцы – это только индейцы.[503]

Капитан Смит вместе с группой английских джентльменов и кое-какими людишками, желающими подзаработать, достиг Вирджинии 26 апреля 1607 года. Прибыв на место, они созвали собрание для обсуждения путей и способов цивилизации каждого. Было произнесено огромное количество речей и выдвинуты обвинения друг против друга по поводу различных преступлений и проступков. Кое-кого из своих даже арестовали в качество принципиального урока для остальных, и американская история, наконец-то, началась.

Теперь уже капитан Смит был готов выделить себя из всех других Смитов. Однажды во время поисков источника Чикахомини он был захвачен в плен Опечаканухом, вождем племени памункис. Его доставили к Великому Поухатану,[504] вождю поухатанов, который жил в Веревокомоко и славился тем, что у него была прекрасная юная дочь по имени Покахонта.[505] У него также был сын по имени Маленький Поухатан.

Поухатаны не желали быть цивилизованными, поэтому Джона положили на огромный камень и двое больших индейцев приготовились выбить из него мозги, когда прекрасная индейская девушка подбежала и накрыла его собой и, таким образом, спасла ему жизнь к всеобщей радости всех присутствующих, особенно капитана Смита. И как вы думаете, как бы это могло быть?[506] Как по мне, без этих персонажей американская история никогда бы не была такой, каковой она есть сегодня.

По идее, капитан Смит должен был бы сделать предложение Покахонте, но он как-то не решился на такой поступок, и она вышла замуж за Джона Ролфа. А капитан Смит так никогда и не женился.[507]

Вильям Феттиплейс заявил в 1612 году, что Смит никогда не любил Покахонту. Что ж, Феттиплейсы не отличались особой романтичностью.

До появления Джона Смита в Вирджинии там ничего не происходило, может быть, за исключением истории с Вирджинией Дир – первого белого ребенка, рожденного в Вирджинии.

До прихода англичан индейцы сидели по своим вигвамам и рассказывали друг другу легенды. Они сообща сажали кукурузу и бобы на маленьких огородах позади своих вигвамов. Когда запасы бобов в хранилищах заканчивались, индейцы готовили еду из зеленой кукурузы.

После душераздирающей сцены прощания с Покахонтой Смит вернулся в Англию в декабре 1609 года.[508] В 1614 году он отправился в Новую Англию на рыбалку. По крайне мере, так он пояснил причину своего поступка.[509] В 1612 году Джон Ролф первым посадил табак в Вирджинии.[510] Двумя годами спустя он и Покахонта поженились с полного одобрения Поухатана. В 1616 году они отправились в Англию. Ей сообщили о смерти Смита, так что, встретив его в Англии, она не узнала его.

Покахоне было двадцать один, когда ее приняли король и королева. Она заговорила по-английски, была окрещена и называлась леди Ребекка Ролф. У нее был сын Томас.[511]

Целью жизни Джона Смита было открывать реки и делать карты. У него не было времени для любви, ибо он проявлял больше интереса к колониальной экспансии.[512]

Но он никогда не забывал Поканхиту. В 1624 году он писал: «Она рисковала тем, что из нее могли выбить ее собственные мозги за спасение моих».

В свою очередь, Покахонта не переставала спасать людей. Однажды она спасла жизнь Генри Спелману, очень приятному парню, сыну Германа Спелмана.

По прошествии какого: то времени Поухатан отправила одного из своих людей, Уттаматомакина,[513] в Англию, чтобы обнаружить, где был Смит, и заодно выяснить, сколько там людей. Когда Томокомо прибыл в Плимут, он взял длинную палку и начал отмечать на ней каждого увиденного им человека. Он прекратил это занятие только тогда, когда попал в Лондон.

Майлс Стендиш

Капитан Майлс Стендиш прибыл на «Мейфлавер» с горсткой предков, оловянными тарелками и другим антиквариатом на борту. Пассажиров «Мейфлавер» называли Отцами пилигримами, потому что они намеревались иметь множество потомков и обнаружили Новую Англию, что явились причиной сочинения тысяч стихов и произнесения множества речей, чаще всего провозглашаемых каждого 4 июля. Они были очень умелы в такого рода штучках.

Отцы пилигримы когда-то проживали в маленькой английской деревне Скруби в графстве Ноттингемпшир, и их тяжело обвинять в том, что они покинули ее.[514] Они верили в свободу мысли для себя и для других людей, которые точно так же, как и они, верили в это. Разве что за исключением короля Джеймса I, который не позволял им заниматься глупостями подобного рода и иногда арестовывал их за то, что они были такими хорошими.[515] Джеймс I был страшным королем, который проливал все потребляемые им жидкости на свой жилет и никогда не мыл рук. Он абсолютно ничем не напоминал свою мать, шотландскую королеву Марию.

Итак, все отцы бежали в 1607 году в Голландию, где предались размышлениям о том, что же делать дальше (как вам это нравится?) до 1620 года. В Голландии существовала возможность быть таким хорошим, насколько этого пожелаешь, и за это не арестовывали, потому что голландцы верили в доброе отношение к любому и каждому, за исключением испанцев.

К этому времени дети пилигримов достаточно подросли, чтобы начать заключать браки с валунсами. Никто точно не знает, кем были валунсы, но представляется, что с ними всё было в порядке, по крайней мере, так думали молодые пилигримы. А вот для старших пилигримов, в том числе и для старшего Брустера, валунсы были просто такими себе валунсами, и все тут. Итак, в конце концов они решили перебраться в Америку, где побольше простора для того, чтобы быть хорошими.[516]

Если пилигримы искали свободы совести, они нашли на Земле самое правильное место. В Америке совесть каждого необычайно свободна.[517]

Итак, «Мейфлавер» достиг залива Провинстаун 21 ноября 1620 года и двинулся дальше на Плимут как раз вовремя для того, чтобы поспеть на годовщину высадки первых английских колонистов на американском берегу. Они пристали вблизи огромного валуна, известного как Плимут Рок.[518] Плимут им очень понравился и они решили остаться там, хотя и обнаружили нескольких шатающихся вокруг индейцев. Тогда они еще не знали, что отучить индейцев от привычки шататься окрест – вещь малореальная. Они ничего этим не преследуют. Они просто не могут иначе.

Майлс Стендиш был готов к сражению с индейцами, хотя и его армия насчитывала всего восемь штыков. Однако это было излишним, поскольку всего, чего хотели от них индейцы – раздобыть немного пищи. Для продовольственных запасов это было небезопасным занятием. Когда матери пилигримов попробовали предлагать им перекусить, на следующий день индейцы начали приходить снова, но уже вместе с приятелями, числом от пяти до восьмидесяти.

Индейцы – далеко не идеальные гости на обеде. Они съедают все белое мясо и берут последний кусок на тарелке в то время, когда вы пытаетесь взять его сами. Они никогда не уделяют внимания хозяевам, потому что слишком заняты тем, чтобы отдать должное еде.[519]

Индейцы бывают хорошие и плохие.[520] Самосет, Скванто, Хобомок и Массасойт были хорошими, хотя и не такими хорошими, как пилигримы. Они визжали, пели, танцевали и курили табак по воскресеньям, правда, они не знали, что это было воскресенье.

Самосету не нравилась одежда. Он прибыл для приветствия пилигримов, имея из одежды только лук и стрелы, но умудрился сказать по-английски «Добро пожаловать».[521] Когда Самосет появился в третий раз, он привел с собой Скванто, который как-то побывал в Лондоне. Он решил пожить с пилигримами, показать им, как сажать индейскую кукурузу, ловить рыбу и угрей.

Витувамат и Пексоут были очень плохими индейцами. Они замышляли убить пилигримов в их постелях и насмехались над Майлсом Стендишем, потому что он был таким маленьким.[522]

Капитан Стендиш вправил им мозги, так что они больше этого не делали. Он также отправился к Мери Маунт и арестовал Томаса Мортона, который называл его Капитан Креветка. Стендиш никогда не распространялся по поводу своей совести, однако держал порох сухим.

А тем временем внутри общины затевалась свара. На тот момент капитан Стендиш был вдовцом и, естественно, захотел жениться на самой хорошенькой девушке Плимута, Присцилле Муллинс. Пытаясь осуществить свои намерения, он решил сосватать ее через доверенное лицо и с этой целью направил родителям своей избранницы красивого молодого бондаря Джона Олдена.

Это было ошибкой, потому что он не читал стихов Лонгфелло. Джон любил Присциллу сам, однако ради дружбы он отправился к ней и… ах! вы знаете, как оно бывает.[523]

Итак, Джон и Присцилла поженились и у них было одиннадцать детей, а Майлс Стендиш женился на леди по имени Барбара и имел семерых детей.

Что поделать, это были добрые старые времена, так что по прошествии какого-то времени все они отправились в Даксбери, принялись за фермерство и великолепно ладили друг с другом.[524] Однако мы еще не услышали последнюю историю.

Пилигримов было тяжело ублажить. В Англии они опасались, что их дети вырастут только для того, чтобы стать англичанами. В Голландии – что станут голландцами. И поэтому отправились в Америку.[525]

Мораль истории пилигримов заключается в том, что, если вы тяжело работаете всю свою жизнь и строго ведете себя каждую минуту, не тратя времени на забавы, вы практически сохраняете равные шансы. Конечно, если способны одолжить достаточно денег для того, чтобы заплатить налоги.

VII. У них были свои забавы

Кое-что из королевских шуток

Короли, королевы и подобные им люди развлекались в большей мере, чем вы можете себе представить. У них на уме было много чего, но они умудрялись получать свои удовольствия обычным образом. Обладая удивительным свойством выбирать чепуху, когда им приходилось делать выбор, они всегда именно так и поступали перед тем, как приступать к удовольствиям.

Королевское удовольствие отнюдь не означает достижение высшего типа удовольствия, определение которого столь обстоятельно дал Джордж Мередит в своем «Эссе о комедии и использовании комического духа». Ничего не имея против высочайшего типа удовольствия, нам все это кажется довольно смешным. Не приходилось ли вам замечать подобное?

Из всего, что мне удалось собрать, королевские особи имели свое особое мнение по поводу того, из чего состоит остроумие и юмор, где старые добрые шутки являются наиболее смешными и как вообще иметь приятное времяпровождение. Они не желали высочайшего типа как такового, как это делает большинство из нас. Они хотели действовать и, поскольку они могли себе это позволить, я не представляю себе, как это мог увидеть Джордж Мередит.

Как это не странно, но короли – это такие же смертные, как и мы в свои самые веселые минуты. Я обнаружил, что поразительное количество правящих миром людей удовлетворяли свое желание в удовольствиях почти исключительно простым приемом вытаскивания стула из: под королевы. Лично у меня нет возражений против такой стандартной шутки. Она таки старая, но все еще хорошая. Главное возражение против нее заключается в том, что если ею увлекаться достаточно длительное время, в конце концов останешься без королев.

Английский юмор, в той мере, в какой он касается королей, кажется, берет свое начало с дней Эдварда II, этого неудачливого любителя фауны из Плантагенетов, чье легкомысленные поведение привело к его насильственному отречению от престола и трагической кончине от рук рассвирепевших ненавистников шуток. Хотя ни одна из шуток Эдварда так и не дошла до нас, мы знаем, что он совершал их великое множество и что в итоге его окружили семеро епископов, восемь графов и шесть баронов, которые просто не переносили никакой чепухи. Они думали, что навсегда кладут конец английскому юмору, но этого не произошло. Они так и не добрались до корней греха.

В отличие от манеры убирать стулья из-под своих жен, у Эдварда были и другие источники удовольствия – ведь Изабелла Справедливая, которая, кажется, не вызывала никаких нелицеприятных отзывов, возможно, за исключением со стороны королевы. Говорят, что он ревел от удовольствия, когда художник двора Джек из Св. Олбанс танцевал перед ним на столе; и он по-королевски одарял другого человека за его комичную манеру падать с лошади. У Эдварда часто возникало страстное желание увидеть кого-либо падающим с лошади, и ничто другое его не забавляло.

На некоторое время после смерти Эдварда II мы не обнаруживаем сведений о королевских лицах, увлекающихся вышибанием стульев из-под кого бы то ни было. Английские монархи, несомненно, практиковали свой любимый спорт лишь в приватной обстановке, где они находились.

Хотя двор Ганновера возродил это времяпрепровождение с новой уловкой. По крайней мере, свидетели заявляют, что в один из вечеров принцессы Анна, Амелия, Каролина, Мери и Луиза до того расстроили свою гувернантку, леди Делорейн, и вы догадываетесь каким образом, что вышеупомянутая хлопнулась оземь в глубочайшем обмороке, когда увидела, как убирают стул красного дерева из-под готовящегося сесть на него самого Георга II. Так или иначе, это был памятный вечер при дворе.

Однако Франция, в конце концов, является родиной l’esprit, и было бы приятно вспомнить наиболее смешные высказывания Людовика XIV, если бы они существовали. Людовик XIV вовсе не заботился о bons mots, которые буквально летали по дворцу, когда его придворные были при полном параде.

Тем не менее, у Людовика XIV был свой конек, а у кого его нет? В свои потешные дни ухаживания за Марией Манчини разве не он предлагал престарелой и нервной мадам де Венель коробку из-под сладостей, внутри которой резвились живые мыши? Разве не он получал громадное удовольствие, насыпая соль в шоколад капризной сестры мадам де Монтеспан, мадам де Трианж?

Он также играл на гитаре. Это было относительно смешным, но недостаточно смешным.

Русский царь Петр Великий также не упускал случая повеселиться: он любил сдирать парики.

О некоторых королевских утробах

Пребывая в компании, королевские персоны считают ниже своего достоинства устраивать истерики по поводу отсутствия своей любимой пищи. Вот почему не так легко определить их гастрономические вкусы. Но и прежде, и сейчас новости о королевских предпочтениях все же просачиваются наружу.

В меню британских королевских особ клубника занимает высокое место в списке поставок к столу британских королевских лиц, как оно и полагается в любой хорошо отлаженной династии. Королева Виктория оказалась любительницей клубники с самого начала своего царствования. Впрочем, как: то в 1875 году она заметила, что клубника стала не столь вкусной, каковой она была в ее детские годы. А еще она обнаружила, что фиалки больше не пахнут так же сладко, как прежде. Сие печальное событие она отнесла на счет скверных садовников, «у которых напрочь отсутствуют ощущения сладких ароматов и которые готовы принести в жертву эту волшебную привлекательность цветка ради его размера и цвета». Она также полагала, что по тем же причинам они испортили и клубнику. Может быть, в этом она была и права, поскольку престарелые леди обычно говорят то же самое.

Королева Виктория не отличалась особыми гастрономическими пристрастиями до тех пор, пока дело не доходило до клубники и спаржи. Отметим ради справедливости, что за время ее 64-летнего правления она отведала все на свете. Это были годы обильных и разнообразных завтраков, обедов и ужинов. Сложно предположить, что она голодала. Какие-то историографы пытались представить ее манеру поведения за столом как импульсивную и нервную. Вряд ли. Придворный художник однажды запечатлел ее в момент засовывания салфетки под подбородок – такая уж у нее была фигура. А мистер Гриви, аккуратно ведший дневник в ранние дни ее королевского правления, оставил в своей маленькой книжечке такую запись: «Она ест так же искренне, как и смеется. Думаю, что мне позволительно сказать, что она очень часто что-то бормотала себе под нос».

С приобретением опыта в правлении Британской империей королева Виктория вела себя за столом с нарастающим самообладанием и уже ничему громко не удивлялась. Приведем для примера историю, случившуюся за столом с весьма строго воспитанной маленькой девочкой. Наблюдая за королевой, она взяла пальцами пучок спаржи и, в соответствии с лучшей техникой шпагоглотания, отправила ее в рот, при этом воскликнув: «Ну и свинья! Ох и свинья!» Говорят, что королева неудержимо засмеялась. А что ей еще оставалось делать?

Утверждают, что первые представители династии Георгов прибыли в Англию прямо из своего родного дома в Ганновере, стяжавшего себе славу родины сосисок и колбас. Злые языки поговаривают, что они прихватили с собой несметное количество колец Leberwurst, Blutwurst и прочих Wurste и Saucischen множества сортов и разновидностей, в том числе, что уже доподлинно известно, оригинальный Frankfurter собственной персоной, не упоминая уже о Schweinskopf, Specksuppe, маринованных селедках и рыбных деликатесах в широчайшем ассортименте.

Кроме колбас, первые три Георга не оставили после себе никаких великих притязаний на гастрономическую славу. Георг I умер от проникающего несварения желудка после того, как объелся дынями. У себя в Ганновере он к дыням не привык. Любимыми блюдами Георга III были холодная баранина, салат, яйца, вареные бобы и вишневый пирог. Предпочтительно все сразу и за один присест.

Дородный дядя Виктории Георг IV слыл любителем курочек – достойный вкус для человека, несущего ответственность за основание Великобритании. Однажды он заметил своему другу мистеру Крокеру, отстаивающему преимущества фазанов как главного лакомства для гурмана: «Вот чем я отличаюсь от вас. Нет ничего лучше домашней курицы. Если бы она была такой же редкой, как фазан, а фазанов было бы столь же много, как и домашней птицы, никто не ел бы фазанов».

Нередко Георга IV отмечают как изобретательного кормильца гостей. Возможно, дело тут в масштабах его гостеприимства. Пожалуй, стоит вспомнить о Кареме, знаменитом французском поваре, служившим ему в Брайтоне в дни регентства.

Так вот, повар покинул своего господина после нескольких месяцев службы и наотрез отказался возвращаться к своим обязанностям, невзирая на обещания удвоить его зарплату и дать приличный пансион. На сей счет в Англии ходило немало слухов. В частной беседе Карим как: то намекнул, что, несмотря на все свое величие и блеск, принц-регент имел в питании определенные буржуазные наклонности, к которым француз просто не мог быть причастен. Могло ли случиться такое, спросите вы, что первый джентльмен Европы, каковым называли Георга IV, утаивал от света свою потайную страсть к жаркому из холодного мяса с овощами? Пусть бы оно так и было, но, возможно, вы знаете, что в девяти случаях из десяти жаркое из холодного мяса с овощами содержит в себе и брюссельскую капусту. Собственно, это то, что в этом блюде называется овощами. И, естественно, картофель.

Задолго до Ганноверского периода английские правители были весьма озабочены тем, чтобы их имена ассоциировались с определенными блюдами. Оставив в покое такую древность, как король Альфред, любителя сладкого, можем начать королевский банкет с супа под наименованием dilligrout (успокаивающая слабая брага), за составление которого Вильям Завоеватель вскоре после знаменитого 1066 года даровал название поместью в Олдингтоне в честь своего повара Тезелина.

Сегодня никто не знает, каким был этот самый dilligrout, хотя некоторые авторитеты отождествляют его с похлебкой XIV века, сделанной в основном из миндального молока, тушки каплуна, сахара, специй и мелко покрошенного, слегка отваренного цыпленка. Вильям завершал трапезу вкусной олениной, кабаном и зайцем собственноручно пойманными, подобно безрогим овцам, в его Новом лесу. Если же кто-то осмеливался умыкнуть улов или объехать его ловушки, такому пострелу просто выдавливали глаза. Сын Завоевателя, Вильям Руфус, милосердно заменил такое наказание простой смертью.

А вот младший сын Вильяма, Генрих I, умер от своего любимого блюда – вареной миноги, съев вопреки совету своего доктора эту специфическую рыбу целиком. Недаром Генрих любил повторять: то, что ты любишь, никогда не причинит тебе вреда.

Король Иоанн, прославившийся Великой хартией вольностей, также был любителем миног. Таковым был и Эдвард III, но они как-то умудрились сдерживать свое хобби в разумных пределах. Королевские счета Плантагенетов, начиная с Генриха II, свидетельствуют о больших расходах царственных особ на рыбу, особенно селедку, в виде рыбного пирога, считавшегося в те времена королевской едой.

Еще до того, как Генрих II лишился своего трона, он нанес значительный урон своему авторитету из: за капусты. В старом вердикте так и говорится: «Он обвиняется в том, что устроил пирушку на пустой фагот-барке, стоявшей на Темзе, а также в том, что на берегу реки покупал у садовника капусту для приготовления супа». Дело скорее было не столько в капусте, сколько в фривольной, то есть в совсем не королевской манере ее покупки.

Оказавшись немного впереди своего времени, Генрих III не пользовался популярностью ни при дворе, ни у народа только по той причине, что израсходовал всю свою наличность на покупку одежды для собственной коронации в 1236 году. И он и королева буквально выдирали блюда у посетителей, которые принесли богатые подарки за оказанную им честь присутствовать во время трапезы царственной четы. Королевские нахлебники жадно хватали все, что могли ухватить, и при этом не скрывали своего удовольствия.

Все мы наслышаны о той злопамятной истории, когда Генрих VIII ради того, чтобы превзойти Вильяма Завоевателя, подарил поместье повару за изобретение нового соуса для пудинга. Лично я отдаю предпочтение версии, согласно которой он сотворил соус для шашлычных потребностей, потому что такая история имеет больше смысла. Для пудинга годится любой соус, а вот для шашлыка соус должен быть достаточно хорош, чтобы не забыть, чем именно тебя угощали.

Оленина со сметаной может быть очень вкусной, жареная дрофа тоже имеет своих почитателей, но я ничего не могу сказать о вкусовых достоинствах лебедей, павлинов, журавлей и чаек, которых подавали на одном из банкетов Генриха. Чайки, подобно ондатрам, скорее ассоциируются у меня с экстремальным рационом. Уж лучше помышлять об апельсиновом пироге, айве, каплуне, клубнике и сырах, которые он посылал Анне Болейн, естественно перед тем, как ее обезглавить. И я предполагаю, что он в паре с Катериной Говард наслаждался многими любимыми кушаньями перед тем, как запустить в ход гильотину.

Сейчас все выглядит так, будто Генрих VIII вовсе не протыкал своим мечом филейной части быка, восклицая при этом: «О, восстань, сэр, филейная часть!» или что он там еще сотворил с ней. Сия история связана с Джеймсом I. Однако современные эксперты утверждают, что в этом ничего такого нет и что филей это просто то, что выше филейной части. В любом случае Генрих был твердо убежден, что лучше хорошего стейка ничего бывает.

Может быть, вам и неведомо, что королева Шотландии Мери ненавидела хаггис (бараний рубец, начиненный потрохами со специями). Но это именно так. Она находила его настолько ужасным, что строго-настрого запретила его вывоз на экспорт за пределы Шотландии. Еще несколько столетий законопослушные шотландцы, вывозя хаггис на английские рынки, неизменно выбрасывали кусочек своей славной продукции в реку, таким образом достигая символического уничтожения запретного товара, дабы не создавать угрозы всей коммерции.

Воспитанная за границей, королева была помешана на французской кухне, равно как и Чарлз II.

Никакой перечень кулинарных пристрастий Стюартов не был бы полон без упоминания о Вильяме Оранском. Да, да, о том самом прохвосте, который женился на дочери Джеймса II и, таким образом, стал Вильямом III, эдакой меньшей половиной Вильяма и Мери, или нечто вроде полу-Стюарта. Это именно он, полудничая с сестрой своей жены принцессой Анной, хватал со стола весь зеленый горошек и тут же пожирал его, не предлагая своей гостье ничего взамен.

Как выражалась герцогиня Марлборо, Вильям не был джентльменом. Его манеры, по утверждению современников, были традиционно ужасны.

Вскоре принцесса Анна превратилась в королеву Анну. Перемены в статусе не мешали ей поедать все подряд, включая чрезмерные порции горошка, шоколада и коньяка.

Воображение содрогается от одной мысли о размерах тех поставок, которые в цветущие дни монархии совершали некоторые суверены континентальным тронам. Здесь несомненное первенство принадлежит Людовикам, за исключением, может быть, Людовика XIII, который собственноручно пек на сковороде свои оладьи, или les gateaux de flanelle, как их там называли.

Какое-то представление может дать меню типичного ужина Людовика XIV. Ежедневно перед сном он откушивал различные супы из четырех тарелок, затем уминал целого фазана или куропатку, закусывая большой порцией салата, затем потреблял громадную порцию баранины, два толстых ломтя ветчины и завершал трапезу поглощением полного блюда французских пирожных, маленькой горки разнообразных сладостей, некоторого количества фруктов и, весьма вероятно, чего-нибудь еще из лежащего на столе, на что падал его взор. Пошатываясь, он добирался до спальни, где был накрыт стол с холодными закусками, на тот случай, если он вдруг проголодается. И он еще удивлялся, почему по ночам его мучили кошмары. Не волнуйтесь о супе, поскольку, весьма возможно, именно эта часть его меню действительно единственная достигала своей цели – случалось, что Людовик что-то и проливал.

А вот за другим Людовиком влачился шлейф славы обжоры. Обжора там или не обжора, но Людовик XV обладал даром разбивать кончик вареного яйца одним ударом вилки. Естественно, когда публике позволялось наблюдать короля за трапезой, на его столе всегда были вареные яйца. Зачем же скрывать такой талант? Ну это на виду, а втайне от публики короля можно было застать на кухне, пробующим новую разновидность омлета, запивающим свежезаваренным кофе, глотающим порцию холодных жаворонков, потягивающим шампанское (в те времена это было еще вино) или принимающим лекарство от хронического несварения желудка.

Ах, какими же волнующими для гурманов были времена, когда французская кухня только начинала свой доблестный путь! «Это совершенно новая субстанция, – писал ошеломленный современник. – Я вкушал блюда, приготовленные столь разнообразными способами и оформленными с таким искусством, что не мог себе представить, чем же они были на самом деле».

Жена Людовика XV, Мария Лещинская, также не была слабым едоком. Хотя, может быть, и не столь выдающимся, как одинокая подружка Людовика XIV Мария: Тереза, которая «кушала весь день-деньской». Отец Марии Лещинской, свергнутый король Польши Станислав, прославился тем, что изобрел ромовую бабку и стал родоначальником парижской моды на луковый суп. Мне остается только добавить, что мадам де Помпадур придумала для Людовика блюдо под названием filets de volaille de la Bellevue, которое всегда поражало меня как превосходное название для всего, что бы это ни было.

Кажется, Людовик XVI превзошел своего предшественника. Недаром же он заслужил изящное прозвище «ходячая утроба». Даже на грани решения вопроса «жизнь или смерть», который поставили в Тюильри Мария-Антуанетта и дофина, он прервал все свои дела ради обсуждения проблем, связанных с переносной кухней с ее огромными корзинами для пищи и напитков. Это он настоял на том, чтобы на три часа остановиться на ленч в Этоже, в то время когда вопрос его спасения заключался в бегстве со скоростью вихря.

Поймали его в Веронезе. Оказавшись снова дома, он прежде всего съел цыпленка и уж затем записал в своем дневнике список блюд, которые прикончил по дороге назад. Если вам удастся заметить в окрестностях дворца какую-то особу, уплетающую жареную курицу в любое время дня или ночи, будьте уверены, что это будет Людовик.

Только не думайте, что в свою тюрьму Темпль Людовик XVI отправился натощак, выхватив у понятого корочку хлеба на пути туда, что он сделал скорее по привычке, нежели из необходимости. Его первый легкий ленч в тюрьме состоял из шести телячьих котлет, яйца в хересе, жареной курицы, джема и вина.

Начиная с этого момента и до самой гильотины, его обеденная трапеза состояла из трех видов супов, двух главных блюд, двух отбивных, четырех дополнительных блюд, нескольких видов компота, фруктов, мальвазии, кларета и шампанского. В ночь перед казнью у него был прекрасный аппетит. Ну что ж, бедняга был голоден.

Не совсем принадлежащий к клану Людовиков, как это иногда случается, Людовик XVIII отличался особой переборчивостью в еде. Он не прикасался к отбивной или котлете до тех пор, пока она не была прожарена между двух других отбивных или котлет для сохранения сока. Его овсянка по тем же самим причинам готовилась внутри начиненной трюфелями куропатки. Если верить свидетельству почитаемого за образованность Элвангера, «он часто колебался в выборе между нежной птицей и ароматными овощами». Казалось, король не ведал, что трюфеля, которыми начинили куропатку, в свою очередь, должны были начинить садовой овсянкой. Такой изысканности в кулинарии удалось добиться лишь много лет спустя.

Наполеон, который в те времена ошивался окрест, не отличался особыми гастрономическими изысками. Все, чего он желал, сводилось к быстроте обслуживания: его фаворитки должны были метать ему куриц, котлеты и кофе в то мгновение, как только он заикался о еде. Как поговаривают, плечо барана с луком, возможно, стоило ему поражения в битве при Лейпциге, поскольку его подали на стол императора сыроватым. А он, как всегда, глотал пищу не пережевывая. Кстати, Ватерлоо тоже не было встречей гурманов. Одержавший тогда победу герцог Веллингтон как-то ответил знаменитому гастроному на вопрос о том, как он относится к пирам Лукулла: «Это было замечательно, но, откровенно говоря, я не очень-то придаю значение тому, что кушаю».

Если бы, благодаря машине времени, сегодняшним хлебосолам угрожал визит Петра Великого, им следовало бы знать, что любимым делом российского самодержца было урвать побольше и убежать подальше. А еще история хранит немало свидетельств того, что царь сотоварищи мог позволить себе выпить несколько баррелей коньяку и поглотить тонны пищи. Следуя своей привычке подавлять все и вся вокруг, Петр заставлял каждого, сидящего за столом, выпивать огромные чаши коньяка до тех пор, пока они в беспамятстве не падали на пол или просто умирали, хотя это не всегда соответствовало некоторым нормам некоторых конституций.

Во время его визита в Англию в 1698 году Петр и его свита из двадцати человек за один ужин уничтожили ребра пяти быков, одну овцу, три четверти барана, восемь зайцев, выпили три дюжины бурдюков вина, дюжину кларета, естественно, потребляя при этом в соответствующей пропорции хлеб и пиво.

На следующее утро они для начала потребовали на завтрак семь дюжин яиц с салатом, а дабы завтрак соответствовал своему названию – надлежащую половину овцы, девятнадцать фунтов баранины, двадцать одну курицу и три кварты коньяка. Не так уже и чрезмерно для двадцать одной персоны. Только не подумайте, что это легенда или историческая байка. Все потребленное тогда тщательно подсчитывалось и выставлялся соответствующий счет.

Петр не мог обходиться без общества. У себя в России, отправляясь куда: нибудь на обед, Петр любил брать с собой сотню или больше друзей. Его аппетит, за исключением пития, не представлял собой ничего особенного. Повествуя о его гастрономических пристрастиях, его биографы упоминают икру, сырую селедку, четыре разновидности капустных супов, борщ, молочного поросенка, фаршированного гречневой кашей, рыбный пирог, соленые огурцы, устриц, шпроты, утиные лапки в сметанном соусе, морковный пирог, вишни и лимбургский сыр – причуда, приобретенная за рубежом. В другом списке его кулинарных предпочтений упоминаются острые соусы и приправы, черный и черствый хлеб, зеленый горошек, нежные апельсины, яблоки, груши и вода из анисового семени (кюммель), а также водка, квас, пиво, множество сортов вина и еще больше марок коньяка. Многие из фантастических зверств совершались им тогда, когда он не был, если говорить мягко, совсем в себе.

Екатерина Великая старалась снижать собственные расходы на столование, однако без колебаний оплачивала невероятные счета своих любовников. Ее любимым блюдом была вареная говядина с солеными огурцами, а напитками – вода с крыжовниковым сиропом и пять ежедневных чашек кофе, сваренных из целого фунта кофейных зерен и настолько крепкого, что никто больше не мог пригубить его. Она употребляла большое количество нюхательного табаку и перед тем, как приступить к трапезе, тщательно подвязывала салфетку под своим подбородком. «Она не могла поступать иначе, – заявляют историки, – поскольку ей не удавалось съесть яйцо без того, чтобы не уронить, как минимум, его половину на свой кружевной воротничок».

Вкусы старшего современника Екатерины, прусского Фридриха Великого, были в чем-то еще более необычными. Он набивал свою утробу пирогами с угрями и другой богатой калориями пищей, обильно приправленной острыми специями, что его врачи приходили в отчаяние, а также прусским горошком, который доктор Циммерманн называл «определенно самым твердым в мире», не говоря уже о том, что он обожал кофе с шампанским и горчицей. А, казалось бы, подобно своему отцу Фридриху-Вильгельму I, он должен бы испытывать привязанность к бекону и овощам.

Пироги с угрями, как это ни странно, ускорили кончину короля Испании и императора Священной Римской империи Чарлза V. Он ушел в мир иной в 1558 году после многих лет наиболее впечатляющего обжорства, которое когда-либо наблюдалось в Европе. Жертва подагры и несварения желудка, он с ранней юности и до последнего дня продолжал обжираться, предпочитая, как и Фридрих Великий, делать то, что в его случае было наихудшим вариантом. И это несмотря на то, что перед этим он давным-давно утратил все вкусовые ощущения. От рыбы он всегда становился больным, но это не останавливало его. Пироги с угрями причиняли ему колики, а он требовал еще и еще. Однажды он съел свой последний пирог с угрями. Если есть желание, то есть и путь к его осуществлению.

Примечания

1

Древнеегипетское слово для обозначения юга означало «вверх по течению». Это было ошибкой.

2

Или в 3500 году до н. э. Или в 3000 году до н. э.

3

Менес мог также называться именами Аха, или Охе.

4

«Додинастические» египтяне били своих жён неотесанными деревянными палками. «Династические» мужья уже использовали хорошо отполированные гранитные оси, переламывавшие руку одним ударом.

5

День независимости США. – Прим. перев.

6

Это называется мудростью древних.

7

Немногие люди отдают себе отчёт в том, что населённая часть Египта составляет всего 13 000 квадратных миль.

8

Я не спорю с поклонниками шумеров. Я просто задаю вопрос: «Что же вы тогда скажете о бадарийцах?».

9

Египтяне верили, что для обретения бессмертия тело должно сохраняться длительное время. Это лишний раз показывает нам, как много они знали.

10

Последующие фараоны для этих целей использовали каменные плиты, но и они со временем отвалились от стен.

11

Или Хвфв.

12

Как греки сделали Хеопса из Хвфв, неизвестно по сей день.

13

Высота Великой пирамиды в Гизе – 146,59 м.

14

Высота Эмпайр Стейт Билдинга – 1248 футов.

15

До февраля 1938 г. из погребальной палаты царей радиопередач не велось.

16

Заветной мечтой каждого египтянина было стать мумией, что могли себе позволить только богатые люди, а несколько позже – и люди среднего достатка.

17

Великая пирамида – превосходная вещь, если вам, конечно, небезразличны пирамиды.

18

Он не был уверен в том, что его мумию вытащат из гроба и выбросят вон. Это могло бы принести ему беспокойство.

19

Таковой была их манера принимать ванны. Верхние слои общества пользовались оливковым маслом. Все древние египтяне были в большей или меньшей степени промаслены.

20

Вы можете заказать себе копию Великой пирамиды из цельного камня всего за 156 000 000 долларов США. Но дешевле сделать самому, и тогда будете уверены, что всё сделали как надо.

21

Она не смогла бы упасть, если даже бы и захотела.

22

Между Хуфу и Хафрой, или там Хефреном, располагался еще меньший фараон. Все, что известно о нем положительного, – это его имя Радедеф, или Тетф-ре, или Ратиосис. (Речь идет о фараоне Четвертой династии Джедефра. – Прим. перев.)

23

По-египетски сфинкс – «шесеп», т. е. живая статуя. Обычно сфинкс олицетворяет фараона, выражая идею сверхъестественной мощи и божественной сущности царя. Самый большой сфинкс (высота 20 м, длина 57 м) высечен из цельной скалы около пирамиды Хефрена в Гизе (2540 г. до н. э. – Прим. перев.)

24

Благодаря генералу Визе, который проник в Третью пирамиду в 1837 г. и отправил морем часть своих находок в Британский музей, саркофаг фараона Четвертой династии Менкаура, или Микерина, находится сейчас на дне Средиземного моря.

25

Произносится Ха-шеп-сут.

26

Или, если вам угодно, Тотмес, Тахутмес, Тахутимес, Дхутимес, Джехутимес, Тхутмос, Тхутмосес, Тхотмосес, Техмосес, или как-нибудь иначе в разумных пределах.

27

Она желала быть начальником над начальниками, нравилось это кому-то или нет. Некоторым – нравилось.

28

Другие источники подают годы его правления: 1525 – ок. 1523 до н. э. – Прим. перев.

29

Египтологи, исследовавшие мумию Тутмоса II спустя 3500 лет после его смерти, утверждают, что он не был хорошим человеком. По крайней мере, выглядел он ужасно.

30

Скулы у него были пятиугольной формы, лицо – маленькое, узкое, эллипсовидное и безнадежное.

31

Его мумия и поныне находится в каирском музее.

32

Прочие умерли в младенчестве.

33

Фараоны носили искусственные бороды, символизирующие мудрость.

34

Кое-кто из историков зачисляет Яхмоса в Семнадцатую династию, что, конечно же, глупо. Яхмос I (1580–1559 до н. э.) – основатель XVIII династии. Вступил на престол малолетним после гибели своего предшественника Секененра в битве с гиксосами и окончательно изгнал гиксосов из Египта, закрепил свое господство в Южной Палестине. В результате совершенных им трех походов в Северную Нубию была восстановлена власть Египта над этой территорией. Время его правления принято считать началом периода Нового царства в истории Древнего Египта. – Прим. перев.

35

Когда соправители начинали спорить, кто-то должен был уступить, и, естественно, это не была Хатшепсут.

36

Премьер-министром Хатшепсут был Хапусенеб, лысый старый тип с жировой шишкой на кончике носа. Умер он в бедности.

37

В египетской мифологии бог Солнца. – Прим. перев.

38

Он также возвёл в Карнаке два обелиска из розового гранита, один из которых так и не упал, хотя и был всегда немного наклонен.

39

Подобно всем великим женщинам, Хатшепсут была фанатом садоводства, всюду и везде одалживая саженцы.

40

Хеситовое дерево было специальной породой, выведенной из хеситового дерева.

41

Сама Хатшепсут в Пунт не ездила.

42

Знакомые предполагают, что, услышав о смерти Тутмоса IV, Хатшепсут просто сдалась. Восхитительное предположение, жаль только, что даты против него.

43

Одна из статуй работы Сенмута находится в Чикаго, а та, что в Каире, была открыта двумя британскими леди, мисс Бенсон и мисс Курлей, – своей наблюдательностью они превзошли всех, кто околачивался до них в храме Мут.

44

Однако деньги в конце концов кончились, и никто не знает, куда они ушли.

45

Во время правления Аменхотепа IV, или Эхнатона, количество Хититесов росло так быстро, что Египетская империя распалась. Я позабыл, что стало с Хититесами.

46

Перикл занимал должность стратега Афин в 443–429 гг. до н. э. (кроме 430), хотя на самом деле вождем афинской рабовладельческой демократии он стал после гибели Эфиальта. – Прим. перев.

47

Строго говоря, времена Перикла окончились в 430 г. до н. э., когда его признали виновным в присвоении общественных фондов. После этого они уже никогда не были общественными.

48

Люди с конусообразной формой головы попадаются и сегодня, однако мы не называем их «луковыми головами». Мы называем их «застежками».

49

Я не могу поверить в то, что Аристид Справедливый украл столько, как говорил об этом Фемистокл. Ведь он всегда выглядел серьезным государственным деятелем и в нем было столько достоинства.

50

Фемистокл предложил ввести отличительный знак для участников политических баталий, чтобы видеть, кто из них законнорожденный, а кто, увы, нет.

51

Перикл наложил, например, запрет на имя самого сильного своего соперника Кимона, прославившегося тем, что доставил в Афины с острова Скирос кости Тесея, победителя Минотавра. Поскольку Тесей был лицом мифическим, от него едва ли могли остаться кости. И, тем не менее, Кимон привез их в Афины.

52

Самый бедный гражданин имел право стать стратегом, однако почему-то им не становился. Очевидно, в силу каких-то случайных обстоятельств.

53

Холм в Афинах, место заседаний древнего судилища того же названия, наблюдающего за исполнением законов. – Прим. перев.

54

Он лишил их права вмешиваться в личную жизнь граждан. Со стороны Перикла это был жестокий поступок, поскольку для этих старцев единственным удовольствием оставалось подловить кого-либо из граждан за непотребным занятием. После такой утраты оставалось лишь полагаться на свое воображение.

55

Сэр Френсис Галтон полагал, что афиняне были приблизительно вдвое интеллигентнее нас. Если желаете хорошо повеселиться, ознакомьтесь с теорией происхождения корней сэра Френсиса.

56

Представители беднейшего класса не могли претендовать на эти права и на эти посты. У них было сомнительное прошлое.

57

Когда город возражал против оказания помощи, незамедлительно выяснялась причина такого отказа. Степень помощи определял Аристид Справедливый.

58

Маленький остров в Эгейском море – центр культа Аполлона (по мифу, место его рождения). Крупное значение приобрел после греко-персидских войн как центр Первого Афинского морского союза и место хранения союзной казны. – Прим. перев.

59

Это не имело ничего общего с присвоением чужого имущества. Тут было что-то другое.

60

Многие верят в то, что он построил Акрополь на Парфеноне. Я попытался обнаружить пути, предостерегающие от этой ошибки. Таких путей нет.

61

Величайший древнегреческий скульптор классического периода. Родился в Афинах и был главным помощником Перикла при реконструкции Акрополя. – Прим. перев.

62

Перикл любил Эсхила, Софокла и Эврипида, потому что не мог понять их шуток.

63

Свои последние годы Эврипид провел в Македонии, где его жена влюбилась в актера Сефисофона. Многие греческие женщины были умственно недоразвиты.

64

Рассуждающие таким образом люди называются философами.

65

За каждым из великих людей всегда стоит женщина, которая его каким-то образом и в чем-то инструктирует. Выслушав ее, он поступает наоборот.

66

Это называлось Золотым веком.

67

Такое же движение существует и в наши дни. И к чему это приводит, вы знаете сами.

68

Греки ни в чем не переходили границ, за исключением тех случаев, когда по какому: то поводу сходили с ума.

69

Женщин также пускали на трагедии в театры. Они вечно опаздывали.

70

Законность его рождения должны были легализовать специальным голосованием в ассамблее, и все по причине того закона, который его отец провел в 451 году до н. э. Это еще раз подтверждает истину: никогда не знаешь, что произойдет завтра.

71

По заверению Плутарха, так македонцы называли месяц гекатомбеон, а он знал, что говорил.

72

Профессор Ф. А. Райт в своей книге «Александр Великий» зашел так далеко, что назвал его «величайшим человеком, произведенным на свет человеческой расой».

73

Он говорил на языке, известном как аттический греческий.

74

После его смерти Олимпия сварила в кипятке одну из жен Филиппа, что проясняет ее отношение к симпатиям покойного.

75

Держать дома настоящих змей – не предвещает алкоголику ничего хорошего.

76

Верховный бог (бог Солнца). Огромным авторитетом пользовался его оракул в ливийском оазисе Сиве, жрецы которого в 332 г. до н. э. провозгласили Алек: сандра сыном Амона и, таким образом. признали его законным царем Египта. – Прим. перев.

77

Он настолько увлекся этой версией, что поверил в нее.

78

Когда привели ко двору Буцефала, только один Александр сумел его обуздать. Свидетели этого подвига были так поражены, что Филипп, схватив Александра за руку, воскликнул: «Сын мой, ищи себе другое царство! Македония слишком мала для тебя!» – Прим. пер.

79

Когда Аристотель попросил назвать причину, по которой поднимается уровень воды в Ниле, Александр ответил, что такое явление порождается дождями. Ответ понравился, поскольку доселе Аристотель предпринимал отчаянные попытки решить эту загадку и почти капитулировал перед ней.

80

В этой битве 2 августа 338 г. до н. э., которой завершилось завоевание Греции, впервые участвовал Александр. – Прим. перев.

81

Жители Фив были беотийцами и считались неотесанными простофилями. Плутарх отрицает сие с темпераментом. Плутарх был из Беотии.

82

Он также потворствовал устранению Филиппа.

83

«Он просто провозгласил братство людей», – Ф. А. Райт.

84

Бактрия – Афганистан. Согдиана – столица Мараканда (нынешний Самарканд). – Прим. перев.

85

Уксианцы, или гуксианцы, могли быть потомками дурийцев.

86

Имя Богоас – краткая форма от Богодата, что означает – данный Богом. Им часто нарекали евнухов по причине, которую я не смог выяснить.

87

Фаланга состояла из тяжеловооруженных воинов, которые строились в ряд по 8–16 человек вглубь и действовали очень длинными копьями, так что копья 6-го ряда выходили за 1-й ряд. – Прим. перев.

88

Цифру 60 или любое кратное 60 число персы считали счастливым.

89

Его отличала чрезвычайная жестокость к пленным: он продавал их в рабство, пытал до смерти, заставляя изучать греческий язык.

90

Сводя старые счеты, Александр повесил внучатого племянника Аристотеля историка Калистена. Тот отказался пасть ниц перед ним на персидский манер.

91

Нельзя утверждать, что Александр завоевал весь мир: он никогда не бывал в Италии, Галлии или Испании. Возможно, он приберегал слезы и для этого повода.

92

Александр души не чаял в Буцефале и назвал его именем один из покоренных городов. Другой город он нарек именем своего пса Перитаса. Семнадцать городов – своим собственным именем.

93

До того Александр был женат на дочери знатного перса красавице Роксане. Теперь взял в жены еще Статиру, старшую дочь Дария, а Гефестиону предложил руку ее старшей сестры; наиболее знатных персианок он выдавал за своих офицеров.

94

«К слабости своей плоти, на которую были обречены многие великие люди, он был почти полностью невосприимчив», – писал Ф. А. Райт.

95

Возможно, в истории Александра и королевы амазонок Фалестры мало правды. Но она обычно добивалась своего.

96

Говорят, что от него исходил аромат фиалки. Но мне приходилось слышать и иное.

97

Однако находятся историки, и в их числе профессор Ф. А. Райт, которые считают его «превыше всех апостолов мира».

98

Карфаген – «Новый Город» – основали на плодородных землях Африки переселенцы из финикийского Тира. К III веку до н. э. он превратился в самую сильную державу Западного Средиземноморья и считался богатейшим городом мира. – Прим. перев.

99

Управляли Карфагеном богатые граждане, а посему это была плутократия. Римом также управляли богатые граждане, а посему это была Республика.

100

Исследователи немногое поведали нам об этрусках. А собственно говоря, почему они должны это делать?

101

Они отправлялись в морские путешествия по ночам, ориентируясь на Северную звезду. Как-нибудь попросите своего друга показать вам Северную звезду и посмотрите, что из этого получится.

102

Финикийцы изобрели алфавит из двадцати одной согласной, однако не оставили после себя никакой литературы. Нельзя быть грамотным хотя бы без нескольких гласных.

103

Не следует путать его с другим карфагенским генералом того же имени, участвовавшим в той же войне, или с четырьмя другими, которые действовали ранее, и одним Гамилькаром, воевавшим позже.

104

Царь г. Тира в Финикии в 1-й половине VII в. до н. э.

105

У карфагенян бытовал обычай сжигания живьем своих маленьких детей во время опасности в качестве жертвы богу Баалу, или Молоху. Боюсь, что они совершали этот акт для спасения собственных тел. Очевидно, такой подход ничего хорошего детям не сулил.

106

В одной из битв Первой Пунической войны римляне захватили более сотни слонов. Они отправили их в Рим, чтобы удивить население города.

107

Царь небольшого индийского государства в Пенджабе. В 326 г. до н. э. Александр Македонский в битве на реке Гидасп (Джелам) разбил армию Пора и взял его в плен.

108

Доктор Арнольд из Рагби упорно отстаивал преимущества маленького сенбернара в роли проводника, использованного Ганнибалом. Он не простил Полибию, который проследил маршрут Ганнибала шаг за шагом, некоторых описаний, которые вовсе не звучат как упоминание о маленьком сенбернаре.

109

Он ехал на слоне.

110

Ливий информирует нас о том, что для расчистки пути слонам Ганнибал расколол огромный альпийский камень при помощи уксуса. В 218 году до н. э. уксус был взрывчаткой огромной силы, но ни до этого, ни после этой даты такие свойства за ним не наблюдались.

111

Это сотворил Публий Корнелий Сципион, сын Публия Корнелия Сципиона, который впоследствии стал Публием Корнелием Сципионом Африканским Старшим. Если бы для этого нашлось время, я бы смог рассказать об одиннадцати наиболее важных Сципионах.

112

После разгрома у Тразименского озера Квинт Фабий Максим вынудил Ганнибала преследовать его, – стремясь выиграть для римлян время. Это принесло Фабию титул Кунктатора, или «Медлителя». Незадолго до своей смерти он получил высший знак отличия Республики – венок из травы.

113

Справочники утверждают, что последняя царица династии Птоломеев – Клеопатра VII (69–30 гг. до н. э.) – была дочерью Птоломея XI. – Прим. перев.

114

В свое время Птоломей был чистым македонским греком. Теперь он тянул бы, в лучшем случае, на человека второго сорта.

115

Клеопатра была сестрой, супругой и соправительницей (с 51 г. до н. э.) Птоломея XII Диониса (автор этой книги называет его Птоломеем XIV), с которым вела борьбу за власть. – Прим. перев.

116

Боссом Египта был евнух Понтий.

117

Пребывая в Галлии, Цезарь истребил миллион мужчин, женщин и детей и еще миллион превратил в рабов. Никакой другой римлянин и близко не приблизился к такой цифре.

118

Двое маленьких Птоломеев, XIV и XV, были не такими злобными глупцами, как большинство Птоломеев: они просто не успели повзрослеть.

119

Первый из трех браков Цезаря – с весьма состоятельной девушкой Корнелией – окончился трагически. Враг Цезаря Сулла вскоре после свадьбы конфисковал ее приданое.

120

Это выглядит импозантным, когда у тебя есть деньги.

121

Джеймс Энтони Фрауд придерживался той точки зрения, что вся история любви Цезаря и Клеопатры – изобретение позднейшего времени. Я позабыл, как он объяснил появление их общего сына.

122

Меня не покидают сомнения в том, что Клеопатра растворила в уксусе бриллиант стоимостью в $375 000 и выпила раствор лишь затем, чтобы поразить Антония своим богатством и расточительностью. Хотя бы потому, что бриллианты не растворяются в уксусе.

123

Близнецов нарекли Александр Гелиос и Клеопатра Селена.

124

Однажды во время рыбной ловли Клеопатра привязала к крючку Антония копченую селедку и они чуть не померли со смеху. Да, все это было весьма удивительно.

125

Когда Антоний был женат на Фульвии, он мог внезапно прыгнуть на нее из засады и закричать: «Бу-у-у!»

126

Антоний часто пытался опустить свой правый локоть на правое колено, поддерживая подбородок. Но из этого ничего не выходило.

127

Девизом Антония было: «Все ради любви». Видите, что из этого вышло?

128

Я не смог найти достаточно информации о гадюке. Извините.

129

Октавиан сделал куклу, изображавшую Клеопатру, которую несли во время его триумфального шествия, с украшавшими ее искусственными гадюками. Хороший человек!

130

Она также вырастила четверых собственных детей и троих Фульвии, проявив по отношению к ним редкую заботу. Одно из этих маленьких очаровательных созданий – ее дочь от Антония – оказалось предком императора Нерона. Все, что сделал Марк, было ошибкой.

131

По поводу его болей в печени поведал Светоний: «…поскольку горячие припарки не приносили ему облегчения, по подсказке его врача Антония Мусы он пытался применять холодные».

132

У римских дерматологов бытовало смешное изречение о пациентах: «Они никогда не умирают и они никогда не выздоравливают – это превосходно!»

133

Агенобарбы, или Бронзовые бороды, имели красные бороды, потому что черная борода основателя семьи была перекрашена в красный цвет, напоминающий огни св. Эльма (свечение на концах мачт), уж не помню по какой причине.

134

Светоний утверждает, что, когда дядя Агриппины Тиберий был в ссылке и искал благоприятное предзнаменование, «в то время, когда он менял свои одежды, его туника оказалась вся в огне». Возможно, это и в самом деле был огонь.

135

Кстати, кто такой был Германик?

136

Поппея Сабина была дочерью Поппеи Сабины, которая, в свою очередь, была дочерью С. Поппеуса Сабинуса.

137

Шестилетней девочкой Октавию отдали в жены Клавдию Силанию. На двенадцатом году жизни ее выдали за Нерона. Когда ей исполнилось 18 лет, ее жизнь на суровом острове, где она находилась в изгнании, пресеклась от руки убийцы. Ее голову доставили в Рим, ибо Поппея пожелала на нее взглянуть. – Прим. перев.

138

В конце концов, Клавдий приказал убить ее, но случилось это не ранее, чем она сполна насладилась жизнью. Если вам не знакомы подробности ее биографии, то вам просто не повезло.

139

Когда Сенека был сослан на длительный период согласно Lex de adulteriis, он ничего не сказал вообще. Нечего было говорить.

140

У Агриппины было два напоминавших клыки зуба с правой стороны рта. Это годится для смеха в определенных кругах.

141

Его единственным другом был белый пудель.

142

Он был братом Германика.

143

О Клавдии часто забывали, когда он был ребенком. Его мать Антония после смерти Друза отказалась повторно выйти замуж, всецело посвятив себя домашнему животному – миноге, которая напоминала ей умершего.

144

Сын Клавдия Друз подавился и умер, когда подбрасывал вверх груши и ловил их ртом.

145

Фереро считает, что некоторые участки мозга Нерона были весьма развиты. Однако не упоминает, какие именно.

146

Общепризнано, что никаких христиан не бросали львам вплоть до правления Марка Аврелия Антония, чьи глубокие размышления вы должны прочитать. Отличное чтение!

147

Голос у Нерона был тонкий и слабый. Но если бы он стал громче, то звучал бы еще хуже.

148

В возрасте двенадцати лет у Нерона проявился живой интерес к искусству, в особенности к музыке, живописи, скульптуре и поэзии. Почему тогда, когда еще можно было что-то предпринять, так ничего и не смогли сделать?

149

Лично я ничего не имею против певцов, если только они не практикуют.

150

Аттила не рифмуется с «ванилой» (название популяр: ного в США сорта мороженого. – Прим. перев.), к которому все привыкли с детства. Ныне думают, что, обучая детей истории, в слове «Аттила» можно ставить ударение на первом слоге. Всё оборачивается к лучшему.

151

Гиббон рассмотрел это событие, мягко говоря, c достаточной обстоятельностью. (Имеется в виду семитомный труд английского историка Эдуарда Гиббона (1737–1794) «История упадка и разрушения Римской империи». – Прим. перев.)

152

Писавший по-латыни греческий историк Аммиан Мерцеллин описывает их как «двухфутовых чудовищ, маленьких, безбородых и вросших в своих коней. Они даже спали прислонясь к шеям своих лошадей». И это они называли жизнью?!

153

Существовало два вида гуннов: один – финского, пермского или угрского происхождения, а другой – наши.

154

Гунны выглядели более внушительно на своих конях. А кто нет?

155

Возможно, их язык для развития искусства и науки подходил меньше латыни. Выбор здесь невелик: либо ты сосредоточиваешься на развитии языка, либо на ржании коней. Но никак не на обеих вещах сразу.

156

Год рождения неизвестен – 453. Вождь гуннов (434–453) до 445-го правил с братом Бледой, убив его единолично. Гуннская держава при Аттиле с центром в Паннонии заняла огромную территорию от Волги до Рейна, включая Северное Причерноморье. – Прим. перев.

157

Поговаривают, что это произошло во время езды в колеснице. Неудивительно, что он всегда пребывал в поездках.

158

Не имеет смысла вникать в историю Бледы. Долго он не протянул.

159

У Аттилы была привычка яростно вращать глазами. Это нервировало людей.

160

Феодосия II называли Феодосием Каллиграфом за его прекрасный почерк.

161

Она явно обезумела от такой перспективы.

162

После смерти Феодосия II его сестра Пульхерия, предводительница девственниц, по неизвестной причине казнила старшего евнуха Крисафуса, доверенного слугу ее брата. У нее был еще тот характер.

163

Валентиниан казнил евнуха Гиацинтуса, который доставил Аттиле послание Гонории. Для этих ребят жизнь не напоминала постель, усеянную розами.

164

Среди них находился Ардирик, царь гепидов, отныне верный Аттиле союзник.

165

Битва при Шалоне состоялась не у Шалона, а при Труа. Естественно, ее называют битвой при Шалоне. (В нашей историографии Битва при Каталаунских полях. – Прим. перев.)

166

Гиббон упоминал о «непристойных предложениях» Гонории. Теперь мы внесли ясность.

167

По наущению евнуха Гераклита, Валентиниан убил Аэция, который спас страну, затем Валентиниана убили за совращение жены Петрония Максимы, а Гераклита заточили в тюрьму за безобразное поведение. И вы еще спрашиваете почему пал Рим?

168

К сожалению, он старел недостойно.

169

Кое-кто утверждает, что у него просто лопнул кровеносный сосуд. Такое случалось и раньше. (Историки полагают, что Аттила умер еще в цвете сил в возрасте 56 лет. – Прим. перев.)

170

Эллак правил Северным Причерноморьем, Скифией, еще при жизни отца. – Прим. перев.

171

Когда Аттила умер, гепиды вновь переметнулись на другую сторону. Их уничтожили ломбардцы в 567 году н. э. Это несколько упростило дело.

172

Он просто был безобразным маленьким человечком, который разъезжал на маленькой лошади.

173

Как видим, его иногда посещали довольно яркие, как для гунна, мысли.

174

Первый франкский король из династии Каролингов, по завещанию которого в 768 г. государство было разделено между Карлом и его младшим братом Карломаном. – Прим. перев.

175

История дома Меровингов насыщена кровавыми расправами одних претендентов на корону над другими. Последние Меровинги получили прозвище «ленивых королей». Их магическая сила, по преданию, заключалась в длинных волосах, поэтому мужчины королевской крови никогда не стриглись, историки их так и называли: «косматые короли». – Прим. перев.

176

Он был последним представителем франкских королей из династии Меровингов. Меровинг – старый человек.

177

Пипин Короткий может считаться Пипином III по мажордомской линии, если начинать с Пипина Старшего как Пипина I и Пипина Младшего как Пипина II.

178

Чем больше я говорю об этом, тем больше испытываю трудностей на сей счет. Гиббон тоже.

179

Выяснить, откуда эти люди появились – целая проблема. Однако они каким-то образом все же возникли.

180

Карл уничтожил грандиозное языческое святилище, где стояла статуя Арминия – священнейшего кумира саксов. – Прим. перев.

181

Авары забрали свои земли у гепидов.

182

Стоит не выпускать из виду того, что вильтцы на самом деле были велетабианами.

183

Как известно, у Карла была длинная белая борода.

184

Как-то король Сиама пытался подарить слона президенту Линкольну. Его еле удалось отговорить не делать этого.

185

Во времена Карла собрание влиятельной церковной и светской знати называлось «майские поля» (в древности – собрание всего взрослого свободного мужского населения для совещания о делах и издания законов). – Прим. перев.

186

Капитулярии (от лат. capitula – глава, раздел) были сборниками не только законов, постановлений, но и проповедей.

187

Поговаривают, что один из внебрачных сыновей Карла по имени Трого отличался образцово-показательной жизнью и был епископом Метца.

188

Цикл учебных дисциплин в средневековой школе. – Прим. перев.

189

Средневековый университетский курс наук – арифметика, геометрия, астрономия и музыка. – Прим. перев.

190

Молодой поэт Ангильберт годами работал над латинским эпосом, отрывки из которого читал Карлу за обедом. Оконченная или неоконченная, эта поэма до нас не дошла. Мы никогда не сможем узнать, о чем в ней говорилось.

191

Карл прекрасно управлялся с мечом на парадах. По известным лишь одному ему причинам, он никогда не появлялся в битвах.

192

Монсиньор Галлар в своей истории Карла определил его рост в шесть футов и одну четвертую дюйма. Я устанавливаю его в шесть футов и три с половиной дюйма.

193

У святого Августина, любимого автора Карла, есть несколько пассажей о вещах такого рода. Он был против этого.

194

Другие источники утверждают, что от трех жен и пяти наложниц Карл имел семь сыновей и восемь дочерей.

195

Из трех законных сыновей – Карла, Пипина и Людовика – отца пережил только младший. Дочерей же он настолько любил, что не желал выдавать замуж. И отчасти поэтому им приписывают достаточно вольное поведение.

196

Должен извиниться за то, что нашел Гиббона повторяющим эти слухи в некоторых деталях, хотя он, кажется, цитирует Шминке.

197

Они расстались по обоюдному согласию через несколько лет из-за несовместимости характеров.

198

Не думайте, что он напоминал гунна Аттилу. Карл был более симпатичным.

199

Как писали хронисты, Карл Великий умер от лихорадки, каковой тогда называли любую болезнь с высокой температурой.

200

Годайва была сестрой Тхорольда Шерифа, что имело бы гораздо большее значение, знай мы, кем был этот самый Тхорольд Шериф.

201

Пожалуйста, не забывайте о волосах маленькой девочки. Они еще появятся в нашем рассказе.

202

Это также давало повод для сплетен.

203

Годайва назвала свою лошадь Ателнос. Она была слишком молода для того, чтобы знать, что значит дать коню правильное имя.

204

Очевидно, Леофрик выглядел немного лучше в доспехах, а может быть, Годайва была легкомысленна и близорука.

205

Как заметил граф Нотумберлендский: «Она не говорила, а пела».

206

По некоторым причинам англичане в тот период питались преимущественно угрями.

207

Имя Годайва было эквивалентом «Godgifu», или Дар Божий. У короля Эдварда Исповедника была сестра Годгифа, которая стала матерью Ральфа Боязливого.

208

Если Метью Вестминстерский мог упомянуть о ее ногах, почему я не могу сделать то же?

209

Смотри также в сочинении Роджера Вендовера.

210

Ид (биол.) – зародышевая структура, содержащая наследственные качества. – Прим. перев.

211

Или вериги приличий, как это раньше называлось.

212

Леофрик не был, как считали многие, отцом Хереворда Бдительного.

213

Эльфгар, кажется, не имел дочери Люси, как настаивают некоторые, поэтому ее правнучка едва ли могла выйти замуж за Рибальда Мидглхема.

214

Это был Ньюарк-на-Тренте.

215

Возможно, будет ошибкой говорить об Элдгис как об Эдит Справедливой, поскольку по латыни Eddeva pulcra Судного дня могла бы быть, в конечном итоге, какая-то другая Элдгис.

216

Кроме того, Элдгис переводится лучше как Алдис, что незначительно отличается от Эдгис, или Эдита. И Эддева лучше представляет Эдгифу, или… а черт его побери.

217

Так можно доказать, что в те дни не существовало и лошадей!

218

Борджа, Борджиа (итал. Borgia, исп. Borja), аристократический род испанского происхождения из Арагона, игравший значительную роль в XV – начале XVI вв. в истории Италии – Прим. перев.

219

Или кратко Ванноза.

220

Родриго – папа Александр VI (1492–1503) – со своим сыном Чезаре (ок. 1475–1507) стремились не останавливаясь ни перед какими средствами, создать в Италии большое государство, в котором Чезаре пользовался бы абсолютной властью.

221

Когда появились дети, Ванноза благополучно вышла замуж, хотя и не за Родриго.

222

Как вы понимаете, он был испанцем.

223

Ванноза была блондинкой, каковой была и Джулия Фарнезе, мать Лауры Борджиа, рожденной в 1492 году, в тот самый год, в который Родриго стал папой Александром VI.

224

Никколо Макиавелли был внебрачным сыном Бернардо Макиавелли. Умер в 1527 г., приняв слишком сильное слабительное.

225

Фредерик Барон Корво, опровергая это, заявлял, что ни Родриго, ни Чезаре не убили ни одного медведя. Он утверждал: нет медведя – нет яда.

226

Петер из Абано считает кошачьи мозги смертельно ядовитыми. Кошачьи мозги безвредны, если употреблять их умеренно.

227

Современные врачи утверждают, что Лукреция «была неврастеничным, мягкотелым, висцеральным типом девушки». Я бы не удивился такому диагнозу.

228

Его следующая жена рассказала совсем другую историю, и у них был ребенок в качестве доказательства.

229

Незадолго до этого единокровная сестра Санчиа вышла замуж за внебрачного сына Родриго Гофредо.

230

Ради справедливости следует заметить, что Чезаре не всегда совершал убийства собственноручно. Большинство из них – дело рук Мичелетто, внебрачного сына некоего старого Мичелетто.

231

Королева Виктория сама была Иельф, или Гуельф. Она могла бы претендовать на родство с Лукрецией Борджиа, имей она такое намерение.

232

Герцог Эрколь оставил таки свой след в Ферраре. Перед самой смертью он издал эдикт, запрещающий пекарям месить тесто ногами.

233

Хотя эрудированная Изабелла могла бы считать ее несколько неразумной, не следует думать, что Лукреция была совершенно безграмотной. Ее библиотека насчитывала семнадцать книг, переплетенных в пурпурный бархат с золотым и серебряным тиснением.

234

И в свое время была изнасилована.

235

Много лет спустя эти меморандумы тщательно коллекционировали, классифицировали, перевязывали лентами в стопки и выбрасывали.

236

Разве это не дает о нем некоторое представление?

237

Даже если ты Тициан, ты должен иметь подходящую натуру.

238

Филипп любил птиц. Однажды летним испанским вечером его до слез растрогало пение соловья.

239

Это еще никому не удавалось.

240

Вольтер называл Филиппа королевской кумушкой.

241

И он еще удивлялся, почему никто не выполняет его приказов точно и в срок.

242

Он приказал маврам разговаривать только на испанском языке – безразлично, знали они его или нет.

243

Изабелла I Испанская хвасталась, что за всю свою жизнь приняла только две ванны: первую – когда родилась и вторую – когда выходила замуж за Фердинанда. Третью ей устроили, когда она умерла.

244

Дон Карлос заставил однажды своего сапожника съесть сшитую им пару обуви (правда, стушенную), ибо она оказалась для него мала.

245

А вот королева Елизавета любила, поэтому и отвергла его руку и сердце.

246

Елизавета Валуа оказалась в порядке, за исключением того, что ее матерью была Екатерина Медичи.

247

Вряд ли это можно назвать идеальным сочетанием.

248

Его финансировали Фуггеры из семейства Аугсбургов, оплатившие счета за постройку «Армады». Поддерживая Габсбургов, он уничтожил Фуггеров.

249

Он таки побывал на корабле.

250

Его правнуком был Людовик XIV.

251

Людовик XIII игнорировал свою жену на протяжении пятнадцати лет. Казалось, он не проявлял к ней никакого интереса.

252

Можно написать целую книгу о знаменитых людях, которые были глупцами в юности и оставались такими всю жизнь. К сожалению, сейчас мы не можем этим заняться.

253

Людовик любил la gloire даже больше, чем l’amour.

254

Шевалье де Турвиль был занят уничтожением флота. Что он и завершил в 1692 году.

255

Селедочная битва вспыхнула в 1429 году из-за английского транспортного судна, доставившего сельдь для осадивших Орлеан английских войск. В селедочное дело вовлекся весь союз. В один прекрасный день вся селедка отправилась из Балтийского в Северное море. После этого Ганзейский союз уже никогда не был тем, чем он всегда был.

256

Карл II Испанский, умерший в 1700 году, думал, что он был околдован. Возможно, и был.

257

Я отношу несчастья французов частично на счет того факта, что герцог Вандомский просто отказался просыпаться до обеда, битва там или не битва.

258

Не в его привычках было подставлять себя под пули.

259

Людовик отличался храбростью в охотничьих угодьях, где подстрелил тысячи куропаток.

260

Мне так и не удалось выяснить, кто будил valet de chambre.

261

Поль Ребо сообщает нам, что королевский этикет включал в себя «утреннее причесывание волос, достаточно легкое, только затем, чтоб отряхнуть волосы от паразитов». Считалось также дурным тоном плевать на пол во время официального обеда «за исключением тех случаев, когда это совершалось под прикрытием салфетки».

262

Самая домашняя из всех племянниц кардинала Мазарини.

263

Они вместе читали поэзию.

264

Она любила чеснок, как, впрочем, и Людовик, так что это не имело существенного значения.

265

У нее также были губы Габсбургов, и она все время плакала.

266

Ля Валери пробудила в нем инстинкт к защите своей женщины, иначе он избавился бы от нее значительно раньше.

267

Он обожал это. Там, внутри, в своей основе он был червяком.

268

Неизвестно, отравила ли она мадемуазель де Фонтанже, прелестную девушку, которая, как и мадам де Субисе, пребывала в его окружении.

269

Они не держали зуб друг на друга.

270

Они были провозглашены «принцами по крови» и, предположительно, получились настолько же хорошими принцами, как и любые другие.

271

Иногда Пьер ла Шез, старый друг внушительной наружности, заходил к ней, чтобы посидеть рядышком или просто поболтать. Спустя годы его именем назвали кладбище.

272

Это неправда, что у Людовика XIV был брат-близнец, которого называли «Человек в железной маске».

273

Она умела также готовить, что впоследствии стало ее профессией.

274

Какое-то время она посещала занятия для «нуждающихся в спасении» молодых людей, но выдержала только один семестр.

275

Увы, нынче повес печально игнорируют. Наша современная жизнь так поспешна – никакой поэзии.

276

Где-то же надо начинать.

277

В те времена страстные увлечения Жанны замыкались на джентльменах определенного возраста и положения в финансовом мире. Пожилые мужчины говорили о таких интересных вещах, а Жанна была хорошим слушателем: о чем бы ей не рассказывали, все для нее оказывалось большой новостью.

278

Королева Мария Лещинская пребывала в Версале с 1725 г. Последние тридцать лет она просто жила там.

279

За двадцать лет можно обменяться множеством мыслей – фактически всеми.

280

И с мисс Мерфи, с которой поладил.

281

Технический термин для этой позиции – maitresse declaree или maitresse en titre. Сегодня нам некогда возиться с названием таких вещей или даже с их переводом.

282

Фамилия de Vaubernier, под которой Жанну часто каталогизируют в библиотеках, впервые появилась в ее свадебных бумагах и была вымышленной.

283

Известны многочисленные случаи, когда поднима: лись брови (несправедливо, как по моему разумению) по поводу фамильного герба Дюбарри, в котором в качестве девиза красовался древний клич войны: «Boutez en Avant!», или «Движемся вперед!»

284

Мария-Антуанетта писала своему брату, который позже стал австрийским императором Иосифом II: «Мой муж – просто рыба». Это говорит о многом.

285

Пытаясь интерпретировать это заявление во всех его аспектах и оттенках, можно всегда рассчитывать на научное звание в истории. Посему тяжело найти двух историков, которые бы согласились с его истинным значением.

286

Однажды он проявил интерес к семенам клубники. А почему бы и нет?

287

Графиня де Парб как-то поведала одной из своих приближенных, что Людовик принял обычную дозу своего тоника перед тем, как провести с ней беседу в 1764 году, и это не возымело никакого действия. Людовик изгнал ее из состава суда и после этого правильно провел беседу.

288

Несчастный покинул Версаль в гневе и уже никогда не был склонен возвращаться туда. А чтобы сотворить шутку, всегда требуются двое.

289

Такое не удавалось совершать даже мадам де Помпадур. А у Помпадур были мозги.

290

Возможно, она все видела в розовом свете.

291

Единственное, в чем он однажды ей отказал, был туалет из золота, и только потому, что назойливый чиновник шумел по поводу этой экстравагантной выходки в суде. Жанне пришлось отменить заказ и довольствоваться серебром. До тех пор, пока скандал не забылся.

292

Только упоминание о финансах делало Людовика больным. В этом я его понимаю.

293

Они не были моральными изуверами. Их удручали налоги.

294

Очередь Марии-Антуанетты пришла двумя месяцами раньше.

295

Жанна Дюбарри была обезглавлена за то, что была дворянкой, если верить бумагам. Ее законный супруг Жулиан избежал наказания и женился на Мадлен.

296

Шузель всегда плохо относился к Дюбарри, опасаясь, что она попытается управлять страной. Жанна ничего не знала о старой глупой стране, а еще меньше ее занимали такие идеи. Она хотела только одного – чтобы все было так, как она хотела.

297

Такое впечатление производят многие дети.

298

Однажды он проявил себя в этой роли.

299

Остаток своей жизни она посвятила более полезному делу – вязанию кружев, но уже было поздно.

300

Некоторые киноактеры впоследствии освоили эту технику.

301

205 см.

302

Это дает вам некоторое представление об его образе мышления.

303

Он также продирался с тачкой через изгородь из остролистника.

304

Это стало обычаем царей – работать на верфях через доверенного. Так было лучше для кораблей.

305

Если вы попросите этих туристов рассказать вам о хижине Петра Великого в Заандаме, они скажут, что это должно быть то место, где они видели ветряную мельницу.

306

В первый день стрелецкой казни Петр собственноручно обезглавил двести жертв, веря в то, что подает своим людям хороший пример. Двадцать стрельцов были казнены во время банкета.

307

Это делалось для вразумления противников европеизации.

308

Он приказал также обрезать их длинные кафтаны.

309

Злые языки твердили, будто у самого Петра не может расти борода. У многих великих людей вообще были худые бороденки.

310

Позже богатые купцы могли сохранить свою бороду за сто рублей, а крестьяне – за одну копейку. Бородачи обязаны были носить особый жетон, удостоверявший уплату ими специальной подати. Если у вас водилось много денег, бакенбарды дозволялись на все лицо.

311

Было время, когда зарплату российским послам за рубежом платили корнем ревеня.

312

Одновременно требовались огромные деньги для производства салютов, артиллерийских припасов и фейерверков в честь царя. Кажется, Россия никогда и никоим образом не изменится.

313

Угадать почти невозможно: теперь город называется Ленинград. (Это писалось задолго до горбачевских реформ. – Прим. перев.)

314

Люди, которые знают что-то о ливах, рождены для великих дел.

315

Петр намеревался позже «реформировать» и казаков, да не успел.

316

Миссис Фалбовской там уже не было места.

317

Такой выбор мог быть и ошибкой.

318

Тем не менее, Байрон посвятил ему поэму.

319

Он предпочитал ходить под парусом на Плещеевом озере.

320

Историки утверждают, что она обладала какой-то особой дебелой грудью. В отличие от них, я не могу утверждать этого наверняка.

321

Что произошло с женихом, неизвестно.

322

Она также была любимицей армии.

323

Старая русская пословица гласит: «Чем больше бьешь жену, тем вкуснее борщ».

324

Он напоминал кого: то из персонажей Достоевского.

325

Такова была старая семейная традиция: первый русский царь Иван Грозный тоже убил своего сына Ивана.

326

Курение табака запрещали под страхом смерти с 1634 года, т. е. еще во времена царя Михаила.

327

У Петра так и не нашлось времени завершить свое образование, но он заставлял других людей заботиться о своем.

328

Ван Луи рассказывал, что в 1492 г. тиролец по имени Шнупс, путешествуя по поручению архиепископа Тироля как начальник научной экспедиции, снабженный наилучшими рекомендательными письмами и имея отличный кредит, пытался добраться до легендарной Москвы. В этом он не преуспел, поскольку, дойдя до границ Московского государства, обнаружил, что там не желали видеть никаких иностранцев. Тогда Шнупс отправился к невежественным туркам в Константинополь.

329

В сапогах рост Петра достигал шести футов и трех четвертей дюйма. Неизвестно, каков был его рост без сапог, поскольку снимал он их редко.

330

Усиленно ходили слухи, будто она была незаконнорожденной дочерью прусского короля Фридриха Великого. Тот, кто верил в это, плохо знал Фридриха.

331

Нынче встречается не так много померанцев, как раньше. Видать, что-то с ними случилось.

332

Не спешите с выводами, покуда хоть немного не узнаете о Петре.

333

Незаконнорожденная дочь Петра I Елизавета получила императорскую корону, как и ее мать Екатерина I, с помощью гвардейцев, похитив трон у царя: младенца Ивана в 1741 году. Она обожала шери: бренди, ей нра: вилось, когда ей чешут пятки, и, что поделаешь, вести длинные беседы с неким Разумовским (благодаря вы: сочайшему покровительству, сын украинского казака Алексей Разумовский стал впоследствии графом и фельдмаршалом. – Прим. перев.).

334

Петр был внуком Петра Великого. Елизавета сделала его наследником лишь по той причине, что ей самой было тяжело произвести на свет такового и она была готова согласиться на кого угодно в этом качестве.

335

На самом деле у него не было наложниц, однако он думал, что они у него были. Все дело было в его голове.

336

Фактически Петр не был идиотом, но внешние признаки все же явно просматривались.

337

Если искать причины убийства, нелишне вспомнить, что Петр играл на скрипке. И говорят, «довольно недурно». Чем вам не доказательство?

338

Этот ребенок впоследствии был известен как сумасшедший царь Павел. Он был убит какими-то сумасшедшими людьми и его заменил сумасшедший царь Александр.

339

«Бог знает, откуда она их берет!» – воскликнул Петр на государственном банкете.

340

Петр намеревался развестись с ней, заткнуть ей рот в монастыре и жениться на Елизавете Воронцовой. Это было одной из тех вещей, которые нельзя было проделывать с Екатериной.

341

Кое-кто считает, что она также оказывала знаки расположения Алексею Орлову и, возможно, также Ивану, Федору и Владимиру. Все они были ее типом мужчины.

342

Только для справки: предшествовавший Потемкину Петр Васильчиков оказался несостоятельным по нескольким причинам. По каким именно? Полагаю, что ваше предположение столь же верно, как и мое.

343

P. S. Он таки получил работу.

344

Екатерина была заботливой бабушкой. Она не позволяла своему внучку изучать ботанику из: за боязни, что та разрушит его мораль. Это не дало результатов.

345

С незначительной помощью Страхова и, может быть, Левашева и Стоянова.

346

Толчок в исполнении Милорадовича и Миклашевского.

347

Они тянули жребий.

348

Может быть, то, в чем нуждается сегодня эта страна, – это Екатерина Великая?

349

Эта проблема решалась довольно просто, поскольку Екатерина имела достаточное количество рублей, которые печатались в таком количестве, которое ей было необходимо. Эта была превосходная идея, потому что бумажные деньги наиболее подходят для этого. Другие – это только мелочь.

350

Некоторым людям не приходит в голову, что в России были миллионы мужчин, которых Екатерина никогда не встречала.

351

Ежедневно она бросала корм птицам.

352

И это еще не все: он также вытаскивал из своего носа бобы.

353

Тут автор ошибся: Фридрих: Вильгельм I стал королем только в 1713 г., а его отец Фридрих I получил королевский титул еще в 1701 г., обязавшись поставить императору Священной Римской империи военный контингент для надвигавшейся войны за испанское наследство. – Прим. перев.

354

Буквально «краснобородый», германский король с 1152 г. и император с 1155 г. – Прим. перев.

355

Гогенцоллерны были родом из Швабии. Они никогда не вспоминали об этом.

356

Однако это усилие истощило даже его.

357

Он дубасил старую торговку яблоками, которой, по его разумению, следовало вместо торговли заниматься вязанием – почему-то он считал, что старым женщинам надлежало заниматься исключительно вязанием. Такой поворот событий настолько ошарашивал старые создания, что они нередко забывали при его появлении падать ниц.

358

Ему не приходило в голову, что дети никогда не ведут себя так, как хочется родителям.

359

Фридрих-Вильгельм заплатил за этих гигантов $18 500.

360

Сам он никогда не спал долго.

361

Боюсь, у Фридриха не все в порядке было с орфографией: он писал «astieure», имея в виду «a cette heure». Он также испытывал проблемы с пунктуацией.

362

Аристотель утверждал, что игра на флейте вредна для человеческой морали. Луиджи Черубини вопрошал: «Вы спрашиваете меня, что может быть хуже флейты? Две флейты!» Ведь были же у него какие-то основания для такого заявления!

363

Шепелявить на немецком – это серьезно.

364

Это не единственный титул, которым его наградили современники и потомки.

365

Вольтер говорил, что Фридрих никогда не выразил своей благодарности ни одному из созданий, кроме лошади, на которой однажды бежал с поля битвы при Молвице.

366

Что: то такое существует вокруг Лапландии, что, кажется, искажает чью-то перспективу.

367

Недаром Мопертиус содержал прирученных дроф и пеликанов.

368

Замечать ошибки в других людях – это легко, значительно сложнее увидеть в них хорошее. Особенно, когда хорошего там нет.

369

Его отец Фридрих-Вильгельм I ударил в нос Георга II Английского, когда они были мальчишками.

370

Нормандцы были чем-то вроде французов, хотя и не совсем такими.

371

Все казни должны были совершаться исключительно по средам, субботам и воскресеньям.

372

У Матильды было так много денег, что она могла происходить от кого угодно по своему выбору.

373

Это случилось на публике. Что было между ними наедине, мне неизвестно.

374

Хотя ни у кого нет времени изучить этот предмет досконально и до конца. Ведь в сутках всего лишь двадцать четыре часа.

375

Как-то его отец Роберт пригласил Герлеву на уикенд побеседовать кое о чем.

376

Дедушка Матильды, Болдуин Бородатый, был женат на тете Вильяма Элеоноре. Ах, какая это была пара!

377

Все было прекрасно. Вильгельм остался в Англии.

378

Матильда была первой супругой короля Англии, которая называла себя Regina. До этого бытовали термины Hlaefdige, Cwene или Quen (королева). Да будет так!

379

Строго говоря, это был не гобелен, поскольку гобелен должен быть выткан из шерсти. Извините!

380

Не знаю, кем были эти люди, сотворившие такую вещь, но я знаю множество людей, подобных им.

381

Одним из них был Реджинальд, позже герцог Корнуель, который начал эпидемию распространения Реджинальдов в Англии. Естественно, попадались и законнорожденные Реджинальды.

382

Адела была матерью короля Стефана, который следовал за Генри I. Другие ее дети – идиот по имени Вильям и епископ Винчестерский.

383

Среди них обнаружим президента Улисса С. Гранта, президента Джеймса А. Гарфильда, Алису и Феба Гари.

384

Чем старше он становился, тем больше напоминал пудинг.

385

Будем объективны: он обезглавил лишь двух из шести своих жен, то есть всего тридцать три и одну треть процента. Если не поддаваться эмоциям, согласимся, что это не такой уж и плохой средний показатель.

386

Домашний распорядок гласил: «Офицеры палаты не имеют права ласкать служанок на лестницах, поскольку в результате этого могут быть разбиты многие предметы домашнего обихода». На самого Генриха это правило не распространялось.

387

А собственно, с чего это она должна была улыбаться? Шутки-то отпускались по ее адресу.

388

Екатерина Арагонская несла значительную ответственность за возрождение садоводства в Англии.

389

Он женился на ней, потому что она отличалась от него. Правда, слишком уж отличалась.

390

Чемберлен утверждает, что в те времена все поголовно в спальню отправлялись нагими, разве что за исключением самых высоких особ, которые только овладевали привычкой облачаться в ночные одежды. В этом отношении привычки Генриха легко предугадать.

391

Недавно районный совет Лондона отклонил предложение наименовать одну из новых улиц в честь Анны Болейн. Доктор Эмиль Девис заявил, что такое реше: ние может спровоцировать современных молодых леди на расспросы, а кто, собственно, такая была эта самая Анна Болейн, и «кто знает, к каким последствиям это может привести».

392

А ведь не исключено, что ей ничего другого и не оставалось.

393

Это выглядело не совсем так, как она выглядела на самом деле.

394

Вместо него Генрих должен был бы обезглавить Гольбейна.

395

Накануне свадьбы Генрих подарил ей двадцать три шпули. Не правда ли, утонченный поступок?

396

Она, должно быть, была очень разумной. Она его пережила.

397

Какое-то представление о его габаритах можно составить и по количеству съеденной им вареной капусты.

398

Особенно он обожал облачаться в латы и бить тяжелым копьем по голове герцога Сеффолкского.

399

Он носил через плечо перевязь, усыпанную драгоценными камнями и жемчугом.

400

Его сопровождал эскорт в четыре ярда длиной. Рыцарям сопровождения позволялось носить фиолетовые балахоны и отороченные белым мехом капюшоны.

401

Это было настолько же дешевле, чем кипящее масло по сравнению с маслом комнатной температуры.

402

Генрих написал о Лютере книгу. В своем ответе Лютер зашел настолько далеко, что среди многих других прозвищ нарек Генриха глупцом и задницей.

403

Генрих основал Британские военно-морские силы и тут же заказал себе костюм моряка из золотой ткани.

404

В одном из любовных писем Генриха говорилось: «Я хатю пасмеяться сигодня вечер». У человека была душа – этого у него не отнять.

405

Также у него была тетя Сисли.

406

В этом отношении она была довольно странной.

407

Вот как оно порой случается.

408

При этом владельцу лошади вменялось в обязанность все время находиться на таком расстоянии, чтобы можно было его позвать.

409

Бросая в грязную лужу свою плюшевую накидку под ноги Елизаветы, он не приносил такую уж громадную жертву. У него было множество плюшевых накидок.

410

Сэр Волтер Ралей табака в Европу не привозил. Но привез с собой из Америки ирландский картофель, который попал туда из Бермуд. Он также захватил рынок американского лавра.

411

В шестнадцатилетнем возрасте она свободно говорила по-французски и итальянски, а также на английском, латыни и весьма неплохо по-гречески.

412

Он так и не узнал, чего лишился в своей жизни.

413

В последние годы своей жизни её покарали только за то, что флиртовала с Робертом Сесилом.

414

По праздничным оказиям они любили облачаться, как дикие люди, в одеяния из плюща, украшенные гроз: дьями спелого лесного ореха.

415

Согласно Закону о бедных бродяг и скитальцев секли кнутами. В те дни было довольно легко отличать бродяг и скитальцев от других людей.

416

Она принимала подарки даже от людей, которых позже обезглавливала.

417

Елизавета всегда делала намеки по поводу подарков. И обычно достигала результатов. Если нет, она делала большие намеки далее, немного более шире.

418

Подарки лорда Кипера были: опахало, несколько бриллиантовых подвесок, ночная рубашка, юбочка и верджинел или спинет. Она играла довольно хорошо как для королевы.

419

Вы могли обычно находиться рядом с ней, давая ей шкатулку драгоценностей. Если это не срабатывало, то две шкатулки обычно делали своё дело.

420

Она была лысой, как лысуха.

421

Бушель – 36.3687 л.

422

Она спровоцировала и вдохновила на изречение: «У неё было всё при себе, за исключением лондонского Тауэра».

423

После этого она прекратила вести счет своим потерям. И я тоже.

424

Сосуд емкостью в 1 кварту, равной в Англии – 1,14 и в Америке – 0,95 литра.

425

Он увидел tout l’estomac.

426

Что он подумал о них? Он не сказал.

427

Он чувствовал, что не становится нисколько моложе.

428

Кроме того, он был почти разорен.

429

Горячий напиток, створоженный вином, из моло:

430

Он выглядел, как овца.

431

Он пользовался духами и имел тысячу сорочек. Также довольно часто он плакал.

432

Он пользовался духами и имел тысячу сорочек. Также довольно часто он плакал.

433

Кое-кто поговаривает, что Лестер вел себя как ожидающая девушка. Может быть.

434

Так их называть, в любом случае, было симпатично.

435

Свои последние два года она ела мало, за исключением белого хлеба и похлебки из цикория.

436

Королевский медок стоял три месяца перед тем, как его разливали в бутылки. Он был готов утолять королевскую жажду шесть недель спустя.

437

Историки предполагают, что празднества при Кенилворте длились где-то от двенадцати дней до трех недель.

438

Бочка емкостью 240 литров.

439

Литон Страчи заявляет, что Елизавета преуспела как королева путем «притворства, сговорчивости, нерешительности, промедлений и скупости». Мне это всё объясняет.

440

В этот день, 5 ноября, в годовщину раскрытия Порохового заговора, сжигается изображение Гая Фокса.

441

Перевод, принятый англиканской церковью.

442

9 июля 1776 года статую Георгу III в Боулинг Грин, штат Нью-Йорк, сняли с пьедестала. Дабы усугубить оскорбление, свинцовый слой статуи был переплавлен в пули для стрельбы по солдатам короля Георга.

443

В свое время это было довольно легко, но сегодня это почти утраченное искусство.

444

Здесь он ошибался.

445

Через какое-то время у него начала болеть нога. Он думал, что причиной были слишком тесные туфли.

446

Фандино угрожал сделать то же самое и королю.

447

Она была обязана это делать.

448

А он не вздрагивал по пустякам.

449

Или так?

450

Он забыл, что его уже не будет поблизости на следующей коронации для того, чтобы должным образом оценить усилия лорда.

451

Вот к чему приводит животных обучение сложным трюкам.

452

Сын Вильяма Питта Старшего.

453

После смерти Питта она почти вышла замуж за сэра Джона Мура.

454

Адам Смит однажды заметил: «Какой необычный человек этот Питт! Он помог мне понять свои идеи лучше, чем прежде». Это лишь показывает, с какой стороны дул ветер.

455

Не огорчайтесь, если вам не удается отличить вигов от тори. Герцог Йоркский, брат Георга IV, «никогда не мог четко в своем разуме определить отличие между виги и тори и в результате всегда спорил с обеими сторонами одновременно». Виги были более лояльны к торговому люду. Тори пили много портвейна. После нескольких бокалов они начинали кричать: «Разоряйте это место!», несомненно, обращаясь к своим оппонентам.

456

Ван Лун поведал нам о том, что лорд Фредерик Норт принадлежал к семье, которая дала Англии наибольшее количество выдающихся политиков, плюс Эпсома Солтса.

457

Сегодня мы платим налоги, однако никто не интересуется нашим согласием, и мы благословляем правительства двигаться вперед и обкладывать нас такими налогами, какие они только пожелают. Нам это нравится.

458

Самое лучшее – не углубляться в такие вещи.

459

Англичане уделяли очень мало внимания Георгу IV. В те времена они были неразумными.

460

Эрик оставался язычником. Когда ему пытались рассказать о цивилизации, он покатывался от смеха.

461

Он стал таким, поэтому едва ли убивал каждого встречного.

462

Несколькими зимами ранее Бьярни пытался добраться до Гренландии для того, чтобы выпить юлитайдского эля со своим отцом. Он потерялся в тумане и вдруг перед ним появилась Канада, большая, как жизнь. Бьярни, наконец, прибыл в Гренландию. Немного поздно для бытия, но нисколько не поздно для приобретения нового опыта. Все вокруг говорили, что он явно сглупил, не открыв Америки. Но Бьярни не хотел ничего открывать. Он просто хотел пожелать своему отцу веселого Рождества.

463

До отплытия они назвали ее Хеллуланд для того, чтобы показать, как они себя там чувствовали.

464

Относительно территорий Лейф был простоват, однако он едва ли мог назвать страну в честь черники.

465

Или что-то в этом смысле.

466

Она тихо объявила, что это будет мальчик и в этом нет никаких сомнений. В свободное от других занятий время Тхоргунна была чем-то вроде колдуньи.

467

Если мягко сказать.

468

Но в ее гербе было сердце на фоне кошачьего меха.

469

Фрейдис вышла замуж за Тховарда из-за его денег. Как потом оказалось, она их не получила.

470

После того как всплыла вся эта история, никто не симпатизировал Фрейдис, но ей на это было наплевать. Лейф подумывал о наказании ее за такую подлость, но в конце концов решил, что об этом позаботится потомство и это будет ей уроком.

471

Эльфов, фей и эскимосов также называли скралингсами.

472

Боюсь, что мы даже не знаем его настоящего имени. Кое: кто утверждает, что оно Кристобаль Колон.

473

Дома он не мог ощущать себя достаточно одиноким.

474

Что было основано ни на чем.

475

Роджер Бекон говорил, что Индии можно достигнуть, отплыв на запад. Западня таилась в том, что Северная и Южная Америка были на пути до тех пор, пока он полагал, что рытье Панамского канала было завершено.

476

«Как же, в таком случае, дождь мог падать на землю?» – это был вопрос, избежать которого весьма трудно.

477

С его мнением считались, потому что он спал на доске.

478

В ожидании решения волосы Колумба поседели.

479

Они должны были бы знать, что приближаются к Америке.

480

Если бы Колумб не обнаружил их, мы могли бы все еще быть индейцами. Или были бы мы вообще?

481

Он не мог обнаружить сокровища вождей ацтеков, потому что имел на борту полумудрецов. Они постоянно советовали ему менять курс кораблей.

482

Пребывая в Карибском море, нельзя открыть Мексику, направляясь на восток.

483

Что-то эдакое, должно быть, заключается в золоте, если большинство людей жаждет его иметь. Оно такое красивое.

484

Индейцы становятся более сообразительными. Сегодня они продают нам украшения.

485

В действительности Веспуччи был лишь продавцом мяса и печенья, у которого был контракт на снабжение определенных судов, – «типичный сухопутный моряк».

486

У ацтеков были приятные дома, которые назывались Темаскаль. Они вползали в них и там потели.

487

Тут где: то, должно быть, есть уловка.

488

Как оказалось, ацтеки не знали ценности доллара. Они использовали бобы какао в качестве валюты. Так невозможно продвигаться вперед.

489

Или Кукулкану.

490

Или Хзамна.

491

Каждый верил в это, потому что любой другой верил этому.

492

Существовало пятьдесят разновидностей бобов. Некоторые прыгали, а некоторые нет. Так же, как и сегодня.

493

У него было мужество для того, чтобы иметь убеждения. Но у него не было убеждений.

494

Когда позже Кортез возвратился в Испанию, его новая жена донья Джуана де Зуньига и королева сошлись в решительной схватке из-за поддельных изумрудов.

495

До тех пор, пока он внезапно не получал послания вырезать ваше сердце.

496

Были дни, когда он приносил в жертву пятнадцать рабов, просто так, для развлечения.

497

Ацтеки также любили лягушачью икру, тушеных муравьев и человечье мясо, приправленное острым соусом чили. «Фрикассе из очень маленьких детей» было исключительно вкусным блюдом.

498

Мексиканцы дали испанцам малярию, а испанцы дали мексиканцам оспу, коклюш, дифтерию и сифилис. Испанцы верили в то, что лучше давать, чем брать.

499

Вождь Кубы спросил, а будут ли встречаться в раю испанцы? Когда ему ответили утвердительно, он отказался принять христианство.

500

В те дни это еще можно было сделать.

501

В те времена вы были практически никем до тех пор, пока не отрезали три или четыре турецкие головы.

502

Эта часть была позже переименована в мыс Анны, потому что нельзя иметь часть Массачусетса, называемую Трагабигзанда.

503

И дело было не столько в деньгах. Это было дело принципа.

504

Или Вахунсанакок.

505

Ее настоящее имя – Матаока. Покахонта было лишь ее прозвищем.

506

Эта история была опровергнута несколькими писателями, которые там не присутствовали. Они отказывались верить в нее, потому что с ними ничего подобного никогда не случалось.

507

Правда состоит в том, что великие люди не имеют интересной любовной жизни. Они заняты другими делами.

508

Он привез с собой несколько белок-летяг для того, чтобы удивить короля Джеймса.

509

Он поймал 47 000 рыб. Киты сбежали.

510

Король Джеймс был против табака. Он думал, что его употребление – это дурная привычка. Он был сторонником супа.

511

Томас Ролф женился на Джейн Пойтресс. Их дочь Джейн вышла замуж за полковника Роберта Боллинга. И в девятом поколении от Покахонты появилась на свет Эдит Боллинг, которая вышла замуж за Вудро Вильсона.

512

У великих людей, кажется, есть только одна цель в жизни – попасть в историю. А может быть, это единственное, на что они годятся.

513

Или Томокомо.

514

Как ни странно, Скруби и Аустерфилд находятся вблизи Бауитри и неподалеку от Эпворса и Ворксопа.

515

Было и пару плохих пилигримов, как считали Биллингтоны. Кстати, Джон Биллингтон был повешен.

516

Они никогда не попадали в неприятности, потому что отправлялись в кровать в восемь часов вечера и только немногие бодрствовали до девяти.

517

Если нет, то это поправимо. Мы в этом забавны.

518

Пилигримы прибыли в субботу, в воскресенье у них была служба, а на следующий день женщины учредили День стирки.

519

Кстати, на первом Дне Благодарения, длившемся три дня, не было тыквенного пирога или сливового пудинга или клюквенного соуса. Массасойт и все его племя пришли в гости. Накормить девяносто индейцев – это вам не шутка.

520

Аксиома пионеров: «Хороший индеец – это мертвый индеец».

521

Вплоть до нынешних времен предполагается: все, что могут сказать индейцы, – это только «А» или «И-а-а».

522

Индейцы называли Стендиша Маленьким Чайником, Который Скоро Закипит.

523

Они разговаривали о птицах и цветах, погоде, а затем Джон брякнул то, что было у него на уме, прямо в глаза красавицы. Присутствуй вы при этой сцене, не исключено, что пришибли б Присциллу оловянным подсвечником.

524

Сара, одна из шести дочерей Олдена, вышла замуж за Александра Стендиша, одного из мальчиков Майлса. Все же Майлс и Присцилла, после всего случившегося, таки пришли к тому, что оказались более-менее в родстве.

525

Существуют миллионы потомков «Мейфлавер». Большинство из них об этом даже не догадывается.

Content

Вилл Каппи
Падения великих людей

От издателя

I. Оказывается, существовало только двое египтян

Хеопс, или Хуфу

Хатшепсут

II. Древние греки были еще хуже

Перикл

Александр Великий

Ганнибал

Клеопатра

Нерон

III. Странные компаньоны

Гунн Аттила

Карл Великий

Леди Годайва

Лукреция Борджиа

Филипп

IV. Кое-кто из гигантов

Людовик XIV

Мадам Дюбарри

Петр Великий

Екатерина Великая

Фридрих Великий

V. Веселая Англия

Вильгельм Завоеватель

Генрих VIII

Елизавета

Георг III

VI. Наконец мы уже куда-то добрались

Лейф Везунчик

Христофор Колумб

Монтезума

Капитан Джон Смит

Майлс Стендиш

VII. У них были свои забавы

Кое-что из королевских шуток

О некоторых королевских утробах

Примечания