Джей Эм

Там, где начинается вселенная

© ЭИ «@элита» 2016

Часть I. Путешествие из прошлого в настоящее

Споры о субъективности и объективности вторичны. Начало всегда там, откуда мы смотрим. А природа наша такова, что смотрим мы изнутри себя.

Э. Фокс. «Путь посередине»

1. Легионер без легиона

На поезд Гай Юлий чуть не опоздал. Лишних десять минут сна, очередь в метро – в результате от станции «вокзал Нитт Лэйта» до нужной платформы пришлось, где можно, бежать. А где нет – пробиваться сквозь толпу, усиленно работая локтями и извиняясь.

Посадка уже закончилась. Едва Гай Юлий заскочил в вагон, как двери закрылись, пол под ногами дрогнул, и поезд, набирая скорость, устремился в тоннель.

Пассажиров в его купе оказалось двое – мужчина средних лет и парень помоложе. Вошедшая минутой позже проводница их документы проверять не стала. Значит, оба едут не отсюда, из Сейпио, а из более северного Валла-Вэлида.

Всю дорогу через мультиполис проделали по тоннелю. Вырвалась из-под земли серо-серебристая стрела поезда только за чертой города. Стёкла тут же залил дождь.

Отопление барахлило, температура в вагоне была почти уличная. Но Гая Юлия это не слишком беспокоило. Регулировка термовосприимчивости – один из первых пунктов его ФИОрг-списка.

За полдня пути соседи по купе обменялись от силы десятком слов. Мужчина в кресле возле окна большую часть времени дремал. Козырёк его бейсбольной кепки был низко надвинут, воротник куртки поднят, глаза скрыты очками с тёмными стёклами. Парень в чёрной майке с картинкой на груди и накинутом на плечи пальто слушал музыку через наушники. Рисунок на его майке – ярко-красная роза, стилизованная под витраж – наверняка символ какой-нибудь музыкальной группы.

Пока вдали виднелось морское побережье, можно было смотреть в окно. Но когда начались подступающие к самым путям рощицы, это занятие потеряло всякий смысл. Деревья сливались в сплошную зеленоватую полосу. Гай Юлий отвернулся и закрыл глаза.

* * *

– Тебе бы с ним встретиться, – сказала женщина. – Поговорить.

– А как его найти, мастер Ида? – спросил Гай Юлий.

Она улыбнулась. Вокруг глаз появились тонкие лучики морщинок.

– Поезжай в Катакарану завтра же. Там видно будет.

– Ясно. Только вот слышал я всякое… Что, вроде бы, и нет такого человека вовсе.

Женщина рассмеялась лёгким беззаботным смехом.

– Ты слышал, а я видела. Этого самого человека. Много раз. И однажды, давно, когда жила в Катакаране, даже привела его туда, куда он решил пойти.

– Вы жили в Каране?

– Да. Долго. Вернулась сюда недавно. Потянуло в родные места… – она плотнее запахнулась в шёлковую шаль цвета морской волны. – А знаешь, я ведь тебя помню.

– Правда, мастер?

– Правда. Хоть мне тогда всего четыре года было. Моё полное имя, кстати, Ида Кин.

– Аркентон Кин был вашим отцом?

– Да.

Гай Юлий узнать Иду, конечно, не мог. Когда он в прошлый раз приезжал к сейпианским психологам, видел здесь нескольких детей. Но которым из них была она – ни за что бы не догадался. С тех пор прошло почти семьдесят лет.

– Я поеду в Катакарану.

– Вот и хорошо. Это хорошее начало, Джулиус.

– Гай Юлий, – поправил он.

Внезапно всё вокруг окутала туманная пелена, в которой уже не разглядеть лица Иды Кин. Земля ушла из-под ног. Гай Юлий падал… хотя знал, что на самом деле не двигается с места. Такие ощущения бывают, когда сознание открыто и добровольно не противодействует посторонней воле. Так себя чувствуешь, когда тебе ставят клип.

Но это уже было, было совсем недавно…

С этой мыслью он проснулся.

Разбудил Гая Юлия шум. Молодой человек открыл дверь купе. Наушников на нём уже не было.

– Обедать идёте?

– Угу, – утвердительный кивок.

– И я пойду. А вы?.. – Гай Юлий посмотрел на «бейсболку». Тот покачал головой:

– Я не голоден.

Когда вернулись с обеда, парень достал из рюкзака какой-то журнал и принялся перелистывать. Заинтересованный Гай Юлий пригляделся к обложке. Прочтя заголовок, сразу понял, что к чему. Не знать о конкурсе, который катакаранский «Мегалит» устроил на должность инженера-виртуальщика, было просто невозможно. О нём твердили и писали во всех медиа-средствах. Неудивительно: компании редко принимают служащими людей «со стороны» даже на такие вполне рядовые вакансии. Обычно кандидаты на освобождающиеся места заранее есть на примете у руководства.

Парень держал в руках информационное издание. Журнальчик затрёпанный, перечитывали его явно не раз. Гай Юлий прикинул в уме: поезд прибывает в Карану завтра вечером. Кажется, завтра вечером там собираются конкурсанты.

Он пристально оглядел своего попутчика. Пожалуй, стоит попытаться. Может быть, не случайно они оказались в одном купе…

– Едете в Катакарану?

Молодой человек поднял глаза от журнала. Помедлил немного, потом всё-таки ответил – утвердительно.

И взгляд, и интонация не то чтобы недоброжелательные, но какие-то суровые. Гай Юлий внимания на это предпочёл не обращать.

– На конкурс в «егалит»?

– Да.

Следующий вопрос – самый важный. От ответа зависит, прекратится ли разговор, толком не начавшись, или нет.

– Но ведь вы не технократ?

– На мне что, написано?

– Да нет… – Гай Юлий попытался изобразить непринуждённую улыбку. Не хотелось, чтобы создалось впечатление допроса с пристрастием. – Просто обычно технократы чуть по-другому выглядят. Ортодоксалы – тем более. Большинство, по крайней мере. Одежда и всё такое, понимаете? Наверняка вы – нейтрал.

– Вот здесь, мейстер, – парень тряхнул в воздухе журналом, – куча требований к желающим работать в «Мегалите». Но нигде не сказано, что обязательно нужно быть технократом. Вот так. – Он говорил спокойно, не повышая голоса, но в словах был вызов. Гай Юлий понял, что задел какую-то чувствительную струну. На этом стоит сыграть…

– Конечно, не сказано. Но подразумевается.

Пауза затянулась. Гай Юлий уже решил, что не дождётся больше ничего. Но молодой человек нарушил своё угрюмое молчание.

– Да, я не технократ. Но моя заявка прошла. И эту работу я получу.

Гай Юлий усмехнулся про себя. Неслабая самоуверенность! Особенно если учесть условия конкурса. Но главное – предположение подтвердилось. Хватит прощупывать почву.

– Если не секрет, зачем вам туда лезть?

– Разве не ясно? Чтобы чего-то добиться в жизни.

– А другого способа нет?

– Мне подойдёт и этот.

– Слушай, парень… позволь один совет. Сходи на следующей же станции и возвращайся домой. А если поедешь в Карану, найди другую работу.

– Какое вам дело? – давая понять, что разговор окончен, молодой человек демонстративно отвернулся.

Чего-то в этом роде Гай Юлий и ожидал. Никто в здравом уме не откажется от своих намерений только потому, что так посоветовал назойливый незнакомый тип. Но это всего лишь первая попытка. До конца пути время ещё есть.

Гай Юлий искоса глянул на «бейсболку». Спит или слышал, о чём говорят попутчики? Не важно. Кем бы он ни был…

Парень, посидев немного без дела, вышел в коридор. Пускай. Сейчас доставать его не надо.

Гай Юлий вытащил из кармана свой теленоут и начал читать новости в Сети, но почти сразу отвлёкся. Почему-то вспомнилось прошлое.

* * *

Детский плач рвал в клочья тишину тюремной камеры. Казалось, это продолжается целую вечность, хотя женщину увели совсем недавно. Она пыталась сопротивляться, не желала оставлять ребёнка. Но тюремщики прикладами вытолкали её за дверь. Тут же младенец, до тех пор дремавший, беспокойно завозился и захныкал. Минуту спустя он уже захлёбывался рыданиями.

«Ну вот, – мысленно обратился к самому себе Джулиус, – наконец-то ты узнал, что может тебя пронять».

Крик на самой высокой ноте пронзительно звенел в ушах.

Джулиус не знал, за что женщину с грудным ребёнком засунули в хименовскую яму. Когда он пришёл в себя, она сидела в углу и прижимала к себе свёрток с младенцем. То, что её заставили бросить ребёнка на полу, не удивляло. Про хименос рассказывали вещи и похуже. Намного хуже.

Как же он сам очутился здесь?..

Хименос налетели на них у Предгорий. Внезапное нападение. Возможно, не обошлось без предательства.

Последнее, что Джулиус помнил – это взрыв. Вспышка. Грохот в таких случаях никогда не запоминается. Ударная волна быстрее звука.

Очнувшись, он понял, что угодил в плен. Один? Вряд ли. Наверняка хименос подобрали многих раненых, кто был небезнадёжен. А что в камере он один, так подвалов у них полно.

Сколько же он провалялся без сознания, если его успели привезти в тыл и затолкать в этот чёртов застенок? Неслабо припечатало… Голова кружится и побаливает. Но серьёзных травм вроде бы нет.

Значит, хименовская яма. Одна из тех, в которые, как говорят, попадают только один раз. И орущий младенец в придачу.

Джулиус прошёлся от одной стены до другой, остановился возле ребёнка. Наверное, ему холодно лежать на голом бетонном полу. Замёрз, оттого и ревёт так. Ничего хотя бы отдалённо похожего на мебель в камере не было.

Джулиус снял пыльную, провонявшую гарью камуфлированную куртку и накрыл младенца. Снаружи осталось только сморщенное, покрасневшее от натуги личико.

Бесполезно. Ребёнок надрывался по-прежнему. Джулиус потянулся к нему, решившись взять на руки. Но передумал. Скорее всего, младенец давно мокрый и грязный, вот и не унимается. Или проголодался.

«Здесь я тебе уж точно ничем не помогу», – покачал головой Джулиус.

Он раздумывал, как поступить с ребёнком, когда дверь со скрежетом распахнулась. На пороге возникли двое тюремщиков в военной форме. Дикие Псы Химено. Шавки блохастые…

– Ты, погань, на выход!

Джулиус подчинился. С голыми руками против двоих вооружённых – никаких шансов.

В тускло освещённом коридоре на запястьях Джулиуса защёлкнули наручники.

– Вперёд, пошёл!

Куда его ведут, тюремщики, естественно, сообщать не собирались. Одному из них, с тупым выражением лица и мутными глазами, всё, похоже, было до лампочки – сгори хоть целый свет синим пламенем. Зато другой попался нервный. Всю дорогу он то и дело толкал Джулиуса в спину стволом лучемёта и орал:

– Живее, скотина, мать твою! Шевели своей продажной задницей!

– А-а, никак пожаловал Джулиус Тринадцать! – притворно удивился Однорукий и сделал тюремщикам знак выйти.

– Но, генерал… – начал было «нервный».

– За дверь! – рявкнул Однорукий и хватил по столу кулаком. Не своим собственным. Искусственной киберруки.

Солдаты поспешили ретироваться.

«Выбрал модель протеза, не замаскированную под настоящее тело. Да ещё неидентичную, усиленную. Пижонство…» – отметил про себя Джулиус.

– Присаживайтесь, легионер.

– Благодарю, сеньор Химено.

– Генерал Химено, – поправил Однорукий. – Знаете меня в лицо? Польщён.

«Скорее не в лицо, а в твою отсутствующую руку» – подумал Джулиус, а вслух сказал:

– То же могу сказать и о вас. И – вы покинули свою резиденцию, чтобы лично увидеться со мной…

– Ну, не только ради вас. Но, конечно, сам Джулиус Тринадцать… Кстати, это правда, насчёт тринадцати?

– Правда, – подтвердил Джулиус.

Спокойный тон, видимо, ободрил Химено, и он расплылся в улыбке. Насквозь фальшивой, разумеется.

– Думаю, мы с вами договоримся.

Прежде чем продолжить, Однорукий сделал театральную паузу.

– Итак, сотник… Военнопленные для нас – не люди, следовательно, никакие законы на них не распространяются. Может, на поле боя вы и вправду такой страшный противник, как рассказывают, но здесь… Уверен, вы понимаете, в каком положении оказались. С другой стороны, у вас есть то, что меня интересует. Информация. Я хочу знать о дальнейших планах Макерелло. Тогда, возможно, возьму ваше дело под личный контроль.

Химено замолчал. Молчал и Джулиус. Речь генерала он слушал, прикрыв глаза, словно задремал от скуки.

– Ну, так что же?.. – Однорукий старался скрыть нетерпеливую интонацию.

– Макерелло может и поменять свои планы.

– Я не требую ясновидения. Всего лишь прошу поделиться тем, что вам известно.

– Видите ли, сеньор… Той «горелкой» мне здорово отшибло память.

– Ну да, – Однорукий снова улыбнулся. – Для вас, легионеров, слова ничего не значат. Их надо чем-то подкрепить. Скажем, десять тысяч хименейро?

– На кой они сдались мне в вашей яме?

– Я же сказал, что возьму ваше дело под личный контроль, – начиная раздражаться, буркнул Химено. – Не понимаете намёков?

Джулиусу действительно наскучила эта тягомотина. Пора заканчивать.

– Затолкайте свои деньги себе в глотку. Через неделю ваша диктатура лопнет, как мыльный пузырь. А ещё через три дня о ней никто не вспомнит. И вашими хименейро останется только подтереться в сортире.

Наконец-то с лица Однорукого полностью сошло притворство. Его перекосило от злости. Химено вскочил, молниеносно обкружил стол, одновременно выхватив из поясной кобуры пистолет, и навис над Джулиусом.

Ствол упёрся под подбородок. Пальцы киберруки рванули ворот рубашки легионера. Плотная ткань расползлась, как марля. Ярко блеснула светлая гравировка на чернёном серебре – тройной зигзаг молнии. На шее Джулиуса висела цепочка со знаком Адского легиона.

– Ненавижу наёмную падаль! – прошипел Однорукий. – Для вас не существует ничего, никаких принципов! Вы хуже последней подзаборной шлюхи! А таких, как ты, ненавижу в особенности. Грёбаные мутанты!

Лицо Джулиуса сохраняло абсолютное бесстрастие.

– С каким удовольствием я прострелил бы тебе башку!

– Так прострели.

Химено с трудом сдерживал дрожь в руке – настоящей руке, – сжимавшей пистолет.

Джулиус знал, что он не выстрелит. Видимо, все остальные пленные оказались обычными солдатами, и выжатые из них сведения стоили слишком мало.

– Почему ты отказываешься говорить? Ведь тебе плевать на Макерелло. Тебе важны деньги. Я заплачу в любой валюте…

Джулиус молча покачал головой.

– Почему?!

– Считай, Макерелло обещал мне больше.

– Обещал? Чёрта с два он заплатит! Мы отбросили их далеко на восток…

– Отчего же тогда сеньор генерал так дорожит сведениями, которые известны простому сотнику? – Джулиус намеренно сделал ударение на «простому». Оба прекрасно знали, какую роль легионеры, пусть и командующие всего лишь сотней, играют в войске Макерелло. – Может, ваши силы на исходе, сеньор генерал? А успех – случайность, сработал фактор внезапности?

Химено ударил почти без замаха и в кровь разбил Джулиусу губы.

– Ты будешь гнить здесь до конца своих дней! Будешь подыхать медленно! А что надо, из тебя всё равно выбьют! Увести! – последнее относилось к тюремщикам, которые тут же ввалились и поволокли Джулиуса прочь.

Когда его водворили обратно в камеру, ребёнка там уже не было.

Химено ошибся. «Выбить» не удалось ровным счётом ничего. Пытки оказались бесполезны. Легионер понижал восприимчивость к боли практически до полного бесчувствия. Конечно, всё время оставаться в таком состоянии даже для него невозможно, потом раны жестоко болели. Но из-за несовпадения во времени самой пытки и реакции на неё эффект терялся. В результате всё, чего добились хименовские палачи – несколько новых шрамов на теле Джулиуса. Пробовали морить голодом, но и здесь не добились успеха.

В конце концов на него как будто махнули рукой, оставив «гнить до конца дней». Но однажды у Химено выдалось особенно плохое настроение. Он вспомнил о пленном легионере и отдал распоряжение расстрелять.

В день, когда приказ должны были привести в исполнение, войска Макерелло атаковали городишко, который Дикие гордо именовали своей столицей. Через пару часов оборона хименос была сломлена.

Макерелло велел обшарить все тюрьмы – их в городе оказалось едва ли не больше, чем жилых домов. К полудню Джулиус был среди своих. Люди из его сотни с нескрываемой радостью приветствовали командира. Товарищи-легионеры дружески хлопали по плечу.

Вечером, сытый и отмывшийся от тюремной грязи, Джулиус сидел напротив Макерелло.

– Нашли ещё кого-нибудь из наших парней, полковник?

– Выжил ты один. Остальные были моими солдатами. Обычному человеку в яме долго не продержаться.

Джулиус мрачно кивнул. Помолчали.

– Что теперь?

– Двинемся к Приччио. Химено сейчас там. Успел смыться.

– Мой контракт…

– Продолжается.

– Несмотря на яму?

– Я знаю, что ты нас не сдал. И если я откажусь от твоих услуг, уйдёт весь легион. Такого я себе позволить не могу.

Химено ошибся во всём. А Джулиус оказался прав: диктатура Однорукого ушла в небытие. Как, впрочем, спустя некоторое время и правление Макерелло, что Джулиус тоже предвидел. Он достаточно перевидал таких мелких разборок. Войны, столкновения, конфликты… Везде и всегда – почти одинаковый сценарий. Меняются только действующие лица, местность, оружие, да названия – «революционеры», «ополчение», «сопротивление», борцы за то, борцы за сё. Но суть одна и та же. И всё те же они сами, Адский легион. Конечно, время от времени перемены бывают и у них. Кто-то гибнет в боях, кто-то стареет – ведь не все они одинаковы. Изредка появляются новые. Но основной состав, несколько десятков таких, как Джулиус, постоянен.

Бывает, они сражаются простыми солдатами. Иногда каждому дают отряд в подчинение. Но они всегда остаются Адским легионом. Теми, кто носит знак молнии. Умеют молниеносно убивать. Сражаются без лишних раздумий. Война – их жизнь.

Порой кажется, что так оно и есть на самом деле.

2. Разрушенный мир

Гай Юлий вернулся мыслями к настоящему. На улице начинало смеркаться.

«Бейсболки» в купе не было. Видно, всё-таки решил сходить поесть. Не было и парня, который ехал устраиваться на работу. Ну, этот наверняка до сих пор торчит в коридоре.

Догадка оказалась верной. Молодой человек стоял возле окна, и на шум отодвинутой купейной двери не обернулся.

Пожалуй, на понимание рассчитывать не приходится. Особенно с такой «располагающей» к доверию внешностью, как у него, Гая Юлия. Нечасто увидишь настолько некрасивое лицо. Не то чтобы отталкивающее или неприятное – просто очень некрасивое. Да ещё покрытое шрамами. В профиль Гай Юлий смахивал то ли на бультерьера, то ли на белую крысу. Сходство усиливал короткий ёжик белёсых волос. Но, как ни странно, невзрачные черты были не лишены какого-то благородства, если не сказать – аристократизма.

– Ну что, подумал над моими словами? – спросил Гай Юлий.

– И чего я не взял билет в общий вагон? Там, может, не так удобно трепаться. Не понимаю, зачем заново начинать, мейстер… не знаю, как вас.

– Меня зовут Гай Юлий, – подсказал он. – А тебя?

– Сальваторе, – опять с неохотной паузой перед ответом. Словно раздумывал, стоит ли вообще отвечать.

– Я не рвусь влезть не в своё дело, Сальваторе. Но технократы по уши в грязи. Я знаю, о чём говорю. Много повидал.

– Ну конечно. – В голосе Сальваторе слышалась ирония. – А все остальные ничего не знают, не видели – короче, круглые идиоты.

– Я нуэ. Слышал про таких? Воевал легионером.

Парень неопределённо пожал плечами:

– Не много. Слышал про изменённых, и про то, что когда-то давно их называли так – «нуэ».

– Знаешь, Сальваторе, раньше из Вэлида в Карану на поезде можно было попасть в два раза быстрее, чем теперь. Я это хорошо помню.

– Помните? Да Транспортный закон приняли двести лет назад!

– Помню. И считаю, все эти ограничения – не для безопасности. Просто власти нужен контроль абсолютно над всем… Я старше, чем выгляжу. Намного.

– Хотите сказать, вы из тех нуэ, кому продлили жизнь?

– Да. Из тех, с которыми работали психологи и техники. Вместе.

– Психологи и техни… в смысле, технократы? Вместе?

– Тогда ещё не технократы, а именно техники.

– Это всё глупые россказни. В них верят те, кому заняться нечем.

* * *

23 апреля

Надежда мешает видеть реальность такой, какая она есть. А хуже всего то, что поговорка не врёт: надежда действительно очень живуча. После того, как перестал верить в Себастиана Джесера, я ещё какое-то время продолжал надеяться: может, что-то изменится к лучшему?..

Когда надежда исчезла, всё стало намного проще. Я легко принял окончательное решение.

«Верить в Себастиана Джесера» – это не ошибка. Те, кто верят, верят не «ему», а «в него». Но, думаю, от того, что было шестьдесят с лишним лет назад, эта вера отличается. За Ватанабэ Хару люди пошли из-за отсутствия альтернативы. Точнее, она была: вместе с остальным миром продолжать вариться в военном котле. Но это не лучшая альтернатива.

Джесер выбора вроде «или я, или подыхайте» не предлагал. Время сейчас не то. Но он обладает чертовски могущественным даром. Умеет расположить к себе. А ещё – умеет заставить себя бояться. На многих или то, или другое действует.

Способность создать нужное число почитателей и запугать нужное число потенциальных противников – полезное качество. Не менее полезно правильно выбрать пропорцию между первыми, вторыми и той частью людей, которым всё равно, куда идти и за кем.

Личные качества плюс подходящий момент. Когда одно сочетается с другим, срабатывает аксиома о том, что историю делают конкретные люди. В этом я убедился на многих примерах из прошлого и современности. Так уж получилось, что об истории я знаю чуть больше, чем среднестатистический обыватель, который касался её только в школе.

Историю люди делают по своему образу и подобию. Целые эпохи начинаются с одной-единственной точки отсчёта, которая находится в голове отдельно взятого человека, в его мыслях. Если в мыслях ложь – наступает эпоха лжи. Если вера в правоту сильного – эпоха вражды.

Завтра возвращаюсь домой. Недели через две-три буду за границей. Я не такая личность, от которой зависит ход истории, но собственную жизнь собираюсь устраивать по своим правилам. Вера «кому-то» или «в кого-то» мне больше не нужна. Поэтому я и еду на войну. На чужую войну.

С прошлым так хочется расстаться, что пришла в голову мысль сменить имя.

19 апреля

От легионерской службы открыто Грег меня отговаривать не стал, но посоветовал «подумать как следует». Я сказал, что к идее поступления в университет всё равно не вернусь. Для чего тогда всё это: год в больнице, тренировки, операции, издевательство над генами, недели с температурой, тазики для блевотины под кроватью, новые возможности?..

Сноутон уставился на меня мрачно. Сомневался, стоит ли продолжать разговор. Я понимал, почему. Грег из тех, кто верит, что нельзя навязывать свои взгляды другим. Но на сей раз он от своего правила отступился.

«Слушай, ты не такой человек. Ввязываться в междоусобицы… Да, это не Третья мировая, но, мать твою, там тоже придётся убивать!»

«К чёрту, – отмахнулся я от него. – Если я пока ещё не такой человек, в любом африканском или американском тренировочном лагере для легионеров я им стану. Думаешь, во мне недостаточно жестокости? Плохо меня знаешь. Все люди жестоки».

«Если и так, зачем этому поддаваться?»

«Не читай мне нотации».

Грег больше не стал ничего говорить. Я знаю, он был бы рад, если бы я принял участие в его благих начинаниях насчёт психологов. Но я по горло сыт психологами, техниками, технократами, и всеми остальными.

Кажется, он уверен, что рано или поздно психологи превратятся в какое-нибудь освободительное движение. И восстановят справедливость в мире. У Грега обострённое чувство справедливости. Это мешает ему уразуметь одну вещь. Основная часть евразийцев не станет поддерживать никаких «освободительных движений». Если потратить время на изучение настроений в Сети, это становится очевидно. Вскоре и Грег всё поймёт. Но, поняв, наверное, продолжит заниматься безнадёжным делом. Это в его духе.

Для того, чтобы начались массовые волнения, люди должны быть измучены тиранией и репрессиями – а этого, как ни крути, нет. Да, казнь психологов подействовала ошеломляюще. Но большинство из нас не психологи. Большинство надеется не испытать на себе сильных потрясений. Ради этого люди готовы смириться со многим. Даже с введением офстатов. Или с потерей работы из-за «не того» статуса. Лучше пожертвовать работой, чем жить во времена переворота в стране.

18 апреля, утро

Грег убеждён, что об общих «фоксовских» корнях психологов и техников постараются «забыть». Нет, конечно, полностью вычеркнуть из «народной памяти» кусок истории не получится. Тем более при нынешнем развитии информационных технологий. Школьные учебники можно переписать, а вот вылавливать всё нежелательное из Сети куда сложнее. Но повлиять на ситуацию с помощью искажений и недомолвок власть попытается наверняка. Сейчас можно, например, распустить слух, что техники и психологи изначально были только противниками. А потом всё реже и реже упоминать о последних, а заодно и о Фоксе. Как ни крути, официальная версия событий много значит. Глядишь, со временем люди перестанут ориентироваться, где факты, а где ложь.

После того как нас, оставшихся участников, выпишут из больницы, проект, скорее всего, закроют. Грег не удивлён: «Мы теперь слишком «неудобные» люди. Свидетели бывшего единства психологов и техников».

«Ты сейчас договоришься до того, что «неудобных» свидетелей лучше всего убрать».

«Ну, это вряд ли… Скорее, с нами будет, как с психологами: сначала про нас станут врать, после – молчать. Но власть про нас не забудет. Не зря же нам дали такие статкарты. С одной стороны, мы стали не нужны, с другой – упускать из виду нас не хотят».

Поинтересовался, что он думает насчёт ФИОргов.

«Совсем от них технократы не откажутся, это невыгодно. По крайней мере, от тех, которые не затрагивают ментальную сферу. Может, это превратится в подобие индустрии пластических операций. Одно точно могу сказать: будущих изменённых не станут называть нуэ. Это имя слишком связано с нами, первыми».

Руководители проекта сделали нам странное предложение. Сказали, что те, кто захотят выучиться на офицеров внутренних или внешних войск, получат возможность поменять статус на технократский. Некоторые согласились. Но у меня желания служить Союзу в качестве правоохранителя или армейца нет.

«Хотят нас приручить», – предположил Грег по дороге из холла, где проходило собрание.

«Почему тогда не дали технократство сразу и всем?»

«Выбирают самых преданных псов».

На собрании кто-то попытался задавать вопросы о первоначальных целях проекта. Ни об армии, ни о внутренних войсках раньше речи не шло… Ответы последовали уклончивые и обтекаемые. Якобы не удалось изыскать средства на организацию училищ, в которых мы должны были проходить специальную подготовку после завершения курса изменений. Одним словом, «первоначальные цели» зарыли глубоко в землю.

Поначалу меня это удивило. Политика политикой, но почему бы не продолжать проект, как было задумано? Сноутон обозвал меня дураком. «Потому что Джесеру теперь плевать на освоение космоса и океанов. Он понял, что гораздо важнее обеспечить себе и своим потомкам благополучное будущее. Ты что, не слышал про «Основу»?

Про «Основу» я слышал. И даже смотрел кусок репортажа с церемонии открытия. Где Джесер взял столько денег, чтобы отгрохать такой гигантский завод?

После полудня

Чувствую себя сегодня почти нормально. Удивляюсь собственной живучести. Пару недель назад казалось, разбушевавшийся иммунитет меня прикончит. Но врачи с их расчётами не подвели. Остаётся порадоваться тому, что тесты и адаптационные тренинги я проходил ещё до всяких разногласий и разделений среди докторов.

Относительно собственного будущего сомневаюсь. Но склоняюсь к легионерской службе. Хорошо, что власти её разрешают. Если человек готов служить в заграничных войсках – он по определению неблагонадёжен. Поэтому лучше, чтобы он из страны убрался. Кое-кто из других нуэ тоже подумывает о легионерстве. Но я не со многими об этом разговаривал. И уж точно не с теми, кто выбрал офицерскую карьеру.

Представляю, как воспримут идею с легионерской службой родители…

Грег на полном серьёзе собрался помогать психологам. Неужели его дружба с ними стала настолько близкой? Мне дружеские отношения между экспериментаторами и их подопытными всегда представлялись сомнительной перспективой. Но Грег – романтик, несмотря на то, что вечно изображает циника. И среди участников проекта он нашёл ещё пару родственных душ: Сэма Ли и Люси какую-то (постоянно забываю её фамилию). Они все считают, что теперь, когда психологи вынуждены скрываться, помощь друзей нужна им как никогда.

Грег пользуется моментом. В больнице царит неразбериха, и о нём, похоже, забыли. Поэтому он втихаря шпионит за докторами-техниками. То есть технократами. В общем, за оставшимися докторами. Надеется из подслушанных разговоров узнать больше, чем говорят в новостях. Лишняя информация в его сотрудничестве с психологами не помешает.

Я сказал Сноутону, что он затеял опасную игру. Он парировал: «Не опаснее твоего легионерства». И добавил, что, конечно, лучше быть как Люси, которая обеспечила себе прикрытие: для виду подалась в правоохраны. Но он не умеет притворяться.

Вечер

Размышлял об этих словах Грега: «Потому что Джесеру теперь плевать на освоение космоса и океанов». Может, ему и раньше было плевать? Или когда-то он всё-таки верил в свой проект?

Вдруг Себастиан Джесер на самом деле такой психопат, каким описал его Грег в своём рассказе? Тогда его настроения и намерения действительно могут легко меняться на противоположные. Но если думать о нём как о дальновидном политике – выходит, нуэ с самого начала требовались ему для чего-то другого. Для чего? Элитное боевое подразделение? Личная охрана? Но тогда атмосфера вокруг нас сгущалась бы… А мы валяемся в палатах с возрастающим чувством собственной ненужности.

Интересно, может ли человек быть дальновидным политиком и психопатом одновременно?

3 апреля, утро

Никогда в жизни мне не было так хреново. С неделю о том, чтобы включать лэптоп, вообще речи не шло. Но сегодня я совершил этот подвиг. Пишу лёжа. Поднимаю голову от подушки – несколько слов – снова опускаю. Жду, пока палата прекратит вращаться, а красно-белые пятна – плавать перед глазами. Сесть даже не пытаюсь. Почти завидую «негодному» Сноутону. Почти жалею, что не попал в двадцать процентов тех, кто вместо продления жизни получают её быстрое окончание.

Грег, кстати, ещё здесь, хотя должен был выписаться раньше меня. Но его до сих пор не перевели жить в пансионат. Пансионат находится тут же, на территории преобразовательного центра, но в стороне от больничных корпусов. Подписывая контракт, мы все обязались прожить в центре год, чтобы одновременно закончить первый этап проекта. Поэтому те, кто выбрали для себя минимальное количество изменений, дожидаются остальных в пансионате. Минималка – два ФИОрга; чтобы сделать их без лишней спешки, нужно месяца три. Максимум – двенадцать изменений. Весьма напряжённый график, по ФИОргу каждый месяц. Поэтому «двенадцатых» среди нас мало. Самые отчаянные головы.

Опасений, что внезапно войдёт медсестра и отберёт моё орудие труда, нет. Теперь и сёстры, и доктора, если мы их не вызываем, появляются только положенные три раза в день, не чаще. В первые полгода с нами носились, как курица с яйцом, но потом ажиотаж начал остывать. Все наши доктора – фоксовцы (точнее, бывшие фоксовцы). Они слишком заняты происходящими в их среде переменами.

«Ажиотаж». Если бы мне надо было произнести это вслух, у меня заплёлся бы язык. У письменной речи есть преимущества перед устной.

Вечер

Утром писать стало тяжело, пришлось бросить. Сейчас полегче.

Грег бодрее меня во всех отношениях. Физически – понятно, из-за чего. Он уже отработал свою программу. Его список ФИОргов на один пункт короче моего. Ему ещё год назад, сразу после тестирования, объявили, что для продления жизни он не пригоден. Так что минимизация потребности в сне и отдыхе стала для него последним изменением.

Что касается душевного равновесия – тут не знаю, почему Грег меня обошёл. Надо будет у него спросить.

Позднее

«Всё просто: у меня появилась новая цель, а у тебя новой пока нет, а старые – под большим сомнением», – разрешил Сноутон мои сомнения насчёт душевного равновесия.

«Полегче!» – я попытался ткнуть его кулаком в живот, но даже в шутку мне это не удалось. Грег сделал шаг в сторону от койки и оказался вне моей досягаемости.

«Не нервничай. Я же сказал – пока нет».

Знаю я эти его «новые цели»…

«Если твои психологи такие правильные, зачем согласились участвовать в джесеровском политизированном проекте? Переделывать людей в нуэ он предложил уже после того, как стал премьер-министром».

«Правильные или нет – они просто люди, которые могут ошибаться. И осознавать свои ошибки».

11 марта, утро

Официальные статусы введены. Старые идентификационные карточки поменяли на новые, «статусные». На них указаны индивидуальный номер и статус. То и другое вместе называется «регистрацией». Людей разделили на нейтралов, ортодоксалов и технократов. К технократам Джесер причислил себя и всех, кто присягнул на верность идеям свободноевразийцев. То есть ему лично. Почему он выбрал это название – технократы? Когда-то в шутку газетчики дали его техникам. Статкарты с буквой «Т» получили не только бывшие техники, но и многие, кто не имели к фоксовским обществам никакого отношения. Думаю, Джесеру понравилась вторая часть понятия, образованная от слова «власть». Хотя на публике он предпочитает говорить об «ответственности». Ну да. Технократы возложили на себя ответственность за развитие общества как бремя, как тяжкий крест.

Тошнота от этого вранья смешивается с настоящей, вполне физической. И слабость ещё не совсем прошла. Минимизацию потребности в сне я перенёс не так легко, как прогнозировали доктора.

Ещё один неологизм, «ортодоксалы», вошёл в нашу жизнь благодаря случайности. В Сети пишут, что Кен Джи, лидер «Блока консерваторов», произнёс на заседании Палаты пламенную речь. Общий смысл: есть большой слой граждан, который в целом поддерживает политику свободноевразийцев, но не разделяет их чрезмерного стремления к новизне. В обществе есть устои, которые не нуждаются в обновлении… и т. д.

Открыто ссориться с консерваторами премьер-министр не рискнул, опасаясь, что это уменьшит его влияние. За консерваторами стоит много финансовых воротил. Джесер предложил выделить не два статуса, технократов и нейтралов, а три, и в третий объединить последователей консервативной идеологии.

В отличие от свободноевразийцев, либералам, которые в Палате в меньшинстве и никаким влиянием не обладают, терять нечего. Поэтому кто-то из них высказал примерно следующее: да, давайте разделимся не просто на привилегированных и всех остальных, а на привилегированных, чуть менее привилегированных и остальных. Категория «чуть менее» лишается части привилегий за свою ортодоксальность.

Кен Джи ответил на выпад крайне сдержанно, и повернул дело так, что попытка оскорбления потеряла свой смысл: «Я не собираюсь ввязываться в споры. Пусть мы получим статус ортодоксалов». Наверное, исковеркал он слово потому, что «ортодоксы» звучало бы… слишком уж ортодоксально. Либералы, сами того не желая, преподнесли Кену Джи подарок. «Блок консерваторов» ухватился за развитие концепции сохранения всевозможных «устоев»: института семьи, традиционных ролей мужчины и женщины, воспитания детей «в атмосфере морали и нравственности». Многие евразийцы выразили готовность сделаться ортодоксалами.

Джесер вряд ли доволен таким поворотом событий. Изначально он делал ставку на людей, которые верят в прогресс и новизну, но и с консервативно настроенными гражданами тоже заигрывал. Старался хотя бы часть из них привлечь на свою сторону. Но всегда остаются и суперконсерваторы, которым нужны только «устои и традиции».

А ещё остаются те, кто не хотят загонять себя в рамки идеологий. Иногда – из страха и намерения тихо-мирно жить, никому не мешая. Иногда – из-за привычки думать собственной головой. Эти стали нейтралами. По своему выбору или автоматически, потому что не изъявили желания «протестироваться» на пригодность в технократы или ортодоксалы.

Нейтралов больше, чем технократов и ортодоксалов вместе взятых. Но в Палате это большинство представлено обратно пропорционально. И после ближайших выборов картина не изменится. Кто-то в Союзе ещё верит в честные выборы?

В итоге, даже несмотря на финт Кена Джи, Джесер победил. Победил не как лидер партии прогрессистов-обновленцев, а в новом своём обличии – как очередной единовластный правитель Союза, который останется премьерствовать на неопределённое количество пятилетних сроков. Идею статусов ему удалось воплотить. Известный старый принцип: разделяй и властвуй.

Кстати, немного традиций он своему статусу тоже дал. Немного новых традиций. Технократы постановили сделать турниры ежегодными, и не однодневными, как первый, а двухнедельными. И – да, поединки, в которых выживает один участник, разрешены. Вот хорошо было бы, если бы они все посносили там друг другу башки (к участию допускают только обладатели карты с буквой «Т» – скатертью дорога).

Ещё технократы изобрели для себя новое обращение – «командор». У фоксовцев в ходу было другое, тоже отличное от общепринятого – «мастер». Но что было у фоксовцев, то технократам не годится.

Кен Джи со своим благоговением перед семейственностью сыграл на руку в том числе и Джесеру. Отрывок этого выступления Джи я видел в новостях: «Я хочу, чтобы мой официальный статус не был сиюминутным отличием. Я хочу, чтобы мои дети и внуки унаследовали его…» (Местоимение «мои» Кен Джи осмотрительно употребил лишь дважды, дальше по ходу речи заменяя его: «наши дети и внуки»).

Технократы такую инициативу не поддержать просто не могли. Результат – дополнение насчёт передачи статусов к закону «О регистрации». Турниры, наследование статусной (сословной?) принадлежности… Привет, средневековье.

Правда, смену статусов закон всё-таки допускает и сейчас, и в будущем, для следующих поколений. При рождении ребёнок автоматически получает статус родителей, но после совершеннолетия может его сменить. Вопрос: много ли технократов и ортодоксалов (а также их детей и внуков) захотят менять статусы? И ещё один: если в деле не замешано родство, многим ли нейтралам удастся пройти головоломную бюрократическую процедуру и получить разрешение на смену офстата?

Кстати, о родстве. Что, если у отца и матери статусы разные?

Порылся в Сети. Если статусы разные, ребёнок наследует отцовский. Материнский – только когда официально брак не заключён. А при заключении брака один из супругов по желанию может принять статус другого.

Евразийский Союз был и остаётся химерой наподобие той, которая красуется над входом в наш больничный комплекс (то есть преобразовательный центр). Ватанабэ ушли в прошлое, но ничего не изменилось. За маской демократии прячется всё та же диктатура. Разве что нынешнюю маску стараются покрасивее разрисовать.

Джесер, едва начав взбираться по политической лестнице, поступил очень умно: привлёк на свою сторону руководство правоохранителей и армейцев. Теперь всем офицерам позволили беспрепятственно получить технократский статус. Мало кто отказался.

Психологи, все ли они скрылись, или нет, превратились в людей вне закона, которые не имеют права купить жильё, получить лечение в больнице, завести счёт в банке… Одним словом, вообще не имеют права существовать. Может, большинство из них отреклось от своих убеждений и превратилось в нейтралов? Или, наоборот, под давлением они уцепились за свои принципы ещё крепче? Тогда непонятно, как они будут жить дальше.

Вечер

Заходили родители. Спрашивали, когда доктора в очередной раз разрешат мне несколько дней провести дома. Я наврал, что в ближайшее время «увольнений» не полагается. Смешно сказать, но за этот почти полный год больница стала для меня больше домом, чем собственный дом.

Мать и отец по-прежнему одобряют джесеровскую политику. Поразительно! Им выдали карты нейтралов. Фактически, признали «вторым сортом». Когда я сказал об этом, они удивились: «Все статусы дают равные права».

Чёрта с два! Зачем тогда было их вводить? Технократы и отчасти ортодоксалы будут править страной, переписывать законы, как им вздумается, и сидеть на деньгах. Подняться выше определённого уровня позволят только тем, на чьих картах написано «Т» и «О». «Н» – клеймо, которое означает, что ты не с ними – значит, не достоин.

Я так и сказал родителям. И ещё поинтересовался у отца насчёт проблем на его работе, о которых он упоминал в телефонном разговоре. Случаем, они не связаны с тем, что он сделался нейтралом, а не технократом? И кстати, почему нейтралом, если поддерживает Джесера? Не прошёл какую-нибудь проверку на «надёжность» – или какой там отбор свободноевразийцы проводили среди желающих стать технократами?

Мать и отец переглянулись. «Работу в крайнем случай можно найти новую. Главное – помнить, что нужно честно трудиться. И ты, сынок, об этом не забывай. Государство потратило на «Проект нуэ» большие деньги…»

Господи, о чём они?!

«Государство в лице Себастиана Джесера всех нас поимело», – заявил я. Мог бы добавить, что таких как я, нуэ, в первую очередь. Решив принять участие в проекте, я, чёрт возьми, действительно верил во всю эту пропагандистскую хрень! Из-за неё позволил превратить себя в мутанта. Но я не стал ничего добавлять. Сам позволил, сам подписал бумаги. Знал, на что иду. Родители меня не подталкивали. Хотя выбор мой одобрили…

Отец нахмурился: «Поосторожнее в выражениях».

Он боится? Зачем же корчит из себя «истинно верующего»? Даже передо мной?! В кого мы все превращаемся?

Я и остальные нуэ статкартами тоже обзавелись. Это дурацкие кусочки пластика, расчерченные голографическим клетчатым узором. За что им дали подходящее прозвище – «вафли».

На всех наших картах значится «Н». А ведь некоторые отправляли в службу регистрации (бывшую идентификационную) заявления с претензией на технократство – называли себя в них приверженцами партии свободноевразийцев (а про одного точно знаю, что хотел податься в ортодоксалы).

Бесцветные личности, которые явились в больницу вручать карты, объяснениями утруждаться не стали. А расспрашивать их ни у кого язык не повернулся, настолько они были бесцветные. Но мне без разницы: я никакого заявления не отсылал, даже «нейтральского». Какой смысл, если нейтральство можно получить по умолчанию? От идейности я вылечился. От любой.

Сказали бесцветные только, что наши карты немного отличаются от карт других нейтралов. С какой стати?

«Неприкасаемость» землепашцев укрепили. Снабдили их картами, на которых вместо буквы перед индивидуальным номером – звёздочка. Их официальный статус – «без статуса». По нынешней логике человек без статуса – вообще не человек. Хотя – конечно, разумеется, кто бы сомневался – в законе о регистрации написано, что отсутствие статуса не ограничивает никакие права. Только закрепляет принадлежность к определённой категории граждан… Другими словами, если ты землепашец, разрешения на переезд в мультиполис не получишь, подай хоть сотню заявок.

Насколько тотальной может быть слежка за людьми? Насколько каждый из нуэ важная птица, чтобы приглядывать за ним? Станет ли кто-нибудь лезть в мой лэптоп и читать то, что я пишу? Если и станет – прекращать не собираюсь. Возможно, я перегибаю с подозрениями. Но после «дела психологов» поверить можно во что угодно.

7 марта

Прихожу в себя после девятого, предпоследнего ФИОрга. Когда приду окончательно, для полного восстановления сил мне будет достаточно трёх-четырёх часов сна в сутки.

Об обществах Фокса речи больше никто не ведёт. Фактически их уже не существует. Идея Джесера объединить в отдельный статус всех фоксовцев провалилась из-за «бунта» психологов. Теперь объединять будут только «правильных» – сторонников Джесера, политизированное крыло. А заодно чиновных и прочих лизоблюдов, которые даже без членства в партии успеют к ним примазаться. Мнимый бунт, естественно, стал дополнительным аргументом в пользу офстатов.

27 февраля, утро

В мире что-то рушится. И меня угораздило оказаться если не в эпицентре разрушения, то близко к нему.

Имя Лориуса Нэриума не сочетается со словом «предательство». Почему тогда реакция на расправу не идёт дальше охов и ахов в Сети? В чём причина – в страхе? Да, новый евразийский лидер окончательно мутировал в самодержца, и оспаривать правильность его поступков крайне нежелательно. Но почему-то кажется, что кроме страха есть ещё и равнодушие. И неизвестно, что сильнее.

Сколько людей поверили официальной версии Джесера, что, якобы, Нэриум и его последователи готовили переворот, желая устроить в Союзе анархический хаос? И сколько сделали вид, что поверили?

Врачей в больнице стало наполовину меньше. Исчезли все, кто занимались психопрактиками. Остаётся гадать, исчезли они сами, или им помогли?

Грег строит из себя конспиратора, который знает больше, чем он вправе открыть. Это из-за дружбы с психологами. Надо будет расспросить его.

В больнице остаётся лежать два месяца. Впереди два изменения, и одно из них – зверско-ужасное продление жизненного срока. Но, странное дело, чем ближе, тем страхи и надежды, связанные с этим ФИОргом, меньше меня волнуют. В голову лезут другие мысли.

Вечер

Грег говорит, по всей стране началось что-то вроде массового «исхода» психологов. Звучит неправдоподобно. Исхода куда? За границу? Трудно представить себе, как такое количество людей может взять и сбежать из страны. Если грубо предположить, что в каждом мультиполисе живёт тысячи по две психологов – в одной Европе всего получается тысяч шестьдесят. Разве что власть сознательно «не заметит» бегства, чтобы таким образом избавиться от «нежелательных элементов».

Но что психологи станут делать за границей со своей философией? Искать сочувствующих? Сомневаюсь, что найдут. Всё-таки Союз, при всех его недостатках, едва ли не последнее государство на Земле, где хотя бы меньшинство обращает внимание на какую-то философию кроме той, которая высшим благом провозглашает власть.

Где и как психологи могут скрываться внутри страны, непонятно. Их нынешние враги прежде были их товарищами, и знают их.

Джесер объявил постулат техников – «развитие через преобразование среды» – единственно верным. Согласно нему, развитие человека тоже должно идти опосредованно – с помощью технологии. То есть философию психологов, не отрицающую пользы техники, но основанную главным образом на тренировке внутренних, ментальных способностей, теперь полагается считать ложью. Как это принять? Мы, нуэ, на собственных шкурах убедились, что она не только не ложна, но очень даже действенна.

Позднее

Грег дал мне почитать на своём лэптопе рассказ собственного сочинения, который собирается выложить в Сеть. «Историческое событие в художественной обработке», как выразился он сам. «Из этого вышел бы классный фильм. Но его никогда не снимут».

Называется рассказ «Другой выбор». Описывается в нём затеянный новосамураями (они же свободноевразийцы) турнир по боевому искусству «Путь меча» и события после него. Турнир представлен апофеозом джесеровского тщеславия. Убийство Ларром своего соперника – неожиданным для всех. Но (по Сноутону) Джесер загорается идеей разрешить поединки со смертельным исходом.

Дальше следует выяснение отношений между Джесером и лидером фоксовцев-психологов Лориусом Нэриумом. Смерть участника турнира, задумывавшегося как мирное соревнование, становится каплей, которая переполнила чашу терпения. Нэриум открыто осуждает жестокость, противоречащую «истинному боевому искусству», а заодно и политические игры бывшего соратника. Главным образом, идею с официальными статусами.

Лориус говорит твёрдо, но спокойно. Джесер бесится. Грег показывает премьер-министра как довольно психопатическую личность.

Дело едва не доходит до драки. Джесер бросается на разозлившего его Нэриума с кулаками, но тот просто не позволяет ему напасть. Влияет на сознание с помощью психопрактики. Это место я отметил для себя, чтобы позже задать Грегу вопрос.

От чувства собственного бессилия Джесер окончательно приходит в бешенство. Он видит в психологах угрозу своей крепнущей власти. Ещё недавно они, участники фоксовского общества, были равны – и вот вдруг оказывается, что Нэриум и ему подобные владеют такими необычными возможностями!

Самый драматичный момент:

– Как, чёрт возьми, тебе это удаётся?! – сквозь зубы цедит Джесер, пытаясь преодолеть силу, которой Лориус удерживает его на месте, даже не приближаясь к нему.

– Ты мог бы это знать, – отвечает психолог. – Ты мог бы это уметь. Но ты сделал другой выбор. Променял знания и умения на власть.

Джесер зовёт охрану и приказывает схватить Нэриума, но тот убегает.

Дальше Лориус старается предупредить об опасности как можно больше своих единомышленников. Ему ясно, что Джесер начнёт облаву. В точности так и происходит. Около сотни психологов оказываются схваченными. (Факт. Уже исторический). Естественно, творить чудеса и разрушать стены тюрем силой мысли они не умеют даже в рассказе.

Сам Лориус остаётся на свободе (вот это спорно). Но понимает, что его товарищам, до которых ищейки Джесера ещё не добрались, грозит опасность. И решается на риск: идёт на переговоры с премьер-министром. Он хочет попросить Себастиана не преследовать психологов. Взамен они никогда не будут вмешиваться в его дела, не встанут у него на пути.

Тут на сцене появляется персонаж по имени Микаэль Лэйне – серый кардинал при Джесере. Действительное существование Лэйне вызывает сомнения. Даже о серых кардиналах обычно что-то да известно, а этого имени я никогда не слышал.

Лэйне против репрессивных мер. Узнав, насколько далеко простираются способности психологов, он решает использовать их для укрепления джесеровской (то есть собственной) власти. И советует премьер-министру договориться с Нэриумом по-хорошему.

Но буйный джесеровский нрав снова напоминает о себе. Желая доказать, что Лориус далеко не всесилен, что психологические практики не дают возможности постоянно контролировать людей и, тем более, предвидеть ситуацию, во время переговоров Джесер стреляет в него. (Обстоятельства казни Нэриума – тайна, которая дала Грегу простор для фантазии).

Планы Лэйне нарушены. В сердцах он обзывает Джесера идиотом – за что расплачивается жизнью, потому что Себастиан в это время совершенно себя не контролирует. Некоторых из арестованных психологов он приказывает расстрелять, остальные остаются в тюрьме. Тем, кто ещё на свободе, нужно скрыться.

Двойное убийство и расстрелы остужают Джесеру голову. Массовых гонений он решает не устраивать. Это оттолкнуло бы от него многих последователей. Достаточно и того, что психологи останутся без регистрации, это сделает их изгоями. В глубине души сноутоновский Джесер смертельно боится психологов, обладающих силой, которая ему неподвластна. Поэтому на всё, что связано с их движением, в том числе на научные методики, он накладывает запрет. (Опять факт).

Вот такая «художественная обработка». Слишком восторженная, конечно. Противостояние злодея и героя. В действительности мир не бывает чёрно-белым. Но хочется поверить Грегу. Последние события к этому подталкивают. Но остаются вопросы…

Кстати, надо посоветовать Сноутону получше заботиться об анонимности в Сети.

Ночь

Задал свои вопросы.

«Техники давно знают, что психологи умеют делать все эти ментальные штуки. Ну взять хотя бы наш проект, психоклипы и всё остальное. С чего бы Джесеру так удивляться и злиться из-за того, что Нэриум не позволил ему себя ударить?»

Сноутон пожал плечами:

«Считай это преувеличением».

Я принялся допытываться, придумал ли он все эти события сам, или… Ну, он же общался с тем врачом-психологом, Фор-Фишером, и всё такое…

«Или».

Я отступился: «Хорошо. А этот Микаэль Лэйне…»

«Был или нет? А сам как считаешь?»

Чёрт.

Но кое на какие вопросы Грег всё-таки ответил.

«С чего ты взял, что Джесер или другие техники не могут развивать у себя такие же способности, как психологи? Все они были фоксовцами, знают методики…»

«К чёрту методики. Я же всё ясно написал. Жажда власти. Это граница. Либо ты по ту сторону, либо по другую. Перейдёшь границу – и любые методики для тебя бесполезны, выучи их хоть наизусть».

«Хочешь сказать, сила, которую используют психологи, работает только… когда цели благие?»

«Когда они не жадные, скажем так. Когда не наносят вред другим. Кроме случаев самообороны, может быть. Именно поэтому те, кто у власти, не заставят эту силу работать на них. В самих себе они её уже убили. А если попытаются подчинить психологов, принудительно и ради грязных целей сила тоже действовать не будет».

Снова идеализм. На этот раз я поддался настроению друга:

«Ну, пускай Джесер подавится своей властью. Но почему бы другим людям не научиться тому, что умеют психологи?»

Грег скорчил рожу:

«Потому что мы – поганцы, которым есть дело лишь до собственной выгоды».

«Брось, я серьёзно. Ты так не считаешь».

Он рассмеялся:

«Ну, не считаю, ты прав. Если серьёзно – психологи могли бы научить нас. Если не всех, то большинство. Могли бы подсказать, как научиться. Но этого не будет. Во всяком случае, для большинства».

«Из-за техников?»

«Из-за таких, как Джесер. Пойми, дело не в том, считает человек себя техником или психологом. А в том, что у него внутри, как он смотрит на жизнь. От этого зависят его цели – «благие» или не очень. И его поступки. Джесер потащил идеи техников на политическую арену не потому, что они так уж ему дороги. Просто они понятнее для людей. И Джесер надеется, что превращение идей техников в догму поможет ему уничтожить тех, кого он испугался. Уничтожить если не физически, то морально. Но многие будут стараться, чтобы у него это не получилось».

Да, наверное, многие действительно будут стараться. Как сам Грег со своим рассказом, например. Может, в литературном смысле это и не самый лучший рассказ, может, события в нём сильно приукрашены и драматизированы. Но текст из тех, которые способны заставить читающего задуматься. И даже изменить взгляды. А это первый шаг к тому, чтобы человек начал менять мир вокруг себя.

О… похоже, я подхватил от Грега лёгкую форму восторженной романтичности. Надеюсь, это быстро пройдёт.

Где собираются прятаться психологи, я Сноутона так и не спросил.

16 февраля

Вчерашний катакаранский турнир – совершенная дичь. Хорошо, пусть верные последователи Джесера приходят в восторг от новосамурайско-рыцарских бредней, но остальные?.. Если так будет продолжаться, джесеровский «прогресс» загонит нас обратно в пещеры каменного века.

Нашему обожаемому премьер-министру хватило наглости фактически узаконить убийство. «Жребий». «Естественное противостояние двух сил, одна из которых оказывается менее сильной». «Новая форма спорта». Спорт с наточенными мечами, ха. Ну да, ведь убийцей стал не кто-нибудь, а Норвинд Ларр, один из ближайших сподвижников Джесера. Он не может понести никакого наказания.

Эммит Фокс в гробу бы перевернулся, если бы узнал, как исказили его мысли. Он считал боевые искусства одним из способов развития личности. Но покажите мне место в «Пути посередине», где он пишет, что для развития надо обязательно проткнуть мечом пару-тройку менее развитых ближних.

Снова не могу не согласиться с Грегом. Джесер втоптал наследие Фокса в грязь. И – не вчера. А в тот день, когда наплевал на науку и решил пойти в политику. Когда по своему усмотрению стал использовать вырванные из контекста цитаты своего «учителя» для предвыборной агитации. Кто же не помнит той знаменитой речи, начинавшейся словами «Технология – это культура»?

4 февраля 2425 г., утро

Что это ещё за статусы, которые собрались вводить свободноевразийцы? Джесер как будто пытается отделить фоксовцев от всех остальных людей. Причём часть самих фоксовцев, психологи, это не одобряют. Так говорит Грег. Он подружился с Фор-Фишером и ещё кое с кем из докторов-психологов.

По ТВ Джесер твердит, что статусы нужны для развития общества. «Ситуация, в которой каждый не скрывает свои взгляды и убеждения, а открыто, официально утверждает их, не несёт ничего кроме пользы. Зная, кто есть кто, мы сможем чётче выстраивать деловые и общественные отношения – а значит, более эффективно взаимодействовать. Ясность всегда лучше неопределённости».

Грег считает, что на деле Джесер ведёт нечестную игру. Хочет дать одному слою, классу – не знаю, как правильно назвать – преимущества, которым другие обладать не будут. Чем больше я думаю о его словах, тем больше с ним соглашаюсь. Начинание Джесера как-то совсем не соответствует фоксовской идее «неличного блага».

Если настоящее – следствие прошлого, то ответы на сегодняшние вопросы следует искать в прошлом. Правда, два года назад мысль связать свою судьбу с истфаком Сейпианского университета пришла мне в голову не поэтому. Просто я уже год проболтался после школы, выбирая, чем бы себя занять (другими словами, бездельничая). Надо было определяться. А к естественнонаучным специальностям я склонности не питал.

«И жаль», – часто повторяла мать. Ну да, жаль. Будь иначе, я мог бы стать участником местного фоксовского общества. Эммит Фокс был инженером по первому образованию и биологом по второму. Поэтому в общества всегда охотнее всего принимали молодых людей с техническим или биологическим образованием. Но не только, конечно. Лориус Нэриум, например, не биолог и даже не медик в широком смысле слова, а психолог. Поэтому и его сторонникам дали такое название.

Мысль о фоксовском обществе не давала покоя моей матери потому, что участие в нём могло открыть новые горизонты и возможности. После избрания в Представительскую палату Джесера, одного из лидеров каранских фоксовцев-техников, это стало очевидно.

«Хорошие горизонты и возможности». Или – «выгодные горизонты и возможности». Сказать можно и так и так. Всё зависит от точки зрения говорящего.

Раньше я ничего подобного не написал бы. Деятельность фоксовцев большинством всегда воспринималась положительно. Давать собственные оценки я прежде не стремился. А теперь вот думаю: может, «последователи» Фокса с самого начала неправильно истолковали его взгляды? Фокс писал об объединении противоположностей. А они почти сразу начали споры вокруг вопроса о развитии человека, и в итоге разделились на психологов и техников. Но почему возникла эта ошибка? Потому что из одной и той же информации люди могут сделать совершенно разные выводы?

Интересно, что бы сказал обо всём этом сам Эммит Фокс? Но он умер десять лет назад. За год до появления первых обществ.

Почему стал популярен его «Путь посередине» – книга, наполненная философскими (то есть для большинства довольно отвлечёнными) идеями? Популярен настолько, что целое движение, участники которого изменили ситуацию в стране, оказалось связано с именем Фокса? Судить не берусь. Применительно к истории фоксовский постулат о том, что в основе большинства изменений и начинаний лежит человеческая мысль, можно перефразировать: «историю делают люди». Но к самому Фоксу это утверждение имеет отношение лишь косвенно. История неотделима от политики. Фокс никогда в политику не вмешивался. Мне кажется, что своими мыслями он больше хотел повлиять на сферу науки, культуры, человеческих взаимоотношений – чего угодно, кроме политики.

Другое дело – Себастиан Джесер. Он взялся перекраивать историю в её политическом проявлении совершенно осознанно. Просчитывая каждый шаг. Наверное поэтому в его исполнении срабатывают даже самые бредовые идеи.

Вот например обращение к «самурайским» вывертам времён Ватанабэ Хару. В случае Ватанабэ они хоть как-то были оправданы его происхождением и тяжёлой послевоенной ситуацией, требовавшей от людей служения восстановлению мирной жизни. Но Джесер притянул к себе «самурайство» за уши. «Оружие новых самураев – это наука и культура», и всё в таком духе. Тем не менее, идею многие восприняли. Правда, вызвала она и «побочный» эффект – к свободноевразийцам прилипло прозвище «новые самураи», хотя премьер-министр в речах подразумевал не только единомышленников-однопартийцев, а вроде бы всех жителей Союза.

Кстати, и про старосамурайское оружие, в особенности мечи, Джесер не забыл. В лучших традициях Эммита Фокса проповедует единоборства. Собрался проводить какой-то грандиозный турнир.

Нас, особенно в первые полгода участия в проекте, тоже обучали по всяким восточным методикам, отчасти дополненным психологами. Это касается не только тренировок, повышающих выносливость, но и моральной подготовки к изменениям, адаптации. А некоторые изменения вовсе основаны исключительно на психопрактиках. Они не затрагивают гены, для них не нужны физические вмешательства вроде временного внедрения в тело устройств любых размеров и природы.

Грег думает, что джесеровское новосамурайство – уловка. Премьер-министр представляет себя новатором и продолжателем прежнего политического курса в одном лице. Хочет дружить и с либералами, и с консервативной частью общества.

Школу мы с Грегом Сноутоном закончили вместе, и вместе год валяли дурака. Одновременно со мной он решил податься в студенты. Но остановил выбор не на истфаке, а на филологическом. Склонность к литературе и сочинительству у него с детства. «Озарило» нас уже после того, как время очередных экзаменов в вузы прошло, поэтому до следующего лета мы собрались готовиться.

Грег в полушутку посоветовал мне особо не заморачиваться с древностью, средневековьем и новым временем. А, поразмыслив, добавил, что заморачиваться не стоит вообще ни с чем, вплоть до выхода Евразийского Союза из войны.

«Из старья запоминай на всякий случай основные события. Уверен, бо́льшая часть вопросов будет о последних шестидесяти годах, о правлении Ватанабэ и о преобразованиях Джесера».

Я усомнился: может, хотя бы про войну стоит выучить получше? «Война не в моде», – хмыкнул Грег.

Но даже чтобы запоминать основные события, пришлось изучить немало информации. В результате я убедился: правду говорят, что истории свойственно повторяться.

Всё это уже было: террор, война и выход из неё одной страны и… диктатура? Шестидесятилетнее правление Ватанабэ – Нильсена не принято открыто называть диктатурой даже сейчас. Джесер позволяет себе только осуждать «излишне жёсткий курс», не более.

«Бескровные революции» тоже имели место. Почему люди вечно ходят по кругу?

Себастиан Джесер и его единомышленники из фоксовских обществ, по преимуществу техники – Норвинд Ларр, Мария Ан-Сильвани, Кристина Перовская и другие – учинили «бескровную революцию» в очень удобный момент. Торгер Нильсен, третий евразийский диктатор (мои заметки – не экзаменационный ответ, в них можно назвать вещи своими именами), оказался совершенно недостойным своих предшественников. После двух лет правления он безвольно сошёл с политической арены, передав все полномочия Представительской палате. Во главе которой недавно встал молодой, энергичный Себастиан Джесер, чья партия «Свободная Евразия» набрала на выборах большинство.

Интересно, встречались ли лично Нильсен и Джесер незадолго до этого отречения? Об этом учебники истории молчат.

Джесер назначил себя премьер-министром. Власть Палаты и, в особенности, правящей партии, из номинальной превратилась во вполне реальную.

По истории «немодной» войны я всё-таки прошёлся более подробно, чем в школе.

Где-то я прочёл, что ещё в 20-м веке произошла «окончательная дегуманизация войны». После Ипра не осталось места так называемой «военной романтике».

В 24-м веке дегуманизация достигла своего пика. Дегуманизация террора в том числе. Если понятие террора и слово, родственное «гуманизму», вообще можно как-то сочетать. «Революционные террористы» бросали свои бомбы в конкретных людей, политику которых считали неправильной. При этом страдали случайные прохожие. В 20-м и 21-м веках целью стало массовое запугивание, гибли сотни и тысячи. Но вплоть до 2345 года ядерным оружием террористы не пользовались.

Вечер

Из окна палаты я вижу кусок парка, довольно унылый, и соседний, второй, больничный корпус. Мой – третий.

На улице дождь. Ещё одно дождливое холодное лето.

«Мы живём во времена нового малого ледникового периода». Расхожая фраза из СМИ. Летом ледниковый период и вправду представляется малым. Зимой воспринимаешь его серьёзнее. Но всё равно это не то что восемьдесят лет назад, когда МЛП только нагрянул к нам в гости. Тогда даже на юге Европы зимы были без единой оттепели, сплошь морозные и снежные. Да и вёсны с осенями не лучше.

В Азии климат изменился в меньшей степени, чем в Европе и Северной Америке. Но в восточноазиатских странах средняя температура снизилась.

Конечно, последствий, вроде массового голода, как в средние века, новый МЛП не повлёк. Шла международная торговля, сельское хозяйство шагнуло далеко вперёд по сравнению с феодальным. Зато при широком доступе к информации быстро начали распространяться панические настроения. Одни учёные твердили, что глобальной нехватки пищевых и энергетических ресурсов всё-таки не удастся избежать. Другие – что арктические льды, тая, до безобразия разжижили Гольфстрим, а заодно и весь большой океанический конвейер, и скоро мы вымерзнем, как динозавры.

Одним словом, обстановка сложилась не самая устойчивая. Именно этот момент международные террористы выбрали для своих атак. Те из них, которые планировалось провести в Европе, удалось предотвратить. В Северной Америке – нет.

Мнения историков позже разделились: одни называли причиной волны террора только идеологию, другие – правило «лучшая защита – это нападение». Якобы агрессоры преследовали цель обезопасить себя. Ведь мёрзнущие европейцы и североамериканцы вполне могли позариться на чужие, более тёплые территории земного шара. Если так – эффект получился прямо противоположный. Теракты послужили поводом к началу войны. Так подтвердился закон истории, гласящий, что климатические колебания вызывают негативные социальные последствия.

А вот пророчества учёных-пессимистов насчёт вымирания жителей северного полушария не осуществились. Но следующие полвека действительно выдались очень морозными. Дальше наступило время «ледникового межсезонья» с довольно холодными, но не лютыми зимами и прохладными сырыми летами. «Межсезонье» продолжается до сих пор. И, по прогнозам, продлится ещё лет двести-двести пятьдесят. После, если мы к тому времени не научимся радикально влиять на климат, возможна вторая волна МЛП. Не исключено, я точно узнаю, будет она или нет.

Но хватит о погоде.

В исторические дебри я лезу для того, чтобы как можно яснее представить себе цепь событий, ведущую из прошлого в настоящее. В моё настоящее. Вплоть до момента, когда Себастиан Джесер начал предлагать странные идеи вроде разделения людей на статусы. Записи делаю тоже для ясности. Когда пишешь, всё становится намного определённее.

Последняя из мировых войн в наиболее полной мере оправдала своё название.

Копипаст из «Краткого справочника по истории»: «Третья мировая война (2350-2358 гг.) – война за передел сфер влияния между четырьмя коалициями, объединёнными в два противостоящих лагеря, первоначально – Ближней Азией и Африкой с одной стороны, Северной Америкой и Евразией (Европой, Россией и Восточной Азией) – с другой. В начале войны Австралия, страны Южной Америки и Южной Азии сохраняли нейтралитет. В 2351 г. Австралия и ряд государств Южной Америки присоединились к Североамериканцам и Евразии. Большинство стран Южной Азии вступили в войну на стороне Афро-ближнеазиатов».

Потоки беженцев в то время перемещались так хаотично, что это привело к основательному смешению национальностей и рас.

Данные о человеческих потерях в разных источниках отличаются. Но не будет ошибкой сказать, что население Земли сократилось на треть.

Ещё копипаст: «От ядерного оружия в большей или меньшей степени пострадали оба американских континента, Африка, азиатская часть России и Ближний Восток. Фактически Европа и Восточная Азия оказались единственными территориями, избежавшими ядерных ударов и в период террора, и во время войны». Но если бы мы продолжали воевать, этому везению рано или поздно пришёл бы конец.

На мутной волне всеобщих бедствий и недовольства военным положением выплыл Ватанабэ Хару со своим «Международным союзом». Первоначально это было движение за мир, которое поддержали тысячи тысяч во всех странах Евразии от Японии до Скандинавии. Поскольку коалиционное евразийское правительство держало курс на продолжение войны, международносоюзовцы призвали сменить власть. Что и свершилось в кратчайший срок. Естественными претендентами на освободившиеся руководящие посты стали сами международносоюзовские лидеры. Президентское кресло вновь образовавшегося Евразийского Союза занял Ватанабэ.

Всё из того же справочника: «Мир был подписан ценой отказа в пользу Ближнего Востока от Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, Таиланда и южных частей Казахстана и Китая». Именно тогда Евразийский Союз приобрёл свой нынешний вид: три слепленных вместе куска. Собственно Европа, островная и континентальная (где имел счастье родиться я), так называемая «Средняя Европа» – европейская часть бывшей России, и Восточная Азия – тоненький перешеек северного Казахстана и пригодной для жизни российской Азии, объединённый с Монголией, северным Китаем, Кореей и Японией.

Появившаяся по воле международносоюзовцев страна лежала в руинах. Ватанабэ призвал разрушить всё, что не подлежало восстановлению, и как можно быстрее создать новое. Многие старые города окончательно исчезли с лица земли. Уцелевшие менялись на глазах, росли и превращались в гигантские мультиполисы. Стройки велись такими бешеными темпами, что до уничтожения некоторых развалин, которые им не мешали, ни у кого так и не дошли руки. Эти оазисы разрушения остались доживать свой век более или менее близко от мультиполисов. Часть из них чуть позже удачно использовали в качестве гетто для тех, кто счёл режим Ватанабэ тираническим. Первоначально эти люди, осуждённые за убеждения, выполняли роль самой дешёвой рабочей силы, но когда время «великих строек» закончилось, их надо было куда-то девать.

«Семь лет войны отбросили нас назад в развитии на десятилетия! – представляю, как Ватанабэ выкрикивал эти слова с трибуны. Настолько дотошным абитуриентом, чтобы разыскивать архивное видео, я не был. Но хватает и фантазии. – Наша цель – вернуть себе будущее…»

И так далее.

Помимо склонности прививать своим подданным самурайское отношение к жизни, у Ватанабэ была ещё одна – к искоренению старых географических названий. В историческом смысле традиция правителей давать присвоенным территориям новые имена – не редкость. Но в послевоенное время она достигла небывалого размаха. Или небывалого идиотизма, потому что переиначивали даже названия рек.

Многие мультиполисы окрестили в честь соратников Ватанабэ. Таким образом себя увековечили Фредерик Джаракас, Лора Седженто, Мей Лин, Александр Мовин и другие. Поскромничав, собственного имени президент ни одному городу не дал. Зато союзную столицу, место для которой выбрал на европейском юге, назвал в честь своей сподвижницы и жены Евы Катакараны.

В плане языка жителям азиатской части Союза пришлось сложнее, чем нам: в качестве государственного Ватанабэ ввёл европейский диалект. Впрочем, сложности были не такие уж большие. Ещё до войны процентов девяносто жителей Земли свободно владели международным – упрощённой формой английского. Евродиалект отличался от него тем, что был порядочно разбавлен заимствованиями из скандинавских языков. Но по сравнению со строительством городов миллионов на двадцать жителей каждый, освоить новый диалект – дело пустяковое.

Для европейцев языковые преобразования ограничились появлением нескольких десятков японских и китайских неологизмов.

Ещё год после того, как мы вышли из войны, остальные противники рвали друг друга на куски и перекраивали границы. Но крупных стран, подобных Союзу, больше не образовалось. Наоборот, увеличилось число противодействующих лагерей. Многие государства раздробились на части, бывшие соратники превратились во врагов.

В конце концов дело всё-таки пришлось решать худым миром и подписанием договора об отказе от оружия массового поражения. Но в полном смысле мирной жизнь за рубежом так и не стала. Локальные конфликты до сих пор продолжают вспыхивать с уже набившим оскомину постоянством. Отсюда и потребность в легионерах.

Границы Евразийский Союз закрыл наглухо, отгородившись от остального мира. В последние десятилетия выехать, правда, стало легче. Но нужна веская причина – желание сделаться легионером, к примеру. А в первые годы правления Ватанабэ занавес действительно был непроницаемым. Приподняли его лишь однажды, ещё до окончания войны. Причиной стал сельскохозяйственный кризис. Люди в стране были настолько поглощены восстановлением индустрии, что желающих трудиться в сельхозотрасли почти не осталось.

За считанные недели население Союза значительно прибыло за счёт хлынувших в мирное государство беженцев. Условием въезда было обязательство заниматься сельским хозяйством. Так вокруг мультиполисов появились землепашеские поселения. Землепашцы стали самой бесправной частью общества. Долгое время их переезд в мультиполисы просто не допускался. Сейчас напрямую не запрещён по закону, но по-прежнему «крайне нежелателен».

Через тридцать четыре года пожизненного президентства Ватанабэ Хаару сменил его сын Вильгельм Ватанабэ. Монархия? Ничего подобного. Назывался Ватанабэ-младший тоже президентом. Выбрала его Представительская палата. Которую, в свою очередь, выбрал народ. Как же иначе.

Вильгельм двадцать пять лет правил такой же твёрдой рукой, как его отец. Ну, может, чуть менее твёрдой. Но вот беда: прямого наследника-президента судьба ему не дала. Властолюбивая кровь клана Ватанабэ сильно разбавилась более жидкой. Преемник Вильгельма, двоюродный племянник, тот самый безвольный Торгер Нильсен, отрёкся от престола в пользу Себастиана Джесера.

Политический климат изменился. Некоторое его «потепление» люди стали чувствовать ещё в последние годы правления Вильгельма Ватанабэ. Именно тогда с «Пути посередине» Эммита Фокса сняли ярлык «переслащено-гуманистической» (а потому вредной) книги и официально её издали. Потом первые, ещё немногочисленные фоксовские общества признали легальными, и их ряды начали пополняться. По иронии это «потепление» совпало с погодным.

Скорее всего, без потепления (не погодного) Джесер никогда не пошёл бы в гору, не превратился бы в политика. Но вдруг так кстати зазвучали слова «демократия», «свобода», «новый курс», «наука и культура для человека», что амбициозному столичному фоксовцу грех было не воспользоваться ситуацией. Джесер воспользовался. И, кажется, теперь снова холодает.

Позднее

Студентами ни я, ни Грег в итоге так и не стали. Нас занесло в «Проект нуэ».

На момент прихода Джесера к власти мне было шестнадцать. Следующие четыре года я прожил с непоколебимой верой в то, что свободноевразийцы приведут нас к лучшему будущему. К такому, в котором от человека не будет требоваться только труд, труд, бесконечный труд. В котором будут уважать личность и её права.

Отец и мать эту мою веру всячески подпитывали. Своей собственной верой. Родись я на шестнадцать лет позднее, думаю, меня вполне могли бы назвать Себастианом. В то время на свет появилось много Себастианов, Норвиндов и Кристин. Но шестнадцать лет назад в моде были Александры, Карлы, Тэмуджины и Хидэёси. Родители, поддавшись этой моде, дали мне имя в честь древнеримского полководца. Сноутон часто издевается надо мной, заявляя, что у меня римский профиль. А в остальном внешность финно-скандинавская.

О проекте первым услышал Грег. Это была одна из амбициозных затей свободноевразийцев. Рекламную компанию развернули сразу после того, как Палата почти единодушно приняла предложенные ими поправки к генетическому закону. Сама концепция функциональных изменений организма подразумевает не только генную инженерию. Но добрая половина ФИОргов основана именно на генных технологиях. Учёные должны были получить свободу, выходящую за рамки прежнего применения «манипуляций с человеческими генами в терапевтических целях». И они её получили – ровно столько, сколько нужно было для проекта.

Одно из изменений, которым предполагалось подвергнуть будущих нуэ, наделало особенно много шума. Продление жизненного срока. Тех, кто хотел получить такой ФИОрг, было гораздо больше, чем желающих стать рабочей силой, которая обеспечит продвижение человечества в космос и океанские глубины. Но рвущихся в долгожители учёные разочаровали: даже из участников проекта, среди которых слабых не будет по определению, продлевать жизнь станут не всем. Только тем, кого признают физически годными. Но и «годные» процентах в двадцати случаев могут отбросить коньки. Как в лотерее: или выиграешь непомерно долгую жизнь, или значительно сократишь ту, что тебе положена. Одним словом, шум быстро поутих.

Помню, когда меня признали годным, я сомневался – соглашаться или нет. Но не особо долго. Прожить в четыре-пять дольше обычного человека – перспектива заманчивая. Несмотря на двадцать процентов.

Говорят, название «нуэ» придумал сам Джесер. Ещё раз обратился к опыту Ватанабэ и добавил в лексикон новый «японизм». Чтобы дать имя проекту (а заодно и его будущим участникам), он мог бы выбрать любое чудовище из богатого мифологического пантеона, но остановился на нуэ, японском аналоге химеры.

Преобразовательный центр фоксовцы построили в Каране, там же состоялся первый набор добровольцев. Помню, уже тогда мы с Грегом обсуждали, как было бы здорово поехать туда и записаться в проект. Но дальше разговоров дело не пошло. Второй центр открыли в среднеевропейском Мовинграде, третий – в Азии, в Мейлине. Последний, четвёртый – у нас в Сейпио. Почему – не знаю. Сейпио – не второй по значимости европейский мультиполис, и даже не третий. Но появление центра изменило наши с Грегом жизни.

Теперь вера в «лучшее будущее» под большим вопросом. Не хотелось бы, чтобы вопрос возник и рядом с верой в то, что однажды я увижу космос.

* * *

Дневниковые записи двухсотлетней давности были целы до сих пор. Только хранились не в давно устаревшем лэптопе, а в теленоуте Гая Юлия.

* * *

За всё время легионерской службы в Евразийский Союз Джулиус возвращался дважды. Первый раз – через тридцать лет после отъезда. Тогда причина была в просьбе родителей. Чувствуя, что их жизнь клонится к закату, они захотели помириться с сыном, с которым расстались не очень хорошо.

После того, как примирение состоялось, Джулиус встретился со своим давним другом Грегом Сноутоном. Постаревших родителей видеть было непривычно, но всё-таки их возраст воспринимался естественно. Но глядя на Грега, Джулиус чувствовал себя странно. Его ровесник смотрелся на свой возраст – за пятьдесят. А сам он за прошедшие годы почти не изменился.

Они долго разговаривали. За границей Джулиус мало интересовался евразийскими новостями, но тут стал задавать Грегу один вопрос за другим.

Сноутон рассказал, что офстаты стали больше социальным явлением, чем политическим. Технократов теперь уже не ассоциируют со «Свободной Евразией». Джесер оставил кресло премьер-министра, полностью посвятив себя развитию своего производства. Сфера деятельности «Основы» всё расширяется: энергетика, металлургия, машиностроение… Трудно сказать, чего на этом предприятии не делают. Разве что не пекут булки и не шьют одежду. Последовав примеру Джесера, другие технократские лидеры тоже создали компании, подобные «Основе». И подписали договор «О техническом прогрессе» – фактически, поделили между собой рынок и сделали невозможной свободную конкуренцию.

– Официально технократы от политики устранились. Но на самом деле никуда из неё не ушли, – покачал головой Грег. – По крайней мере, главы компаний. Настоящая власть – в их руках. У каждой компании появилась собственная марионеточная партия. Для виду все твердят про «повышение уровня жизни евразийцев», про «демократические свободы» – вот уж нелепость. А на деле стремятся прибрать к рукам большую часть мест в Палате, чтобы получить преимущество перед остальными.

– А что турниры?

– Превратились в обычай, как того и хотел Джесер. В обычай технократов. Они даже ввели запрет на занятия боевыми искусствами для всех, кроме самих себя.

– Ну и бред!

– На почве технократско-новосамурайского аристократизма у них поехала крыша. Фамильные гербы, настоящие замки вместо домов…

После технократов разговор сам собой перешёл на психологов. И Грег подтвердил догадку, которая прежде приходила Гаю Юлию в голову, хотя в дневнике он о ней не написал:

– Да, тридцать лет назад им пришлось прятаться в руинах старых городов. В тех, которые не превратили в гетто. Не самое надёжное укрытие, власть о нём знала. Но на тот момент её это устраивало. Проблема психологов как бы самоустранилась, без некрасивой затяжной «охоты на ведьм».

– Понятно, почему без друзей вроде тебя психологи бы не выжили.

– Да, психологи нуждались в поддержке людей, которые не лишились всех прав, как они. Иначе оказались бы отрезаны от мира. И такая поддержка у них была. И есть. Но теперь всё начинает меняться…

– Что именно?

– Мультиполисы растут. Почти сливаются с остатками старых городов. Скоро многие из этих развалин превратятся в трущобные районы мультиполисов. Гетто уже сейчас называют «кварталами неспящих». А психологи… со временем они снова окажутся втянуты в ту жизнь, от которой ушли. Конечно, на полузаконных основаниях, но это уже немало. И правда всё равно окажется сильнее технократского вранья. Представить психологов бунтовщиками им не удалось. Если на эту удочку кто-то и попадался, то только первое время, из-за шока от джесеровской «справедливости».

– Зато им хорошо удалось отвлечь внимание людей от истории с психологами. И посеять сомнения. Я всего несколько дней в Сейпио, но впечатление у меня сложилось именно такое.

– Хочешь сказать, психологов и всё, что с ними связано, перестанут принимать всерьёз? В смысле безопасности это не так-то и плохо. Технократы сыграют против самих себя: поколение их собственных праправнуков может поверить в их выдумку сильнее других офстатов. А чем легкомысленнее технократия будет относиться к психологам, тем у них выше шансы улучшить своё положение.

– Ну, в своей среде технократы могут и не распускать выдумки.

– Информационное пространство едино. Когда-нибудь неизбежно возникнет путаница. Технократы изо всех сил стараются отделиться от остальных, вот и получат, что хотели. Отделят себя от действительности. Простые, обычные люди будут знать больше правды, чем они.

– А как же единое информационное пространство?

– Каждый воспринимает ту информацию, которую готов воспринять. На которую настроен. Если в твоём кругу многие считают, что психологов давно не существует – в Сети и где угодно ещё ты отыщешь этому подтверждение. А если живёшь не в каком-то «кругу», а в реальности, если слышал про психологов и, может, сталкивался с ними…

– Я понял. И всё-таки на «простых и обычных» людей выдумки в большей или меньшей степени тоже повлияют.

– Да. Но, Юлий… Пусть десять, сто тысяч людей будут сомневаться: есть ли психологи, нет ли, и вообще, кто они такие… Из этой сотни тысяч найдётся один, кто поверит. Наше отношение к событиям, свидетелями которых мы не были, определяется не столько знанием, сколько верой. И иногда вера побуждает совершать поступки.

– Ты всё надеешься, что психологи будут бороться против власти технократии? Что многие присоединятся к ним?

Грег промолчал.

Из окна кафе, в котором они сидели, Джулиус посмотрел на улицу. У обочины дороги, в углублении асфальта, собралась огромная лужа.

– Во всяком случае, погода осталась прежней, – сказал Джулиус. – Всё та же сырость.

– Если ты ещё не слышал – конец весны, лето и начало осени окрестили «сезоном дождей».

С минуту Джулиус обдумывал что-то про себя. Потом спросил:

– Грег, ты можешь отвести меня к психологам?

– Зачем?

– Хочу сделать ещё одно изменение.

– А что, за границей не делают?

– Не генетическое изменение, – уточнил Джулиус. – Да и вообще с тамошними докторами лучше не связываться.

– Тебе мало десятка ФИОргов, которые у тебя уже есть?

– Этот я должен был включить в свой список тридцать лет назад. Возможность регулировать восприимчивость к боли – полезная штука.

– И опасная.

На этот раз промолчал Джулиус.

– Среди легионеров много изменённых? – поинтересовался Грег. – Из Союза ведь уехало немало таких, как мы.

– В моём легионе – только изменённые, но не все евразийцы. В других – по разному: где-то как у нас, где-то есть и обычные люди.

– И находится работа?

– Почти постоянно. Так помогут мне психологи? На технократов ведь тут рассчитывать приходится не больше, чем на заграничных докторов.

– Да, верно. В их клиниках могут сделать кое-какие ФИОрги. Но тот, который нужен тебе – не сделают. Всё как мы с тобой предполагали тридцать лет назад: технократы не вмешиваются в ментальную сферу. Никаких тренингов, никакой адаптации.

– И название «нуэ» к новым изменённым не применяют…

– Точно. А знания психологов – лженаука. Не важно, кто и что на самом деле об этом думает – такой точки зрения принято придерживаться. Никого не волнует, что без психологической подготовки человек может не воспринять изменения и съехать с катушек. С продлением жизни вообще отдельная история. Смертельные случаи так участились, что его теперь не делают.

– Но психологи…

– Даже будь у них возможность, они не стали бы этим заниматься. Они больше не одобряют ФИОргов, которые могут стоить человеку жизни. Разве что когда-нибудь разработают другой способ… В общем, ладно, к психологам я тебя отведу.

Лишних вопросов Джулиус не задавал. Но понял, что направляются они с Грегом не в старые кварталы. Значит, психологи уже начали возвращаться в города.

Правда, пока это возвращение было далеко не массовым. В «конспиративной квартире», как про себя окрестил Джулиус полуподвал на окраине Сейпио, в который привёл его Сноутон, находилось всего несколько человек.

По дороге Джулиуса мучил один вопрос. Согласятся ли психологи делать изменение, зная, что он – легионер? Они всегда поддерживали идеи мира.

Одна из женщин-психологов разрешила его сомнения:

– Мы не откажем в вашей просьбе. Возможно, этот ФИОрг спасёт жизнь.

– Мою?

– Вашу, или наоборот – кого-то из ваших противников…

Второй раз в Сейпио Джулиус приехал почти через сотню лет. Давно не было в живых ни родителей, которых в прошлый раз он оставил на попечение брата, ни самого брата. Родных младших поколений Джулиус просто не знал, и не пытался наладить связь.

Отправляясь в то место, куда когда-то приходил вместе с Грегом, он сильно сомневался, что эта «конспиративная квартира» ещё существует. Скорее всего, никаких следов психологов найти не удастся…

Но Джулиус ошибся. Более того, полуподвальная квартира стала теперь не единственным, а одним из многих пристанищ психологов в городе. Надежда Грега на то, что их влияние будет возрастать, осуществлялась. Иногда надежды живут дольше людей, в чьих сердцах они появились.

Естественно, ни одного знакомого среди сейпианских психологов Джулиус не увидел. Да и приняли его сначала довольно подозрительно. Изменилось отношение только после того, как он назвал имя Сноутона. Грега психологи помнили, и эта была добрая память.

Но когда речь зашла о цели визита, о том, что Джулиус собирается сделать ещё пару изменений, Аркентон Кин, психолог, с которым он разговаривал, с усмешкой сказал:

– Желаемый результат вам обеспечат в любой технократской клинике, с помощью кибертехнологии. И времени это займёт меньше, чем наша работа.

– Считайте меня старомодным, но я предпочитаю преобразовывать собственное тело, а не заменять его части на искусственные.

– ФИОрги, которые вам нужны на этот раз, требуют не только ментальной работы, но и технического вмешательства, – заметил Аркентон.

– Не говорите, что это вам не по силам. Я знаю, что у психологов с технической стороной дело обстоит гораздо лучше, чем у технократов – с психологической.

На губах Аркентона снова появилась улыбка. Ни подтверждать слова Джулиуса, ни возражать он не стал. Но Джулиус знал, что психологи никогда полностью не отвергали технического прогресса, только не ставили его на первое место. К тому же Грег рассказал ему, что в своё время не все техники последовали за Джесером. Некоторые предпочти присоединиться к психологам, считая, что это не так противоречит их убеждениям, как превращение в технократов. Так среди психологов оказались учёные-физики, химики, программисты, инженеры. Их знания, так же как методики работы с ментальной энергией, передавались из поколения в поколение и пополнялись. Поначалу сохранять и приумножать их было сложно из-за неподходящих условий: обитая в полуразрушенных трущобах, прежде всего думаешь о выживании, а не о научной работе. Но то трудное время уже ушло в прошлое.

Возвращаясь за границу, Джулиус размышлял о том, как переменилась жизнь в Евразийском Союзе. Изменения были в основном внешние: вновь построенные здания, больше транспорта на улицах. Кибертехно стала совершеннее. Появилась ещё одна разновидность «мутантов» – наподобие нуэ, но со способностью к наследованию новых признаков.

Пожалуй, за целый век Союз мог бы шагнуть куда дальше в развитии. В отличие от многих других стран, где часто случаются вооружённые конфликты, здесь сохраняется мирная и более-менее благополучная жизнь. Почему же этих «шагов вперёд» не заметно?

Невольно Джулиусу вспоминались разговоры с Грегом. Сноутон часто повторял, что последствия разделения на статусы и гонений на психологов не лучшим образом скажутся на всех жизненных сферах. «Разглагольствования Джесера о прогрессе – пустой звук. Теперь прогресс будет не идти, а ползти, как черепаха».

3. Ещё жив

Сальваторе отвернулся от окна и пристально посмотрел на Гая Юлия.

– Может, ты никакой не нуэ, а просто псих и параноик?

– Одно другому не мешает, – усмехнулся тот. – Не веришь, что я нуэ? Могу показать свою «вафлю». – Гай Юлий полез в карман. – С виду как у любого нейтрала. Если не приглядываться. Но смотри: вот здесь полоска смазана. Думаешь, случайный дефект? Нет. Правоохраны знают: такие «вафли» только у нас. И любой терминал «увидит», что отметился нуэ. Когда официальные статусы появились, нам сразу такие статкарты сделали.

– А хочешь, я покажу тебе свою? – Сальваторе сунул под нос Гаю Юлию карту, номер которой был М–1864339110/4251700. Для верности Гай Юлий ещё раз глянул в начало строки: М–1864…

– Ты маби?

– Да, я маби. Вопросов больше нет? – в лицо Гая Юлия упёрся ледяной взгляд.

– Подожди… Это всё равно…

Но Сальваторе не стал дальше слушать. Метнулся, словно ураган, в купе, едва не задев плечом собеседника.

Подумать только: маби… Гаю Юлию такая возможность в голову прийти не могла. Ещё семьдесят лет назад, в прошлый свой приезд, он слышал, что к этой новой категории генетически трансформированных людей относятся не очень-то хорошо. Их даже выделили в отдельный статус. Спустя пару десятилетий, правда, приняли закон «О недискриминации». Но если надо, в любом законе можно найти лазейки, позволяющие его обойти. Почему этого парня допустили к участию в конкурсе? Маби, который хочет устроиться в технократскую компанию – это даже звучит странно.

Зато теперь многое проясняется. Несклонность к общению, слегка надменная манера держаться – говорят, это бывает свойственно маби. Своего рода защитная реакция. Вспомнились и две порции тушёного картофеля с овощами, которые парень смёл за обедом.

Гай Юлий стоял в коридоре, пока пустынный ландшафт за окнами не сменился урбанистическим пейзажем. Сеть проводов стала гуще, появились первые здания и решётчатая ограда вдоль путей. Европейский экспресс пересёк черту очередного мультиполиса.

Межвагонная дверь открылась, и из-за неё появился «бейсболка». По-прежнему в очках.

– Вы сходите здесь? – спросил он Гая Юлия.

– Нет. Мне до Катакараны.

– И мне. Значит, нам всем троим туда.

«Бейсболка» скрылся за купейной дверью.

Хм-м… Он вовсе не такой соня, каким кажется.

На вокзале остановились уже в полной темноте. Стали заходить люди, и Гай Юлий вернулся в купе, чтобы не мешать.

Его попутчики готовились ко сну. Сальваторе откинул спинку кресла насколько можно и чуть не с головой закутался в клетчатый плед. «Бейсболка», усевшись поудобнее, наконец-то расстался со своей кепкой. Оказалось, голова у него обрита наголо. Но он был из тех редких людей, кого это совсем не портит. Никаких недостатков, которые стоило бы скрывать волосами.

Четвёртое место в их купе осталось незанятым – и оставалось таким до самой Катакараны.

Гай Юлий решил было последовать примеру соседей. Но спать не хотелось. Придётся всю ночь таращиться в потолок.

* * *

– Эй, Джулиус! Чего сидишь там один? Иди сюда!

Он не ответил. За спиной послышалось шуршание шагов.

– Какой-то ты сегодня странный.

– Да так, Лион. Просто подумать надо.

– Ясно.

Лион отошёл обратно к костру. Знал: бывают моменты, когда человека лучше не донимать.

– …отлично сегодня поразмялись!

– Поставили этих крыс на место…

Костры горели вдоль лесополосы. И похожие разговоры велись не только возле легионерских. Возле всех.

Сегодня можно жечь костры, ничего не опасаясь.

Порыв холодного ночного ветра пробрал Джулиуса до костей. Он специально не ослаблял восприимчивость к холоду – впервые за долгое время.

Пришёл на ум канувший в прошлое Химено с его киберрукой. Тогда в этом протезе Джулиус без труда узнал продукцию «Основы». На вооружении у Макерелло состояли «вулканы» последней модели и кислотные «гейзеры» – производства той же «Основы».

Когда враждующие стороны снабжают разные компании – это ещё куда ни шло. Но одна и та же…

«Можно подумать, ты раньше не знал» – прозвучал в голове ехидный голос.

Знал. Знал и об этом, и о том, какую роль играют евразийские «наблюдатели» в Америке и Африке. Разве перед началом того конфликта один из этих «наблюдателей» не встречался с Макерелло? Кто поручится, что он же не встречался и с Химено?

Джулиус поскрёб ногтем бурые брызги на рукаве форменной куртки. Засохли, не ототрёшь. Своя? Чужая…

Он знал раньше. Знал всегда. Ну и что?

«Раньше тебе было плевать. Главное – не подвести своих и честно отработать деньги. Не нарушить неписаный легионерский кодекс».

Да, пожалуй, раньше так и было. А теперь…

А теперь?

Можно ли после двухсот лет пустоты снова начать во что-то верить?

* * *

Это снова был Джентагел. Пусть новоиспечённый мэр и переименовал его в Иджен Таал, всё равно это был чёртов Джентагел. Городишко посреди красноватой пустыни. Если бы на Марсе строили города, это были бы вот такие джентагелы.

Местный кирпичный завод по-прежнему стряпал свои изделия, по-прежнему процветала торговля наркотой, и стаи бродячих собак так же, как полвека назад, бродили по окраинам. Так же, как три года назад.

– Ухожу я, Лион.

– Чего?

– Я был здесь дважды.

– А я один раз. Тогда ещё погиб Миро, помнишь?

– Помню, – отозвался Гай Юлий. – Осколок в лёгком. Я был здесь дважды, и с меня хватит.

– Что с тобой стряслось? – прищурившись от солнца, Лион вопросительно посмотрел на товарища.

– Ничего. Но нет никакого желания наниматься в оборонительный гарнизон Иджен Таала. Я больше не вижу во всём этом смысла, Лион. На хрен.

– Какой смысл? Это просто жизнь. Просто наша жизнь, брат.

– На хрен, – повторил Джулиус, вытаскивая из рукава колючки акации. Угораздило же зацепиться! Чем богаты пустыри в окрестностях Джентагела, так это колючими кустами.

Он мог бы добавить, что во всём виновата заполнившаяся пустота: она не позволяет дальше плыть по течению, заставляет начать всё сначала. Но чувствовал себя слишком усталым, чтобы пускаться в объяснения.

– И что собираешься делать?

– Поеду в Союз. Деньги есть – тут ведь мало тратишь. Так что не пропаду.

– Ты не сможешь там жить. Не для нас это. По-моему, тебе надо передохнуть, как Такаши и Дариусу. Они тоже уезжали на время, но потом вернулись. Вот и ты сделаешь передышку… Хотя, провалиться мне на этом месте, если я когда-нибудь думал, что тебе понадобится отдых!

– Сам не думал.

– Месяца не пройдёт, начнёшь загибаться со скуки. И вернёшься.

– Может быть. Посмотрим…

Из личного дела легионера Джулиуса Гетца

Функциональные изменения организма (в порядке приобретения):

1. Повышенная сила и выносливость мышц

2. Регулировка термовосприимчивости (от +40 до −40 по Цельсию)

3. Повышенная прочность костной ткани

4. Повышенная скорость реакции

5. Повышенная гибкость суставов и эластичность связок

6. Возможность остановки дыхания (до 20 минут)

7. Психоклип: контроль страха

8. Минимизированная потребность в еде

9. Минимизированная потребность в сне и отдыхе

10. Удлинённый срок жизнедеятельности организма (пятикратно)

11. Регулировка восприимчивости к боли

12. Обострённое зрение

13. Обострённый слух

Из Большого толкового словаря (издание пятое, переработанное)

Нейтрал – 1. Официальный статус, удостоверяемый статусной картой. Присваивается гражданам, имеющим право на регистрацию, проживающим на территории мультиполисов, но не относящимся ни к одному из других существующих статусов. 2. Человек, носящий официальный статус «Н.» …

Ортодоксал – 1. Официальный статус, удостоверяемый статусной картой. Присваивается гражданам, разделяющим консервативные идеологические концепции (членство в консервативных политических партиях возможно, но не обязательно). По статистике, официальный статус О. наиболее распространён среди владельцев финансовых, торговых, пищевых и текстильных предприятий и членов их семей, а также среди части наёмных работников. 2. Человек, носящий официальный статус «О.» …

Официальный статус (разг. форма – офстат) – 1. Принадлежность зарегистрированного гражданина к одной из четырёх категорий, выделяемых по социально-идеологическому (технократы, ортодоксалы, нейтралы) и биологическому (маби) принципу. Удостоверяется статусной картой. Передаётся по наследству. Переход из одного О.с. в другой возможен по супружеской линии либо по прочим мотивам. Во втором случае технократ или ортодоксал свободно могут получить статус нейтрала. Нейтрал может стать технократом или ортодоксалом только с разрешения статусной комиссии. Ходатайство о переходе нейтрала в другой статус должны подписать не менее десяти поручителей – представителей желаемого статуса (технократов или ортодоксалов). Ходатайства о переходе технократа в статус ортодоксала (и наоборот) также рассматривает статусная комиссия. Подписи представителей желаемого статуса в этих случаях не требуются. 2. Каждая из четырёх категорий, выделяемых по социально-идеологическому (технократы, ортодоксалы, нейтралы) и биологическому (маби) принципу. Введены О.с. были в 2425 г. после принятия закона «О регистрации граждан» с целью навести общественный порядок и пресечь деятельность анархических движений. Все статусы обеспечивают их обладателям равные права. …

Технократ – 1. Официальный статус, удостоверяемый статусной картой. Присваивается гражданам, разделяющим идеологическую концепцию, разработанную партией «Свободная Евразия» и развиваемую партиями – её политическими преемниками (членство в этих партиях возможно, но не обязательно). По статистике, официальный статус Т. наиболее распространён среди владельцев, части служащих и рабочих компаний, подписавших договор «О техническом прогрессе», принадлежащих этим компаниям предприятий непроизводственной сферы и членов их семей. Также – среди офицеров Внешних армейских и Внутренних правоохранительных войск и членов их семей, части государственных служащих и членов их семей. 2. Человек, носящий официальный статус «Т.»

* * *

Под утро Гай Юлий всё-таки уснул. А проснулся один в купе.

Поднявшись, несколькими движениями размял затёкшие мышцы. Умылся чуть тепловатой водой – отопление так и не починили. Потом пошёл в вагон-ресторан. «Бейсболка» был уже здесь. Сальваторе тоже. За его столик Гай Юлий и уселся, взяв свой заказ.

– Привет.

Парень не ответил. Посмотрел на Гая Юлия долгим тяжёлым взглядом и продолжил есть.

– Вчера глупо получилось…

– По-моему, разговор окончен.

– Зря ты так.

– Только не говори, что тебе без разницы.

– Серьёзно, без разницы. Речь не о том, кто ты. Кем бы ни был – оставь технократам их грязные делишки.

– У меня техническое образование. Я инженер-виртуальщик. Высшая категория, Вэлидский техноконструкторский университет.

– Вот как…

– Тебя это удивляет? Нейтрал с техническим – редко, но случается. А маби с образованием, с любым кроме средних классов – уже ни в какие ворота, да?

– Тише, парень. Будь ты хоть профессором… Навыкам виртуальщика можно много где найти применение.

– Делать проекты интерьеров в какой-нибудь фирмишке по дизайну помещений? Не пойдёт.

– Зато сохранишь чистую совесть. Не запачкаешься в крови.

Сальваторе досадливо передёрнул плечами.

– Ты ведь понимаешь: военные конфликты за границей обеспечивают стабильный рынок сбыта оружия, – продолжал Гай Юлий. – Это настолько выгодно, что, когда надо, технократы не гнушаются подогревать ситуацию. Или тушить слишком сильно разгоревшиеся пожары – чтобы покупатели не извели друг друга под корень.

– Компании работают не только на военный рынок, – хмуро откликнулся Сальваторе.

– Но и на него тоже.

– Что изменится, если я не займу вакансию? Займёт кто-то другой.

– Для тебя – всё изменится. Один-единственный поступок может многое разрушить. А может – стать началом для чего-то нового. Как ты поступишь, зависит от…

– Ты правда легионер? – перебил Гая Юлия Сальваторе.

– Бывший.

– Всё равно. Какое право ты имеешь разводить трёп про кровь и совесть? Сколько сотен ты отправил на тот свет, прежде чем начал строить из себя святого?

– Не считал. Много.

– Ну вот и отвали от меня.

Прозвучало это не особо сердито. Просто парень хочет, чтобы от него отстали. Но Гай Юлий не собирался оставлять своих попыток.

– Я не горжусь своим прошлым. Теперь – нет.

– Не надо передо мной оправдываться. Я тебе никто, и ты мне тоже. Осуждать не собираюсь, это последнее дело. Но моя жизнь касается меня одного. Не хватало ещё раскаявшегося убийцы, который будет наставлять меня на путь истинный. Давно ты в Союзе?

– Месяц.

– Негусто. Вряд ли твоего раскаяния надолго хватит. Скоро ты вернёшься туда. На войну.

– Нет. Я изменился… И не оправдываюсь. Да, я был исполнителем. Но технократы…

– Никто не заставит американских и африканских царьков грызться между собой, если они сами того не пожелают. Люди рвутся к власти… Все вы – такие!

Отхлебнув кофе, Гай Юлий в упор глянул на собеседника.

– А ты?

– Я собираюсь устроить свою жизнь. Не когда-то и где-то, а сейчас и здесь. В конце концов, у меня в запасе нет такой прорвы времени, как у тебя.

Сальваторе замолчал, но Гай Юлий был уверен, что он хочет задать какой-то вопрос. И не ошибся.

– Психологи и технократы… или как там их – техники? – на самом деле занимались какой-то работой вместе? Это не враньё?

– Не враньё. История долгая, но постараюсь изложить покороче.

По выражению лица молодого человека Гай Юлий понял, что на сей раз тот выслушает его, не перебивая. И Сальваторе действительно не перебивал. Но когда Гай Юлий закончил рассказ, покачал головой:

– Меня не оставляет подозрение, что ты чокнутый.

Взяв вилку, он с удвоенной энергией принялся за еду, от которой его отвлёк разговор. Гай Юлий на провокацию не ответил.

Мимо прошло несколько пассажиров. Последней была женщина в длинном золотистом плаще. За ней тянулся густой парфюмерный шлейф.

– Я начал задавать себе слишком много вопросов, Сальваторе. Поэтому и перестал быть легионером. Большая часть моих вопросов до сих пор без ответа.

– И что же? Ждёшь, кто-то тебе всё растолкует?

– Почему бы и нет? В Сейпио я был у местных психологов. У тех же, кто работал со мной в прошлые разы. То есть, не совсем у тех же… но там же. Рассказал, как живу теперь. И одна женщина посоветовала мне ехать в Катакарану и найти Шэна.

Послышался смех – кто-то из спутников пассажирки в золотистом удачно пошутил. Эта компания устроилась через два стола от Гая Юлия и Сальваторе.

– Шэна, значит? Ну вот, мы всё и выяснили окончательно. Ты больной.

– Знаешь, кто это? Один из каранских психологов, вроде главного у них. Хотя по-настоящему у них нет главных.

– Я долго жил в Каране. Знаком с тамошними легендами. Шэн – выдумка. По крайней мере, такой, как о нём болтают. Сначала сочиняли истории про Дамо. Потом – про него. Людям свойственно верить в небылицы.

– Многие считают, как ты. И зря.

Сальваторе отодвинул в сторону пустую тарелку и перелил в свою чашку чай из заварочного чайника.

– Если ты маби, чего всё время сидишь в пальто? – сам не зная почему, спросил вдруг Гай Юлий. – Говорят, вы не мёрзнете.

Парень вмиг помрачнел.

– Про нас много всякого говорят. Например, что маби способны зимой разгуливать голыми – и не замёрзнут насмерть. И знаешь, может, это правда. На себе не проверял. Только вовсе не означает, что мы не чувствуем холода. Как ты, к примеру. Я слышал, нуэ делали такое изменение, наверняка у тебя оно есть.

– Верно, есть. Странно… Ты ощущаешь холод, но не погибнешь от него. Я могу снизить чувствительность, но в сильный мороз без тёплой одежды мне точно не обойтись. Но если разобраться, мы не такие-то разные. Оба – изменённые.

– Ерунда. Мы очень разные. Ты – изменённый, нет ли, но – человек. И про таких, как я, ничего не знаешь. Ты жил за границей, а там маби нет.

Сальваторе допил чай и ушёл. Гай Юлий остался сидеть, рассеянно вертя в руках сложенную треугольником салфетку. В воздухе плавал горьковато-пряный запах духов.

– Смотрите-ка, наш попутчик забыл. – Человек в бейсбольной кепке как раз закончил завтракать и шёл мимо. Поэтому он заметил, что Сальваторе оставил на сиденье наушники, а Гай Юлий со своего места не видел. – Нужно вернуть.

– Да. Он вчера слушал что-то…

– «Горный лёд».

– Вы знаете?

Сальваторе включал плеер в своём теленоуте на сильную громкость, Гай Юлий тоже слышал музыку довольно отчётливо. Но ему она не была знакома.

– Это альбом Нира Кавамы.

* * *

– Помогите мне, мастер. Когда я это вспоминаю… думаю, зачем стал таким? И хочу измениться.

В этих словах звучало эхо прошлого. «Если я пока ещё не такой человек, в любом тренировочном лагере для легионеров я им стану. Все люди жестоки».

Конечно, сделаться собой прежним ему уже не удастся. Поступки, совершенные за годы жизни – это груз, от которого невозможно избавиться. Надо не оглядываться, а идти вперёд. Будущее может предложить хотя бы какой-то выход. Ведь его желание измениться – искреннее желание.

– Это хорошо. Значит, ты ещё… – Ида Кин чиркнула спичкой и зажгла ароматическую палочку. Тонкая струйка благовонного дыма закружилась в медленном танце. За окнами слышалось чириканье птиц. – Давай-ка я взгляну, Джули… Юлий. Никак не привыкну к этому твоему имени. Здесь тебя помнили под другим. Не забыл, как нужно?..

– Нет.

Гай Юлий закрыл глаза, стараясь выкинуть из головы все лишние мысли и полностью сосредоточиться на воспоминании. На одном из тех воспоминаний, которые предпочёл бы забыть.

Крик. Пронзительный чужой крик.

Глухой удар. Нога Джулиуса, обутая в ботинок на протекторной подошве, врезается в бок человека. Следующий удар – кулаком в подбородок.

Где-то в животе зарождается волна тяжёлого жара.

Жертва, уже не способная защищаться, падает на пол.

– Получи! Получи, ублюдок! Ты у меня заговоришь!

– Нет! Не надо! Перестань, прошу! Не надо-о…

Ботинок в кровь разбивает лицо. Крик обрывается, превращаясь сначала в визгливый всхлип, потом в переполненный болью стон.

– Заговоришь, мать твою!

По венам разливается тёмный дьявольский огонь, отзывается во всём теле какой-то чесоткой и почти страстной дрожью.

– Достаточно. Ясно, – кивнула Ида.

– Теперь понимаете? Я ведь взял на себя право говорить про чужую жестокость…

– Власть над другими людьми часто выпускает на волю чудовищ, Юлий. Тем более при такой жизни, как твоя. Освободиться можно… Но это не так-то просто и быстро.

– Потому, мастер, я и прошу вас помочь. Я не знаю, справлюсь ли сам. Поставьте мне клип.

– Вот ты о чём… – задумчиво произнесла женщина. – Такие клипы опасны. В твоём случае – особенно. В сочетании с тем, который у тебя уже есть. Проще говоря, защитить себя ты сможешь, только если в двух шагах начнут размахивать оружием. А тогда может быть и поздно.

– Мою жизнь уже не назовёшь короткой.

– Ну, если ты так решил, отговаривать не стану.

Это хорошо… – эхом в голове. – Это хорошо. Значит, ты ещё… жив.

Из Большого толкового словаря (издание первое)

Кибертехнология (также – кибертехно) – закрепившееся в обиходе название некоторых видов интеллектуальных устройств (промышленного оборудования, медицинской техники, бионических протезов, отдельных разновидностей транспорта и др.)…

Нуэ – … 2. Участник «Проекта нуэ». 3. Человек, перенёсший функциональное изменение организма. …

Психоклип (также – клип, блок) – результат ментально-телепатического воздействия, оказываемого блокировщиком на блокируемого с целью частичного подавления или полного устранения нежелательных психических реакций. Не являясь по сути физиологическим вмешательством, П. приравнивается к функциональным изменениям организма. …

Психолог – … 2. Последователь научно-философского течения, образовавшегося внутри обществ имени Эммита Фокса. Взгляды П. основаны на возможности развития психофизиологических способностей человека, в т. ч. т. н. «скрытых» (внечувственное восприятие и др.). Основателем движения П. считают Л. Нэриума. П. противопоставляют техникам, ориентирующимся на внешний, технический прогресс. …

Функциональное изменение организма (ФИОрг) – изменение человеческого организма, направленное на усиление полезных способностей и возможностей и (или) устранение нежелательных. Может осуществляться с использованием, но всегда без постоянной установки в организм специализированного оборудования.

* * *

От очередной станции поезд отправился по надземным путям. Снова на землю опустился, когда город остался далеко позади. Это был последний приморский мультиполис на пути следования экспресса. Теперь дорога поворачивала на восток.

Начали мелькать поселения землепашцев. На побережье их нет, почва там каменистая, неподходящая для посадок.

Пару часов спустя миновали Джаракас. Совсем недалеко осталось до Катакараны.

Катакарана… Этот город называют монстром и прорвой. Всеми своими домами-башнями он стремится ввысь, к небу, затянутому тучами. Уродливый и почти совершенный… Что ожидает там? Только об этом сейчас думал Гай Юлий.

Поезд пронёсся по Плато. Вот уже и она, Карана. Здесь всё изменится. Всё будет хорошо. Это предчувствие не оставляло Гая Юлия, когда он с чемоданом в руке ступил на железнодорожную платформу вокзала Пойолис. Пускай предчувствия часто оказываются фантазиями… Но сказала ведь Ида Кин эти слова: «Хорошее начало».

Жаль только, Сальваторе не удалось переубедить. Перед тем, как им обоим выйти из купе, Гай Юлий всё-таки спросил напоследок:

– Ну что, не передумал?

– Конечно нет, – свысока бросил тот.

Теперь Гай Юлий смотрел вслед своему случайному попутчику – уже бывшему. Что ж… Сальваторе решил так, как решил. Это его жизнь.

О втором соседе по купе он успел забыть. И не заметил, что тот, улыбаясь странной, чуть заметной улыбкой, тоже глядел на удаляющегося Сальваторе, а потом – на него, Гая Юлия.

В прежнее время человек в бейсболке и очках ни за что не ускользнул бы от внимания бывшего легионера. В прежнее время у него была привычка замечать и запоминать всё. Но Гай Юлий добровольно отказался от этой способности, так же как от многих других. Для него все они связаны с войной. А его война – в прошлом…

По дороге в гостиницу Гай Юлий зашёл поужинать в закусочную. Не успел устроиться за столиком, как его окликнули.

– Джулиус?

Он обернулся. От стойки к нему направлялся человек со стаканом в руке. Даже в полумраке этот силуэт не спутать ни с чьим другим: косая сажень в плечах и огромный, под потолок, рост.

– Неужели Джулиус Тринадцать? Сколько лет… Здоро́во, друг!

Смуглокожая женщина уселась напротив Гая Юлия.

– Здравствуй, Элисия.

– Ха! Помнишь моё имя? А ведь, кажись, меня и не звали иначе чем Смерчем. Да, славные были деньки тогда, у Скалистых гор. Наши легионы объединились на стороне Снейдеров… – Элисия улыбнулась воспоминанию. – Но теперь-то, Джулиус, у тебя как дела?

– Не Джулиус. Гай Юлий. Я сменил имя, когда стал легионером. А сейчас вернул моё настоящее, которое получил при рождении. Так что не Джулиус, да и не Тринадцать уже. Я сделал ещё одно изменение.

– Ну, даёшь…

Пять ФИОргов – это много. Десять – очень много. Тех, у кого число изменений переваливало за десяток, можно пересчитать по пальцам.

– А здесь я потому, что ушёл из легиона, – закончил Гай Юлий.

– В смысле – на время? Отпуск взял?

– Насовсем.

– Бросил Адский легион? – Элисия прибавила крепкое словцо, но скорее от растерянности, чем в сердцах. – Не обижайся, друг, но в каком-то бою тебе напрочь вышибло мозги.

– Да нет, – незло откликнулся Гай Юлий, – пока на месте. А сама что в Союзе делаешь?

– Приехала поправить глаза. Давно хотела такое изменение. Не всегда же приходится сидеть в машинах, которые всё разглядят за тебя. Обострённое зрение не помешает, сам знаешь. В столице, мне говорили, хорошие клиники. У «Ориона», например…

– Ты пошла к технократам?

– Какой смысл искать психологов? Глаза – не бог весть что, адаптация не нужна. Технократы бы всё сделали. Но они меня от изменения и отговорили. Мне поставили кибертехно.

– Искусственные глаза?

– Ага. Крутая, скажу тебе, штука! Когда надо, могу видеть даже тепловое излучение.

– Для чего это тебе? – с явным неодобрением поинтересовался Гай Юлий. – Понимаю ещё, если лишишься своих глаз…

– Так намного эффективнее. Да и проще.

– Зачем превращать себя в киборга? Некоторые изменённые этим балуются, но ты нуэ, из первых…

– Скажи ещё, это не достойно нашей чести! Не тебе про неё толковать. Уж для меня-то честь значит побольше, чем для тебя. Завтра же возвращаюсь, и никогда не уйду из Чёрных Волков! – Элисия непроизвольно стиснула в горсти ткань рубашки в том месте, где под ней висел знак принадлежности к легиону. – Ты бросил Адский легион – и кто ты теперь? Что у тебя осталось?

– Из прошлой жизни – ничего. Мой медальон, – Гай Юлий кивнул на сжатый кулак Элисии, – давно на дне моря.

На лице женщины-легионера отразилось отвращение. Она встала из-за стола.

– Даже пить с тобой не хочу! Не будь ты тем, кого когда-то ставили в пример новичкам, я бы…

Она почти совсем собралась уйти, но что-то её задержало.:

– Может, передумаешь, а? Поехали завтра вместе. Лайнер утром…

– Нет, Элисия. Прости, если разочаровал.

– Говоришь, как сопливый святоша! Не знаю, что с тобой случилось, но, надеюсь, это не заразно. Прощай. Не хотелось бы снова встретиться.

– Прощай.

Элисия расплатилась и, не оглядываясь, вышла из закусочной.

Часть II. Сезон дождей

Уже через час-другой после появления на свет ребёнка маби его взгляд становится сфокусированным и почти осмысленным. Удивительно видеть такие глаза на лице новорождённого.

К. Мартинсен. «Маби: перерождённые»

4. Отказавшийся выигрывает

Он не пошёл вместе со всеми пассажирами к терминалам в зале ожидания. Вокруг них всегда толкотня. Со стороны левого крыла вокзала стоит уличный терминал, около которого наверняка посвободнее. Так и есть: всего несколько человек. Да ещё чуть в стороне, возле фонаря, торчит какая-то компашка. Подростки. Но эти не в счёт.

Идентификация нужна при въезде в город. Иначе будешь числиться в том мультиполисе, где «отметился» в последний раз. Пусть на новом месте хоть машиной переедет посреди дороги – не примет ни одна больница. Да и ни один морг, наверное.

Дождавшись своей очереди, он достал из кошелька карточку, вставил в кардридер терминала и ввёл пин-код. На экране появилась надпись: «М–1864339110/4251700. Сальваторе, Брэтали». Шрифт крупный, чёрный на светло-сером. Через пару секунд высветилось меню, в котором он выбрал пункт «Идентификация». Дождался завершения процедуры и забрал карту, потому что больше никаких операций с ней проделывать не собирался.

Проходя мимо подростков, боковым зрением он заметил голубую молнию ненавидящего взгляда. Ну конечно, этим малолеткам обязательно нужно пятиться через плечо каждому, кто подходит к терминалу. Разглядели номер.

– Маби! Нелюдь! – раздалось вслед.

– Двуполый!

Потом послышался харкающий звук. Но до цели плевок не долетел. Шлёпнулся в том месте, откуда Брэтали успел сделать следующий шаг. Его ботинки, вычищенные незадолго до прибытия поезда, остались забрызганными только жидкой каранской грязью.

Руки в карманах сжались в кулаки. Но он, как бывало уже бессчётное множество раз, заставил себя уйти, не удостоив оравших вниманием.

Брэтали миновал Вокзальную площадь и направился к автобусной остановке на проспекте Прогресса – один из многих пешеходов, спешащих сквозь полусвет и полутени вечернего города. Высокий широкоплечий молодой человек с гордой осанкой, с вьющимися тёмно-русыми волосами до плеч и очень светлой от природы кожей. Черты лица у него правильные, хотя немного тяжеловатые. Но мягкие, без грубости – кроме довольно резко очерченного подбородка. Глаза Брэтали иногда казались чёрными. Но настоящим их цветом был редкий оттенок глубокого тёмно-синего.

Начал накрапывать дождь. Холодный апрельский ветер норовил проникнуть под одежду. Сальваторе поднял воротник пальто, поправил лямки рюкзака, в котором умещался весь его багаж, и ускорил шаг.

Похоже, за годы, которые он провёл в Валла-Вэлиде, Катакарана мало изменилась. По-прежнему напоминает жадного жирного паука. Но именно с этим городом Брэтали связывал свои планы на будущее и амбиции. В Катакаране он мог получить то, чего хотел.

Из автобуса Сальваторе вышел прямо напротив двойной ступенчатой высотки гостиницы «Мега». У дверей швейцар мощного телосложения проверил его документы и через гарнитуру попросил кого-то, чтобы вновь прибывшего отметили в списке участников конкурса.

В вестибюле «Меги», оформленном в сине-серебряной гамме, устроили импровизированную сцену с кафедрой посередине и расставили ряды кресел. Но рассаживаться пока не приглашали, поэтому занято было всего несколько мест, а большинство конкурсантов толпилось в проходе между креслами и стойкой портье. Некоторые молча оглядывались по сторонам, другие разговаривали. Собрались тут в основном молодые парни и девушки, ровесники Брэтали, а то и моложе. Более старших едва ли десяток человек.

Сальваторе не спеша двинулся мимо кресел. Вдруг рядом прозвучало:

– Эй!

Брэтали оглянулся. Обращались к нему. Какой-то белобрысый долговязый парень.

– Меня зовут Эндрет, – сообщил он.

– Привет, – сквозь зубы откликнулся Сальваторе.

– Я заметил, ты только пришёл. И правильно. Я уже сто лет здесь торчу как не знаю кто. Не могут встретить по-человечески…

– Я полчаса назад приехал в город.

– А, издалека, значит. На Евроэкспрессе?

Брэтали кивнул.

С лица Эндрета не сходило ироничное выражение. Казалось, на всё окружающее он смотрит снисходительно и с какой-то хитрецой.

– Слушай, когда нас будут расселять, давай один номер займём.

– Разве нам не дадут одноместные?

– Ну да! Пока ещё мы «Мегалиту» – никто, и звать никак. Одноместный на каждого – слишком много чести.

– Я снял бы одноместный за свой счёт.

– Номер в «Меге»? Что, лишние деньги?

– Не обязательно в «Меге».

– Неположено. В условиях сказано, они сами нас расселят, забыл? Я вот вообще мог бы из дома ездить – так нет, мегалитовцам надо всех нас постоянно в одной куче держать.

– Ладно, давай займём один.

В конце концов, решил Брэтали, какая разница: с этим типом, или с кем-то другим? Ведь всего на три дня.

В вестибюле появились новые конкурсанты. А к кафедре тем временем подошёл человек в строгом костюме кофейного цвета. Когда на стенных часах сравнялось пять, он произнёс в микрофон:

– Дамы и господа, рад приветствовать вас от имени компании «Мегалит».

Разговоры поутихли.

– Меня зовут Ансэт Бергер, я специалист по работе с персоналом и один из координаторов конкурса. Сейчас вас проводят в ваши номера. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. А к шести часам прошу всех снова быть здесь.

Расторопные служащие в одинаковой сине-белой форме разделили конкурсантов на небольшие группы и повели к лифтам.

Номера действительно оказались двухместными – спасибо, ключи выдали в двойном экземпляре.

У всех желающих горничные собрали одежду, которая нуждалась в чистке или глажке. Брэтали отдал две рубашки и костюм. После путешествия в рюкзаке всё это выглядело не лучшим образом. Эндрет решил, его пиджаку и галстуку утюг тоже не повредит.

– Ну что, будем «располагаться», как велено? – Эндрет бухнул на кровать свою сумку. – Круто… Если бы не такой случай, мне бы в «Мегу» в жизни не попасть! – говорил он, расхаживая по номеру. – Металла да стекла тут, пожалуй, многовато… Но интерьерчик ничего себе. О, и за кипятком никуда таскаться не придётся… – это было сказано по поводу стоящего на столе электрочайника.

Брэтали скрылся в ванной. После суток с лишним в поезде с почти холодной водой его главным желанием было попасть в душ.

Эй, а халаты там есть? – крикнул Эндрет, продолжая изучать уровень гостиничного сервиса. Но тут его ждало разочарование – из-за закрытой двери последовал ответ, что имеются только полотенца.

Минуту спустя после того, как Сальваторе вышел из ванной, в дверь номера постучали: горничная принесла вещи.

Брэтали презирал формальности, в одежде в том числе. Надевать тёмно-серую «двойку», которую он купил специально для конкурса, было неохота, хотя сидел костюм хорошо, по фигуре. Но «деловой» стиль одежды сам собой подразумевался в среде технократов. Личными предпочтениями пришлось пренебречь. Он влез в брюки, застегнул сине-стальную рубашку и завязал галстук того же цвета, но более тёмного оттенка. Собрался уже надеть пиджак, но отвлёк Эндрет.

– Сроду не носил этот чёртов галстук, и завязывать не умею. А у тебя так ловко получилось… Не поможешь?

Помедлив, Сальваторе всё-таки подошёл к Эндрету. Поправив готовый узел, сказал:

– Ну вот, по-моему норма́… – но договорить не успел.

Схватив Брэтали за плечи и шею, Эндрет прижал его к себе и поцеловал в губы. Сальваторе попытался оттолкнуть парня, и наверняка оттолкнул бы, потому что был не слабее. Но сопротивляющиеся руки вдруг сомкнулись в объятия и губы ответили на поцелуй.

Отпустив, наконец, Сальваторе, Эндрет сделал шаг назад. На его физиономии расплылась довольная улыбка.

– Ты маби! Я так и знал.

Брэтали тяжело дышал. Его лицо застыло, словно каменное. Только в холодной глубине глаз вспыхнул яростный огонь.

– Невтерпёж, да? Так давно не было дружка, что не брезгуешь маби?

– Я не из брезгливых. Не ортодоксал и не технократ. С вами ведь проще… Не нужно даже уговоров. Правда, я предпочёл бы женщину-маби, но раз уж сложилось так…

– Проще, значит? Поганый ублюдок!

– Ну-ну, не надо из себя строить. Можно подумать, тебе самому не нравится! Знаю я вас… С этой стороны – особенно.

– А с этой? – кулак Брэтали врезался в лицо Эндрета. Тот схватился за разбитую скулу, но продолжал ухмыляться.

– Ух, какие мы! Не ожидал… от тебя-то.

– Провались к чертям! – Брэтали сгрёб со спинки кресла свой пиджак. – Сейчас же пойду сменю номер!

– Ты вернёшься! – крикнул ему вдогонку Эндрет.

В ответ только хлопнула дверь – аж стены вздрогнули.

Тыльной стороной ладони Эндрет отёр выступившую из ссадины кровь и пошёл в ванную – приложить мокрое полотенце. Оплеуха настроения не испортила. Да, придётся щеголять вновь приобретённым «украшением», но чего хотел, он добился. И зачем душой кривить: поступил-то не слишком честно. Конечно, он не виноват, что маби такие, какие они есть. Но получил по заслугам… А раз так, угрызениями совести можно не мучиться.

Талант отличать маби от людей появился у Эндрета давно. Может, причина здесь в какой-то особенной интуиции. На этот раз догадка мелькнула мгновенно. А когда они заговорили, и собеседник не назвал в ответ своего имени, исчезли почти все сомнения. Эндрет был удивлён: маби на конкурсе в «Мегалит»? Здесь нейтралов-то, и тех негусто. Вот сам он, да ещё, наверное, два-три человека. Ортодоксалов, скорее всего, столько же. Остальные поголовно технократы.

Этот парень с пронзительным синим взглядом Эндрету сразу понравился. Немного хмурый, отчуждённый – но только с виду. Он знает, что красив. И совсем не дорожит своей красотой, вполне по-мабиански. Как всё устроить, Эндрет тут же сообразил.

Большая половина мест в вестибюле была уже занята. Брэтали уселся в предпоследнем ряду, возле какого-то толстого коротышки и девушки, чья многосложная причёска из непослушных чёрных волос грозила вот-вот развалиться.

Мимо стойки портье время от времени проходили какие-то люди – видимо, постояльцы «Меги», не имеющие отношения к конкурсу. Но особого любопытства никто не проявлял и в вестибюле не задерживался. Ровно в шесть за кафедрой возник «кофейный» Ансэт Бергер. Нацепив на лицо дежурно-любезное выражение, он произнёс:

– Господа конкурсанты, вас уже есть с чем поздравить: вы, девяносто восемь человек, отобранные из более чем тысячи подававших заявку, на полпути к победе. Осталась вторая половина. До конца её пройдёт только один… – Бергер обвёл взглядом собравшихся, выдерживая паузу, – лучший. Но удачи я желаю всем.

Как вам известно, конкурс будет длиться три дня, считая с завтрашнего. А сегодня уделим внимание подготовительному этапу. Много времени это не займёт.

При отборе мы ориентировались на то, как выполнены предложенные в заявке задания, на образовательные характеристики, на профессиональные, у кого они есть. Теперь подробнее остановимся на личных данных. На ваши электронные адреса разосланы анкеты, их нужно заполнить и вернуть отправителю. После этого можете быть свободны до завтрашнего утра.

Конкурсанты принялись доставать из карманов и сумок теленоуты. Брэтали открыл свою анкету и прочёл первый вопрос. В этот момент к Бергеру подошла девушка в деловом костюме – наверное, ассистентка – и шёпотом стала что-то ему говорить. Тот закивал. Ассистентка направилась к Брэтали. На её губах застыла опасливая ненатуральная улыбка.

– Извините, мейстер, произошла ошибка. Сейчас вам пришлют вашу анкету.

В новой форме, которую получил Брэтали, вопросов было больше, чем в предыдущей.

Ну конечно. Анкета специально для маби. Компания имеет право знать о соискателе места максимум сведений. Дополнительные вопросы связаны с офстатом Сальваторе. Точнее, с его происхождением. Что бы там ни писали в документах, для самих маби принадлежность к своей социальной группе значит гораздо больше, чем официальный статус. Это твоя судьба и, можно сказать, видовая характеристика.

Часть анкеты осталась типовой. Некоторые пункты повторяли сведения, которые конкурсанты уже указывали в заявках – об офстате, образовании, опыте работы, навыках. Некоторые добавились: семейное положение, наличие судимостей, перенесённые в детстве заболевания и так далее.

«Мабианские» вопросы шли в начале.

Анкета участника конкурса на должность инженера локального виртуального пространства в компании «Мегалит», г. Катакарана

…

3. Вы являетесь маби:

а) по линии обоих родителей (100 %) *

б) по линии одного из родителей (50 %)

в) менее 50 %

4. (Отвечать, если на вопрос 3 выбран ответ «а») Вы являетесь маби:

а) во 2-м поколении

б) в 3-м поколении *

в) более

6. Пол ваших родителей: ________мужс. и женс._______

7. Ваше семейное положение: ________холост_________

9. Имя, пол и возраст вашего супруга (супруги): _____________-____

10. Официальный статус и индивидуальный номер вашего супруга (супруги): ____-_____________

11. Если вы имеете детей, укажите сведения о них (офстат, рег. №, Ф.И., возраст):____-_____________

12. Из них – собственные дети:________-______

13. Ваш супруг (супруга) (отвечать, если его (её) официальный статус – маби):

а) маби по линии обоих родителей (100 %)…

Брэтали заполнил анкету довольно быстро. Высшее образование у него было одно, официального опыта работы по специальности – никакого. Во многих других строчках он тоже ставил прочерки.

Эндрет оказался прав: он действительно вернулся в тот же номер. Правда, не сразу. Сдав анкету, удалился в какой-то неосвещённый боковой коридор – оказывается, и в «Меге» есть такие закоулки. Постоял возле окна. Из вестибюля за это время все разошлись, так что с Эндретом на обратном пути не столкнулся.

Злость прошла. Сальваторе успокоился. Сердиться было глупо: ведь с самого начала знал, что вернётся. И не для того, чтобы собрать вещи.

Они оба знали.

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (гл. 2 «Кто они?»)

В вопросах пола большинству людей непросто перешагнуть через представления о том, как «должно быть» и как – «не должно». Возможно, в этом ещё одна причина настороженного, а иногда откровенно враждебного отношения к маби. Но если принять в расчёт мабианскую способность к деторождению у обоих полов, становится ясно, что далеко не все человеческие «правила» тут применимы. К примеру, значительно размываются границы понятий «разнополой» и «однополой» связи.

По словам самих маби – а говорят на эту тему они хотя и без особой охоты, но совершенно свободно, – влечение их вспыхивает легко, но похоже больше не на «яркое пламя, а на медленное, но продолжительное горение». Такой тип полового чувства вполне соответствует «мабианскому» характеру. Конечно, каждый маби имеет свои особенности, у каждого могут случаться «срывы». Но в целом маби всё же обладают уравновешенным темпераментом. Именно поэтому их часто ошибочно объявляют слишком бесстрастными, «бездушными» и «бесчувственными».

В случаях, когда женщина или мужчина маби имеют потенциальную возможность забеременеть, может проявиться ещё одна характерная черта их сексуальности.

Она не даёт о себе знать, если партнёры вместе решают, стать ли их отношениям более близкими. Но если один из двоих более настойчив, маби, скорее всего, уступит – даже если изначально заниматься любовью не хотел. Приводит к согласию не только физическое возбуждение, но и психологический механизм, который людям понять сложно. Какое-то почти неизбежное, но при этом вполне осознанное притяжение к определённому человеку. Если оно не реализуется в сексе сразу, длится до нескольких часов. Главные условия его возникновения – желание партнёра и более-менее близкий физический контакт, скажем, объятия. Последнее важно принимать в расчёт, иначе неясно, почему маби в одних случаях могут легко избежать нежелательной связи, а в других, при всей своей «уравновешенности», поддаются, грубо говоря, приставаниям.

Есть здесь и ещё один парадокс. Беременность маби – сознательно регулируемый процесс. То есть зачатие происходит только в том случае, если маби этого желает. Плюс к тому мужчинам требуется занимающая довольно длительное время подготовка организма – формирование в брюшной полости органов, необходимых для зачатия. Мало кто из женщин решит рожать детей от случайной близости, а мужчины и вовсе не смогут. «Механизм притяжения», тем не менее, действует и в этом случае.

Не исключено, что это противоречие – ошибка эволюции. Но, возможно, тут скрыт смысл, который не так-то легко разгадать.

* * *

– Идёшь? Я заждался…

Брэтали ничего не ответил и даже не взглянул на Эндрета, который валялся поперёк своей кровати. Развязал надоевший галстук и снова удалился в ванную.

Эндрет треснул кулаком по подушке и рассмеялся. Ну сколько можно намываться?!

Сальваторе появился, одетый только в обёрнутое вокруг бёдер полотенце. По-прежнему не обращая на Эндрета внимания, принялся раскладывать свои вещи. Эндрет старался на него не смотреть. Пялился исключительно в потолок… И так уже не осталось никаких сил. Вот ведь паршивец… Эндрета разбирала весёлая злость.

Наконец Брэтали подошёл и остановился возле кровати, сложив руки на груди и глядя на соседа по комнате сверху вниз. Эндрет понял, что продолжать игру в молчанку больше не может.

– Что, так и будешь стоять?

– Я не напрашивался к тебе в постель.

Эндрету было прекрасно известно: вот так, в ожидании, зная, что неминуемое всё равно когда-нибудь произойдёт, этот парень способен провести целую вечность. Терпение маби… недаром оно вошло в поговорку.

– Ну иди уже ко мне… – сказал он, приподнявшись на локте и другой рукой притягивая к себе Брэтали.

Когда утром Эндрет проснулся от назойливого пиликанья будильника на своём теленоуте, Сальваторе был уже одет и занимался какими-то приготовлениями к предстоящему непростому дню.

Ни взгляда, ни слова, ни намёка на вчерашнее…

– Эй! – окликнул его Эндрет.

Сальваторе обернулся через плечо.

Внезапно Эндрету захотелось как-то его задеть, чтобы хоть на секунду исчезло это безразличное ко всему выражение лица. Нет, не ко всему. К нему, Эндрету.

– Вчера, я думал… будет жарче.

– Ты трепался, что знаешь маби с какой-то там стороны. Мы всегда такие.

– Ну да… Как я мог забыть, – проворчал Эндрет. – Даже во время секса как будто решаете в уме интегральные уравнения.

Направляясь в душ, он неожиданно почувствовал себя почти обиженным.

На этот раз обошлось без вступительных речей. Конкурсантов разместили в двух больших автобусах, но повезли не сразу в «Мегалит», а в медицинский центр. Своих соперников Сальваторе, естественно, не пересчитывал, но показалось, их стало на несколько человек меньше. Может, организаторов устроили не все анкеты.

Усевшись в кресло возле окна, Брэтали провёл ладонью по запотевшему стеклу и стал смотреть в просвет. Серое утро наполнено привычным мельтешением городской жизни. Потоки транспорта движутся по наземным и воздушным дорогам, торопятся пешеходы. Бизнес-центр похож на хорошо отлаженный, рационально организованный механизм. Но это только одно из множества лиц Катакараны.

На белом куполе медцентра ещё издали можно было разглядеть огромное синее кольцо с тремя прямоугольниками внутри – мегалитовский логотип. Больница – тоже собственность компании, как гостиница «Мега».

В кабинке для обследования Брэтали разделся. Вещи постарался сложить поаккуратнее – неохота весь день щеголять в мятом костюме.

Едва он лёг на холодную жёсткую кушетку, в воздухе появился лёгкий пряный привкус – пары обезболивающего. Через минуту кожу в нескольких местах прокололи тонкие иглы, которые брали на анализ образцы тканей и жидкостей. К груди и запястьям прилипли присоски – контроль работы сердца. От макушки до пяток прополз луч физиосканера. Термометр замерял температуру, тонометр – кровяное давление. Интеллидждиагност чуть слышно гудел, анализировал информацию, трудился над выявлением имеющихся и потенциальных заболеваний.

В какой-то момент Сальваторе ужасно захотелось отодрать от своего тела все датчики, встать и уйти отсюда. Он с трудом заставил себя пройти процедуру до конца.

Почему так… Можно диагностировать любую болезнь, и многие вылечить. Но случай, стечение обстоятельств нельзя ни предвидеть, ни предотвратить. Потеря управления на повороте, встречный грузовик, столкновение… И врачи не успевают помочь. Не нужны ни лекарства, ни медицинская техника.

«Почему, Вит? Почему всё так…»

Не слишком долгое, но сложное и подробное обследование для Брэтали увенчалось коротким заключением «здоров». В «Мегалит», ясное дело, пойдут более подробные сведения. Но с него, видимо, достаточно и этого.

Сальваторе вышел одновременно с девятью другими конкурсантами, проходившими осмотр в соседних кабинках. Лёгкое головокружение от анестезии ощущалось всего несколько секунд, потом исчезло без следа.

После медцентра пошли в ближайшее кафе. Кормёжка в эти три дня полагалась за счёт «Мегалита». Но обследоваться нужно было на голодный желудок, позавтракать сегодня в ресторане «Меги» не получилось.

Медицинский контроль провалило человек пятнадцать. Координатор Бергер культурно объявил им, что для них конкурс закончен.

Башню управления «Мегалита» Брэтали прекрасно помнил, несмотря на то, что никогда не имел отношения ни к этой компании, ни к технократии вообще. И подумать не мог, что однажды настанет время, когда будет по-другому. Но жить в этом городе и не знать мегалитовский небоскрёб, пронзающий своим шпилем нахмуренное каранское небо, просто невозможно. Здания других компаний, обосновавшихся в Катакаране, по внушительности этой башне сильно проигрывали. Даже управление «Основы», задуманное как стилизация под старинный замок.

Внутри небоскрёба, правда, всё выглядело не так уж грандиозно: традиционный «офисный» интерьер, хотя и довольно дорогой.

Конкурсантов водворили в зону отдела кадров, предназначенную для подбора персонала. Первое, что предстояло им здесь – личностный тест. Опять кабинка, но теперь надо быстро, не задумываясь отвечать на задаваемые компьютером вопросы. Бесконечно длинный список и, к тому же, на взгляд отвечающего – полная ерунда. Ваш позавчерашний завтрак? Первая ассоциация со словом «поцелуй»? И всё в таком же роде.

После тестирования участников попросили подождать. Примерно через полчаса зачитали фамилии тех, кто не прошёл психотест. «Могла быть свободна» половина конкурсантов. Остальных отвели в специально оборудованный зал. Тут рядами стояли столы, на каждом – рабочая станция виртуальщика. Компьютер последнего поколения и моделлер локального виртуального пространства, МЛВП. Или, как их чаще его называют для простоты – сфера. Брэтали досталось место под номером 18.

Файлы с заданиями уже «лежали» на рабочих столах. Приступать к проектированию нужно было всем вместе, одновременно, и уложиться в отведённый срок. На этом, начальном этапе, проверялись элементарные навыки проектирования: способность к точному воспроизведению и знание типовых конструкций. Чтобы модели можно было создать быстро, описание дали очень подробное. Обычно инженеры локального виртпространства принимаются за работу, располагая меньшими данными.

Первым оказался проект автомобиля очередного мегалитовского семейства «Мегас-Орнитус». Брэтали пробежал глазами указанные параметры, сосредоточив основное внимание на нововведениях и усовершенствованиях. Потом активизировал связь между сферой и очками, которые позволяли видеть виртуальное пространство, и надел их. Со стороны они делали человека похожим на пришельца из другой галактики, или – на примерное о нём представление.

Предложенная в задании информация – текст, трёхмерные эскизы – «висела» на периферии зрения. При необходимости всё это можно было приблизить к себе, ещё раз рассмотреть и прочесть.

Сознание Брэтали привычно начало переводить словесные формулировки и графические изображения в ментальные символы, коды, «понятные» «интеллекту» сферы. Шло построение «каркаса» – основы будущего «Орнитуса». На этом этапе от виртуальщика требовалось «объяснить» сфере, как соединить разрозненные части модели в единое целое. Когда «каркас» был готов, Сальваторе с особой точностью воссоздал все отличительные особенности и добавил несколько внешних штрихов, логически вытекающих из описания.

Проект закончен, времени ещё немного осталось. Брэтали материализовал под автомобилем шоссе – ему не нравилось, когда предметы просто «парят» в дымке виртпространства. Белый «Орнитус» плавно тронулся с места и поехал по дороге, набирая скорость. Сальваторе никогда не приходилось сидеть за рулём мегалитовской машины, но сейчас он управлял моделью с уверенностью, что оригиналу она не уступает ни в чём. Мягкий ход, идеальная манёвренность: не едет – летит.

За автомобилем последовали другие проекты. Двигатели различных видов, опора для воздушной трассы, подъёмник. Дальше перешли к более мелким, но тоже довольно сложным объектам: электронные часы, фотоаппарат, лучевой пистолет. Всё это продукция технократских компаний.

Работа конкурсантов контролировалась по локальной сети. Координаторы в виртпространственных очках наблюдали за участниками. Время от времени звучало: «Номер 6, спасибо, вы можете быть свободны». «Номер 34, спасибо, вы можете…»

Проект часов Брэтали чуть не провалил. Будильник упорно «зависал», не желая показывать время. Обидно споткнуться на такой ерунде… Исправить модель Сальваторе успел только на последней минуте. Ошибка оказалась пустяковая, по невнимательности. Давала о себе знать усталость от многочасового напряжённого труда. Редкие участники обходились совсем без оплошностей.

Наконец наступило время перерыва на обед, и конкурсантов проводили в столовую.

После еды, когда все вернулись в зал, Ансэт Бергер сообщил, что остался последний на сегодня проект – система программируемых станков. Временны́х границ не будет, так же как детального описания. В основном – требования и задачи. Это уже ближе к реальным условиям работы виртуальщика. Нужно не просто копировать, а проявить инициативу.

Конечно, на полную разработку такого проекта может уйти не одна неделя, а то и месяц. Сейчас надо обозначить только направление, идею замысла. Плюс локального виртпространства в том и состоит, что есть возможность реализовать интуитивную догадку, не описанную точными формулировками. Но при этом нельзя отрываться от действительности. Насколько так и будет, зависит от способностей виртуальщика.

Внимание Сальваторе было полностью занято проектом. Лишь случайно оглянувшись, он заметил, что за его работой следит «видимый» наблюдатель.

По умолчанию личные виртпространственные проекции отражали реальную внешность. Этот человек сегодня уже мелькал среди других координаторов. Брэтали запомнил его по коротко остриженным волосам, поседевшим до ровного серо-стального цвета, и щетинистым бакенбардам, которые подчёркивали и без того резкие черты лица.

– Конструируете с личной проекцией? – спросил мегалитовец. – Так ведь сложнее.

– Зато эффективнее. Да и вообще, не люблю быть виртневидимкой.

«Стальной» кивнул. Может, тоже не любил невидимости, раз присутствовал в виртуальном пространстве как проекция.

– Покажите, как действует модель, – потребовал он.

– Проект только начат…

– Я вижу. Покажите, как она будет действовать.

Сальваторе пустился в объяснения, попутно демонстрируя работу тех частей модели, которые уже были намечены более-менее точно.

– Достаточно, – прервал Стальной. – Вернёмся.

Они одновременно сняли очки, и теперь смотрели друг на друга уже в реальном пространстве. В белом искусственном освещении ещё глубже казались складки, пересекающие лицо Стального от носа к углам губ.

– Благодарю за работу, номер 18. Вы можете быть свободны… – мегалитовец сделал паузу. На лице Сальваторе не отразилось разочарования или чего-то похожего. Стальной закончил: – до завтра.

В «Мегу» возвращались по одному, потому что по одному освобождались. Когда Брэтали вошёл в номер, Эндрет уже был там. Он явно не ожидал, что Сальваторе первым с ним заговорит.

– Разве ты не вылетел?

Вот так. У Брэтали в мыслях не было издеваться или злить Эндрета – он просто искренне удивился.

– А почему я обязательно должен вылететь? – встречный вопрос Эндрет задал с улыбкой, но в душе такая уверенность соперника в его провале была не слишком приятна.

Сальваторе промолчал, не собираясь обсуждать эту тему.

Эндрет мельком глянул на своё отражение в зеркальной дверце шкафа. На скуле расплылся чёрно-фиолетовый фингал.

– Я это… не злюсь на тебя за синяк. Извинений, конечно, не заслужил… Ну, в общем, забыли.

Брэтали, видимо, было глубоко безразлично, злится на него Эндрет или нет. Он хотел одного: чтобы его оставили в покое. Отдохнуть и восстановить силы. Надев наушники, он сделал бессмысленными все попытки Эндрета продолжать болтовню и лёг на кровать.

Уже поздно вечером Сальваторе, смерив соседа по комнате холодным взглядом, сказал:

– Слушай, ты, знаток маби. В курсе, что сейчас твоя вчерашняя выходка уже ничего не значит? А больше тебе меня врасплох не застать. Только попробуй подкатиться.

– А если попробую?

– Получишь по роже и с другой стороны.

Но среди ночи Брэтали всё-таки проснулся оттого, что Эндрет оказался рядом.

На второй день руководитель конструкторского отдела Стейниц проводил собеседование. Из всех кандидатов на должность осталось двадцать два человека, и теперь они сидели в коридоре перед дверью кабинета.

С кем-то беседовали почти по часу, с другими разговор получался совсем короткий. И из первой и из второй категории многие «могли быть свободны». Не «до завтра». Насовсем.

Брэтали зашёл где-то в середине очереди.

– Здравствуйте, командор Стейниц.

– Здравствуйте, мейстер Сальваторе.

Руководителем отдела оказался вчерашний Стальной с бакенбардами.

– Итак… я вас слушаю. Зачем вы здесь?

– Чтобы получить работу. Моё образование…

– О вашем образовании вы писали в заявке и анкете, – прервал Стейниц. Он явно собирался придерживаться жёсткой тактики. – Я хочу понять, почему вы решили выбрать техническую специальность? В отношении вас, нетехнократа, меня это особенно интересует.

– Я вижу здесь возможность развития для себя… Возможность много сделать и достичь многого.

На мгновение лицо Стейница словно раскололось пополам – мелькнула жёсткая улыбка.

– Ценю честность в людях. А почему именно «Мегалит?» Насколько мне известно, в Валла-Вэлиде какие-то из компаний устраивали наборы по вашей специальности.

– «Мегалит» – самая сильная компания из тех, куда можно было устроиться. А валла-вэлидский филиал не объявлял набора.

– В чём вы видите основной смысл работы виртуальщика? И виртпространственного проектирования вообще?

– Проектирование в сфере совершеннее других способов, потому что наиболее приближено к реальности…

– Что в итоге помогает экономить время и деньги. Это я знаю.

– Задачи, которые раньше полностью выполняли инженеры-конструкторы, теперь решаются совместно с виртуальщиками.

– И это мне тоже известно. Обойдитесь без определений из учебников, мейстер Сальваторе. – Слова Стейница отметали возможность обтекаемых ответов. Или высказывай свои мысли, или ничего не говори. – Поставим вопрос иначе. Что в работе инженера виртпространства привлекает именно вас? Ведь не экономия средств работодателя и упрощение конструкторского процесса?

– Простор для разума, я бы так сказал. Технический профиль, но без чётких границ.

– Без технических границ? – уточнил Стейниц.

– В какой-то мере. Техническое проектирование – только одна из областей применения сферы.

– А почему бы не совмещать конструкторов и виртуальщиков в одном лице? От ответов типа «работа с МЛВП – отдельное направление, придётся получать два образования» избавьте.

Брэтали задумался на мгновение.

– По-моему, конструкторами и виртуальщиками становятся… слишком разные люди. В большинстве, по крайней мере.

Снова та же быстрая, колючая улыбка.

– Пожалуй. А не кажется ли вам…

Разговор в таком духе продолжался ещё несколько минут. После чего Брэтали покинул кабинет Стейница, благополучно перейдя на следующий, завтрашний этап. Всё свободное время до вечера он бродил по городу под непрекращающимся дождём.

Едва Брэтали переступил порог номера, Эндрет заявил:

– Как видишь, я ещё в игре.

– Да ради бога, – пожал плечами Сальваторе.

– А хорошо было бы работать в «Мегалите»… – мечтательно протянул Эндрет. – Со временем, может, появился бы шанс поменять офстат на технократский. Да и вообще…

– Хорошо, – согласился Брэтали. – Но не увлекайся строительством планов.

– Почему?

– Потому что я получу это место.

– Серьёзно?..

– Ты сомневаешься?

– Ну… ты единственный маби из всех. Тебя самого не удивило, что твою заявку приняли?

– Не твоё дело.

– Может, «Мегалит» хочет продемонстрировать свою демократичность…

– Заткнись. Технократам не перед кем отчитываться и незачем ничего демонстрировать. Они никогда не примут человека ради какой-то «демократичности». Им важна работа. А я умею работать.

– И всё-таки, признай, у тебя меньше шансов, чем у других. Но я просто так говорю… Не думай, что в обиду. Да ведь вас словами не очень-то и прошибёшь. Так что проехали.

– Ну что?.. – спросил Эндрет минуту спустя, приблизившись к Брэтали. – Всё ещё хочешь разбить мне рожу? Мне опять придётся проявлять коварство?..

Сальваторе не отстранился. Эндрет положил ладонь на его плечо. Точнее – Брэтали позволил ему положить ладонь на своё плечо. И Эндрет вдруг совершенно ясно понял, что преимущество больше не на его стороне.

Эндрет лежал, закинув руки за голову. То задрёмывал, то сквозь полуприкрытые ресницы смотрел на Брэтали, который сидел на краю кровати. Сумеречные тени, порождённые неясным ночным светом, почти скрывали фигуру Сальваторе. Не глядя на Эндрета, он сказал:

– Когда-то у меня был один такой же, как ты. Он часто повторял, что я веду себя как тупое животное, и ему это ужасно нравится.

Почему-то сонливость тут же слетела с Эндрета.

– Но я тебе ничего такого не говорил… Зачем так обижать…

– Я не сказал, что меня это обижало. Говорить-то ты не говорил, но вы, люди, все одинаковые. Одинаково себя ведёте, и одинаковые мысли в голове. И вообще, после общения с вами лучше мыться.

В подтверждение своих слов Брэтали действительно направился в ванную.

Сам не зная зачем, Эндрет бросился за ним, но наткнулся на запертую дверь.

Очередной этап испытаний начался с проверки зрительной памяти и восприятия – качеств, важных для виртуальщика. В виртпространстве перед глазами тринадцати конкурсантов возникали серии из десяти объектов. Один предмет сменял другой, причём каждый можно было видеть не дольше нескольких секунд. Задача – без детальной «прорисовки», по памяти воспроизвести серию в той же последовательности.

После часа непрерывной работы бесконечная вереница образов начала путаться в голове, сплетаясь в сплошной пёстрый клубок. Но вот очередная серия закончилась, а новая не появилась.

Стейниц объявил, что при подведении итогов учитываться будут не только стопроцентные совпадения:

– Нам важно, насколько вы улавливаете суть вещей, образ. Одно дело, когда будильник путают с настенными часами, и совсем другое – когда про него забывают, и наугад подставляют в серию что ни попадя.

За координаторской кафедрой Стейниц занимал центральное место. Брэтали успел заметить, что руководитель конструкторского отдела в «Мегалите» – лицо весьма уважаемое.

На большом настенном мониторе появились результаты. Самые высокие оценки получили № 5 и № 18. Сальваторе поискал глазами стол с цифрой «пять». Оказалось – за ним работала Сара Джерарди, девушка, рядом с которой он сидел в первый вечер, когда заполняли анкеты.

Соискатели с низким баллом выбыли. На финишную прямую конкурса вышли шесть человек, среди них и Эндрет.

Остался последний тест. Единственным его условием была обязательная личная проекция. Больше никаких инструкций не дали.

Надев очки, каждый из участников оказался не в сероватой пустоте ничем не заполненного виртпространства, а «внутри» программы-записи. Это означало, что действовать придётся в соответствии со специально смоделированной ситуацией.

Брэтали шагал по дороге. Вдруг за спиной послышался шум мотора, и мимо на медленной скорости прополз вездеход-полукибер. Догнать его и забраться внутрь не составило труда.

Сальваторе хотел отключить автоматику, но управление не срабатывало. Машина проехала ещё немного и остановилась. А впереди, перекрыв всю ширину трассы, появился бронированный гусеничный «динозавр».

Тут же изменилась конфигурация пространства: визуализировали сеть, объединявшую рабочие станции. Пространственная структура дублировалась – Брэтали краем глаза заметил параллельные дороги и замершие без движения вездеходы других конкурсантов. Ситуация для всех одинаковая.

Железный «динозавр», рыча наподобие какого-нибудь своего древнего живого тёзки, направлялся прямиком к вездеходу. В мыслях чётко сформировалась цель: спасти свою машину. Именно такая задача была предусмотрена разработчиками программы.

Конечно, в виртпространстве можно сделать всё что угодно. Окружить вездеход неразрушимой стеной, или даже заставить парить в воздухе. Но «фантастические» решения Брэтали отмёл сразу. Нужно что-то совершенно реальное. Определить и исправить поломку не хватит времени. Значит, другое. «Динозавр» движется не так-то быстро…

Сальваторе перепрыгнул через борт вездехода и бросился навстречу «динозавру». Ободрав кожу на руках – сфера вполне натурально передавала физические ощущения – вскарабкался в кабину.

Машина довольно сложная, сходу не разберёшься. Но Брэтали требовалось только вспомнить то, что он давно знал. Уже через несколько секунд «динозавр» замер в десятке метров от вездехода.

Из кабины Брэтали увидел, как рядом кто-то пытается модифицировать свой вездеход так, чтобы он работал по другому принципу. Но времени было слишком мало. Гусеницы «динозавра» смяли автомобиль как консервную банку, и конкурсант вылетел из программы. Наблюдать за другими участниками Сальваторе не стал и «возвратился» в реальность.

Через два стола справа от него стащил очки и в сердцах ударил кулаком по колену парень, потерпевший неудачу с модификацией. Кажется, его фамилия была Вейс. Поймав на себе взгляд Брэтали, он сердито прищурился. Наверное, заметил, что его сопернику выполнить задачу удалось.

Результаты финального теста и всего конкурса координаторы пообещали объявить после обеда.

В столовой Эндрет сел за столик Брэтали. Прежде они никогда не садились вместе, да и вообще не разговаривали друг с другом в перерывах между испытаниями. Эндрет перезнакомился со многими конкурсантами, и в свободное время общался с ними. Но теперь, то ли потому, что все его знакомые сошли с дистанции, то ли почему-то ещё, он оказался напротив Сальваторе.

– Слушай, где ты научился водить эту штуку? Я видел…

– Я много чему учился.

– Ты же не собирался подписывать армейский контракт?

– Нет. Но «динозавр» не только военная машина. В жизни всякое пригождается.

– А мою таратайку раздавило. Не успел. Но я хотел спросить… то есть сказать… про другое.

– Не мешай есть. Или молчи, или проваливай – свободных столов полно.

– Ну ладно, ладно…

Обратно в зал, где проходил конкурс, пригласили Сальваторе, Джерарди и Вейса. Остальные тест с вездеходом не прошли.

Троим участникам Стейниц предложил обсудить результаты работы. Джерарди предположила, какие ошибки помешали ей уберечь вездеход от частичного повреждения. Вейс тоже начал с анализа своих действий, но неожиданно добавил:

– Я не знаю, как работала командор Джерарди, но проследил действия восемнадцатого. Наши результаты считаются равными и, по-моему, это не совсем справедливо. Он делал не то, что нужно.

– Почему вы так считаете, командор Вейс? – скептически подняв бровь, осведомился Стейниц.

– Я почти спас свой вездеход…

– Объективно – ваша мысль с модификацией была неплоха. Но вы «почти спасли», а мейстер Сальваторе – не «почти».

– Но, командор Стейниц, конкурс – на должность виртуальщика, а не водителя тяжёлых машин!

– Мейстер Сальваторе, вы ответите на критику?

– Задание было – сохранить вездеход. Я его сохранил.

– Ты сделал это не как виртуальщик, – заявил Вейс, обратившись к Брэтали напрямую.

– Скажите, командор Вейс, – прервал его Стейниц, – вы всегда помните, что вы – виртуальщик?

– Конечно всегда!

– Когда просыпаетесь утром, бреетесь, завтракаете, когда занимаетесь сексом – ни на секунду не забываете, что вы – виртуальщик…

Джерарди нервно хихикнула. Вейс вспыхнул.

– Бывает, чтобы идти вперёд, нужно отказаться от того, что считаешь важным, – продолжал Стейниц. – А если не сможешь – проиграешь. Вы забыли одно обстоятельство, командор Вейс. Время. Ваш замысел был обречён на провал. Уж лучше бы вы заставили вездеход отрастить ноги и отойти на обочину.

Пару минут координаторы совещались между собой. Потом слово снова взял Стейниц:

– Господа Сара Джерарди и Силвио Вейс, компания благодарит вас за участие. На должность инженера виртуального пространства принят Брэтали Сальваторе.

Вейс бросил в сторону Брэтали злой взгляд, но высказать своё недовольство вслух не решился. Зато решилась Джерарди. Тряхнув головой, отчего конструкция из проволочно-жёстких волос превратилась в торчащие во все стороны клочья, она заявила:

– Командор Стейниц! Как вы можете принимать его?

– А в чём проблема?

– Но он же… Он маби! – почти крикнула Джерарди. – Я видела его анкету, мы сидели рядом…

– Маби? – изумился Вейс. – И «Мегалит» предпочтёт маби потомственному технократу?

– Если вы такой потомственный, – устало произнёс Стейниц, – почему ваши предки не подыщут вам тёплое местечко?

– Потому что я привык всего добиваться сам!

– Плюс ко всему, командор Вейс, вы ещё и скандалист. Зря я пропустил вас после собеседования. Мне такие подчинённые ни к чему.

– Да я и сам ни секунды не задержусь в вашем зоопарке! А ещё говорят, «Мегалит» – серьёзная компания… И такие порядки…

Вейс поднялся рывком, едва не опрокинув стул, и удалился из зала. Конечно, с достоинством потомственного технократа, и не забывая, что он виртуальщик. Следом за ним выскочила Джерарди. Из коридора под затихающий грохот шагов донеслось:

– Это унизительно! Вы понимаете, вы ведь тоже технократка?

У Стейница был вид человека, которому наконец-то удалось отогнать от себя назойливую муху.

– Мейстер Сальваторе, к пяти часам подойдите в отдел кадров с документами.

– Честно говоря, я с самого начала не очень-то рассчитывал на победу. – Эндрет вертел в руках надкусанное яблоко. Раздумывал, доесть его или бросить в сумку с вещами. – А тебе повезло.

– Дело не в везении, – отозвался Брэтали, укладывая в рюкзак своё немногочисленное имущество.

– Может быть… А ты-то зачем чемодан пакуешь?

– Не останусь же я жить в этом номере. В «Мегалит» подписывать договор мне к пяти. Поеду туда прямо с барахлом.

– И правильно. Слушай… сегодня последний день. Ещё только четвёртый час. До «Мегалита» полчаса добираться. Может…

– Отвали. Как свободное время занять, я найду.

– Ну чего ты такой? Ладно тебе…

– Сказал, отвали. Мне идти надо. Лучше не пытайся ко мне прикасаться.

Эндрет понял: единственное, чего он сейчас способен добиться – синяк на второй щеке.

– Зачем ты так… Я не то имел в виду. Не только сегодняшний день. Вообще…

– Мы больше не увидимся.

Брэтали уже застёгивал пальто.

– Эй, подожди!

Эндрет, как всегда, выглядел несерьёзным. В его жизни часто бывали моменты, когда после времени приходилось жалеть об этой своей привычке к несерьёзности.

Сальваторе надел на плечи рюкзак.

– Ты веришь, что с первого взгляда можно…

– Нет.

Брэтали вышел, а Эндрет, точно как вчера, подбежал к закрывшейся двери. И, хотя на этот раз она не была заперта, остановился на пороге. Замер, опершись ладонями о дверные косяки и глядя в пол. Губы кривились в улыбке. Но в душе появилось какое-то болезненное чувство. А ещё – беспричинная радость, а ещё – злость, непонятно на кого.

В вестибюле «Меги» Брэтали, занятый размышлениями о том, какая теперь его ждёт жизнь, не заметил, что прямо у него на пути торчит его недавний конкурент.

Начать «разговор» Вейс собирался каким-нибудь выражением покрепче, но упустил нужный момент. Брэтали, чуть не столкнувшись с ним, всё-таки успел его обойти, едва взглянул и пробормотал:

– А, ты…

И всё. Не сподобил даже попыткой затеять ссору.

– Скотина травоядная! – только и смог прошипеть вслед ему Вейс. Не бог весть какое ругательство, но произнёс он эти слова так, будто сам их звук пачкал губы.

Сальваторе по привычке крепко стиснул кулаки и сжал зубы, подавляя мигом вскипевшую злость. Но не оглянулся.

* * *

– Как там уладилось с жильём для Сальваторе, командор? Он же не местный.

– Оставь ты «командора», Инио, – махнул рукой Стейниц. – Мы не на собрании.

Разговаривали они по пути к лифту. Обоим нужно было вниз. В половине шестого рабочий день заканчивался, пора домой.

– Привычка, Макс.

– Я распорядился закрепить за ним номер в общежитском крыле «Меги». Средненький, чтобы смог из своей зарплаты оплачивать. У нас многие так начинали.

– Знаю, сам жил по молодости.

Стейниц кивнул, помолчал, о чём-то раздумывая.

– Инио, как твоё впечатление о нём? Верный выбор? Всё-таки он будет работать под твоим началом.

– Ну, что пока можно сказать… – Старик потеребил кончик седой бороды. Это была его давняя привычка, когда нужно что-то обдумать. Среди сотрудников даже ходила шутка: Инио думает слишком много, оттого у него такая редкая борода. – Я видел работу Сальваторе. Он неплохо проектирует. Но это не главное, на мой взгляд. У него есть способность к неординарным ходам.

– Да. Но вообще этот Сальваторе – тот ещё тип…

– В каком смысле, Макс?

– Он ведь маби.

– Ну что тут такого…

– Я уважаю твои либеральные убеждения. И о них ничего плохого сказать не хочу. Но уж этот мне их индивидуализм… Знаешь, о чём он спросил напоследок? Об одежде. Обязательно ли всегда носить деловой костюм. Кому бы такое в голову пришло? В общем, сложный тип. Но с мозгами.

– И что, разрешили ему носить «неделовой» костюм?

– Специального регламента насчёт того, как одеваться, нет, так что…

– Поблажки, Макс? – улыбнулся Инио. – Видно, вы много на него ставите.

Дождавшись лифта, Стейниц и старик вошли в кабину.

– А признайся, Инио, ты ведь удивился, что я не отклонил его заявку.

– Ну, честно говоря…

– Знаю, удивился. Разумных причин пропускать маби не было. Я положился на интуицию. Да ещё эта логическая цепочка: сфера – Витсварт – маби…

– Да, такое решение – это что-то совсем новое для компании. Оно может стать отправной точкой, с которой начнутся изменения… В лучшую сторону, конечно.

– Ты имеешь в виду либеральность? – с лёгкой иронией уточнил Стейниц. – Или пользу для компании?

– Сальваторе – способный виртуальщик, – уклонился от прямого ответа Инио.

Стейниц посерьёзнел.

– Судить будем, как говорится, по делам. Я вправе отменять свои решения. Хотя и не люблю этого.

Из газеты «Новое время» (номер, вышедший семьдесят девять лет назад)

Подарок доктора Мабиуса

Веками люди опасались неведомого и непознанного, придумывали сказки о загадочных, таинственных существах. Теперь необходимости придумывать больше нет. За что мы можем «поблагодарить» небезызвестную личность – доктора Иоганна Джейкоба Мабиуса.

Не хотелось бы высказывать в адрес этого человека одни обвинения. Он пытался помочь людям с физическими отклонениями – то есть, намерения у него были исключительно благие. Но всем известно, куда ведёт дорога, этими самыми намерениями вымощенная. Неожиданно для себя мы оказались поставленными перед фактом существования носителей генома так называемого «вируса Мабиуса» или, как их чаще называют – маби.

Конечно, это далеко не первый пример генетического изменения людей. Но по сравнению с любыми другими изменёнными маби – особый случай.

Автор не драматизирует ситуацию. Достаточно вспомнить, что биологически маби совершеннее людей. Им присущи более высокая приспособляемость к условиям окружающей среды и иммунитет к большинству болезней. Не говоря уж о других качествах, абсолютно чуждых человеческой природе – таких, как регенерация утраченных конечностей или противоестественная возможность зачатия детей мужчинами. Всё это делает маби сильнее и выносливее нас.

При этом «совершенство» касается лишь физиологии. Там, где у людей определяющим фактором является интеллект, у маби остаются одни инстинкты. Прежде всего – инстинкт самосохранения.

А если однажды они решат, что люди представляют для них угрозу?.. Наверняка такие существа не станут обременять себя соблюдением принятых в обществе законов и норм морали.

Вот каким «счастливым» соседством обзавелось человечество с лёгкой руки доктора Мабиуса. Остаётся сказать «спасибо» за нежданный «подарок»!

5. Видеть цветы

Два человека шагали по аллее парка. Несмотря на сильный дождь, под зонтами они не прятались: деревья защищают, да и идти недалеко. Одеты оба одинаково: в глухие чёрные рясы с низко надвинутыми капюшонами.

У старшего – чёткое, волевое очертание скул и подбородка. Лицо немного удлинённое, пропорциональное. Но лёгкий след усмешки, как будто застывший на губах, придавал чертам некоторую асимметричность и нарушал общее гармоничное впечатление. Казалось, этот человек знал что-то такое, что не позволяло улыбаться по-настоящему. И не позволяло не улыбаться вовсе.

Его спутник совсем молодой, не взрослее восемнадцати. Об этом говорил плавный, ещё не оформившийся по-взрослому овал лица и почти детские губы.

За деревьями мелькнул яркий оранжевый круг с расходящимися от него лучами. На фасаде здания, к которому они направлялись, светило нарисованное солнце. Поэтому и называли его Солнечным домом.

Внутри дома было оживлённо и многолюдно. Послушать доклад Яна Шварца по использованию цвета и звука для лечения собиралось немало народу. Но не все настроились на серьёзный лад. Были слышны разговоры, кто-то смеялся, кто-то торопился доделать срочные дела.

– Здравствуйте, мастер! – раздалось одновременно несколько голосов. – Привет, Йонне!

Отвечая на приветствия знакомых, оба вместе со всеми поднялись на второй этаж.

Просторный светлый зал постепенно заполнялся людьми. Некоторые тоже были в длинных чёрных «рясах», другие – в строгих костюмах с пиджаками. Кое на ком одежда яркая и броская. А на многих – наоборот, совсем простая, почти домашняя: вязаные свитера, потёртые джинсы.

Мастер и Йонне устроились на свободных местах возле окна, рядом с женщиной, одетой, так же как они сами, в чёрное.

– Энэ, ты вернулась? А я и не знал, – сказал, поздоровавшись с ней, старший.

– Вчера поздно вечером. Вот, узнала, что Шварц закончил свои исследования, решила прийти.

– Как съездили? Всё нормально?

– Да. Но привезли всего пятерых.

Разговоры в зале стихли. Шварц стал рассказывать о своей работе.

Йонне поначалу слушал внимательно, но потом мысли обратились к событиям двухлетней давности. Тогда тоже стоял сентябрь, конец сезона дождей…

* * *

Йонне Силвер, ёжась под холодными струями, бродил по кварталам Эстхелминга, восточного района Катакараны. Зонт он с собой не взял, посчитав лишним багажом. Но теперь жалел об этом.

В руках Йонне держал старый чемодан, в душе – сомнения. Накануне вечером он всё решил наверняка, но теперь откуда-то появились всякие «а вдруг…» и «а что, если…»

Он послушал ребёнка. Четырёхлетнего ребёнка. Глупость… С другой стороны, придумать про эти «синие ворота» ребёнок просто не смог бы.

Но началось всё не с ребёнка, а с рассказа, который Йонне прочёл в Сети. Перепост рассказа был свежий, а сам текст очень старый. Говорилось в нём про человека по имени Лориус Нэриум и Джесера – не Конрада Джесера, который сейчас возглавляет «Основу», а Себастиана, создателя этой компании.

В комментариях многие писали, что рассказ – от начала до конца выдумка, и никакого Нэриума вообще никогда не существовало. Но были и высказывания вроде: «Ага, и Шэна, конечно, тоже не существует. Глаза откройте».

Поддавшись порыву, Йонне добавил длинный комментарий, смысл которого сводился к тому, что он в правдивость рассказа верит. Потом долго лазил по Сети, пытаясь найти что-нибудь конкретное про Нэриума, но натыкался только на слухи.

Несколько дней его мысли были заняты одним: как было бы здорово, если бы он, Йонне Силвер, сумел отыскать психологов и… дальше следовали мечты, мечты и мечты. О запретных боевых искусствах. О силе, с помощью которой можно побеждать противников, не вступая в поединок. Но как их, психологов, отыскать? Сеть при всей безграничности заключённой в ней информации ничем не помогла. Кроме досужих домыслов, про психологов там ничего не писали.

Когда неделей позже, проходя во дворе мимо двух соседок, он услышал это имя – не поверил своим ушам. «Мастер…» Разговор шёл вполголоса, но ошибки быть не могло. «Мастер Шэн», вот что за имя прозвучало. Разве случаются такие совпадения?..

Одна из соседок была Ларисса Зеленски с первого этажа. Вечером того же дня Йонне увидел, как её маленький сын Нико копается в дворовой песочнице. Этот ребёнок не выходил на улицу уже с полмесяца. Говорили, что он заболел воспалением лёгких, а у матери нет денег на врачей и хорошие лекарства.

Общение Йонне с Зеленски ограничивалось приветствиями при случайной встрече. Он долго собирался с духом, прежде чем пойти и позвонить в их дверь. Когда Ларисса открыла и удивлённо посмотрела на него, он и вовсе растерялся. Но, извинившись, всё-таки задал свой вопрос.

Она только пожала плечами:

– Извини, не хочу грубить, но какое тебе дело, как выздоровел мой сын?

Решив не сдаваться легко, Йонне долго выждал нужного момента. И однажды, когда Ларисса гуляла с малышом и заговорилась с какой-то женщиной, подошёл к мальчику.

– Привет, Нико. Ты больше не болеешь, да?

– Он сказал, ищи синие ворота, – улыбаясь Йонне, произнёс ребёнок.

– Что? – не понял Силвер.

– Тот человек сказал: если соседский мальчик спросит что-нибудь, надо сказать – пусть ищет синие ворота.

Сердце Йонне подпрыгнуло в груди. «Они знают про меня. Как такое возможно?»

– Где мне их искать, Нико? Тот человек сказал – где?

– В восточном Хеминге.

Под «Хемингом», конечно, подразумевался Эстхелминг, их район. Но шутка ли – блуждать по всему восточному сектору Эстхелминга и разыскивать какие-то синие ворота… Теперь оставалось надеяться только на них. Через Нико они позвали его, так пусть подсказывают дорогу…

И в конце концов – благодаря психологам, или случайности – к каким-то воротам, выкрашенным в синий цвет, ноги Силвера принесли. Ворота как ворота, ничего особенного. Глухие в глухой каменной ограде. Ни малейшего намёка на декоративность. Может, не те?..

Нет, с сомнениями пора заканчивать. Йонне взялся за тяжёлое металлическое кольцо на воротах и постучал.

Электроника, уловив колебания, тут же сообщила кому-то там, за оградой, о посетителе. Через пару минут в проёме между створками возник плечистый гигант, и замер, сложив руки на груди. Лицо у него было смуглое, широкоскулое, с узкими тёмными глазами. Волосы собраны в пучок на макушке.

– Здравствуйте, – пробормотал Силвер. Чтобы разговаривать с этим человеком, пришлось задрать голову.

– Что тебе нужно? – вместо приветствия спросил великан. При этом он ещё и разглядывал гостя совершенно невежливым образом, что Йонне совсем не понравилось. Робость мигом исчезла, и он сходу выпалил:

– Я, это, учиться пришёл. У мастера Шэна.

Выражение лица гиганта не изменилось, осталось бесстрастным. Покачав головой, он произнёс:

– Уходи. Здесь не школа, в ученики не принимают. Чего ты ищешь, здесь нет.

Почему-то решительный отказ подействовал прямо противоположным образом.

– Вы говорите неправду! Не убеждайте меня, что такого человека не существует. Я точно знаю, мастер Шэн недавно вылечил одного ребёнка. И сам велел мне передать…

– Тут не больница, и никого не лечат.

– Да мне и не нужно…

– Нам тоже.

Гигант отступил за ворота.

– Я не уйду, – заявил Йонне, припомнив то ли прочитанную, то ли услышанную однажды историю. – Сяду здесь и с места не сдвинусь, пока меня не пустят, или хотя бы не объяснят толком…

– Как хочешь, – отозвался гигант. Ворота закрылись.

Йонне ещё постоял возле них, ожидая неизвестно чего. Потом отошёл в сторону, грохнул оземь свой чемодан и уселся на него.

Уже через несколько минут он понял, что сдержать обещание будет не так-то просто. Хорошо было его мифическим древним предшественникам, набивавшимся в ученики в прославленную шаолиньскую обитель: тогда погода была потеплее, чем сейчас. Пожалуй, и неделю просидишь.

Во время ходьбы не мёрзнешь. Другое дело – без движения. А предшественники-то были мифические… То есть, может, и вовсе не было. А он, как дурак, в сказки верит. Сидит тут и морозится совсем не по-мифически.

Не было… Ну не было – и шут с ними. Но лучше верить, что были. Холод терпеть, вроде, легче.

Хорош же этот мастер Шэн: сначала детей подучивает что ни попадя говорить, а теперь, значит, гонит. Нет уж, раз сказал – никуда он, Йонне, отсюда не уйдёт. Они ведь на это и рассчитывают, что он не выдержит долго. Так назло им…

Или всё-таки не те ворота?

Мимо шли люди, некоторые не обращали внимания, некоторые косились. Ну и пускай себе косятся.

На Йонне напало какое-то отупение. И холод, кажется, уже не такой холодный… Странно. С чего бы?

«Не боись, насмерть не замёрзнешь», – мысленно обратился он к себе. Не мороз же, в самом деле. Градусов пять со знаком «плюс» точно есть. Значит, всё нормально. Значит, сидеть… и сидеть.

…С удивлением Йонне обнаружил, что начинает смеркаться. Неужели он тут уже целый день? В животе заурчало – только так он и догадался о своём голоде. Есть не хотелось. Пить тоже. Но водой он и без того пропитался, наверное, до костей.

Собственной банковской карточки у Силвера не было, только немного наличных сбережений, которые он припрятал в чемодане, на всякий случай. Но – не на такой случай. Не станешь же жевать деньги. Ну и пусть, решил он. Даже лучше: дольше не будешь пить и есть – дольше не напомнят о себе физиологические нужды.

К ночи, несмотря на всё неудобство своего положения, Йонне стал клевать носом. Но позже это состояние исчезло, сменившись чрезмерной бодростью. Ночные часы текли ужасно медленно. Порой становилось обидно почти до слёз, но всерьёз раскиснуть он себе не позволил.

Пару раз Силвер привлёк к себе ненужное внимание. Сначала – пьяной компашки, потом – девицы в кожаной юбке и чулках в сеточку. Но от него отстали, потому что оба раза он отмолчался, не ответив ни на оскорбления, ни на предложения, которые в итоге тоже закончились оскорблениями.

На рассвете ворота открылись, и из них стали выезжать машины и выходить люди. Мужчины и женщины, молодые и пожилые, по одному и по несколько. На Йонне никто даже не взглянул.

Мелькнул вчерашний здоровяк. Немного времени спустя – он же во второй раз, причём в том же направлении. «Ну вот, – как-то безразлично подумал Йонне, – глюки начинаются»…

Ещё через час он уже был близок к тому, чтобы свалиться со своего чемодана прямо в уличную грязь.

Поток людей схлынул. Кто отправлялся по своим делам на весь день – ушли, кто выходил ненадолго – успели вернуться. Но вот в воротах появился ещё кто-то. И направился в его, Силвера, сторону.

Одет этот кто-то был в мешковатую чёрную куртку, лёгкую, наподобие спортивной. Капюшон поднят. Лицо скрыто в тени.

Капюшон?.. Что за ерунда? Нет, конечно, об одежде, которую, якобы, носит кое-кто из психологов, Йонне в Сети прочитал. Как раз о капюшонах речь и шла, только вот не от спортивной куртки… И не в сочетании с широкими штанами грязно-болотного цвета.

Подавив нервный смешок, Йонне спросил:

– Прогнать идёте?

Голос странно хрипел. Йонне не то подхватил простуду, не то уже говорить разучился, пока торчал тут.

– Сидишь? – вместо ответа поинтересовался психолог. Ну да, психолог… Кто же ещё – раз оттуда, из-за ворот?

Силвер пожал плечами – мол, сами не видите? Но всё-таки подтвердил очевидное:

– Сижу. – С голосом уже получше. Значит, не простыл, а охрип только.

– Пошли.

– Куда? – в тон незнакомцу односложно осведомился Йонне.

– Со мной.

– Я к мастеру Шэну пришёл. Учиться. И не уйду, пока…

– …не унесут? – подсказал психолог.

– Не смешно. – Сил злиться по-настоящему у Йонне не было. – Мастер Шэн сам…

– Кто такой Шэн?

– А то вы не знаете.

– Знаю. А ты?

– Человек, у которого я бы хотел учиться.

– Чему?

– Боевому искусству. И вообще… быть психологом. Владеть силой.

– И вообще?..

У Йонне голова пошла кругом.

– Слушайте, не издевайтесь.

– Ладно, – как ни в чём не бывало откликнулся незнакомец. – Имя.

– Силвер…

– Да не твоё. Шэн – это просто имя. Я говорю с тобой и, кажется, более настоящий, чем какое-то имя. Учёбы, правда, не предлагаю. Скажем, возможность перестать сидеть и пойти. Ну как?

Не дождавшись ответа, психолог зашагал прочь, но не за ворота, а от них, по улице.

А… ну и ладно. Ну и…

– Подождите, мастер! – крикнул Йонне. Чёрт с ним, с обещанием с места не сходить.

Он вскочил – к собственному удивлению, оказался способен на такую прыть. Но хватило её ненадолго. Йонне грохнулся коленками и ладонями в лужу, поднялся настолько быстро, насколько смог, сгрёб в охапку чемодан и, кое-как ковыляя, догнал психолога.

– Я решил… ну да, глупо сидеть. Но… разве нам не туда? – он махнул рукой в сторону оставшихся позади ворот.

– Нет, – отозвался незнакомец.

Общаться с ним с непривычки было трудно. Не разберёшь, что на уме: лицо больше чем наполовину закрыто. Иногда он как будто усмехается… да и то толком не поймёшь. А идёт уверенно. И как? Не видит ведь ничего под своей тряпкой… наверное.

– Э-э… мастер… а можно узнать ваше имя?

– Фрэнком зови. Давай-ка где-нибудь поедим.

Силвер такой перспективе обрадовался. Стоило ему выйти из «сидячей забастовки», как прилипший к позвоночнику желудок ощутимо заявил о своих правах.

В бистро Йонне пристроил свой чемодан возле выбранного Фрэнком столика и на минуту отлучился в одно известное помещение. Вернувшись, обнаружил, что своего капюшона психолог так и не снял. А тарелка варёного риса с грибной подливкой на столе уже появилась.

Не столько из любви к рису, сколько из-за перевёрнутого с ног на голову противоречия Йонне заказал себе то же самое. С голоду и рис пошёл за милую душу. Фрэнк хотел расплатиться за обоих, но Силвер запротестовал и сам заплатил за свою порцию.

День прошёл странно. Они ходили по улицам, время от времени Фрэнк останавливал Йонне и исчезал в каком-нибудь дворе. Иногда возвращался почти сразу, иногда задерживался надолго. Силвер дожидался его в лучшем случае в каком-нибудь закуте, в худшем – посреди улицы. Ставил на землю до смерти надоевший чемодан и от нечего делать наблюдал за эстхелмингской жизнью.

Отчасти эта жизнь была ему знакома. Но ограничивалось знакомство западным сектором. Он примыкал к Миддэлу, центральному каранскому району, и считался наиболее благополучным – по меркам Эстхелминга. Но большую половину своих недолгих лет Йонне провёл именно в Миддэле, где мультиполис представал в респектабельном обличии. Жилые комплексы не выше двадцати пяти этажей, с чистыми дворами, опрятные супермаркеты, приличные школы. Достаток без излишеств. Без таких, например, как дома-дворцы Лантэйна, западной части города. Или магазины района развлечений Риг Пэлатс, где вам предложат теленоут в виде серёжек из платины с сапфирами или светокожаные туфли по цене автомобиля среднего класса.

В Миддэле семья Йонне жила, ни в чём не нуждаясь. Потом, когда ему пришлось переселиться в другую семью и в другой дом, которые, ни первая, ни второй, так и не стали ему родными, было почти так же, но… уже в Эстхелминге. Поначалу Силвера удивляло, что на улицах здесь убирают реже, многие дома выглядят ветхими и облезлыми, и чаще слышно о кражах и угонах машин. Но со временем он привык – даже к тому, что в новой школе драться приходится гораздо больше, чем в миддэлской. Ко всему привык, кроме этих людей. Он был с ними родным по крови, но не чувствовал этого родства. Упрекнуть их, правда, нечем… Но в любом случае то, что он ушёл теперь, лучше для всех.

Лучше, но… дальше-то что? Может, этот Фрэнк над ним просто смеётся?

Навес у входа в какую-то закусочную, под которым Йонне уселся, худо-бедно защищал от дождя. Из открытой двери тянуло жареным луком и пивом.

Так далеко от западной границы Эстхелминга ему прежде редко доводилось бывать. Поэтому и больше непривычностей бросалось в глаза. Многие местные обитатели, и мужчины, и женщины носили странную одежду – Силвер знал, что называют её «хемифат». Это большой кусок ткани, который оборачивают вокруг тела так, что он отлично держится и не спадает. Порой хемифат мешает определить – то ли перед тобой бродяга, то ли вполне «благополучный» обитатель одной из здешних многоэтажек с плохо освещёнными, провонявшими кошками подъездами.

По дорогам, кроме автомобилей, проезжали двухъярусные кибервелосипеды, передвижные кухни восточной еды, следом за которыми плыли густые шлейфы острых пряных запахов, и какие-то совсем уж невообразимые самодельные агрегаты, напоминающие гигантских насекомых.

Почему Фрэнка так долго нет? Вдруг он уже и забыл, что его ждут?

При мысли о вынужденном возвращении домой у Йонне на душе сделалось тоскливо. Не очень тяжело, но как-то смутно и безрадостно.

Из забегаловки донеслись шум и крики. Через несколько секунд на улицу вылетел некто – причём явно не без посторонней помощи. А в дверях воздвиглась монументальная фигура, упёрла кулаки в необъятные бёдра и прогремела:

– Чтоб я больше тебя здесь не видела, дрань голозадая! А не то своими руками удавлю… – женщина сделала выразительное движение, не оставляющее сомнений в том, что при случае так и поступит.

Изгнанный, встав в позу древнеримского оратора, воззвал:

– Лаорис! Как так можно… с человеком! Стакан поганого пойла…

– Да ты две бутылки выжрал! А платить кто будет? Если дура Марико ещё раз нальёт тебе, пока не покажешь деньги, костей тут не соберут! И твоих, и её!

Неудачливый пьяница простёр руку в широком жесте.

– Я ж всей душой к тебе… Богиня!..

– Проваливай!

– Гнева… – закончил «оратор» и поплёлся восвояси.

– А ты здесь чего?.. – обратила было Лаорис своё грозное внимание на Силвера. Но как раз в этот момент подошёл Фрэнк.

– Здравствуй, Лаорис. Он меня дожидается.

– Здрасте, – уважительным тоном пробасила хозяйка закусочной. – Ну, если вас, тогда ладно.

– Как идут дела?

– Да ничего, мастер, спасибо.

– Опять выгнала Амфионоса?

– Не говорите мне про эту скотину.

– Ты с ним слишком сурова. Вот он и пьёт с горя.

– Сурова! – хозяйка неожиданно заливисто хихикнула. – Ну, вы скажете!

– Нет, правда. Может, лучше помиритесь?

– Посмотрим там… А вы заходите, заходите. Приготовлю вам макароны с томатом, базиликом и сыром – объедение!

Закусочную Фрэнк и Йонне покинули уже в сумерки. На улицах Эстхелминга стало многолюднее, чем днём. Кого здесь только не было: калеки на киберпротезах устаревших моделей, влюблённые парочки неопределённого пола, накрашенные неоновой косметикой шлюхи. Уличные певцы и художники, мелкие воришки, наркоманы, продавцы и скупщики законного и незаконного товара, приверженцы всех на свете философских учений и молодёжных субкультур, обманщики и надувалы любых мастей. И – обитатели других районов города, которые ни за что не приехали бы сюда днём. Но ночь отменяет правила, приличия и запреты.

Нигде больше не встретишь столько людей, ни в чём друг на друга не похожих. И вместе с тем – нигде эти различия не значат так мало, как здесь. Даже офстаты. Хотя нельзя сказать, что не значат совсем ничего.

Жизнь восточного района бурлила, точно в гигантском котле. Замирала и тревожно затаивалась она только в дни тотальных проверок. Каждый тогда старался где-нибудь отсидеться, не высовываясь – авось пронесёт. А в остальное время Эстхелминг был таким, каким он был: разношёрстным, ярким, грязным, страшным, весёлым, и однообразным тоже – всяким.

Но Йонне за свои годы видел ещё очень мало, и основную часть знаний о мире почерпнул не из собственного опыта. Теперь он переживал что-то вроде перенасыщения потоком реальности. Ему трудно было даже представить, что творится в самом сумасшедшем секторе восточного района – Форине, или за пределами Эстхелминга, ещё дальше на восток, у неспящих.

Фрэнк, похоже, чувствовал себя тут как в родной стихии. С десяток раз с ним здоровались. Кто – Йонне не успевал разобрать, и был этому только рад.

Наконец они достигли своей цели – точнее, достиг Фрэнк, а Силверу не оставалось ничего, кроме как за ним следовать. Это оказалась гостиница с более чем скромными удобствами и неподходящим названием «Уютный дом», в двух крошечных номерах которой они и разместились. Йонне к тому времени было уже всё равно, где спать. Он с ног валился от усталости.

На рассвете Фрэнк разбудил его. Психолог успел облачиться в свою не по погоде тонкую куртку поверх серой футболки с узором в виде стилизованной геральдической лилии. Футболку было видно, потому что молнию он ещё не застегнул. Но капюшон поднять потрудился.

– Я ухожу. Пойдёшь со мной, или останешься? – при этом он не уточнил, собирается ли сюда вернуться.

– С вами пойду.

Этот день был похож на предыдущий. Следующий тоже, и ещё несколько. Они ходили и ездили по кварталам Эстхелминга, Фрэнк – по своим неизвестным делам, Йонне – непонятно зачем. Вечером возвращались в гостиницу. Как-то Силвер всё-таки спросил психолога, чем тот занимается. В ответ Фрэнк пожал плечами:

– Разговариваю с людьми.

Бывало, за обедом или ужином в какой-нибудь столовой к ним присоединялись неизвестные Силверу мужчины и женщины. Однажды по разговору Фрэнка и незнакомца он понял, что второй – тоже психолог. Но философской беседы «о высоком» прождал тщетно. Закончив есть, психологи говорили о том, что какой-то Патроклос, к счастью, поправился, а для какой-то Ирэн подыскали подходящее жильё.

Силвера психолог никогда ни о чём не расспрашивал. Фрэнка как будто совсем не интересовало прошлое Йонне – пусть в таком возрасте «прошлого» ещё мало. Ну, не спрашивает – и не надо…

Иногда Фрэнк уходил один. Силвер подозревал: он возвращается туда, за синие ворота. Может, так оно и было. Может, и нет, или не всегда. Оставаясь в одиночестве, Йонне выходил со своего теленоута в Сеть, что-нибудь читал, слушал музыку или смотрел кино.

Родные ему не звонили. Перед тем, как покинуть дом, он сменил номер теленоута. Но почему-то казалось, что предосторожность была излишней. Он всё объяснил в записке. Они, наверное, поняли, и не стали его разыскивать. Друзьям Йонне не звонил сам. Не хотелось. Уходить – так уходить. И, если разобраться, они все скорее просто приятели, чем друзья. Был бы он кому-то по-настоящему нужен, могли бы написать на электронный адрес. Но писем не было. Даже от Марианны. Хотя почему – даже? От Марианны их не стоило ждать в первую очередь.

Когда надоедало сидеть в номере, Силвер шёл прогуляться. Он сам не заметил, как стал осваиваться в восточном секторе Эстхелминга – быстрее, чем можно было подумать. Первое удивление и растерянность прошли. В толпах эстхелмингцев он начал различать отдельных людей. Пока ещё чужих и незнакомых, но разных и непохожих друг на друга.

Хозяин гостиницы его уже знал (Фрэнка он знал давно, психолог явно останавливался здесь не впервые) и здоровался при встрече, некоторые постояльцы – тоже. А однажды какая-то пожилая женщина поздоровалась с ним на улице.

– Здравствуйте, – откликнулся Силвер на её приветствие – невежливо же промолчать. Но, подумав, что его с кем-то перепутали, спросил: – А разве мы знакомы?

– Да ты ведь мастера, психолога помощник, – улыбнулась женщина. На губах Йонне появилась ответная улыбка. Про себя он сильно сомневался, можно ли его так назвать. Но то, что его узнали, оказалось приятно.

Однажды во время ужина Фрэнку позвонили. Он пробубнил в трубку «угу», за считанные секунды проглотил то, что оставалось в его тарелке, сказал Йонне, чтобы в гостиницу тот возвращался один, и ушёл.

С полминуты Силвер сидел и злился, понимая, что, в общем-то, никакого права на это не имеет. Потом вскочил и выбежал на улицу.

Ну и пусть он поступает нечестно. Просто надоело уже, сколько можно так…

Оглянулся по сторонам – нет, Фрэнк ещё не свернул никуда, вон его капюшон в толпе мелькает. К остановке психолог не пошёл – видно, собрался не слишком далеко.

Следующие четверть часа Йонне старательно изображал из себя сыщика, преследуя Фрэнка на безопасном расстоянии. А потом… потерял из вида. Значит, психолог куда-то зашёл. И куда же? Что там, рядом с местом его «исчезновения»?

Йонне посмотрел на подсвеченную неоном вывеску. Бар «Западный рай». Ну да, конечно, бар… Надпись фиолетового цвета. Он уже начал немного понимать местную символику нелегальных притонов и игорных домов. Поэтому к двери под вывеской даже не подошёл. Обогнул здание сбоку, приблизился к окну – занавешено плотно. Вдруг сзади кто-то сгрёб его за воротник куртки.

– Чего надо? – поинтересовался хриплый бас над ухом.

Но тут же отодвинулась занавеска, и в окне возник капюшон Фрэнка.

– Боксёр, ты уж с ним полегче.

– Знакомый ваш, что ли? – вежливо осведомился хриплый.

– Ага. Сюда его давай.

Боксёр выпустил воротник Силвера.

– Ты это, не знал я, – извинился он. – Пошли.

Своё прозвище он явно оправдывал. Для полноты соответствия стоило бы добавить ещё – «тяжеловес». Спорить Йонне не решился, хотя Фрэнк забыл поинтересоваться его мнением – хочет ли он идти в этот дом?

Со двора был ещё один вход без всяких вывесок. Сопровождаемый Боксёром, Силвер проследовал по полутёмному коридору. Послышалось – или и вправду откуда-то доносится плач?

– Ну, заходи, раз пришёл, – поприветствовал Йонне психолог.

Дверь в конце коридора вела в просторную комнату, освещённую неяркими разноцветными лампами. На стенах – бархатные драпировки, ковёр на полу, вокруг низеньких столиков разбросаны атласные подушки. Если не принимать в расчёт барную стойку, всё это напоминало посредственную декорацию к постановке из «Тысяча и одной ночи». Только в воздухе вместо аромата восточных благовоний висел запах выпивки и табачного дыма.

– Да выметайтесь же вы! – воскликнул раздражённый голос. – Марш наверх! Джани, Саймон, убью, если сейчас же не исчезните!

В дальнем конце зала была лестница на второй этаж. На нижних ступеньках сгрудилось несколько человек – именно их пытались прогнать. В другом углу на куче подушек полулежала женщина в разорванном платье, прижимая к лицу полотенце. Её-то всхлипывания Йонне и услышал ещё в коридоре.

– Сакура, мы же волнуемся за Джезабель!

– Наверху поволнуетесь! Или Боксёру сказать, чтоб вас отвёл?

– Ну Сакура…

– Марта! Ты меня не поняла? Живо!

Помощь Боксёра не понадобилась: в конце концов пёстрая толпа отступила под натиском Сакуры.

Фрэнк между тем вернулся к плачущей Джезабель. Сакура подошла к ним, устало провела рукой по коротким рыжим волосам, покачала головой.

– С клиентами объясняться пришлось – ладно ещё мало народу было, рано. Теперь с этими никакого сладу. Ну что, мастер? Можно её собрать-то?

– Постараемся.

– Лицо!.. – рыдала Джезабель. – Как я буду такая…

В комнату вошёл какой-то тип с постной миной.

– Давайте, обезболивающее сделаю, – предложил он.

– Да ты ещё со своими советами!.. – напустилась на него Сакура. – Руки у тебя не тем концом, пришлось вот мастера беспокоить…

Долговязый только беспомощно развёл этими самыми руками:

– Что ты хочешь, я венеролог, а не хирург…

– Не нужно укол. – Осторожным, но отметающим противоречия движением Фрэнк отнял ладони женщины от полотенца и сжал в своих.

– Всё, Джези, не надо больше плакать.

Она всхлипнула ещё раз-другой, потом затихла.

– Вот так…

Фрэнк убрал полотенце. С обратной стороны оно было пропитано кровью. А открывшееся лицо женщины выглядело ужасно: сплошные синяки и ссадины. Правый глаз заплыл, губы распухли. Нос, похоже, сломан.

– Ублюдок, сука! Драть бы его во все… – прошипела Сакура, стискивая кулаки, и добавила ещё несколько более крепких выражений. – Боксёр, ну как ты не поспел, а?

– Так он ведь в окно… Я пока, это, по лестнице, он уж…

– Ладно, ладно, – отмахнулась Сакура, нервно расправляя складки длинного шёлкового хемифата, чёрного в зелёных драконах. – Не виноват, знаю…

– Я, это, пойду. Смотреть. А то мало ли кто там…

– Иди, иди. И чтоб никого – здесь сегодня закрыто.

«Пёс сторожевой», – обругал его мысленно Силвер, с неудовольствием вспомнив тяжёлую лапу, чуть не приподнявшую над землёй.

– Нужно перенести её в комнату, – сказал Фрэнк.

– Так мы её специально, мастер, это… вниз привели. – Сакура почему-то запнулась, прямо как Боксёр. – Они у меня тут постоянно не живут. Комнат своих, то есть, нет. Рабочие только… Может, здесь её устроим поудобнее?

– Нет, лучше положим нормально на кровать.

– Ну как знаешь… Тогда Боксёра надо позвать.

– Не надо, справимся. Йонне, не торчи там столбом, иди сюда.

До этого момента Силвер, стоя в дверях и чувствуя себя совершенно лишним, воспринимал происходящее словно какой-то дурацкий спектакль. Кажется, теперь он и сам становится его участником.

– Придержи ей голову. Осторожно.

Фрэнк поднял Джезабель на руки. Непонятно было – спала она, или просто расслабилась и успокоилась. Йонне послушно поддерживал её голову, волей-неволей глядя в изуродованное лицо. Не то чтобы вид крови его пугал, но в животе сделалось холодно от смешанного чувства жалости и брезгливости. В крови расплылась яркая косметика, крашеные волосы на левом виске слиплись в тёмные пряди. Платье Джезабель, казалось, и создано-то для того, чтобы его разорвали, и теперь едва прикрывало тело. А ещё от неё невыносимо разило дешёвой парфюмерией. «Сама виновата» – вот что обычно в таких случаях говорят.

Они поднялись на второй этаж. Тут собралась стайка девиц, и не только девиц, все галдели, кто-то хлюпал носом. Поспешившая следом хозяйка заведения шикнула на них, велев сидеть по комнатам, и распахнула перед психологом крайнюю дверь. Фрэнк и Силвер уложили Джезабель на широкую кровать, застеленную малиновым покрывалом.

Сакура оставила на тумбочке чистое влажное полотенце и вышла. Йонне в нерешительности топтался посреди комнаты.

– Мастер, может… помочь чем-то…

Фрэнк повернулся к нему. Он выглядел совершенно спокойным, даже каким-то безмятежным – насколько об этом можно судить по выражению лица, открытого только наполовину.

– Нет, спасибо. Дождись меня, если хочешь.

Силвер притворил за собой дверь спальни. Он был растерян и не знал, куда податься. Уйти бы отсюда… Но к этому желанию примешивалась доля любопытства.

Он устроился на верхней ступеньке лестницы. Снизу доносился негромкий разговор.

– Стоило бы всё-таки её в больницу отвезти. – Это, кажется, сказал врач. Тот, что не хирург.

– Да какая больница! – откликнулась Сакура. – Можно было бы в больницу, тебе бы здесь не платили. Без разборок ведь не обойдётся. Правоохранов впутают, начнётся – как, чего, почему не в Риг Пэлатс, где лицензии? Не отвяжешься.

– В Пэлатс дорого местечко купить?

– Смеёшься? За недорого-то все бы там были, законные, а не тут, как партизаны в подполье. Пойду-ка схожу в бар, посмотрю, как там.

Наверное, – подумал Йонне, – это тот самый бар, о котором написано на вывеске, в который можно попасть с главного входа.

Прошло уже не меньше получаса, когда за спиной послышался шорох открывшейся двери и тихие шаги. Девица ступала осторожно, чтобы не стучать десятисантиметровыми каблуками.

– Ты тоже ждёшь, да? – тихо спросила она и уселась рядом с Йонне. На каблуках ей стало неудобно, и она сначала поставила ноги смешно, носками внутрь, потом сняла туфли. Вокруг её щиколотки болтался браслет. А вот лака на ногтях почему-то не было.

– Мне так жалко Джези. – Похоже, на неловкое молчание Силвера она внимания не обратила. – Этот придурок её убить мог. Бывают же такие сволочи! А мастер – он её вылечит, да?

Йонне не знал, что на это ответить.

– Но если и вылечит, – продолжала она, – шрамы-то всё равно останутся… Меня, кстати, Кларой зовут.

Йонне, почему-то не ожидавший такого продолжения, с опозданием назвал своё имя.

– Знаешь, она всё время хочет отсюда уйти. У неё мечта – выйти замуж, завести свою семью. Вот я не пошла бы замуж, даже если бы мне предложили. А Джези пошла бы. Но чтобы новую жизнь начать, деньги нужны. А у неё долги…

В коридоре появился Фрэнк.

– Что там, мастер? – зашептала новая знакомая Йонне. От волнения шёпот у неё вышел громким, и она зажала рот ладонью.

– Нормально.

Услышав голоса, обитатели заведения покинули спальни, в которые их с таким трудом загнала Сакура, и окружили психолога.

– Мастер, посмотреть-то на неё можно? – спросил парень с колечком в носу и радужными линзами в глазах.

Фрэнк кивнул.

Подопечные Сакуры один за другим заглядывали в приоткрытую дверь, ахали и удивлённо шептались между собой. Йонне тоже заглянул. Лицо Джезабель без следов крови и косметики было бледным. В нескольких местах на нём словно лежали голубоватые и розоватые тени – там, где должны были быть распухшие кровоподтёки и раны, а в будущем – те самые шрамы, о которых говорила Клара.

Теперь Силвер понял причину восхищённого перешёптывания. И тщетно попытался уложить происходящее в своей голове. Оказывается, знать, что что-то возможно, и видеть своими глазами – совсем разные вещи.

– Сакура, наверное, в баре, – сказала Клара. – Йонне, сходи, позови. По коридору – налево, увидишь дверь.

Силвер спустился по лестнице. Сакура в этот момент сама вернулась в «восточный» зал, так что идти в бар не понадобилось.

– Э-э… мейстрис… там вас зовут.

– Не будь дураком, Йонне. Он не женщина. – Фрэнк, оказывается, направился вниз следом за Силвером.

Йонне оставалось только оторопело хлопать глазами. Теперь он разглядел, что черты лица у Сакуры и в самом деле не женские. Надо же ошибиться так глупо! Ведь и косметики нет, и волосы короткие… Всё проклятый хемифат, который толком не даёт разглядеть фигуру.

– Он не дурак, – с мягкой улыбкой возразил Сакура. – Просто совсем молодой ещё…

– Извините, – мучительно краснея, пробормотал Йонне. – Там… Джезабель.

– Пойду к ней поднимусь.

– Пусть кто-нибудь из девушек за ней поухаживает, переоденет и укроет поудобнее, – посоветовал Фрэнк, усаживаясь на высокий стул возле стойки. Силверу показалось, выглядит психолог немного усталым.

Минут через пять Сакура вернулся и, сложив на груди руки, остановился напротив Фрэнка.

– Ну и как мне тебя благодарить? Как ей тебя благодарить? Ты творишь чёрт знает что, настоящие чудеса, а мне взамен даже предложить нечего! – Силвер заметил, что у Сакуры предательски дрожат губы. – Ты единственный, с кого я бы постыдился брать деньги. Но тебе, мать твою, ничего, что у меня есть, не нужно!

Фрэнк улыбнулся. Такая улыбка – именно улыбка, а не обычная усмешка – на его лице появлялась нечасто. Но уж если появлялась, то много значила для того, кто её видел.

– Разве что ты разрешишь мне читать здесь по воскресеньям душеспасительные проповеди.

– От тебя они и проповеди станут слушать, будь уверен. Да и я тоже.

– Только, кажется, я не вспомню ни одной.

Сакура прижал ладонь к щеке и покачал головой.

– Спасибо. Спасибо тебе. Я тебя люблю.

– И я тебя тоже, ты знаешь.

Фрэнк положил руку на закутанное в чёрно-зелёный шёлк плечо и слез со стула – с таких стульев нужно слезать, а не вставать.

– Ты всех любишь. Вот что я знаю.

Тут в поле зрения Сакуры попал Силвер.

– А-а… кстати. Теперь я с двух человек постыдился бы брать деньги.

– Что, Йонне, рассмотришь предложение? – интонация Фрэнка была совершенно серьёзной.

– Мастер… – выдавил из себя готовый сквозь землю провалиться Силвер. Он не знал, чего ему хотелось больше: убежать отсюда или с кулаками броситься на психолога. Зачем Фрэнк выставляет его идиотом?!

Сакура махнул рукой:

– Он думает, мы смеёмся. Но приглашение будет действовать…

– Мастер, вы на меня не сердитесь? – спросил Йонне на обратном пути. Стоило ему окунуться в знакомое оживление эстхелмингских улиц, как он почти успокоился. Но… Оставалось очень много всяких «но».

– Нет. А ты на меня?

Силвер против воли усмехнулся.

– Не знаю, – честно признался он. – Просто… я такого не ожидал. Но это не важно. Вы ей, конечно, помогли. Но, может, и навредили? Может, если бы она больше не смогла работать тут… – не договорив, Йонне замолчал. – Ладно. Я понятия не имею, как судить о таких вещах. Но… вы сделали это с помощью силы?

– Да, – легко, словно вопрос касался пустяка, подтвердил психолог. – Но дело не в силе, а в том, как её использовать.

Через два дня Фрэнк в очередной раз исчез без лишних объяснений. Йонне отправился бродить по Эстхелмингу в одиночестве.

Вечером он зашёл в кафе под открытым небом. Устроившись за столиком, обратил внимание на складной тент на другой стороне дороги, под которым сидела девушка с интеллиджбуком на коленях. Однажды Йонне уже видел её неподалёку отсюда. Тогда Фрэнк поздоровался с ней и немного поболтал. Силвер знал, что она художница, рисует уличные пейзажи. Как будто нельзя найти ничего поинтереснее видов на эстхелмингские забегаловки, машины и спешащих прохожих…

У края тротуара примостился попрошайка. Йонне решил положить в его миску денег. Но сразу же в голову пришло: вдруг он притворяется немощным, а на самом деле вполне смог бы работать? Вдруг он вор, которому так удобнее поджидать нужного момента? Или мелкая монета ему не нужна, а много давать не с чего.

От этих мыслей Силвер почувствовал себя одиноким и очень чужим здешней жизни. Он не привык видеть попрошаек и не привык подавать им. И в том, что нищий сидит тут, и в том, что он, Йонне, сомневается, дать денег или нет, есть как будто что-то стыдное. Даже если попрошайка не притворяется…

Йонне мысленно себя обругал. Глупость! Ну стоит ли об этом так долго раздумывать?

Допив одним глотком остывший кофе со сливками из высокого картонного стакана, он поднялся и, проходя мимо попрошайки, положил сдачу в миску. Поймал взгляд из-под спутанных волос, пискнул что-то в ответ на прозвучавшее хриплое «Спасибо, мейстер». И быстро зашагал прочь, стыдясь ещё и того, что такой ничтожный поступок на миг заставил почувствовать себя великим благодетелем человечества.

По дороге домой, как он начал именовать гостиницу, Йонне показалось, что в толпе он заметил Фрэнка. Но Силвер тут же понял, что ошибся. Лицо этого человека тоже почти закрыто капюшоном, но рост и походка другие.

Пару раз с Силвером поздоровались люди, которых он не мог припомнить.

За день Йонне нагулялся по городу достаточно. Но в четырёх стенах сидеть не хотелось. Он решил воспользоваться единственным преимуществом, которое имелось у номеров на последнем этаже «Уютного дома» – выходом на крышу, приспособленную под прогулочную площадку. Вид оттуда открывался не ахти какой, здание всего в пять этажей. Но всё же там неплохо.

Лестница находилась возле двери в ванную. Йонне успел только подняться по ней и открыть люк в потолке, когда в номер постучали. Фрэнк, наверное, – решил Йонне. Но это оказался не Фрэнк, а какой-то взъерошенный парень со слегка безумными глазами. Последнее Силверу особенно не понравилось. Про себя он прикинул, что незнакомец довольно тощий, на сильного не тянет. Зато высокий, в любом случае тяжелее него…

– Где мастер? – спросил незваный гость таким тоном, как будто Йонне клятвенно обещал в назначенный час устроить ему встречу с мастером и не сдержал слова.

– Ушёл. Когда вернётся – не знаю. А вы вообще-то…

– Отлично! Просто отлично… – парень, не дожидаясь приглашения, вошёл в комнату. Движения у него были нервные и дёрганые. – Как раз вовремя! Ну, оно и к лучшему.

Пришелец немигающим взглядом уставился за спину Йонне. Привидение, что ли, увидел?..

Когда до Силвера дошло, куда смотрел парень, было уже поздно. С ящеричьим проворством тот вскарабкался по лестнице и исчез в люке. Предчувствуя недоброе, Йонне бросился следом.

– Не подходи, – предупредил незнакомец, перекидывая ногу через ограждение на краю крыши.

– Эй, ты совсем…

– Сделаешь хоть шаг – я прыгну.

Не зная, что предпринять, Силвер остановился на последней ступеньке лестницы. Вдруг кто-то тронул его за плечо, явно желая, чтобы он посторонился. На крышу вышел Фрэнк. Не спрашивая, в чём дело, не удивляясь и не обращая внимания на угрозы парня, психолог направился прямиком к нему. Йонне испугался, что тот на самом деле прыгнет. Но Фрэнк беспрепятственно оттащил его от края.

– На вас, умников, крыш не наберёшься.

– Зачем вы меня остановили? – запоздало запротестовал несостоявшийся самоубийца.

– А что, подтолкнуть надо было? А то долго ты что-то там стоял.

– Зачем вы так? – зло крикнул парень, сжимая кулаки.

Йонне про себя согласился: зачем? Разве так можно – ведь он, чего доброго, опять…

– Думаете, знаете всё? Думаете, легко?..

– Не думаю, – ровным до безразличия голосом откликнулся Фрэнк. – Ты сядь и расскажи по порядку.

Парень как-то сразу растерял воинственное настроение и действительно уселся. Но молчал. И вид при этом у него был надутый, по-детски обиженный.

Фрэнк жестом подозвал Йонне, который так и продолжал торчать около люка непрошеным зрителем, и протянул ему деньги.

– Будь другом, сходи возьми нам джина пару бутылок. И сигарет.

У Силвера хватило ума не показать удивления. За всё время, что он провёл с Фрэнком, за все их совместные завтраки, обеды ужины, спиртного тот ни разу не пил. Не говоря уж о курении.

Выпивку в гостиничном баре Йонне продали без вопросов, несмотря на то, что по возрасту не полагалось.

– Гарсия, для тебя и правда много значит это расставание? – услышал Силвер, поднимаясь по лестнице. – Или волнует, что тебя бросили, а не ты?

– Нет, ну слушайте, она же…

Йонне молча поставил бутылки, вытащил из кармана две пачки сигарет и зажигалку – и вернулся в комнату. Похоже, эти двое собрались разводить свою болтовню прямо у него над головой.

Но разговор, как оказалось, не слишком мешал. Только раз-другой Йонне более-менее отчётливо расслышал отдельные фразы:

– …Да ещё моя сестрица. Нет, вы её не знаете, это стерва настоящая. Достаёт каждый день, зарабатываю мало… а почему я вообще должен её содержать? После смерти отца она совсем…

Глубокой ночью Йонне разбудил шум. По лестнице кто-то спустился и вышел через дверь его номера. Один.

Силвер вылез из-под одеяла, взобрался по ступенькам и, ёжась от холода, выглянул из люка. Дождя не было с вечера, крыша сухая. Исключение из правил для сезона дождей.

Фрэнк повернулся на его шаги.

– Чего не спишь?

Психолог выглядел совершенно трезвым. А ведь пил Гарсия явно не в одиночестве. Джином от Фрэнка несло порядочно.

– Да так… А вы?

– А я посижу ещё. Голову проветрить надо.

Проснулся Йонне, когда уже рассвело. Ход на крышу был заперт изнутри, но Силвер зачем-то отпер его и выглянул. Естественно, никого и ничего там не было. Включая вчерашние пустые бутылки и кучу окурков.

Фрэнк снова не появлялся весь день. За время его отсутствия Йонне успел заблудиться в незнакомых эстхелмингских кварталах. Забрёл далеко от своей гостиницы он потому, что окрестности успели порядком наскучить. В итоге, чтобы вернуться на нужную Торговую улицу, он раз десять, не меньше, спросил дорогу у встречных прохожих. До «Уютного дома» добрался только в сумерки.

Увидев неподалёку от гостиницы человека в поднятом чёрном капюшоне, Силвер поспешных выводов делать не стал. Но на сей раз это оказался именно Фрэнк. Он разговаривал с каким-то типом. Не вчерашний ли прыгун? Нет, не он.

– И сколько ты должен?

– Всего – десять, мастер. Пять, да пять – проценты.

– А отдал сколько?

– Пока на две штуки всякой мелочи… А нужно-то – пара нормальных квартир в Миддэле. Таких, знаете, где драгоценности есть. Золото. Это всегда верняк.

– Споди, ты попадёшься.

– Ну, только не надо… Думаете, бьорговская дурь уже сделала меня ни на что не годным? Нет. У меня талант. Я дружу с квартирной электроникой.

– Даже сейчас?

– Эх, мастер… – тонкие бледные губы Споди кривила нервная улыбка. – Вы уж лучше так бы и сказали: дерьмо ты, Спод, потому что нехорошо воровать, и колёса жрать нехорошо… Так ведь не скажете.

– Ты бы пошёл, поспал.

– Не могу. Бьорг или шестёрки его смотрят, чтоб я работал. Чтобы хоть какую ерунду – часики там, колечко, теленоут, – но каждый день отдавал. Ничего… скоро по-крупному соберусь. Пару раз – и всё. О, чёрт! – Споди весь как-то вдруг подобрался. – Бьорг.

Из притормозившей неподалёку машины вышел высокий светловолосый человек, за ним – ещё двое.

На плечи светловолосого была накинута куртка с меховым воротником, джинсы заправлены в остроносые сапоги. Йонне подумал, что Бьорг может быть из Мусорщиков или Крылатых. Две эти банды в Эстхелминге считались самыми влиятельными.

– А, мастер… – протянул Бьорг, кивая Фрэнку. – На путь истинный пришли наставить? Пусть он сначала долг отдаст, а после уж хоть святого из него делайте.

– После – так после, – согласился психолог.

– Это кто?

Йонне захотелось ретироваться или, в крайнем случае, попятиться. Бьорг дёрнул плечом именно в его сторону, безошибочно угадав, что он – не случайный зевака.

– Со мной, – откликнулся Фрэнк. А ведь, кажется, за всё время ни разу не обернулся, не заметил…

Единственным, кого присутствие Силвера действительно удивило, был Споди. Он глянул на него ошалело, но тут же отвернулся и как будто забыл о его существовании. Потому что в этот момент Бьорг осведомился:

– Ну, как идут дела?

– Сегодня… будет что-нибудь. Будет, Бьорг.

– Вчера ты пел ту же песню. Где вчерашнее?

– Ну, понимаешь… Вчера всё пошло чего-то не гладко… Но сегодня, обещаю, что-нибудь точно будет.

– По-серьёзному, ясно? Грошовое барахло мне не нужно.

– Бьорг, он не сможет сегодня, – сказал Фрэнк.

– Мастер!.. – в отчаянии воскликнул Споди. – Не слушай, Бьорг, смогу…

Бьорг не слушал, но не Фрэнка.

– Это его проблемы, мастер. Он мне должен.

– Давай я вместо него заплачу за вчера и за сегодня, а он хоть выспится.

Бьорг махнул своим шестёркам, чтобы шли в машину, и те удалились.

– Не пойдёт. – Тон у Бьорга был какой-то странный, словно он пытался связать одно с другим какие-то совершенно несовместимые обстоятельства. – Знаю я таких, как вы. Небось, и все десять штук за него рады бы отдать, если б возможность была?

– Нет, Бьорг, только за вчера и сегодня.

– Не надо, мастер… – вмешался неудачливый должник. Голос у него сделался совсем больной. – Хороший мальчик Споди был, да весь вышел. Не надо обо мне беспокоиться.

Фрэнк на эти слова внимания не обратил.

– Ну так что, Бьорг?

– Чёрт вас дери… Не знаю как для вас, мастер, но для таких как я, и таких как он, – Бьорг ткнул пальцем в Споди, – действуют правила. За всё нужно платить. Если должен – отдавай.

Психолог кивнул в знак согласия.

– Ну так не лезьте во всё это дерьмо! Какие, к чёрту, благодеяния? Смешно ведь, сами-то понимаете?

– Понимаю. Но Споди сегодня отдохнуть сможет?

– Что б вам провалиться! И мне заодно с вами… Без процентов. Слышишь, ты? – он в упор уставился на Споди. – Благодари его. Без процентов, ещё три штуки за тобой, понял? С завтрашнего дня. А сегодня проваливай.

Споди, до которого сказанное дошло не сразу, молча таращил глаза. Зато Фрэнк сказал:

– Спасибо, Бьорг.

Тот в ответ сделал жест, отметающий всё одним махом – и благодарности, и чужие «неправильные» правила, и собственный ничем не оправданный поступок. Развернулся и зашагал к своему автомобилю.

Мимо проехал велопродавец готовой еды. Кто-то из прохожих остановил его окликом.

– Вы… он… что?.. – от изумления Споди толком не мог выговорить ни слова.

– Иди спать. Ты на ногах едва стоишь. – Фрэнк ободряюще похлопал его по плечу.

– Давай-ка тоже возьмём чего-нибудь перекусить, – предложил психолог Силверу, когда Споди скрылся в ближайшем дворе.

Прицепленная к велосипеду тележка с надписью «Жареные сосиски, котлеты, пирожки» стояла у обочины. Вокруг неё толпились покупатели.

– Котлету хочешь?

Йонне тщетно попытался скрыть дурацкую улыбку.

– Ну вы же знаете, мастер. Я вам подражать решил. Мясо есть бросил.

– Знать-то знаю, да иногда совсем тоска глядеть, как ты мучаешься. Ты уж если решил, как-то полегче давай, что ли. Благодарным за любую еду быть не бойся. Ладно, не котлету, так возьмём картофельных пирожков.

Но пирожков не оказалось. Зато были сладкие лепёшки и горячие овощные бутерброды, которых они и набрали целый пакет. Заплатил Фрэнк. С денежным вопросом Силверу приходилось мириться. Его скудные капиталы давно иссякли. Перспектива жить в гостинице и есть за чужой счёт не радовала, и однажды он обмолвился насчёт работы для себя. В Эстхелминге наверняка найдётся много мест, где не посмотрят на то, что ему ещё далеко до совершеннолетия. Но психолог отсоветовал спешить, сказал, что через некоторое время Йонне представится шанс определиться со своей дальнейшей жизнью. Правда, объяснять ничего не стал.

– Мастер… Этот Бьорг, он ведь сам это сделал? – Спросил Силвер, прожевав очередной кусок слоёного теста, пропитанного сиропом. До гостиницы он не дотерпел, принялся за лепёшку по дороге.

– Думаешь, можно было его заставить? – ответил Фрэнк вопросом на вопрос.

– Не знаю. Говорят, психологи разное умеют… Если разовьёшь у себя эти возможности, которые называют силой, получится внушать людям, что захочешь. Но если так, зачем убавлять только половину долга?..

– Вот именно. Наверное, можно и Бьорга заставить стать законопослушным гражданином, и Споди – забыть о наркоте. И вообще всех научить, как жить правильно. Но тогда ты станешь таким же, как тот человек, который избил Джезабель. Понимаешь?

Йонне кивнул. После недолгого молчания он не удержался от ещё одного вопроса:

– А почему всё-таки вы помогаете Споди? Он же вор.

– Вор, – согласился Фрэнк. – Но по крайней мере в одном Бьорг прав: за всё надо платить. Рано или поздно мы все платим за свои поступки. И Споди, и ты, и я тоже. Ты забыл про лепёшку. Доедай.

Споди появился в «Уютном доме» на следующий день. Йонне как раз сидел в вестибюле гостиницы, перелистывал от нечего делать затрёпанные журналы, которые лежали тут для развлечения постояльцев. Фрэнк обещал вернуться вечером, значит, скоро должен прийти.

Споди на Силвера внимания не обратил. Не узнал, скорее всего. Спросил о чём-то портье, мейстера Гууса – тот в ответ пожал плечами. Споди постоял возле стойки, потом уселся на облезлый кожаный диван прямо напротив Йонне. Решил подождать. Силвер был уверен, что ждут они одного и того же человека.

Но Споди дождался не того. Десяток минут спустя в гостиницу ввалились два типа малоприятной наружности и расположились на том же диване. Мейстер Гуус, тощий длинношеий коротышка, при виде них явно занервничал.

– Ты чего это здесь рассиживаться вздумал? – поинтересовался у Споди один из незваных гостей. Голос у него оказался неожиданно писклявый.

– Отвали. Где хочу, там и сижу.

– А если Бьорг узнает, как ты торопишься ему должок вернуть?..

– Это мои с ним дела, вас не касаются, – огрызнулся Споди.

– Не умничай, – сказал второй громила. – Ещё восемь штук на тебе висят. И будут висеть, пока до последнего гроша не отдашь.

– Три, а не восемь. Бьорг что, вам не говорил?

Двое переглянулись.

– Он передумал, – небрежно обронил неписклявый.

– Не гони.

– Кто здесь гонит? Восемь, Споди. Передавать будешь через нас. Вякнешь лишнего Бьоргу – пожалеешь. Усёк?

– Да пош-шёл ты!..

– Не понял, да? Щас объясним…

Обладатель фальцета поднялся с явным намерением затеять драку. Телосложение у него было совсем не под стать голосу.

– Вчера Бьорг сказал, он должен три тысячи. Без процентов. Я слышал. – Йонне и сам не поверил, что произнёс эти слова.

– Что ещё за щенок? – громилы даже отложили на время свою расправу.

Споди уставился на неожиданного заступника с явным недоумением, силясь вспомнить, кто он. Похоже, ему это удалось. Но сделать он ничего не успел.

«Неписклявый» смерил Йонне равнодушным, едва-едва презрительным взглядом, и процедил сквозь зубы:

– Проваливай, пока задницу не надрали.

– Он должен три тысячи.

Понимая всю глупость своего упрямства, Силвер встал и направился прямиком к громилам. «Неписклявый», особо не напрягаясь, толкнул его в грудь. Йонне отлетел с такой силой, что по пути смёл собственным телом журнальный столик.

Послышались крики, топот, мейстер Гуус побежал звать гостиничного вышибалу.

– Эй! Придержи грабли, ты… – это, кажется, Споди. Но замолчал он слишком уж внезапно – видно, и ему досталось.

Йонне вскочил на ноги и кинулся на громил. Один из них ухватил его за шиворот и наметился на хороший апперкот.

Но удара не последовало. Уже в движении руку перехватили за запястье. Как-то очень легко, но крепко. Тут же Йонне почувствовал, что его больше никто не держит.

Громила попытался освободиться от захвата. Не вышло. Наугад сунул другим кулаком в нежданного противника – и никуда не попал.

– Полегче, парень, – сказал Фрэнк, по-прежнему удерживая его запястье.

Писклявый – это был именно он – дёрнулся было, порываясь продолжить потасовку. Но когда разглядел, кто его держит, оставил попытки. Его напарник, отстав от Споди, в нерешительности застыл возле опрокинутого столика. Нерешительность ему совсем не подходила.

– Всё, да? Хорош? – осведомился Фрэнк у них обоих сразу.

Громилы молча переглянулись.

– Слушайте, передайте всем, кто ещё не в курсе: долг – три штуки. Не восемь. Без процентов. Зря вы не послушали моего ученика. – С этими словами Фрэнк разжал пальцы.

– Ч-чёрт, – писклявый потёр запястье. – Ладно, всё… Мы… это…

Только теперь появился вышибала. Но двое нарушителей спокойствия поспешили убраться без его помощи.

Споди, глядя на психолога, покачал головой и промямлил:

– Вот, пришёл, блин… поблагодарить. Вчера-то ведь, как дурак, и спасибо не сказал. Извините, мастер. Одни неприятности от меня.

– Ты знаешь, как мог бы меня отблагодарить.

– Да, но…

– Подумай всё-таки.

– Ладно… Ладно, мастер. И тебе спасибо, извини, что не сразу вспомнил. – Последнее относилось уже к Йонне, который дожидался в сторонке.

– Удачи тебе, Споди, – сказал на прощание Фрэнк.

– И вам… Может, мастер, у меня и получится бросить. Правда, может, получится.

Психолог кивнул. На том они и расстались.

– Ты в порядке? – спросил Фрэнк Йонне, когда они поднимались на свой этаж.

– Ага.

Йонне вдруг запоздало сообразил, что, обращаясь к громилам, психолог назвал его, Силвера, своим учеником.

– Пару-то синяков точно набил. Приложи полотенце мокрое. И заходи после ко мне.

В комнате Фрэнка было пусто. Но открытый люк подсказал, что он на крыше. Взобравшись по лестнице, Силвер уселся рядом с психологом, возле самых перил.

Сегодня около гостиницы поставили палатку, и весь день торговали цветами. К вечеру у продавщицы на прилавке осталось только несколько красных роз. Ей явно хотелось побыстрее продать их. За долгие часы работы девушка устала и замёрзла. Силвер видел, как она то согревает руки дыханием, то зябко прячет их под полы куртки.

– Почему ты пришёл к психологам, Йонне?

Вопрос был самый простой. Но все причины, которые он назвал бы раньше, теперь почему-то казались неподходящим ответом.

Не дожидаясь, пока Силвер скажет наконец что-нибудь, Фрэнк заговорил сам.

– Люди со стороны среди нас появляются редко. Сам понимаешь: написать комментарий в Сети – это одно, а решиться действовать – совсем другое. Чаще психологами становятся дети самих же психологов. Ты должен всё хорошо себе представлять. За теми воротами – десяток домов. Есть ещё пара убежищ для разных надобностей тут же, в Эстхелминге, да пара в Пустых трущобах, но там мы сейчас редко бываем. Вот так устроились каранские психологи. Примерно то же самое и в других городах. У нас нет регистрации. Это создаёт проблемы, но даёт определённую свободу. Если присоединишься к нам, перестанешь быть Н–… и так далее, какой там у тебя номер. Это будет поступок, с которого начнётся другая жизнь.

Йонне сглотнул комок, появившийся в горле от волнения.

– Я этого и хочу! Ненавижу нейтралов, они все такие законопослушные, правильные… Карьера, хороший дом – вот вам и предел мечтаний. Они живут так, будто ничего не видят!

– Чего не видят?

– Ну, офстаты, тотальные проверки – это же не жизнь! Вы-то должны понимать! А здесь, в Эстхелминге? Сколько здесь всякого дерьма, и… и сколько людей страдают…

– А психологи?

– У психологов есть знания… которых нет больше ни у кого. И они по-другому смотрят на всё это, не как нейтралы…

– Тсс-с, – Фрэнк прижал палец к губам. – Гляди-ка, никто не покупает те розы. – Он показал вниз, на цветочную палатку.

Йонне поморщился.

– Я бы тоже не купил. Они… похожи на открытые раны.

– А по-моему, они красивые. Тебе не кажется? Если слишком боишься ран, Йон, их не вылечить. Ни у себя, ни у других.

– И… что нужно, чтобы не бояться?

– Не обязательно видеть раны, когда смотришь на цветы. А вот когда придётся смотреть на раны, лучше цветы видеть.

– Но это же самообман? Разве нет?

– Я не говорю, что не надо замечать ран. Я говорю о том, как их не испугаться. Или – как не поддаться злости на того, кто их нанёс. Нет страха, нет гнева – значит, сможешь попробовать исцелять… Получится увидеть цветы или нет – зависит от того, кто смотрит. От тебя.

– Видеть цветы… – задумчиво повторил Йонне.

– Ну, может, и не цветы. Может… океан. Или – всю вселенную. Возможно, это не что-то постоянное и вечное. Вода в океане всё время меняется. Галактики появляются и исчезают. Но мы способны увидеть это, эту вселенную-океан. Такую, как есть, не задумываясь об определениях. Потому что не отделены от неё. Как волны не отделены от океана. Все не отделены. Те, кому наносят раны. Те, кто их наносят. И те, кто пытаются исцелять. Это великая взаимосвязь… Но, пожалуй, на сегодня хватит о великом.

Психолог улыбнулся. Кажется, по-настоящему. А потом сбросил на плечи свой неизменный капюшон.

Йонне молча глазел на Фрэнка. Впервые он полностью видел его лицо. И лицо это было удивительным. Оно заключало в себе загадку, которая в любых других чертах превратилась бы в неразрешимое противоречие. Но здесь противоречие стало странным, необъяснимым единством.

– Меня знают и под тем именем тоже.

– Вы… мастер Шэн? – с трудом выдавил из себя Силвер.

– Да.

На следующее утро они покинули гостиницу, и вместе отправились в городок психологов за воротами, выкрашенными в синий цвет.

Из Большого толкового словаря (издание пятое, переработанное)

Маби – 1. Носитель генома т. н. «вируса Мабиуса» (см. Мабиуса вирус). 2. Официальный статус, удостоверяемый статусной картой. Присваивается всем носителям генома вируса Мабиуса.

Мабиус, Иоганн Джейкоб (2499, Седженто –?) – биохимик, генетик, доктор медицинских наук. Приобрёл известность как создатель т. н. «вируса Мабиуса» (см. Мабиуса вирус).

Мабиуса вирус – закрепившееся в обиходе название вирусоподобного биологического механизма, созданного И. Дж. Мабиусом. Будучи введённым в человеческий организм, М.в. трансформирует его на генетическом уровне. Носителей генома М. В. называют сокращённым словом «маби».

6. Книжная истина

На столе перед Брэтали Сальваторе стояла почти нетронутая чашка кофе. После ужина это была уже не первая. Пожалуй, он зря её взял.

Народа в кафе сегодня собралось много. Обычно здесь бывает поспокойнее. Сальваторе уже хотел уйти, но внимание привлёк шум около стойки.

– Не лезь к моей девушке, козёл!

– Спокойно, приятель… Просто хотел её угостить. Не знал, что вы вместе, – примирительным тоном.

– Ва-али отсюда, урод!

Орал толстый парень с волосами, выкрашенными в огненно-красный цвет. А вот второй…

Брэтали напряг память. Ну да. Тот тип из поезда. Как его зовут? Юлий. Точно, Гай Юлий.

Можно поспорить: неспроста он здесь. Как Брэтали не заметил его раньше? Думал о своём… При необходимости Сальваторе умел сосредотачиваться на окружающем так, что от внимания не ускользала ни одна мелочь. Но когда хотел отвлечься от всего постороннего, это тоже получалось отлично.

– По-моему, – сказал Гай Юлий, – кафе для всех.

– А мне по хрен!

Недолго думая, красноголовый полез в драку.

Девица в блестящих брюках, из-за которой пошёл весь сыр-бор, взвизгнула и попыталась удержать своего дружка. Но тот оттолкнул её и ударил Гая Юлия по лицу. За первым ударом последовало ещё несколько. Потом в руке толстяка появился нож. И только теперь Гай Юлий начал защищаться – и, надо сказать, весьма удачно. Он уклонялся от летающего лезвия с быстротой и грацией большой кошки, без всякого труда. Красноголовый прыгал вокруг, не имея ни единого шанса его достать. Ясно как день, что Гай Юлий легко мог бы избежать и первых ударов кулаками.

Двое охранников появились со значительным опозданием. Но толстяка в конце концов оттащили и поволокли к выходу. Следом побежала блестящая девица. В этот момент взгляды Сальваторе и Гая Юлия встретились. На лице бывшего легионера удивления не было.

Кутерьма улеглась. Бармен что-то спросил у Гая Юлия, тот в ответ покачал головой, видимо, давая понять, что с ним всё в порядке. Потом взял со стойки стакан с тёмным пивом и подошёл к Брэтали.

– Здравствуй, Сальваторе.

– Ты следил за мной. – Не вопрос, утверждение.

– Сесть можно? – кивнул он на свободный стул.

– Нужно. У меня есть вопросы.

Гай Юлий пристроил на стол свой стакан и уселся.

– Что же ты, легионер, позволил колотить себя как боксёрскую грушу? Реакция запаздывает?

Потерев наливающийся под глазом синяк, Гай Юлий улыбнулся.

– С реакцией порядок. У меня клип агрессии. Помнишь, я говорил, что в Сейпио был у психологов? Попросил, они и поставили.

– Клип – это что-то вроде психологической блокировки?

– Да. Теперь защищать себя могу только при явной угрозе жизни.

– Даже уворачиваться?

– У меня ещё один клип, контроль страха.

– Ясно.

Поставил клип агрессии, хм-м… Конечно, разумным такой поступок не назовёшь – слишком уж он… человеческий. Но есть в нём доля великодушия. На таком фоне «железнодорожные» разглагольствования Гая Юлия уже не выглядели пустой трепотнёй. Он действительно никогда не возобновит свою войну.

– Давно ты за мной шпионишь?

– Нет. Да и сказано-то слишком сильно… Когда про тебя в газете написали, я вспомнил: это же тот самый парень. И решил, нужно бы встретиться. Подумал, живёшь ты, скорее всего, в мегалитовской гостинице, у них ведь тут и общежитие. Вот, пришёл сегодня…

– …И стал дежурить возле дверей? Ты всегда так всё усложняешь? Мог бы узнать, какой у меня номер. В общежитии-то это как раз можно. Подняться, позвонить – ну и так далее.

– И узнал бы. Да ты почти сразу вышел.

– А ты, проявляя чудеса маскировки, отправился провожать меня до этой кафешки. Вместо того, чтобы просто подойти. Говорю же, усложняешь всё. Даже к девице для виду подкатился.

– Может, и не для виду. Почему бы не совместить одно с другим?

– Не особо удачно. И конспирацию провалил, и знакомства не вышло.

– Да уж…

– Не ожидал?

– Чего? – не понял Гай Юлий.

– Что конкурс выиграю я?

– Не в этом дело. У меня другое на уме.

– Знаю я, что у тебя на уме. Проповеди опять. Не о чем нам с тобой разговаривать. И не к чему.

– Нет, Сальваторе. Ты оказался хорошим виртуальщиком…

– Брось, – резко оборвал Брэтали. – Всю эту кашу заварили из-за того, что я маби. Будь на моём месте нейтрал, никакой писанины бы не было.

– Ну да… Маби работает у технократов. Открытие «Мегалита». Люди любят читать о том, что выходит за рамки привычного. Но это полдела. Писать про какую-нибудь посредственность смысла бы не было. Следящая цепь-семёрка, АК-118, «жало» третьего поколения… Я не растерял ещё всех старых связей. Знаю, как об этих штуках отзываются. Шаг вперёд в военной технологии и всё такое.

– Не я один над ними работал. Делал виртпространственную проектировку, и всё.

– Вот почему я тебя отговаривал. Чтобы ты не использовал свой дар для таких целей.

– Дурацкие философствования, Юлий. Я не только оружием занимаюсь. Ещё у меня автомобили, иногда вообще какие-нибудь «левые» проекты. У виртуальщиков нет чёткой специализации. И хватит уже привязываться ко мне с назиданиями.

– Ладно, никаких назиданий. – Гай Юлий отхлебнул пива. – Помнишь, я собирался встретиться с мастером Шэном?

– Только не говори, что разыскал его.

– Разыскал. Точнее, он разыскал меня.

– Ага. Про него всегда трепались, будто он ясновидящий, или типа того. Но чтобы настолько…

– Помнишь человека, который ехал с нами? Третий в купе?

– В кепке и очках? Помню. Только не говори…

– Это был Шэн. Как раз из Валла-Вэлида возвращался, ездил к тамошним психологам.

– Какая удивительная случайность!.. – издевательски протянул Сальваторе. – Просто тот тип услышал наш разговор. И решил пошутить. Нельзя же быть таким легковерным!

– Может, и случайность. А может, Ида Кин знала, что он едет этим поездом… В общем, Сальваторе, я уже был у психологов здесь, в Каране. Шэн сам меня привёл. Познакомил со многими. Я сейчас и живу у них.

– Ну и что? Полегчало тебе? Ответили они на твои вопросы? Насчёт того, почему человечество оказалось в заднице?

– А, – отмахнулся Гай Юлий. – Брось ты ехидничать.

– И чем ты там у них занимаешься? Гаданиями по звёздам? Медитациями?

– Не без этого. Теперь, например, могу не просто восприимчивость к температуре регулировать, но и от переохлаждения организм защищать, если нужно. Когда мне изменения делали, психологи эту методику только начинали разрабатывать. А сейчас дополнили. Использовали старинный опыт: слышал, может, про древних тибетских монахов, которые на себе в мороз могли высушивать мокрые простыни?

– Ты, что, ко второй волне малого ледникового периода готовишься, что ли? Вдруг ещё и не будет никакой второй волны? Обещают-обещают со дня на день, а её всё нет. Пока, вроде, не так мёрзнем, чтобы всякими методиками голову забивать. Хотя… тебе-то оно привычно.

– Да ни к чему я не готовлюсь…

– Слушай, Юлий, чего ты к этим психологам прицепился? Чем они лучше других?

– Лучше или нет, но они всё-таки кое-что делают, знаешь… Есть надежда, что однажды что-то изменится.

Произнося это, Гай Юлий ощутил эффект «дежавю наоборот». Когда-то он с сомнением задал вопрос Грегу Сноутону: «Ты всё надеешься, что психологи будут бороться против власти технократии?» И вот сам заговорил о каких-то надеждах. Люди меняются. Начинают жить по-новому. А надежды остаются… всего лишь надеждами?

– Чепуха. Ничего не изменится, потому что не изменятся люди. – Для Гая Юлия слова Сальваторе прозвучали так резко и внезапно, что он вздрогнул. И – они настолько противоречили его мыслям… с одной стороны. А с другой – почти их повторяли. – Жажда власти у людей в крови, – продолжал Брэтали. – И желание унизить того, кто слабее. Жестокость. Вот так.

– А у вас – по-другому?

Сальваторе пожал плечами:

– И среди нас есть разные. Но маби прежде всего хочет лучшего себе. А человек в глубине души – худшего для других. В этом вся разница.

– Это ты так думаешь…

Но Брэтали возражений слушать не желал:

– Редкие праведники, если они вообще есть – исключение из правил. А взять вот хоть тебя: поздновато одумался-то. Да к тому же искусственно подавил агрессию этим своим клипом. Так что я прав.

На лице Гая Юлия появилось печальное выражение. Он перестал контролировать свои эмоции так жёстко, как в годы легионерства. Вновь позволял себе внешние проявления чувств.

– Сальваторе, в твоих словах есть правда… половина правды. Но не все люди и не всегда…

– Потратив две сотни лет на вооружённые разборки, я бы поостерёгся произносить человеколюбивые речи. Само существование войны подтверждает мою правоту. Не маби изобрели войну. Люди.

Некоторое время они сидели молча, потом Брэтали собрался идти. Но Гай Юлий задержал его.

– Постой… Раз уж ты так всё представляешь, докажи, что не желаешь плохого другим. Расстанься с «Мегалитом».

– Я хочу благополучия для себя, Юлий. Отказаться от такой работы было бы глупостью.

– Зря ты заговорил про войну. Ты не знаешь, что это такое. И что за собой влечёт… Не видел, что творят с мирными людьми в зонах конфликтов. Нехорошие вещи, Сальваторе. Мгновенная смерть по сравнению с ними иногда кажется благом. Ты своей работой на технократов всему этому помогаешь. Игрушки, над которыми ты трудишься, появляются там. Ими вооружают…

– Хватит. Надоело. Ты со своими психологами разговоры разводишь, а я отпахал день. Никогда не пробовал просидеть пять часов подряд в сфере?

Гай Юлий покачал головой.

– И не пробуй. Башка пухнет. Я хочу выспаться. Так что пока.

Брэтали ушёл, оставив Гая Юлия за столом одного, как тогда, в поезде.

* * *

Старику, наверное, далеко за семьдесят. Волосы и борода у него абсолютно седые. Лицо исчерчено густой сетью морщин. Он сидит ссутулившись, положив руки на колени. Глаза прикрыты.

В пещере царит полумрак, под сводами дрожат тени – неясные очертания неясного мира.

– Помоги мне подняться, и пойдём отсюда, – говорит старик. – Я давно ждал человека, который… – окончание фразы теряется в каком-то шуме, похожем на эхо от осыпающихся вдали мелких камней.

Брэтали переминается с ноги на ногу.

– Я не человек, отец. Я маби.

– Знаю, – откликается старик и повторяет: – Пойдём.

Брэтали протягивает руку. Старик, держась за неё, встаёт с валуна, служившего ему сиденьем.

Они идут по длинным коридорам, по залам, самой природой вырубленным в гранитных и кварцевых толщах. Старик сгорблен, отчего кажется маленького роста. Он опирается на плечо Брэтали, но это совсем не тяжело.

Долгий, долгий путь. Во сне время течёт иначе: каждая минута означает часы, а то и дни. Но вот наконец после очередного поворота – выход. Над головой открытое небо.

Оказывается, они где-то высоко в горах. Но ещё недостаточно высоко. Начинается восхождение, такое же длинное, как дорога по пещерам, или даже длиннее. Всё выше и выше, по крутым тропам над обрывами, к самой высокой из вершин.

Старик останавливается, и Брэтали понимает: путь закончен. Расстояние от подножия гор уже космическое, но во сне тут дышится вполне легко.

«Ну вот, мы пришли, что теперь?» – хочет сказать Брэтали. Но слова застывают на губах. Старик начинает удивительным образом меняться.

Помощь ему больше не нужна. Он распрямляет спину и становится неожиданно высоким. Убогое нищенское рубище превращается в тёмный длинный плащ. Человек так же выглядит старым, но не прежней немощной, дряхлой старостью. В его облике величие и сила. Самое совершенное проявление силы и величия, когда легко можно позволить себе отказаться и от того, и от другого. Взгляд его чёрных глаз пронзителен.

– Смотри, – говорит старец и указывает рукой вниз, в пропасть.

Брэтали пытается взглянуть, но всё исчезает. И уже не узнать, что хотел показать ему этот человек.

Он один, и снова – в пещере. На берегу подземного озера, в большом, почти круглом зале со сталактитово-сталагмитовыми колоннами. Стены здесь из полупрозрачной дымчатой породы, сквозь них льётся мягкий жемчужный свет.

Гладь озера похожа на тёмное серебро. Она скрывает бездонную глубину, но тиха и спокойна, как зеркало. Вдруг откуда-то из-под потолка срывается хрустально-прозрачная капля. Звук её падения, неправдоподобно ясный и отчётливый, отзывается долгим эхом. По воде разбегаются круги. А потом пещера наполняется гулом, сначала неясным, но с каждой секундой всё более отчётливым. Нет… Не могла же одна-единственная капля вызвать обвал?

Брэтали вздрогнул и открыл глаза. Всего лишь сон…

Остаток ночи он проспал без запоминающихся сновидений.

Из газеты «Вечерние новости» (номер, вышедший восемьдесят один год назад)

Отцематери

Вчерашний день надолго запомнится работникам родильного отделения джаракасской городской больницы № 18. Таких родов здесь ещё не принимали.

Началось всё более чем обычно. Утреннее сообщение о внезапно начавшихся родах. «Скорая» отправилась за роженицей. Каково же было изумление и замешательство врачей, когда этой роженицей… оказался мужчина. Уильям Ферелли, двадцати семи лет, маби, прошедший трансформацию три года назад.

Что и каким образом происходило в операционной, гадать не берёмся. Но в итоге счастливый отец… или лучше сказать – отцемать? – произвёл на свет здорового мальчика весом 3,2 кг, чистокровного маби.

Врачи, принимавшие роды, неохотно общались с прессой. Единственный комментарий удалось получить от доктора Мэй Хиллари, которая сообщила: «Это похоже на естественное кесарево сечение. Мышцы брюшной стенки самопроизвольно расходятся, ровно, как от разреза. Потом рана быстро заживает». О других аспектах процесса доктор сообщить отказалась, сославшись на соблюдение врачебной тайны.

Как выяснилось, случай с Ферелли – уже не первый. Первый в Джаракасе, но до того «отцематери» появились в Катакаране, Сейпио и Валла-Вэлиде. И конечно, на «родине» маби, в Седженто.

* * *

Вернувшись после работы в гостиницу, Сальваторе обнаружил, что его ждёт незнакомая женщина.

– Привет. Извини, что без звонка… – начала она, попытавшись взять инициативу в свои руки. Но Брэтали её прервал:

– Стоп, стоп, ты что, должна была мне звонить? Не припомню. Ты кто такая?

– Ингрид Саарен, корреспондент журнала «Панорама», – представилась она и улыбнулась своим большим ртом, показав ровные белые зубы. – Я не узнавала твой телефон. Наверное, его бы не дали…

– Не притворяйся, – перебил Брэтали. – В общежитии – дали бы. Просто я бы не захотел тебя видеть. Но личный визит не поможет. До свидания. У меня нет настроения трепаться непонятно с кем.

– Почему непонятно с кем? Хотя ты меня вряд ли помнишь. Я была на пресс-конференции.

Пресс-конференции регулярно проводили все компании. Главная цель – создать видимость, что технократия стремится держать граждан в курсе своих дел.

В «Мегалите» в конференциях по очереди участвовали специалисты разных отделов. Когда вновь пришёл черёд виртуальщиков, Инио, как всегда, собирался точно на казнь. Показушные мероприятия были ему в тягость.

– Инио, чтобы тебе лишний раз не мучиться, – сказал Стейниц, – может, мне взять с собой кого-нибудь из наших ребят? Сальваторе, например?

Главный виртинженер согласился на такой вариант с явным облегчением.

О Брэтали в то время уже написали материал в «Катакаранском вестнике». Какая-никакая, а известность. Вопросов ему журналисты задали не меньше, чем самому Стейницу.

Сосредоточившись на событиях того дня теперь, Сальваторе вспомнил эту девчонку из «Панорамы» – Ингрид Саарен. На пресс-конференции она довольно бойко его расспрашивала. Он ещё обратил тогда внимание на её манеру держать голову, задрав подбородок. Иначе она толком ничего не разглядит – огненно-рыжие кудряшки на затылке острижены коротко, а спереди оставлены длиннее, лезут в глаза.

– Помню я тебя. Только это значения не имеет. Одного раза с меня хватило. Больше никаких интервью.

– Слушай, Брэтали…

– Сальваторе. Для тебя – командор Сальваторе.

– Да ладно, ты же не технократ! Мы оба не технократы и не ортодоксалы. Не будем цепляться за формальности.

Брэтали смерил её долгим взглядом. Одета не шикарно, зато по последней моде. Особенно характерная деталь – летние сапоги, в каких сейчас щеголяет половина женского населения. Длиннющие, выше колен, голенища обтекают ногу как вторая кожа. А в нижней части сапог напоминает доисторический неподъёмный утюг. Подошвы подбиты металлом, поэтому каждый шаг сопровождается совершенно потрясающим лязганьем. В случае Ингрид картину дополнял невероятный ядовито-зелёный цвет – аж глаз режет. Впрочем, к её рыжей голове в самый раз.

– А вы настырная, мейс Подкова.

– Ты даже не знаешь, зачем я пришла, а прогоняешь. Не за интервью для журнала. Встреча нужна для моей собственной работы. Если использую там что-то из нашего разговора, имени твоего не упомяну. Идёт?

– Ладно. Считай, тебе повезло. Сегодня у меня хорошее настроение. Было, по крайней мере… – Он отпер дверь. – Ну, заходи. Без церемоний, так без церемоний.

– Приятная у тебя обстановочка, – сказала Ингрид. Просто так, чтобы как-то смягчить общее впечатление.

Номер у Сальваторе был всего однокомнатный. Зато оформление не типовое, по вкусу хозяина. В комнате имелся камин. Не декоративный, самый настоящий, только топился, конечно, не дровами. Напротив него стояло лёгкое плетёное кресло-качалка. Кровать, наоборот, выглядела тяжеловесной, крепкой и приземистой. Сделана из хорошей имитации дерева. Но узкая, какая-то подчёркнуто односпальная. Покрыта тёмно-красным пледом в шотландскую клетку. Такой же расцветки – занавески на окнах. На стене полка с бумажными книгами. В одном углу – глиняный вазон с развесистой монстерой, в другом – стол с интеллиджбуком и МЛВП, похожим на пластиковый шар размером с крупное яблоко. Лежавшие рядом виртпространственные очки по сравнению с ним казались громоздкими. Насколько Ингрид могла судить, это была мини-модель сферы. Такие существуют, хотя большим спросом не пользуются. Стоят дорого, а назначение слишком узкоспециальное для «домашней» техники.

Брэтали кивнул на кресло. Ингрид с видом исследователя опробовала непривычную мебель.

– Ну, рассказывай, зачем я понадобился.

– Я пишу о маби. О взаимоотношениях между маби и людьми. Сама собирала кое-какую статистику, Мартинсена читала…

– Хочешь продолжить его дело?

– Можно сказать и так. Его «Перерождённые» – единственная нормальная книга на эту тему. Маловато, согласись.

Сальваторе глянул на неё сверху вниз. Он не садился, стоял, небрежно облокотившись на каминную доску.

– Нет, не зря журналистов нахалами считают. Заявилась внаглую, а теперь ещё радостно сообщаешь, что я – подопытный для твоих исследований. Осторожнее…

– Я вовсе не хочу тебя задеть…

– Коронная фраза. «Не хочу тебя задеть». Избавь.

– Ладно. Расскажи о себе. О своей жизни.

Он пожал плечами:

– Родился в Валла-Вэлиде. Потом мы с матерью переехали в Карану. Мне было года три. Здесь провёл детство, юность. Мама умерла, когда я был подростком.

– А твой отец?

– Он был чистокровным маби. Это всё, что я о нём знаю. Кажется, с ним произошёл несчастный случай ещё до моего рождения. Мама не любила вспоминать. Я уже обо всём этом говорил… Почитай статью в «Вестнике».

– Я читала. Но всегда лучше услышать самой. Там написано, ты учился в Вэлидском техноконструкторском.

– Да. Вернулся в Вэлид в двадцать с лишним лет. Чувствую, ты поинтересуешься, как маби, выросший почти что беспризорником, попал в престижный вуз?

– Ну, выразиться можно и помягче…

– Но не нужно. Я жил не только в самой «нереспектабельной» части Эстхелминга, одно время даже в каранской Пустоте. Так что, действительно, беспризорник. А насчёт платы за университет – может, разочарую, но никого не ограбил. Отхватил богатое наследство. Точнее, не наследство… Чёрт его знает, как правильно назвать. Деньги перешли ко мне вроде как в дар. Вообще, это странная история.

– Почему?

– Я в глаза не видел человека, который прислал мне перевод. И до сих пор не знаю, почему он это сделал. Хотел вернуть ему деньги. Но отправитель, сказали мне, распорядился обратно не принимать. И я решил их использовать. Пошёл учиться. Как раз такой момент был, когда я пытался взяться за ум.

– Ясно…

– Слушай, если дальше хочешь продолжать разговор, тебе придётся пойти со мной. Я собираюсь поужинать.

– В здешнем ресторане?

Сальваторе прищурился, что-то про себя обдумывая.

– Нет… Мне он не нравится. А ты же интересуешься маби, да? Так устроим для тебя познавательную экскурсию.

Через полчаса они сидели за столиком в кафе, обстановка которого наводила на мысли о европейском средневековье. Стены «под необработанный камень», громоздкие столы и стулья, узорчатые решётки на окнах и большие круглые люстры из кованого металла под потолком.

– Никогда здесь раньше не бывала, – сказала Ингрид.

– Ну да. Откуда вам, людям, знать о таких местах. Хозяин тут – маби. И посетители, само собой. И кормят, как положено.

– Я слышала про мабианские рестораны и кафе. Не подают спиртного, мясных блюд, не курят.

– Само собой.

Брэтали сделал заказ подошедшему официанту.

– И мне то же самое, пожалуйста, – присоединилась Ингрид.

– Потрясающе! – Сальваторе изобразил картинный жест. – Какие мы, однако, либералы!

– Да брось ты! Я хочу есть.

– А повара здесь, между прочим, тоже маби…

– Ну и что? Я без предрассудков.

– Да неужели?

Им принесли по большой тарелке овощного рагу и салаты.

Брэтали, в упор глядя на Ингрид, принялся жевать, роняя хлебные крошки, чавкая и ляпая едой на стол. Некоторое время Ингрид терпела, потом заявила:

– Представление не прокатит. Рассчитываешь, я скажу «фи!» и оскорблённо удалюсь? Нет уж, так просто не отделаешься. Я прекрасно знаю, что свинничать вы склонны не больше людей.

– Считай, это была проверка твоей реакции.

– И я её выдержала, заметь.

Сальваторе вытер стол бумажной салфеткой.

– Подкова, что всё-таки тебе от меня нужно?

– Ну… общение. Скажем так.

– Ага. Ну да, много ли напишешь про маби, когда ни с одним не знакома.

– Не то что уж ни с одним… Но знакомств мало, это точно. Профессор Мартинсен много разговаривал с маби.

– А ты, значит, решила включить в свой список меня. Счастлив. От счастья вот-вот начнётся истерика.

Ингрид пропустила его иронию мимо ушей.

– Слушай, Брэтали, на работе тебе не делают замечаний? В смысле внешности? Не очень-то ты похож на технократа.

Вьющиеся волосы Сальваторе свешивались на щёки, когда он наклонял голову. Слишком несерьёзно для серьёзного специалиста серьёзной компании. Воротник чёрной трикотажной рубашки расстёгнут…

Брэтали глянул на Ингрид исподлобья.

– Я выгляжу, как хочу. Если кого-то не устраивает – не мои проблемы.

– Круто загнул! Обычно они вольностей не терпят.

– Я им нужен, – небрежно бросил Сальваторе.

Музыка в кафе тоже была с лёгким «средневековым» оттенком, хотя и сильно переиначенная на современный манер. Как раз когда Брэтали и Ингрид закончили есть, заиграла медленная мелодия – тихий перебор струн, приятный женский голос.

– Потанцевать не хочешь? – спросил Брэтали.

На лице Ингрид отразилось замешательство.

– Думаешь, Подкова, я буду как дрессированный медведь?

– Нет. Ничего я такого не думаю. – В доказательство она решительно встала со стула. – Пойдём.

Получаться у них стало неожиданно хорошо, как-то гармонично. И здесь надо было отдать должное Брэтали: двигался он плавно и легко, без малейшего намёка на неуклюжесть. Любому другому партнёру Ингрид обязательно отдавила бы ногу.

После кафе Сальваторе повёл свою новую знакомую в клуб под названием «Нефритиум», который находился в Риг Пэлатс. Точнее, в его наименее престижном, восточном секторе. Но и тут, как в более фешенебельной части района казино, ночные клубы, бордели, парки аттракционов и театры работали исключительно по лицензии и примерно платили налоги.

С сомнением глянув на Сальваторе, Ингрид поинтересовалась:

– А меня в этот твой «Нефритиум» пустят?

– Со мной – пустят.

Клуб был большой, и народу на танцполе толпилось полно. Брэтали сказал, что собираются здесь одни маби.

Диджей выдавал танцевальный ритм, щедро разбавленный гитарными и джитарэксовыми сэмплами. Получалась сумасшедшая индустриальная смесь. Сквозь музыку послышалось:

– Привет, Сальваторе! Молодец, что пришёл сегодня.

Трудно было разглядеть, кто говорит – глаза не успели привыкнуть к неоновым вспышкам.

– Он у нас теперь знаменитость! – подхватил другой голос.

– К чёрту знаменитость! – крикнул Брэтали.

– А зачем человека с собой приволок?

Это, конечно, относилось к ней, Ингрид.

– Не ворчите, ребята. Она, между прочим, писатель. Пишет про маби.

– А, новый профессор Мартинсен?..

– Ага. Пошли танцевать.

Брэтали обернулся к Ингрид. Но она вдруг почувствовала себя неловко.

– Ты иди. А я посижу пока.

– «Посижу и понаблюдаю», хочешь сказать? Ну, как знаешь.

И он исчез среди танцующих.

Ингрид пробилась к первому попавшемуся свободному столику. Неужели её немабианское происхождение так сильно бросается в глаза? Сама она, наверное, не смогла бы с одного взгляда отличить человека от маби. Наверное…

Появился Сальваторе так же внезапно, как пропал. Рубашку он снял и обвязал рукавами вокруг пояса. Плечи и грудь влажно блестели от выступившего пота.

Ингрид коротала время за манговым коктейлем.

– Ну что? Как тебе? – разговаривая, он не переставал двигаться в такт музыке.

– Похоже на все клубы. Хотя… чем-то и непохоже.

– Хочешь подскажу, чем? Видишь, как все отрываются – и это без выпивки и без дури. А люди не умеют веселиться на трезвую голову. Сюда приходят танцевать, понимаешь? Может, пойдём? – глаза Брэтали сверкнули диким огоньком, отблеском слегка безумного веселья.

– Что-то я сегодня не в форме, – покачала головой Ингрид. – А музыка ничего, хорошая. Лучше, чем граундтехно, которое сейчас везде играют.

– Это Эйпо Даймонд. – Сальваторе порылся в кармане брюк. – Я как раз флэшку не выложил. Всю свою музыку на ней храню, и Даймонд есть. Хочешь, дам скачать?

– Да, спасибо.

Сальваторе протянул Ингрид кристалл-флэшку и снова ушёл.

Ингрид достала из сумки теленоут и открыла флэшку Брэтали. Значит, он сказал, Эйпо Даймонд… Ага, вот. Пара альбомов. Она скопировала оба и хотела уже отключить флэшку, но помедлила. Вдруг есть ещё какая-нибудь интересная музыка?

В том, что в «Нефритиум» приходят именно танцевать, Ингрид убедилась. За весь вечер – ни одной попытки познакомиться. Наверное, многие из здешних посетителей знают друг друга. А до незнакомых им просто нет дела. Тем более, людей…

Ушли из клуба глубокой ночью. Это можно было себе позволить: завтра суббота. Точнее, уже сегодня.

– Тебе в какую сторону? – спросил Сальваторе.

– Не возражаешь, если поеду с тобой и провожу до «Меги»?

– Понимать это как предложение?

– Э-э… нет. Вовсе нет.

– А то мало ли с какой стороны ты хочешь изучать маби. Решил сразу выяснить. Чтобы избежать недоразумений.

– Ну, выяснил, вот и отлично.

В метро Ингрид так и не заставила себя задать этот вопрос, хотя сидели они с Брэтали рядом. Всё ещё раздумывала: нужно ли выдавать чужую тайну. Но если кто-то и имеет право знать, так именно Сальваторе…

Когда до «Меги» оставалось уже пара минут ходьбы, Ингрид всё-таки решилась:

– Брэтали, ведь те деньги тебе прислал Коре Мартинсен, да?

Сальваторе остановился и посмотрел ей в лицо – жёсткий, ледяной взгляд.

– Откуда ты знаешь?

– От него. Однажды я виделась с профессором, и он рассказал мне одну историю… Фамилий не называл, но когда ты сегодня упомянул про это своё «наследство», я поняла, что говорил он о тебе. Он знал тебя, но ты не помнишь, ты тогда был маленький. Твоя мать немного работала в их доме. Ей-то он и собирался передать деньги. Но она умерла, поэтому он оставил тебе…

– Получается, тебе с самого начала было известно обо мне больше, чем мне самому? Могла бы сказать сразу – или молчала бы до конца!

– Это касается не только тебя, но и его… Вот я и сомневалась…

– Ну и сомневайся дальше.

Брэтали зашагал к гостинице. Он явно не хотел, чтобы его догоняли.

* * *

С профессором Коре Мартинсеном Ингрид встретилась в позапрошлом году. На тот момент он уже лет пять как перестал появляться в учёных и писательских кругах, общаться с прессой, и о нём не было известно ничего, кроме слухов. Его согласие побеседовать с корреспондентом джаракасского еженедельника «Новый мир» было удивительной удачей. Ингрид упросила отца, который работал редактором газеты, отправить на это задание именно её.

В назначенное время она позвонила в дверь двухэтажного дома в центральном районе Джаракаса. Отпер и проводил её в комнату пожилой человек, в котором по манерам нетрудно было угадать дворецкого.

Коре Мартинсен лежал в кровати, опираясь на высоко поднятую подушку. Худые руки бессильно протянуты поверх одеяла. Эти руки почему-то особенно запомнились. И ещё – чистая белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Запонки в манжетах.

Лицо профессора было бледным и измождённым. Сразу ясно: Мартинсен тяжело болен. Возможно, доживает последние месяцы. Ингрид сделалось неловко.

– Здравствуйте, – сказал Мартинсен. – Извините, что принимаю в не совсем подходящей обстановке. – На истончённых губах появилось подобие улыбки. А в глазах, под отяжелевшими веками – не подобие, а самая настоящая улыбка.

На сердце у Ингрид как-то сразу полегчало.

– Не стойте в дверях. Пододвиньте тот стул сюда… Вот так.

Сказать по правде, нынешний Коре Мартинсен мало походил на того человека, которого она не раз видела в записях интервью и на фото. Материалы были давнишние. И всё-таки перед ней именно он, автор сочинения, около двух десятков лет назад наделавшего немало шуму.

– Ингрид, из письма вашего редактора я понял, что у вас особый интерес к «мабианской» теме. В самом деле?

– Да, профессор. Статья для газеты – это одно, но в будущем я собираюсь писать исследование о маби.

– Интересно, откуда такое решение… – задумчиво произнёс Мартинсен, и снова улыбнулся: – Но, конечно, это вы меня должны спрашивать, а не я вас.

– Да, об этом я и хотела узнать. – Ингрид включила диктофон. – Почему вы взялись писать книгу о маби?

– Мне часто задавали этот вопрос. Но человек, который сам хочет заняться тем же самым – ни разу. Поэтому и отвечу я так, как не отвечал другим. Причин много, но главная – одна. Вы позволите начать издалека?

Ингрид кивнула.

– Это произошло, когда я жил со своей семьёй в Валла-Вэлиде. Мне было двадцать два. Тогда я ещё проявлял гораздо больше интереса к строительству воздушных замков, чем к социологии. И не имел статуса нейтрала, как теперь. Об этом вы наверняка слышали.

– Да. Вы сменили офстат. Ортодоксалы обычно заниматься не наукой…

– Точно. Моё семейство из тех, что очень гордятся принадлежностью к ортодоксалам. Считают этот офстат более престижным, чем технократский. Так вот, однажды у нас внезапно уволилась домработница. Моя бабка, глава семьи, как раз была в отъезде. И экономка с одобрения моей тётки и двоюродного деда, брата бабушки, приняла на освободившееся место новую женщину. Её звали Лавиния. Работать она приходила со своим ребёнком лет двух. Пока она занималась уборкой, мальчик оставался в комнате для прислуги.

Но надолго новая домработница не задержалась. Помешало одно обстоятельство. Женщина была маби.

Стоило моей бабке вернуться и узнать об этом, она тут же велела экономке рассчитать Лавинию. Работала та хорошо, единственной причиной стал её офстат, чего даже не пытались скрыть, несмотря ни на какие законы.

– И она ушла?

– Ушла. Взяла деньги за отработанные дни, от дополнительной суммы, которую ей предлагали в компенсацию, отказалась. На меня этот случай подействовал довольно сильно…

Мартинсен замолчал. Ингрид ждала продолжения, но его всё не было. Тогда она спросила:

– Значит, всё дело в этой истории?

– А вы подумайте. Вы же умная девочка, Ингрид. Вот сейчас поразмышляете над своим вопросом, и скажете ответ.

Что всё это может означать? Мартинсен шутит? Или переоценил её возможности… Хотя…

Живо представилось событие, о котором он рассказал. Потом в памяти всплыли какие-то фрагменты из его книги. Поразмыслить над вопросом? Над вопросом…

Догадка была внезапной.

– Вы стали писать о маби, потому что вы сам – маби! – выпалила она. И – не поверила своим словам. Ну и глупость! Чего доброго, Мартинсен обидится…

Но профессор отозвался совершенно спокойно:

– Квартерон. В строгом смысле, недостаточно маби. Но уже и не совсем человек. Родственники приложили максимум усилий, чтобы скрыть правду ото всех. В том числе и от меня самого. От всех – удалось. По документам я абсолютный человек. За всю мою жизнь у посторонних людей не возникло даже тени подозрения. А сам я узнал лет в четырнадцать. Случайно подслушал разговор, позже расспросил родных уже напрямую. Они долго не хотели ничего говорить. Но я настаивал, упрашивал, и добился своего.

Мартинсен немного помолчал. Ингрид ходу его мыслей не мешала.

– Их нежелание можно понять… Для семьи вроде моей это, мягко говоря, шок. У меня не было матери. Матери-женщины. Моей «матерью» был маби-полукровка, с которым отец, Этьен Мартинсен, сбежал из дома… Возвратился он спустя год. Не в лучшем состоянии – депрессия, проблемы с выпивкой. С его другом-маби что-то случилось, он погиб. Но вернулся Этьен не один. С ним был ребёнок нескольких месяцев отроду. Его ребёнок, рождённый тем самым маби. Я.

Отец прожил дома недолго. Я мало о нём знаю, но понял, что человеком он был слабонервным. Повлияла и потеря. И в таком состоянии изо дня в день слышать, что ты «позор семьи», «недостоин носить фамилию Мартинсенов» и так далее… Он снова ушёл. Исчез, и больше не появился. А я остался в семье.

Случай с домработницей стал для меня переломным моментом. Я не мог понять, почему бабушка, вполне искренне любившая меня, несмотря на моё происхождение, выгнала женщину-маби, которая нуждалась в работе. Как знать… если бы не Лавиния, я бы, может, всю жизнь провёл в бестолковых самокопаниях, ничего не пытаясь изменить. А так – решил выучиться на социолога. Хотя родные видели меня или финансистом, или бездельником, проматывающим доходы от наших банков. Я не стал доводить дело до конфликта. Просто пошёл собственной дорогой. Прекратил связи с семьёй. Не из-за обиды или каких-то злых чувств – ничего этого не было. Но… я стал другим. Даже перешёл в статус нейтрала. Не знаю, как бы они это восприняли. А сейчас уже в любом случае поздно…

Если спросите, почему я стал нейтралом, а не официально маби… Сложно сказать. Дело не в страхе и не в стыде. Но в полной мере маби я себя никогда не чувствовал. Иначе и никакие исследования не понадобились бы.

На этот раз Коре Мартинсен погрузился в молчание надолго. Разговор оживил воспоминания. И они побежали перед его мысленным взором, словно кадры старого фильма.

* * *

В библиотеке разговаривали слишком громко. Когда он шёл мимо по коридору, это сразу привлекло внимание. В доме редко повышали друг на друга голос. Первые слова он расслышал действительно случайно, а потом уже не мог заставить себя уйти, замер возле двери – ноги точно прилипли к полу.

– Чего я такого сказала, мама? – это тётя Хильда. – Просто считаю, при необходимости и с маби можно общаться, как с обычными людьми. Разве плохо быть чуть терпимее? Если ты зайдёшь в магазин, где продавец – маби, ты что, из-за этого побежишь оттуда?

– Ты прекрасно знаешь, Хильда, я не выношу пустой болтовни о терпимости! Она подрывает представления о том, что такое нормальное, здоровое общество. Я хожу только в приличные магазины, где не работают такие продавцы, которых нормальными считать никак нельзя!

– Если кто и был ненормальным, – раздражённо заметила тётя Хильда, – так это твой сын, который спутался с парнем-полукровкой, сделал ребёнка, а потом бросил его!

– Не смей заводить такие разговоры! Тебе известно, я даже имени Этьена лишний раз упоминать не хочу. Но я его мать, и имею на это право. А вот тебе он был каким-никаким, а братом, изволь уважать его память! И не приплетай сюда моего внука. Он вырастет человеком, настоящим ортодоксалом и достойным продолжателем фамилии. В нём нет ничего от тех…

Потихоньку, шаг за шагом, Коре стал отодвигаться от двери. Сердце бешено стучало в груди.

Что всё это значит? Ведь говорили о нём. Он единственный внук Клариссы Мартинсен.

В детстве на вопросы вроде «Почему все живут с мамой и папой, а я нет?», ему отвечали, что его родители умерли, когда он был ещё маленький. В электронных семейных архивах портретов отца и матери почему-то не было. Но в одном из толстых бумажных альбомов Коре всё-таки отыскал снимок отца. Только его. И решил, что мать была из бедной семьи, а может, вообще из нейтралов, и её не пожелали принять в доме.

Но то, о чём говорили сейчас… Само собой, ничего подобного никогда не приходило ему в голову. Он едва дошёл до своей комнаты, почти теряя сознание от пережитого потрясения.

Когда много лет спустя Коре узнал, что новая домработница – маби, он разволновался так же сильно. Все эти годы он старался побольше разузнать о маби. Но сведения получал в основном из третьих рук, и зачастую это были глупые слухи о всяких «отвратительных» и «противоестественных» вещах. Слышать такое каждый раз было больно. Но напрямую никому из болтунов, распускавших сплетни, Коре так ни разу и не возразил.

Немного помогала Сеть. Здесь тоже было море нелепостей, но имелись и форумы, где маби общались между собой. Иногда Коре отчаянно хотелось «поговорить» с виртуальным собеседником-маби. Но всегда что-то останавливало, и он только читал.

Знакомиться с кем-то из маби ему до сих пор не приходилось. И вот тётя Хильда советуется с дедом, принимать на работу новую прислугу или нет.

– Делай, как считаешь нужным, – отвечает он. – Я возражать не стану. Но Кларисса наверняка будет против работницы-маби.

Лавиния Сальваторе оказалась уже немолодой женщиной, скорее, средних лет. Высокая, с коренастой фигурой, говорившей о немалой физической силе. Сдержанная, молчаливая, но вовсе не от приниженности. Наоборот, по каким-то неуловимым признакам сразу становилось ясно: так внешне проявляется чувство собственного достоинства. Лицо Лавинии всегда сохраняло сосредоточенное, почти суровое выражение.

За те дни, что она проработала, Коре обмолвился с ней только несколькими словами насчёт уборки своей комнаты. Зато на всю жизнь запомнил, как приняла она известие о расчёте. Совершенно спокойно и даже с намёком на слегка презрительную улыбку. Единственный раз, когда он видел её улыбающейся. Понятное дело, просить оставить место за ней Лавиния не подумала.

К сыну она относилась, как любая заботливая мать. С этим ребёнком вышла отдельная история.

Прислуга в доме была по большей части из нейтралов, кроме дворецкого и экономки, выходцев из обедневших ортодоксальских семей. Но против присутствия мальчика не возражал никто, даже они. Тем более что ребёнок оказался спокойным и хлопот не доставлял. Часами мог сидеть в углу, возясь с какой-нибудь игрушкой. Но однажды за ним недоглядели, и малыш отправился в «путешествие» по дому. Цепляясь ручонками за прутья перил, благополучно взобрался по лестнице на второй этаж. Никто из взрослых по дороге не встретился.

Комната Мартинсена находилась как раз на втором этаже. Но в тот раз он сидел не у себя, а в коридоре, на подоконнике. На коленях Коре лежала раскрытая книга. Но смотрел он не столько в неё, сколько на улицу, на горы, которые отсюда казались совсем близкими. И на море, видневшееся у южного горизонта.

Со стороны лестницы послышались шаги. Странные – слишком частые, лёгкие. Коре отодвинул мешавшую обзору портьеру и увидел малыша. Он топал по коридору, как будто спешил по важным делам. Перебирал крепкими ножками, изо всех сил стараясь держаться прямо, но всё-таки смешно переваливался на ходу. Поравнявшись с подоконником Мартинсена, мальчик, видимо, решил, что даже важные дела могут немного подождать. Остановился, на лице появился интерес.

– Привет, – улыбнулся Коре.

Малыш молчал с очень серьёзным видом. Из-под спадающих на лоб завитков волос пристально смотрели внимательные тёмно-синие глаза.

«Этот ребёнок, – подумал вдруг Мартинсен, – знает обо мне больше, чем я сам. Знает, кто я, и ещё что-то, о чём я и представления не имею. Он всё понимает!»

Мысль так потрясла Коре, что он не заметил, как малыш заторопился дальше. Только когда мальчика уже и след простыл, бросился искать его или его мать, чтобы вернуть ребёнка под присмотр.

* * *

Мартинсен взял с тумбочки стакан с водой, сделал глоток.

– Теперь вы понимаете, Ингрид, какие были у меня мотивы. Личные. Я хотел лучше узнать себя самого и тех, чья кровь течёт во мне.

– Вам это удалось, профессор?

– Пожалуй… Яснее понял и наше сходство, и различия. Большая часть физических свойств маби, о которых я столько писал, у меня никогда не проявлялась. Но с другой стороны – вы видите, я болен, и по прогнозам врачей уже с полгода как не должен жить. Иногда мне кажется, не оправдываются эти прогнозы пока только благодаря моей мабианской части.

– А та женщина? Домработница? Вам о ней что-нибудь известно?

– Я её разыскивал. Мне хотелось что-то для неё сделать. Ничего другого, кроме как послать ей денег, я не придумал. Мог себе это позволить, работа принесла мне достаток. Но выяснилось, что Лавинии уже нет в живых. Я отправил деньги её сыну. Тому самому, который приходил с ней в наш дом.

Ингрид раздумывала, не прозвучат ли её слова слишком самонадеянно – не ей давать оценки труду учёного… но всё-таки сказала:

– По-моему, профессор, ваша книга очень важна. Благодаря ей некоторые люди стали лучше относиться к маби.

– Не думаю, чтобы многие. Но чуть больше знаний – это уже неплохое начало, да? Только, Ингрид, кое-чего мне в книге сказать не удалось…

В конце встречи Ингрид задала Мартинсену десяток стандартных вопросов. Из этого материала и соорудила потом статью для «Нового мира». А рассказ профессора о его происхождении так и остался между ними, хотя Мартинсен разрешил использовать его весь – кроме истории с деньгами – как угодно. Почему-то Ингрид казалось, что своей тайной профессор хотел поделиться просто с собеседником, а не с журналистом.

* * *

Как из ведра хлынул дождь. Ингрид вспомнила, что вчера у неё сломался зонт, а новый она так и не купила. Летние, особенно июльские, дожди совсем не холодные, но часто – проливные.

– Сальваторе!

Она окликнула его как раз в тот момент, когда он сам развернулся и пошёл обратно.

– Почему Мартинсен передал мне эти деньги? Я точно знаю: родственником мне он приходиться не может.

– Напрямую он тебе не родственник, а вот… – Ингрид запнулась. Но выражение её лица сказало не меньше, чем могли бы сказать слова.

– Серьёзно?

– Да. На четверть.

– А я-то думал, есть хоть один человек, который более-менее понимает маби… Знаешь что, Подкова, бросай ты эти свои замыслы: писать про нас. Это никому не нужно. И ничего не изменит.

– Мартинсен считал по-другому! Надо рассказывать людям правду, чтобы меньше было несправедливости… И не только по отношению к маби. Сейчас я уже думаю над разными темами – мало, что ли, в обществе есть проблем? Психологи вынуждены прятаться, как преступники. А конфликты между офстатами? А «горячие точки», где людей убивают или превращают в рабов, заставляют жить нечеловеческой жизнью? Пока ещё не слишком поздно, надо делать что-то, как-то всё это менять! – Ингрид в который раз решительно тряхнула головой. Её рыжие завитушки так и мельтешили перед глазами Сальваторе.

– Мало мне было одного искателя справедливости – вторая объявилась! А ты не забыла, детка, что я работаю на технократов? Если кое-кому в «Мегалите» станет известно о таких твоих речах… У компаний хорошие связи с правоохранами.

– Брось! Ты ведь маби.

– И что?

– Для вас важна свобода. Поэтому я и откровенна с тобой.

– Ты начиталась книжек, Подкова. Но ты и понятия не имеешь… А, ладно. – Брэтали махнул рукой. – Пора нам уже распрощаться.

Кажется, прежде чем исчезнуть в дверях гостиницы, Сальваторе оглянулся через плечо и кивнул Ингрид. Но точно она не разглядела.

Она побрела к ближайшей остановке. На душе отчего-то сделалось тоскливо. Мокрые волосы облепили лоб, а в модных, но дешёвых сапогах хлюпала вода. К тому же они ещё и ноги натёрли.

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (Глава 2 «Кто они?»)

В строгом смысле «вирус Мабиуса» вирусом не является. Но к этому словосочетанию все настолько привыкли, что обычно оно употребляется без кавычек.

Назвать воздействие, которое вирус оказывает на человека «сильным» – значит не сказать ничего. Внешние проявления трансформации, которую пережило первое поколение маби, были просто поразительны. Низкорослые люди становились заметно выше. У них увеличивалась мышечная масса, но до определённых пределов, без чрезмерности. У страдающих от избыточного веса исчезали лишние «нездоровые» килограммы. Маби со слабым телосложением, полных или маленького роста попросту не бывает. В большинстве они производят впечатление крепких, здоровых мужчин и женщин.

Кроме этого организм приобретал множество новых свойств. Например, способность без вреда для себя переносить низкие температуры. Кто не слышал, что маби даже без одежды может выжить в мороз? Это, конечно, преувеличение, но доля истины тут есть. Как минимум, шансы у маби будут выше, чем у человека.

Затем – иммунитет, который становится в несколько раз мощнее по сравнению с обычным человеческим. Это не означает, что маби неуязвимы для болезней. Они болеют, но реже людей.

В удивительно короткий срок организм маби заживляет раны, даже тяжёлые. А однажды я встретил человека, в медицинских документах которого была запись о том, что в автомобильной аварии ему оторвало ногу ниже колена. И тем не менее это был человек с двумя собственными, абсолютно здоровыми ногами.

О «высоком потенциале выживаемости» маби упоминают, пожалуй, слишком часто. Но от этого никуда не уйти: он действительно заложен в мабианской природе.

Выживаемости маби как популяции (за неимением лучшей, будем придерживаться этой терминологии) помогает возможность рождения детей как женщинами, так и мужчинами. Её можно рассматривать как своего рода резерв, точно так же как способность мабианских женщин по своей воле изменять организм, временно приобретая признаки противоположного пола.

Некоторые называют эти свойства гермафродитизмом. Я предпочитаю не придерживаться такого определения хотя бы потому, что зачастую оно несёт отрицательную окраску и дополняется ошибочными слухами – вроде того, что для зачатия маби вообще не нужен партнёр.

Сейчас оба эти «сценария» – материнство мужчин и отцовство женщин – задействуются редко. Но в условиях каких-либо негативных изменений, которые поставят под угрозу существование маби, «резерв» может быть легко использован. Вспомним, что маби в состоянии делать осознанный выбор в пользу зачатия либо против. При возможных неблагоприятных обстоятельствах они станут рождать столько детей, сколько нужно для продолжения рода. С другой стороны, у них никогда не возникнет проблема «нежелательного» ребёнка.

Это пример контроля сознания над процессами, которые у человека почти полностью находятся в области бессознательного. Да, случаи, когда беременность не наступает из-за нежелания иметь ребёнка, отмечаются и среди человеческих женщин. Но всё же для них это исключение, а для маби – правило. То есть выживаемость маби – не просто биологическое понятие победы в борьбе за существование. Она проистекает из разумной сущности.

Похожим образом обстоит дело и с регенерацией. Сами маби говорят, что надо хотеть залечить рану, направить на эту цель все силы организма – и получишь желаемый результат.

Рассуждая о выживаемости, нельзя не упомянуть о вегетарианстве маби, которое совершенно отличается от человеческого. Маби – вегетарианцы с рождения или момента трансформации. Они не отказываются от мяса, они не воспринимают его как пищу. И это, по их собственным представлениям, не слабая сторона, а как раз наоборот. Они уверены, что еда, приготовленная из мяса мёртвого животного, не приносит пользы. Польза – важное понятие для маби. Они равнодушны к тому, что может нанести вред организму – в том числе к алкоголю, табаку и наркотикам. Такая рациональность объясняется не подавлением собственных желаний. Скорее – отсутствием тех желаний, исполнение которых приводит к отрицательному результату.

За эти особенности на головы маби сыплются многочисленные нелестные определения – от «безмозглых животных» до «бесчувственных роботов». Но с таким же успехом можно назвать животными людей, у которых тоже есть свои инстинкты. Сравнение с роботами ещё более нелепо. Неэмоциональность и некоторая замкнутость – внешние свойства мабианской натуры. Отчасти природные, и отчасти – вызванные отношением к маби большинства людей. …

Оставим на время в стороне физиологические характеристики. Не вызывает сомнений то, что трансформация меняет характер, преобразует сознание. Иначе у маби не было бы столько схожих, объединяющих черт. Каждый из них – такая же индивидуальность, как любой человек. Но в целом все они ближе друг другу, чем люди. Отчасти это объясняется тем, что их меньше. Но только отчасти. Вирус Мабиуса или нечто ему сопутствующее неизвестным нам образом влияет на личность. Это не замена одной личности другой. После трансформации человек всё тот же, но – маби. Рождённые маби все типичные «мабианские» черты несут в себе с момента появления на свет. Но как биологический механизм может оказывать влияние на человеческое «я», на нематериальное начало? И он ли оказывает это влияние?

7. По разные стороны

Инио снял очки и выключил сферу. Несколько минут молча думал. Потом, вздохнув, сказал:

– К технике исполнения никаких претензий. Работа отличная. Но, Брэтали… слишком смело. Проще говоря, это не модификация пятого «ползуна». Это принципиально новая машина.

– Считаете, не стоило заниматься самодеятельностью?

– Заказ серьёзный, крупная партия. Сходи-ка к командору Стейницу. Посмотрим, что он скажет.

Брэтали с самого начала предполагал, что идти надо к Стейницу. Но всё-таки сперва показал проект главному виртинженеру. К этому человеку Сальваторе проникся уважением за его талант виртуальщика и относился к нему как к наставнику. А ещё – правда, это глупость – Инио чем-то напоминал старика из того сна. Хотя вовсе не был ни таким немощным, как старик в начале сновидения, ни особо величественным, как в конце. Просто мимолётное сходство. А может, игра воображения. Почему-то этот сон часто вспоминался…

Первая реакция Стейница была ожидаемой.

– Дженгарцы заказывали модификацию «ползуна». И где она? Ты что, не получил техзадание?

– Командор Стейниц, думаю, такая модель подойдёт дженгарцам гораздо больше. «Ползун» – обычный тяжёлый автомобиль со встроенным оружием. А моя машина будет почти что лазить по их горам. И конфигурация вооружения лучше…

– Согласен. Но я имел «счастье» работать с этими людьми, Сэл. Они консерваторы. Упёртые дуболомы. Как все им подобные за границей. – Стейниц брезгливо поморщился. – Если они заказывали видоизменённый «ползун», то ничего другого не возьмут. Сроки поджимают, а проекта у тебя нет. Пусть твоя модель трижды неплоха, я даже на разработку для массового производства направить её не смогу. Заказ был индивидуальный. Ты потратил время зря. Если договор подписать не удастся, это будет плохо.

– Но они же не настолько глупы, чтобы отказаться! Стоимость моей машины такая же, как «ползуна». А преимущества очевидны.

– Глупы или нет, а откажутся из одного упрямства. Мы не продадим дженгарцам то, что предлагаешь ты.

– Смотря как продавать. Конечно, сбытовики могут и так и сяк расписать плюсы. Но это будут слова да картинки. А вот если устроить настоящую демонстрацию – то есть, почти настоящую. В сфере…

– Ты хочешь, чтобы дженгарцам показали твой проект в виртпространстве? Я правильно понял?

– Да. И не просто проект. Нужна демонстрация в действии. Тогда они не откажутся.

Стейниц неопределённо хмыкнул.

– Для индивидуальных заказов, командор, это, по-моему, лучший вариант. Вы сами не задумывались, почему сферу не используют для таких целей?

– Может, потому что сбытовиками и виртуальщиками становятся слишком разные люди, а? – кроме иронии, кажется, было в его голосе что-то ещё.

– Наверное. Но не обязательно привлекать сбытовиков.

– И кто же тогда будет эту демонстрацию проводить?

– Я, – без промедления ответил Сальваторе.

Стейниц промолчал, но весьма выразительно – ну-ну, продолжай…

– Машину ведь создал я. Кто лучше её представит? А если дженгарцы всё-таки откажутся, за оставшееся до срока время сделаю проект «ползуна».

– Вряд ли успеешь.

– Успею.

– Хочешь рискнуть с этим своим предложением, да?

– Не думаю, что здесь такой уж риск…

– Риск, не сомневайся. Для тебя, Сэл. В случае неудачи. Но в твоей идее что-то есть… Приступай. Только запомни: я беру на себя эту ответственность. Я, предположим, в тебя поверил, но есть и другие, понимаешь? Постарайся оправдать доверие.

Последний вражеский «ползун» не удержался на краю и рухнула с обрыва. Послышался грохот, а через секунду – взрыв. Полыхнул отсвет пламени.

Никто из противников не вырвался из окружения.

Можно заканчивать. Одна за другой машины их «отряда» исчезли – все, кроме одной, которой управляли они сами. Брэтали не расстёгивая, через голову стащил с себя виртпространственные очки и посмотрел на дженгарцев, сидевших напротив. Ни дать ни взять – два бульдога: один побольше, второй поменьше. Все они, что ли, там, в своём Дженгарджи, такие? Или подобная внешность – обязательное условие, чтобы выбиться в военачальники?

Освободившись от очков, дженгарцы с непривычки встряхивали головами и часто моргали.

– Ну как? – осведомился Сальваторе.

– Впечатляет, – кивнул тот, что побольше. За солидным немногословием Брэтали уловил нотки восхищения.

Произношение дженгарцев было непривычно тягучим на гласных звуках – иностранный акцент.

Второй «бульдог» оказался менее сдержанным. Одобрительно усмехнувшись, он пристукнул кулаком по столу:

– Отличная вещь, что надо! А натурально как… Прямо настоящий бой, чёрт возьми!.. Скажите, – обратился он к Сальваторе, – а вам самому приходилось бывать на войне?

– Никогда.

«Бульдог» покачал головой.

– Ну надо же, а так всё… ну прямо вот…

Первый, который из них двоих, видимо, был главнее, строго глянул, и второй примолк.

Подоспел Стейниц. Из своего кабинета он следил за демонстрацией, без проекции, как «виртневидимка». Теперь он увёл обоих «бульдогов» для дальнейшего обсуждения дел. Шаги стихли в коридоре.

Брэтали несколько минут расслабленно сидел без движения. После напряжённой работы он чувствовал себя немного усталым.

Стейниц вызвал его к себе позже.

– Поздравляю, Сэл. Тебя и всех нас.

– Они заключили договор?

– На двойную партию. – Выражение лица руководителя отдела мало о чём говорило, но по интонации можно было угадать, что Стейниц доволен. – Я уже передал проект конструкторам.

– Значит, «ползун» делать не надо?

– Нет. Но есть кое-что другое.

– Что, командор?

– На днях полковник Гроссе из Внешних армейских войск будет в «Мегалите». Ему поручено отобрать новое вооружение для закупки. Обычно мы показываем завершённые образцы, но почему бы не продемонстрировать и те, которые пока воплощены только в виртпространстве? Ты это сделаешь. Не все проекты тебе знакомы, но время на изучение ещё есть.

– Хорошо, командор. Я подготовлюсь.

– Только имей в виду: полковник – не как эти, сегодняшние. Из наших. – Стейниц сказал так потому, что офицерский состав ВАВ имел технократский статус. – Меньше внешнего эффекта, больше компетентности и рациональности. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Сальваторе. – Сделаю.

– Про какой это «настоящий бой» говорили дженгарцы? Что ты для них такое сотворил?

– А вы откуда знаете, командор Инио?

Старик развёл руками.

– Слухи, друг мой… распространяются быстрее, чем ты думаешь.

– Ну да, слухи… – На лице Брэтали появилось неприязненное выражение. Но, в любом случае, с Инио он сам хотел поговорить о своей работе. – Уж не знаю, насколько этот бой действительно выглядел «настоящим». Я сделал для них такую штуку: сначала они посмотрели модель вне контекста. Разобрались, что к чему. Реакция, кстати, была довольно кислая. Но потом я устроил это столкновение. Происходило всё конечно же в родных дженгарских горах. У противников были «ползуны». У нас – новые машины. Ну и всё, победа за нами.

– Честная, надеюсь.

– Я не такой дурак, командор Инио.

– Знаю. Извини. Но власть над виртпространством – большой соблазн. Всем нам это известно.

– Да уж… – Брэтали произнёс это с каким-то отсутствующим видом, как будто подумал о чём-то своём.

– Наверное, пришлось попотеть, объясняя дженгарцам, как отобразить личные проекции? – усмехнулся Инио.

– Ну, не так чтобы очень. Сообразили. А дальше от них много не требовалось: оценить модель и пострелять по врагам.

– Ты сам тоже работал с личной проекцией?

– Да. Всё время торчал рядом с дженгарцами. Сначала показывал, что да как. А после вместе в одной машине сидели.

– Любопытно было бы взглянуть на запись.

– Я её не сохранил.

– Удалил?

– Нет, просто не сохранил. Я не писал программу заранее.

– Хочешь сказать, импровизировал? С такой многоплановой задачей как военные действия? И – находясь в личной проекции?

– Я не видел раньше этих людей. Откуда знать, что им нужно? Ну, кроме гор.

– Мог хотя бы основной ход событий наметить…

– Это уже означало бы какие-то ограничения. Даже при той свободе, которую даёт сфера.

Инио покачал головой.

– Ты из тех, кто может удивлять… даже таких стариков, как я. Хорошо, Брэтали, если твои способности помогут добиться успехов. Ты ведь к этому стремишься, да?

– Пожалуй, – согласился Сальваторе.

– Это хорошо, – повторил Инио. – Но одних способностей здесь недостаточно.

– И что ещё нужно?

Главный виртинженер помолчал, переложил какие-то бумаги сначала на край стола, потом вовсе убрал в ящик. Наверное, обдумывал, как точнее ответить. А может – стоит ли вообще продолжать этот разговор.

– Две вещи. Стремление к власти, во-первых. И во-вторых, надо помнить, чья власть всегда будет больше твоей. Я вот, знаешь, тоже когда-то удивлял… по молодости особенно. Но двух других условий не было и нет. Именно поэтому я уже привык называть человека, которого в своё время учил работать в сфере, «командором». По образованию-то он конструктор. Но это между нами, надеюсь, ты понимаешь. – Говорил Инио вполне спокойно, без горечи или сожаления.

– Командор Инио, я стремлюсь не к власти. Я хочу достигнуть большего в своей профессии.

– Одно другому не помеха. Ты взял хороший старт. Я рад за тебя. Но не забывай внимательно смотреть по сторонам.

– Не совсем понимаю… – кажется, Брэтали попытался произнести это осторожно. Но Инио не обманулся. Уж если осторожность не в твоём характере – пытаться без толку.

– Я не возражал бы, Брэтали, если бы в будущем ты занял моё место в отделе. Но таких как я, думаю, найдётся очень мало.

– О чём вы?

– Сбытовики уже засуетились. Решили, ты заришься на их кусок хлеба с маслом. Стейниц хочет ввести виртуальные презентации в частую практику.

– Что, и про полковника уже известно? Опять слухи?

– Да. Правда, Стейниц сейчас на твоей стороне. Похоже, готов сцепиться из-за тебя с начальником сбыта. Может, даже выдвинуть куда-то…

– Вы считаете? – прозвучало это скептически.

– Почти уверен. Но… не обольщайся слишком, Брэтали. Если Стейниц что-то для тебя сделает, то не в последнюю очередь ради личных целей. Пусть у Ситгоффа он и так на хорошем счету, и кое-какие вопросы они решают напрямую, в обход производственного директора. Но он давно усвоил, что никогда не помешает укрепить своё положение.

– Высоко мы с вами замахнулись.

– Просто помни, что с Максом надо держать ухо востро.

– Это интеллидж-винтовка зэт-16, командор полковник.

Гроссе взял оружие в руки.

– Скорострельность выше, чем у пятнадцатой. Вес меньше.

«Обстановка» для полковничьей демонстрации получилась строгой и мрачноватой. Длинное прямоугольное помещение, стены в тёмных тонах, ряд узких окон под потолком. Свет из них падает на стенды с образцами. Такая «реальность» показалась Брэтали вполне подходящей для Гроссе. На первый взгляд это был безобидный коротышка, который по недоразумению напялил на себя военную форму. Но стоило присмотреться внимательнее, становилось понятно: Гроссе – человек, способный посылать на смерть. И сам пойти на смерть, если понадобится. Полковник Фанатик – так мысленно окрестил его Сальваторе.

– Хотелось бы опробовать.

В дальнем конце зала Брэтали материализовал ряд мишеней.

Полковник вскинул винтовку к плечу. Тишину виртпространства, которую Сальваторе намеренно не наполнил посторонними звуками, распорол пронзительный свист выстрелов. По первой цели Гроссе стрелял, включив интеллиджнаведение, по второй – не используя этой функции. В обоих случаях тёмные отверстия появились в центральных кругах мишеней, но на второй они были всё-таки чуть ниже геометрического цента.

– Так вы говорите, мейстер Сальваторе, пока все эти новые разработки существуют только в виде виртпространственных моделей?

– Да. В первую очередь наши конструкторы подготовят для производства те из них, которые вы выберете.

– Зэт-16 я включаю в список.

Брэтали поставил отметку на стенде с винтовкой, и они перешли к следующему.

– Это изменённая стрельчатая граната.

– Комплект снарядов мы пока обновлять не будем.

– Тогда всё это пропустим. – Они прошли мимо трёх стендов, и остановились возле четвёртого. – Это «игла» – лучемёт четвёртого поколения…

* * *

– На совещание пойдёшь со мной, Сэл, – сказал Стейниц. – Сделаешь дополнения по «Сатурнусу».

– С ним по-прежнему проблемы?

– Ты же помнишь: идею удалось протолкнуть только с условием постоянного контроля. Так что, хотя твой этап незатратный, отчитаться придётся.

Тема двигателя «Сатурнус» в повестке совещания значилась вторым пунктом. Когда очередь выступать с докладом дошла до Стейница, он коротко сообщил о ходе работы и приготовился отвечать на вопросы. Сальваторе не ожидал, что их будет так много. Спрашивала в основном Сюзанна Авиджио, директор по производству и непосредственный начальник Стейница. И тон у неё был не слишком доброжелательный. В памяти Брэтали всплыла фраза Инио насчёт того, что руководитель конструкторского отдела многое предпочитает решать в обход производственного директора.

Нельзя не отдать Стейницу должное: из словесной дуэли он вышел победителем. Наконец-то Брэтали получил возможность сделать свои пояснения. Но едва он успел начать, как зазвонил телефон гендиректора. Извинившись, тот взял трубку.

Брэтали замолчал. Всеобщее внимание переключилось на Ситгоффа.

– Что? Ещё не хватало… – говорил тот. – Да, пусть идёт сюда.

В конференц-зал почти бегом ворвался какой-то запыхавшийся человек.

– Извините, командор Ситгофф. Но ситуация опасная, – выпалил он скороговоркой, обращаясь исключительно к гендиректору, как будто больше за столом не было никого.

– Ференц, что там ещё стряслось на мою голову? – сварливым голосом осведомился Ситгофф.

Он часто разговаривал в таком тоне. На подвижном пухлом лице при этом появлялась недовольная гримаса, жесты становились суетливыми. Но всё это было нарочито напускное. Просто оригинальничание, которое могут позволить себе люди настолько высокого положения. Или что-то вроде психологической разрядки. Брэтали однажды пришло в голову, что если бы устраивался костюмированный праздник, гендиректор «Мегалита» вполне мог бы явиться в цветастом шутовском колпаке.

Но несмотря ни на какие странности, в Эйзеусе Ситгоффе угадывался человек сильной воли и большого ума. И бульдожьей хватки. А иначе и невозможно возглавлять технократскую компанию. Конечно, эту должность-титул он заработал не сам, она досталась ему по наследству. Но именно при нынешнем Ситгоффе «Мегалит» превратился из «одной из компаний» в «одну из ведущих».

– В восемнадцатом цехе рабочие-ортодоксалы устроили свару с технократами.

– Уж эти ортодоксалы… Насколько всё серьёзно? – кожа на лбу Ситгоффа собралась в гармошку.

– Производство простаивает.

– Надеюсь, до рукоприкладства не дошло?

– Н-нет… – заикнулся Ференц, – пока.

Такие столкновения – давняя история. Время от времени они повторялись. Одно из самых массовых произошло лет пять назад, тоже в компании – «Орион» понёс из-за этого большие убытки. Но тогда до рукоприкладства дошло, причём до весьма активного.

В компаниях среди рабочих нетехнократов всегда было больше, чем среди служащих. Немало ортодоксалов, которые не находили себе места в финансовом или торговом бизнесе – занятиях, обычных для их офстата. Эти ортодоксальские «низы» представляли собой довольно опасную часть общества. Обозлённость людей, чувствующих себя обделёнными, соединялась в них с какой-то нездоровой гордостью. Консерватизм – с маргинальной готовностью к быстрым переменам. Таких проще всего увлечь дешёвой пропагандой. Особенно если она направлена на «защиту традиционных ценностей».

Сальваторе хорошо знал всё это – как многие маби. Среди тех, кто каких-нибудь два-три десятка лет назад устраивал частые налёты на мабианские дома, призывая «стереть с лица земли двуполых уродов», не слишком удачливых ортодоксалов было большинство.

С рабочими-технократами ортодоксалы тоже постоянно затевали разборки. Правда, и противоположная сторона им не уступала. Здесь каждый был убеждён в преимуществе своего офстата. Ортодоксалы считали технократов выскочками и наглецами, те их – упрямыми болванами, увязшими в пережитках прошлого. При таких обоюдных мнениях скандалы вспыхивали легко, как порох. Сегодня тоже, скорее всего, началось с какого-нибудь пустяка.

– Что там спецы по персоналу?

– Говорили с рабочими. Пока никаких результатов.

Гендиректор недовольно скривился.

– Серьёзных мер не хотелось бы… А вот если выдать им идею… – Ситгофф как будто думал вслух. – Нужна идея, которая их отвлечёт. Что-то такое… объединяющее.

Он вопросительно посмотрел на своих подчинённых, видимо, ожидая каких-то предложений. Но все как один очень вежливо молчали. Ференц, которому не предложили сесть, нервно мялся с ноги на ногу.

Размышляя, гендиректор подпёр щёку ладонью и уставился в стол перед собой.

– Я мог бы это сделать.

– А? – вскинулся Ситгофф. Невозможно было не глядя уловить, кто из собравшихся это произнёс.

– Я мог бы решить эту проблему, командор Ситгофф, – повторил Сальваторе. Поднявшись для доклада, он продолжал стоять.

Ситгофф прищурился, пытаясь вспомнить, кто этот человек, которого пять минут назад представил Стейниц. А когда вспомнил, брови его удивлённо поползли вверх.

– У вас есть опыт работы с людьми в конфликтных ситуациях?

– Нет. Но, уверен, именно я мог бы здесь помочь.

Брэтали заметил взгляд Стейница. Испытующий, оценивающий. Спокойно и твёрдо встретил этот взгляд.

– Позвольте ему попытаться, командор Ситгофф, – сказал Стейниц. – Думаю, выйдет толк.

Похоже, он понял мысль Брэтали.

– Ну, попытайтесь, – ответил после небольшой паузы гендиректор. – Ференц, поезжайте вместе. О результатах сразу же доложите. В случае неудачи придётся действовать наверняка. Охрана пусть будет в готовности, предупредите, Ференц. Так… вернёмся к обсуждению. Нет, «Сатурнус» пока отложим. Что у нас дальше?

Официальной должности Ференца Сальваторе не знал. Да это и не имело значения. Один из престарелых мальчиков на высокопоставленных побегушках. Пока они шли к лифту и спускались в подземный этаж, где находилась автостоянка, Ференц по теленоуту отдавал распоряжения начальнику охраны.

По мегалитовской подземной трассе, которая соединяла Управление с промзоной, до нужного цеха они доехали за полчаса. Ференц гнал машину на предельной скорости. По городским дорогам из-за пробок тащиться пришлось бы гораздо дольше.

– Идёмте быстрее, – поторопил Ференц, шагая по коридору. И добавил зачем-то: – Здесь станки делают. Производство для производства.

– В помещении есть балкон? С которого я смогу видеть рабочих, и они – меня?

– Да, есть.

Откуда-то доносился нестройный гул голосов.

– Пусть с него уйдут все, кто пытаются вести переговоры. Я буду один.

Ференц глянул на Брэтали с явным сомнением. Да, на балконе ему ничего не угрожает. Но выйдет ли толк?

Машины, установленные в цехе, размерами не уступали небольшим зданиям. Ни одна из них сейчас не работала – все автоматизированные процессы отключены. Рабочие толпились между станками, пытались перекричать друг друга, кто-то сооружал из подручного материала не то импровизированную трибуну, не то баррикаду непонятного назначения. Разделение на два лагеря сразу бросалось в глаза.

«Чёрт возьми, – подумал Сальваторе, – кто из них, интересно знать, технократы, а кто – ортодоксалы? Одинаковые… Да и наплевать. Главное, все – люди».

Брэтали ждал, опершись о перила. Через некоторое время рабочие стали посматривать наверх, желая выяснить, почему на балконе воцарилось молчание, и никто больше не пробует их успокаивать. Сначала на Сальваторе пялились молча, рассчитывая, что он что-нибудь скажет. Но напрасно. Тогда один крикнул:

– А начальство-то смылось куда-то!

– Ясное дело – смылось! Технократишки! Хвосты поджали!

– Ты бы заткнулся, голодранец!

– Да все технократы чуть что – от страха трясутся!

– Пошёл ты к такой-то матери, умник! Этот на балконе – уж точно не ортодоксал! Эй! – заорал рабочий, глядя на Брэтали. – Ты чего припёрся? Кто такой? Из Управления, что ли?

– Моё имя Сальваторе. Может, слышали. – Благодаря микрофону, который предусмотрительный Ференц забрал у кого-то из неудачливых переговорщиков и прицепил Брэтали на воротник, голос прозвучал довольно громко.

– Проваливай…

– Эй, а не тот Сальваторе, про которого в газете писали? Не тот маби?

– Тот самый, – подтвердил Брэтали.

– Какой маби?..

– Кто – маби? Где писали?

– В газете, как её…

– Маби… маби… – неслось со всех сторон.

– Вот они кого в Управлении пригревают! Людей им не надо уже! – выкрикнул тот, кто обвинял технократов в трусости.

– Людей не надо, собирают всякий сброд! – поддакнул его недавний оппонент.

– Эти маби! Извращенцы…

– В шею гнать…

– Скоро нам работы не останется!

Новое настроение охватило толпу. Технократы и ортодоксалы, временно позабыв о собственных разногласиях, принялись костерить маби. Но недовольство быстро сошло на нет, потому что его не подогревали нападки противоположной стороны. Не было никакой противоположной стороны. Брэтали давным-давно ушёл с балкона. Повыступав ещё немного, люди стали расходиться по рабочим местам.

Ференц семенил вокруг Сальваторе чуть не кругами и тараторил:

– Отлично, просто отлично…

Ференцу не терпелось принести гендиректору добрую весть. Ференцу мало надо было для счастья. Сам он на балкон, пока там стоял Брэтали, только выглядывал, но Ситгоффу сообщил всё в подробностях сначала по теленоуту, а потом, когда они вернулись в конференц-зал Управления, лично. Гендиректор, раздумчиво покивав, произнёс:

– Ну, Сальваторе, похоже, вы совершили чудо… – при этом одна его бровь вздёрнулась, а вторая сползла ниже положенного ей места, отчего лицо приобрело удивительную непропорциональность. – Кстати, о чём вы должны были докладывать? «Сатурнус», если не ошибаюсь? Хотелось бы дослушать.

– Командор, – возразил кто-то из директората, – мы ведь не закончили насчёт рекламной компании…

– Вопрос с «Сатурнусом» обсуждался раньше, – резко обрубил Ситгофф.

– Думаю, теперь к «Сатурнусу» перестанут цепляться, – сказал Стейниц, когда они с Брэтали возвращались в свой отдел.

Сальваторе молча кивнул.

* * *

Отправляясь на мегалитовский приём, Брэтали всё-таки решил надеть костюм. Но в сочетании не с традиционной рубашкой, а с чёрной футболкой.

– Понимаешь, что это приглашение значит для тебя? – спросил накануне Стейниц. – Цени.

Большинство гостей было технократами. Ортодоксалов и нейтралов можно пересчитать по пальцам.

Сальваторе долго промучился, пытаясь включиться в ритм приёма. Но блуждания по залу от одного кружка приглашённых к другому, шипение шампанского в хрустальных бокалах и танцы с престарелыми дамами невыносимо ему наскучили. Не выдержав, он скрылся в тени колоннады.

Приём проходил в «Лито-холле», принадлежащем, само собой, «Мегалиту». Иногда здесь устраивали концерты известных музыкантов или театральные представления. Но чаще проводили званые вечера. Интерьер «Лито-холла» резал глаз чересчур явным сочетанием роскоши и классической строгости. Мрамор, позолота, псевдоантичность…

Брэтали хотелось, чтобы приём поскорее закончился. Слишком много показухи.

За окнами лил дождь. Катакаранская ночь струилась по мокрым стёклам.

Внезапно Сальваторе ощутил чьё-то близкое присутствие и обернулся.

– Неплохо пристроился в «Мегалите», да?

Вейс. Тот самый, который вылетел из конкурса в самом конце, со скандалом.

– Ну, как видишь, не ты один. Я работаю в «Основе». И тоже кое-чего добился.

Судьба Вейса Брэтали не интересовала. На его лице не отразилось ни досады, ни злости, ни даже удивления – хотя бы притворного. Он смотрел на своего прошлого соперника с абсолютным равнодушием. Ещё мгновение – и он уйдёт, как тогда, в вестибюле «Меги». Желание мести так и останется неутолённым. Но в последний момент Вейс всё-таки успел:

– Не все окрестные кусты ещё объел, грязный маби? Не отстоял себе коленки в мегалитовском сортире? Или здесь предпочитают кого-нибудь поживее такой заторможенной твари?

Вейс понял, что его слова Сальваторе зацепили. Но радости новоиспечённому сотруднику «Основы» это не принесло. Он физически ощутил пронзающий насквозь взгляд – мрачный, обжигающе-ледяной. И невольно вздрогнул.

– Чего ты так пялишься? – голос прозвучал нервно, почти испуганно. – Я же просто пошутил…

Не дожидаясь ответа, Вейс сначала попятился, потом развернулся и исчез в толпе.

Успокоившись, Брэтали почувствовал чуть ли не облегчение. По крайней мере, впервые за этот вечер он столкнулся с проявлением искренности. От улыбок в лицо и надменного перешёптывания за спиной он успел порядком устать. Не то чтобы это задевало так уж болезненно. Но надоедало.

Выходя из-за колонны, Сальваторе едва не столкнулся с женщиной. Отчего-то показалось, что это «едва» было просчитано заранее.

Сальваторе извинился. Но она явно не собиралась так просто разойтись.

Её чёрные волосы, заплетённые в тонкие косички, на затылке были собраны в высокий пучок. Глаза светлые. В лице – довольно гармоничное соединение резкости и мягкости, подчёркнутое ярким макияжем. Кажется, она из тех, кто привык получать своё.

– Вы Брэтали Сальваторе?

Вопросительная интонация – лишнее. Она прекрасно знала ответ.

– Да.

– Я слышала о вас. И читала. Меня зовут Зарад.

Кто она такая? Наверняка одна из «особо важных персон». Несмотря на свою молодость – относительную, конечно. Она гораздо моложе, к примеру, Сюзанны Авиджио, или того же Стейница. Но старше Брэтали.

– Очень приятно, командор Зарад.

– «Командор» ни к чему. Зовите меня по имени.

– Ну что… Зарад, вернёмся к ним? – Брэтали кивнул на гостей.

– Нет. Они утомляют.

Зарад и Брэтали пошли вдоль колоннады, мимо окон. Не успели обменяться и десятком фраз, как Зарад перешла на «ты».

– Знаешь, я весь вечер за тобой наблюдала.

– Зачем?

Она остановилась и повернулась к Брэтали.

– Давно хотела с тобой познакомиться. Поближе. Надеюсь, смысл ясен?

– Да уж куда яснее.

– Ну как? Пошлём всех этих зануд к чёрту? Поехали отсюда.

Брэтали стоял возле стены, между двумя соседними окнами. Зарад упёрлась в эту стену ладонями по сторонам его плеч.

– Извини, но… нет.

– Разве ты не маби? – в голосе Зарад прозвучало искреннее удивление. Больше вроде бы и ничего.

– У вас неверное представление о маби, командор Зарад, – сказал он, мягко отталкивая её руки.

Хотя приём задумывался как фуршетный, несколько отдельных столиков в зале всё-таки поставили. За одним из них сидел Инио. Казалось, старик дремал. Но это был всего лишь способ избавиться от нежелательного внимания окружающих. Официальных приёмов главный виртинженер не любил так же, как парадных пресс-конференций, и приходил только ради соблюдения этикета.

Заметив рядом Сальваторе, Инио «проснулся»:

– Похоже, Брэтали, мы с тобой единомышленники на этом празднестве.

– Похоже.

Среди колонн мелькнуло искристое тёмно-бордовое платье новой знакомой Сальваторе.

– Кто она такая, командор Инио? – спросил он.

– Зарад Джесер.

– Джесер? А Конрад Джесер?..

– Она его дочь. И правая рука в делах компании.

Отношения между руководителями многих технократских компаний были дружеские. В числе приглашённых на мегалитовский приём был Конрад Джесер, гендиректор «Основы», члены его семьи и, видимо, кое-кто из «отличившихся» сотрудников – ведь Вейс сказал именно об «Основе».

– Она положила на тебя глаз.

Сальваторе досадливо поморщился:

– Сейчас, командор, меня не занимает ничего, кроме моей работы. Ни на что не хочу отвлекаться. И лишние проблемы мне ни к чему.

– Она такая, Зарад. Любит побеждать. Но, говорят, она не злопамятна. Так что можешь просто забыть.

Брэтали пожал плечами, давая понять, что это само собой. Независимо от её характера.

– Представляете, командор Инио, я после работы так не устаю, как от этого приёма.

– Представляю. Сам такой…

– Нет, командор. Вам всё это просто не нравится, а я… Знаете, официанты подтаскивают мне подносы с выпивкой и всякой мясной ерундой раза в три чаще, чем остальным. Наверное, уже ставки делают: как долго дикий маби будет вежливо отказываться, прежде чем взбесится. Они ведь считаются мегалитовскими работниками… Некоторые даже технократы.

– И я технократ. Но это ещё ничего не значит. Люди все разные. Роберт Витсварт тоже…

– Да. Но это другое. Витсварт… он перестал быть технократом. Понимаете?

– Думаю, что да… Кстати, Брэтали, начёт того случая в восемнадцатом цехе. Удачно у тебя получилось.

– Только самому тошно. Стоял там и слушал, как нас проклинали. А ведь заранее знал: так и будет. Потому и пошёл. Потому и тошно.

Инио не перебивал. Но Сальваторе замолчал вдруг. Он чувствовал, что о чрезмерной откровенности потом наверняка пожалеет. Лучше сменить тему разговора.

– Командор, что за женщина в инвалидном кресле всё время рядом со Стейницем?

– Жена.

Ответ был очевиден, но Брэтали удивился. Стейниц не был похож на человека, который станет жить с женой, страдающей физическими недостатками.

– Во всех нас соединяются противоположности, – заметил Инио. – Макс очень предан Таис. Эта беда с ней от болезни. После курса генно-клеточной терапии врачи обещают полное восстановление. Но лечение долгое, займёт не меньше года.

Инио отпил белого вина из почти полного бокала. Тарелки на его столе не было. В позднее время старик предпочитал не есть.

– Ты ещё о чём-то хочешь спросить, да, Брэтали?

– Командор Инио… Когда мы с вами говорили про карьерный рост, вы имели в виду, что у вас не получилось занять более высокую должность? Или – что вы этого не захотели?

– Знаешь, место в «Мегалите» я получил не из-за родственных связей. Тоже по конкурсу устроился, простым виртуальщиком. И был ужасно горд – ведь компании производят почти всё, что необходимо людям. Я был тогда моложе тебя… Мои дела пошли в гору слишком быстро. Поэтому слишком сильным оказалось разочарование. Огромные партии оружия, которые экспортируются за границу, да ещё закупленная власть – всё это здорово поубавило мой энтузиазм. Видел здесь Дарона Мирциано?

– Да. Сначала решил даже, что ошибся.

– У каждой компании есть «свои» политики. Премьер-министр – мегалитовский ставленник.

– Если вы так ко всему этому относились, да и относитесь, почему не попытались ничего изменить?

Инио грустно улыбнулся. Вот он и выдал себя, этот парень. Амбициозен? Пытается научиться беспринципности? Возможно. Но понимает ли сам…

– Изменить – в одиночку?

– Ну ладно, я ляпнул глупость. Хотя бы просто уйти.

– Может, это слабость, Брэтали. Я предпочёл остаться. И не забираться особо высоко, чтобы меньше знать. А ты? Как бы ты поступил на моём месте?

Задавая вопрос, Инио знал, что задевает за больное. Брэтали нахмурился, появилась даже какая-то враждебность.

– Я не на вашем месте, командор, – холодно сказал он. – Я не говорил, что думаю так же, как вы.

После разговора с Инио Брэтали собрался уходить. Уже направился к дверям, но в этот вечер его не желали оставлять в покое.

– Ты Сальваторе. Не отрицай, я знаю, – раздалось за спиной.

Какой-то мальчишка. Откуда только он тут взялся?

– Допустим. И что? – скептически процедил Брэтали.

– Я Кейл Джесер. И я тебя предупреждаю: не смей приближаться к моей сестре, грёбаный маби!

Ага, понятно. Младший Джесер. Похож на Зарад. Тот же цвет волос, глаз. И ещё более явный контраст: в чертах Кейла уже заметна мужественность, но сквозь неё проглядывает почти детское выражение.

Но есть что-то ещё кроме сходства с сестрой… Более раннее впечатление.

Взгляд. Взгляд голубых глаз, полный ненависти.

День, когда поезд прибыл в Катакарану. Уличный терминал у вокзала, мальчишки возле фонаря. Крик, раздавшийся вслед.

Кейл, конечно, не вспомнит того случая. А если и вспомнит, никогда не узнает, что там был именно Сальваторе. А вот Брэтали мог бы в подробностях воспроизвести всю картину, хотя глянул тогда на подростков только вскользь. В некоторых случаях его память становилась почти фотографической.

– Шёл бы ты к своему папочке, детка, – сказал он Кейлу.

– Не понял, с кем говоришь, ублюдок? Знаешь, что я делал бы с такими как ты, будь моя воля? Убивал бы, как животных на бойне!

Язвительность Вейса Брэтали действительно рассердила. А здесь хотелось просто рассмеяться мальчишке в лицо. Но Сальваторе сдержался. Слегка наклонившись к Кейлу, на которого смотрел сверху вниз, он, с издевательской интонацией растягивая слова, произнёс:

– А знаешь, что я сделал бы с таким, как ты, детка?

Кейла затрясло от возмущения. Больше всего он сам сейчас походил на разозлённого зверька, которого загнали в угол.

– Да расслабься, – презрительно бросил Брэтали. – Не нужен мне ни ты, ни твоя сестрица. Неохота пачкаться о вас, людей.

После такого Джесер уже и вовсе онемел. Вся его буйная подростковая энергия перерабатывалась в чистую ненависть. Казалось, он вот-вот или с кулаками бросится на Сальваторе, или разревётся злыми слезами. Чем же всё-таки закончится, Брэтали дожидаться не стал.

* * *

Ситгофф держал в руках стакан с минеральной водой. Вино он не любил и не пил никогда. А более крепкие напитки предпочитал употреблять не на официальных приёмах, а в другой обстановке. Минералку шеф «Мегалита» взял тоже не от большой жажды. Он был занят разговором, а стакан небрежно крутил в пальцах, загадочным образом умудряясь не расплескать воду.

Разговаривал Ситгофф с высоким и подтянутым, хотя и немолодым человеком весьма приятной наружности. Слишком весьма приятной. Привычка почти в любых обстоятельствах сохранять на лице доброжелательность, честно и открыто улыбаться потенциальным избирателям уже давно стала для него второй натурой. Естественно, когда требовалось публично осудить чьи-то действия, выразить соболезнования по поводу несчастного случая или ещё что-то в этом роде, доброжелательное выражение сменялось другим, подходящим к ситуации. Но сейчас по его облику никто не догадался бы, что разговор с Ситгоффом ему в тягость.

– Кампания должна строиться по-другому, – говорил Ситгофф. – Если армия твоих так называемых помощников не в силах родить ничего получше – не понимаю, за что я их кормлю.

– Многие поддерживают «Демобъединение», Эйзеус. У нас по-прежнему высокий рейтинг.

– Не такой высокий, как раньше. И если он ещё упадёт до выборов, это будет нехорошо, Дарон. Очень нехорошо. Никаких новых идей, насколько я знаю, у вас нет. Дешёвый популизм скоро окончательно наскучит всем. Для своих лет, Дарон, ты плохо знаешь людей.

Дарон Мирциано пожал плечами. Жест вышел каким-то вялым.

– Не думаю, что принцип меняется. Всё то же: хлеба и зрелищ. Плюс хороший пиар.

– Ну преподносить-то свои зрелища с хлебом вы как-то по-новому можете? Или мне самому начать думать ещё и за вас? Большинство мест в Палате должно остаться за нами. Не забывай, кстати, и об антидоминантах.

– Да. Их нельзя не принимать в расчёт.

Ситгофф поморщился. На любом другом лице такая гримаса могла бы показаться комичной.

Он раздумывал, как поступить. Сейчас нужно в качестве радушного хозяина поприветствовать одного ортодоксала по имени Бенексен. Конечно, будь этот Бенексен только ортодоксалом, Ситгофф не потрудился бы обращать на него внимание. Но он был владельцем и, за редким для его офстата исключением, руководителем крупной сети хлебозаводов. И у «Мегалита» с ним намечался договор на поставку оборудования. С другой стороны, премьер-министра отпускать от себя Ситгоффу не хотелось. Что-то Конрад Джесер бросает в сторону Мирциано хищные взгляды. Владелец «Мегалита» по своему опыту знал: особой преданностью лидер «Демократического объединения», начинавший делать карьеру на деньги «Ориона», не страдает. Пожалуй, лучше всего подойти к Бенексену вместе с Мирциано.

Из Большого толкового словаря (издание пятое, переработанное)

Турнир – … 2. – ежегодные соревнования по боевому искусству «Путь меча». Проводится в течение двух недель столице Евразийского Союза Катакаране в середине февраля. К участию и присутствию на Т. допускаются только технократы.

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (Глава 2 «Кто они?»)

Если корректно называть «врождённым» стремление к свободе, применительно к маби я определил бы его именно так. Они чётко чувствуют границу между собственной и чужой свободой, но при этом умудряются одно другому не противопоставлять. Не нарушать ничью свободу для них так же важно, как сохранять собственную. Совершенно неоправданны слухи о том, что маби якобы часто совершают правонарушения, потому что человеческие законы для них не писаны. По статистике уровень преступности среди маби значительно ниже, чем среди людей. Серьёзные преступления – кражи, нанесение физического вреда, тем более убийства – очень редки. Дело здесь не в какой-то особенной мягкости характера, хотя маби действительно мало склонны к агрессии. Взять чужое, посягнуть на жизнь другого человека – значит нарушить его свободу, чего маби не приемлют. Это осознанная законопослушность, следствие внутренней необходимости, а не боязни наказания. «Нарушив свободу другого, я не буду счастлив» – примерно такой тут смысл.

Но можно ли вести речь о свободе как необходимом условии жизни маби, если их сексуальное влечение в некоторых случаях имеет почти непреодолимый характер? Разве это не делает их глубоко несвободными?

На этот вопрос не существует единого ответа. С одной стороны, особенно если смотреть с человеческой точки зрения, это и в самом деле несвобода. С другой – специфика полового чувства маби делает их отношение к сексуальной жизни проще и естественнее человеческого. Конечно, не настолько, чтобы ставить секс в один ряд с процессами питания или сна. Но если как вероятность представить себе чисто мабианское общество, думаю, в нём не возникло бы даже идеи «сексуальной индустрии», порнографии. Предпочтения маби посередине. Им одинаково чужды аскетизм и излишества.

Важно отметить, что в мабианских парах «притяжение» задействовано не бывает. Оно связано с определённой степенью принуждения, а для маби принуждать другого недопустимо. Проявления «непреодолимости» характерны для смешанных отношениях маби – человек. То есть «непреодолимое» влечение женщина-маби может испытывать к мужчине-человеку, и мужчина-маби – так же к мужчине-человеку. Во всех других случаях «механизм притяжения» не срабатывает, и маби вольны выбирать, вступать в связь или нет.

Имеет «непреодолимость» и свои пределы. Реакция маби на грубое насилие не менее отрицательна, чем у людей. Только негативный акцент смещён именно в сторону «насилия». В первую очередь непозволительны действия против воли, в том числе и сексуального характера. Такое восприятие лучше защищает от психологических последствий подобных инцидентов.

Психика маби вообще во многом устойчивее людской. Но думать, что маби совсем нельзя как-то обидеть – ошибка. Разве что сложнее, чем человека. И ещё чисто внешне эмоциональная реакция на обиду менее заметна. Отсюда миф об их «толстокожести».

8. Полёт скворца (двадцать шесть лет назад)

Турнира Фьорден ждал с нетерпением, свойственным молодости. Пусть наставник Лоуренс и твердит постоянно, что любая невыдержанность бойцу только мешает – но это ведь первый турнир, в котором Фьорден станет участником, а не зрителем.

Чем ближе подходил срок турнира, тем больше времени он отдавал тренировкам. Будь его воля, дни напролёт проводил бы, не выпуская меча из рук. Из-за этого даже учёбе стал уделять совсем мало внимания. Отец уже начал сурово хмуриться, но Фьорден был уверен, что больше для вида.

Новую катану, с которой Фьордену предстояло выйти на турнирное поле, отец подарил ему на прошлый, шестнадцатый день рождения. Мечи-катаны – длинные, слегка изогнутые, с односторонней заточкой и прямо срезанным остриём – давний выбор их семьи.

От тренировочных мечей новый отличался как небо от земли, был не только грозным оружием, но и прекрасным произведением искусства. Благодаря особой технике соединения слоёв металла сияние клинка плавно перетекало из серебристо-синего в солнечное с красноватым отливом. На прорезной гарде узор: извивающийся дракон. По сторонам рукояти, частично скрытые чёрной шёлковой обмоткой, орнаменты в виде стилизованных сосновых веток. Это геральдические знаки их дома. Чёрные лакированные ножны инкрустированы изящным серебряным переплетением.

В тот год Фьорден выиграл четыре раза из пяти. Бои были судейские, герольд останавливал их через семь минут и объявлял победителя. По кодексу «Пути меча» участвовать в турнире можно с шестнадцати лет, но в решающих поединках – только с семнадцати.

После окончания турнира Фьорден ходил какой-то хмурый. Это сразу бросалось в глаза. Про себя все решили, что причина – в проигранной схватке. Так предположил наставник Лоуренс, и с ним согласились.

На следующий год в первый же день состязаний Фьорден записался на решающий поединок. Хотя бы раз за два десятка лет турнирной «карьеры» через такой опыт проходили почти все бойцы из известных семей, несмотря на то, что в качестве обязательного Кодекс его не закреплял. Иногда – и рядовые технократы. Кто-то – просто один раз, кто-то – первый и последний. Желающие показать особенную отвагу шли на решающий поединок дважды, и даже трижды. Многие молодые участники, едва получив право по возрасту, немедленно стремились его использовать. Поэтому решение Фьордена никого не удивило.

Внесение его имени в список собирающихся драться в решающем поединке означало, что соперника и день он сам выбирать не будет. За него это сделает турнирный жребий. Кодекс позволял каждому участнику вызвать на решающий поединок любого другого старше шестнадцати лет, причём не только из списка. Отказ принять бой считался позором – за всю историю турниров было всего несколько таких случаев. Но Фьордену сама мысль о том, чтобы вызвать какого-то конкретного человека, казалась странной.

Срок выпал на вторую неделю состязаний. До решающего поединка нужно было выступить в четырёх судейских боях, тоже по жеребьёвке.

Уже после третьего Фьорден чувствовал себя усталым. Не от физической нагрузки, один поединок в день – это мало. Куда больше утомляли ожидание, мысли о публике, о чести семьи… Вот почему, закончив третий бой, он не пошёл на зрительские трибуны, а сбежал погулять по городу. Хотелось сменить обстановку. Совсем. Не думать о сегодняшней победе, о предстоящей очередной схватке, о том, что будет на следующей неделе…

На метро он доехал до рынка Фреттир в восточном Эстхелминге. Вот уж где действительно обстановка совсем другая.

Ничего определённого Фьордену тут нужно не было. Он бесцельно бродил вдоль бесконечных палаток и лотков, проталкивался сквозь толпу горожан. Только некоторые из них приехали сюда на самом деле за покупками. А остальные – увидеться со знакомыми, поболтать, поторговаться всласть, или, как сам Фьорден, просто поглазеть. Благо, было на что. Не зря говорят: если умеешь искать, купить на Фреттире можно всё что угодно. В антикварных рядах среди гор никому не нужного барахла иногда попадались по-настоящему ценные вещи, а то и старинные произведения искусства. В крытых галереях продавали еду – и продукты, и готовые блюда. Рыбная вонь смешивалась с ароматами пряностей, образуя особый запах, который нигде, кроме Фреттира, не почувствуешь. Немало было здесь натуральных овощей и фруктов, которые посредники скупали у землепашцев для продажи.

Фьорден помнил, что неподалёку от прилавков с одеждой, сувенирами и украшениями находится «птичья» часть рынка, где торгуют разными домашними животными. Однажды он видел там двух настоящих пони. Их привезли из питомника, а купили для какого-то детского аттракциона в Риг Пэлатс. Но ориентировался на Фреттире он плохо. Спросив дорогу к зоорынку, в итоге всё равно сначала попал не туда, а в ряды со всякой всячиной под названием «товары для здоровья». Хотел снова задать вопрос, но услышал собачий лай и пошёл в сторону, откуда он доносился.

Пони на зоорынке сегодня не было, зато других животных столько, что всех и за день не пересмотреть. Фьорден прошёл всего один ряд, и кого только ни увидел, начиная от привычных собак и кошек, заканчивая хорьками и варанами. Необычных зверей он фотографировал на теленоут, если продавцы не возражали.

В самом конце ряда человек в шерстяном хемифате с леопардовыми пятнами торговал певчими птицами. Рассердившись на что-то, он громко ругался. Подойдя ближе, Фьорден понял, почему: одна из птиц только что умерла.

– Одни убытки, – недовольствовал торговец, вытаскивая из клетки безжизненное тело небольшой тёмно-серой со светлыми крапинками птички. – Вчера ещё был здоровый, а сегодня – как подменили… Если так пойдёт дальше, они меня разорят. Я на корм и на обогрев клеток трачу больше, чем они приносят дохода!

– Не преувеличивай, Ронг.

Напротив прилавка остановилась женщина в длинной зелёной юбке и такого же цвета шали, накинутой на плечи поверх утеплённого жакета.

– А, Ида… Что ты понимаешь в моём деле? Это был единственный экземпляр скворца!.. Надо его выбросить. Не в службу: посторожи мой прилавок.

– Не нужно выбрасывать. Отдай птицу мне.

Лица женщины Фьорден не видел, но по голосу казалось, что она улыбается.

– Не глупи, Ида. Для чего тебе мёртвая птица?

– Тебе она тоже ни к чему.

– Так лучше я её выброшу! Или ты согласна её купить?

– Почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответила Ида.

– За полную цену, – уточнил продавец.

– Идёт. – Женщина протянула ему деньги.

Ронг принял их, но всё-таки предложил:

– Может, лучше возьмёшь живого чижа? Или канарейку?

– Скворца, Ронг.

Покачав головой, торговец положил погибшую птицу в картонную коробку и вручил покупательнице. Секунду спустя Ида уже исчезла в толпе. Фьорден только и запомнил, что зелёную одежду, нефритовый гребень в высоко зачёсанных волосах да покачивающиеся в ушах длинные серьги.

– Извините, мейстер, зачем она это сделала? – не смог удержаться от вопроса Фьорден. – Зачем заплатила за мёртвую птицу?

– Это же Ида Кин, – пожал плечами Ронг. – Она слегка не в себе.

– Правда?.. – с сомнением переспросил Фьорден. Если бы не странность поступка, он никогда не подумал бы, что эта женщина может быть сумасшедшей.

– А с чего бы я стал вам врать, молодой человек? – резонно осведомился продавец. – Кстати, не желаете приобрести певчую птицу?

Назавтра судейского поединка у Фьордена намечено не было. С учёбы на время турнира отпускали. Пару часов с утра он посидел в семейной ложе, посмотрел, как дерутся другие бойцы, а потом снова поехал на Фреттир. Потолкался немного там, где не был накануне. Но обманывать себя и дальше не стал. Его интересовали птицы. Точнее – одна птица, которую продали вчера, мёртвая птица. И женщина, которая эту птицу купила.

Продавец в пятнистом хемифате вместе со всем своим чирикающим и посвистывающим товаром сегодня расположился на том же месте. Женщины в зелёном рядом, конечно, не было. Но всё-таки Фьорден постоял минуту-другую чуть в стороне от прилавка, дожидаясь неизвестно чего. В тот момент, когда он уже собрался уйти, в плечо ему угодил мяч, и за спиной послышался смех. Мяч был баскетбольный, поэтому удар получился довольно чувствительным.

Фьорден оглянулся. Смеялась незнакомая черноволосая девушка в спортивных штанах и куртке-«горнолыжке».

– Ворон считаешь? Или ронговых попугаев? – бесцеремонно поинтересовалась нахальная девчонка. – Я тебя и вчера тут видела. Что тебе нужно?

Фьорден промолчал. Затевать ссору с этой девицей – только на посмешище себя выставлять.

Кто-то из проходивших мимо покупателей пинком вернул девушке мяч, та ловко остановила его, взяла в руки и покачала на ладони, словно примериваясь к новому броску.

– Хватит пялиться. Давай лучше сыграем. – Видимо, она не была намерена оставлять Фьордена в покое.

– Заденешь мой товар, бешеная, будешь платить, – предупредил её Ронг. – Или Ида будет за тебя платить, мне всё равно.

– Старый ворчун! – девушка скорчила торговцу рожу.

Для Фьордена, едва он услышал это имя – Ида – всё сразу изменилось. Девчонка знакома со вчерашней женщиной. Придётся сделать вид, что он не рассердился на выходку с мячом.

– Давай сыграем. Но не здесь же?

– Я знаю, где есть площадка с кольцом. Тут рядом.

Не дожидаясь, что он на это скажет, девушка направилась к ближайшему выходу с Фреттира. Фьорден поспешил следом.

Покинув рынок, шли они, и правда, недолго. Но за это время новая знакомая успела завести Фьордена непонятно куда. Вместо домов по обеим сторонам улицы торчали какие-то развалины, народу было мало. Издали слышался низкий гул на басовых нотах – искажённая расстоянием музыка.

– Эй! – окликнул Фьорден свою спутницу, которая всю дорогу так и шагала впереди. – Мы же сейчас зайдём в кварталы неспящих!

– Не боись, если и зайдём, то совсем чуть-чуть, – покровительственным тоном откликнулась она.

– Сюда, – объявила девчонка пару минут спустя, указывая на какой-то трухлявый забор. Отодвинула в сторону доску и скрылась в образовавшемся проёме. Фьорден, помедлив немного, тоже протиснулся за ограду.

Здесь действительно была площадка. Назвать её спортплощадкой язык не поворачивался, но играть можно, баскетбольное кольцо ещё держится на щите, хотя заметно покосилось.

Не сбавляя шага, с расстояния не меньше пяти метров девушка швырнула мяч. Попала точно в цель и выжидательно оглянулась на своего соперника, как будто хотела сначала оценить, на что он способен. Уступая ему место, отошла к краю площадки.

Фьорден подобрал мяч и встал там, где, по его прикидке, должна была проходить трёхочковая линия. Прицелился, бросил… Мяч прокатился по кольцу, замер на секунду – и упал с внешней стороны. Фьорден выругался сквозь зубы, ожидая смеха. Но девчонка не засмеялась. Её не было на площадке. Куда она делась? Через дыру в заборе исчезнуть могла – доска отодвигается со скрипом, Фьорден услышал бы.

Он огляделся и заметил, что в разбитом окне заброшенного здания, к которому примыкала площадка, мелькнул какой-то силуэт. Ага, вот, значит, где скрылась эта девица. Не долго думая, он бросился вокруг дома. Входная дверь оказалась приоткрыта. Но, вбегая, Фьорден задел за неё, и она с громким стуком захлопнулась за его спиной.

Фьорден остановился, задохнувшись от тучи взметнувшейся пыли. Со всех сторон слышался шорох, что-то мелькало, мельтешило… Фьорден понял, что это птицы – кажется, голуби. Десятки птиц, а может, даже целая сотня. Они устроились жить в этом доме, под высоким потолком холла, а он своим шумным появлением спугнул всех сразу.

– Поиграли, и хватит, – сквозь птичий шелест прошипел кто-то в самое ухо Фьордену. Шею обожгло холодное прикосновение. Нож.

Черноволосая девушка медленно вышла из-за его спины. Лезвия не отстранила ни на миллиметр и, прежде чем оказаться под другим ухом, оно прочертило под подбородком Фьордена царапину.

Птицы немного успокоились, но продолжали носиться в воздухе.

– Теперь я тебя прикончу, технократский сынок, – тихо сказала девчонка. На шутку это совсем не походило. Пронзительные чёрные глаза на некрасивом бледном лице горели ненавистью.

– Ты что, чокнутая? Что я тебе сделал?

– Надо было сидеть в своём замке и не соваться туда, где нормальные люди ходят.

– А если я не технократ?

– Да? – девчонка презрительно скривила губы. Как она залезла к нему в карман, Фьорден не почувствовал, но в её руках оказался его теленоут. – С каких это пор нетехнократы таскают такие цацки?

На задней крышке эксклюзивной модели была гравировка в виде фамильного герба.

Почему-то Фьордену сделалось не досадно из-за того, что теленоут его выдал, а стыдно. И ещё он не к месту заметил, что волосы у девушки не слишком чистые, а на лбу, над правым глазом – расковырянный прыщ.

– Видишь, умение махать длинной железякой в жизни не пригождается. Скольких ты уже угробил на этом вашем дурацком турнире?

– Нискольких. Я ещё не дрался в решающем поединке…

– И не будешь, – заверила она. – Я кому-то окажу услугу.

– Не кому-то, а тоже технократу, – напомнил Фьорден.

– Не умничай! – девушка повысила голос, и Фьорден подумал, что вот сейчас она и воткнёт свою заточку ему в шею. Но этого не произошло.

– Отпусти его, Мона.

Фьорден слышал этот голос всего однажды, но не спутал бы ни с чьим другим. Он походил на музыку. В нём звучала необыкновенная сила, но природа этой силы была непонятна.

– Зачем ты пришла, Ида? – крикнула девушка. – Это не твоё дело!

– Мастеру Дамо это не понравилось бы.

– При чём здесь мастер Дамо?!

– Ты теперь его ученица.

– Не важно! Я никому ничего не должна! И тебе не должна, хоть ты и вытащила меня из грязи…

– Мона, убери нож.

Ида Кин приблизилась и встала рядом с девушкой. Через минуту та опустила руку с заточкой. Глянула на Фьордена так, словно за неимением другой возможности хотела убить взглядом, а потом сделала шаг назад и демонстративно принялась копаться в его теленоуте. А Ида Кин осталась стоять напротив Фьордена. Тот как заворожённый смотрел в её улыбающееся смуглое лицо.

Вокруг летали растревоженные голуби. Вдруг одна птица отделилась от этой кутерьмы и уселась на плечо Иды, в зелёные складки её шали. Только это была не крупная сизая птица, не голубь. Поменьше, серо-коричневая со светлыми крапинами.

Птичка вертела головой, рассматривая Фьордена то одним, то другим глазом. Ида Кин молчала, как будто чего-то ожидая.

– Кто такой мастер Дамо? – пересохшими от волнения губами спросил Фьорден. Он и сам не знал, почему задал этот вопрос. Но, кажется, когда-то раньше слышал это имя…

– Приходи сюда на следующей неделе. Я тебе расскажу.

– На следующей… может не получиться.

– Его могут прирезать ни за что ни про что, – издевательски расхохоталась Мона. – Ей-богу, если бы я убила тебя сегодня, в этом было бы больше смысла.

– Ну так приходи завтра, послезавтра, – не обратила внимания на её слова женщина.

– Ты собираешься говорить с ним? Он же технократ! – девчонка вытащила из кармана сигарету и зажигалку, закурила. – Фьорден Франческо… – с намеренным пафосом протянула она и сплюнула на пол.

Фьорден терпеть не мог, когда его называли так. Но где-то в теленоуте, видно, записал своё полное имя.

– Мона, ты ничего не забыла вернуть? – Ида Кин повернулась к своей младшей подруге. Птица переступала лапками на её плече, но не улетела.

– Вернуть? Пожалуйста! – теленоут описал в воздухе высокую дугу и шлёпнулся на каменный пол. – Он наверняка противоударный, да? – нарочито заботливо осведомилась девчонка. – А ты, Ида, не зови меня этим дурацким именем, сколько раз просить…

Ида Кин и Мона направились к выходу. Фьорден стоял, сжав кулаки – рассерженный и окончательно сбитый с толку.

– Никуда я не пойду ни завтра, ни послезавтра! – крикнул он вслед женщинам. – Я догадался! Вы нарочно разыграли этот спектакль! Нашли такую же живую птицу!

– Конечно, – насмешливо бросила Мона, – искали по всему городу специально для тебя.

– Я вспомнил! Говорят, ваш мастер Дамо – психолог! Но ведь психологов на самом деле нет… А если есть – значит, этот мастер Дамо всё и подстроил!

Мона глянула на Фьордена через плечо, сверкнув глазами.

– Придержи язык, или я всё-таки прикончу тебя без всяких спектаклей.

Ида открыла дверь, собираясь выйти, но задержалась на мгновении и тоже оглянулась.

– Мастер Дамо только попросил купить скворца, – сказала она, как бы извиняясь за грубость девушки.

При этих словах птица взлетела с её плеча и выпорхнула на улицу.

Соперник Фьордена в решающем поединке оказался из менее влиятельной семьи, чем он сам. Представлял джаракасский «Символ» – не головное предприятие, а местный филиал. И к клану Рейнальдо, владельцев компании, никакого отношения не имел. Меч у него был прямой, полутораручный. Все, у кого нет особой семейной формы клинка, дерутся такими.

Фьордену вспомнилось сегодняшнее утро. Суровая торжественность отца, волнение матери, которое она всеми силами старалась скрыть. Даже младшая сестрёнка была не по-детски серьёзной – тоже знала, что ему предстоит. Теперь все они там, на трибунах. Смотрят. И ждут.

Сквозь прозрачный потолок турнирного стадиона Фьорден видел плывущие по небу тучи. Настроиться на нужный лад не получалось. В голову лезли посторонние мысли. Даже когда герольд дал команду начинать бой, и пришлось отражать первые удары, в ушах вместо звона металла звучало почему-то хлопанье птичьих крыльев…

Чёрт, и зачем нужно убивать этого парня?

Видеть чужие решающие поединки Фьордену приходилось неоднократно. Но они не воспринимались всерьёз. Это было как кино. Казалось – унесут побеждённого с поля, от глаз зрителей, и он встанет с носилок.

Две сверкающие дуги пересеклись в который раз, разлетелись, снова пересеклись… На землю брызнула кровь. Мгновенно впиталась, из алой превратившись в тёмно-багровую. Фьорден не знал, чья она. К этому времени он успел один раз несильно ранить противника, но и самого его чуть-чуть зацепило по плечу.

Кровь в пыли.

Фьорден понял, что не хочет больше драться. Может, но не хочет.

Вместо атаки он разорвал дистанцию, отступил, чтобы соперник не мог его достать. И бросил меч. Таким жестом, что никто не смог бы принять это за случайность, как если бы оружие выпало из рук. А потом развернулся и зашагал прочь с поля.

В кабинете горела всего одна из четырёх ламп, прямо над столом. В углах собрались тени. Отцовский кабинет и при ярком-то свете казался мрачным. В детстве Фьордену было интересно вращать огромный напольный глобус и переворачивать песочные часы на каминной полке, но всё равно он редко сюда заходил. Уж очень не нравилась ему статуя чёрной лошади с крыльями. Если бы отец убрал куда-нибудь эту лошадь… Но разгневанный бронзовый Пегас, бьющий по воздуху передними копытами, до сих пор стоял на своём месте возле книжного шкафа.

– Почему ты это сделал, Фьорден?

В хорошем настроении отец всегда называл его «сын» или «сынок». Когда сердился – только по имени.

Фьорден молчал. Не начнёшь же рассказывать отцу о птицах и обо всём остальном… О людях, про которых вспоминают так редко, что в их существование даже верится с трудом, но которые всё-таки существуют на самом деле…

– Командор Лоуренс – плохой наставник?

– Нет.

– В чём тогда дело?

– Здесь что-то не так, отец, – всё же сделал Фьорден слабую попытку объяснить.

– Где? Что не так?

– Может, решающие поединки ни к чему на турнирах. И мы вообще неправильно понимаем смысл боевого искусства. Может, что-то ещё…

– О чём ты? Решающий поединок – это испытание, которое благородный человек должен выдержать. Должен, понимаешь? Не говори больше ничего, Фьорден. Я всё понял. Ты трус.

Отец встал из-за стола и направился к двери. Если бы Фьорден ничего не сказал, он так и ушёл бы.

– Разве смелость в том, чтобы выйти перед зрителями и убить кого-то? Или дать себя убить?

Удар хлестнул обжигающей волной. Щека полыхнула огнём, на побледневшем лице выступило алое пятно. Но Фьорден заставил себя промолчать.

– Никогда не смей этого повторять! Для такой семьи, как наша, это больше, чем просто позор!

– От меня впредь никакого позора не будет. Я ухожу. – Фьорден и сам не мог поверить, что решился произнести это.

– Да? И куда же, позволь узнать? – ледяным тоном поинтересовался отец.

Фьорден собрался с духом:

– К психологам.

– Что? – разумеется, он прекрасно расслышал. Этот возглас – от негодования и изумления. – Они наши враги! Отвечай, где ты виделся с ними? Это они забили тебе голову своей болтовнёй?

Пауза затянулась.

– Понятно. Не скажешь. Значит, тебя не устраивает, как мы живём? Ну так иди и построй со своими психологами новую жизнь, получше. Но не забудь, что она должна быть не на словах, а на деле. А психологи, насколько я знаю, всегда были сильны только трепать языком!

– Мы не обязаны ненавидеть их потому, что их ненавидел…

– Замолчи! – приказал отец.

Фьорден пытался смотреть то на него, то куда-нибудь в сторону. Но взгляд всё время, как магнитом, тянуло к бронзовому Пегасу.

– Я даю тебе последний шанс, Фьорден. Забудь всё это и исправь свою ошибку. Завтра же подай заявку на повторное участие в жеребьёвке. И дерись в решающем поединке.

– Это… не то дело, которое я хотел бы совершить, отец. Не то, с которого хотел бы начать…

– Ясно. Ты сделал выбор. Иди к ним, иди куда хочешь. Начинай, что хочешь. В этом доме не вспомнят твоего имени. Но наши традиции, пока ты ещё здесь, тебе соблюдать придётся. Завтра утром будь в зале.

– Хорошо, – кивнул Фьорден.

Как обещал, на рассвете он пришёл в оружейный зал. Стены, увешанные мечами, кинжалами, секирами и гербовыми щитами, тренировочные снаряды – всё это знакомо с детства. Столько времени провёл он здесь на занятиях с наставником Лоуренсом, и упражняясь один…

Отец дожидался в дальнем конце зала, возле окна, в прямоугольнике рассеянного утреннего света. Направляясь к нему, Фьорден почему-то мимолётно подумал о пристрастии технократов к холодному оружию. Владельцы заводов, на которых огромными партиями производится современное вооружение, из поколения в поколение передают навыки боя на древних «железках». Похоже, основатель их династии, и все, кто подхватили и стали развивать его идею, были несколько сентиментальны.

Да и не только они. Сам Фьорден тоже мог подолгу любоваться искусной работой какого-нибудь известного в определённых кругах мастера-оружейника. С удовольствием учился и оттачивал свои бойцовские навыки, мечтая приблизиться к совершенству…

Но, кажется, когда собираешься навсегда уйти из родного дома, думать стоит о другом.

Злится теперь отец или нет – не понять. Смерил взглядом, но не сказал ничего, кроме положенного.

– Правом главы семьи и бойца…

Небрежное движение. Белый свёрток из шёлковой ткани, который он держал в руках, развернулся, и к ногам Фьордена упали две половинки меча. Того самого, которым он дрался вчера и который бросил.

– С этого дня ты не боец и не принадлежишь к этой семье.

Не проронив больше ни слова, отец ушёл из оружейного зала.

Фьорден нагнулся и подобрал обломки – рукоять с частью клинка и остальной клинок.

Нужно пойти попрощаться с матерью и сестрой.

Из Большого толкового словаря (издание первое)

Субъективно-объективный гуманизм – философская концепция, которую изложил в своей книге «Путь посередине» Э. Фокс. Основные идеи С.г.:

1. Влияние человека на окружающую действительность настолько велико, что разделять «мир людей» и «мир природы» нет смысла. Дальнейшая судьба мира во всей его совокупности зависит именно от человека.

2. Прогрессивное развитие личности и всей человеческой цивилизации может проходить только по «точкам соприкосновения» противоположностей. Отклонение в сторону крайностей ведёт к деградации. При этом «точки соприкосновения» понимаются не как некий компромисс между крайностями, а как совершенно отличный от них вариант развития событий, который, в конечном счёте, полностью снимает противоречие.

3. Определены «точки соприкосновения» могут быть людьми, развившими в себе способность оценивать любую ситуацию с позиции «неличного блага» (иногда Ф. называет её «мудростью»). Развитию этой способности помогает как традиционное образование, так и выполнение человеком различных духовных практик.

В качестве примера Ф. рассматривает противопоставление «гуманитарной» и «техногенной» цивилизаций. Для человека, смотрящего с точки зрения «неличного блага» такое противопоставление не существует, так как из обеих концепций он выберет то, что способствует благу и не причиняет вреда ни ему, ни другим людям, ни природе. Это и есть «точка соприкосновения, в которой исчезает различие межу субъективным и объективным, исчезают два противоположных варианта, и появляется качественно новый». Оценка с точки зрения «личного блага», по Ф., неизбежно приведёт к ущербу для какой-либо стороны. …

Фокс, Эммит (2343, Катакарана – 2415, Катакарана) – инженер, биолог, приобрёл широкую известность как автор философского труда «Путь посередине». Философскую концепцию Ф. называют «субъективно-объективным гуманизмом». Идеи Ф. разделяют участники обществ, названных его именем и объединяющих специалистов различных отраслей науки. Первое общество было создано в Катакаране, затем такие организации появились и в других городах.

9. Перешагнуть порог

Придерживаясь за перила, Йонне ковылял по лестнице, ведущей к двери с вывеской «Лавка чудес».

– Пат, может, здесь ты наконец что-нибудь выберешь?

– Устал ходить с больной ногой? Зря ты не сказал мастеру Шэну…

Лодыжку Силвер ушиб на вчерашней тренировке по борьбе. Неудачно упал во время броска.

– Нога – это ерунда. Если к мастеру бегать с каждым синяком, у него времени больше ни на что не останется. Просто у меня уже терпения нет мотаться по этим магазинам. По-моему, мы посмотрели целый флот кораблей!

Модель парусника они искали в подарок для их общего приятеля Ганса, у которого сегодня, восемнадцатого сентября, был день рождения. Обошли не меньше десятка сувенирных магазинчиков, где продавцы показали им без счёту сборных и уже готовых яхт, шхун, каравелл и галеонов. Йонне давно купил бы какой-нибудь корабль, но Патроклос искал непонятно что.

С Патроклосом Силвер познакомился два года назад, в тот день, когда Шэн привёл его в городок психологов. Мастер тогда попросил Энэ Симону помочь новичку освоится на новом месте, а сам ушёл куда-то. Дом, в котором Силверу предстояло жить, по цвету стен называли Зелёным. Симона показала Йонне, где находятся столовая, общая комната для отдыха, и где будет его собственная квартира. Пока они ходили по этажам, рядом постоянно крутился какой-то мальчишка. С высокомерным видом разглядывал гостя, манерничал, картинным жестом поправляя длинные, до плеч, волосы, расчёсанные на прямой пробор. Да ещё курил дурацкие тонкие ароматизированные сигареты. Одет он был в узкие чёрные штаны и куцый хемифат в тиграх и цветах, навёрнутый нарочито небрежно.

– Это Патроклос, Йонне, – сказала Энэ Симона, потому что представиться сам мальчишка не удосужился. – Думаю, вы подружитесь.

«А я что-то не думаю…» – вслух Силвер этого, правда, не произнёс. Только теперь он обратил внимание, что Энэ и этот Патроклос похожи. Хотя у Симоны крупные, грубоватые черты, квадратный абрис лица, а в облике мальчишки, наоборот, почти чрезмерная изящность. Но у обоих светлый до бледности цвет кожи, чёрные прямые волосы и большие глаза, тоже чёрные.

– Он мой сын, – мимоходом пояснила Симона.

Патроклос неопределённо приподнял тонкие изогнутые брови и посмотрел на Йонне через клубы табачного дыма. Потом не спеша удалился.

– Точно, вы подружитесь, – подвела итог Энэ и тоже закурила. Обычную сигарету.

Вечером Ганс получил сборную модель китайской джонки. Йонне добавил от себя пару шингардов, а Патроклос – бутылку мерло.

– И как полную-то донёс? – притворно удивилась острая на язык Лидия, сестра Ганса.

Патроклос в ответ на это вытянул из кармана своего пиджака, похожего на пиратский камзол, точно такую же бутылку, но наполовину пустую.

– Ага, всё с тобой понятно…

– Пат, ты просто обязан сыграть, – не терпящим возражений голосом объявил Ганс, вытаскивая из чехла свой джитарэкс. Сам он иногда «бренчал» под настроение, но Патроклос – другое дело. Для него музыка была жизнью. А когда ему исполнилось тринадцать лет, стала ещё и профессией. Выложив свой первый альбом в Сеть, Патроклос почти сразу получил от звукозаписывающей фирмы предложение издать кристалл. Старшие помогли ему обойти трудности, которые неизбежно возникали из-за полулегального положения психологов, и он ответил на предложение согласием. Но с тех пор так и работал только в студии, отчаянно стесняясь «живых» выступлений даже в узком дружеском кругу. Трезвым и теперь бы отказался. Но мерло и уговоры всей собравшейся у Ганса компании сделали своё дело.

Склонив голову так, что волосы закрыли лицо, Патроклос тронул струны. Звук заструился сначала медленно и плавно. Потом стал громче и увереннее, в нём появились сила и стремительный напор. И вот музыка вспыхнула, засияла радужным светом и – вдруг оборвалась на надрывной пронзительной ноте.

– Забери это у меня, пока я окончательно не испортил твой день рожденья, – сказал Патроклос, возвращая джитарэкс Гансу.

– Нет, Пат, было красиво, – похвалила рыжеволосая Ханна. – Только грустно в конце.

– Вот именно. В следующий раз я сыграю вам на чём угодно, кроме джитарэкса. Хоть на варгане, хоть на бамбуковой флейте.

Общими усилиями Патроклоса от печального настроения удалось отвлечь. А ещё через некоторое время он начал бормотать что-то невразумительное о розах цвета аквамарина и о восемнадцатилетии, которого ему, в отличие от Ганса, ждать ещё больше двух месяцев. Причиной разговорчивости стал тот же его любимый виноградный напиток.

Йонне решил в более подходящее время обязательно спросить Патроклоса, что он такое сыграл. Точно не из своего старого, и наверняка не из чужого. Сейчас он как раз пишет четвёртый альбомом – может быть, это оттуда. Нет, Ханна неправильно сказала, в этой мелодии не грусть. Что-то другое, совершенно потрясающее…

Не в последнюю очередь именно благодаря музыке отношение Йонне к Патроклосу в своё время изменилось.

* * *

Силвер довольно быстро подружился со многими ребятами-психологами. Но сын Энэ Симоны продолжал смотреть на него свысока. Йонне решил отвечать тем же. Но как-то раз всё-таки сделал попытку наладить контакт. Просто поболтать, ничего особенного.

Патроклос иногда приходил в спортзал, но всегда только смотрел, сидя на циновке в углу, как занимаются другие. Вот и сегодня – его белая рубашка, распахнутая на груди, сразу бросается в глаза на фоне тёмно-серых тренировочных костюмов.

– Почему ты сам не тренируешься? – поинтересовался Силвер. – Не нравится боевое искусство?

Ответа он не дождался. Вместо этого Патроклос уставился на него, сжав губы и вздёрнув подбородок. К обычному высокомерию прибавилось что-то ещё. Обида? Злость? Не проронив ни слова, сын Энэ Симоны развернулся и вышел из спортзала.

– Тебе ведь не говорили, да? – Лидия случайно оказалась рядом, видела и слышала всё. От неё Йонне и узнал о болезни Патроклоса, которая называлась несовершенным остеогенезом. Лечение помогало свести её проявления к минимуму, но кости у него оставались более хрупкими, чем у здоровых людей, что грозило переломами.

После тренировки ребята отыскали Патроклоса и привели в спортзал. Силвер подошёл к нему, игнорируя нежелание просить прощения при посторонних.

– Извини, пожалуйста. Я не знал.

Достаточно было этих слов или нет – больше Йонне никаких не нашёл. Но улыбнулся, само собой так получилось. И неожиданно увидел на бледном лице ответную улыбку.

– Ладно, всё нормально, – сказал Патроклос, поправляя своим обычным жестом волосы.

Когда Йонне вышел из раздевалки, оказалось, что сын Энэ Симоны его дожидается.

– Ты слышал последний альбом «Кристалл роз»? – спросил он.

Вопрос неожиданный, но врасплох Силвера он не застал. Йонне прекрасно знал, о какой группе идёт речь.

– Нет ещё, но надо будет послушать.

– У меня есть. Скинь себе, если хочешь. – Патроклос протянул Йонне свой теленоут.

Кроме новых «Кристаллов» в папке с музыкой обнаружилась целая куча интересных вещей, на которые Йонне не мог не обратить внимания.

– А можно мне ещё что-нибудь скачать?

– Конечно. Слушай, выбирай. – Патроклос достал из кармана наушники и отдал Йонне. – Я никуда не тороплюсь, так что можем посидеть где-нибудь в парке.

Они вышли из спортзала. Стояла необычная для января погода – оттепель, температура нулевая. Сыроватый вечерний ветер приятно охлаждал разгорячённое после тренировки тело. Посреди горбатого каменного моста через пруд с холодноводными золотыми рыбками Йонне снял рюкзак, в котором нёс форму, и уселся на перила. Патроклос, облокотившись на них, закурил. Над водой, в которой плавали талые льдинки, поплыл дым, благоухающий смесью цветочного и табачного ароматов. Йонне от предложенной сигареты отказался. Только не такие. Да и вообще, уходя из дома он решил бросить курить.

Исследуя музыкальное содержимое теленоута, Силвер наткнулся на файлы без названия, с порядковыми номерами.

– А это что?

– Где? А-а. Это я не слушаю, просто храню.

– Почему?

– Во время работы наслушался – дальше некуда. Это моё.

– Ты сам сочиняешь музыку?

– Ну да.

– Это же «Птицы из пламени»! – воскликнул Йонне, едва начав слушать песню. – Обожаю этот альбом. Ты – Нир Кавама?! Обалдеть!

– Т-сс. – Патроклос прижал палец к губам. – Я стеснительный, знаешь…

До Зелёного дома они дошли вместе. Патроклос тоже жил здесь, только на этаж выше, чем Йонне, на третьем. А на первом находилась его студия. Йонне побывал в ней на следующий же день. Это оказалась комната с хорошей звукоизоляцией и кучей аппаратуры, непонятной Силверу, за исключением компьютера и микрофонов. А ещё тут были настоящие музыкальные инструменты. Патроклос экспериментировал не только с электронным, но и с «живым» звуком. Гитару и её более современного «родственника» – джитарэкс – Йонне сразу узнал. А вот с остальными пришлось не так просто, понадобились объяснения. Прежде он не представлял, как выглядит, например, кельтская арфа или барабан джембе.

После этой небольшой экскурсии поднялись в квартиру Патроклоса. У него, так же как у Силвера, была одна комната и ванная. С пятнадцати лет в городке психологов каждый мог поселиться отдельно от родителей в таком жилье. Кто решал обзавестись семьёй, переезжал в квартиру из двух комнат, если появлялся ребёнок – из трёх.

– А Энэ Симона не против, что ты живёшь один? – спросил Йонне.

– Нет, с чего бы? Я с детства привык один бывать, она часто в разъездах.

Половина одного окна в комнате была сделана из витражного стекла с узором в виде цветка.

– Интересная штуковина, – оценил Йонне.

– Купил на Фреттире. Хотел что-нибудь похожее на логотип «Кристалл роз», но нашлась только эта лилия.

– По-моему, это не лилия, а лотос.

– Да, наверное. Слушай, мне вот что интересно: как тебе вообще у нас?

Йонне задумался. За то недолгое время, что он провёл у психологов, было всякое. Часовые утренние и вечерние медитации его не удивили. А вот то, что тут почти как в школе приходится ходить на уроки – даже очень. Силвер ждал чего-то другого. Чего – и сам толком не знал. Чего-то необычного… Правда, появилось и «необычное» – только Йонне этому был уже и не рад. На некоторых занятиях вместо привычной математики, истории и физики изучали телепатию, внутреннее зрение, работу с эмоциями, возможности интуиции и основу основ всего этого – развитие осознанной внимательности, осознанности и сосредоточения ума. Йонне видел, как много умеют его сверстники. Заучивал то, что преподаватели говорили об использовании психической энергии – «силы». Но как только дело доходило до практики, у него не получалось ровным счётом ничего. Попробуй-ка не рассердиться, когда в качестве тренировки для ума одноклассник по заданию учителя начинает над тобой насмехаться… Что уж говорить о попытках «услышать» чужие мысли. Да ещё отвлекали занудные «школьные» предметы. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не опыты, которые на уроке биологии ученики ставили под руководством мастера Максины. Она показала, как применять «силу», выращивая обыкновенные комнатные растения. Если осознанно делиться с цветком ментальной энергией – «поддерживать», «помогать» – он растёт быстрее и более крепким. Этот пример помог Йонне взглянуть на вещи немного иначе. Если можно объединить навыки владения силой и биологию – может, и со всем остальным так же? Может, всё связано между собой? С этого момента он начал делать в психологических практиках первые успехи, хотя пока ещё совсем небольшие. Поэтому Патроклосу ответил честно:

– Трудновато бывает. Учиться использовать силу – это для меня непривычно. Но всё-таки я рад, что меня у вас приняли.

– Трудновато? – хмыкнул Патроклос. – Ерунда. На что угодно могу поспорить: у тебя не просто способности, а настоящий дар.

– Да ладно тебе.

– Я серьёзно. Вот иди сюда. – Он усадил гостя на застеленный соломенным ковриком пол и сам устроился напротив. – Попробуем – кто кого?..

– Ну давай.

Со стороны казалось, что они просто смотрят друг другу в глаза. Но на самом деле это было что-то вроде телепатической борьбы: каждый старался найти брешь в защите противника. Противостояние длилось минуту, другую… Вдруг Силвер ойкнул, прижав ладонь к виску.

– Это нечестно!

Его соперник, хохоча, повалился на спину.

– Ага, запрещённый приём. Как в драке по яйцам.

– Вот именно.

– Ну не сердись. – Патроклос в шутку ткнул Йонне кулаком в бок. – С тобой для меня это единственный шанс. Говорю же, у тебя дар.

– Кроме тебя, я ни от кого этого не слышал.

– И не услышишь. Не жди, перехваливать не будут. Но ты уже теперь намного сильнее меня. Вот я-то уж точно не блещу ни в каких психопрактиках. Даже с обидчивостью до сих пор проблемы – аж самому смешно. Ну, ты уже понял…

– Зато ты музыку сочиняешь.

– Ну да… Хотя бы в этом мне занятия помогают. Научился замечать свою лень… Только поэтому работать и могу.

Патроклос закурил очередную сигарету, но почти сразу затушил и бросил окурок в подвернувшуюся под руку пустую винную бутылку. Поднялся, снял со стены над кроватью чёрный матерчатый чехол и вытащил из него деревянный меч-боккэн.

– Йон, я хочу подарить это тебе.

Силвер собрался возразить, но Патроклос сделал отрицательный жест:

– Ты же понимаешь, у меня меч без дела останется. А тебе пригодится.

– Пат, я с оружием работать ещё и не пробовал.

– Всё равно скоро начнёшь.

Единоборствами занимались не все психологи, но многие. Кто-то изучал только кулачное искусство, кто-то – фехтование. Третьи и то, и другое. Йонне начал ходить на тренировки в первые же дни, как только немного освоился у психологов. Не зря же обожал читать старинные истории про «путь совершенства тела и духа».

После первого спарринга с мастером Шэном Йонне сам не знал, смеяться ему или плакать. Сначала психолог вообще ничего не делал, просто стоял, даже не поднимая рук для защиты. Когда Силвер нападал – без всякого труда уходил от его кулаков. Потом на Йонне посыпался град шлепков открытой ладонью и обозначений ударов ногами. В полную силу мастер не бил. А его лицо и во время поединка было, как обычно, наполовину закрыто. В городке психологов он и некоторые другие иногда носили то самое одеяние, о котором когда-то слышал Силвер – длинную «рясу» с капюшоном. Но на тренировку Шэн, конечно, надел такой же костюм как у всех – свободные штаны, на икрах подвязанные шнурками крест-накрест, и запахивающуюся слева направо куртку с верёвочным поясом. Только куртка у него была с капюшоном.

Теперь, спустя три месяца, у Йонне начали появляться кое-какие бойцовские навыки. Но о чём-то серьёзном говорить пока было рано.

– Для тебя ведь боевое искусство много значит, Йон, я же вижу.

– Да, правда…

– Вот и бери меч.

Интересно, а что оно значит для самого Патроклоса? Не просто же так хранил он у себя боккэн, и ходит смотреть тренировки…

– Пат, а мастер Шэн… он не может тебя совсем вылечить? – Йонне сомневался, стоит ли об этом говорить, и даже успел пожалеть о своих словах. Но Патроклос ответил вполне спокойно:

– Врождённое. Нельзя совсем вылечить.

– Наследственность?

– У меня – нет. Мутант. – Патроклос состроил зверскую рожу, насколько это получилось с его лицом. – Мастер Шэн, он и так много для меня делает. Ну и генная терапия хорошо действует тоже. Благодаря всему этому меня не надо нанизывать на искусственные кости. А когда мои ломаются, то срастаются быстрее. Нет заметных деформаций, порядок с зубами. И, чему я особенно рад, оглохнуть не грозит. А то раньше с больными и такое случалось.

Это был первый и последний раз, когда Патроклос позволил себе разговор о своей болезни.

– Спасибо тебе, – сказал Йонне, пряча меч в чехол. – А почему у нас учатся фехтовать или на боккэнах, или на этих, как их…

– На цзянях. Это две традиции, старая и новая. Вообще, у нас всегда фехтовали именно на цзянях, деревянных или стальных. Мастер Дамо всех своих воспитанников, и Шэна в том числе, учил владеть цзянем. Но когда сам Шэн сделался учителем, стал использовать изогнутый боккэн. С тех пор они у нас и появились.

– А почему…

– Почему только боккэн, а не его стальной аналог? Не знаю. Мастер Шэн и цзянем дрался только деревянным. Единственная катана, которую я у нас видел – та, которая лежит в библиотеке. Шэн принёс её с собой, когда пришёл сюда. Он ведь тоже не психолог по рождению, как ты.

– Да, я слышал.

– Но она не в счёт. Так что выбор для тренировок – либо боккэн, либо цзянь. Мастера Фир и Тойн, например, не признают ничего, кроме цзяней…

Фир и Тойн Твилленгеры были близнецы, один из которых в недалёком прошлом отпер на стук Йонне ворота и велел уходить.

– А я в любом случае выбрал бы боккэн. Твой подарок очень кстати.

– Вот и хорошо.

– Слушай, Пат… Может, хоть ты мне скажешь, мастер Дамо, он жив или нет? И если да, то где он сейчас? Я как-то спросил мастера Шэна, но ничего толком не понял. Вроде бы мастер Дамо здесь, в Каране. И со временем я с ним познакомлюсь. Но почему – со временем? Что за тайна?

– Э-э… Не спрашивай, пожалуйста, а то я проболтаюсь. Нельзя пока. Попозже всё узнаешь, Йон, правда. Хочешь, вместо этого я расскажу тебе секреты про Лориуса Нэриума?

Ещё бы Йонне этого не хотел!

– Какие секреты?

– Во-первых, считается, что именно Нэриум начал традицию с цзянями. Во-вторых, он к мастеру Дамо имеет отношение. То есть, наоборот: мастер Дамо – к нему. Он Лориусу хоть не напрямую пра-пра… в общем, внук, но между ними есть родственная связь. А в третьих – говорят, что Себастиан Джесер не убил Нэриума, а только тяжело ранил. И кому-то из друзей удалось его спасти. После этого он жил ещё очень долго. Очень-очень.

– В смысле… Он что, продлил свою жизнь за счёт ФИОрга? Стал нуэ?

– Ну-у… может быть. Точно не знаю. Мастер Шэн считает это выдумкой. Или – говорит, что считает…

– По-моему, ты рассказал мне не все секреты, Пат, – заметил Йонне.

– Ты только не обижайся. Потом ещё расскажу.

Силвер пожал плечами:

– Да ладно…

Про себя он решил, что со следующей стипендии обязательно купит что-нибудь в подарок для своего нового друга.

Трудности в обучении, о которых Йонне говорил Патроклосу, оказались только началом. Через несколько месяцев была ещё история с Ханной. Точнее, дело было не в Ханне, а в самом Силвере… Отправляясь к психологам, он решил начать по-настоящему новую жизнь, в которой девчонкам места не будет. Хватило с него и Марианны со всеми её дурацкими выходками и прощальным сюрпризом – выяснилось, что у неё есть другой парень. Но, познакомившись с Ханной, Йонне к собственному разочарованию понял: несмотря на все самовнушения, девчонкам в его жизни место по-прежнему есть, и явно не последнее. Напрасно он размышлял о том, чему учили мастер Шэн и другие психологи. Сила, по их словам, имеет единую природу, различны только её проявления – начиная от инстинкта самосохранения и продолжения рода, заканчивая творчеством и выполнением духовных практик. Применить знания на деле не получалось. Йонне ходил мрачный и злой на весь мир и на себя самого.

В конце концов Шэн, выбрав момент, когда они с Силвером были вдвоём в общей комнате для отдыха, которую за светильники, формой напоминающие друзы, прозвали «Кристальным залом», спросил:

– Йон, у тебя проблемы?

Рассказывать Йонне не хотелось. Но он чувствовал, что нуждается в помощи, поэтому просто кивнул, но объяснять ничего не стал. Шэн его понял. Это означало, что мастер может заглянуть в его мысли.

– Ну и зачем себя изводить? – спустя минуту удивился психолог. – Пора бы уже перестать на неё сердиться. И вспомнить, что здесь не монастырь.

Силвер, уставившись на мастера, сначала растерялся. Потом начал злиться:

– А как же насчёт свободы от всяких там желаний,? Разве они не мешают учиться владению силой?

– Мешают, – согласился Шэн. – Смотря какие и смотря когда. Но свобода – это одно, а так над собой издеваться – совсем другое.

Йонне собрался снова ответить в резком тоне, но понял, что сказать ему нечего.

Шэн, сидевший на подоконнике, посмотрел в окно. Возле дома росли кусты шиповника. Среди густой зелени листьев виднелись белые цветы. Был май.

– Йон, по-твоему, зачем вообще учиться владеть силой?

– Чтобы… использовать её. На добрые цели.

– Разве без этого нельзя делать добрые дела? Чтобы сделать счастливым другого человека, нужно много доброй силы в сердце. Чтобы воспитать ребёнка – тоже. Так зачем тратить время, чтобы получить способность угадывать чужие мысли или видеть с закрытыми глазами?

Йонне ответил, почти не раздумывая:

– Это тренировка! Она помогает развить другие способности – например, способность лечить людей, как вы…

– Да, – подтвердил Шэн. – Но даже эта способность – не цель, только средство.

– А какая же тогда цель?..

– «Цель» – не лучшее слово. Слишком жёсткое. Но раз уж оно произнесено… Ясность направления. Одно начало. Если направление ясно, что бы ты ни делал – это будет правильно. Потому что делать неправильно ты разучишься. Даже твои ошибки будут правильными…

Шэн улыбнулся, и на лице Силвера тоже появилась сперва немного робкая, а потом всё более уверенная улыбка.

– Не спеши ни от чего отказываться, Йонне, – сказал мастер. – Только в одном случае это может быть не зря.

– Если сможешь накопить больше силы, чтобы больше помогать людям?

– Ну, примерно так. И, заметь, помогаем мы потому, что у нас есть такое желание. Желания бывают очень разными… Никогда ни от чего не отрекайся из злости или гордости. Никому ничего не докажешь, а силу начнёшь тратить на бестолковое разрушение. А это хуже некуда.

– А если не из злости?.. Как узнать, надо мне отрекаться, или нет?

– Внимательно осознавай всё, что появляется. И когда узнаешь, надо или нет – продолжай быть осознанно внимательным. На самом деле слова «владение силой» – просто уловка. Есть только владение своим умом. И учимся мы не угадыванию чужих мыслей и не целительству… Без ясности даже доброта может привести к ошибкам. А вот ясности без доброты не бывает… Но ты всё это и сам понимаешь, правда?

На оконном стекле появились серебристые косые чёрточки. По дорожкам парка, по крышам домов, по листьям деревьев и зеленовато-зеркальной прудовой глади зашуршал дождь.

Обещанное знакомство с мастером Дамо состоялось, когда Йонне прожил среди психологов около полутора лет. И впечатление от этой встречи – если её можно так назвать – осталось не самое лучшее. Стараясь навести подобие порядка в мыслях, Силвер засел в своей квартире, никого не желая видеть. Даже в школу на следующий день не пошёл. Когда звонил теленоут – не брал трубку, а когда позвонили в дверь – пробубнил что-то невразумительное и не открыл. Но очередному посетителю своего добиться удалось. Патроклос давно обратил внимание, что замки в дверях их квартир одинаковые. Не церемонясь, он отпер своим ключом. Йонне, поверх покрывала лежавший на кровати, хотел запустить в него подушкой. Но увидел, что правая рука Патроклоса висит на перевязи, чертыхнулся и передумал. Ещё вчера сын Энэ Симоны гипсом не щеголял.

– Когда угораздило-то?

Патроклос подошёл и пристроился на краешке кровати.

– Вечером. Ты уже изволил удалиться от мира…

В другой раз Силвер последнюю фразочку мимо ушей не пропустил бы. Но не в этот.

– И как?

– Да перебрал лишнего, вот и грохнулся, – с притворно виноватым видом повёл плечом сын Энэ Симоны.

– Сильно болит-то?

– Живу пока. Ладно, не левая. – Он сказал так потому, что был левшой. – Но я не свои боевые раны пришёл обсуждать. Ты вот что… не переживай из-за этого.

– Не начинай, – резко обрубил Йонне. – Ничего я не переживаю.

– Чего же психанул вчера?

– Тебя там не было, так что не болтай. Не психовал я. Просто… ну, ушёл. Не могу я разговаривать с этой… машиной.

Когда Шэн сказал Йонне, что наконец-то можно увидится с мастером Дамо, и повёл в цокольный этаж Воздушного дома, Силвер удивился. Он знал, что в этом доме, за стенами, на которых нарисованы облака, живут и работают инженеры, физики и специалисты по информационным технологиям. Последние, если по-простому – хакеры, среди всего прочего отвечающие за сетевое «прикрытие» для психологов. Но какое отношение к ним может иметь мастер Дамо?..

Ничего похожего на компьютер, установленный в одной из дальних комнат, Йонне прежде не видел. Выглядел он как наполовину белое, наполовину серебристое кольцо высотой в человеческий рост, в центре которого время от времени вспыхивали, складываясь в отчётливые узоры, бледно-оранжевые лучи. Но всё-таки это был только компьютер. И Силвер не смог воспринимать телепатический голос, зазвучавший в голове, как человеческий. Не смог даже ответить на приветствие – ни мысленно, ни вслух. Источником голоса была всего лишь машина.

– Зачем он это сделал, Пат? Зачем превратил себя в компьютерную программу? Психологи всегда были за то, чтобы развивать человеческие возможности, а не технологии.

Патроклос покачал головой.

– Нет, Йон. Просто мы смотрим на развитие технологий как на одну из человеческих возможностей, вот и всё. Когда психологи и техники ещё вместе были участниками фоксовских обществ, эта идея – перенесение сознания в виртуальную реальность – развивалась как ещё один способ удлинить человеческую жизнь. И были достигнуты успехи. Но сделать эту методику общедоступной не удалось точно так же, как генно-инженерное продление жизни.

– Из-за разделения?

– Да. Превратить себя в компьютерную программу, как ты выражаешься, это ещё полдела. Мало кто захочет существовать в таком виде. Людям нужно тело. Искусственно выращенное биологическое, или с применением кибертехнологии, но всё-таки больше похожее на тело, а не на машину. Но такие оболочки ни мы отдельно от технократов, ни они отдельно от нас пока делать не научились. Дальше запчастей дело не идёт.

– Каких запчастей?

– Ну, протезов. А ещё у нас говорят, что если бы и научились, всё равно без объединения технического потенциала и умения владеть силой сознание в оболочку переместить не получится. Но я думаю, может, и получилось бы… Если «программой» стать можно и сейчас, почему бы обратно человеком не сделаться? Хотя я в таких вещах, конечно, не понимаю ничего. Специалистам виднее. В общем, не знаю, что стало с теми людьми, которые двести лет назад согласились участвовать в эксперименте.

– А что, были такие?

– Да. Смертельно больные. Надеялись, им недолго придётся существовать как «программам».

– Ладно. Но мастер Дамо… Он ведь теперь…

– Не человек? – Патроклос хитро прищурился. – Для психолога ты слишком привязан к внешней форме. Она не имеет значения.

– Всё равно. По-моему, лучше уж умереть, чем жить так.

– Зависит от обстоятельств, Йон. Само собой, мастер Дамо – не тот, кто пошёл бы на это из-за страха перед смертью.

– А почему тогда?

Патроклос сделал пространный жест.

– Говорят, иногда бывает так, что тело уже отслужило свой срок, но человек ещё должен оставаться здесь. В нашем мире, понимаешь? Не ради каких-то своих целей. Ради людей, которым жить ещё долго. Ради нас. Толком я этого не объясню… Есть предел, разделяющий живущих и тех, кто ушёл. Чтобы не уйти и оставаться в этом мире, нужно хоть что-то материальное, если не тело, то хотя бы компьютерная программа.

– Он остался из-за нас? Но для чего?

– Мастер Шэн говорил, мастер Дамо будет с нами до тех пор, пока не случится что-то важное.

– Что – важное?

– Наверное, в мире должны начаться какие-то изменения… Лучше спроси у Шэна сам. Правда, по-моему, точно он и сам не знает. Но не заставляй меня больше произносить умные речи, не силён я в них. Я просто хотел отвлечь тебя от мрачных мыслей. Помнишь, что сегодня у «Кристалл роз» концерт в форинском «Оракуле»?

– Нет, чёрт, совсем забыл…

– Эх, ты. Так и пропустил бы. А я ведь купил нам билеты. Можно пойти сначала на концерт, а потом в «оранжерею». Ты раньше бывал в Форине?

– Нет. Слышал, это что-то среднее между Риг Пэлатс и кварталами неспящих.

– Ерунда. Риг Пэлатс – надутое занудство. Там у каждой шлюхи медицинский сертификат. А у неспящих слишком много стреляют… Форина – это другое. Это мечта. Может быть, идиотская, но мечта.

Форину, центральный сектор Эстхелминга, одни считали большим сумасшедшим домом, другие – раем на земле. Располагалась она на восточном берегу пересекающей Карану реки Ката-Нара. Главной местной достопримечательностью были пляжи под огромными прозрачными куполами, которые прозвали «оранжереями». Под колпаками поддерживали по-настоящему жаркую температуру, мелководье в несколько десятков метров шириной тоже искусственно подогревалось, так что вода становилась пригодной для купания. Эти рукотворные «тропики» создали совершенно особенную атмосферу во всей Форине. За пределами «оранжерей» была та же, что и везде, промозглая сырость летом и мороз зимой, но это не имело значения.

Говорили, что только в Форине можно зарабатывать, ничего не делая. Преувеличивали, конечно, но именно так людям, привыкшим к рабочему графику с девяти до шести, представлялась жизнь бесчисленных прокатчиков надувных матрасов и катамаранов, инструкторов по плаванию и садовников, ухаживающих за теплолюбивой растительностью, призванной обеспечивать достоверный южный антураж. Что уж говорить о любителях целыми днями валяться на песке, загорая под искусственным солнышком – ведь и они умудряются жить на какие-то деньги!

Многим респектабельным катакаранцам вся форинская публика казалась сборищем личностей сомнительных и небезопасных. Отчасти так оно и было. Подпольный игорный бизнес и торговля наркотиками, в особенности «лёгкими», в Форине процветали. Развлечения можно было найти какие угодно и с кем угодно – и без всякого «занудства» вроде медицинских сертификатов. И всё-таки некоторые из наиболее отчаянных в душе «респектабельных» горожан порой вырывались из своей повседневной круговерти, чтобы провести вечер в весёлой беззаботности форинских «оранжерей»…

Ещё в Форине чаще, чем на каждом углу, можно было встретить художников и музыкантов. Здесь же зарождалось большинство контркультурных формаций и околорелигиозных течений.

Кое-кого хаотичная бесцельность и слишком уж откровенная ненужность всей форинской жизни раздражала. Непонятно зачем, непонятно на что тут тратятся пространство, время, деньги и, наконец, рабочая сила – точнее, то, что таковой могло бы являться. И ещё тысячу других более и менее обоснованных упрёков можно было предъявить обитателям Форины, кроме одного. Вместе с хронической бессмысленностью в этом секторе Эстхелминга царило хроническое миролюбие. Даже у здешних бандитов серьёзные разборки были не особо в чести. Агрессивно настроенные молодёжные движения своё происхождение вели не из Форины.

– Ну, не знаю, Пат… Неохота мне никуда идти.

– Брось! Упустишь возможность вживую услышать Феана Ларка? Да это же глупость! У него обалденный голос. Кстати, ты знаешь, что Феан – наполовину маби?

– Правда?

Йонне нравились «Кристалл роз», но биографией их вокалиста интересоваться не приходилось.

– Да. Поэтому его слушают и маби, и люди. Другие группы, конечно, тоже, но тут просто более явно.

– Из наших кто-нибудь идёт?

– Да все идут! Ганс, Лидия, Ханна, Джек, Роза-Мария… Они уже полдня торчат возле клуба.

– Так этот «Оракул» – клуб? Я слышал, его баром называют.

– Официально – бар, чтобы не возникало вопросов, почему он не в Риг Пэлатс. А судя по размерам – скорее, клуб. Наверное, все клубы, которые не в Пэлатс, официально – бары. В общем, Йон, хватит валяться. Вставай – и вперёд, в Форину!

Времени до концерта оставалось ещё достаточно, можно было не торопиться. Патроклос и Йонне специально не поехали до самого «Оракула», а вышли на две остановки раньше – прогуляться. По пути им удалось поглазеть на несколько уличных перформансов и побродить между рядами выставленных под открытым небом, защищённых от непогоды только лёгкими навесами, картин, скульптур и сувениров ручной работы. Не без помощи Йонне Патроклос опустошил пару бутылок вина. Сегодня он почему-то налёг на шардоне, изменив любимому красному.

В клубе они встретили всю свою компанию. Кто-то из ребят раздобыл сигареты с неким таинственным снадобьем, и щедро поделился с остальными. Вскоре жизнь начала казаться Йонне куда легче и веселее, чем сегодня днём и вчера вечером.

Клуб был заполнен не до отказа, но довольно плотно. Разделение между людьми и маби в глаза не бросалось. Группу принимали тепло, без чрезмерного фанатизма. Последнее было ни к чему: между музыкантами и слушателями существовало какое-то особенное взаимопонимание.

Феан Ларк запросто общался с публикой. Ничем похожим на «звёздную болезнь» он не страдал, хотя команда уже не первый год как стала популярной. Во время небольшой передышки после очередной песни Ларк уселся на край сцены, и из первых рядов к нему потянулись руки. Музыкант ответил на рукопожатия, у кого-то, поблагодарив, принял букет роз и под одобрительные крики поднял его над головой, чтобы цветы оказались на фоне задника сцены, на котором был нарисован оконный витраж в виде цветка розы. Эта картинка появилась на обложке дебютного альбома «Кристалл роз» и с тех пор стала эмблемой группы.

Зазвучали первые аккорды новой песни. Патроклос блаженно заулыбался. Вручив Йонне полупустую бутылку, он начал покачиваться в такт музыке. Но в следующее мгновение вдруг перестал двигаться и замер, глядя куда-то в одну точку, не на сцену, а в толпу зрителей. Силвер тронул его за плечо.

– Эй, Пат…

Патроклос обернулся. Улыбка исчезла, лицо напряжённо застыло. Йонне удивился: как можно протрезветь в одну секунду? Может, рука сильно заболела? Но куда он так смотрел?..

– Ты чего?

В ответ Патроклос только покачал головой. Но с ним явно творилось что-то не то. Правда, идти после концерта в «оранжерею», как было задумано, он не отказался.

На пляже включили ночное освещение. Поздно вечером здесь было почти так же людно и оживлённо, как днём. В реку Йонне пошёл с опаской – всё-таки первое в жизни купание в «открытой» воде. Стыдно за свою неуверенность не было. Многие вообще не смогли бы преодолеть естественного опасения: как-то само собой разумеется, что природные водоёмы холодные и опасные.

Вода оказалась прохладной, но никак не ледяной – чего тело ожидало вопреки доводам разума. Плавать Йонне когда-то учился в бассейне, и сейчас ему удалось довольно сносно эти навыки воспроизвести. Купание освежило, выветрило из головы хмель. Но долго торчать в воде Силвер не стал. Ханна, Роза-Мария, Ганс и другие ребята ещё плескалась, когда он вышел на берег. Но они тут не впервые, им привычней.

Патроклос сидел на берегу, не раздеваясь. Снял он только тёплый пиджак. Силвер, поёживаясь, подошёл к другу. Мокрую кожу холодило несмотря на оранжерейные обогреватели, обтереться было нечем. Йонне шлёпнулся в песок, который был значительно теплее воздуха, зарылся в него руками и ногами, чтобы хоть немного согреться.

Патроклос молчал. Ни обычных разговоров, ни шуточек – на него это не похоже.

– Пат, что с тобой такое?

Он неопределённо пожал плечами, как будто ему неохота отвечать. Но всё-таки сказал:

– Не обращай внимания. Каждую секунду что-то начинается, что-то заканчивается… Иногда я чувствую это сильнее, чем обычно. И мне становится одиноко. Вот и всё.

– Почему? Тебя ведь все любят. Ребята, твоя мама, Шэн, другие мастера…

– Знаю.

Патроклос улыбнулся, но улыбка получилась грустной. «Кого ты увидел там, в клубе?» – хотел спросить Силвер. Но почему-то не спросил.

– Мы с тобой разные, Йон. Твоей силы, твоего сердца хватит, чтобы стать таким, как мастер Шэн. Нет, не возражай. Ты по-настоящему, без притворства сможешь жить для всех и ради всех. А я другой… – Патроклос поудобнее устроил на колене загипсованную руку. – Знаешь, раньше у меня никогда не было такого друга, как ты. Кому можно обо всём говорить…

– Пат, я вот что решил. Я тоже научусь это лечить. – Силвер дотронулся до его гипсовой повязки. – Буду тебе помогать, как мастер Шэн.

– Спасибо, Йон.

– Да пока-то за что? Пока же не умею…

– Ну, ты уже понял, это странная штука. Научиться может каждый… но не каждый. У всех есть возможность, но по разным причинам не у всех получается её использовать. Начать делать такие вещи – непростой шаг.

– Да уж… кроме мастера Шэна, у нас это умеют не многие.

– А он – лучше, чем все другие. По крайней мере, в Катакаране.

– Интересно, как он научился?

– Я мало про это знаю. Наверное, сначала ему тоже было трудно. Но однажды удалось не просто вылечить кого-то…

– А что ему удалось?

– Ну, знаешь, про такие дела обычно говорят: «чудо»… Это лет двадцать назад было. Один раз он ушёл куда-то в город и вернулся уже таким, – Патроклос дотронулся пальцем до своей скулы. – И после этого ужасно долго, дня три, просидел в беседке в нашем парке, с места не сходя. Я вот, например, и часа не могу медитировать, ни на что не отвлекаясь, а три дня – это с ума сойти… Ну, в общем, через три дня разыскал он мастера Дамо и одно только слово ему сказал: «Да». Потом закрыл лицо капюшоном и опять ушёл. Вот тогда он и смог совершить «чудо». Лицо с того времени при посторонних так и закрывает всегда. Капюшоны у нас и до Шэна носили, но ему это не только для тренировки внутреннего зрения нужно, а чтобы людям с ним общаться проще было. Сам понимаешь.

– Ты мне про «чудо» расскажи!

Патроклос набрал горсть песка, высыпал тонкой струйкой и снова набрал.

– Про «чудо» я и сам не знаю, только догадываюсь.

Йонне нахмурился, что-то припоминая.

– Я слышал, со всем этим как-то связана Ида Кин…

– И я слышал – не больше твоего.

– А мастер Ида… она сейчас случайно не такая же, как мастер Дамо?

– Нет! – рассмеялся Патроклос. – Она вернулась в свой родной город, в Сейпио, поэтому ты её и не видел.

– Она ведь и в Каране не жила вместе с другими психологами?

– Да. Всегда была сама по себе. Она особенная… Они с мастером Дамо многим людям помогли.

– А боевое искусство мастер Ида изучала?

– Изучала. Но она из тех, кто сумел сделать его внутренним.

– Как это? Я о таком и не слышал…

– Пока не слышал. Ну, как бы тебе сказать… Вот в Эстхелминге, например, полно безнадёги, а где безнадёга – там и опасность. Но такие, как мастер Ида, могут бывать в самых опасных местах, и с ними никогда ничего не случится. Никто не сделает им плохого, даже если внешне их сила не проявляется. Это мудрые люди, которые в совершенстве владеют своим вниманием, своими действиями – а значит, и силой. Они могут использовать её как бойцы, а могут – как целители… Мастер Шэн тоже такой, хотя занимается и обычным, внешним боевым искусством.

– И Лориус Нэриум был таким?

– Да, и он тоже.

Патроклос замолчал, задумавшись о чём-то своём. Странный мир, в котором они оказались, жил, вращаясь по ему одному известной орбите – крошечное тёплое пространство посреди огромного холода, крошечный день посреди огромной ночи. Мимо, неся в руках два высоких стакана, наполненных фосфоресцирующим питьём, прошла смуглая девушка в полупрозрачной золотистой юбке с коралловой каймой. Босые ноги с браслетами на щиколотках поднимали лёгкие фонтанчики песка. Вдали закатилась заливистым лаем чья-то собака.

Колпаки оранжерей обрабатывали специальным составом, чтобы они не запотевали от разности температур. Поэтому иллюзия их отсутствия поддерживалась довольно правдоподобно. Казалось, над головой открытое небо.

– Иногда, Йон, я жалею, что мастер Шэн мне не отец, – нарушил тишину Патроклос. – Может, мог бы им быть… Но, конечно, я не спрашивал Симону, было ли у них раньше что-то кроме дружбы. – Он в очередной раз медленно высыпал песок из горсти и покачал головой. – Нет, не слушай меня, я болтаю ерунду. На самом деле хорошо, что он мне именно учитель. С неродным по крови проще обо всём говорить.

Домой ребята возвращались все вместе. По дороге Роза-Мария спросила Патроклоса, как продвигаются дела с его четвёртым альбомом. Но тот только отмахнулся:

– Не сочиняется что-то в последнее время.

Йонне вспомнил: недавно Патроклос жаловался, что музыка для новой работы получается слишком тоскливой и тёмной, а ему этого совсем не хочется. И не удаётся выразить чего-то важного, главного… «Всё равно что решил написать про море, а выходит про стакан чая» – так он это объяснил.

– Тебе всё-таки нужно выступить на живом концерте. – Роза-Мария уже не в первый раз говорила ему об этом. – Зря отказываешься от предложений. Тут, например, в Форине, ни в одном клубе не станут допытываться, психолог ты, или ещё кто.

Он глянул на неё с сомнением:

– Не знаю, Роза, решусь ли я когда-нибудь играть перед зрителями.

– Твою музыку слушают, она важна для многих людей. Они были бы рады побывать на концерте.

– Наверное, я ужасный трус…

За окнами автобуса мелькали сцены круглосуточного спектакля форинской жизни. У ног Йонне тревожно сопел и тявкал похожий на маленькую химеру французский бульдог, которого держала на поводке толстая дама в смешной шляпе с цветами. Почему-то собаки сегодня беспокойно себя ведут… Может, из-за луны, которая нет-нет да и покажется из-за туч?

Танцовщица, окутанная золотистой дымкой, кружится, взмахивает руками-крыльями, вызывая песчаную бурю, и звенят, звенят браслеты из хрусталя и серебра… Завораживающе прекрасный голос делает неразличимыми печаль и радость. Кто-то видит кого-то в толпе. Что-то начинается, что-то заканчивается. Это – чудо. Тёплый песок согревает тело. И до звёзд, до подмигивающего лунного глаза можно дотронуться – протяни руку, нет никакого купола над головой. И…

Ганс встряхнул Йонне за плечо, тот вздрогнул и открыл глаза.

– Выходить пора, соня.

Неужели задремал? А ведь, вроде, и спать не хотелось…

Дома, поднимаясь по лестнице на свой этаж, Силвер едва не столкнулся с мастером Шэном.

– Понравился концерт? – как ни в чём не бывало осведомился психолог.

– Ага, – выдохнул Йонне.

– Ну а вообще ты как?..

– Да нормально… – Силвер кашлянул. – Мне бы вот… перед мастером Дамо извиниться.

– Считай, уже извинился. А хочешь, сходи к нему завтра.

– Схожу.

* * *

После дня рождения Ганс и Йонне под руки дотащили Патроклоса до его квартиры. Силвер изо всех сил старался идти ровно и не подавать виду, что ушибленная нога разболелась ещё сильнее.

Отперев дверь, в темноте чуть не наступили на Юки, кошку Патроклоса, но та успела вовремя отскочить в сторону. Ганс включил свет, и они с Силвером благополучно уложили своего друга отсыпаться.

Это ещё ничего. Сегодня он хотя бы не порывался забраться на стол и произнести речь, и не лез купаться в пруд, чтобы на следующий день свалиться с бронхитом. Бывало и такое.

* * *

Дождевая беседка была одним из любимых мест Шэна в парке. Особенно часто он приходил сюда по утрам. Своё название этот павильончик получил из-за особого устройства водостока. Крышу с изогнутыми краями поддерживали тонкие резные столбики, и между ними во время дождя падало множество тонких струй, образуя полупрозрачную серебристую завесу.

По возможности в часы уединения мастера старались не тревожить. На этот раз Энэ Симона тоже не хотела нарушать его покой, но пришлось.

Шэн неподвижно сидел на циновке, выпрямив спину, скрестив ноги и сложив ладони «чашей». Симона знала, что сейчас мир для него – пустота, пронизанная сияющими дождевыми каплями, бриллиантовый полёт каждой из которых стремителен и бесконечен. Всё существует благодаря условиям, ничто не обладает независимым бытием. Но нужно было позвать его, и она позвала, хотя вслух не произнесла ни слова.

– Энэ? – откликнулся он. – С Хейлин снова проблемы?

– Да. Опять перестала разговаривать и отказывается от еды. Чем могли, мы пытались ей помочь. Но всё слишком серьёзно, Фрэнк.

Они вместе покинули беседку и направились к небольшому двухэтажному зданию между Зелёным и Солнечным домами. Там обычно селили людей, которых привозила Симона.

– Как остальные четверо? – спросил Шэн.

– Неплохо. Им нужен хороший уход и отдых. А вот Хейлин… Трудно даже представить, что она пережила. И это – в «благополучном» регионе. – Симона недобро усмехнулась. – Благополучие означает в основном отсутствие ночных бомбёжек и холерных эпидемий. Очередной князёк, бывший террорист, более-менее укрепился у власти…

Пару часов спустя они встретились в Кристальном зале.

– Ну как? – вопросительно взглянула на Шэна Симона.

Мастер сел в кресло около окна.

– Всё будет нормально… со временем.

Энэ кивнула – его словам или каким-то своим мыслям. Её плечи шевельнулись под глухой чёрной одеждой, словно откуда-то подул сквозняк и заставил поёжиться.

– Пять человек… Пять человек, когда там тысячи! Иногда мне кажется, мы просто ничего не делаем. Так мало… чертовски мало!

Симона широкими шагами заходила по комнате.

– Ты всё такая же, как прежде, – улыбнулся Шэн. – Вечно рвёшься в бой.

– Не много от этого толку. Бывает… начинаешь видеть какой-то тупик.

– Нет, – покачал он головой. – Это проходит. Должно проходить.

Резкие черты лица Энэ вдруг смягчились. Из них исчезло напряжённое выражение – точно у пленника, всей душой стремящегося на свободу.

– Ты тоже прежний, Фрэнк, – сказала она. – Всегда умел больше, чем я. Умел ждать.

– Может быть, не больше, а меньше. Но ты права, у меня давно уже такое чувство… как будто на пороге живу. Возле каких-то дверей. Жду, что они откроются. И что-то начнётся. И… и чёрт знает что дальше. Забываю, что настоящее – важнее.

– Выглядишь усталым.

– Ерунда. Вечером посижу ещё в саду, и всё пройдёт.

– До вечера далеко. Пока давай-ка я немножко помогу тебе.

Симона зашла за спинку кресла и положила руки Шэну на плечи. Сделала несколько массирующих движений, с силой надавливая на определённые точки. Закончив массаж, зажгла сигарету, глубоко затянулась и выдохнула густое облако дыма.

– Тебе надо как следует отдохнуть.

– Нам всем надо. И всегда не хватает времени.

– Я, когда возвращаюсь из-за границы, стараюсь восстановить силы. А тебе постоянно что-то покоя не даёт. Все твои подопечные в Эстхелминге, и занятия с ребятами, и здесь ещё куча всяких дел…

– Не преувеличивай. – Шэн накрыл её ладонь своей. Руки у них были почти одинаковые. Но всё-таки у Симоны чуть поменьше, понежнее и – бледнее. – Не один же я этими делами занимаюсь.

– Да, но есть ещё твои собственные тренировки, а ночами то в Сети ищешь что-то, то читаешь… Вот, например… – Симона перевернула обложкой вверх лежавший на подоконнике раскрытый томик. – Мартинсен? Что-то, смотрю, после той поездки в Вэдил ты стал интересоваться маби. Но ведь этот парень, с которым ты оказался в одном купе, Сальваторе, стал работать на технократов. Я читала в газете.

– Да. Но каждый может измениться. С Гаем Юлием я тоже оказался в одном купе…

– Гай Юлий – это Гай Юлий. Он действительно изменился. Но это редкость.

– Реалистичный взгляд на вещи полезен, – с серьёзным видом кивнул Шэн. Серьёзность, правда, была совершенно несерьёзная, и Симона не могла этого не заметить. Но так просто сдаваться она не собиралась.

– Не понимаю, чего можно ждать от маби. По-моему, без выгоды для себя они и пальцем не пошевелят.

– Напрасно ты так считаешь. Мы мало знаем о них. Судим предвзято. Мне бы встретиться с Брэтали Сальваторе.

– Зачем? – непонимающе развела руками Симона.

– Поговорить.

– Поспорить готова: он не захочет. И не потому, что работает на технократов, а как раз потому, что он – маби. Гай Юлий – другой случай, он решил помогать делом. А что этот Сальваторе?..

– Там посмотрим. Перемене, которая произошла с Юлием, я рад. Но Юлий – человек из прошлого…

– А маби – будущее? Это ты хочешь сказать?

– Не знаю, Энэ. Но что-то здесь есть. В маби много удивительного. Их понимание свободы… Ты говоришь – «выгода для себя». Но мне это больше напоминает фоксовское «неличное благо». А способность осознанно влиять на энергию тела? Мы годы тратим, чтобы немного научиться этому, а они умеют от рождения! Да и само их появление…

– Само появление? Ты же вроде не верил в историю про то, что Нэриум мог быть замешан… А теперь проводишь какие-то параллели. Вспомнил Фокса…

– В слухи трудно верить. Но…

– Но мастер Дамо не смотрит на это, как на слухи. Так?

– Не будем об этом. Я просто читаю книгу…

– И судишь про прочитанному. Со многими маби ты общался?

– Не со многими.

– Ну вот. По-моему, переоценивать их не стоит.

– Может быть, – вздохнул Шэн. – Но иногда, Симона, я тоже вижу впереди что-то очень похожее на тупик. Почти всегда удаётся прогнать эти чёртовы мысли… Почти. Человечество только в начале пути, и если именно маби дадут нам шанс не закончить этот путь раньше времени – пусть будет так.

– Что, всем людям стоило бы превратиться в маби?

– Нам всем стоило бы превратиться в людей.

Воцарилась тишина. Шэн подумал, что Симона сказала верно: ему нужно отдохнуть. Энэ курила, невидящим взглядом уставившись на кристальный светильник. Меж её бровей пролегла глубокая складка.

– Мам, ты несправедливо про них!..

От неожиданного возгласа Симона вздрогнула. Шэн оглянулся через плечо, посмотрел на дверь.

– И давно ты там подслушиваешь, Змеёныш? – с притворным гневом осведомилась Энэ.

– Ну не поставишь же ты меня за это в угол? – капризно протянул Патроклос. На «Змеёныша» он не обиделся. Это было давнее его прозвище.

Она безуспешно попыталась спрятать улыбку.

– Ну-ка иди сюда. Вчера после дня рождения всё было нормально? Не грохнулся опять?..

Симона взяла сына на запястье. В её ладони оно до сих пор казалось тонким.

– Не беспокойся, грохнуться мне не дали. Я вообще-то не об этом говорил, а про маби…

Патроклос подошёл к креслу Шэна и уселся на подлокотник.

– Как работа, Пат?

Он задумчиво нахмурился.

– Знаете, мастер, я думал, с этим альбомом дело никогда с места не сдвинется. Но теперь всё изменилось… Только мне нужно ещё время. Кое-что, правда, уже можно послушать.

– Ловлю на слове. Ты не знаешь, где сейчас Йонне?

Патроклос вытащил сигарету и прикурил от зажигалки, которую Энэ бросила на подоконнике.

– У себя, или в спортзале. Если не ушёл куда-нибудь гулять с Ханной. Поищу, если хотите.

– Да не срочно. Сам ещё увижусь с ним сегодня. Хочу попросить его поговорить с Брэтали Сальваторе.

– А почему Йонне? – удивилась Симона. – Почему не сам? Это что, испытание?..

– Мне кажется, у него получится найти общий язык.

Симона изобразила на лице скептическое выражение.

– Не получится, так сам попытаюсь.

– Мастер, и что мне сказать этому… как его…

– Сальваторе.

Йонне неловким движением поправил за плечом капюшон чёрной рясы. Он и некоторые другие ребята его возраста совсем недавно впервые примерили такую одежду. С закрытыми лицами, тренируя внутреннее зрение, они проводили не много времени. Но позавчера Силвер нарочно почти целый день не снимал капюшона, проверял себя. Даже доклад мастера Шварца так слушал. То есть, пытался слушать, но больше витал в облаках. Во время ходьбы сосредотачиваешься, стараясь шагать уверенно и ни на что не наткнуться. Но стоит сесть – сразу расслабляешься, и в голову начинают лезть посторонние мысли.

Патроклос постоянно издевался над Силвером, убеждая не тратить усилий напрасно – всё равно даже совершенное внутреннее зрение позволяет рассмотреть только то, что можно видеть с открытым лицом, так что сквозь одежду девчонкам заглядывать не удастся. Йонне сначала злился на эти шуточки, потом стал демонстративно игнорировать.

– Просто пригласи его прийти к нам.

– Сюда? Вы ему настолько доверяете? Но он же… – Силвер осёкся.

– Что? Чужой? – закончил за него Шэн.

– Нет, я не то хотел сказать…

– Значит – «Но он же маби»?

– Не в этом дело, – нашёлся Йонне. – Он из технократской компании.

– Но не технократ. Постарайся убедить его, пожалуйста.

– Хорошо, мастер. Постараюсь, – откликнулся Силвер, надеясь, что отсутствие энтузиазма слишком уж явно не звучит в голосе.

10. Неоправданные ожидания

Слухи распространяются быстро. Кое-кто из коллег-виртуальщиков, не скрываясь, бросал в сторону Брэтали косые завистливые взгляды. Так же было и перед мегалитовским приёмом. На этот раз, правда, дело обстоит попроще: пригласили его всего лишь в бар. Но пригласил сам Стейниц. Он и ещё несколько служащих, с которыми руководитель отдела водил личное знакомство, собирались провести вечер в заведении под названием «Синманн».

Болтовня, шутки – иногда даже удачные. Выпивка, болтовня. Очередной заказ: пять мартини и одна минеральная вода. Время тянулось медленно. Брэтали разглядывал то узоры на фонаре из цветного стекла, который стоял посреди столика, то посетителей «Синманна», и старался не подавать виду, что ему скучно.

Стейниц шутил меньше других, но всегда к месту. Пил тоже не много. Выбрав момент, когда остальные четверо мегалитовцев куда-то разбрелись – кто к стойке, кто покурить – он, глядя на Сальваторе, поднял свой бокал:

– Ну что, Сэл, за победителей?

Брэтали вежливо взялся за стакан с водой, сделал глоток.

– Ловко ты всучил этому Бенексену нашу технику. – Похвала относилась к очередной успешной виртуальной презентации, которую недавно провёл Брэтали. – Он больше месяца тянул с договором, а тут – сразу подписал.

– Доверять маби представлять товар ортодоксалу, это… нестандартное решение, – заметил Сальваторе.

– Да уж, нестандартное. – Стейниц в упор глянул на него поверх бокала. – Ситгофф сомневался… Но я настоял. И не зря. Кстати, Сэл, победителям полагается награда.

Брэтали мгновенно насторожился и ничего не ответил.

– Да расслабься, – протянул Стейниц успокоительным тоном – насколько он на такой был способен. – Я тебя не проверяю. Просто, может, нужно что-то? Не стесняйся, говори.

– Спасибо, командор Стейниц, но… мне всего достаточно.

– Никогда не бывает всего достаточно. Я не как твой начальник спрашиваю, забудь ты…

– Не совсем понимаю…

Стейниц развёл руками:

– Да что угодно! Не хочешь развлечься? Могу организовать клиентскую карточку в «Золотой Дом». Шикарное местечко в Риг Пэлатс. Сам ты с нынешними твоими доходами, уж извини, вряд ли близко подступишься.

– Спасибо, командор, нет. Не надо.

За столик вернулся Дрэйк, главный конструктор, а следом за ним Джана Фабиани из экономического отдела, по прозвищу Мартышка. Болтовня и шутки возобновились. Брэтали просидел ещё ровно столько, чтобы уход не сочли невежливым, и попрощался.

По дороге домой он размышлял о целях Стейница. Чего хотел руководитель отдела? Окончательно сделать его «своим человеком»? Человеком, хм-м… Интересно, будь он, Сальваторе, человеком – Стейниц предлагал бы то же самое?

Что бы обо всём этом сказал Инио?.. Но мнения старика Сальваторе не стал узнавать ни на следующий день, ни позднее. После разговора на приёме он как-то отдалился от Инио. Между ними возник барьер, и непонятно, как его преодолеть. И – нужно ли преодолевать.

Нет, всё-таки Инио не похож на человека из того сна.

* * *

Следующим вечером никаких посетителей Брэтали не ждал. Но, открыв на звонок и увидев на пороге своего меговского жилья какого-то парня – или, скорее, мальчишку – почти не удивился.

– Здравствуй… – не слишком уверенно поприветствовал его мальчишка. – Я Силвер, помнишь?

Удивления Сальваторе действительно не чувствовал, а вот раздражение было. Он еле сдержался, чтобы не выругаться. Ну что за липучка навязчивая?! Вчера этот самый Силвер два раза названивал на стационарный гостиничный телефон и нёс какой-то бред. Теперь заявился – хотя его никто не приглашал.

Брэтали недобро сузил глаза:

– Ты меня не понял? Или я выразился неясно?

– Нет, стой, подожди… – Йонне изо всех сил старался изобразить дружеский настрой – но не помогало.

– Иди отсюда и оставь мня в покое. А не оставишь – люди в белом приедут и заберут тебя домой… психолог. – На последнем слове губы Брэтали иронично скривились.

– Я на самом деле психолог!

– Ага. А я святой Франциск. Только власяницу надеть забыл. Ты, гляжу, свой чёрный капюшон тоже? Везёт мне на полоумных.

Йонне нахмурился, оставив попытки сохранять доброжелательность. Капюшон, значит?.. Ну, этот Сальваторе напросился. И не важно, что смотреть на него приходится снизу вверх. Подумаешь, дылда двухметровая…

Силвер пристально уставился Брэтали в глаза.

– Эй! Какого хрена?.. – Брэтали тряхнул головой, как будто так можно избавиться от этого… от этого чёртова присутствия. – Убирайся!..

Ощущение пропало.

– Ну, что теперь скажешь? – вкрадчиво осведомился Йонне. – Извини уж. Я сказал правду, а ты не поверил. Мне пришлось это сделать.

– Мать твою… А знаешь, некоторым было бы любопытно узнать, что шастают здесь всякие… психологи.

– Ага. Но ты ведь не пойдёшь рассказывать.

– Сможешь заставить?..

– А нужно?

Брэтали смерил его пристальным взглядом.

– Ну и какого чёрта тебе от меня надо?

– Да я же говорил. Мастер Шэн приглашает тебя прийти увидеться с ним.

– Мастер Шэн… – протянул Сальваторе. – Гай Юлий – знаешь такого?

– Знаю, знаю, – с готовностью подтвердил Силвер. – Он там тоже был, в том поезде.

– Ясно. Гай Юлий и наболтал про меня твоему Шэну. Конечно, если Шэн действительно существует.

Йонне только усмехнулся:

– Гай Юлий или нет, это я не знаю. Сам спросить сможешь.

– Ничего я не собираюсь спрашивать. Всё, хватит.

– Сальваторе…

– Проваливай.

Не желая больше ничего слушать, Брэтали захлопнул перед носом Силвера дверь. Тому осталось только усилием воли заставить себя не злиться.

И зачем мастеру понадобился этот…

* * *

Из-под потолка пещеры падает капля воды. Всего лишь капля. Но даже капля может вызвать обвал. Капля может стать его началом. На мгновение жемчужно-серый водяной шарик замирает в воздухе и вспыхивает ярким сиянием, на которое почему-то совсем не больно смотреть. На него хочется смотреть вечно… Но возобновляется полёт, и близка уже неподвижная водная гладь.

* * *

Ещё одну попытку Йонне предпринял через несколько дней. Домой к Сальваторе на этот раз не пошёл. Может и не открыть, с такого станется. Решил встретиться на улице. Пятница, вечер – вполне возможно, Сальваторе куда-нибудь пойдёт, развлечься и всё такое…

Расчёт Силвера оказался верным. Правда, околачиваться возле «Меги» пришлось не меньше часа.

Йонне увидел Сальваторе раньше, чем тот – его, ещё в вестибюле, через стеклянные двери. И специально встал так, чтобы сразу попасться ему на глаза. Пытаться подстроить «случайную» встречу было бы глупо.

Заметил. Посмотрел хмуро. Но стороной всё-таки не обошёл.

– Я так понимаю, ты всё с тем же?

– Ага. Привет… – Силвер примирительно улыбнулся. – Ты ведь сейчас не занят. Тебе нетрудно было бы пойти со мной.

– Нетрудно. Но не люблю тратить время на бесполезные вещи.

– Может, и не бесполезные. Не знаешь, а говоришь.

– Не знаю и знать не хочу. Про Шэна твоего болтают много. Вранья всякого.

– Ну, преувеличивают, он же в этом не виноват. Вот и узнал бы, как на самом деле…

– Как на самом деле, ты мне изобразил уже. Фокусы дурацкие… Заканчивай меня доставать.

Брэтали зашагал прочь. Не то чтобы из-за новой неудачи Йонне по-настоящему отчаялся – но накатило что-то… и заставило крикнуть вслед:

– Я так и знал! С самого начала был уверен, что ты не согласишься! Потому что ты – маби!

Сальваторе остановился. Силвер уже пожалел, что вслух ляпнул такое.

– Знаешь, я передумал, – совершенно спокойно сказал Сальваторе, возвращаясь назад. – Идём. Прямо сейчас. Я не оправдаю твоих ожиданий.

По дороге Силвер кому-то позвонил по теленоуту. Называл он этого «кого-то» – мастер.

– Значит, вы обосновались в Эстхелминге? От Гая Юлия я слышал что-то насчёт Пустых трущоб…

– Ты плохо его слушал. Трущобы для нас остались в прошлом.

Почти весь путь они проделали молча. Но когда вышли на эстхелмингской станции метро «Ландамиэри» и направились к городку психологов, Брэтали стал разговорчивее.

– Слушай…

– Йонне, – подсказал Силвер.

– Ага… Насколько вы это умеете?

– Что?

– Лезть в чужую голову.

– Тебя это беспокоит? – Йонне внимательно глянул на него. Вовсе не надо, чтобы какой-то пацан так смотрел – с непонятным дурацким участием…

– Ничего меня не беспокоит. Не хочешь, не отвечай.

– Поверхностная телепатия – это несложно. Особенно если человек, который находится рядом с тобой, о чём-то «громко» думает. В смысле, взволнован, или рассержен – эти эмоции и мысли как бы «громкие», и их хорошо «слышно». Мысленный «разговор» на небольшом расстоянии – тоже из «поверхностного», если два человека владеют навыками. А тем, кто не владеют, психологи никаких мыслей не навязывают.

– А что-то ещё, не поверхностное, есть?

– Настоящее проникновение в разум. Оно куда труднее. Ум другого человека – это ведь не его мысли и не эмоции. Тут… свой собственный ум надо долго развивать, над ним работать. И ещё – нужно согласие второго человека. То, что я тебе продемонстрировал – это, скорее, действительно фокус, а не телепатия.

– А если человек не рядом с тобой, а далеко? Получится его мысли подслушивать?

– Нет, – усмехнулся Йонне, – это слишком сложно.

– Для тебя или вообще?

– Вообще. Для все… почти для всех. Так что можешь не…

– Ясно, – перебил Брэтали. Помолчал немного, потом спросил: – А Юлий, он тоже у вас там?

– Да, но сейчас по каким-то своим делам уехал в Сейпио. Нам сюда, – Силвер показал на ворота, выкрашенные в синий цвет.

«Ключом» к замку, встроенному в висячее кольцо, служило прикосновение ладони. Следом за Йонне Брэтали вошёл – и оказался в парке.

Ничего подобного ему прежде видеть не приходилось. Общественные скверы во всех мультиполисах – в лучшем случае ряд закатанных в асфальт чахоточных деревьев и несколько унылых клумб. Большие «природные зоны» есть только в районах вроде Риг Пэлатс. Когда-то давно Брэтали любил заглядывать в один из таких парков через забор. Денег, чтобы купить билет, не было. Однажды он заметил, как среди веток мелькнула серая белка. Обрадовался непонятно чему… А Миор посмеялся и сказал, что это робот. Интересно, прав он был? Наверное, если посмотреть вблизи, отличить можно. До сих пор мысль съездить в парк и проверить в голову не приходила, а вот вспомнилось же теперь…

В парке психологов были извилистые дорожки, ручьи, и даже пруд. Среди деревьев виднелись беседки, то тут, то там попадались огромные замшелые валуны. Осенние цветы, георгины и астры, росли не на клумбах, а как придётся.

Но, конечно, это не просто парк. Психологи живут здесь. Йонне повёл Брэтали к одному из домов, со стенами зеленоватого цвета.

По пути, и в парке, и внутри здания, встретилось немало людей. Со многими из них Силвер перекидывался несколькими словами на ходу, а с одним задержался. Это был смуглокожий широколицый здоровяк, одетый в куртку, один рукав которой был наполовину оторван. Йонне мгновенно насторожился:

– Мастер Фир, вы тоже сегодня в городе были? Вместе с мастером Шэном?

– Был, – через паузу откликнулся смуглый.

– Случилось что-то?..

– Споди помнишь?

– Помню. Он так из этих своих дел и не выпутался?

– Ага. И не выпутается уже.

– Ясно. А мастер Шэн как?..

– Ничего. Нормально.

– Мы ведь к нему идём. Я ему звонил недавно, он мне про Споди, понятное дело, не сказал…

– Он сейчас в Кристальном зале.

– Это Брэтали Сальваторе, мастер Фир, – запоздало представил Силвер. – Помните, мастер Шэн хотел его видеть.

Последовал кивок. То ли Фир вспомнил, то ли это было приветствие. Брэтали на всякий случай кивнул так же неопределённо.

За одной из многочисленных дверей, в зале, освещённом лампами в виде кристаллов, ждал Шэн. И, как оказалось, не он один. Сальваторе не смог с полной уверенностью узнать в человеке с полузакрытым лицом, с чуть асимметричной улыбкой в углах губ – того, из поезда, в бейсболке и очках. Но насчёт женщины, которая стояла, облокотившись о спинку кресла Шэна, он не сомневался ни секунды. Накануне вечером он видел её возле «Меги». Её профиль наводил на мысли об античной Греции. У неё прямые широкие брови, светлый цвет лица. Гладкие чёрные волосы полукружьем спускаются по лбу и почти полностью закрывают один глаз. Вчера, в тот момент, когда Сальваторе её заметил, взгляд женщины был устремлён куда-то ввысь. Это придавало лицу, несмотря на грубость, выражение возвышенности и внутренней силы, как бы страдающей оттого, что она не находит подходящего приложения.

– Я вас помню, – сказал Брэтали. – Если так будет продолжаться, у меня начнётся паранойя. Постоянно кто-то за мной наблюдает, разыскивает, всем что-то нужно…

– Не утерпела, – отозвалась Симона. – Стало любопытно самой увидеть человека, которым Шэн так заинтересовался.

– И конечно, вы узнали меня среди всех, кто выходил из гостиницы?

– Конечно узнала. Ладно, не буду вам мешать. Пошли, Йонне.

Силвер замешкался было, но потом вышел вслед за ней. Наконец Сальваторе и Шэн остались одни.

– Теперь, надеюсь, вы всё объясните мне.

– Постараюсь, Брэтали. Могу я так тебя называть?

– Если хотите… – с явным усилием согласился Сальваторе. – Про какую заинтересованность говорила эта женщина?

– Её зовут Энэ Симона. Ты пальто снимай, а то жарко. И садись, чего стоять-то.

Брэтали принял приглашение, устроившись в кресле напротив Шэна. Обстановка комнаты – неяркий свет, приятные для глаза сочетания цветов мебели – явно была призвана настраивать на спокойный лад и отдых. В воздухе отчётливо ощущался хвойный запах. Наверное, за занавеской на подоконнике стоит зажжённая аромалампа.

– Зачем вы хотели видеть меня? – настойчивости в тоне Сальваторе не убавилось.

– Чтобы попросить о помощи.

– О помощи? Это вы-то?..

– Почему нет? – вопросом на вопрос ответил психолог.

– Да так… Говорят про вас, что вы чуть ли не чудеса творить умеете. Не очень-то, правда, я верю в россказни. Но если совсем честно… я не очень верил и в то, что такой человек вообще существует. Вы, то есть… И вот вы вдруг говорите про какую-то помощь. Что за помощь?

– Скажем… есть задача, которую пытаются решить психологи. Но пока решения нет.

– Какая задача-то, мастер? Как мир спасти? – довольно ядовито поинтересовался Сальваторе. – Как наставить нехороших людей на путь истинный и жить в любви и согласии?

– Можно и так сформулировать, – ровным, почти бесстрастным голосом откликнулся Шэн.

– Ага. А я здесь при чём?

– Во время той поездки…

– Кстати, о поездке, – перебил Сальваторе. – Вы копались в моих мыслях?

В поезде он ни на секунду не ощущал ничего похожего на то, когда свои способности продемонстрировал Йонне. Никакого постороннего «присутствия». Но, может, они умеют делать это и незаметно?

– Слишком сильно сказано…

– Да или нет?

– Да. Прости.

– Развлекались от нечего делать? Я, Гай Юлий… Вы ведь и к нему в голову влезли? Если узнали, что вас-то он и ищет?

– Когда вы разговаривали в вагон-ресторане, я сидел за соседним столом.

– А если бы нет? Ладно, не важно. Он хотел с вами встретиться. Но не припомню, чтобы такие намерения были у меня.

– Да, ты другой…

– Я не знаю решения ваших… проблем, мастер. Уж извините.

– А я на это и не рассчитываю. Но кое-что ты мог бы подсказать.

Возникло ощущение пристального взгляда. Вполне возможно, психолог так и смотрел. Но наверняка не узнать. Это было особенно неприятно.

– Вы во мне ошибаетесь. Мне нет никакого дела до всех этих высоких материй.

– Не думаю, Брэтали.

– Бога ради!.. – возглас Сальваторе выражал чистое пренебрежение. – Вы что, знаете лучше меня?

Шэн ничего не ответил. Пауза затянулась.

– Дело в том, что я маби? – поспешил прервать её Сальваторе. Даже внутренне не хотелось признаться себе, что он испугался этого молчания.

– Отчасти. Но не только. Ты очень необычный человек.

– Да чем это уж?..

– Сходу не скажешь. – Шэн задумчиво склонил голову. – Тут мало просидеть рядом несколько часов.

– Не пойму что-то, куда вы клоните.

– Нужно больше.

– Не люблю я, когда загадками говорят. Надоедает…

– Никаких загадок. Более глубокий контакт.

– Э-э… Это как же понимать, мастер? – с нехорошей вкрадчивостью осведомился Брэтали.

– Да ладно тебе. Не за тем же я тебя позвал, чтобы пригласить в постель.

– Да уж и не знаю, чего от вас ожидать. Значит, хотите, чтобы я позволил вам запросто рыться в моих мыслях? Ещё похлеще получается, чем в постель, не находите?

– Я понимаю, о чём прошу…

– Да неужели?

– Слишком много?

Шэн вцепился пальцами в подлокотники кресла. Могло показаться, что он нарочно держит руки так, иначе в волнении не найдёт им покоя. Но Сальваторе был чересчур раздосадован, растерян, даже зол, чтобы замечать такие подробности.

– Сами-то как думаете?

– Брэтали, мы поможем друг другу.

– Я что, просил вас мне помогать? Это, вроде бы, вы…

– У каждого из нас есть свои трудности.

– Хватит! Мне ничего не нужно. Знаете что, мастер? Если вы на самом деле печётесь о заблудшем человечестве, что-то от этого мало толку. Одна болтовня. У всех, получается, своё. Технократам нужна власть, ортодоксалы помешались на традициях. Нейтралов объединяет только то, что они не «Т» и не «О». А вы, психологи… кучка бесполезных идеалистов. Ничего против вас я не имею. Но и ничего общего с вами тоже иметь не хочу. Так что до свидания.

– Брэтали…

– Провожать не надо, дорогу найду. Скажите просто, чтобы отперли ворота.

– Изнутри ты сам сможешь открыть.

Когда синие створки с глухим металлическим лязгом сомкнулись за спиной Сальваторе, Шэн ещё сидел в кресле. Сделав над собой усилие, он заставил пальцы разжаться и наконец-то отпустить подлокотники.

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (Предисловие)

Иоганн Мабиус бросил вывоз будущим поколениям учёных. Не одно десятилетие продолжаются попытки изменить его изобретение таким образом, чтобы оно давало людям полезные свойства вроде сильного иммунитета и развитой регенерации и при этом не наделяло «нежелательными». Уже несколько раз объявлялось о том, что сделать это почти удалось, но… таблеток, которые позволили бы нам заново отращивать потерянные конечности, в аптеках до сих пор не продают.

Образцы биологического механизма Мабиуса, сохранившиеся в лаборатории доктора, после любых вмешательств гибнут. Полные копии «вируса», воссозданные учёными, взявшимися работать с наследием доктора, оказываются нежизнеспособными.

Это противоречит логике. «Открытие, которого никто не может повторить» – давным-давно устаревший фантастический сюжет. На практике, даже при том, что от научных трудов Мабиуса уцелели лишь фрагменты, учёные, поставившие перед собой те же, что и он, задачи, работая в тех же (или технически лучших) условиях рано или поздно должны получить аналогичный результат. А затем и возможность вносить в него изменения.

Почему этого не происходит? Единственный ответ, который приходит в голову – несоблюдение какого-то из условий.

Вероятно, тут помогли бы исследования биологического механизма «в действии» – то есть в организмах маби. Проводить их можно, разумеется, только на добровольной основе. Но до сих пор по понятным причинам добровольцев среди маби не находилось – и вряд ли их можно в этом упрекнуть. …

Очевидно, что на сегодняшний день найти ответы на все «мабианские» вопросы невозможно. Но, может быть, это не самое главное. Гораздо важнее, чтобы люди и маби, живущие в одном обществе, стали понимать друг друга немного лучше.

* * *

Спустя недели три после визита к психологам, Брэтали, возвратившись вечером в «Мегу», увидел, что кресло напротив двери в его номер занято. В нём сидело странное существо, не подающее признаков жизни. Обдолбанный неспящий забрёл из своего района в центр и решил тут «отдохнуть»?.. Нет, неспящего правоохраны наверняка задержали бы по дороге. Ладно, какая вообще разница…

Брэтали отпер дверь. В этот момент существо внезапно «ожило»:

– Вы командор Брэтали Сальваторе?

Он утвердительно кивнул и тут же мысленно обругал себя: ещё не хватало перед каждым встречным отчитываться о своей личности.

Существо попыталось встать, но у него не хватило сил. Едва приподнявшись, оно шлёпнулось обратно в кресло и пробормотало:

– Ангел, она прислала меня к вам…

– Я ничего не понимаю, – раздражённо покачал головой Брэтали. – Откуда ты меня знаешь, кто кого прислал?

В коридоре послышались шаги. Брэтали оглянулся.

– Сальваторе? Наконец-то вы пришли.

На него смотрел хмурый решительный молодой человек. Возможно, как раз из-за своей молодости он изо всех сил старался, чтобы эта мрачноватая решительность была как можно заметнее. И чтобы, не дай бог, выражение карих глаз никому не показалось мягким или неуверенным. Брэтали видел этого парня впервые, но стоит ли удивляться, что тому известно его имя?

В руках юный борец за революционные идеи (такое определение ему очень подходило) держал пакет с какой-то снедью. Наверное, и отлучался затем, чтобы купить поесть.

– Меня зовут Вирдж Тай. А о вас я знаю от Ингрид Саарен.

Ну да. Чего ещё ждать от вздорной девицы, кроме таких вот сюрпризов… Брэтали открыл было рот, чтобы предложить «революционеру» выкладывать всё и немедленно, если не хочет лететь отсюда вниз по лестнице, но тот заговорил первым.

– Дело в нём, – Тай указал на сидящего в кресле. – Ему нужна помощь. Ингрид надеется, вы поможете. Сама она не смогла с ним приехать, потому что болеет. Вот его и привёз я. Но Ингрид надиктовала письмо, послушайте и всё поймёте.

Письмо… с ума сойти. Ну естественно, снова не потрудилась предупредить звонком. Естественно.

– Кристалл у него. Если не получится или не захотите ничего сделать, звоните мне. – Тай протянул клочок бумаги с нацарапанным телефоном, который Брэтали машинально взял. – Сейчас не смогу дожидаться, что вы решите. Срочное дело. Думал, придётся оставить Паули тут одного.

– Я задержался на работе, – буркнул Сальваторе, злясь на себя за то, что вообще это сказал.

– Примерно через два часа я буду свободен и, если вы откажетесь, приеду заберу его. А если всё устроится, всё равно, пожалуйста, дайте знать. Это важно. Паули, ты как? Поесть не надумал? – последнее относилось к «существу» в кресле.

– Нет, спасибо. Я в порядке, мейстер Тай, – отозвался тот. Держался он прямо, и даже изобразил на лице гримасу наподобие улыбки – старался подтвердить, что с ним всё действительно «в порядке». Это был явный блеф, он ведь на ногах стоять не может. Брэтали хотел сказать об этом Таю, но тот коротко попрощался и стремительно направился к лестнице. Сальваторе попытался его нагнать – пусть объяснит, что творится с этим типом, которого он навязывает незнакомому человеку в подопечные. Но на оклик последовало только:

– Извините, очень тороплюсь. Забежал спросить, не поест ли он всё-таки. Звоните через пару часов.

Брэтали выругался вполголоса и вернулся к человеку в кресле. И обнаружил, что тот успел потерять сознание.

Что он там лопотал про ангелов? Бредил, что ли? Или… кажется, именно так называют этих людей… А может, и нет.

Чёрт… ну не торчать же в коридоре до скончания века.

Брэтали втащил «существо» в номер. Едва успел усадить в плетёное кресло-качалку, как гостя стошнило. Лужа растеклась по его одежде.

– Твою мать!.. – изругался Сальваторе. Возиться с этим созданием расхотелось окончательно. Подождать два часа и позвонить Таю, чтобы забирал свой подарочек? Легко сказать – два часа. Сидеть и любоваться на облёванного идиота? Или пойти прогуляться… Ну да, а он здесь тем временем коньки отбросит.

Подавив абсолютно тщетное сейчас желание придушить Ингрид Саарен, Брэтали снял пальто и заставил себя подойти к существу. Приподнял ему голову, обтёр губы куском бумажного полотенца.

Что за тип?.. Молодой – наверное, не старше того психолога, Силвера. Но если в том с первого взгляда заметны физическая крепость и здоровье, то этот, наоборот, измождённый и больной. И толком не понять даже, парень это или девушка. Хотя, судя по очертанию подбородка, скорее всё же парень…

Стараясь не вляпаться в блевотину, Брэтали пошарил в карманах его куртки. Двумя пальцами вытащил небольшой свёрток. Из него на ладонь выпали иглоампула без названия и компьютерный кристалл. Ампулу Сальваторе пока отложил, а кристалл поставил в компьютер. Единственный звуковой файл. И что же сообщит нам мейс Подкова?..

– Привет, Брэтали, – раздалось из колонок. Голос охрипший, гнусавый, совершенно простуженный. – Извини за такие сложности. Но тут, можно сказать, вопрос жизни и смерти… Не преувеличиваю. – Речь прервалась хлюпающим кашлем. Дальше это повторялось чуть не через каждую фразу. – Я хотела сама привезти к тебе Паули, но словила жуткую простуду. Вместо того, чтобы лечить других, валяюсь как бревно… Поэтому с ним поехал Вирджин. Но объясню по порядку.

Недавно я познакомилась с людьми, которые занимаются освобождением рабов. Всё, что рассказывают про рабство в Африке и Америке – правда, теперь я точно знаю, не по слухам. Среди этих людей, Ангелов, есть специально подготовленные, почти как солдаты. Они ездят за границу, спасают каждый раз по несколько человек, привозят сюда. А мы помогаем освобождённым уже тут. Я вот пока за медсестру… Понимаешь, я решила, что это такое дело, которым действительно стоит заниматься. Замыслов насчёт книги не оставляю, но нужно делать и что-то настоящее… Хотя это опасно. Хозяева рабов и торговцы – настоящие отморозки. Ну, и технократы не любят, когда лезут в их дела. Среди торговцев, кстати, есть евразийцы, ты знаешь?..

Недавно из Южной Америки ребята вывезли небольшую группу. Поместили, как обычно, на нашей базе – она за Каранским плато. Я сама тоже здесь, ты уже догадался. Этих людей заставляли работать на износ, в таких условиях, просто ужас… Но Паули, которого я решила отправить к тебе – другой случай. Таких, как он, редко удаётся вывезти, труднее до них добраться… – В голосе Ингрид, несмотря на всю простудную неразборчивость, слышались гнев и боль. Она помолчала немного, справляясь с эмоциями, потом продолжила: – Там есть что-то типа гаремов, и публичные дома, где используют рабов. Не знаю, через сколько он прошёл, скатывался всё ниже… В итоге его посадили на модифены. Это грёбаная дрянь с обычной наркотой в сравнение не идёт. Поэтому наши врачи ему не помогут.

В общем… Брэтали, я слышала, в Катакаране есть одна не очень легальная клиника, где анонимно лечат наркоманов. А хозяин её маби. Ещё удивилась тогда: почему маби держит клинику для людей? Не бывает же маби-наркоманов… Ну вот. Думаю, ты наверняка знаешь, где это, или сможешь узнать. Надо бы устроить Паули туда. У него ещё нет «вафли». Со временем её сделают, у Ангелов везде есть свои люди – в службе регистрации, на границе, чтобы можно было выезжать… Но возня с документами займёт время. А лечение нужно чем быстрее, тем лучше.

Расходы тебе все возместят, об этом не беспокойся. Ну а если что… звони Вирджу, он попытается как-нибудь устроить его в другую больницу.

Ингрид вздохнула, добавила ещё пару фраз. В который раз зашлась кашлем. Потом попрощалась:

– Извини за беспокойство. Как бы там ни сложилось – заранее спасибо. Ну всё, пока. Ещё увидимся.

Запись закончилась. Брэтали на всякий случай удалил её с кристалла.

Ну, Подкова, чтоб её… «Если что – звони Вирджу». Да, точно так он и сделает. Сообщит революционно настроенному молодому человеку, что затея бестолковая.

Сальваторе полез в один карман, в другой – ничего. А, в пальто ведь был. Но в пальто бумажки с телефоном Тая тоже не оказалось. Неужели выронил? Брэтали выглянул в коридор. В дальнем его конце маячила уборщица с пылесосом. Мимо дверей номера Сальваторе она уже прошлась. Идеальная чистота коврового покрытия могла бы порадовать глаз. Но не радовала.

Уборщица закончила своё дело и скрылась в лифте.

Ч-чёрт!..

На незваного гостя надежда плохая. Вряд ли он на память знает какие-то номера. А теленоута у него в карманах нет.

И что? Не везти же его действительно в богадельню Воунса? Да, есть такая где-то в Форине. И Брэтали мог бы узнать, где именно… если бы возобновил кое-какие связи из своей прошлой каранской жизни. Но неизвестно ещё, справятся ли в воунсовской клинике с модифенной зависимостью. И неизвестно, сколько этот дохляк там протянет. Методы в этом лечебном учреждении, поговаривали, ещё те… Но анонимность, и правда, полная. Главное – вовремя вносить плату. Недостатка в клиентах у Воунса никогда не было…

Где-то неподалёку от клиники Воунса – не к месту вспомнил Брэтали – находится мабианский родильный дом. Тоже нелегальный. И тоже не простаивающий без дела. Потому что врачи там – такие же, как пациенты, и ни от чего не приходят в замешательство… А почему Воунс открыл человеческую клинику, это у него надо спрашивать. Мало ли у кого какие мотивы.

Но если оставить в покое воунсово заведение… Ингрид ведь сказала в конце своего письма те слова. Никуда от этого не денешься.

«Вот бы узнать, как найти психологов. Уж они бы не отказали и лучше кого угодно помогли».

С чего она взяла? Лечебница у них там, что ли? Но раз она считает эту возможность получше варианта с Воунсом – отлично.

Психологи. Что называется, никогда не говори никогда…

Сальваторе повертел в руках иглоампулу. Что ему раньше приходилось слышать о модифенах? Отдельно от разнотолков о рабстве за границей, об этом самом «гаремном» рабстве – почти ничего. Модифены – дерьмовый коктейль из наркотиков и гормонов. Эффект от их применения – зависимость и создание проститутки с нужными физиологическими данными, более или менее «горячей», мужественной или женственной. Вот почему у этого бедолаги такая неопределённая внешность. Но вообще он, если так можно сказать, ещё легко отделался. Иногда модифены вызывают довольно жуткие эффекты…

В отключке он тоже из-за этой гадости. Доза нужна. Затем в кармане и лежит. Мейстер борец-за-революцию Тай, выходит, не проследил, чтобы укол был сделан вовремя.

Кое-как справившись с природным отвращением, которое маби питают к любым наркотикам, Брэтали снял с иглоампулы защитный колпачок, наклонился над человеком в кресле, повернул его голову набок. Протёр кожу на шее антисептическим шариком и нажал на кнопку впрыскивателя. Пустую ампулу пошёл смыть в унитаз.

Вернувшись в комнату, Сальваторе увидел, что парня начало трясти. Пару раз он чуть не дугой выгнулся в кресле. Потом постепенно успокоился, затих – только дыхание частое, прерывистое.

– Эй! – Сальваторе несильно встряхнул его за плечо. Парень вздрогнул и сжался в комок, закрывая голову руками.

– Не надо! Не трогайте меня!.. Пожалуйста…

Мгновение спустя послышались сдавленные, надрывные звуки рыданий.

Брэтали стоял посреди комнаты, чувствуя растерянность и злость на Ингрид за то, что впутала его во всё это. Но было что-то ещё… Жалость к изуродованному человеку – брезгливая, но неожиданно сильная.

Когда плач немного поутих, Сальваторе обратился к парню:

– Ну, ты вспомнил?..

– Вспомнил, командор. Ангел… Ингрид. Вы… поможете попасть в эту больницу?

– Не совсем. К психологам пойдёшь?

– К психологам? Ингрид, она говорила про психологов… А вы разве их знаете?

– Да вот знаю. Ты укол-то почему не сделал?

– Не хочу больше эту дурь! Мне насильно, не хочу я…

– Да знал ведь, что загнёшься. А этот куда смотрел, Тай, или как его там?

– Мейстер Тай, он сигареты купить пошёл. Вернулся в машину – я и соврал, что укололся…

– Ладно. Проехали. Тебя Паули звать?

– Ага. – Парень вытер покрывшееся испариной лицо рукавом грязной куртки.

– Ты вот что, Паули. Брось свои тряпки в мусор и иди, помойся. Сможешь?

– Наверное… да.

– Точно? А то посиди, пока в себя придёшь.

– Да я ничего уже… Оно после укола-то сразу отпускает. Но не хочу я больше…

Всё время пока Паули мылся, Сальваторе простоял, сложив на груди руки, возле окна. На его лице застыло выражение мрачной задумчивости.

На улице стемнело. Зажглись фонари, превратив ночь в сплошное противоборство света и тени.

Однажды человек по имени Гай Юлий сказал: «С мирными людьми в зонах конфликтов творят нехорошие вещи. Мгновенная смерть по сравнению с ними иногда кажется благом». Уж не таких ли вот паули он имел в виду?

Но он говорил ещё о технократах. Да, некоторые считают, что высшая технократия косвенно замешана в работорговле.

Теперь ещё и Ингрид… «Технократы не любят, когда лезут в их дела».

Паули вышел из ванной:

– Я всё, командор.

Отвлёкшийся на свои мысли Сальваторе вздрогнул от внезапного звука голоса и неожиданно резко сказал, почти крикнул:

– Не называй меня так! Я не технократ, понял?

– Д-да… – дрожащим губами промямлил Паули.

Брэтали спохватился: с ним так нельзя. Ещё напугаешь до смерти, вместо помощи.

– Просто Сальваторе. Без всяких дурацких приставок, – уже спокойнее добавил он.

Только теперь он обратил внимание, что Паули, послушно выбросив грязную одежду, кутается в полотенце.

– Сейчас найдём тебе что-нибудь надеть.

Пока Сальваторе доставал из стенного шкафа вещи, Паули поудобнее пристроил своё полотенце вокруг талии. Взяв то, что протянул ему Брэтали, пошёл в ванную одеваться. Повернулся спиной. На остро торчащей лопатке темнела татуировка. Заметив её, Сальваторе непроизвольно прижал ладонь к виску, как будто почувствовал сильную головную боль, и отвернулся. Татуировка была круглой, наподобие штампа с цифрами. Клеймо.

Одежда оказалась Паули не впору. Джинсы пришлось подвернуть, трикотажная кофта висела мешком. Ну, не на бал-маскарад, сойдёт.

Он посмотрел на себя в зеркало, одёрнул полы, поправил рукава. Оглянулся на Брэтали и тут же опустил глаза. На губах появилась осторожная улыбка.

– Спасибо, мейстер Сальваторе…

– Не за что.

Брэтали сделалось не по себе. Перемена была слишком заметной. Конечно же не купание так подействовало на Паули. Ширево. Оживился, глаза заблестели, порозовели щёки. Теперь понятно, почему его не превратили в обычную рабочую силу. Даже болезненное состояние не мешает разглядеть, насколько миловидная у него внешность. Это от природы, такого никакими уколами не добьёшься… Иногда он делал такое движение головой, словно привык носить длинные волосы. Наверное, совсем недавно постригся коротко. А цвет глаз у него неестественно яркий… Тоже, что ли, как-то искусственно изменяют?

– Есть хочешь? – спросил Брэтали, заставив себя отвлечься от этих мыслей.

– Нет, спасибо, – Паули скривился, как будто ему предложили какую-то гадость.

Сальваторе пожал плечами.

– Тогда пошли.

Он застегнул пальто, намотал шарф на шею. Паули дал тёплую куртку. Ливни, ещё недавно казавшиеся бесконечными, в последнее время почти прекратились. Зато с каждым днём усиливался ветер, и заметно холодало. Сезон дождей подходил к завершению.

Он думал, что синие ворота могут и не открыться на его стук. Но они открылись. И ни от кого из психологов Брэтали не услышал напоминания о своём прошлом визите – чего-нибудь вроде «Ты же, кажется, не хотел иметь с нами ничего общего…»

Объяснять, почему он привёл сюда своего «подопечного», не пришлось. Зря Сальваторе всю дорогу соображал, как бы это растолковать. Несколько психологов сразу куда-то увели Паули. Брэтали среди них знакомы были только двое. Вернее, один, которого Силвер называл Фиром, но второй выглядел точной его копией. Или наоборот. На минуту появился Шэн – невозмутимый до безличности. Сегодня на нём был тот самый чёрный балахон, в какие молва одевала всех психологов, а не джинсы и толстовка с капюшоном, как в прошлый раз.

Сальваторе собрался уже уходить, но Шэн его остановил:

– Подожди немного, я взгляну, как он, и скажу тебе.

Брэтали хотел ответить, что ему без разницы. Он этого Паули знать не знает. Но вместо того почему-то кивнул в знак согласия.

Дожидаться он остался в том же самом зале с кристальными светильниками на стенах. Кроме двери, через которую он зашёл из коридора, здесь имелась ещё одна. Сегодня она была приоткрыта, из-за неё доносились голоса, иногда – смех. Но никто из разговаривавших в поле зрения Сальваторе не попадал. Он видел только подлокотник кресла или дивана и книжные полки, как в библиотеке.

Разобрать, о чём говорят, Брэтали не пытался. Но когда немного позже включили музыку – прислушался. Она понравилась с первых же мгновений. Было в ней что-то необыкновенное, волшебное – и вместе с тем очень понятное и близкое. Эта музыка не говорила о том, что боли нет. Но она была способна исцелять боль.

В какой-то момент Брэтали показалось, что где-то он слышал похожее… Похожее, но не совсем. Ну точно! «Горный лёд», «Птицы из пламени», «Бесконечная лестница». Три альбома Нира Кавамы. Того самого, о котором в Сети так мало информации, и даже ни одной фотографии. Выпендрёж… Но за такую музыку можно простить. Если у него вышла новая работа, надо будет поискать.

Музыку затихла.

– Сейчас лучше выключить, – сказал девичий голос. – А то придёт и разнервничается. У меня тут есть ещё «Сноукэтс».

Зазвучала новая мелодия. Переливчатая рингджазовая трель – словно тонкую золотистую сеть по воздуху раскинули.

– Ага, Роза, оставь.

– Привет! – к компании присоединился кто-то новый. Значит, в библиотеке тоже не один вход. Отчётливо скрипнули диванные пружины. Через минуту в Кристальный зал просочился запах табачного дыма со странным цветочным оттенком.

Из коридора появился Шэн. Прикрыл дверь в библиотеку, только собрался что-то сказать Брэтали, но не успел. Точно ураган, следом за ним ворвалась Энэ Симона и уставилась на Сальваторе своими чёрными глазами:

– Где ты взял этого Паули?

Брэтали заколебался. Но, в конце концов, психологи – последние, кто станет доносить на Ангелов. Он рассказал то немногое, что сам узнал из письма Ингрид.

– Она из нейтралов, эта Саарен? – спросила Симона.

– Да.

– Я знала! Знала, что кроме нас есть и другие.

– Кроме вас? – не понял Сальваторе.

– Да, кроме нас.

Энэ закурила. Подошла к нему вплотную, выпустила дым. Брэтали поморщился. Спохватившись, она помахала рукой, разгоняя табачное облако.

– Извини, забыла… У тебя нет её телефона? Её или кого-нибудь из них?

Брэтали отрицательно покачал головой. О том, как посеял листок с номером Тая, он, естественно, говорить не собирался.

– Электронный адрес? Хоть какие-то координаты?

– Я не спрашивал.

– А Паули не знает?

– Нет.

По дороге Паули признался, что Ангелы дали ему с собой теленоут с нужными номерами и сколько-то денег, а перед уездом он потихоньку выложил всё это из кармана, постеснявшись брать.

– Ладно, – вздохнула Симона, с видимым усилием справляясь со своим нетерпением. – Не будем торопить пока события. Но я попрошу тебя, Сальваторе, когда в следующий раз увидишь Ингрид, расскажи ей, что знаком с нами. Лучше всего было бы её сюда привести. Ну или хотя бы дай ей мой телефон.

Симона продиктовала номер. Брэтали внёс его в память своего теленоута.

– Может, мы станем работать вместе с нейтралами.

– Думаю, Ингрид согласилась бы к вам прийти. Только не знаю, когда увижу её. И – увижу ли.

– Увидишь. Наверняка она захочет проведать Паули. – И Симона исчезла так же стремительно, как возникла в Кристальном зале.

– Так вы тоже занимаетесь освобождением людей? – спросил Сальваторе у Шэна.

– Да. Энэ руководит группой. Ты удивлён?

– У вас тоже «свои люди на границе?..»

– Вроде того.

– Нет, я не удивлён… Наоборот. По-моему, это как раз очень правильно, потому что… Продавать человека как вещь – это даже хуже, чем убийство. Уж лучше отнять жизнь, чем свободу. – В словах Брэтали прозвучало больше чувства, чем он обычно привык показывать. Он неловко замолчал. И догадался, так же как в прошлый раз, что Шэн пристально смотрит на него через свой капюшон.

– Да. Ты прав.

Было что-то ещё в этой фразе, кроме простого согласия…

Брэтали вспомнился первый разговор. Нет, так не пойдёт. Сказать можно всё, что угодно. Но его мысли, чёрт побери, никого не касаются!

Чтобы вновь обрести обычную холодную отстранённость, Сальваторе сменил тему.

– Что там Паули? Не зря я его привёл?

– Нет. Мы сможем ему помочь. Оставляй его и ни о чём не беспокойся. Он должен пробыть у нас не меньше месяца.

– А что, мастер… эти ваши таинственные методы могут заменить лечение?

Шэн сделал неопределённый жест.

– Никаких тайн, Брэтали. Просто здесь есть всё, что ему нужно. Для нас это не первый случай.

– А, ну да. Мастер Симона привозит таких?

– Бывает.

– Ну, пускай он поправляется. А то жаль его.

Перед тем как уйти, Брэтали кивнул на дверь, ведущую в библиотеку:

– Хорошую у вас музыку слушают.

– Любишь «Сноукэтс»? В поезде, помню, ты слушал Нира Каваму. Но майка на тебе была «Кристалл роз».

– С полгода назад, когда только приехал в Карану, я был на концерте «Кристаллов» в Форине.

– Наши ребята тоже ходили.

– Правда? «Кристалл» лучше всего звучат вживую. «Сноукэтс» мне тоже нравятся. Они и «Кристалл роз» это… как бы сказать? – музыка под разное настроение. А вот Нира Каваму в любом настроении можно слушать. Его у вас тут сначала тоже включили. Наверное, новый альбом. У меня такого пока нет.

– Он ещё не закончен.

– Откуда же тогда… – Брэтали запнулся. – Неужели…

– Почти угадал. Только это не я.

– Но кто-то из ваших?

Шэн кивнул.

– С ума сойти. Вот уж не ожидал… И как будет называться кристалл?

– В духе Нира Кавамы, – улыбнулся психолог. – «Камнепад».

Мастер как будто ждал ещё какого-то вопроса. Но Сальваторе промолчал.

– Брэтали, ты придёшь ещё? – спросил Шэн вместо прощания.

Сальваторе посмотрел на него долгим взглядом.

– Может быть. – И добавил: – При случае передавайте привет Гаю Юлию.

– Передам.

На первом этаже Зелёного дома Брэтали встретился Силвер. Они поздоровались и вместе вышли на улицу. Йонне, кажется, рад был его видеть. Улыбнулся доброжелательно. «Улыбка у него совсем детская» – подумал почему-то Сальваторе. А вслух произнёс:

– Ты извини за то, как я поначалу…

– Да ничего. Ты тоже извини.

– Ладно, забыли.

В парке ветер обрывал с деревьев последние листья. Унылое, тоскливое время. Но сейчас Брэтали не ощущал ни уныния, ни тоски. Здесь было спокойно и легко – как будто ты вовсе не в Катакаране. А за спокойствием чувствовалась что-то другое, большее. Но не нужно думать об этом…

– Вас тут нетрудно найти, – сказал Брэтали Силверу. – Не боитесь?

– Кого?

– Технократов, например. Они не очень-то дружелюбно к вам настроены. Мягко говоря.

– Сейчас меньше, чем прежде – потому что всё реже про нас вспоминают. Поэтому и не трогают, как видишь.

– А тотальные проверки?

– К нам не заходят. Тоталы – тоже технократских рук дело.

Брэтали и сам не заметил, как праздное любопытство переросло в настоящий интерес.

– А как вообще получается жить в таком отдельном городке внутри большого города? Но это, правда, меня не касается, так что если не хочешь – не говори.

– Да ничего, – пожал плечами Силвер. – У кое-кого из наших есть работа в Эстхелминге. Неофициальная, естественно. У остальных – в нашем городке. Тут своя больница, школа. Ну и разные другие профессии нужны, как везде. Здесь же и учимся…

– Значит, кроме того, что ты психолог, ты обязательно кто-то ещё?

– Ну да. Может, повар, может, электрик. Или спец по информационным технологиям. Или разбираешься со всякими делами типа расчётов – плата за коммуникации и всё такое. Сама территория по документам – частное владение, бумаги оформлены на фиктивное лицо. Но нам же нужен свет, вода.

– И ещё еда, одежда…

– Про деньги могу объяснить. И в то время, когда психологам пришлось скрыться в трущобах, и теперь были и остаются такие люди… Их нельзя считать психологами – они живут как все остальные, имеют регистрацию, но… они поддерживают нас. Среди них есть и довольно богатые. Существуют счета, которыми мы можем пользоваться. Экономно, конечно. Но нам больше и не надо.

Возле ворот Брэтали и Силвер попрощались. Йонне этим вечером в город не собирался.

Уже за полночь на меговский телефон позвонил Вирджин Тай. Ложиться Сальваторе привык поздно, так что звонок его не разбудил. И не рассердил.

– Извините, что в такое время, но вы до сих пор…

– Да, – перебил Брэтали, – ваша бумажка потерялась.

– А Паули не взял теленоут, я уже знаю. Насчёт больницы…

Если Сальваторе и помедлил, то не дольше секунды. Спросить телефон Ингрид?.. Хм-м… Как сказала Симона – не будем торопить события. А для юного революционера – немного конспирации.

– Всё в порядке.

– Расходы…

– Никаких расходов.

– Ага, понятно, – со значением отозвался Тай. Решил, видно, что тут какие-то особые мабианские связи. – Его можно навещать?

– Пока не нужно. С месяц он останется там и ни в чём не будет нуждаться.

Тай принял игру в конспирацию всерьёз. Вопросов больше задавать не стал, уважая чужие тайны. Поблагодарил за помощь и попросил разрешения ближе к концу месяца позвонить. Сальваторе великодушно позволил.

Часть III. В бурю и после бури

Одному в голову приходит мысль убить врага. Второму – помириться с врагом. Обе мысли могут стать началом действий. Но какую из двух стоит считать настоящим началом?

Г. Сноутон. «Другой выбор» (Слова Лориуса Нэриума)

11. Лёд и металл

– Кто это такие, Ленни?

Брэтали не мог понять, чем эти трое отличаются от мегалитовцев, которые спешат на свои рабочие места. Но едва заметив их, подумал, что они здесь – чужаки. Они были похожи друг на друга, как бывают похожи солдаты в одном строю. Только солдатам сходство придаёт одинаковая форма, а тут дело не в одежде, а в чём-то другом. Но мало ли кто и зачем приходит в компанию…

Валентина проследила за взглядом Сальваторе.

– Никто. И вообще их здесь нет. Такие уж это покупатели. Понимаешь?

Валентина Рашди была одной из немногих виртуальщиков, с которыми Брэтали не только здоровался и прощался, но мог и поболтать по-дружески или сходить вместе перекусить во время обеденного перерыва.

– Что, всё так серьёзно?

– Ну да.

«Невидимки» скрылись за поворотом коридора.

– За версту чувствуется какая-то дрянь.

– Ага. Такие у нас и раньше мелькали… Их лучше не видеть.

Похоже, об этом знали все. Лишнего внимания на странных посетителей никто не обращал.

Валентина задержалась поговорить с каким-то знакомым, а Брэтали вернулся в рабочий зал виртуальщиков. Дел сегодня ещё много, так что посторонние мысли нужно просто выкинуть из головы. Но не успел он сосредоточиться на работе, как пришло сообщение по внутренней сети – просил зайти Инио.

– Стейниц звонил, – ответив на приветствие Брэтали, сказал главный виртинженер. – Он сейчас у Ситгоффа, зовёт тебя.

– К Ситгоффу?

Инио, вертя в пальцах ручку, кивнул.

– Не говорил, зачем?

– Нет, не говорил.

Сальваторе удивлённо приподнял брови. Он понятия не имел, в чём может быть дело. Пожал плечами:

– Зовёт – так пойду.

Когда выходил, показалось, Инио глянул как-то странно. Как будто предостеречь хотел. Да, в телефонном разговоре Стейниц действительно мог обойтись без объяснений. Только это ещё не значит, что старику ничего не известно…

В приёмной гендиректора сидела секретарша, похожая на собаку колли. В конструкторском отделе её называли «директорской сторожевой». Стоило Брэтали войти, секретарша изобразила, что ужасно занята. На объяснение кивнула, не отрывая взгляда от экрана монитора. В этот момент в приёмную заглянул кто-то ещё. Едва рот раскрыл, как «колли» отбарабанила:

– Командор Ситгофф занят, зайдите позже.

Неудачливый посетитель исчез, а Сальваторе, пользуясь персональным разрешением, направился к двери ситгоффовского кабинета.

– Нет, командор, с таким оружием это беспроигрышно. Оставшуюся часть мы выплатим, когда…

Прервал фразу скорее звонок теленоута, чем появление Сальваторе. Если бы Ситгоффу не позвонили, наверное, «невидимка» договорил бы.

Да, говорил никто иной, как один из недавних покупателей-«невидимок». И двое других тоже были здесь.

Поздоровавшись, Брэтали подошёл к столу. Ситгофф извинился и ответил на звонок. Вместо него сесть Сальваторе пригласил Стейниц.

– Это специалист, который сделает проект вашего заказа, – обратился он к «невидимкам». Спасибо, без имени обошёлся. Впрочем, и без ответного представления тоже. Совсем. – Объясните ему, что именно вам нужно.

Они переглянулись. С общего молчаливого согласия объяснять взялся тот же, который только что обещал Ситгоффу «выплатить оставшуюся часть». Невидимка из невидимок. Внешность у него была такая – сказать нечего, и никаких определений не подберёшь. Разве что глаза… мутноватые какие-то, неживые. И взгляд скользкий.

– Нужно несмертельное оружие. Что-то типа парализатора, но чтобы могло подействовать сразу на много людей.

– Вы имеете в виду лучевой парализатор? – уточнил Сальваторе.

– Да, принцип работы должен быть такой же. Но нам нужно – как бы сказать? – чтобы при выстреле луч был не один, а несколько, вроде сети. Сеть парализующих лучей, которая накроет территорию по периметру.

– Сэл, это вся информация, которой ты будешь располагать, – предупредил Стейниц. – Проект надо сделать в кратчайший срок и передать конструкторам. Думаю, за пару дней успеешь.

Для такого задания срок был не то что кратчайший, скорее – не совсем реальный. Но дело не в этом. Брэтали справился бы…

– Мне вот что интересно, командор, – подал голос другой «невидимка», – эта проверка на биомоделях, насколько она точная?

Биомодели человека, «фантомы», использовали для испытаний в локальном виртпространстве. В том числе и для испытаний оружия. Любого – и смертельного, и несмертельного.

Брэтали не обратил внимания, задал невидимка свой вопрос ему или Стейницу. Просто ответил, глядя куда-то мимо них обоих:

– Считается, на девяносто девять процентов.

– Считается?

– Лично я этого не проверял.

Ситгофф поднялся со своего места и, продолжая что-то монотонно бубнить в трубку, принялся расхаживать по кабинету.

– Мейстер Гьормет, – поспешил вмешаться Стейниц, – Всё наше оружие проверяется на биомоделях. Разве раньше с продукцией «Мегалита» возникали проблемы?

– Так то массовое производство, а тут спецзаказ, спешка. Успех нашего дела от качества этой парализующей сетки будет зависеть. А от успеха – плата за заказ, остаток платы, то есть.

– Уверен, всё сложится наилучшим образом, – заверил Стейниц. – Для всех нас.

В его голосе прозвучала абсолютная убеждённость. Да, конечно, так оно и есть… Только одно обстоятельство показалось вдруг досадной помехой. Как соринка, попавшая в глаз в самый неподходящий миг.

«Невидимки» заговорили между собой. Стейниц воспользовался этим, чтобы внимательнее приглядеться к Сальваторе. Тот сидел, уставившись в одну точку. Этот неподвижный взгляд Стейницу очень не понравился. Он уже жалел, что предложил позвать Сальваторе сюда. Мог бы сам потом ему объяснить, что от него требуется. Так нет же, захотелось лишний раз показать гендиректору, что умеет подбирать нужный людей.

Людей… В том-то и вся загвоздка. Забыл, что ли, кто он? Не хватало ещё промахнуться так по-глупому.

Хорошо, что Ситгофф до сих пор занят разговором. Нужно скорее со всем этим заканчивать…

– Цель ясна, Сэл? Найди в «копилке» модель парализатора и приступай к работе.

Как раз в это мгновение Ситгофф закончил говорить по теленоуту.

– Ну что, всё прояснили?

– Да, командор, – не замедлил откликнуться Стейниц. – Ты можешь идти. – Последнее относилось к Брэтали.

– Так какая, вы говорите, там ситуация? – как бы вскользь поинтересовался гендиректор у «невидимок».

Сальваторе поднялся и пошёл к выходу. Молча.

– Надо ловить удачный момент, командор. Сейчас в Северной Африке работать будет выгоднее, чем таскать на за границу здешних. Скоро все это почуют. В тюрьмах да среди эстхелмингских бродяг каждый второй ни на что не годится. А лагеря этих беженцев расположены как раз так, что…

Дверь закрылась с негромким металлическим щелчком. Какое-то время Стейниц сидел, не слушая, о чём говорят за столом – и не выдержал. Уже одного этого он Сальваторе не простит…

– Извините, я отлучусь на минуту.

– Конечно, Макс, – кивнул Ситгофф.

Сальваторе Стейниц нагнал на полпути к их отделу.

– Сэл? – он постарался, чтобы оклик прозвучал жёстко, и это вполне удалось. Сальваторе остановился и оглянулся.

– Тебе дано задание. Я ничего от тебя не услышал.

Стейниц понял, что не ошибся в своих опасениях. В кабинете Ситгоффа Сальваторе с трудом сохранял на своём лице бесстрастное выражение. А теперь гримаса отвращения проступила совершенно отчётливо.

– Люди – не скот, чтобы ими торговать.

Внезапно Стейниц почувствовал настоящую злость. Люди? Люди!.. Чёрт бы пробрал этого…

– Пока ты здесь, ты сам рабочая скотина. Уясни это себе и будь добр выполнять требования.

Сальваторе не проронил ни слова. Его губы плотно сжались, и лицо снова окаменело. В потемневших до сине-чёрного цвета глазах вспыхнули огоньки холодной ярости. Однажды он вот так же посмотрел на человека по имени Вейс, и тот из цепного пса мигом превратился в трусливого щенка. Но Стейниц – не Вейс. Ледяной взгляд Сальваторе столкнулся с непроницаемой сталью. Молчаливое противостояние длилось всего несколько секунд, но им обоим показалось очень долгим. Потом Брэтали, так ничего и не сказав, развернулся и зашагал дальше. Стейницу нужно было вернуться в кабинет гендиректора.

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (глава 3 «Правда и вымысел»)

Многие люди не скрывают, что склонны воспринимать маби как соперников, захватчиков, претендующих на место, которое человек прежде занимал единолично. Такую реакцию иначе как «атавистической» не назовёшь. Сами маби никогда повода для подобного отношения не давали. Если бы они объединились в некое общее движение, действительно, могли бы представлять грозную силу. Но для объединения нужна определённая идея, которую будут разделять все – скажем, человеконенавистничество или стремление отнять первенство у людей. Однако опыт общения с маби позволяет мне утверждать: такое объединение с целью борьбы с кем-то и за что-то среди них произойти просто не может. Для этого каждый из них слишком самодостаточен. Всегда найдётся множество таких, кто не примет общей идеи.

Если говорить о стремлении к индивидуальному благу, оно, конечно, маби присуще не меньше чем людям. Кое-кто склонен считать, что даже больше. Но на самом деле существует разумный предел, который устанавливает всё то же мабианское «свободолюбие». В случае, когда выгода и свобода (причём не обязательно личная) становятся взаимоисключающими категориями, маби в большинстве случаев делают выбор в пользу свободы. Именно поэтому они редко стремятся занимать лидирующие места, тем более связанные с властью. Неблагоприятные социальные условия – вторичная причина.

Но это вряд ли знает человек, черпающий сведения о маби из слухов и сомнительных публикаций. Зато всем хорошо известно о физической силе маби, их здоровье и выносливости. Волей-неволей появляются зависть и страх – именно они по результатам проведённых мной опросов занимают первое место в «рейтинге» антимабианских настроений. Брезгливость тоже присутствует, но в гораздо меньшей степени. И вызвана она обычно не мыслью о том, что маби – носители некой «инфекции». О «незаразности» биологического механизма Мабиуса знают все. Причина отвращения – «инаковость» маби, их отличия от людей.

Возникает опасный «коктейль» противоречий: зависть пополам с презрением. В худшем случае он толкает на преступления. В первые десятилетия существования маби часто можно было услышать о нападениях на них, избиениях и даже убийствах. Сейчас, к счастью, такие случаи стали реже.

В мелочах тенденция тоже проявляется. Некоторые люди не упустят возможность лишний раз обратить негативное внимание на отдельные биологические особенности маби, которые по сути не положительны и не отрицательны. Взять хотя бы прочно вошедшие в жизнь сравнения – «потный как маби», «голодный как маби» и т. п. При этом не принимают в расчёт, что сами люди – тоже существа из плоти и крови.

Объясняется всё просто: в организме маби идут более интенсивные и жизненные процессы, и питания им нужно больше, чем людям. Безмясная диета менее калорийна, поэтому употреблять пищу приходится в значительных количествах. Активная жизнедеятельность требует и лучшего охлаждения организма, что достигается с помощью потоотделения.

Выражение «терпение маби» или «мабианское терпение» могло бы быть безобидным, если бы не подразумевало тупость, якобы, маби свойственную. В действительности же дело совсем не в тупости, а в более крепкой, чем у людей, нервной системе.

Но даже у тех, кто вслух говорит о «мабианской тупости», в глубине души «чувство конкуренции» порой порождает опасение: вдруг соперники всё-таки окажутся умнее и со временем во всём превзойдут людей? Эта фобия имеет под собой мало оснований. Да, многие маби «морально» взрослеют достаточно рано, с малых лет обретая способность анализировать последствия своих поступков. Но в целом, усреднено, умственные способности маби примерно равны человеческим, и разнятся среди них так же, как среди людей.

Нельзя не вспомнить ещё один предрассудок. Порой маби приписывают «сверхъестественную», чуть ли не «магическую» силу. И конечно же, используют они её исключительно во вред человечеству… В основном, правда, в такие небылицы верят малообразованные люди, живущие за пределами городов. Но не только.

«Сверхъестественность» усматривают прежде всего в способности сознательно управлять жизненной энергией организма. Есть и более невероятное мнение: будто бы все маби обладают даром предвидеть будущее и читать чужие мысли. Не опровергая существования этих феноменов самих по себе, можно сказать: у маби они проявляются не чаще, чем у людей.

Что действительно присуще маби, так это сильно развитая интуиция. Она позволяет им, к примеру, быть весьма чуткими собеседниками. Скорее всего, из-за этого и появились предположения о телепатических возможностях. На мой взгляд, маби вообще вряд ли могут быть телепатами в том смысле, как это обычно представляют. Ведь неприкосновенность мысли можно считать главной из всех свобод.

Но есть одно мабианское свойство, которое я сам назвал бы если не сверхъестественным, то, по крайней мере, выходящим за рамки научных объяснений. Находясь рядом с маби, ощущаешь совершенно особенную энергетику – чувство какой-то основательности, уверенности. Их жизнь как бы горит сильным, но спокойным светом. Наверное, причина тому – гармоничное сочетание развитого тела и цельного характера. Но несмотря на эту крепкую, «созидательную» душевную основу, в некоторых ситуациях маби становятся очень ранимы. Это кажется странным, но для них самих противоречия тут нет.

Из Большого толкового словаря (издание пятое, переработанное)

Землепашцы – категория граждан, имеющих регистрацию, но не имеющих официального статуса. Его отсутствие удостоверяется бесстатусной картой. Своё название З. получили из-за того что живут вне городов, по большей части вокруг них, и занимаются сельским трудом. Отсутствие статуса не ограничивает права владельцев бесстатусной карты, только определяет принадлежность к категории граждан, проживающих вне городов. …

Неспящие (сленг.) – категория социально опасных людей, не имеющих регистрации и проживающих в гетто, создававшихся по указу президента Х. Ватанабэ. Сегодня из-за нового строительства многие гетто оказались у городской черты мультиполисов и получили название «кварталов неспящих». …

Статусная карта – пластиковая карта, удостоверяющая личность зарегистрированного гражданина. В текстовом и электронном видах содержит информацию об официальном статусе гражданина, его индивидуальный номер, имя, фотографию, биометрические данные, номер банковской карты и медицинской страховки. Помимо основной функции (удостоверение личности) используется для совершения финансовых операций, получения медицинских услуг, в качестве водительского удостоверения и др. Категория людей, имеющих регистрацию, но не имеющих официального статуса (т. н. «землепашцы») имеют бесстатусные карты.

12. Закрытая дверь

Услышав звонок, Брэтали поднялся с кровати, на которой лежал одетым, и пошёл отпирать. За дверью стояла Ингрид Саарен. Ну конечно… Кого ещё, кроме неё, могло принести? Не дав Ингрид сказать и слова, Сальваторе захлопнул дверь. Но остался стоять возле неё. Несколько долгих мгновений, наполненных тишиной и напряжённой неподвижностью, длилось ожидание. В тот момент, когда Брэтали всё-таки взялся за ручку, собираясь открыть, раздался негромкий стук.

Ингрид нервно закусила губу.

Дверь распахнулась, но приглашения не последовало. И в сторону, чтобы дать гостье пройти, Сальваторе не отступил.

– Чего надо?

Обычно свойственная Ингрид уверенность в себе внезапно исчезла. Вместо неё появилась нерешительность.

– Я кое-что хотела у тебя спросить…

Его движения она заметить не успела. Кажется, вот только он стоял, засунув руки в карманы джинсов – и вдруг одним рывком втащил её в комнату, схватил за шею и прижал к стене. Не очень сильно, но затылком Ингрид всё же приложилась.

– Втягиваешь во всякое дерьмо, а потом заявляешься как ни в чём не бывало!

Не дожидаясь, пока Ингрид опомнится и начнёт вырываться, Сальваторе отпустил её. Его гнев утих – а может, просто скрылся под обычной неприветливой холодностью.

Ингрид перевела дух.

– А я думала, вы, маби, не склонны к агрессии…

– Мало склонны. Надо было внимательнее читать Мартинсена.

– Извини, что я опять без предупреждения…

– Я бы удивился, если бы было по-другому. Не сопливишься уже?

– Э-э… нет. Выздоровела. Спасибо… в смысле… Ты не узнавал, как Паули?

– Он там, куда я его отвёл. Через пару недель позвоню, узнаю.

– А до сих пор не звонил? Почему? Неужели нисколько не жалко?..

– Не мерь меня своими человеческими мерками! Говори, зачем пришла, или выметайся.

Ингрид изобразила на лице примирительное выражение.

– Да вот, не ко времени я в Карану вернулась. Люди знакомые сказали, с полуночи тотальная проверка начнётся.

Брэтали брезгливо поморщился. Он не боялся тоталов – ни раньше, ни теперь. Даже после вчерашнего инцидента на работе новость тревоги не вызвала. Пусть правоохраны и действуют по указке компаний, что-то подсказывало: за ним не придут. Но сама идея тотальных проверок всегда была ему противна.

Официально считалось, тоталы проводятся для очищения города от преступных и прочих социально опасных личностей. В течение двенадцати часов правоохранители на законном основании могли арестовывать всех подряд. В случае ошибки, если оказывалось, что никаких провинностей за задержанным не числится, его отпускали. Точнее, должны были отпустить. На деле в числе «преступников» во время тотала в тюрьмы попадало множество тех, кто писаных законов не нарушал, но чем-то не угодил реально правящей власти, то есть технократам.

– А меня только вчера уволили из «Панорамы», – продолжала Ингрид. – На два дня из отпуска опоздала…

– Всего-то? А в остальном ты такая дисциплинированная?.. Отпуск-то где провела, на Ангельской базе?

– Об этом посторонним не известно, надеюсь. Проблема в том, что из редакции я ушла… не очень хорошо.

– А-а, ясно. Произнесла речь. Высказала, что думаешь о протехнократски настроенной прессе, а заодно и обо всех несправедливостях нашего ужасного общества.

– Ну… примерно так, – не стала спорить Ингрид. – Если б я тогда знала про тотал, молчала бы, конечно. А если бы прошло хоть какое-то время, всё бы забылось, невелика персона. Но вот так, по горячим следам, с такой характеристикой… Приписали антиобщественные взгляды и ещё кучу всякой дряни. Я… на самом деле боюсь попасться завтра. Город уже закрыт, никого не выпускают.

– Сочувствую. А какое это ко мне имеет отношение?

– Мне бы нужно укрыться где-нибудь и…

– Что же люди, которые про тотал сказали, тебе не помогут? – перебил Сальваторе.

– Сказать-то они сказали, но ввязываться не будут. А наших… Ангелов, то есть, вообще в городе сейчас никого нет. Время напряжённое: оперативники наши чуть не каждые десять дней за границу ездят. А остальные – на базе заняты. Так вот всё «удачно» сложилось. Правда, уволиться я и сама хотела…

– И если бы редактор тебя не опередил, всё обошлось бы тихо и спокойно?

– Ну да… В общем, Брэтали, может, ты знаешь, по какой схеме движутся патрули в Пустых трущобах, в тех, которые между Миддэлом, Эстхелмингом и кварталами неспящих? Ты говорил, что жил там.

Сальваторе глянул на неё не без удивления.

– Разве ты бывала в Пустоте?

– Нет…

– И собираешься туда переться? Одна?

– Ну не в бизнес-центре же мне прятаться, и не в Миддэле? Там всё как на ладони! А кроме этих районов, я Карану толком и не знаю. Я ведь из Джаракаса, здесь всего пару лет. Но торчать дома и ждать, явятся ко мне или нет – это меня не устраивает.

– Потрясающе…

Брэтали плюхнулся в кресло и долго сидел, уставившись в холодный камин. Потом встал и молча принялся кидать в рюкзак какие-то вещи.

– Что ты делаешь? – спросила Ингрид.

– Добро собираю. На полсуток хоть и немного, но кое-что понадобится.

– Но…

– Одной в Пустоту тебе идти не нужно.

– Как же твоя работа?

– Забудь. Время полпятого, тебе это ни о чём не говорит? Обычно я раньше шести не прихожу.

– Да, я думала, тебя придётся подождать. Так, на всякий случай позвонила.

– Я сегодня не был на работе. Послал их к чёрту.

– Тебя выгнали?

– Говорю же: я послал их к чёрту! И вообще, это не твои проблемы. У меня есть причины.

– Идти надо уже сейчас?

– А когда же? Или хочешь дождаться полуночи и поиграть с патрулями в догонялки?

Сложив сумку, он окинул Ингрид оценивающим взглядом и одобрительно кивнул. На ней была короткая, но тёплая куртка, плотные брюки цвета хаки, стилизованные под галифе, и ботинки.

– Штаны – в самый раз, хоть задницу не отморозишь. Хорошо, не догадалась надеть свои знаменитые сапоги.

– Лёгкие слишком, в них сейчас холодно уже. Да и неудобные.

– И не с твоими ногами их носить.

– На комплементы, гляжу, ты мастер…

– Всегда пожалуйста. Вы, дорогая мейс Подкова, выглядите чудесно: причёска пуделя, лисий цвет волос и лошадиное лицо…

– Чёрт тебя подери! Мейстер Сальваторе, который строит из себя тёмного ангела, но максимум, на что способен – изобразить кошмар на детском утреннике! Я, конечно, жутко благодарна, что ты согласился помочь, но… иногда тебя хочется убить!

– Вперёд и с песней, – хладнокровно отозвался Брэтали. – Но кто тогда станет с тобой возиться?

– Всё, дальше пешком.

Они только что вышли из метро в северо-западном секторе Эстхелминга. Ингрид здесь раньше бывать не приходилось.

После долгого пути по каким-то закоулкам она начала понимать, почему ту часть города, куда вёл её Брэтали, называют Пустотой. Чем дальше, тем меньше попадалось людей и транспорта. Здания по сторонам улиц выглядели заброшенными. Дверные проёмы зияли чёрными провалами – створки давно сорваны с петель. В редких окнах сохранились рамы, и в редких рамах – пыльные стёкла или осколки стекла. Ровный асфальт под ногами сменился сплошными ухабами и выбоинами. Кое-где в разломах покрытия росли кусты. Повсюду валялся мусор, но не такой, который появляется в людном районе, если там долго не убирают. Кучи ржавого железа, когда-то бывшие автомобилями, битые стёкла и кирпич, осыпавшаяся штукатурка – следы не жизни, а разрушения. Городской шум стал таким отдалённым, что для обитателя мультиполиса мог сойти за настоящую тишину. Казалось, всё замерло в этом всеми покинутом, угасающем мире, даже само время.

– Когда-то это был один из старых городов, – нарушил молчание Сальваторе. – После войны половину его превратили в гетто. А эта часть стала Пустотой… Мёртвой зоной. И оставалась до тех пор, пока Миддэл и Эстхелминг не расстроили так, что старые кварталы сделались частью Катакараны. И теперь тут не так пусто, как кажется.

– Здесь живут, да?

– Да. Разные люди… которые не принимают правила игры. Бывает, заходят неспящие. А ещё я слышал, что когда старый город и Карана ещё существовали отдельно друг от друга, в Пустоте прятались психологи.

– Правда?

– Ага. Но это давно было. Сейчас их тут нет. Пошли-ка вон туда, – Брэтали указал на одну из ветхих многоэтажек.

Ингрид с сомнением окинула её взглядом.

– Эта руина не обрушится?

– Не должна.

– Успокоил!

– Пойдём на «террасу».

– Может, хватит? – Ингрид запыхалась от долгого подъёма по лестнице. О том, что в этом доме когда-то были лифты, напоминали только пустые шахты. – Уже целый час лезем!

– Нет, надо выше. Вид оттуда будет впечатляющий… – Сальваторе неутомимо оставлял за собой этаж за этажом, пока не добрались до последнего.

– Сюда.

Вслед за Брэтали Ингрид миновала длинный коридор, шагнула за порог… и удивлённо застыла на месте.

– Пришли, – объявил Сальваторе.

В комнате, где они очутились, отсутствовала одна стена – та, в которой должны быть окна. То ли она полностью развалилась, то ли с незапамятных времён здание стояло недостроенным.

– Здесь таких местечек много. Их зовут «террасами».

– Да какие это террасы…

– Не важно. – Он приблизился к самому краю. – Гляди: я же обещал отличный вид!

Ингрид подошла было, но тут же отступила на шаг. Слишком близко оказалась бездна, от которой ничто не отделяло. Но располагалась терраса так, что соседние небоскрёбы не заслоняли обзора. И видно было не только трущобы, но и прилегающую к ним территорию Миддэла. Город, город, город – до самого горизонта. А ещё много простора, неба, которого как-то не замечаешь оттуда, снизу…

Сальваторе снял с плеч рюкзак. Присел на корточки, сдул пыль с пола и устроился, прислонившись спиной к стене, которая подходила к «обрыву» перпендикулярно. Глянул на Ингрид.

– Стульев здесь не предлагают.

Она уселась у другой стены, напротив Брэтали, но подальше от края.

– Переждём тут до утра. А на рассвете куда-нибудь переберёмся.

– Почему до утра?

– Опасно весь тотал торчать на одном месте. Метаться, конечно, тоже… Но не боись, выкрутимся.

– Брэтали… – окликнула она после довольно долгой паузы. – Можно узнать, ты сам читал Мартинсена?

– Было дело. Из любопытства.

– И как оцениваешь?

– Неплохо в целом… Со многим нельзя не согласиться. И рассчитал он верно: казалось бы, тема-то для людей малоприятная – а книжка стала бестселлером. Профессор хорошо заработал. Но кроме этого… не знаю, был ли в его идее толк…

– В смысле?

– Он ведь хотел, чтобы меньше стало враждебности.

– Я всегда думала, он этой цели достиг. А сам он… сказал, что «чуть больше знаний – это неплохое начало». Вот так.

– Может быть. Но вряд ли Мартинсен своими глазами видел, что творили, например, с парнями маби, которые решились родить ребёнка. Некоторых забивали насмерть. Беременность с большим сроком делает почти беззащитным. И если наваливается толпа… Такое случалось и до, и после его книги. Насчёт предрассудков вообще молчу. Многие и теперь думают, что у мужчин-маби бывают месячные.

– Ну, это глупость, – с очень серьёзным видом произнесла Ингрид. – Но если честно, Брэтали… трудно совсем не удивляться. Я и сама иногда задаюсь разными вопросами…

– Какими это?

– Ну… – она сделала многозначительную паузу – мол, я не виновата, сам спросил. – Как, к примеру, мужчина смог бы кормить ребёнка? Нет, я помню, что пишет Мартинсен. Дело в осознанности. Ты знаешь, что детское питание можно купить, и всё будет в порядке. Но если… окажешься там, где нельзя ничего купить?

– Тогда и ребёнка заводить не надо.

– А если уже после?.. Всякое случается.

– Откровенно говоря… сам не знаю. Да, представь себе, мы сами не знаем о себе всего. Но, уверен, как-нибудь всё устроилось бы. Помнишь про «выживаемость», «приспособляемость»? А ты любопытная…

Брэтали улыбнулся. Улыбка как будто осветила его лицо, черты стали плавнее. На левой щеке появилась ямочка. Ингрид поняла вдруг, что за всё время их знакомства впервые видит его улыбающимся.

– Почему ты никогда… редко улыбаешься? У тебя хорошая улыбка.

Но Сальваторе уже снова стал серьёзным.

– Думаю, даже те, до кого дошёл смысл книжки Мартинсена, не представляют, что значит быть единственным маби где-то, где сплошь технократы и ортодоксалы. Нейтралов – и тех, считай, нет.

– Это ты про свою работу? Или про учёбу?

Он не ответил.

– Брэтали, ещё насчёт Мартинсена… Знаешь, он ведь не всё смог изложить в своей книге. Не все свои мысли. Из-за цензуры.

– Он сам тебе говорил?

– Да. И мне кажется… будет справедливо, если ты это узнаешь. Мартинсен считал, что к созданию маби имели отношение психологи.

– Что? – на лице Брэтали отразилось явное недоверие. – Ты ничего не путаешь? Мне как-то рассказывали, что психологи имели отношение к созданию первых нуэ…

– Про нуэ я не знаю. Но профессор получил разрешение работать с «архивом Мабиуса». Доступ к нему есть в основном только у учёных-генетиков. Их прежде всего интересует научная информация. А Мартинсен изучал личные записи доктора. У него создалось впечатление, что Мабиус иногда подразумевает что-то, чего не называет напрямую, недоговаривает…

– Домыслы, – почти сердито прервал Ингрид Сальваторе. – Разве он нашёл какие-нибудь прямые доказательства?

– Не нашёл. Но есть труднообъяснимые факты, и о них Мартинсен как раз написал. «Почему учёные создают аналогичный биологический механизм, но он не работает? Потому что не соблюдается какое-то из условий…» Это условие – участие психологов! И ещё, помнишь: «Но как биологический механизм может оказывать влияние на человеческое «я», на нематериальное начало? И он ли оказывает это влияние?» Это ведь правда: у маби особенный характер и…

– Психологи здесь ни при чём! А то что бы им и нуэ не сделать какой-нибудь «особенный характер»? Но про это речи никогда не было.

– Между появлением нуэ и маби прошло больше ста лет. Возможности психологов за это время могли стать куда шире.

– Всё, хватит. Это какой-то бред… Маби – тайный эксперимент психологов! Если так, они… ещё тогда, восемьдесят лет назад, стали бы интересоваться нами и… – Брэтали запнулся, поняв, что его речь звучит слишком взволнованно. И заставил себя закончить на совершенно спокойной ноте: – Одним словом, бред.

– Мартинсен не говорил об участии психологов как движения. Он предполагал, что с Мабиусом могли сотрудничать всего несколько человек или даже один. И остальные просто об этом не знали…

– Всё, Подкова.

– А ты не расскажешь поподробнее про нуэ и психологов?..

– Нет. Чтобы во всё это углубляться, надо быть сумасшедшим, честное слово. Не можешь сменить тему – помолчи.

Тучи сгустились плотной пеленой. Несмотря на не поздний ещё час, сделалось сумрачно. Расстояние между противоположными стенами, возле которых сидели Сальваторе и Ингрид, было невелико, но из-за полумрака ей показалось, что она видит Брэтали откуда-то очень издалека.

Полуразрушенный, с незапамятных времён неотапливаемый дом, да ещё на такой высоте – плохое убежище от холода. Ингрид поёжилась, подтянула колени к подбородку и крепко обхватила их руками. Брэтали посмотрел на неё пристально, испытующе и немного свысока. Она скорее угадала это, чем разглядела.

– Ты меня боишься? – спросил он неожиданно резко.

– Я? С чего ты взял?

– Не отрицай. Это землепашеский страх перед маби.

– Как… Откуда ты знаешь? Неужели… так заметно?

– Да нет. Разве что слишком уж стремишься следовать последней моде. Но это беда не только землепашцев, которым удалось обжиться в городе. Я просто догадался.

– Ну ладно… Правильно догадался. Я тебе расскажу. Я о твоём прошлом знаю больше, чем ты о моём – как-то нечестно.

– Ты не обязана, – почти безучастно возразил Сальваторе.

– Ну… тут ничего такого… Моя мать была из землепашеского поселения. Не знаю, как ей удалось добиться разрешения на переезд в Джаракас. Чтобы оформить заявку, нужно заплатить приличную пошлину. И не факт, что решение будет положительным. Многие ждут годами и в итоге получают отказ под каким-нибудь якобы законным предлогом. Мой отец – нейтрал. Знакомство у них было недолгое. Может, мама надеялась таким образом укрепиться в городе, не знаю. Но не смогла, не выдержала непривычной жизни. А когда поняла, что беременна, совсем испугалась и сбежала обратно в своё поселение, ничего не сказав отцу. Я родилась там. Через пять лет отец узнал, что у него есть дочь. Кому-то из их общих знакомых мама всё же призналась перед уездом, что ждёт ребёнка. Он захотел нас разыскать. Приехал. Но маму в живых уже не застал, она умерла, когда мне было три года. Он решил удочерить меня, забрать в Джаракас, дать свой офстат и городское воспитание. У родственников меня пришлось отбирать чуть ли не силой. С тех пор я ни с кем из них не виделась. Папа журналист, как я. Точнее, это я – как он. До сих пор живёт в Джаракасе.

– А ты почему здесь?

– Самостоятельности захотелось. А моё прошлое… Понимаешь, с одной стороны я всю жизнь стараюсь от него отделаться. А с другой… не могу вовсе про него не думать. С детства осталось в душе ощущение чего-то тяжёлого, беспросветного. Именно такая в поселениях жизнь. Несправедливо всё это до ужаса… Землепашцы, считай, на треть кормят мультиполисы. Синтезирующие фабрики и спецфермы производят только оставшиеся две трети продуктов.

Ингрид вздохнула, помолчала, точно раздумывая, продолжать или нет. И всё-таки сказала:

– Там ничего не знают, кроме тяжёлого труда. Это в газетах пишут про холодостойкие культуры, про теплицы… На деле растить эти культуры своими руками совсем непросто. И строительство теплиц требует денег. А скупщики платят за продукцию гроши. Сельхозтехника в поселениях почти у всех устаревшая, хуже чем прошлый век. Школы – пародии на городские. Чего удивляться, что там появляются всякие предрассудки. Не обязательно насчёт маби, вообще насчёт всего нового.

– Но в отношении маби – настолько, что нами там пугают маленьких детей.

– Появление маби – результат генных технологий, в этом всё дело. После эксперимента Ватанабэ для землепашцев всё, что связано с человеческой генетикой – больной вопрос.

Себастиан Джесер был не первым, кому пришло в голову организовать переделку людей с целью повышения работоспособности. Ватанабэ Хару в начале правления тоже посетила такая идея. Но широко афишировать её он нужным не счёл. Джесер мог позволить себе это потому, что учёные-фоксовцы ручались за успех «Проекта нуэ», все детали которого тщательно отрабатывались на компьютерных моделях. Ватанабэ решил, долгие теоретизирования ни к чему, и если исследования изначально проводить на людях, результаты удастся получить быстрее. В качестве подопытных использовали не только заключённых. Набор добровольцев объявили среди землепашцев, пообещав за участие награду в виде городского места жительства. Но вряд ли информация о том, в чём предстоит участвовать, полностью отвечала действительности.

Увидев первые итоги эксперимента, Ватанабэ распорядился его прекратить. С основной массой ставших ненужными подопытных хлопот не возникало: один за другим они погибали. Но некоторые оказались более живучими. Кое-кто из них вернулся в родные поселения и провёл там остаток своих дней. С тех пор в сознании землепашцев и поселился коллективный страх перед манипуляциями с генами людей.

– Так что не надо винить землепашцев, – закончила Ингрид.

– Никого я не виню. А ты ведь поэтому и хотела писать о маби? Чтобы избавиться от фобии, которой тебя заразили в детстве?

– Наверное, это одна из причин. Личный мотив, так же, как у Мартинсена… Но, скорее, тут не фобия, а воспоминания. И хотя книга пока откладывается, от этих воспоминаний я всё равно окончательно избавлюсь. Обязательно! – для убедительности Ингрид по своему обыкновению энергично тряхнула головой.

– Пока ты ещё в процессе, могу сказать: маби не бросаются при любом удобном случае на человеческих женщин. Это враньё.

– Ну ещё бы, – презрительно фыркнула Ингрид. – Как будто я не знаю. Я и не думала тебя бояться, правда!

– Есть хочешь?

Ингрид кивнула. Сальваторе порылся в своём рюкзаке и вытащил несколько пакетиков с едой, которые они купили по дороге.

– Концентрированная дрянь. Но придётся обходиться.

Жевали оба без особого аппетита.

– У меня шоколадка есть, – вспомнила Ингрид. Достала плитку, разломила и протянула Сальваторе половину.

– Это получше.

– Да. – Она улыбнулась, вспомнив что-то. – Когда я была маленькая, мне казалось, что целая шоколадка – это очень много, даже половина – много. А сейчас – вроде бы и не много совсем. В раз и съешь.

– Шоколадки, что ли, меньше стали?..

– Слушай, пока ещё до конца не стемнело, давай полазим по дому, – предложил Брэтали. – Вдруг найдём что-нибудь интересное.

– Идём, – согласилась Ингрид. Что в этом доме может быть интересного, она не представляла, но скучно всё время сидеть на этой «террасе».

– Вот было бы здорово, – принялась мечтать она, пока спускались по лестнице, – если бы никакого малого ледникового периода не было. Говорят, раньше здесь, где теперь Джаракас и Карана, даже вот в это время, в конце октября, было тепло. Представляешь, можно было бы уехать на запад, к морю, и купаться без всяких стеклянных колпаков!

– Нет. Не представляю. Валла-Вэлид стоит у моря. Я часто бывал на берегу, но охоты купаться не возникало.

– Вэлид на севере. А ещё раньше…

– Забудь ты это «раньше». Всё изменилось, и по-другому уже не будет.

– Почему? Этот МЛП когда-нибудь закончится, как закончился средневековый. Снова потеплеет.

– Ну, если когда-нибудь…

Вопреки ожиданиям Сальваторе, им не везло. Попадался только старый грязный хлам. Брэтали пришлось махнуть на свою затею рукой.

– Пошли обратно, Подкова.

Ингрид вспомнила бесконечную лестницу и холодный ветер, свободно гуляющий наверху.

– Может, лучше здесь останемся?

– Оставайся, если хочешь. А я – на «террасу».

Торчать тут одной? Ну уж нет. Ингрид предпочла ни на шаг не отставать от Брэтали. Но почему-то он сам вдруг остановился. Кажется, что-то увидел за дверью, мимо которой они проходили. Выглянув из-за его плеча, Ингрид тоже заметила яркое пятно на фоне сплошной пыльной серости, и удивилась:

– Откуда здесь цветок?

На потрескавшемся от времени грязном пластике подоконника среди осколков стекла лежала полураспустившаяся красная роза на длинном стебле. Совсем не увядшая, как будто её недавно срезали с куста.

Было что-то болезненно-острое в этом… Ещё живы яркие краски цветка, но всё равно он обречён погибнуть без воды и почвы посреди тусклого запустения.

Брэтали молча подошёл к подоконнику и осторожно, чтобы не оцарапаться о шипы, взял розу. Ни пока поднимались наверх, ни на «террасе» он так и не проронил ни слова. Сев на своё прежнее место, положил цветок на пол рядом с собой и стал смотреть вдаль, в необъятный простор неба и земли. Почему-то Ингрид подумала, что сейчас он хотел бы остаться один.

Ветер сменил направление и немного разогнал облака, прежде сплошь закрывавшие небосклон. У западного горизонта, в сторону которого открывался вид с «террасы», показался багровый край заходящего солнца.

Свет заката мгновенно преобразил облик Катакараны. Недавно это были только тёмные массивы зданий и чёрная паутина воздушных дорог, проводов и антенн. Теперь на всех стеклянных стенах, на стальных шпилях и зеркальных куполах зажглись алые отблески. Серебром вспыхнула извилистая лента Ката-Нары – отсюда она представляется не такой уж широкой.

Ингрид впервые видела этот город таким. Можно сказать, вообще впервые видела, воспринимала не просто как место собственного жилья и работы, а как нечто единое, целое, почти живое. Отвратительная и прекрасная Катакарана… Дом для миллионов жизней.

От высоты начала кружиться голова. Ингрид перевела взгляд на Сальваторе. И внезапно, повинуясь неожиданному движению души, спросила:

– Как это получилось у тебя, Брэтали? Говорят, в сфере нельзя создать модель человека.

– Что? – отвлёкся он от своих мыслей.

– Женщина из той программы-записи, из файла… Женщина с длинными светлыми волосами…

Сальваторе мгновенно нахмурился. В глазах появилось то же гневное выражение, как в начале их сегодняшней встречи.

– Ты спёрла его в тот раз, в клубе, да? Когда я дал тебе свою флэшку? Вот дурак! Чего ещё от вас, людей, ожидать! Называется, для сохранности скинул…

– Прости… Конечно, я не должна была без спроса его копировать…

– Но со спросом кто б тебе разрешил, да?

– Прости, пожалуйста. Мне правда очень неудобно… – Ингрид говорила искренне. Наверное, он понял это по интонации. И отозвался уже спокойнее:

– Сказал бы я тебе, что неудобно. Где формат сферы-то прочитала?

– У меня подруга в игровом клубе работает.

– Ясно. Непростой, видно, клуб, раз там в виртпространственные игры играть можно.

– Ну да, элитный считается. Маргарита говорила, некоторые люди приходят постоянно и уже всерьёз свихнулись из-за этих «сферических» игр. Опасная штука.

– Опасная – для дураков. Спички детям не игрушка. Не игры, так они всё равно найдут, на чём свихнуться. Ну и зачем ты стащила мой файл?

Ингрид замялась, но лишь на секунду.

– Если честно… хотела немного побольше о тебе узнать. Из-за названия решила, что это, наверное, не для работы.

– И ещё лезешь с расспросами…

Сальваторе произнёс это недовольным голосом, но на самом деле уже почти не злился. После того, как закончил первоначальный вариант программы, он никогда не сохранял изменений, происходящих после его «визитов» в созданный мир. Так что Ингрид могла увидеть только этот первоначальный вариант. Разговоров, которые вели между собой светловолосая женщина и проекция Сальваторе, она не слышала.

– Брэтали, мне просто интересно, насчёт сферы. Ведь в виртпространстве можно сделать или «куклу», которой может управлять тот, у кого достаточно навыков, или проекцию самого себя…

– Ещё – биомодель, «фантом». Это вроде манекена с набором биологических параметров человека. Применяется для разных исследований. Например, можно проверить действие нового лекарства, и всё такое.

Ингрид задумалась, припоминая свои ощущения.

– По-моему, со сферой ужасно трудно. Как будто в каком-то чужом мире оказываешься.

– Нет, Подкова, просто надо почувствовать, что на самом деле этот мир совсем не чужой. – Голос Брэтали изменился, зазвучал с явной заинтересованностью. – Он такой же твой… ну, или не твой, но почти как этот, наш. С бесконечным множеством вариантов развития. Только там ты свободнее, понимаешь? Мысль практически напрямую воплощается во что-то реально существующее. Реально – для мира сферы. Но это… как бы объяснить? – более точная, более направленная мысль, чем обычно. Исключены многие ошибки. Потому что сфера – всё же машина. Получается как бы идеальный баланс между человеком и машиной. Между поэзией и математикой, если хочешь.

– Наверное, сложно научиться быть там свободным. Нужно столько знать…

Он поразмышлял над ответом, потом покачал головой:

– Нет, не так-то сложно. Но для совершенствования там нет границ. Никогда нельзя сказать: я всё умею и лучше уже не смогу. Мне всегда это нравилось.

– Но… это ведь ненастоящий мир. Не реальность. – Ингрид произнесла это не совсем уверенно, словно ждала, что собеседник начнёт возражать. Но Сальваторе согласился:

– Да. Но это не плохо и не хорошо. Ненастоящая реальность всегда была важна для людей. Кино, книги, те же игры. Да сотни разных придуманных вещей. Политика, по-твоему, реально существует?

Вопрос получился неожиданным, поэтому ответила она тем же не очень убеждённым тоном:

– Ну… вроде бы да.

– Вроде бы. Она влияет на то, что мы называем реальностью, но сама по себе от этого более реальной не становится. Мне кажется, тут вообще разделять нечего – настоящая реальность, ненастоящая. Всё стало одни целым. Или всегда было. Я воспринимаю так, поэтому никогда не пытался прятаться от жизни в виртпространстве. Не обманывался свободой, которую оно даёт.

Брэтали вытащил из кармана недоеденный кусок шоколадки. Ингрид свою половину съела ещё в прошлый раз.

– Извини, что не предлагаю. Он обгрызенный.

– Да ладно. Но как всё-таки с людьми в сфере? Я слышала, создать модель человека не получается из-за того, что виртуальщик пропускает реальность виртпространства «через себя». Поэтому любая «живая» человеческая модель оказывается твоей собственной проекцией. И если она существует как запись, управлять ей может только тот, чья она.

– А постороннему придётся просто наблюдать за сохранёнными действиями.

– Но та девушка – не проекция, она… ответила мне, а не повторяла какие-то «сохранённые действия». И уж точно она не «кукла» и не биомодель…

– Сфера – изобретение, которое опередило время. Пока нигде не используется и десятая часть её возможностей, Техническое проектирование, дизайн, игры – это капля в море. Никто не знает о сфере всего. И мне известно не намного больше, чем другим.

Сальваторе подобрал с пола розу и отвернулся к провалу в пустоту. Ингрид поняла, что тема закрыта.

Закат над городом догорал, гасли последние густо-красные лучи. Ещё мгновение – и умирающий свет окончательно исчезнет, захлебнётся подступившими со всех сторон тучами цвета ртути и нефти.

Брэтали положил на колено руку, в пальцах которой небрежно держал цветок. Эта роза – ещё один осколок меркнущего заката…

Магия близкой ночи, последнего света и алых лепестков вдруг сделала всё – каждый жест, каждый взгляд – таким значительным. Но это… как фильм. Ингрид и Сальваторе вместе сейчас – и не вместе. Она – только зритель, и этой границы не переступить.

Брэтали казался отстранённым, замкнутым. Но за этим было скрыто что-то ещё, другое… почти беззащитное. Не переступить – да. Но разглядеть не помещает никакая граница. Бывают в жизни каждого человека моменты, когда в душе появляется надлом, и начинается настоящая буря…

Тонкие длинные пальцы разжались, выпустив цветок. На короткое мгновение подхваченная порывом ветра роза словно замерла в воздухе, а потом полетела вниз, вниз – стремительно и в то же время медленно, как во сне. Вниз, чтобы исчезнуть навсегда. Брэтали, погруженный в свои раздумья, этого даже не заметил. Но Ингрид почему-то вновь стало почти ощутимо больно, как в тот момент, когда она увидела цветок на подоконнике.

Слишком яркое впечатление. А непривычная обстановка и опасность приближающейся тотальной проверки его только усиливают. Но если увидеть рядом просто человека…

– Что с тобой? – тихо спросила Ингрид.

Сальваторе перевёл на неё взгляд.

– О чём ты?

– Сама не знаю. Но ты всегда казался мне таким сильным, а теперь… Что-то случилось, да, Брэтали?

Не сразу, но он всё-таки ответил:

– Много чего. Легенды ожили и заговорили. Этот твой Паули случился. Факты вместо слухов – не отмахнёшься от них. Я понял, что сыт по горло работой на технократию. В общем, много чего.

– Ты уйдёшь из «Мегалита»?

Он неопределённо пожал плечами.

– А ведь у тебя там хорошо шло, да? И, по-моему, ты действительно талантливый виртуальщик.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ну… Хотя бы этот твой файл. Там такие удивительные образы. Гибнущая красота… Чтобы создать такое, нужно быть настоящим художником. Мне сегодняшняя роза напомнила: цветы в огне, цветы во льду… Они что-то значат?

Вместо ответа Сальваторе спросил:

– О чём ты сейчас думаешь?

– О своей ошибке.

– Что за ошибка?

– Я была уверена, что знаю о маби больше многих. А теперь вот убедилась: ничего я о вас не знаю.

– Нестрашно… На самом деле никто никого по-настоящему не знает. Просто мы другие, поэтому сильнее заметно. Но и с людьми так же. Все мы с рождения – каждый по отдельности, и ничто не может нас по-настоящему объединить. Даже слова другого человека всегда понимаем на свой лад, потому что у слов слишком много значений. Чего уж говорить про остальные преграды – ложь, страх, зависть, ненависть… И технократы стараются эти преграды укрепить и создать новые, – неожиданно свёл он свои отвлечённые философские рассуждения ко вполне конкретной мысли.

Время шло к рассвету, но темно было ещё как ночью. В этот глухой час Брэтали сказал:

– Пойдём. Пора.

– Уже?

– Скоро тотал со стороны Эстхелминга войдёт в трущобы. Раньше патрули всегда добирались до Пустоты в это время. Конечно, все углы они не облазят. Могут нас и не заметить. Если хочешь, останемся.

– Нет уж… идём. Но куда?

– Патрули сделают крюк по южной части Пустоты и уйдут в Миддэл. А мы «выше» этого крюка отсидимся – севернее, то есть.

– Чего же мы сразу туда не пошли?

Выражение лица Сальваторе в темноте она разглядеть не могла, но вздохнул он примерно так, как это могут сделать родители, к которым пристаёт с расспросами не в меру любопытное чадо.

– Скажем, поначалу у меня был немного другой план.

– А теперь?

– Теперь пойдём к моим друзьям.

Брэтали надел рюкзак.

– К каким друзьям?

– К которым я даже не заглянул, когда вернулся в Карану.

В очередной раз оставив позади бессчётное множество ступеней, они вышли на улицу. Тишина Пустых трущоб, на которую Ингрид обратила внимание ещё засветло, сейчас стала как будто ещё плотнее. Но в глубине этой тишины прятались разные звуки – шорохи, голоса… Слепота тёмных окон обманчива. Сколько за ними тех, кто так же скрываются тут от тотала? Или живут постоянно, о чём говорил Брэтали…

А ещё ей показалось, что на грани восприятия слух улавливает приближение патрулей. Гул машин, окрики… Но, наверное, только показалось. Ведь ещё далеко…

Вооружённые люди, бронированные автомобили, лезвия прожекторов – видеть, как тотал движется по улицам, Ингрид не раз приходилось и в Джаракасе, и здесь, в Катакаране. Знала она и то, что кроме этих бросающихся в глаза отрядов, город прочёсывают правоохраны в штатском. Но раньше опасаться было нечего…

Чтобы отогнать эти мысли, она спросила Сальваторе:

– И кто же твои друзья?

– Маби, – коротко бросил он, видимо, считая такое объяснение достаточным. – Если за эти годы схема тотала не очень сильно изменилась, мы с ними встретимся.

Их было двое – мужчина и женщина. По возрасту оба, похоже, на несколько лет старше Сальваторе. Дом, в котором они жили, стоял недалеко от большого пустыря, отделявшего здесь трущобы от района Миддэла. Снаружи дом казался ветхим и заброшенным, как все остальные. Но внутри по крайней мере одна квартира, их – была вполне пригодной для жилья, даже довольно комфортной. Правда, в ней совсем не чувствовалось того «домашнего» ощущения, которое отличает обжитые помещения от просто помещений. Она напоминала, скорее, временное пристанище. Позже Ингрид узнала, что так оно и есть. Миор и Корина имели несколько таких «пристанищ» в разных местах, жили то тут, то там, подолгу нигде не задерживаясь.

Брэтали смог застать их потому, что точно знал: в этот час тотальной проверки они обычно бывают именно в этом доме. Ингрид поняла, что у друзей Сальваторе есть свои причины не попадаться патрулям. Так же как у всех обитателей Пустых трущоб. Не являясь открытыми противниками существующего порядка, как, например, нейтралы-антидоминанты, они и не его сторонники.

Миор с Кориной уже собирались уходить. Сальваторе и Ингрид «поймали» их почти на пороге.

Поприветствовали они друг друга только короткими кивками. Ни радости встречи, ни удивления – как будто расстались вчера. Не было похоже, что это друзья, не видевшиеся много лет.

– Патрули движутся как прежде? – поинтересовался Брэтали.

– По-другому немного, – ответила Корина. – Теперь проходят Пустоту пораньше, и более широким строем. Бывает, наведываются и сюда. Мы сейчас пойдём ещё дальше на север. Там обычно сильно не шарят.

– Вот видишь, – обернулся Брэтали к своей спутнице, – мы с тобой вовремя убрались. Я слегка отстал от каранской жизни. Точнее, от её обратной стороны.

Миор окинул Ингрид тяжёлым и, как ей показалось, недовольным взглядом.

– Я ей помогаю не попасться патрулям, – объяснил Сальваторе.

– Ну да… тебе-то самому сейчас бояться нечего?

– Как сказать…

Ингрид и без того чувствовала себя в их компании лишней. Несмотря на сдержанность встречи, стало понятно, что этих людей связывает общее прошлое. Никакие особые эмоции и слова им и не нужны. Они понимают молчание друг друга.

Свой уход хозяева ненадолго отложили, чтобы накормить Сальваторе и Ингрид.

– Только живее, – предупредила Корина, ставя на стол тарелки с разогретой едой. – Надо торопиться.

Предупреждение, правда, оказалось ни к чему: после еды из пакетиков Ингрид не дыша проглотила всё, что ей предложили. Брэтали не отставал.

Вышли все вместе. Всё же Миор и Корина возражать не стали…

Ингрид гадала, узнала бы она, что они маби, если бы Сальваторе заранее не предупредил, или нет? Рослость, крепкое сложение – это всё как про них сказано. Миор был даже выше и шире в плечах, чем Брэтали. Но не казался из-за этого неловким или неуклюжим, как раз наоборот. И в нём, и в Корине была та же, что и у Сальваторе, внутренняя собранность силы, подтянутость. Так бывает и у людей, которые регулярно занимаются спортом, но не перебарщивают с накачиванием мышц. В том-то вся и штука: и у людей. Больше в этих двоих нет ничего, что могло бы сразу выдать маби. Как будто… Или всё-таки… Ингрид терялась. Может, просто дело вовсе не во внешности?

Но и внешность тоже не совсем обычная. У Корины строгие, решительные черты лица. Возле губ резкие складки. Пожалуй, слишком резкие для её возраста. Волосы, стянутые на затылке в высокий хвост – странного белого цвета. У Миора – каштановые, вьющиеся, острижены довольно коротко. Лицо грубоватое, но без намёка на агрессивность. Широкое в скулах и ниже, и резко сужающееся к подбородку. Выражение неявной насмешливости, кажется, говорит вовсе не о жизнерадостном характере. А о чём?.. Что он за человек, этот Миор, по его лицу, по его серо-зелёным глазам не понять…

Одеты он и его подруга одинаково: в длинные плащи цвета хаки, плотно облегающие фигуру, с воротниками-стойками и застёжками-молниями.

– На «террасу»?.. – Миор вопросительно глянул на Брэтали. Тот кивнул.

Похоже, пристрастие к высоте у Сальваторе из прошлого. Ингрид с неудовольствием подумала о том, что снова придётся лазить туда-сюда по этажам.

Полуразвалившееся здание попалось им через несколько минут пути. Чтобы добраться до «террасы», опять поднялись под самую крышу.

Миор и Брэтали о чём-то говорили вполголоса. Пару фраз Ингрид разобрала, и поняла: речь о работе Сальваторе.

– …да, читал. Мы здесь не настолько далеки от той жизни, как тебе теперь представляется. Я помню статью про тебя.

– Удивился?

– Не то чтобы. Разочаровался.

Они вдвоём уселись на краю «террасы». Про Ингрид Брэтали, кажется, вовсе забыл, и она не знала, куда деваться. Корина какое-то время молчала, думая о своём. Но, заметив растерянность Ингрид, кивнула:

– Пошли.

Они бродили по коридорам и лестницам молча. Разговаривать было не о чем. И всё-таки Ингрид про себя радовалась, что Корина позвала её.

В доме оказалось много балконов. Часть из них обвалилась, но некоторые уцелели. Несмотря на явную опасность, Корина спокойно вышла на один из этих уцелевших. Ингрид, не желая, чтобы её сочли трусихой, последовала за ней. Они остановились возле покосившихся перил.

У горизонта виднелось зарево. Ингрид показалось, что она смотрит одновременно на два восхода: один из них правее, другой – левее. И только один – настоящий. Откуда-то доносился шум, приглушённый расстоянием. Она поняла вдруг, что начала слышать эти звуки давно, ещё по дороге к дому. Но они были настолько трудными для восприятия, что сознание ясно различило их лишь теперь.

– Что это? – Ингрид подразумевала ни то свет, ни то звук.

– Кварталы неспящих. Тут уже недалеко.

Ну конечно! Как она сама не догадалась? Где, как не над кварталами неспящих, увидишь такое – неправильный «второй» восход, похожий на галлюцинацию, как вся тамошняя жизнь. Незатихающая и незасыпающая.

В Джаракасе тоже были свои кварталы неспящих. Но Ингрид, как большинство горожан, имела смутное представление о том, что именно там творится. Жители мультиполисов и куда более привлекательные территории, соседние с их собственными районами, знали не очень хорошо, что уж говорить о кварталах неспящих. Вряд ли у кого-то в здравом уме появится желание туда соваться.

Была только стойкая ассоциация с опасностью и безумием. Да ещё всплывали в памяти многочисленные слухи.

Говорят, неспящие устраивают огромные танцполы под открытым небом. И в любое время суток и года они полны движущейся толпой. Тамошнюю музыку невозможно слушать в нормальном состоянии, но для неспящих она – в самый раз. Без ширева или колёс никто из них не обходится, кроме, разве что, грудных младенцев.

Живут обитатели кварталов недолго, лет до тридцати, до сорока – максимум. Передозировка, случайная пуля в чужой разборке или неслучайная в своей – всё это у них дела привычные.

Во времена Ватанабэ гетто, куда свозили всех противников его диктатуры, больше напоминали тюремные лагеря. Но с приходом к власти Нильсена преступников стали помещать в обычные тюрьмы, а контроль за гетто ослабили. Единственное, о чём заботились – оцепление по периметру, чтобы жители гетто не бежали в города. А со временем и это оцепление сделалось не таким-то плотным. Неспящие редко стремились покидать свои районы, потому что в других им не выжить.

Заставлять бывших заключённых выполнять какой-то труд, зачастую бесполезный, и нужный только чтобы чем-то занять, перестали. И прекратили регулярно снабжать пищей, предоставив находить пропитание среди бытовых отбросов, которые принялись вывозить в гетто из мультиполисов.

После этого среди полузаключённых-полубродяг началась деградация. Они скрылись от действительности в алкогольно-наркотическом мире, окончательно опустились и впали в массовое буйное безумие. Одним словом, превратились в неспящих.

Наличие у неспящих денег, которое предполагает торговля наркотиками и оружием, обычно объясняли опрометчивостью Ватанабэ. Он не подумал о том, что в старых городах остались развалины банков, предприятий и просто богатых домов, и не позаботился забрать всё ценное, прежде чем устраивать гетто. Долгие десятилетия заключённые, находившие эти богатства, прятали их, и никто из «внешнего мира» о них не вспоминал. А когда им позволили жить своей жизнью – начали использовать ценности по назначению.

– Как ты думаешь, почему неспящих терпят? – спросила Ингрид. – Я имею в виду, почему их терпит власть, которая, вроде, так печётся о порядке…

– Неспящих много. Рождается не меньше, чем умирает. Их много и им нечего терять – с такими опасно связываться. Конечно, у технократов есть оружие. Но устраивать бойню почти что в мультиполисе… Да и вообще их существование выгодно.

– Кому?

Корина не ответила. Эта мабианская привычка Ингрид была уже знакома.

– А тотал заходит в кварталы неспящих?

– Зачем? – пожала плечами Корина. – Если бы патрули ловили настоящих преступников, там можно было бы хватать всех и каждого. Но их интересуют другие.

– Знаю… Те, у кого более свободные взгляды, чем позволено. Да, таких надо искать не среди неспящих.

– Ну не скажи. Некоторые, у кого больше оснований опасаться тотала, чем у меня или у тебя, иногда пытаются скрыться в их кварталах. Бывает, даже возвращаются живыми.

– Господи! Что это за власть, по сравнению с которой неспящие – и то лучше…

Корина, прищурившись от сильного ветра, глядела вниз.

– Мир рушится к чертям. Остаётся только наблюдать. По возможности спокойно и со стороны. С высоты…

Ингрид молчала. Она не знала – возразить или согласиться. Теперь она уже ни в чём не была уверена.

Вдруг совсем близко, не дальше чем через улицу от них, послышался громкий визг тормозов. Заметались лучи прожекторов, кромсая темноту. Многократно усиленный микрофоном голос проорал: «Не двигаться! Проверка!» Секунду спустя мелькнула молниеподобная вспышка сканера-индентификатора. «Вы задержаны! На землю!» – тот же голос.

– Загребли кого-то, – подытожила Корина. Волноваться из-за этого и предлагать сменить укрытие она явно не собиралась.

Ингрид вскоре ушла с балкона. Просто не могла больше там стоять. Пусть о ней думают что угодно…

Корина осталась.

Бродить одной по пустому дому не хотелось. Ингрид вернулась на «террасу». Чтобы не мешать Брэтали и Миору, расположилась подальше от них. Но, похоже, зря она постаралась проявить такую деликатность. Эти двое вообще её не заметили, не понизили голосов, когда она вошла.

Если бы не присутствие Миора, Ингрид испытала бы чувство дежавю. Всё было в точности как вчера, даже расступившиеся тучи. Только эта «терраса» выходила на восток, и сейчас был не закат, а рассвет…

– Ну хотя бы после этого ты пошлёшь «Мегалит» на фиг? – спросил Миор.

– Да, сначала я хотел… но, думаю, может, остаться? Если я буду ближе к ним, то смогу… может быть… сделать что-то, понимаешь?

– Избавь меня! Сделать что? Диверсию на производстве грибковых бомб? Или сходишь к Ситгоффу, объяснишь, как это нехорошо – продавать людей?

– Но молча смотреть на такое…

– Очнись, Брэтали. Это хуже, чем пир во время чумы. Даже если бы ты мог огненными буквами писать на стенах – они бы просто не заметили. Или им было бы без разницы. Продолжали бы жрать, пока лезет.

– Нет, я думал… и решил… главное – здесь нельзя осторожничать. Если трястись за свою шкуру – ничего не добьёшься, да. Но мне наплевать! Я не боюсь. Думаю, я смог бы… даже один…

– Ну что? Что бы ты смог? – Миор придвинулся совсем близко к Брэтали. Его низкий хрипловатый голос звучал предательски-вкрадчиво – так говорят, заранее зная, что собеседнику нечем крыть. – Поведай мне, Норд Энкели…

– Не называй меня этим прозвищем! – воскликнул Сальваторе с неожиданным негодованием. – Мне уже давно не шестнадцать…

– Что-то непохоже. Ты всё ещё веришь в чудесные исцеления, как в детстве. – Теперь Миор говорил уже резче. – И ради этого тебе до смерти охота принести себя в жертву. На крест отправиться возмечтал. Знаешь, тебе пойдёт. Прямо вижу: волосы спадают на лицо, исполненное благородной аскетической муки… Драное тряпьё вокруг бёдер. И гвозди в ладонях. Ничего не напоминает?

– Миор…

– Мечтаешь вдохновить самоотречением толпы последователей, да? И эти толпы доведут до конца начатое тобой. Но откуда им взяться, последователям? Думаешь, такие, как мы?.. Да почём тебе знать, может, я первый в твой крест гвоздь-то и вобью!

Брэтали вздрогнул. Или это только показалось?

– Потому что для меня, – продолжал Миор, – ты будешь предателем. Захотел гнуть спину на технократов – ладно, ради бога. Твоя спина. Но жертвовать собой – это уже слишком. Разрушать самого себя ещё хуже, чем разрушать что-то другое. От этого просто тошнит, знаешь. Это не для нас. Уж если хочешь, чтобы кому-то жилось лучше, пусть этот кто-то будешь ты. А ты творишь с собой чёрт знает что. Я как тебя увидел сегодня, сразу понял: пожар в твоей голове… Иначе ведь ты бы к нам и не пришёл. Но ты маби, и сможешь справиться со всеми этими глупостями.

Сальваторе молчал, опустив голову. Миор за подбородок повернул его лицо к себе.

– Тали, детка… – кажется, за циничностью его интонации скрывалась настоящая нежность. – Забудь ты всё это. Пусть технократы катятся куда подальше. Возвращайся к нам. К своим. Помнишь, как раньше было?..

Никогда прежде Ингрид не видела Сальваторе таким. Из него как будто разом ушла вся жизненная энергия, та самая крепкая мабианская «непрошибаемость», спокойная надёжность, которую Ингрид, несмотря на некоторые его выходки, привыкла считать его главным качеством. Даже внешне Брэтали сейчас почему-то казался намного моложе своих лет. Не существовало и обычной преграды из холодной отчуждённости. Он был открыт… По крайней мере, тому человеку, который рядом с ним.

Брэтали смотрел в лицо Миора глазами, полными безвольной тоски по тому, что ушло безвозвратно. Тоски человека, потерявшегося среди множества вопросов, на которые нет ответа.

Но вот он нахмурился, вернулась его сумрачная сосредоточенность… А вместе с ней – и внутренняя сила. Снова прежний Сальваторе.

Медленным, но решительным движением он отстранил руку Миора.

– Нет. Когда-то это было по мне. Но не теперь. Может, я кучу ерунды наговорил. Но заслоняться от жизни мабианским превосходством – не выход… – Он покачал головой. – Миор, сколько ещё, по-твоему, просуществует Пустота? Однажды здесь всё окончательно развалится, и трущобы снесут, расчистят место для новостроек. Здесь будет то же, что и везде.

– Не думаю, что скоро.

– Возможно. Но скрываться тут, критиковать всё на свете, и не делать ничего, чтобы… Намного ли лучше равнодушно смотреть на разрушение, чем разрушать самому?

– Брэтали прав! – неожиданно для себя самой громко сказала Ингрид. – Если каждый, как ты говоришь, будет жить с пользой для себя, то для всех будет польза, это хорошо. Но получается не так! Получается – от чьей-то пользы – кому-то вред… – она уже жалела, что влезла в чужой разговор.

Только после этого «выступления» Миор обратил на неё внимание. И не просто обратил… Резко к ней обернувшись, он крикнул:

– Молчи, человек! Что ты вообще можешь знать о жизни? Конечно, всё получается не так – из-за глупости тебе подобных!

И в этом порыве, как ни странно, он стал понятнее ей, хотя бы немного понятнее. Кажется, его вспышка вызвана не столько злостью на неё, сколько болью… Тёмное пламя в светлых глазах – отблески каких-то воспоминаний из прошлого, не дающих ему покоя.

Но Миор почти сразу отвернулся. Наверное, почувствовал, что Ингрид догадалась о большем, чем ему хотелось бы.

Появилась Корина. Точнее, появилась она раньше, слышала и окончание разговора Брэтали с Миором, и слова Ингрид. Но тогда она, никем не замеченная, стояла на пороге, а теперь принялась расхаживать по комнате, сложив руки на груди.

После этого Ингрид и Брэтали недолго оставались на «террасе». Сальваторе поднялся со словами:

– Мы пойдём.

Миор, не глядя на него, кивнул.

– Уже можно. Патрули убрались в Миддэл. А вы к Эстхелмингу идите. Пересидите до полудня где-нибудь.

Брэтали тоже кивнул им обоим – вместо прощания. Потом зачем-то взял Ингрид за руку, как ребёнка. Так они и спустились до первого этажа, и вышли на улицу. Только там, когда чудом сохранившаяся на положенном месте подъездная дверь захлопнулась за их спинами, Сальваторе выпустил ладонь Ингрид из своей.

Уже совсем рассвело. Ветер, притихший ночью, снова усилился.

Нетрудно было догадаться, о чём сейчас Сальваторе размышляет. Ингрид захотелось как-то отвлечь его от раздумий, но она не знала, чем. Всё это слишком касается его личной жизни, его прошлого…

– Куда мы?

– Подальше от тотала. Вряд ли патрули опять здесь появятся, но осторожность не помешает.

– На самом деле это был Валтасаров пир.

– Что? – не понял он.

– Миор сказал – «пир во время чумы». Но эти огненные буквы, они появлялись во время пира царя Валтасара.

– Ну да… Да не всё равно? – махнул рукой Брэтали.

Какое-то время они шагали молча, потом Ингрид, прикинув в уме, спросила:

– Брэтали, а мы не в сторону неспящих идём?

– Нет, в сторону Эстхелминга. Просто здесь до неспящих близко. Мы в самой северной части Пустоты.

Ингрид подумала о том, насколько надёжную охрану от неспящих обеспечивают редкие правоохранительные посты вокруг их кварталов. На сердце стало тревожно. И, как оказалось, неспроста. Неподалёку послышался топот нескольких пар бегущих ног. Ясное дело, не патрули, но…

Брэтали снова схватил её за руку и потащил за собой. Они свернули в какой-то узенький переулочек между двумя соседними развалинами, продрались сквозь колючие кусты и затаились за ними.

Но укрытие оказалось неудачным. С противоположной стороны вдруг как из-под земли возник задыхающийся от быстрого бега человек. Он явно не ожидал встретить здесь кого-то и остановился, точно натолкнувшись на стеклянную стену. Неспящего в нём можно было угадать без труда. Хилый, худосочного сложения, малорослый. Одежда – наполовину грязные лохмотья, наполовину что-то попугайно-яркое.

Сам по себе этот тип был не так уж страшен. Их всё-таки двое. Но в руке, опущенной вдоль тела, он держал здоровенный пистолет. Пулевой, допотопный, но, видимо, не потерявший от времени своих свойств.

Неспящий с трудом соображал, как ему поступить. Долго. Слишком долго. Это похоже на какой-то идиотский сон – не может наяву эта трясущаяся рука подниматься так медленно, медленно…

«Вот сейчас ещё чуть-чуть вверх – и…»

Ингрид ждала, заворожённо глядя на тускло поблёскивающий ствол, как ждут неотвратимого. Но мистическая предопределённость исчезла в один миг, когда Сальваторе боковым ударом по уху свалил неспящего с ног.

– Давай сматываться, пока этот не очухался, и другие не подоспели.

Но было поздно. Те, кто гнались за парнем, заметили чужаков и с криками бросились к ним.

– Живей! – заорал Брэтали, и они помчались, не разбирая дороги.

Наверное, не так-то трудно будет оторваться от преследователей среди трущоб, затеряться… А если нет?

Защёлкали выстрелы. И у этих – пулевое оружие. Ингрид боялась, что или она сама, или Сальваторе в любую секунду свалятся, как подкошенные. Но нет. Оторваться действительно удалось. Звуки погони стихли вдали. Тяжело дыша, двое беглецов остановились около глухой бетонной ограды.

«Пронесло…» – хотела было с облегчением выдохнуть Ингрид. Но слово застряло в горле. Она увидела, как по асфальту расплывается густо-красная лужица. Стоило взглянуть на неё, и ощущение нереальности происходящего тут же вернулось. Одна за другой тяжёлые алые капли падали, лужа расползалась…

«Неужели так бывает? – мелькнуло в голове. – Тебя подстрелят, а ты и не заметишь…»

Только когда до неё дошла вся глупость такого предположения, Ингрид сообразила, что лужа не у неё под ногами.

– Брэтали, ты ранен?

– Да зацепило…

Пока они бежали, Ингрид не слышала ни крика, ни даже стона.

– Куда? Ой-й…

Со стороны большого и указательного пальцев правая ладонь Сальваторе была в крови. Пуля действительно, только «зацепила», но выглядела рука ужасно.

– Тебе в больницу надо! Как же мы…

– Тише ты… Никуда мне не надо, – сквозь зубы отозвался Сальваторе. – Спокойно отлежаться, и всё.

– Перевязка нужна, ты кровь теряешь…

– Всё будет нормально. Просто какую-нибудь тряпку побольше, замотать. У меня ничего подходящего…

Подходящего у Ингрид тоже не было. Она сняла с шеи шарф и протянула его Брэтали, сильно сомневаясь, что это чем-то поможет.

– Пойдёт.

Он обернул шарфом раненую руку и прижал её к груди.

Минут пять Сальваторе и Ингрид петляли по трущобам, пока не отыскали пригодное укрытие в одном из зданий. В холле с полукруглым потолком Брэтали опустился на пол возле лестницы, ведущей на верхние этажи.

– Давай, я помогу получше завязать рану, – предложила Ингрид.

– Не нужно. Ты только оставайся здесь, не уходи никуда.

Он закрыл глаза, посидел так немного. А потом лёг на бок, подложив под голову рюкзак, и подтянул колени к подбородку. Искалеченную руку по-прежнему прятал на груди.

Ингрид не понимала происходящего, но догадывалась, что беспокоить Брэтали не надо. Долго сидела рядом с ним, пока совсем не замёрзла. Чтобы согреться, стала ходить туда-сюда по залу. Как медленно тянется время… До полудня ещё несколько часов. Что, если появятся патрули, или опять неспящие?.. Но вокруг было пусто и тихо.

Устав ходить, Ингрид села на ступеньку, прислонилась к перилам и задремала. Ночное бодрствование дало о себе знать.

Когда она проснулась, Брэтали так же неподвижно лежал на полу. Удивительно, какой маленькой кажется сжавшаяся в комок человеческая фигура в этом громадном пустом зале…

А если он… Нет, глупости. Он же был ранен в руку. Всего лишь в руку.

Как раз в тот момент, когда в голову Ингрид начали лезть особенно тревожные мысли на его счёт, Сальваторе впервые за долгое время пошевелился. А спустя минуту встал на ноги.

– Мне… нужно поесть. Поскорее бы, – сказал он и принялся разматывать шарф, которым закрыл рану.

Не задавая вопросов, Ингрид сошла с лестницы. От её внимания не ускользнуло, что Брэтали выглядит осунувшимся, и бледнее обычного.

– Наверное, шарф теперь испорчен…

– Да брось его здесь! Нашёл, о чём беспокоиться.

Сальваторе стёр с ладони запёкшуюся кровь. Раны не было. Только кожа на её месте была тонкой, розоватой, как на недавно зарубцевавшемся шраме.

Ингрид знала, что с дурацким видом пялится на его руку, но ничего не могла с собой поделать.

– Как ты это…

– Ну, ты совсем невнимательно читала Мартинсена.

Сальваторе принялся тщательно отряхивать от налипшей пыли пальто.

– Я и представить не могла, что это вот так… Читать – это одно, а… Ты потерял много сил, да? А у нас никакой еды не осталось!

– Да ладно. Вот выйдем из Пустоты и – в первую же эстхелмингскую забегаловку.

Время уже перевалило за полдень, тотальная проверка закончилась, можно ничего не опасаться.

– У меня есть идея получше. Пойдём сейчас не в Эстхелминг, а в Миддэл.

Брэтали не возражал. О том, куда они направляются, он осведомился только когда позади остались и трущобы, и часть пути на миддэлском метро.

– Представлю тебя своей тётушке. То есть, она мне не тётка, более дальняя родственница. Воспитывала меня в детстве. Отец всегда был занятым человеком… Тётя Матильда специально переезжала в Джаракас, жила с нами почти восемь лет. Потом вернулась сюда, в Карану. Она отлично готовит, кулинария – это для неё и хобби, и искусство, и всё на свете. Но для себя одной ей много еды ни к чему, поэтому она каждый день отправляет какие-нибудь блюда в детский приют. Из натуральных продуктов, синтетику не признаёт. Вот увидишь, она соорудит нам обед как в лучшем ресторане.

– Они там дерутся, наверное.

– Кто? – не поняла Ингрид.

– Дети в приюте. Из-за вкусного. На всех же она не наготовит.

– Ну да… Понятия не имею, как там распределяют…

– Знаешь, она из ортодоксалов, – сказала Ингрид, когда уже подходили к тётушкиному дому. – Небогатый род, но со своей историей. Тётя придаёт этому большое значение. Но вообще-то она молодец, если не обращать внимания на пару-тройку предрассудков. И ещё у неё жуткий акцент, не удивляйся. У них дома было принято разговаривать на одном из старинных языков. Она за всю жизнь так и не переучилась.

– Как же она, ортодоксалка, приходится тебе родственницей?

– Старые семейные дела, за несколько поколений до меня. Часть родственников по отцовской линии стала нейтралами, часть осталась ортодоксалами.

Говоря о тётушке, Ингрид против истины не погрешила. Матильда Штальдмит придерживалась строгих взглядов и традиций, свойственных её офстату. Но сердце у неё было доброе. В своё время она приложила немало усилий для того, чтобы превратить сутулое создание с копной вечно растрёпанных рыжих волос в «маленькую леди», как она выражалась. Причём делала это с неизменным терпением и заботой. Собственных детей у неё не было.

Теперь Ингрид сомневалась, что насчёт «леди» всё получилось как надо. Но своими городскими манерами и воспитанием в детстве она была обязана именно тёте.

Сейчас Матильде Штальдмит перевалило за семьдесят лет. Но её седые волосы всегда были аккуратно завиты и уложены. Платья она носила старомодного покроя, но сшитые идеально, на заказ.

Открыв дверь, Матильда всплеснула руками:

– Ингрид, тетошка! Какой приятный сюрприз!

– О, тётя, я столько времени у тебя не была… – Ингрид нагнулась, целуя её в щёку. – Обещаю навещать почаще! А пока… э-э… не могла бы ты нас чем-нибудь накормить?

– Конешно, конешно. Проходите, пошалуйста. Но к тшему такая спешка? Мы так тафно с тобой не разгофарифали! О, ты знаешь, торогая, во время проферки ко мне захотили патрульные…

– Серьёзно? – взволнованно переспросила Ингрид. – Надеюсь, всё обошлось?..

– Нет, после них фся кфартира была ф грязи, они зачем-то осмотрели фсе комнаты.

– А, только это, – с облегчением улыбнулась Ингрид.

– Что ше ещё? Я тобропоряточная горошанка, срасу претоставила им статкарту для проферки. А кто этот молотой тшелофек?

Ингрид перехватила взгляд Сальваторе.

– Э-э… мой друг. Но, извини, тётя, мы очень торопимся…

– Ну што ш, раз так… У меня сегодня феликолепное жаркое. Но кто, фсе-таки…

– Очень торопимся, правда!

– Ну хорошо, хорошо, минутку… Я накрою в столофой, а фы потоштите пока.

Сальваторе и Ингрид остались одни в гостиной, но не надолго. Довольно скоро тётушка позвала обедать.

На столе стояли приборы и несколько тарелок с закусками. Аппетитно пахло чем-то горячим.

– Присашифайтесь, пошалуйста, – пригласила Матильда.

Внося из кухни ещё одно блюдо, на котором лежали оливки с воткнутыми шпажками, она сказала:

– Ингрид, как неприлишно! Ты то сих пор не претстафила меня сфоему знакомому! Посфольте претстафиться, молотой тшелофек – Матильда Апполинария Штальдмит-Саарен, урождённая ортодоксалка, – пожилая леди, улыбаясь, протянула Брэтали блюдо с оливками, ожидая, что он возьмёт одну штучку.

– Рад знакомству, мадам, – галантно поклонился тот и принял из её рук всё блюдо. – Брэтали Сальваторе, урождённый маби.

– Маби? О… О-о… – только и смогла произнести старушка, оседая на стул. В полной растерянности она повернулась к Ингрид. Но, вспомнив о правилах гостеприимства, кое-как справилась с потрясением, поправила съехавшие на кончик носа очки и выдохнула:

– Отшень приятно…

Брэтали покивал с уже набитым ртом. Методично, одну за другой, он уничтожал оливки, опустошая блюдо.

– Питательная штука. В них много масла.

Спохватившись, как бы еда не подгорела, тётушка скрылась в кухне. Когда же вернулась, ей оставалось только потрясённо наблюдать, как Сальваторе, рядом с внушительной горой овощного салата и закуской из грибов, высокой стопкой накладывает себе в тарелку ломти сыра и густо намазывает маслом булку.

От жаркого гость почему-то отказался, зато запечённого картофеля, не церемонясь, попросил сразу две порции. Следом исчез десерт – здоровый кусок пирога с кремом, и несколько фруктов. Отпивая кофе, он постепенно подливал в чашку сливки, так что под конец одни сливки уже и пил.

Ингрид надеялась, что её брови не лезут на лоб так изумлённо, как тёти-Матильдыины. Но она тоже украдкой поглядывала на Брэтали и иногда против воли на её лице появлялась недоверчиво-удивлённая улыбка. Чтобы скрыть её, Ингрид с усердием принималась жевать и хвалить тётину стряпню.

Без сомнения, Сальваторе всё это прекрасно замечал. Уж тётушкину-то растерянно-испуганную реакцию – наверняка. Но внимания не обращал ни малейшего. Сейчас его интересовала только еда.

Он успел измениться буквально на глазах. Измождённость, которая появилась после нескольких часов усиленной регенераций, исчезла бесследно. А рука Брэтали окончательно приняла нормальный вид. Если бы Ингрид не видела рану, ни за что не поверила бы, что она там когда-то была.

Сердечно распрощавшись с тётушкой, они вышли на улицу. Матильда до самого конца визита мужественно старалась соблюдать этикет и всё-таки кое-как пролепетала, что всегда рада видеть их обоих в своём доме. В душе она ужасно опасалась, что этот человек… то есть маби, подбирающий хлебом соус с тарелки, вздумает вновь переступить её порог.

– До следующего тотала тебе можно не волноваться, – сказал Сальваторе Ингрид. – А может, и не только до следующего, а совсем. Хотели бы всерьёз до тебя добраться – инспекцией тётушкиной квартиры дело бы не ограничилось. Короче, у технократов и поважнее тебя забот немало.

– Ну, ты как всегда – приятное скажешь, – усмехнулась она. – Но вообще-то, Брэтали, я тебе очень благодарна…

– Не начинай. Если бы я не хотел помогать, то и не стал бы. А если сам захотел, благодарить не надо.

– Ну… ладно.

– На всякий случай – как с тобой можно связаться?

Ингрид продиктовала номер.

Прежде он телефона не спрашивал. Сейчас это вряд ли праздное любопытство. Но пытаться что-то у него выяснять, естественно, бесполезно.

– Мне домой нужно ехать вон с той остановки, – показала она через дорогу.

– А мне удобнее на метро.

В «Меге» Брэтали бросил на кровать верхнюю одежду и сел за компьютерный стол. Включил сферу, надел очки. Привычные, до автоматизма отработанные движения.

Да, где уж такой любопытной особе, как Подкова Саарен, было удержаться и не стянуть файл в формате сферы, да ещё с таинственным именем «Айсфлэйм». Вот они, так запомнившиеся ей картины. Созданные воображением образы, для которых не существует точных описаний. Считается, что их сложнее всего воплотить в виртпространстве. Неправда. Их интереснее всего воплощать. А иногда кажется – важнее всего… Над этой реальностью Сальваторе долго работал в свободное время. И, попадая в неё, не появлялся в том месте, откуда ушёл в конце прошлого визита, а проходил каждый раз – сначала.

Костёр. Вместо сухих ветвей в нём живые алые розы. Лепестки просвечивают сквозь текучее рыжее пламя, вздрагивают среди рвущихся вверх всполохов. Их цвет изменяется, наливается тёмно-багряным… но не густеет до чёрного. Брэтали запечатлел краткий миг перед огненной гибелью цветов. Но не саму гибель, не превращение в жалкую кучку пепла.

Дальше взамен костра появляется глыба чистого, безупречно-прозрачного льда с чуть заметным синеватым отливом. Внутри ледяного кристалла – роза. В противоположность тем, трепещущим в огне, она застыла в абсолютной неподвижности. Мгновение и вечность…

Грани льда несимметричные, но гладкие, без неровностей и зазубрин. Преломляют изображение, не делая расплывчатым.

На секунду эффект распространяется – и тысячи костров пылают во тьме, тысячи роз окружены ледяным светом бледного утра…

Потом всё исчезает. Брэтали материализует в виртпространстве свою проекцию. Он стоит на Вэлидской набережной, где они так часто гуляли. На куске этой набережной, воссозданном по памяти.

Как всегда, Витория идёт ему навстречу. Как всегда – здесь. На самом деле она вряд ли шла навстречу… Какое-то время – в том же направлении, что и он, возможно. А быть может – совсем в другом.

– Давно не виделись, – говорит она.

Брэтали кивает.

– Много всего произошло, да?

– Много.

– Снова не найдёшь себе покоя…

– Почему ты так говоришь? Я был спокоен раньше…

– По-настоящему – никогда. Не пытайся никого обмануть. Но раньше ты хотя бы знал, что для тебя лучше… Думал, что знаешь. А сейчас не можешь понять, в какую сторону идти. Миор прав, ты стараешься себя разрушить.

– Ты никогда не знала Миора…

– Его не знала Витория. А я знаю всё, что знаешь ты. Помню каждый наш разговор, хотя ты не сохранил ни один из них. Ну зачем тебе это?.. – она обвела рукой всё вокруг. – Не хочешь расстаться с прошлым. А теперь ещё и будущее стало тебя волновать! До настоящего тебе дела нет. Ты пытался, но ничего не получилось.

– Зачем ты так? Скажи лучше… что мне делать?

Витория отворачивается, кладёт ладони на чугунные перила. Не то чтобы держится за них, а как будто проверяет: действительно ли они то, чем кажутся.

– Как всегда. Гореть. Замерзать. Причина не в технократах, Брэтали. Ты просто нашёл предлог. Не можешь по-другому.

– Да неужели… всё и вправду так? Когда я успел так запутаться?

– Неужели?.. И ты ещё утверждал, что не пытаешься прятаться в виртпространстве! Приди в себя. Ты ведь даже не со мной сейчас говоришь. Витория никогда не сказала бы тебе такого. Да, тебе почти удалось совершить невозможное… Почти. Но всё равно я – лишь способ быть откровенным с самим собой. Вот и всё.

– Вот и всё… – эхом откликается он. – Наверное, ты права. Наверное, нужно научиться отпускать прошлое. И будущее тоже… Все иллюзии.

Уже зная о его намерении, она кивает:

– Да, так будет лучше.

Брэтали шагает прочь от набережной, а за его спиной появляется пустота. Код-деструктор введён. Стирается реальность, стоившая таких трудов… Остаётся чистое виртпространство. Потом оно сворачивается, становится точкой. Потом – ничем. Файл «Айсфлэйм» удалён.

13. Через границы

– Из-за твоей выходки, Сэл, мне пришлось напрячь Инио и Рашди. Вдвоём они уложились в нужный срок. Ты мог бы справиться один, но ты серьёзно меня подвёл… – Стейниц замолчал, давая собеседнику возможность как можно полнее почувствовать всю важность сказанного. – И тем не менее компания готова простить тебе и твою неуместную вспышку, и безответственное двухдневное отсутствие. Понимаешь, что это значит?

– Да, командор.

– Вряд ли для другого сотрудника твоего уровня это осталось бы без последствий. И для тебя не осталось бы, но я решил за тебя вступиться. Командор Ситгофф, конечно, такого легкомыслия от тебя не ожидал. Нелегко было убедить его изменить своё решение…

Выдержав ещё одну паузу, Стейниц уже более миролюбивым тоном продолжил:

– Что касается того случая, надо признать: мы оба погорячились. Даже с разумными людьми это случается. В будущем, очень надеюсь, подобное не повторится. И компания в полной мере сможет на тебя рассчитывать. А для закрепления твоих взаимоотношений с «Мегалитом» я предлагаю тебе сменить офстат. На технократский.

Во время всего этого разговора Брэтали сохранял абсолютное спокойствие. Не изменился в лице и теперь, несмотря на то, что сказанное Стейницем было почти равносильно тому, как если бы он гарантированно предлагал в личное пользование луну с неба. Повышение офстата до технократского – вообще редкость. За всё время существования статусов такой чести удостоилась сотня-другая нейтралов. Но чтобы маби… Беспрецедентный случай. Невероятно. Невозможно.

– Могу я… попросить несколько дней на размышление? – медленно произнёс Сальваторе.

– Разумеется, – сухо кивнул Стейниц.

Он так же отлично умел владеть собой, но Брэтали почувствовал, что руководитель отдела ждал всё-таки немного другой реакции. Естественно, на бурные проявления восторга со стороны такого человека как Сальваторе рассчитывать не приходилось. Но хотя бы какая-то благодарность…

Беседа со Стейницем состоялась утром. А вечером для «обсуждения профессиональных вопросов» Брэтали вызвала к себе производственный директор Сюзанна Авиджио. Почему-то показушно, через личного секретаря, который передал Сальваторе записку. А ведь тот же секретарь мог бы отправить сообщение по внутренней сети. Существовало, наконец, древнее как мир изобретение – телефон…

За очками с толстыми линзами глаза Авиджио казались неправдоподобно большими. Её тонкие губы были плотно сжаты, вокруг них собралось множество мелких морщинок, что придавало лицу особенную строгость. Директор вполне соответствовала стереотипному образу «начальницы» и, видимо, сознательно.

– Мейстер Сальваторе, считайте, я говорю с вами от лица командора Ситгоффа. Возможно, вы уже и сами догадываетесь, что он… намерен оказать вам поддержку.

Брэтали сделал жест, как бы прося её не спешить.

– Извините, что перебиваю, командор. Но мне хотелось бы с самого начала… прояснить ситуацию. Только вчера командор Стейниц недвусмысленно дал мне понять, что командор Ситгофф собирался прекратить мою карьеру в «Мегалите». Теперь вы говорите другое…

– Стейниц! – Авиджио рассмеялась коротким, колючим смешком. Впрочем, от неё и такой слышать было удивительно. – Молодой человек, ваши мысли явно заняты чем-то посторонним. Иначе вы поняли бы его игру. Ведь вы далеко не глупы. Зная о решении командора Ситгоффа относительно вас, Стейниц начал всерьёз опасаться… Старик Инио скоро уйдёт на заслуженный отдых. Если сейчас вас назначат на освободившееся место, со временем, быть может, вы начнёте претендовать и на должность Стейница.

Решение командора Ситгоффа? Что за решение?..

– Разве эти опасения ни лишены смысла? Я слышал, у командора Ситгоффа и командора Стейница… доброжелательные отношения.

– Всё меняется, – пространно заметила Авиджио. Интонация при этом у неё была довольно двусмысленная. – Мы имеем то, что имеем: опасения у Стейница есть, поэтому он пытается сделать вас своим должником, сыграть на чувстве благодарности. Предлагал он вам технократский статус?

– Да.

– От своего имени?

– Примерно…

– На самом деле так решил командор Ситгофф. Он, кстати, готов поставить свою подпись на ходатайстве о смене вашего офстата. Насчёт остальных поручителей тоже не беспокойтесь. Думаю даже, их будет больше десяти.

– А моё отсутствие, командор…

– Простите?.. – в её взгляде просквозило непонимание. И этого было достаточно.

– Нет, ничего, я просто оговорился.

Выходит, Стейниц сам поймал себя в ловушку. Сперва решил не доносить на провинившегося подчинённого и не навлекать на себя недовольства из-за того, что протащил в компанию «ненадёжного» маби. Наверное, выдал коллективный труд Инио и Валентины за его, Сальваторе, работу. А потом, когда начальство неожиданно пожелало оказать Брэтали «поддержку», Стейниц уже, может, и хотел бы, да не смог объявить о его неповиновении. Иначе выставил бы напоказ свою ложь.

– Теперь, когда вы в курсе обстановки, перейдём к сути, – продолжала Авиджио. – Предложение сменить статус в силе. Но у командора Ситгоффа есть к вам ещё кое-что. Не то, о чём думает Стейниц… пока. Сейчас командор Ситгофф склонен связывать ваше будущее с ближайшими выборами в Представительскую палату.

Ничего более неожиданного она сказать не могла. Но Брэтали постарался не подать виду.

– И… каким образом?

– Вы сотрудник компании, говорить мы можем откровенно. Наша партия, «Демократическое объединение», начала терять рейтинг…

Вот как всё просто в конфиденциальном разговоре двух сотрудников компании: «наша партия». Ничего лишнего, никаких речей о «защите интересов народа». Это – для широкой публики.

– В последние два срока мы получали большинство. Мирциано был премьер-министром. Думаю, вы заметили, что влияние «Мегалита» в это десятилетие значительно выросло. Но сейчас слишком популярными становятся эти нейтралы, антидоминанты. На Мирциано прежней надежды нет. Даже среди работников «Мегалита» всё больше усомнившихся в «Объединении». Командор Ситгофф считает необходимым как можно быстрее создать новую партию. Поймите меня правильно – совершенно не важно, что это будет за партия. Но возглавить её обязательно должен… скажем так, человек неординарный.

Авиджио замолчала. По её сценарию здесь предполагался вопрос противоположной стороны. Что ж…

– И какая роль во всём этом отводится мне?

– Лидером партии станете вы. Или – одним из лидеров, это ещё обсуждается.

– Я? Партийным лидером?..

– Всё дело в вашем происхождении, мейстер Сальваторе. Можно было бы выбрать кого-то из служащих-нейтралов. Но с вами мы рассчитываем выиграть больше. Само собой, статус вы поменяете, начнёте предвыборную компанию как технократ. Иначе… для нас невозможно. Но вы – маби, что довольно широко известно. Это станет своего рода шоком, встряской. Многие люди любят эпатаж. Маргинально настроенные нейтралы, которых, к сожалению, немало, между бывшим нейтралом – нынешним технократом и антидоминантами выберут, конечно, последних. А вот между маби-технократом и антидоминантами – это ещё вопрос… А сколько маби в Союзе? Думаю, те из них, кто примут участие в выборах, отдадут свои голоса именно вам. И всё это – не считая голосов тех наших сотрудников, которые разочаровались в «Объединении».

Дальше всё просто. Сразу после выборов вы и Мирциано объедините свои партии. Если в итоге получится большинство – на что мы надеемся, – Дарон снова займёт кресло премьера. И заодно обновит свой имидж. А вы оставите политическую карьеру, или продолжите – на ваше усмотрение. Если посвятите себя работе в компании – можно будет подумать… и о карьерных вопросах.

Сальваторе снова остановил её вежливым жестом:

– Постойте, постойте, командор Авиджио…

– Много всего сразу? Понимаю… Нужно обдумать. Но на вашем месте, молодой человек, я не стала бы раздумывать слишком долго. Время не ждёт, до выборов два с половиной месяца. Надо успеть с рекламной кампанией. Стратегия, в общем-то, уже разработана. Так что – дело за вами.

Она посмотрела на Брэтали в упор, даже как-то подалась вперёд через разделявший их стол.

– Вы оказались в выгодной ситуации. Расположение командора Ситгоффа значит очень много… Между прочим, вы знаете, что у него нет прямых наследников? Однажды он будет выбирать, кому передать своё дело. Нестандартные решения вполне в его духе…

– Вы же не хотите сказать, что…

– Я хочу, чтобы вы приняли это к сведению. Ни больше, ни меньше.

Хм-м… Любопытная ситуация. Если Стейниц ведёт свою игру, то Авиджио – точнее, она и Ситгофф – тоже. Видимо, Сюзанна осведомлена о той мабианской черте характера, которую Мартинсен назвал «врождённым стремлением к свободе». Действительно ли для неё есть выгода в том, чтобы он, Сальваторе, отвернулся от Стейница, или это всего лишь месть – в любом случае она неспроста подчеркнула, что руководитель отдела намерен сделать Брэтали своим «должником». Но осведомлённость Авиджио в мабианских вопросах слишком поверхностная. Иначе она сама не пыталась бы точно так же его купить. Да, обещаниями и намёками на блестящее будущее производственный директор давит не столько на чувство признательности, сколько на тщеславие и жадность. Но тем не менее…

И к тому же она переигрывает. Всем известно, Ситгофф иногда позволяет себе эксцентричность. Но не такую же… Подумать только: наследник!

Интересно, Стейниц на самом деле успел впасть в немилость у гендиректора? Что-то уж очень стремительно. Если так, то попахивает какой-то интригой. Возможно, как раз Сюзанна Авиджио здесь руку и приложила.

Но какое значение всё это имеет для него?..

– На сегодня, мейстер Сальваторе, наш разговор окончен, – подвела итог Авиджио. – Продолжим его в будущий понедельник.

Брэтали не возражал. Хотя мог бы. Мог бы сказать, к примеру, что поддержка со стороны мабианского «электората» – химера чистой воды. Маби и политика понятия вообще несовместимые. Если в клинику Мабиуса и обращались политизированные личности, то после трансформации они точно переставали таковыми быть.

Расчёты, справедливые для людей, применительно к маби теряют всякий смысл. Да, Сюзанна явно не читала Мартинсена. Максимум – бегло просмотрела с пятого на десятое. А зря…

Из книги профессора Коре Мартинсена «Маби: перерождённые» (глава 1 «Доктор Мабиус»)

Об Иоганне Джейкобе Мабиусе в своё время говорили немало. Был момент, когда его открытием восхищались. Но гораздо чаще в адрес доктора высказывали и продолжают высказывать по сей день обвинения и упрёки. Примечательно отношение самих маби к человеку, которому они обязаны своим появлением. Казалось бы, им-то в первую очередь и следовало бы творить из Мабиуса кумира. Но их суждения, напротив, весьма сдержанны. Забегая вперёд, стоит отметить, что склонность к фанатизму, возвеличиванию и поклонению у маби отсутствует вовсе.

Обратимся к фактам. Доктор Иоганн Мабиус, медик, биохимик и специалист по генетике, заведовал собственной клиникой в городе Седженто. Это была больница для людей с ограниченными физическими возможностями. Увечья пациентов происхождение имели разное – последствия несчастных случаев, болезней, врождённые патологии. Проходила лечение в клинике и глухонемая дочь Мабиуса, Катерина. Слуха и речи она лишилась после автокатастрофы, в которую попала вместе с материю. Жена Мабиуса в этой аварии погибла.

Целью исследований доктора была помощь инвалидам без применения биологических «протезов» органов, выращенных с помощью генной инженерии, и без кибертехнологического протезирования конечностей. В своей практике использовать всё это ему неизбежно приходилось, но он мечтал найти другой способ, более естественный и не требующий хирургических вмешательств.

Доктор изучал защитные механизмы – иммунитет и регенерацию. По мнению некоторых учёных, у высших животных, включая человека, развитый иммунитет препятствует осуществлению регенерации в той степени, в какой она свойственна более низшим, земноводным и другим. Взаимосвязь процессов налицо. Остаётся найти компромисс: усилить иммунитет, одновременно «активизировав» способность к типичной репаративной регенерации. Если бы это удалось, не существовало бы больше проблемы инвалидности в результате несчастных случаев и как осложнения после болезни. А если «привести в действие» иммунно-регенерационный механизм на наследственном уровне, исчезла бы и угроза инвалидности врождённой. Тут, правда, возникала проблема: применительно к людям законодательно разрешалась только соматическая генная инженерия, не затрагивающая репродуктивные клетки. Но Мабиусу удалось легализовать свои исследования с помощью ловкого юриста, доказавшего, что на случаи, когда речь идёт о жизни или смерти человека, ограничения «генного» закона распространяться не могут. Опасность, что ребёнок унаследует смертельную болезнь – как раз такой случай.

Ещё одной задачей Мабиуса было сделать более крепкой человеческую нервную систему. Настолько, чтобы свести к минимуму вероятность получить болезнь от внешних стрессов (например, паралич вследствие мозгового кровоизлияния, косвенной причиной которого может стать психологическое потрясение и др.). Доктор поставил цель найти «мост» между генетикой и сознанием, телесным и духовным. Создать панацею, которая исцелит тела и укрепит души. Как именно ему удалось добиться этого результата с помощью тех средств, которые он использовал – учёные пытаются понять до сих пор.

Первый шаг Мабиус сделал по пути, проложенному задолго до него: вирусы из-за их способности встраивать генетический материал в клетку носителя в генной терапии начали использовать ещё в конце 20 века. Так называемый «вирусный вектор» – это структура, имитирующая в организме поведение вирусной частицы, но лишённая способности вызывать инфекционный процесс.

Биологический механизм Мабиуса – искусственная вирусоподобная частица, достаточно крупная, чтобы нести весь необходимый в данном случае генетический материал, и запрограммированная вставлять его в строго определённые участки генома. Вектор на основе вирусов, существующих в природе, не подходил доктору из-за малой «ёмкости».

Попадая в организм, вирус Мабиуса вёл себя как инфекционный агент, то есть размножался. Но процесс этот был управляемым. Примерно через сутки, когда «заражёнными» оказывались все типы клеток, включая репродуктивные, вирус, следуя своей генетической программе, прекращал репликацию. Продолжал существовать только как часть генома хозяина и воспроизводился вместе с ним. Именно поэтому «заразиться» вирусом Мабиуса от человека (точнее, от маби) невозможно. Доктор не строил планов облагодетельствовать человечество, устроив «полезную» эпидемию.

Над созданием биологического механизма Мабиус трудился несколько лет. Но свойства полученной в результате частицы изучал только теоретически, экспериментируя на компьютерных моделях. Эти исследования говорили, что отрицательных последствий терапия искусственным «вирусом» вызвать не должна. Но, видимо, стопроцентно реалистичной картины теория всё-таки не дала. По крайней мере, нигде в сохранившихся записях Мабиуса нет упоминаний о том, что он ставил задачу повысить видовую выживаемость людей за счёт «обоеполой» репродукции. И даже в качестве «побочного эффекта» воздействия вируса этот момент не указывается.

Собрав накопленные материалы в логически выстроенную работу, Мабиус обратился в научное общество Седженто. Но там его открытие всерьёз не приняли. Тогда доктор решился на рискованный шаг: объявил пациентам своей клиники, что знает способ помочь им. Другими словами, предложил ходьбу на собственных ногах – безногим, зрение собственными глазами – слепым, движение без долгих курсов традиционной генно-клеточной терапии – парализованным, силу – слабым, здоровье – больным. Разумеется, он предупредил, что на людях средство не опробовано. Но большинство пациентов дало своё согласие и в тот же день получило инъекции.

Так в 2541 году появились первые маби. Началась первая в мире трансформация.

За считанные недели больница опустела. Те, кто недавно были инвалидами, больше не нуждались в какой-либо помощи. О «чуде» быстро стало известно, и в клинику потоком хлынули люди, страдающие разными формами инвалидности. Но не одни инвалиды обращались к доктору. Было много здоровых, которые решили усовершенствовать свой организм. Мабиус принимал и их.

Шло время. Дали знать о себе все особенности мабианской природы. Начались нападки на доктора – не со стороны перерождённых, надо сказать, исключительно со стороны людей. Многие семьи разрушились из-за того, что родственники отворачивались от трансформированных и не хотели иметь с ними ничего общего. А инвалиды теперь предпочитали жить со своими физическими недостатками, а не превращаться в «существ, чуждых человеческой природе».

Но поколение трансформированных маби, от которых впоследствии произошли рождённые, было сформировано. Через клинику доктора Мабиуса прошёл не один десяток тысяч человек. Процедура занимала сутки: пять-семь инъекций с промежутком в несколько часов. (Чтобы преодолеть сопротивление иммунной системы, вирус нужно было ввести в довольно большом количестве). После этого около недели пациенты наблюдались в клинике. У большинства трансформация протекала легко, у некоторых – тяжелее. Но ни одного смертельного случая зафиксировано не было. Учитывая, что по биологическим меркам процесс идёт чудовищно быстро, этому можно только удивляться.

Представительская палата приняла закон о введении нового официального статуса – «маби». Среди прошедших трансформацию были и нейтралы, и технократы, и даже ортодоксалы – ведь на первых порах открытое Мабиусом средство расценивалось как обычное лекарство. «Общественность» – то есть остальные представители статусов – начала выражать беспокойство, или, проще говоря – нежелание видеть трансформированных в рядах своих офстатов. Те, со своей стороны, тоже во многом утрачивали прежние связи. Поэтому тут всё решилось мирным путём. Перерождённые не только не выступили против закона – напротив, отнеслись к нему с одобрением. Даже слово «маби» приняли как самоназвание, хотя придумано оно было людьми.

Первым человеком, получившим статус «маби», стал Роберт Витсварт, бывший технократ и бывший инвалид по зрению – слепой на один глаз. Его примеру последовали сотни, потом тысячи – добровольно и не затягивая.

Почему маби позволили поставить на себя официальное клеймо? Ответ прост: во-первых, выбрали, на их взгляд, меньшее из двух зол. Если бы у них имелась возможность обойтись вовсе без офстата, они бы ею воспользовались. Но им нужно было либо сохранить статус, оставшийся от их прежней жизни, либо принять новый – и они отдали предпочтение последнему. Во-вторых, это разграничение стало для них фактором самоопределения. Биологически маби – люди, но в некоторых случаях они употребляют понятия «маби» и «человек» в противопоставлении.

Ещё одним «мабианским» стал закон «О недискриминации» от 2560 года. Он запретил транспортным компаниям делать отдельные места для маби, учебным учреждениям – отказывать маби в поступлении, а работодателям – в приёме на работу по причине «несоответствующего статуса» и т. д. Но тем не менее случаи обучения маби в престижных вузах и устройства на высокооплачиваемые должности редки. А во многих больницах до сих пор существуют мабианские отделения – за это ответственность не предусматривается.

Дискриминация ещё сильна, но всё же под влиянием закона и времени её проявления становятся слабее. Особенно радует, что есть примеры дружеских взаимоотношений и брачных союзов между маби и людьми. Что касается потомков смешанных браков, то маби-полукровки наследуют почти все психологические и физиологические мабианские свойства. А вот квартероны уже гораздо ближе к людям. Частично у них сохраняется мабианская «выносливость», но способность к регенерации и осознанному влиянию на репродуктивную сферу, за редким исключением, отсутствует.

Трансформированных маби сейчас уже очень мало. Большинство ныне живущих – рождённые. Прошедшие процедуру у доктора Мабиуса, те из них, кто ещё жив – глубокие старики.

Клиника Иоганн Джейкоба Мабиуса превращена в «исследовательский центр», работники которого пытаются разгадать загадку изобретения доктора.

Мабиусу на момент его открытия было сорок два года, до наших дней он не дожил бы. Как завершилась его жизнь – неизвестно. Спустя примерно десятилетие после появления первых маби доктор исчез. Почему? Скорее всего, устал от той грязи, которую лили на него консервативно настроенные СМИ, объявляя новым Франкенштейном, создателем «чудовищ» и прочее, прочее. О дальнейшей его судьбе доподлинно никто ничего не знает. Но версий много: от самоубийства до того, что он якобы сам стал маби, изменил внешность и с поддельными документами уехал за границу.

* * *

В тот же день после работы Брэтали со своего гостиничного телефона позвонил Ингрид.

– Ты ещё никуда не успела смыться из Караны?

– Нет… – в её голосе слышалось плохо скрытое удивление.

– У тебя нет желания съездить к психологам?

– К психо… Что?

– К психологам. Я был у них… Паули отвёз на самом деле не к Воунсу, а к ним. И не стал скрывать, как он попал ко мне. Ну и вот, они просили при случае тебя привести.

– И ты мне не сказал… Да как ты мог! Да ты знаешь вообще…

– Ну сказал же. Чего ты переживаешь?

– Нет, всё-таки это настоящее свинство, – никак не могла успокоиться Ингрид по дороге в Эстхелминг. – Молчать всё это время!.. А почему психологи хотели меня видеть?

– Сами объяснят. Потерпи.

Но терпеть Ингрид не собиралась и продолжала засыпать Сальваторе вопросами. В конце концов он, не желая её слушать, надел наушники и не снял их только когда до городка психологов оставалась пара минут пути пешком.

– Ну вот, мы почти при… – Брэтали запнулся на полуслове и остановился.

– Что такое?..

Проследив за его взглядом, она поняла, что он смотрит вслед тронувшейся с места цветочной автолавке. Рабочий день был закончен, торговлю свернули.

Но Сальваторе интересовало не столько то, что увезли, сколько то, что осталось. Быстрыми шагами он приблизился к месту, где стояла лавка, и поднял что-то с земли. Поспешившая следом Ингрид заметила в его руках тёмно-алую розу с надломленным посередине стеблем.

– Бросили испорченный товар?

Брэтали провёл ладонью по глазам, как будто не совсем доверял тому, что видит.

– Как нарочно… Опять эти цветы. – Несколько секунд Сальваторе неподвижно стоял, словно забыв, куда и зачем они шли. Потом опомнился, оторвал от цветка нижнюю половину стебля и махнул рукой: – Нам вон туда. Идём.

Вот и знакомая каменная ограда. Брэтали взялся за кольцо на воротах, и они открылись. Не понадобилось стучать и дожидаться, как в прошлый раз. Это могло означать лишь одно: отпечаток его ладони занесён в память замка. С чего такое доверие?.. Когда психологи сделали это – давно, или прямо сегодня, после того, как он позвонил Симоне и сказал, что придёт вместе с Ингрид Саарен?

– Удачное время, Сальваторе, – одобрительно кивнула встретившая их в парке Симона. – Меня могло бы и не быть в Каране. А сейчас у нас как раз передышка.

С Ингрид они сразу принялись обсуждать работу – что общего между Ангелами-нейтралами и психологами, занимающимися освобождением людей, и что организовано по-разному. Потом Энэ повела гостью знакомиться со своими помощниками. Но перед тем сказала Брэтали:

– Поднимись, пожалуйста, в Кристальный зал. Шэн хотел видеть тебя. Он скоро туда придёт.

А если бы не сказала – Сальваторе сам спросил бы, нельзя ли поговорить с мастером.

В библиотеке сегодня никого не было. Голосов не слышно, и свет не горит. Ну, раз уж ему здесь так доверяют, можно и туда зайти.

Ряды стеллажей, сплошь заставленные книгами, диван, кресла, пара компьютеров, музыкальная система – примерно это Брэтали и ожидал увидеть. Наверное, среди книг есть старинные раритеты…

Сальваторе хотел было подойти к полкам, но заметил ещё кое-что любопытное. В углу комнаты на небольшом возвышении была подставка, поддерживающая меч. Похоже, не декоративный, настоящий. И, судя по отделке, не простой… Ножны с инкрустацией, изящные украшения на рукояти и гарде – дракон и ветви сосны. Интересно, зачем он здесь? Не место ведь ему среди книжек. У психологов, вроде бы, есть спортивные залы, чтобы упражняться в боевых искусствах. Понятнее было бы, если бы меч лежал где-нибудь там.

Брэтали поднял оружие с подставки и достал из ножен. Но в руках оказалась только половина меча. Посередине клинок был сломан, и вторая его часть покоилась в ножнах отдельно. Что бы это могло значить?..

Шэн пришёл пару минут спустя. Сальваторе он застал с книгой в руках. Взял её Брэтали не с библиотечной полки – эту книгу кто-то оставил на подлокотнике дивана в Кристальном зале.

– Не вы читаете Мартинсена, мастер?

– Недавно закончил.

– Чем же мы всё-таки вас так интересуем?

Брэтали уже сам не знал, хочет ли разговаривать с психологом о том, о чём собирался. Кажется, всё же хочет… Но не так-то просто этот разговор начать.

– Думаю, появление маби имеет гораздо больше значения, чем принято считать.

– Ну да. Людям стало проще найти виновных в любых бедах.

– Брэтали, наши ошибки не…

– Не будем, мастер, – перебил Сальваторе. – Скажите лучше, почему вас называют Шэном? Это же не настоящее имя?

– Много лет назад одна девушка придумала мне такое прозвище. Слово из старокитайского языка. С тех пор и прилипло.

– «Святой», если я не ошибаюсь, или «мудрец»? Прозвище не самое обидное…

– Это была насмешка. В похожем произношении, но в другом написании одно из значений слова – «недоучка». Ты, кажется, взволнован, Брэтали.

– Не то чтобы очень… – совсем отрицать он не стал.

– Давай хоть теперь я изображу хорошего хозяина. Присаживайся. Будешь что-нибудь? Чай, кофе?

– Спасибо, мастер, не надо…

На диван Сальваторе сел как-то неохотно, как будто его тянуло постоянно быть в движении, ходить по комнате.

– Ты изучал старинные языки?

– Интересовался немного. Не только языками – вообще, разным… В университетской библиотеке десятилетиями пылятся книжки по философии, по культуре. В Сети таких не найдёшь. Но в техническом вузе они лежат без дела. С них даже для внутренней библиотечной системы электронные копии не делают. Вот я и копался в старых бумажках… Бывало, попадались и по боевым искусствам книги. Давнишние, изданные ещё до запрета. Может, вас бы они заинтересовали. Если, конечно, правду рассказывают, что психологи занимаются единоборствами.

– Занимаемся.

– Так же, как технократы? Это – из вашего с ними общего прошлого, о котором… некоторые любят рассказывать?

– Ты, кажется, не очень-то был склонен воспринимать всерьёз этих некоторых, – улыбнулся Шэн. – Но Гай Юлий на тебя зла не держит. Прошлое у нас и технократов действительно общее, хотя они об этом вспоминать не любят. Что до единоборств – технократы теперь уделяют внимание, в основном, фехтованию, «Пути меча». А мы – и ударным техникам, и борьбе. Ты знаешь о человеке по имени Эммит Фокс?

– Мало. Знаю, он был философом, и об обществах его имени. Как раз Гай Юлий и просветил.

– Кроме того, что был философом, он ещё и боевые искусства практиковал. От него это увлечение переняли продолжатели его дела. Или те, кто считали себя продолжателями. Те, кто потом стали техниками и психологами.

– А его философию, как всегда в человеческой истории, каждый начал толковать на свой лад, возникла вражда и всё такое…

– Вражда возникла не столько из-за философии, сколько из-за стремления к власти. Философия стала предлогом. Настоящая насмешка над Фоксом: он ведь предостерегал от того, чтобы впадать в крайности. Говорил, что технологии и ментальная сила могут дополнять друг друга, и при разумном подходе никакого противоречия между ними нет. Кстати, есть мнение, что именно Фокс первым придумал устройство, которое можно назвать прообразом сферы. За полторы сотни лет до «официальной» даты появления виртуального моделлера.

– Конструктора, – машинально уточнил Брэтали. – Первое поколение, «прото-сферы», называли виртконструкторами. Но о том, что к изобретению сферы имеет отношение Фокс, я не слышал ни от Юлия, ни от кого ещё.

– Конечно, роль Кларенси и Витсварта преуменьшать нельзя, они не ограничились теориями, и на практике доказали жизнеспособность своего открытия. Но в работе наверняка использовали в том числе и идеи Фокса. Просто по понятной причине афишировать это не могли. Потому студенты-виртуальщики на этот счёт и не в курсе. Связь уловит только тот, кто знаком с фоксовскими концепциями.

– Я даже в библиотечном хранилище его книги не видел.

– Витсварта и Кларенси можно считать неординарными личностями. Технократы долго закапывали работы Фокса на самое дно информационного моря – как и все остальные доказательства нашей с ними прежней общности. А эти двое взяли и раскопали их. Хотя тоже были технократами.

Меньше всего Сальваторе собирался обсуждать с Шэном историю создания МЛВП. Уж точно не за этим он шёл сюда…

– Мастер, а зачем приняли закон, запрещающий единоборства?

– Технократы решили превратить их в свою привилегию, в отличие своего офстата. Поэтому и позакрывали все школы, кроме собственных. Теперь с трудом верится, что когда-то единоборствами мог заниматься любой желающий, как, скажем, боксом сейчас, или другим спортом.

– Но вы не относитесь к боевому искусству просто как к спорту, правда? Наверное, это для вас способ… проявлять все эти сверхъестественные умения…

Последние слова Брэтали произнёс почти вызывающим тоном. Шэн понял его настроение. Сальваторе стоит перед каким-то выбором и нуждается в совете. Но сказать об этом напрямую ему не позволяет гордость. С сильными людьми, привыкшими во всём полагаться только на самих себя, так бывает.

– Не настолько уж они сверхъестественные.

– Да? Я не сказал бы так, например, про способность возвращать неживое к жизни… А ведь мне рассказывали однажды про вас такую историю. – Сальваторе говорил медленно, с какой-то тяжёлой интонацией. – Но глупо было бы верить болтовне… Сам я ничего об этом не знаю. А вот если бы увидеть своими глазами – тогда другое дело…

– Да это ли тебе нужно, Брэтали?

Мгновение назад Сальваторе неожиданно для себя обнаружил, что вертит и комкает в руках розу, подобранную на улице. По пути он сунул её в карман пальто. В библиотеке пальто бросил на спинку дивана, на котором сидел сейчас. А в какой момент вытащил розу – не заметил. Как не заметил и того, что уже несколько раз укололся о шипы. Теперь он поднял на ладони увядший цветок с истерзанными потемневшими лепестками.

– Где-то я читал про одного средневекового учёного, мастер. Его считали магом. Он как будто бы мог бросить в огонь розу, а когда она сгорит, пепел превратить снова в живой цветок. По-моему, этого учёного звали Нострадамус…

– Парацельс, – поправил Шэн.

– Да, точно. Нострадамус будущее предсказывал. Мастер… я не прошу вас сжигать этот цветок. Но если серьёзно, вы можете сделать так, чтобы он стал как только что сорванный?

– Это притча.

– Мастер, я спрашиваю не про него, мог ли он. Вы можете?

– Не надо, Брэтали, – мягко прервал Шэн.

– Ясно…

Сальваторе презрительно скривил губы и небрежным движением бросил розу на журнальный столик. Психолог ничего не сказал.

Брэтали подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. Молчание затягивалось. Нарушил его Шэн:

– О чём ты всё-таки хотел поговорить?

– О моей работе. – Эти слова Брэтали выдавил из себя, кажется, с большим трудом. Но дальше, наоборот, заговорил почти скороговоркой. – Вы же знаете, я в «Мегалите» работаю. И… в общем, понял, что не хочу больше. Или мне уйти, или… Но там пока, вроде бы, мне доверяют, вот я и подумал… Психологи ведь пытаются противодействовать технократам? Что, если объединить усилия? Вдруг получилось бы как-то повредить всей этой системе? Если я останусь там, и не буду вызывать подозрений…

– Сделаешься шпионом психологов в технократских рядах?

– Да не шпионом, чёрт возьми! Ну, или… да как ни назови. Главное, чтобы результат был.

– А ты задумывался, чем это будет грозить тебе? В такие прятки с технократами играть опасно.

– Честное слово, я вас не понимаю. То вы говорите, что ждёте от маби какой-то помощи… А когда маби помощь предлагает, вам этого как будто и не надо.

– Я не совсем такую помощь имел в виду.

– Совсем, не совсем… Говорите яснее! Мне нужна ясность, мастер.

– Вот именно. Не знаю, может, и вышла бы польза из такой затеи. Но тебе-то самому всё это подходит? Притворство, двойная игра?

– Что мне подходит, это мне выбирать. Если я говорю, то готов сделать.

– Будь ты теперь спокойнее, тебе не пришло бы в голову добровольно предлагать себя в жертву.

– И вы!.. – возглас вырвался невольно. Брэтали обернулся и уставился в закрытое капюшоном лицо психолога.

– Да, – негромко отозвался Шэн. – Я говорю почти то же, что и твой друг. Только не делаю таких выводов…

– Нет, так не пойдёт! – воскликнул Сальваторе и непроизвольно вскинул руку, как бы защищаясь. – Сейчас же пообещайте, что больше не перейдёте этой границы, не будете лезть в моё прошлое, и в мысли, которые вас не касаются! Обещайте, или я впредь никогда не смогу прийти сюда.

– Хорошо. Хорошо, Брэтали. Даю слово: без твоего согласия я этого не сделаю.

– Согласие? Вот это вряд ли… Ладно. Я вам верю. Хотя и не знаю, почему. Значит, по-вашему, весь этот хренов героизм, самопожертвования ради чёрт знает каких убеждений – не для меня, да? Думаете, мне лучше просто уйти от технократов?

– Ты должен сам решить. Что бы ни решил – не забывай про нас. Приходи, если что-то понадобится.

– Я видела Паули, – сказала Ингрид, когда они с Брэтали вместе уходили от психологов. – Он поправляется. Я так за него рада.

– Революционеру своему не забудь хорошие новости сообщить. А то он, наверное, дни считает, сколько до конца месяца осталось.

– Какому революционеру? – не поняла Ингрид.

– Как там его – Тай, что ли?

– А, Вирджин. Паули только что о нём спрашивал. А с чего это он дни должен считать?

– В тот раз, когда ты мне своего Паули подсунула, я этому Вирджину сказал, что лечение продлится месяц. А он спросил, можно ли через месяц позвонить, узнать, как результаты.

– Ясно. Конечно, я ему расскажу, что всё в порядке. Он и правда за Паули очень беспокоится.

– Да?.. – с неопределённой полувопросительной интонацией протянул Сальваторе.

Усилившийся к ночи ветер гнал по улице пустые полиэтиленовые пакеты и мятые бумажки. Ингрид и Брэтали ещё не покинули Эстхелминга, шагали к станции «Ландамиэри». А чистотой улицы восточного района не отличались никогда.

Ингрид стало холодно. Она до конца застегнула молнию куртки и подняла капюшон.

– А почему Вирджин – революционер?

– Да вид у него такой… героический.

– Ну, это только вид. Вообще-то он тоже просто помощник, как я. Он и теперь на нашей базе. За границу не ездит. Здоровье слабое. И нервы…

– Понятно. Слушай, у Паули ведь нет акцента. Он из Союза?

– Да. Из Седженто. Торговля людьми – международный бизнес. В ней замешаны и евразийцы, и иностранцы. Наши иногда охотятся за добычей в Союзе. Бездомные, не слишком опасные преступники… Бывает, устраивают облавы на неспящих. Паули за воровство арестовали. Ему четырнадцать было. Родных почти никого, разыскивать, значит, особо не будут – и всё… – Она вздохнула. – Но и с местными жителями за границей тоже полно случаев. Даже массовые похищения бывают… А ты почему к Паули не зашёл?

– В другой раз.

– Он решил у психологов пожить. Они не против. Некоторые из тех людей, кого привозит Симона, тоже у них остаются. Другим, которые уходят, психологи с документами помогают, ну, и как-то устроиться в первое время. Так же, как мы.

– С документами – через «своих людей»?

– Ага. Не какие-то подделки, а настоящую регистрацию делаем. Только, конечно, осторожность нужна. Одному сделаем – подождём, потом – следующему.

– Чёрт, он же евразиец. И чтобы оформить ему карту, приходится идти на какие-то уловки!

– Если попался торговцам, ты уже не евразиец, и вообще никто. Тебя больше нет, и твоих документов тоже. Вновь объявляться под прежним именем, значит ненужное внимание к себе привлекать. А о том, чтобы официально обращаться к правоохранам, и речи быть не может.

– Тоже «ненужное внимание»?

– Точно. Да и кто поверит показаниям бродяги, наркомана и преступника? В общем, только и остаётся, что на «своих людей» надеяться.

С неба посыпалась ледяная крупа, но почти сразу сменилась крупными пушистыми снежинками.

Ингрид и Сальваторе с минуту шагали молча. Потом Брэтали спросил:

– Будете вместе работать, нейтралы и психологи?

– Да, наверное. Надеюсь, вместе от нас толку будет больше. Нужно с Норманом всё обговорить. Норман Келли – это организатор движения Ангелов.

– Ингрид, а Симона и твои Ангелы не в курсе, что сейчас происходит в Северной Африке? Что там за лагеря беженцев?..

Из Большого толкового словаря (издание пятое, переработанное)

Витсварт, Роберт Тоур (2509, Катакарана – 2583, Мейлин) – программист, разработчик антивирусной компьютерной программы «Фрейр викинг» и программного обеспечения для виртпространственного конструктора, ставшего прототипом современного моделлера локального виртуального пространства (МЛВП). Вместе с Дж. Кларенси считается изобретателем первой действующей модели виртпространственного конструктора. Также известен как человек, первым принявший официальный статус «маби». …

Кларенси, Джианг (2513, Мовинград – 2583, Мейлин) – математик, инженер, программист. Участвовал в разработке программного обеспечения для виртпространственного конструктора, ставшего прототипом современного моделлера локального виртуального пространства (МЛВП). Вместе с Р.Т. Витсвартом считается изобретателем первой действующей модели виртпространственного конструктора. …

Моделлер локального виртуального пространства (МЛВП, сленг. – сфера) – внешнее устройство компьютера с интерфейсом «мозг-машина», позволяющее влиять на создаваемую им среду – локальное виртуальное пространство. Состоит из собственно моделлера, и очков, делающих ЛВП видимым для пользователя.

Активное управление ЛВП возможно только при знании ментальных кодов и специальных приёмов работы (см. инженерия локального виртуального пространства). Воздействие на ЛВП человека, не знакомого с кодами, гораздо слабее, чем инженера-виртуальщика.

Первые прототипы устройства носили название виртпространственных конструкторов. Широкого практического применения они не нашли из-за сложности в управлении и недостаточной обоснованности целевого назначения. Изобретателями первой действующей модели виртпространственного конструктора считаются разработчики программного обеспечения для него – Р.Т. Витсварт и Дж. Кларенси.

Современные МЛВП используют в конструировании, медицине (исследование свойств лекарственных препаратов, ситуационные психиатрические тесты), игровой индустрии. Выпускаются стандартная модель и мини-модель МЛВП.

14. Переход

Брэтали тянул время. Первый срок, намеченный Сюзанной Авиджио для разговора, уже прошёл. Он сказал, что ещё не принял решения. Директор кивнула, не выразив вслух никакого недовольства. Только её левая бровь дрогнула в знак непонимания – о чём тут вообще можно раздумывать?..

Реакция Стейница была более явной.

– По-моему, Сэл, это просто неуважение к компании и лично ко мне. Мне таких трудов стоило убедить Ситгоффа, что решение о смене твоего офстата в необходимо… Чего ты ждёшь?

Видимо, Стейниц всерьёз боится за своё кресло, – слушая его, подумал Сальваторе. Теряет железную твёрдость…

Он действительно ждал. Но не знал, чего именно. Чего-то, что оставит всего один возможный вариант…

Когда снова появилась Ингрид Саарен, Брэтали, ещё не услышав, в чём дело, понял: ожидание закончено.

Прямо с порога он сказал:

– Попробую угадать. Тебе нужна помощь?

– Угадал, – виновато улыбнулась она.

– Ладно, проходи и выкладывай, что и как.

Похоже, сегодня он был настроен гораздо миролюбивее, чем в их встречу перед тотальной проверкой.

– На базе у нас проблемы. С защитой.

– С какой ещё защитой?

– Да ты наверняка про такое слышал. Ставишь три маяка…

– Ясно. Экран для электроники.

– Да, не даёт отслеживать сигналы теленоутов, и любые другие.

– От технократов, что ли, прячетесь?

– От всех, кому мешаем. Нелишне. Но сегодня с одним маяком начались какие-то странности, и в защите теперь здоровенная дыра.

– Так пусть люди с вашей базы его починят.

– Да там сейчас и народу-то толком нет… Даже помощники почти все уехали – в Африку, в Эбер-Харт. Заваруха с этими беженцами серьёзная. Рассчитываем вытащить не один десяток человек. До того, как их привезут, экран надо бы восстановить.

– Дай-ка я ещё раз угадаю. Сломался, понятное дело, дальний маяк…

Действие экранирующих маяков зависело от расстояния. Один устанавливали на объект, который требовалось «прикрыть», два других – не больше, но и не меньше чем километрах в тридцати от него, один примерно напротив другого. Только такое расположение гарантировало надёжное экранирование.

– Если учесть, где находится ваша база, – продолжал Сальваторе, – и то, что маяки вы, естественно, поставили в самых безлюдных местах… Первый, скорее всего, севернее базы, на какой-нибудь пустоши, а второй – на Плато. И сломался тот, который… – Брэтали вопросительно глянул на Ингрид.

– На Плато, – закончила она. – И его надо пойти починить. И идти должна я…

– Идти? Я не ослышался? Ты сказала идти?

– Ну да. Вездеход, который у нас обычно на базе, ребята с собой забрали. Так что ехать не на чем.

– Поищи прокат вездеходов. Или лучше попробуй прыгнуть посреди Плато с поезда.

– Не смешно.

– Ага. Постой, что-то я не понял: на этой базе есть сейчас хоть кто-нибудь?

– Есть…

– Так почему бы им не прогуляться? Всё ближе до маяка, чем тебе из города.

– Кроме троих людей, которых из-за границы в прошлый раз привезли, там Вирджин, и две девушки-медсестры.

– Понятно. Слабый здоровьем мейстер Тай, разумеется, не в состоянии…

– Не в этом дело. С электроникой никто из них не дружит. И я тоже.

Брэтали в ответ на это замечание ничего не сказал. Хмыкнул неопределённо и перевёл разговор на другую тему:

– А психологи не могут транспорт дать?

– Я звонила, спрашивала. Вездехода у них здесь нет, только обычные машины. Сколько на них проедешь по Плато после вчерашнего снегопада? Метров двадцать, если сильно повезёт.

– Ну, попроси у них мини-лайнер. У них же есть – тот, на котором они за границу летают.

– Хватит ерунду болтать! Психологи, так же как мы, лайнер для перевозки спасённых людей используют, и больше ни для каких целей. К тому же Симона и её люди сейчас тоже в Эбере. В общем, идти надо пешком.

– Да успокойся. Пошутил я.

– Дорога до маяка примерно полтора дня займёт. Да потом ещё полдня, пока не перейдёшь Плато, да часа три до базы.

– Ну, и?..

– Ты с техникой работать умеешь. Я прошу тебя пойти со мной… – Вид у Ингрид стал совсем растерянный.

– Отлично. Да. Я уже догадался. Считаешь, эта небольшая прогулка для меня труда не составит, верно? Маби ведь холод нипочём, хоть голыми расхаживать могут.

– Я вовсе не имела в виду этот дурацкий стереотип!

– Ну конечно. Не вздумай ещё сказать, что не хотела меня задеть.

– Я не спросила, работаешь ли ты ещё в «Мегалите». Если да – наверное, ничего не получится…

– Больше – ни слова, – прервал Брэтали. Откинулся на спинку кресла и, сильно раскачиваясь, прикрыл глаза рукой.

– Тащиться на Плато в середине ноября! Отличная идея! – Ингрид в его словах послышался отголосок какой-то немного сумасшедшей радости. – Ты не представляешь, Подкова, как ты с этим кстати… Нет, серьёзно.

В следующую секунду он резко остановил кресло, упёршись ногами в пол, убрал ладонь от лица, ставшего серьёзным.

– Ладно, я пойду. Может, смогу вправить вашему маяку мозги. Только этого не надо!.. – он досадливо остановил Ингрид, которая собралась благодарить. – Скажи лучше, ты-то почему в городе, а не готовишься к встрече гостей вместе с революционером Таем?

– Получилось так…

– Чего-то ты, Подкова, недоговариваешь. Смотри… А знаешь, я ведь мотался пешком по Плато. Причём зимой.

– Когда?

– Мне лет шестнадцать было. В Каране ещё жил. Мы вдруг решили тогда, что в Джаракасе нам будет лучше… Денег на поезд не было. Ну, и двинули на своих двоих. Кратчайшая дорога – через Плато. До Джаракаса, правда, так и не добрались. Уже почти всё Плато перешли – и назад повернули.

– Что, идти стало совсем тяжело?

– Нет. Просто поняли: затея дурацкая. На этом Плато как-то по-другому начинаешь смотреть на некоторые вещи… Располагает. Миор первым сказал тогда – какого чёрта мы прёмся в Джаракас? Там всё то же самое. Люди так же будут нас ненавидеть. И мы вернулись.

– Может, зря?

– Вряд ли. Повсюду одно и то же. Взять хоть Валла-Вэлид. Вообще-то, сам по себе Вэлид лучше Караны. Сам город. Там свободнее себя чувствуешь, дышится легче, что ли. А Катакарана – как паутина гигантская… Но люди и в Вэлиде, и везде, одинаково относятся.

– Но не всё же, Брэтали…

– Ну да, как же я забыл про тебя? До конца жизни буду благодарен, что ни разу не обозвала грязным двуполым.

– Хватит тебе…

– Да. Хватит. Чтобы идти, нужно хотя бы какое-то снаряжение. Учитывая, что ты будешь в нём нуждаться. – Он особенно подчеркнул это «ты».

– У меня есть.

– Откуда?

– Да есть вот… всё что надо.

– Отлично. По времени – чем быстрее, тем лучше?

– Желательно.

– Сегодня всё равно слишком поздно, не ночью же. Возвращайся домой. А завтра в семь утра встречаемся у входа в Железную аллею.

– В парк Независимости?

– В него самый.

* * *

Они пришли вдвоём.

– Привет…

– Это ещё кто? – нахмурился Сальваторе.

– Ларсен, мой парень. Ларсен – Брэтали…

– Её жених, – решительным тоном поправил Ларсен. – Мы собираемся пожениться.

– Подожди, – остановил его Сальваторе. – Женитесь на здоровье, но я-то здесь при чём? Мы договаривались с ней…

– Всё в силе. Только с нами ещё Ларсен.

– Вчера не было никакого Ларсена. Идти надо было с тобой, а не чёрт знает с кем.

– Брэтали, послушай… Ларс тоже из Ангелов. Как раз благодаря ему я теперь и с ними. Так что он обязательно должен пойти…

– Почему ты не сказала вчера?

– Ну… какая разница, вдвоём идти или втроём?

– Есть разница! Это всё равно что враньё!

– Ингрид, – вмешался Ларсен, – я тоже не в восторге от этой твоей идеи. А он и сам не хочет. Мы с тобой вдвоём справимся. Я определю, что стряслось с этим маяком.

– Ты до него ещё сначала доползи. – Сальваторе то ли действительно собрался уйти, то ли сделал вид. – Больной.

– Я не болен! – тут же взорвался Ларсен. – И как ты вообще понял…

– Конечно, не болен, – перебила его Ингрид, одновременно хватая Брэтали за рукав. – Но ушиб ведь ещё беспокоит?..

– Не собираюсь здесь обсуждать, – насупился Ларсен.

– Ага, – кивнул Сальваторе. – Поэтому вы двое и остались в Каране. Он со своей болячкой, а ты – при нём сиделкой.

– Ну, примерно так должно было быть… Если бы не этот чёртов маяк.

Брэтали уходить больше не порывался. Кажется, он надумал не оставаться в долгу.

– Подкова, – сказал он, – мы с тобой прекрасно дойдём вместе. Или он тебя одну отпускать боится? Что-то во время тотала не побоялся…

– Меня тогда в Катакаране не было, ясно тебе? – поддался на провокацию Ларсен. – Иначе я ни за что бы не позволил, чтобы всякие…

– Всё, мы идём втроём, – снова вмешалась Ингрид, не допустив, чтобы Ларсен высказался насчёт «всяких». – Ларс, Брэтали, ну в самом деле… Не маленькие же. Хватит вам. Идёмте.

Какое-то время Сальваторе и Ларсен ещё мерили друг друга неприязненными взглядами, потом, видимо, решили оставить препирательства. По крайней мере, на время.

Железную аллею, пропылённую пародию на сквер, пересекли в молчании. На площади Нильсена спустились в метро. Ларсен и Брэтали всю дорогу продолжали демонстративно один другого игнорировать. Болтала только Ингрид – с обоими.

От северо-западной миддэлской окраины начался их настоящий путь, пешком.

Рюкзаки даже с минимумом необходимых вещей давили к земле весьма ощутимо. Особенно у Ларсена и Ингрид, которые разделили между собой снаряжение.

Обжитая – или, лучше сказать, освоенная людьми территория мультиполиса осталась позади. Привычное и такое удобное для ходьбы асфальтовое покрытие тоже. Все трассы вели в обход Плато.

Между Плато и городом находился большой пустырь, вроде пограничной зоны. Здесь под ногами уже был снег, который никто не разгребал – не то что на городских улицах. И чувствовалось, что ветер стал сильнее, потому что ряды зданий не защищали от него. Но кое-где ещё попадались отдельные постройки и коммуникации. А дальше открывалось совершенно пустое белёсое пространство. Плато.

Ларсен сверил направление по лэнднавигатору, в который были занесены координаты маяка.

Темп сразу взяли хороший. Но сколько удастся его сохранять?..

Дорога через Плато, как Ингрид и говорила, занимает около двух дней. Или даже меньше, если напрячься и идти, не останавливаясь для сна, делая только короткие передышки. Но это летом. В холодный сезон есть риск застрять на более долгое время.

Катакаранское Плато – это километры сплошного голого камня, поверхность которого местами ровная, а местами сильно изрытая. Военное наследие, от которого земля за почти полных три века не смогла избавиться.

Шагали молча. Ингрид всю энергию тратила на ходьбу. Ларсен дулся. На неё – навязала этого маби в попутчики, на себя – не может скрыть, что дуется, и вообще на весь мир.

Сухой снег образовывал на Плато что-то наподобие дюн, движущихся под напором ветра. Идти было ужасно тяжело. Через несколько часов, заметив, что Ингрид начала спотыкаться, Брэтали сказал:

– Нужно отдохнуть. Не две минуты. Нормально.

– Нет, – помотала головой Ингрид. – Сделаем привал вечером.

– Как знаешь. Но вы не сможете идти так долго.

– А чего это – мы? – возмутился Ларсен. – Ты, что ли, сможешь?

– Я – смогу, – отозвался Сальваторе.

Быстрее добраться до маяка, восстановить защитный экран… и уйти с чёртового Плато. Только эти мысли пока поддерживали Ингрид. Но этой поддержки надолго может не хватить.

Холодный ветер так и норовил сбить с ног. В глазах начало мутиться от окружающего однообразия – нависшего серого неба и снежной белизны. Под грузом рюкзака трещала спина.

Ингрид шла, низко наклонив голову, с трудом сопротивляясь воздуху, который почему-то стал таким плотным, густым…

Вечер… Вечером они отдохнут. Поспят до рассвета. Уже сто раз должен был наступить вечер! Почему же ещё так светло?

…Внезапно вокруг потемнело и земля уплыла из-под ног куда-то в сторону.

Брэтали, обогнавший своих спутников, остановился и оглянулся.

Ингрид лежала на снегу. Ларсен стоял рядом на коленях, растерянный и, кажется, испуганный.

Сальваторе вернулся к ним.

– Нет, не будем ставить палатку, – возражала она из последних сил. – Идти надо до вечера. Я… сейчас…

Ларсен помог ей сесть. Брэтали, не говоря ни слова, снял с плеч Ингрид рюкзак и отдал ему. Потом наклонился к ней, велел:

– Держись.

Она обхватила его за шею, и Сальваторе поднял Ингрид, как ребёнка: одной рукой прижимая к плечу, другой придерживая за колени. Так и продолжили путь.

Ларсен какое-то время плёлся позади. Но, собравшись с силами, нагнал Сальваторе:

– Я сам её понесу.

Брэтали никак не отреагировал.

– Слушай, ты! Кого ты из себя строишь? – Ларсен сам едва плёлся, но окончательно сдаваться не желал. – Дай её мне! Я смогу нести.

– Сможешь. Метра три. А дальше придётся переть вас обоих. Я не уверен, что захочу.

– Ну так хоть держи по-человечески! – Ларсен вытянул перед собой руки, изображая, как нужно нести Ингрид.

– Ларс, не начинай… – предупредила она.

– Это ты так будешь, – сказал Сальваторе. – На свадьбе, где угодно, только не здесь и не теперь.

Примерно час спустя Ингрид похлопала Сальваторе по плечу:

– Брэтали, всё. Я отдохнула. Смогу идти.

– Точно?

– Ага.

Вновь оказавшись на ногах, она потребовала рюкзак.

– Да какой тебе рюкзак!.. – откликнулся Ларсен.

– Да и тебе – какой рюкзак? Давай сюда, – протянул руку Сальваторе.

– Ну нет! Уж с этим справлюсь как-нибудь.

– Ларс, пусть Брэтали возьмёт. Ты еле тащишься.

Ларсен передал ношу с таким видом, будто сделал великое одолжение. Брэтали взгромоздил на каждое плечо по рюкзаку.

Но идти так им пришлось недолго. Внезапно Сальваторе остановился и оглянулся назад, на южный горизонт. На его лице застыло напряжённое, сосредоточенное выражение.

Небо на юге посветлело. Но стало не чистым, синим, а красноватым.

Ингрид вопросительно посмотрела на Брэтали. На какое-то мгновение его глаза показались ей совсем чёрными. А щёки у него как были бледными, так и оставались, нисколько не покраснели от холода. «Уж если кому и быть здесь, среди этих снегов, то именно ему…» – подумалось почему-то.

– Что такое?

– Похоже, мы всё-таки дождались.

– Чего?

– Второй волны. Малый ледниковый период снова собрался задать нам жару. То есть, холода. И оч-чень вовремя! Буря надвигается.

– Глупости! – фыркнул Ларсен. – Какая буря? Я читал прогноз погоды. Обычный снегопад…

– Человек, который верит синоптикам, – глядя себе под ноги, покачал головой Сальваторе. – Пристрелите меня.

– А ты чему веришь? – ядовито поинтересовался Ларсен. – Знаменитой мабианской интуиции?

Сугробы озарились странными неестественными отсветами. Даже воздух как будто окрасился в грязновато-розовый цвет.

– А насколько близко буря, Брэтали, ты не чувствуешь? – Ингрид к «знаменитой мабианской интуиции» решила прислушаться.

– Могу одно сказать: пока не стемнело, нам лучше поставить палатку.

– Может, успеем пройти ещё немного…

– Подкова, помочь замаскировать вашу базу, это, конечно, хорошо. Но себе не забудь помочь.

– Ну да, – проворчал Ларсен, – о чём же ещё станет думать маби, кроме себя?

– Брэтали правильно говорит. Не позаботимся о себе, маяк чинить будет некому.

По очереди работая складной лопатой, Сальваторе и Ларсен быстро очистили от снега небольшое пространство и установили палатку. Специальные крепления позволили надёжно зафиксировать её даже на камнях Плато.

– Хорошая штука, – похвалил Брэтали.

– Да, я ведь обещала, со снаряжением будет порядок, – сказала Ингрид. – Это всё Ларсена. Он привёз из Мейлина.

– Не моё, а брата, ты же знаешь.

– Его брат в Мейлине занимался горным туризмом. Он погиб…

– Ингрид, хватит.

– Он жил в азиатском регионе?

Ларсен помолчал – видно, сначала хотел не отвечать. Но всё-таки процедил сквозь зубы:

– Мы оба там жили. С родителями. Потом я уехал сюда.

Внутри палатки включили фонарь и маленький обогреватель, на полу расстелили тёплое одеяло. Воздух быстро нагрелся до приемлемой температуры, сделалось почти уютно. И места вполне достаточно – можно стоять в полный рост и не задевать друг за друга. Воспользовавшись этим, Ларсен обосновался подальше от Брэтали.

Впервые за всё время перехода они поели подогретой еды. Вроде бы, всё в порядке… Но ветер снаружи стал значительно сильнее. Уже верится, что это действительна та самая вторая волна МЛП, обещанная учёными. Первая, судя по сохранившимся сведениям, тоже началась с внезапных снежных ураганов, прогулявшихся по Европе.

Стены палатки начали вздрагивать. Снег под напором усиливающихся порывов не просто шуршал о них, а скрёбся с пронзительным свистящим звуком.

За прочность палатки опасаться не приходилось: снаряжение у Ларсена и вправду оказалось толковое. Но ветер нёс с собой сильный холод, выдувал тепло, которое они старались сохранить в своём убежище. Стало ясно, что от переносного обогревателя скоро не будет толку.

Люди начали дрожать. Ингрид вытащила из рюкзаков всё, что захватили с собой тёплого: спальные мешки и ещё одно одеяло. Не слишком-то много… А сколько унесёшь на себе?

– Ну и холодина! – выдохнула она. Изо рта вырвалось густое облачко пара.

Ингрид потуже затянула шнурок на воротнике куртки. И с изумлением уставилась на Сальваторе, который вдруг начал стаскивать с себя одежду и снял всё, кроме брюк.

– Это ещё что? – осведомился Ларсен. – Мы стриптиз не заказывали.

– Ты бы заткнулся, пока я не разозлился всерьёз, – проворчал Сальваторе. – Я пытаюсь сделать, как лучше.

– Чего сделать? Кто и о чём тебя просил?

Ларсен поднялся с пола и шагнул к Сальваторе. Посреди палатки они остановились друг напротив друга. Впечатление было такое, что каждый старается взглядом просверлить в другом дырку.

Брэтали упёр руки в бёдра. Ладони Ларсена сжались в кулаки.

Ингрид поняла: если не вмешаться, ничем хорошим это не закончится. Она потянула Ларсена за руку.

– Не время выяснять отношения.

– Ладно… – Ларсен демонстративно удалился в угол.

Ингрид выжидательно взглянула на Сальваторе. Но тот молчал, передумав объяснять свой замысел. И нарочно смотрел куда-то мимо неё.

Как странно… С одной стороны – эта его холодность, усилившаяся теперь ещё и от выходки Ларсена. А с другой… В нём ощущалась сила – но не грубая и подавляющая. Сила, способная защищать.

Но как Брэтали в такой мороз спокойно стоит полураздетым…

– Ты считаешь, нам всем лучше устроиться рядом?

Всё ещё глядя в сторону (неприязнь к одному человеку, на этот раз – к Ларсену, как всегда мгновенно распространилась на всех людей), он кивнул:

– И укутаться как следует. Троим будет теплее, чем каждому по отдельности. Так что разворачивай одеяло и раздевайся.

– Что? – Ларсен не поверил своим ушам.

– До пояса, – уточнил Сальваторе.

– Ингрид, ты же ещё в своём уме? Неужели… Да что это такое!

Не слушая его, она сняла всё, кроме лифчика и штанов. Брэтали уселся на пол.

– Иди сюда. И уговори этого типа сделать то же самое, пока он не превратился в сосульку.

– Да ни за что! Лучше насмерть замёрзнуть. – Трясущийся от холода Ларсен, видимо, был от этого не далёк.

– Не стану я его уговаривать! – с нарочитым раздражением заявила Ингрид. – Если так хочешь, Ларс, мёрзни на здоровье.

Брэтали накинул одеяло, как плащ, себе и Ингрид на плечи. Вопросительно глянул на Ларсена.

Тому сделалось совсем худо. А ещё несколько минут спустя ему пришлось забыть и недавние разногласия, и старые предрассудки. Плохо слушающимися руками он стащил с себя одежду. На правом боку у него обнаружился здоровый синяк.

– Ребро, что ли, сломал? – полюбопытствовал Сальваторе.

– Это когда он в последний раз… – начала Ингрид.

– Перестань ты, ещё не хватало объяснять! – прервал было её Ларсен, но без толку.

– Когда он в последний раз за границу ездил. Уже после того, как Паули привезли. На них там напали, еле удалось…

– Ингрид, ради бога!..

– Молчу, молчу.

Ларсен с мученическим видом устроился около Сальваторе. Прижавшись друг к другу, все трое накрылись одеялом с головами.

А снаружи буря свирепела с каждой минутой. Стены палатки прогибались от ветра, крепления угрожающе скрипели, ледяной воздух просачивался внутрь. Холод, конечно, всё равно ощущался. Но его можно было терпеть.

– Брэтали, у тебя жар? – пробормотала Ингрид, погружаясь в дрёму.

– Ага. Простыл, наверное.

Она хотела возразить: маби не может так легко простудиться… Но вместо этого заснула.

Разбудило её какое-то движение. Ларсен выбирался из-под одеяла.

– Буря закончилась?

– Вроде тихо.

Ларсен уже натягивал одежду. Ингрид тоже принялась одеваться.

В палатке было довольно свежо. Но за пару часов, которые прошли с тех пор, как ветер ослабел, обогреватель сделал температуру более-менее приемлемой.

Сальваторе крепко спал.

– Пусть отдохнёт получше. – Ингрид поудобнее укрыла Брэтали одеялом.

Ларсен начал расстёгивать молнию в верхней части палаточной «двери». Внутрь посыпался снег.

– Занесло. Откапываться придётся.

Вечером они поставили палатку входом на подветренную сторону, но ночью направление ветра поменялось.

Ингрид выглянула в образовавшееся в снегу отверстие. Сугробы, каменные уступы, серые тучи, ветер – Каранское плато во всей красе. Путь продолжить вполне можно.

Глубоко вдохнув, Ларсен облегчённо протянул:

– Свежий воздух… Наконец-то!

– Чего это ты так по воздуху соскучился? Лично я предпочитаю тепло.

– Чёрт возьми, Ингрид! – скривился Ларсен. – Тут и воздух не поможет! Мне кажется, я насквозь пропитался его потом. Как будто в постели с ним лежал!

– Так оно и было, – съязвила Ингрид.

– Молчи, без тебя тошно.

– Не будь свиньёй, Ларс.

Ларсен вытащил из рюкзака зубную щётку и полотенце.

– Давай-ка лучше умоемся и поедим. И откопаем вход. Идти надо.

Когда они разгребли сугроб и вернулись в палатку, чтобы как следует отогреться перед дорогой, Брэтали заканчивал завтракать. На полу возле него во множестве валялись пустые обёртки и банки от еды.

– Эй! Нам ещё идти целый день, а то и больше! Такими темпами он всё уничтожит!

– Ларс, не жадничай, – перебила его Ингрид.

– Не старайся, Подкова, – прожевав, успокоил её Сальваторе. – Горбатого могила исправит.

Ларсен раздражённо передёрнул плечами.

Ингрид порылась в своём рюкзаке – вспомнила, что кроме всего прочего брала в дорогу несколько бутербродов, о которых как-то позабыли и до сих пор не трогали. Те из них, которые были с помидорами сыром, отдала Сальваторе. Он не отказался.

К удивлению Ингрид, немного позже Ларсен тоже пожертвовал Брэтали что-то из своих личных запасов. Наверное, чувствовал себя в долгу. Когда Сальваторе молча принял еду, Ларсен недовольно пробурчал себе под нос:

– Как же, дождёшься от маби «спасибо»…

Брэтали исподлобья сверкнул глазами. Но – не как вчера вечером, не сердито. Не вставая с пола, он внезапно подался к Ларсену чуть не вплотную:

– Благодарю тебя! Давай обнимемся и поцелуемся в знак примирения.

Нащупав слабую сторону оппонента, Брэтали теперь издевался. Ларсен шарахнулся от него, как ошпаренный:

– Отстань от меня!

– И не думал приставать, – отозвался Сальваторе, за обе щеки уплетая очередной кусок. – Сдался ты мне.

К полудню они добрались наконец до злополучного маяка. Для маскировки установлен он был на дне ямы глубиной с полметра и прикрыт камнями. Сначала пришлось разгребать снег, потом вытаскивать булыжники. Маяк – устройство размером не больше наручных часов – находился внутри стальной капсулы. Разбираться, что за проблемы с ним возникли, на холодном ветру было трудно. Поэтому снова поставили палатку.

При свете фонаря Ларсен вытащил из рюкзака интеллиджбук и чемоданчик, в котором обнаружился набор инструментов, куча микрокристаллов, волосковые кабели, эф-чипы и даже простенький полисканер. У Брэтали с собой тоже было кое-какое «железо», которое могло пригодиться для ремонта. Ларсен осмотрел маяк и, не обнаружив никаких видимых повреждений, заявил, что попытается провести диагностику. Позволить Сальваторе первым взяться за работу он просто не мог: надеялся доказать Ингрид, что они зря его с собой потащили. Брэтали, не пробуя возражать, ждал своей очереди. И дождался. Дело у Ларсена не заладилось, и ему пришлось уступить место Сальваторе. Тому, чтобы определить и устранить не исправность, понадобилось не больше двадцати минут.

После этого шли до позднего вечера. По сравнению со вчерашней температурой до бури сделалось заметно холоднее. Но ветер почти утих. Наверное поэтому Ингрид, даже несмотря на глубокие сугробы, довольно долго шагала, не ощущая усталости.

Но в конце концов утомились все трое. Ингрид догадывалась, что Сальваторе чувствовал бы себя бодрее, если бы в его распоряжении было что-нибудь посерьёзнее, чем их скудный запас еды.

Радовало одно: Плато осталось позади. Большая часть пути пройдена.

Уже в сумерках впереди показались огни землепашеского поселения.

– До базы идти ещё часа три с лишним, – сказала Ингрид. – Давайте зайдём к землепашцам. Передохнём немного.

Ларсен было заспорил, но быстро сдался. Несколько часов отдыха, действительно, не помешают. А опасности нет никакой – технократов землепашцы не жалуют. Ангелам, правда, тоже не помогают, хотя знают о базе неподалёку. Но сдать – не сдадут. Может, из страха. Может, почему-то ещё.

Человек, встретивший незваных гостей на крыльце дома, на первый взгляд казался суровым – из-за непривычной для городского жителя густой окладистой бороды. Но глаза его смотрели насторожённо, даже опасливо.

Ингрид, не вдаваясь в подробности, объяснила, что они долго шли, и по пути у них закончилась еда. Не будут ли хозяева так добры, не пустят ли ненадолго под крышу, не дадут ли чего-нибудь поесть?

Бородатый ещё не успел ответить ни «да», ни «нет», а из-за его спины, из полумрака пристройки, где столпилось многочисленное семейство, донеслось перешёптывание: «техно… техно…»

– Нет, – поспешила заверить Ингрид, – мы не технократы. А разве они здесь появлялись?

– Нет… но кто вы тогда такие?

– Мы идём на базу. Знаете, тут, недалеко.

– А, база… Люди, которые ездят за границу. Слышали. Но откуда же вы идёте? – продолжал расспрашивать хозяин.

– Из города. Из Катакараны.

– Пешком?

– Да, по Плато.

– Вы неправду говорите, мейс. У этих людей с базы есть машины. Они по Восточному шоссе, в объезд Плато, могут и в город попасть, и обратно. Кто вы такие?

– Ну, так получилось, понимаете, нам именно на Плато нужно было. Правда, мейстер, мы – нейтралы, идём на базу…

– Они – нейтралы. Я – маби, – сказал Сальваторе. До того он стоял чуть поодаль, а сейчас сделал шаг вперёд.

Ну зачем?! Ингрид мысленно выругалась. Ничего бы не случилось, если бы нейтралами считали всех троих. Нет, что ты будешь делать, мабианская гордость не позволила! Теперь можно разворачиваться и уходить.

– Маби? – хозяин в испуге отступил и, кажется, хотел захлопнуть перед ними дверь. Но не сделал этого. Здесь придерживаются суждения, что главе семьи показать себя трусом позорно.

– Ну, заходите, – медленно произнёс он. – Если не побрезгуете нашим хлебом…

В кухне их усадили за стол. Женщины забегали туда-сюда, засуетились, расставляя посуду и накладывая еду. Хозяева, разумеется, вместе с гостями ужинать не стали.

Ингрид пришёл на ум визит к тётушке Матильде. Пища тут, конечно, проще, без претензий на изысканность. Но, так же как тогда, Сальваторе поглощал её в немыслимых количествах. Ел сосредоточенно, не отвлекаясь, не слишком быстро, без жадности.

Хозяин с хозяйкой примостились в дальнем углу кухни. За Сальваторе они наблюдали с таким видом, словно он в любую минуту мог вскочить и сделать неизвестно что.

За дверью собралась целая орава ребятишек. То один, то другой нет-нет да и отваживался заглянуть в кухню. Глаза, расширенные от испуга, смешанного с любопытством, устремлялись на Брэтали. Родители шикали на детей, те исчезали, но ненадолго. Так продолжалось до тех пор, пока отец не велел кому-то из старших увести всех и уложить спать.

Заканчивали ужин в одиночестве: хозяева вышли в соседнюю комнату и долго что-то обсуждали там вполголоса. А потом бородатый вернулся и предложил путешественникам, если захотят, остаться в его доме и на ночь. Ингрид засомневалась, принимать приглашение или нет. А вот Ларсен в этот раз высказался «за»:

– Ночью дорога до базы займёт не три, а все пять часов. Надо отдохнуть. А на рассвете выйдем.

Пожалуй, он прав… Ингрид чувствовала свинцовую тяжесть во всём теле. Глаза слипались.

На комфорт у землепашцев рассчитывать не приходилось. В тесной комнатушке, сильно смахивающей на чулан, всем троим прямо на полу устроили довольно жёсткие постели. Но усталые путники были рады и этому.

Утром их накормили завтраком. Какой-то снеди дали и с собой в дорогу. Поспорить можно, что не в последнюю очередь всё это неожиданное гостеприимство было вызвано страхом рассердить Сальваторе. Наверняка на ночь хозяева не забыли накрепко запереть двери своих спален. А может, для верности и мебель изнутри пододвинули.

База Ангелов была похожа на частную усадьбу, чей владелец явно не страдает от недостатка средств. И любит уединение – иначе ему не пришла бы в голову идея строить особняк на таком расстоянии от мультиполиса.

За высокой оградой обнаружилось трёхэтажное здание. Терракотовый цвет, слегка асимметричная геометрия башен, окон и портиков – артвикторианский стиль, который был популярен чуть менее века назад.

– Брэтали, ты много знаешь про Роберта Витсварта? – спросила Ингрид, пряча в карман электронный «ключ», которым открыла ворота-ширму.

– Да не то чтобы очень много. «Первый маби» – это неправда. Смена офстата – только формальность. Первыми были пациенты седжентской больницы, а Витсварт приехал к Мабиусу годом позже. А почему ты про него вспомнила?

– Это был его дом. Один из его домов.

– Да, я слышал, деньги у него водились. Несмотря на то, что он не из богатой семьи происходил.

– Он разбогател ещё когда был технократом. Написал хороший по тем временам антивирусник. А вот программа для сферы денег ему не принесла. Сферы сначала считались экономически невыгодным изобретением даже для промышленного использования, да?

– Да. Только называть первый виртконструктор времён Витсварта «сферой» всё равно, что воздушный шар – космическим кораблём. А как домик-то этот к Ангелам попал?

– У Витсварта были родственники-нейтралы. Дом по наследству достался его двоюродной сестре. Норману Келли она приходится бабушкой. Нам с этим домом ужасно повезло: есть всё необходимое, автономные коммуникации. Их нужно было только немножко подновить, Витсварт ведь мало жил тут, и после него – никто. Да ещё Норман посадочную площадку для мини-лайнера построил. Она позади дома, отсюда не видно.

– Наверное, вам не только с домом повезло, но и с другим витсвартовским наследством?

– В общем, да. Денег наше дело порядочно требует.

– По-моему, это хорошее применение для них.

Задерживаться на базе Брэтали не стал, хотя Ингрид уговаривала, уверяя, что он никому здесь не помешает.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Но лучше я сейчас вернусь в «Мегу». Отмоюсь от землепашеского радушного приёма.

– Уж не так-то у них и грязно было, – улыбнулась Ингрид.

Но на самом деле ей и самой хотелось поскорее принять горячий душ.

– А «Мегалит»?

– Думаю, мои отношения с технократами вот-вот закончатся.

– И… куда ты потом?

– Зайду к психологам. А дальше – посмотрим.

– Ну ладно… увидимся, наверное, не скоро. Но обязательно увидимся! Я вернусь в Катакарану. Вот начнём налаживать работу с психологами… Так что – до свидания, не прощай. И, ради бога, на этот раз не удерживай меня от благодарности!

Она обняла Брэтали за шею и быстро, но крепко поцеловала в щеку. Так быстро, что Ларсен не успел возмутиться.

До Катакараны Сальваторе довёз Тай. Путь на «Орнитусе» по Восточному шоссе занял меньше двух часов. От снежных заносов дорогу уже успели очистить.

– С Паули всё в порядке, – сказал Брэтали, когда они подъезжали к «Меге».

Вирджин глянул на него искоса и снова уставился на дорогу.

– Да… я знаю, он у психологов. Я тоже хотел бы у них побывать.

– Ещё побываешь.

* * *

– Как вы сказали? Мейстер Сальваторе? Разве вам назначено?..

Секретарь Сюзанны Авиджио растерянно уставился на Брэтали.

– Нет, не назначено. Но, думаю, командор Авиджио поговорит со мной. Если, конечно, не занята сейчас.

– Да, можете пройти… – озадаченно протянул секретарь после звонка в кабинет начальницы.

– Я решительно вас не понимаю, мейстер Сальваторе, – холодно заявила Сюзанна. – Почему вы так затягиваете с ответом? Я жду объяснений.

– Я отказываюсь от технократского статуса.

– Что?

– Отказываюсь, командор Авиджио. А предложение насчёт выборов ещё действует?

– По-моему, вы забываетесь, молодой человек!

– Я согласен. «Мегалит» финансирует мою кампанию… и я иду на выборы. Только с одним условием. Не как технократ, точнее, не как маби, милостью «Мегалита» переделанный в технократа, а как депутат от мабианской партии. Чтобы защищать наши интересы. Потому что я никогда не буду ни полутехнократом, ни четверть.

Авиджио сохраняла самообладание с видимым трудом.

– Вы собираетесь диктовать нам свои условия? И какие… Смешно! С одним своим мабианским самосознанием вы здесь никому не нужны. Ещё никогда в Палате не было представителей от маби. И не будет. Мы этого не хотим.

– А где же равные права для всех, о которых так любит рассказывать в своих интервью мейстер Мирциано? – вкрадчиво поинтересовался Брэтали. – Да, в Палате не будет маби. Но не потому, что этого не хотите вы. Политику давно превратили в грязь. А мы не любим грязи. Мне просто была интересна ваша реакция.

Она не успела ничего ответить. Дверь кабинета распахнулась, и явился Стейниц. За ним вбежал секретарь, окончательно выбитый из колеи и причитающий:

– Командор Стейниц! Нельзя без предупреждения!

– Выйдите, Морис! – скомандовала Авиджио.

Секретарь исчез.

– Вас кто сюда звал? – свистящим шёпотом обратилась она к Стейницу. – Как вы смеете врываться?

– Извините, командор, но Сальваторе мой подчинённый. И за проступки наказывать его должен именно я. Он отсутствовал на рабочем месте…

Брэтали глядел на обоих мегалитовцев с нескрываемым отвращением.

– Я перестал быть послушным, командор Стейниц? И вы примчались устроить публичное наказание?

Теперь настала очередь Стейница оскорбиться.

– Что-о?!

– Я больше вам не подчинённый. И вообще никому. Командор Авиджио, вашей с командором Ситгоффом говорящей куклой я быть тоже не намерен. А вы, командор Стейниц, можете не опасаться: я вам не соперник, вашу должность занимать не собираюсь. Я ухожу из компании.

15. Одно начало

Лицо психолога было наполовину скрыто капюшоном, но Йонне Силвера Сальваторе узнал без труда.

– Мне бы мастера Шэна увидеть…

– Он сейчас в городе. Но скоро должен вернутся. Если хочешь, подожди в Кристальном зале.

– Да, я подожду. Спасибо.

– Как твои дела в «Мегалите», Брэтали?

– В «Мегалите»? Наши пути разошлись.

– Мирно или не очень? Врагов себе не нажил?

Сальваторе неопределённо пожал плечами:

– Ничего такого, что могло бы им угрожать, я не сделал… На крайний случай, от тотала укрыться всегда сумею.

Йонне понял вдруг, что с Брэтали творится что-то не то, и причина этого – вовсе не проблемы с работой. В прошлые их встречи Сальваторе был так уверен в себе… Теперь – нет. Кажется, он даже немного нервничает. Как будто пытается решиться на что-то, но сомневается, нужно ли.

– О чём ты хочешь поговорить с мастером?

– Как-то он сказал, что может… помочь разобраться кое с какими трудностями.

– Возможно, и я могу.

– Нет, ты ещё слишком маленький, – покачал головой Брэтали.

Йонне изобразил на лице лёгкую безмятежную улыбку.

– Ну, ладно, не совсем маленький, – полусерьёзно продолжил Сальваторе. – Но всё-таки, мастер Силвер, я дождусь твоего наставника.

Узнав, что Сальваторе в городке психологов, Шэн даже не зашёл в свою квартиру на третьем этаже Зелёного дома, сразу поднялся на пятый, в Кристальный зал. И увидел, что Брэтали сидит в кресле, а на коленях у него свернулся серый котёнок.

– Обычно Юки не проявляет такого доверия к незнакомцам, – с улыбкой заметил мастер.

– Правда? А мы с ним подружились…

Звук голоса потревожил котёнка. Он спрыгну на пол, но далеко не убежал. Остался в комнате, с любопытством наблюдая за людьми.

– Мастер, я сразу скажу: то, что я пришёл, ещё ничего не значит.

– Хорошо, – кивнул Шэн. – Я понимаю.

– Мне не верится, что один человек может знать другого лучше, чем тот знает себя сам. Но я… зашёл в какой-то тупик. С работой на технократов не вышло. Потом эта дурацкая идея – изображать из себя тайного агента в «Мегалите»… Я действительно тогда как не в своём уме был, вы правильно сказали. А раз вы один раз оказались правы… – он помолчал, глядя куда-то в сторону. – Как вы считаете, это всё из-за того, что маби всегда будут лишними в человеческом обществе?

– Дело не в этом. Помнишь, о чём я просил?..

– Помню. Но зачем? Неужели никак нельзя обойтись без этой вашей телепатии? Просто скажите, что обо всём этом думаете.

Шэн приоткрыл окно. В комнату подуло холодной свежестью.

– Сказать я могу что угодно. Другой вопрос – поверишь ли ты? Но я не тороплю тебя с ответом. А пока… расскажи мне о Витории.

– Мастер! Вы обещали никогда не делать этого без моего согласия!

– Я держу слово, Брэтали. О ней я знал ещё задолго до своего обещания. Ещё в поезде.

– В поезде?..

– Да. Кто такая Витория? Ты любил её?

– Витория умерла!

В этом крике смешались боль, гнев, желание спрятать своё прошлое от постороннего и… желание открыться.

– Вы любили друг друга… – это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.

– Сейчас мне меньше всего хочется говорить о любви, мастер, – уже спокойнее откликнулся Брэтали.

Но слова Шэн разбудили память о прошлом, которую не стёрли ни смерть, ни время.

* * *

Солёные водяные брызги. Тревожные крики чаек. Ветер. В тот день ветер дул сильнее, чем обычно…

Холод чугунных перил обжигает ладони. Внизу плещутся тёмно-зелёные волны, разбиваются о чёрный гранит. Море, как всегда, неспокойно, как будто хочет вырваться из каменных границ, в которые загнали его люди.

По Вэлидской набережной целый день можно идти, никуда не сворачивая. Мимо кафе, ресторанов и кинотеатров, мимо вилл с видом на море, которые любят здешние состоятельные технократы и ортодоксалы. Мимо домов попроще и пооднообразнее, и дальше – вдоль портовой территории, через исторический район – до самых трущоб.

Они с Виторией любили гулять по набережной. Приехав сюда сегодня, по пешеходной дороге обогнули порт, посмотрели издали на силуэты грузовых кораблей. В порту – своя, особая жизнь. Постоянная человеческая и машинная суета, шум, грохот, густые запахи перебивают один другой – то потянет чем-то резким, химическим, то рыбой, то дымом от горящих мусорных свалок.

За портом – исторические кварталы. Так называют небольшую часть какого-то из тех городов, которые поглотил разросшийся Валла-Вэлид. Её специально сохранили нетронутой. Некоторым домам тут почти по тысяче лет.

Витория и Брэтали остановились неподалёку от Музейного собора. Облокотившись на перила, стали смотреть вдаль. Это как другой мир… Там – уже не город. Там – горы, снежные вершины, от которых, кажется, совсем близко до неба. Увидеть их можно потому, что набережная по всей своей длине огибает большой залив, глубоко вдающийся в берег.

Ветер трепал волосы Витории. Пряди закрывали её лицо, и лица Брэтали касались тоже. У Витории были длинные прямые волосы холодного металлического оттенка. Она никогда не забирала их в причёску, не заплетала кос – всегда носила нароспуск. Таких глаз, как у неё, фиолетово-серых, Брэтали не видел никогда и ни у кого. Тонкие губы, когда она молчала – а молчала она намного больше, чем разговаривала – бывали плотно сжаты. На правой щеке белел недлинный, но отчётливо заметный давно заживший шрам. Она не рассказывала, от чего он. А спросить Брэтали так и не успел.

Внешность Витории говорила о сильном характере. Но выражение её лица часто бывало таким далёким… Именно – далёким. Она могла внимательно слушать, или делать какую-то работу, но выглядела при этом так, словно её мысли где-то далеко, очень далеко от этого места и времени. Вот так же и в тот день: она смотрела на море, на горы, но видела ли она их, или что-то другое – Брэтали не знал.

Работала Витория санитаркой в двадцать девятой вэлидской городской больнице. Точнее, в мабианском отделении двадцать девятой больницы. Такие есть – ведь маби, несмотря на всю свою жизнестойкость, тоже иногда нуждаются в медицинской помощи.

Руководство больницы отличалось лояльностью и не возражало против того, чтобы мабианский персонал трудился и в других отделениях. Главным образом, конечно, из-за высокой работоспособности маби. Но многие пациенты к такой лояльности склонны не были. Поэтому переводы случались довольно редко и ненадолго. И всё равно Витория их не любила. Ей не нравилось работать в отделении для людей. Точно так же, как Брэтали не нравилось учиться в университете, где и студентами и преподавателями были только люди.

Познакомились они около года назад. Вместе, в одном доме, не жили, но отношения сложились почти постоянные. С другими, до неё, у Сальваторе получалось иначе. Было просто общение, которое иногда становилось… более близким. Ничего серьёзного.

С Виторией у Брэтали нашлось немало общего. Но дело даже не в этом… Он сразу увидел в ней что-то такое, что стало ему небезразлично. Что-то особенное. Кажется, она тоже чувствовала так… Кажется. С уверенностью он утверждать не смог бы.

– Мы похожи, – сказала однажды Витория. – Мы оба ищем. И не находим. Потому мы и нашли друг друга. Но это не то, что мы искали, правда?

Да, это была правда.

Постояв ещё немного на набережной, они направились в Музейный собор. В исторических кварталах это была одна из самых красивых и необычных построек, посещать которую могли все желающие. Но отыскивалось таких желающих не много. Вот почему тут можно было найти редкое для мультиполиса уединение.

Брэтали заходил сюда и до знакомства с Виторией. Ему нравилось сочетание лёгкости и тяжеловесности, запечатлённое в архитектуре здания. Собор не выглядел жалким осколком прошлого. Остроконечные башни гордо и величественно возносились в неприветливое серое небо. Под сводами царили полумрак и тишина. Брэтали любил бродить здесь, разглядывая замысловатую резьбу, покрывавшую тёмные от времени стены. Любил смотреть на море и горы у горизонта через узкие стрельчатые окна. Витражи расцвечивали пейзаж яркими красками. И вдобавок напоминали о музыке. О «Кристалл роз», которых он так часто слушал в последнее время. Цветок на оконном витраже – символ группы. Недавно он даже купил майку с такой картинкой.

Как оказалось, Витория тоже нередко бывала в Соборе. Впервые встретились они не здесь, но приходить стали вдвоём.

Погуляв по залам и коридорам, они уселись на нижних ступенях лестницы, возле окна.

– Вит, – позвал Брэтали. Хотя и негромкий, но это был именно зов, как будто она не рядом, а на расстоянии от него. – Вит, ты знаешь Дэвида и Аспен?

– Дэвид… Тот парень, который был в субботу в клубе? И девушка с ним?

– Да, они. Мы с Дэвидом сейчас часто видимся. Вчера он говорил, они с Аспен… ну… стали жить вместе, поклялись быть верными друг другу и всё такое. А мы…

– Я тоже один раз поклялась, Брэтали. Поклялась никому никогда не давать никаких клятв.

– А я… думаю, я мог бы…

Витория тихо рассмеялась глуховатым, грудным смехом.

– Нет, сердце моё. Это всё настроение… В другой раз ты не сказал бы так.

Наверное, это тоже была правда.

– Разве мало того, что у нас есть? – продолжала Витория. – Вот если бы я умерла, ты принёс бы цветы на мою могилу? Ведь достаточно знать…

– Да, – не раздумывая, ответил он. – Синие ирисы.

– И я тебе. Алые розы.

Так они сидели ещё долго, а потом Витория обняла Брэтали, и он придвинулся ближе, склонив голову ей на плечо.

Она не принесла ему красных роз. Не пришлось. Но Брэтали сдержал своё обещание.

* * *

– Она ездила на мотоцикле, – произнёс Сальваторе, мыслями находясь там, в том дне. – Любила скорость. Знаете, мастер… она ушла, и иногда я думаю, что по-другому не могло быть.

– Почему?

– Не знаю, как объяснить. Просто… если бы всё продолжалось, мы искалечили бы друг друга своей любовью. Мы были слишком сильные. Оба. Вот так. Только… почему-то – она… не я.

– Зря ты считаешь так, Брэтали. Прошлого не изменить, но по-настоящему сильные тем и сильны, что могут позволить себе забыть о своей силе.

– Да, мастер… прошлого не изменить.

Сальваторе стоял, опустив голову. Человек, замерший на краю. Как никогда близко к краю.

– Я знаю, Брэтали, решиться нелегко.

Шэн поднялся и подошёл к нему. Чёрная ткань, которая закрывала лицо мастера, была точно преграда, разделяющая их – два разных мира.

– Иногда мы должны делать выбор. Потому что настоящее изменить можно, – сказал Шэн и откинул капюшон на плечи.

Брэтали невольно вздрогнул. Нет, мастер не прятал под покровом никакого уродства. Но слишком необычно было такое сочетание несочетаемого. Резкость в нижней части лица, усмешка человека, который знает недостатки мира и людей… И вдруг – глаза такого светлого, чистого цвета, какого бывает небо в ясный день. Нет – отражение этого неба в тихой прозрачной воде. Глаза, из которых, не переставая, льются слёзы, оставляя мокрые дорожки на щеках – там, где их обычно скрывает тень от капюшона.

– Так что ты решишь, Брэтали?

– Да. Мой ответ – да, – через силу произнёс Сальваторе. Шэн понимал, чего ему это стоило.

– Что я должен делать?

– Почему ты стал виртуальщиком?

– Что?

– Почему выбрал это занятие?

– Виртпространство… иногда помогает понять что-то о самом себе. Что-то… что за мыслями. А иногда – позволяет создавать что-то новое, полезное для других.

– Представь, что ты сейчас в виртпространстве.

Шэн положил руки на плечи Сальваторе. Тот инстинктивно отпрянул.

– Я не играю в эти игры, Брэтали, – улыбнулся психолог. – Никаких подвохов, правда. Ты поймёшь.

Брэтали смотрел в его глаза, изо всех сил стараясь себя контролировать. Он точно знал: стоит ему ощутить постороннее проникновение в свои мысли, он так же машинально попытается «закрыться» духовно, как минуту назад хотел отстраниться физически.

Ведь он дал согласие… значит, должен…

Но хочет ли он этого теперь?

И оно действительно пришло, желание отступить. Сальваторе уже почти крикнул «нет!» – но было поздно.

Они очутились где-то совсем не там, где были только что. Брэтали показалось, что они упали сюда с высоты, хотя какая-то часть сознания подсказывала: никакого падения не было. Он чувствовал растерянность и безысходность. Точно в западне…

Вокруг было тихо, пусто и неясно.

– Где мы? – в голосе Сальваторе прозвучало плохо скрытое волнение.

– В начале, Брэтали.

Шэн двумя пальцами коснулся его виска. Жест смахивал на то, как изображают приложенный к голове пистолет.

– Лучше бы я не спрашивал, мастер, честное слово. Я не верю.

Брэтали осмотрелся. Сделал несколько медленных шагов.

Окружающее обрело чёткую форму. Шэн и Сальваторе находились в большом зале. Стены и пол – из грубо обработанного серого камня, высокий куполообразный потолок поддерживали мощные колонны с капителями в виде цветочных бутонов: орнамент довольно примитивный. По стенам развешены какие-то щиты с гербами и древнее оружие. Окна забраны ажурными решётками. За ними сквозь туман едва виднеются приземистые башни соседних зданий.

– Мне не приходилось бывать в таком месте, мастер. Я не могу его помнить.

– Ну, не тебя учить тому, что не обязательно бывать где-то, чтобы представить себе… И мы ведь вдвоём здесь.

– Так это ваши воспоминания?

– Нет. Не важно.

– Ну и что всё это означает? Я не вижу тут ничего…

– Ледяные кинжалы, Брэтали. Если хочешь, я помогу вытащить их из твоего сердца.

– Не говорите со мной так! Не понимаю я эти ваши туманные речи.

Шэн прошёлся по залу от одной колонны до другой.

– Обиды, боль от оскорблений, унижений. Неприязнь, которая накопилась в душе. Это твои кинжалы. С ними тяжело жить.

– Да. Но я не могу по-другому. Не могу доброжелательностью отвечать на презрение.

– Презрение людей к маби – это наш позор. Но ожесточённость мешает тебе заглянуть в себя глубже. Туда, где нет принадлежности к маби или людям.

– И… из-за этого я не могу понять, чего же всё-таки хочу в жизни?

– Думаю, да.

Сальваторе с сомнением покачал головой.

– Я никогда не научусь прощать, мастер. Любить врагов и всё такое…

– Не ставь таких огромных целей. Скажи, ты смог бы полюбить человека?

– Я… встречался с людьми.

– Не то, Брэтали, – возразил психолог.

Сальваторе сразу хотел что-то ответить, но запнулся. И только через долгую паузу сказал:

– Может быть, мастер. Да. Может, смог бы.

– Значит, попробуем избавиться от твоих кинжалов?

– Попробуем.

– Я помогу залечить раны от них. Но и ты сам должен постараться. Открытыми раны остаться не должны.

– Не останутся…

Внезапно Сальваторе обнаружил себя лежащим на полу, на спине. Он не мог пошевелиться, не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Шэн стоял рядом, глядя сверху вниз. Смотрел сосредоточенно и, вроде бы, ободряюще. Но Брэтали всё это не нравилось. Не слишком приятно чувствовать свою беспомощность.

Мастер, наклонившись, взялся за рукоять меча, который торчал из груди Сальваторе. Тот только сейчас этот самый меч и заметил. С ума сойти…

Психолог медлил. Как будто ждал чего-то… Ждал от него, Брэтали.

– Я не могу, мастер, – даже слова, слабое шевеление губ, и то дались с трудом.

– Не сдавайся. Один я не справлюсь.

Ладно… он не будет сдаваться. Не будет…

Почему так тяжело сделать одно простое движение? Немного переместить руку… согнуть в локте…

Не сдаваться.

Брэтали дотронулся до лезвия. Холодное… Обхватил, крепко стиснув кулак, и дёрнул вверх. Наверное, он ничего не добился бы, только изрезал бы ладонь. Но в этот момент Шэн потянул меч за рукоять.

Конечно, всё это – клинок, преодолённая неподвижность, струящаяся кровь – лишь символы. Отражение действий сознания Шэна и реакции на них сознания Брэтали. Но так похоже на реальность… На совершенно нереальную реальность.

Лезвие не просто вытаскивалось. Оно таяло. Сталь одновременно была и льдом.

За первым клинком последовал второй, и третий…

Раны болели. Но появилось что-то ещё, что-то менялось…. Что – пока не понять. Видно только, как распускаются каменные бутоны на капителях колонн, превращаясь в цветы. И исчезает оружие на стенах. И туман за окнами, кажется, светлеет.

…Когда всё закончилось, оказалось, что Сальваторе и психолог стоят друг напротив друга в Кристальном зале. Ну да, так и должно быть.

Шэн закрыл лицо, а Сальваторе тяжело опустился в кресло. Он сидел, уронив голову на руку, подпирая лоб ладонью.

– Теперь тебе лучше всего как следует выспаться, Брэтали, – посоветовал психолог. – А продолжим завтра.

– Завтра мне опять прийти сюда, в городок?

– Тебе не обязательно уходить. Можешь оставаться у нас, сколько хочешь. В «Меге» ты ведь больше не живёшь?

– Да. И другое жильё ещё не снял.

– Ну вот. Зачем на ночь глядя идти искать крышу над головой? Подожди немного, пока приготовят комнату.

На первый этаж Зелёного дома Сальваторе проводил Йонне.

– Наверное, поскромнее, чем у технократов, но нам не до излишеств.

– Я излишеств и не люблю, – откликнулся Брэтали.

Здесь есть ванная, и есть кровать, на которую можно свалиться и заснуть, и забыть всё. Остальное – не важно.

На следующий день они с Шэном вновь встретились там же, в Кристальном зале. Внезапно вспомнив о Гае Юлии, Брэтали спросил о нём.

– Сейчас он решил поработать в команде Симоны, – сказал Шэн. – Так что возвращается время от времени за границу, но совсем с другой целью.

– Ясно…

Вообще-то, проснувшись утром, Брэтали собирался поговорить с психологом не о бывшем легионере. А о том, что увидел вчера, взглянув мастеру в глаза.

У кого-то он уже видел такие глаза. Нет, не такие – похожие. Те глаза не были добрыми и спокойными. Они горели ненавистью и бессмысленной злобой. Но припомнить, чьи это глаза, никак не удавалось.

Ещё эти слёзы… Мастер не плакал, в обычном смысле. Слёзы просто текли непрерывно. И не доставляли ему неудобств, которые сопровождают плач – вроде насморка или покрасневших глаз, не влияли на выражение лица: оно не было постоянно грустным, а менялось, как у любого другого человека. Но как такое может быть? Вот о чём хотел спросить Брэтали. И окольных путей, по своему обыкновению, искать не стал.

– Отчего это у вас это, мастер? – Сальваторе сделал жест, как будто вытер слёзы со своего лица.

– Точного объяснения я и сам не знаю.

– Но не всегда же так было?

– Не всегда. Но история давняя.

Психолог задумчиво помешал ложкой в чашке из тонкого расписного фарфора. Такая же чашка стояла и перед Брэтали, на этот раз отказываться от чая он не стал.

– Было так. Выучившись кое-чему, я вообразил, что очень много знаю и умею, и могу помогать людям. Но всё, на что оказался способен на самом деле – видеть боль, видеть страдания, и ничего больше. В такие моменты неминуемо отчаиваешься, и начинаешь зря растрачивать силы. Я заблудился в полуправдах. Тогда и появились эти слёзы.

– А мастер Дамо? Он не мог вам помочь?

– С некоторыми вещами человек должен разобраться сам. Мастер Дамо ждал, что будет дальше. И ещё один мой учитель, женщина по имени Ида Кин, она тоже ждала…

– И что было дальше?

– Я… понял кое-что об устройстве мира. И решил, что сострадание без любви, без спокойствия и радости значит мало. Настолько мало, что не можешь помочь даже себе, не то что другим.

– Разве можно, видя боль, не закрывая на неё глаза, оставаться спокойным? Радостным?..

– Трудно… Но если не сумеешь – всё зря. Надо стать больше, чем боль. Не судить, а осознать взаимосвязь… нашу общую ответственность. И – действовать. Мой выбор был, по сути, простой: или стоять на месте, или сделать шаг вперёд.

– Я понял, о чём вы говорите. Вы научились лечить людей, да? Лечить… необычным способом.

– Мы называем это – лечить с помощью силы. Слово «сила» давно прижилось, хотя оно может ввести в заблуждение. Сам способ – не универсальный, как всё вообще, работает, только если есть подходящие условия. Но… часто довольно эффективный. А насчёт меня ты прав. За три дня я выучился большему, чем за предыдущие несколько лет. Но, само собой, без этих нескольких лет у меня бы ничего не получилось. Я сказал мастеру Дамо, что готов… готов сделать этот шаг. Отправился в Эстхелминг. И сделал. Конечно, и после того не всё шло гладко. Люди все разные. Кто-то ответит добром на добро, кто-то не примет всерьёз, кто-то ударит в спину. Но приходит момент, когда это перестаёт иметь значение. Пусть десять над тобой посмеются, а двадцать – прогонят. Но одному удастся помочь. Вот что важно. Да, а слёзы так с тех пор и остались.

Брэтали вздохнул:

– Всё это странно… Хочется верить, что возможно. Но не знаю…

– Не обязательно знать, если можешь сделать. Смотри.

Шэн подошёл к окну и отодвинул занавеску, скрывавшую часть подоконника. Сальваторе не сразу понял, что лежит там – какая-то сухая ветка, мусор. Или…

– Тот цветок, который я притащил в прошлый раз?

– Тот.

– Почему вы его не выбросили?

Роза засохла. Лепестки почернели, превратились в невзрачный комок – точно сгорели.

– Подумал, что он ещё пригодится.

Шэн снял капюшон и взял цветок с подоконника. Сальваторе невольно затаил дыхание – наверное, от малейшего движения лепестки осыплются. Или вовсе развеются невесомым пеплом…

Держа розу в руке, Шэн подошёл к Брэтали.

– Ну? Сделаем это вместе?

– Вы смеётесь, мастер.

– Нет.

Сальваторе недоверчиво покачал головой. Но всё-таки протянул руку. Теперь они вдвоём держали цветок за хрупкий, лишённый жизни стебель.

Как это произошло, Брэтали не понял. Кажется, начал это движение Шэн. И заодно показал направление ему, Брэтали. А дальше всё получилось уже само собой. Сальваторе ясно почувствовал, как по руке заструилось тепло. Источник его находился где-то в центре тела. А может, так только казалось, и к телу это вообще не имело отношения. Может, они с мастером просто сосредоточенно искали что-то где-то очень-очень далеко… Искали – и нашли.

Стебель розы вновь наполнялся жизнью. И эта жизненная энергия двигалась вверх, к цветку. Он посветлел, лепестки расправились, разгладились, стали нежными и бархатистыми. И следа не осталось ни от мёртвой черноты, ни от тех ран, которые когда-то нанёс Брэтали, небрежно смяв бутон.

Они разняли руки, и Шэн поставил цветок в стакан с водой, забытый кем-то на чайном столике.

– Мастер, почему тогда вы отказались? Дали понять, что всё это выдумки. А теперь…

– Тогда ты хотел чуда или вызова. Теперь – знания. Это разные вещи.

– Да… точно.

– Давай закончим начатое.

– Давайте.

В этот раз было почти как вчера: неподвижное «падение» в неизвестность. Но место, куда они попали, совсем другое. Ещё толком не оглядевшись, Брэтали догадался, что стоит на вершине горы. Похоже, он бывал здесь раньше… Когда? Во сне… Но во сне всё было как-то более сурово и величественно. Над головой в темноте космической сферы сверкали холодные бриллиантовые россыпи звёзд… Но гора была та же самая, только сейчас она стала ниже, превратилась в высокий холм. И всё вокруг сделалось более земным.

Но земным ли? Где на земле можно чувствовать себя так спокойно, слышать голоса птиц, лёгкое дуновение ветра и мгновениями – даже тишину?

Одежда Брэтали почему-то изменилась. Вместо джинсов и чёрной футболки с красной кляксой на груди на нём оказалась лёгкая, свободно спадающая туника из тонкого неотбелённого полотна, подпоясанная простой верёвкой. Ног, обутых в открытые сандалии, мягко касалась шелковистая зелёная трава.

В прошлый раз, во сне, он хотел взглянуть вниз с этой горы, но не успел. Что-то помешало.

А теперь не мешает ничего. Нужно только сделать несколько шагов. Но отчего-то он медлил.

Что он увидит там? Откроются ли ему какие-то тайны?.. А вдруг они из тех, которые лучше не знать? Или… вдруг там нет совсем ничего? Неизвестно ещё, что хуже…

И всё-таки он преодолел это расстояние, подошёл к самому краю, к скалистому уступу, на котором не росла трава. С этого обрыва хорошо видно всё, что внизу.

Там был город. Всего лишь город. Но как же отличался он от всех других городов, которые Брэтали приходилось видеть! Как непохож он на Катакарану с её небоскрёбами, мчащимся транспортом, с её сталью, стеклом и бетоном…

На улицах этого города нет слишком высоких зданий. В архитектуре домов много округлых и кубических форм. Цвета крыш и стен – белый, бежевый, песчаный… Подробностей Брэтали не мог рассмотреть из-за большого расстояния. Но видел, что город утопает в зелени, столько там садов, парков и тенистых аллей.

Было раннее утро. Город пробуждался – без шума, без спешки. Стряхивая остатки сна, он как будто улыбался перламутровым краскам нового дня, радовался восходу, открывался навстречу жизни. А в тихом воздухе чувствовался какой-то чудесный аромат. Знакомый, и в тоже время – необыкновенный… Сальваторе понял, что пахнет только что испечённым хлебом и чуть-чуть дымом.

Он пригляделся внимательнее. Так и есть: кое-где к небу поднимаются тонкие дымки. Пекари пробудились всех раньше, чтобы с утра у горожан был свежий хлеб.

Брэтали смотрел вниз, и незнакомые, а может, просто забытые чувства оживали в душе. Тоска по чему-то далёкому, потерянному, или несбывшемуся… Но тоска без боли, светлая. И предчувствие чего-то нового… И ещё он понял вдруг, что любит всех этих горожан, незнакомых, кого не видел никогда – как любят детей или друзей.

Вот только что это за город? Виде́ние из далёкого прошлого? Или туманное будущее? Или вовсе другой мир, населённый совсем другими людьми…

Не важно. Если есть на свете прекрасное, оно здесь. И сейчас.

Но вспомнился внезапно красный катакаранский закат, острые шпили, сеть скоростных дорог…

Брэтали оглянулся через плечо. Шэн молча ждал.

Выражение мягкой, чуть грустной задумчивости исчезло с лица Сальваторе. Он нахмурился и сказал почти резко:

– Это уже слишком, мастер. Вы делаете из меня какого-то ангела. Напрасно.

Психолог улыбнулся:

– Это не имеет значения. Главное – ты нашёл выход, Брэтали.

– Какой выход?..

– Вчера ты говорил, что оказался в тупике. А что сегодня об этом думаешь?

– Я… не знаю. Может, мы все не так уж отделены друг от друга, как я считал, но… Нет, не знаю.

– Но у тебя ведь получилось. Получилось увидеть кое-что важное об устройстве мира. И не только увидеть.

Они «вернулись» в Кристальный зал, из которого, конечно, никуда и не уходили. Шэн передвинул стакан с розой на середину чайного стола.

– Вселенная начинается там, откуда ты на неё смотришь, Брэтали. С того, что в твоём сердце. Но есть ещё одно начало – для тебя, для всех. И на самом деле это не два различных начала… Когда это понимаешь, исчезает разница между внешним и внутренним. Исчезают разногласия и вражда.

Ты всегда знал это – больше чувством, чем рассудком. Именно поэтому ты стал виртуальщиком. Поэтому ушёл от технократов. Ты способен отдавать много силы. Твоя сила – созидание. Работа с виртпространством – одна из возможностей её примененять. Но пытаясь использовать её для разрушения, заходишь в тупик. Это неправильное направление.

– Что всё это значит: сила, созидание, правильное направление?..

– Ты знаешь. Это можно назвать другими словами. Но разные люди привыкли к немного разным словам.

Сальваторе долго смотрел на цветок. Потом поднял глаза на психолога.

– Кажется, я начинаю понимать ваши загадки, мастер. – Его голос звучал спокойно, даже с лёгкой несерьёзной интонацией. – Говорите, работа с виртпространством – только одна из возможностей применения…

– Да. Как любое творчество, как труд художника или музыканта – только одна из многих возможностей. Есть люди, чьё творчество разрушительно по своей природе. Но это не твой случай.

Сальваторе согласно кивнул и одним глотком допил остывший чай.

– Мастер… вы ведь ждали от меня какой-то помощи. С этим, похоже, вышла ошибка.

– Нет, Брэтали. Не ошибка.

– Правда? Ну… это хорошо. Хотя понятия не имею, чем мог вам помочь.

* * *

– Ты точно решил уехать?

– Да, сейчас так лучше. Но вряд ли это насовсем. Я уже уезжал из Караны, и возвращался. Рано или поздно в этот город всегда возвращаешься…

Сальваторе и Йонне шагали по дорожке, расчищенной в снегу вокруг пруда. За неделю, которую Брэтали провёл у психологов, они с Сивером часто виделись и немало говорили о самых разных вещах. Это, конечно, была ещё не дружба, но симпатия и взаимное уважение между ними установились.

– Куда направишься?

– В Вэлид. Здесь, в Каране, иногда такое чувство… как будто душно, как будто воздуха нет.

Силверу можно было говорить, что думаешь, не растолковывая при этом всего до конца. И не опасаясь с его стороны вопроса, на который отвечать не захочется.

– Надо на всякий случай дать тебе координаты вэлидских психологов. А работать где собираешься?

– Ну, это не проблема. Пока ничего связанного с моей профессией не хочу. А физический труд всегда найдётся. Слушай, Йонне, я хотел спросить: в Воздушном доме я видел портрет одного человека. Тёмные глаза, длинные волосы, улыбка… Я потому спрашиваю, что он показался мне немного похожим кое на кого.

– Понял. Это Лориус Нэриум. Знаешь о таком?

– Он был одним из первых психологов?

– В общем, да. Если бы ты видел фотографии мастера Дамо в молодости, Нэриум, наверное, мог бы показаться тебе похожим на него. Но отдалённо, взглядом, разве. Родство у них неблизкое.

Брэтали фотографий Дамо ни в молодости, ни в каком другом возрасте не видел. Непсихологу их видеть было негде. Но заинтересовавшее его сходство тоже касалось взгляда, глаз, скорее не тёмных даже, а совершенно чёрных. Такие же глаза были у старика из сна про восхождение в горах. Чернота этих глаз, казалось, могла становиться отстранённой, почти космической. Но могли они смотреть и по-другому – с пониманием и добротой.

Портрет, впрочем, привлёк внимание Сальваторе не только этим сходством, странным пересечением реальности и мира снов. У Нэриума было удивительное лицо. Молодое, оно в то же время находилось как бы вне времени. И красота его сияла такой безупречностью, что не представлялось возможным отнести её к мужскому или женскому типу. Это было что-то абсолютное – с трудом верилось, что внешность может настолько приблизиться к совершенству. Мягкая улыбка и спокойствие в чертах не вводили в заблуждение: становилось ясно, что это лицо человека, невероятно сильного духом, перешагнувшего множество границ.

– Да, чуть не забыл, – спохватился Силвер. – Симона ещё в Эбер-Харте, а вот Ангелы уже вернулись. Мастер Фир вчера встречался с ними по какому-то делу, и Норман Келли передал кое-что для тебя в благодарность за помощь с тем маяком. Фир искал тебя вечером, но ты рано лёг спать. Идём, заберёшь эту… посылку.

– Ну вот ещё, – недовольно протянул Сальваторе. – Не нужно мне ничего.

– Да ладно, по-моему, это не какой-то «возврат долга», на который можно обидеться. Кстати, когда тебе на поезд?

– Сегодня вечером, в полвосьмого.

– Жаль, мастера до завтра не будет.

– Да нет, Йонне. Я не хочу прощаться. Не люблю. Скорее всего, мы с ним ещё увидимся. По-моему, он тоже это знает.

Навестить Паули за эти семь дней Сальваторе так ни разу и не собрался.

Часть IV. Вода сильнее камня

«Тогда бодхисаттва Авалокитешвара дал обет избавить мир от страданий, и долго трудился, стараясь помочь всем живым существам. Но страданий оставалось так же много. Бодхисаттва увидел это, и от боли его голова разорвалась на одиннадцать частей, а тело – на тысячу. Но будды решили, что так не должно быть, и возродили Авалокитешвару с одиннадцатью головами и тысячей рук… – Мона захлопнула книгу. – Так вот, если ты не перестанешь строить из себя святого, я лично позабочусь, чтобы твоя голова тоже раскололась на одиннадцать частей. А лучше – сразу на тысячу. И вряд ли тебя кто-нибудь сможет возродить».

Из разговора двух учеников мастера Дамо

16. Решение

Поздним вечером Шэн вышел в парк. Психологу не спалось, и занять себя ничем не получалось, а просто сидеть дома сейчас было тяжело.

«Почему именно теперь, мастер?..»

Было совсем тихо, погода стояла морозная, но безветренная – ни шелеста деревьев, ни шороха. Редко бывает так в последние осенние дни.

«Почему?..»

Не услышишь ответа. Только – «Не печалься».

«Я знаю, что не нужно, но…»

«Ты можешь.»

Да, он может. Должен. Должен справиться с чувством потери, которое, несмотря ни на что, неизбежно появляется в сердце.

– Мастер!

На рассвете к нему в квартиру ворвался Йонне. Дверь была не заперта, даже приоткрыта, что позволило Силверу не стучать. Ещё из коридора он увидел, что Шэн не спит, а стоит, глядя в окно.

Значит, он, Йонне, тоже почувствовал, одним из первых. Значит… Да, это много значит.

– Мастер!..

Шэн обернулся и приложил палец к губам.

Йонне тяжело дышал. Наверное, вскочив с постели, в спешке нацепил первую попавшуюся одежду и прибежал бегом.

– Вы знаете. Конечно, вы уже знаете… Но почему мастер Дамо решил… решил уйти? – голос Силвера срывался от волнения.

– Так надо, Йонне. Всему есть своё время. Мы его решение должны уважать.

Что ещё он мог сказать своему ученику?..

– Но ведь мастер Дамо не хотел уходить, пока не произойдёт какая-то важная перемена. Разве…

– Может быть, в этом всё дело? Может, иначе мы ничего и не заметили бы? Стоит подумать, правда?

К полудню о решении мастера Дамо знали уже все. Три дня никто не входил в дальнюю комнату в цокольном этаже Воздушного дома, в которой находился кольцевой компьютер, ставший пристанищем для разума психолога. На четвёртое утро первым дверь комнаты открыл Шэн, а после него заходили и многие другие. Подставка, на которой стояло белое с серебристым кольцо, осталась на месте. Рядом на полу лежало несколько проводов, оканчивающихся разъёмами. Но сам компьютер бесследно исчез.

Шэн был уверен, что за это время произошло ещё одно исчезновение. Но не в Каране, а далеко отсюда, в Сейпио. Оно должно немного отличаться от катакаранского, потому что Ида Кин жила в собственном теле. Но эти отличия – только внешняя сторона.

А Йонне Силвер следующей ночью говорил во сне с человеком, которого видел впервые, но – узнал.

Этому человеку исполнилось много лет, но назвать его стариком никому не пришло бы в голову. Его облик Йонне хорошо запомнил: высокий рост, поседевшие волосы, тёмные проницательные глаза и добрая улыбка.

Кажется, разговаривали они довольно долго. Когда же для мастера настало время идти, Йонне не смог за ним следовать. Стоял и смотрел, как удалялась от него фигура в чёрных одеждах. На полдороге к горизонту рядом с этой фигурой появилась ещё одна, в зелёном. Это была женщина. Задержавшись на мгновение, она оглянулась через плечо. Силвер знал, что она ему улыбается. Потом женщина продолжила путь, и оба, она и мастер, исчезли в светлом тумане.

Всё это тоже запомнилось. А вот весь разговор забылся. Напрасно Йонне пытался отыскать в своей памяти хоть фразу, хоть одно слово.

* * *

– Чёртовы антидоминанты! – Патроклос сердито раздавил окурок в пепельнице-ракушке. – Ты бы видел, Йон, что они устроили!

– Я-то видел. А вот тебе пока лучше бы дома посидеть.

– Иди ты. Я не хрустальная ваза.

Уже пятый день в городе творились беспорядки. Не повсюду, конечно – в Эстхелминге и восточных секторах Миддэла. В остальных районах «активная предвыборная агитация» запрещалась.

К антидоминантским акциям протеста присоединялись все недовольные, кто никогда не решился бы выступить против официальной власти в одиночку. Совсем другое дело – в толпе, где никто не несёт ни за что ответственности.

Из-за плохой организации митинги превращались в бессмысленные столпотворения. Речей выступавших никто толком не слушал, люди выплёскивали накопившееся раздражение, громя витрины магазинов и дома соседей. Устраивать бардак в жилом районе Лантэйн, где почти все дома принадлежат технократам, в бизнес-центре или возле цехов на юго-восточной окраине мультиполиса возможности не было. Дороги охраняли вооружённые кордоны, прорываться через которые пришло бы в голову разве что самоубийцам.

Мастер Шэн, Энэ Симона, которая находилась сейчас в Каране, братья Твилленгеры и некоторые другие психологи выезжали в город, помогали пострадавшим. Кому нужно сделать перевязку, кого довести до дома. Но эти усилия были всё равно что капля в море. Количество раненых исчислялось сотнями.

Йонне и ещё кое-кто из молодых в первые дни тоже ездили со старшими. Но после того, как психологи несколько раз попали в серьёзную заваруху, Силверу и остальным ученикам велели сидеть дома. В глубине души Йонне этому порадовался. Сегодня утром их фургон тряхнуло ударной волной: какой-то умник заложил взрывчатку около рекламного щита «Основы». Отброшенный взрывом кусок металлической опоры разбил боковое стекло автомобиля и оцарапал Йонне плечо. Немного правее – и всё могло бы закончиться гораздо хуже. Но испугаться Силвер не успел. По-настоящему страшно стало вчера, когда фургон оказался зажатым среди целого моря людей. Крик вокруг поднялся такой, что звенело в ушах. Началась давка. Помочь здесь нельзя было никому, только самим постараться выбраться.

– Чёртовы антидоминанты, и чёртовы дураки те, кто идут на улицы их слушать! – не унимался Патроклос. – Неужели не понимают, что всё это – одно сплошное бесполезное дерьмо? Антидомы раскопали древние книжки по экономике, твердят про олигополию и картель. Про то, что компании уничтожили свободный рынок. Но хоть бы словом обмолвились про оружие, которое технократы штампуют тоннами!

– Пат, ты всё-таки пока поменьше выходи.

– Силвер, я тебе про серьёзные вещи, а ты!..

– Да, но это тоже серьёзно.

– Тебе хорошо говорить. Ты, вон, жизнью рисковал и всё такое… – Патроклос знал, что под рукавом футболки левое плечо Йонне забинтовано. – А я… Ладно. Буду сидеть тут и изображать книжного червя. – Сказал он так потому, что разговаривали они в библиотеке рядом с Кристальным залом.

– Кстати, Пат, пока тебя не было, у нас тут жил Брэтали Сальваторе. Как раз перед тем, как ушёл мастер Дамо.

Сын Энэ Симоны недавно вернулся из поездки в Седженто, где впервые выступил «живьём» на небольшом музыкальном фестивале.

– Тот парень маби, который приходил к мастеру Шэну?

– Да. Мастер говорит, ему нравится твоя музыка.

– Правда? Вот странно: он уже много раз у нас бывал, а я его так и не видел. А как жаль, что ухода мастера Дамо я не застал…

– А знаешь, Йон, – после паузы продолжал Патроклос, – говорят, технократы считают, что антидоминантскую идеологию распускаем мы. А нейтральская партия – всего лишь прикрытие.

– В самом деле? – Это спросил не Йонне. В дверях библиотеки стоял Шэн.

– Мастер! Наконец-то вы вернулись! Всё в порядке?

– С нами – да, – произнесла вошедшая вслед за Шэном Симона. – А вообще – не очень. Но что это ты сказал про антидоминантскую идеологию?..

– За правдивость слухов не отвечаю. В Джаракасе кое-кто болтает, будто некоторые технократские старики убеждены, что все антидомское движение – наших рук дело. Больший бред придумать трудно!

– Ищут козлов отпущения. – Симона брезгливо поморщилась.

– Может быть… – задумчиво протянул Шэн. – А может, и не только.

– Думаешь, они всерьёз в это верят?

– Не знаю. Но лучше бы просто искали козлов отпущения. Иначе – как бы не получилась совсем плохая ошибка… – Голос Шэна прозвучал странно. Наверное, от усталости. Йонне знал, как выматывают эти поездки: постоянная опасность, люди, ставшие похожими на сумасшедших, стоны и проклятия раненых, кровь, грязь… Под вечер едва держишься на ногах, хочется заснуть и не просыпаться целую вечность.

Вновь безопасно – по крайней мере, настолько, насколько бывает обычно – на улицах стало только в последнюю неделю декабря, когда время, отведённое для активной агитации, завершилось. Через трое суток выборы остались в прошлом.

Самый высокий процент голосов на этот раз набрала карманная партия «Основы». Мегалитовскому «Демобъединению» вырвать лидерство не помогло даже слияние с наскоро претворённым в жизнь проектом Ситгоффа под названием «Прорыв». Видимо, назначенный главой этой новой партии нейтрал был недостаточно неординарным, чтобы собрать нужно число «маргинальных» голосов.

Антидоминанты получили куда больше мест в Палате, чем удавалось любым другим объединениям нейтралов до них. Но всё-таки оказались в меньшинстве.

* * *

Дул ветер, кружил крупные белые хлопья в густо-синем вечернем воздухе. Ослабевал – медленнее становился вьюжный танец, набирал силу – снежинки ускоряли свой полёт. Падали на землю, на ветки деревьев, на воду полыньи, которую специально протаивали в пруду обогревателем, чтобы золотые рыбы не задохнулись подо льдом.

Двоим людям на мосту ни снег, ни ветер не мешали. Они кружились в другом, своём собственном танце. И сухие щелчки сталкивающихся деревянных мечей то и дело нарушали тишину парка.

Немало времени прошло, прежде чем фехтовальщики остановились. Шэн в похвалах всегда был сдержан, но чувствовалось, что успехами ученика он доволен.

Йонне подумал, что момент сейчас как раз подходящий. Они вдвоём, это не тренировка в зале, где вокруг полно народу. Уж если решил – надо сказать, нечего тянуть дальше.

– Мастер, в середине февраля начнётся технократский турнир… Я хотел бы в нём участвовать.

Силвер ожидал чего угодно – удивления, запрета, или даже гнева. Но Шэн вместо этого только усмехнулся:

– Мало тебе «Питбуля»?

Краска бросилась Йонне в лицо.

– Откуда вы знаете?..

– Да вот знаю. Ты не первый ученик, которому захотелось испытать свои силы где-то ещё, кроме наших тренировок. Куда же ещё пойти, как не в «Питбуль»? Хозяин его, старый Рамонес, тот ещё хитрюга. Нарочно свою лавочку у нас под боком устроил. Время от времени может рассчитывать на шоу с участием юных психологов. А то у него всё больше боксёры, или вовсе обычные охотники кулаками помахать – ни техники тебе, ни зрелища.

– Мастер, я это… только три вечера там был. Я бы и всего один раз, но…

– Но меньше чем на три Рамонес контракт не заключает.

– Ну да… А вообще-то я, знаете, против этих клубов… – Силвер сделал пренебрежительный жест. Действительно, ничего хорошего там нет: прокуренный подвал, зрители делают ставки, толпятся возле крошечного ринга, каждый норовит перекричать другого…

– Ну и правильно, – покивал Шэн. – Но что-то в этом всё-таки есть, да?

– Шутите?

– Семь побед в девяти раундах – неплохой результат, Йонне. И Джезабель рада, что наконец свою мечту осуществила. Свадьба у неё была хорошая.

Силвер смущённо улыбнулся:

– Вы и об этом узнали? А я ведь старался так ей деньги передать, чтобы никто не догадался, от кого…

Шэн посерьёзнел.

– Я не могу запретить тебе участвовать в турнире, Йон. Это твой выбор. Но там всё по-другому будет, не как в подпольном клубе. Давай-ка прямо сейчас и начнём готовиться.

Йонне привычно встал в удобную для себя боевую стойку. Ничего не сказал, но про себя удивился: чем, как не подготовкой, они занимались только что?

Первая же атака Силвера получилась неудачной. Следующая – тоже. Мастера Шэна просто не оказалось там, где он должен был быть… Зато в шею Йонне сзади упёрлось «остриё» деревянного меча.

– Продолжаем, – скомандовал Шэн, снова становясь напротив ученика.

Йонне попробовал изменить тактику, но почти сразу получил рубящий удар поперёк предплечий, и следом – по плечу и груди. Дальше стало происходить что-то и вовсе непонятное. Несколько раз казалось, что Шэн потерял равновесие и должен споткнуться. Но вместо этого для самого Йонне собственный вес из-за неправильно рассчитанных сил превращался в помеху, и он падал.

– Хватит пока. – Шэн убрал боккэн в чехол.

– Мастер… а я-то думал, я что-то умею…

– Всё правильно: ты что-то умеешь. Я считал, пока тебе лучше на этом и задержаться. Но раз ты решил участвовать в турнире, нужно двигаться дальше.

– Не понимаю, как это у вас получалось…

– Поймёшь. Смотри.

На берегу пруда психолог подобрал камень, прицелился в другой, покрупнее, и бросил. Послышался звук удара, и камни отскочили друг от друга. Шэн подошёл, взял один из них и снова бросил, но на этот раз в воду. Всплеск, круги на тёмно-зелёной поверхности – и вновь всё спокойно.

– Вода сильнее?

– Вода всегда сильнее. Но понять – это одно, надо ещё хорошо поработать. Чтобы стать, как вода.

Шэн помолчал, что-то обдумывая.

– Тебе понадобится регистрация. Настоящая «вафля» тебе, как любому из нас, ни к чему, поэтому наших друзей из службы регистрации беспокоить не будем. Придётся попросить Тойна воспользоваться своими полезными связями.

«Связи» у Тойна Твилленгера были с ловкими форинскими ребятами, которые придумывали разные хитрые приспособления и программки для терминалов. Считанная с помощью них информация позволяла делать дубликаты чужих статкарт. Надолго таких дубликатов не хватало, раньше или позже владельцы обнаруживали мошенничество и блокировали «вафли». Но ловкачи на длительный эффект и не рассчитывали. Их самих интересовали прежде всего финансовые функции карт, но могли они и продать своё изделие тем, кто временно нуждался в «смене личности». Психологам к услугам форинцев иногда приходилось прибегать. Шэн в последний раз делал это, чтобы купить билеты для поездки в Валла-Вэлид. Оформляя по Сети покупку, расплачиваться с помощью карты он не стал, выбрал другой способ. Форинцы знали, что их клиенты-психологи не трогают чужие счета и посмеивались над ними из-за этого, но «вафли» продавали. Как распоряжаться приобретением – личное дело покупателя.

– Надеюсь, – продолжал Шэн, – нам повезёт и найдётся подходящая статкарта.

– В каком смысле – подходящая? Технократская?

– Мало, что технократская. Надо ещё, чтобы владелец был хотя бы немного на тебя похож. Да, и ещё нужно будет заказать у наших оружейников стальной меч для тебя. Определись, каким будешь драться.

– Мастер, с формой я уже определился. Если только вы не станете возражать…

17. Хуже, чем есть

– Я совершенно перестал тебя понимать. Может, объяснишь наконец, что с тобой творится?

– Со мной? Ничего.

Двое Джесеров, отец и сын, упёрлись друг в друга пронзительными непреклонными взглядами.

Непреклонность и упрямство были их общими, можно сказать, семейными чертами. Конрад в свои немолодые годы ни первого, ни второго не утратил.

Подобие характеров было, чего не скажешь о внешности. Никто из детей Конрада Джесера не унаследовал ни его орлиного профиля, ни карих глаз. Во всех троих куда сильнее, чем в нём, проявились фамильные черты прошлых поколений Джесеров. А ещё дети были похожи на своих матерей, и друг на друга – потому что через два года после того, как первая жена Конрада, Милен Джесер, урождённая Эль-Сьерра, умерла, он женился на её младшей сестре Мадлен, которая впоследствии стала матерью Кейла.

В то время Конрад находил силы не лгать самому себе, и внутренне признавал, что причина повторной женитьбы – тоска по Милен. Сходство сестёр заставило его искать в Мадлен другую женщину. Лишь долгое время спустя он принял вторую жену, как человека совершенно отдельного от сохранившегося в памяти образа Милен. А ещё позже уже не представлял себе жизни с кем-то, кроме Мадлен… Но не только облик объединял сестёр Эль-Сьерра, но ещё и наследственная болезнь, от которой не спасало самое лучшее лечение. Три года назад Конрад овдовел во второй раз. Для Кейла это, конечно, тоже стало ударом. Именно с тех пор он и начал отбиваться от рук. Но в последнее время его поведение не поддавалось никакому контролю.

– Ничего? Так почему ты одну за другой творишь какие-то глупости? Ну что это такое? – Конрад указал на левую руку Кейла.

Тот вытянул её ладонью вниз. Тускло блеснула поверхность «под металл».

– Разве не видишь, папа? Кибертехно.

– Это дурацкий поступок, Кейл. Да, будь с твоей рукой что-то не в порядке, её пришлось бы заменить протезом. Нормальным протезом, который с виду как настоящая кисть. Но позволить отрезать себе здоровую руку? Да ещё модель выбрал самую идиотскую!

– Это просто краска. И чем ты вообще недоволен? Наше изделие! С завода «Основы»…

– Ты хочешь сделаться больше киборгом, чем человеком, как оголтелый армеец?

Кейл небрежно облокотился на подставку большого напольного глобуса.

– Если они такие оголтелые, зачем ты на каждый приём приглашаешь генерала Фердинанда? Его все зовут генерал Железная Башка. А он и на войне-то никогда не был, так что все его протезы точно не из-за ранений.

– Такие вещи тебе пора бы и понимать. Армия закупает у нас оружие и другие технологии. С военными надо поддерживать хорошие отношения.

– Да понимаю я. И как этот генерал, становиться не собираюсь. Он и правда псих, в нём «железа» больше, чем живого тела. Но киберрука – это круто.

Конрад досадливо поморщился и уже спокойнее спросил:

– Оперировали хотя бы в нормальных условиях?

– Я не такой безмозглый, как ты думаешь. Всё в порядке.

– Нет, в самом деле, Кейл… Неужели тебе заняться больше нечем?

– Хочешь, чтобы я сутками сидел за учебниками? И ещё тренировался, конечно. Я это и делаю! Но мне нужно и что-то посерьёзнее. Так нет, в делах тебе помогает только Зарад.

– Кейл, сынок, это для твоего же блага! Я не хочу занимать тебя проблемами… раньше времени. Но будущее компании, будущее нашей семьи – именно ты! Ты станешь главой «Основы», а Зарад будет тебе помогать, как мне сейчас…

– Будущее!.. – презрительно фыркнул Кейл. – Я живу не в будущем, а сегодня! Признай, отец: ты не доверяешь мне. Считаешь ребёнком.

– Это не так…

– Нет, так! Это из-за него, да? Из-за моего брата?

– Что? – потрясённо и почти грозно воскликнул Конрад. – Кто тебе…

– Хватит вранья! Да, я знаю, у меня был… а может, и есть, брат, который струсил на турнире, а потом ушёл из дома. Потому что не захотел жить, как живут технократы.

– Кто тебе рассказал?

– Не важно. Я понимаю, отец, для рода основателя технократии и это ужасно. Но почему ты боишься, что я такой же как он? Почему не позволяешь самостоятельно ни шагу ступить? Можешь не опасаться. На этом турнире я буду драться так же, как на прошлом. Какая разница, что с новой рукой? Это идентичная кибертехно без всяких наворотов, по Кодексу разрешается. Я тоже ненавижу и презираю трусов, отец. Но если ты не хочешь обращаться со мной как со взрослым, я пойду своей дорогой!

– Кейл!.. – крикнул Конрад, привстав в кресле. Но дверь кабинета за сыном уже захлопнулась.

– Достало всё, к чёрту!.. – говорил Кейл полчаса спустя своему приятелю Карлу. На новеньком «Энвисе», собственном автомобиле младшего Джесера, они ехали по Винтерграсс, одной из самый престижных улиц в Лантэйне.

– Предок взвился из-за руки?

– Да. И вообще – надоела вся эта дрянь…

– Ясно. Слушай, Кейл, хватит нам кататься, пора к Бернарду. Помнишь: сегодня обсуждаем план.

– Надо за Виолин заехать.

– Кстати, как тврои дела с ней?

– Никак. Столько времени на неё потратил…

– И до сих пор ничего?..

– Ни хрена. Ортодоксалка – она ортодоксалка и есть. Дёрнул чёрт с ней связаться! Чуть что – «Не надо, я не готова». Послать её, что ли…

– Она красивая девчонка.

– Ну да. А толку? Ладно, походим пока вместе… а там видно будет. Но если что – и без неё проживу. Найду ещё и получше.

– Значит, так. Миркванд – это в Миддэле улица, возле самых трущоб. И кварталы неспящих оттуда недалеко. На их территорию мы соваться не будем… пока. Но на Миркванд неспящие часто забредают. По нескольку человек. То, что надо.

Полтора десятка парней и девушек столпились вокруг стола, на котором лежал лист с адресами.

– Дальше – Овитур, – Бернард ткнул пальцем в следующую строчку.

Голос Бернарда звучал тихо и хрипловато. В давней драке ему сильно двинули по шее и что-то там сломали. Потом «что-то» неправильно срослось. Так он сам рассказывал.

Но Бернарду и не нужно разговаривать громко. Его и без этого всегда внимательно слушают. В их организации (они называли себя «организацией») он был старшим. Распоряжался деньгами, которые участники ежемесячно выплачивали в виде вносов. Планировал мероприятия.

Авторитет Бернарда сомнению не подлежал. Даже несмотря на то, что на социальной лестнице Бернард стоял ниже многих других. Ниже Карла, чья мать входила в директорат «Основы» и, естественно, ниже Кейла. Конечно, Бернард был урождённым технократом, но всего только инженером в «Орионе» (он уже работал), и родители его тоже большего не достигли. Но в организации его решения не обсуждались.

– Овитур – это почти центральный Миддэл. Там всё было в порядке, до недавнего времени. Но сейчас начали появляться маби. Позволяют себе покупать дома рядом с нормальными людьми. Надо им напомнить, где их место. Пусть убираются в Эстхелминг.

– Правильно, Бернард! Эта дрянь совсем обнаглела. Дай им волю, скоро полезут и в наш район! – в отличие от вожака, Кейл говорил сбивчиво и взволнованно. Он часто забывал, чему их учил Бернард: никогда не показывать своих истинных чувств. От этого спокойствие самого Бернарда всегда казалось угрожающим. А Кейл после времени вечно злился на себя за несдержанность. Он хотел стать похожим на Бернарда – решительным и в то же время хладнокровным.

Но на этот раз вожак замечания не сделал, покачал головой:

– Ну, мы-то им волю не дадим. И помните, теперь у нас ещё одна проблема: антидоминанты. С ними тоже придётся разбираться. После того, как наладим связь с другими организациями. Объединим силы, и уж тогда… Но завтра у нас только маби и неспящие. Встречаемся в шесть в Железной аллее. А пока все могут быть свободны… Нет, стойте. Я достал ещё кое-какие игрушки, поделим.

Так же как в прошлый раз, были кастеты, ножи-«выкидухи» и «бабочки». Но кроме этого Бернард раздобыл три пистолета. Два лучевика, один из которых он взял себе, а другой отдал Эльвире, своей девушке и ближайшей помощнице. И ещё старый, но вполне рабочий пулевой. Его Бернард вручил Кейлу.

Джесер так обрадовался и удивился, что даже поблагодарить чуть не забыл. Ведь это знак особого расположения – выходит, Бернард высокого мнения о его, Кейла, способностях. Настроение сразу улучшилось, почти забылась стычка с отцом.

Ушёл от Бернарда Кейл вместе с Виолин. Она была одной из четырёх ортодоксалов, входивших в организацию.

На этот счёт Джесера часто одолевали сомнения. Бернард говорил, технократы и ортодоксалы – единственные офстаты, которые должны существовать в обществе. Так-то оно так… Но стоит ли принимать ортодоксалов в организацию? Да, Волин его подружка. Но пользы – что от неё, что от остальных троих – считай, никакой. Они все из довольно состоятельных семей, а ортодоксальские состоятельные семьи помешаны на «правилах хорошего тона» и прочих церемониях. Нерешительные эти ортодоксалы до ужаса. Мямли. Боятся лишний раз в грязь наступить.

Как-нибудь он, Кейл, ещё поговорит об ортодоксалах с Бернардом. С глазу на глаз поговорит.

Виолин крутила в руках кастет, который достался ей при делёжке. Потом спрятала в карман куртки и вздохнула.

– Что-то не нравится мне эта твоя пушка, Кейл…

– Брось, Вио! Ты завтра с нами?

– Д-да… – отозвалась она с лёгкой запинкой.

– Слушай, поехали сейчас ко мне, а?

– К тебе?

– Ну да. Покажу тебе свой дом.

– А твои?

– Кто – мои? Отец и сестра в это время на работе. Одна прислуга дома. Поехали?

– Ну, поехали…

Роскошь Виолин была не в диковинку. Да и маленьким её собственный дом – точнее, дом её родителей – тоже нельзя было назвать. Но у семейства Джесеров – скорее замок, чем дом. И роскошь здешняя какая-то не такая, необычная. Строгая. Величественная. Даже мрачная. Чтобы жить тут, нужна привычка.

– Вот наша галерея, – Кейл кивнул на развешанные по стенам коридора портреты в массивных рамах. – Две трети из этих родственников я знать не знаю. Нет, ну Себастиана Джесера знаю, конечно, – добавил он, увидев, что Виолин задержалась около портрета темноволосого голубоглазого человека, выражение красивого мужественного лица которого говорило об уверенности в себе и чувстве собственного достоинства. – Его все знают.

– Он здесь нарисован совсем молодым, – сказала Виолин. – И очень похож на тебя.

Кейл польщено хмыкнул.

– Многие говорят, что мы с сестрой больше похожи на Джесеров, чем отец. Ладно, пошли дальше. Вон та дверь – в парадную столовую. Ничего интересного. Та – в библиотеку. А эта – в оружейный зал. – Кейл толкнул тяжёлые створки, украшенные изящной резьбой. – Тут мы тренируемся. Идём, посмотришь.

– И ты всем этим умеешь драться? – спросила Виолин, разглядывая ряды холодно поблёскивающих клинков самых разных форм.

– Понемногу мы учимся обращаться со всем оружием. Но всерьёз – только с мечами. Вот это мой.

– Круто… – Виолин взвесила на ладонях катану, которую Кейл снял со стены и дал ей подержать. – А почему ты никогда его не берёшь… ну, когда мы с Бернардом идём…

– С ума сошла? Фамильное оружие? Оно не для этого.

– А для чего?

«Тебе не понять» – хотелось сказать Кейлу. Но он объяснил:

– Чтобы защищать честь семьи на турнирах.

– А-а…

– Катана Себастиана тоже до сих пор цела. Та самая, с которой он участвовал в первом проведённом им турнире. С которой вообще в нашей и в некоторых других семьях пошёл обычай учиться владеть именно катанами. Но она хранится не дома, а в музее «Основы».

– Ясно.

Внезапно Кейлу захотелось сменить тему разговора.

– Слушай, Вио… Пошли теперь в мою комнату, а? У меня там не так парадно… по-простому.

Кейл привлёк Виолин к себе, и они поцеловались.

– Ну как? Пошли?

– Сегодня не получится… До ужина мне дома надо быть. Извини, ладно? Не обидишься?

Он сделал неопределённый жест – мол, ничего… Но, провожая Виолин до двери, молчал и хмурился. Честно говоря, провожать было и вовсе неохота. Но пришлось. Человек, не знакомый с планировкой дома, выход будет искать лет сто.

* * *

– Кейл, это уже переходит все границы! Хватит с меня твоих выходок.

Кейл угрюмо смотрел на отца одним глазом. Второй, подбитый, заплыл и не открывался. Разговор на этот раз происходил прямо в холле на первом этаже, перед входной дверью – у Конрада не хватило терпения вести сына в свой кабинет.

– Объяснишь ты, что случилось, или нет?

Наверное, лучше было бы отмолчаться. Но резкий тон отца выводил Кейла из себя. Он с вызовом бросил:

– Мы ходили бить неспящих. И громить мабианские дома. Вот так. – Говорить из-за распухшей нижней губы было больно.

– Что?

– То! Кто-то должен ставить на место всю эту погань! Правоохраны-то этого не делают. От тоталов давно пользы нет. Патрульные хватают для виду каких-нибудь «антиобщественных» нейтралов, которые начальству на работе не угодили, а настоящую мразь только по углам распугивают. Никакого порядка не осталось! В Форине хакеры творят беспредел, неспящие расплодились, как тараканы. Теперь ещё антидоминанты повылезли. А маби? Эта зараза, которой мы уже восемьдесят с лишним лет позволяем распространяться?

– Ты в своём уме?

– Отец, это же не люди! Это грязь, которая засоряет общество! Рано или поздно от всех них надо избавиться, а пока хотя бы не позволять им слишком наглеть!

– Похоже, от тебя самого кто-то очень хотел избавиться, – ядовито заметил Конрад. Он тоже разозлился. Бездумный фанатизм всегда его раздражал.

Кейл ничего не ответил. Да, и ему, и кое-кому из его товарищей порядочно досталось. Но всё равно они здорово отделали этих неспящих. Иначе и быть не могло: куда обдолбанным дезориентированным недоумкам тягаться с командой настоящих бойцов? Правда, у неспящих свои преимущества. Кажется, они совершенно не чувствуют боли. Лезут в драку, пока окончательно не отрубятся. Бернард заранее предупредил, что чересчур усердствовать – то есть, добивать – не надо. Пока это ещё не война. Пистолеты и ножи он разрешил использовать по прямому назначению только в самом крайнем случае. До сих пор «крайних случаев» не было, дальше мордобоя дело не заходило.

– С кем ты в этом участвовал? Ты сказал – «мы». Кто это – «мы»?

– Наша организация. Больше ты от меня ничего не узнаешь, понятно?

– Я запрещаю тебе общаться с этими людьми. Они навязывают тебе бредовые идеи.

– Не имеешь права запрещать! И идеи мне никто не навязывает! Я сам так думаю.

– Думаешь – так прекращай. Маби… идиотизм, Кейл. Ты понятия не имеешь, кто на самом деле наши враги.

Сын жаловался на недоверие? Пожалуй, ему действительно пора вникать в реальное положение вещей.

– Ну так просвети! Или это великая тайна?

– Психологи.

– Психологи? Вот уж насмешил! Дедовские сказки времён Себастиана Джесера!

С одной стороны, такая беспечность Кейла раздражала Конрада. С другой – уж лучше пока так, чем… Можно только порадоваться, что всей правды о своём брате Кейл не знает. И не узнает никогда: последняя часть этой правды, насчёт того, к кому ушёл блудный старший сын, осталась между ним и Конрадом.

– Хотел бы я, чтобы это были сказки. Но… ладно. В общем, Кейл, бросай эту свою идеологию.

– Тебе-то она чем мешает?!

– Мешает. Ты многого не знаешь… Говоришь, хотите извести неспящих? Они, конечно, отбросы общества, никто не спорит. Но эти отбросы – дополнительный источник средств для технократских компаний.

Кейл не поверил своим ушам:

– Чушь собачья!

– Неспящие платят золотыми слитками – архаично, зато очень надёжно.

– Я слышал о хранилищах банков в старых кварталах… Но, чёрт возьми, почему бы просто не послать к неспящим войска и не забрать…

– Пойми, Кейл, существует система, которая пока нас вполне устраивает. Кварталы неспящих поделены между компаниями так же, как все другие рынки сбыта.

– Что мы им продаём? Оружие?

– Это больше по мелочам. А вот продукция наших химзаводов весьма разнообразна.

– Нет! – воскликнул Кейл, когда смысл сказанного дошёл до него. – Нет, отец! Неужели компании сбывают неспящим наркоту?

– Не думай, что это делается напрямую…

– Не важно! Выходит, мы сами плодим этих уродов! Это мерзко!

– Да, – легко согласился Конрад. – Зато приносит прибыль, которая лишней не бывает.

– Прибыль, прибыль!.. – Кейл сорвался на крик. – Для тебя существует одна прибыль! Честь технократа для тебя ничего не значит! Знаешь, в кого ты превратился? В купца-ортодоксала, который думает только о деньгах!

– Если уж на то пошло, сынок, то это ты стал похож на ортодоксала. С такой-то нетерпимостью! Эти тебе – грязь, эти – засоряют общество, один ты хороший! Ортодоксальское влияние. Говорил я, чтобы ты не встречался с этой девчонкой!

– Она здесь ни при чём! Ты специально решил довести меня перед турниром? Чтобы я не мог сосредоточиться, и не победил! А если меня вызовут на решающий поединок? Хочешь, чтобы меня убили? Если твой сын не такой, как тебе нужен, пусть не будет вообще никакого – так, по-твоему?

Внезапно Конрад почувствовал себя старым и усталым.

– Не торопись, вытяни жребий судейских боёв хотя бы во второй день. Не делай этого завтра. Что, если первый бой на завтра же и выпадет? Как ты будешь драться? Ты весь избит.

– Чёрта с два, отец! Жребий я вытяну завтра. И если будет нужно – буду драться. Я в отличной форме.

Старший Джесер понял, что проиграл. В прошлый раз Кейл был прав: Конрад действительно боялся. Боялся потерять сына, а вместе с ним – надежду на продолжение их фамилии.

– Пообещай хотя бы, что сам с решающим поединком подождёшь, – сказал Конрад тихим, изменившимся голосом.

– Что, до следующего года?

– Хотя бы до второй недели турнира. Своё имя в список участников внести можно даже в последний день.

– Ага, и если не найдётся пары – тогда точно до следующего года ждать придётся…

– На такой случай можно сделать вызов самому.

– Ладно, – хмуро кивнул Кейл. – Увидев перемену в настроении отца, он тоже как-то сразу успокоился. – Подожду.

* * *

– Чего ты мрачный такой?

– Дерьмо, Карл. Кругом одно дерьмо, – заявил младший Джесер и плюнул под ноги. По правилам загрязнять турнирное поле и трибуны стадиона запрещалось. Но ему до смерти хотелось нарушить какое-нибудь правило.

У Карла сегодня поединка не было, а для Кейла все судейские бои остались позади. Приятели сидели на зрительских местах, в самом низу, почти рядом с ареной. Кейл специально устроился здесь, подальше от семейной ложи наверху. Сейчас там только отец да старый наставник Лоуренс. Зарад на поле. Она будет драться.

– Что за проблемы-то?

– Да эта Виолин… Всё строит из себя недотрогу. И что-то уж больно часто стала вспоминать своё достопочтенное семейство. Смешно! Или страшно, сам не знаю. Похоже, они там всерьёз рассчитывают, что я на ней женюсь…

– Ну и дураки, – Карл презрительно скривился.

– В жизни больше не свяжусь с ортодоксалкой.

Но злился Кейл не только из-за Виолин. Пару дней назад он, как обычно, пришёл к Бернарду. Когда все стали расходиться, вожак незаметно для остальных кивнул Кейлу: задержись.

Сердце Джесера взволнованно забилось. Вот оно! То, чего он ждал. Сейчас Бернард как-нибудь выделит его, Кейла, участие в организации. Например, назначит кем-то вроде своего помощника… Если так, нужно предложить ему свою идею. Идея заключалась в том, чтобы наконец выбрать для организации название. Не дело это – и дальше оставаться безымянными. Кейл не раз собирался сказать об этом Бернарду, но ещё не придумал тогда ничего такого, звучного. Теперь один вариант был: «Чистое общество». Это словосочетание нравилось ему своей многозначностью. С одной стороны, оно отражало их цель, с другой – такое определение можно применить к самой организации. Правда, имелся у этого названия существенный недостаток: в нём не было никакого намёка на силу и смелость, чего хотелось младшему Джесеру. Интересно, что скажет Бернард…

Но узнать мнение вожака не пришлось. Кейла ждало ужасное разочарование.

Как всегда, спокойно и без лишних эмоций Бернард сказал:

– Слушай, Джесер, я ничего не имею против тебя лично. Но тебе больше не надо сюда приходить.

Кейл непонимающе смотрел на него, решив, что ослышался.

– Без обид. Говорю: ничего личного. Просто так нужно.

– Но Бернард! Я так старался для организации…

– Благодарен тебе за это. То, что человек из твоей семьи в ней участвовал, было для нас большой честью. Жаль, что это в прошлом.

– Как же так? Как ты можешь?!

– Я тебя прошу, Джесер. – Он сделал ударение на этом «прошу». – И – я так решил. Это не обсуждается.

Кейл понял: его предали. Скорее всего, здесь не обошлось без отца. Неизвестно, как, но он узнал, кто ещё входит в организацию. И каким бы сильным ни был характер Бернарда, идти наперекор воле Конрада Джесера – мягко говоря, глупость.

А что, если причина в чём-то другом?.. Напрямую у отца Кейл спросить не мог: вдруг это всё же не он? Да и правды наверняка не скажет…

Подло, как же всё подло! А ведь технократы не должны идти на подлости…

Кейл страдал молча.

Карл ещё ничего не знал, и делиться с ним не хотелось. Чтобы друг сам не завёл разговор об организации, Кейл сказал:

– Турнир идёт вторую неделю, а я до сих пор не в списке участников решающих поединков. А ведь я впервые мог бы записаться.

– Ну и что, – пожал плечами Карл. – Я тоже не в списке. Не обязательно участвовать в первый же год. Успеем.

Кейл подумал, что Карлу не обязательно участвовать не только в первый год, но и вообще. Ничьего осуждения это не вызовет, он же не из семьи главы компании. Но вслух так говорить не стал.

– Мне надо поспешить. Не хватало ещё позора на голову Джесеров.

– Ты опять про ту историю с твоим братом? Может, эта подруга Зарад, эта, как её…

– Саломея.

– Может, эта Саломея что-нибудь напутала или наврала?

– Нет. По отцовской реакции ясно: правда это. Чёрт возьми, ну как он мог… И отец тоже хорош – ничего мне не говорил. Считай, врал… – Кейл невнятно проворчал ругательство, и стал смотреть на поле.

Был перерыв между поединками, и участники, которым ещё предстояло сегодня драться, упражнялись в приёмах владения оружием. Вон, у противоположного края поля, Зарад. Кейл нередко завидовал сестре, её возрасту и жизненному опыту, ведь даже отец прислушивается к её советам. Но всё-таки он любил её, и отношения с ней складывались куда лучше, чем с отцом. А уж победами Зарад на турнирах Кейл гордился как своими собственными.

На Зарад ярко-алые свободные брюки и куртка, запахивающаяся на правую сторону. Талия перехвачена широким поясом. (Строгих правил на этот счёт нет, но большинство участников турнира предпочитает именно такую, удобную, не стесняющую движений одежду). Красный цвет сестре очень идёт, ярко оттеняет её чёрные волосы, заплетённые в длинную косу.

Движения Зарад отточенные, грациозные – меч чертит в воздухе незримый лёгкий узор. Но Кейл знал, как обманчива эта лёгкость. Знал силу удара Зарад – они часто тренировались вместе.

Молодец сестра, настоящий воин. Жаль будет, когда через пару лет она из-за возраста не сможет драться на турнирах.

Кейл хотел помахать Зарад, но не стал. Сестра занята тренировкой, вряд ли заметит.

Джесер перевёл взгляд на другого бойца – здоровенного детину, вооружённого не менее здоровенным двуручником-эспадоном. Он отрабатывал блоки, и Кейл по привычке отметил про себя все недостатки его техники. Слишком медлителен. Только с виду сильный противник.

Рядом со здоровяком кто-то из армейцев. Отличить их можно по чёрно-жёлтым нашивкам на одежде и по обилию металлизированной кибертехнологии на телах. Не один генерал Железная Башка питал слабость к невынужденной и намеренно бросающейся в глаза киборгизации самого себя. Почему-то эта черта объединяла многих военных.

Вообще-то армейцы больше любят пострелять на своих полигонах, но всё же и армия, и правоохранители каждый раз присылают нескольких делегатов для участия в турнире.

Из Северных ворот, которые, в отличие от Южных, герольдских, предназначены только для бойцов, на поле вышел парень, с которым Кейл дрался вчера. Его оружие – сабля-тальвар. Он неплохо подготовлен, но, разумеется, Кейл оказался сильнее, победу по праву присудили ему.

А если бы это был решающий поединок… Но поединок был судейский.

Кейл смотрел то на одного участника, то на другого, пока глаза не остановились на каком-то типе, который упражнялся ближе к правому краю поля. Точнее, на его оружии. Меч в руках этого парня, показалось Кейлу, в точности повторял его собственный – если не принимать во внимание отделку. Но катаны – выбор Джесеров и ещё нескольких влиятельных домов. А этот участник явно к ним не принадлежит. На его чёрной куртке нет ничего похожего на нашивку в виде фамильного герба, какие обычно бывают у представителей элиты.

Нет, наверное, здесь больший изгиб клинка, это меч-тати. Или всё-таки… всё-таки катана! Какое право он имеет… Разве Кодекс не запрещает всяким безродным идиотам использовать чужое фамильное оружие? Если нет – запрет обязательно надо ввести!

И что это вообще за клоун такой – меч толком держать не может, и движется как-то вяло, неуверенно. Позорище! Зачем таких неучей допускают на турнир?

В этот момент парень с изогнутым мечом как раз переместился в сторону Кейла, и тот присмотрелся ещё внимательнее. Раньше он его точно не видел. Да такого и увидишь – не запомнишь. Светло-пепельные волосы, нос с едва заметной горбинкой, немного раскосые глаза. Неопределённое лицо… Но виду-то, виду на себя напустил!..

– Кто это такой? – кивнув на него, спросил Джесер.

– Понятия не имею, – откликнулся Карл. – Может, сын кого-нибудь из простых сотрудников.

На такую мысль Карла навело то, что на одежде парня нет отличительных знаков. Но Кейл покачал головой – мол, меня не проведёшь.

– Чёрта с два сын. Он похож на бабу. Наверняка в любовниках у какого-нибудь большого босса. Знаю я этих старых козлов… Рассказывали мне.

– Чего всех-то обвинять, – возразил Карл. – И твой отец босс, ну и что?

– Слушай, не трогай моего отца! – взвился Кейл. – Я, конечно, его ненавижу, но он – мой отец, понятно?

– Да я не то… наоборот, – стал было оправдываться Карл, но внезапно закончил: – А баба здесь при чём? Зарад – тоже баба, а как дерётся!

– Дурак ты, – бросил Кейл. – Это совсем разные вещи – быть женщиной и быть похожим на бабу. И нечего трепаться про мою сестру! Оставь мою семью в покое, понял?

– Да ладно тебе…

Понял Карл одно: Джесер сейчас в особенно поганом настроении. Лучше ему вовсе ничего не говорить – в каждом слове усмотрит оскорбление и будет выходить из себя.

Кейл попытался снова отвлечённо наблюдать за бойцами. Но взгляд упорно возвращался к владельцу катаны.

Почему Карл приплёл сюда отца? Знает что-то? Да ещё этот меч…

Украдкой Кейл стал поглядывать вбок и вверх, в ту сторону где находилась семейная ложа. Трибуны были не очень высокие. Турнир – зрелище для избранных, много мест не нужно. Кейл прекрасно видел отца. И отец смотрел туда же, куда он сам только что – на этого неумёху в чёрном!

Почему?!

Кейл сжал кулаки.

Боец в чёрном кимоно действительно привлёк внимание Конрада. Но это не имело никакого отношения к смутным подозрениям, которые ни с того ни с сего появились в голове Кейла. Причина была всё та же: меч.

В отличие от Кейла, старший Джесер ни секунды не сомневался насчёт похожести. Благодаря многолетнему опыту бойца он был куда более искушён в делах оружия. А хорошо разглядеть любого участника на турнирном поле мог потому, что недавно из-за резкого ухудшения зрения ему всё-таки пришлось согласиться на операцию. Хотя пока даже близкие не знали, что у него кибертехнические глаза. Делать биологическое протезирование врачи отговорили, считая этот вариант менее эффективным и надёжным.

Кибертехно не подводила. Такой зоркости не было и в молодые годы. Незнакомый парень, не похожий на представителя известного технократского семейства, держал в руках катану. Скромную по сравнению с мечом любого из Джесеров – ни резьбы, ни украшений в виде орнаментов. Но это не главное. Клинок сделан на совесть.

Перехватив взгляд Конрада, сидевший рядом наставник Лоуренс тоже стал следить за молодым человеком в чёрной одежде. И заинтересовался, приложил к глазам бинокль.

– Опасный боец… – тихо, как будто подумав вслух, сказал старый наставник. Он тоже был намного опытнее младшего Джесера. Его не ввело в заблуждение то, что показалось Кейлу неуверенностью и неуклюжестью. – Школа Воды, если не ошибаюсь. Всего раз, очень давно, я видел, как дерётся боец Школы Воды.

– Некоторые склонны связывать школу Воды с именем Лориуса Нэриума. Или я ошибаюсь?

Вопрос прозвучал резче, чем Конрад хотел. Лоуренс нерешительно замялся, но всё же ответил:

– Я всегда считал, что это просто сплетни.

Наставник покривил душой. На самом деле он не был уверен, сплетни это или нет. Но то, что Джесер назвал имя, которое в технократской среде старались упоминать как можно реже, смутило его. И продолжать этот разговор ему не хотелось. Вовсе ни к чему, чтобы Конрад начал задавать вопросы о том, когда и где именно Лоуренс видел бойца школы Воды. Не надо было вообще заговаривать об этом…

Но Конрад задавать вопросов не стал. Он был поглощён собственными мыслями. Тревожными мыслями. Напрасно он до сих пор уделял турниру так мало времени. Наезжал урывками – посмотреть поединки детей. Мог бы и вовсе не заметить этого участника.

Ну, теперь вот заметил… И что дальше?

Конрад достал теленоут и набрал номер.

– Касиус, подойди, пожалуйста.

Через минуту дворецкий дома Джесеров, который смотрел турнир, сидя несколькими рядами ниже хозяина, вошёл в ложу.

– Видишь того человека в чёрной одежде?

– Да, командор.

– Будь добр, сходи в павильон герольдов, разузнай о нём всё, что можно.

Касиус покинул трибуны и направился к павильону.

Младший Джесер видел, как отец позвал Касиуса и указал на типа с катаной. Видел, как дворецкий исчез, вернулся вскоре и стал что-то говорить отцу.

Кейл с размаху двинул кулаком по колену. Карл от неожиданности вздрогнул, а Джесер вскочил на ноги.

– Ты куда?

– Пойду сделаю заявку на решающий поединок. На сегодня. Вот с этим, у которого руки не из того места растут, – он кивнул на участника в чёрном.

– А чего это ты вдруг?..

– Прикончу этого идиота! Пусть другим таким неповадно будет соваться на турнир.

И Кейл ушёл. Как требовали Кодекс, сообщил о своём решении герольдам. А потом отправился домой. В запасе два часа, нужно взять форму и немного разогреть мышцы. Правда, против такого никудышного соперника и вообще без подготовки драться можно. Хотя нет, размяться всё-таки надо как следует – чтобы показать, какие бойцы достойны выходить на турнирное поле.

Кейл ушёл, и поэтому не видел, как участник в чёрной одежде, человек с непримечательной внешностью и мечом без отделки, провёл свой судейский бой. Меньше минуты понадобилось ему, чтобы обезоружить противника.

Конрад Джесер отсутствие сына заметил только после того, как боец с катаной закончил поединок, и перед зрителями появились следующие участники. Карл Мейер сидел на прежнем месте. А Кейла не было.

Куда он исчез? Может, спросить у Карла?..

Ну уж нет. Пусть определится, чего хочет – быть самостоятельным или привлекать к себе внимание глупыми выходками.

Все судейские бои завершились. Пришёл черёд решающих поединков – если они будут сегодня.

Герольд вышел в центр поля и объявил:

– Дамы и господа, внимание! Сегодня состоится один решающий поединок. Соперников определил не жребий, а вызов. Командор Кейл Джесер вызвал командора Леонарда Джованни, и командор Леонард Джованни вызов принял!

Услышав это, Конрад впервые за долгое время почувствовал безысходность.

После выборов, на ближайшие пять лет, его компания стала самой влиятельной в стране. Это означало почти неограниченную власть. Но есть обстоятельства, которые он не в состоянии изменить даже теперь, как бы того ни хотел.

Рано или поздно это должно было произойти. Нет, не поздно. Рано. Скоро. Он не торопил сына. Знал: Кейл, с его-то характером, не упустит возможности участвовать в решающем поединке. Конрада даже удивляло, что сын держит слово и ждёт второй недели. Но до сегодняшнего дня старший Джесер не очень волновался. Он был уверен в Кейле. Лоуренс – наставник с огромным опытом, прекрасно преподаёт технику. Тренер Герман – отличный инструктор по физподготовке. Они хорошо обучили Зарад, и та пять лет назад одержала победу в решающем поединке. И Кейл тоже победит.

Так думал Конрад, пока не прозвучало второе имя. Леонард Джованни. Это было имя, которое назвал ему Касиус, возвратившись из павильона герольдов. Ещё Касиус сообщил кое-какие сведения. Мало. Слишком мало.

Ну почему именно этот человек? А что, если… Нет. Один из рода Джесеров уже опозорил честь семьи в решающем поединке. И он, Конрад, потомок основоположника турнирных традиций, не может поступить так же – или ещё хуже. Он может только ждать.

Но это же его сын!.. Продолжение его самого, его рода, и если… если…

Нет. Поздно.

Бойцы уже на поле, и герольд дал сигнал к началу поединка.

Мечи – такие похожие мечи – из двух серебристых штрихов превратились в две сияющие линии, в две молнии… Началось.

…По всем расчётам Кейла, он уже должен был победить. Чёрт возьми, он уже дважды должен был победить! Но бой продолжался.

Как такое возможно? Этот придурок ведь ничего не умеет. Он даже спотыкается! Да, он действительно споткнулся, и Кейл подумал, что сейчас всё закончится, и нанёс удар… по воздуху. Противник непонятно как оказался совсем в другом месте.

Кейл начал злиться всерьёз.

Бой затягивался.

Время двигалось ужасно медленно. Конрад ждал неизбежного – и неизбежное случилось. Меч Леонарда Джованни наискось рассёк грудь Кейла.

Мир стал холодным. Мир превратился в лёд.

И ледяной сделалась рука дочери, лежавшая на плече Конрада. Выиграв свой судейский поединок, Зарад пришла в ложу.

Так же как на Зарад, на Кейле была алая одежда. Это цвет дома Джесеров. На куртке вышит фамильный герб в виде щита с драконом на правой половине и сосновой ветвью – на левой.

Вот сейчас на алом появится тёмно-красное… Нет больше надежд. Нет больше смысла…

Но ничего не происходит… Нет, происходит! Кейл отбивает очередную атаку! Невероятно…

Вместо тёмно-красного на алом появилось светлое. Куртка повисла клочьями, открыв грудь и часть живота. Лезвие разрезало тонкий шёлк, не коснувшись кожи. Конрад почувствовал облегчение, огромное облегчение. Но вместе с тем – какую-то новую тревогу.

Боец в чёрном ошибся? Не рассчитал дистанцию? Или наоборот: очень точно рассчитал?..

Кейл понял, что получил вовсе не того противника, какого ожидал. Сознание собственного промаха разозлило его ещё сильнее. Но в бою злость – плохое топливо. Горит слишком ярко, слепит. И – недолго горит.

Конрад видел, как сын делает ошибку за ошибкой. Вновь пришла ледяная безысходность. По-другому уже просто не может закончиться…

Кейл упал на спину. Тут же приподнялся на локтях – но к горлу, не позволяя двинуться дальше, прижалось остриё клинка.

Горящими глазами Кейл уставился в лицо того, чья рука держала меч. Если бы взглядом можно было убить!..

Кейл ненавидел этого человека. Как мог он, Джесер, проиграть такому сопернику? Это бесчестие хуже смерти.

Хуже…

Хуже?

Дыхание с хрипом вырывалось из тяжело вздымающейся груди.

– Чего ждёшь? – Кейл хотел вложить в эти слова всю свою злость, всё презрение. Но голос сорвался.

Боец в чёрном спокойно и задумчиво смотрел на своего противника. Видел страх близкой смерти в его глазах. Но видел и ненависть. Ощущал тяжесть клинка в своей руке.

– Чего ты ждёшь?..

Он молча покачал головой, вложил меч в ножны и направился к Северным воротам. Герольд, следивший за соблюдением правил, оторопело уставился ему в спину.

С трибун послышались изумлённые и разочарованные возгласы. Но предпринять никто ничего не успел. Боец в чёрном уже исчез. Позже его пытались отыскать в здании стадиона, но тщетно.

Кейл вскочил на ноги. В первые секунды его захлестнула волна бешеной радости. Жив… Но эта волна быстро отхлынула. Он почувствовал растерянность. Что… дальше? Никогда решающие поединки не заканчивались так…

Никогда.

Кейл осознал всю глубину своего позора. Он не просто проиграл. Его пожалели. И кто?!.

В груди как будто что-то взорвалось. Пред глазами поплыл багровый туман. Такую ярость трудно вынести. И сорвать её не на ком – Кейл был один посреди турнирного поля. Ему не оставалось ничего, кроме как бежать оттуда.

Сколько поколений подряд Джесеры не проигрывали решающих поединков? Конрад не помнил. Но внезапно он поймал себя на том, что честь дома Джесеров заботит его гораздо меньше, чем следует.

За сына пока тоже можно не волноваться. Теперь ему не угрожает ничего, кроме, разве, уязвлённого самолюбия. Но это не смертельно.

Беспокоило Конрада другое. Таинственный соперник Кейла. Его необычная техника, меч-катана и, главное, то, как он закончил бой… Или, точнее, не закончил.

Ведь это хуже, чем поражение. Разве технократ поступил бы так? Настоящий технократ, который дорожит своим добрым именем? Но бывают и другие, которые…

Кто он такой?

Если бы не молодость и незнакомое лицо, можно было бы подумать, что…

Тревога переросла в подозрение. Конрад чувствовал обман. Если отправиться по адресу, по которому проживает некий Леонард Джованни, официальный статус и индивидуальный номер Т–2450111334/1838024, им окажется совсем другой человек.

Откуда он явился? И куда возвратился теперь?..

«В твоих руках должна была быть не катана, а меч-цзянь, Леонард Джованни, или как там тебя на самом деле зовут, – думал Конрад. – Но прийти сюда с цзянем немыслимо. Ни один технократ не прикоснётся к этому проклятому мечу, излюбленному оружию лжесвятого Нэриума. И ты выбрал катану… Это только насмешка? Или что-то большее?»

Парень, вооружённый мечом-катаной, заставил Конрада вспомнить прошлое. И задуматься о будущем.

Честь семьи важна. Но власть и благополучие технократского офстата – важнее.

На острие меча, который не пролил крови, Конрад увидел угрозу не только семейной чести Джесеров. Увидел начало чего-то такого, что может подорвать сами основы существующего порядка вещей.

Эти размышления, да ещё текущие дела компании занимали Конрада всю следующую неделю. Настолько, что он не придал особого значения поведению Кейла, который безвылазно сидел в своей комнате и не ходил даже в колледж. Если ему нужно пережить случившееся наедине с собой – пусть справляется. Не так страшно и то, что он не пошёл на второй решающий поединок. Вина за происшествие – не на нём. А упущенное наверстает на будущий год.

Конрад собрал надёжных людей, которым доверял почти как себе самому. И поручил им поиски человека-тени – победителя Кейла. И – тех, с кем он связан.

Кое-что о них старший Джесер, правда, и так знал… Но недостаточно.

А на очередном совете глав компаний он вынес волновавший его вопрос на обсуждение.

– Дамы и господа, я считаю, в последнее время усиливается угроза со стороны наших давних врагов. Было время, когда они, как крысы, забились в трущобные норы. Удобное время, чтобы там их и передавить – но наши прадеды этого не сделали. Не захотели проливать кровь. И крысы расползлись повсюду. Начали соваться, куда не следует. Мы им позволили. Мы не пытаемся добраться до них во время тотальных проверок, хотя обнаружить их сегодняшние убежища не составило бы труда. Так почему мы этого не делаем? Чего ждём? Не пора ли… – на короткое мгновение Конрад запнулся, но постарался скрыть эту заминку кашлем. – Не пора ли принять меры? Мне бы хотелось знать, что вы все об этом думаете.

Как Конрад и ожидал, молодёжь не пожелала толком понять, о чём речь. Кира Рейнальдо и Ричард Лоран, владельцы «Символа» и «Тиары», даже переглянулись между собой со значением. «Вот, мол, занесло старика, – означал этот взгляд. – Ну да, он же Джесер. У него это фамильное…» Отношение руководителей старшего поколения тоже было не очень-то серьёзным.

– Какая угроза, Конрад? Что они могут против нас предпринять? – спросил Джемэ Ан-Сильвани, гендиректор «Ориона». – Стоит ли тратить на них время?

Почему-то их имя, словно по молчаливому соглашению, предпочитали не произносить. Все – даже не принимающие всерьёз.

Джесер медлил, обдумывая ответ.

– Джемэ, ты забыл об антидоминантах? – резко прозвучало в тишине. Произнёс это не Конрад. Ситгофф, глава «Мегалита».

С Конрадом они были старыми друзьями. Теперь, правда, отношения немного охладели. Ситгоффа не радовало, что Джесер обошёл его на политической арене. Но это – отдельная тема. Сейчас Ситгофф явно на стороне Конрада.

– Антидоминанты?.. – удивлённо переспросил кто-то из молодых.

– Да, антидоминанты, – по своему обыкновению морщась так, будто во рту у него был лимон, отозвался Ситгофф. – Или вы верите, что это нейтральское начинание? Нейтралы – они на то и нейтралы, аморфная масса. За движением антидоминантов стоят психологи.

Ситгофф первым назвал вещи своими именами. И это как-то резануло слух.

– Почему вы так думаете, командор Ситгофф? – поинтересовалась Рейнальдо.

– Я недавно разговаривал с командором Кристиано. Он располагает информацией о взаимодействии антидоминантов и психологов, которой я склонен доверять.

Ситгофф не стал скрывать правду, хотя знал, что поддержки она ему не обеспечит. Смиту Кристиано, гендиректору седжентского «Созвездия», перевалило за девяносто, и многие в кругу высшей технократии были уверены, что он порядком выжил из ума. Ситгофф, правда, придерживался другой точки зрения. На его взгляд, проблемы со здоровьем Кристиано, из-за которых он не присутствовал и на сегодняшнем собрании, рассудка старика не затрагивали. Но это было его мнение.

– Если даже и так, Эйзеус, антидоминанты нам тоже ничем не угрожают, – заявил Ан-Сильвани. – Собака лает, караван идёт.

Собравшиеся закивали головами. Большинство согласилось с Ан-Сильвани. В Палате антидоминантов не так много, чтобы из-за этого беспокоиться. Среди жителей Европы и Азии движение, конечно, пользуется популярностью, но по сравнению с общим количеством населения его сторонники – всего лишь жалкая кучка. Технократии они не страшны, потому что не способны ни на что, кроме кратковременных уличных беспорядков. От которых, кстати, тоже есть своя польза. Люди пошумели, выпустили пар – и успокоились.

Опасаться нет смысла. Нет повода для решительных действий – ни с чьей стороны. Нужно только не нарушать установившееся равновесие.

Конраду такие выводы не нравились. Но в защиту своей точки зрения у него не нашлось ни одного веского доказательства. Не рассказывать же о смутных подозрениях насчёт мальчишки с мечом-катаной…

Люди Конрада о бойце в чёрном не смогли узнать никаких подробностей. Как будто этого человека и не существовало. Настоящий Леонард Джованни к нему действительно никакого отношения не имел. Зато им удалось добыть некоторые другие сведения. Немного, но это лучше, чем совсем ничего.

* * *

Кейл не хотел видеть ни отца, ни сестру, ни наставника Лоуренса. Даже Карла и других приятелей из колледжа. Так продолжалось довольно долго. Но потом он решил, что с одним человеком ему не будет так тяжело, как с другими. С Виолин.

Он позвонил ей, и они встретились на своём обычном месте, в кофейне на площади Ларра. За несколько дней Кейл впервые вышел из дома.

Правда, он почти сразу пожалел, что назначил это свидание. И пяти минут не прошло, как она сказала:

– Ты… не расстраивайся из-за того поединка. В другой раз обязательно выиграешь!

Конечно, Виолин уже обо всём знает. Из десятых рук – турнира она не видела, там могут присутствовать только технократы.

«Да что ты понимаешь, ортодоксалка!..» – чуть было не крикнул Кейл. Но сдержался. Через плечо Виолин уставился в окно, на громадные водяные часы, служившие украшением площади.

С собой у Кейла была бутылка коньяка, которую он прихватил из дома. Себе он налил в пустую чашку – кофе специально выпил побыстрее. Виолин подбавил прямо в кофе.

Коньяк Кейл проглотил тоже торопясь. Сидеть в кофейне больше не хотелось.

– Знаешь, что? Едем на Овитур.

– Зачем? – удивилась она.

На этой улице в некоторых домах жили маби – из тех, кто посостоятельнее. Виолин и Кейл побывали там вместе с Бернардом и остальными две с лишним недели назад. Результатом этой поездки стал десяток разбитых окон и облитые краской стены.

– Да так, Вио. Поехали.

– Ладно… – согласилась Виолин. Как всегда, с этой своей дурацкой неуверенностью в голосе.

Примерно через час они были на месте.

– Смотри – отдельные дома! – говорил Кейл, кивая на одно-двухэтажные коттеджи. В прошлый раз до этой части Овитура они не дошли.

– Ну и что? – пожала плечами Виолин. – Дома как дома.

– Да этим маби не такие дома, а самый грязный угол в Эстхелминге – и то много!

– Не везде же тут живут маби.

– Люди, которые согласны жить по соседству с этим дерьмом, ещё хуже, чем сами маби! Слушай, как думаешь, тот дом сейчас пустой?

– Не знаю…

– По-моему, да. Темнеет уже, а света нет.

– Ну, может, и пустой. Нам-то что?

– Мне плевать, что Бернард попёр меня из организации. Убеждения у меня остались.

Виолин, как он и думал, и об этом уже знала. И не замедлила заявить:

– Я тоже почти перестала там бывать.

Кейл едва не выругаться последними словами. Перестала! Из солидарности, надо полагать. Из сочувствия…

В задницу сочувствие. Вот если бы она сказала, что не сдалась, что будет продолжать борьбу… Но нет. А ему ни от кого не нужны жертвы!

Джесеру не пришло в голову, что для Виолин это никакая не жертва. Ходить к Бернарду она начала из-за Кейла. Постоянно боялась, что об этом могут узнать дома, в погромах и драках участвовала без всякой охоты. Так что даже лучше, что теперь оставаться в организации смысла больше нет.

Дом, на который Джесер обратил внимание, стоял у перекрёстка. Для верности Кейл свернул на пересекавшую Овитур улицу Нарн, чтобы увидеть все окна. Света не было ни в одном.

– Кейл, чего тебя так интересует этот дом?

– Завалимся туда и разнесём всё на фиг.

– С ума сошёл? А если…

– Не бойся, малышка. – Кейл хлопнул себя по правому карману. Только сейчас Виолин заметила, что этот карман у него немного оттопырен.

– Бернард его не забрал?

– Он не спросил. А я не отдал.

– Но ты же не собираешься…

– Пойдём. Или ты трусишь?

– Н-нет…

Это оказалось на удивление просто. Хозяева легкомысленно оставили приоткрытой створку одного из окон. Кейл и Виолин дождались момента, когда рядом не было прохожих и перелезли невысокий забор возле дома. Джесер отпер оконный замок. Через считанные мгновения они были в чужой спальне.

Дом как дом. Обычная обстановка – не бедно и не шикарно. Тишина… Никого нет.

Кейл прошёлся туда-сюда по комнате, как будто размышляя, с чего начать «разносить всё на фиг». Но внезапно остановился напротив большого зеркала. Виолин глянула в тёмную зеркальную глубину из-за спины Кейла. Он перехватил её взгляд и обернулся.

– Вио… мы уже давно вместе. А у нас до сих пор ничего не было. Ты вечно находишь какие-то отговорки. А мне ждать надоело. Давай здесь, сейчас, а?..

– Здесь? Ты что?! – изумилась она.

– Нет, я серьёзно.

– Совсем обалдел? – Виолин попыталась отстранить его руки.

Конечно, Кейл ей нравился. Но тут, в чужом доме, она чувствовала лишь тревогу, поэтому сказала:

– Не надо, Кейл. Отец убьёт меня, если узнает.

Стемнело ещё не настолько, чтобы не разглядеть: лицо Джесера сделалось злым.

– При чём здесь твой отец? Чуть чего – у тебя сразу то отец, то мать! Держишься за их подол, как малолетка! И как это они тебе постричься-то коротко разрешили? Ты из-за этого вся такая гордая – вот, мол, какие у меня свободные взгляды! А я тебе скажу: к чёрту. Хоть налысо обрейся, всё равно от своих ортодоксальских предрассудков не избавишься. Знаю я вашу идиотскую мораль: «только после свадьбы»! Мещанская блевотина! Ты такая же, как другие, тебе бы за вышиванием под мамашиным надзором сидеть!

В другой раз Виолин обиделась бы на Кейла. Полностью находясь под влиянием предубеждений своего офстата, она действительно наивно полагала, что имеет какие-то «свободные» взгляды. Все девушки её круга, дочери зажиточных торговцев, носили длинные волосы, а она сделала короткую стрижку… Правда, с родителями тогда и в самом деле вышел скандал.

Но теперь не до обид. Виолин стало страшно. Кейл изменился – сейчас она ясно это видела. И – он не собирался её отпускать.

– Зря ты думаешь, что со мной можно так просто играться. – Джесер притянул девушку ещё ближе к себе.

Виолин уже хотела начать всерьёз отбиваться, как вдруг он сам разжал руки и замер, прислушиваясь.

И она тоже услышала… Какой-то шум. Негромкий, но явно внутри дома. Хозяева вернулись.

Схватив Виолин за руку, Кейл метнулся к окну. Но когда они влезли, он машинально закрыл замок изнутри, и теперь механизм заело. Окно не открылось.

Единственное, что пришло им в голову – спрятаться в ванной комнате. Кейл и Виолин стояли за дверью, стараясь не думать о том, что хозяевам как раз сюда и нужно.

Вокруг двери появилась жёлтая полоска: в спальне зажгли свет. Послышались шаги и негромкие голоса. Но вскоре свет потушили, и стало тихо.

Кейл чувствовал, что каждый нерв в теле натянут, как струна. Сердце бешено стучало где-то в горле. По спине ручьями тёк пот. Мучительно хотелось стащить с себя куртку и тёплый свитер.

Ожидание превратилось в страшную пытку. Прошло не так-то много времени, а Кейлу казалось – вечность. Если он сейчас же что-то не предпримет…

– Они ушли, – прошептал Кейл, запуская правую руку в карман. – Разобьём чёртово окно. И – быстрее бежать. Пока они поймут, в чём дело, мы уже будем далеко.

И Кейл распахнул дверь.

За секунду до этого, пока он ещё не коснулся дверной ручки, Виолин поняла, что его надо остановить. Полоса вокруг двери неяркая, но она не исчезла совсем. Свет не выключили, просто сильно ослабили. Хозяева там, в комнате…

Но Виолин ничего не успела сделать. Кейл потянул её за собой, и они выскочили в спальню.

На постели кто-то приподнялся и обернулся в их сторону. На лице человека не было страха – только удивление. Страх не успел появиться.

Кейл не подумал о том, что теперь есть свидетели его пребывания здесь. Слишком мало было времени, чтобы думать. Сработал инстинкт – неразмышляющий и незрячий. Выхватив пистолет, Джесер несколько раз выстрелил.

После оглушительного грохота пришла тишина. Такая противоестественная… мёртвая. Ни звука. Ни стона.

– Ты убил их, – чуть слышно выдохнула Виолин. – Они занимались любовью, а ты убил их.

Кейл не обратил на её слова внимания. С удивлением для самого себя он понял, что совершенно спокоен. Напряжение, которое считанные мгновения назад едва не свело его с ума, исчезло бесследно. Осталась одно холодное безразличие.

С минуту он смотрел на постель. Видно было только одного человека. Но под одеялом угадывались очертания двух тел. Сунув пистолет за пояс, Кейл медленно подошёл к кровати. Полностью откинуть одеяло не решился. Приподнял край и тут же вернул на место.

Виолин наблюдала за Джесером, как заворожённая. Но внезапно она словно очнулась ото сна. И начала кричать.

– Ты убил их! Убил двоих людей! Убийца!

Джесер схватил её за плечи и сильно тряхнул.

– Заткнись, дура! Не хватало, чтобы твои вопли услышали!

Она замолчала. Но не из страха быть услышанной. Куда больше сейчас она боялась его самого. Поняв это, Кейл попытался немного её успокоить. Заговорил с нарочитым пренебрежением:

– Ну что ты? Какие люди? Кажется, там два мужика… Мерзость. Наверняка маби. А если не маби – таких тем более стрелять нужно.

Виолин смотрела на него молча и настороженно. Её лицо побледнело.

– Всё, Вио, уходим быстрее.

Рукавом куртки Кейл вытер дверные ручки и подоконник. Потом так же, через рукав, стал открывать окно. Теперь он действовал без лишней спешки, и замок сработал, как надо. Кейл и раму тщательно протёр сначала изнутри, а когда они с Виолин выбрались на улицу, и снаружи.

Перед тем как расстаться с девушкой, Джесер сказал:

– Надеюсь, Вио, ты понимаешь: это только между нами. Никто не должен узнать. В случае чего, у тебя доказательств всё равно нет. Никто! Ясно?

Она кивнула. По выражению её лица Джесер догадался: предупреждать было не обязательно.

После этого вечера они больше никогда не виделись.

* * *

В этот день волосы Конрада Джесера из тёмных с редкой проседью превратилась в сплошь серебристо-серые. В этот день он увидел своего младшего сына… своего единственного сына мёртвым.

Страшная мысль пришла в голову: уж лучше бы тогда, на турнире… Тогда Конрад был хоть как-то готов. Кодекс «Пути меча» для высшей технократии был не просто сводом правил для соревнований. Он был частью жизни. Гибель близкого человека в поединке воспринималась более-менее естественно. Насколько она вообще может восприниматься естественно. А сейчас это – как внезапный удар, как груз, который рухнул на плечи и придавил к земле.

Сделать все необходимые распоряжения Конрад поручил дворецкому Касиусу. А сам уже несколько часов сидел в своём кабинете.

Даже Зарад, чьё горе было не меньшим, не решалась тревожить отца. Только раз заглянула, а он её не заметил. Точно так же, уставившись в полированную поверхность письменного стола, словно стараясь разглядеть что-то в узорах деревянного среза, сидел он и в тот день, когда умерла Мадлен…

Было так и ещё один раз, намного раньше, после смерти первой жены. Но этого Зарад не знала. Тогда, едва получив печальное известие из больницы, Конрад, ничего не объясняя, отправил малолетнюю дочь к родственникам в Джаракас. Позже Зарад была ему за это благодарна. Дело не в слабости – слабой она не была никогда. Но свою мать она запомнила живой.

Всё повторяется. Или…

Конрад до боли сжал кулаки.

Нет, не всё. Ведь говорил же ему Фрауберг полгода назад про эту свою идею… И он, Конрад, дал добро на разработку.

Фрауберг, обладатель сразу двух прозвищ – Жердь и Заика – был нейтралом, получившим технократский статус по протекции Джесера. А ещё он был человеком, чьи мысли в исследовательском бюро «Основы» поначалу все в один голос объявляли бредом сумасшедшего. Но Фрауберг каждый раз просил дать ему шанс – и оправдывал доверие. Некоторым его «бредовым» мыслям, воплощённым в жизнь, «Основа» была обязана немалой долей своего успеха.

Для того чтобы «нормальные» исследователи работе Фрауберга не мешали, Конрад «переселил» его и нескольких его помощников в отдельную лабораторию. Это было неприметное, но хорошо охраняемое здание неподалёку от управления «Основы». Туда Джесер и поехал теперь, покинув наконец свой кабинет.

Следом за ним увязалось несколько репортёрских автомобилей – назойливые журналисты торчали около дома с самого утра.

– Я хочу знать, Отто, возможно ли это. Одно слово: да или нет.

– Экспериментальная модель д-действует. Но задумка новая, командор…

– Да или нет, Отто?

– Да. Теоретически.

– В каком смысле – теоретически?

– Мы ис-испытывали установку т-только в виртпространстве на биомоделях. На живых… точнее, не живых… в общем, на людях – нет. Тут ведь… э-э… психологический аспект…

Конрад болезненно поморщился.

– Риска нет, Отто. Хуже чем есть – не будет.

Джесер намеренно произнёс это вслух. Жестокие слова – но они расставили все точки над «i». Фрауберг не сказал «нет». Значит, пришло время действовать, а эмоции нужно оставить в стороне.

После получасовой отлучки Конрад вновь вернулся в лабораторию Фрауберга.

– Отто, избавь от научных лекций. Растолкуй по-простому, как работает твоё изобретение. В прошлый раз я не настолько вникал в твои объяснения…

– П-понимаю, командор Джесер. Такое дело… Они стояли возле огромной, в человеческий рост, капсулы. Расположена она была горизонтально, с обоих концов её поддерживали металлические полусферы. Рядом находились закрытые резервуары, соединённые с капсулой трубками разной толщины. Разбираться в устройстве подробнее у Конрада не было ни времени, ни желания. И смотрел он больше не на саму установку, а внутрь неё. В нерабочем состоянии капсула была прозрачной. Но сейчас её заполняла биоэмульсия, сквозь сероватую толщу которой виднелось человеческое тело. Конрад не мог отделаться от ощущения, что его сына поймало и заключило в кокон какое-то гигантское насекомое. Но это всё просто глупое воображение… Хуже, чем есть, не будет. Вот о чём надо помнить.

Фрауберг поправил очки и откашлялся.

– «Нова» осуществляет деструкцию до молекулярного уровня, командор… Как бы «разбирает» тело на мельчайшие составные части. И одновременно считывает генетическую информацию. На её основе тело вновь «собирается» – таким, каким оно было до появления патологии…

– У него не было патологии.

– Да, в нашем случае имеется травма, перелом черепа. Именно в этом месте тело будет сформировано заново.

– То есть, Кейл будет таким, как… раньше?

– Да. Эта т-травма – причина смерти. Если её устранить, он будет жить. «Нова» способна восстанавливать… к сожалению, только восстанавливать. Поэтому в случае наследственной болезни или смерти от старости она бессильна. К примеру…

Конрад сделал отрицательный жест:

– Спасибо, Отто, я понял.

– Да, конечно… Тогда, командор, я запускаю процесс.

Фрауберг сел за компьютер, с которого осуществлялось управление «Новой».

Сложив руки на груди, Конрад смотрел, как внутри капсулы появились и забегали, засновали туда-сюда тонкие длинные иголочки, похожие на паучьи лапки.

– Один вопрос, Отто…

– Да?

– Это будет… он? Мой сын?

– Разумеется, командор! Абсолютно идентичный индивидуум.

Иногда Фраубергу хотелось врезать по морде за его формулировки. Не без труда Джесер заставил себя сосредоточиться на смысле сказанного.

– Идентичный? Или он?

– Он, без сомнения…

Сказать, что Конрад успокоился, было бы ложью. Но, по крайней мере, он успокоился настолько, чтобы думать о чём-то другом, кроме самого Кейла.

До этого момента он ощущал только боль потери. Но теперь появилось новое чувство. Жажда мести.

Голодное тёмное пламя вспыхнуло и разгорелось мгновенно. Убийцы сына дорого заплатят…

Антидоминанты… антидоминанты… – раз за разом звучало в мыслях. Вспомнился недавний совет. Слова Ситгоффа.

Антидоминанты, и те, кто стоят за ними…

Нет, не сами антидоминанты.

Те, кто за ними. Они. Настоящие виновники.

Они заплатят – сегодня же, или завтра, или послезавтра… Его люди будут наблюдать и выжидать столько, сколько нужно.

18. То, что осталось

– Семеро…

В чёрных глазах Энэ Симоны застыло страдание. Она сидела, бессильно откинув голову на спинку кресла.

Шэн стоял около окна как-то неестественно, чересчур выпрямившись. Казалось, он через силу старается не ссутулить плечи под весом незримой тяжести.

– Мы их недооценили, Фрэнк. Были слишком уверены, что они не развяжут конфликт, что у них поважнее нас дела есть. Думаю, они без особого труда разузнали про нашу посадочную площадку.

– Ты уверена, что это были технократы? – первые слова, которые он произнёс после долгого молчания.

Симона закрыла глаза. Перед внутренним взором промелькнуло всё случившееся. Только намного быстрее, чем было в действительности. Как в ускоренной съёмке.

Последние приготовления закончены, Джинджер выгонят из ангара на площадку мини-лайнер. Эту площадку в западном Эстхелминге психологам позволил обустроить на своём участке один состоятельный нейтрал, сочувствующий их делу.

Ребята идут садиться в салон. Полёт назначен на строго определённое время, заранее оговорённое с единомышленниками из пограничной службы.

Симона с Ивэном выходят из ангара последними, и тут она обнаруживает, что в кармане нет ключей от ворот – наверное, выложила случайно. Она возвращается их искать. Ивэн тоже заходит в ангар, говорит, что где-то видел ключи.

И в этот момент раздаётся грохот. Оглянувшись через плечо, Симона не верит своим глазам. Целая секция ограды, которой обнесена площадка, рухнула. А в образовавшийся проём на полной скорости влетел бронированный вездеход, похожий на маленький танк. Вездеход останавливается, из него выскакивают несколько человек и начинают стрелять по людям возле лайнера.

Симона бросается к выходу, но Ивэн хватает её, толкает на пол и сам падает сверху.

– Пусти!.. – шипит Симона.

Ивэн зажимает ей рот, и тоже шипит в самое ухо:

– Мы им не поможем!

Оружия при себе ни у него, ни у Симоны нет. Всё в лайнере.

Они лежат между фургоном, на котором приехали сюда, и стеной ангара. Симона пытается вырваться, хотя знает, что Ивэн прав. Освободиться от его хватки не удаётся. С улицы доносится свист лучемётных выстрелов и крики. Потом только свист. Потом – ничего…

Нет. Так показалось сперва, но что-то ещё происходит там. Кажется, подъехала ещё одна машина. Слышна какая-то возня и голоса.

После того как уезжают машины, Ивэн держит Симону ещё какое-то время и отпускает. Она выбегает на улицу. На площадке – только истерзанный лучемётными очередями лайнер.

Симона разворачивается, с размаха бьёт Ивэна кулаком по лицу и орёт:

– Сволочь! Зачем?!. Я должна была быть с ними!

Но уже через минуту она просит у него прощения. Ивэн молча кивает.

– Можно было бы подумать, конечно, что это кто-то из работорговцев явился поставить нас на место… Но сколько им от нас ущерба, Шэн? Мы считаем спасённых единицами, они продают людей сотням. Нет, это не работорговцы. Они говорили странные вещи… Переговаривались между собой, когда грузили тела наших ребят во вторую машину.

– Что говорили?

– «Пусть знают, как командор мстит убийцам». Примерно так. Командор – технократское обращение. За границей его не используют ни работорговцы, никто другой.

– Месть?.. Какая тут может быть месть?

– Не знаю. Странно, что я вообще разобрала… Понимаешь, они ещё что-то говорили, но я не поняла толком. Только что-то вроде «падали самое место на свалке». А слова про месть как нарочно произнесли так громко… И ангар обыскивать не стали. Может, заметили нас с Ивэном, и хотели, чтобы мы услышали?

Симона достала сигареты и закурила.

– Куда они их увезли? Мы даже не можем похоронить наших ребят…

– Не нужно, Энэ.

– Что?

– Этого не нужно. У меня к тебе просьба: подожди и ничего не предпринимай пока. Дай мне один час.

Симона раздавила в пепельнице недокуренную сигарету и уставилась на Шэна тяжёлым взглядом.

– Зачем? Уединиться, собраться с силами? Что ты задумал?

– Неизвестно, чего добивались технократы. Запугать, спровоцировать… В любом случае это ошибка. Есть способ её исправить.

– Шэн, ты с ума сошёл.

Он не возразил, поэтому Симона продолжала:

– Не думай, я в тебе не сомневаюсь. Я помню… Но это был один человек, а не семь! Невозможно, Фрэнк. Ты превратишь себя в пересохший колодец.

Шэн подошёл и положил руку ей на плечо.

– Не беспокойся за меня.

– Не беспокоиться? Да о чём ты? Да, я очень люблю своих ребят… Но… все мы теряем близких, и сами уйдём однажды. Этого не изменить… Фрэнк, ты как никто другой знаешь, что это значит – повернуть колесо вспять. Дело не только в твоей силе, не в том, хватит ли её. Тогда, двадцать лет назад, тебе пришлось заплатить за то, что ты сделал.

– Но ты сама сказала…

– Что?

– «Люблю». Не «любила», а – «люблю». Я давно перестал бороться с непостоянством мира, Энэ. Но происшедшее – следствие чьего-то гнева. Ошибка. Есть способ её исправить, – повторил Шэн.

– Но мы даже не знаем, где они. Где их бросили…

– Я узнаю. Не отговаривай, Энэ. Медлить нельзя. Иначе… они будут слишком далеко. Через час я ещё зайду сюда.

В ответ она только покачала головой. Говорить больше ничего не стала.

Как обещал, спустя час Шэн вернулся в Кристальный зал. Весте с Симоной его дожидался Йонне.

– Некоторым известно, что ты решил, – сказала Симона. – Жена Джинджера приходила ко мне. Я не стала скрывать. Надеюсь, ты не против.

– Нет, конечно…

– А ещё мы поняли причину, мастер! – Йонне не утерпел и опередил Симону. – Причину, почему технократы это сделали. Похоже, они окончательно уровняли нас с антидоминантами. Это, и правда, месть, но – не тем… В Сети пишут, утром разгромили какой-то из антидоминантских офисов. У них там была куча народу, да ещё охрана. Получилась большая драка, есть пострадавшие и один погибший. Сын главы «Основы».

– «Основы»?

– Да, Кейл Джесер. Тот самый, который вызвал меня драться на турнире. «Отец вне себя от горя» – такие вот заголовки. Видно, не только от горя, раз решил так отомстить. А ещё они вроде бы пытаются вернуть этого Кейла к жизни с помощью какого-то изобретения. Про это много статей. Якобы в «Основе» проводили такие исследования… Врут, наверное.

– Может, и не врут, – произнося эти слова, Шэн как будто думал о чём-то другом. – Хорошо, что ты мне сказал. Теперь я точно знаю, куда идти. На какую свалку…

– А если это ловушка, Шэн? Если технократы на это и рассчитывают, и ждут нас там? И ты собираешься один…

– Энэ, пойми, всё это не имеет значения.

– Мастер! – Силвер с трудом сдерживал волнение. – Можно мне пойти с вами? Сделать такое я, конечно, не помогу. Но если там действительно технократы… нас будет хотя бы двое!

– Спасибо, Йонне. Но ты должен остаться здесь. За меня.

Как бессчётное количество раз до этого, Силвер подумал: не шутит ли мастер? Но Шэн был серьёзен.

– Если технократы узнали про площадку, могут знать и про городок, – предположила Симона. – Фир и Тойн уже в курсе, организуют усиленную охрану – в общем, сделают, что можно для безопасности.

– Хорошо, – кивнул Шэн. – Но… я почти уверен, что сюда технократы не придут.

Много разного рассказывали позднее о том, что произошло этой ночью. Много додумывали, или вовсе придумывали.

На самом деле было то, что было. Светло-серый фургон «Гепард» остановился на восточной окраине Эстхелминга. К северу отсюда находились кварталы неспящих, к югу – производственные цеха компаний. А между ними – промышленные свалки.

Из «Гепарда» вышел человек в странной одежде, напоминающей старинное монашеское облачение с широким капюшоном, который сейчас лежал на его плечах. Совсем не по погоде была эта одежда: март в этом году, который прозвали «годом второй волны МЛП», выдался холодным по-зимнему.

Человек быстро шагал в хорошо известном ему направлении. К полигонам «Основы». Точнее, к самому старому из них, который по прямому назначению давно не использовался.

Возможно, Симона не ошиблась, и здесь готовили ловушку. И уж точно где-то должна быть охрана… Но всё это действительно не имело значения. Если ему и хотели помешать, никто этого не сделал.

Тех, кого он искал, нашёл, не доходя до территории самого полигона.

Все семеро были здесь. Семеро человек… Нет – семь безжизненных израненных тел, покрытых кровью и грязью. Их бросили тут, как мусор, как будто они не заслуживали даже погребения.

Семерых человек убили ни за что. А ведь эти люди старались делать другим добро, приносить пользу – и иногда это получалось…

Шэн сделал шаг назад и отвёл взгляд от убитых. Нет… так ничего не выйдет.

Не замечая холода, он чувствовал жар в солнечном сплетении и лёгкое покалывание в кончиках пальцев – за час удалось собрать достаточно силы. Но это ещё далеко не всё. Направить силу в нужное русло – вот что самое трудное. Ведь убила этих людей тоже сила. Сила гнева и ненависти.

Шэн выровнял дыхание и заставил сердце биться спокойнее. Алая пелена перед глазами начала рассеиваться. Вот и нет уже никакой пелены… Вокруг – только свалки. Под ногами – дорога. Грунтовая дорога под снегом. Земля… И небо над головой.

Он снова шагнул вперёд. Нагнулся, взял за плечи тело Нэнси Маклинн, оттащил в сторону от остальных, положил на спину.

Не имеет значения… не имеет значения…

В тот раз, двадцать лет назад, было проще. Ребёнка, к которому привела его Ида Кин, он не знал. А Нэнси Маклинн, дочь Оливии и Антеро, училась у него психопрактикам. У неё были хорошие способности к внутреннему зрению, а вот телепатия ей не давалась. Спорщица и упрямица Нэнси… Работать вместе с Симоной она начала всего-то полгода назад. Кажется, ей ещё не исполнилось двадцати четырёх.

Сэм Джинджер, Карлос Мариано, и остальные – всех их он знал, всех помнил живыми.

Но не зря же прошли эти двадцать лет?

Шэн сел возле Нэнси, скрестив ноги, и сложил ладони «чашей», одну на другую.

Здесь и так много боли. Он пришёл сюда не для того, чтобы её приумножать. Он пришёл уменьшить её.

Сосредоточиться…

Не имеет значения… Ничего не имеет значения.

Осталось сделать всего один шаг. Дальше всё будет само собой… но этот шаг…

Волна плеснула о берег и с тихим шелестом откатилась назад. За ней – другая, и третья…

Пройден шаг. Наконец-то он смог увидеть его, океан, чьи волны бегут и бегут к берегу, порой забывая, что не отделены друг от друга, что все они – океанская вода. Сапфировые волны… ультрамариновые… лазурные… бирюзовые… прозрачные. Багровый огонь преображается в серебристое сияние. В свет без источника. Есть только один океан – океан света. Начало вселенных, начало без начала, реальность без определений. Нет больше различия между внешним и внутренним. Нет никаких границ.

Шэн положил руку на лоб Нэнси.

Жар в солнечном сплетении, ставший безграничным, поднялся выше, к сердцу. Полился по плечу, по предплечью, достиг ладони… и заструился дальше.

Теперь, когда препятствие собственного страдания преодолено, слабая сторона стала сильной. Именно потому, что знал Нэнси, он быстрее, чем того ребёнка, нашёл её среди хаоса, в котором так легко потеряться, и громче позвал.

«Там была боль», – откликнулась та, кто была Нэнси.

«Боли нет больше».

Молчание.

«Есть – «люблю», слышишь? Не «любил», а – «люблю».

Движение. Движение сквозь неподвижность. Жар сквозь холод. Огонь растопит лёд.

И – что-то изменилось… всё изменилось. Ответное движение. Лёд тает. Отступает холод.

Течение, размеренные удары сердца, дуновение… Свет.

Нэнси Маклинн открыла глаза.

«Странный сон…»

«Ты проснулась».

«Я знаю, мастер. Мне больше не страшно. Но я так замёрзла…»

«Сейчас согреешься. Всё хорошо теперь».

«Я знаю».

Ночь была на исходе. Ещё немного – и она уступит свои права серым предрассветным сумеркам.

Карлос Мариано уже достаточно пришёл в себя, чтобы подняться на ноги, и направился в фургон, который Шэн оставил за поворотом дороги. В фургоне была чистая одежда, большая бутылка с водой, полотенца и кое-что из еды. Считая Карлоса, пять человек дожидались в этом фургоне… Дожидались ещё троих.

Один из этих троих, Шэн, сидел сейчас на земле, другая, Лара Аркадия, лежала рядом. И – ничего не происходило.

Неужели Симона оказалась права?..

Не осталось ни жара, ни даже тепла. Шэн чувствовал себя усталым и опустошённым.

Лара и Эрик Торфинсен – он не сможет помочь им.

Небо с восточной стороны побледнело, но цвет его был какой-то неестественный, мутно-желтоватый.

Нет, нельзя сдаваться. Нельзя оставлять попыток.

Мастер закрыл глаза и постарался сосредоточиться. Но и перед внутренним взором плавала та же желтоватая мгла. Возникло ощущение, что он сидит не под открытым небом, а в каком-то тесном подвале с низким потолком.

Волны океана виднелись где-то очень далеко, у самого горизонта. И они не сияли больше.

…убили ни за что. А ведь эти люди старались делать другим добро…

У матери Эрика слабое сердце. Ей ещё ничего не говорили…

Шэн вздрогнул и открыл глаза. Он знал такие моменты. Знал эти мысли, вызывающие чувство безысходности. Узнал два десятка лет назад, и с тех пор учился не поддаваться им. Но получалось не всегда.

Сейчас безысходность была глубже, чем когда-либо. «В помощи нуждаются не только эти двое – сотни, тысячи… Разве твоей силы хватит, чтобы…» Не хватит. Не хватит даже на двоих.

Знал он и опасность этих мыслей: они заставляют думать больше о себе самом, чем о нуждающихся в помощи. Но ничего не мог с собой поделать.

Взгляд упал на куртку Лары. С левой стороны на ней запеклось тёмно-красное пятно.

Мастер с трудом подавил желание вскочить на ноги и уйти, убежать прочь отсюда.

Почему именно теперь? Почему именно теперь всё, что у него было – оставило его?

Он поднял лицо к небу – почти против воли, потому что боялся снова увидеть мутную желтоватую мглу.

Но не увидел. Внезапно вспомнилось красное… другое красное. Цветок… Цветок, а не рана от лучемётного выстрела. Вспомнилась рука, держащая стебель розы чуть пониже его руки. И ощущение, которое осталось с ним и после того, как он поставил цветок в воду – такая ясность, уверенное спокойствие… Ведь оно не исчезло и позже… Осталось.

Этот цветок – он жив до сих пор. Он стал другим, из розы для букета превратился в маленький розовый куст. Рыжая Ханна вычитала где-то, что из цветка можно сделать черенок и укоренить в земле. Забрала розу из Кристального зала и посадила в глиняный горшок. А потом цветок у неё выпросил Патроклос и поставил на подоконник в своей комнате.

«И ты ещё сомневался, что помог мне. Помощь оказалась даже больше, чем я мог рассчитывать… Ты пришёл ко мне в непростой момент своей жизни, ты был растерян. Но оставался тем, кто ты есть, тем, кто знает о неразделённости двух начал, человеческого и вселенского, больше чувством, чем рассудком. И – ты поделился со мной своей необыкновенной энергией».

Губы мастера дрогнули. Он улыбнулся, глядя, как светлеет и проясняется небо.

Рабочее время ещё не началось, но Отто Фрауберг был в лаборатории. Он не покидал её со вчерашнего дня. Кроме него, в здании сейчас находились только двое охранников.

Фрауберг следил за данными, появляющимися на дисплее. Он не отходил от компьютера, контролируя характеристики процесса, который протекал внутри прозрачной капсулы размером в человеческий рост. Пока всё шло хорошо. Никакого вмешательства со стороны Фрауберга ни разу не потребовалось. «Нова» работала в точности так, как было нужно.

Вдруг Фраубергу ужасно захотелось спать. Потянувшись за полупустой кофейной чашкой, он успел удивиться: обычно, если работа того требовала, он отлично обходился минимумом отдыха. Но этой сонливости он просто не мог сопротивляться. Взять чашку так и не удалось. Свесив голову на грудь, Фрауберг крепко уснул. Несколькими мгновениями раньше то же самое произошло с обоими охранниками.

Шэн вошёл в лабораторию.

– Мастер, разве вы не с нами? – около часа назад с удивлением спросила его Лара Аркадия, когда он отказался вместе со всеми вернуться в городок психологов.

– Нет, – покачал он головой. – Есть одно дело, с которым лучше не затягивать.

Стоя перед капсулой «Новы», Шэн наблюдал, как мельтешат внутри неё тонкие серебристые иглы, трудясь над окончательным воссозданием человеческого тела.

Но вот мельтешение прекратилось. Если бы Отто Фрауберг сейчас бодрствовал, он бы отметил, что реконструкция успешно завершена. Впереди последний этап – максимум через полчаса восстановленное тело должно вернуться к жизни.

Шэн не стал ждать, произойдёт это или нет. Фрауберг, сам того не ведая, своими мыслями подсказал психологу, как остановить процесс. И Шэн остановил его, подойдя к компьютеру и выбрав нужные пункты в меню программы.

Биоэмульсия стекла в резервуары, и капсула раскрылась.

Тело Кейла Джесера влажно поблёскивало. Мокрые пряди чёрных волос прилипли ко лбу. Глаза были закрыты.

– Здравствуй, – тихо сказал Шэн бесчувственному телу.

Оно было стройным, молодым и довольно сильным, это тело. И здоровым: нигде ни царапины, ни синяка.

Шэн знал, как должен поступить, но медлил, глядя на Кейла.

Нет, нельзя же медлить до бесконечности… Рано или поздно нужно делать выбор.

Каждый платит за свои поступки. А вот второй шанс, шанс начать всё заново, бывает далеко не у каждого.

Но нужно сделать выбор.

По пути от ворот до Дождевой беседки ему никто не встретился, и это было хорошо. Шэну хотелось побыть одному.

Лучше всего пойти к себе, лечь и как следует выспаться. Но мастер знал, что заснуть не удастся, поэтому и направился в беседку.

Он устроился на циновке и долго сидел, стараясь ни о чём не думать. Просто смотрел, как ветер раскачивает ветви деревьев, как рябь бежит по полынье в пруду…

Потом его внимание привлёк куст можжевельника у входа в беседку. Часть хвои пожелтела. Но, кажется, ещё несколько минут назад с кустом всё было в порядке.

Шэн поднялся и подошёл к кусту, дотронулся до веток. Хвоинки начали осыпаться.

Мастер попятился, но замешательство длилось недолго. Покинув беседку, он поспешил к пруду. Обычно золотые рыбки, услышав шаги на берегу, подплывали и ожидали кормёжки. Вот и теперь у поверхности воды показались их ярко-оранжевые спины.

Время потекло медленно, совсем медленно… Рыбки ждали, что им насыплют корма. Шэн тоже ждал. И вот пёстрая стайка начала редеть, одна за другой рыбы уплывали прочь, исчезали подо льдом, за границей полыньи. Но некоторые замешкались, и одна из них вдруг стала странно трепыхаться. Шэн отступил от воды.

Он вспомнил, как ехал домой. В вагоне метро человек пять стояли, но ни один из них не сел на свободное место рядом с ним.

Шэн прижал ладонь к груди, как будто пытался почувствовать какие-то изменения в себе самом. Но в том и коварство противоположной силы – сам никаких изменений поначалу не замечаешь.

Что ж, он знал… Каждый платит за свои поступки. Если бы не выбор, который он сделал в лаборатории, плата могла быть меньше.

Внезапно усилившийся ветер ударил в лицо. Шэн придержал капюшон, не позволяя ему упасть на плечи. И только спустя минуту-другую усилием воли заставил себя дойти до беседки.

* * *

Голос Фрауберга по теленоуту звучал как-то странно. Поэтому Конрад сразу задал главный вопрос. Лучше без промедления узнать правду.

Услышав ответ, он прервал дальнейшее бормотание учёного:

– Сейчас я приеду, Отто, тогда всё и объяснишь.

Фрауберг встретил его на крыльце лаборатории.

– Командор Джесер… Я не понимаю, что произошло… – от волнения он ужасно заикался, слова едва можно было разобрать.

– Я хочу его видеть, Отто. С ним действительно… всё в порядке?

– Да, но… Понимаете, процесс не был завершён… Машину выключили! Кто-то выключил…

– Что значит – кто-то?

– Я… не знаю, командор. Я не понимаю, что произошло…

Конрад заторопился к лестнице. Кабинет с установкой «Нова» находился на втором этаже.

Фрауберг говорил что-то ещё, суетился – ничего подобного Джесер от этого человека, всегда спокойного и рассудительного, не ожидал. Возле нужной двери он просто отодвинул мельтешащего учёного в сторону, вошёл один… и замер на пороге.

Сидя в нижней половине капсулы, Кейл плакал, обхватив голову руками. Двумя собственными, здоровыми руками – машинально отметил Конрад.

– Кейл, сынок…

Он не откликнулся.

Конрад не знал, чем потрясён больше – тем, что видит его снова живым, или этими слезами. Кейл, которого он знал прежде, никогда не позволил бы себе такого. Лет с пяти он начал считать слёзы – тем более слёзы в чужом присутствии – позорным проявлением слабости.

Но теперь он плакал, не пряча своих слёз и не стыдясь их. Его плечи вздрагивали от рыданий. Так часто плачут дети – безутешно, громко, надрывно. Взрослые – реже, только когда оплакивают что-то непоправимое.

– Это он сразу начал… То есть, когда я его увидел, он уже… и никак не успокоится, – сказал, выглядывая из-за плеча Конрада, Фрауберг.

19. Встреча

Поезд мчался сквозь сероватую пелену тумана. Путь его лежал с севера на юг.

Брэтали Сальваторе давно оставил попытки разглядеть за окнами хоть что-то. Его внимание занимала музыка – «Камнепад» Нира Кавамы. Недавно этот альбом был издан, наконец-то появилась возможность послушать его полностью – совершить путешествие в мир звука, где исчезают все преграды, и всё понятно без слов.

Ходили слухи, что вскоре Кавама должен выпустить ещё один кристалл, который будет называться «Вселенная Белого города». Если это правда, то записать его музыканту удалось за удивительно короткое время. Ни одного фрагмента нового альбома в Сети ещё не было. Так что, скорее всего, это одни разговоры, и ждать его придётся ещё долго.

Ещё Брэтали думал о толстом тёмно-синем блокноте, который лежал в его рюкзаке. Это был тот самый блокнот, который оказался в посылке от Нормана Келли. Несколько его страниц покрывали торопливые, но разборчивые записи. Четыре месяца назад, прочтя текст, Сальваторе много размышлял о нём. Потом повседневные заботы начали отвлекать от этих раздумий. Но вчера, упаковывая вещи, он взял блокнот с собой – оставить его было жалко. И теперь снова вернулся мыслями к прочитанному.

Вместе с ежедневником в той посылке лежала записка от Келли. В ней Норман говорил, что поначалу сомневался: стоит ли выражать свою признательность именно таким образом. Но Ингрид Саарен, узнав о записях, убедила Нормана, что он решил правильно. «Она считает, что никакой другой благодарности вы всё равно не примете. Ингрид предложила сделать скан, но в знак уважения к вам я передаю не электронную копию, а подлинник. Пусть он хранится у вас».

Дальше Келли писал о самом блокноте, принадлежавшем Роберту Витсварту и найденном среди других вещей в его доме за Каранским плато после того, как этот дом по наследству перешёл к Норману.

«Я не знаю наверняка, как относиться к этому тексту. Не исключено, что это набросок художественного произведения, сделанный почему-то не на компьютере, а от руки. Литературное творчество было для Роберта хобби, отдыхом от основной работы. Писал он в основном фантастические рассказы. С другой стороны, здесь он упоминает реальное событие (поездка в клинику) и реальных людей – Мабиуса, Дж. – Джианга Кларенси, с которым они были не только коллегами, но и друзьями.

Точно могу сказать одно: автор записей действительно Витсварт. Надеюсь, вы составите о них более определённое мнение, чем я».

Но как раз определённости Брэтали и не хватало. Так же, как Келли, он не мог решить, воспринимать написанное как правду или как плод фантазии.

* * *

«Когда я получил первое письмо от Н., решил, это чья-то шутка, – так начинался текст в блокноте. – Хотя для шутки это слишком уж странно. Но время шло, и шли следующие письма, а никакой развязки не наступало. Никто не спешил посмеяться надо мной. Я начал злиться.

В какой же момент всё изменилось? В какой момент я всё-таки поверил? Не знаю.

«Поверил». В своей жизни я не так-то часто задумывался о вере. Привык больше полагаться на факты. Но в этой истории, похоже, всё началось именно с веры. В Седженто я отправился не для того, чтобы убедиться в правдивости Н., а совсем с другими намерениями.

Познакомиться со мной Н. решил из-за нашей с Дж. программы для виртконструктора. Но сама программа занимала его во вторую очередь. А в первую – почему такая идея пришла нам в головы. Он безошибочно угадал здесь влияние мыслей Эммита Фокса об объединении возможностей техники и человеческого разума. И был удивлён тем, что «молодые до сих пор заглядывают в пыльные книжки вроде «Пути посередине» – знак улыбки». Я ответил, что наш случай скорее исключение, чем правило. Чтобы раздобыть копию фоксовского сочинения, пришлось попотеть. (Да, я начал писать Н. ответы – то есть, я сразу их писал, но первые были лаконичными: «Не смешно», «Хватит идиотских выходок», и так далее).

Я нарочно стал задавать Н. вопросы о его работе с Мабиусом. Если он хочет знать больше обо мне – справедливо, если и я узнаю о нём больше. Он сказал, что нашёл доктора, как и меня, путешествуя по Сети. И начал общаться с ним так же, как со мной. Но если ко мне у него только интерес, то к доктору было ещё и предложение о сотрудничестве. Мабиус принял его (вот тут стоило бы усомниться в душевном здоровье доктора. Хотя… кто бы говорил). В конце концов Н. с ведома своих мовинградских опекунов перезагрузил свою программу в один из компьютеров в клинике Мабиуса. Переселился, одним словом… (В Мовинграде он обитал с тех самых пор, как его в состоянии клинической смерти увезли из Катакараны).

Я спросил, со многими ли ещё он вёл или ведёт такую же переписку? Н. ответил, что я второй после Мабиуса. Обычно он лишь отслеживает появление новой информации по важным для него темам. «Мабиус нейтрал, а я из числа учёных-технократов, – написал я ему, – и вы всё равно решили наладить со мной контакт?»

От него пришёл смайл и вопрос: «Думаете, это имеет значение?»

Мне хотелось из первых рук узнать о технологии «электронного переселения душ». Я слышал о ней как о методике, от дальнейшей разработки которой отказались в давнем прошлом из-за её неэффективности. И вот – я общаюсь с человеком, испытавшим это на себе, прожившим полторы сотни лет… Бесценный опыт! «С человеком» – потому что, несмотря на форму его существования, я воспринимал его как человека. Мне захотелось познакомиться с ним лично. По крайней мере настолько, насколько возможно личное знакомство с тем, кто живёт в информационной реальности. Другими словами, я захотел увидеть компьютер, который служит ему… телом? домом? Как не назови, смысл один и тот же.

Сначала было только это. Но чем дальше, тем больше я думал о сферах, не относящихся к ИТ. Почему Н. предложил Мабиусу работать вместе? Какие у него нашлись мотивы? Вопрос психологии… (это слово употребляют редко и неохотно, предпочитая заменять громоздкой конструкцией – «наука о поведении». Соответственно, людей, которые работают с трудными подростками или мирят неуживчивых супругов, именуют «специалистами по поведению» – чтобы избежать нежелательных аналогий). Техническая сторона тоже не оставляла меня равнодушным: как именно Н. удалось объединить свои способности психолога и возможности генетики? Где одно соприкасается с другим, ментальная субстанция – с физиологией?

Но когда я собрался его об этом спросить, пришло это письмо: «Роберт, спасибо за общение и доверие. Я рад знакомству с вами. Скоро мы попрощаемся, потому что для меня настало время уходить. Всё, что я мог сделать в своей жизни – сделано. Ваша жизнь только начинается, постарайтесь быть счастливым».

Я понял, что теряю единственный шанс получить ответы на свои вопросы. Надо же – именно теперь ему пришла мысль проститься с материальным существованием!

Я отправил ему несколько сбивчивых строчек, недолго думая, заказал билеты до Седженто на ближайшее время и спешно побросал в сумку кое-какие вещи.

Дж. отговаривал меня от поездки. Понятно, почему: он за меня волновался. Я уверил его, что надолго не задержусь. Но, похоже, он знает меня лучше меня самого. Предчувствовал, что так просто всё не обойдётся.

Из-за того, что Н. переписывался со мной, а не с ним, Дж. никогда мне не завидовал. Он всегда говорил, что в нашу общую работу я вложил больше, и возражений с моей стороны не слушал. Но всё это дело его сильно беспокоило. Наверное, он тревожился за мой рассудок.

Когда я выходил из дома, Дж. напустил на себя сердитый вид и сказал: «Если уж так хочешь с ним познакомиться, попроси его скопировать свою программу в твой комп». «Ну, это не слишком вежливо», – отшутился я.

«А Мабиусу ты что скажешь? Что хочешь взглянуть на его рабочий компьютер?»

«Сориентируюсь как-нибудь».

По дороге меня не оставляли раздумья об этих новых трансформированных людях. Если Нэриум так и не ответит на мои вопросы, всё равно одна возможность лучше понять его замысел у меня останется… Короче говоря, опасения Дж. оправдались. Я понял, что мой визит в клинику Мабиуса затянется. И вернусь я оттуда другим. В словах Н. о том, что моя жизнь «только начинается», оказалось больше правды, чем он сам рассчитывал.

Мой слепой глаз был тут совершенно ни при чём. Я с рождения настолько привык смотреть на мир одним глазом, что за свои тридцать три года так и не собрался поставить кибертехно. То, что после трансформации у меня будет два здоровых глаза, занимало меня в последнюю очередь.

Входя в клинику, я вспомнил слова Дж. насчёт Мабиуса. Как же объясниться с ним? Пока я над этим размышлял, всё начало происходить само собой – неожиданно быстро. В больнице в этот момент как раз не было большого наплыва посетителей, и ждать мне не понадобилось. Я поставил подпись в какой-то бумаге, прошёл недолгое обследование, выслушал недолгую инструкцию – и вот уже после первой инъекции очутился лежащим на больничной койке. В голове крутилось всё то же – у кого спросить, где найти этот компьютер?.. Что, если уже поздно? Что, если он уже…

У меня поднялась температура, и мысли начали путаться. Успокоил себя тем, что мне обещали минимум физических неудобств. Но мой случай оказался одним из немногих нетипичных, когда трансформация переносится довольно трудно. Температура зашкалила за тридцать восемь.

Услышав в голове этот беззвучный голос, я сначала принял его за ещё один побочный эффект. Но о таких эффектах меня не предупреждали…

«Вы всё-таки решились, – сказал голос. – Я чувствую, вы хотите о чём-то спросить. У нас с вами ещё есть немного времени».

«Я просто пытаюсь узнать…» – может, я произнёс это, может, подумал. Но он понял. И после этих слов в действие включился не только мой внутренний слух, но и зрение. Я увидел… галлюцинацию? Сон? Абсолютную реальность? Из какой бы сферы ни пришло это виде́ние – ничего подобного я не ожидал. Помню, я как-то пробовал найти изображение Н. в Сети, но безуспешно. Теперь, взглянув на него, я пережил настоящее потрясение. Если бы я встретил такого человека наяву – не представляю, что стало бы со мной.

А может, он заставил меня видеть воплощённую мечту об идеале? Уже не узнать.

То, что я слышал дальше… Трудно сказать, насколько действительно слышал, и насколько это было порождено моим собственным разумом, погруженным в полубредовое состояние.

«Они здесь ради нас… Они здесь, чтобы показать людям: сильный силён тем, что может отказаться от своей силы… Это проявление начала без начала, это открытость без условий.

Они здесь, чтобы показать нам: свобода – это когда не боишься стать несвободным… Кто чувствует так – способен помогать другим.

Они свободны от многих оков. От страха увечий и болезней, от границ пола, они могут управлять своей энергией…»

«Они». Это «они» он говорил мне – который уже начал воспринимать «они» как «мы». Он говорил и обо мне тоже.

Но…

Он улыбался, но в его глазах появилась грусть.

«Путь лежит посередине. Линия, состоящая из точек соприкосновения противоположностей, такая тонкая – как лезвие меча… – Тут я и вправду увидел в его руке меч. – Я отклонился от пути, который лежит посередине. Позволил себе слишком много. Иоганн хотел помочь тем, кто страдает, а я захотел создать тех, кто не будет страдать… Ну, или хотя бы – у кого будет меньше поводов для страдания. Я отклонился – и это может грозить замыслу неудачей».

«Ты – сомневаешься? – я не мог сдержать изумления. – Ты, кто способен сделать такое… боишься неудачи?»

«Да. Я боюсь, что принёс им не только большую свободу, но и большую несвободу. Что их жизненная сила станет причиной привязанности, заставит чересчур много думать о собственной выгоде. Тогда – всё было напрасно…

Я тоже преступник, Роберт. Я дал людям ещё один предлог для разделения – вместо объединения. Пытался искупить вину, но вместо этого взял на себя ещё большую.

Но это уже начато. Год я наблюдал за результатами. Дальнейшее наблюдение не имеет смысла, потому что дороги назад нет».

Я хотел сказать ему так много – я, превращавшийся в одного из тех, кого Н. называл «они». Хотел сказать что они… мы, конечно, будем разными, так же, как люди… Но слишком большого преступления он всё-таки не совершил.

Вместо всего этого удалось сказать только одно: «Не бойся».

Потом пришли темнота и сон.

Оружие мало меня интересует, увлечения высшей технократии турнирами я никогда не разделял. Но, собственно, я никогда и не принадлежал к высшей технократии. Что за меч был у Н., я узнал позже, восстановив в памяти его изображение и отыскав подобный в Сети. Это оказался цзянь.

Через неделю я вышел из больницы физически абсолютно здоровым. Да и душевно тоже… почти. Всё же моя мабианская «нетипичность» снова проявилась. Моя психика, естественно, стала устойчивее, но не настолько, чтобы совсем спокойно вспоминать «разговор» с Н. Если бы не поддержка Дж., который приехал в Седженто, ещё когда я лежал в клинике, мне бы туго пришлось.

Я не знаю, ушёл ли Н. В больнице я его присутствия больше не чувствовал, и письма от него приходить перестали. Но, поддавшись какой-то глупой паранойе, я пишу это на бумаге, а не печатаю. Как будто это слишком личное, чтобы позволить ему прочесть… А иногда появляются совсем уж безумные идеи: а есть ли (были?) для него вообще какие-то преграды? Не может ли он с такой же лёгкостью, как электронный текст, прочесть и мои мысли? Вдруг форму сетевой переписки он выбрал только из предосторожности, чтобы не свести меня с ума?

Так или иначе, если он не хотел навредить моему рассудку прежде, то не хочет и теперь. Тот больничный… сон остаётся единственным моим «сверхъестественным» опытом. Больше никаких голосов и видений, чему несказанно рад Дж.»

* * *

Жизнь в Валла-Вэлиде во многом оправдала ожидания Сальваторе. В этом городе он действительно чувствовал себя свободнее и спокойнее, чем в Катакаране. И даже прогулки по набережной и другим местам, с которыми были связаны болезненные воспоминания, действовали теперь как целительное лекарство. Но вновь пришёл апрель, начало сезона дождей – хотя дожди в нынешнем году запаздывали, холод никак не хотел уступать весне. Апрель принёс тревожные вести с юга: о гибели семерых человек и обо всём, что случилось после… Брэтали понял, что настало время вернуться в столицу.

Замок на синих воротах открылся, стоило прикоснуться к кольцу. Психологи оставили свои двери незапертыми для Сальваторе.

По дороге к Зелёному дому он заглянул в спортзал – одноэтажное здание на берегу пруда. Наверняка там сейчас кто-нибудь есть.

За то время, что жил у психологов, Брэтали несколько раз наблюдал за тренировками. Но видеть, чтобы их вёл этот наставник, не приходилось. Тогда он сам был ещё в роли ученика.

Пока тренирующиеся выполняли очередное упражнение, Сальваторе молча стоял в дверях, никого не отвлекая. Дождавшись, когда наставник объявит полуминутный отдых, окликнул его:

– Здравствуй, мастер!

Йонне Силвер оглянулся. На один миг на его лице появилось радостное удивление, но тут же уступило место полной невозмутимости, как будто именно Брэтали он и дожидался.

– Здравствуй, Сальваторе. Подожди немного, мы скоро закончим.

Брэтали кивнул. Оставил обувь у входа и прошёл в зал. Минут через десять тренировка завершилась. Но ученики, ребята и девчонки лет двенадцати-пятнадцати, не спешили расходиться. Окружив своего наставника, стали расспрашивать о чём-то. Только один, постарше остальных, не подошёл к Силверу вместе со всеми, а направился к Брэтали. Его Сальваторе узнал ещё во время занятия. Но – узнал не без труда, такая сильная перемена произошла с ним.

– Здравствуйте, мейстер Сальваторе…

– Здравствуй, Паули. Ты меня ещё помнишь?

– Конечно!

Паули улыбнулся, но в улыбке просквозила неловкость. Он помнил и то, каким его видел Сальваторе. Теперь он изменился, выглядел вполне здоровым парнем, совсем не похожим на жалкое больное существо, полгода назад доверенное попечению Брэтали. Но Сальваторе не понаслышке знал, что душевная боль излечивается гораздо дольше, чем телесные недуги.

– Ты решил изучать боевые искусства?

– Да. Мне нравится, и… мне это очень помогло.

Неловкость прошла. Всё-таки хорошо, что они встретились. Паули сделал ещё один шаг на пути, который уводил его всё дальше от прошлого.

– А Вирджин Тай на тренировки не ходит?

– Нет… ему здоровье не позволяет. Но мы часто видимся. Ведь Ангелы и команда Энэ Симоны стали сотрудничать. Мейстер Сальваторе, у меня остались ваши вещи…

– Да бог с ними, с вещами.

Йонне наконец-то закончил отвечать на вопросы учеников и ушёл в раздевалку. Вернулся, одетый уже не в костюм для тренировок, а в куртку и джинсы.

– Пойдём, Брэтали.

Пожелав Паули удачи, Сальваторе следом за Силвером вышел из спортзала.

– Я догадываюсь, зачем… точнее, к кому ты приехал, – сказал Йонне на полпути к Зелёному дому. – Без всякой телепатии.

– Правильно догадываешься. Что с ним такое? И… как он?

– Сложно объяснить…

– А ты попробуй по-простому.

Йонне помедлил, обдумывая ответ.

– Это называют «противоположной силой». Бывает, она появляется, если человек делает что-то… что находится далеко за границами его возможностей. Или – чего он не должен был делать. Вот, это – если по-простому.

– Дело в тех семерых, да?

– У нас думают, не столько в семерых… сколько в восьмом, – с запинкой ответил Йонне.

– Разве ваших людей было восемь?

– Наших – семь, но…

– Он сделал это для кого-то ещё?

– Сальваторе… Кое-кто у нас об этом говорит, но сам он – нет. И я не могу. Пойми правильно.

– Ладно. О той ночи больше спрашивать не стану. Для меня всё это от начала до конца – тайна, и пусть тайной остаётся. Но скажи насчёт этой противоположной силы – в чём она проявляется?

– Ему самому она вреда не причиняет. Но окружающие ощущают влияние… Растение или небольшое животное может даже погибнуть. Люди, конечно, нет. Но… рядом с ним тяжело находиться. Чувствуешь себя плохо, как будто болен. Если подальше отойти – легче становится. С мастером можно разговаривать, когда ты сидишь в одном углу комнаты, а он – в другом. Тогда всё нормально.

– Есть шанс, что со временем это пройдёт, и он станет прежним?

– Противоположную силу непросто преодолеть. Но, будем надеяться, такой человек, как он, сможет это сделать.

– Я бы хотел с ним увидеться.

– Да, я ему сейчас позвоню. – Йонне достал из кармана теленоут, набрал номер, сказал в трубку несколько слов. – Через четверть часа он будет ждать в Кристальном зале.

На первом этаже Зелёного дома им навстречу попался Гай Юлий. Бывший легионер неожиданной встрече обрадовался:

– Сальваторе? Не знал, что ты приехал.

– Полчаса назад.

Йонне, извинившись, оставил их вдвоём – нужно было заняться какими-то срочными делами.

– Ты молодец, что решил вернуться, – похвалил Гай Юлий.

– Не навсегда, – предупредил Брэтали.

– А ты не думал…

– Нет, маби-психолог – это уже чересчур.

– Напрасно…

– Как там, Юлий, поживает твоя надежда? На то, что жизнь изменится к лучшему?

– Надежда должна или умереть, или стать верой, Сальваторе. Вера побуждает людей совершать поступки.

– Ты окончательно превратился в философа?

– Это не мои слова. Одного моего друга по имени Грег Сноутон.

– Вера побуждает совершать разные поступки, Юлий.

– Да. В зависимости от того, кто верит. И – во что. Грег верил, что будущее за теми людьми, которые перешагивают через границы, а не возводят новые. И помогал им.

– Ясно. – Брэтали, всё это время державший за ручку свой рюкзак, пристроил его на подоконник. – Я слышал, ты работаешь вместе с Энэ Симоной.

– Да.

– Приходится ездить за границу? И как? Наверняка ведь во всякие переделки попадаете. Не слишком рискованно, с твоими клипами?

– Поначалу так и было, приходилось рисковать. Но кое-что изменилось… Мне не нужны теперь клипы, Сальваторе. Было время, когда жестокость превратилась для меня во что-то вроде наркотика, но оно прошло. Жажда угасла. Если надо защищать и защищаться – я это делаю. Не больше.

– Я думал, клипы ставят на всю жизнь, – заметил Брэтали. – Или психологи могут их снимать?

– Не знаю. Не интересовался. Я не снимал клипов.

Гай Юлий остановился, повернулся к Брэтали и взглянул ему в глаза.

– Однажды мы готовились к отправке с эстхелмингской посадочной площадки…

Он замолчал. Молчал и Брэтали.

– Я был среди тех семерых, Сальваторе. Тело нуэ может вынести много чего, но не лучемётную очередь в голову. Ну вот… Не знаю, что там с моими генами, можно ли сейчас считать меня нуэ… Некоторые свои способности я потерял, некоторые остались. Но клипов, ни первого, ни второго, точно нет. Он вернул меня таким, каким я был до них. Вместо клипов теперь – моя собственная воля. Не подавление… я смог научиться осознанному выбору. Или – просто осознанности. Когда действуешь осознанно, выбирать не из чего.

– Понятно.

Вслух Брэтали этого не сказал, но про себя подумал, что не ошибся: шрамов на лице Гая Юлия стало больше.

– После нападения технократов вы эту площадку использовать не можете?

– Да. Но мы с Ангелами объединились. Иногда подолгу остаёмся у них на базе, а они бывают у нас… Освобождённых людей размещаем для лечения и за Плато, и здесь. Вон в том доме, – Гай Юлий показал за окно.

– Там и сейчас кто-то есть?

– Несколько человек.

– И Ангелы помогают о них заботиться?

– Помогают. Хочешь пойти, посмотреть?

– А можно?

– Можно. Сальваторе, помнишь, ты как-то сказал, что маби прежде всего хотят благополучия для себя? Получается – это не всегда работает? Иначе ты не ушёл бы из «Мегалита».

– Ну… Смотря что считать благополучием, Юлий, – с иронией отозвался Брэтали. – Ладно… Я знаю, что ты надеешься от меня услышать. То, что люди прежде всего хотят худшего для других, тоже не всегда работает.

Направляясь к дому для приезжих, они встретили Энэ Симону. Она поприветствовала гостя энергичным кивком и принялась что-то объяснять Гаю Юлию. Бывший легионер сделал знак Брэтали, чтобы тот его не ждал. Сальваторе засомневался: наверное, пора подняться в Кристальный зал, вдруг мастер уже ждёт… Но всё-таки дошёл до дома и постучал в дверь, обшитую деревянными рейками светло-медового цвета.

Возможно, среди здешних Ангелов есть его знакомые. Одна особенно выдающаяся знакомая…

Дверь отворилась. На пороге действительно стоял знакомый человек. Но – совсем не тот, кого рассчитывал увидеть Брэтали.

– Ты?.. – удивился Сальваторе.

– Не ожидал? – вопросом ответил Эндрет. – А я вот слышал, что ты бываешь у психологов. Если интересно, как я сюда попал, так я с Ангелами работаю…

– Странное занятие – для тебя.

– Ну, люди меняются, и всё такое… По-другому начинают смотреть на вещи. И… от этого может измениться вся жизнь. Да, раньше я хотел только получше устроиться. А потом… решил: неплохо бы стать полезным кому-то… Как раз познакомился с Ангелами, и начал им помогать.

– Ну, удачи.

– Ты проходи, а то что мы в дверях… – Эндрет сделал шаг назад, пропуская Сальваторе в дом.

– Не теперь. Меня ждут.

– А-а… ясно. Слушай… – Эндрет посмотрел Брэтали в глаза и смущённо улыбнулся. На его скулах выступил румянец. – Тогда я повёл себя, как сволочь… Прости, пожалуйста. Знаешь, по-моему, я понял одну вещь. Настоящая сила – это когда отказываешься от своей силы, да? Когда можешь заставить, но не сделаешь этого… Вы это знаете, вы живёте так. А люди… далеко не все, и не всегда.

Молча выслушав Эндрета, Брэтали собрался идти.

– Подожди, – остановил тот. – Ты ведь так и не сказал мне своего имени.

– Можно подумать, оно тебе неизвестно. Сколько раз в «Мегалите» нас называли по именам, и здесь меня знают.

– Да, но от тебя я его не слышал…

– Сальваторе.

Было так, как сказал Йонне: Шэн устроился в кресле у одной стены Кристального зала, Брэтали – у противоположной. Комната была не маленькая – непривычно видеть собеседника на таком расстоянии, не имея возможности подойти ближе.

В том, как Шэн сидел, как разговаривал, угадывался намёк на усталость. Но больным он не выглядел.

Одет он был в белую футболку и серые брюки. Голову какое-то время не брил, отросшие тёмные волосы делали его похожим на кого-то… на кого-то, виденного давно и мельком. Брэтали не стал на этом сосредотачиваться.

Лицо мастера было открыто. Слёзы больше не текли из его глаз.

Глядя на Шэна, Сальваторе вспомнил разговор, который слышал по дороге в городок психологов. В самом конце этой дороги, пока ехал в автобусе от вокзала Пойолис до Эстхелминга. Речь шла об убийстве и о чуде, о технократах, и почему-то о младшем Джесере.

– Знаете, мастер, – нарушил тишину Брэтали, – я думал, мы с вами о многом поговорим. А теперь вот и не знаю, о чём говорить.

– Почему?

– Потому что по-настоящему меня интересовало только одно: всё ли с вами в порядке.

– Спасибо.

– Это мне нужно вас благодарить.

Сальваторе поднялся. Угадав его намерения, Шэн сделал отрицательный жест:

– Не надо, Брэтали…

– Ничего. Забыли, кто я? Мы сильные.

Когда примерно треть расстояния между ним и Шэном осталась позади, Брэтали почувствовал головную боль и тяжесть во всём теле. Сделалось душно, сердце забилось быстрее обычного. И с каждым мгновением становилось всё хуже. Но Сальваторе подошёл к мастеру с тем же спокойным выражением лица, с каким сделал первый шаг. Шэн встал ему навстречу. Брэтали протянул руку.

Для маби рукопожатие значит больше, чем для людей. «Формальных» прикосновений они не любят, и стараются их избегать. Но уж если маби подаёт руку – он делает это искренне.

Брэтали ничем не выдал, как нелегко далось ему рукопожатие. Но это было не притворство. И не желание ободрить. Они оба знали правду.

Йонне предложил Сальваторе пожить у психологов, но тот, поблагодарив, отказался. Перед тем как попрощаться, Силвер сказал ему:

– Один человек очень хочет с тобой повидаться.

– Кажется, я догадываюсь – кто.

– Да, она.

– Я рассчитывал встретить её у вас. Гай Юлий говорил, многие Ангелы часто тут бывают.

– Бывают. Только Ингрид сейчас с ними не работает.

– Опять нашла себе какое-нибудь новое дело? Узнаю старую добрую Подкову…

– Подожди, я напишу тебе её адрес. Они купили жильё в Эстхелминге. Здесь недалеко, Кэллигед, восемнадцатый дом, квартира одиннадцать.

– Они?..

– Ну да. Она с мужем.

– Не верится, что Подкова решила превратиться в примерную жену. С её-то взбалмошным характером.

– Зайди к ней. Она часто спрашивает, не объявлялся ли ты. И не простит, если ты её не навестишь.

– Зайду. Йонне…

– Да?

– Ты когда-нибудь слышал о том, что Лориус Нэриум был связан с появлением маби?

– Слышал, – если Силвер и удивился вопросу, то виду не подал.

– Это правда? Он действительно прожил полтораста лет как компьютерная копия сознания? А потом помогал Мабиусу?

– Мовинградские психологи никогда не подтверждали этих слухов. Разве что он находился не там, где живёт большинство из них… По-моему, Брэтали, теперь всё это может быть только вопросом веры.

– Лучше в такие вещи не верить, – не то в шутку, не то всерьёз сказал Сальваторе. – Чего доброго, начнёшь чувствовать, что на тебя возложили какую-то миссию… а ты её не выполняешь. Вот уж чего мне совсем не надо!

Ингрид и Ларсена Сальваторе застал возле дома. Они как раз откуда-то возвращались.

– Брэтали! – крикнула Ингрид, едва завидев его. – Как хорошо, что ты снова здесь! – Она радостно улыбалась.

Ларсен, само собой, был куда сдержаннее. Кивнул с кислым видом.

Ингрид стала приглашать гостя подняться к ним домой. Но Брэтали покачал головой:

– Я только на минуту.

– Что так? Пошли…

Сальваторе выключил музыку на теленоуте и снял наушники.

– Нет, правда, я ненадолго. Так чем же ты на этот раз решила заняться?

– Ты уже знаешь? Да, я пока не с Ангелами. Всё свободное время посвящаю книге.

– Вроде бы однажды это уже было. «Надо рассказывать людям правду, чтобы меньше было несправедливости»…

– Тогда я больше болтала, а теперь доведу дело до конца.

– Живётся-то тебе спокойно? С тоталами как?

– Ну, ты оказался прав: у технократов поважнее меня забот немало.

Сальваторе посмотрел на неё долгим, испытующим, внимательным взглядом.

– Ты беременна?

– Откуда ты знаешь? – изумилась Ингрид. – Мы ещё никому не говорили! Месяца нет! Вы что, можете это как-то чувствовать?..

Сальваторе не ответил. Но во второй раз Ингрид увидела на его лице улыбку.

Ларсен, решив, что о нём незаслуженно забыли, счёл нужным вмешаться:

– Да, у нас будет ребёнок. А у тебя с этим как? – «невзначай» обронил он. До сих пор не мог простить Сальваторе, что тот помог ему на Плато.

Но Брэтали не был склонен реагировать на его выпады.

– Да ну тебя, Ларс! – сердито сказала Ингрид. – Брэтали, ты, значит, был у психологов?

– Да. Повидал мастера Шэна.

– А дальше – какие планы у тебя?

– Точно пока не знаю. Думаю, какое-то время мне ещё нужно поразмышлять.

– Скажи хотя бы, останешься в Каране, или вернёшься в Вэлид?

– Пока останусь.

– Слушай… Если будет сын, я хочу назвать его твоим именем. Не станешь возражать?

– Моим именем можно назвать и девочку. Но, по-моему, возражать станет кое-кто другой.

Ингрид пренебрежительно фыркнула, что означало: с той стороны возражения приниматься не будут.

– Ладно, время ещё есть… Ещё встретимся, поговорим и об имени, и о книге. Правда ведь, Брэтали?

– Может, и встретимся.

Прощаться они не стали. Перейдя на другую сторону улицы, Брэтали только махнул рукой, и Ингрид, глядя ему вслед, ответила тем же.

Не успели они с Ларсеном зайти в квартиру, как в дверь начал кто-то названивать. Открыв, они увидели сына Энэ Симоны. Он попытался что-то сказать, но получилось это не сразу. Патроклос задыхался – видно, всё расстояние от городка психологов преодолел бегом.

– Сальваторе… у вас? – наконец смог пробормотать он.

– Ушёл только что.

– Куда?

– Да он разве станет рассказывать!

– В какую сторону?!

– К Бирнлусской площади.

Патроклос сорвался с места, но Ингрид поймала его за локоть:

– Стой, сумасшедший! Простудишься!

На Патроклосе не было тёплой одежды, только майка с чьей-то фотографией и надписью «Ларк». Ингрид кое-как напялила на мальчишку куртку Ларсена.

– Зачем Сальваторе тебе понадобился-то?

– Я должен с ним позна… То есть, должен отдать ему наушники. Он у нас забыл. – Уже на бегу Патроклос тряхнул в воздухе пластиковой дужкой.

Ларсен хотел что-то возразить, но Ингрид дёрнула его за рукав.

Двери лифта закрылись за Патроклосом. Минуту спустя Ингрид и Ларсен, глядя вниз с балкона, увидели, как он мчится во всю прыть по тротуару. Страшно представить, что будет с мальчишкой, если он споткнётся.

Сальваторе почти дошёл до перекрёстка с соседней улицей. Но вдруг остановился и оглянулся. Патроклос, подбежав, протянул ему наушники, и следом – что-то ещё, что сжимал в другом кулаке. Ингрид не могла разглядеть, что это, но готова была поспорить: сын Энэ Симоны отдал Брэтали компьютерный кристалл.

Сальваторе положил в карман всё, что принёс Патроклос. Мальчишка, переминаясь с ноги на ногу и пряча за спину руки, что-то ему сказал. Брэтали кивнул и направился дальше своей дорогой.

– Хорошее начало, – подумала вслух Ингрид. – По-моему, Сальваторе ещё заглянет в гости к психологам.

– Вернуть чужие наушники?

– И поделиться мнением насчёт «Вселенной Белого города», которую услышит первым.

Послесловие

Книга появлялась в то время, когда идея «победы жизни над смертью» в том виде, как она представлена здесь, казалась автору более чем ценной. Со временем понимание изменилось. Очевидная нереальность «любимых идей» ставит перед необходимостью отказаться от них и, возможно, искать что-то новое, более настоящее. Только лишь в контексте этой истории идея оставлена существовать, и только здесь ещё видится более-менее органичной. То же можно сказать и об идее развития «необычных ментальных способностей».

Слово «начало», обыгрываемое в тексте – в некоторой степени стилистическая уловка. Его значение качественное, а не количественное, близкое к «основе», «природе», «способу существования» а не «первоисточнику» или «первопричине». Отсюда – «начало без начала». «Вселенная начинается там, откуда ты на неё смотришь» – другими словами, вселенная существует так, как ты её видишь. «Но есть ещё одно начало… И на самом деле это не два различных начала» – означает ви́дение реальности такой, какая она есть.

Content

Джей Эм
Там, где начинается вселенная

Часть I. Путешествие из прошлого в настоящее

1. Легионер без легиона

2. Разрушенный мир

3. Ещё жив

Часть II. Сезон дождей

4. Отказавшийся выигрывает

5. Видеть цветы

6. Книжная истина

7. По разные стороны

8. Полёт скворца (двадцать шесть лет назад)

9. Перешагнуть порог

10. Неоправданные ожидания

Часть III. В бурю и после бури

11. Лёд и металл

12. Закрытая дверь

13. Через границы

14. Переход

15. Одно начало

Часть IV. Вода сильнее камня

16. Решение

17. Хуже, чем есть

18. То, что осталось

19. Встреча

Послесловие