Николай Баранов

Время умирать. Рязань, год 1237

Глава 1

Пробуждение было тяжким: затылок разламывало болью, во рту пересохло, тело не слушалось. Вместо того чтобы упруго вскочить с ложа, Ратьша, покряхтывая, словно старый дед, откинул с себя полость, из медвежьей шкуры, и уселся на краю. Голову кружило, боль буравила затылок, однако, вставать надо — нужда настоятельно звала в отхожее место. Ратьша набрал воздуху, напрягся и вскинул непослушное тело на ноги. Пошатнулся, поставил ноги пошире, обретая равновесие, и сделал первый шаг. Гладко струганные половые плахи приятно холодили подошвы ног. Он тряхнул головой, поморщился от прихлынувшей боли и решительно зашлепал босыми ногами к выходу из горницы. Потом по коридору до заветной дверцы. Ратьша не любил держать ночной горшок, где спал, потому приказал в свое время отгородить рядышком маленький чуланчик. Там стояла лохань с соломой, которую дворовые каждое утро выносили и хорошенько отмывали.

После совершения нужных дел, малость полегчало. Даже голова стала болеть, вроде, меньше. Только жажда мучила по-прежнему. Поскрипывая ступенями, боярин спустился вниз по лестнице и, миновав короткий коридорчик, вошел в трапезную. В просторном помещении дух стоял тяжелый. Длинный стол на полсотни человек до сих пор не прибран: узорчатая полотняная скатерть залита медами и бражкой, завалена обглоданными костями и объедками, вокруг которых вились мухи. По столу лениво ползали осы, то взлетая, то снова плюхаясь на липкие ароматные лужицы пролитого меда. На полу застеленном свежей соломой в самых живописных позах разлеглись вчерашние бражники — дружинники боярина Ратислава. Его, Ратьши дружинники. А вперемешку с ними вятьшие люди сельца — Крепи, расположившегося рядышком с укрепленной боярской усадьбой, носящей то же название. Даже не усадьбы — небольшой крепости, построенной Ратиславом, пять лет тому.

С улицы в широко распахнутую двустворчатую дверь вошла Меланья — боярская ключница, мамка Ратислава, воспитывавшая его с самого рождения. В крупных, натруженных руках она держала приличных размеров деревянную чашу. Не сразу углядев со свету проснувшегося боярина, дошла до середины трапезной и только тут, увидев Ратьшу, нахмурившись, проворчала:

— Что, княжич, болит головушка-то?

— Да не княжич я, мамка, не княжич. Сколько говорено, — поморщившись, привычно возразил Ратислав. — В бояре, это да, пожалован. Смотри, при чужих не ляпни.

— А что мне чужие! — возвысила голос Меланья. — По рождению — княжич, а быть ли, не быть князем, то, как Бог даст.

И уже потише и поласковей:

— На ко, испей. Чай сушит похмелье-то? Да и от больной головы я туда травок заварила.

Ключница протянула Ратьше чашу. Тот принял ее и отхлебнул. Кисловато-солоноватый терпкий напиток погасил, тлеющую внутри жажду, рассеял туман в голове.

— Хорошо! — крякнул боярин и в несколько глотков осушил посудину. — Благодарствую, спасительница, — возвращая чашу, произнес он. — Все хочу спросить, из чего сие зелье варишь?

— Да уж, сколько разов говаривала, княжич. Да ты, видать, опосля пиров непамятлив. Вот помру, кто тебя с похмелья выхаживать будет? Рассол капустный, да клюква мятая. Хоть это запомни. Про травки даже говорить не буду — ин, без толку.

— Помру, помру, — передразнил Ратислав. — Последняя живая душа, что меня младнем знала. Нет уж, мамка, живи и здравствуй. Да и чего тебе помирать, не старуха ж еще. А давай мы тебя замуж выдадим. Вон хоть за Окула — конюха. — Боярин кивнул, на возникшего в дверях, здоровенного мужика, обросшего дикой черной бородой, с деревяшкой вместо левой ноги ниже колена. — Он хоть и без ноги, но мужик, хоть куда. А на коне, так и любого молодого за пояс заткнет. Ты как, Окул, возьмешь мою мамку в женки?

Услыхав про такую напасть, грядущую на его бедную голову, конюх шарахнулся прочь от двери и быстро, испуганно оглядываясь, заковылял к скотьему двору, изображая, что внезапно вспомнил о каком-то крайне неотложном деле. Дородное тело Меланьи колыхнулось в беззвучном смехе.

— Замуж? За наших? Уж больно боятся меня здешние мужички. Разве за какого пришлого просватаешь, княжич.

Что да, то да — ключница в отсутствии Ратислава держала боярскую усадьбу, да и прислонившееся к ней сельцо, в железном кулаке. И наказы ее хоть мужики, хоть бабы исполняли только что не бегом. За глаза Меланью величали ведьмой. По правде сказать, было за что. Ратьша привез ее, пять лет назад из разоренного, вымирающего селения мерьского племени Ивутичей, из которого была родом и его мать. Племя это издревле славилось своими колдунами, да ведьмами. Через то и пострадало от слуг, крепнущей Христовой Веры. Добили ивутичей, впрочем, булгары, совершившие полтора десятка лет назад большой набег на граничившие с рязанскими землями области. Подлили масла в огонь и слухи о несметных сокровищах, которыми с незапамятных времен владели старейшины племени этого, когда-то сильного и славного народа. Один из булгарских отрядов добрался до скрытого в приокских чащобах главного селения ивутичей. Враги вырезали сонными его защитников, захватили в полон молодых баб, девок и чад. Старейшин долго пытали, добиваясь, где запрятаны сокровища. Однако находники остались ни с чем. Были сокровища, нет ли — осталось тайной, которую старики унесли с собой в могилу. В ту страшную ночь погибла мать Ратьши, а сам он чудом спасся.

Принятое ключницей сразу по приезде крещение, нисколько не помешало ей творить наговоры и варить колдовские зелья. Но кроме всего этого Меланья успешно пользовала болящих и принимала роды, за что ей все прощалось. А с местным батюшкой Василием они даже подружились.

Тяжкие воспоминания, видно, отразились на лице Ратислава. Заметив, что молодой боярин загрустил, ключница посерьезнела, вздохнула и предложила:

— Пойдем ка, княжич, к колодцу — солью тебе, умоешься, голову остудишь. От дурных мыслей колодезная вода лучше всего. Лучше, разве что, родниковая. Пойдем, пойдем.

И впрямь, студеная вода, вылитая из двухведерной бадьи Меланьей ему на голову, окончательно взбодрила и прогнала, возникшую было, грусть. Ратьша скинул вымокшую рубаху, хлопнул, по бугрящейся мышцами груди, крикнул:

— Сюда плещи!

Мамка, без видимых усилий, вскинула вновь наполненную бадью и плеснула ему на обнаженный торс.

— Ух! Хорошо! — выдохнул боярин. — Теперь — на спину! — и согнулся в поясе.

Получив еще одну бадью воды на спину, Ратислав выхватил у Меланьи приготовленный рушник и с наслаждением растерся. Чувствуя, как прохладный осенний ветерок холодит покрасневшую от растирания кожу, он взбежал по лестнице на площадку смотровой вышки и окинул взором окрестности усадьбы.

Усадьба-крепость, названная им в свое время без затей Крепью, была построена Ратьшей на вершине холма, расположенного на правом высоком берегу речки Прони. Западная сторона холма, подмытая рекой, образовывала высоченный — саженей в тридцать крутой обрыв. Глинистую стену облюбовали для своих гнезд ласточки-береговушки, источившие крутой склон многочисленными норками. Подобраться отсюда к тыну, вкопанному по краю обрыва, наверное, было можно, но с большим трудом. Только кто бы дал спокойно карабкаться на эту верхотуру. Защитникам крепости было чем приласкать со стены незваных гостей.

С северной стороны склон холма тоже срезан глубоким оврагом. На дне его журчала маленькая речушка, впадающая в Проню и скрытая густыми зарослями ветлы.

Две оставшихся стороны — восточную и южную никакие естественные преграды не прикрывали, но и здесь склоны холма довольно круты, а перед усадьбой выкопан глубокий ров, выброшенная земля из которого образовывала вал высотой в пять саженей. В гребень вала вкопан тын из толстых дубовых бревен, высотой еще сажени в четыре. По внутренней стороне тына идет боевой ход, прикрытый со стороны поля заборолами, а сверху от вражьих стрел и непогоды — тесовой двускатной крышей.

На южной стороне вал прорезал въезд, прикрытый четырехугольной надвратной башней сложенной из тех же дубовых бревен. Внизу башни — ворота шириной как раз чтобы могла проехать телега, а высотой — всаднику проскакать не сгибая головы. Закрывались ворота двумя створками, собранными из толстых дубовых плах и обитыми снаружи железными листами. Дорого, зато прочно — не всякий таран возьмет, да и поджечь их с такой обивкой не просто. А денег у боярина Ратислава хватает. Сейчас обе створки отворены — позднее утро, дворня уже снует туда-сюда. Ночью, конечно, врата держат закрытыми — места неспокойные. На верху башни — боевая площадка, покрытая четырехскатной тесовой же крышей.

Почти половину внутреннего двора, огороженного тыном, занимал боярский терем с хозяйственными пристройками и жильем для немногочисленной челяди. Задней стеной терем упирался в крепостную стену, выходящую на речной обрыв. Верхнее жилье с горницей возвышалось над тыном сажени на три. Смотровая вышка, с которой сейчас любовался окрестностями Ратьша, вздымалась над крышей терема еще саженей на пять. Оставшееся место внутри стен занимали конюшня, амбар, скотий и птичий двор. В середине, торчал колодезный сруб. Колодец глубокий. Рыли его приглашенные Ратиславом водоискатели, почти что месяц. Но зато и вода в нем оказалась на диво вкусна и холодна до ломоты зубовной. Хватало ее на все нужды обитателей боярской усадьбы двуногих, четвероногих и пернатых, даже в сухие и знойные лета.

На южном и восточном склонах холма, хорошо отступив от стен крепости, для безопасности от осадников, раскинулись домишки сельца, прислонившегося к боярской усадьбе и взявшего ее имя. Первые насельники появились еще во время строительства терема. Прослышав, что новый боярин не забижает, да еще и дает подъемные, народ потянулся, и сейчас сельцо насчитывало поболе сорока дворов. Год назад всем миром срубили небольшую церквушку. Освятил ее сам епископ Рязанский Фотий, которому боярин приходился крестником. А батюшку, кроткого и безвредного отца Василия, Ратислав сманил из Пронска.

Сельцо делила на две неравные части хорошо наезженная дорога, являющаяся одновременно, главной улицей. Начиналась она от разборного (на случай осады) моста через ров, сбегала между домов к подошве холма, загибалась влево и там, верстах в двух, уже в лесу, начинавшемуся невдалеке от холма, соединялась с дорогой, ведущей из Пронска в Рязань.

Лесов окрест много. Особенно на противоположном, левом берегу Прони. Леса не густые, светлые, по большей части, лиственные, с часто встречающимися большими полянами. Чем дальше на юг, ближе к дикому полю, тем чаще попадаются и больше становятся поляны, реже становится лес. Еще южнее лес превращается в раскиданные в степных просторах островки рощ и рощиц. Потом пропадают и они, и вся земля становится бескрайней степью, колышущуюся под ветром травяным морем.

На север до самого впадения Прони в Оку, все те же светлые лиственные леса. А вот сразу за Окой, на левом ее берегу, лес другой: темный и густой, все больше хвойный, перемежающийся озерцами и болотами.

Вверх по Проне на юго-западе в пятидесяти верстах — Пронск. Родовое гнездо пронских князей. Отец Ратислава Изяслав Владимирович был одним из них. Ровно двадцать лет назад его убили родные братья Глеб и Константин на злосчастном съезде в Исадах. Там же были убиты пятеро его двоюродных братьев. Ратьше тогда только исполнилось семь весен, но он помнит тот страшный день, когда на телеге, источающей запах смерти, привезли укрытого дерюгой отца. Жили они тогда в городке Ижеславце, расположенном западнее Пронска. После похорон мать вернулась к Ивутичам, забрав с собой сына. Родня со стороны отца не противилась — не ко двору пришлась гордая невестка, с которой, к тому же, жил их сын в браке, не освященном церковью, поскольку невестка все никак не могла собраться принять крещение. Да и пришибла их вся эта страшная история — убийство двумя братьями третьего.

Ратьша тряхнул головой, отгоняя грустные воспоминания, еще раз окинул взглядом, открывающееся с верхотуры раздолье, и спустился вниз. Зашел в трапезную. Здесь вчерашние бражники уже начали просыпаться. Дворовые девки под руководством Меланьи споро убирали со столов, накрывали их свежими скатертями, несли корчаги с пивом, вином и медами. Не для продолжения пира — и так три дня гулеванили — для опохмела. Почуяв винный и медовый дух, последние, еще не поднявшиеся с пола бражники, зашевелились, кряхтя, в раскоряку добрались до столов, устроились на скамьях и дрожащими руками начали разливать по чашам живительную влагу. Проснувшиеся раньше и плещущиеся сейчас у колодца тоже потянулись к столам. Девки, тем временем, расставили заедки.

Ратьша, как радушный хозяин, уселся во главе стола. Пить не хотелось — нутро, отравленное хмелем, екало при одном только запахе. Но было надо. Стараясь не дышать, плеснул содержимое чаши в рот, с усилием проглотил. Посидел, прислушиваясь, как оно там — обратно не запросится? Ничего, удержалось. Маленько погодя даже захотелось отведать квашеной капустки. Подцепил щепотью из деревянного блюда, капая ядреным рассолом, закинул в рот. Ух, хорошо! Теперь холодца. Мелания специально поставила поближе. Хренку на него побольше. Заесть ломтем еще горячего утрешнего пшеничного хлеба. Бражники, тем временем, наливали по второй. Вторая пошла много легче. Опять закусили. Приняли третью. Все, обязанность гостеприимного хозяина Ратьша исполнил. Поднялся, поблагодарил всех за оказанную честь и вышел из-за стола. Теперь гости должны были выпить еще по чаше-другой, закусить и расходиться по домам. Оставаться дольше — прослыть невежей.

Боярин вышел из ворот усадьбы, присел рядышком на вкопанную для воротной стражи скамью у самого моста через ров, подставил лицо ласковому утреннему солнышку. Вскоре из ворот потянулись первые гости, собравшиеся до дому. Каждый останавливался напротив сидящего Ратьши, поясно кланялся, благодарил за угощение и отправлялся восвояси. Кому-то хозяин Крепи просто кивал, кому-то поднимался навстречу и отдавал легкий поклон. Это вятьшим людям сельца. Наконец, вышел последний — сельский кузнец. Шел он, выписывая замысловатые крендели — успел набраться на старые дрожжи. Мастер — золотые руки, но на хмельное слаб. Его, зная мужнины привычки, уже поджидала за мостом жена. Дождавшись, подхватила запинающегося супруга и повела вниз по дороге.

Ратьша смачно с хрустом потянулся, покрутил головой, разминая шею, и повернулся, было, к воротам, собираясь заняться насущными делами. В этот момент он заметил, скачущего от леса к холму, на котором стояли сельцо и усадьба, всадника. Похоже, гонец по его Ратьши душу. Решил дождаться тут же на месте. Пока верховой поднялся по склону, из ворот успел выйти боярский ближник Могута. Этот сегодня почти не пил, только пригублял из чаши, чтобы не обидеть застолье. Подошел, встал рядом. Всмотрелся в приближающегося всадника.

— К нам, — кашлянув, произнес он.

— Угу, — согласился Ратьша. — Откуда бы?

— С Рязани. Отрок из молодшой дружины Великого князя.

Боярин кивнул, хоть и не узнал гонца: раз Могута сказал, значит так оно и есть — зрение у бывшего Ратьшиного наставника было на зависть молодым, а память на лица и того лучше. Годков боярскому ближнику близилось к пяти десяткам, но он оставался могуч и крепок, как дуб и в то же время легок на ногу и гибок. В скачке, стрельбе и конном бою ему не было равных, пожалуй, что во всей Рязанской Земле. Разве, только Коловрат, набольший княжеский воевода мог посоперничать с ним. Сухощавое лицо с глубокими складками вокруг рта обрамлено аккуратно подстриженной темной бородкой с редкими нитями седины, длинные волосы собраны в «конский хвост», глубоко посаженные черные глаза внимательно следили за всадником.

Двенадцать лет тому Великий князь Рязанский отдал Ратьшу, ставшего тогда круглым сиротой, на обучение в десяток степной стражи, которым командовал Могута. Учеником четырнадцатилетний отрок оказался способным. Ратное мастерство давалось ему на удивление легко. Что и не мудрено: на коня Ратислава посадил отец, как и положено княжичу, в пять лет, в то же время началось и его воинское обучение. Перерыв из-за смерти родителя оказался недолгим. В городище ивутичей мать нашла юному княжичу нового наставника из местных. Потом — набег Булгар, гибель матери и ивутичских родичей, чудесное спасение, скитания по лесам. В конце концов, он добрался до Рязани и был узнан своим крестным, епископом Фотием, который и представил Ратьшу пред светлы очи Великого князя, поведав вначале тому историю его не простой жизни. Какое-то время сирота воспитывался с детьми Юрия Ингоревича, а потом князь отдал его в обучение к Могуте.

К шестнадцати годам Ратьшу, превратившегося в крепкого юношу, поставили десятником. К двадцати — сотником. А пять лет тому Великий князь Рязанский Юрий Ингоревич пожаловал его боярским званием. Пожаловал заслуженно — в бою он не многим уступал Могуте, а в вождении воинских отрядов, знании степи и ее обитателей, превзошел всех своих учителей. Потому к боярскому званию был назначен воеводой степной стражи. Должность хлопотная. Отдохнуть можно было разве только в глухозимье, а как снег сойдет и степь просохнет, только успевай поворачиваться. Сколько пограничных городков да крепостиц раскидано, по постоянно двигающейся на юг, Рязанской границе. Опять же, засечные линии, дальние дозоры. Потом, поездки к дружественным и не очень половецким ханам и старшинам бродников, переговоры, улещивания, угрозы. А уж, если набег случится…. В общем, хлопот много. Могута остался при новоиспеченном боярине ближником — советы многоопытного воеводы всегда приходились к месту.

С такой беспокойной жизнью Ратислав до сих пор не обзавелся семьей. Хоть вымахал в рослого, крепкого, как молодой дубок белокурого красавца, на которого заглядывались, девки, молодухи и даже зрелые за тридцать весен, обремененные кучей ребятишек, замужние бабы и честные вдовицы.

Боярин еще раз глянул на скачущего.

— Подождем, — сказал он и снова присел на скамейку.

Могута устроился рядом.

Ждали не долго. Скакун застучал копытами по мосту через ров и через миг, присев на задние ноги и обдав запахом конского пота, был осажен рядом, с поднявшимися на ноги Ратиславом и Могутой. Запыленный всадник, без брони, из оружия только меч на поясе, спрыгнул на землю и, отдав легкий поклон, произнес:

— Боярин, Великий князь срочно требует в Рязань.

— Что там стряслось такое? — тревожась, спросил Ратьша.

— Мне не ведомо, велено только передать, что б не мешкал.

— Ладно, пойди умойся, поешь. Коня на конюшню сведи, там примут. Обратно с нами поедешь.

Гонец кивнул, взял скакуна под уздцы и повел его в ворота.

— Что ж такое случиться-то могло? — задумчиво протянул Ратислав. — Седьмицы не прошло, как князь сам отпустил меня. Неуж в степи стало не спокойно?

В этом годе с самой весны, только степь просохла, Рязанские дозоры рассыпались по дикому полю, уходя далеко на полдень. Тревожно там было все последние четыре года. С тех пор, как, снова появившиеся с востока татары, затеяли войну с Волжской Булгарией и восточными племенами половцев. Первый раз русичи встретились с ними четырнадцать лет назад в печально знаменитой битве при Калке. На обратном пути потрепанных победителей булгары заманили в засаду и разгромили в дым. Пленных татар продавали по цене баранов, потому и называли гордые Булгары сию битву Битвой Баранов.

Однако не прошло и десятка лет, как татары появились снова, поставили юрты в устье Итиля и начали теснить Булгар. А заодно и мешающих им пасти свои стада половцев. Татары, или монголы, как они сами себя называли, покорили, или пожгли хазарские и саксинские города в устье Итиля и по северному берегу Хвалынского моря, а потом двинулись вверх по Итилю-Волге. Шло у них спервоначалу все споро: небольшие булгарские заставы отступали, не принимая боя. Но потом пошли леса. Булгары, к тому времени, соорудили в этих лесах засеки и остроги, а крепостная линия построена там была с незапамятных времен, сторожа богатую Булгарию от жадных степняков. Здесь татар и остановили. Булгары, удерживая их возле укреплений, наносили удары мелкими отрядами, внезапно появляющимися и так же исчезающими в лесной дебри. Потом им на помощь пришли башкирды, кочующие на восход от Итиля. И татары не выдержали, откатились к дельте Волги. Правда, добить их не получилось. Между союзниками начались раздоры — постарались монгольские послы, имеющие богатый опыт по внесению раздоров в ряды своих врагов. Башкирды ушли обратно в степи, оставив булгар с татарами один на один. Но теперь даже с одними ними находники справиться не могли. Три года война сводилась к взаимным набегам, не принося преимущества ни той, ни другой стороне.

Четыре года назад на помощь монголам явился хан Батый. С ним пришли и три его брата. Имен братьев Ратьша не запомнил. Опять татарам удалось потеснить булгар, а Башкирдов даже разбить и покорить. Но снова булгарам удалось отбиться. А в начале прошлого года Батый отъехал в главную ставку монголов, находящуюся где-то далеко на востоке рядом с Богдойским царством, тем самым, откуда возили шелк. Половину этого царства, как говорили купцы, монголы уже завоевали, а со второй, южной, до сих пор длилась война.

Прошлой осенью Батый вернулся, ведя с собой несметное войско. Удара его Булгары не выдержали. Укрепленные линии были прорваны и монголы хлынули внутрь страны. Всю зиму враг зорил Булгарскую землю, истребляя сопротивляющихся поголовно. Несколько крупных городов, в число которых входила столица Булгарии Биляр, отбивались до последнего. Теперь на их месте, говорят, остались только головни и обугленные кости сожженных жителей.

Этим летом какая-то часть завоеватели обрушилась на половцев, громя их в мелких стычках и тесня за Дон. Сколько пришельцев осталось на Итиле, сколько гоняло по степи половцев, и сколько осталось в Булгарии, никто не знал. Купцы с тех мест не приходили, свои идти туда боялись. А только от купцов во все времена можно было хоть что-то узнать о происходящем в дальних странах.

На Руси, глядя на творимое татарами вблизи ее границ, в этом году опасались вторжения и потому все восточные и юго-восточные княжества к нему готовились. Лето Ратислав метался по степной границе. Но в диком поле стояла удивительная тишина. Словно вымерло все. Половецкие племена, или были истреблены, или откочевали под напором монголов куда-то далеко на запад и юг. Бродников, до селищ которых добирались рязанские дозорые, монголы почему-то не трогали. Сами бродники из этих селищ говорили, что их старшины заключили с завоевателями союз.

К началу осени все как-то решили, что на этот год опасность миновала. Видно хватало татарам хлопот, с продолжающими сопротивляться половцами, буртасами и мордвой, в чьи леса они тоже решили наведаться. Да и осень уже, а осенью кочевники на Русь не набегают. Если только мелкие отряды, на приграничье чуть пограбить. А с большой войной — нет. Ратьша тоже поуспокоился. Хотя, если подумать, с чего бы? Ведь Булгарию татары воевали как раз зимой. Но, с другой стороны, орда из своих степей до Волги и добралась-то осенью, не распускать же ее кочевать по всему дикому полю для прокорма? Да и не все в войске находников кочевать умеют: много воинов у них, по слухам, из народов оседлых. Те же, недавно покоренные, хазары с саксинами, народы Кавказа, народы Хорезмийского и Богдойского царства. Эти в зимней степи, да без припасов, могут и вовсе перемереть. А война, она сама себя кормит. Сейчас орда может долго кормиться булгарской добычей. В общем, в большую войну зимой со степняками не верилось. Ну, покорили зимой булгар, так ведь Русь не Булгария, ее так нахрапом не возьмешь.

Ранней осенью Ратислав прибыл в стольный город обсказать Юрию Ингоревичу каковы дела в диком поле. Гонцов он слал, конечно, чуть не каждодневно, но гонцы гонцами, много ли в послании напишешь. Потому раз в месяц он являлся пред светлы княжьи очи сам. Вот и тут приехал. Разговор вышел долгий, обстоятельный. А в конце князь Юрий вдруг вспомнил, что Ратьша просился по весне после летнего полевания в отпуск. Причина была весьма уважительной: боярин решил, наконец-то, жениться. Невесту сосватали еще прошлой осенью в Муроме. Этому делу немало поспособствовал Рязанский епископ Фотий, продолжающий принимать самое живое участие в делах своего крестника. Свою будущую суженную до того Ратьша ни разу не видел, а увидав и пообщавшись с нею целую седьмицу, коею сваты провели в гостях у ее родителей, прикипел к ней всей душой. Видно изголодавшееся по любви сердце давно ждало того. Была невеста из древнего рода Муромских бояр. Даже Мелания, которую Ратислав взял на сватовство с собой, и очень ревниво относящаяся к его княжескому происхождению, не без ворчания, но невесту одобрила. Ликом та оказалась весьма миловидна, станом гибка, кожей бела. Синие очи словно заглядывали в самую душу. Исполнилось ей в то время пятнадцать весен. В скорости будет шестнадцать — в самую пору замуж.

Вот Юрий Ингоревич, глядя, на исхудавшего и почерневшего от беспощадного степного солнца боярина, и велел ему отправляться в свое имение, передохнуть недельку да собираться за невестой и ее родней: свадьбу решили играть в Рязани. Великий князь, и епископ пообещали помочь в сем деле. А гроза из степи, видно, в этом году уж не придет.

И вот, на тебе, не прошло недели, отпущенной для отдыха, а Князь Юрий вызывает в Рязань. Ой, чует сердце, не к добру. Видно пришли с дикого поля черные вести. Что ж, надо собираться.

— Вели седлать, Могута, — обратился Ратьша к своему ближнику. — Мешкать нельзя.

— Сколько людей возьмем, боярин?

— Думаю никого. Вдвоем с тобой двинемся. Окрест, вроде, тихо. Жеребцы у нас резвые — доберемся быстро.

— Заводных брать?

— Да нет, путь невелик, не успеют притомиться коники.

— Пойду, распоряжусь.

Могута скрылся в воротах. Ратьша еще раз окинул взглядом окрестности и зашагал следом.

Глава 2

Выехали в полдень. Втроем: Ратьша, Могута и рязанский гонец, назвавшийся Всемилом. К вечеру предполагали добраться до стольного града. Боярин взял под седло своего любимого Буяна, крупного жеребца вороной масти. Конь был хорош на походе, бережно, как ребенка в люльке неся хозяина. Хорош был и в бою, послушный малейшему движению коленей, легко поднимая и всадника в доспехах, и кожаную конскую бронь. Ездил Ратислав на нем уж пятый год, и не мог нахвалиться. Купил еще жеребенком по случаю, будучи по посольскому делу в стойбище дружественного Рязани Кутлаг-Хана. Продавал коняшку черкесский купец. Торговались, помнится, долго. Ну да какая покупка без торга — не торговаться, себя не уважать, да и продавца то ж. Большие деньги отдал тогда — пятьдесят пять хорезмийских дирхемов. Но не пожалел о потраченных деньгах ни разу. Жеребенок вырос в красавца-коня, за которого Ратьше после предлагали и две и две с половиной сотни.

Лошади были страстью Ратислава. Лошади и оружие. В конюшне Крепи стояла дюжина лошадок, на которых ездил только сам боярин, не давая под седло их больше никому, только разве пастухам для выпаса. Оружие хранилось в боярских покоях развешенное по стенам. Прямые с широкими долами варяжские мечи, поуже и подлинней — франкские, совсем узкие и длинные — фряжские. Из сабель: массивные, со слабым изгибом булгарские, потоньше и поизогнутей хазарские, саксинские и половецкие, которые друг от друга мог отличить только большой знаток. Ну и гордость боярина — два тонких, хищно изогнутых клинка выкованных сарацинскими мастерами, с извилистым булатным узором на лезвии. Шеломы, брони кольчатые, латные и пластинчатые, щиты деревянные, кожаные с набитыми металлическими пластинами, цельнокованые…. Много чего еще. Имелось оружие и попроще, для вооружения окрестных смердов при набеге из степи. Это добро хранилось с должным уходом в подклетях терема. Связки стрел и сулиц, щиты, шлемы самые разные, но все годные для боя. Брони простые из толстой сыромятной кожи, копытные латы, немного старых, пробитых-прорубленых кольчуг, починенных сельским кузнецом. Ну и копья, топоры, само собой, немного мечей и сабель попроще. Всем этим добром можно было вооружить до полутора сотен ратников.

Откуда такое богатство у боярина весь надел которого, всего-то десяток деревенек в три-четыре двора, да два сельца? Все просто — воинская добыча. Мелких стычек с половцами и бродниками за лето по степной границе проходил не один десяток. Не говоря о набегах и ответных карательных походах в степь. Поле боя, как правило, оставалось за рязанцами. С мертвых и пленных сдиралось все до последней железки. Имущество, захваченное в половецких стойбищах и селищах бродников, собиралось в кучу. Потом добыча тщательно считалась и делилась. Десятая часть по закону шла Ратьше — воеводе степной стражи. Отсюда и столько железа накопилось. И не только железа. Так сколько еще продал! Оружие, что в степи, что в соседних княжествах всегда пользовалось спросом и уходило по хорошей цене. Еще выкупы за знатных пленников. В общем, боярин не бедствовал.

По дороге, ведущей от крепости, спустились с холма, свернули налево, проехали березовую рощицу, обогнули небольшой холм, на котором расположилось маленькое сельское кладбище. Двенадцать деревянных восьмиконечных крестов стояло на холме. А чуть в стороне высился камень красного гранита в полтора человеческих роста. Камень нашли на отмели в Проне. Ратьша увидел его, такой необычный для здешних мест, в прозрачной воде и приказал выволочь на берег, обтесать и отвезти на кладбище. Обтесать и отвезти получилось с трудом. Особенно — обтесать. Хотя, и затащить на высокий берег получилось не просто. На само кладбище камень не позволил поставить батюшка Василий. Обычно мягкий и терпимый, здесь он уперся: невместно, мол, языческому символу стоять на православном кладбище.

Ратислав смирился. Символ и правда был, что ни на есть, языческий — в память матери, так и не принявшей христианство. Мать покоилась где-то на дне омутистой речки, на крутом берегу которой стояло, сожженное теперь, селение ивутичей. У этих сородичей Ратьши имелся обычай ставить памятные камни на пустых могилах родичей, чьи тела не удалось захоронить. Боярин своеручно высек на граните символ солнца. Получилось хорошо — вроде душа погибшей мамы поселилась здесь у каменного столба.

Женщиной Аршава — мать Ратислава, была не простой. Род свой она вела от славных вождей народа ивутичей. А народ сей в глубокой древности даже создал свое государство, которому покорились оба племени мордвы, буртасы и еще какие-то народы, имена которых, по прошествии стольких веков, канули в лету. Рухнуло государство ивутичей под ударами кочевников, хлынувших с востока в незапамятные времена. Звались враги, вроде бы, гуннами. Какое-то время выжившие прятались в лесных дебрях, смирив гордость и опустившись до уровня окрестных племен. Но память о былом величии передавалась в народных преданиях из поколения в поколение. К несчастью хорошая память оказалась и у лесных народов, в окружении которых теперь жили ивутичи. И память не добрая. Они помнили, что когда-то Ивутичи покорили их и долгое время держали под своим ярмом. Настала пора мести. Несколько столетий продолжалась лесная война. В конце концов, от когда-то могучего народа осталось несколько поселений, смирившихся с поражением, и старающихся жить с соседями в мире. И соседи, наконец-то, оставили их в покое. То ли прошло уже слишком много времени и былые обиды забылись, то ли польза, которую приносили ивутичи, превысила память о тех же обидах…. А польза имелась. В их народе много было колдунов и целителей, которые не отказывали в помощи никому.

Но и после замирения с соседями Ивутичи не воспряли. Народ надорвался под тяжестью, обрушившихся на него испытаний. Детей рождалось мало и еще меньше доживало их до брачного возраста. Потому старейшинами племени всячески приветствовался приток свежей крови в остывающую кровь древнего народа.

Проехали холм с кладбищем, свернули в лес. Разговаривать боярину не хотелось. Сердце сжималось в нехорошем предчувствии дурных вестей, из-за которых Юрий Ингоревич позвал своего воеводу. Пыли на дороге здесь в лесу не было. Потому Ратислав поотстал, пропуская спутников вперед. Могута понял настроение бывшего воспитанника и с болтовней не приставал. Мысли Ратьши снова унеслись в прошлое.

Аршава была прямой наследницей былых вождей. Уродилась она писаной красавицей, что случалось в последнее время среди вымирающего племени не часто. К тому же оказалась обладательницей на редкость сильного колдовского дара. Замуж она выходить не спешила, словно знала, что суженый сам к ней явится. А, может и впрямь знала. Дождалась. Отца Ратьши князя Изяслава.

В те времена рязанцы совершали очередной ответный набег на земли мордвы, и отряд Изяслава зашел в селение ивутичей. Поскольку те считались данниками мордвы, жителям могло очень не поздоровиться. Даже если сопротивления не было, селение, как правило, сжигалось, а местный люд с носимым скарбом угонялся в Рязанское княжество и там сажался на новые земли. Однако навстречу разгоряченным находникам вышли старейшины с хлебом-солью и Аршава между них. Молодой князь не мог не заметить редкостной красоты девушку. Селение пощадили, а на обратном пути Изяслав снова посетил селище и забрал Аршаву с собой. Ее и двух подруг-прислужниц, одной из которых была Мелания. Старейшины не возражали. Да и попробовали бы они возразить…

С год князь держал красавицу мерянку в тереме наложницей. Потом назвал женой после рождения его — Ратислава. Женой, правда, невенчанной. Потом случилось убийство в Исадах, и мать с сыном и подругами вернулась в родное племя. Потом — набег булгар, положивший конец земному существованию племени ивутичей.

Ратьша хорошо помнил ту страшную ночь. Тогда ему исполнилось уже тринадцать весен. Рос он крепким пареньком, воспитанием которого занимались со всей тщательностью, как и положено, воспитывать княжича. Старейшины многого ждали от него, соединившего в себе кровь русскую и мерьскую. Лучшие следопыты учили его читать следы звериные и человеческие, выживать в одиночку в лесу, болоте и степи. Плавать без роздыха целый день, нырять на дно самых глубоких омутов, прихватив тяжелый камень. Охотиться на любую дичь хоть с одним ножом. Своего первого медведя Ратьша взял на рогатину, накануне своей одиннадцатой весны. Некрупного трехлетка, но все ж медведя.

Ночную стражу булгары взяли беззвучно в ножи. Потом стали врываться в дома, убивать сопротивляющихся мужчин, насиловать женщин, хватать имущество. Терем ивутичской княгини стоял на самом краю обрывистого речного берега. С этой стороны частокола у селища не имелось, сам высокий крутой берег служил почти непреодолимым препятствием для врагов. Стража, охраняющая терем, пусть ненадолго, но задержала находников у дверей, дав обитателям терема проснуться, сообразить, что происходит и попытаться спастись. Бежать, кроме как к обрыву было некуда. Полтора десятка человек столпились на краю, не решаясь прыгнуть с почти отвесного откоса. Ратьша в щенячьем азарте собрался, было, схватиться, с показавшимися из предрассветных сумерек воинами в кольчугах и легких, заостряющихся кверху шлемах. Благо саблю, висящую на стене в его спальне, прихватить он успел.

Погеройствовать и, скорее всего, сложить глупую голову, помешала Мелания, звавшаяся тогда до крещения Абикой. Мамка ухватила раздухарившегося княжича в свои медвежьи объятия и так в обнимку с ним махнула вниз с обрыва. Частью пролетели, частью проехали вдоль склона благополучно: не убились и даже не покалечились. Саблю, правда, парнишка потерял. Шлепнулись на мягкий песок, тут же вскочили и, задрав головы, хором заголосили: «Прыгайте! Прыгайте!» Столпившийся наверху народ, видя, что они уцелели начал прыгать. Мелания схватила Ратьшу за руку и потащила к реке. «На тот берег, княжич! Быстрее!» — прокричала она и, буквально, швырнула его в воду. Парнишка заработал руками и ногами. Вода теплая, как парное молоко почти не ощущалась и не очень широкую, хоть и омутистую реку Ратислав переплыл, не заметив как. Противоположный берег был низким, песчаным. В десятке шагов начинался густой кустарник. Парнишка укрылся в нем и впился взглядом в происходящее на реке и том берегу. Чуть погодя, к нему присоединилась Мелания, тоже уже переплывшая реку. Сумерки заметно посветлели, и Ратьше было все хорошо видно.

К этому времени, все беглецы с обрыва попрыгали и теперь на их месте, на краю откоса сгрудилось с десяток булгарских находников, доставших луки и выцеливающих людей внизу. При прыжке повезло не всем. Одна челядинка неподвижно лежала на песке, не подавая признаков жизни. Две с трудом ковыляли к воде, видно покалечив ноги. Одну нес на руках конюх, живший при тереме. Мать, стоявшая прямо под обрывом, казалось, совершенно спокойно наблюдала, как спасаются ее люди. Потом подбежала к лежащей, склонилась над ней, выпрямилась. Видно, помощь той была уже не нужна. Глянула наверх и легко побежала к воде.

Первым стрелу в спину получил конюх. Так и не дойдя до уреза воды. Стрела, пробив его насквозь, достала и девушку-челядинку, которую он нес на руках, соединив их навечно. Конюх умер сразу, упав головой в воду. Девушка какое-то время билась и жалобно кричала. Потом затихла и она. Еще четыре челядинки не успели добраться до реки. В том числе обе покалечившиеся. Мать, каким-то чудом увернувшись от пары стрел, нырнула в черную воду реки. Она была хорошей пловчихой. Из-под воды ее голова показалась уже саженях в двадцати от берега. С десяток челядинок ее опережали.

Булгары били прицельно, не спеша, на выбор. Ни одна из плывущих до противоположного берега не добралась. В том числе и Аршава. Ее достали последней. Сразу двумя стрелами. Саженях в десяти от берега, с которого наблюдали за всем этим ужасом, Ратьша и Мелания.

Увидев, что мать скрылась под водой, парень вырвался из рук мамки, пытающейся его удержать, и бросился в воду. Хоть горе и ярость ослепили Ратьшу, он помнил, что с высокого берега его выцеливают враги и потому почти сразу нырнул. Уроки учителей не пропали даром парень проплыл под водой почти до того места, где исчезла его мать. Не выныривая полностью, только высунув из под воды нос и рот, он вдохнул воздуха и снова нырнул. На этот раз, пытаясь достичь дна в поисках утонувшей. Место оказалось глубоким — омут. Уши сдавило. Ратьша сглотнул. В ушах щелкнуло и стало легче. Внизу и правее замаячило что-то белое. Погреб туда и вскоре ясно различил женское тело в исподней сорочке. Рванулся вперед, ухватил, медленно кружащееся тело за плечи, повернул лицом к себе. Нет, это была не мать. Одна из челядинок. Воздух в груди кончился. Ратьша выпустил убитую из рук и устремился к поверхности. Вдохнуть хотелось так сильно, что об осторожности он даже не вспомнил, за что едва не поплатился. Рядом с головой с плеском начали падать стрелы.

Толком не отдышавшись, снова нырнул. На этот раз под водой продержался совсем чуть и никого не увидел. Снова вынырнул. Опять полетели стрелы. Нырнул, совсем не отдышавшись. Кого-то искать в глубине, нечего было думать. Опять же, с пронзительной ясностью он понял, что мать уже не спасти. Даже если стрелы не убили ее, она утонула — слишком много времени пробыла под водой. К берегу, где осталась Мелания плыть было нельзя — подстрелят. Не в воде, так на берегу, пока добежит до кустов. Ратьша поплыл по течению. Благо оно и так отнесло его довольно далеко от стрелков. Опять вынырнул вдохнуть. Рядом булькнуло только две стрелы. Нырнул. Вынырнул в следующий раз уже за речным поворотом, невидимый для булгар.

Выбрался из воды в версте ниже по течению. Долго лежал на прибрежном песке, не в силах подняться. Тело содрогалось от рыданий. Потом заставил себя встать и пошел в чащу. Валятся на виду, не годилось — отряды врагов наверняка рыскали по окрестностям в поисках живой добычи. Шел, куда глаза глядят, ослепленный горем. Углубившись в дебри, забрался в яму под выворотнем, свернулся в клубок и пролежал так до вечера.

К вечеру отчаяние чуть отпустило. Ратьша вылез из ямы, осмотрелся. Понял, где он находится, быстро — окрестности за время жизни в селище излазил вдоль и поперек. Совсем недалеко находилась охотничья схоронка. Парнишка успел добраться до маленькой землянки до наступления полной темноты. Здесь имелся небольшой запас продуктов, но есть не хотелось совершенно. Он улегся на лавке и, поворочавшись, заснул.

В схронке Ратьша прожил три дня. На четвертый решил, что находники убрались из селища, собрал в мешок все, что могло пригодиться, и с утра пораньше двинулся в путь. Добрался до места к полудню. Булгары не стали жечь домов, видно боясь встревожить дымом окрестные селения. Тоже хотели застать их врасплох. Между домами и внутри них лежали трупы. Уже вздувшиеся и почерневшие на летней жаре. Булгары ушли совсем недавно, судя по свежему конскому навозу. Скорее всего, этим утром. Ратьша шел по главной улице, с ужасом узнавая в обезображенных тлением телах, былых знакомцев. На площади у священных столбов лежали трупы старейшин со следами страшных пыток. В дальнем конце улицы показалась знакомая фигура, двигающаяся ему навстречу. Мамка! Парнишка подбежал к последней родной душе, обнял, уткнулся лицом Мелании в грудь и зарыдал.

Оказалось, что той страшной ночью перебили и похватали не всех. Уцелело около трех десятков селян. Вскорости все они собрались в селище. Убитых похоронили, дома подожгли, а жить перебрались в последнюю уцелевшую при набеге ивутичскую весь. Однако Ратьша здесь больше оставаться не мог. Душа просила иного, и он решил идти в Пронск к родне по отцу, а потом, может, в Рязань. Простился с мамкой, взял припасов на дорогу и ушел. Лесами добрался до Оки, а потом с купеческим караваном до Рязани. Здесь пробился к своему крестному — епископу Фотию, был им признан и пристроен ко двору Великого князя.

Лес расступился, и трое спутников выехали на большую дорогу, ведущую из Рязани в Пронск. Дорога была хорошо наезжена. Ею пользовались и зимой и летом. В основном смерды из окрестных сел и весей, везущие плоды своего труда на рынки Рязани и Пронска. Торговые гости предпочитали двигаться по реке. Можно было и Ратьше двинуть до стольного града по Проне. Благо у причала внизу под береговым откосом качалась на речных волнах вместительная, быстроходная лодья. Но так получалось дольше — речные изгибы изрядно удлиняли путь. Опять же, хотелось размяться верховой ездой после трех дней пирования. И, ко всему, боярин не любил плавания на судах: скучно, тело ленится, теряет упругость, ну его…. То ли дело — скачка!

Дорога была сухой. Осень пока дождями не баловала. Потому встали стремя в стремя, чтобы не глотать пыль, от едущего впереди. Коней пустили крупной рысью. Изредка попадались смерды на телегах, видно, едущие с торга. Расторговавшиеся смерды, принявшие чарку другую, резво гнали своих лошадок к дому, спеша порадовать городскими гостинцами домочадцев.

Попробовали вдвоем с Могутой снова порасспросить гонца, и так толком ничего от него не узнав, опять замолчали. Снова мысли Ратислава вернулись к погибшей матери. Незадолго до той страшной ночи она поднесла ему последний свой дар. Колдовской. Обряд этот, передавался в княжеском роду ивутичей от матери к дочери издревле. Еще с тех времен, когда главными в племени были женщины. Но колдовство это действовало только на мужчин. Любимых мужчин. Стоило оно женщине весьма недешево. Сейчас, по прошествии времени, Ратьша был почти уверен, что гибель Аршавы и стала ценой этого колдовства.

Тогда мать подняла его среди ночи. Не понимающий спросонок, чего от него хотят, Ратьша, тем не менее, послушно пошел за ней и еще четырьмя жрицами племени в лесную чащу по едва заметной тропинке. Шли долго. Полная луна на безоблачном небе светила так ярко, что шли, не зажигая факелов. Наконец добрались до оврага с обрывистыми известняковыми стенами, позеленевшими от вечно стоящей здесь сырости. В одной из стен чернел вход в пещеру. Женщины запалили прихваченные факелы и двинулись вглубь подземелья. Ратислав шел в середине сразу за матерью. Узкий, спервоначала, коридор потихоньку расширялся и вскоре открылся в огромный подземный зал, потолок которого терялся в темноте. Дошли до его середины. Здесь с потолка свисали две огромные каменные сосульки, сочащиеся водой и достающие почти до пола. С пола навстречу им тоже росли сосульки. Когда-нибудь они должны будут срастись и образовать колонны, соединяющие пол с потолком. Рядом с сосульками на гладком, отполированном за сотни лет ногами полу, на каменном постаменте стояла громадная каменная чаша. Мать подошла к ней, протянула факел, и из чаши ударил язык огня, на миг почти полностью осветивший громадный подземный зал.

«Ничего не бойся», — шепнула Аршава в ухо оробевшему сыну. Ратьша немного взбодрился. Но бодрость куда-то улетучилась, когда помощницы матери достали веревки и начали привязывать его между каменными сосульками. Левые рука и нога к одной, правые к другой. Потом, когда они страшными серповидными ножами срезали с него всю одежду, парнишку начала бить крупная дрожь. Снова подошла мать, уже успевшая переодеться в какие-то звериные шкуры. Голову ее венчал медвежий череп без нижней челюсти. Опять наклонилась к Ратьше, обдав запахом затхлого, взявшегося плесенью меха. Снова шепнула: «Не бойся…». Четыре жрицы, тем временем, достали откуда-то бубны и застучали в них. Сначала еле слышно, потом все громче. Мать закружила в жутковатом танце вокруг пылающей чаши. Потом запела на древнем священном языке ивутичей. Ратислав знал его плохо. Конечно, он немного походил на нынешний, но именно, что немного. Через пятое на десятое парнишка понимал о чем поет Аршава. Она призывала священный огонь своего народа наполнить тело сына и сделать его неуязвимым для всякого боевого железа. Пела мать долго. Ратьша за это время успел успокоиться и начал с интересом оглядываться по сторонам. Похоже, его привели в древнее тайное святилище ивутичей, о котором среди ребятни ходили страшные рассказки. Некоторые говорили, что там даже совершают человеческие жертвоприношения. Вспомнив о таком, Ратьша опять задрожал.

Мать закончила пение. Встала у огненной чаши. Жрицы передали ей большой глиняный кувшин. Она поставила его на широкий край чаши, рядом с пламенем. Достала из под шкур, в которые была одета, мешочек, пошептала над ним. Потом распустила завязки, достала из него щепоть черного порошка и бросила в огонь. Пламя вспыхнуло чуть ярче, потом опало, но из красного стало голубым. Следующую щепоть Аршава бросила в кувшин. Пошептала над ним, бросила еще. Опять пошептала. Добавила третью. Замолчала. Замерла, словно прислушиваясь к чему-то. Выпрямилась. Кивнула ближней жрице. Та вынула из поясных ножен нож с очень тонким лезвием. Подошла, протянула его ивутичской княгине. Мать взяла нож в правую руку. Левую протянула жрице. Та закатала рукав, обнажая руку до плеча. Потом сильно сжала ее выше локтя, так, что вздулась и стала хорошо видна вена на локтевом сгибе. Не колеблясь, мать полоснула ножом по вене. Обильно хлынувшая кровь потекла по руке. Аршава опустила ее над кувшином. Кровь черной струйкой потекла по предплечью, ладони, сжатым пальцам в сосуд.

Ратьше показалось, что длится это бесконечно и забеспокоился, что мать изойдет кровью. Наконец жрица подала княгине тряпицу, которую та прижала к ранке и согнула руку в локте, останавливая кровотечение. Потом взяла кувшин, взболтала содержимое и опять, запев ту же песню, подняла его над огнем. Держала так до тех пор, пока над горлышком не начал подниматься сизый дымок. Парнишка еще подивился — как матери не горячо держать кувшин так близко к пламени. Наконец, к немалому облегчению Ратьши, Аршава убрала сосуд от огня, снова поставила его на край чаши, сняла с шеи какой-то белый продолговатый, похожий на звериный зуб амулет на блестящей цепочке. Пошептав над ним, опустила амулет в кувшин, держа за цепь. Подержала его там, продолжая творить заклинания, вынула. Белый «зуб» почернел. Мать подошла к Ратьше и, продолжая негромко напевать, повесила амулет ему на шею. Тот оказался ощутимо горячим. Аршава вернулась к чаше, взяла кувшин, опять подержала его над пламенем. Снова подошла к сыну, держа сосуд в левой руке. В правую жрица-помощница вложила ей пучок липового мочала. Мать обмакнула его в жидкость, находящуюся в кувшине и провела ей на груди Ратьши поперечную линию. Парнишка тихонько зашипел — горячо! «Терпи», — шепнула мать и провела еще одну линию от груди по животу до паха. На этот раз Ратьша не издал ни звука, но глаза застлали слезы боли. Еще линия, еще. Мать, снова запев, рисовала на теле сына какой-то сложный узор. Закончив спереди, перешла за спину. Опять боль ожогов.

Наконец пытка кончилась. Аршава выплеснула оставшуюся жидкость в пламя чаши. Опять полыхнуло. Мать подняла голову к потолку пещеры и что-то прокричала на древнем языке. Потом упала на колени, склонила голову и, бессильно опустив руки, замерла. Жрицы осторожно освободили Ратьшу от веревок, и надели на него чистые порты и рубаху. Подошли к обессиленной матери, тронули за плечо. Та с трудом поднялась, через силу улыбнулась сыну, шепнула: «Все хорошо, пойдем». И они гуськом двинулись к выходу.

На следующий день, все еще бледная, с темными подглазиями мать объяснила Ратиславу смысл ночного обряда. Теперь, оказывается, его тело не может коснуться боевое железо. Конечно, это не значит, что он может очертя голову голой грудью переть на вражьи копья. Колдовство колдовством, но стеречься надо. Действовать заклятье будет, только пока Ратьша носит оберег, который ночью она надела ему на шею. Оберег парнишка рассмотрел сразу, как проснулся. На серебряной цепи висел, вроде бы зуб. Только зуб странный. Большой, длиной почти в полчетверти. Тяжелый, словно из камня, не изогнутый, как клыки хищников, которых он знал. Уже потом, пораспрашивав знающих людей, Ратислав узнал, что такие зубы иногда находят в кусках известняка. Бывает вместе с громадными черепами, из которых они торчат. Как и когда попали в камень эти страшные звери, никто ничего сказать не мог. Уже много позже, когда Ратьша перебрался в Рязань, в беседах со своим крестным епископом Фотием, тот поведал ему о всемирном потопе, погубившем, в том числе и страшных драконов, обитавших тогда на земле. Видно, зуб этот принадлежал такому вот дракону. Драконий зуб, после того, как побывал в кувшине с колдовским варевом, приобрел черный окрас с фиолетовым отливом. Эта краска не стерлась с него до сих пор, спустя полтора десятка лет.

Воевода потрогал сквозь ткань кафтана амулет, который, следуя наказу матери, снимал только в бане. Что ж, драконий зуб, вроде, помогал. Не смотря на все пройденные сражения и немеряное количество мелких стычек, серьезных ран он ни разу не получил. Легонько цепляли — было. Так, то были не раны, скорей царапины. Единственный раз половецкая стрела на излете впилась в бедро. Наконечник ушел неглубоко, но оказался с крыльями, пришлось вырезать. А боле — ничего. Конечно, и сам Ратислав старался не плошать. Оружием научился владеть всем на зависть. Доспех надевал всегда, ежели чуял, что грядет заваруха, глупой бравадой не тешился.

Дорога забрала влево и вывела на высокий берег Прони. Река здесь была заметно шире, чем у Крепи. Бодрящий северный ветер гнал по воде частые волны, холодил разгоряченное скачкой лицо. По реке скользили несколько рыбачьих челнов. Белея надутыми парусами, в сторону Пронска шел маленький купеческий караван из трех лодий. Всадники перевели коней на шаг, давая животным роздых. Ратислав снова потрогал драконий клык. Да, такой вот дорогой подарок он получил напоследок от матери.

А вот отца Ратьша помнил плохо: мал был, когда убили родителя. Да и не часто баловал тот вниманием сына. То в разъездах, то в походах. Помнил, что веселый был человек. При его появлении у Ратьши появлялось ощущение праздника. При встрече любил отец подхватить наследника под мышки и подкинуть высоко под самую матицу. Сердце замирало от сладкого ужаса. Помнил, как первый раз посадил его пятилетнего на коня, как гордо сидел он в седле, сверху вниз глядя на больших дядек — отцовых гридней. Больше ничего не помнил. Кроме той страшной, пахнущей смертью, телеги….

Князья Глеб и Константин, дядья Ратислава не получили желаемого от гнусного убийства братьев. Это было слишком даже для, не знающей пощады, длящейся почти непрерывно третью сотню лет, княжеской усобицы. Братоубийц гнали по Руси, как зайцев на псовой охоте. В конце концов, беглецы разделились. Константин осел где-то у черкесских князьков и даже женился на дочери одного из них. Глеб же, привел из степи половецкое войско родственного ему по матери большого половецкого хана Шарукана и осадил Рязань. Разбил половцев и освободил город старший брат нынешнего Великого князя Ингварь Ингоревич, севший после того на Рязанский стол. Главного виновника убийства братьев Глеба, теперь не хотел принять никто. Через год скитаний по половецкому полю он, как рассказывают, сошел с ума и сгинул где-то безвестно.

Опять перешли на рысь. Дорога вильнула вправо в лес. Река скрылась из виду. Больше половины пути позади, прикинул Ратислав. Глянул на клонящееся к закату солнце. Ничего, до темноты должны успеть.

Последний час снова ехали вдоль высокого берега Оки. Покрасневшее солнце только-только коснулось своим нижним краем горизонта, когда они, въехав на высокий взгорок у берега, увидели, сияющие в лучах заходящего солнца купола рязанских соборов и, погружающуюся в сумрак, ощетинившуюся у подножья надолбами, крепостную стену.

Глава 3

Стольный град Рязанского княжества стоял на обрывистом Окском берегу. Сразу за взгорком, на который выехали спутники, внизу у его подножия, пролегал овраг, далеко врезающийся в берег. По дну его протекала небольшая речушка, прозванная рязанцами Черной речкой. Так же звался и овраг. За оврагом вольно раскинулась громада Столичного города — самой молодой, но и самой большой части Рязани. Отсюда с пригорка он был хорошо виден. Западную его сторону ограничивал крутой Окский откос. По краю откоса высилась бревенчатая, собранная из тарасов стена, накрытая тесовой двускатной крышей.

В том месте, где стена, идущая вдоль откоса, резко поворачивала на восток, вглубь берега, в самой высокой части города стояла Дозорная башня. Высота ее — саженей тридцать. В башне три боевых яруса с бойницами для стрельцов. С башни этой можно озирать окрестности верст на двадцать, сторожа приближение врага. От башни стена Столичного города тянется далеко вправо вглубь берега вдоль Черного оврага, почти на версту и у конца оврага сворачивает на полночь, в том же направлении, что и береговая стена. Простирается в ту сторону еще на версту и соединяется со стеной Среднего города. С этой напольной стороны город не прикрыт никакими естественными преградами и потому, ров здесь особенно глубок, а вал и стена особенно высоки. С напольной стороны в стене имеются двое ворот Ряжские и Исадские, прикрытые мощными воротными башнями.

На стене, идущей по Окскому откосу, кроме Дозорной, тоже имеются две воротные башни. Эти пониже и поприземистее тех, что с напольной стороны. Ближняя прикрывает Борисоглебские ворота, дальняя — Оковские. К Борисоглебским полого поднимается, врезанная в береговой откос дорога. К Оковским таких дорог целых две с двух сторон и ведут они к пристроенной спереди основной башни, башенке поменьше с двумя воротами с боков. Еще одна башня — самая дальняя в Столичном граде, соединяет его стену со стеной Среднего города.

Средний город намного меньше Столичного и намного древнее. Построили его больше сотни лет тому. Площадка, на которой он находится, немного выше уровня Столичного города, потому крыши строений, там расположенных, кажутся выше. Средний город отделен от Столичного глубоким рвом, валом и стеной. Здесь селятся купцы средней руки и не бедные ремесленники. Дворы стоят тесно — места мало, потому, по-настоящему состоятельные горожане ставят дома в Столичном городе. Поближе к Спасской площади, где расположены княжьи хоромы и терема вятьших княжьих мужей.

Ну и самая маленькая часть Рязани — самая древняя — Кром. Высокий холм-останец, бывшая оконечность мыса, образованного глубоким оврагом речки Серебрянки, прикрывающим город с севера, и берегом Оки. В незапамятные времена самый конец этого мыса отрезали глубоким рвом, размытым и углубленным потом вешними водами и дождями до того, что кусок мыса остался стоять совершенно отдельно, гордо возвышаясь на берегу Оки. Люди здесь начали селиться очень давно. Еще даже до мордвы, веси и мерян. Иногда из склонов Крома вода вымывает странные каменные топоры с аккуратно просверленными сквозными дырами — следы самых древних поселенцев этого места. На Кроме никто не селится. Высоченные стены его и три могучие башни должны служить защитникам города последним оплотом. Внутри стен понастроены осадные клети, склады и амбары с запасами на случай осады. Кром соединен со Средним городом ступенчатыми городнями, перегораживающими лощину-ров, их разделяющий, и состыковывающимися с башням Среднего города.

Снаружи стен люди селятся в Предградии — между южной стеной города и Черным оврагом, на Подоле — полосе земли между подножием Окского откоса и рекой, и в Засеребрянье — за оврагом, промытым речкой Серебрянкой у подножья Соколиной горы, севернее Крома.

Всадники спустились с холма и двинулись к Полуденным воротам стольного града, единственным воротам с южной стороны. Вот и овраг Черной речки, тянущийся вдоль южной стены. Дорога прорезАла крутую стенку оврага, полого спускаясь к мосту. Гулко простучав подковами по бревнам, всадники переехали мост и начали подъем на противоположную сторону оврага. Подъем, благодаря такой же выемке, что и на противоположной стороне, был не крут. Преодолев его, они оказались на Приречной улице Южного предградия, ведущей вдоль берега Оки к Подолу. Предградие занимало все пространство между Черным оврагом и южной стеной Рязани. Селились здесь самые небогатые жители города: лоточные торговцы, плотники, лодочники, грузчики с пристани и прочий мелкий люд. Дворы, потому, стояли скромные, в одно-два строения, не огороженные заборами, лишь кое-где виднелись невысокие плетни.

Саженей через триста от улицы шло ответвление вправо, ведущее к воротной башне. Вернее, у Полуденных ворот башни было целых две. С этой стороны к городу было подступиться легче всего, особенно для находников, приступающих со стороны реки. Берег, обрушенный оврагом, здесь спускался к воде полого. Городской вал в этом месте устроен хитро: края его, между которыми, обыкновенно, ставилась башня, сходились не встык, а заходили друг за друга, образуя захаб — коридор между валами. У входа в захаб стояла массивная, высокая башня. Ров здесь был широк, но не слишком глубок, каждую весну размываемый вешними водами и дождевой водой, стекающей сверху с высокого берега, и собирающейся со всей протяженности рва Столичного города. Через ров перекинут мост. Широкий. По нему могли спокойно разъехаться две телеги. Разбирать такой мост при осаде долго, проще сжечь. Что, обычно, и делалось.

Проехали и этот мост, подъехали к распахнутым воротам. Кивнув страже, въехали в сумрак воротного хода башни. Ратьша задрал голову. Бревенчатый потолок совсем близко — если привстать на стременах, можно дотянуться рукой. Над головой проплыла широкая щель, в которой виднелись заостренные зубцы нижнего края дубовой, обитой железом, решетки, опускающейся во время осады. Миновав башенный ход, снова выехали на свет. Оказались в захабе. Справа и слева валы со стенами, чернеющими прорезями бойниц. Сзади башня с тремя ярусами для стрельцов, спереди в трех десятках саженей вторая башня, повыше даже первой — с четырьмя ярусами. Плохо придется штурмующим, пробившимся через первую башню, под сыплющимися со всех сторон камнями и стрелами.

Сразу у выхода из второй башни, внутри города, дорога делилась на три. Дорога, идущая прямо, плавно поднималась вверх по склону и вела к громаде Успенского собора, который на фоне, наливающегося вечерней синевой неба, казалось, парил над землей. Всадники повернули коней влево. Улица, на которую они свернули, тоже шла на подъем. Копыта коней застучали по бревенчатой вымостке. Постройки начинались не сразу. За валами оставалось довольно обширное незастроенное пространство. Городские укрепления, в свое время, воздвигались «на вырост». Да вот только три десятка лет назад город взял и пожег Великий князь Владимирский Всеволод, прозванный Большим Гнездом. Пленил он тогда всех, почти что, рязанских князей и вятших людей, которых отпустил восвояси только сын его Юрий после смерти отца, спустя пять лет. Стены города отстроили на том же месте — благо валы никуда не делись. А вот народишко пораскидало. Большую часть горожан Всеволод угнал тогда с собой и расселил по своим землям. Кто-то вернулся потом, вместе с князьями, но кто-то прижился — остался на новом месте. За последующие четверть века население росло, но не слишком быстро. Потому внутри стен все еще оставалось много места для домов новых горожан. Да и не все, кто хотел бы, могли селиться здесь. Городовой налог, уплачиваемый на содержание в порядке стен, валов и рвов, не для всех подъемен. Потому такие, ставили жилища в Южном Предградии, на Подоле да в Засеребрянье, снаружи городских стен.

Наконец, добрались до первых внутриградских построек. Здесь селился люд побогаче. Дворы стояли солидные, огороженные глухими заборами, с двустворчатыми, покрытыми затейливой резьбой, воротами на улицу. Резьба не только для красы — еще, чтобы нечистая сила в дом не вошла. Ворота, по позднему времени, все больше закрыты. Да и вообще, народишку на улице немного. Дневные дела закончены — большинство разошлось по домам, ужинать и на боковую. Вставать завтра рано — со светом. Во дворах, слышно, мычала и блеяла только с выгона, еще не поенная не кормленая скотина. Иногда навстречу попадались крестьяне на телегах, из пригородных деревень, припозднившихся на торге.

Впереди слева показался, Борисоглебский собор. Розовые стены его, в свете заходящего солнца, притягивали взгляд телесной теплотой и манили зайти под свои своды. Когда собор встал перед всадниками во весь свой не малый рост от подошвы до маковок крестов, гонец Всемил снял шапку и перекрестился. Его примеру, чуть замешкавшись, последовал и Ратислав. Глядя на боярина, то же проделал и Могута. Не слишком ловко — не часто совершал ратьшин ближник крестное знамение.

Поблизости от собора на краю небольшой площади, раскинувшейся перед центральным входом в храм, располагался епископский двор. Крутая крыша его терема высоко вздымалась над тыном изгороди. Из открытых ворот выезжал возок в сопровождении двух конных гридней, едущих без броней, только с мечами у пояса. Возок принадлежал епископу Фотию. Боярин привстал в стременах, снял шапку и махнул ей долу, приветствуя крестного. Возок остановился, открылась дверца, из которой выглянул епископ. Узнав Ратьшу, Фотий сделал знак приблизиться. Боярин, дав коню шпоры, подскакал к возку, резко осадил жеребца рядом с вышедшим наружу крестным, спрыгнул с седла, в два шага приблизился к священнику и склонился под благословение. Епископ перекрестил, протянул руку для поцелуя. Ратислав почтительно поцеловал епископский перстень и, выпрямившись, глянул в глаза отцу церкви. Глаза Фотия, как обычно, светились добротой и участием.

— Как жив, крестник, как служба княжеская? — голос епископа был мягок и, в то же время, силен — частые проповеди с амвона слабым голосом не изречешь. — Когда за невестой собираешься?

— Жив, покуда, твоими молитвами, крестный, — с почтением в голосе, ответил Ратьша. — А с невестой — не знаю: Великий князь призвал, вот спешу к нему. А сам-то, куда собрался, отче, на ночь глядя.

— А туда же, сын мой, — после короткого молчания отозвался епископ. — В княжий терем. Похоже, по одному делу собирает нас Юрий Ингоревич.

На лице Фотия проступила забота. Покачав головой, он спросил:

— Аль злые вести с дикого поля пришли? Сам-то ничего не слыхал?

— Пока полевал, все спокойно было. Даже слишком спокойно, — подумав, ответил боярин. — Только я уж неделя скоро, как оттуда. Четвертый день сижу в усадьбе.

— Бражничали, небось, — построжел голос Фотия.

— Не без того, крестный, — пожал плечами Ратислав. — Куда ж тут денешься — воям роздых нужен после службы.

— Роздых, — проворчал епископ. — Хмельное пить, да девок валять, вот ваш роздых. Молиться, наверное, и не молитесь?

— Ну-у-у… — протянул Ратьша.

— Ох, погубите души свои, воины, погубите. Требы, хоть, своему Перуну не приносите? А, Александр?

Александр — было крестильное имя Ратислава. Хоть и называл его так, пожалуй, только крестный. Ну, еще, во время богослужений в сельской церкви, отец Василий.

— Как можно, крестный! — постаравшись добавить в голос негодования, возмутился Ратьша.

Однако обмануть епископа было сложно.

— Видно, приносите, — горестно покачал он головой. — Что с вами воями делать и не знаю.

И возвысив голос, воскликнул:

— Накличете на Русь-Матушку беду, идолопоклонники!

— Бог простит, крестный, — чуть заметно улыбнулся боярин.

Епископ, тем не менее, эту улыбку заметил. Но больше ругаться не стал, только снова горестно покачал головой.

— Ладно, — продолжил он уже почти спокойно. — Горбатых, видно, только могила исправит. Едем к князю. Заждался уж, небось.

Святой отец забрался в возок, который, громыхая колесами по бревнам мостовой, покатил в сторону Спасского собора, около которого стоял великокняжеский двор и дворы набольших княжих мужей. Ратислав со спутниками порысили следом, не обгоняя, чтобы не обидеть владыку.

Проехали торговую площадь у Оковских ворот. Торговый люд уж весь разошелся. Покупатели — тем более. Сейчас площадь мели с десяток уборщиков березовыми метлами. Наконец, из-за крыш теремов показались Головы Спасского собора. Чем ближе к нему, тем богаче становились дворы, стоящие вдоль улицы, тем выше крыши теремов. Наконец добрались до Спасской площади и собор предстал во всей свой красе: с золотыми главами куполов, голубыми при дневном свете, но ставшими бирюзовыми, в сумерках, колокольнями, белоснежными стенами, золотыми, с филигранным узорочьем главными вратами. Площадь эта — самая большая в городе, после торговой при Оковских воротах. Здесь проходили все торжественные богослужения по большим церковным праздникам, собиралось городское вече, когда такое было надобно.

Великокняжеский двор стоял через площадь напротив храмовых главных врат. Огороженный трехсаженным дубовым тыном, с бойницами и боевыми полатями с внутренней стороны, небольшой двухъярусной воротной башней. Обе створки ворот распахнуты — ждут гостей. Над тыном в глубине двора высятся крыши княжьего терема.

Возок епископа въехал в ворота. Ратьша со спутниками следом. Сразу за воротами маленькая площадь, вымощенная камнем, на которой Юрий Ингоревич творил суд, когда то требовалось. Прямо за ней терем с пристроями, клетями, подклетями, жильем и высокими горницами с острыми крутыми крышами, затейливой резьбой на стрехах. Справа — конюшни, слева — хозяйственные постройки и жилье дворни. Подъехали к коновязи. Ратислав спешился, бросил поводья Могуте, сказал:

— Проследи, чтобы коней обиходили.

Ближник коротко кивнул.

— Все сделаю, боярин.

Сумерки заметно сгустились. Ратьша двинулся к высокому крыльцу, ведущему, минуя клети с подклетями, прямо к жилью в центральной части терема. Внизу крыльца епископа Фотия уже встречала княгиня Анна Всеволодовна — супруга Юрия Ингоревича, родная сестра Великого князя Черниговского Михаила Всеволодовича. Статная, все еще красивая женщина, не смотря на свои сорок с лишним лет и пятерых выношенных детей. Священник уже отпил сбитня из протянутой чаши, передал ее своему служке и благословлял, склонившуюся в поклоне княгиню. Выпрямившись, та посторонилась, и старец величаво двинулся вверх по ступеням. А у княгини в руках появилась следующая чаша сбитня, поданная челядинкой, которую она уже протягивала Ратиславу с приветливой улыбкой. Боярин осушил чашу до дна — долгая скачка без роздыха подвымотала. Он бы сейчас и от хорошего ужина не отказался. Но, видно, это потом. Вначале — дело.

— Благодарствую, матушка княгиня. Хорош сбитень, — вытирая усы, похвалил питье Ратьша.

— Спасибо на добром слове, Ратиславушка, — кивнула Анна Всеволодовна. Она всегда относилась к Ратьше по-родственному — сколько годов воспитывался он вместе с ее старшеньким Федором и племянниками при княжеском дворе. — Голодный, небось?

— Немного есть, матушка, — виновато улыбнулся боярин, вновь почувствовавший себя оголодавшим, после изнурительных занятий воинскими искусствами, подростком.

— Возьми-ка пирожок. Как раз и зажуешь, пока до княжьей горницы дойдешь.

Она сделала знак прислуге. Одна из девок достала из лукошка, прикрытого чистым полотном, горячий еще пирог и протянула Ратиславу. Тот принял, не удержавшись, отхватил хороший кус и, прожевывая, кивнул.

— Благодарствую, не дала помереть голодной смертью.

— Иди уж, — улыбнулась княгиня. — Собрались все. Вас только с владыкой и ждали. В покои княжеские ступай.

Ратьша взбежал на крыльцо и знакомой с детства дорогой двинулся к великокняжеским покоям. Только успел сунуть в рот последний кусок пирога, как увидел, показавшуюся в полутьме коридора, женскую фигурку. Темноту здесь в теремном переходе, разгоняли редкие масляные светочи, потому он не сразу узнал княжну Евпраксию. С усилием проглотив толком не прожеванный кусок, боярин склонился в поклоне. Шорох одежды, приятный цветочно-травяной запах. Княжна остановилась рядом с ним. Ратислав выпрямился и, с плохо скрытым обожанием, глянул в лицо Евпраксии. Лицо необычное и не привычное для здешних мест. Смугловатое, с черными без всякой сурьмы бровями, длинными черными же ресницами, огромными, как с иконы Богородицы, карими глазами, тонким, с легкой горбинкой носом, яркими пухлыми губами.

— Вечер добрый, Ратьша, — тихим, нежным голосом поздоровалась княжна. — И тебя на совет призвали?

После двух лет жизни в Рязани племянница ромейского кесаря говорила по-русски почти правильно, только иногда чуть коверкая слова и необычно строя речь. Относилась к Ратиславу княжна всегда тепло: ведь это он два года тому ездил вместе с княжичем Федором, с которым вместе воспитывался при дворе Великого князя, с посольством сватать ее. Путь был не малый. Посольство добралось, аж, до Трапезунда — столицы осколка, некогда великой империи Ромеев, разгромленной три десятка лет назад братьями по вере, идущими в бой с именем Христа. Но Трапезундские императоры не думали сдаваться, копили силы, искали союзников среди соседей, не потеряв надежду вернуть былое величие. Именно в поисках союзников они и начали переговоры с Великим Рязанским князем, завершившимися сватовством и женитьбой его наследника на родной племяннице императора. Юрию Ингоревичу женитьба сына на невесте царского рода тоже была выгодна. Какой-то помощи от ромеев, закопавшихся в своих не простых делах, он не ждал. Такая невестка нужна была для придания старшему сыну большего влияния: Рязанский князь собирался порушить лествичное право наследования, сложившееся на Руси со времен старых Киевских князей и передать стол старшему сыну. Нравилось это не всем, особенно брату Великого князя Роману Ингоревичу, который по лествичному праву должен был наследовать Рязанский стол, в случае смерти, ныне правящего Юрия Ингоревича.

— И тебе доброго вечера, княжна Евпраксия, — сдерживая волнение, ответил на приветствие Ратьша. — Как здоровье? Как сын?

— Хорошо все. И Иванушка здоров, слава Иисусу, — сказала княжна. — Слышала, совет собрал батюшка. Случилось что?

Сердце боярина екнуло от жалости, столько тревоги и надежды на хорошие вести прозвучало в голосе молодой, едва за восемнадцать весен, гречанки. Для себя Ратислав давно понял, что влюблен в жену своего будущего князя. Влюблен с тех пор, как увидел ее в первый раз в Трапезунде, на смотринах. Влюблен безнадежно — Федор, кроме всего прочего был его близким другом. Потому Ратьша тщательно скрывал свое неуместное чувство. В последний год, после знакомства с Муромской невестой, стало чуть легче. Но стоило только, вот так, лицом к лицу встретиться с Евпраксией, и сердце начинало частить, щеки пылали, голос пресекался.

— Не знаю, княжна, — кашлянув, ответил он, смотрящей на него с затаенным страхом, Евпраксии. — Но, думаю, ничего страшного. Я меньше недели, как с Половецкого поля. Тихо все.

— Дай Бог.

Слова боярина, похоже, немного успокоили гречанку. Она отвела от Ратислава свои огромные нездешние глаза, опустила голову и, легко ступая, заскользила дальше по переходу. Ратьша неприлично долго смотрел ей вслед. Ну да здесь, в безлюдном темном коридоре, замечать такое было некому. Вздохнув, он стряхнул с себя наваждение, навеянное нечаянной встречей, и двинулся дальше.

Дошел до княжьих покоев и кивнул двум стражам, скучающим у входа. Потом толкнул дверь в комнату, где Юрий Ингоревич проводил советы с ближниками. В приемной князя, после сумрака коридора, показалось светло, как днем — в комнате горели больше десятка толстых свечей на поставцах. Три трехрогих подсвечника с горящими свечами, стояли на громадном дубовом столе, занимавшем изрядную часть помещения. За столом устроились семеро: сам Великий князь, только что появившийся Фотий, княжич Федор, князь Олег — племянник Юрия Ингоревича, набольший воевода Коловрат, тысяцкий Будимир и непосредственный начальник Ратислава княжеский тиун Корней, ведавший княжьим сыском и разведкой. Кроме подсвечников на столе корчага с квасом, с плавающим в ней деревянным резным ковшиком. Вокруг корчаги поставлены глиняные кружки. Кое-кто уже налил себе кваску — давно, видно, ждут.

Душновато в покоях — надышали, да и свечи горят, распространяя приторный восковой дух. Почему-то Ратиславу никогда не нравился этот запах. Подойдя к столу, боярин поклонился Юрию Ингоревичу, кивнул остальным.

— Здрав будь, Ратислав, присаживайся, — кивнул ему Юрий.

Великий князь был хмур и озабочен. И так худощавое его лицо осунулось и посерело. Подглазья потемнели, на лбу залегли глубокие морщины. Этим летом Юрию исполнилось сорок три года, но выглядел он старше своих лет: в волосах и бороде пробивалась обильная седина, от крыльев носа к углам рта пролегли глубокие складки, в углах глаз сетка морщин. Ратьшин ближник Могута, не смотря на свои почти пятьдесят, выглядел заметно моложе. Да, княжьи заботы не красят. Но тело князя все еще крепко. В большие походы дружины он водит сам и даже принимал участие в позапрошлом годе в рубке с мордвой, на чью землю рязанцы совершали ответный набег.

Ратислав обошел стол и пристроился на лавке рядом с Коловратом. Таясь, поприветствовали друг друга знаком Перунова братства — стукнулись костяшками кулаков. Покосились на епископа. Фотий, конечно же, заметил языческое приветствие и огорченно-укоризненно покачал головой. Устал бороться отец церкви с языческими обычаями воинов и, похоже, смирился с этим неизбежным злом.

Коловрат, в крещении Евпатий, муж в самом расцвете мужской силы и красоты. Лет ему тридцать пять. Мощное тело, красивое, с резкими чертами лицо, обрамленное густой черной бородой без всяких признаков седины. Такие же черные волосы, собранные, как и у Могуты, в конский хвост на затылке. Вообще, Ратьшин ближник и Коловрат были внешне похожи, как братья — старший и младший. Вот только талантом в вождении войска отличались. Могуте сие было не дано, Коловрату же, наоборот, Бог отвесил этого таланта сверх всякой меры. Потому и сделал его князь Юрий главным воеводой, когда тому еще и тридцати не исполнилось. Ко всему, Евпатий был родичем супруги Великого князя — племянником по материнской линии, и переехал в Рязань со своей теткой больше двадцати лет назад, еще подростком.

— Ну что, вроде, все собрались, — отхлебнув из кружки, произнес Юрий Ингоревич. — Рассказывай, Корней.

Тиун, тучный мужчина за сорок с рыжими волосами и такой же бородой, сцепил перед собой руки, покрытые крупными веснушками, тяжело со всхрапом вздохнул и начал.

— Торговые гости с юга, знаете, с прошлой осени не ходят. Даже степью, а уж по Волге и подавно. Боятся, а может, татарове не пускают. Наши купцы, которые на юг ушли, пропали. Живы, нет ли, Бог весть. Хотя, татары, вроде, купчишек не трогают. Может и живы…

Корней помолчал, тоже хлебнул квасу. Шумно сглотнув, продолжил:

— Бегунцы из Булгара да степи появляются, но рассказать толком ничего не могут. Где татары, куда идут, чего хотят дальше делать? От степной сторожи тоже про них никаких известий. Так, Ратислав?

Тиун, вроде бы, с упреком глянул на Ратьшу. Тот пожал плечами. Потом кивнул.

— Тако было до вчерашнего дня, — еще раз отхлебнув из кружки, сказал Корней. — А вчера твои люди, — он снова глянул на главу степной стражи, но теперь с одобрением, — привезли человека, которого подобрали в Диком поле. Саксина. Этот саксин пробыл пять годов в рабстве у татар. Сбежал, прихватив коня. Недалеко от нашей южной границы конь пал. Шел пешком почти что без еды дней десять, пока наши его не подобрали. Подкормили. А потом он рассказал такое, что начальник дозора посадил его на лошадь и привез сюда.

Тиун опять замолчал, громко посапывая, отпил из кружки.

— Саксин сей был коневодом при брате главного татарского хана Батыя, — поставив кружку, продолжил рассказывать Корней. — Звать брата Шибан. Ездил с ним даже на родину татар, которые, кстати, именуют себя мунгалами. Вернулись сюда полтора года тому. Много порассказал про мунгалов и царство их. Но про то в другой раз. Главное же не в том. Провинился саксин перед своим хозяином: не уследил, напился любимый скакун Шибана студеной воды после скачки. Застудился жеребец. Ждать расправы саксин не стал. Той же ночью свел лошадь с пастбища и ударился в бега. Но опять суть не в этом, а в том, что дней за пять до того собирались в главном татарском стане, том, что в низовьях Волги, где и он с Шибаном жил, главные татарские начальники на большой совет. Что там решили, рассказал саксину его хозяин, будучи под хмелем.

Корней снова замолчал, переводя дух. Опять отпил квасу.

— Ну не томи, — не выдержал князь Олег. — Что решили-то?

Князь Олег, прозванный в народе за редкостную красоту Красным нетерпелив. Приходится он сыновцом князю Юрию по его старшему брату, бывшему Великому Рязанскому князю Ингварю Ингоревичу, умершему четыре года назад. Юрий Ингоревич дал ему в удел второй по величине город в княжестве — Переяславль Рязанский. Действительно, красив Олег: высок, силен, гибок, красив лицом, белокур волосом. Как похожи меж собой, словно братья Коловрат с Могутой, так, говорят, похожи друг на друга Олег и Ратислав. Ну да с ними понятно — посчитали они родство, еще давно, оказалось братья в четвертом колене. И не мудрено: Рязанские, Пронские, Муромские князья все вышли из одного корня.

А тиун, тем временем, потомив еще чуток, внезапно потерял всю свою степенность и выпалил:

— Решили татарове этой осенью идти на Русь набегом. И ударят попервой по нашей Рязани. Так, во всяком случае, предлагает Батый. Кто-то из царевичей, пришедших из их главного царства, предлагает другое, но Батый имеет большое влияние, говорят, может разговаривать с самим небом, которое у них заместо главного бога. Потому, видать, будет по его.

В комнате повисло ошеломленное молчание. Нет, татарского набега ждали, к нему готовились, но… Каждый надеялся в глуби души: может, минует стороной сие зло. Ан, нет, не миновало. Молчание нарушил Великий князь. Он, конечно уже, знал о том, что поведал беглый саксин, потому имел время новость эту принять и обдумать.

— Может и врет бегунец, — хлопнув ладонью по столу, произнес он. — Юрий Владимирский не первый год сносится с татарами. И послы Батыя бывали у него не раз. Пишет князь Юрий, что не хотят татары с Русью воевать. Булгар пожгли-порезали, так это мстили за гибель своих в Битве Баранов. Потому просили и Владимирцев не мешаться в их распрю. Юрий и не стал, хоть булгары и не раз ему союз против татар предлагали. Половцев били, так они их своими конюхами считают и просто к покорности приводят. А потом, говорят, на угров пойдут. Король их хана Котяна со всей его ордой на своей земле укрыл, такого татары ему не простят.

— С нами-то ни о чем не договаривались, — опять подал голос князь Олег. — Вот и вдарят.

— Мы под Владимиром ходим, — возвысил голос Юрий Ингоревич. — Забыли? А вот князь Владимирский помнит. И татар о том упредил. Так что напасть на нас — напасть на Владимир.

— Хитры, говорят, татары, — это сказал уже Коловрат. — Помните, как они разделили аланов с половцами пятнадцать лет назад, а потом разбили поодиночке. А ведь тоже говорили половцам, что не нападут. Да и башкирдов с булгарами. Теперь Владимирскому князю говорят, что побьют только булгар, а его не тронут. Булгар побили, теперь, видать, наш черед! — последнюю фразу он почти выкрикнул.

— Не горячись, воевода! — повысил голос князь Юрий.

Коловрат замолчал, склонил голову, но в глазах его продолжали гореть упрямые огоньки.

— Может ты и прав, — помолчав, уже помягче сказал князь. Не мог он долго сердится на любимого воеводу. — Что делать предлагаешь?

Коловрат глубоко вздохнул, успокаиваясь, и заговорил:

— Готовиться надо к отпору, княже. Запасы в городе пополнить на случай осады, стены, валы подновить, разослать посыльных по уделам да боярским поместьям. Пусть готовят воев и будут в полной готовности встать по первому зову под твои стяги. А, главное, оповестить Юрия Всеволодовича Владимирского о том, что узнали. Да и в Чернигов надо гонцов послать. Я чаю, не откажет твой шурин в помощи, ежели что.

— Вот тут как раз не больно уверен, — проворчал Юрий Ингоревич. — Сам знаешь, Михаил Черниговский с Изяславом Киевским уж который год как грызутся с князьями Галицкими, братьями Даниилом да Васильком Романовичами. И поляков и половцев в свою замятню втянули. А тут о прошлом годе еще и брат Юрия Владимирского Ярослав туда вмешался. Киев занял. Сидит теперь на Великом Киевском столе. Войско изрядное из Владимира туда увел. Так что не до помощи нам теперь Михаилу Всеволодовичу.

— Да какие усобицы, когда вся Русь в опасности от иноплеменного нашествия, — не выдержав, стукнул кулаком по столу княжич Федор. — Замиряться надо да сообща отпор давать.

Горяч Федор. Двадцать четыре весны исполнилось княжичу недавно. Высокого роста широкий в плечах, лицо — кровь с молоком, темно-каштановые волнистые волосы, аккуратно подстриженная бородка. На два года он моложе Ратьши. Но пока жил тот при княжьем дворе, близко сошлись они, будучи еще подростками. Подружились и дружили до сих пор, делясь при встречах самым сокровенным. Жалко встречи стали редкими.

— То легче сказать, чем сделать, — тяжело вздохнул Великий князь. — Ну да попробовать, все же, надо. Упредить, опять же. У татар войско, по слухам, большое. Могут и по Чернигову тоже ударить. Князю Владимирскому отписать, конечно, то ж. Ну и Коловрат правильно сказал — готовиться надо.

Он повернулся к тысяцкому Будимиру.

— Что там с городовыми стенами, стражей городовой, оружием для ратников? Люди как из полка городового? Давно сбор-смотр был?

Тысяцкий, крупный матерый мужик за сорок с бородой-лопатой, лежащей на груди, повел могучими плечами и степенно ответил:

— А что стены? Стены в порядке. Трех лет не прошло, как всем миром подновляли. И валы то ж. Рвы углубляли, опять же. Боевого железа хватает, хранится, как должно. Припасы надобно бы пополнить. Ну да урожай нынче хорош, быстро клети набьем. А по людям…

Ждан пожал плечами.

— По весне учили, как положено. Осенью тоже поучим, ежели успеем. Ничего, княже, народ у нас боевой. С копьем-топором с детства обучен управляться — отобьемся, не в первой.

Князь Юрий кивнул.

— Дай Бог, дай Бог. А как владычный полк? — это уже к епископу Фотию.

Тот поднял опущенную голову, поправил клобук и непривычно глухо произнес:

— Дождались-таки кары Господней…

Горестно покачал головой, потом расправил бороду и уже нормальным голосом ответил:

— С полком все хорошо, княже. Три сотни комонников церковь выставит в любое время.

— Ох уж и комонники, — крякнул Коловрат. — Плохо учите воев, владыка. Городовую стражу на лошадей посадить и то толку больше будет.

— Учим, как можем, Евпатий, — построжел голос епископа. — Тем паче, твои бояре в учителях, на них и пеняй.

Коловрат безнадежно махнул рукой и дальше спорить не стал.

— Ладно, хлопнул ладонью по столу Юрий, — какие есть комонники, такие есть. Все лучше, чем ничего. — Готовиться будем. Это понятно. Уж год почти готовимся. Гонцов во Владимир пошлем. Вот только поверит ли нашему саксину Юрий Всеволодович? Сам-то ему не вполне верю. Да и нельзя уже сидеть на месте, ничего не ведая о том, что татарове делают. Стража степная ничего не скажет на это?

В Ратьшин огород камушек. И ведь прав князь — ровно слепые, ничего о супротивниках неведомо. И ведь не сказать, что бездельничает степная стража. Дозоры заезжают в дикое поле, как никогда далеко. Ставших редкими степных обитателей, расспрашивают только не с пристрастием. Без толку — никто ничего толком не знает про татар. Говорят, что из Булгарии ушли на юг в низовья Волги. Часть гоняет половцев где-то юго-западнее степной Рязанской границы. Вроде бы, сколько-то осталось в Булгарии. Вот и все, что известно. Корней тоже не сидит, сложа руки. Хоть купчишки и пропали, Ратислав знает, шлет тиун в степь, да по волге странничков, которые должны доглядывать ворога. Вот только, похоже, и странники ничего путного про татар не узнали. Большинство просто пропадает. И про то Ратьше ведомо. Ну да князь вопрос задал. Надо отвечать. Боярин кашлянул, виновато развел руками.

— Ничего, княже. Словно повымерла степь. Одни бродники на месте и остались. Да и эти ничего толком сказать не могут. Или не хотят. Сам знаешь — на ножах мы с ними, гоним с насиженных мест. Да и с татарами они, говорят, снюхались. Так то, еще тогда, на Калке было. Чего-то им, видно, пришлые наобещали.

— Слышал уже от тебя сие, — проворчал князь Юрий. — Однако вызнать все про татар надо. Так что слушай внимательно.

Он опять прихлопнул ладонью по столу.

— Бери людей, сколько — сам решишь и езжай в дикое поле наполдень так далеко, как понадобится. Узнай, как хочешь, все о татарах: где они, сколько их, чего делать думают. Не надо никого расспрашивать, доберись до самих татар, языка возьмите, да его и допросите с пристрастием. Коли можно будет, сюда его доставьте. Только делайте все, сторожась, как сможете: живыми татарам в руки не попадите. Нельзя им лишний повод для войны давать. Оденьтесь и вооружитесь под половцев, аль бродников. Главное — не попадайтесь им в руки живыми. Зарежьтесь, но не попадайте. Все ли понял?

— Понял, княже, — наклонил голову Ратислав.

— Теперь скажи, как все это делать мыслишь.

Боярин помолчал, собираясь с мыслями, провел ладонью по волосам и заговорил:

— Завтра пораньше выеду к себе в Крепь, иль велишь прямо сейчас, княже?

— Нет, и так только с дороги. Одна ночь ничего не решит. Поешь, переночуешь. Завтра с утренней зарей тронешься.

— Понял. Тогда прямо сейчас пошлю туда Могуту. Пусть упредит моих, что б готовились. С собой возьму свой десяток из детских. Самых лучших. Доберусь до Онузлы. Там заберу полусотню сакмогонов. С ними и пойду в поиск. Полсотни в самый раз: меньше — придется прятаться даже от самой мелкой степной шайки, больше — сильно заметно. Нет, полусотня в самый раз.

— Ну что ж, тебе виднее, — заключил Юрий Ингоревич. — Ступай в трапезную, поешь, да спать ложись. Вставать со светом. А мы тут пополуночничаем, обсудить еще кой-чего надобно. Ступай, боярин.

Глава 4

Спалось плохо. Полночи ворочался Ратислав. Растревожили новости, принесенные с Дикого поля саксином. Задремать удалось уж ближе к утру. Разбудили Ратислава чуть свет. Пока перекусил, пока выехал из града, развиднелось. Утро выдалось хмурым, знобким. Дождь пока не собрался, но небо заволокла серая пелена, готовая им разродиться. Позевывая и кутаясь в плащ, Ратьша выехал из полуденных ворот, то и дело обгоняя, тянущуюся со дворов к выезду из города и дальше на выгон, скотину. Перебравшись через Черную речку, перевел Буяна на рысь, а добравшись до торной дороги, пустил вскачь. Скачка разбудила и согрела. Попридержав, разгорячившегося жеребца, снова перешел на рысь. Возвращался боярин один. Охрану брать не стал, хоть начальник княжьей стражи, провожая, предлагал. Одному быстрее получится — всяко, лошади охраны окажутся не такими резвыми, как его Буян.

Монотонная езда снова навеяла дремоту. Ратьша не стал ей противиться и задремал, благо привычка к тому была. Где-то на середине пути из облаков, затянувших небо, все же, заморосил дождь. Ратислав надвинул на голову куколь плаща и снова погрузился в дрему. Умный конь шел к дому сам.

Боярин добрался до Крепи задолго до полудня. Здесь уже все было готово к походу — Могута, отъехавший из Рязани в ночь, отобрал людей и лошадей. Все необходимое собрали во вьюки. Оружие и брони взяли половецкие из Ратьшиных запасов. Одежду пока надели свою: ехать три дня по Рязанской земле, чего народ пугать. Половецкие тряпки сунули во вьюки — потом в Онузле наденут. Расселись в трапезной пообедать. Десять воинов, Могута и Ратислав. Выпили за удачу в поиске. Совсем по чуть-чуть. Закончили обед, поднялись, вышли во двор. Дождь продолжал моросить. Ну, да, пускаться в дорогу под дождем, к удаче. Кони оседланы. К каждому верховому пристегнут заводной. Тут же пять вьючных лошадок с походным скарбом. Запрыгнули в седла, разобрали поводья. Провожать вышли все обитатели усадьбы. Млания на мгновение прижалась щекой к колену Ратислава, шепнула:

— Береги себя, княжич.

— Прощай, мамка, — провел Ратьша ладонью по непокрытой, мокрой от дождя голове Мелании. — Скоро увидимся.

Боярин дал шпоры коню, тот всхрапнул, скакнул вперед, но, сдерживаемый уздой, замедлил шаг и двинулся к воротам усадьбы. Остальные всадники потянулись следом. Буяна Ратьша в поиск брать не стал: не воевать шли — за языком. Тут не так важна сила и резвость скакуна, важнее выносливость. Иногда, уходя от погони, скакать приходилось сутками. Потому он взял под седло двух половецких жеребцов, словно созданных для степной скачки.

К вечеру проехали верст около тридцати. Дождь, то прекращался, то вновь начинал сыпать из низких серых туч, цепляющихся за верхушки деревьев, закрывая окрестности серой кисеёй. Дорогу развезло, копыта лошадей чавкали по лужам, разбрызгивая жидкую грязь. Ноги и животы скакунов посерели, ноги у всадников тоже забрызгало до середины бедер. Оживление в отряде, царившее в начале пути, к вечеру угасло. Виной тому — погода. Ни Могута, ни Ратислав пока не рассказывали новостей, поведанных саксином. Доберутся до Онузлы, тогда уж. А пока людей будоражить ни к чему.

Ехали лесом. Лиственно-хвойным. Местами лес переходил в чисто березовый, скрашивающий серый день яркой белизной стволов. Листва на березах пока радует зеленью. Только отдельные пряди выбиваются из общего тона яркой желтизной. Часто попадались обширные поляны с кусками обработанной земли. Рожь, пшеница, овес уже сжаты. Людей на полях не видать — сыро, слякотно. Иногда попадаются деревеньки в два-три двора.

Ратьшины владения проехали быстро. Не велики они, десяток деревень в три-шесть дворов, сельцо Березовое в три десятка, ну и Крепь, само собой. Со своих земель боярин, в случае войны, должен был выставить двадцать конных и оружных воинов. Немало для такого небольшого надела. Но князь Юрий знает, каковые доходы имеет Ратислав, потому и количество воинов таково. Оба десятка боярин держит в постоянной готовности. Один служит с ним в степной страже. В теплое время года. За службу им платит Великий князь. Второй сидит в усадьбе, охраняет порядок в боярских землях. Служат в этих двух десятках люди, выбравшие воинскую службу делом своей жизни, и получают от Ратьши плату за нее. Даже не все они русичи. Двое мерян, соплеменников Ратиславовой матери, прибившиеся к нему вместе с мамкой Меланией. Один булгарин, чего-то не поделивший со своими соплеменниками. Даже половец есть, поссорившийся с ханом своей орды.

Некоторые бояре держали для конного боя боевых холопов — рабов, купленных, или плененных в постоянных набегах. Обычно, бывших воинов. Те должны были им отслужить определенный срок по ряду, только за харчи и одежду, после чего отпускались на свободу. Вооружал их боярин, конечно, тоже за свой счет. Но боевые холопы не слишком надежны. Да и то — кому же неволей хочется жизнью рисковать. Потому Ратьша таких у себя не заводил.

Темнеть из-за пасмурной погоды начало рано. Едва успели до полной темноты добраться до сельца Починок, где Ратьша предполагал остановиться на ночевку. Местный старшина хорошо знал Ратислава и его людей, потому накормили и разместили их без лишних разговоров. Пока спали, местные обиходили и накормили лошадей.

Рано утром, позавтракав и расплатившись с хозяевами, тронулись дальше. Поднявшийся ночью ветер, разогнал облачную пелену, и вскоре из-за макушек деревьев показалось яркое, словно отмытое вчерашним дождем, солнце. Люди повеселели, завязались разговоры, кто-то запел. Ехали вольно, не сторожась — земля пока что своя. Про разбойничков в этих местах давно уж не слыхивали, видели, вроде, в Черном лесе, но до него еще день пути. Раньше, бывало, забегали иногда шайки половцев, но с того лета их и в Диком поле-то не часто встретишь. Не до грабежа степнякам, себя бы уберечь. Сорока — записной балагур начал травить свои байки. Человек шесть из отряда скучковались вокруг него, время от времени оглашая окрестный лес громовым хохотом.

Солнце, пусть и осеннее, заметно пригревало, дорога подсыхала на глазах. На привал встали на небольшой уютной полянке, в светлой березовой роще. Коней не расседлывали, только ослабили подпруги, напоили, из протекающего рядом ручья, спутали и пустили пастись. Потом быстро поснедали, чуток отдохнули и тронулись дальше. К вечеру добрались, как и рассчитывал Ратислав, до деревеньки Прилесье из пяти дворов, стоящей на самом краю Черного леса. Здесь и остановились на ночлег.

Поднялись чуть свет. Позавтракав, извлекли из вьюков брони и шеломы. Вздели. Вытащили из чехлов щиты, расчехлили налучья, открыли крышки тулов. Ехать через Черный лес, а тут, слышно, разбойнички пошаливают. Поблагодарили хозяев, расплатились и тронулись в путь. Лес начинался почти сразу за околицей. Лес сосново-еловый, что здесь не часто встречается. От опушки сразу начинался сосняк. Высоченные, вздымающиеся к самому небу сосны со светло-коричневыми стволами, под ними густой подлесок из невысокого бересклета и клещевины. Дорога петляла между толстенными вековыми деревьями, уводя в глубину леса. Хотя солнце уже встало, здесь всегда царил полумрак. Не зря лес прозвали Черным. Ехали сторожась. Впереди дозором двигались двое всадников, остальные ехали колонной по два, причем, те, что ехали справа, вздели щиты на правые руки, так, что при внезапном обстреле прикрывали себя и едущих слева. Ну а левые, соответственно, прикрывали, едущих справа.

В двух верстах от опушки через лес тянулась засечная линия. Хитро сваленные сосновые стволы, образовывали завал, через который и пеший-то мог продраться с большим трудом, а уж всаднику нечего было сюда и соваться. Дорога, по которой двигался отряд, свободна. Здесь постоянно находится отряд степной стражи, который в случае опасности, должен завалить проход. Живут они рядом с проходом в маленькой крепостице, окруженной невысоким тыном. Внутри находится большая дружинная изба, конюшня, амбар для съестных запасов и банька, куда ж без нее русичу.

Службу стражники несли бдительно. Обнаружили Ратьшин отряд еще на въезде в лес и почти незаметно провожали его до самой засеки. Выдавали их присутствие только всполошившиеся птицы. У прохода в засеке уже ждал глава засечной стражи. Поприветствовали друг друга. На вопрос Ратислава: все ли спокойно, тот ответил утвердительно. Вот только ближе к середке леса, где самая дебрь, шалят разбойники. Жалуются проезжие. Своими силами здешний отряд с ними вряд ли справится. Хотят через месяцок, когда потянуться из степи отслужившие отряды степной стражи, собрать народу побольше, да попробовать прочесать те места. Посоветовал командир Ратиславу и его людям держать опаску. Ну да, тут боярину советы не нужны — приготовились еще на въезде в лес. Поговорили еще немного, попрощались и тронулись дальше, тем же манером — в готовности отразить нападение с любой стороны.

Однако до самого полудня ехали спокойно. В лесу стояла тишь, нарушаемая только птичьим щебетом. Переправились вброд через две небольших речки. Взгорки, поросшие высокими соснами, лишенные не только подлеска, но и травы, с землей, покрытой серебристым лишайником, сменялись глубокими сырыми логами, в которых росли могучие разлапистые ели, со свисающими с ветвей бородами мха, и царили вечные сумерки. На одном из светлых взгорков устроили привал. Лошадям пастись было не на чем — трава здесь не росла, только мох и лишайник, потому, надели им на морды торбы с овсом. Отдохнули и двинулись дальше.

Выехали на опушку, когда солнце уже изрядно просело к западному окоему. За Черным лесом на полдень настоящих лесов больше не было. Так, перелески, рощи, дубравы. Отряд никто не потревожил. То ли разбойнички решили не выбираться сегодня за добычей, то ли не решились связываться с хорошо вооруженными и готовыми к бою воями. В деревню, стоящую на въезде в лес с этой стороны, решили не заезжать. Ратьша махнул рукой стайке голопузой детворы, выбежавшей на околицу при появлении отряда всадников. Восторженные чумазые мордашки с большими, как плошки глазищами… У Ратислава екнуло сердце: что с ними будет, если саксин сказал правду? Видно, лицо боярина заметно посмурнело: весело щебечущая малышня замолчала и опасливо подалась назад. Согнав с лица хмурое выражение, Ратьша ободряюще улыбнулся, достал, из притороченного к седлу, походного мешка уже слегка подсохшую сдобную лепешку, испеченную специально для него мамкой, и протянул пареньку постарше.

— Раздели на всех, — сказал.

Тот принял угощение и серьезно кивнул.

К селу, которое Ратислав заранее определил для ночлега, добрались уже в темноте. Снова ужин, ночевка. Наутро сборы и в путь. Этим утром опять начал крапать дождь, но к обеду разведрилось, снова появилось солнышко. Перелески сменялись полянами, которые становились все больше и обширнее, с уже степным разнотравьем. Слева показалась длинная полоса зарослей ветлы, блеснула речная вода. Это излучина реки Польный Воронеж. Правее, верстах в двадцати течет тоже на юг Лесной Воронеж. Лесной, потому что по большей части русло его пролегает в лесистых местах. Отряду Ратислава ехать вдоль Польного Воронежа, вниз по течению, почти на полдень.

Здесь тоже попадаются селения рязанцев. Деревеньки в два-три двора. Иногда, вообще, только из одного. Такие одиночные крестьянские дворы здесь называют, заимствованным у бродников именем — хутор. Они отгородились от внешнего мира частоколом и глухими стенами дворовых строений — от зверья и лихих людей. Жизнь в этих местах полна опасностей, но землепашцы тянутся сюда на жирный чернозем, рождающий небывалые урожаи. А опасность… А где не опасно? Севернее степняки, конечно, набегают реже, но там княжьи усобицы землю зорят. Да и свободнее здесь, вольнее… Крестьяне сами на погост осенью оброк свозят столько, сколько посчитают нужным. А кому прибыток проверять? Княжьи тиуны сюда редко заглядывают. Но, все же — везут. За защиту. Понимают — не будет оброка, не на что будет содержать степную стражу. А без нее — беда, не выжить здесь землепашцу в лесостепи.

Кто хочет стать еще вольнее, или бежит от закона, те прибиваются к бродникам — людям славянского языка, испокон века обитающим здесь — на границе степи и леса. Да и в самой степи их тоже хватает. Селища бродников прячутся в заросших деревьями и кустарником поймах и устьях рек, на речных островах, плавнях, болотистых низинах. Часть из них переняли привычки кочевников и гоняют стада по степи, как-то уживаясь с половцами, а до них уживались с печенегами и хазарами. Теперь вот и с татарами, говорят, общий язык нашли.

Теснят их рязанцы с насиженных мест, продвигаясь вглубь лесостепи, потому, время от времени, бродники организуются и начинают зорить русские селения. Обычно с ними справляется степная стража. Если ватага уж слишком большая, приходится звать княжьих дружинников. Потому не любят бродники рязанцев, а рязанцы бродников.

Что касается землепашцев: от набегов степняков и бродников их бережет степная стража, коей командует боярин Ратислав. Мелкие шайки перехватывают и отгоняют сами, а при большом набеге дают знать об опасности окрестным селениям дымами. В таком случае землепашцы собирают скарб, и вместе со скотиной добираются до ближайшей крепостицы, построенной для их защиты. В теплое время, когда опасность велика, в этих крепостях сидят небольшие гарнизоны. Но и сами селяне могут за себя постоять: в каждой избе имеется оружие, которым они умеют пользоваться. А куда деваться — жизнь заставляет. Могут биться даже верхами. При крайней необходимости землепашцы пополняют отряды степной стражи и дерутся с находниками не хуже Ратьшиных бойцов.

К вечеру добрались до Онузлы, стоящей у места впадения в Польный Воронеж речки Сурены. Так вышло, что Онузла стала главным городом здесь на степной границе. Изначально была она обычной пограничной крепостью для убежища окрестных крестьян. Но потихоньку население ее росло. Гарнизон в полсотни воинов стал постоянным, охраняющим селение круглый год. На постоянное жительство здесь оседали кузнецы, ремесленники, торговцы, скупающие добычу у воинов пограничной стражи и торгующие со степняками. Крестьяне с земельными наделами, расположенными поблизости, тоже предпочитали селиться тут, поближе к надежным крепостным стенам.

Первоначально крепость поставили на оконечности мыса, образовавшегося в месте слияния рек. С двух сторон твердыню прикрывают обрывистые берега, а с третьей глубокий ров, соединяющий оба русла и заполненный речной водой. В городке имеется три церкви и княжий погост. Уже вскоре после постройки крепости, места для жительства всем желающим внутри стен стало не хватать и людям пришлось селиться рядом, за рвом на слободе. Дворов становилось все больше, и вскоре крепость не смогла вмещать, в случае набега, не только жителей окрестных деревень, но и обитателей Слободы. Возвели еще одну стену, отрезавшую от мыса кусок побольше. Раз, эдак, в шесть. Снова прокопали ров, соединяющий реки. Свершилось это лет десять тому. Но население городка продолжало прибывать и сегодня снова не умещается в стенах. Постоянно живущего здесь народу, пожалуй, к тысяче подходит. Новая Слобода растет за рвом.

В Слободе торговая площадь непривычно пуста: нет степных торговцев — нет торговли. На улицах городка народу тоже немного: купцы отъехали на север, делать им здесь нечего, да и чуют угрозу из степи. Проехали воротную башню, по главной улице добрались до старого города. Там въехали за ограду княжьего погоста. Встретил отряд здешний тиун Тимофей, старый знакомец Ратьши, становившийся в его отсутствии, заодно, и воеводой. Был он очень удивлен неурочным появлением Ратислава, уехавшего чуть боле недели назад, вроде как, жениться. На расспросы тиуна Ратьша отвечал уклончиво и тот, будучи человеком не глупым, понял, что дело, за которым прибыл боярин, не его ума.

Здесь в Онузле Ратислав решил устроить дневку, чтобы перед сложным и опасным делом дать хорошенько отдохнуть людям и лошадям. Да и сакмогонов надо подобрать не спеша. Тимофей устроил его воинов в дружинной избе. Ратьшу с Могутой пригласил на постой в свой терем. Гостеприимная супруга тиуна споро собрала на стол. Выпили, закусили, еще выпили, закусили уже основательно: поднадоела за три дня походная еда. Когда хмель ударил в голову, тиун снова попробовал разговорить Ратислава. Да куда там, секреты боярин умел хранить, даже упившись до изумления. Увидев, что у гостей слипаются глаза и, поняв, что выяснить так ничего и не удастся, Тимофей предложил отправиться почивать.

На следующий день Ратислав и Могута занялись отбором стражников для поиска. Всего в Онузле сейчас их набралось чуть больше сотни: дальние дозоры потихоньку возвращались из степи. Выбирали лучших из лучших. Получилось четыре с половиной десятка. Половецкую одежду, брони и оружие, недовольно покряхтев, им выдал тиун. При этом опять попытался, хоть что-нибудь выведать. Безуспешно, само собой. К вечеру все было готово. Еще раз, лично проверив оружие и сброю, Ратислав приказал всем пораньше лечь спать. Убедившись, что приказ выполнен, улегся сам.

Утром выехали. На этот раз сразу напялили половецкое платье. Оружие, вещи — все тоже было половецким, вплоть до мелочей. Единственное, что нельзя было поменять — внешность. Конечно, среди половцев после почти двух сотен лет мира и войны с соседями люд народился самого разного вида, но таких белокурых, как, допустим, Ратьша, или двое ивутичей из его дружины, боярину не попадалось. Ну да, с мертвых не спросишь, а живыми они в руки татарам попадать не собирались. По выезде из Онузлы на первом привале Ратислав объяснил людям задачу. Приняли воины его слова спокойно: поиск, так поиск, не в первой. А то, что далековато ехать придется, так что ж, еще интереснее — будет потом чем похвастаться перед соратниками.

За пять дней, проходя каждодневно верст по шестьдесят с небольшим, добрались до реки Хопёра. Двигались на юго-восток, целясь на излучину Дона, там, где эта река ближе всего подходит к Итилю. Степь на всем протяжении пути была пугающе пуста. Даже селения бродников попадались редко. Их, впрочем, пока старались обходить стороной: мало ли о чем подумают и кому чего расскажут их жители, о неизвестно откуда взявшемся отряде странных половцев. Половецких стойбищ не встретилось ни одного. Во всяком случае, жилых. Попадались вытоптанные проплешины, иногда с полу сгоревшими каркасами юрт. Часто, усеянные объеденными степными хищниками, костями. Такие стойбища можно было увидеть издалека — над ними все еще продолжали кружить крылатые падальщики, надеявшиеся найти и склевать остатки мяса с разбросанных вокруг останков. Дважды натыкались на места побоищ. На одном костяки людей и лошадей оказались навалены особенно густо: видать жаркая кипела здесь битва. Несколько раз передовые дозоры замечали, маячащих вдалеке всадников, которые, при виде Ратьшиного отряда, быстро исчезали. Кем они были, рассмотреть дозорные не смогли. Бродники, скорее всего, никого другого в этих местах, похоже, больше не осталось.

Перелески закончились еще к концу первого дня пути. Остались редкие рощицы, да заросли ивы и ветлы по руслам не частых речек и ручьев. На третий день рощи почти исчезли, осталось только, колышущееся под ветром, море осенней пожелтевшей травы, местами закрывающей всадника до пояса. Равнина, рассекаемая сухими балками, невысокие холмы, курганы, с торчащими кое-где на их вершинах каменными половецкими бабами. Безлюдная однообразная местность навевала дрему, притупляла бдительность, чего допускать было нельзя. Потому Ратислав с Могутой устраивали сакмогонам встряски: пускали отряд вскачь, с пересадкой на полном ходу с верховых коней на заводных, натаскивали в перестроении из плотного строя в лаву и обратно, устраивали стрельбу, по изредка попадающимся на пути, одиночным деревьям. В общем, сильно заскучать не давали.

И вот — Хопёр. По его изрядно облесненной и заболоченноой пойме, раскидано много селищ бродников. Ратьша знал об этом — бывал здесь несколько раз. В широкой правобережной низине, где среди деревьев и зарослей кустарника, поблескивала вода стариц, поднимались к небу несколько дымков. Бродники, больше здесь быть некому.

Ратислав остановил отряд на краю склона, ниже которого начиналась низина, промытая в незапамятные времена рекой. Остановились не на виду, хоронясь за небольшой дубовой рощицей, стоящей по краю обрыва. Спешились, с наслаждением потягиваясь, разминая уставшие от скачки спины.

— Ждите здесь, — скомандовал боярин.

Махнул рукой Могуте, чтобы следовал за ним и двинулся к опушке рощи, обращенной к пойме. Добравшись до нее, рассмотрели долину подробнее. От склона, где они находились, до берега реки было верст пять. Дымы поднимались ближе к берегу. Видно, обед готовят в селище.

— Ну, что, пораспрашиваем бродничков про татар? — предложил Ратьша. — Где они, хоть примерно.

— Надо, — согласился Могута. — А то, прем вслепую. Не ровен час, нарвемся на крупный отряд, придется уходить несолоно нахлебавши.

Помолчали. Потом ближник спросил:

— Языка берем?

— Ну, да, — подумав, кивнул боярин. — Просто так ничего не расскажут. — Сам пойдешь?

— Сам, — кивнул Могута. — Возьму двоих.

— Ладно. В селище не идите, поищите дозор. Всяко, должны они стеречься.

— Думаю, уже засекли нас, если не совсем слепые. Сделаем так, боярин. Мы втроем останемся здесь, а вы езжайте неспехом на виду по краю склона с версту, потом повернете в степь, проедете еще столько и вернетесь сюда к роще. А мы тут поглядим, глядишь, кто-то проявится.

— Добро. Кого с собой оставишь?

— Сороку, да Половчанина.

— Добро, — повторил Ратьша. — Сейчас пришлю их сюда.

Боярин вернулся к отряду, отправил двоих, названных ближником, к опушке рощи, скомандовал остальным «наконь» и двинул, не спеша, вдоль откоса. Сделали все, как велел Могута. Вернулись в рощу. За это время дымы в долине исчезли. Затаились в селище. Видно, и впрямь заметили их отряд. На опушке, где оставался ближник, было пусто. Кого-то, видно, охотники засекли, ушли в долину. Нужно было ждать. Ратьша выставил сторожу, а остальным разрешил перекусить всухомятку, не разжигая огня.

Охотники появились только к вечеру. Грязные и ободранные, как черти. Но довольные и с добычей. Притащили бродника, заросшего до глаз черной бородой, всклокоченного и такого же грязного, связанного, с кляпом во рту.

— Сниматься надо отсюда, от греха, — отдышавшись, сказал Могута. Хватятся этого быстро. — Он кивнул на пленника. — Отъедем подальше, там допросим.

— Думаешь, пойдут в догон? — с сомнением спросил Ратьша.

— Здешние — вряд ли. Маловато их. Селище не большое. Но могут за помощью послать.

— Пока, хватятся, пока соберутся, пока пошлют. Да когда еще эта помощь придет. Здесь будем спрашивать, — не согласился Ратислав.

— Ну, может и так, — с сомнением протянул ближник.

Бродник не запирался. Рассказал все, что знал. Знал, правда, не слишком много. Знал, что главное становище татар находится где-то в низовьях Волги. Где именно, не знает. Туда с лета тянутся татарские отряды с севера от булгар и мордвы. Не налегке идут, с добычей. С добычей же иногда проходят отряды с запада. Те, что гонят на закат половцев. Бродников не трогают: их старейшины договорились с самим Батыем о союзе. Взамен дают, по первому требованию, проводников и воинов. В общем-то, ничего особенно нового не узнали. После допроса Ратислав велел отпустить пленника. Зачем убивать зря: все равно его сородичи догадались, куда тот мог пропасть. Чего их злить. Нет мертвого родича, не за что мстить, не надо пускать по следу погоню. Это Ратьше совсем ни к чему.

— Уходим! — скомандовал боярин, давая шпоры коню.

Воины вскочили в седла, и двинулись рысью за Ратиславом. Развязанный пленник не веря, что остался жив, смотрел им в след.

Проехали верст пять против течения реки, спустились в пойму, добрались до Хопёра и здесь на песчаном перекате, переправились вброд. Ехали до темноты, чтобы подальше уйти от потревоженного селения. Потом встали на ночевку, в заросшей кустарником, балке, выставив двойную охрану.

Следующие два дня ехали тщательно сторожась. Основной отряд двигался, по мере возможности, хоронясь в балках и лощинах. На большом расстоянии впереди, по бокам и сзади шли дозоры. Эти, наоборот, забирались на любую возвышенность, чтобы подальше обозреть окрестности. На второй день дозорные вовремя заметили отряд, двигающийся на полдень. Не менее полутысячи всадников. Рассмотреть их толком, из-за дальности расстояния, не смогли, да и сразу к отряду рванули — предупредить. Но, скорей всего, татары, кому ж еще быть. Схоронились в ближней сухой балке. Те прошли мимо, не заметили.

На третий день миновали излучину Дона. Высокий берег, густо поросший деревьями и кустарником, виднелся далеко справа, почти у горизонта. В степи стало гораздо оживленнее. То тут появлялся отряд, то там. Отряды не меньше сотни, языка не отобьешь. Можно было, конечно, пройти по следу, дождаться, когда те встанут на ночевку и попробовать утянуть кого-нибудь сонного. Но тут, неизбежно, будет погоня. А простой воин, который, скорее всего, попадется, вряд ли знает много. В конце концов, идти дальше без риска рано или поздно наткнуться на крупный отряд стало невозможно. Решили сесть в засаду в глубоком, заросшем густым кустарником, овраге, рядом с которым высился курган с купой деревьев на вершине. Там поместили пару наблюдателей.

Ближе к вечеру второго дня сидения в засаде, с вершины кургана раздался клекот степного орла — условный сигнал. Ратислав с Могутой быстренько подхватились, выбрались из оврага и почти бегом взлетели по склону кургана.

— Смотрите, — показал один из сторожей в сторону, клонящегося к горизонту, солнца.

Верстах в двух двигался конный отряд в полусотню всадников. Двигались не спеша, шагом. Двигались на северо-запад, туда, откуда пришли русичи. Татары. Ратислав уже научился их узнавать по одежде, броням, а, главное, небольшим, непривычного вида лошадкам. Среди всадников выделялись пятеро на вполне себе рослых кониках и, отличающиеся от своих спутников одеждой побогаче. Похоже, какое-то начальство с охранной полусотней.

— Будем брать, — решил Ратислав. — Седлайте коней.

Могута сбежал в овраг, а боярин остался на вершине кургана, посмотреть — не появится ли еще кто-нибудь, могущий им помешать. Но нет, больше никого на обозримом пространстве степи видно не было. Татарский отряд потихоньку удалялся. Пусть. Отряд Ратьши выждет еще немного и двинется по следам. Скоро стемнеет. Татары остановятся на ночевку. Тут их и русичи и возьмут сонными.

Двинулись, когда татары скрылись из виду. Далеко впереди по следу шли двое сакмогонов. Солнце быстро клонилось к западному окоему. Стало прохладнее. Задул ветерок, всколыхнувший степное море. Ехать пришлось совсем чуть, верст семь-восемь. Увидев, скачущего навстречу, одного из идущих по следу татар воинов, Ратислав сделал знак остановиться.

— Встали на ночевку, — выпалил тот, подскакав к боярину.

— Добро, — кивнул Ратьша, повернулся к Могуте. — Коней оставляем здесь. Вон в той балке. Дальше пешком. Как раз до темноты доберемся. Так? — Это уже к прискакавшему сакмогону.

Тот кивнул.

— Вот и ладно. Веди.

До стана татар оказалось верст пять. Пока дошли, совсем стемнело. Ночь безлунная. Это для русичей хорошо. Находники расположились в неглубокой балке, по дну которой протекал ручей. Провожатый вывел отряд правее стана саженей на двести, чтобы не наткнуться на дозорных. Прилегли на краю обрыва, прикидывая, как действовать дальше. Татары особо не осторожничали: во тьме трепетало пламя пяти костров, хорошо освещающих стан, слышался громкий говор, хохот. В общем, чувствовали себя здесь хозяевами. Ну, что ж, оно и лучше. Глядишь, стеречься ночью будут не слишком. У дальнего края балки, саженях в пятистах, было слышно, топтался табун. Подполз второй сакмогон, шедший по татарскому следу. Он, за то время, пока отряд добирался сюда, успел кое-что разведать.

— Трое дозорных, — шепотом доложил он Ратиславу. — Один с нашего края балки, вон за теми кустами, второй на той стороне между деревцами. Видишь?

Боярин кивнул.

— И последний в самой балке, ближе к нам в ивняке у ручья. Во-он, саженях в ста. С той стороны стана в балке их табун с двумя табунщиками.

— Понятно, — еще раз кивнул Ратислав. — Ладно, пока отходим и ждем конца ночи.

Так же, сторожась, отошли на версту от становища и там боярин объяснил, кому чего предстоит сделать. Брать татар решил, как обычно, ближе к утру, когда сон особенно сладок, а у сменившихся, толком не проснувшихся дозорных, слипаются глаза. После того, как все обсказал, разрешил людям немного подремать. Сам тоже прилег, завернувшись в плащ.

Проснулся, как и хотел, до света. Могута уже ходил между спящими, будил. Те, поднимались, терли лица, выпавшей на траве росой, и беззвучно исчезали в темноте. Могута отправился с воинами, которые должны были напасть с противоположной стороны балки. Оставшиеся с Ратьшей воины, выждали время, нужное соратникам для того, чтобы добраться до определенных им мест и тоже двинулись к татарскому стану. Залегли саженях в ста от кустов, где скрывался татарский дозорный. Снять его Ратислав послал двоих, опытных в таком деле. Через какое-то время с той стороны раздался чуть слышный шум. Готово. Боярин поднялся на ноги и, пригибаясь, двинулся вперед. Полтора десятка воинов последовало за ним. Добрались до края балки, подали сигнал, мол, с дозорным покончено, и затаились. Справа из балки закричала пустельга. Понятно: и этот дозорный готов. Еще немного погодя, пустельга прокричала с противоположной стороны балки и почти сразу слева, оттуда, где пасся татарский табун. Небо на востоке начало светлеть. Ночная тьма потихоньку сменялась утренними сумерками. Можно начинать. Ратислав каркнул вороном, вынул кривую хазарскую саблю из ножен и двинулся вниз по откосу. Воины, растянувшись цепью, шли следом.

По дну балки роса выпала особенно обильно. Трава здесь стояла высоко, потому одежда у Ратьши сразу вымокла выше пояса. Стал мокрым и рукав кафтана на левой руке, которой он раздвигал траву, чтобы потише шуршала. Пахнуло дымком, от продолжающих тлеть костров. А вот и первый спящий враг, укрывшийся от ночного холода и утренней сырости овчиной. Рядом лежит лук в налучье и два тула непривычной формы, набитые стрелами. Голову татарин положил на седло, седло лежит на небольшом кожаном щите. В изголовье воткнуто копье. Из-под дерюги высовывается широкая сабля в ножнах. Молодец — все оружие под рукой. А вот еще один спящий и еще. У каждого в изголовье торчит копье. Хорошо, глядишь, никого не пропустим. Чуть подальше почти прогоревший костер, подернутый светло-серой золой. От костра все еще поднимается тонкий дымок.

Справа и слева послышалось негромкое шуршание травы — подтянулись, идущие позади, воины. Ратислав совсем неслышно подошел к самому костру, оглядел спящих. Нет, начальников, которых нужно оставить в живых, среди них не видно. Можно бить. Дал сигнал своим и сам, сдернув овчину с ближнего татарина, рубанул концом сабли, по шее. По сторонам раздались вскрики и хряск от рубящих ударов. С этими покончено. Бегом к следующему костру, пока не очухались. С той стороны стана тоже шум и звук ударов — подоспел Могута со своими. Молодец. Главное, чтобы не побили языков. Вот и костер. Татары вокруг него все еще спят. Нет, один зашевелился, сбросил овчину, сел, тревожно прислушиваясь. Сидит спиной к Ратьше. Этот тоже простой воин. Два прыжка, удар между плечом и шеей, веер красных брызг. Татарин, всхрапнув, завалился набок. Его товарищ, лежащий неподалеку, от только что убитого Ратиславом, вскочил сразу, без раскачки, с уже обнаженной саблей в руке. Увидев боярина, дико заверещал и кинулся на него, целя саблей в голову. Жаль, по-тихому не получилось. Ратьша легко отбил удар, присмотрелся: и этот обычный воин. Обозначил удар в левое плечо, скользнул клинком вдоль подставленной сабли вниз и тут же снизу вверх полоснул противника по внутренней поверхности левого бедра. Тот охнул, зажал, брызнувшую кровью, рану, отшагнул назад. Этот не жилец — главная кровяная жила перерезана. Совсем скоро лишится сознания, а там и помрет, если не перетянуть ногу повыше раны. Но ждать некогда и Ратислав добил подранка двумя ударами.

Поднял-таки тревогу этот живчик. Спящие татары проснулись, кто успел, обнажили сабли, попытались сбиться в кучи. Удалось это немногим. Ратьшины воины поворачивались быстро, опомниться не давали. В итоге в середине стана собралось около десятка находников, вставших спина к спине, ощетинившиеся саблями и прикрывшиеся шестью щитами — больше, видать, прихватить не успели. Начальство в богатой одежде, примеченное вчерашним вечером, затолкали в центр строя. Осталось их, правда, только двое из пяти. Побили, все же, черти троих. Говорил же — беречь, брать живыми. Ужо устрою вам! Ну да ладно. Этих надо брать невредимыми. Вот только теперь со степняками, приготовившимися умереть, что делать? Боярин рявкнул, приказывая остановить бой.

Схватка приостановилась. Распаленные боем русичи окружили врагов плотным кольцом, готовые завершить начатое. Завершат. Только чего это будет стоить. Да и языков могут порубить в запале. Решение созрело быстро.

— Копья собрали! — прорычал Ратислав. С десяток воинов, бросились собирать по стану татарские копья. Собрав, раздали их соратникам. Те уже поняли, что делать дальше. Выставив копья, начали сжимать кольцо. Сабля против копья тут не пляшет. Татары пытались, конечно, перерубить древки. С тремя-четырьмя копьями такое даже получилось, но это их не спасло. Врагов быстро перекололи, кроме тех двоих в богатой одежде. Один, поняв, что нужен нападающим живым, сам бросил саблю. Второй, рыча, словно дикий зверь, отбивался до последнего. Пришлось сдавить его татарскими щитами, тоже подобранными здесь в стане: свои не взяли, не думали, что придется принять здесь настоящий бой. Поваленный наземь, обезоруженный татарин продолжал и тут кричать, отбиваться ногами и даже кусаться. Пришлось спеленать руки и ноги, а в рот воткнуть кляп.

Уф! Вроде, все кончилось! Ратьша присел на татарское седло, подобрал, валяющуюся поблизости тряпку и начал вытирать саблю от крови. Вскоре подошел Могута. Остановился рядом.

— Говори, — приказал Ратислав.

— У нас двое раненых, — начал ближник. — Один ничего. Руку порубили. А второй не жилец — в живот.

Да, по-тихому не получилось. Боярин вздохнул.

— Того, что с рукой, рану промойте хорошо. Вон в ручье. Перевяжите. А там уж, как Перуне даст. Со вторым… — Ратислав потер подбородок. — Сам знаешь что делать.

Могута кивнул. Да, законы степной стражи суровы. В поиске, в глуби вражьей земли, тяжелораненых с собой не таскают, иначе, один погубит всех. Каждый сакмогон об этом знает и готов к тому.

— Пошлите кого за конями. А пока пригонят, пленных поспрошаем.

Ближник кивнул, но уходить не спешил.

— Еще что? — спросил боярин.

— Да, — кивнул тот. — Похоже, не всех побили. Кто-то ушел.

— Еще не легче, — вскинулся Ратислав. — Как такое получилось?

— Да костерок один был на отшибе. Уж не знаю почему. Там трое ночевало. Костер прогорел, не дымил, их в сумерках и не заметили. Все свое, кроме сабель и луков бросили.

Ратислав сокрушенно покачал головой.

— Можно поискать, когда коней пригонят, — предложил Могута. — Погоню могут по следу пустить.

— Долго. Да и не поймать, скорее всего — нырнули в траву, как тетерки, ищи их теперь. Ну да, пусть наши попробуют, поищут, пока допрашиваем. Вели языков сюда тащить.

Глава 5

Подтащили пленных. Долго возиться с ними было нельзя — с рассветом опасность появления здесь татар, или подчинившихся им половцев, становилась все больше. Потому Ратислав решил ломать пленника постарше, того, что сдался сам, за счет молодого, который и связанный, с заткнутым кляпом ртом, продолжал вырываться и пытался рычать. Старшего отвели подальше, чтобы не слышал, что скажет молодой, но чтобы слышал его крики. Занялся неугомонным пленником один из сакмогонов — большой дока в деле расспросов упрямых языков. Переводил вырванные пыткой слова половец Осалук из дружины Ратьши. До того, как попал на боярскую службу, он успел повоевать с татарами в отрядах хана Котяна и научился понимать татарскую речь. Говорил не слишком хорошо, а понимать — понимал.

Татарин оказался стойким. Потому допросчику пришлось изрядно попотеть, прежде чем пленник начал что-то говорить. Все это время Ратислав простоял с наветренной стороны, спиной к пытаемому, чтобы не нюхать запах горелого мяса и не видеть того, что проделывал с татарином кат. Не любил боярин мучительства, но приходилось мириться с ним в таких вот случаях. В конце концов, пленник заговорил. Вот только сказать успел не много. Внезапно закатил глаза, захрипел, вытянулся и затих. Ратьша выругался, склонился над ним, проверил биение жилы на его шее. Выпрямился, грозно глянул на ката.

— Уморил? — не спросил — обвинил.

Тот засуетился, похлопал татарина по щекам, вылил на него кожаное ведро воды, приготовленное загодя. Потом встал рядом с ним на колени и несколько раз с размаху ударил кулаком в грудь, пытаясь заставить забиться, остановившееся от невыносимой боли, сердце. Не вышло. Допросчик поднялся на ноги, виновато склонил голову.

— Ладно, — сказал Ратислав. — Что сделано, то сделано. — Давайте сюда второго.

Дружинники подтащили к костру второго татарина. Был тот лыс, тучен и не слишком высок. Лицо его неуловимо отличалось от лица только что умершего соплеменника. Или не такие уж они соплеменники?

И одежда у него отличается. Молодой был одет в холщевую рубаху с узким рукавом, в холщевые же широкие штаны. Сверху распашной кафтан, расшитый узорами. У этого рубаха и штаны были похожие, но кафтан запашной. Полы кафтана держались широким поясом с богатым шитьем.

Желтоватая кожа на лице пленного покрытая бисеринками пота, когда он увидел своего упокоившегося товарища, вовсе приобрела восковой цвет. Татарин видно уже представил, что с ним сейчас будут делать. Допросчик оскалил зубы, пугая и без того напуганного, пленника почти до обморока. Тот упал на колени и что-то быстро-быстро залопотал.

— Преводи! — кивнул боярин Осалуку.

Половец о чем-то переспросил татарина и начал переводить.

А поведал пленный вот о чем. Сам он, оказывается, был не татарского племени. А происходил из Богдийского царства, окончательно покоренного монголами (он назвал завоевателей этим именем) пять лет назад. Вообще, богдийцев, или киданей, как они себя называют в татарском войске немало. Они обслуживают осадные машины, составляют чертежи завоеванных земель, подсчитывают и делят добычу. А вот он занимается разведкой дорог, по которым предстоит идти войску завоевателей. Отмечает места водопоев, броды, поселения. Если войско двигалось по уже завоеванным землям, отряды, таких как он кебтеулов, заставляют покоренные народы создавать склады для снабжения проходящей армии всем необходимым, в том числе едой для воинов и кормом для лошадей.

Подчиняется этот богдиец непосредственно царевичу Батыю, который поставлен старшим над всем войском, отправленным в западный поход Великим ханом Угедеем. Войску тому нет числа. Поставлен-то он поставлен, но в походе еще участвуют полтора десятка царевичей-чингизидов — прямых потомков Потрясателя Вселенной Чингисхана, покорившего половину мира. А Батый даже не самый старший из внуков, старше его брат — Орду, уступивший добровольно первенство своему младшему брату. А еще в походе участвуют два сына нынешнего Великого хана Угедея, один из которых, старший, наследник. Потому главенство Батыя нравится не всем и самые важные вопросы решаются чингизидами на общих советах — курултаях. Вскоре такой курултай должен собраться в ставке Батыя. На нем царевичи решат, где будет нанесен следующий удар монголов. Батый хочет ударить по Руси. Ее восточной части. Курултай, скорее всего, поддержит это решение, потому джихангир послал его Ли-Хая (так зовут богдийца) разведать путь, по которому двинется войско.

— По какой русской земле нанесут первый удар? — скрывая волнение, спросил Ратислав.

Осалук перевел вопрос. Ли-Хай ответил. Обратного перевода можно было не ждать — прозвучавшее слово «Резан», говорило само за себя.

— Когда готовится поход?

— Поздней осенью, или в начале зимы, когда встанут реки.

Понятно. С Булгарией было то же самое — зимой замерзшие реки становятся дорогами в леса, за которыми укрываются русские города.

— Все ясно, — Ратьша поднялся с кошмы, на которую присел, слушая, заливающегося соловьем, богдийца. — Всем на конь. Возвращаемся. Этого с собой, — кивнул он на пленника. — И беречь его, как зеницу ока.

Лошадей к этому времени уже пригнали. Русичи быстро повскакивали в седла. Пленного со связанными за спиной руками усадили на одну из заводных лошадей. Четверо сакмогонов пригнали татарский табун. Лошадей побитых находников взяли с собой не из жадности — пригодятся, чтобы сбить след в случае погони. Трупы трогать не стали — место открытое, не спрячешь. Обдирать и даже собрать брони и оружие Ратислав тоже не позволил — уходить надо налегке. Не удержались — прихватили татарские луки. Хороший составной лук мастер-лучник делает не одну неделю, потому стоит он дорого. Весит же немного, коня не обременит. А эти луки были особо хороши — не большие, но мощные, удобные для стрельбы с лошади.

Явился десяток, посланный на поиски сбежавших татар. Явились они ни с чем. В общем-то, Ратьша другого и не ждал: травостой высокий, скрывающий человека до шеи. Имея сноровку, можно почти не примяв траву затаиться в ней и тогда погоня, даже проехав в трех шагах, не заметит беглеца. Окинув взглядом отряд, Ратислав махнул рукой:

— Вперед!

Тронулись. Пятеро сакмогонов галопом умчались по ходу движения отряда в передовой дозор. Две пятерки вправо и влево, в дозоры боковые. И одна пятерка приотстала. Она будет присматривать за тем, чтобы никто не подкрался сзади.

К этому времени солнце стояло уже высоко — скоро полдень. Двинулись рысью. Хорошо отдохнувшие лошади шли легко, норовя пуститься вскачь. Приходилось сдерживать — путь долгий, силы коней надо беречь. Когда отряд преодолел уже верст десять пути, Ратислав подозвал Осалука и они на пару, пришпорив коней, догнали пленного богдийца, едущего в сопровождении двоих воинов в середине цепочки всадников. Ехать рысью со связанными руками ему было неудобно, потому Ратьша, рассудив, что никуда тот не денется, приказал разрезать веревки. Ли-Хай благодарно поклонился и начал яростно растирать запястья. Дав ему немного времени, боярин продолжил расспросы. Осалук переводил. Ратислава интересовали более подробно намерения татар, численность, боевые приемы, оружие. До того, как остановились на дневной привал, пленник успел рассказать много чего.

Происходили монголы из степей, расположенных севернее Богдийского царства. Царств, или империй, как их назвал пленный, на самом деле, оказалось два: Цинь и Сун. Жили они между собой не слишком дружно. Государство Цинь, из которого происходил Ли-Хай, лежало на севере. Правители его еще в стародавние времена отгородились от беспокойных степняков громадной каменной стеной, тянущейся на сотни верст по равнинам и горам. Про стену Ратьша слышал от восточных купцов, но не очень-то верил, считая обычной байкой. Но вот, поди ж ты, и этот про ту стену говорит.

Степных племен за стеной кочевало великое множество. Продолжал, между тем, богдиец свой рассказ. Они всегда враждовали между собой и циньцы довольно легко отбивали их разрозненные набеги, а иногда сами совершали карательные походы в степь. Но три десятка лет назад у степняков появился вождь Темучжин, который объединил монгольские племена, а потом покорил все племена северных степей. После чего его стали называть Чингиз-Ханом — великим ханом.

Тридцать лет назад монголы начали войну с государством Цинь. Было их много меньше циньцев, но они одерживали одну победу за другой. Конница монголов оказалась, воистину, непобедимой. Армии империи терпели поражения одно за другим. Города сдавались, а в тех, которые пытались сопротивляться, население вырезалось почти поголовно, в назидание другим. Ко всему, началось нестроение внутри империи. Дело в том, что империя Цинь была основана завоевателями Чжурчженями, которые меньше ста лет назад оторвали кусок от, когда-то составлявшей с ней единое целое, империи Сун. Теперь против завоевателей, не могущих защитить подданных, начали вспыхивать одно за другим восстания. Некоторые отряды армии Цинь, набранные из покоренных народов, переходили на сторону монголов в полном составе. Но сопротивлялась империя, все же, долго: только пять лет назад, завершилось завоевание.

Сам Ли-Хай из народа завоевателей-чжурчженей. И сам и предки его были воинами чжурчженьской армии. Занимался он в армии примерно тем же, чем занимается сейчас у монголов — прокладкой дорог и снабжением войска. Когда понял, что война проиграна, перешел со своими людьми на сторону победителей.

Для Ратислава такое было странно. Это же все равно, как, если бы орда того же хана Котяна каким-то чудом завоевала родное Рязанское княжество, разорила города и перебила половину народа, а он, Ратьша, боярин этого княжества перешел в войско Котяна. Дико, невозможно! Впрочем, ведь завоеванное Циньское царство тоже было завоевано предками Ли-Хая. Потому народ тамошних земель, видно, не стал для него родным, чью боль чувствуешь, как свою. Наверное, так. Другого объяснения Ратислав придумать не смог.

Сейчас идет война монголов с империей Сун. Продолжал переводить речь Ли-Хая Осалук. И опять монголы побеждают. Правда, теперь большую часть войска завоевателей составляют Циньцы. Вообще, монголы всегда могли использовать воинов покоренных народов для помощи в своих завоевательных походах. Даже тех, которых только что покорили, или даже покорили не до конца. Ставят они их в первых рядах атакующих и если те обращаются в бегство, или отказываются идти в атаку, истребляют безжалостно. Командирами в таких отрядах, начиная от десятников, назначаются, провинившиеся в чем-то монголы.

Но основная ударная сила — это сами монголы, говорил Ли-Хай. Когда они начинали завоевания, у них имелась только легкая конница, основным оружием которой были лук и стрелы. Стрелы, из-за малого количества железа в кочевьях часто были с костяными наконечниками. Стальная сабля, или меч имелись далеко не у всех. Конные стрельцы монголов засыпали имперские войска ливнем стрел, убивая и раня воинов. При попытке сблизиться с ними для рукопашной схватки они отступали, продолжая извергать стрелы на преследователей. Тяжелая имперская кавалерия не могла угнаться за юркими кочевниками, теряя коней и всадников, пораженных стрелами. От ответной стрельбы было мало толку: луки монголов оказались гораздо дальнобойнее и они могли расстреливать противников с безопасного для себя расстояния. Пехота без прикрытия конницы при сражении с монголами была заранее обречена на гибель. Изранив и частью перебив людей и лошадей, монголы решительной атакой рассеивали расстроенные боевые порядки циньцев, а потом истребляли бегущих.

Потом, захватив трофейное оружие, железные рудники, ремесленников и оружейников империи, монголы завели у себя и тяжелую, одоспешенную конницу, вроде имперской. Завели даже пехоту, набираемую из покоренных народов. Но тактика их почти не изменилась: тот же изнуряющий обстрел и последующий удар, теперь тяжелой конницей. Пехоту использовали при штурме городов.

Вначале завоеваний монголы не умели брать крепостей. Говорил Ли-Хай. Они брали города в осаду, перекрывали пути снабжения и принуждали к сдаче, умирающий с голода гарнизон. Но потом в их войске появились киданьские мастера, изготовлявшие осадные орудия и умеющие их применять. Потому, вскоре, редкая крепость могла устоять против них.

Еще при жизни Чингиза монголы покорили Тангутское царство, империю Хорезмшахов, огромное количество других народов. Сейчас идут вполне успешные войны с Кореей — государством, расположенным восточнее империи Цинь, с империей Сун, истреблены, или покорены многочисленные племена кипчакив, покорено Булгарское царство. Настал черед Руси и для русских лучше будет покориться непобедимым завоевателям. Сопротивление породит только напрасные жертвы, разорение сел и городов, запустение земель. А живется покорившимся народам под монголами неплохо: они позволяют верить в своих богов, способствуют торговле, блюдут законы. Берут налоги, конечно. Десятую часть во всем, но терпеть такое можно, тем более любое восстание они подавляют с предельной жестокостью. Кстати, он, Ли-Хай, может поспособствовать переговорам.

— Покориться, говоришь? Ну, это вряд ли, — скорее, для себя, чем для пленника, произнес Ратислав.

Осалук, все же, перевел слова боярина. Ли-Хай, услышав перевод, затараторил с новой силой. Половец прикрикнул на него. Богдиец заговорил медленнее. Осалук перевел. Монголы непобедимы, говорил пленник. Монгола сажают на коня в возрасте одного года, учат стрелять из лука с двух лет. Потому он непревзойденный конный стрелок. Их мощные луки кидают стрелы так далеко, что луки других народов не могут с ними сравниться. Монгольский воин не знает усталости и может скакать не слезая с седла сутками. Едят они все, что родит природа. Великий Чингис завещал, что не бывает поганой пищи. При необходимости едят они даже человечину — пленных. А находясь в безвыходной ситуации, даже своих соратников по жребию. Монголу не страшны, ни холод, ни жара. Кони их, хоть и невелики, но неутомимы. Им не надо запасать корм на зиму, они сами добывают его из-под снега. В сражениях они грызут лошадей и воинов противника, как волки. Монгольское войско действует, как одно целое. Оно скованно железной дисциплиной. За любое неповиновение начальнику, или трусость в бою, наказание одно — смерть. Ни одно войско не может устоять под согласованными ударами железных монгольских туменов.

Пленник остановился, переводя дух, после долгой речи. Ратислав тоже молчал, размышляя над услышанным. Кое-что из сказанного он знал по рассказам разбитых монголами булгар и половцев, но что-то услышал впервые.

Остановились на привал. Пообедали. Богдиец ел много и жадно. На лысой голове заблестели бисеринки пота. Боярин дал ему спокойно поесть, потом сделал знак Осолуку и вместе с ним опять подсел к пленнику. Нужно было выяснить самый главный вопрос.

— Так сколько, все же, воинов в монгольском войске? — смотря прямо в глаза Ли-Хая, спросил Ратислав.

Тот, расслабившийся, было, после сытной еды, напрягся. Потом заговорил.

— Войско джихангира несметно, — начал переводить Осалук. — На марше оно занимает пространство от полуночного до полуденного окоема. На водопое оно может выпить реку средних размеров…

— Ну, хватит! — хлопнул ладонью по колену, Ратислав. — Мне страшилки для бабок не нужны. Сколько воинов в войске?

— Счесть их невозможно. Их больше чем звезд на небе, волос на голове, — перевел ответ пленника половец.

— Я не поверю, что человек, посланный разведывать места водопоев, дневок, привалов, запасов еды и корма для лошадей, не знает хотя бы примерного числа воинов, — нехорошо усмехнулся Ратьша. — Осалук, позови ката.

Половец поднялся с корточек, подошел к догорающему костру, окликнул прилегшего пыточного умельца. Тот, без слов поняв, что от него требуется, закатывая рукава и скалясь, двинулся к богдийцу. Того опять бросило в восковую бледность. Кат не успел и подойти, а пленник начал говорить.

— Не спеши, — велел Осалуку боярин. — Переводи все очень тщательно. Если чего-то не поймешь, лучше переспроси.

Половец кивнул и начал переводить. Богдиец сказал даже больше, чем от него требовалось. Оказывается, Ли-Хай служил до похода при дворе Великого хана и занимался учетом и снабжением военных сил Монгольской империи. С его слов, перед походом в их службе числилось сто тридцать пять «тысяч» собственно монголов. «Тысяча» — это не тысяча воинов. Это тысяча монгольских семей — кибиток, должных выставить тысячу бойцов. Тысячу, не меньше. В случае нужды «тысяча» могла выставить и больше за счет подросших сыновей. А с четырнадцати лет монгол уже считается воином. Так что монголы легко могут выставить сто тридцать пять тысяч воинов, а при нужде удвоить численность войска за счет призыва старших сыновей. К этим силам следует добавить десять тысяч постоянных телохранителей Великого хана — кешигов.

Кроме того, в монгольское войско воинов дают племена ойратов, бурят и киргизов, которые могут выставить все вместе не меньше четырех туменов. Притом, киргизы славятся своей тяжелой панцирной конницей. Имеется еще особый тумен онгутов. Это народ, родственный монголам, но не входящий в улусы сыновей Чингиса. Десять тысяч выставляют карлуки — завоеванный уже давно народ в Восточном Туркестане. Еще имеется полтора тумена уйгуров. Их хан является зятем покойного Потрясателя Вселенной.

Ну и покоренные племена империи Цинь выставляют столько войск, сколько потребует Великий хан. Но эти сейчас воюют с суньцами.

В Великом Западном походе участвует треть собственно монголов. Где-то сорок пять тысяч. Точнее он, Ли-Хай не знает.

Богдиец виновато улыбнулся и со страхом покосился, на стоящего рядом ката.

— Это понятно, — ободряюще кивнул Ратислав. — Продолжай.

Из этих воинов создали десять туменов. То бишь, примерно четыре с половиной тысячи монголов в каждом. По мере продвижения на запад они пополнялись до полного состава ойратами, бурятами, киргизами, онгутами, карлуками и уйгурами, а так же воинами недавно покоренных народов: тангутами, хорезмийцами, кипчаками, туркменами и прочими. Чтобы люди и скот не страдали от бескормицы и недостатка воды, каждый тумен шел своей дорогой, проложенной такими, как Ли-Хай, кебтеулами. Войско шло по степи широкой полосой. От крыла до крыла всаднику надо было скакать не меньше суток. Шли налегке, без обозов. Весь скарб везли на вьючных лошадях. Стада для пропитания воинов гнали с собой. Часто устраивали облавные охоты, для пополнения запасов мяса и обучения воинов, действовать, как единое целое. Кебтеулы, идущие впереди, обозначали места привалов, дневок и водопоев, указывали местным покоренным племенам, куда свозить припасы для пропитания двигающегося войска.

Богдиец, чувствовалось, сам увлекся своим рассказом. То, что вокруг собрались послушать почти все русичи, придавало его речам еще большее вдохновение.

— Так монголов, получается, что-то около ста тысяч? — решил уточнить Ратислав, поняв, что Ли-Хай может говорить теперь очень долго, а отряду пора двигаться дальше.

Богдиец примолк, видно не сразу сумев сообразить о чем его спросили. Наморщил лоб. Потом покачал головой и заговорил уже медленнее, без прежней увлеченности.

— Еще лет восемь назад в низовья Итиля было послано войско под командованием Субедя-Богатура, — перевел Осалук. — Для войны с саксинами, буртасами, мокшей, чувашами но, главное, с булгарами и башкирдами. Ему было выделено три тумена. Собственно монголов в войске имелось не более десяти тысяч, остальные набирались из покоренных племен. Субудай сумел потеснить булгар и башкирдов, но этих сил для успешной войны оказалось мало. Потому через два года к нему отправился со всеми силами своего улуса Бату-хан. Надо сказать, сил тех, спервоначалу, было не так уж много. Великий Чингис выделил ему при дележе улусов четыре «тысячи». То бишь, четыре тысячи кибиток, которые могли выставить при крайнем напряжении сил, не больше восьми тысяч воинов. С тех пор прошло полтора десятка лет, и Бату увеличил количество кибиток до десяти «тысяч». И теперь может спокойно выставить полнокровный тумен. Только монголов. И еще столько же воинов из покоренных племен.

Получив приказ оказать помощь Субедею, он откочевал всем своим юртом в низовья Итиля и тоже вступил в войну с булгарами и башкирдами. Башкирдов, в конце концов, принудили заключить мир. В булгарии сумели продвинуться далеко на север, в леса — коренные владения Булгарского царства. Но булгары и прочие поволжские народы сопротивлялись отчаянно. Потери монголов оказались очень велики. Пришлось отступить. И вот, полтора года назад на большом курултае решили послать помощь из Монголии для сокрушения непокорных племен.

— Значит, — снова вмешался в речь богдийца Ратьша, — сто тысяч пришло из Монголии, тридцать тысяч имелось у Субедея, и двадцать ему на помощь привел Бату? Получается сто пятьдесят. Или ты еще кого-то забыл?

— Нет. Это все, — ответил Ли-Хай.

Воины, слушавшие рассказ пленника, загудели. Не мудрено — сто пятьдесят тысяч! Невиданное на Руси войско. На Калку русских собралось тысяч сорок. Да еще столько же было половцев. Хоть, многие говорят, что русских было меньше. Не больше трех десятков тысяч. Да и половцев… Кто их там считал?

— Ну, сейчас-то их, наверное, стало основательно поменьше? — гася шум, спросил боярин. — Особенно тех, которые воюют уже восемь лет. После стольких-то боев.

Выслушав вопрос, богдиец покачал головой и заговорил. Осолук перевел.

— Сами монголы, составляющие костяк татарского войска потерь, обычно, несут совсем немного. Впереди себя в атаку они всегда посылают «союзников». В первую очередь из только что покоренных племен. Они, в основном, и гибнут. Сами монголы участвуют в обстреле врага, заманивании его в засаду, поскольку это очень сложное дело. Наносят решающий удар тяжеловооруженными всадниками по уже дрогнувшему противнику. Ну, или вступают в бой в самый решающий момент большого сражения. Потому, потрепанные тумены очень быстро восстанавливаются, за счет местных племен. Единственно, есть закон: собственно монголов в тумене должно быть не меньше четырех тысяч. А «союзников» не больше, чем по тысяче от каждого племени, чтобы не смогли сговориться и взбунтоваться. Так что тумены выступят на Русь в полном составе.

— Правда, в походе, я слышал, будет участвовать не все войско, — продолжал переводить Осолук. — Три тумена под командованием царевича Менгу продолжают теснить половцев на запад, не давая им прийти в себя, объединиться и дать отпор монголам. Два тумена царевича Гуюка воюют на Северном Кавказе с аланами, черкесами и прочими тамошними племенами. Два тумена под предводительством царевича Бучека останется в Булгарии и Поволжье — там неспокойно, то и дело вспыхивают восстания. Может быть, ближе к зиме они присоединятся к силам вторжения, ударив по Владимирскому княжеству со стороны устья Оки. Один тумен останется охранять коренной юрт Бату в низовьях Волги. Так что на Рязань ударят только семь туменов.

Ли-Хай замолчал, видно притомившись от долгой речи. Ратислав и его воины тоже молчали. Семьдесят тысяч против не самого могучего в Русской земле Рязанского княжества… Хорошо, если Владимир и Чернигов помогут, хотя, против такой силищи и этой помощи будет мало. А если нет? Ладно, пусть о том думают князья. Задача Ратьши скорей доставить добытые сведения и языка в Рязань. А путь предстоит еще долгий.

— Наконь! — рявкнул, пребывающим в мрачной задумчивости воинам, боярин.

Глава 6

Погоню обнаружили на второй день пути. Ближе к полудню Ратислав заметил, скачущего галопом, сакмогона из пятерки, прикрывавшей хвост отряда. Боярин и его ближник, придержав коней, приотстали и дождались гонца. Как и ожидалось, вести оказались недобрыми — за ними увязалась погоня. Отряд не менее трех сотен всадников. По виду, не половцы. Наверное, сами монголы. Пока еще далеко — верст десять. Дозорные их засекли с вершины высокого кургана-могилы. Идут по следам русского отряда. Не мудрено, что ради такой крупной птицы эдак всполошились: слишком много знает богдиец. Ну что же, попытаем, чьи кони резвей и выносливее.

Ратислав протрубил в рог, созывая дозоры, идущие впереди и по бокам. Пришпорил лошадь, догоняя, остановившийся отряд. Дождался дозорных, рассказал о погоне. Погоня, так погоня. Сакмогонам такое не в первой. Быстро проверили крепеж вьюков, чтобы не отвязались при скачке, подтянули подпруги. Готовы.

— С Богом. Вперед! — махнул рукой Ратислав. — Богдийца берегите!

Повернулся к Могуте.

— Давай с ними, я задержусь. Веди пока вдоль Дона, а дальше — посмотрим.

Ближник понятливо кивнул и дал шпоры скакуну. Остальные рванули следом. С места вскачь, выбрасывая из-под копыт куски черной земли с пучками ковыля. Степная гонка началась.

Сам боярин остался на месте вместе с сакмогоном-дозорным, поджидая пятерку, прикрывающую хвост отряда. Кони, верховые и заводные, отошедшие от скачки, наклонив головы, начали выбирать в пожелтевшей, выбитой лошадиными копытами траве, побеги посвежее и позеленее. Вскоре из-за увала показалось четверо всадников, несшихся во весь опор. Ратьша поднял руку, подзывая дозорных. Подскакав, те резко осадили коней в нескольких шагах. Разгоряченные скакуны, роняя пену с удил, плясали, норовя подняться на дыбы. Старший, немного успокоив своего жеребца, подъехал вплотную, стремя в стремя.

— Рассказывай, — велел Ратислав.

Тот провел пятерней по лицу, размазывая пыль, смешанную с потом, откашлялся, рассказал, переводя дыхание:

— Мы подпустили их поближе, чтобы рассмотреть и счесть. Это татары, не половцы, или кто еще. Не меньше трех сотен. У каждого по четыре заводных коня. Тяжеленько будет уйти от них.

Да, и в самом деле. У русичей только по одному заводному. Пусть еще по одному, если взять из угнанного табуна побитых татар. Все равно мало для такого расстояния — три коня выдохнутся быстрее, чем пять.

— Сейчас они далеко? — задал следующий вопрос боярин.

— Мы их подпустили совсем близко. Меньше чем на версту. Чтобы рассмотреть и посчитать. Потом уходили вскачь. А они идут рысью. Мыслю, оторвались верст на пять.

— Не заметили вас?

— Не должны. Уходили по балке, потом промеж холмов.

— Значит, пока идут по следу. Это хорошо — особо не разгонятся.

Сакмогон согласно кивнул. Шли выбитой степной дорогой. На ней не враз отличишь одни следы от других. Вот только свежий лошадиный навоз со старым не спутаешь, а его две с лишним сотни лошадей отряда оставляют за собой изрядно. Пока доберутся до этого места, все равно, будут идти не слишком быстро, а тут, увидев по следам, что русичи начали гнать коней, тоже прибавят ходу — догонять-то надо.

— Ладно, двинулись, — скомандовал Ратислав. И шестерка всадников поскакала вслед за ушедшим далеко вперед отрядом.

К полудню следующего дня татары сократили расстояние между собой и русичами до четырех верст — сказалось преимущество в заводных лошадях. Да еще Ратислав пытался запутать след. Степная дорога здесь у излучины Дона была широка. Вернее, здесь сливалось несколько дорог и шли они одна возле другой в версте-двух. Дороги раздваивались, ветвились. Некоторые сворачивали в сторону. Вот на такие ответвления русичи и сворачивали. Не вышло. Преследователи оказались поднаторевшими в таких играх и на уловки Ратьши не поддавались. Только коней притомили, да дали приблизиться к себе татарам. Теперь их догоняли не по следу — навзрячь.

К вечеру русский отряд прекратил петлять и понесся по прямой на закат, куда вела основная дорога. Большую часть ночи гнали коней, стараясь оторваться подальше, благо, погода стояла ясная, а ночь была лунная. Но татары тоже встали на ночлег только под утро, видно, когда уж начали валиться изседел. Увидев у окоема загоревшиеся огоньки костров, ставших на привал преследователей, остановил своих людей и Ратислав. Расседлали лошадей. Развели костры, сварили и быстро, обжигаясь, выхлебали кулеш. Напились студеной воды из родника, бьющего на дне заболоченной балки. Потом попадали на потники и провалились в сон. Двое дозорных, сменяясь каждый час, караулили татар со стороны их стана. Три пары стерегли подступы к лагерю еще с трех сторон на расстоянии трех верст — мало ли что могут придумать татары. Их много, часть может попробовать по-тихому обойти и вырезать спящих русичей.

Ратьша поднял людей, едва солнце показалось над дальней грядой холмов. Татары, судя по тому, что дозорные сигналов не подавали, пока оставались на месте. Воины раздули, тлеющие под пеплом, угли. Разогрели вчерашний кулеш. Поели. Татары пока не двигались — тоже не железные, видать. Не торопясь, оседлали лошадей. Кряхтя — одеревеневшие от вчерашней скачки ноги болели и плохо гнулись, — забрались в седла. Тронулись рысью. Вскоре, после начала движения, один из дозорных, карауливший татар, выскочил на холм верстах в двух позади отряда, и замахал, снятой с головы, половецкой шапкой — татары возобновили погоню. Русичи снова пустили коней вскачь. А Ратислав опять поотстал: за татарами надо присматривать самому: кто знает, что они могут придумать — волки, видать, те еще.

Еще один день непрерывной, изматывающей скачки. Выжимающий слезу ветер, хлещущие по ногам метелки ковыля, бьющее по ягодицам, жесткое седло. Ноги можно было размять только во время переседловки, когда пересаживались на заводных лошадей. На ходу грызли сушеное мясо и окаменевшие лепешки — запас, прихваченный в Онузле. На нормальных привалах эти лепешки держали над парящим котлом с варевом, после чего те, становились податливыми, для зубов. Теперь, где эти котлы? При переседловке видно, как пот тонкой прозрачной струйкой стекает с брюха лошади. Потники набрякли влагой — хоть выжимай. Сапоги и штаны отволгли, кожа нестерпимо зудела. Коней поили из попадающихся на пути степных, не успевших пересохнуть за лето, речушек и болотцев, зеленеющих ряской в глубоких балках. Поили понемногу, чтобы не остудить лошадей и сразу возобновляли скачку.

В этот раз татары встали на ночевку раньше, как только окончательно стемнело. Ратислав увел отряд еще версты на три вперед до небольшой речки и тоже приказал спешиться и готовить ужин. Снова дозоры всю ночь сторожили покой отряда русичей. Чуть свет — завтрак вчерашним кулешом. Потом по-быстрому ополоснулись в речке, смывая с тела едучий лошадиный пот и в седла. Татары, видно, тоже следили, за уходящими от погони. Потому как почти сразу пустились вдогон.

В этот день стало окончательно ясно, что от преследователей не уйти. Притомившиеся лошади шли заметно медленнее, и расстояние между русскими и татарами неумолимо сокращалось. К полудню их разделяло не боле двух верст. Сегодня, наверное, до отряда еще не доберутся, прикинул Ратислав, а вот завтра… Да если бы и не завтра, а через день, или два? Что толку? Идти к рязанским землям нельзя: татары сразу поймут, кто захватил богдийца. Оно, конечно, монголы и так собираются войной на Рязань, но и давать лишний повод им для того нельзя: кто знает, как там дальше сложится? Переговоры, еще чего. Может, удастся замириться, кто знает? Так что идти на север невозможно. А за два дня проскакали не меньше двухсот верст на закат. Давно пора поворачивать.

Сейчас отряд шел плотно. Задний дозор не нужен — татары видны, как на ладони, впрочем, как и русичи татарам. Передовые и боковые дозоры на своих местах — в паре верст впереди и по бокам. Ратьша, скачущий в хвосте отряда, ожег плетью коня, тот взвизгнул и ускорил бег. Обогнув несущихся всадников справа, боярин догнал Могуту, идущего в голове отряда. Поравнялся с ним стремя в стремя, наклонился в его сторону и крикнул, чтобы тот услышал его за грохотом копыт:

— Что будем делать!?

Ближник помолчал какое-то время. Потом крикнул в ответ:

— Поворачивать к своим нельзя! Уходить дальше на закат — догонят! И скоро!

Ратислав кивнул, соглашаясь.

— Надо делать уловку с ухороном! — еще подумав, предложил Могута. — Деваться некуда!

Ратислав и сам хотел это предложить. Задумка опасная, не всегда удающаяся, но другого выхода просто не было. Заключалась уловка в следующем. Встретив по пути бегства местечко, где можно было схорониться от глаз преследователей — рощицу, заросли тальника, глубокую заросшую балку, или еще чего-то эдакое, малая часть преследуемого отряда незаметно от врагов и, стараясь не оставлять следов, отделяется от своих, прячется и пережидает, когда погоня уйдет дальше. А потом выбирается и быстро, пока не хватились, уходит, куда им надо. Основная опасность — преследователи могут засечь отколовшуюся часть. По следам, или еще как. Если такое случалось, уйти из схоронившихся, обычно, не успевал никто.

— Согласен! — мотнул головой Ратислав. — Останусь я со своим десятком и богдийцем! Всех заводных лошадей возьмешь с собой — пригодятся, да и не так заметна убыль в отряде будет! А ты с остальными попробуй взять севернее. Там рощи и болотца! Может, сумеете оторваться!

— Понял! — отозвался ближник. — Собирай людей! Объясни, что делать! Готовьтесь! Но лучше, мыслю, дождаться сумерек!

Боярин кивнул, соглашаясь, и придержал коня, приотставая, высматривая нужных людей среди скачущих. Пока собрал всех в кучу, пока объяснил, начало смеркаться — осень, темнеет рано. Могута, так и идущий в голове отряда, к этому времени прибавил ходу, безжалостно погоняя и так полузагнанных коней. Надо было оторваться от преследователей, как можно дальше: Ратьше и его людям нужно время, чтобы укрыться и замести за собой следы. Да и разделяться на глазах у татар нельзя, пусть и почти темно, но, все равно, могут заметить.

Гоня без жалости лошадей, сумели увеличить разрыв верст до трех. Пора! Теперь только место подходящее подвернулось бы! А вот и оно! Впереди показался взлобок, выскочив на который, Ратислав увидел справа по ходу глубокий, густо поросший невысокими деревьями и кустарниками, овраг. Степная дорога шла саженях в ста вдоль его края. Лучше не придумаешь! Могута тоже приметил удобное место, придержал коня. Поравнялся с боярином, показал рукой на овраг. Тот кивнул.

— Мы пошли! Постарайся уйти!

— Как получится! — усмехнулся ближник.

Ратислав хлопнул Могуту по спине и натянул поводья, останавливая скакуна. Десяток дружинников собрались вокруг него. Попрыгали с седел, взяли коней под уздцы. Лошади устали: не плясали, как обычно после скачки, только мелко переступали копытами. Бока их, потемневшие от пота, судорожно вздымались. Не тратя слов, боярин махнул рукой в сторону оврага и первым, ведя коня в поводу, двинулся в его сторону. Воины, растянувшись цепью, чтобы не идти след в след и не выбивать в траве троп, последовали за ним. Стенки оврага оказались круты. Конь поупирался на его краю, но потом, понукаемый Ратьшей, шагнул вниз. Шаг, еще шаг, скакун подогнул задние ноги, и почти усевшись на круп, съехал по известняковой осыпи вниз, продираясь сквозь кустарник. Ратислав, не выпуская повода, сбежал рядом, получив несколько хороших ударов ветвями по лицу. Здесь в глубине оврага, как показалось вначале, царила почти полная тьма. На каменистом дне растительности почти не было. Зато журчал ручей. Конь сразу припал губами к живительной влаге. Боярин дал ему сделать только несколько глотков и с усилием оторвал морду от воды. Жеребец недовольно всхрапнул и обиженно скосил на хозяина лиловый глаз.

— Тихо, тихо, — похлопал Ратьша его по шее. — Нельзя тебе сейчас пить — застудишься. Потерпи.

Конь, звякнув удилами, мотнул головой, снова потянулся к воде. Ратислав, дернул повод, не давая ему пить. С треском веток и шумом осыпающихся камней, по склону начали спускаться дружинники. Вскоре весь десяток собрался вокруг боярина. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Ратша уже мог различать лица спутников. Ли-Хая продолжали опекать двое воинов. Тот вел себя вполне смирно. Сам без понуканий съехал в овраг вместе со своим конем и сейчас тяжело пыхтел неподалеку от Ратислава. Дружинники споро замотали ремнями морды лошадей, чтобы не выдали ржанием. Ратьша глянул на богдийца. Потом кивнул одному из карауливших его воинов.

— Этому тоже кляп суньте. На всякий случай.

Вскоре сверху послышался нарастающий топот множества лошадей. Все громче и громче. И сам Ратьша и воины вокруг, кажется, даже дышать перестали. Татарский отряд поравнялся с местом, где прятались русичи. От топота задрожала земля. По склону оврага покатились мелкие камешки.

Заметят, не заметят? Не заметили! Грохот копыт начал удаляться и вскоре стих совсем. Уф! Ратьша перевел дух. Снял с головы половецкую шапку, взъерошил мокрые от пота волосы. Дружинники вокруг облегченно загомонили. Негромко. Но боярин, все равно, шикнул на них. Надо было выждать еще какое-то время: вдруг есть отставшие, да и дозор позади монгольского отряда вполне может быть. Воины замолчали. Подождали. Наверху все тихо. Похоже, дозора нет, да и зачем он преследователям? Похоже, можно выбираться. Вот только не здесь — стенки крутоваты, да и лучше, все же, пройти как можно дальше, хоронясь в овраге.

— За мной! — скомандовал Ратислав. — И кляп у этого выньте — задохнется, — кивнул на богдийца.

Ведя коня в поводу, боярин зашагал по руслу ручья в сторону устья оврага. Дружинники двинулись за ним. Идти пришлось довольно долго — овраг оказался длинным. Наконец стенки его раздвинулись и стали более покатыми. Заметно посветлело — ночь еще не полностью накрыла степь. Можно выбираться. Ратислав дал жеребцу напиться из ручья вволю, прыгнул в седло, дернул узду, направляя коня вверх по склону. Отдохнувший скакун легко взлетел наверх. Здесь было еще светлее. На западе виднелась красная полоска, от скрывшегося за окоемом, солнца. Ратьша оглянулся. Последний дружинник показался из оврага.

— Все здесь? — спросил на всякий случай.

— Все. Богдиец тоже с нами, — отозвался десятник.

— Тогда двинулись.

И он пришпорил коня, направляя его на север. Ехали, где-то, до полуночи. Рысью, не слишком спеша — лошадям и людям нужен был отдых. Потом встали на ночлег. Перекусили сушеным мясом и лепешками. С вьючными лошадьми, как и с заводными, возиться перед пряталками было некогда. Потому их с собой тоже не взяли. Так что из еды осталось только то, что имелось в седельных вьюках. Ну да, до Онузлы не больше трех дней пути, можно потерпеть.

В дорогу тронулись с рассветом. Теперь шли обычной походной рысью. Отдохнувшие лошади бежали легко. Солнышко ощутимо пригревало. Казалось, живи да радуйся. Но Ратислава угнетали мысли о судьбе сакмогонов и Могуты. Уйдут ли? Заводных коней у них теперь, конечно, немного прибавилось, но все равно меньше, чем у татар. Да и заморены они больше. Ратьша горестно вздохнул и сокрушенно покачал головой. Тяжеленько будет уйти. Почти невозможно.

Ближе к вечеру этого дня показались знакомые места. Первым Ратислав опознал, видный издалека курганный могильник с большой каменной фигурой на вершине — память о древнем, давно исчезнувшем, народе. Он бывал здесь несколько раз по своим воеводским делам. Когда-то на вершине кургана даже стояла Рязанская сторожа. Но потом ее убрали — слишком далеко от мест, заселенных русичами. Не успевали оторваться стражники от степных находников, после подачи дымового сигнала.

С наступлением темноты встали на ночевку. Утром, чуть свет, снова в дорогу. Рвали зубами сушеное мясо и грызли каменные лепешки уже на ходу. К полудню стало ясно, что через день, много — полтора, доберутся до Онузлы. Все, как-то поуспокоились: оно конечно, ехали все еще диким полем, но помнилось, что места здесь за последние год-два обезлюдели, потому встретить, кого-либо, не ждали, разве свои же Рязанские дозоры. Но стеречься — стереглись: один дозорный в версте впереди, по одному по бокам и один позади. Такой порядок движения давно въелся в кровь.

Отряд, как раз, только перешел вброд небольшую речку и начал подниматься на высокий обрывистый берег, когда раздался топот, скачущего коня и на кромке обрыва появился передовой дозорный.

— Половцы! — крикнул он.

Ратислав пришпорил своего жеребца и тот, в три маха выбравшись наверх, заплясал рядом с дозорным, принесшим тревожную весть.

— Где? — давя не прошенную злость на нежданную напасть, спросил у дружинника.

— Вон за теми холмами, — показал тот плеткой на гряду холмов, горбящихся, примерно в версте справа.

— Сколько их? Заметили тебя?

— С полсотни. Заметили.

Воин виновато опустил голову. Потом, желая оправдаться, добавил:

— Места холмистые, а они еще по балке шли. Выскочили неожиданно, меньше чем в версте.

— Так они рядом совсем?

— Ну да, сейчас здесь будут…

Ратислав выругался — не сдержался. Весь отряд к этому времени выбрался на береговой откос. Всадники сбились в кучу, встревожено поглядывая в сторону холмов. Решать, что делать, надо было быстро. Уходить? Половцы отрезали прямую дорогу к своим. Придется делать большой крюк. А степняки, по волчьей своей натуре наверняка увяжутся в погоню. Просто потому, что кто-то от них бежит. Драться? Слишком не равные силы. Можно было бы попробовать, будь дружинники облачены в свой обычный боевой доспех и с привычным оружием в руках. Тут один русич стоил троих, а то и пятерых степных всадников. Но сейчас на них легкие кожаные панцири. Даже шлемов нет — войлочные шапки. Но и уходить нельзя: догонят без заводных-то коней, да на утомленных лошадях. И догонят быстро. Что за половцы, вообще? Откуда здесь взялись? Может, из какого-то союзного племени? Хотя, те уж давненько откочевали куда-то на запад, спасаясь от татар.

— Ладно, — решился Ратьша. — Едем не спеша вперед. Мы — половцы из рода кунгалов. — Назвал он кочевавшее издавна вблизи Рязанских границ союзное русичам племя. Тамошних вожаков хорошо знал и он сам и все его дружинники. С некоторыми были даже побратимами.

— Как только покажутся — ты и ты, — показал боярин на Осолука и десятника Прова, который чертами лица больше других смахивал на степняка, — поедете им навстречу. Скажете, что кунгалы. Хан послал вас разведать, как и что на ваших родовых пастбищах. Где татары? Что русские? Говорить будешь ты.

Ратислав показал на Осолука.

— Пров, ты только поддакивай. Начнешь болтать, те почуют неправильный говор.

Десятник согласно кивнул.

— В общем, Осолук, вся надежда на тебя. Соловьем пой, но они должны поверить, что мы их соплеменники. И еще, говорите вдалеке. Не давайте им подходить близко, иначе разглядят наши русские рожи.

Теперь кивнул половец. Ратьша глянул в сторону холмов.

— Ага, вот и они. Вперед. Пошли!

Осолук и Пров дали шпоры лошадям и легкой рысью двинулись, к показавшемуся из-за холмов, неизвестному отряду. Тех и в самом деле, оказалось около полусотни. По паре, примерно, заводных коней у каждого. Много вьючных лошадей. Видно, издалека идут. Кто бы это мог быть? Как они здесь появились? От половецкого отряда отделилось три всадника, и поскакали навстречу Ратьшиным посланникам. Встретились где-то в полуверсте от отряда русичей.

Ратислав свой отряд не останавливал, двигались потихоньку, стараясь обойти половцев правее, пока идет разговор посланцев, чтобы в случае чего попробовать удариться в бега напрямик, и попытаться оторваться, хотя бы на перестрел. Половцы на это движение спервоначалу внимания не обратили, но вскоре один, из гарцующих впереди, по всему видно, главный, показал в их сторону и что-то недовольно гаркнул. Останавливаться теперь, только хуже сделать — решат, испугались, а показать в степи страх пред кем-то — последнее дело: в лучшем случае, окажешься в плену, в худшем станешь покойником. Потому отряд продолжал двигаться.

Вожак половецкого отряда снова крикнул что-то. Потом повернулся к своим, взмахнул плеткой, отдавая приказ. От скучившихся половцев, отделилось десятка два всадников, которые поскакали на пересечку отряду Ратьши. Похоже, нападать пока не собирались, хотели только перекрыть дорогу. Осолук и Пров развернули и погнали коней к своим, закинув щиты на спины, видно, опасаясь стрелы вдогон, Так, переговоры не удались…

— Приготовились, — негромко, так, чтобы услышали только свои, сказал Ратислав. — Будем прорываться. Богдийца берегите.

Не ускоряя шаг коней, русичи продолжали двигаться в прежнем направлении. С гиком и подвываниями половцы выскочили впереди русского отряда, развернули лошадей мордами к нему, перегородив дорогу двойной неровной цепью саженях в пятидесяти от Ратислава, едущего впереди. Когда расстояние до них сократилось вдвое, Ратьша хлестнул коня плетью, одновременно вонзая ему в бока шпоры. Жеребец с визгом взвился на дыбы, сделал гигантский скачок и рванул вперед, на не ожидавших такой прыти, половцев. Уже на скаку боярин подхватил и вздел на руку, притороченный к седлу, щит и выхватил из ножен саблю, жалея, что нет копья. У врагов копья были, но они не успели ими воспользоваться — миг и конь Ратислава врезался в их ряды.

Его жеребец проскочил между двумя всадниками. Ратислав чуть не зацепился стременем за подпругу вражеской лошади слева. Удар саблей, в открывшуюся шею, врагу, оказавшемуся справа. Одновременно конь боярина ударил грудью вбок, прянувшую в сторону лошадь, стоявшего во втором ряду половца. Плохо встречать, стоя на месте, скачущую конницу: не удержать многопудовую, несущуюся с бешеной скоростью массу коня и человека на нем. Вот и сейчас — лошадь не удержалась на ногах, грянулась левым боком наземь, кувыркнулась на спину, подминая всадника. Потом взбрыкнула ногами в воздухе, перевернулась на брюхо, вскочила. Седок ее сломанной куклой остался лежать на земле.

Жеребец Ратислава взял влево, чтобы не споткнуться об опрокинутую лошадь и замедлил бег. Чутьем, выработанным в бессчетных стычках и сражениях, Ратьша почуял опасность сзади слева. Извернулся в седле, закрываясь щитом. Сабля ударила в верхний его край, окованный железом, высекая искры. Ратислав тут же крутнулся в обратную сторону, нанося круговой удар, целя вниз под щит врага, в незащищенное правое бедро. Сабля с хрустом вошла в плоть и остановилась, скрежетнув по кости. Половец пронзительно завизжал, рванул повод, уводя коня в сторону. При ударе Ратьша случайно дернул повод своего скакуна. Тот встал на дыбы, а потом заплясал на месте. Боярин ударил жеребца саблей плашмя по крупу. Сзади подперли подоспевшие дружинники, и жеребец рванулся вперед вместе со всеми.

Середку половецкого строя они пробили, но, степняки, стоящие на краях и не попавшие под удар, развернули лошадей и рванулись следом. Ратислав придержал коня, пропуская вперед богдийца с охраной. Ли-Хай пригнулся к гриве, похоже, не помышляя ни о бегстве, ни о сопротивлении. Пока враги разворачивали коней, русичи успели оторваться саженей на пятьдесят. Ратьша оказался в хвосте отряда. Посчитал своих. Шесть человек. Пленник седьмой. Двоих при прорыве потеряли. И где-то еще Осолук с Провом, если еще живы. Боярин огляделся. Переговорщики неслись далеко слева, преследуемые оставшимися тремя десятками половцев, постепенно сворачивая в их сторону.

Слева от Ратьши мелькнула стрела с черным древком и оперением. Он перекинул щит за спину и оглянулся. Пока удавалось удерживать расстояние до преследователей в те же пятьдесят саженей. Кони неслись во весь опор, понукаемые всадниками. Для такой скачки их надолго не хватит. Вот только чьи раньше устанут и замедлят бег? Русские, конечно, заморенные, но и половцы, похоже, не первый день в походе, и на сколько их лошади свежее — вопрос. Так что в короткой гонке сразу не догонят. Вот если увяжутся всерьез — плохо: с заводными лошадьми точно настигнут.

Ратислав еще раз оглянулся. Их преследовала ровно дюжина половцев. Все же неплохо они проредили врагов при прорыве. Глянул влево. Осолук и Пров заметно приблизились, таща за собой еще три десятка преследователей. В щит за спиной с глухим стуком воткнулась стрела. Так, надо немного вразумить степняков. Наклонившись влево, чтобы за щитом было плохо видно, что он делает, Ратьша вытянул лук из налучья, притороченного к передней луке седла, дернул из тула, прицепленного справа, стрелу, наложил на тетиву, вдохнул-выдохнул. Потом резко развернулся влево и назад, одновременно, натягивая тугой степной лук. Удар спущенной тетивы по незащищенной левой кисти заставил зашипеть от боли. Но оно того стоило. Не ожидающий выстрела половец, скачущий прямо за боярином, и вырвавшийся дальше всех, поймал стрелу лицом. Она вонзилась чуть ниже правого глаза, уйдя в голову больше чем наполовину. Преследователь выронил лук, приготовленный к стрельбе, взмахнул руками и запрокинулся на круп коня.

Один готов. Теперь можно не прятаться. Ратьша, уже не таясь, натянул на левую руку защитную рукавичку, вытащил новую стрелу, выстрелил, целясь по крайнему левому преследователю — этот мог за своими товарищами и не заметить, сорвавшуюся с лука стрелу. Но нет, волк оказался битый. Он даже не стал перебрасывать щит на правую сторону, просто отбил стрелу саблей.

Тем временем, четверо дружинников Ратислава, тоже чуть придержав коней, поравнялись с ним, вытянулись в линию и вытащили луки. Защелкали тетивы. Половцы отвечали, потому приходилось то и дело отбивать стрелы, или увертываться от них, поскольку, висящий за спиной щит мог закрыть далеко не от каждой. Степнякам было хуже — стрелу, летящую навстречу во время скачки, увидеть и отбить всегда сложнее, чем стрелу, летящую вдогон.

Потратив в пустую еще пару стрел — одну отбили, другую приняли в щит — Ратьша следующую послал в коня самого прыткого преследователя. Жалко до слез — хороший конь, да деваться некуда. Стрела вошла в левую сторону груди жеребца почти до оперения. Тот спервоначала, вроде и не почуял ничего. Но через несколько скоков сбился с шага, пошатнулся, изверг из ноздрей поток крови и опрокинулся вперед через голову. Степняк вовремя успел освободиться от стремян и ловко спрыгнул с умирающего скакуна. Закричал что-то возмущенное вслед Ратиславу. Боярин его понимал: лошадей, даже в свалке больших сражений старались щадить — слишком ценна, выезженная для верхового боя лошадь. Да и просто жалко умную животину. Ну да, деваться некуда. Опять же, помогло — половцы приотстали, увеличив разрыв саженей до ста. На таком расстоянии можно и коня успеть увести с пути летящей стрелы. Ратислав и его воины убрали луки в налучья. Стрелять со ста саженей, в ожидающего стрелу, опытного воина — в пустую разбрасывать стрелы. Да, похоже, половцы просто так не отстанут, увязались всерьез. Плохо. Долгой скачки рязанцам не выдержать.

Вскоре к основному отряду, описав по степи большую дугу, присоединились Осолук с Провом, притащив на хвосте три десятка половцев, гнавшихся за ними. Те, разгоряченные скачкой и еще не получившие на орехи, начали снова наступать на пятки, сократив расстояние саженей до сорока-пятидесяти. Пришлось опять их отгонять, подстрелив пару лошадей и одного всадника. Те вначале приотстали, но потом, видно обозлившись, опять приблизились и начали засыпать русичей стрелами. Отстреливались всемером: двое дружинников продолжали опекать богдийца, держась по бокам его лошади. Эта троица вырвалась вперед почти на сотню саженей, чтобы не поймать шальную стрелу. Тем более, ни щита, ни панциря у Ли-Хая не было.

От стрел, выпущенных четырьмя с лишним десятками стрелков особо не поуворачиваешься, а разъяренные потерей людей и лошадей, половцы тоже начали целить в коней рязанцев. Очень скоро жеребец одного из дружинников, получивший стрелу в ляжку, захромал и начал отставать. Ждать, что его догонят и зарубят со спины, парень не стал. Развернул скакуна, перекинул щит из-за спины на грудь, выхватил саблю и рванул на врагов в свою последнюю сечу. Удалось ли ему прихватить с собой кого-то из половцев, Ратьша не разглядел, но задержать врагов дружиннику удалось: уж очень хотелось каждому степняку рубануть саблей одного, из так обозливших их, непонятных всадников.

Когда половцы возобновили преследование, расстояние между ними и рязанцами увеличилось до полуверсты. Перевести дух не удалось. Половцы продолжали гнать коней и расстояние это медленно, но верно уменьшалось. А лошади у Ратьшиных людей начали выдыхаться и замедлять бег. Такая скачка продолжалась еще с час. За это время преследователи сблизились до двухсот саженей, но и их лошади притомились, потому русичам удавалось удерживать между собой и половцами это расстояние. По делу, степнякам нужно было бы пересесть на заводных коней, но для этого надо остановиться, перекинуть седла. За это время рязанцы уйдут далеко — им-то пересаживаться не на кого. Хотя, этот разрыв на свежих конях половцы наверстают очень быстро. Но почему-то менять лошадей те не спешили, продолжая погонять своих, уже подзапалившихся скакунов. Видно не хотят затягивать гонку. Почему бы?

Стало понятным, почему, еще через час, когда преследователям уже почти удалось настичь русичей. Расстояние снова сократилось саженей до сорока-пятидесяти и в спины людей Ратислава снова полетели стрелы. Спасителей рязанцы даже не сразу заметили: смотрели, все больше, за спины — на степняков. О подоспевшей помощи дали знать сами половцы. Выпустив особенно густую тучу стрел, они начали натягивать поводья и заворачивать коней.

— Наши! Боярин, наши! — раздался ликующий крик одного из дружинников.

Ратьша всмотрелся в степь по ходу скачки. Верстах в трех из не глубокой, широкой балки выскакивали всадники и неслись в их сторону. Блестящие шлемы, красные щиты. И, правда — свои! Жеребец сам замедлил бег, когда перестал чувствовать, рвущие кожу, шпоры. Потом перешел на шаг, тяжело вздымая бока. Гнедой по масти, взмокший от пота, теперь он казался вороным. Ратислав еще раз оглянулся. Половцы маячили уже не меньше чем в версте, продолжая удирать во все лопатки. Правильно — пожелай пришедшие на помощь кинуться вдогон, плохо им придется, на запаленных-то конях. И на заводных не пересядешь — не дадут.

— Боярин, беда! — крик заставил Ратьшу вздрогнуть. Что еще!?

Кричал дружинник, охранявший богдийца. Ратислав послал коня вперед. Ли-Хая в седле не было. Он сидел на земле, поддерживаемый вторым охранником. Боярин спрыгнул с седла на землю и хромая на обе ноги, затекшие от долгой скачки, бросился к богдийцу. Тот уже даже не стонал. Только тяжело, рывками дышал, выдувая ноздрями, кровавые пузыри. Дружинник, поддерживающий его, при приближении боярина отпустил раненого, выпрямился и виновато развел руками. Ли-Хай захрипел, завалился на левый бок. Его правая рука зацарапала землю. Стала видна стрела с черным оперением, торчащая из его спины. Видно поймал ее в самом конце. Рука, царапающая землю, застыла. Хрипение стихло. Все — нет больше языка, доставшегося такими трудами и жертвами. Ратьша сел на траву рядом с богдийцем стянул с головы войлочную половецкую шапку, провел пятерней по мокрым от пота волосам, сокрушенно покачал головой. Не уберегли…

Топот множества копыт отвлек его от безрадостных мыслей. Ратислав поднял голову. Подъезжали их спасители — сотня степной стражи. Знакомые все лица. Боярин поднялся на ноги, махнул рукой в сторону, убегающих половцев, крикнул, подъехавшему сотнику:

— Попробуйте догнать! Захватить языка! Не зря они тут крутились!

Сотник кивнул, свистнул в два пальца, покрутил рукой над головой и, указав в сторону половцев, пришпорил коня, устремляясь в погоню. Вот так вот часто бывает в степи — только что чувствовал себя охотником, а теперь сам превратился в дичь. Догонят кого-нибудь, у кого лошади послабее. Ох, как нехорошо с языком получилось. Главное ведь — почти ушли уже… Ну да, что случилось, то случилось. Ли-Хай много чего успел рассказать, а память у Ратьши хорошая. Теперь надо побыстрее довезти добытые сведения до князя Юрия.

— Схороните, — кивнув на богдийца, приказал он дружинникам. — Заодно лошади немного вздохнут — умаялись.

Глава 7

Легкий морозец, спустившийся ночью на землю, подсушил дорожную грязь и покрыл лужи местами прозрачной, местами молочно-белой, хрустящй под лошадиными копытами, ледяной коркой. Трава пообочь дороги сверкала под восходящим солнцем седым инеем. Березы, среди которых сейчас пролегал путь Ратьшиного отряда, потеряли почти все листья. Только кое-где колыхались под ветром гибкие ветки, на которых еще трепетали не слетевшие до сих пор, уже даже не желтые, а какие-то сероватые скукоженные листочки.

Кони шли крупной рысью. От их разгоряченных тел поднимался пар, тут же подхватываемый ветром и развеивающийся бесследно в прозрачном воздухе. Ветер ощутимо пробирал холодом сквозь подбой плаща и поддоспешник. Ратислав поежился и запахнул поплотнее полу плаща.

Воевода степной стражи ехал в Рязань с невеселыми вестями для Великого князя, в сопровождение пяти десятков воинов охраны. А еще с ними ехало в Рязань татарское посольство. Недобрым словом будь помянуто. Особо не спешили: с Юрием Ингоревичем Ратислав сносился почти каждодневно при помощи гонцов, потому князь знал, что происходит на степной границе. Знал и о посольстве.

Ехали из Крепи. Тем же путем, что и тогда, ранней осенью два месяца назад. Вот только, если тогда на душе у Ратьши было просто тревожно, то сейчас он пребывал в самом мрачном расположении духа. Не мудрено, зная, какая сила подступила к Рязанским границам.

Маленький отряд, следуя изгибу дороги, выехал на крутой берег Прони. Свинцово-серая лента реки была подернута рябью волн. Ни лодок рыбаков, ни купеческих, или каких других судов не видно. Словно затаились все, чуя приближающуюся угрозу. Впрочем, крестьяне в сторону Рязани ехали. Везли, кто свежезабитую живность, кто муку, кто огородный овощ. Везли живых кур, гусей, даже поросят, сотрясающих прозрачный морозный воздух, пронзительным визгом. Ну, что ж, татары татарами, а жить-то надо. Да и не все знали, какая на самом деле опасность грозит в этом году из степи. Ну, очередной набег, мало ли их пережили. Даже, если и поболее, чем обычно степняков придет, схроны в лесах на такой случай имеются — пересидеть со всем скарбом есть где. А избы пожгут, так не впервой — отстроимся. Смерды, попадающиеся на дороге, с любопытством поглядывали на татарское посольство. Страха в них не чувствовалось. Да и то — рязанца напугать не просто.

М-да, конечно, кто-то пересидит нашествие. В дальних деревеньках и сельцах, так почти наверняка. А как с городскими жителями? Да и с ближних окрестностей, сколько народу в города сбежится. А вот сумеют ли из-за стен отбиться. Если вспомнить судьбу булгарских городов — вряд ли. Собирать большое ополчение и биться в поле, чтобы не допустить находников на Рязанскую землю? Можно, конечно, попробовать, но уж слишком неравны силы, если верить покойному Ли-Хаю. Да и сам Ратьша видел, какая силища двигается из степи.

Дорога снова вильнула в лес. Здесь, среди голых вязов, лип и осин, попадались молодые сосенки и елки, радуя глаз густой темной зеленью. Бледное, почти уже зимнее солнце полностью поднялось над лесом и даже стало чуть-чуть пригревать. Ветра здесь в лесу почти не чувствовалось. Ратислав сбросил с головы в подшлемнике (тяжелый шлем был приторочен к передней луке седла) куколь плаща, подставил лицо под ласковые солнечные лучи. Потом вдохнул полной грудью морозный воздух. Хорошо-то как! Хорошо… Могло бы быть, кабы не татары. Он оглянулся на рысящих в хвосте монгольских всадников. Опять потянуло ледяным ветерком, неприятно холодя шею. Ратьша снова набросил на голову куколь, опустил голову, решив подремать: поднялись рано, еще в полной темноте. И в путь тронулись тоже затемно — дни коротки, а основную часть пути лучше пройти посвету. Нет, подремать не получалось: в голову полезли воспоминания последних двух месяцев.

Могуте тогда удалось, все же, уйти, добравшись почти до Черниговской границы. Татарскую погоню отпугнул разъезд черниговцев в сотню всадников. Татар было больше, но они, почему-то не решились вступать в бой. Может, имели наказ не задираться с русскими. Скорее всего, так. Сейчас Могута в Крепи. Готовит крепость к возможной осаде и обустраивает схрон, находящийся на левом берегу Прони верстах в двадцати, в глуби лесной, болотистой дебри. Садиться в осаду в маленькой крепости при таком нашествии — самоубийство. Ратьша этого делать не собирался. Но, кто знает, как что сложится. Лучше быть готовым ко всему. Да и бросать обжитое место жалко. Вряд ли, конечно, Ратислав окажется во время набега у себя дома: при войске и князе будет, наверняка. Но, опять-таки, кто знает, кто знает…

Тогда сотне степной стражи, поскакавшей в догон половцам, преследовавшим Ратьшин отряд, все же удалось захватить двоих, поотставших от своих, степняков. Допрашивали их уже в Онузле, куда Ратислав со своими людьми добрался пораньше и остановился для роздыха. Да и надеялся, что привезут туда языка. Надеялся не зря. Правда, пленные половцы знали не слишком много. Оказалось, что отряд их из племени одунов, перешедших под руку монголов уже года, как три тому назад. Крутились вблизи Рязанской границы они, оказывается, чтобы встретить отряд Ли-Хая, для сопровождения и охраны его в тех местах. Еще сказали, что в зиму готовится большой поход. Но вот на кого — не знали. Больше ничего путного из них вытянуть не удалось.

На следующий день Ратислав в сопровождении полусотни всадников отправился в Рязань. Спешили. У каждого из отряда было по три заводных лошади. Вымотались смертельно, но домчались до стольного града за пять дней. Там с глазу на глаз боярин поведал Великому князю все то, что узнал от пленного богдийца. Выслушав Ратьшу, Юрий Ингоревич надолго замолчал. Потом досадливо крякнул, хлопнул ладонью себя по бедру и попенял:

— Плохо, что не довезли живым богдийца.

Ратислав сокрушенно покачал головой, ответил:

— Прости, Великий князь. Не доглядел.

— Ладно, — Юрий махнул рукой. — Все понимаю. Это тут, сидючи в тереме, хорошо укорять, да поучать. В Диком поле всего не предусмотришь. Хорошо сам уцелел, сведения привез.

Юрий Ингоревич снова покачал головой.

— Вот только живого языка показать князю Владимирскому было б куда лучше. Ну да, ладно, будешь ты вместо. Сегодня отдыхай, в баньке пропарься, а завтра поедем во Владимир. Расскажешь Юрию Всеволодовичу все, что узнал. Уж прости, не отдохнешь толком, но сам знаешь — время дорого.

Ратислав кивнул.

— Ступай, — отпустил князь боярина.

Добирались до Владимира десять дней. Сначала на лодьях поднялись по Оке до Коломны — пограничного с Владимирским княжеством города, стоящего на месте впадения Москвы-реки в Оку. Потом вверх по Москве-реке до города-крепости Москвы. Дальше верхами до Клязьмы и уж по ней опять на лодьях до стольного Владимира.

Беседу с Великим князем Владимирским имели в тот же вечер, как прибыли. Было тому уже за пятьдесят. С последнего раза, как Ратьша его видел, два года тому, князь заметно раздался в теле, волосы поредели, под глазами появились нездоровые мешки. Юрий Всеволодович внимательно выслушал рассказ Ратислава, спросил много чего, но все с умом, по делу. Потом сказал:

— Оно, конечно, все складно. Да вот, только, мои лазутчики доносят, что с устья Оки, от Новграда Нижнего татары хотят ударить. На Владимир метят. Отряды их уже чуть не к стенам Нижнего подъезжают.

— Хитры басурмане, — возразил Юрий Ингоревич. — Хотят запутать тебя. На Волге у них два тумена всего. А основной силой ударят с юга по нам.

— Два тумена тоже сила не малая, — погладив бороду, ответил Владимирский князь. Отправлю тебе помощь, а как ударят? Чем остановить?

— Укрепи Нижний, что б зубы об него обломали. Оставить его позади не взятым татарове побоятся. А сил у тебя поболе, чем у нас — хватит и нам помочь и от двух десятков тыщь степняков оборониться.

— Силенка есть, — согласился Юрий Всеволодович и надолго замолчал. Потом произнес:

— Буду думать, над тем, что сказали.

Провел пятерней по редким волосам, повторил.

— Буду думать.

Потом поднялся со стульца, заставил себя радушно улыбнуться и пригласил:

— Теперь на пир, гости дорогие. Не побрезгуйте тем, что Бог послал.

Пировали недолго: устали с дороги.

Гостили во Владимире три дня. В день последний ближе к вечеру оба Юрия снова имели беседу. На этот раз наедине, без Ратьши. Говорили долго. Юрий Ингоревич вернулся в покои далеко за полночь. На вопросительный взгляд Ратислава Рязанский князь устало махнул рукой.

— Сказал, что будет смотреть, как сложится. Но, если поймет, что бьют главной силой по нам, обещал помочь.

— Ну, хоть так… — произнес Ратьша.

— Спать давай, — буркнул князь. — Завтра выезжаем.

Вот так закончилась поездка во Владимир. Десять дней на обратный путь. Вернувшись, Юрий Ингоревич отправил в Чернигов племянника Ингваря с Евпатием, просить помощи у князя Михаила. Но, видно было, что в помощь эту он уже не верит, ведь у границ Черниговского княжества тоже кружат татарские тумены и Черниговский князь тоже может резонно предположить, что степняки готовят удар именно по нему.

Еще через три дня в самом конце второго осеннего месяца Листопаденя Ратислав выехал на степную границу. Перед этим отправил гонца в Муром к родителям невесты с извинениями по поводу не состоявшейся свадьбы. Когда теперь будет эта свадьба? Да и будет ли? С собой взял, вернувшегося к этому времени, счастливо спасшегося, Могуту.

Остановился в Онузле. Самое удобное место — сюда сходятся все сведения от степных дозоров. В этот раз Ратьша не отпустил их по домам, зимовать. Дозоры продолжали нести службу со всем тщанием, как в теплое время.

Тревожные вести начали приходить уже в начале третьего месяца осени — груденя. С юга появились небольшие, видимо, разведывательные отряды татар. Вернее, половцев, перешедших под их руку. Отряды небольшие, но было их много. Спервоначалу половцы не трогали землепашцев, забравшихся далеко в степь. С Рязанскими дозорами тоже не задирались. Впрочем, и рязанцы на этих татарских подручников не нападали — здешняя степь земля ничейная, кто хочет, тот по ней и ездит. Ратислав, все же, отправил людей по хуторам и селениям земледельцев с наказом собирать скарб, животину и уходить на север, в Рязанские пределы. Они, надо сказать, уже сами были готовы к тому: слишком явственно тянуло грозой из глубины степи. Правда, не все: всегда найдутся те, кому жалко уходить, бросать дом, распаханную землю. Такие надеются, что как-нибудь обойдется. Пройдет стороной гроза.

Потом отряды половцев начали сливаться в более крупные — по две-три сотни всадников. Вот они уже начали зорить поселения тех упрямцев, которые не захотели покидать насиженных мест. Жгли дома и в покинутых селищах. Над степью поднялись дымные столбы от пожарищ. Воинов степной стражи было меньше, чем шныряющих по границе степняков. Малочисленные дозоры, тем более, не могли противостоять крупным отрядам находников. Ратислав приказал собираться разбросанным по степи стражникам в Онузле. За степью оставил следить совсем мелкие дозоры, которые должны были доносить о силах и перемещениях степняков, ни в коем случае не вступая в схватки.

В крепости собралось до семисот всадников. К ним присоединились еще более четырех сотен поселенцев, потерявших свои жилища и обозленных на разорителей. Семьи свои, тех, кто уцелел, они отправили на север за черный лес. Кто-то остался здесь в Онузле. Благо места хватало — многие жители, особенно купчишки, почуяв угрозу, покинули город.

Ополчение из местных мало в чем уступало Ратьшиным стражникам: оружия у них из-за постоянной угрозы набегов всегда было в избытке и весьма неплохого качества. Опыт степных схваток тоже имелся. Ополченцы, сбившиеся в кучу и почуявшие свою силу, рвались в бой. Воины степной стражи тоже. Ну что ж, не сидеть же за стенами. Ратислав решил укоротить, обнаглевших от безнаказанности, татарских прихвостней. Да и языков набрать надо было.

Выехали рано, затемно. Ратьша взял с собой пять сотен степной стражи и всех ополченцев, коих набралось четыре полных сотни и полусотня с десятком. Весьма внушительная сила! Две сотни воинов из степной стражи он оставил оборонять Онузлу. Тиун Тимофей раздал из княжьих запасов оружие безлошадным беженцам, пожелавшим участвовать в защите стен города-крепости. Таких набралось еще две с половиной сотни. Среди них, правда, по большей части, были безусые юнцы и старики за пятьдесят, но вполне еще крепкие.

Двинулись на заход солнца: там последний день поднимались дымы от сожженных селищ. Ехали доспешные и оружные, готовые к бою. К полудню добрались до веси, в десяток дворов, стоящей на берегу небольшой речки — притока Польного Воронежа. Дозорные, посланные далеко вперед, донесли, что в селении расположился отряд половцев сотни в три всадников. Строения они пока не жгли — видно ночевали в них. Ну, правильно — ночами на землю уже опускался мороз, а ставить шатры должно быть лень. Похоже, половцы встали на дневку. Во всяком случае, никакой подготовки к выдвижению из селища заметно не было. Конский табун пасся в полуверсте от околицы на заливном лугу. Трава там все еще зеленела, напитанная влагой от близкой речки. Табунщиков видно не было. Должно быть, прилегли где-нибудь у речных кустов — дремлют. Полуденное солнышко все еще немного греет, не смотря на позднюю осень, а день выдался ясный — на небе ни облачка.

Дворы веси раскинулись вольно вдоль бережка, растянулись чуть не на полверсты. За дворами подальше от берега — огороды, еще дальше — щетинятся стерней сжатые поля. Меж домов бродят редкие, какие-то полусонные половцы. Количество их, сидящих в домах, прикинули по величине табуна. Выходило, действительно, сотни три — не меньше.

Все это Ратислав с Могутой рассматривали с опушки дубравы, стоящей в версте от деревеньки. Листву молодые дубки почти всю сбросили, но по опушке рос густой кустарник, еще сохранивший пожелтевшие листья и хорошо скрывающий и всадника и коня.

— Что-то дозорных не видать, — произнес Могута, обозрев со всем тщанием подступы к веси. — Неужто не выставили?

— Половцы могут, — усмехнулся углом рта, Ратьша. — Всегда славились беспечностью, сам знаешь. А тут силу почуяли, совсем обнаглели.

— Надобно наказать.

Ратислав кивнул:

— Накажем. Бери две сотни стражи. Ударишь справа. Табун отрежь, в первую очередь. Ждан!

Боярин повернулся, к стоящему слева и чуть позади, выборному воеводе ополчения. Могучему мужику с черной, вьющейся копной волос на голове и курчавой рыжеватой бородой. Тот ткнул пятками здоровенного, себе под стать, жеребца и подъехал к Ратьше поближе.

— Бери своих. Ударишь слева. Я с тремя сотнями бью по центру. Прижимаем их к берегу — половец без коня пловец плохой. Да и вода студеная — не полезут. А кто и полезет, так перетонут. Старайтесь не упустить никого — если бегунцы предупредят других, те будут стеречься, врасплох уже не застанем. Да, еще, сразу вскачь не пускайтесь и не орите: езжайте спокойно, пока не всполошатся, а уж потом…

Могута с Жданом кивнули и начали разворачивать коней.

— Про языков не забудьте. Кто будет сдаваться — не рубите.

Те кивнули еще раз и разъехались каждый в свою сторону. Ратислав выждал, когда затихнет топот копыт, отправленных вправо и влево сотен. Потом подал знак, сбившимся за ним дышащим паром, трем сотням и, не спеша, направил коня в сторону деревни. Сегодня под седлом у воеводы был Буян — на битву шли. Ехали шагом. Боярин впереди. Саженях в десяти за ним три сотни степной стражи разворачивались в широкую лаву, так, чтобы захватить деревеньку по всей длине. Далеко справа и слева вдоль берега реки на весь двигались отряды Могуты и Ждана. Под копытами жеребца захрустела стерня сжатого поля. Половцы тревоги пока не поднимали. Пьяные, что ли? Может быть. Эта деревенька, помнится, славилась своими медами. Вон у левого ее конца ульи понаставлены. В груди ворохнулась жалость к мелким трудолюбивым тварям, попрятавшимся в ульях на зимовку — пропадут без хозяйского глазу, даже если находники не пожгут, куражась. Жнивье закончилось, начались огороды. Пустые, чернеющие черноземом, грядки издырявлены полу затоптанными лунками от убранной моркови, репы, бурака.

Русичи миновали больше половины пути к веси, когда один из бредущих по единственной ее улице половцев остановился, приставив руку ко лбу, всмотрелся в безмолвно приближающихся всадников, как-то нелепо подпрыгнул, заверещал и кинулся к ближайшей избе. Ратислав поднял висящий на ремешке сбоку рог, протрубил и, пришпорив Буяна, понесся вперед. Позади землю сотрясал топот копыт коней его воинов. Из домов начали выскакивать половцы. Кто-то из них, поддавшись страху, бестолково метался меж дворов, кто-то бросился к околице, в ту сторону, где пасся отогнанный уже Могутой, табун. Другие, что похрабрее, пытались сбиться в кучу, прикрываясь щитами и наставляя копья в сторону приближающихся русичей. Еще кто-то, укрывшиеся за спинами тех, что со щитами, натягивали луки.

У правого уха свистнула стрела. Ратислав мотнул головой и выбрал для атаки самую большую кучу врагов, образовавших, что-то вроде оборонительного круга, закрывшихся щитами и ощетинившихся копьями. В середине круга засели стрелки из лука. Шея и грудь Буяна были защищены толстой кожаной бронью. Короткие тонкие пики половцев, предназначенные для конного боя, вряд ли могли повредить ему. Тем более, пользоваться ими в пешем строю, они умели не слишком ловко. Ратьша вонзил шпоры в бока жеребца, приводя того в боевую ярость, наклонил копье и ринулся на половцев. Быстро глянул через плечо: за ним клином выстраивались с полсотни его воинов. Хорошо!

Буян с разлету вломился в строй врагов. Хруст, вой, лязг железа. Копье Ратьши пробило грудь здоровенного степняка во втором ряду. Конь, сломав броней две пики, нацеленные ему в грудь, смял и затоптал троих в первом, рванул зубами за лицо еще одного из второго ряда, сбавил ход, но продолжал уверенно продвигаться к центру оборонительного круга. Ратислав бросил застрявшее копье, выхватил меч из ножен и начал щедро раздавать удары — благо, врагов вокруг было густо — не промахнешься. Чуть позади, справа и слева его прикрывали два воина, по бокам этих двух — Ратьша знал — крушат половецкий строй еще двое. Клин против пехоты, да еще необученной бою в пешем строю — милое дело.

Вдруг половцы кончились! Буян, подмяв передними копытами пытающегося увернуться степняка, вылетел на чистое место. Дернув за узду, Ратьша поднял его на дыбы — бой не кончился, коня надо ярить. Развернул жеребца назад, готовый продолжать дробить половецкий строй. Ан, оказалось, что дробить-то уж и некого: оставшиеся в живых степняки разбегались в стороны, пытаясь укрыться за заборами и избами.

Боярин осмотрелся. Похоже, с попытками организованного сопротивления было покончено. Девять с лишним сотен русских всадников затопили деревеньку, азартно рубя разбегающихся степняков. Один из таких с белыми от смертного ужаса глазами выскочил прямо перед мордой Буяна. Жеребец, еще не остывший от схватки, всхрапнув, взвился на дыбы и обрушил передние копыта на половца. Вскрик, хруст костей. Жеребец опустился на все четыре ноги, потоптался на поверженном теле. Отошел, опустил голову, обнюхал труп, ставший похожим на ком грязных окровавленных тряпок, фыркнул и помотал головой.

— Хорошо! Молодец! — потрепал коня по шее Ратьша, привстал на стременах, крикнул, поворачиваясь в седле, чтобы его слышало, как можно больше рязанцев:

— Языков берите! Языков!

Потом послал Буяна к берегу, куда сбегались немногие оставшиеся в живых враги. Берег здесь был подмыт течением и обрывист. Обрыв высотой сажени в три. Сразу под берегом начиналась глубина. Десятка три-четыре половцев столпились здесь, теснимые сотней Рязанских всадников. Крайние пытались отмахиваться саблями — копий не было, то ли потеряли, то ли не успели прихватить, когда выскакивали из жилищ. Было видно, что еще пара мгновений и степняки начнут сыпаться в холодную темную воду реки.

— Стоять! — останавливая коня позади своих воинов, рявкнул Ратислав. — Осади! Этих живыми брать!

Конечно, напор русичи ослабили не сразу: кто не расслышал голос воеводы, кто в боевом угаре не смог сразу остановиться. Пяток кочевников с громким всплеском все же свалились в реку. Четверо утонули сразу. Попытался выплыть только один. И то, видно, потому что выскочил из избы только в легких полотняных штанах и рубахе, даже сапоги не успел натянуть. Плыл плохо, по-собачьи, но речка была шириной саженей сорок-пятьдесят и у противоположного берега имелась отмель. Доплывет, похоже, решил Ратислав, а упускать нельзя. Он повесил щит на седельный крюк у левого колена, сунул меч в ножны и натянул на левую руку защитную рукавичку, предохраняющую от удара тетивы при стрельбе. Достал лук из налучья, притороченного к седлу слева сзади. Выехал на край обрыва чуть в стороне, от сбившихся в кучу половцев и окруживших их рязанцев, достал стрелу из тула, притороченного к седлу справа. И рязанцы и половцы прекратили драку. Рязанцы по приказу воеводы, а половцы тому и рады — куда им драться пешим против конных с одними саблями, которые и то были не у всех. Теперь все следили за пловцом, которого течение сносило как раз в сторону Ратислава. Тот стрелять не спешил. Зачем? Убьет в воде — течение унесет труп вместе со стрелой. А стрелы у боярина отборные, сделанные известным Рязанским мастером по заказу, ровные, как струны на гуслях, потому не дешевые. Пускай беглец доберется до берега, там и достанем. Далековато? Пятьдесят саженей? Ну, нет, только не для Ратьши, который с луком дружит с малых лет. Потом пошлет кого на тот берег на лодке — вон они лежат на берегу — принесут стрелу.

Половец добрался до отмели, поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к близкому берегу. Убивать со спокойным сердцем, как Могута, например, Ратислав до сих пор не научился, потому, ожесточая себя, вспомнил, как расстреливали тогда его и его близких, тоже в реке булгары. Тут, понятно, были половцы, но все равно — враги, которые истребили несчетное множество его соплеменников. И этот, может, еще вчера глумился над русской девчонкой и перехватывал горло, как барану, какому-нибудь старику. Беглец, тем временем, добрался до берега, оглянулся, увидел Ратьшу с луком готовым к стрельбе, подпрыгнул и припустил к прибрежным кустам. Откуда резвость взялась. Боярин рывком натянул тетиву до уха — лук заскрипел, согнувшись в дугу — выцелил спину половца, взял упреждение и пустил стрелу. Тетива рубанула по защитной рукавичке. Стрела почти по прямой рванулась следом за бегущим и воткнулась ему под левую лопатку. Тот споткнулся, упал и застыл недвижим. Видно, умер сразу, еще набегу.

И рязанцы и, сгрудившиеся у обрыва половцы, дружно выдохнули. Рязанцы одобрительно загомонили — хороший выстрел. Даже кто-то из степняков одобрительно зацокал языком. Ратьша убрал лук в налучье, подъехал к толпе. Рязанцы расступились, давая ему подъехать ближе к половцам. Он остановился от них в паре саженей, окинул тяжелым взглядом. Степняки притихли, понимая, что решается их судьба.

— Сдавайтесь, — по-половецки, негромко, но уверенно произнес боярин. — Тогда будете жить.

Развернул коня, отъехал в сторону. В кольце Рязанских всадников остался проход. Думали половцы недолго — здесь-то точно быстрая смерть. Один за другим побросали щиты и сабли, у кого они были, и, понурив головы, двинулись в оставленный проход.

Ну, ладно, здесь все кончено. А что в других местах. Ратьша окинул деревеньку взглядом. Похоже в других местах тоже. Ан, нет! У самого большого двора, огороженного высоким тыном, видна какая-то сутолока. Он послал Буяна в ту сторону. Саженях в ста от ограды его перехватил Могута, разгоряченный боем и, потерявший свою обычную невозмутимость.

— Осторожнее, боярин! — крикнул он. — Тут с полсотни засело. Ворота заперли, стрелы с тына мечут.

Досадно! Не получилось все сделать быстро. Ратьша снял щит с крюка, вздел на руку — надо поберечься. Подъехали уже вдвоем ко двору. Скорее даже укрепленной усадьбе. Видно жил здесь человек не бедный. А может всей деревней воздвигли оборонительный частокол вокруг одного из дворов, чтобы было где хорониться в случае внезапного набега из степи. А стена получилась знатная: две с лишним сажени высотой с боевыми полатями изнутри, укрепленные ворота с башенкой над ними. С наскока не возьмешь.

Вокруг этой маленькой крепости кружило с пару сотен Рязанских всадников с луками наготове. Видно, не давали высовываться из-за гребня частокола половецким стрелкам. Ну да, вот один выглянул, спустил тетиву и сразу спрятался. Вовремя — тут же в это место полетело с десяток русских стрел. Две, или три воткнулись в заостренные верхушки бревен тына.

Боярин остановил коня напротив ворот саженях в пятидесяти. Бревна вокруг длинной продольной бойницы, чернеющей в воротной башенке, были утыканы стрелами. Тоже старались не давать высовываться отсюда защитникам. Ратьша осмотрелся. Неподалеку у соседнего двора лежала куча ошкуренных бревен. Видно готовили для какого-то строительства.

— Берите бревно! — крикнул он, гарцующим вокруг воинам. — Высаживайте ворота! Чего вошкаетесь!

Пара десятков рязанцев погнали коней к бревнам, спешились, раскатали кучу, подхватили самое большое и почти бегом потащили его к воротам. Половцы, увидевшие опасность, попытались расстрелять их из луков, но рязанцы, число которых вокруг усадьбы увеличилось за это время до полутысячи, быстро заставили их попрятаться за тыном. Воины, волокущие бревно, остановились саженях в сорока от ворот, опустили его наземь, перевели дух. Бревно выбрали подходящее — толстое, с массивным заостренным при рубке комлем. Пока отдыхали, к ним присоединились еще человек семь-восемь. Отдохнули, подхватили бревно, двинулись, набирая разбег, к воротам. Из бойницы башенки вылетело несколько стрел. Не попали — Рязанские стрелки, тут же засыпавшие своими стрелами бойницу, не давали прицелиться. Воины с тараном добежали до ворот и с натужным криком ударили комлем бревна по воротам. Створки затрещали, немного подались, но устояли. Рязянцы подались назад, короткий разбег и новый удар. Снова треск. Между прогнувшихся внутрь створок появилась заметная щель. Разбег, новый удар и одна створка слетела с петель. Воины, бросив бревно, с ликующим ревом ринулись в образовавшийся проход. Под напором тел распахнулась и вторая створка. В ворота поскакали всадники. Здесь с половцами тоже покончено.

Ратислав снова подъехал к реке. Глянул на беглеца со стрелой в спине на противоположном берегу. Стрелу надо бы достать. Подозвал одного из воинов, проезжавшего мимо и кричащего, что-то ликующее. Пьяный от легкой победы тот не сразу понял, о чем его просит воевода. Потом сообразил, кивнул, окликнул еще троих. Вчетвером они стащили одну из лодок в воду и погребли через реку.

Подъехал Могута. Спросил:

— Куда это они?

Ратьша объяснил.

— А-а… — протянул ближник. Помолчал, потом доложил:

— Усадьбу взяли. С десяток сдалось. Среди них наш общий знакомец, кстати.

— Да ну! — оживился боярин. — И кто же?

— Хан Гунчак.

— Да. Давно не виделись. Ну, поедем, поговорим. Хан должен знать побольше, чем все эти михрютки вместе взятые, — Ратислав кивнул на согнанных неподалеку в кучу пленных, коих набралось с сотню. — Где он?

— В усадьбе. Вместе с теми, кого там пленили.

— Сейчас поедем. Погоди только чуток — стрелу везут.

К берегу причалила лодка, из которой выскочил посланный за стрелой воин. Бегом добрался до Ратислава с Могутой, с поклоном протянул воеводе его стрелу, сказал:

— Хороший выстрел, боярин — прямо под лопатку, в сердце.

Ратьша благодарно кивнул, принял стрелу, осмотрел. Цела, даже от крови обтерли. Убрал стрелу в тул, хлопнул парня по плечу.

— Молодец! Как звать?

В лицо его помнил, хоть и недавно тот в степной страже, а вот имя запамятовал.

— Первуша, — расплылся в улыбке молодой воин.

— Молодец, — повторил Ратислав. — Шустер. Запомню.

Развернул коня и направился к укрепленной усадьбе. Могута пристроился рядом. Въехали в ворота, простучав копытами по сбитой створке. Подъехали к избе-пятистенке. Видно и впрямь жил здесь человек не бедный. Спешились, привязали коней к коновязи, осмотрелись. Внутри ограды кроме жилой избы находился амбар, скотий двор, просторная банька, дровяной сарай. Между строений было раскидано с пару десятков трупов половцев. Еще с десяток валялось на боевых полатьях тына, утыканные стрелами. Привязав коней, пошли к высокому крыльцу избы. Из-за угла выскочили двое воинов степной стражи бледные, со злыми лицами. Увидав Ратислава и Могуту, направились им навстречу, замахали руками.

— Боярин! Сюда! Посмотри, что мы тут нашли!

Свернули вместе с воинами за угол, подошли к скотьему двору, миновали его распахнутые ворота, обошли большую навозную кучу, слева от ворот. Встали. За кучей на земле покрытой соломой, смешанной с комками подтаявшего навоза, лежало несколько мертвых тел. Не половцев — русичей, видно не уехавших по какой-то причине из деревеньки и поплатившихся за то. Ратислав подошел поближе, всмотрелся. Взгляд сразу притянули два трупика мальчишек. Одного постарше — лет пяти и помладше — лет двух-трех. Ребятишки были одеты только в домашние рубашонки, без штанов. Крови на телах видно не было. Головы неестественно вывернуты. Похоже, им просто свернули шеи. Рядом лежал старик порубленный саблей. Этот, видно, пытался защищаться. Остальные тела были женскими, безо всякой одежды. Две женщины в возрасте — за сорок и три совсем молоденькие. Одна — совсем девчонка. Видно, полон половцы брать не собирались, потому с женщинами развлеклись всем скопом, а потом придушили, тех, кто еще дышал после такого. Потом стащили трупы сюда к навозной куче, чтобы не мешали. Почему эта семья не уехала в Онузлу, или куда подальше? Может, ждали главу семьи, который, судя по отсутствию среди убитых, находился в отъезде. Может, купец? Ушел по весне в торговый поход вниз по Дону — не побоялся испытать судьбу в бушующей войной степи, да так и не вернулся. Очень может быть — двор богатый, такой простым крестьянским трудом не построишь. А семья все ждала. Вот и дождалась… Что ж, такова жизнь на степной границе. И смерть… Ну ладно, слава Перуну, отомстить есть кому!

— Пойдем! — Ратьша повернулся и зашагал назад. — Пленные там?

— Да, — кивнул один из воинов. — В избе.

— Ладно. Похороните их как следует, — он махнул рукой за спину.

— Сделаем, боярин.

Снова подошли к избе. Ратьша приостановился, еще раз окинул ее взглядом. Хорошо построил неизвестно куда пропавший хозяин свое жилье. Стоял большой пятистенок на высокой подклети, сверху над горницей надстроен терем. Крыта изба дорогим, особенно в здешних местах, тесом. Боярин с ближником поднялись на висячее крыльцо избы, пристроенное сбоку, прошли через просторные сени, заставленные хранящимся здесь скарбом, зашли в горницу. Справа от дверей — большая, хорошо выбеленная печь, слева против устья печи — печной угол с прялкой, ручным жерновом, судной лавкой, полки которой были уставлены богато раскрашенной кухонной посудой. Не побили. Надо же! Свернули направо, обходя печь, прошли в красный угол. Просторно здесь, по стенам лавки, наверху, на границе закопченных печным дымом венцов воронцы — полки, не дающие саже с потолка падать вниз на чистое. Икон не видно — здешние селяне не слишком крепки в Христовой Вере. Большой стол, стоявший когда-то в центре, перевернут и сдвинут к стене. Одна ножка отломана.

Еще на входе в ноздри ударил кислый запах, примешивающийся к обычному горьковато-дымному запаху. Чужой для русской избы. Запах степняков. С десяток их сидело в середине жилья на корточках под охраной нескольких воинов пограничной стражи. После дневного света глаза не сразу привыкли к полумраку жилища, освещаемого только дневным светом, сочащимся через оконца под потолком, потому Ратислав не сразу разглядел половца, одетого богаче остальных — Гунчака, о котором говорил Могута.

С Гунчаком они, действительно, были старые знакомцы. Один из младших сыновей хана сильной половецкой орды — токсобичей, унаследовать власть отца, пережив старших братьев, Гунчак вряд ли мог. Это он понимал — не глуп был. Потому, когда ему не было еще и двадцати весен, ушел из родного племени с несколькими десятками своих сверстников, таких же неугомонных, не желающих жить по законам своего рода и занялся степным разбоем. Оказался молодой вожак удачлив: вскоре ватага его увеличилась до трехсот воинов. Потом было несколько успешных набегов на приморские греческие селения. Гунчак разбогател. К нему продолжали примыкать половцы, ушедшие по разным причинам из своих племен. И не только половцы — аланы, саксины, бродники, черкесы, башкирды даже. Вскоре число его воинов перевалило за тысячу. С таким войском можно было вершить большие дела. И Гунчак не преминул этим воспользоваться. Он захватил изрядный кусок степи в верхнем течении Дона, подчинив тамошних бродников, основав там летние кочевья. Потом захватил земли небольших половецких племен на юге, для зимовок. Так удачливый вожак разбойников стал ханом.

Историю эту рассказывал Ратьше сам Гунчак. Приходилось им встречаться. И часто. Спервоначалу новоиспеченный хан начал было по своей разбойничьей привычке беспокоить селения рязанцев, продвигающиеся на юг, вглубь степи, но получив от воинов Ратислава, который тогда уже возглавлял степную стражу, укорот, присмирел. Потом у них возникло даже, что-то вроде дружбы. Взаимовыгодной. Русичи помогали Гунчаку отбиться от более сильных врагов из степи, помогали продовольствием в голодные годы, а хан сообщал о том, что творится в половецких ордах и даже принимал участие в карательных походах, на досаждавшие им набегами, племена степняков. Довольно часто гостевали хан и воевода степной стражи друг у друга. Пиры, охота, разговоры о жизни.

Когда к кочевью Гунчака вплотную приблизились татарские отряды, хан поднял своих людей и куда-то ушел. Произошло это так быстро, что он даже не успел подать весть Ратиславу. Два года о Гунчаке ничего не было слышно и вот такая встреча.

Половец узнал боярина сразу. Обрадовано вскочил на ноги, протянул руки для объятия.

— Ратьша! Друг! Как рад тебя видеть! — по-русски, почти не коверкая слов, воскликнул он.

Ратислав заключать Гунчака в объятия не спешил, даже немного отстранился. Руки половца бессильно упали, улыбка сползла с лица.

— Понимаю, — тихо произнес он. — Твои люди нашли тех, у скотьего двора…

— Нашли, — подтвердил боярин. — Ты огорчил меня, друг. Или больше не друг ты мне? Пришел с войной на мою землю. Убил людей, находящихся под моей защитой.

Гунчак опустил голову, развел руками.

— Многое изменилось за эти два года, что мы не виделись, Ратьша.

— Может быть, но зачем ты убил женщин и детей? Ты же знаешь, как мы караем за то.

— Знаю… — еле слышно отозвался половец.

Потом поднял голову, глянул в глаза Ратиславу и попросил:

— Но ты хоть выслушаешь меня?

— Это обязательно, — кивнул боярин. — Думаю услышать от тебя много интересного. Про татар.

— Хорошо, — Гунчак с облегчением вздохнул, поняв, что прямо сейчас его казнить не будут. — Где будем разговаривать?

— Поднимемся в терем, — решил Ратьша. — Могута, дай приказ становиться на ночевку и узнай о потерях. Дозоры пусть выставят, а то попадемся так же, как вот эти.

Он кивнул на половцев, сидящих на полу.

— Сделаю, боярин, — кивнул ближник.

— Потом сообрази чего-нибудь перекусить и поднимайся к нам, — уже шагая к лестнице, добавил Ратьша. — Разговор, верно, будет долгий.

Ратислав и Гунчак поднялись по скрипучей лесенке в терем. Помещение было не велико, по стенам — лавки, в центре небольшой стол. Здесь оказалось посветлее, чем внизу — окна, затянутые бычьим пузырем, были больше. Стало можно рассмотреть пленника получше. Да, за два года, прошедшие со времени их последней встречи, половецкий хан заметно изменился. Он и раньше всегда был поджарым, а теперь похудел еще больше. В карих глазах его поселился какой-то лихорадочный блеск. Щеки запали, обрисовывая широкие скулы. В черных коротких волосах и аккуратно подбритой бородке появились нити седины, а ведь Гунчак был старше Ратьши всего-то на пару лет. Правда, одет хан был даже богаче, чем раньше. Расшитый золотом распашной длинный кафтан, под ним атласная золотистого цвета поддевка, широкие темно-синие штаны с богатым, тоже шитым золотыми нитями, поясом, короткие красные, с загнутыми носами, сапоги. На поясе болтаются пустые сабельные ножны с золотым, похоже, носком, отделанные самоцветными камнями.

— Садись, рассказывай, — показал боярин половцу на лавку. — Давненько я не слушал твоих баек.

Сам уселся напротив за стол. Рассказчиком Гунчак и в самом деле был знатным, как начнет говорить, заслушаешься. И не понять, где в рассказе правда, где вымысел. Говорил с пылом, представляя в лицах участников истории. Сегодня, правда, настроение у степняка было не то, потому рассказ он начал тусклым, каким-то потерянным голосом.

— Тогда, два года назад, поняв, что с татарами мне не тягаться, я решил сниматься с места всем кочевьем и уходить на запад к Днепру. Туда стекались все половецкие племена, не желающие покориться. Надеялся, что объединившись, сможем отбиться. Двигались медленно: мои воины, когда-то легкие на подъем, обросли семьями, скарбом, стадами скота. Бродники с нами не пошли, решили договориться с татарами. И они их и в самом деле не тронули. Наступала зима. Я приказал свернуть на юг, благо к тому времени от татар мы оторвались. Да они за нами и не гнались особо. На зимовку встали недалеко от берега Сурожского моря. Перезимовали вполне благополучно. Были, правда, мелкие стычки с другими беглецами, но мои воины сильны и всегда побеждают.

На этом месте Гунчак, начавший, было, немного оживать и вести рассказ в своей привычной манере, запнулся и поправился:

— Вернее, побеждали…

— И раньше-то не всегда, — решил уточнить Ратислав.

— Ну, с твоими воинами вообще мало кто может справиться, — видно, решил подольститься половец.

— Ладно, что дальше было?

— Перезимовали благополучно, — помолчав, продолжил Гунчак. — Потом пришла весна. Разведчики донесли, что в степи тихо. Татары куда-то пропали. Говорили, ушли к Итилю. Я решил не спешить: места хорошие, травы много, надо, чтобы скотина после зимы отъелась. Крупные орды были разбиты татарами, или откочевали за Днепр. Мелкие нам были не страшны. Я даже стал подумывать, не остаться ли в этих местах насовсем, уж больно хороши! Лето тоже прошло спокойно, но вот пришла осень, а вместе с ней татары. Огромное войско с другого края земли. Часть его начала воевать булгар и башкирдов, а часть открыла охоту на нас, куманов. Узнав о том, мы снова снялись с места и двинулись на запад. Шли опять небыстро и поплатились за то. Татары шли громадной облавой, растянувшись от берегов Сурожского моря до южных границ русских княжеств. Но про это мы узнали, когда стало поздно. Один из татарских отрядов гнал нас три дня, охватывая с боков своими крыльями, а потом замкнул в кольцо. Это их обычная манера, кстати, в степной войне. Зажав нас в большой балке, они предложили сдаться, поскольку до тех пор мы не выпустили в них ни одной стрелы. Если бы не это, все мое кочевье было б вырезано от мала до велика. Таков их закон — яса, завещанная великим Чингисом. Мы сдались. Биться значило всем умереть.

— Что, так жить хотелось? — с недоброй усмешкой процедил Ратьша. — Ты же никогда не был трусом, Гунчак.

— Жить?… — задумался половец. — Да, хотелось. Моя младшая жена только что родила двойню. Мальчика и девочку. Забавные такие.

Гунчак печально улыбнулся, становясь совсем непохожим на себя обычного, веселого и нагловатого, каким помнил его Ратислав.

— Хотелось жить, — повторил он. — А еще больше хотелось, чтобы жили они — дети и жена. А, что там говорить… — степняк махнул рукой. — Мы сдались. Нас погнали обратно на восход к Итилю. В месте, где от Итиля ответвляется Ахтуба, нам определили кочевье. Но остались там только женщины дети и совсем немощные старики. В качестве заложников. Всех мужчин разбили на десятки и сотни по монгольскому образцу, поставили над ними десятниками и сотниками монголов и погнали на север в Булгарию, где как раз шла большая война.

К зиме огромное войско монголов и их союзников уже прорвали засечные линии на юге царства и растеклись по всей Булгарской земле. Мы проезжали сквозь эти засечные линии. Воистину, они поразили нас своей мощью и размерами. Сколько трудов положили булгары на их создание! Имей я под рукой даже десять тысяч воинов, ни за что не решился бы приступить к ним. Монголы же сумели прорвать их, хоть, говорят, очень дорогой ценой. Ко времени нашего прибытия, булгар загнали в крепости, которых в этой стране имелось очень много. Не мудрено — булгары воевали, или готовились к войне с монголами уже полтора десятка лет. Деревни и мелкие городки безжалостно разорялись, а люди сгонялись на осадные работы вокруг больших городов и крепостей. Нас вначале тоже послали на ловлю двуногой скотины. Считалось, что «тысячей», которую монголы создали из воинов моего кочевья, командую я. Но на самом деле приказы отдавал монгольский тысяцкий. Я их только повторял. Хотя, если бы мои воины побежали в битве, или не стали исполнять эти приказы, казнили бы в первую очередь меня. Только потом, тех, кто побежал, или не выполнил приказ. Кормились тем, что добывали в Булгарских селениях, больных и раненых тащили с собой. Большинство из них умирало. Голодно было. Но хуже того донимал холод.

Гунчак передернул плечами, видно вспоминая. Потом продолжил.

— Ты знаешь, осенью мы откочевываем далеко на юг, где зимы мягкие. Кое-где снег вообще не ложится. Потому к сильным морозам наш народ непривычен. Обмораживались. Многие потеряли пальцы на ногах, кто-то вовсе умер от холода.

Половец надолго замолчал, уставившись в оконце, за которым стремительно наступали сумерки. Пришлось Ратьше его взбодрить.

— Ну и что дальше? Рассказывай!

— Дальше? — очнувшись от оцепенения, сказал Гунчак. — Дальше, когда мы набрали достаточно пленников, а это по пять человек на каждого воина моей «тысячи», нас погнали к столице Булгарии — Великому Городу, как называем его мы — куманы, да и вы, русские, или Биляру, как называют его сами булгары. Шли туда пять дней, сквозь дремучие леса, заваленные снегом. Холод стоял собачий. Пленники мерли, как мухи. Добралось их до цели не более половины. Наконец дошли до столицы. Воистину, это был великий город! Стоял он на небольшой реке, впадающей в Каму. Названия реки не помню, а может и не знал его никогда — не до того было. Столица у булгар громадна — чтобы обойти ее внешние стены, нужно пройти десять верст. А еще вокруг раскинулись незащищенные обширные пригороды. В центре города находилась самая древняя и укрепленная его часть. Вы русские называете такую детинцем. Детинец защищала высокая бревенчатая стена высотой в шесть человеческих ростов, а ширина ее на гребне была такова, что пять всадников в ряд могли спокойно проехать. В стене той имелись часто наставленные мощные башни, которые выступали наружу и позволяли обстреливать с боков, лезущих на приступ. Детинец занимал центральную часть Внутреннего города. Тоже весьма давно построенного. Внутренний город окружала двойная стена. Стены эти, если и были меньше тех, что окружали детинец, то совсем не на много. Здесь тоже имелись башни, только стояли они чуть пореже. Наружная стена — ниже внутренней, так, чтобы с внутренней можно было легко обстреливать врагов, захвативших наружную стену. Внутренний город окружал город Внешний. Он по размерам превосходил Внутренний старый город в несколько раз. Защищал Внешний город тройной вал. На внутреннем валу стояла бревенчатая стена, а на двух внешних частокол. Внешние валы сделали для того, чтобы невозможно было подтащить камнеметы к основной стене Внешнего города на уверенный выстрел..

Мы добрались до Биляра на пятый день осады. К этому времени невольники из местных жителей, согнанные для осадных работ, воздвигли вокруг города частокол, на случай вылазок защитников и начали засыпать ров перед первым внешним валом. Тех пленников, которых мы пригнали, тоже сразу отправили на засыпку рва. Называют монголы этих людей хашаром, или осадной толпой.

Нас самих отправили в гигантский лагерь, раскинувшийся неподалеку от осажденного города. Там мы поставили юрты в месте, отведенном для нас монгольскими кебтеулами. Они же выдали нам продукты и корм для лошадей. Тысяцкий, начальствующий надо мной и моей «тысячей» отправился куда-то с докладом. Когда вернулся, сказал, что нам дано три дня отдыха. Очень нужные три дня. За это время мы отогрелись, подкормились сами и подкормили лошадей, подлечили больных и раненых.

Я в эти дни отдыха почти все время проводил у стен города, наблюдая за осадой. Мне еще в самом начале, когда нас делили на десятки и сотни, дали небольшую деревянную дощечку с вырезанным на ней узором-буквами — пайцзу. У монголов это что-то вроде охранной грамоты. С пайцзой я мог ездить вокруг города и по всему лагерю. Не пускали только к юртам монгольских царевичей, которых в этом походе участвует больше десятка. Такого, что происходило под стенами Булгара, я никогда в жизни не видел. Только одного хашара у стен трудились не меньше трех десятков тысяч человек. Они помогали собирать осадные орудия, ставили частокол в нужных местах, но большая часть работала на засыпке рва. Работы эти велись в трех местах — наиболее удобных для приступа. С частокола на внешнем валу хашар безжалостно расстреливали защитники города. Говорят, вначале они пытались уговорить их не засыпать ров, а обратиться против татар. Но, куда там, тех, кто не хотел работать, или работал, по мнению монголов, не в полную силу, они рубили в куски на глазах остальных. В назидание. Рубили и тех, кто, спасаясь от стрел со стены, пытался бежать. Осажденные опускали пленникам веревки, но монгольские стрельцы, прикрывающие их работу и засыпающие стрелами защитников города, расстреливали, лезущих по веревкам, еще до того, как они успевали добраться до середины частокола. Теперь отчаявшиеся невольники делали свою работу, словно уже неживые, с застывшими безразличными ко всему лицами. Мороз продирал по спине, глядя на эти их лица. Они уже не обращали внимания на летящие со стены стрелы и камни, просто тупо делали свою работу — несли и бросали а ров вязанки хвороста и мешки с землей. Если перед кем-то падал сраженный соплеменник, тот просто перешагивал через него и продолжал свое дело. Это было страшно, Ратьша!

Гунчак замолчал и передернул плечами. Послышался скрип ступеней лестницы и в терем вошел Могута, несущий деревянный поднос со снедью. Поставил его на стол, взглядом спросил разрешение у Ратислава остаться и сел на лавку рядом с боярином.

— Что там с людьми? Разместились? Дозоры выставили? — спросил Ратьша.

— Все в порядке, — кивнул ближник. — Пленных заперли в подклети. У нас двое убитых, восемь раненых. Трое из них — тяжко, но, может, выживут. Завтра отправим в Онузлу? — Это Могута уже спрашивал.

— Да. Поутру, — согласился боярин. — И пленных половцев тоже. Кроме тех, что внизу.

— Этих на сук?

— Да. Чего заслужили, то и получат.

— Меня тоже с ними? — вмешался в разговор Гунчак.

Ратислав глянул на половца. Тот даже пытался усмехаться, хоть получалось это у него не слишком хорошо. В глазах хана затаился страх. Не самой смерти — нет, на своем веку он не раз заглядывал ей в глаза, но смерти, считающейся у степняков позорной. Смерти через повешение. С ответом боярин не спешил: пускай чуток помучается старый приятель — тоже заслужил. Потом сказал.

— Нет. Тебя отправим в Рязань. Поведаешь там князю все то, что мне рассказал. Еще чего, может, вспомнишь. А потом пусть он и решает твою судьбу.

Гунчак, не скрываясь, облегченно вздохнул.

— Не радуйся, — остерег его Ратьша. — Как-то еще князь решит. Людишек-то порешили.

— Да нет на мне той вины, — почти весело, снова став собой давешним, зачастил половец. — Я ж в эту избу пришел, когда уж все было кончено. Приказал только вытащить мертвецов на двор.

— Ну, это мы у тех внизу завтра спросим, — пообещал боярин. — Да и все равно — люди твои и ты за них в ответе.

— Всегда ли ты, воевода, можешь уследить за своими воинами? — хитро прищурился Гунчак. — Неужто у тебя они прямо так и ходят по струнке? Не разбойничают? Это степная-то стража!

— Ладно, ишь, разговорился, — прекратил неприятный разговор Ратьша. — А тех внизу, прежде чем повесить, все же поспрошаем. И князю весть отправим, чтобы легче ему было решить, что с тобой делать.

Ратислав невольно повысил голос. Поймав себя на том, примолк. Потом велел:

— Сказывай, что дальше было в Булгаре.

— Может, перекусим вначале, — глянув на принесенный Могутой поднос, спросил Гунчак. — Поверишь, сегодня еще маковой росинки во рту не было — спал почти до полудня, разомлел в тепле. Только успел встать — тут вы.

Ратьша тоже глянул на поднос. Крупно нарезанная краюха белого хлеба, тоже порезанный запеченный свиной окорок, кувшин, три глиняных кружки. Боярин приоткрыл крышку на кувшине, нюхнул. Хмельной мед. Ставленый. Окорок. Свежий хлеб — видно не позже, чем вчера пекли. Все это благоухало, так, что в животе забурчало. Пекли, кстати, те, кто там, у скотьего двора на морозе дубеют. Ну что ж, мертвым — земля пухом, а живым — живое.

— Могута, разливай, — махнул рукой Ратислав.

Ближник только того и ждал — тоже ведь с утра не снедали. Подхватился, разлил мед, поднял кружку. Ратьша с Гунчаком подняли свои. Выпили молча. Отерли усы. Могута налил по второй. Взяли нарезанный хлеб, положили на него по куску розоватого, с белыми прослойками сала, окорока, откусили, запили медом. Ух! Лепота! Какое-то время все трое молча насыщались, пока не подъели с подноса все под чистую. Ратислав сыто привалился к бревнам стены, расстегнул и снял с себя пояс, положил рядом на лавку туда же перевязь с мечом. Могута снова взял кувшин, взболтнул. Что-то там еще плескалось. Разлил остатки. Получилось почти по полной кружке. Ратьша поднял свою.

— Ну, выпьем за убиенных. Их снедь переводим.

Гунчак опустил глаза, дернул углом рта, но из кружки отхлебнул. Ратислав тоже глотнул. А хорош медок. И, правда, был в этой веси хороший медовар. Еще раз отхлебнул, смакуя. Поставил кружку на стол. Хватит пока — в голове приятно шумит, по телу тепло струится. Хватит. Слушать рассказ половца надо на трезвую голову.

— Поел? — глянув на Гунчака, спросил боярин.

— Благодарю, — кивнул тот.

— Говори дальше.

Половец еще раз кивнул, хлебнул из кружки, с сожалением поставил ее на стол и продолжил рассказ.

— На шестой день монголы собрали камнеметы в местах, назначенных для штурма. Управлялись с ними циньцы.

— Кто это? — спросил Ратьша.

— Вы называете их богдийцами.

— Ясно. Что там с камнеметами?

— Так вот, циньцы эти, великие затейники. Могут строить камнеметы и тараны, другие хитрые штуки. Знают секрет греческого огня, есть у них горшки, начиненные взрывным порошком.

— Греческий огонь? Его ж секрет ромеи хранят пуще зеницы ока.

— Ну да. Как-то, видно, разведали. А может, сами придумали. Говорю ж, великие затейники.

— Да. Плохо. Пожгут наши деревянные города.

— Это — да, — развел руками Гунчак.

— Ладно. Что дальше?

— Дальше. Меньше чем за полдня они разбили частокол на первом валу и послали в проломы, через засыпанный ров на приступ своих союзников. Таких же, как мы. Сами прикрывали их стрельбой из луков. Надо сказать, этот вал булгары оборонять не стали, отошли за второй и с его частокола начали осыпать штурмующих стрелами. Монголы это предвидели: союзники несли с собой лестницы, которые приставили к тыну на втором валу и полезли наверх. Вот тут булгары встали насмерть: на лезущих по лестницам, сыпались стрелы, летели камни, лился кипяток и расплавленная смола. Немногих, добравшихся до гребня тына, рубили воины, защищенные с ног до головы броней. Штурмующие отхлынули, но, стоящие за их спинами монголы копьями погнали их обратно. Кого-то зарубили для острастки. И те ринулись на новый приступ. Но тут булгары совершили вылазку. Их отборные воины ударили с боков по штурмующим, выбравшись из калиток в частоколе на втором валу. Они двигались между наружным и средним валом в местах, где боя не было, и частокол не был поврежден, так, что добраться до них снаружи монголы не могли. А они ударили по трем штурмующим отрядам и буквально отбросили их от второго вала. Преследовать бегущих, которых монголы уже не смогли остановить, булгары не стали. Постояли в проломах наружного частокола, прикрывшись щитами, а потом, не спеша, отошли за второй вал через те же калитки.

Гунчак немного помолчал, видно, вспоминая ту картину. Потом продолжил:

— Монголы, однако, долго отдыхать булгарам не дали. Совсем скоро они бросили новую толпу на приступ. Благо, «союзников» в осадном стане хватало. Их было побольше, чем монголов: мы — половцы, башкирды, маджгарды, саксины, ясы, касоги, аланы… Кого там только не было! Но и этих булгары отбросили все тем же способом, атаковав между двумя валами. Потом новый приступ и новый. До темноты булгары отразили пять приступов. Но и ночью монголы продолжали посылать союзников на штурм, меняя расстроенные, понесшие потери отряды, на свежие. Людей у них было много, и они могли себе это позволить. Булгары тоже несли ощутимые потери в рукопашной, от стрел монголов и камней метательных машин, которые продолжали обстрел и во время приступов, иногда поражая при этом и своих. Подступы ко второму валу и его основание было завалено трупами в несколько слоев, истоптанных ногами сражающихся, перемешанных с грязью, в которую превратился снег и оттаявшая от крови, кипятка и горячей смолы земля.

Утром, как рассвело, монголы прекратили штурм. Подтянули поближе осадные орудия и начали рушить частокол на втором валу. Но тут в дело вступили булгарские камнеметы, установленные на стене третьего, внутреннего вала. И, надо сказать, стреляли булгары весьма метко — воины, обслуживающие монгольские камнеметы начали нести потери. Гибли и циньцы, командующие стрельбой. Потом булгарам удалось разбить, один за другим, три камнемета, после чего оставшиеся было приказано оттащить подальше, на расстояние, где камни со стены не могли причинить сильного вреда. Правда, и камни из монгольских пороков редко долетали до частокола на втором валу. А если и долетали, почти ему не вредили. Вот тогда циньцы применили кувшины с греческим огнем. Видно, он дорог и запасы его у монголов не слишком велики. Только этим можно объяснить, почему они не использовали это страшное оружие сразу.

Половец замолчал и поежился, вспоминая.

— Рассказывай, рассказывай, — подбодрил его Ратьша.

— Кувшины с греческим огнем легче камней, — кивнув, снова заговорил Гунчак. — Они спокойно долетали до второго частокола. Причем циньские камнеметы могли их бросить сразу по несколько штук. Уже после первого залпа частокол и подступы к нему охватило пламя. Языки огня поднялись выше стен, порождая клубы черного вонючего дыма. Вскоре к этой ни на что не похожей вони присоединился запах горелого мяса: сгорали трупы, устилающие подступы к городским валам. Потом пламя немного опало, но к тому времени тын уже занялся огнем. Монголы снова подтянули осадные орудия и ударили по нему камнями. Со стен им пробовали отвечать, но за дымом не могли толком прицелиться. Горящий частокол монголы разрушили быстро и тут же послали туда хашар, разбросать горящие бревна и очистить дорогу новой волне штурмующих. Булгары, видно, пришедшие в ужас от бушующего огня отступили и не сразу решились вернуться и разогнать работающих невольников. Но потом, все же, опомнились, ударили по хашару, вытеснили его за стены. И тут в сражение вступили аланы, покоренные монголами несколько лет назад, которых до сих пор на штурм не бросали. Могучие воины, надо сказать. И вооружены отменно. Одоспешенные, опять же, с головы до ног. Аланы хорошо дерутся и пешими и конными, потому они сумели оттеснить булгар к стене на внутреннем валу, а потом и за саму стену. Затем аланы медленно попятились, уходя из под обстрела со стен и вскоре вернулись в осадный стан.

Пока Гунчак вел свой рассказ, наступили сумерки. В тереме стало совсем темно.

— Свету дайте! — крикнул Ратьша вниз, дружинникам, караулившим пленных половцев.

Снизу, поскрипывая ступеньками лестницы, поднялся воин с горящим светочем. Поставил его на стол. Внутренность терема озарилась неровным красноватым светом.

— Хорошо, ступай, — отпустил Ратислав дружинника. — Ну, сказывай, что дальше было, — это уже к Гунчаку.

— Снова к стене отправили хашар, ломать остатки частокола и срывать участки вала, где предполагался приступ, — заговорил тот. — Со стены их безжалостно истребляли, видно, уже позабыв, что это соплеменники. Хашар погибал, но делал свое дело. Снова наступила ночь. Под ее покровом монголы подтащили камнеметы на уровень первого вала, на те его участки, которые срыли невольники. Теперь их орудия могли доставать до третьей, основной стены. С нее пытались отвечать, но циньцы снова метнули греческий огонь и разогнали стреляющих. Эта стена горела плохо: булгары обильно полили ее водой, наморозив толстый слой льда. Всю ночь работали камнеметы, чередуя камни кувшинами с греческим огнем. К рассвету во внутренней стене образовались проломы.

Гунчак прервал рассказ, отхлебнул меда из кружки, немного помолчал и продолжил:

— Вскоре после рассвета меня нашел монгол, командовавший моей «тысячей» и приказал готовить воинов к приступу. После полудня нас погнали на штурм. Мы шли в третьей волне. Первые две разбились о живую стену защитников города, вставшую в проломах. Я хотел, как принято и у нас и у вас, пойти в бой в первых рядах, но начальник-монгол этого сделать не позволил: по их ясе все начальствующие над воинами, начиная от тысяцкого, во время сражения должны находиться позади боевых порядков, руководя действиями своих подчиненных. Кроме моей в этом приступе принимали участие еще три половецкие «тысячи». Всего около трех с половиной тысяч воинов. В проломах стояли закованные в сталь, прикрывшиеся щитами и ощетинившиеся копьями, отборные булгарские сардары. Наши же половцы вооружены легко, ты сам знаешь, да и в пешем строю биться непривычны. В общем, ничего с булгарами мы сделать не смогли. Мои половцы карабкались на полуразрушенную стену, перескакивая через бревна, оскальзываясь на замерзшей крови, спотыкаясь о трупы погибших во время предшествующих приступов. Добирались до булгар они порознь, не умея слиться в единый строй и натыкались на копья, или падали изрубленные мечами. Потом с боков по нам ударили другие булгары, снова сделавшие вылазку из-за основной стены и снова атаковавшие между валами. Мы не выдержали и побежали. Монгол-начальник ругался по своему, брызгая слюной, хлестал бегущих плеткой, но остановить никого не смог. Нас подхватил поток, обезумевших от ужаса людей, и вынес за валы прочь от стен. В этом бою я потерял больше половины своих людей. Это из тех, кто оставался после блужданий по заснеженным булгарским дебрям.

До темноты было предпринято еще три приступа. Кроме трех мест, где уже была проломлена внутренняя стена, монголы атаковали город и в других местах, чтобы распылить силы защитников. Нас в этот день больше не трогали. Штурм продолжался всю ночь, и булгары изнемогли. Почувствовав, что они держатся из последних сил, монголы с утра снова бросили на приступ аланов и еще каких-то союзников, хорошо вооруженных и обученных биться в пешем строю. Булгары дрогнули. Аланы нажали еще сильнее. И те начали отступать. Тут же в открывшиеся проломы хлынули, стоящие наготове, свежие силы уже самих монголов, поджигая дома внутри стен. Потом они открыли ворота изнутри, и в город хлынула конница. Булгары медленно пятились к Внутреннему городу. Приостанавливаясь и огрызаясь. Бой во Внешнем городе продолжался остаток дня и всю ночь.

Утром нас отправили во Внешний город, откуда уже были выбиты защитники с задачей истреблять мирных жителей и собирать добычу. Добычу было приказано стаскивать в осадный стан к палаткам монгольских царевичей, где потом, после сражения, ее должны были поделить. Мы вошли в проломы и растеклись по улицам. Город горел, но горел только у стен, где его подожгли штурмующие. Пожар разгорался вяло — слишком много снега, да и горожане обильно полили крыши своих домов водой от огненных подарков осаждающих. Часть жителей отступила вместе с защитниками, но многие остались в своих домах, непонятно на что надеясь. Мои воины, не разгоряченные штурмом, вначале не хотели убивать. Но монгольские десятники и сотники, командующие ими, заставили выгонять жителей на улицу, разбивать их на группы и заставлять каждого моего воина резать определенное количество людей. Не подчинявшихся убивали. И мы начали резать…

Гунчак снова замолчал, прикрыл глаза, по лицу его пробежала судорога. Потом он провел ладонями по глазам и заговорил. Голос его звучал глухо.

— Я воин, Ратьша. Я видел кровь и убивал. Но резать вот так, с холодным сердцем, по счету. А они заставили это делать и меня. Мужчин, способных держать оружие, среди убиваемых почти не было — все они дрались в рядах защитников. В основном это были женщины, дети и старики. Когда обитатели города поняли, что пощады не будет, они начали разбегаться, а кое-кто даже попытался сопротивляться. Убивать сразу стало легче — похоже на охоту. Понимаешь? Моими людьми начал овладевать азарт. Пролитая кровь пьянила. Детей и стариков просто убивали. Женщин насиловали, распластав прямо на грязном снегу, а потом тоже убивали. Монголы, наши десятники и сотники показывали пример. Эти еще и вспарывали женщинам животы. Потом они объяснили мне, что от соития с женщинами врагов не должно оставаться сыновей, которые, когда подрастут, могут сойтись с отцами в битве и, да не допустит такого Великое Небо, убить кого-то из них. Для посмертного существования монгола это очень плохо. Кровавое безумие продолжалось весь день и большую часть ночи. Только к утру, забрызганные кровью с ног до головы, мы вернулись в стан.

Весь следующий день монголы нас не тревожили, и мы отсыпались в своих юртах. Проснувшись к вечеру, я сел на коня и отправился в город. К этому времени его защитников загнали в город Внутренний. Невольники из хашара уже разобрали, примыкающие к нему дома и подтащили к стенам камнеметы. За ночь удалось проделать несколько проломов в обеих стенах, его окружающих, и наутро начался приступ. Мою «тысячу» погнали в бой вечером, уже в темноте. Впрочем, от пламени пожаров было светло, как днем. Снова в проломах стояла железная стена из булгарских воинов, снова мои люди гибли на их копьях и снова они не выдержали и начали пятиться. Но тут сзади на нас надавила новая волна союзников, посланная монголами на приступ. Нас прижали к булгарам. Копья в такой тесноте были бесполезны. Бесполезны были даже мечи и сабли. В остервенении, поняв, что деваться некуда, мы с булгарами резали друг друга ножами, вцеплялись пальцами в глаза, душили, грызли зубами. Я тоже попал в эту страшную давку. Как выжил, до сих пор удивляюсь.

Гунчак опять замолк. Покрутил головой и продолжил:

— Монголы бросали в пролом отряд за отрядом, и мы просто вдавили своей массой булгар внутрь города. Дальше началось, примерно, то же, что и двумя днями раньше — горели дома, лилась рекой кровь мирных жителей. В жуткой сутолоке я растерял своих людей. Тех немногих, что остались в живых к тому времени. В бою я потерял шлем и получил рану в голову. Ничего серьезного — просто рассекли кожу, но кровило сильно. Залило половину лица. Ссылаясь на рану, я выбрался из гибнущего города, добрался до своей юрты, рухнул без сил на ложе и провалился в сон. Спал целые сутки. Разбудил меня монгольский начальник моей «тысячи». Он приказал собрать и посчитать людей. Мои половцы к этому времени уже выбрались из города и спали по юртам. Поднял их, выгнал на улицу. Оказалось, что боеспособных осталось семьдесят восемь человек. Еще с полсотни лежали в юртах ранеными. Это почти из полутора тысяч, что были под моим началом еще осенью!

Что было дальше? Булгары продержались еще три дня в детинце. Монголы непрерывно штурмовали и, в конце концов, ворвались и туда, устроив страшную резню. Пленных в Биляре не брали. Говорят, так они мстили за свое давнее поражение, которое булгары нанесли им лет пятнадцать назад. Что еще сказать. Меня поставили начальником сотни. Над моими оставшимися в живых воинами. Вот так, из ханов в простые сотники, Ратьша.

Половец печально улыбнулся.

— И что было дальше? — спросил Ратислав.

— Дальше? Остаток зимы мы зорили Булгарские селения. Не все, правда. Пара их князей перешли на сторону монголов. Их владений не тронули. Ближе к весне нас отпустили в наше новое кочевье в низовьях Итиля. Там нас тоже не ждало ничего радостного. Скот почти весь пал от бескормицы. Наши женщины и дети голодали. Многие умерли. Умерли и мои новорожденные дети. Жена, не выдержав такого, ушла в зимнюю степь и там сгинула. Вот такое было возвращение.

Гунчак, замолчал, потом, жутко усмехнувшись, добавил:

— Хотя, добычи мы привезли много. Очень много. Не знали куда девать. В конце весны к нам опять приехали монгольские посланники и приказали через неделю прибыть оружными, одвуконь к буртасскому городку, стоящему на берегу Итиля. Названия его не помню. Мы должны были выставить не меньше трех сотен. Мне сказали, что я отвечаю за число головой. Собрали всех мужчин, способных держаться в седле от пятнадцатилетних мальчишек до стариков далеко за пятьдесят. Но собрали три сотни. Прибыли к месту сбора в начале лета. Здесь уже находилось несколько тысяч наших соплеменников. Куда нас собирались гнать, никто не знал. Ходили слухи, что в низовьях Итиля против монголов поднял восстание хан Бачман. Вроде бы он уже разбил несколько небольших отрядов завоевателей. Я поговорил с несколькими ханами, которых знал по прошлой жизни. Все они рассказали истории очень похожие на мою. Правда их люди пострадали немного меньше, чем мои, но и им досталось. Договорились — если нас погонят воевать с Бачманом, перейдем на его сторону и будь, что будет. Но монголы не были дураками: нас отправили к Кавказским горам, где тоже восстали черкесы. Там мы и воевали до осени. К тому времени Бачман был разбит, загнан на какой-то остров в низовьях Итиля, взят в плен и разрублен пополам, говорят, собственноручно одним из царевичей-чингизидов. Черкесов мы умиротворили. Из моих трех сотен осталось полторы. После этого нас отправили прямо сюда — на Рязанскую границу, с приказом зорить пограничные селения и выманивать ваши отряды в степь под мечи монголов.

Гунчак прокашлялся и почти торжественно произнес:

— Знай, боярин, скоро, через день-два здесь будет огромное монгольское войско, идущее войной на Рзань.

— Это мы знаем, — кивнул Ратьша.

— Вот как? — видно, половец думал, что его сообщение обескуражит рязанца.

— Мы ж не зря свой хлеб едим, — усмехнулся Ратислав. — Ну, ты-то это уже почувствовал на себе.

— Да уж… — поник плечами Гунчак.

Потом покачал головой и добавил:

— И, все же, будь осторожен. Нас ты захватил врасплох, но другие отряды могут ложным бегством заманить тебя в засаду. Монголы в этом большие мастера.

— Постараемся не попасться, — хмыкнул Ратьша. — Но, все равно, спасибо за предупреждение.

Глянул в оконце. На улице стало совсем темно. Встал с лавки, потянулся. Сказал:

— Ладно. Пора отдыхать. Завтра встаем рано.

Глянул на сникшего Гунчака. Приказал тоже поднявшемуся на ноги Могуте:

— Этого в подклеть. Только отдельно от остальных. От греха.

Ближник кивнул и тронул половца за плечо. Тот встал и двинулся к лестнице. Могута зашагал следом. А Ратьша принялся устраиваться на ночлег.

Глава 8

Поднялись затемно. Ратьша умылся из колодезной бадьи, быстро перекусил запасами, найденными в избе, облачился в броню. Могута носился по деревеньке, подгоняя разоспавшихся, непривычных к воинскому порядку, ополченцев. Ничего, справится. А пока боярин решил пройтись до речки — любил Ратислав смотреть на текущую воду. Небо на востоке посветлело, гася звезды на чистом безоблачном небе. Там у окоема уже появилась алая полоска, предвещающая скорое появление дневного светила. За ночь подморозило. Трава покрылась седым инеем и не по живому шуршала под ногами. Трупы половцев с улицы убрали. Должно, стащили в небольшой овражек у околицы. Часто попадались лужи замерзшей крови, которые Ратьша аккуратно обходил. Наконец добрался до берега. От темной воды поднимался пар, образующий туманную дымку вдоль всего русла. У самого берега образовалась ледяная корка — зачатки панциря, который накроет вскоре живую воду на всю долгую зиму до самой весны.

К Ратьше подошел Могута.

— Раненые на носилках, боярин, — доложился он. — Кто может, поедет верхами. Дал им пяток воинов в сопровождение. Половцев погоним пешком. Недалеко — дойдут. С ними отправлю десяток — справятся. Гунчаку под честное слово дал коня. Вязать не стал. Думаю, не обманет.

— Ладно, — кивнул Ратислав. — Отправляй.

Могута повернулся к околице, обращенной в сторону Онузлы. Там в утренних сумерках угадывались, собравшиеся в кучу, конные и пешие. Свистнул в два пальца, махнул рукой с зажатой плеткой. Потом снова повернулся к Ратьше.

— Остальные почти готовы. Скоро можно будет выезжать. Душегубцев, как и говорили, на сук?

— Ну, да, — подтвердил Боярин.

Потом досадливо поморщился.

— Забыл расспросить у них, был Гунчак в избе, когда они над нашими изгалялись.

— Я расспросил, — сказал ближник. — И, правда — не было. Не соврал хан. Все это учинил монгольский десятник. Его, кстати, тоже живого взяли. Только его. Остальных десятников порубили. Говорят, дрались, как черти, в плен не сдавались. Этого палицей приголубили, потому и живой.

— Как отличили-то от половцев? — поинтересовался Ратша.

— Дак, одеты малость по другому. И доспех получше. Рожей, опять-таки, от половцев отличается.

— Ладно, вешать будем — посмотрим.

Ратьшин дружинник подвел под уздцы двух коней — гнедого жеребца для Могуты и Воронка для Ратьши. Оседланных и облаченных в доспех. Ближник и боярин запрыгнули в седла, разобрали поводья.

— Куда двинемся дальше? — спросил Могута.

— На полдень, — помолчав, ответил Ратислав. — Надо поглядеть, что за сила на нас идет. Да и острастку дать. Пусть поймут, что пирогами их здесь потчевать не будут. Но сначала к роще. Сучья для гостей незваных присмотрел?

— Послал людей. Должны уже петельки приспособить.

— Тогда всех туда. Нашим тоже полезно на то посмотреть.

Ближник кивнул, развернул коня и порысил к собирающимся на околице сотням. Ратьша, не спеша, двинулся к дубовой рощице, облюбованной Могутой для казни. Вскоре здесь собрался весь Ратьшин отряд. Осужденных на казнь со связанными за спиной руками посадили верхом на лошадей, подвели тех под перекинутые через сучья веревки, накинули петли на шеи. Половцы впали в оцепенение и не пытались вырываться, или молить о пощаде. А вот монгол, который и в самом деле, заметно отличался от остальных пленников, что-то кричал по своему, крутился в седле, мотал головой, не давая накинуть петлю. Трое воинов с трудом с ним справлялись. Перестал он дергаться только после того, как почуял петлю на шее. Понял: будет рваться — лошадь уйдет, оставив его дергаться на веревке. Кричать, однако, не переставал. Ратьша подозвал Осалука, спросил:

— Чего верещит? Просит о чем-то?

— Нет. Пугает гневом джихангира.

— Это кто еще?

— Так они называют начальствующего на войском Бату-Хана.

— Видно грозен… — протянул Ратислав. Потом махнул рукой — вешайте.

Воины, распоряжающиеся казнью, хлестнули коней, на которых сидели пленники. Кони рванулись вперед, оставив висельников болтаться в петлях. Боярин по-хозяйски осмотрелся: не оборвался ли кто. Но нет, веревки оказались крепкими.

— Ладно, — произнес он, развернул коня и направил его к броду.

За ним потянулись воины, оставляя казенных находников в одиночестве исполнять жуткий танец смерти.

До полудня неспехом проехали верст пятнадцать на полдень. Пригревшее солнышко растопило иней на жухлой траве, но ветерок дул студеный, потому всадники кутались в плащи. Ратьша уже собирался останавливаться на дневной привал, когда увидел мчащегося во весь опор воина из головного дозора.

— Половцы! — подскакав к Ратиславу с Могутой, двигающимся в голове войска, крикнул он.

— Много? — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже лениво, хоть сердце в груди встревожено зачастило, спросил Ратьша.

— Не меньше пяти сотен!

— Далеко?

— Версты три! По вот этой балке идут.

— Ладно…

Ратьша огляделся. Его отряд двигался по широченной — в перестрел, не меньше — балке с пологими, но высокими склонами. По ней, судя по тому, что сказал дозорный, шли навстречу и половцы. Позади слева остался большой холм, который балка огибала и сворачивала за ним направо.

— Ладно, — повторил боярин.

Повернулся к Могуте, сказал:

— Ну, что, покажем, что не только монголы хорошо засады могут править?

Ближник промолчал, ожидая, что Ратислав скажет дальше. Да Ратьша ответа и не ждал. Сразу продолжил:

— Бери пару сотен, езжай вперед. Как увидишь врага, разворачивайтесь и скачите обратно, этой же балкой — вроде испугались. Мы будем ждать вон за тем холмом. Как за него свернете, жмитесь влево, чтобы с нами не столкнуться. Понял ли?

— Понял, боярин. Не впервой.

— Вот и ладно. Езжайте, не мешкайте. Бери головные сотни, чтобы не путаться. На ходу им все объяснишь.

Могута кивнул и кликнул сотников. Ратьша едва успел отъехать в сторону, а две сотни воинов с ближником во главе, крупной рысью двинулись вперед и вскоре скрылись за изгибом балки. Боярин отправился назад, сзывая начальников. Объяснил им задачу. Те поскакали к своим сотням, на ходу отдавая приказы. Последовала неизбежная неразбериха — все же выучки здешним ополченцам не хватало. Но вскоре разобрались, развернулись и отправились обратно, сворачивая за холм. Четыре сотни, состоящие из воинов степной стражи, Ратьша оставил ждать врага в балке за холмом. Они вооружены лучше ополченцев и потому ударят половцам в лоб. Остальных вывел из балки и укрыл за дальним склоном холма. Эти ударят половцам в тыл, если не удастся сразу их опрокинуть, а коли получится, отрежут им путь к отступлению. Командовать ими назначил выборного ополченского воеводу — мужик толковый, знает, когда ударить. Сам Ратислав встал в первых рядах отряда, что должен был бить половцам в лоб. Заводных и вьючных лошадей увели подальше, чтобы не мешали.

Ветра здесь в балке не ощущалось. Полуденное солнце ощутимо пригревало. По телу, как это всегда бывало у Ратьши перед битвой, волнами прокатывалось тепло. Из-под войлочного подшлемника, обтекая брови, по вискам побежали ручейки пота. Ратислав прислушался. Пока тихо. А скачущую конницу слышно не меньше, чем за полверсты. Он расстегнул подбородочный ремень, сдвинул шлем на затылок, положил копье поперек седла, промокнул пот рукавом, высовывающейся из под наруча рубахи. Снова прислушался. Ага! Скачут! Топот пока еле слышен, но вскоре и свои, бегущие, и чужие, преследующие, будут здесь. Надвинул шлем на место, застегнул ремень. Топот приближался. Ратьша подхватил копье, вскинул его вверх — знак приготовится. Почувствовал, как подобрались позади и воины и лошади — боевой конь чует предстоящую битву не хуже человека. Топот нарастал. Пора! Скачущую лаву конницы можно остановить только встречным ударом. Ратьша опустил копье и дал шпоры Буяну. Четыре сотни всадников начали разбег, держась левой стороны балки, чтобы не столкнуться со своими товарищами, уходящими от преследователей. Вот и они разгоряченные скачкой выскочили из-за холма, несутся по дну балки. Проскочили мимо скачущих навстречу соратников и там позади, начали разворачивать коней, чтобы помочь своим.

Половцы поотстали. Видно, что-то почуяли, начали придерживать коней. Ну, им же хуже — русичи успели набрать разгон для хорошего удара и выметнулись из-за холма. Вражеские всадники оказались совсем рядом — меньше сотни саженей. Они, действительно, убавили скок лошадей, а увидев выскочивших им навстречу, сверкающих бронями и шеломами, алеющих треугольными щитами, рязанцев, передние и вовсе начали натягивать поводья и разворачивать коней. Вот это они зря! Задние пока ничего не видели и напирали на передних, мешая строй. Кто-то упал вместе с конем под копыта товарищей. Ржание, крики, топот. Но кто-то из храбрецов, все же, продолжил скачку навстречу русичам. Таких оказалось немного — десятка два. На того, что вырвался дальше всех Ратислав и нацелил копье. Тот тоже опустил свою длинную пику, принимая вызов. Всадник и конь противника быстро увеличивались в размерах, закрывая собой мир впереди, внушая невольный трепет своей мощью и порывом. Ратьшу этим напугать было нелегко — сколько таких стычек видел он в своей, пусть и не очень длинной, но богатой на события жизни. Половец оказался не из простых: стальной шлем с выпушкой подшлемника из шкуры дикого степного кота, наборный доспех, кованый круглый щит — редкость для степняков. Больше Ратьша ничего рассмотреть не успел. Половец угодил ему в щит, косо подставленный, — чтобы тонкое острие пики соскользнуло. Сам боярин направил наконечник копья в грудь врагу, но в последний миг вздернул его, целя над верхним краем щита. Половец попытался поднять щит, отразить. Не успел. Копье с хрустом, передавшимся по древку, вошло ему в рот, пробило голову, скрежетнуло по внутренней стороне шлема. Руку, державшую копье, рвануло. Ратьша напряг мышцы и степняка вынесло из седла. Кони разошлись правыми боками. Насаженный на копье супротивник, пролетев по воздуху саженей десять грянулся о земь. Буян продолжал нестись вперед. Ратислав вывернул руку в локте, оставляя копье позади, потом дернул древко. Рывок, помноженный на силу скачущего коня, позволил выдернуть наконечник из поверженного врага. Боярин взял копье в наизготовку и ударил Буяна шпорами, яря жеребца.

Половцы сумели остановиться: до задних дошло, что впереди что-то пошло не так. Передние пытались пробиться через плотно сбившихся соплеменников в задние ряды. Самые сообразительные рванулись вправо и влево, решив выбраться из балки, внезапно ставшей для них ловушкой. Такую кучу-малу бить любо-дорого. Хотя, если б половцы и не струсили, ударили рязанцам навстречу, вряд ли это их бы спасло: рязанцы облачены в панцири, лошади их тоже, а у половцев вооружение легкое — не выдерживают они прямого столкновения с кованой конницей. Но если б, все же, решились, победа русичам досталась бы гораздо дороже. Не решились, слава Перуну!

Толпа всадников, в которую превратились преследователи, уже совсем рядом. Кто-то из нее, не желая получить удар в спину, развернул коня навстречу Ратьше. Здоровый мужик, но небогатый — доспех кожаный, деревянный, обтянутый кожей щит без умбона и оковки по краю, на голове войлочный колпак. Хоть и бедный, но храбрый. Хотел умереть, как воин, что ж… Подставленный под Ратьшино копье щит не спас от таранного удара. Наконечник пробил его, пробил и кожаный панцирь, проткнул насквозь грудь. Тут пытаться вытаскивать копье уже бесполезно. Ратислав выпустил древко и выхватил из ножен меч. В следующий миг Буян врезался бронированной грудью в гущу врагов. Опрокинул стоящего боком коня вместе с всадником, ударил в круп следующего так, что половец, сидевший на нем, завалился на спину. Ратьша рубанул его поперек груди. Справа и слева подоспели свои. Давили, опрокидывали степняков, кололи копьями, рубили мечами. Над балкой поднялся вой боли и ужаса. Теперь половцами владело только одно желание — бежать. Уже и задние все поняли, перестали рваться вперед, разворачивали коней, собираясь уходить тем же путем, которым пришли сюда — по дну балки. Но оттуда по ним ударили ополченцы, обошедшие холм. Выборный воевода, действительно, дело знал. Теперь половцы окончательно превратились в обезумевшее от страха стадо. Большинство даже не пыталось сопротивляться, падая под ударами рязанцев. Звон стали, хряск от рубящих ударов, визг раненых коней, хрип умирающих заполнили балку.

Часть степняков, увидевших, что с боков их пока не охватили, гнали своих лошадей вправо и влево к склонам балки. Они, конечно, были не слишком крутыми. Но это для человека, для коня же, обремененного весом всадника, препятствие это оказалось сложным. То и дело кони, поднимающиеся наверх, оступались, присаживались на задние ноги и съезжали вниз. Некоторые опрокидывались и, подминая всадника, летели кувырком на дно балки, сбивая по пути карабкающихся следом. По ним открыли стрельбу рязанцы из задних рядов, которые непосредственно в рубке не участвовали. Под ливнем стрел до верха смогли добраться совсем немногие.

Ратьша опьянел от крови, обильно забрызгавшей его правую руку и бок. Рубка почти не сопротивляющегося врага, врага кровного, с которым воевали искони, это ли не упоение! Когда с коня свалился разрубленный наполы очередной степняк, боярин увидел перед собой своего — рязанца. Такого же пьяного, залитого кровью, из ополченцев, ударивших половцам в тыл. Кончено! Вся куча врагов, попавших между жерновами двух русских отрядов, была перемолота, или разбежалась. Впрочем, сбежали немногие. Это Ратьша понял, посмотрев на склоны балки, усеянные трупами людей и лошадей. Особо много их было навалено внизу — куда они скатывались, пронзенные стрелами. Пленных сегодня не брали — некогда с ними возится. А отправлять в Онузлу — опять людей для охраны посылать, уменьшать число воинов в отряде. Ни к чему это.

Ратислав опустил, внезапно потяжелевший меч. Повесил щит на крюк. Стянул с левой руки рукавицу, провел рукой по лицу, остывая. Отнял руку, глянул на испачканную чужой кровью ладонь. Вытер ее о конскую гриву. Подъехал Могута. С тревогой посмотрел на боярина — цел ли? Ведь весь в крови. Ратьша успокаивающе махнул рукой. С трудом расцепив зубы, сказал:

— Чужая.

Ближник успокоено кивнул.

— Пусть посчитают сколько убитых-раненых, — приказал Ратьша. — Раненых сразу отправляй в Онузлу. Растревожили мы осиный рой: всяко, кто-то сумел уйти, скоро доберутся до своих и устроят охоту на нас.

Могута снова кивнул.

— Дозоры подальше разошли, — добавил боярин. — Во все стороны. И встаем на дневку. Людям скажи, пусть с убитых берут только самое ценное. И, пожалуй, как нагрузят, вьючных лошадей пусть с ранеными отправляют — дальше налегке пойдем. С собой возьмем только вьючных с едой и заводных.

Могута кивнул в третий раз и отправился выполнять приказ. Ратислав же направил жеребца назад к подножию холма, откуда пробивался родник, питающий ручей, журчащий по дну балки. Добравшись до ручья, ополоснул меч, тщательно протер его куском полотна, который приготовил уже Первуша, которого Ратьша зачислил с утра в свою ближнюю дружину и, оценив его услужливость и сообразительность, сделал своим меченошей. С его же помощью снял пластинчатый доспех, забрызганный кровью, оставшись только в кольчуге. Расстегнул ремни, поддерживающие кольчужные ноговицы, сбросил — тоже надо чистить от крови. Шлем в ту же кучу — тоже закровянил.

— Почисти, не мешкая, — сказал Первуше.

— Сделаю боярин.

Хорошо сказал, без заискивания, но и с должным почтением. Ратьша потянулся, прогибаясь в спине, разминая закаменевшие мышцы, стянул мокрый от пота подшлемник, тряхнул головой, обернулся поглядеть на место побоища. Там уже вовсю обдирали убитых половцев. Раненых без затей добивали. Надо бы оставить пару-тройку языков, подумал Ратислав. Дернулся, было, к коню — поскакать, приказать, но передумал: Могута распорядится. Вернулся к ручью, ополоснул от крови лицо, руки, плеснул несколько пригоршней на голову, вытерся чистым куском полотна, протянутым Первушей. Напряжение битвы отпустило.

— Коней напои, — приказал боярин меченоше. — Остыть только дай.

— Само собой, — кивнул Первуша.

— Я на холм поднимусь, осмотреться надобно.

Ратьша зашагал к подножию холма, быстро взобрался на вершину и окинул взглядом окрестности. Далеко на полдень видны были мелкие кучки скачущих прочь всадников — половцы, которым повезло уцелеть. Чуть ближе, едущие не спеша дозоры рязанцев. По пять-семь человек. Разглядел дозоры только на полдне и на закате. С двух других сторон их не увидел, но там местность была изрезана балками и дыбилась холмами — наверное, просто не видать. Правильно — дело дозорных, увидеть самим и не дать увидеть себя. Кроме удирающих половцев, больше врагов не было. Вот и ладно. Обедаем и встаем на ночевку. Глянул вниз. Грабеж побитых половцев закончился. Быстро. Ну да сноровка имеется. И ведь сказал же — брать только самое ценное, как же — ободрали до гола. Ладно, заслужили. А перегруженные вьючные лошадки до Онузлы как-нибудь доплетутся.

После обеда допросили пятерых оставленных в живых Могутой не сильно пораненных половцев. Много те, как и ожидалось, не знали. Сказали только, что их отряд — передовой отряд громадного татарского войска, идущего на Рязань и что войско это в полутора-двух днях пути отсюда.

Ночь прошла спокойно. Встали затемно, позавтракали и тронулись снова наполдень. Вчерашняя битва унесла жизни полутора десятков воинов. Их отправили, перекинув через седла в Онузлу вместе с тремя десятками раненых и навьюченными добычей и лишним скарбом вьючными лошадьми. Двадцать человек сопровождали и охраняли, получившийся весьма внушительным, караван.

В этот раз дозорные заметили врага еще задолго до полудня. Снова половцы. Отряд не меньше тысячи всадников. С заводными и вьючными лошадьми, дозорами впереди и по бокам — видно, вчерашний урок пошел степнякам впрок. А бегунцы на этих должны были наткнуться и рассказать о разгроме. Тем не менее, идут вперед. Всего-то тысячей, а ведь наверняка спасшиеся оценили силы русичей не меньше чем тысячи в полторы — у страха глаза велики. Такие храбрецы, или тоже пытаются выманить на себя? Опыт подсказывал, что скорее — последнее.

Ратьша разглядывал половецкий отряд с высокого холма, особо не прячась — все равно дозоры уже засекли друг друга. Половецкие, правда, Рязанское войско пока не видели — боярин приказал укрыться воинам в глубокой балке, сразу, как только ему сообщили о появившихся врагах. До половцев оставалось версты три. Надо было решать, что делать. Можно отступить. Но половцы, более легкие и подвижные повиснут на хвосте, будут донимать наскоками, вынуждая замедлять движение, огрызаться ответными атаками. Или ударить по врагу? Засаду здесь не устроишь — местность не та. Бить придется в лоб. Половцы увидят рязанцев издалека и бой вряд ли примут — силы почти равные, а прямого столкновения они не выдержали бы, даже если б русичей было вполовину меньше. Ударить не всеми силами? Сотнями, скажем, тремя, чтобы оставить у них надежду на победу? А потом, когда втянутся в битву, пустить в дело остальных? Вряд ли степняки купятся на такое — о примерном числе русских беглецы доложили. Сразу заподозрят ловушку. Будут отступать, в свою очередь, заманивая к своему большому войску.

Ну, так что, идти вперед все равно надо — посмотреть, что за войско идет и сколько его. На прочность, опять же, хваленых татар попробовать. За тем ведь и шли? Значит, решено — вперед. Причем, бить сразу всеми оставшимися восьмью сотнями. Ратьша приказал, стоящему рядом Первуше, спуститься в балку и передать Могуте, — пусть воины изготовятся к бою.

Половцы быстро приближались. Отряд их, похожий вначале на толстую змею, начал укорачиваться и расширяться, перестраиваясь для боя. В полуверсте от его головы скакали три кучки всадников по восемь-десять воинов — половецкие дозоры. Недалеко перед ними маячил дозор Рязанский в семь всадников, дразня степняков своей близостью. До балки, где укрывался русский отряд, половцам осталось чуть больше версты. Пора, иначе свои могут не успеть выбраться снизу, а враги, ударив встречь сверху вниз, могут, чего доброго, их и опрокинуть. Ратислав поднял копье, помахал прикрепленным у основания наконечника красным еловцом. рязанцы внизу, на дне балки, повскакивали на коней и, пришпорив скакунов, погнали их вверх по склону. Выбравшиеся на верх отъезжали от края балки, уступая место идущим позади, и выстраивались по сотням колено к колену в пять рядов. Это дружинники. Ополченцы, не привычные биться в плотном строю, становились за ними свободно, готовя луки к бою.

Степняки, увидев, появившихся, словно из-под земли рязанцев, начали придерживать коней и где-то в полуверсте совсем остановились. Ратьшины воины к этому времени выбрались из балки и построились. Половецкий отряд начал расползаться вширь еще больше. Понятно: прямого боя принимать не будут, что и ожидалось. Ратислав съехал с холма, пристроился впереди сотни, стоявшей в середке русского строя, махнул копьем. Пять сотен степной стражи, не спеша, шагом двинулись вперед. Шли плотно — расстояние между сотнями не более десяти саженей. В самих сотнях восемнадцать-двадцать всадников выстроились колено к колену сплошной линией. Таких линий пять. Потери в предыдущих схватках дружинники понесли невеликие — брони на них хорошие, бьются умело. За сотнями степной стражи — местное ополчение. Этих осталось три с половиной сотни — у них потерь больше, да и для сопровождения пленных, раненых и добычи Ратьша посылал их же.

Когда прошли половину расстояния до половцев, строй их заволновался, левое и правое крылья двинулись в сторону русичей, набирая ход. Ратьша перевел коня на рысь — ударят, вряд ли, но лучше поберечься, а по идущим шагом могут не удержаться, ударить. Степняки уже неслись вскачь.

— Поберегись — стрелы! — обернувшись, крикнул Ратислав.

Крикнул больше для воинов ополчения. Свои и так знали, что сейчас будет. Ополченцы, конечно, тоже много чего повидали, но предупредить их, все же, не лишне.

Меньше, чем в сотне саженей половцы резко повернули коней вправо и влево, извергнув тучу стрел. Ратьша поднял щит, прикрывая лицо. Доспех с такого расстояния половецкая стрела не возьмет. Буян тоже неплохо защищен своим кожаным доспехом и стальным налобником. В боярина, едущего впереди строя, целили многие: три стрелы ударились в кованый щит, одна скользнула по шлему, одна рванула правое оплечье. Еще одна попала в кольчужную юбку, не пробила, но повисла, застряв в кольцах. Тут же в ответ полетели русские стрелы, выпущенные воинами ополчения, прячущимися за своими одоспешенными соратниками. Панцири у них тоже имелись, но попроще и подешевле. Часто захваченные у тех же половцев. А вот русские луки были мощнее половецких, сложносоставные, усиленные турьим рогом. Это сразу почувствовали на себе степняки и, теряя всадников, отскочили от рязанцев подальше, саженей до ста пятидесяти. На таком расстоянии половецких стрел можно было почти не опасаться. Если только уклюнет в незащищенную панцирем часть тела. Ну да такого бояться — в степь не выезжать.

Боярин перевел коня вскачь, продолжая держать на центр половецкого отряда, грохот копыт позади, сказал ему, что сотни послушно следуют за ним. Крылья половецкого отряда скакали впереди и чуть сбоков, продолжая сохранять почтительное расстояние и посылая стрелы в сторону рязанцев. Воины ополчения отвечали. Отвечали хорошо. То и дело то один, то другой степняк, вскинув руки, вываливался из седла, или, скрючившись, раненый гнал коня прочь из боя. Центр тоже не стал дожидаться удара кованой Рязанской конницы. Эти тоже выпустили по стреле, развернули коней и помчались назад, откуда пришли. Впрочем, не слишком быстро, оставляя между собой и рязанцами те же полторы сотни саженей. Понятно. Того и ждали. Ратьша вскинул копье над собой и придержал Буяна: чего зря утомлять лошадей — степняки все равно никуда не денутся. Сотни, скачущие позади, тоже перешли на рысь. Убавили бег коней и половцы. Боярин покрутил еловцом на копье над головой, потом положил его поперек седла и потянул лук из налучья. Щит с руки снимать не стал — может пригодиться, а лук держать не слишком мешает. Надел только защитную рукавичку. Потом наложил стрелу, присмотрелся, выбирая достойную цель. Позади, сквозь грохот копыт послышалось щелканье тетив: степная стража, выполняя команду воеводы, открыла стрельбу, по маячившим впереди степнякам. А вот и цель: какой-то слишком горячий — совсем молодой, должно быть, половец поотстал от своих, решив пустить стрелу вернее. Целил в Ратислава — не дает им покоя, скачущий впереди, вожак русских. Стрельнул. Все равно далеко — Ратьша ушел от стрелы, слегка дернув повод, уводя жеребца с ее пути. В ответ выстрелил сам. Половцу стрела летела в спину — следить за ней неудобно. Вот и не уследил. Стрела вонзилась точно между лопаток, легко пробив кожаный чешуйчатый доспех. Степняк всплеснул руками, выгнулся назад и вывалился из седла. Одна нога застряла в стремени и конь поволок его дальше, правда, ощутимо убавив ход. Долго не проскачет — встанет, если, конечно, сапог с ноги не слетит. Ратислав выпустил еще три стрелы по ближней кучке, скачущих впереди половцев. Попал только раз и то в коня — далековато, все ж.

Половецкий отряд потихоньку заворачивал влево. Понятно — русских ждут где-то там. Проскакали уже верст пять-шесть. Надобно осмотреться, а то можно и на самом деле влететь в готовящуюся ловушку. Вон, верстах в двух правее по ходу скачки, то ли холм, то ли высоченный курган. Как раз то, что нужно. Ратьша убрал лук, взялся за копье, помахал еловцом, привлекая внимание своих воинов, и наклонил копье в сторону холма-кургана. Рязанские сотни взяли правее. Левое крыло половцев ускорило ход коней, уходя с пути русских, воины крыла усилили обстрел. Русские отвечали. Отвечали все так же хорошо: расстояние уменьшилось — не успели степняки вовремя убраться с дороги. Снова падают с коней половецкие всадники, кувыркаются подстреленные лошади. Правда, попали в кого-то и из рязанцев. Упали с коней трое, то ли убитых, то ли тяжко раненых. Сколько-то раненых, удержавшихся в седлах, переместились вглубь строя.

Вскоре весь половецкий отряд оказался слева от рязанского. Пять одоспешенных сотен русских теперь вытянулись друг за другом, чтобы стрелять могли все их воины. Конница ополченцев переместилась направо, продолжая укрываться за дружинниками степной стражи. Стреляли поверх их голов, почти не целясь.

Наконец добрались до холма-кургана. Скорее, все же, кургана — слишком правильные ровные склоны. Да и холмов поблизости нет — степь здесь плоская, даже балок не видать. Но уж очень огромен. Какой народ, когда и кому воздвиг такую громадину? Кто знает… рязанцы объехали основание кургана, сделав полный круг, замкнув свой отряд в кольцо. Встали. На внешней стороне кольца — панцирная конница, ополченцы — позади. За ними заводные и вьючные лошади. Половцы остановились на почтительном расстоянии, взяв, в свою очередь, русских в полукольцо. Даже стрелы метать перестали. Видно не поняли, чего задумали рязанцы. Да ничего особенного — просто осмотреться.

Ратьша оказался внутри кольца у подножия кургана, как и хотел. Спрыгнул с Буяна, потянулся — спина затекла от долгой скачки, начал подниматься на вершину. Забрался, осмотрелся. Вот оно! Ближе к востоку верстах в десяти двигалось большое войско. Очень большое. Такого Ратислав не видел ни разу в жизни. Громадная черная змея, хвост которой терялся за окоемом. Впереди и по бокам змеи сновали дозоры всадников по пятьдесят. Ратислав поймал себя на том, что смотрит, на развернувшуюся перед ним картину, не дыша. Помотал головой, вдохнул воздуха. Выдохнул. Ну и как тут посчитать такую кучу? Хотя, попробовать можно. Хотя бы ту часть, которую видно. Боярин прикинул ширину «змеи» и сколько всадников помещается по ее ширине. Потом оценил длину. Получалось тысяч двадцать, не меньше. И сколько-то там еще идет за окоемом.

Ратьша криво усмехнулся: хотел попробовать татар на прочность? Вот они — иди, пробуй, если хочешь погубить людей и сгинуть сам. Уходить надо, пока не поздно! Боярин бегом спустился с кургана, вскочил в седло, кивнул еловцом. К нему подъехал Могута. Посмотрел вопросительно.

— Уходим к Онузле, — переводя дух, бросил Ратислав. — Войско громадное на юго-востоке. Видно, то, которое ждали. Половцы нас на него вывести хотели. Идем пока, не спеша — бережем коней. Ополченцы впереди, наши сзади — прикрывают их от половцев: не отвяжутся ведь, проклятые. Все понял?

Могута кивнул, развернул жеребца, погнал его вокруг кургана, крутя над головой копьем, сзывая сотников. Разобравшись, двинулись на северо-запад, к Онузле. Панцирная конница позади, ополчение в голове строя. Заводные и вьючные кони — впереди. Половцы поскакали следом, охватывая, небыстро едущих русских с боков, норовя охватить и голову. Пришлось растягивать одоспешенных, прикрывая ополченцев и с боков. В голову Ратьша тоже выдвинул сотню панцирников.

Шли рысью: берегли коней — боевой конь обременен немалым весом всадника в доспехах, да еще и конский доспех изрядно весит. Потому скакать может недолго, основной ход для него — рысь, а лучше — шаг. Половцы уже окружили рязанцев со всех сторон. Близко не подходили, метали стрелы издалека и не слишком густо, словно чего-то ждали. Чего ждали догадаться было не мудрено — подмоги от того большого войска. Видно, снеслись с ним посыльными, вскоре надо ждать гостей. По-настоящему страшна для русичей только панцирная конница. Легкая, вроде вот этих половцев, опасна, если ее будет много, тысячи три — навалятся, задавят числом. Но дорогонько та победа обойдется: по три воина разменяют половцы на одного одоспешенного рязанца, да и ополченцы свои жизни не дешево продадут. Тяжелой коннице догнать быстро не получится: пойдут вскачь — заморят коней, не бойцы будут. От легкой все равно не уйти. Это на боевых. Пересаживаться на заводных — перебьют, переранят их неодоспешенных, придется садиться опять на боевых. Если только сразу прорываться и уходить в отрыв. Но тогда половина отряда поляжет. Это уж на крайний случай. Ладно, до Онузлы, если ехать без роздыху (а какой тут роздых), к утру должны добраться. Это если татары не возьмутся за рязанцев всерьез.

Подмога к половцам подошла, когда солнце начало клониться к закату. Ратьша рысил в хвосте отряда, следя за окоемом позади, ожидая, кто еще появится из степи. Дождался. Вначале там, где степь смыкалась с небом, появилась черная полоска. Чернота разрасталась, превращаясь в темную массу скачущих всадников. Мчались они во весь опор, потому быстро догоняли. Вскоре преследователей стало возможно рассмотреть. Это были не половцы. Всадники на низкорослых конях, казалось, они задевают ногами землю. Таких лошадок Ратьша уже видел — встречал немного на торжище. То ли захваченных с бою, то ли проданных самими татарами. Коньки мелкие, но выносливые. Сами всадники одеты в темные одежды, в отличие от половцев, любивших одеваться пестро. Доспех не разглядеть, или железный, вороненый, или кожаный, крашеный в черный цвет. На головах мохнатые меховые шапки с остроконечными шлемами, надетыми прямо поверх этих шапок. Похоже, сами татары, или монголы, как они себя называют, удостоили чести.

Где-то в версте от, уходящих от половцев рязанцев, монголы разделились на две части и начали охватывать русичей с боков. Половцы порскнули в стороны, давая место своим хозяевам. Ратислав прикинул — монголов тысячи три, не меньше. Как раз столько, сколько нужно легкой конницы, чтобы померяться силами с конницей панцирной. Боярин покачал еловцом справа налево, вперед назад, приказывая воинам степной стражи уплотнить ряды — надо достойно встретить вражеский удар. Рязанцы ехали теперь в виде вытянувшегося по ходу скачки круга, с кованной конницей на внешней стороне, ополченцами в глубине и табуном заводных и вьючных лошадей в середине.

Монголы, однако, вступать в рукопашную схватку не спешили, так же, как и русичи перешли на рысь, ехали по бокам в сотне саженей, с любопытством рассматривая нового, незнакомого пока, врага. Потом где-то в глубине их рядов глухо ударили барабаны. По скачущим монголам словно прошла волна. Понятно, за луки взялись, тоже пострелять решили. Ну-ну… Ратьша поднял щит.

Закатное, переходящее из голубизны в синеву небо, перечеркнули летящие стрелы, хлестнули по скачущим рязанцам. Монгольские луки били заметно сильнее половецких. Не слабее русских, может даже и помощнее. Стреляли монголы с умом: часть их, та, что скакала ближе к русским, пускали бронебойные стрелы по одоспешенным воинам степной стражи, те, что подальше — посылали навесом стрелы-срезни по ополченцам и табуну заводных коней в середине круга, наносящие длинные резаные раны коням и слабо защищенным людям. Коней монголы, в отличие от половцев не жалели. Буяна пока спасала хорошая кожаная бронь, защищавшая его бока. Ратьшину броню стрелы тоже пока не брали. Тех же, у кого панцирь был похуже, стрелы начали доставать: то всадник валился с седла, то конь вместе с всадником. Раненые все чаще направляли лошадей вглубь строя. Ратислав дал сигнал отвечать и сам взялся за лук.

Глава 9

Наверное, русские луки и в самом деле были чуть слабее монгольских, но броня у рязанцев была сильнее. Во всяком случае, у воинов степной стражи, скачущих по краям строя и прикрывающих собой своих плохо одоспешенных соратников. Опять, как и с половцами, счет потерь пошел в пользу русичей. Тех монгольских всадников, что двигались в ближних к рязанцам рядах, выкосили почти всех и довольно быстро. Враги, так же, как и половцы, увеличили расстояние между собой и русскими до полутора сотен саженей. Убойность их стрел сразу же упала. Они, конечно, продолжали доставать рязанцев, но нечасто, терпеть было можно. Тем более, русские стрелы тоже находили свои жертвы среди монгольских всадников. Стрел тех, правда, оставалось не слишком много.

Темнело быстро. На востоке небо стало почти черным. На западе еще светлела полоска у самого окоема. Зажглись первые самые яркие звезды. Монголы продолжали преследовать. Упорные. Стрелы продолжали лететь, но стало их заметно меньше. Или просто целиться в наступающей темноте стало труднее. Ратьша приказал прекратить стрельбу — стрел в тулах осталось совсем чуть. Немного погодя его догнал Могута.

— Скоро совсем стемнеет! — наклонившись в сторону боярина, крикнул он. — Будем прорываться!?

— Нет! — тряхнул головой Ратислав. — Эти прямой бой не примут! А мы людей растеряем в темноте! Переловят потом поодиночке! Надо держаться вместе!

Ратьша закашлялся, захлебнувшись холодным ветром.

— Ночь продержимся! — поборов кашель, продолжил он. — А еще до полудня будем в Онузле! Дотянем! Должны!

— Понял! — кивнул Могута. Помолчал. Потом предложил:

— Надо пересесть на заводных — пойдем быстрее, доберемся раньше! Как совсем стемнеет! Стеляют реже, а в темноте вообще перестанут — коней не побьют!

— Давай так!

Стемнело. Монголы, действительно, стрелять перестали. Увеличили расстояние между собой и русскими саженей до трехсот, видно опасаясь неожиданного удара, но продолжали висеть по бокам рязанского отряда. Ратьша скомандовал остановку. Переседловывали коней поочередно: половина отряда караулила от возможного нападения, вторая перебрасывала седла. Потом поменялись. Монголы, не сразу заметившие остановку русских, проскакали чуть вперед и остановились там, сбившись в кучу смутно темнеющую на фоне еще чуть-чуть светлого неба. Переседловались, построились поплотнее и, набирая разбег, двинулись на монголов. Те ждать не стали: раздались в стороны и скрылись в темноте справа и слева. Русские помчались вперед, шпоря свежих коней, не отягощенных доспехами. Судя по топоту, монголы снова пристроились по бокам отряда.

Скакали всю ночь без роздыха, определяясь по звездам. Люди вымотались. Ночью потеряли пятерых раненых, выпавших из седел, не выдержавших ночной скачки. Утешало только то, что монголам приходилось не слаще. В нарождающихся рассветных сумерках Ратислав начал узнавать знакомые места. Оказалось, что за ночь они успели проскакать большее расстояние, чем он надеялся — до Онузлы оставалось всего-то верст двадцать-двадцать пять. Враги скакали в полуверсте по обе стороны отряда. Половцев видно не было. Наверно предоставили честь разобраться с рязанцами своим хозяевам. На землю опускались утренние заморозки, на глазах серебря инеем полегшую траву. Надо было менять коней на боевых — скоро монголы снова возьмутся за луки, побьют заводных, неодоспешенных.

Встали. Ратьша свистом подозвал Буяна, из общего табуна. Жеребец послушно подбежал, встал в паре саженей, как вкопанный, ожидая привычной тяжести седла и всадника. Ратислав расседлал заводного. Конь устал, бока ходили ходуном, екала селезенка, из ноздрей в морозный воздух в такт дыханию били струи пара, пот на боках превращался в иней. Напоить бы. И его и Буяна. Да нечем. А и было б чем, нельзя — загубишь коней, остудишь. Ничего, дотерпят — недолго осталось. Перекинул седло, затянул подпруги, сел на Буяна, осмотрелся. Монголы все так же маячили в полуверсте, не пытаясь воспользоваться неизбежной неразберихой, возникшей у русских при переседловке. Ну да разобрались быстро, не стали искушать степняков дольше необходимого. Двинулись дальше. Теперь отряд ехал заметно медленнее — боевые кони не предназначены для долгой скачки, потому шли рысью.

Монголы не приближались, продолжая ехать в полуверсте по обе стороны от рязанцев. Даст Перуне, может так и до Онузлы будет. Хорошо бы — стрел совсем мало, нечем будет отгонять настырных степняков, ежели кончатся. Представив такое, Ратьша поежился. Если дойдет до того, монголы приблизятся вплотную и безнаказанно утыкают его людей стрелами, уходя от рукопашной, в которую будут кидаться русичи. В этом случае останется одно — пересаживаться снова на заводных, не обремененных доспехами, и пытаться уходить в отрыв во весь опор. Сделать это на полузагнанных заводных вряд ли получится. Спасутся немногие.

Но монголы не приближались. Видно тоже стрелы на исходе. Не мудрено — сколько вчера высыпали, а пополнить негде, как и рязанцам. Небо на востоке покраснело и скоро там начал вспухать шар солнца, пока еще не режущий глаз ослепительным своим дневным сиянием. Небо посветлело, звезды пропали, только лунный диск бледным пятном висел слева над головой. Солнце медленно, но верно карабкалось в небеса, наливаясь белым слепящим огнем. Выехали на крутой взлобок. Вот и Онузла! Добрались!

Подъезжали к пограничному городку с полудня, со стороны речки Нузлы, впадающей в Польный Воронеж. Из крепости, когда до нее еще оставалось версты три, навстречу выехал отряд всадников воинов в триста. Монголы, увидев спешащую к русским помощь, остановились, пропустили Рязанский отряд вперед, сбились в кучу. Их, даже считая приближающуюся подмогу, было раза в два больше. Но нападать они, похоже, больше не собирались. Точно — стрелы кончились, а вступать в рукопашную им было не с руки: слабоват доспех, да и мелковаты у них лошадки для такого дела.

Встретились со своими верстах в двух от Сурены. Ратьша выехал вперед. За хвостом отряда присматривал Могута. Во главе встречающих ехал сам тиун Тимофей. На рослом боевом жеребце, облаченном в конский доспех. Сам тиун тоже в полном доспехе, поблескивая на солнце наборными бляхами, выехал вперед, подскакал к Ратиславу. Поздоровались. Да, тяжеловато Тимофею — не привык он к езде в тяжелой броне. Тучен тиун-воевода. Лицо покраснело, из под шлема по щекам бегут струйки пота. Да и то, сидит он больше на княжьем погосте, изредка налегке проедется по недалеким селищам, имеющим недоимки по оброку.

— Что, боярин, это и есть те страшные татары, которых ты на хвосте приволок? — утерев пот с бровей, ухмыльнулся Тимофей. — Что-то робкие они какие-то.

— Эти робкие вечор стрелами у меня с полсотни человек побили, — откашлявшись и сплюнув в сторону, отозвался Ратьша. — Да пораненных еще столько же.

— Вона как… — протянул тиун. — То-то, смотрю, маловато вас стало. Правда, два каравана от тебя приходило.

— Нормально добрались?

— Ну да. Тот, что с добычей и ранеными только вчера пополудни явился. Все живы.

— Ладно. Приглашай в город, накрывай столы, готовь бани. Умаялись люди. Лекарей позвать не забудь — раненых много.

— Сделаем.

Тиун дернул повод, разворачивая жеребца в сторону Онузлы. Ратислав двинулся следом. Позади послышался топот копыт его отряда.

Потом была баня. Вот где блаженство, которое по-настоящему могут оценить только те, кто провел четыре дня в негостеприимной почти что зимней степи. А последние сутки вообще не слезал с седла. После бани — пир. В большой дружинной избе, что стояла на княжьем погосте. Тимофей не поскупился, выставил на столы все, что имелось в закромах. И то — когда теперь отправишь оброк в стольный град. Да и суждено ли отправить его вообще? Для сидения в осаде продовольствия хватит. Хоть на полгода. Это тиун рассказал Ратьше сидючи за пиршественным столом после третьего кубка меда. Боярин после этих слов Тимофея посмурнел. Замолчал надолго, потом сказал:

— Ты думаешь в осаду садиться?

— А как иначе? — удивился тиун. — Город сей с погостом Великий князь отдал под мой присмотр и защиту.

— Не удержать Онузлу, — покачал головой Ратислав. — И я со своими людьми помочь тебе не смогу: сам знаешь, место мое в случае большой войны на засечной линии. Останется у тебя семь десятков городской стражи, да мужиков вооружишь, на стены поставишь. Сколько получится?

— Народу за стены прибежало не мало, — сжав бороду в кулаке, опустив глаза в стол, произнес Тимофей. — Кто-то уезжает дальше — за Черный лес, но многие остаются. Под две тыщи человек собралось в городе. Это вместе с женками и детишками. Мужиков и парней из них сотни три-три с половиной наберется. Все оружием владеют. Сам знаешь. Значит, на стены под четыре сотни поставлю. Бабы, опять же, помогут. Кипяток греть, камни подносить, еще чего. Думаешь, не отобьемся?

Тиун пытливо, с плохо скрытой тревогой глянул Ратьше в глаза. Тот взгляда не выдержал, отвернулся, пригубил из кубка. Потом, все же, упер взгляд в глаза Тимофея, веско сказал:

— Не отобьетесь. Войско великое идет. Такого здесь еще не бывало. Только я видел больше двадцати тысяч, а со слов пленных, татар не меньше тысяч семидесяти. Пусть даже не все они к Онузле придут. Пусть даже только те двадцать, что я видел. Долго ты против них продержишься?

Тиун надолго замолчал. Взял нож со стола, повертел его в толстых пальцах. Отложил. Промакнул рушником взмокший затылок. Сказал:

— Так уж их много?

— Много, — кивнул Ратислав.

— Ну, половцев десяток лет тому приходило тоже много. Ты же помнишь? Ничего — отсиделись. И сейчас — стены крепкие, ров почищен, валы подновлены. Не просто Онузлу на щит взять. Да и не могут степняки городов брать, а осаду выдержим — запасов хватит и на две тысячи народу.

— Эти степняки другие. Эти города берут. Великий Булгар взяли, а там стены не чета здешнему тыну. Бросать надо Онузлу, уходить всем.

— Это сказать легко. Народу собраться надо, а повозок мало. Лошадей то ж. Ехать будут медленно. Догонят обоз, побьют людей.

— Если прямо сейчас начать собираться — успеют. Войску досюда дня два идти. Посылай людей, пусть велят собираться. Ночи хватит, а завтра со светом выйдем.

— Ин, ладно, уговорил. Только вот, чего я князю Юрию Ингоревичу скажу.

— За это не бойся — я слово замолвлю. Посылай людей.

Тимофей махнул рукой, подзывая ключника, сказал ему что-то негромко. Тот заметно побледнел, потом кивнул и скрылся в дверях. После того пировали недолго — воины устали, хмель их разобрал быстро. Они разбрелись по закуткам, где уже была настелена свежая солома и полегли спать. Ратислава отвели в покои тиуна. Провалившись в пуховую перину, боярин быстро заснул.

Разбудил его тиун. Тряс немилосердно.

— Беда, боярин, — почему-то шепотом сказал Тимофей, когда Ратьша с трудом разлепил глаза. — Татары под стенами.

Сон, как рукой сняло. Ратислав вскочил с ложа и начал быстро одеваться. Из маленьких световых оконцев под потолком терема едва сочился слабый утренний свет. Натянув рубаху, он накинул на плечи овчинный тулуп, протянутый ему тиуном, и двинулся к выходу. Тимофей семенил следом.

Быстро добрались до дозорной башни, встроенной в стену на самой оконечности мыса, на котором стояла Онузла, поднялись по скрипучей лестнице на самый верх — дозорную площадку прикрытую дощатым шатром от непогоды и вражьих стрел. Ратьша намного опередил тучного тиуна, подошел к бойнице, отодвинул несущего дозор воина городовой стражи, осмотрелся. Приморозило ночью нешутейно. Иней лежал окрест такой, что, казалось, снег выпал. Ледяной припай и на Нузле и на Воронеже нарос от берега на сажень, не меньше. Так и не успевшая полностью остыть, потемневшая вода, парила. Солнце еще не взошло, только красная полоса на востоке обещала скорое его появление. Но небо было ясным и осмотреться в рассветных сумерках было вполне можно. Ага, вот и они — татары! За Нузлой почти наполдень, верстах в двух маячила россыпь всадников. На вскидку не менее двух тысяч. Монголы, половцы, или еще кто, не рассмотреть — темновато все ж.

Снизу из проруба в полу, наконец-то выбрался тиун. Отпыхиваясь, подошел к Ратьше, всмотрелся в гарцующих вдалеке степняков. Отдышался. Сказал:

— Опоздали, похоже, боярин.

Вздохнул тяжело, со всхлипом. Добавил:

— Опоздали с уходом.

— Это еще не войско, — не слишком уверенно, ответил Ратьша. — Разведка. Может даже те вчерашние, что нас гнали.

— А коль и так, разве легче? Сколько их? Тысячи две, не меньше. Повиснут на хвосте, задержат, а там еще другие подоспеют — не отобьемся. И твои стражники не спасут.

Ратислав промолчал, признавая правоту Тимофея. Тот, еще раз вздохнул, но теперь уже с каким-то облегчением, как человек, принявший окончательное, пусть и не легкое решение.

— Видно, придется все ж в осаду садиться, — сказал Ратиславу. — Пойду, отдам распоряжения. А вы собирайтесь и уходите, пока еще можно. Припасы и стрелы возьмете в кладовых. Я скажу ключнику.

Тимофей подошел к прорубу и начал неуклюже спускаться по лестнице. Ратьша еще раз глянул на татар, вздохнул, покачал сокрушенно головой и тоже двинулся к лестнице, ведущей вниз.

Пока Ратислав со своим отрядом мотался по степи, население Онузлы, действительно, увеличилось: сюда сбежались жители дальних поселений, те, кто уцелел. Добрался до города и дальний западный дозор степной стражи. Полусотня, слегка потрепанная татарами. Их боярин раскидал по сотням, понесшим потери. После этого в отряде получилось почти полных семь сотен. Собрались быстро, еще до полудня. Татары к тому времени скрылись из виду, но ушли, по донесениям высланных Тимофеем дозорных, недалеко — за взлобок, бугрящий степь недалеко от города.

Провожать отряд Ратьши пришел тиун. За эти полдня Тимофей прямо-таки преобразился. Обычно малоподвижный и неторопливый, теперь он носился по городу из конца в конец, лазил на стены, спускался в погреба, сбивал мужиков, остающихся в городе в сотни, определял им места на стенах. Казалось, Тимофей сбросил лет двадцать. Похудел даже, вроде. По его распоряжению воинам степной стражи выдали тройной запас стрел и запас еды, которого с лихвой должно было хватить до места. Вьючных лошадей тоже выдал, сколько надо: уходить жителям теперь все равно некуда, чего зря коняшек в стенах держать — только томить, да корм переводить.

В городе оставалось четыре с половиной сотни защитников, считая и мужчин в полной силе, и парнишек от тринадцати лет, и стариков, еще мугущих держать меч. Был бы обычный половецкий набег, пусть и большой, отбились бы, но теперь…

Тимофей подошел к облаченному в доспех, стоявшему рядом с любимым Буяном, Ратиславу, посмотрел ему в глаза, порывисто вздохнул и обнял. По спине Ратьши пробежал озноб, на глаза навернулись слезы.

— Ну, полно, полно, Тимофей, — внезапно севшим голосом, чуть грубовато сказал он, похлопывая тиуна по спине. — Отсидитесь, даст Перуне. А там и мы с княжьим войском на помощь поспеем.

Тиун отстранился, глянул, тоже заблестевшими от слез глазами, покивал.

— Поторопитесь. Может и успеете.

Потом промокнул глаза рукавом, толкнул боярина в стальной нагрудник, сказал:

— Ну, ступайте, ступайте, пока дорога есть. Бог вам в помощь.

— И вам пусть поможет Христос и Перун, — с чувством ответил Ратислав, еще раз обнял Тимофея. Потом развернулся, вскочил в седло и протяжно скомандовал:

— Тронулись!

Распахнулись ворота, и отряд степной стражи двинулся из города. Теперь впереди ехал Могута. Ратьша дождался, когда вереница всадников вся втянется в ворота, махнул рукой провожающим, с Тимофеем во главе и с тяжелым сердцем выехал из Онузлы. За воротами его ждал десяток из его ближней дружины, который пристроился позади боярина. Рядом на правах меченоши поехал Первуша. Отряд прошел с полверсты вверх по течению Польного Воронежа до брода. Там переправились через реку. Брод был мелким — к зиме вода заметно спала, так что всадникам даже не пришлось задирать ног, чтобы не окунуть их в ледяную воду. Поднялись на невысокий обрывистый берег, повернули коней, оглядываясь на покидаемый город. Высыпавшие из ворот жители смотрели им вслед. Ратислав рванул застежку шлема, сдернул его с головы вместе с подшлемником, низко поклонился. Мужики-горожане поснимали шапки, кто-то крестился, другие просто стояли, провожая взглядами уезжающих воинов. Боярин скрипнул зубами, развернул жеребца и, дав ему шпоры, поскакал вслед уходящему на север отряду.

Верстах в пяти от Онузлы в степи высился высокий холм в окружении собратьев поменьше. Ратьша махнул сопровождающим его воинам и Первуше — мол, езжайте, не ждите. А сам въехал на вершину степного великана. Отсюда Онузла казалась совсем маленькой и беззащитной. Особенно на фоне выползающих из-за окоема верстах в двадцати, трех гигантских черных змей — центра и крыльев татарского войска. Сколько же их, ужаснулся Ратьша. Семьдесят тысяч, подсказала память. Но знать число и видеть его воочию — большая разница. Татарское войско, воистину, подавляло своим многолюдством. Ратислав перевел взгляд поближе к городу. Отряд в две тысячи татар выбрался из-за взлобка и гарцевал по берегу Нузлы, держась, впрочем, на почтительном расстоянии от городских стен. Потом, видимо, по ним выстрелили из затинных самострелов. Упал конь вместе с всадником. Татары порскнули подальше от стен. Потом разделились примерно поровну и одна половина, переправившись через Нузлу выше города, двинулись к броду через Польный Воронеж, с явным намерением увязаться за ушедшими русскими. Этих только не хватало. Терять людей не хотелось. Лучше успеть оторваться как можно дальше. Ратьша в последний раз глянул на обреченный город и, спустившись с холма, погнал коня вслед отряду. Догнав, приказал пересаживаться на заводных лошадей, не отягощенных доспехами и гнать их вперед, как можно быстрее.

До темноты татары их настичь не смогли — все же длинноногие, привыкшие к степной скачке кони в резвости не уступали мелким монгольским лошадкам. Уступали, правда, в выносливости. Это сказалось на второй день скачки. Взобравшись на очередной не слишком высокий холм, Ратьша увидел преследователей. Было до них верст пять-шесть. Та самая тысяча, что отделилась от отряда под Онузлой. Не много против семи Ратьшиных сотен — конница у преследователей легкая. Можно попробовать устроить засаду. Благо на пути все чаще встречаются рощицы. Спрятаться среди лишенных листвы деревьев не просто, но можно. Вот только если татары заметят засаду, от них уже не оторваться. Стрел, конечно, теперь у рязанцев хватает, но все равно потерь не избежать. Коней, опять же, побьют. Скорость отряда уменьшится. Эдак может и кто-то посерьезнее догнать. Нет, скачем дальше. Тем более, татары почти не сократили расстояние до русских за прошедшие сутки.

К вечеру расстояние все же уменьшилось — сказалась большая выносливость татарских лошадей. Пересели на боевых одоспешенных коней. Скорость скачки уменьшилась еще больше и вскоре татары настигли русский отряд. К счастью уже темнело. Преследователи выпустили по нескольку стрел, получили ответ и, увеличив расстояние между собой и русскими до безопасного, пристроились по бокам рязанского отряда. Стемнело. Слава Богам! Ночью, судя по прошлому разу, татары не нападут, а к утру будем у опушки Черного леса. Вряд ли степняки решатся преследовать в лесной дебри, а коль решатся — им же хуже.

Так и вышло. Восходящее солнце осветило стену леса, вставшую в паре верст по ходу скачки. Татары, засуетились, приблизились к рязанцам, в воздухе запели стрелы. Русские ответили. До опушки татары успели зацепить с десяток воинов степной стражи. Двоих тяжело. У степняков, видел Ратьша, из седел вылетело не меньше семи человек, да еще наверняка кто-то был ранен, но в седле удержался. Так что счет опять был в пользу русичей.

На неширокую лесную дорогу въезжали шагом. Хвост отряда рассыпался вдоль опушки, отстреливаясь от наседающих татар. Броситься в рукопашную те так и не решились и рязанцы благополучно втянулись в лес. Преследовать там русских степняки, как и ожидалось, не стали.

На следующий день добрались до засечной линии. Здесь уже вовсю распоряжался походный воевода боярин Матвей Терентьевич, посланный Юрием сразу за Ратиславом. Действовал он по издавна заведенному обычаю: разослал посланников по окрестным селениям и усадьбам, собирать ополчение для защиты засечной черты. Сюда же сгоняли боеспособных мужчин из семей беженцев со степной границы. Таких собралось здесь изрядно — далеко от обжитых мест им уходить не хотелось, а оценить по-настоящему грозу, идущую из степи они пока не могли. Только чуть отойдя от скачки, Ратьша отправил гонца с грамотой к Великому князю, в коей подробно описал, все, что случилось за последнюю неделю. Только после того отправился в баню, а потом проспал почти что целые сутки. Отоспавшись, принялся за дела.

В лагерь, разбитый воеводой Матвеем у дороги, выходящей из Черного леса, каждодневно прибывали отряды ополчения. Вооружены были все, кто лучше, кто хуже — степь рядом, в редкой избе не имелось оружия. Бояре из окрестных усадеб приводили небольшие отряды всадников и пешцов. Эти были облачены в брони, с мечами и щитами. Ратьша мотался по засекам, расставляя людей в хитрых древесных лабиринтах.

На третий день прибыли татарские послы. Шаманка с двумя богато одетыми монголами и два десятка воинов охраны. Имелся толмач из половцев. Странное посольство: шаманка, похоже, была у них главной. Маленького роста, сгорбленная, с лицом сморщенным, как печеное яблоко, одетая в воняющие звериные шкуры, все время что-то бормочущая про себя, дергающаяся и смеющаяся невпопад. Верхом, однако, она ездила получше иного мужчины.

Толмач сообщил Ратьше, что им нужно к главному князю. Тот с сомнением посмотрел на странную старуху. Было чувство, что монголы решили поглумиться над русскими, отправляя на переговоры такого вот «посла». Ну да это решать князю Юрию. Что ж, раз прислали послов, воевать сразу не будут — можно доехать до Рязани самому: послов проводить, рассказать, что в степи происходит, послушать, что собирается делать Великий князь. Здесь на засечной линии управится и один Матвей. Делов-то — принимай отряды ополчения, да расставляй их по засекам. На следующее утро Ратьша с полусотней охраны и татарским посольством выехал в Рязань.

Глава 10

Въехали на взгорок, за которым открывался Стольный град, когда покрасневшее солнце почти касалась темной полосы леса за Окой. Купола городских храмов блестели червонным золотом под лучами уходящего дневного светила. Дымы от очагов несчетными ровными столбами поднимались в небеса и на высоте, подхваченные верховым ветром, размазывались в белесое облако, сносимое вниз по Оке. Темные крепостные стены величаво высились по краю берегового откоса. Ратислав невольно залюбовался гордой красотой родного города.

За Черным оврагом, между его краем и опушкой Заовражного леса на просторной луговине раскинулся воинский лагерь. Великий князь, похоже, времени не терял: исполчал княжьи и боярские дружины. Шатров стояло много. Так много, что столько Ратьша видел только в совместном походе с Владимирцами на мордву пять лет тому назад. Здесь тоже поднимались дымы костров. У костров сидели воины, бродили по лагерю, в лагерь въезжали и выезжали всадники. У самой опушки гарцевали несколько сотен всадников в блестящем под закатным солнцем полном вооружении: упражнялись в атаке плотным строем.

Позади послышались гортанные возгласы и одобрительное цоканье. Видно, татары тоже оценили красоту русского города. А может, оценивали добычу, которую можно в нем взять. В душе Ратьши поднялась ярость. Казалось, степняки лапают своими грязными руками что-то чистое, родное, скрытое обычно от чужих жадных глаз. А он, рязанский боярин, который это родное должен беречь и защищать, сам привел сюда свирепых пришельцев, показывая им путь. Рука невольно легла на рукоять меча, пальцы судорожно сжались. Могута, остановившийся рядом стремя в стремя, внимательно посмотрел на исказившееся лицо Ратислава, положил руку на кисть боярина, сжавшую рукоять, успокаивающе похлопал и качнул головой. Ратьша втянул воздух сквозь стиснутые зубы, гася волну гнева в груди. Тряхнул головой. Оглянулся. Монголы сбились в кучу и лопотали что-то по своему, размахивая руками и тыкая пальцами в сторону города. Ратислав выругался в полголоса и дал шпоры коню.

В город въехали, как обычно, через Полуденные ворота. Мимо Черного оврага, по Приречной улице Южного предградия. Проехали первую башню, захаб, вторую башню и въехали в город. Вездесущие мальчишки, увидев посольских, побежали следом с улюлюканьем и свистом. Взрослые тоже, побросав свои дела, высыпали на улицу и долго провожали встревоженными взглядами непривычного вида степняков.

Путь отряда лежал на посольский двор, находящийся неподалеку от Спасской площади, вблизи великокняжеского двора. Передав там с рук на руки монголов служкам, Ратислав и Могута с дружинниками поехали к княжьим хоромам. Разместив ближника с воинами в гриднице, Ратьша отправился к Юрию Ингоревичу, доложить о прибытии посольства.

Князь пребывал в своей приемной палате. На улице почти стемнело и опять в покоях горело множество свеч, распространяющих медово-восковой запах, от которого Ратьша привычно поморщился. С Юрием за его большим дубовым столом народу сидело много: сам князь, княжич Федор, тысяцкий Будимир, тиун Корней, Коловрат, все четверо сыновцов от покойного брата Ингваря, брат Роман Ингоревич — князь Коломенский с двумя сыновьями, Юрий Давидович — князь Муромский с сыновцом Олегом и Пронский князь Кир Михайлович с тремя племянниками. На столе стояли закуски и корчаги со ставленой медовухой. Видно, серьезные разговоры уже закончились и собравшиеся ужинали.

Ратислав от двери отдал поясной поклон и подошел к столу. Юрий Ингоревич, увидев воеводу степной стражи, вышел ему навстречу, приобнял и, скрывая волнение, спросил:

— Привез послов татарских?

— Привез, княже, — кивнул Ратьша. — На посольском дворе разместил.

— Ин, ладно, — вздохнул Юрий. — Пускай ждут до завтра. К обеду пригласим, послушаем. Тебе-то ничего в пути не сказывали?

— Нет, — покачал головой боярин. — Болтали между собой по-своему. Толмача половецкого от себя не отпускали. Видать, чтобы с нами разговоры не разговаривал.

— Понятно, понятно, — покивал князь. — Ну, что ж, садись за стол. Выпей, закуси с дороги, а потом поведай нам, что с тобой за это время случилось. Что видел, что слышал, что сделал…

— Благодарствую, княже, — поклонился Ратьша и присел за стол на свободное место. Теремная девка быстро поставила перед ним миску с овсяным киселем, положила серебряную ложку, поставила серебряный же кубок. Пододвинула поближе тарелку с крупно порезанными ломтями пшеничного хлеба, блюдо с ветчиной и сыром. Сноровисто налила в кубок меду.

Боярин, не спеша, смакуя, выцедил прохладную терпкую влагу, зачерпнул ложкой киселя, хлебнул. Хорош кисель, с давленой брусникой и медом. Перестав чиниться, быстро опорожнил миску, подлил себе еще медовухи, выпил. Рука сама потянулась за хлебом, ветчиной и сыром. Опять наполнил кубок, сложил куски друг на друга, откусил, запил медовухой. Сжевал быстро. Утолив первый голод, Ратьша оторвался от стола, огляделся. Все присутствующие, терпеливо и молча, с должным вежеством, ждали, когда он насытится. Томить князей дальше — показать неуважение. Боярин вздохнул и отодвинул от себя тарелку.

— Что слыхать об Онузле, — сразу спросил, только этого и ждавший, Юрий Ингоревич.

— Ничего не слышно, — мотнул головой Ратислав. — Бегунцов оттуда не было. Да и откуда взяться им — такое войско обложило. Нет их даже с окрестностей: кто не ушел раньше, тот сбежал при появлении орды.

— Понятно… — протянул Великий князь. — Ты отписывал в грамотах, что с самими мунгалами сшиблись в степи. Каковы они в битве?

— Они зовут себя монголами, так правильно.

— Не суть, — тряхнул головой Юрий. — Так как бьются?

— До прямого боя не дошло — только стрелы покидали друг в друга. По рассказам, рукопашной они вообще не любят. Изнуряют супротивников стрелами. Только потом, когда переранят коней и всадников, бьют плотным строем. Но те, что мы видели, не похожи на богатырей. Лошадки мелкие. Мой Буян такую стопчет — не заметит. Да и сами они — не сажени в плечах, как кое-кто из половецких бегунцов говаривал. Но стрелы мечут знатно и луки бьют, вроде, подальше наших. Спаслись тем, что мы в хорошем доспехе были, а у них защита слабовата. Потому, получается, по лучному бою так на так. Но неодоспешенных ратников-пешцов против них посылать нельзя — верная гибель. И щиты не спасут. Да и конницу со слабым досепхом нельзя. Потери будут в их пользу. И, кстати, пешцы, пусть и в панцирях с шеломами без конницы сгинут: засыплют стрелами, потом добьют.

Ратьша подлил медовухи, смочил пересохшее горло. Продолжил:

— Но мы видели только их легкую конницу. Гунчак сказывал, что имеется у монголов и панцирная конница и даже пехота из покоренных народов. Кстати, довезли мои люди этого половецкого хана до тебя?

— Довезли, — кивнул Великий князь. — О многом интересном порассказал сей половец.

— К чему присудил его за разор земель Рязанских?

— Не своей волей воевал. Помиловал, — махнул рукой Юрий Ингоревич. — Держу его теперь вблизи себя — сгодится.

— Ну, так он знает про монголов намного больше. Так что своими рассказами я тебя не подивлю.

— Он с ними не дрался, — построжел голос князя. — А ты с ними бился.

— Да не биться с ними надо — мириться, — вмешался в разговор брат Великого князя, князь коломенский Роман Ингоревич. Какая силища прет! Семь десятков тыщ! Разве удержим! Хоть и на засечной черте. У булгар засеки были — им наши не чета, да и силенок у них было поболе чем у нас. И не удержались. Пепел и головешки теперь на месте их городов. Хотите, что б и у нас таково же было! Ладно, эти юнцы, — князь Роман кивнул на своих сыновей, Пронского и Муромского князей с племянниками. Самым старшим из всей этой кучи молодняка, действительно не было и трех десятков весен. — Этим лишь бы мечами помахать. Но ты-то, Юрий умудренный муж, должен понимать!

Видно, о том уже говорилось до появления в княжьей палате Ратислава. Сорокалетний Коломенский князь Роман, второй по старшинству в Рязанском княжестве после Юрия и право которого наследовать Великокняжеский стол Рязанский князь собирался попрать в пользу сына Федора, постоянно мутил воду и выступал против любого начинания своего брата. Юрий нахмурился, ответил.

— Никто в поход пока и не выступает. Засечную черту крепим, дак это для опаски. Дружины княжьи да боярские собираем — для того же. Пусть будут под рукой на всякий случай. А что делать: мириться, аль воевать, то решать должен Князь Владимирский — старший над нами, кто не помнит. Все, что творится на нашей границе, я ему отписал еще седьмицу назад. Не сегодня-завтра ответ придет. Вот тогда и думать будем, как дальше поступить.

Князь Роман открыл, было, рот, чтобы возразить, но Юрий глянул на него, так, как он умел и тот примолк. Юрий Ингоревич опять обратился к Ратьше:

— Ну, давай, сказывай о подвигах своих и твоих воев.

Рассказ затянулся надолго. Перебивался постоянно вопросами. Особенно много спрашивал о монголах и их способе биться Коловрат и младшие князья. Ближе к полуночи Юрий Ингоревич, видя, что глаза Ратислава слипаются, хлопнул ладонью по столу и изрек:

— Все, уморили совсем воеводу. Да и нам спать пора. Покойной ночи всем.

Присутствующие поднялись, поблагодарили хозяина за хлеб-соль и двинулись к дверям. Ратислав отправился спать в свою спаленку, где обитал, еще, будучи воспитанником при князе и которую княгиня оставляла свободной для его наездов в Стольный град. Здесь его уже заждался Первуша, приготовивший все для отдыха своего господина. Парень помог раздеться, еще раз взбил перину и подушку. Сам улегся у дальней стенки на лавке, застеленной соломенным матрасом, укрывшись овчинным тулупом.

Проснулись поздно: сквозь узкое световое оконце под потолком уже сочился дневной свет. Ратьша сбросил одеяло. В спаленке оказалось прохладно: дворня растопила печи еще затемно, но прогреться кирпичные стенки, видно, еще не успели. Боярин натянул порты, сунул босые ноги в сапоги, накинул на голые плечи полушубок, висящий на стене, и вышел на улицу. Первуша с рушником на плече пошел следом. В княжеском подворье было оживленно. Сновала дворня, подъезжали и отъезжали гонцы. В ворота подворья въехал Олег Красный в обычной повседневной одежде, полушубке на куньем меху и куньей же шапке. Спрыгнул с коня, бросил поводья подбежавшему слуге, подошел к Ратиславу. Выглядел он озабоченным.

— Слыхал уже — гонец из Владимира прибыл с грамотой от Великого князя, — поприветствовав воеводу, спросил он.

— Не слышал, встал только, — позевнув, ответил Ратьша. — Что пишет Юрий Всеволодович?

— Не знаю пока. Вишь, только въезжаю. Думаю, надобно в стольную палату подаваться. Там князь грамоту огласит. Князья и думные бояре уже там собираются. Скоро туда и послов татарских приведут, так что, облачайся, поснедай да ступай туда же.

— Ладно, только водицы в лицо плесну.

— Поешь, все же, — посоветовал Олег. — Чаю, не скоро чего начнется. Успеем соскучиться.

— Может ты и прав, брате, — кивнул боярин. — Ступай, а я и впрямь поем — протрясся в дороге.

Ратьша отправился к колодцу, здесь, скинув полушубок и оставшись голым по пояс, попросил Первушу слить ему из бадьи — привык он к такому ежеутреннему омовению, когда пребывал в своей усадьбе, или здесь в княжьем подворье, которое считал своим вторым домом. Обливался в любую погоду, даже в лютую стужу. Зато никогда не хварывал, хоть, бывало, приходилось в зимнюю пору в лесу ночевать без шатра на наломанном сосновом, аль еловом лапнике, прикрывшись овчиной. Умывшись и растерев покрасневшую, парящую на морозце кожу рушником, отправился в гридницу. Там перекусили пирогами с зайчатиной, запивая их горячим сбитнем. Заморив червячка и приодевшись из сундука в своей спаленке, Ратислав двинулся в стольную палату.

Палата располагалась в главном княжьем тереме. Большая — саженей пятнадцати в длину и двенадцати в ширину. Сверху над палатой шатровая крыша, крытая дорогим тесом. В дальнем конце на возвышении княжеский стол с удобной спинкой и позалащенными подлокотниками. Здесь не топили, потому присутствующие кутались в шубы. Народу собралось изрядно. С сотню, не меньше. Князья, думные бояре, церковные сановники, воеводы. Лица озабоченно-встревоженные, у некоторых, так просто испуганные. Юрия Ингоревича пока не было.

Ратьша присел на дальней от княжеского стола скамье, рядом с Коловратом и тысяцким Будимиром. На самых ближних к столу скамьях сидели удельные князья княжества Рязанского и церковные иерархи, подальше — думные бояре, потом все остальные без какого-то особого порядка. Завидев появившегося Ратислава, поднялся со своего места Олег Красный, княживший в Переяславле Рязанском и потому сидевший на ближней к князю скамье. Подошел, присел между Коловратом и Ратиславом.

— Чего нового слышно, княже, — поинтересовался у Олега Коловрвт.

— Слух дошел, Юрий Владимирский помощь против Татар обещает в грамоте, — устроившись на скамье, ответил Переяславский князь. — Вот только не скоро та помощь будет. Покамест известно только это.

— Понятно, — погладил бороду набольший воевода. — Значит, время надо. Вот только дадут ли его нам татары?

Гул, стоящий в палате, внезапно стих. В дверях показался Великий князь Юрий Ингоревич с сыном Федором. Оба они прошли по проходу между скамьями, поднялись на возвышение, где стоял княжеский стол. Князь уселся на свое место. Княжич Федор устроился пообочь на выдвинутой из-под стола резной скамеечке. Народ в палате, вставший при появлении князя Юрия, поясно поклонился. Юрий с Федором, поднялись на ноги, отдали поклон. Княжич сел, а оставшийся на ногах Великий князь, сказал:

— Грамота пришла ответная от Великого князя Владимирского. Обещает он помощь в ней.

Помолчал, придавая весомость сказанному. Прошелся взглядом по скамьям. Продолжил:

— Понял Юрий Всеволодович, что на Рязань двигается главная сила татарская. Исполчает силы свои и вскоре отправит рати Владимирские в пределы княжества нашего. Но, понимаете, что время для этого потребно. Потому, надо нам продержаться, пока помощь придет.

Народ в палате радостно загомонил. Князь, поднял руку, требуя тишины. Сказал:

— Но то мы обсудим попозже, а сейчас послушаем послов татарских.

Юрий махнул рукой страже в дверях.

— Ведите послов!

Пришлось подождать какое-то время. Но вот у дверей возникла суета и на пороге показались привезенные Ратьшей с границы монголы: шаманка и двое воинов начальственного вида. Позади них семенил половец-толмач. Распространяя по палате запах немытых тел, с любопытством оглядываясь по сторонам, те подошли к помосту с княжьим столом. Монгольские мужи легонько поклонились — почти кивнули. Шаманка что-то пробормотала и, крутнувшись кругом себя, плюнула через плечо. Присутствующие возмущенно загудели. Князь повелительно поднял руку. Не сразу, но в палате воцарилась тишина.

— С чем пожаловали послы Великого Джихангира Бату и братьев его? — внушительно вопросил Юрий Ингоревич.

Надо же, подивился Ратьша, выучил князь прозвание монгольского предводителя. Видно, не зря держит при себе Гунчака. Есть толк от бывшего половецкого хана. Монгольская чародейка, выслушав от толмача перевод, что-то быстро забормотала, размахивая руками. Князь Юрий поморщился — видно и до него дошел запах, исходящий от старухи.

— Царевич Бату прислал нас, чтобы заключить вечный мир между нашими народами, — перетолмачил половец.

— Мы рады жить в мире со всеми соседями, — ответствовал князь. — И что хан Бату просит в замен?

На этот раз толмач даже не стал ждать, что ему скажут монголы: видно заучил слова своего господина наизусть.

— Перво-наперво, вы должны изъявить монголам полную покорность и признать их господами над собой. Пропустить войско их через земли ваши, поить-кормить, притом, воинов их и лошадей. Выставлять своих воинов под их знамена по первому требованию. Дать заложников-детей от лучших людей ваших, не пускать в свои земли и не укрывать врагов монгольских. А помимо того давать дань ежегодную в размере десятины от всего: от людей, от еды, товаров, денег, скота, а в конях — десятину в белых, десятину в вороных, десятину в бурых, десятину в рыжих и десятину в пегих. А в людях: десятину в воинах, десятину в ремесленниках, десятину в пахарях, десятину в мальчиках и десятину в прелестных девах.

По мере перечисления в палате снова стал нарастать гул, переходящий в возмущенные крики. Сидящий рядом с Ратьшей князь Олег, вскочил и, горячась, выкрикнул:

— Пусть придут к нам! Сразимся! Коль побьют нас, то все их будет!

Молодые князья и княжичи восторженным криком поддержали слова Олега Красного. На этот раз взмаха руки князю Юрию не хватило, чтобы унять возмущение. Пришлось встать и рыкнуть:

— А ну, тихо!

И когда собрание помалу начало затихать, он добавил:

— Тихо! Сядьте!

Как только все угомонились, Юрий Ингоревич обратился к послам:

— Все на том? Больше ничего передать не велено?

Половец мотнул головой.

— Сами мы такое решить не сможем, — после недолгого молчания произнес Великий князь, — ибо есть над нами господин — Великий князь Владимирский. Вот к нему и ступайте. Я дам провожатых.

Толмач негромко заговорил с послами. Те что-то переспрашивали. Говорили степняки довольно долго. Потом половец вышел вперед и произнес:

— Послы монгольские согласны. Они поедут к князю Владимирскому. Но один из них отправится к Джихангиру, расскажет о вашем непокорстве.

Юрий Ингваревич дернул щекой, нахмурился, но согласно кивнул.

— Так и порешим. Ступайте.

Толмач перевел. Монгольская чародейка опять плюнула через плечо, крутнулась кругом и заковыляла к выходу. Остальные посольские последовали за ней. После того, как степняки ушли, в палате воцарилось тяжелое молчание. Нарушил его князь Юрий.

— Такие вот дела, Господа Рязанская. Что делать будем?

— Биться с погаными! — снова вскочил с места Олег Красный. — Умрем за землю свою!

— Умереть дело не хитрое, — поднялся с места брат Великого князя Роман Коломенский. — Да кому от того легче станет. Грады, села и веси пожгут, добро разграбят, людишек побьют, аль в полон уведут. А князья на Руси для того посажены, чтобы землю и людей защищать, а коль нельзя сделать того силой оружия, то должны землю спасать силой разума.

Роман Ингоревич перевел дух и почти прокричал:

— Надо замиряться с татарами, поднести Батыге дары великие, поторговаться с ним об условиях мира. Может, будет тогда и послабление. А коль и не будет, все равно соглашаться надо. Пусть время пройдет. Татары дальше вглубь Руси пойдут. Может, и перемелют их там дружины других русских княжеств. А мы, глядя на такой оборот, можем им и в спину ударить. Глядишь, кроме дани, им отданной, еще и прибыток из добычи поимеем. Пропускать надо татар через земли наши без боя, князья и Господа Рязанская.

Князь Роман замолк и сел на место. Опять раздался недовольный гул. Снова гудели молодые князья и княжичи. Умудренные же жизненным опытом думные бояре, церковники, да и воеводы из тех, что постарше, со словами не торопились: резон в словах Коломенского князя, вроде бы, имелся. Тут вскочил на ноги Пронский князь Кир Михайлович, сын князя Михаила, злодейски убитого в Исадах вместе с отцом Ратьши своими братьями. Двадцать три года исполнилось ему. Был князь черняв, как и все гнездо Пронских князей. Ратьша, приходившийся ему троюродным братом, выбивался из этого ряда, пойдя мастью в мать-мерянку. Резок в речах Кир, горяч. Вот и сейчас, заалев темным румянцем, рубя воздух правой рукой, заговорил. Резко, зло.

— Не срамно ли нам будет, славным князьям Рязанским, Пронским да Муромским склоняться перед погаными, даже копья не преломив?! Князь Роман говорит, пустить их через земли наши, пусть убивают, грабят, насилуют в других землях русских! Да как же мы после того в глаза своим родичам смотреть будем! Ведь иудами нас назовут и правы будут! Драться надо! Выставлять войско на засечной линии и драться до последнего воя! Ежели и сгинем все, то каждый по три, а то и по пять ворогов с собой в могилу заберет! Легче будет другим русским дружинам! А может и отобьемся. Засеки наши в порядке содержатся, не просто сквозь них продраться. А ежели еще и воинами их укрепить, могут и пообломать татары об них зубы. Отступят. Наверное, попробуют ударить в другом месте. Может, по Владимиру, аль Чернигову, Переяславлю, аль Киеву. Но то уж будет забота тамошних хоробров, ну а мы им поможем, в меру сил. Драться надо, Господа Рязанская! Драться! — потряс Кир михайлович кулаком.

Опять одобрительный гул и крики. На сей раз, к ним присоединились и многие из думских бояр и воевод. Гул не утихал: собравшиеся спорили, ругались даже, но большинству слова князя Пронского, видно, пришлись по душе. Опираясь на посох, встал со своего места епископ Фотий. Увидев, что глава церкви хочет говорить, собрание помалу затихло — отец церкви снискал себе уважение у всех за мудрость, доброту и справедливость.

— Можно, конечно, попробовать договориться с татарами, — не очень громко начал он. — Можно покориться, по слову их и воинов своих дать, и заложников, и еду и скот. Но, кто знает, ведь потом они могут и детей наших потребовать и жен себе на утеху. Веру свою поганую заставят принять, а церкви божии разорить. Вот о чем подумайте, князья и боярство Рязанские.

Епископ умолк и сел на место. Опять в палате поднялся гул голосов. Теперь в нем слышалась угроза, ничего хорошего не сулящая находникам. Встал набольший воевода Коловрат, прося слова. Воеводу тоже уважали, а кое-кто и побаивался, потому шум быстро затих.

— Я вот о чем хочу сказать, Господа рязанская, — гулко произнес воевода. — Ну, замиримся мы с татарами. Что дальше? Кто сказал, что слово свое они сдержат? Сколько раз они врагов своих так вот обманывали? Вспомните, что на Калке было с Киевлянами. То ж пообещали они их, коли сдадутся, живыми восвояси отпустить. Ан, всех побили, а князей раздавили, под доски положив и пировать, на них усевшись!

Последние слова Коловрат уже выкрикнул. Чуть помолчал, успокаивая себя. Продолжил:

— Пустим их без боя за засечную черту, откроем ворота градов наших, тут-то они и покажут себя. Так покажут, что кровушкой умоемся с ног до головы! А, ежели и не будут людей резать и жен насиловать, хоть вряд ли такое может стать, так сожрут, как саранча все, что смердами запасено. Вон их, сколько к границе подошло. Да коней сколько с ними. Да прочего скота! Перемрем с голодухи зимой. Так что, по любому, нельзя их пускать в земли наши!

Коловрат снова попримолк, а потом заговорил уже спокойно:

— Но послов к ним отправить надобно. С тем, кого они с вестью к Батыге отправят. И на дары не скупиться. Чтобы уговорили, уластили хана. Чтобы не пошел он сразу земли наши воевать. Самим, тем временем, всех воев, что уже собрали, отправить на черту засечную, в помощь тем, кто там уже сидит. Расставить их, так, как обычно при великих степных набегах расставляем. Чтобы держали границу княжества, коль, все же, пойдут на нас татары. Нам, тем временем, исполчать всех, кто к бою способен. Этих держать одним кулаком и вдарить туда, где у татар прорыв наметится. Но главное — тянуть время на переговорах. Ждать обещанной помощи от князя Владимирского. А еще к Михаилу Черниговскому за ней послать. К нему я могу поехать — родичи все же. Коль рати всех трех княжеств вместе соберем, отобьемся от ворога. Вот так вот мыслю, Господа Рязанская.

После Коловрата взял слово Юрий Давидович, князь Муромский. Этот тоже был молод — весен двадцать пять. Точно сколько ему исполнилось, Ратша не знал. Ровесник ему, примерно. Этот, не смотря на молодость, отличался рассудительностью и независимостью. Ну, про независимость понятно: Муромское княжество всегда было наособицу. Когда склонялось ко Владимиру, когда к Рязани, а когда и вовсе считало себя княжеством самостоятельным и князь его титуловался Великим. Ноне Муром тяготел к Рязани — Юрий Муромский породнился год назад с Великим Рязанским князем через женитьбу на дочке его шестнадцатилетней красавице Марфе. Потому и явился в Рязань с ближней дружиной и сыновцом Олегом по первому зову тестя. Говорил Юрий Муромский не долго. Спокойно, не горячась, он тоже высказался за то, чтобы дать отпор наглым пришельцам. И для того пообещал выставить всех гридней князей Муромских и бояр с их детскими.

Потом говорили княжичи, племянники, думные бояре, воеводы. Никто из них не поддержал князя Романа с его предложением покориться татарам. Если таковые в собрании и имелись, то они благоразумно промолчали. Выслушав всех, кто пожелал высказаться, поднялся со стола Юрий Ингоревич. Шум в палате затих. Все приготовились услышать княжье решение.

— Вот что я порешил, Господа Рязанская, — потеребив бороду, начал Великий князь. — Войне быть!

Палата всколыхнулась криками. Одобрительными, по большей части. Даже сын князя Романа Коломенского, тоже Роман, вскочив, в восторге сорвал шапку с головы и подбросил ее к потолку. Отец его с мрачным лицом остался сидеть, неодобрительно качая головой.

— Войне быть! — повторил князь Юрий. — Но посольство с дарами, как советует воевода Евпатий, к татарам пошлем — надо время тянуть, ждать помощи. С посольством отправлю брата своего Романа, князя Коломенского. Он здесь за мир ратовал, вот пусть и молит о нем ворогов.

Юрий криво усмехнулся. Не было лада у него с братом. Не нравилось тому, что сыну Федору хочет он Рязанский стол передать, поправ древнее лествичное право, следуя примеру Владимирского князя Всеволода. Даже удел сыну не выделил, оставил при себе, приучал к делам правления всем Великим княжеством. Князь Роман поднялся, отдал поклон. Лицо его стало бесстрастным.

— Благодарю за доверие, Великий князь, — проговорил он. — Вот только, чтобы обмануть татар, заставить их поверить, что и, правда, мириться с ними приехали, надобно, что б кто-то из семьи твоей с посольством поехал. Родная кровь такая, что роднее некуда. Сына своего старшего Федора со мной пошли. Вот тогда татары поверят. Не подумают, что имея сына во вражьем стане, будешь ты удар по ним готовить.

Даже со своей дальней скамьи увидел Ратислав, как побелело лицо Великого князя. Что и говорить, на смерть предлагал послать, с собой, правда, вместе, любимого сына брат его. Воистину, не рой другому яму! Побелевшие губы Юрия сжались в нитку. Собрание мертво молчало. Все взгляды были устремлены на него. Что решит князь? Что дороже ему: сын, или люд Рязанский, города, села, веси, церкви божии? Юрий с трудом разомкнул сведенные судорогой челюсти, ожег из-под ресниц ненавидящим взглядом князя Романа. Сказал сдавленно:

— Так тому и быть. Главой посольства назначаю сына Федора. В советчиках у него — князь Роман. Собрать сегодня же дары великие и завтра поутру в путь. Вместе с посланником татарским.

Федор, вставший при первых словах отца, счастливым не выглядел. Не из трусости, хоть и понимал, что выбраться из татарского стана, коль начнется война, ему вряд ли удастся. Хотелось ему, как и всем молодым князьям и княжичам на боевом коне врубиться в самую гущу войска поганых, рубить их, напоить кровью меч свой. А тут — езжай к ним, угождай, улещивай, когда хочется в горло вцепиться за слова их наглые! Но на то ты и старший сын великокняжеский. Наследник. Который должен сдерживать себя, когда того интересы земли Рязанской требуют. Поклонился поясно. Сказал только:

— Благодарю, отец, — и уселся снова на свой столец.

Князь Юрий тоже сел на место. Краски понемногу возвращались на его лицо, но брови сошлись на переносице, глаза продолжали пылать гневом. Пересилив себя, он снова заговорил:

— Давайте теперь, Господа Рязанская, поговорим, сколько воев собрано. Сколько еще собрать можно. Сколько бояре детских привели и еще приведут. Сколько князья привели и приведут гридней. Скольких горожан сможем вооружить из запаса княжьего. Смердов то ж. Сколько на конь посадить можно, взяв коней из моих табунов с Заокских лугов. И, вначале, пусть Муромский князь Юрий Двидович расскажет, каковую силу сможет выставить.

Юрий Муромский поднялся, пошире расставил ноги, видно готовясь к долгой речи, погладил русую, аккуратно подстриженную бородку и, как всегда, спокойно и обстоятельно начал:

— Муромское княжество не сильно велико и богато, но воев и ратных людей у нас имеется в достатке. Со мной и сыновцом моим сейчас в Рязань пришло две с половиной сотни гридней. Еще сотни две гридней по городкам племянники мои соберут и приведут в скорости. С ними придут и бояре со своими детскими. Бояр у меня девять с лишним десятков. Так что не менее двенадцати сотен конных и оружных воев с ними будет. С гриднями княжат это тысяча четыреста, да здесь две с половиной сотни. Шестнадцать сот соберем, мыслю. Это комонников. Городовую стражу и полки, прости князь, оставлю на месте: татары с устья Оки грозят. Хоть и собрал Юрий Владимирский в Новугороде Нижнем большие силы, но, кто знает, как повернется. Могут ведь и обойти.

Великий князь кивнул, соглашаясь. Сказал:

— Спасибо и на том, сыне. Верю, что собрал всех, кого мог. А города без защиты оставлять нельзя. Верно сказал.

— Сколько-то пешцов, все же, придет на лодьях, — поклонившись Юрию, добавил Муромский князь. — Отправлены гонцы по городам, селам и весям, сзывать охотников. Как мы отъезжали, под городом уж сотни полторы собралось. В доспехе, с хорошим оружием. И они прибывали каждый час. Мыслю, сотни три-четыре наберется. Отчалят в один день с племяшами моими.

— Хорошо, — снова кивнул Великий князь. — Ты, Кир Михайлович, что скажешь? — повернулся Юрий к князю Пронскому.

Сидевший между двумя младшими братьями Борисом и Глебом, Кир вскочил на ноги, живо, с напором заговорил:

— Прончане, сами знаете, на границе со степью живут, с оружием каждый муж с детства знаком. Так что, если надо, соберем всех, кто еще может копье поднять. Тем паче, тарарове первыми по нам ударят.

— И, все ж таки, сколько гридней, бояр, детских выставить сможешь? — перебил Юрий Рязанский. — Пешцов сколько? С оружием как? Может, помочь надо?

— Оружия хватает, — махнул рукой Кир. — Всю жизнь воюем. С бронями у пешцов будет не больно хорошо, так и у тебя этого добра не обильно — своим мало.

— Что — да, то — да, — согласился Рязанский князь.

— Так вот, — продолжил Кир Пронский, — много бояр со своими детскими и пешим ополчением уже караулят находников на засечной черте. Там, мыслю, комонников с тысячу и под две тысячи пешцов. Пешее ополчение со всех окрестностей собирается в Пронских городах и столице. Тут надо подумать: сколько оставить для обороны, сколько в поле можно вывести. Всего пешцов, кроме тех, что на засеках, наберется, думаю, не менее тысяч трех. Это вместе с городовыми полками и стражей. Тысячу-полторы из них можно в поле вывести.

Кир прокашлялся. Продолжил:

— Теперь по гридням, боярам и детским. Я с братьями да племянниками шесть сотен гридней выставлю. Полторы сотни моих бояр не менее восемнадцати сотен детских. Но тысяча из них уже на засеках. Сколько-то соберется в конницу охотников из богатых горожан и купцов. Мыслю, не менее двух сот. Все, наверное.

Кир Михайлович сел на место.

— Хорошо, — покивал Юрий. — Теперь, какие силы выставит земля Рязанская. И сколько уже собрано. Говори, Матвей.

Походный воевода Матвей Терентьевич, кряжистый, заросший до глаз черной с проседью бородой, поднялся со скамьи. Густым, раскатистым голосом начал:

— Великий князь с братом своим Романом Коломенским имеют по триста и по двести гридней. Романовы гридни здесь уже, и великокняжьи тут в Стольном граде. Удельные князья Рязанские должны дать шесть сотен гридней. Три сотни бояр выставят тридцать и две сотни детских. Эти еще тысячи четыре оружных, обученных пешцов должны представить. Три сотни комонников еще во владычном полку.

При этих словах Матвей поклонился епископу Фотию. Тот согласно кивнул.

— Охотников из вятших людей с городов Рязанских соберется, мыслю, не менее десяти конных сотен. Городовых пеших полков соберется не менее пяти тыщь. Стража еще городовая. Но этих, наверное, надобно для опаски оставить на месте. Смердов-охотников с окрестных сел из княжьего запаса можно вооружить не менее трех тысяч. Охотников, что могут верхами сражаться, можно на коней из Заокских табунов княжьих посадить. Коней, приученных к конному бою, хватит и на пару тысяч, вот только найдется ли столько комонников? Еще пять тысяч лошадей из княжьих табунов пойдут для перевозки пешцов. Часть бояр с людьми близ засечной черты уже исполчена и поставлена на засеки. Там же силы степной стражи и бегунцы из наших степных селений. Эти оружны хорошо. Но тут, наверно, воевода Ратислав лучше скажет.

Пришла очередь подниматься и говорить Ратьше. Он встал, гмыкнул, прочищая горло. Заговорил:

— Сил степной стражи осталось девять сотен. Как уезжал, воев со степных селений собралось сотен восемь. Это конных. С тысячу из них набралось пешцов. Оружия у них хватает. С бронями плохо. Расставил их на засеках. Вроде, все.

— Сколько сейчас народу стоит на засечной черте? — спросил Великий князь. — На нашей половине. На Пронской сколько князь Кир сказал.

— Не менее трех тыщь пешцов. Это вместе с ратниками из степных сел, — ответил Ратислав. — И две с половиной тысячи конных. Тут и степная стража, и степные, и бояре с детскими из ближних селений. Всадников держу в едином кулаке, на случай прорыва.

— Хорошо, боярин. Правильно все. Ну, чего насчитал?

Это князь Юрий спросил уже у тиуна Митрофана, ведавшего сбором княжеской дани и числом войска, выставляемого удельными князьями и боярами. Митрофан, тучный, краснолицый, с пегой бородой почти до пояса, все это время черкавший что-то пером на вываренной бересте, встал и начал перечислять:

— Княжьих гридней со всех земель две тыщи сто пятьдесят, бояр с детскими шесть тыщь двести, да во владычном полку три сотни, да степной стражи девять сотен, да с селений степных восемь сотен, да со всех городов конных охотников тысяча двести, да сколько-то на княжьих коней посадим. Мыслю, не менее тысячи таких будет. Всего вместе комонников получается двенадцать тыщь и пять с половиной сотен.

Опять гул в палате. Теперь гордо-одобрительный. Никогда не собиралась на Рязани такая конная сила. И, правда — много, подумалось Ратьше, но по сравнению с силой монгольской маловато. Почти семь находников на одного рязанца приходится. Ко всему у нас едва не треть охотников. Хоть с детства к коням приучены, но ездить на коне и биться на нем, да еще в едином строю, это большая разница. Боярские детские тоже разные есть: кого-то бояре учат прилежно, а кого два раза в год на конь с оружием да в бронях сажают для смотра княжеского. Чего-то, конечно, умеют и эти. Совсем неумех тиун княжеский выявит и будет нерадивому боярину солоно. Могут даже надела лишить. Но, все равно, боярские детские — та еще конница. Имел Ратислав возможность в том удостовериться в походах. Во всяком случае, Ратьшины степные стражники превосходили детских намного.

— Пешцов соберем, — тем временем, продолжал читать с бересты Митрофан, — тысяч семнадцать. Может чуть боле. Это тех, кого можно в поле вывести. Городовую стражу надобно на месте оставить. Кого-то еще из смердов оружных для опаски. Пять тыщь пешцов уже на засеках. Три тысячи на Рязанской стороне, две на Пронской. Все на том, — опустил исписанную бересту тиун.

Опять одобрительный гул. Не сила собирается — силища. Почти три десятка тысяч воев. Всего-то вдвое поменее, чем татар. Половцев бивали и гораздо меньшим числом. Может, и вправду отобьемся, забрезжила у Ртьши надежда. Из-за засек, может и получится… Татары пробились, правда, через Булгарскую засечную черту, но там они били всем войском. Всеми стапятьюдесятью тысячами. Здесь же их вдвое меньше. Да и русичи не булгары! А еще и Владимирцы с подмогой подойдут, да еще, может, Черниговцы! Пожалуй, впервые за два последних месяца полегчала ноша, которую, казалось кто-то взвалил Ратиславу на плечи. Радостью наполнилась грудь. Захотелось вскочить, забыть вежество боярское, свистнуть в восторге в два пальца, как мальчишке. Но, сдержался. А многие из молодых княжат не удержались: повскакивали, закричали восторженно, засвистел даже кто-то.

Опять поднялся со стола Юрий Ингоревич. На бескровных губах его играла слабая улыбка, но в глазах застыла тревога за сына, которого должно было отправлять в самое логово зверя. Глядя на вставшего князя, собрание понемногу затихло. Тот достал из-за пазухи свиток пергамента, поднял его над головой, произнес, возвысив голос:

— Сказывал уже, прислал Великий князь Владимирский грамоту. Обещает помощь прислать. Но исполчить воев надобно. Да еще много воев князь у Новуграда Нижнего держит — грозят оттуда татары. Ну да тамошнюю силу он трогать не будет: вдруг ударят, а войска во Владимире и без того хватает. Обещает князь прислать не менее пятнадцати тысяч комонников в помощь. Пойдут они по Москве-реке через Коломну. Через неделю-другую тронутся.

Князь Юрий помолчал. Погладил бороду. Снова заговорил:

— Черниговцы пока ничего не пообещали. Татар, что у их южных границ кружат, боятся. Пошлем к ним Коловрата, раз сам напросился. Пусть расскажет им про то, куда хотят ударить основные силы татарские. Может, все же, помогут чем. Так что сейчас главное для нас — время тянуть и силы собирать. Черту засечную новыми воями крепить.

Снова умолк Великий князь. Опустил голову, словно задумавшись о чем. Потом выпрямился, окинул взглядом палату, сказал негромко:

— Все на том. Теперь велите бить в вечевой колокол. Буду говорить с людом Рязанским.

Народ в палате начал подниматься, и возбужденно переговариваясь, двигаться к выходу. Когда Ратислав, Олег Красный и Коловрат переступали порог, с пристроенной к княжьему терему колокольни, ударил вечевой колокол.

Пока все трое трапезничали, на Спасской площади собрался народ, заполнивший все ее не малое пространство. Побратимы туда выходить не стали — чего толкаться. Поднялись на боевые полати тына, огораживавшего великокняжеский двор. С той его стороны, что выходила на площадь. Отсюда с высоты трех саженей все было видно, как на ладони. Пришлось чуть подождать. Вскоре из золоченых узорчатых дверей Спасского собора показалась процессия из думных бояр и церковников, которую возглавлял Великий князь. Все поднялись на высокий деревянный помост, с которого оглашались указы, произносились проповеди в набольшие церковные праздники и говорили речи на таких вот вечевых сходах. Князь Юрий вышел на край помоста и, возвысив голос, так что его хорошо слышали на всех концах площади, снял шапку и заговорил:

— Здрав будь, народ Рязанский.

Толпа всколыхнулась. Мужики сняли шапки. Бабы кивали, кто-то кланялся.

Князь помолчал, видно, собираясь с мыслями. Продолжил:

— Знаете, что враг стоит у наших границ. Враг страшный. Не бывало еще такого на Руси. Подступает он не только к нам. Крутятся отряды вражьи и у границ Владимирского княжества у устья Оки. Черниговский князь Михаил отписывает, что по его южным границам скапливаются полки татарские. Но главные их силы идут на нас. Сказывают разведчики, до семи десятков тыщь пришли под Онузлу и встали там станом. Послов вечор прислали. Требуют десятины во всем имуществе нашем и в людях то ж. Требуют воев наших под свои знамена, что б умирали за веру их поганую, убивали своих братьев во Христе. Требуют дев наших себе на утеху!

По толпе прошел ропот. Кто-то что-то крикнул. Что, Ратьша не разобрал. Ропот усиливался, переходя в тревожный гневный гул.

— Тихо! — раскатился княжеский рык.

Умел Юрий Ингоревич подчинять себе людей. И голос у него оставался хорош, не смотря на появившуюся в последние годы худосочность. Народ попритих, обратив все внимание на Великого князя. Юрий обвел площадь тяжелым взглядом, окончательно восстанавливая порядок. Потом веско сказал:

— Исполчаются силы Рязанские, Пронские и Муромские для достойной встречи злого ворога. Да вы сами видите стан у Черного оврага. Да еще у засечной черты силы собираются. Князь Владимирский помощь нам посылает. В Чернигов к свату мною гонцы посланы.

Князь замолчал, переводя дыхание, и снова зарокотал:

— Попробуем и замириться с погаными. Сами знаете, худой мир лучше доброй ссоры. Потому завтра отправляем к татарам большое посольство с дарами. Во главе его — сын мой старший Федор и брат Роман.

Снова замолчал князь. Видно не просто дались ему слова о сыне. Опять заговорил, уж не так громко:

— Но на мир особо рассчитывать нельзя. К войне надо готовиться. Потому! — голос Юрия Ингоревича снова начал набирать силу. — Указ даю! Исполчать все силы княжества Рязанского! Князьям и боярам собрать всех, кого смогут вооружить в дружины свои и привести их сюда под Стольный град. Городам княжества собрать полки городовые. Собрать туда всех, кто оружием владеет и вооружить из запасов. Всех оружных тоже отправлять сюда к Рязани, оставляя в городах только стражу малую. Монастырям всех иноков, кто к бою способен, исполчать и отправлять в Рязань во Владычный полк. Кузнецам ковать оружие с бронями денно и нощно. Отправить гонцов по селам и весям. Пусть будут готовы в городах укрыться аль в схронах. Кто может постоять за землю отчую, пусть тоже сюда собираются. Если есть оружие, пусть берут, коли нет — здесь подберем из кладовых княжеских.

Опять умолк князь. Заговорил снова. Без крика. Но на мертво затихшей площади слышно было каждое слово.

— Страшные времена грядут, люди. Надо встретить грозу всем миром. Крепите дух свой и тело свое! Вооружайтесь! Сбирайтесь в полки! Отобьемся от ворога, Бог даст!

Глава 11

Вторую половину дня до самой ночи шли сборы посольского обоза. Делалось все в спешке, ибо монгол, который отправлялся обратно в татарский стан, заявил, что ждать никого не будет и с утра пораньше собирается в путь. Успели. Еще до света пять телег, загруженных дарами, стояли на площади Великокняжеского подворья. Здесь же собралась сотня гридней, наряженная для сопровождения посольства и Ратьшина полусотня степной стражи. Ратислав возвращался на засечную черту. Великий князь вчера велел ему ехать вместе с посольскими. Мол, заодно проводишь послов до границы. Лишней охраны не бывает. Тем более, ценностей в телегах много — для лихих людей великий соблазн.

Ратьша с Первушей поднялись, когда утро даже еще не брезжило. Быстро умылись, поели, вышли во двор. За ночь основательно подморозило. Плахи мостовой, крыши, бревна частокола покрывал густой иней. Погода стояла ясная. Начинающая блекнуть, на фоне светлеющего неба убывающая луна спускалась за городскую стену. Уже оседланные кони стояли у коновязи, хрупая овсом из привязанных к мордам торб. Ратислав подошел к своему Буяну, проверил подпруги, потрепал жеребца по гриве. Тот мотнул головой в его сторону, ласкаясь.

На крыльце появился княжич Федор в окружении кучки женщин: молодой супруги Евпраксии, матери Анны Всеволодовны, бабки Великой княгини Агриппины Ростиславовны и трех младших сестер. Женщины всхлипывали, Евпраксия с рыданиями то и дело висла у мужа на шее. Тот ласково, но решительно избавлялся от объятий, но миг спустя, снова вынужден был успокаивать прильнувшую к нему гречанку. Тут же крутился и его младший брат, двенадцатилетний княжич Андрей, с завистью поглядывавший на облаченного в парадный доспех Федора. Так, облепленный женщинами, он спустился к коновязи, взмахом руки поприветствовал Ратислава. Чувствовалось, что княжичу неудобно перед Ратьшей и гриднями за такие вот проводы, но поделать он ничего не мог. К счастью вскоре на крыльце появился Великий князь. Спустившись на мостовую двора, он вызволил сына из женских объятий и, приобняв его за плечи, подвел к Ратьше. Видимо, последние напутствия он решил дать ему в присутствии воеводы степной стражи. Да и самому Ратиславу, наверное, хотел что-то сказать. Так и оказалось.

— Тебе вначале скажу, Ратьша, — начал Юрий Ингоревич. — Проводишь со своими воями княжича до самих татарских дозоров, что вокруг их стана. Дальше не суйся, только убедись что дозорные поняли, что послы перед ними. Не напали бы. Но тут посланник татарский должен им объяснить, — сам себя успокоил князь. — Плохо, что толмача своего с татарского нет. Гунчака не пошлешь — казнят его сразу монголы, как предателя. Несколько гридней по-половецки лопочут. Может, сумеют объясниться спервоначалу. А уж после найдут у себя в стане толмача, я чаю.

— У меня же Осалук по-татарски немного разумеет, — хлопнул себя по лбу Ратислав.

— Славно. Отдай его Федору.

— Хорошо, княже.

— Как заедет Федор в стан, далеко не уходи, — продолжал Великий князь. — И людей под рукой держи, как можешь больше: вдруг с боем посольству нашему из татар пробиваться придется. Поможешь вырваться. Но с этим осторожно, что б не подумали татары, что зло какое против них умышляешь. Ну, да не мне тебя учить.

— Понял, княже, — кивнул Ратислав.

Обернулся к княжичу, сказал:

— Балку у Онузлы помнишь? На правом берегу речки на пару верст ниже по течению. Ивняком заросла. Уток с тобой еще там били. Помнишь?

Федор кивнул.

— Там ждать тебя будем. Укрыться есть где.

— Ладно, — еще раз кивнул Федор.

Князь Юрий повернулся к сыну.

— Теперь с тобой. Вечор между нами много чего было переговорено. Как себя у татар вести, чего говорить, о чем молчать. Еще раз повторю: дядю своего князя Романа к Батыю не бери, когда тот к себе призовет. Нет лада меж нами. Да и тебе не простит он того, что на великий стол вместо него сядешь. Может Роман какую-нибудь подлость сделать. Сказать чего не надобно, или сделать. Умен брат и хитер. Вон как повернул все, когда послом его к татарам назначил — тебя с собой вынудил отправить. И ведь так сказал, что не откажешь.

Юрий замолчал, зажав в пятерне бороду и сокрушенно качая головой.

— Понял я, батюшка, — подал голос Федор. — Все сделаю, как велишь.

— Постарайся, сыне, — вздохнув, ответил Великий князь. — Но помни: две недели тебе там быть, не боле. К тому времени, чаю, Владимирцы подойдут и княжества наши полностью исполчатся. Воевать не начнем, пока ты не вернешься, но до татар могут слухи дойти, что помощь к нам пришла и замиряться мы не хотим. И вот тут сделать они с вами могут все, что угодно. Потому повторю — две недели в татарском стане, не боле. Потом под любым предлогом уезжайте. Не получится добром, пробивайтесь с боем. Хорошо бы вам с Ратьшей перед тем снестись, если получится, что б тот к встрече подготовился. Ну а ежели не получится, ты, Ратислав, будь готов к тому, что Федор с посольством прорываться будет, каждую ночь, как только две недели их пребывания в татарском стане истечет. Почему ночь? Потому, как ночью, думаю, прорываться будет способнее.

Ратислав согласно кивнул.

— Сделаю, княже.

— Вот и ладно, — вздохнул Юрий Ингоревич.

В ворота княжьего подворья влетел всадник. Осадил коня вблизи Ратислава и князя с княжичем, спрыгнул с седла, в два прыжка подскочил к Юрию Ингоревичу, возбужденно выдохнул:

— Татарин в дорогу отправляется, княже. В седла уж сели. Как бы вперед не уехал.

Князь недобро усмехнулся, глянул на Ратислава, сказал:

— Далеко не уедут. Так, воевода?

— Догоним, придержим, — отозвался Ратьша. — Никуда не денутся. Да и сами, должно, не блаженные — поопасаются по чужой земле в малой силе ехать. Сколько людей-то с ним?

— Так, десяток всего, — ответил гридень.

— Вот и я о том. Дождутся.

— И все ж, тянуть нельзя, — сказал князь Юрий. — Чего посла татарского злить. От него, может, много чего в стане у монгол зависеть будет. Сбирайтесь, прощайтесь. А брат Роман где? — огляделся он кругом. — Встал хоть? А то еще и его ждать!

— Нет, идет, — кивнул Ратислав на показавшегося из гостевых покоев Коломенского князя, облаченного в полный доспех.

Романа сопровождали трое ближних людей. Это к той полусотне гридней, что он брал с собой в посольство. Даже не глянув на брата с племянником, Коломенский князь запрыгнул в седло своего скакуна и разобрал поданные служкой поводья. Потом запахнул на груди налатник из волчьей шкуры и, махнув своим, уже сидящим в седлах гридням, тронул коня на выезд к воротам. Князь Юрий проводил его тяжелым взглядом, потер тыльной стороной ладони лоб, приобнял Ратьшу и Федора, молвил негромко:

— Ну, езжайте. Все что нужно, сказано.

Потом крепко обнял Федора. Что-то шепнул ему на ухо. Оттолкнул от себя. Отвернулся. Княжич вскочил на подведенного к нему коня. Евпраксия, до сих пор не решавшаяся подойти к прощающимся мужчинам, вскрикнула раненой птицей, метнулась к мужу и обхватила его сапог. Прижалась щекой. Платок княжны сполз на шею, обнажая растрепавшиеся, черные, как смоль волосы.

— Все, все, Евпраксиюшка, — гладил ее по простоволосой голове Федор. — Все. Пора мне. Вернусь скоро. Не плачь.

Он мягко расцепил ее судорожно сжатые пальцы. Склонился с седла, поцеловал в мокрую от слез щеку. Княжна, зажав рот рукой, отступила, поскользнулась на покрытых инеем плахах вымостки, чуть не упала. Ратислав, еще не севший на коня, подскочил, поддержал. Федор дернул повод. Его жеребец, всхрапнув, поднялся на дыбы, развернулся на задних ногах и вскачь вылетел из подворья. Гридни княжича, пришпорив коней, поспешили за ним. Ратьша выпустил Евпраксию из объятий. Та повернулась к нему, глянула огромными в пол-лица нездешними глазами полными слез и боли. Прошептала:

— Сбереги его, Ратьша. Сбереги.

Голос Евпраксии пресекся от подступивших рыданий. В груди Ратьши возник колючий комок, не дающий говорить. Он сглотнул. Просипел беспомощно:

— Мне ж не велено с ним в татарский стан. Вблизи только ждать…

— Сбереги, — заклинала княжна. — Я знаю — ты можешь. Сбережешь?

Взгляд ее стал требовательным. Ратислав кивнул, а что ему оставалось.

Татарский посол, конечно же, никуда не уехал. Куда бы он делся. Одиннадцать татарских всадников ждали их на холме сразу за Черным оврагом. Ратислав со своими людьми, выехавший с княжеского подворья последним, обогнал телеги с дарами, отряды Федора и Романа и первым добрался до них. Осалук, едущий рядом, по-монгольски поприветствовал степняков. Их старший буркнул что-то одному из своих и высокомерно отвернулся. Тот, кому было приказано, выехал навстречу, что-то сказал половцу.

— Спрашивают, где им ехать, — перевел Осалук.

— Пусть за нами пристраиваются, — приказал Ратьша. — Будь рядом с ними. Мало ли чего понадобится. Угождать старайся. Может пригодится Федору этот посол у татар. Слушай, о чем говорят. Чего интересного услышишь, мне обсказывай. Понял ли?

— Понял, боярин, — хитро прищурил глаза Осалук.

— Ступай.

Половец отъехал к татарскому отряду.

— Могута, — обратился боярин к ближнику, остановившемуся рядом. — Веди наших впереди. Татары пусть идут следом. Присматривай за ними — мало ли. А я пока с княжичем поеду. Да и за телегами присмотреть надо.

— Понял, — кивнул тот. — Сделаю. Не тревожься.

Могута повернул коня и дал ему шпоры. Жеребец поскакал вперед по дороге. Ратьшины вои пристроились следом. Сам боярин отъехал в сторонку, пропуская мимо себя татар, обоз и гридней князя Романа. Федор со своими людьми поотстал. Пришлось подождать. Когда полусотня княжича на рысях поравнялась с Ратиславом, он заметил, что из полуденных ворот вылетел еще десяток всадников. Подгоняя лошадей, они понеслись к холму, где остановился боярин и подъехавший к нему княжич. Федор всмотрелся в скачущих всадников. Сказал:

— Олег, вроде, впереди. Отец чего-то забыл? Послал догнать?

Ратислав пожал плечами. Чего гадать? Сейчас все узнаем. Отряд прогрохотал по бревнам моста через речку Черную и начал подниматься на холм. Во главе его, действительно, скакал Олег Красный. Поднялись всадники на холм быстро, и вскоре князь Переяславский осадил коня рядом с княжичем и боярином.

— Отец чего-то хочет передать? — сразу спросил Федор.

Сияющее, разгоряченное скачкой лицо Олега приобрело озадаченное выражение. Потом он понимающе хохотнул, ответил:

— Нет, брат, ничего передавать не велено. Просто отпросился с Ратьшей на засечную черту. Чего мне тут. Тиуны да воеводы сами с боярами да воями разберутся — скука! А я там, у границы побуду. Может, первым с татарами схлестнусь, коль повезет.

— Рад тебе, брате, — улыбнулся княжич Федор. — Веселее дорога будет.

— И я рад, — поприветствовал Олега Перуновым знаком Ратислав. — Едем, а то наши далеко вперед ушли.

Отряду приходилось подравнивать скорость под обозные телеги. Потому ехали не быстро. Короткий предзимний день шел к концу. К сумеркам едва успели добраться до Крепи. Мелания, не ждавшая Ратьшу обратно так скоро, тем не менее, подсуетилось и вскоре стол в трапезной был накрыт. Стол богатый — год выпал урожайный, в закромах всего хватало. Гридням накрыли в просторных сенях — все они в трапезную не влезали. Татар же посадили с собой — обижать их не стоило. На скамьях, было видно, татары чувствовали себя неуютно — как и половцы привыкли, видать, сидеть, поджав ноги, на шкурах в своих юртах. Но ничего, усидели.

Выпили, закусили. Еще выпили. Навалились на еду — с морозца да с дороги животы подвело не в шутку. На обеденный привал, по согласию с татарами не останавливались — чего зря тратить и так короткое светлое время. Насыщаясь, Ратьша поглядывал на степняков. Те ели много и жадно. В основном мясо и сыр. На хлеб и рыбу вообще внимания не обращали. К медовухе, впрочем, прикладывались часто — видно еще раньше распробовали сей напиток. Захмелели татары быстро. Загомонили о чем-то своем. Сидящий рядом с послом Осолук, внимательно прислушивался к их разговору, не забывая подливать медовуху в опустевшие чаши. Князь Роман за время пути помягчел. Даже перекинулся несколькими фразами с Ратиславом и Олегом. С Федором не говорил, но уже и не отворачивался. За столом, влив в себя несколько чаш медовухи и утолив первый голод, совсем размяк, вступил в разговор молодых князей и Ратислава. Шутил добродушно. Потом заговорил с Федором о том, как им себя вести в татарском стане. Слава богам! Подумалось Ратьше. Хуже нет, когда без согласия делается какое-то дело. Особенно такое важное, как это вот посольство.

Поговорив с Федором, Роман Коломенский попытался разговорить через Осолука татарского посла. Тот вначале воротил нос, но потом, слово за слово начал поддерживать беседу и вскоре, вообще, разразился хвалебной речью — какой он, Онгул (так звали посла), великий воин и как близок он к великому Джихангиру. Суть того, что говорил монгол, через пятое на десятое переводил Осолук. Князь Роман внимательно прислушивался к переводу. До Ратислава, сидевшего далековато от татар, долетали только отдельные слова.

Пир длился и длился — предзимний вечер долог. Роман и Онгул уже сидели полу обнявшись и что-то говорили друг другу. Осалук пытался переводить, хоть перевод им, похоже, уже был не очень и нужен. Голова у Ратьши тоже плыла, но он старался все подмечать. Роман хочет подружиться с татарином. Молодец! Может пригодиться для дела. Федору бы еще к татарскому послу подластиться. Но, глянув на княжича, Ратислав понял, что о таком и мечтать не стоит: Федор смотрел на обнимавшихся князя и посла с нескрываемой брезгливостью. Да, плохой из княжича посол. Понятно, что Великому князю деваться было некуда, потому и отправил сына, но главой посольства тогда надо было назначать, все же брата, отодвинув гордость и обиду. Вот этот прирожденный переговорщик.

Потом захмелевший Олег начал говорить обидные слова татарам. Посол, занятый беседой с князем Романом, вначале не обращал внимания на разгорячившегося русского, но Олег, видя это, заговорил громче и Онгул начал интересоваться у Осалука, что хочет сказать русский князь. Хитрый половец, ответил что-то и посол, вроде, успокоился. Олег начал подниматься из-за стола, намереваясь подойти к татарину поближе. Ратислав приобняв побратима за плечи, усадил его на место и, подлив в чашу меда, выпил с ним за победу над ворогами. Дождавшись, когда князь осушит чашу, кликнул Меланию, кивнул незаметно на Олега. Мамка исчезла ненадолго, а потом появилась с двумя дворовыми девками. Те с шутками и игривым смехом вывели князя из-за стола и увели его в гостевые покои. Татары проводили девок завистливо-похотливыми взглядами. Ратьшу от того аж передернуло. Ох, нельзя пускать сюда незваных пришельцев, ох, нельзя.

Когда еще две девки зашли в трапезную и стали убирать грязную посуду, один из татар не удержался и, ухватив одну из них за талию, попытался усадить себе на колени. Та взвизгнула, попыталась вырваться, но татарин оказался цепок. Одной рукой удержал ее на коленях, а вторую запустил в вырез сарафана. Такого не мог снести и Ратьша. Не говоря уж о Федоре. Оба вскочили, сжали руки на рукоятях ножей: мечи и сабли по обычаю были оставлены в оружейной в сенях. Князь Роман, глаза которого неожиданно стали совсем трезвыми, тронул за плечо татарского посла, что-то сказал негромко. Осалук перевел. Совсем пьяненький Онгул собрался, глянул на расшалившегося воина, грозно прикрикнул на него. Тот неохотно отпустил девку, прижал правую руку к груди, поклонился начальнику. Ратислав сел на место. Надавив на плечо Федору, усадил и его. Подивился про себя: надо же — пьяный, распаленный похотью татарин, сразу подчинился. Сумел бы он, Ратьша вот так одним словом осадить своего пьяного возжаждавшего любви воя? Подумал и честно признался себе — далеко не всякого. Видно, приучены к порядку воины в монгольском войске. Для монголов это хорошо, для русских — плохо.

Пир помалу угасал. Татарский посол уже улегся на сложенные на столе руки и сладко спал. Его воины тоже начали клевать носами. Один из них, с ухватками командира — видно, десятник — который пил совсем немного и оставшийся до сих пор довольно бодрым, подошел к Осалуку, тоже изрядно набравшемуся, и спросил у него что-то по-своему. Половец кивнул, с трудом поднялся из-за стола, пошатываясь, подошел к Ратьше, спросил:

— Татары спать просятся. Спрашивают, где им лечь.

Памятуя, что случилось с дворовой девкой, Ратислав кликнул воев, из своих, из Крепи. Велел им отвести татар спать в людскую. Степняки аккуратно, почти нежно вытащили из-за стола своего начальника и на руках отнесли его в назначенное им для ночлега место.

На следующий день тронулись в путь, когда уж совсем рассвело. Никто не торопился — вчерашний пир давал о себе знать. Позавтракали, опрокинули по паре чаш медовухи. После того и выехали. Дождавшись, когда отряд с обозом вытянется из крепости, Ратьша подошел к стоящей в сторонке Мелании.

— Слушай мамка. Слушай внимательно. Не знаю, удастся ли еще сюда вернуться — война грядет. Послал, правда, князь Юрий сына своего на переговоры с татарами, вот только вряд ли толк в том будет. Потому попервости оборужи пешцов, которых мы должны в войско княжье выставить, и отправь их в Рязань. Кого исполчать, кого над ними старшим ставить — сама знаешь.

Мелания кивнула.

— Дальше, — продолжал боярин. — Раздай оставшееся оружие мужикам из усадьбы и села. Из деревень моих. Пусть настороже пребывают. В готовности в крепости укрыться. Кто знает, может мелкие татарские отряды как-то через засеки просочатся. Да и лихие люди под это дело могут начать шалить. Но ежели поляжем мы на засечной черте, и татары сюда прорвутся, в Крепи не затворяйтесь — не отсидитесь. Много их. Крепость наша им на один зуб. Сгинете зря.

Мамка прикрыла рот ладонью, горестно покачала головой, сказала с протяжным всхлипом:

— Неужто так страшно все, Ратиславушка?

— Страшно, родная. Так страшно, что никогда такого еще не бывало. Потому, собери и упакуй все ценное. И смердам в селе и деревнях скажи. Как станет ясно, что не удержали мы поганых, собирайте скарб, скотину и уходите вниз по Проне. В наших лесах спрятаться не получится — редковаты, потому добирайтесь до Оки и хоронитесь на ее левобережье. Там есть где укрыться. Еды с собой берите побольше — кто знает, сколько отсиживаться придется.

— Так может нам в Рязань лучше податься, родимец? — перебила Мелания. — Места там много, стены крепкие.

— Мыслю, не устоит и Рязань, — покачал головой Ратислав. — Они Биляр Булгарский в две недели взяли. Нет. За Оку уходите. Мужичков оружных, которые захотят за землю родную постоять, можешь туда отпустить. Но, помни — почти на верную смерть их отправишь. Так вот, ежели реки к тому времени еще не встанут, на лодьях плывите. Но, то вряд ли: рекам свободными быть дней пять еще, много — неделю. А мы только в пути дней пять будем. Потом переговоры. Воевать татары начнут дней через десять, не раньше. Так что реки точно встанут. И снег уж ляжет. Потому сани готовьте. И не тяните: татары быстро скачут, догнать могут вас со скотиной да с обозом. Я постараюсь гонца прислать, упредить, когда совсем все плохо станет. Может даже сам смогу заскочить. Но, кто знает, получится ли? Война…

Ратислав помолчал. Окинул взглядом Меланию, сжавшуюся, ставшую словно меньше ростом, с блестящими от слез глазами.

— Не горюй, мамка. Сделаешь все, как я сказал, так может, и свидимся еще.

— Да что ты, Ратиславушка, о нас-то. Мы укроемся, схоронимся. Ты-то как?

— Ничего, — вымучил Ратислав улыбку. — Ты ж знаешь, я заговоренный. Ништо со мной не случится. Себя сбереги и людей. И давай прощаться, мамка — наши уж далеко отъехали.

Ключница уткнулась лицом в медвежий мех налатника на груди Ратьши, затряслась от рыданий.

— Ничего, мамка. Ничего. Хорошо все будет. Не плачь.

Мелания отстранилась, утерла глаза кончиком платка. Остро глянула на боярина.

— Оберег на тебе ли?

— На мне. Он всегда на мне.

— Вот и ладно, — прерывисто вздохнула мамка. — Не снимай его теперь ни на миг.

— Ладно, — кивнул Ратьша. — Не буду. Пора мне.

Мелания долгим запоминающим взглядом посмотрела на Ратислава, погладила его по плечу, кивнула.

— Ступай, княжич.

Ратьша открыл уже, было, рот, чтобы привычно возразить против такого титулования, но смолчал. Расцеловал мамку в мокрые от слез щеки, развернулся, вскочил на Буяна и двинулся на выезд из крепости. У ворот оглянулся. Мамка стояла на том же месте, глядя ему в след. Потерявшая свою обычную уверенность, вся какая-то жалкая. Боярин прощально взмахнул рукой и дал шпоры жеребцу.

Догнал отряд уже на лесной дороге. Поравнялся с князьями, ехавшими теперь вместе, словно и не пробегала меж Романом и Федором черная кошка. Олег, глянул вопрошающе на побратима: все ли ладно? Ратислав успокаивающе кивнул: хорошо все. Ехали молча. Говорить не хотелось — язык сушило похмеле. Погода испортилась. Солнце закрыли серые мутные облака, поднялся резкий пронизывающий ветер, несущий редкие сухие снежинки. К середине дня снег усилился, и скоро его насыпало столько, что он полностью покрыл замерзшую дорожную грязь. Хотя, особо сильные порывы ветра иногда сдували порошу с дороги, вновь являя глазам черные тележные колеи. Под копытами легкий сухой снег тоже разлетался в стороны, так что за отрядом тянулась черная полоса обнажившейся ледяной грязи, впрочем, быстро исчезающая, заметаемая поземкой.

На ночлег остановились засветло: метель все усиливалась. Ночевали в придорожной деревеньке в пять дворов. Селить татар отдельно Ратислав поопасался, в чем его поддержал и князь Роман. Потому на ночлег их определили вместе с тремя десятками гридней. Ужин готовили из своих запасов: для жителей деревеньки накормить почти две сотни здоровых мужиков было бы слишком накладно. Лошадям тоже задали овса из телег. У местных взяли только сена для татарских лошадок, которые к овсу оказались, не приучены.

До Черного леса добирались три дня: и день короток и телеги шли не быстро. Воинский лагерь здесь стал заметно больше, по сравнению с тем, который Ратислав покидал, увозя в Рязань татарское посольство. Заночевали здесь в лагере. Поутру вошли в лес, миновали засечную черту. За день пройти его не успели. Пришлось ночевать в небольшом овражке, укрывающем от холодного ветра. Спать улеглись в наскоро сооруженных из лапника шалашах, постелив на землю тот же лапник и укрывшись овчинами. Татары такой ночлег перенесли легко, без какого-то недовольства. Поутру на лошадей сели бодрыми, выспавшимися. Видно привычны были и не к такому. Да, сильный народ. И холод им не страшен. Половцы гораздо хлипче. Вон Осалук весь трясется, осунулся, круги под глазами — не выспался. Правильно: к этому времени года половецкие стойбища перебираются далеко на юг, к берегам Русского моря. Там и зимуют. А татарам хоть бы что. Нелегко будет воевать с ними.

Миновали лес к полудню пятого дня пути. Остановились в деревне, которую тогда, ранней осенью отряд Ратьши, высланный в разведку, миновал не задерживаясь. Деревня оказалась пуста — видно, жители успели вовремя уйти. Строения целы, для ночлега вполне годились. Выставили стражу: здесь уже можно было ждать встречи с татарскими разъездами. Зажгли очаги, приготовили нормальный ужин. Князья, Ратислав и прочий начальный люд отряда собрались в самой большой избе. Пригласили и Онгула с его охраной. Разместились все, пусть и с некоторым трудом. Выставили мех с медовухой, накрыли стол по-походному, но обильно. Снова пили, ели. Снова князь Роман говорил татарскому послу льстивые речи. И, надо сказать, преуспел в том: похоже, стал татарину почти другом. В этот раз татар уложили спать отдельно в небольшой избе.

Наутро, едва тронулись, впереди на взлобке заметили всадников.

— Не наши, — доложил подскакавший дозорный.

— Надо вперед ехать, — предложил Ратьша. — И посла с собой брать, чтобы не вышло чего. Пусть сразу предупредит своих, что с миром идем. Я с ним поеду.

— Добро, — согласился князь Роман. — Я с вами — Онгул мне почти что братом стал.

Он обнажил зубы в ухмылке.

— Дозволишь ли? — это уже к Федору, как старшему в посольстве.

В голосе Романа прозвучала легкая насмешка. Княжич, видно, решил ее не замечать. Кивнул.

— Езжайте.

Ратислав и Роман, прихватив с собой Осалука, подъехали к сбившимся в кучу татарам. Осалук сказал что-то Онгулу. Тот радостно улыбнулся и выехал вперед. Обернулся к охране. Гаркнул по-своему. Видно, приказал оставаться на месте. Потом приглашающе махнул рукой князю Роману и пришпорил коня, направляя его к татарскому разъезду. Ратислав, Роман и Осалук поскакали следом. Когда до татарского разъезда в десяток всадников осталось саженей триста, Онгул перевел коня на рысь, а потом и на шаг. Ратьша со спутниками держались позади. Разъезд оказался не татарским — половецким. Из тех половцев, что покорились монголам и были забраны в монгольское войско. Они, держа наготове луки с наложенными стрелами, двигались навстречу. Посол, порывшись у себя за пазухой, вытащил наружу, блеснувшую серебром пластинку, висевшую у него на шее. Сбросив меховую шапку, стянул цепочку через голову, поднял пластинку вверх и так, держа ее на вытянутой руке, двинулся дальше. Ратьша, Роман и Осалук поотстали. Половцы, успокоились. Убрали луки. Один из них, видно старший, пришпорив коня, выехал навстречу Онгулу. Саженях в пятидесяти впереди они сошлись. Половецкий десятник, разглядев пластинку поближе, соскочил с коня, сдернул шлем, надетый на меховую шапку, и согнулся в поклоне. Татарский посланник обернулся и приглашающе махнул рукой. Роман и Осалук пришпорили коней. Ратислав же, привстав в стременах, помахал над головой снятым шлемом, подавая сигнал своим двигаться дальше. Потом, пришпорив буяна, догнал Посла с князем Романом. Роман через Осалука о чем-то спрашивал Онгула. Половец переводил. Увидев, догнавшего их Ратьшу, Коломенский князь сказал:

— Вот, пытаю татарина, что за штуку такую серебряную он половецкому десятнику показал. Видел, того сразу из седла вынесло. Кланяться начал.

Осалук как раз закончил переводить вопрос князя. Татарин, уже успевший повесить серебряную пластинку на шею, снова вынул ее из-за пазухи, показал и сказал только одно слово:

— Пайцза!

Роман хмыкнул недоуменно.

— И чего? Что за пайцза? Толком он может объяснить?

Осалук снова заговорил с послом. На этот раз Онгул разразился целой речью, то и дело самодовольно улыбаясь и тыкая себя большим пальцем в грудь. Туда, где висела, опять спрятанная пайцза. Осалук внимательно выслушал и перевел:

— Такие пластинки монголы дают самым доверенным и заслуженным своим людям. Для исполнения разных поручений. Любой монгол, или их подданный, которому покажут такую вот пайцзу, должен сделать все для ее владельца. В противном случае ему грозит смерть. Пластинки бывают из дерева, кости, меди, бронзы, серебра и золота. Чем важнее человек, тем дороже материал, из которого делают пайцзу. Важнее серебряной, как у Онгула, только золотая.

— Вон чего… — протянул князь Роман. — Хорошая штука эта пайцза. Полезная.

Позади нарастал топот копыт. Это оставшиеся дожидаться результатов переговоров, гридни и татары с Федором и Олегом во главе, догоняли их. Вскоре князь с княжичем поравнялись, с едущими не спеша, Онгулом, Романом и Ратьшей. Князь Роман снова заговорил с татарским послом. Потом обратился к Федору:

— Ну, что, племяш, татарин говорит, что дальше поедут только посольские с обозом. Кстати, не сильно телеги отстали?

— Нет, — отозвался княжич. — Вон они. Едут потихоньку. Половину своих людей там оставил для охраны.

— Тогда — ладно, — кивнул Роман. — Ратьша, Олег, давайте прощаться. Татар злить не будем. Возвращайтесь. Осалук, — это уже толмачу, — скажи татарину, что б подождал чуток.

Половец перевел. Онгул кивнул и придержал коня.

— Ну, прощай, племяш, — обратился князь Роман к Олегу Красному. — Кто знает, доведется ли еще свидеться. Сам знаешь, в самое логово зверя едем. Прости, если что не так меж нами было.

Олег, искренний, как всегда, расчувствовался. Даже слезы на глазах заблестели.

— Прощай, дядя, — порывисто вздохнув, сказал он. — Не было, вроде, меж нами разлада. И ты меня прости, коль чем когда обидел.

Князья обнялись, похлопали друг друга ладонями по спинам. Разъяли объятия. Роман Коломенский повернулся к Ратиславу.

— Не поминай лихом, боярин. Прощай.

— Прощай, князь, — поклонился Ратьша. — Удачи вам.

С Ратиславом Роман обниматься не стал. Отъехал в сторонку, давая попрощаться с Федором. Княжич, услышав, что пора расставаться, как-то сник, в глазах его проклюнулась плохо скрытая тоска. Олег, увидя это, легонько стукнул его кулаком в пластинчатый доспех на груди, сказал, бодря:

— Не унывай, брат! Делай свое дело! Не бойся ничего! Мы здесь рядышком будем. Вон в этой деревеньке. Верно, Ратьша?

— Верно, — кивнул Ратислав. — И помни, что отец говорил: две недели у татар, не боле. Потом вырывайтесь, хоть как. Мы поможем. Веди себя там осторожно. Слушай советов дяди — он в этом деле поднаторел, сам видишь. Но и доверяй ему с оглядкой.

Последние слова Ратьша сказал совсем тихо, что б Роман, восседавший на бьющем копытом коне неподалеку, не услышал. Княжич кивал и как-то жалобно смотрел, то на Олега, то на Ратьшу. Сердце сжималось от этого взгляда.

— Сбереги себя, Федор, — добавил Ратислав. — Помни, что ждут тебя дома.

Княжич опять кивнул. Опустил голову, с силой потер ладонью лоб, поднял глаза. Теперь это снова был уверенный в себе, готовый положить жизнь за своих близких и за родной город, Федор.

— Прощайте, братья, — чуть хрипловато сказал он. — Не поминайте лихом.

Он порывисто обнял сначала Олега, потом Ратислава, рванув повод, развернул своего жеребца и, ударив его шпорами, поскакал вперед, оставляя слева от себя бледное, почти уже зимнее солнце.

Глава 12

Ратьша со своей полусотней степной стражи остановился в той же брошенной деревне у опушки Черного леса. Полусотня под рукой у него, правда, была только первые два дня. Как только они вернулись в деревеньку, проводив Федора с князем Романом к татарам, Ратислав отправил в воинский стан, раскинувшийся за лесом, гонца с приказом выступить к нему пяти сотням степных стражников в полном вооружении и с заводными конями. Спустя два дня они прибыли. Боярин разместил воев по избам с наказом не бродить по деревне и, вообще, лишний раз из жилья не высовываться. Нельзя было показать истинное число собравшегося здесь войска, чтобы не раздражать татар. Большую часть лошадей спрятали в лесу неподалеку от опушки, благо, до леса было меньше полуверсты. При неожиданном нападении, конечно, не добежать, но Ратьша выставил дальние дозоры, которые должны предупредить заблаговременно о приближающейся опасности. Конечно, дозоры могут и прозевать ночное нападение, но на войне приходится с этим мириться. Если даже и застанет враг врасплох, заперевшись в окруженных частоколом дворах, воины Ратислава дорого продадут свои жизни. А может, даже смогут и отбиться, ежели врагов окажется не слишком много, ведь они не будут знать истинного числа рязанцев, расположившихся здесь.

Олег Красный со своим десятком тоже остался. Ратьша не возражал — веселее ждать. День тянулся за днем. Никаких известий от посольства не имелось. Долгими вечерами в большой избе собирались Ратьша, Олег, Могута и сотники, прибывших сотен. Стол накрывал Первуша. Закончив суетиться, он присаживался у краешка стола, слушал, о чем говорят старшие. Вскакивал и подносил закуски и выпивку, если требовалось, потом опять садился и слушал. Переговорили много о чем. Но больше о предстоящей войне. Все собравшиеся, кроме князя Олега, уже сталкивались с татарами, когда Ратислав решил шугнуть обнаглевших находников. Сходились в том, что, как воины они, конечно, посильнее половцев, но не слишком. В рукопашную, правда, с ними не сходились, но и тут вряд ли они намного тех же половцев превосходят. В общем, воевать с ними можно. Можно и бить. Вот только много их, это — да… Ну, да из-за засек, может, и получится отбиться.

Монголы особо не тревожили. За седьмицу раза три маячили вдалеке их разъезды, но к Рязанским дозорам не приближались, держась на почтительном расстоянии. Так в ожидании прошло десять дней. На одиннадцатый ближе к вечеру дозорный принес весть: с полудня приближается отряд в полсотни воинов. Не татары — русские. Неужто посольство возвращается? Но почему тогда полусотня? Должна быть сотня: полста гридней князя Романа и полста княжича Федора. Ратьша приказал оседлать коней и вскоре он, Олег и Могута мчались навстречу приближающимся всадникам. Проскакали пару верст, прежде чем увидели на гребне увала, движущийся отряд. Когда до него оставалось с версту, от отряда отделились двое верховых.

Князя Романа Ратьша узнал, когда до скакавших навстречу оставалось саженей сто. Коломенский князь был в доспехе, все в том же волчьем налатнике, но без шлема. Вместо него большая меховая шапка. Такие, только попроще, Ратислав видел на татарских послах. Конусовидный кожаный верх. Два куска меха закрывают уши и шею до плеч, кусок спереди загнут на лоб. Теплая штука, должно быть. И удобная. Татарский подарок? Должно — так.

— Здрав будь, боярин, — радостно, словно увидел близкого родственника, поприветствовал, Ратьшу, подъехав, князь Роман. — Здрав будь князь Олег, — это князю Белгородскому.

— И тебе здравствовать, княже, — кивнул Ратислав. — Почему один? Где Федор?

— Ну, ты сразу быка за рога, — не переставая радостно скалиться, ответил Роман. — Все расскажу. Давай до деревеньки доедем, попотчуешь нас — с утра не евши, как от татар выехали. Баньку бы истопить. Осталась, чаю, банька в деревне? Две седьмицы с лишним не мылись, смердим, как те же татары. Эти, похоже, вообще никогда не моются.

Князь Коломенский хлопнул боярина по плечу и легкой рысью двинулся к деревне, где стояла Ратшина полутысяча. Ратьша, Олег и Могута развернули коней и пристроились по бокам от Романа и его ближника. На попытки разузнать о посольстве Коломенский князь только отшучивался. Поняв, что ничего пока он не скажет, Ратислав и Олег прекратили расспросы. Молча доехали до деревни. Одна баня как раз оказалась натоплена, и Роман с ближником сразу отправились туда. Парились долго. За это время Первуша с двумя помощниками накрыл на стол в старостиной избе, а Олег с Ратиславом извелись в ожидании. Наконец Роман со спутником ввалились в избу. Распаренные, довольные. Уселись за стол. Первуша подсуетился: разлил медовухи в чаши, налил в тарелки похлебки из дичины, настрелянной в степи, пододвинул поближе свежевыпеченный хлеб, нарезанный крупными ломтями. Ратьшин мечник оказался мастером на все руки: приноровился печь хлеб из прихваченной для кулеша муки. Печи же в деревне оказались в полной исправности. Пеки, вари, парь чего душе угодно.

Приезжие выпили, принялись за похлебку. Выхлебали, еще выпили, приступили к жаркому из степной косули. Умяли его. Еще приложились к чашам. Олег и Ратьша, изнывая от нетерпения и тревоги, отщипывали кусочки хлеба, жевали нехотя: ели недавно. Торопить гостей, однако — показать невежество. Терпели. Наконец князь Роман насытился, отвалился от стола, прислонившись к бревенчатой стене.

— Так что с княжичем, с посольством? — не выдержав, спросил князь Олег.

— Да хорошо все, — сыто рыгнув, проворчал Роман. — И с посольством и с Федором.

Сделал знак Первуше: мол, плесни еще в чашу. Тот налил медовухи до краев. Коломенский князь, не спеша, смакуя, выпил, потянулся.

— Ух! Хорошо! Знали бы, как эти их юрты вонючие надоели. Опять же, ни столов, ни лавок. Ноги скрючило на корточках сидеть.

Ну, юртами и степным бытом Ратьшу было не удивить — наездился по половецким становищам. Он с нетерпением ждал, что князь скажет дальше. Олег Красный тоже нетерпеливо ерзнул на лавке, не вытерпев, поторопил Романа:

— Ну же, князь, что было-то? Федор где?

Роман Коломенский наконец начал рассказ:

— Приняли нас у татар неплохо. Поселили в белой юрте. Это у них считается большой честью. Главный их Бату-Хан, так они его кличут, принял нас, правда, только на пятый день. Трое братьев еще с ним было. Принял ласково. И дарами нашими весьма доволен был.

— Так ты у него тоже был? — перебил речь князя Ратьша, помня, что отец наказывал сыну не брать с собой дядю к хану ни в коем разе. — Федор взял тебя с собой?

— Тут уж, скорее, я его взял, — самодовольно усмехнулся князь Роман. — Федор ваш ждал бы приема хана до морковкиного заговения. Гордый. Говорит с татарами через губу. А у меня Онгул в друзьях. Не последний человек в татарском войске: дядя одной из жен самого Джихангира. Это они Бату так прозвали. Вот он и поспособствовал, чтобы нас допустили до хана пораньше.

Роман опять показал Первуше на свою чашу. Парень налил медовухи. Князь отхлебнул и продолжил рассказ:

— Федор ваш без меня и с Бату ни о чем бы не договорился. Нельзя же так, — Роман укоризненно покачал головой. — Поклониться толком и то не хочет. Так что разговаривал с Джихангиром я.

— О чем же договорились? — Ратиславу поднадоела похвальба заметно опьяневшего Романа. — И скажи, наконец, почему княжич не с тобой?

Князь Коломенский недовольно нахмурился — перебили. Сделал хороший глоток из чаши. Почмокал губами, смакуя.

— Хорош медок, — сказал. — Из твоих погребов?

— Оттуда, — кивнул боярин. — Так что?

— Договорился я с Батыем о послаблении для Рязани. Парней и девок они требовать себе не будут. Все остальное придется дать. И заложников то ж. Вот Федора они и оставили первым заложником. А меня послали обсказать все брату. Что б покорился и глупостей не наделал.

Увидев, как вскинулись Олег с Ратьшей, успокаивающе поднял руку, сказал:

— Ништо. Нормально все будет. Оставил я при нем ближника своего. Муж сей оборотист вельми. Тоже Онгулу глянулся. Не даст пропасть княжичу: подскажет что сказать, как сделать. Кстати, — Роман опять приложился к чаше, — Бытый почтил меня особым доверием. Пайцзу выдал. Глядите.

Он сунул руку за пазуху и вытащил бронзовую пластинку на цепочке. Ишь, как бережет, подумалось Ратьше, в бане даже не снимал. Князь стянул цепочку через голову, протянул Олегу Красному. Тот, с легкой брезгливостью, словно ядовитого паука, принял пластинку, осмотрел с обеих сторон, передал Ратьше. Пластинка оказалась прямоугольной длиной в полвершка с проушиной для цепочки. С обеих сторон на ней были нанесены какие-то значки. Вроде, надписи. Ратислав вспомнил: видел такие на драгоценной фарфоровой посуде, привезенной из Богдийского царства. Он отдал пайцзу хозяину, спросил:

— И что толку с этой побрякушки?

— Ты же слышал, что говорил Онгул: любой из войска монгольского должен сделать все, что я скажу.

— Так уж и любой? — недоверчиво прищурился Олег. — И прямо таки все сделает?

— Ну, не любой, — слегка смутился князь Роман. — От тысяцкого и ниже. Темник мне уже не подчинится. Вот была бы серебряная, тогда б и темники мне кланялись. А с золотой только чингизиды, их родичи и высшие военачальники были бы выше меня.

Роман мечтательно понял глаза к потолку.

— Темники это кто? — поинтересовался Ратислав.

— В их подчинении десять тысяч воинов, — пояснил князь Коломенский, надевая на шею пайцзу.

— А чингизиды? — задал следующий вопрос уже Олег.

— Это прямые потомки великого основателя Монгольской державы Чингисхана. Сыновья, внуки, правнуки. В этом походе тринадцать чингизидов участвует и большая часть войск монголов. Страшная сила. Ну да это сами знаете.

— И что, коль пойдут на нас татары войной, ты, имея золотую, к примеру, пайцзу мог бы встать впереди войска нашего и татары бы развернулись? — спросил Олег.

— Ну, золотую мне бы никто не дал, — усмехнулся Роман. — А и с бронзовой, двор мой, ежели я встану с ней в воротах, никто зорить не решится.

— Вона как… — протянул Олег. — Особого восторга в его голосе слышно не было. — Так ты, чей теперь князь, дядя, наш, аль татарский?

Лицо Романа, и так красное от бани и выпивки побагровело.

— Ты кому слова такие говоришь, племяш! — сдавленным от ярости голосом просипел он. — Русским был, русским и останусь. А тебе за такое уши надрать!

— Руки, коротки, дядя! — заалев гневным румянцем, выкрикнул в ответ Олег.

Князь Роман несколько раз вдохнул и выдохнул, раздувая ноздри, грохнул кулаком по столу, так, что звякнула стоящая там посуда. Опустил голову. Посидел так чуток. Когда выпрямился, лицо его было почти спокойным.

— Не понимаете вы, — проведя подрагивающими пальцами по бороде, промолвил коломенский князь. — Нельзя нам с татарами воевать. Гибель это верная всей нашей земле. Я десять дней жил средь них. Войско татарское — это одно целое. За малейшее неповиновение наказание у них одно — смерть. Потому в сражении они послушны, как пальцы одной руки. Видел я, как тумен татарский — это десять тысяч воинов — возле лагеря упражнялся. Темник ими с помощью десяти барабанщиков и двух десятков знаменных управлялся. Поворачивались, рассыпались на тысячи они по звуку барабанов только да взмахам знамен, бунчуками у них прозывающимся. И делали все это, как один. Для нас с Федором, мыслю, все то показывали татары. Чтобы устрашить.

— Видно, сильно напугали тебя, дядюшка, — насмешливо сказал Олег.

Роман, было, вскинулся, но потом устало усмехнулся, ответил:

— Щенки вы несмышленые. Как есть щенки. Лишь бы гавкнуть, укусить. А кого укусили не видите: то ли куренка тощего, то ли тура могучего, который вас стопчет и не заметит.

— Заметит, чаю, — отозвался Переяславский князь. — И не только заметит.

— Говорить с вами, — безнадежно махнул рукой Роман. — Делайте, как знаете, а я буду свое делать. По своему разумению. И до брата постараюсь это разумение донести. Чаю, — Коломенский князь как-то нехорошо усмехнулся, — Юрий теперь, когда сын его у татар не в пример сговорчивее станет.

Роман потянулся. Зевнул.

— Умаялся я. Спать лягу. Завтра чуть свет в Рязань тронусь.

Ратислав кивнул стоящему у дверей Первуше, мол, проводи почивать князя. Роман с ближником поднялись на ноги и двинулись к двери.

— Да, княже, — окликнул Романа боярин.

Князь Коломнский остановился, обернулся.

— Ну, чего еще?

— А что с Онузлой?

— Сожгли городок татары, — вроде даже с каким-то злорадством ответил Роман. — А жителей, за то, что посмели сопротивляться, вырезали поголовно. Вот так.

Повернулся и вышел.

— Что делать будем, Ратьша, — нарушил тяжелое молчание Олег.

— А что делать? — вздохнул Ратислав. — Что Юрием Ингоревичем было сказано, то и будем делать. Федор не глуп, понимает, что пока он у татар, отец его связан по рукам и ногам. Потому, тоже, как и было уговорено, просидит там ровно две седьмицы и попробует бежать, или с боем пробиться. Тут мы ему и должны помочь. Так что через три дня выходим в сторону татарского стана.

— Не дадут ведь подойти близко, — покачал головой Олег. — Разъезды их по всей степи кружат.

— Ништо, — недобро усмехнулся Ратьша. — Знаю я к Онузле дорожку. По руслам сухим, балочкам, овражкам незаметно подберемся. Не вплотную, понятно, но близко. Идти ночью придется. Но успеем, коль поторопимся. Тем паче, ночи теперь длинные. С Федором у нас уговорено, где ждать его будем. Ништо…

На следующее утро, как и обещал, князь Роман со своими уехал. А Ратислав с Олегом начали готовить воев к выступлению в сторону Онузлы. Проверяли ковку коней, снаряжение, оружие, припасы. Дел оказалось много. Так в хлопотах прошло два дня. На третий к вечеру собирались выступать, но утром рано, только Ратьша с Олегом успели глаза продрать, во двор влетел гонец от дальнего дозора.

— Всадник едет с полудня, — спрыгнув с покрытого инеем коня, сообщил он вышедшим на крыльцо князю и воеводе степной стражи.

— Далеко? — спросил Ратьша.

— Верстах в десяти был, когда я сюда выехал. Лошадь с ним вьючная. С поклажей какой-то. На татарина, аль половца не похож. Наши навстречу поехали, а меня к вам послали.

Сердце почему-то тревожно сжалось в груди Ратислава. Он глянул на Олега.

— Едем встречь?

— Едем, — кивнул князь. Лицо у него тоже стало неспокойным.

Быстро оседлали лошадей и помчались наполдень, вздымая снежную пыль. С собой взяли десяток Олеговых гридней. Скакать пришлось не слишком долго. Скоро у окоема замаячили всадники. Еще немного времени спустя их стало можно посчитать — семеро и вьючная лошадь. Шестеро это дозорные. Кто же седьмой? Ратьша с Олегом еще пришпорили коней. Когда до подъезжающих оставалось с сотню саженей, перевели скакунов на рысь, а потом на шаг. Дозорные ехали медленно, сняв шлемы с подшлемниками и опустив головы. В груди у Ратьши захолонуло.

Когда до дозорных осталось двадцать саженей, Ратислав, наконец, узнал седьмого всадника, того, что приехал из степи. Он был простоволос и легковато одет для поздней осени. Борода и волосы на голове были всклокочены и слиплись от замерзшей крови. Только потому Ратьша и не узнал сразу Опоницу — Федорова пестуна, обучавшего княжича, да и Ратислава с Олегом, когда они еще жили при дворе Великого князя, воинской премудрости. А еще Ратьша увидел, что везет вьючная лошадь, чей повод был привязан к седлу коня Опоницы.

Лошадь, которую вел в поводу пестун княжича, оказалась не вьючной — верховой. Под седлом и с уздой. Через седло было перекинуто мертвое тело закутанное в красный княжеский плащ — корзно. Ратьша и Олег спрыгнули с коней и бегом бросились к Опонице. Остановились в паре саженей.

— Кто? — одними губами произнес Олег.

Опоница отвел глаза, опустил голову.

— Федор? — Ратислав спросил это громко, звенящим от напряжения голосом.

Княжий пестун горестно кивнул, с трудом слез с седла, поклонился боярину с князем, сиплым, простуженным голосом сказал:

— Не уберег княжича, карайте.

Ратьша обогнул повесившего голову Опоницу, подошел к лошади с телом, положил руку на припорошенный снегом плащ, туда, где должно было быть плечо Федора, сжал пальцы. Плечо оказалось каменно твердым и холодило, вроде бы даже, сильнее снега, лежащего на нем. Не хотелось верить, что перед ними промороженное и скрюченное тело того самого Федора, с которым они еще отроками носились по Рязанским улицам, слетали на санках по Окскому откосу, скакали на горячих жеребцах по полям и лесам, преследуя дичь. Ратислав отнял руку, оглянулся на стоящего рядом, потрясенного Олега. А ведь ему еще тяжелее, подумалось: Ратьша со смертью по роду службы сталкивается постоянно, в том числе со смертью близких людей. Олегов же удел далеко от степной границы, половцы туда доходили в последний раз еще до его рождения. В общерязанские походы он, конечно, хаживал, но смерти друзей вот так вот близко не видел ни разу. Проглотив колючий комок в горле, Ратислав приобнял Олега за плечи, развернул его и повлек к почуявшим смерть, храпящим жеребцам. Помог, взобраться в седло, поддержав стремя, похлопал по бедру. Шепнул:

— Крепись, князь, на тебя гридни твои смотрят.

Вскочил в седло сам. Повернулся к дозорным. Приказал:

— Возвращайтесь на место. Следите во все глаза: татары могут в любой миг нагрянуть. Коль все будет нормально, на закате снимайтесь и уходите через лес к нашим. Мы к тому времени, должно, уже через лес идти будем. Ступайте.

Дозорные развернули коней и порысили в степь. Теперь Ратислав обернулся к Олеговым гридням.

— Тело княжича везите в деревню. Там в тепло его определите. Как оттает, обмойте, уложите его, как положено. Носилки соорудите. На них повезем. За пестуном его присмотрите. В баню сводите, накормите. Ежели ранен — перевяжите. Едем, Олег. Тут уж ничем не поможешь.

Ратьша хлопнул побратима по спине.

— Едем. Собираться надо. Уходить отсюда. Ждать теперь больше некого.

Собрались быстро: ведь готовились к выступлению для похода к Онузле. Задержались из-за тела княжича. Пока оно оттаяло, пока соорудили носилки для перевозки между двумя лошадьми. Выехали только после полудня. Войско растянулось по узкой лесной дороге длинной змеей. Федора везли в середине колонны.

Ратислав проверил, прежде чем тронуться, все ли ладно сделали. В избу зашел, когда княжича обмывали. Осмотрел тело. Лицо, к счастью, не пострадало. Имелась большая рубленная рана между плечом и шеей, нанесенная сзади — в этом Ратислав был уверен: в чем в чем, а в ранах он толк знал, насмотрелся. Рана оказалась смертельной, но умер Федор не сразу, потому, уже упавшего ничком, его кололи копьями в спину. Ратьша насчитал двенадцать ран. Долго мучиться княжичу не дали. Обмыв, Федора обрядили в запасную одежду, расчесали волосы и бороду, сложили руки на груди. Вынесли на улицу, уложили на подготовленные уже носилки, закрепленные меж двух лошадей. Прикрыли с головой Олеговым запасным корзном. Так он сейчас и ехал в окружении гридней.

Сам Олег, Ратьша и отмытый, согревшийся, перевязанный и накормленный Опоница ехали в голове войска. По возвращении в деревню, Ратислав заставил Олега выпить пару полных чаш крепкого заморского вина, красного, как кровь. После того, словно закаменевшего князя Переяславского, вроде чуть отпустило. Во всяком случае, он мог слушать рассказ Опоницы и даже задавать тому вопросы. А рассказал княжичев пестун вот что.

Приняли их татары, спервоначалу, и впрямь неплохо. Федора, князя Романа и их ближников поселили действительно в юрте, крытой белым войлоком, в центре стана, что у татар почетно. Воинам охраны рядом жить не дали: определили их на житье на окраине лагеря. Жили те в своих же шатрах под надежной охраной. Сразу по приезде Роман начал завязывать знакомства с полезными людьми из ханского окружения, в чем ему здорово помог Онгул. Раздарил князь кучу подарков татарве и подружился через то со многими.

На пятый день их допустили в ханскую юрту — огромную, поболе иного терема, тоже из белого войлока. Что там было, Опоница не знал. Но, видно, все прошло хорошо: князь Роман был весел и даже мрачный все время пребывания в татарском стане Федор, вроде посветлел лицом. А потом, еще дня через четыре, Батый призвал на встречу одного только князя Романа. Что говорилось там, вообще никто не знал, поскольку даже ближников своих князь Коломенский туда не взял. Только в этот раз Роман, вышедший из ханской юрты, был доволен, словно кот, обожравшийся сметаны. Похвалялся бронзовой пайцзой и говорил, что отправляет его татарский хан к князю Юрию Ингоревичу с новыми предложениями мира. И, вроде, послабления какие-то пообещал для рязанцев Батый. Какие, сказал только Федору, но, видно, не слишком большие, поскольку княжич после того особо веселым не выглядел.

Перед отъездом Роман Коломенский долго говорил наедине с Федором. Видно, наставления давал. Потом собрался и уехал, прихватив с собой своих гридней и двоих ближников. Третьего оставил при княжиче, как советника. Муж этот был и вправду шустер. Гостевал вместе с Романом у всех татар, с коими тот здесь познакомился. После отъезда своего господина он вообще при Федоре не появлялся, все больше по юртам татарских набольших начальников пасся. О чем там говорил — не ведомо, но кое о чем, о чем не следовало бы, видно, сказал…

Случилось все вчерашним днем после полудня. Примчался посыльный от самого хана Батыя с приглашением посетить его юрту. Федор взял с собой всех, кто с ним был: четверых ближников, Опоницу и Осалука. Романов ближник, как обычно, где-то гостевал. Решили идти без него. В юрту к Батыю пустили всех, отобрав у входа оружие. В юрте шел пир. Вокруг небольшого возвышения, уставленного яствами и служившего монголам столом, расселось на корточках с полсотни ханских приближенных. Сидели, видно, давно — все уже были изрядно навеселе. Батый, увидев вошедшего Федора, встал со своего места и, лопоча по-своему что-то, с распахнутыми объятиями двинулся навстречу княжичу.

— Друг, говорит, — торопливо, вполголоса переводил Осалук. — Брат, говорит. За стол приглашает.

Хан подошел к Федору, приобнял, ткнулся сначала одной щекой в его щеку, потом другой, сделал приглашающий жест в сторону пирующих. Княжич уселся на свободное место. Сопровождающих его, знамо, не пригласили — не по чину. Все шестеро встали неподалеку, у стены, между татарами, сопровождающими своих пирующих господ. Было таких много, поболее двух сотен. Батый попотчевал Рязанского княжича из своих рук чашей кумыса. К напитку этому следовало привыкнуть, чтобы оценить вкус. Благо, Федор с кумысом был знаком и мог пить его, не морщась. Какое-то время на Рязанского посланца не обращали внимания, но вскоре Батый опять с ним заговорил. Подскочивший к княжичу монгольский толмач переводил ему слова хана. Осалук шепотом переводил, что говорит Батый.

— Опять другом называет, — говорил Осалук. — Предлагает с Рязани дань не брать, союз заключить, как с равным по силе и уважению, государством. Только…

Половец замолчал, вслушиваясь в речь хана.

— Ну, чего там? — не вытерпел Опоница. — Чего дальше-то?

Батый к тому времени замолчал, выжидающе глядя на Федора. Смотрел, как-то недобро, вопреки сказанным словам. Княжич поднялся на ноги. Видно было — к лицу его прихлынула кровь, глаза гневно засверкали.

— Да скажешь ты, чего говорено! — уже в полный голос рявкнул Опоница на Осалука.

— Жену Федора, Евпраксию, царевну греческую Батый себе на ложе требует, — сдавленно проговорил толмач. — Говорит, что б дружба крепкой была.

Княжич, тем временем, сжал пальцы в кулаки, катнул желваки на скулах и выдохнул:

— Не будет у нас с тобой дружбы, хан. Не водили русские никогда врагам жен своих на блуд. Воюй земли наши. Преломим копья с тобой в поле. Коль одолеешь, и женами нашими владеть будешь.

Батый, слушая перевод того, что говорил Федор, в лице особо не изменился. Все так же с хитрым недобрым прищуром он смотрел на разгорячившегося Рязанского посла. Когда Федор замолчал, он сказал всего пару фраз и махнул рукой в сторону выхода.

— Вон гонит, — перевел Осалук.

Ну, это и так было понятно. Княжич развернулся и зашагал к двери. Опоница с остальными последовали за своим господином. Выйдя из полумрака юрты, остановились, ослепленные ярким солнышком — день стоял ясный. Проморгавшись, увидели, что окружены вооруженной татарской стражей, охранявшей покой хана. Рука Опоницы потянулась к левому боку, к тому месту, где должен был висеть меч. Но оружие у них отобрали при входе. Татары стояли молча, не двигаясь. Молчали и рязанцы. Постояв так какое-то время, Федор, не остывший еще от нанесенной ему обиды, шагнул вперед, сказал, упрямо нагнув голову:

— Дорогу!

И татары расступились, образовав коридор для прохода русских. Федор шагнул в этот проход. За ним — остальные. Опоница шел последним, по воинской привычке прикрывать своих при отступлении. Увидев угрожающее движение в стене татар, он крутанулся назад, увернувшись от удара кистеня, перехватил руку с ним, попытался содрать петлю, удерживающую свинцовый шарик на кисти. Удар сзади в голову погрузил его во мрак.

Очнулся Опоница от холода выплеснутой на него воды. Привстал, отерев глаза от крови, огляделся. Он лежал на припорошенной снегом земле неподалеку от юрты Батыя. Вокруг толпились нукеры хана. Опоница попробовал подняться на ноги. Не получилось: ноги подгибались, голова кружилась и страшно болела. Он опустился на колени, тряхнул головой и едва сдержал стон — в череп будто ударили молотом. Татары расступились. Опоница поднял голову и увидел, что к нему подходит сам Батый в сопровождении десятка своих приближенных. Остановившись шагах в трех, он оглядел рязанца, поцокал языком и что-то сказал. У него из-за спины выступил толмач.

— Великий Джихангир сожалеет о неразумности твоего господина, — перевел он. — За дерзость он наказан, но хан не хочет, чтобы тело его было сожрано шакалами и поручает тебе отвезти его к отцу в Рязань. Сможешь ли?

Одуревший от боли и всего случившегося, Опоница только кивнул. Батый снова что-то сказал.

— Великий хан говорит, мол, доберешься: на опушке большого леса, который вы называете Черным, стоит Рязанский отряд, — перевел толмач. — До утра как раз доедешь. Бери коня, забирай своего господина и езжай. А еще, говорит Джихангир, передай пожелание здоровья Великому князю Рязанскому, и еще мудрости, которой не хватило его сыну.

Батый, при последних словах, переведенных толмачом, кивнул и хищно усмехнулся. К Опонице подвели двух коней. Второй, через спину которого было перекинуто замотанное в корзно тело Федора, был привязан к седлу первого. Русичу помогли взобраться в седло. Потом подъехало несколько верховых татар. Один из них взял коня Опоницы за повод и все, не спеша, двинулись наполночь. С высоты коня Опоница увидел распростертые тела Осалука и Федоровых ближников, ободранных до исподнего. Когда добрались до края стана, сопровождающие его татары, свернули к не глубокой балке, остановились на краю. Внизу на дне ее, уже слегка припорошенные снегом, лежали раздетые догола трупы. Около полусотни. Превозмогая боль, Опоница вытянул шею, присмотрелся и узнал в трупах, что лежали поближе, гридней княжича. Похоже, убиты были они еще утром. Значит, уже тогда, еще до приглашения Федора в юрту Батыя, участь рязанцев была решена. И все слова о дружбе и союзе были ложью. А требование жены княжича на ложе прозвучало для того, чтобы вывести из себя горячего Федора и оправдать его убийство.

Проводив пестуна за пределы стана, сопровождающие Опоницу татары, развернули коней и отправились восвояси, предоставив ему добираться дальше самому. Ехал, не останавливаясь, всю ночь. Наутро встретился с Рязанским дозором. Вот такую грустную историю поведал княжичев пестун.

— Неужто прослышал Батый, что не хочет мириться с ним князь Юрий? — горестно качая головой, спросил Олег.

— Не должно, — отозвался Ратьша. — Если только есть у него в Рязани послухи, которые ему вести передают. Но то, вряд ли. Как им сноситься? Все пути нашими воями переняты. Сам Батый не хочет мириться. Потому и убил Федора, чтобы никаких путей к миру не осталось. Но я другого боюсь.

Олег с Опоницей вопросительно воззрились на него.

— Боюсь того, — пояснил Ратислав, — что Великий князь, потеряв голову от горя, выведет войско за черту засечную, чтобы на стан татарский с местью обрушиться. А в открытом поле нам против них не выстоять. Мыслю, может, и убийство совершено было для того, чтобы князь в поле вышел. Ко всему еще и помощи из Владимира не дождавшись. Коли так, хитро придумал хан.

— И что теперь делать, — задал вопрос Олег. — Ведь и вправду не удержится князь — выйдет в поле.

— А что тут сделаешь, — пожал плечами Ратислав. — Отговаривать его, мыслю, бесполезно, хоть попробовать и можно. А так — долг свой исполнять. Врага бить. Для того мы князья да бояре и предназначены. Из-за засек отбиваться, конечно, было б способнее, да ведь все равно пробьются татары. Или обойдут дальним местом, где воев мало, или совсем нет. Да хоть по устью Прони, как лед встанет. Так что все равно в поле бой давать придется, не по градам же разбегаться.

Через лес шли всю ночь без привала, погоняя коней, и утром добрались до лагеря рязанцев. Прослышав, что везут мертвого княжича, все воины, бывшие здесь, сбежались к дороге, образовав вдоль нее живой коридор, поснимав шапки, крестясь и шепча молитвы. Здесь сделали привал. Пообедали. После обеда дальше двинулись сотней. Вперед Ратьша выслал гонца, предупредить князя Юрия о случившемся, пусть город готовится встретить в последний раз наследника Рязанского стола.

Глава 13

Выехав на поросший редким березняком увал, Ратислав увидел у окоема темную полосу. Черный лес. К заходу солнца сотня, идущая в передовом дозоре, в которой ехал Ратьша с Могутой и Первушей, доберется до воинского лагеря. Того, в котором стоят вои, стерегущие от татар засечную черту. Объединенное рязано-муромо-пронское войско, идущее следом, подойдет уже в темноте. Но, ничего — тут собирались остановиться дня на два, чтобы дать воям отдохнуть, прежде чем пересечь лес и ударить на монголов. Так что успеют и наесться и отоспаться. Ратислав легонько тронул шпорами бока Буяна. Умной животине этого было достаточно. Конь двинулся вниз по склону увала по дороге покрытой тонким слоем пушистого снега. Чуть поотстав, за боярином последовали Могута и Первуша, за ними остальные воины.

Заканчивался последний осенний месяц грудень, или ноябрь по церковному. Снега пока выпало мало. Даже трава на высоких местах не была им полностью укрыта, но морозило изрядно. Береговой припай на реках уверенно продвигался к речному стрежню. Кое-где шуга, плывущая по течению, запружала узкие места, и здесь пешему уже можно было, сторожась, перебраться с берега на берег. Озера полностью покрылись ледяным панцирем. Правда, тонким и не прочным.

Ветер к вечеру послабел, но дул он с полночи, из лежащих где-то далеко ледяных владений зимы-морены, потому выстуживал тело даже через подбитый мехом плащ и поддоспешник. Ратьша снял рукавицу волчьего меха и начал сдирать с бороды и усов намерзшие сосульки. Дав шпоры коню, с ним поравнялся Могута.

— Считай, добрались, — промолвил ближник. — Пошлем пару воев вперед. Пусть готовятся встречать великого князя с братией?

— Пошли, — пожал плечами Ратислав. — Хотя, им еще ехать и ехать.

— Ничто, пускай пока шатер припасут, жаровни поставят, что б не тесниться князьям в воеводских палатках.

— Пожалуй. Пусть едут, предупредят.

Могута взмахом руки подозвал сотника и отдал приказ. Сотник окликнул двоих воинов и объяснил им, что делать. Оба посыльных дали шпоры лошадям и, поднимая снежную пыль, помчались к темнеющей полосе леса. Отряд во главе с Ратьшей продолжил путь все так же шагом: спешить особо некуда, к темноте до лагеря успевали по любому.

Очередной порыв ветра поднял с земли облачко сухого снега и бросил ее в лицо воеводе. Досталось и Буяну. Жеребец недовольно оскалился и мотнул головой. Ратислав смахнул тающие снежинки с ресниц, похлопал коня по шее.

— Ничего, Буян, скоро приедем. Найдем тебе местечко где-нибудь в крестьянской конюшне. Отдохнешь, обогреешься. Другим лошадкам на морозе ночевать придется, так что, считай, тебе повезло.

Жеребец словно понял. Нетерпеливо всхрапнул и перешел на рысь. Ратьша его придерживать не стал: пусть, и конь согреется, да и самому не мешает, а то пальцы ног в сапогах начало прихватывать. Позади послышался частый топот копыт. Это конная сотня тоже пустила лошадей рысью. Вскоре холод отступил. Ратислав натянул уздечку, переводя Буяна на шаг. Хватит, пусть поостынет. Даже не столько он, сколько кони воинов дозорной сотни, едущей позади. Буяну он и в самом деле найдет местечко в конюшне здешней деревни, а вот остальным лошадям ночевать на морозе. Для того есть, конечно, попоны, но лучше, все-таки не палить лошадок. Езда шагом скоро начала навевать дремоту, да и усталость, накопившаяся за последнее время, давала о себе знать. Ратислав не заметил, как задремал. Проснулся от того, что снова начали неметь пальцы ног. Да, спать нельзя — поморозишься. Он подвигал ступнями, пошевелил пальцами ног в сапогах. Вроде отпустило. Раз спать нельзя, будем бодрствовать. Глянул вперед. Полоса леса заметно приблизилась. Оглянулся. Саженях в десяти позади ехали Могута, Первуша и начальник дозорной сотни. Они о чем-то беседовали. О чем за стуком копыт не было слышно. За этими троими двигалась в колонне по два дозорная сотня. Не спать, так не спать. Вот только теперь в голове начали крутиться воспоминания последних дней. Тяжелые, надо сказать, воспоминания.

Федора, привезенного в Рязань, схоронили быстро — торопился Великий князь отомстить за сына. Супруга княжича на похоронах не пролила ни слезинки. Словно закаменела. И только при взгляде на Ратьшу в глазах ее появлялся немой укор: не сберег, обещал, а не сберег! Отплакали Федора за нее мать и сестры. Великую княгиню Анну Всеволодовну пришлось силой оттаскивать от плиты, накрывшей могилу княжича в Спасском соборе. Князь Юрий Ингоревич за дни похорон совсем почернел лицом. Зато глаза его теперь горели лихорадочным злым блеском. Вечером того же дня, когда Ратислав с Олегом привезли тело Федора, он созвал малый совет, на котором провозгласил свою волю: сразу после похорон сына объединенное войско выступает в степь, дать бой ненавистным пришельцам. Чего Ратислав и боялся. И не только он. И Ратьша и другие пытались отговорить Юрия от опрометчивого решения, но князь, ослепленный горем и ненавистью, никого не слушал. Надо сказать, что молодые князья поддержали решение двинуться в степь: хотели драться на чужой земле все Пронские князья и сыновцы Юрия от старшего брата Ингваря, Муромский князь тоже не возражал против похода. Даже сын коломенского князя Роман Романович был за то, чтобы ударить на татар.

Отец его Роман Ингоревич, сказавшись больным, отъехал в Коломну, успев покинуть Рязань до того, как сюда дошла весть о гибели Федора. Очень предусмотрительно с его стороны: что бы с ним сделал Великий князь, трудно сказать, мог и в поруб бросить, если не чего хуже. Отъехать, Роман отъехал, но гридней, бояр с детскими и ополчение выдал исправно, оставив их под началом сына. На сына Юрий Ингоревич зла не держал. Да и не было в Рязанском княжестве таких, кому бы досадил Роман Романович: пошел старший сын Коломенского князя нравом не в отца. Был он незлобив, весел, бесстрашен и щедр. В присутствии родителя, правда, робел, но сейчас, оказавшись главным над своими людьми, явил все свои скрытые доселе достоинства.

От Великого князя владимирского обнадеживающих известий пока не было, хоть сносился с ним Рязанский князь через гонцов часто. Все еще собирает князь Юрий Всеволодович войско со всех городов своих огромных владений. Правда, со дня на день обещает отправить сына с конной и пешей силой. Из тех, кого успели собрать. Но то уж неделю обещает, а войско пока так и не двинулось. Коловрат, посланный в Чернигов вместе с еще одним сыновцом Юрия Ингварем Ингваревичем, для придания посольству солидности, тоже вестями не радовал: не дает князь Михаил помощи, говорит, грозят татары южным границам его княжества. Гоняют они пока половцев по степи, но могут в любой момент повернуть коней на полночь и ударить по Чернигову. Все это тоже угнетало князя Юрия, усугубляло горе от потери любимого сына. В общем, уговоры осторожных ни к чему не привели. На следующий день после похорон княжича Федора Великий князь приказал выступать.

Войско собралось воистину в Рязанском княжестве не виданное. Да еще, сколько ждало в лагере у засечной черты. Туда, уже посланы были гонцы с наказом собрать всех воев с засек в лагере. Такой же наказ Пронский князь отправил своим людям, караулившим черту Пронского княжества. Им приказано было тоже стягиваться в воинский лагерь рязанцев. К подходу основного войска как раз все засечники должны были поспеть.

На малом совете тиун Митрофан зачел расклад по войску: кого сколько и кто привел. По детям боярским получилось малость поменьше, чем должно было, но того и ждали: всегда так бывало. Зато пешцов и всадников из охотного люда при своем оружии получилось больше, чем ожидалось. В общем, княжьих гридней, хорошо обученных и вооруженных собралось двадцать две сотни. Бояр с детскими получилось сорок восемь сотен. Правда, еще сотен двадцать сидело в лагере на засечной черте. А вот конных охотников вышло семнадцать сотен. Оборужены они были неплохо: из сыновей купецких, да богатых горожан и сельчан все, а вот биться в строю не обучены совсем. Натаскивали их с неделю в воинском лагере, раскинувшемся под Рязанью, да разве за такой срок чему научишь… У детских тоже с этим не все было ладно, хоть и собирали их для упражнений по два раза в году. Да и в боярской усадьбе должны были тем заниматься. Но то должны… Еще одиннадцать сотен набралось охотников из небогатых горожан и крестьян из окрестных сел. Тех, кого посадили на коней из княжьих табунов и вооружили из княжьих кладовых. Эти в седле держались уверенно и опыт в битвах имели: не впервой в ополчение набирались, но, все равно, до гридней им было далеко, да и до детских… И, все же, собралась огромная конная сила: десять тысяч. Еще восемнадцать сотен бояр с детскими ждало у засеки. Там же девять сотен степной стражи и восемь сотен охотников из Рязанских степных селений. Тринадцать с половиной тысяч конницы выйдет в степь!

Пешцов собралось чуть меньше — тринадцать тысяч ровно. И еще четыре тысячи ждало на засеках. Это и боярские люди, и городовые полки, и охотники. Среди охотников-пешцов имелись, как хорошо вооруженные, из горожан и состоятельных селян, так и совсем бездоспешные, с самодельными копьями и топорами, а то и просто с ослопами. Этим дали, что могли из запасов Великого князя. Пешцов тоже пытались научить бою в строю. Лучше всего с этим обстояло у воев из городовых полков. Их тому учили дважды в год. Чуть хуже держали строй боярские люди. Остальные к бою в строю не были обучены совсем. На совете решили взять с собой в степь только семь тысяч пешцов. Наиболее хорошо обученных и вооруженных, посадив их на коней из княжеских табунов. Так всегда делали в степной войне. Перед сражением конная пехота спешивалась, а коней уводили в безопасное место, ближе к обозу, как правило. В лагере на засечной черте к ним присоединится еще четыре тысячи пеших воев. Всего получится одиннадцать тысяч. Для боя стеной более чем достаточно. Шесть тысяч пеших, хуже всего обученных и вооруженных оставили в стане под Рязанью: будет кому защищать столицу, коль главное войско поляжет в степи.

Ратислав напросился в головной дозор. С ним просился и Олег Красный, но князь Юрий велел ему двигаться со своими людьми. Войско шло не быстро: обоз, пусть и не большой (идти не слишком далеко) с собой взяли. Да и дни коротки. Потому до Черного леса добрались только к вечеру четвертого дня пути. Вот он, лес, за которым стоит страшный враг. Осталось пройти сквозь него, а там до татарского стана рукой подать.

Сотня, миновав сторожевые посты, въехала в лагерь. Смеркалось, но пока еще можно было хорошо рассмотреть, шатры и шалаши, в которых жили вои. И тех и других заметно прибавилось. Ну, правильно: Прончане подошли, да с засек народ собрался. Там сейчас остались только дозорные, следящие, чтобы через лес не просочились мелкие татарские отряды. Ратислав подъехал к шатру походного воеводы Матвея. Тому уже доложили о прибытии головного дозора Рязанского войска и он встречал Ратьшу у входа. Опорожнив поднесенный служкой корец с горячим сбитнем, воевода степной стражи прошел в шатер, где был усажен за накрытый стол. Матвей уселся напротив, ожидая рассказа о последних новостях из стольного града. Поинтересовавшись, все ли готово к приезду Великого князя и получив утвердительный ответ, Ратислав кратко обсказал новости и, в свою очередь, поинтересовался, что делают татары.

— Да ничего, — ответил Матвей. — Дозоры наши постоянно следят за их станом. Ну, конечно, насколько могут: их разъезды особо близко не подпускают. Но и не нападают. Надеются, что ли, что покориться, все же, Великий князь?

— Ну, этого не дождутся. Хоть в степь идти и не надо бы, — ответил Ратьша. — Из-за засек надо бы биться, да Юрий Ингоревич никого слушать не хочет. Обезумел от горя. Но тут, надо сказать, и многие княжата масла в огонь подливают. Хочется им в чистом поле мечом помахать. Так, чтобы грудь в грудь. Да ведь глупость это мальчишеская.

— Да, в поле супротив татар выходить — войско погубить, — сгреб бороду в кулак походный воевода. — Татар, дозорные доносят, тьма тьмущая. Если и биться, так хоть от леса далеко не отходить, чтобы было, куда укрыться в случае чего. Неужто не можете убедить в том князя?

— Пробовали и не раз. Не слушает никого Юрий Ингоревич. Ты еще попробуй. Может, получится, — невесело усмехнулся Ратислав.

— Попробую, — уронил Матвей. Особой надежды в его голосе слышно не было. — Когда ждать князя?

— Мыслю, к ужину будут. Так что пусть накрывают столы в княжеском шатре. Поставили его уже?

— Поставили. Жаровни для обогрева разожгли. И столы накрывают. Закуски ставят, питье. Горячее понесут, уж как сядут.

— Вот и ладно, — кивнул Ратьша. — Кстати, найдешь в здешней деревеньке место в конюшне, для моего конька?

— Потеснимся, — кивнул Матвей. — Распоряжусь. Сам где хочешь остановиться?

— Свой шатер поставлю. О том не заботься. Люди уж, наверное, занялись.

— Вот и ладно. Угощайся пока, а я пойду за всем прослежу. Прости, что не могу разделить с тобой трапезу.

— Благодарствую, Матвей Терентьевич. Иди, конечно, какие тут могут быть извинения.

Походный воевода вышел заниматься своими делами. А Ратислав плотно поужинал — на походе не обедали, день короток. Вышел из воеводского шатра. На улице совсем стемнело. Главную улицу лагеря освещали трепещущие под ветром факелы. У шатра его ждал изрядно замерзший Первуша. Увидел своего воеводу, обрадовался, подбежал, склонил голову в легком поклоне. Сказал:

— Шатер поставили, боярин. Тут неподалеку. Жду, чтобы проводить.

Подышал на озябшие руки без рукавиц, продолжил:

— Буяна свели в деревенскую конюшню. Матвей Терентьевич приказал. Я проследил, обиходил, попоной накрыл, овса задал.

Первуша засунул руки под мышки.

— Совсем замерз? — спросил Ратьша. — Куда рукавицы дел?

— Видно, в конюшне забыл, где жеребца твоего поставил, — развел руками меченоша.

— Пойдем, поищем, — ворчливо проговорил Ратислав. — Руки поморозишь, какой из тебя вояка будет. Покажешь, заодно, где конь стоит, а то мало ли…

Дошли до конюшни. Заботливо укрытый попоной Буян мирно хрупал овсом в яслях. Ратьша проверил подковы, холку, ласково потрепал жеребца по шее. Тот, продолжая жевать, благодарно всхрапнул, скосив влажный глаз на хозяина. Первушины рукавицы лежали на жердине, отгораживающей загон. Парень обрадовано ухватил потерю, подышал внутрь, надел. Расплылся в довольной улыбке.

— Сильно голодный? — спросил у меченоши боярин.

— Да, не, ништо, — шмыгнул носом Первуша.

— А то зайдем в шатер к походному воеводе. Там еще много чего на столе осталось.

— Не, — замотал головой парень. — Наши уж наверно кулеш варят. Я с ними.

— Ну, смотри. Была бы честь предложена. Пошли, покажешь, где шатер поставили.

Ратьшин шатер поставили и, правда, неподалеку от шатра Матвея. Видно, тот хотел, чтобы воевода степной стражи был под рукой. Ратиславовы воины даже успели разбить вокруг палатки для себя, благо, места хватило. У палаток уже пылал десяток костров, на которых варился кулеш, заправленный жирной свининой — самая пища для ночевки на морозе. Ратьша прошел вдоль палаток — ладно ли поставлены. Постоял у костров, хлебнул как раз уварившегося кулеша, на пробу, перекинулся парой слов с разомлевшими от жара костров воинами. Вроде все ладно. Подождал, пока поедят Могута с Первушей. Сам от кулеша отказался: наелся в шатре у Матвея. Вот травного взвара глотнул, обжигаясь: бодрит и согревает. Увидев, что ближник и меченоша насытились и напились, поманил их за собой. Когда те подошли, сказал:

— Пошли к дороге. Чаю, Великий князь вскорости подъедет. Надо встретить.

В лагере у Черного леса простояли полных два дня. Юрию Ингоревичу не терпелось схлестнуться с татарами, видно было. Но изрядный воинский опыт подсказывал ему, что утомленных четырехдневным переходом людей и лошадей гнать в битву на отдохнувшего сытого врага нельзя, потому с задержкой смирился. Дозорные из степи доносили, что татары все так же сидят под Онузлой и никуда пока не двинулись. Так что спешить, вроде, было ни к чему.

Выступили ранним утром третьего дня, в первый день зимнего месяца студеня, декабря по церковному, только начало светлеть небо на восходе. Обоз оставили в лагере. Трехдневный запас еды погрузили на вьючных лошадей. На заводных усадили пешцов, которые присоединились к войску здесь у Черного леса. Князья, бояре и дружинники побогаче заводных коней, понятно, взяли. И не по одному. Ратьша ехал на походном жеребце из своей конюшни. Буяна, облаченного в боевой доспех, вели в поводу. Так же двигался и Могута и ратьшины дружинники из его личного десятка: чего томить боевых коней, если есть походные.

Войско входило в Черный лес пятью отрядами. Их вели хитрыми лесными дорожками опытные проводники из засечной стражи. Отряды шли не слишком далеко друг от друга: верстах в трех четырех, чтобы по выходе с другой стороны леса можно было быстро соединиться, для отпора возможного наскока татар, буде они вдруг проведают о приближении русичей и решат ударить на них у самой границы степи и леса. Идти по лесу по одной дороге совокупно всему войску не годилось: змея всадников шириной не больше чем по четыре вряд вытянется на полдня пути.

Тысяча семьсот степных стражников и присоединившихся к ним ополченцев из сожженных рязанских степных селений тоже разделили на пять частей. Они шли впереди отрядов головными дозорами. Вот и Ратьша с тремя сотнями шел в трех верстах впереди среднего самого большого отряда, в котором двигался сам Великий князь. С Ратьшей отпросился и Олег Красный, поручив свою дружину воеводе-ближнику.

К восходу солнца успели пройти верст десять. Ратислав и Олег ехали в голове отряда. Впереди в версте двигался дозорный десяток. Могута и Первуша поотстали саженей на двадцать, чтобы не мешать беседе боярина с князем. Впрочем, в начале пути разговор не клеился: встали рано, толком не проснулись, потому ехали в полудреме. С восходом солнца ожили. Мало-помалу завязался разговор. Сначала говорили про погоду, морозец, особо свирепо покусывающий нос и щеки с утра. Потом Ратислав рассказал про лес, про засечную черту, про то, как организована на ней служба. Все это Олег Красный, в общем, знал, но Ратьша говорил об интересных подробностях, о которых Переяславский князь не слыхал. Потом ехали какое-то время, молча, любуясь вековыми соснами и елями, сверкавшими под солнцем свежими снежинками, особо яркими на темной хвое.

— Как мыслишь, побьем татар? — задал, в конце концов, видно, давно мучивший его вопрос Олег.

Ратьша с ответом не спешил. Затем качнул головой.

— В поле — нет. Зря Юрий Ингоревич этот поход в степь затеял. Ну, да о том я уж говорил. Помнишь…

— Да почему же — нет, — загорячился Олег. — Вояки они, конечно, посильнее половцев, но намного ли? Вспомни: один наш одоспешенный конный дружинник, аль детский стоит троих, а то и пятерых половцев. Пусть эти и сильнее, все равно, один наш, двух-трех татар стоить будет! Не так разве!?

— Пусть даже так, — невесело усмехнулся Ратьша. — Пусть даже трех татар наш вой стоить будет. Наших тринадцать тыщь. Множим на три. Тридцать девять тыщь получается. А татар семьдесят. Да и не все наши так хороши. Впомни. Даже детские боярские многие одоспешены кое-как. Я уж не говорю об ополченцах. А выучка… Татары, говорят, бьются, как единый кулак, а мы… Нет, в поле против них нам не выстоять. Мыслю, выйти из битвы, сохранив живыми воев побольше — вот в чем задача. Потом трепать их малыми отрядами в Черном лесу и на засеках. После битвы, конечно, там уже не удержим — народу не хватит, но потрепать, потреплем. Потом бы отошел к городам. Конницу за стены прятать бы не стал: толку там от нее немного. Пешцов — да, на стены. А конница должна кружить вокруг города, не давать татарским отрядам запасать корм лошадям и еду воинам, наскакивать на осадников, рушить пороки и тараны.

Ратислав умолк. Снова усмехнулся грустно. Добавил:

— Да только не слушает никого князь. И меня тож…

— Да если делать так, как говоришь. Пускать врага на землю нашу, сколько народу сгибнет, сел, городов, деревень сколько сожгут!

— И так сожгут, — жестко ответил Ратьша. — Не удержать нам татар. Даже если и в поле не выходить, а из-за засек отбиваться — слишком уж перевес велик. А смерды в схронах попрячутся. Кого-то, понятно, достанут, но многие уцелеют. А горожане, может, за стенами отсидятся. Хоть, это вряд ли. Вспомни, что они с Булгарией сделали. А та, всяко, была посильнее нашего княжества. Дождались хотя бы Владимирцев, тогда еще могли бы удержать ворога на засеках. Так нет же!

— Нет, нельзя пускать находников на родную землю, — помотал головой Олег. — Смотреть, как зорят селения, девок бесчестят, мужей и детей в капусту рубят. По мне, лучше голову сложить в битве.

— Голову сложить дело не хитрое, — не согласился Ратислав. — Убьют тебя и твоих воинов, а татарове все так же будут убивать рязанцев, глумиться над женами, насаживать на копья стариков и детей. Легче им будет от того, что ты здесь на границе ляжешь со своими воями?

— Ну, так надо тогда было, как мой дядя Роман советовал — покориться! — выкрикнул Олег. — И все живы будут!

— Это вряд ли, — покачал головой Ратислав. — Коловрат тогда на совете правильно сказал: пожрут татары все запасы, как саранча. Вымрем к весне с голоду. Да и не удержится такое войско от грабежей и насилия, мыслю. Какой бы строгий порядок в нем не поддерживался. А начнут грабить, насиловать, наши не удержатся — за топоры возьмутся. Тут уж монголы посчитают себя вправе рубить всех направо и налево. Вот так вот.

Олег надолго замолчал, ехал, думал, опустив голову. Потом встряхнулся несогласно, сказал:

— Может и правильно все, что ты говоришь, брат, но на завтра, иль, послезавтра когда сойдемся с тарами в битве, я назад оглядываться не буду. Пойду вперед и буду рубить поганых, пока сил хватит. Чем больше побью, тем меньше их на нашу землю ступит. Легче будет тем, кто в городах и весях наших остался.

— Что ж, я тоже за спинами своих воев отсиживаться не собираюсь. Может, явит Перуне или Христос чудо, и побьем, все же, татар. А коль нет, но доведется уцелеть, попробую делать так, как сказал. Но это, коль не будет другой княжьей воли.

После этих слов оба надолго замолчали, думая каждый о своем. Олег о молодой жене с недавно родившейся дочкой, оставшимся в Переяславле. А Ратьше перед глазами все виделась Евпраксия. Ее глаза, смотрящие с укором, нежное лицо, гибкий стан. Он, тряхнув головой, отогнал видение, попробовал вспоминать Муромскую невесту. Но лицо ее почему-то не виделось. Да и то — сколько они с ней провели времени? Неделю? Меньше? Да и давно это было. Он прикрыл глаза. Снова перед мысленным взором встал лик Евпраксии. Она же жена твоего друга, побратима, укорял рассудок. Но друг умер, кто защитит теперь ее и ребенка? — нашептывал кто-то в голове. Не ты ли самый достойный? Вот такие мысли одолевали Ратьшу в день перед битвой, которая должна была решить судьбу Рязанского княжества.

Ехали до темноты без привала и обеда — день короток, можно потерпеть. Прошли большую часть пути через лес. На ночь шатров не ставили — долго. Для начальных людей соорудили шалаши из елового лапника. Остальные, поужинав и задав овса лошадям, набросали тот же лапник на схваченную морозом, припорошенную снегом хвою, прикрыли его овчинами, улеглись поплотнее, так, чтобы согревать, друг друга и укрылись плащами. Дежурные, меняясь, всю ночь поддерживали разведенные вокруг лежбищ костры. Ничего, выспались. Привычка к такому ночлегу имелась.

Наутро — завтрак и в дорогу. На степную опушку Черного леса Ратьшин головной дозор выбрался еще засветло. Опять к деревеньке, в которой ожидали из татарского стана княжича Федора. Деревня была цела, так что князю Юрию со свитой нашлось где остановится. Поселили его в старостиной избе. Ратислав с Олегом и ближней дружиной остановились в небольшой избенке на окраине со стороны степи. Сразу отправил пять десятков сакмогонов в сторону татарского стана. За татарами, понятно, следили все это время Рязанские дозоры, но лучше, если глаз, следящих за врагом, будет больше.

Не поместившиеся в избах воины, разбили палатки и шатры. Перед тем, как двинуться на врага, надо хорошо отдохнуть, поесть и переночевать в тепле. Держались настороже: кони в бронях привязаны рядышком, сами тоже панцирей не снимали и спать, поужинав, улеглись в них. Ратьше пока было не до сна: носился вдоль опушки со своей полусотней, встречал выходящих из леса, шедших другими дорогами, воинов, направлял их в главный лагерь. К полуночи собрали всех. Пока ставили шатры, готовили пищу, ужинали, укладывались спать, минула большая часть ночи. Наконец стан угомонился. Только дозорные протяжно перекрикивались на разных концах громадного лагеря. Теперь стало можно прилечь и Ратиславу.

Проснулся боярин, когда на улице было уже совсем светло. Толком не выспался, конечно, но спать дальше нельзя: что решит Великий князь? Может, войско уже готовится выступать? Нет, не похоже. Тогда б разбудили. А тут все тихо. И на улице тоже. Осмотрелся. В полумраке горницы разглядел: у противоположной стены на лавке спит князь Олег. В кольчуге. Снял с себя только пластинчатый нагрудник, шлем и сапоги. Сам Ратьша спал так же. На полу на расстеленных овчинах вповалку спал личный Ратиславов десяток. Тоже не сняв доспехов. Присмотрелся. Первуши и Могуты не видать. Или спят за печью, или уже поднялись. Скорее, зная неугомонный нрав ближника и заботливость меченоши, уже встали. Так и есть. Стоило Ратьше зашевелиться и усесться на лавке, из-за печи, с кухонного угла выглянул Первуша.

— Встал, боярин, — радостно улыбаясь, сказал он. — Проходи сюда, я поснедать сготовил.

Ратислав поднялся и осторожно, чтобы не наступить на руки-ноги спящих соратников, прошел за печь. Первуша расстарался: сварил в печи не кулеш — настоящую похлебку из солонины и, найденной в подполье луке и капусте. Совсем не спал? Ратьша озвучил вопрос.

— Немного прикорнул, — махнул рукой меченоша. — Пока похлебка в печи доходила.

— А Могута где? — задал следующий вопрос боярин.

— Встал чуть свет, — ответил Первуша. — Сказал, пошел к сменившимся дозорным: узнать, что — татары. Да к княжьей избе собирался сходить.

— Понятно.

Ратьша принялся за похлебку. Выхлебал быстро, облизал ложку. Меченоша уже вытаскивал из печи горшок с кашей.

— Ну, прямо, как дома, — похвалил расторопного парня боярин. — Сам-то поел?

— Успею. Надо князя Олега покормить. Наших. Могута голодный ушел — похлебка тогда еще не поспела.

В горнице послышался шум, кто-то смачно зевнул. Потом заскрипели половицы, и из-за печи показался Олег. Потянул носом, сказал:

— Запах тут у вас. Мертвый проснется.

— Садись, — подвинулся на лавке Ратислав. — Хотел пойти к князю. Но теперь уж дождусь тебя. Вместе пойдем.

— Угу-м, — жадно хлебая горячее варево, согласился князь.

Когда Олег насытился, князь и боярин надели сапоги стальные нагрудники, шлемы и вышли на воздух. Погода стояла ясная, морозная. Воинский стан еще не проснулся. Только кашевары раздували костры, да вешали над ними котлы с водой для кулеша. В полуверсте от стана со стороны степи несколько сот пешцов ставили изготовленные ночью рогатки против конницы. Работу почти закончили. Хорошо. Теперь внезапного наскока татарских всадников можно не опасаться, даже если те сумеют как-то обойти Рязанские дозоры. Похоже, сегодня на татар князь Юрий не двинется. Правильно: воинам лишний день отдыха не помешает, а враги никуда не убегут, к сожалению. А коль решат напасть, так лучше здесь, чем в открытой степи. Здесь хоть тыл лесом прикрыт. В него и отступить можно, коли бой сложится не в пользу русичей.

Ратьша и Олег пошли к старостиной избе, где остановился князь с ближниками. Здесь уже не спали. Из избы и в избу шныряли посыльные, выходили и входили воеводы и начальные люди. Оба поднялись на высокое крыльцо, прошли сени, печной угол, вошли в горницу. Юрий Ингоревич с ближниками, воеводами и князьями сидели на лавках за большим столом, совещались о чем-то. Князь и воевода сняли шлемы, поклонились.

— Долго спите, — сверкнул на них воспаленными глазами Великий князь.

Ратьша открыл, было, рот, чтобы оправдаться, но Юрий махнул рукой.

— Знаю, не спали всю ночь, людей в стан собирали. Садитесь.

Роман Романович, сын князя Коломенского подвинулся на лавке, давая вновь прибывшим, место за столом. Уселись, стали слушать, о чем говорят. Скоро стало понятно, что, действительно, сегодня войско никуда не тронется — отдых. А вот на завтра в ночь выступает, так, чтобы под утро к рассвету добраться до татарского стана и ударить. Врасплох застать, скорее всего, не удастся, но, может хоть вывести в поле и выстроится не успеют. Ратьша подал, было, голос, предлагая дождаться татар здесь, но не удостоился даже ответа. Больше ничего не говорил, только слушал. Вскоре в горницу почти вбежал посыльный от дозорных сотен, ушедших далеко в степь. Из Ратьшиных степных стражников. Выпалил:

— Татарские дозоры нападают на наши! Стрелы мечут! Потом уходят! Заманивают, видно!

— За ними не кинулись, чаю? — спросил Юрий.

— Не… — убавил голоса посыльный. — Народ все опытный, на такие уловки не поддается.

— Побитые среди наших есть? — видя, что Великий князь молчит, спросил Ратислав.

— В нашей полусотне трое пораненных. Убитых нет. У других не знаю.

— Вот тебе и дело, — обратился к Ратиславу Юрий Ингоревич. — Бери всех своих сакмогонов и езжай в степь к нашим дозорам. Посмотри сам, что там и как.

Ратьша кивнул, поднялся на ноги и двинулся к выходу.

— Дозволь тоже с ними, — услышал за спиной голос Олега Красного.

— Нет, — жестко ответил Великий князь. — К своим людям ступай. К битве готовьтесь. Татары могут в любой час сюда нагрянуть.

Глава 14

На Татар наткнулись совсем скоро после того, как выехали из стана, и пары часов не прошло. С Ратьшей шло полных семь сотен степной стражи. Еще две сотни были разбросаны по окрестной степи дозорами. Взял он и две сотни охотников из степных Рязанских селений. Тех, у кого доспех получше и луки помощнее: после стычек с монголами, он понял, что это в схватках с ними — главное. По крайней мере, с монгольской легкой конницей. Что собой представляет остальное их войско, предстояло выяснить в битве. Вначале Ратислав и Могута, ехавшие впереди раскинувшегося широкой лавой отряда, увидели у окоема облачко снежной пыли. Кто-то скакал навстречу. Кто, пока не видно. Но по тому, сколько снега поднято в воздух понятно, что всадников много — не одна и не две сотни. Столько своих в степи просто не было. Значит, впереди враг. Облако увеличивалось. Уже стало возможно разглядеть черные точки всадников. И было их, как и ожидалось, много! Ратьша покачал еловцом вскинутого вверх копья справа налево. Его воины уплотнили строй сотен. Степные охотники, разделившись пополам, переместились на крылья войска и выдвинулись вперед, готовя луки.

— Пошли людей, — обратился воевода к ближнику. — Пусть разведают. Как бы не нарваться нам на основное татарское войско.

Могута кивнул и взмахнул рукой, подзывая едущего рядом сотника, командующего легкой сотней степной стражи. Отдал тому приказ. Сотник вздел вверх копье, привлекая внимание своих воинов, а потом наклонил его вперед. Легкая сотня вскачь понеслась вперед, бросая в лица остающихся клубы легкой, сверкающей под солнцем, снежной пыли. Ратислав качнул копье с еловцом назад и сам придержал Буяна. Войско встало. Идти дальше, не зная, что там впереди, значило рисковать быть стоптанными громадным числом, возможно, идущего навстречу большого войска. Хотя, посланные в степь дозоры должны были о таком предупредить. Кони у них резвые, кто-то да оторвался бы от преследователей. Но — береженого бог бережет. Могли захватить врасплох, стоптать, порубить, стрелами побить.

Ратислав и остановившийся рядом Могута, напрягая глаза, вглядывались в сверкающую искристым снегом степь. Вскоре разглядели всадника, скачущего к ним во весь опор. Он был из сакмогонов, посланных в дозор еще вчера вечером. Осадив коня перед воеводой, воин, задыхаясь, прокричал:

— Татары идут в большой силе!

Посыльный глотнул воздуха, закашлялся и сипло закончил:

— Наши с присланной сотней затеяли с ними перестрелку. Отходят сюда. Скоро здесь будут.

— Сколько татар? — спросил Ратислав.

— Тысячи три, не меньше, — подумав, ответил посыльный. — А может все пять.

— Кто, сами татары, аль половцы, к ним прислонившиеся? — решил уточнить боярин.

— Меня вам навстречу послали, когда толком их не рассмотреть было, но по повадкам, похожи на половцев.

— Ясно. Посылай гонца в стан к князю Юрию. Может, это передовой отряд, а за ним и все войско на нас идет, — это уже к Могуте. — Пусть передаст все, что он сказал.

Могута подозвал одного из воинов, передал ему то, что надо сказать Великому князю.

— Ты тоже с ним езжай, — обратился Ратьша к прискакавшему посыльному. — Обскажешь, что видел. Конь сильно заморенный?

— Есть немного, — кивнул тот. — С вечера по степи скачем, да и сейчас гнал его во весь опор.

— Возьми нашего заводного и мчи. Да, передайте князю, что мы попробуем потрепать татар, или кто там на нас идет. Заодно посмотрим, есть ли кто за ними. Все, скачите.

Ратислав глянул в сторону приближающихся врагов. До них оставалось версты три.

— Ну что, испробуем татар на прочность? — обратился он к Могуте. — Наверняка в передовом отряде только легкие всадники. Против нашего удара не устоят.

Могута в сомнении покачал головой.

— Девятьсот против пяти тысяч… Маловато. Да и хорошо одоспешенных только шесть сотен. Мало. Опять же, вряд ли они до рукопашной допустят: разлетятся, как все степняки, засыплют стрелами. Даже если это и половцы…

— Не примут боя грудь в грудь, уйдем, — не согласился Ратислав. — До стана недалеко. Да и князь наверняка помощь вышлет. А коль примут бой, посмотрим, чего стоят хваленые татары в рукопашной. Спытать надо, как считаешь? — Ратьша оскалился в хищной улыбке.

— Будь по твоему, — решился Могута. — Тогда наши степные пусть спрячутся за панцирниками. Из-за голов стрелять будут, а то побьют их зазря.

— Давай так, — кивнул боярин.

Ближник проскакал вдоль стоящего строя всадников, раздавая приказы. Увидев, что он возвращается, Ратислав послал Буяна вперед. Пока шагом. До приближающийся тучи снежной пыли оставалось не боле двух верст. Пройдя версту, Ратьша перевел жеребца на рысь и оглянулся. Шесть панцирных сотен построились для таранного удара в два тройных клина. Это когда сотня выстраивается в острый клин, а две другие, построенные так же, пристраиваются остриями к задним углам передней, образуя клин большой из трех сотен. Можно было построить и клин из всех шести сотен, если бы за двумя задними сотнями пристроились клиньями еще три, но такой шестерной клин был слишком неповоротлив. Применяли его, когда надо было пробить плотное построение одоспешенных пешцов. Против степной конницы толку от такого было мало. Тройной-то клин, если впереди только легкая конница, излишен. Но если есть панцирники… В общем, пусть так пока, а там перестроиться посотенно в линию клиньев не долго. Коль будет только лучный бой, так и в лаву придется рассыпаться.

Полверсты до врага. Ратислав оглянулся еще раз. Охотники из степных укрылись позади клиньев, готовят луки к бою. Могута занял место на острие правого клина. Ратьша придержал Буяна и встал в голове левого, снял с крюка щит, вздел на руку, проверил, как выходит из ножен меч, опустил на лицо стрелку наносника.

Триста саженей до снежного облака. Впереди стало возможно рассмотреть уходящих от преследования рязанцев: посланную вперед сотню и полусотню дозорную. И те и другие, время от времени разворачивались и, приподнимаясь в седлах, метали стрелы в преследующих врагов. Миг и свои, разделившись на три части, миновали атакующие клинья русичей. Одна часть проскакала между ними, а две обтекли с боков. Позади они должны были развернуться и присоединиться к степным охотникам, уже защелкавшим тетивами, посылая впереди себя летучую смерть. Из поднятой копытами снежной мглы начала вырастать темная стена всадников. Рассмотреть пока, кто это, было невозможно. Когда до врага осталось меньше сотни саженей, Ратислав вздел копье ввысь, тряхнул еловцом у наконечника и опустил его в сторону врага, беря в боевое положение и пуская Буяна вскачь. Ровный топот позади, показал, что клинья в полном порядке идут следом.

Похоже, степняки, увлекшиеся преследованием, прозевали приближение Рязанского отряда. Но на этот раз половцы, а это, все же, оказались они, не стали придерживать коней, а без колебаний ринулись навстречу русичам. Видно, понадеялись на свое численное превосходство. А может, никогда еще не сталкивались с панцирной конницей. Ведь монголы собрали половецкие племена со всех громадных просторов Великой степи и, наверное, с тех ее концов, где о русских и не слышали, не то, что воевали. А построенные в плотные клинья рязанцы казались, наверное, им, совсем малочисленными.

Так, или иначе, но эти половцы прямого боя не испугались. Миг, и клин, который возглавлял Ратислав, с грохотом вломился в половецкую лаву. Копье, пробившее насквозь скачущего впереди, богато одетого и в хорошем стальном панцире половца, пришлось сразу бросить и выхватить меч. Буян с яростным ревом сбил и опрокинул бронированной грудью следующего всадника, рванул зубами за шею, проносящуюся слева степную лошадку, так, что кровь брызнула веером, встав на дыбы, обрушил передние копыта на половца и лошадь, возникших впереди. Ратьша тоже не зевал, раздавая во все стороны удары мечом. Двое воинов, прикрывавших его с боков, едущих чуть позади, тоже собирали своими клинками обильную кровавую жатву. Дышащий боевой яростью Буян пер вперед без остановки, расталкивая, или подминая под себя не крупных половецких лошадок вместе с всадниками. Ратиславу оставалось только добивать очумевших от такого напора половцев.

Степняки, понявшие, что такое боевой клин панцирных всадников, начали раздаваться в стороны, не принимая боя, и вскоре Ратьша увидел перед собой чистую степь, изрядно потоптанную, правда, конскими копытами. Стало можно осмотреться. Две половинки рассеченной половецкой лавы, оказавшиеся справа и слева от атакующих рязанцев, отхлынули в стороны. Часть степняков в ужасе гнала коней подальше от страшного врага, расталкивая и увлекая за собой соплеменников, готовых продолжить битву. Из тех, кто попал между клиньями, почти никто не уцелел. Их кони, лишившиеся всадников, обезумев от запаха крови, со сбившимися под брюхо седлами, застрявшими в стременах седоками, уносились в степные просторы.

Ратьша натянул поводья, сдерживая разгорячившегося, яростно хрипящего жеребца, переводя его на шаг, глянул назад. Расстроенные клинья, равняли ряды, восстанавливая порядок. Едущие позади легкие сотни щедро осыпали стрелами растерявших боевой запал степняков, внося в их ряды еще большую сумятицу. В конце концов, те сообразили отогнать коней подальше от оказавшихся такими опасными врагов и попытались саженей с двухсот отвечать на выстрелы русичей. Обстрел с такого расстояние был не слишком опасен и для легковооруженных рязанцев, а для панцирной конницы угрозы вообще не представлял. Ратьша прикинул количество половцев. Осталось их тысячи две, не больше. Ну, с тысячу, может, побили. А, скорее, меньше. Значит, изначально половцев было не более трех тысяч. Шесть панцирных сотен против тридцати. Один против пяти. Это нормально против легких всадников. Потому и победа получилась довольно легкой. Да еще, похоже, эти половцы плохо представляли, что такое удар тяжелой, построенной клином конницы.

Поднятая снежная пыль постепенно оседала, и вскоре Ратислав увидел еще одну тучу поднятого снега, приближающуюся спереди. До нее было чуть больше версты. Еще один татарский отряд? А вон еще два, справа и слева. Эти опередили тех, что идут в центре, и уже начинают охватывать Рязанский отряд с боков. Каждый отряд тысячи в две-три воинов. Надо уходить. И быстро, пока татары не замкнули кольцо.

Ратьша развернулся в седле и, жалея об утраченном копье с сигнальным еловцом, рявкнул, перекрикивая лошадиный топот:

— Всем разворот! Уходим!

Сам дернул повод, поворачивая Буяна. Стройные клинья смешались, остановились. Потом двинулись назад, набирая бег, вытягиваясь двумя толстыми змеями, между которых укрылась змея из четырех с лишним сотен легких всадников. Воевода степной стражи ехал последним, следя, за перестроением своих людей. Рядом держался Первуша и подъехавший Могута. Убедившись, что отряд перестроился и уверенно ускоряет ход, Ратьша дал шпоры Буяну и оглянулся. До преследующего их татарского отряда, двигающегося в центре, оставалось чуть больше полуверсты. Крылья скакали уже вровень с русичами и начали приближаться, отгоняя расстроенных половцев. Татарские кони оказались резвее тяжелых боевых коней панцирной Рязанской конницы. Да те еще отягощены всадниками в полном вооружении и собственными доспехами. Нет, не уйти, понял Ратьша.

— Уводи легкобронных! — Крикнул он, пригнувшись поближе к Могуте. — Пересаживайся на заводного и уводи! Погибнут зазря! Ходу вам хватит — оторветесь!

— Уводи сам! Я останусь! — не согласился ближник.

— Ну, нет! — оскалился воевода. — Буяна я им не оставлю! Сам иди! Не мешкай! Мы будем держать на стан, сколько сможем, а если окружат, попробуем прорубиться! Скачи! Торопи помощь!

Могута, наконец, кивнул и, дав шпоры коню, направил его к скачущим в середине строя легким всадникам. Пересел там, на оседланного заводного и, пробравшись в голову легкоконного отряда, вырвался вперед, уводя его из смыкающихся клещей.

Они успели. Вырвались. Слава Перуну и Христу! Оставшиеся шесть панцирных сотен сомкнулись плотнее, в ожидании, что татары будут делать дальше. Те замкнули кольцо и приблизились до полусотни саженей. Теперь преследователей стало можно рассмотреть. В центральной части вражеского отряда скакали монголы, слева, вроде, башкирды. Их Ратислав видел несколько раз на степном торгу и в Булгаре, когда бывал там с Рязанскими посольствами. Степняков справа он не опознал: таких раньше не видел. Ну, что дальше? Ударят, или будут бить стрелами? Оказалось, последнее. Из рядов, скачущих позади монголов, ударили барабаны, и в следующий миг солнце померкло, закрытое тучей взметнувшихся со всех сторон стрел.

Ратьша, скачущий в задних рядах, забросил щит за спину и пригнул голову. Несколько ударов в шит, пара в левый бок, один в правый, три стрелы повисли в кольчужной юбке, не пробив стальных колец, по одной в ноговицах. В кожаную броню Буяна воткнулось с десяток, не пробив ее, к счастью. Повезло так не всем: Ратьшин жеребец перескочил через выпавшего из седла рязанца, потом еще через одного. Скольких-то миновали стороной. Объехали поверженного коня и всадника. С десяток моих достали, скрипнул зубами воевода. Первый самый страшный залп миновал. Теперь стрелы летели не так густо: татары стреляли по готовности. Можно и ответить. Ратислав достал лук и выпустил стрелу. Не целясь. Промахнуться в такую кучу всадников было сложно.

Его воины тоже взялись за луки. Легкие доспехи степняков русских стрел не держали и через короткое время, как и тогда, месяц назад, они увеличили расстояние между собой и рязанцами. Уф! Стало можно вздохнуть: попадания в Ратьшу стали значительно реже, да и броню пробить татарские стрелы уже не могли. Потерь стало меньше, но, все равно, стрелы степняков продолжали находить незащищенные места в доспехах рязанцев и их коней. Раненые всадники перемещались в центр строя. Кому не повезло, и был ранен конь, отставали и пешими, если конь падал, или верхом, если еще держался на ногах, бросались на врагов, стремясь их задержать и дать возможность спастись своим побратимам. Вот один на хромающем жеребце отправился навстречу накатывающимся сзади преследователям, прикрывшись от стрел щитом. За десяток саженей до татар, пришпорил коня, тот взвился на дыбы и совершил длинный скачок вперед, канув в гуще врагов. На этом месте возник водоворот из всадников. Взметнулся несколько раз прямой русский меч. Все. Замедлившиеся на несколько мгновений преследователи, снова погнали коней за ускользающей добычей. Вот потерявший коня сакмогон с безжизненно повисшей левой рукой, но не упустивший при падении копья, встал на колено, выставив свое оружие и поджидая врага. Ему удалось поразить татарского коня: видно было, как тот взвился на дыбы и завалился на бок вместе с всадником. Потом сакмогон упал под копыта степных лошадей.

Ратьша, едущий позади, считал. Тех, кто пал. Скоро их перевалило за полусотню. Да, это не прошлый раз. Теперь плотность обстрела была гораздо выше. Если так пойдет, через час от Рязанского отряда мало что останется. Тем более, когда их останется немного, притом половина будет переранена, татары, скорее всего, ударят в копья и быстро перебьют выживших. Можно, конечно, попробовать повернуть и ударить по одному из крыльев татарского войска. Но толку от того не будет: татары разлетятся, не принимая боя. Только коней утомишь, строй порушишь, а значит, и воинов под стрелы подставишь. Нет, делать того нельзя. Надо терпеть. Терпеть и ждать помощь.

Прошло уже около получаса этой губительной скачки. Отряд рязанцев таял. Только погибшими потеряли около полутора сотен. Сколько поранено понять было невозможно. Но таких было много: не меньше половины из оставшихся. Рязанцы отвечали. Но, казалось, что их стрелы падают в черную массу врагов, как в воду, не причиняя вреда. Скоро можно было ожидать от татар последнего копейного удара. Ратьша уже собрался подхлестнуть криком, подрастянувших строй воинов, но тут внезапно татары, скачущие впереди рязанцев и посылавшие стрелы им встреч, отвернули коней в стороны, открывая для русичей путь к спасению. Ратислав, неверяще приподнялся на стременах, вглядываясь в уходящих вправо и лево степняков, и получил удар стрелой в шлем. В ушах зазвенело, но оно того стоило: впереди навстречу им неслась конная лава Рязанской конницы. Татары, скачущие по бокам, тоже начали заворачивать коней. Скачущие позади, коней придерживали и понемногу отставали. Ливень стрел прекратился. Спасены, облегченно выдохнул Ратислав.

Несущиеся на татар Рязанские всадники обтекли переведших коней на шаг, сакмогонов и помчались дальше. Среди скачущих в первых рядах начальных людей Ратьша, вроде бы, узнал Олега Красного, неистово шпорящего своего жеребца. Покачал головой укоризненно: горяч побратим, себя погубит и людей своих. Буян тяжело поводил боками и выпускал из раздувающихся ноздрей струи пара. Ратислав тоже взмок. Дернул застежку, стянул с головы шлем с подшлемником, подставляя мокрые волосы под морозный ветер. Несколько раз глубоко вздохнул полной грудью. Жив!

— Простынешь, боярин, — подал голос Первуша, державшийся во все время смертельной скачки рядом слева, прикрывая бок Ратислава собой и своим конем. Щит он на спину не забрасывал: пытался прикрывать им боярина. Как только жив остался!

— Ничего, — усмехнулся Ратьша. — Но подшлемник все же надел. — Сам-то цел?

— Тыл попятнали местах в трех, — поежился меченоша, но кольчугу вроде не пробили. — Он попытался заглянуть себе за спину.

Одна из стрел продолжала висеть у Первуши между лопаток, застряв в кольчуге двойного плетения, выданной ему из Ратьшиных запасов. Ратислав, нагнувшись, сдернул ее, поднес к глазам, рассматривая. Стрела была черной. Вся: и оперение и древко. Даже наконечник покрыт воронением. Длинная. Длиннее, чем у русичей. Наконечник бронебойный — тонкий, граненый. Древко ровное. Хорошая стрела. Сгодится. Ратислав сунул ее в тул, заметно опустевший. Подъехал Могута во главе легкокодоспешного отряда, который увел из татарской петли. Встревожено всмотрелся в Ратьшу. Спросил:

— Цел?

— Цел, — растянул губы в усмешке боярин. — Стрелы на меня еще не выстругали.

— Сплюнь, — укоризненно покачал головой ближник.

Ратислав послушно сплюнул через левое плечо, спрыгнул с Буяна, разминая затекшие ноги, погладил жеребца по храпу, высовывающемуся из под железной пластины, прикрывающей голову и морду. Устал коняга. Не мудрено: тащить на себе такой вес. Он, еще раз погладив коня, отдал повод спешившемуся Первуше. Пусть поводит скакунов: нельзя им стоять после такой скачки на морозе.

— Пересядь на Гнедка, — посмотрев на боярского коня, предложил Могута. — Он, слава Перуну, не отбился, с нами ускакал. А Буян пока отдохнет. Ежели опять в бой — пересядешь.

— Давай, — кивнул Ратислав.

К нему подвели гнедого жеребца из его конюшни. Тоже хороший конь: сильный, выносливый, по статям не намного хуже Буяна. Этот был под седлом, но без брони, назначен только для скачки. Лезть в седло боярин не торопился. Хотелось немного размять ноги. Его люди тоже спешились. Кто мог. Раненых оказалось много. Уцелевшие помогали накладывать повязки своим товарищам.

— Отправляй пораненных в стан, — отдал Ратьша распоряжение Могуте. — Там пусть тоже не задерживаются. Кто может, пусть уходят за лес верхами. Тех, кто не может, пусть кладут на сани. В обозе возьмут. Сколько здоровых осталось?

— Легкоконная сотня вся в целости, — ответил ближник. — Охотники из степных, то ж. А из панцирных осталось две сотни с половиной. Может чуть больше.

Ратислав сокрушенно покачал головой: ополовинили цвет Рязанских хоробритов татары. За неполный час ополовинили. И тут его, Ратьши вина — зарвался, недооценил врага. Но не время было терзаться раскаянием. Он вскочил в седло Гнедка, осмотрелся. Далеко на полдень клубилась туча поднятого снега. Это гнали татар Рязанские вои, подоспевшие на помощь. Сердце сжала тревога: влетят ведь тоже в ловушку, наверняка расставленную татарами где-то впереди, так же, как он, Ратьша влетел. Сколько там наших поскакало? Не рассмотрел толком, не до того было. Но тысяч пять должно: было б меньше, татары бы не побежали.

Глянул на полночь. Оттуда тоже приближалась, поднятая копытами, снежная туча. Видно, князь с основным войском. Что ж, подождем. Чего зря коней гонять. Пусть отдохнут. Раненые воины, вытянувшись гуськом, тронулись к стану. Тех, кто уже не мог сам держаться в седле, привязали за спины тем, которые могли ехать сами.

Князь Юрий со свитой подъехал через полчаса. За ним двигалось тысяч семь конницы, в боевом порядке: в центре панцирники построенные в линию тройных клиньев, на крыльях и впереди легкодоспешные сотни. Увидев Ратьшин отряд, Юрий Ингоревич пришпорил жеребца и направил его к воеводе степной стражи. Был Великий князь возбужден и даже весел. Злым лихорадочным весельем.

— Что, потрепали тебя татары, боярин? — подъехав стремя в стремя и осадив коня, спросил он.

— Есть такое, — дернул щекой Ратьша. — Попался в петлю.

— Что ж ты? Опытный, битый и встрял?

Видно было, что Юрий не ждет ответа и Ратислав промолчал. Только нахмурился.

— Ладно, — недобро усмехнулся князь. — Сейчас отплатим супостатам за обиду. Твою и воев твоих.

— Как бы наши тоже не попались, — предостерег Ратьша.

— Ништо, — махнул рукой Юрий Ингоревич. — Там походный воевода. Он волк битый, придержит княжат.

— Сможет ли? Кто там впереди?

— Сыновцы все: Роман, Олег, Давид да Глеб. Олег, племяш Юрия Муромского с ними увязался. Ничего, придержит.

— Пешцов в стане оставил, княже? — спросил Ратислав.

— Нет. Позади идут в стену развернутые. Вон, смотри, видно уже. В стане тысячу оставил для охраны. Десять тысяч вывел.

— Неуж, так сразу на татарский стан и пойдем?

— А чего тянуть, раз так закрутилось? Не бегать же от них, аль за рогатками отсиживаться в лагере. Не для того шли сюда. — Глаза Юрия Ингоревича загорелись ненавистью.

— Не успеем до них добраться до темна, — попытался вразумить князя Ратислав. — А в ночь битву затевать нельзя. Пешцы, так вообще дотуда только к утру доберутся, если своим ходом и идти будут всю ночь без роздыха. Уморятся. Какие из них вояки будут…

— Чаю, татары уж давно нам навстречу вышли всем войском, — покачал головой князь Юрий. — Те, что тебя потрепали, не разведка — передовой отряд. За ним все войско.

Пожалуй, так оно и есть, подумал Ратьша и посоветовал:

— Коли так, надо пешцов дождаться.

— Дождемся, — кивнул князь. — Да вон они уж показались.

Ратислав глянул за строй всадников. Из балки близ полночного окоема показалась темная полоса шириной с версту. Пехотная «стена». До нее верст шесть-семь. Час ходу, не меньше. Ну и ладно, кони отдохнуть успеют. Юрий Ингоревич отъехал к своей свите и там о чем-то яростно заспорил с воеводами. Ратислав поставил своих панцирников тройным клином на правом крыле конного войска. Клинья получились куцые, в сравнении с полнокровными, еще не побывавшими в битве свежими сотнями. Легкая сотня сакмогонов гарцевала впереди в полуверсте. Две сотни степных охотников отпустил к своим. Сам встал в острие переднего клина. Могута и Первуша заняли места позади, образуя второй ряд клина. Какое-то время спустя, к Ратьше подскакал посыльный от Великого князя, державшего стяг впереди напротив центра конного войска. Юрий Ингоревич звал к себе.

— Надобно послать сотню вперед, — озабоченно хмурясь, сказал князь. — Ежели Матвей, все же, попался татарам, те могут нежданно нагрянуть. Да и просто обойти его могут с их-то силой.

— Сам поеду, — кивнул Ратислав. — Со своей легкой сотней.

— Ступай, — махнул рукой Игорь.

Оставив Могуту за старшего и взяв с собой Первушу, Ратьша с легкой сотней помчал по истоптанному тысячами лошадиных копыт снегу на полдень. Верстах в пяти разделил сотню на десятки и те, расходясь веером, чтобы охватить, как можно большее пространство, рысью двинулись дальше. Сам возглавил один из десятков, идущий ровно на полдень по широкой полосе истоптанного снега. Скоро стали попадаться побитые стрелами сакмогоны из отряда Ратьши. Пообочь с двух сторон валялись трупы татар из тех, которых достали стрелы рязанцев. И те и другие были изрядно потоптаны копытами. Выжить после такого нельзя, потому к трупам не подъезжали — время дорого. На взгляд, побитых татар валялось, все же, поболе, чем рязанцев. Хоть и не намного. Все равно, плохой размен: один панцирник, пусть даже на двоих легкоконных степняков, это очень много. Даже для лучного боя.

Потом добрались до места сшибки с передовым отрядом половцев. Вот здесь было все правильно: наваленные снопами трупы половцев, перемежающиеся буграми лошадиных трупов. Своих увидали всего пятерых. И дальше бы так! Да только вряд ли татары опять так подставятся. Вряд ли… После места побоища проехали еще версты две и увидели впереди клубы снежной пыли от приближающейся конницы. Наши, или татары? Ратислав, приставив руку к бровям, от солнечного блеска, напрягая глаза, вгляделся. В темной цепочке всадников сверкнула искорка шлема, еще одна, еще. Взблеснул стальной нагрудник. Похоже, свои. Последние сомнения рассеялись, когда всадники приблизились и стали видны алые круглые щиты. Точно свои. Вскоре стало можно прикинуть количество конников. Тысяч пять. Если и сцепились с татарами, то потеряли немногих. И не похоже, что уходят от погони: идут рысью, назад не оглядываются, луки в налучьях.

Когда до отряда осталось с версту, от него отделилось несколько всадников. Кто-то из князей, судя по богатым доспехам и алым плащам. С пары сотен саженей Ратьша узнал Олега Красного и Давида Ингоревича с Романом Романовичем Коломенским, скачущих впереди строя. Все трое подъехали вплотную. Разгоряченные, румяные. Осадили коней рядом с Ратьшей, подняли руки, приветствуя.

— Ну, что, где татары? — задал главный вопрос Ратислав.

— Умчались, как зайцы, — досадливо скривился князь Олег. — Кони у них резвее наших тяжеловозов. Наши легкие конники их чуть стрелами попятнали, а мы только хвосты лошадей и видели. Но, похоже, большое войско идет в нашу сторону, — Олег посерьезнел. — Легкокодоспешные, что вплотную за бегунцами шли, доносят. И, похоже, войско не малое. Видно, всей силой на нас татары двинулись.

Олег снял рукавицу с правой руки, содрал льдышки с усов и бороды, продолжил:

— Воевода Матвей, как услышал о таком, так сразу нас вспять развернул. А жалко: с такой-то силой дали бы мы им. Подырявили бы шкуры, что б знали, как русских замать.

Давид с Романом одобрительно загомонили. Ратислав на такие слова только головой покачал. Переяславский князь увидел, горячясь, спросил:

— Аль, думаешь, настолько сильны татары? Сильнее наших витязей?

— Сильней ли, нет, а от моих сакмогонов меньше половины осталось после одного только боя. А они, знаешь, вои не из слабых.

Олег помрачнел. Буркнул:

— Видел твоих побитых, когда в погоню шли. И, впрямь, много. Но и татар вы настреляли изрядно, а половцев, так вообще горами навалили.

— Не тот размен, — покачал головой Ратьша. — Татар больше в четыре раза. Это если нас с пешцами считать. А ежели только конных, так раз в семь. Один к семи размен должен быть.

— Будет и один к семи, — рубанул рукой воздух Олег. — Будет и больше.

Тут разговор заглушил топот, добравшихся до них конных рязанских воев. Они двигались без строя, лавой, аккуратно объезжая беседующих князей. Прошли быстро: отряд растянулся в ширину, в глубину строй был десятка в два всадников, не больше. Позади ехали начальные люди и походный воевода в их числе. Увидав стоящих князей и Ратислава со своим десятком, Матвей направил коня к ним. Подъехав, поприветствовал Ратьшу, спросил:

— Вижу, поговорили уже. Все ли обсказали? — это он спросил уже у князей.

— Да, вроде, — отозвался Олег.

— Войско впереди большое, — повторил походный воевода, то, что Ратислав уже слышал. — Приказал я возвращаться к великокняжескому стягу. А там, как Юрий Ингоревич решит.

— Все правильно сделал, — кивнул Ратьша. — Позади оставил кого?

— Само собой, — кивнул Матвей. — Две сотни легкокодоспешных на десятки разбитых. Верстах в трех-четырех позади идут.

— Понятно. Тогда я со своими тоже пойду вперед, посмотрю, что там и как.

— Я с тобой, — быстро подхватился Олег. — Воевода, к чему я тебе? — это уже походному воеводе Тимофею. — Мои бояре и без меня неплохо управляются.

Тимофей укоризненно покачал головой, потом досадливо махнул рукой.

— Ступай…

Олег сразу дал шпоры коню, боясь, видно, что воевода передумает. Давид и Роман посунулись, было, следом за братом, но Тимофей их сразу осадил.

— Куда!? Назад! Помните, что вы под моей рукой ходите и перед Великим князем я за вас в ответе. За мной езжайте!

Тимофей дернул узду и порысил следом за своими людьми. Князья нехотя развернули коней и поехали следом, с тоской оглядываясь на несущегося вскачь Олега. Не навоевались, покачал головой Ратислав и дал шпоры Гнедку. За ним двинулся Первуша и весь его десяток.

Уехали недалеко. Татары выметнулись из-за рощи раскинувшейся у подножия холма меньше чем в версте и понеслись навстречу, издавая какой-то каркающий боевой клич. Что-то вроде «кху-кху». Разворачивая Гнедка и пуская его вскачь, Ратислав еще подумал: рано татары выскочили, могли подпустить поближе и, если не стоптать, так побить стрелами. Будто нарочно вспугнули рязанский разъезд. Догоняли тоже, словно нехотя: коней особо не гнали. Число их Ратша оценил тысячи в две. Скакали около получаса, пока в дали не завиднелось рязанское войско. Увидев русичей, татары развернули коней и помчались прочь. Ратьша перевел Гнедка на рысь, давая отдышаться. Олег, скакавший все это время последним, видно, надеясь, что какой-нибудь особо резвый татарин подберется поближе и будет с кем переведаться в рукопашной, подъехал к нему стремя в стремя. Конь Олега заметно устал — в броне. Не пересел князь переяславский на легкого скакуна. Хорошо, что татары гнали их не в серьез, а то не ушел бы он от них. Ратьша попенял на себя — не досмотрел. На лице Олега было выражение досады — опять не добрался до врага, не напоил свой меч кровью.

— Так и будем бегать по степи, — проворчал он. — То мы за ними, то они за нами.

— Ничего, успеешь подраться, — утешил побратима Ратислав. — Может, даже еще сегодня.

Он глянул на небо. Солнце начало клониться к закату. Часа четыре светлого времени осталось. Дадут сегодня татары бой, или будут заманивать дальше в степь? К ним подскакала легкая Рязанская сотня, идущая впереди тяжелой конницы. Сотник легко поклонился князю и боярину. Спросил:

— Много татар за вами шло?

— Тыщи две, — ответил Ратислав.

— Опять ушли, боя не приняв, — подосадовал сотник.

На это Ратьша ничего не сказал. Потом спросил уже сам:

— Князь Юрий Ингоревич впереди идет?

— Да, — кивнул сотник. — В середке. Да вон, стяг его виден.

Ратьша кивнул и погнал коня к княжеской свите. Олег скакал чуть поотстав — конь его так толком и не отдышался. Великий князь с полусотней гридней и кучкой бояр ехал в пятистах саженях впереди тяжелой, построенной в линию тройных клиньев, панцирной конницы. Легкая конница шла на крыльях и впереди. Князь Юрий встретил их вопросом.

— Ну, далеко вражье войско?

— Не видели, — покачал головой Ратислав. — Шугнули нас.

— Близко они, — глянув на полуденный окоем, сказал князь Юрий. — Чую их.

Ноздри Юрия Ингоревича хищно раздулись. В глазах опять сверкнула ненависть.

— Пешцы далеко ли? — поинтересовался Ратьша.

— Нет, — оторвав глаза от заснеженной степи и глянув на воеводу степной стражи, ответил Великий князь. — Позади идут в паре верст.

— Уморились, должно?

— Ништо, — махнул рукой князь Юрий. — Бой начнется, им никуда не бежать, на месте стоять придется. Отдышатся.

Ратислав в сомнении покачал головой.

— Посыльный скачет от передовых сотен, — показал на всадника несущегося им навстречу кто-то из свиты.

— Должно, опять татары замаячили, — буркнул недовольно Олег Красный. — Опять в догонялки хотят поиграть.

— Поглядим, — пожал плечами Великий князь и выехал вперед.

Подскакавший гонец осадил коня перед Юрием, выдохнул:

— Татары впереди показались. Много.

— Далече? — спросил князь.

— Версты три. Из балки, через которую дорога на Онузлу проходит, выскочили. Сейчас в лаву разворачиваются.

— Хорошо, — в голосе Юрия Ингоревича слышался азарт охотника, увидевшего, наконец, долгожданную дичь. — Готовьте войско к бою! — Это уже воеводам свиты. Те метнулись по своим местам.

— Вы тоже к своим ступайте, — обратился князь Юрий к Олегу и Ратьше. — Твои, Олег, на правом крыле. Остатки твоих, Ратислав, там же. Готовьтесь. Чую, надоело татарве бегать по степи, решили, наконец, впрямую силами померяться.

Оба кивнули и погнали коней на правое крыло. Там Ратьша пересел на отдохнувшего Буяна и снова встал на острие тройного клина своих сакмогонов-панцирников, идущем в линии крайним справа. Олег то же занял место в строю своих гридней в соседнем клине. Ехали шагом. Впереди примерно в версте маячило несколько легкокодоспешных сотен. Справа растянулись в широкую лаву две с лишним тысячи плохо одоспешенных конных охотников и детских, которых тоже, скорее, можно было отнести к легкодоспешной коннице. На левом крыле их шло примерно столько же. Легкодоспешных предполагалось использовать в битве, как конных стрельцов, или против легкой конницы кочевников. Линию тройных клиньев составляли семь тысяч панцирной тяжеловооруженной конницы, растянувшихся в ширину больше чем на версту. Вместе с крыльями из легкокодоспешных Рязанское конное войско растянулось в ширину почти на две версты. Позади шла пехота с глубиной строя в десять рядов перегородив степь больше чем на версту.

Вскоре впереди замаячила черная полоса чужих всадников. Снега над ними почти не поднималось: видно, тоже двигались шагом. Степняки приближались. Уже стало можно прикинуть их количество — тысяч десять, не меньше. Скорее, больше. Может и все четырнадцать. Это тех, что шли прямо на рязанцев. И еще тысячи по три-четыре маячило справа и слева от основного войска степняков верстах в двух от его крыльев. Похоже, татары решили взяться за русичей всерьез.

Пусть четырнадцать, или даже пятнадцать тысяч идет встреч, рассуждал Ратша, еще тысяч шесть, пусть восемь на крыльях. Двадцать с небольшим получается. Где-то еще пятьдесят тысяч прячется. Ратислав привстал в стременах, осматриваясь по сторонам. Нет, больше степняков не видать. Правда, татары, те, что двигались на крыльях степного войска, ускорили ход коней и стали охватывать русское войско с боков. Но с этими должны справиться свои легкокодоспешные, идущие справа и слева.

Татары, идущие встреч, приближались. До них уже осталось меньше версты. Те, что охватывали рязанцев с боков, тоже заметно сократили расстояние. Оба легких крыла русичей, получив приказ, развернулись на них и пришпорили коней. Татары, увидев это, приостановились, а потом подались назад, развернули коней и стали уходить в степь. Легкодоспешные стали их преследовать. Рязанская панцирная конница перешла на рысь, потихоньку набирая разбег. Татары, идущие встреч, тоже ускорили ход коней. Над ними заклубилась поднятая в воздух снежная пыль, скрывая задние ряды. Теперь, казалось, что врагами заполнена вся степь до самого окоема. По хребту продрал озноб. Чтобы прогнать незваную дрожь, Ратьша глянул влево, на скачущую линию, сверкающих серебром доспехов Рязанских клиньев. В шести десятках саженях на острие соседнего клина несся Олег. Этот был спокоен, если не сказать, радостен в предвкушении хорошей драки. Заметив, что Ратьша смотрит на него, Белгородский князь приподнялся на стременах и вздел вверх копье, приветствуя побратима. Озноб ушел и татарская лава, мчащаяся навстречу, перестала казаться несметной. Ратьша тоже приподнял копье, взятое им вместо потерянного в последней стычке, отвечая на приветствие.

Когда до татар осталось саженей триста, Юрий Ингоревич, так и едущий со своими гриднями впереди Рязанского войска, пустил коня вскачь. Панцирники последовали примеру своего князя. От грохота тысяч копыт, казалось, задрожала степь. Двести саженей до врагов, тоже пустивших своих коней вскачь. Ратьша опустил копье в сторону татарской лавы. С беспокойством глянул на великокняжескую свиту: неужто Юрий Ингоревич так с полусотней, даже в клин не построенной, сшибется с врагами? Это ж почти верное самоубийство! Но, нет, слава Перуну! Нашелся кто-то, придержал за узду коня рвущегося вперед князя. Великокняжеская полусотня, убавив бег коней, втиснулась в промежуток между клиньями в центре строя.

Сто саженей до татар. Теперь их стало можно рассмотреть. Это были какие-то другие татары. Таких Ратьша еще не видел. Не половцы и не легкая монгольская конница, с которой они сталкивались до сих пор. И шли они, оказывается, не лавой, а длинными плотными шеренгами, прижавшись, колено к колену. Вооружены эти всадники, похоже, тяжелее обычных степняков: налобники у коней, то ли кожаные, то ли черненые металлические и кожаная латная защита на груди скакунов. На всадниках нагрудники с оплечьями, металлические шлемы, круглые щиты, поблескивающие железной оковкой по краю с железным же умбоном в центре. Да, пожалуй, с ними будет потруднее, чем с половцами. Из каких стран пригнали с собой монголы таких воинов? Или это сами монголы, только вооруженные посолиднее?

Пять десятков саженей. Ратьша сел поплотнее в седле, упираясь крестцом в высокую заднюю луку. Готовясь к копейной сшибке, ухватил покрепче копье. Он уже видел противника, с которым предстояло переведаться силой. Здоровый — косая сажень в плечах воин. Уже можно рассмотреть его широкое лицо: голобородое, с вислыми усами. Узкие глаза вперились в Ратьшино лицо, грозя, обещая смерть.

Десять саженей. Ратислав вздернул щит, ловя несущееся ему в лицо трехгранное острие длинной вражеской пики, опустил наконечник своего копья, целя в бедро степного всадника. Вот только соседи, скачущие по бокам богатыря, тоже нацелили на него свои пики, поскольку других противников для них пока не было — Ратьша мчал один впереди своих. Да, биться против такого строя строем клиньев, смертельно для передовых всадников, идущих на остриях. Теперь ему надо было ударить самому и отбить не меньше трех копий. Сложно. Почти невозможно для плохо подготовленного воина. Но он, Ратьша не из таких.

Пора! Ратислав, продолжая плотно упираться в заднюю луку седла, вытянулся вперед и вправо вдоль шеи Буяна, уворачиваясь от пик других врагов. Увернуться получилось, но соперника поразить не удалось — тот успел опустить щит и отбить острие Ратьшиного копья, летящего ему в левое бедро. В следующий миг их кони столкнулись грудь в грудь. Хорошо Ратислав сидел в седле, пригнувшись к шее Буяна. Опытный в таких схватках жеребец приподнялся на задних ногах, стараясь подмять вражьего коня. И у него это получилось — Буян оказался мощнее, а, главное, злее. У степного скакуна от удара подломились передние ноги и он вместе со всадником провалился куда-то вниз под копыта напирающих с обеих сторон коней.

По ушам ударил лязг стали, грохот столкнувшихся щитов, визг раненых лошадей, яростный вопль людей. Это столкнулись Рязанские клинья с ровными рядами степной конницы. Буян с хрустом, слышимым даже сквозь адский шум, прошел через опрокинутого коня и всадника и добрался до второй шеренги татар. Скорости, набранной при скачке, еще хватило, чтобы пробить копьем щит следующего степняка. Достал ли наконечник до него самого Ратьша не понял: кочевника вынесло из седла. Ратислав бросил застрявшее в щите копье, краем глаза увидел летящий в лицо наконечник пики. Вскинул свой щит, отбивая. Удар! Хороший удар — еле в седле удержался! Потянул из ножен меч. Буян взвился на дыбы и обрушил копыта на лошадь и всадника в следующей татарской шеренге. Опять пришлось прижиматься к шее жеребца, чтобы усидеть в седле. По поножу скрежетнул наконечник пики, соскользнул, ударил в кожаную бронь на боку Буяна. Не пробил. Ратьша отмахнулся мечом, перерубая пику у наконечника. Жеребец опустился на все четыре ноги. Тут же слева в лицо полетела кривая сабля. Отбил щитом, рубанул по открывшейся спине степняка справа. Стало тесно. Одесно степная лошадь, лишившаяся всадника, придавила ногу Ратьши к боку Буяна, слева ногу сдавила еще одна с всадником, пытающимся достать его саблей и толкающим своим щитом в щит Ратислава. До этого слева дотянулся своим копьем Первуша, удержавшийся за своим боярином. Слишком высоко поднял щит степняк, вот и получил пару четвертей железа в живот.

Ратьша кинул взгляд через правое плечо. А вот Могута приотстал, зажатый сразу тремя противниками. Помочь нельзя: стоит повернуть Буяна боком к напирающим рядам степняков, тут же опрокинут жеребца, а самого поднимут на копья. Надо двигаться вперед. Только за правым, оставшимся неприкрытым боком, следить получше. А Могута справится. Да и, подпирающие сзади вои, помогут. Ратислав вонзил шпоры в бока Буяна. Конь, ослабивший, было, напор, взвизгнул, захрипел зло и рванул вперед, проталкиваясь сквозь горячие, парящие на морозе потом, конские тела. Зубами он хватал за незащищенные доспехами лошадиные шеи, разрывая податливую плоть. Первушин конь, прижавшийся правой лопаткой к крупу ратьшиного жеребца, держался рядом, позволяя своему всаднику прикрывать боярина слева. За ним держалось еще несколько Ратьшиных панцирников, продирающихся сквозь плотный татарский строй. Остальные оторвались, приостановленные плотной массой коней и всадников.

Когда Ратислав с оставшимися при нем воинами взломали шестую шеренгу степняков, стало просторнее. Причем, как-то сразу. Всадники следующих шеренг, видно было, придержали коней. Потом, ломая ряды, начали их разворачивать. Испугались? Не сильно похоже. Вон, Ратьшин клин почти уже застрял в плотном строю врагов. Может, конечно, левее, где ударило основная сила панцирной конницы, сражение складывается более благоприятно для рязанцев? Отсюда не видно, но все может быть. Татары, тем временем, развернув коней, ударились в бега. Те, что остались позади и перемалывались панцирными клиньями, тоже разворачивали коней, пытаясь вырваться из дикой давки. Рязанцы, почуяв слабину, усилили натиск. И увязшие в схватке степняки побежали. Все разом. По полю сражения пронесся ликующий клич русичей. Рассыпавшись лавой, они бросились преследовать бегущих.

Ратислав придержал Буяна, рванувшегося, было, вслед за уносящими ноги противниками. Жеребец, недовольно заржав, встал, ударил передним копытом в мерзлую землю, выбивая из нее снег и пучки жухлой травы. Первуша остановил своего коня рядом. Ратьша глянул на меченошу. Вроде цел. Мимо, издавая воинственные крики, проскакали воины Ратьшиной сотни. Справа осадил жеребца Могута. Со лба его, заливая глаз, струилась кровь. Зацепили ближника.

— Оторви тряпицу от перевязочного полотна, — велел Ратислав Первуше.

Парень вытащил из седельной сумки свернутое в узкую полосу чистое льняное полотно, припасенное для перевязки ран. Оторвал от него кусок, протянул Ратьше. Тот передал тряпицу Могуте. Ближник отер глаз, прижал тряпку ко лбу, буркнул:

— Копье отбил неудачно, царапнуло. Щас остановится.

Отнял тряпку ото лба, глянул, снова прижал. Посмотрел вслед преследующим врага рязанцам. Озабоченно сказал:

— Ехать надо. Отстанем.

— Надо, — согласился Ратислав. Только уж больно легко они побежали. Могли б еще драться — до половины их строй пробили, не больше. Словно по приказу коней развернули.

— Может и так, — кивнул Могута. — Думаешь, заманивают?

— Наверняка.

— А князь-то, неужто не видит?

— Может и нет. Горе и ненависть его слепят.

— Все равно, — вздохнул ближник. — Не оставаться же здесь.

— Едем, — кивнул Ратислав и дал шпоры Буяну.

Не остывший еще от сражения жеребец, рванулся с места вскачь.

Догнали своих быстро — кони у всех троих из Ратьшиной конюшни, а он плохих не держал. Миновав клубы снежной пыли, поднятые копытами, добрались до задних рядов преследователей. Ратислав глянул влево на несущуюся по пятам бегущих татар панцирную конницу рязанцев. Строй клиньев распался и русичи скакали неровной лавой, насколько можно было видеть в поднятой в воздух снежной пыли. Ратьша пришпорил Буяна и вырвался вперед, возглавляя свои поредевшие сотни. Могута и Первуша держались с боков и чуть сзади. До убегающих татар было саженей пятьдесят-семьдесят. Тех, чьи кони были поранены, или просто не слишком резвы, уже порубили. Таких, как заметил Ратислав, пока догоняли своих, оказалось не слишком много. Уцелевшие удерживали между собой и преследователями безопасное расстояние. Кони их может и не резвее рязанских, но вес доспехов и всадников оказался, все же, поменьше. Похоже, что при желании татары могли и оторваться, но этого не делали.

Под ложечкой Ратьши тревожно засосало — заманивают. Глянул влево, туда, где должен был скакать князь с воеводами. Неужели не видят, не понимают? И жив ли Юрий Ингоревич? В поднятой снежной мгле разглядеть князя не получалась. Но стяг был на месте. Опять же, вряд ли рязанцы так уверенно неслись бы вперед, случись что-то с Великим князем. В конце концов, Ратислав плюнул на опасения: что толку от них, все равно не он правит сражение. Решив такое про себя, он отдался пьянящему чувству погони. У разгорячившегося Буяна хватило резвости заметно сократить расстояние до татар. До задних оставалось саженей тридцать. Ратьша надел на левую руку защитную рукавичку и потянул лук из налучья. Нащупал в туле черную татарскую стрелу, сдернутую с кольчуги Первуши — ее легко было определить по большей длине, — Наложил на тетиву, привстал в стременах и, хекнув, послал в спину ближайшего беглеца. Стрела глубоко, почти до оперения вошла под левую лопатку татарина. Похоже, защиты у него на спине не было вообще. Пригнувшийся к гриве своего скакуна, степняк выпрямился, замер на миг и мешком свалился на землю. В сердце угодил, порадовался хорошему выстрелу Ратислав.

Следуя примеру воеводы, защелкали тетивами его воины. Татары посыпались из седел: спины у них и в самом деле были не защищены, но, быстро поняв опасность, степняки закинули на спины щиты. Удачных попаданий сразу стало заметно меньше. Начали бить по коням. Но у этих степняков лошади были прикрыты, какой-никакой броней, потому сильно им повредить, тоже не получалось. Татары достали свои луки и стали отвечать. Ладно, коль так… Ратьша убрал лук, перекинул щит вперед, достал меч из ножен и снова ударил шпорами в бока Буяна. Жеребец еще ускорил бег. Могута и Первуша, чьи лошади, все же, были похуже, поотстали. Десять саженей до скачущего позади всех вражеского всадника, которого воевода степной стражи наметил себе в жертвы. Тот оглянулся, вскинул лук. Ратьша отбил стрелу мечом. Вторую принял на щит. Степняк вжал голову в плечи и начал неистово шпорить своего коня. Но коник был так себе. Тягаться в скачке с Буяном, хоть тот и нес он на себе гораздо большую тяжесть, ему было не под силу. Пять саженей до степняка. Тот сунул лук в саадак и вынул из ножен саблю. Ну-ну, оскалился Ратислав. Две сажени, одна, почти поравнялись! Татарин перекинул щит из-за спины, вдел на левую руку. Ратьша сделал ложный замах, целя лезвием меча в спину. Степняк развернулся в седле, вскинул щит. Ратислав в последний миг изменил направление удара, рубанув в незащищенное бедро. Щит дернулся вниз. А вот теперь можно и по спине, благо она ничем не защищена. Готов! А вот и следующий, целит почти в упор из лука. И еще один. Щит вверх, прикрыть лицо. Правая рука с мечом перехватывает повод и придерживает Буяна. Две стрелы ударились в щит. Но стреляют по зарвавшемуся русскому воеводе не два и даже не три татарина, обозленные потерей товарища. Бьют почти в упор — никакие доспехи не удержат стрелу на таком расстоянии. Еще одна стрела сорвала оплечье, одна скользнула по шлему, не пробив. А вот еще одна угодила в левую сторону груди, с глухим звоном пробив нагрудник и остановленная кольчугой двойного плетения поверх которой он был надет.

Буян умерил бег. Расстояние до татар увеличилось. Еще две стрелы Ратьша отбил щитом. Буян отстал еще больше. Потом его догнали Могута с Первушей, а вскоре и его воины, скачущие в первых рядах. Могута испуганно смотрел на торчащую из Ратьшиного нагрудника стрелу. Ратислав успокаивающе махнул рукой, крикнул:

— Кольчугу не пробила! — Ухватился за древко, пытаясь выдернуть. Не вышло: видно стрела была с крыльями. Тогда он просто сломал ее у самого наконечника, чтобы не мешала.

Скачка продолжалась. Рязанцы оставили попытки догнать татар и били их стрелами. Те отвечали. Так продолжалось с четверть часа. Кони и русичей и татар, утомившиеся от бешеной скачки, заметно убавили скорость бега. Ратьша привстал в стременах, всматриваясь вперед. Степь там плавно шла на подъем, вздымаясь у окоема грядой пологих холмов. Гряду эту рассекала широченная балка с высокими, но пологими стенками. По дну ее проходила дорога, ведущая в Онузлу. Из этой балки, по словам дозорного, выехали, уходящие сейчас от рязанцев татары. Широкий выход из нее находился совсем уже близко. Буквально в версте. По обеим сторонам от выхода раскинулись две рощи, уходящие неровными полосами вправо и влево. Хоть деревья сейчас и стояли без листьев, но там вполне могло спрятаться приличное количество всадников. Замечательное место для засады. Ратьша бы точно выбрал его. Как только рязанцы начнут втягиваться в балку следом за убегающими татарами, тут их и бей с боков конницей укрытой в рощах.

Центр татарской лавы ускорил бег коней, нацеливаясь на вход в балку. Правое и левое крылья придерживали коней, вытягиваясь за центром. Совсем скоро центр начал втягиваться в проход. Тот был широк — в полверсты. Но дальше балка сужалась до ста саженей. Там масса татарской конницы поневоле замедлит бег, просто заполнив все пространство меж склонами, не успевая втянуть в балку свой хвост. Вот тут рязанцы и смогут добраться до задних рядов степняков. Если только раньше не ударит татарская засада.

Центр татарской лавы скрылся в балке. Крылья, сбившиеся в беспорядочную кучу, вытягиваясь в передней части, последовали за ним. Рязанские панцирники, преследующие татар по пятам, тоже сбились в толпу, мешая и толкая друг друга. По спине Ратьши побежали мурашки: если сейчас с боков из рощиц ударит конница, будет страшное. Он в общую кучу своих не повел, взял правее, поворачивая Буяна в сторону рощи, откуда ждал удара. Конечно, его потрепанные три сотни вряд ли удержат удар татар, если их будет много, но, хотя бы, задержат, дадут князю Юрию время что-нибудь предпринять.

Преследуемые татары уже полностью втянулись в балку. За ними, вытягиваясь толстой змеей, понеслись передние ряды рязанцев. Остальные сгрудились у входа. Ратислав, привстав в стременах, следил за рощей.

— Вот они! — выдохнул, Могута, остановившийся пообочь от Ратьши.

Из рощи справа выезжали всадники. Они, вроде, и не особо спешили, выстраиваясь правильными рядами, но получалось это у них, тем не менее, очень быстро. Еще не все покинули свое укрытие между деревьев, а первые шеренги, сомкнувшись колено в колено, начали разбег, выставив вперед длинные пики. На вороных конях, в вороненых пластинчатых доспехах не привычного вида, мохнатых шапках черного меха, с надетыми прямо на них воронеными шлемами, с закрывающими лица полумасками. До них было всего с полверсты. Ратислав оглянулся на рязанское войско — заметили ли появившуюся угрозу? Сердце ударило где-то у горла: из левой рощи тоже выезжали черные всадники. И было их очень много. Но, если там, на левом крыле он Ратьша ничем помочь не мог, то здесь, справа попробует. Усмехнулся криво: что ж, воевода, пришла пора умирать…

— Сбить строй, — рявкнул он, перекрикивая топот, набирающей разбег монгольской (а Ратша почему-то был уверен, что черные всадники, это сами монголы) конницы.

Он двинул Буяна шагом навстречу приближающимся степнякам. Оглянулся. Его воины выстраивались на ходу в тройной клин. Выстроились. Ратьша перевел жеребца на рысь. И сразу в скачь: времени оставалось совсем чуть, монголы были совсем близко — в сотне саженей. Плохо, копья потеряли, мелькнула мысль. Могли бы побольше с собой врагов утащить на тот свет. Но, чего нет, того нет. Меч из ножен, щит вперед, шпоры в бока Буяна. Ничего, Буян и трех копий стоит!

Темная шеренга вражеских всадников стремительно приближалась. Сколько пик нацелено на него, Ратислава? Три, не меньше. А, скорее, больше. Монголы совсем рядом. Еще удар шпорами в бока Буяна, рывок поводьев на себя. Прости, друг! Жеребец с визгом взвился на дыбы, грудью в броне ломая нацеленные в хозяина пики, подминая монгола из первой шеренги вместе с лошадью. Ратьша отбил две пики, летящие в него из второй шеренги. Одну мечом, другую щитом. Снова вздернул Буяна на дыбы — по другому никак! Рубанул сверху по макушке шлема монгола проносящегося мимо. Буян проломился через вторую шеренгу. Встал на все четыре ноги. Тут же в правый бок ударила пика из третьего ряда. Панцирь не пробила, но в седле Ратьша удержался с трудом. Перерубил древко пики, целящей ему в грудь, отбил еще одну щитом. Но напор врагов был слишком силен, а его воинов слишком мало. Клин увяз в массе панцирной конницы, потерял стройность и пробивную силу. Остановился, а потом и вовсе двинулся вспять, увлекаемый потоком атакующих врагов.

Сжатый со всех сторон лошадиными телами, Буян жалобно заржал, не имея уже сил вырваться из этих тесных объятий. Его развернуло левым боком к потоку наступающих и потащило назад. Несколько пик попыталось достать левый Ратьшин бок. Хорошо, что щит он не потерял. Прикрылся. Еще и Первуша помог, так и не отставший от своего воеводы.

— Цел!? — прохрипел Ратислав.

— Вроде, — отозвался меченоша, неистово машущий мечом и орудовавший щитом, отбивающийся от наседающих татар.

А потом произошло неожиданное. Татары повернули коней правее, целясь в сбившихся в кучу у балки рязанцев, и сакмогонов вынесло из свалки. С полсотни, оставшихся в живых. Вместе с лишившимися всадников лошадьми, своими и татарскими, которые их плотно окружали. Почувствовав свободу, обезумевшие от ужаса битвы кони ринулись прочь от места схватки, увлекая с собой Ратьшу и его воинов. Распаленный боем, воевода натянул поводья, останавливая своего жеребца. Остановить его удалось только в сотне саженей от идущих в бой рядов монгольской конницы. Лошади без всадников разбежались, а остатки Ратьшиного отряда остановили своих запаленных коней рядом с воеводой, выстроившись в три коротеньких линии у него за спиной лицом к татарам.

Те неслись в ста саженях от них ряд за рядом, словно не замечая потрепанную кучку русских. Ну, правильно, их целью было все Рязанское войско, чего ломать строй, отвлекаясь на такую мелочь. Сгрудившиеся у входа в балку рязанцы, казалось, застывшие от неожиданности, наконец зашевелились, выбросив навстречу наступающим татарам вправо и влево отряды всадников. Были они малочисленными, мчались в битву без строя, и было ясно, что им не удержать бронированные, сбитые в плотный строй татарские тысячи. Остальные панцирники пока бестолково толпились у входа в балку. Тех, что успели в нее заехать, судя по лязгу оружия, встретил развернувшийся навстречу преследуемый отряд татар.

— Вон еще! Сзади! — это выкрикнул, задыхаясь, Первуша.

Жив! Молодец, парень! Ратислав оглянулся. В самом деле, позади, с той стороны, откуда они примчались, преследуя бегущих татар, надвигалась широкая лава всадников. И были это не легкодоспешные рязанцы, пустившиеся преследовать заходивших перед сражением с боков татар, как, было, понадеялся Ратьша. Это были татары. Он уже научился узнавать их издалека. Но до них пока еще версты три. Ратислав опять впился глазами в Рязанское войско. Кучки храбрецов, бросившиеся навстречу тяжелой татарской коннице, уже столкнулись с ней. Все, что им удалось сделать, ненадолго задержать ее неумолимый бег. Но этого, хватило, для того чтобы основная масса Рязанской конницы зашевелилась и начала образовывать что-то похожее на строй: шеренги, обращенные вправо и влево, навстречу наступающим татарам. Ряды оказались неровными, но ждать, когда они обретут стройность, было нельзя, и русичи двинулись навстречу врагу, набирая ход — ждать на месте атакующую конницу смерти подобно. Нашлись и малодушные: несколько десятков всадников, нахлестывая коней, бросились в степь, пытаясь успеть проскочить между крыльями тяжелой монгольской конницы и двигающимися из степи с тыла татарскими всадниками.

Ратьша окинул взглядом своих уцелевших воинов: нет ли среди них таких? Нет. Все с тревогой посмтривали на своих, попавших в беду соратников, и ждали приказа воеводы. Сзади справа он с облегчением увидел Могуту. Тоже жив! Слава Перуну! Тем временем, вначале правый, а мгновение спустя, и левый засадный татарские отряды с грохотом и лязгом столкнулись с Рязанской панцирной конницей. Татар было больше, у них были копья и свежие кони. Оружие и доспехи были не хуже рязанских. В месте столкновений взметнулись волны лошадиных и человеческих тел. «Ах-х-х!» — разнесся над полем сражения, слившийся воедино, конский и человеческий вопль. Какое-то время линии столкновения оставались на месте, но потом, мало-помалу русичи начали пятиться, не выдержав страшного напора врага. Часть рязанцев, которые в сражении пока не участвовали, наконец, разобрались, построились и устремились на помощь своим, обогнув сражающихся соратников и ударив на татар с боку. Этот удар остановили новые татарские сотни, выезжающие из рощ, но напор врага заметно ослаб.

Ратислав еще раз оглянулся на приближающихся из степи татар. До них оставалось версты полторы, а встречать врага было уже некому: все Рязанские силы втянулись в сражение, оставшись не прикрытыми со стороны степи. Где же наши легкодоспешные, что сцепились с этими? Пронеслось в голове у Ратьши. Сейчас их помощь была бы очень кстати. Неужели всех побили? Похоже на то… Он еще раз окинул взглядом остатки своего отряда. Да, с такими малыми силами он сделать ничего не сможет, но не стоять же и смотреть на все это? Нет! Делать, пожалуй, надо вот что. Он махнул рукой, подзывая Могуту. Ближник подъехал.

— Уходим вон туда, — Ратислав показал на маленькую рощицу, расположенную чуть левее правого крыла наступающих из степи татар. Вернее, того места, где это крыло пройдет перед самым ударом на рязанское войско. — Укроемся там. Нам места много не надо. А потом ударим им в спину, когда наши начнут прорываться.

Могута кивнул, оценив замысел воеводы. И в самом деле, если они бросятся сейчас навстречу атакующим из степи татарам, их просто стопчут и не заметят, а то и расстреляют из луков, не дав сблизиться для рукопашной. А так, ударив в тыл, не ждущим того врагам, наделают бед татарам гораздо больше. А, если свои пойдут на прорыв, ударят навстречу, помогут.

— Разворачиваемся! — крикнул ближник. Сам развернул коня и поскакал к облюбованной Ратьшей рощице.

Они успели. Тяжелая монгольская конница, напирающая на основное рязанское войско, на них внимания так и не обратила. А несущиеся из степи были еще далековато. Сакмогоны осадили коней в глубине рощицы, спешились, давая вздохнуть скакунам. Ратьша и Могута, отдав поводья своих жеребцов Первуше, пробрались к опушке и, прикрываясь кустами, наблюдали, как разворачивается битва. А складывалось там для рязанцев все плохо. Тяжелая татарская конница продолжала давить и русичи продолжали пятиться, пусть и не так быстро, как в начале. Тех, что успели уйти в балку, тоже выдавливали наружу бывшие беглецы, видимо тоже получившие подкрепление. А вот, похоже, и еще татары появились! Точно! Из-за гребня гряды холмов показалась темная волна всадников. Вернее, две волны, скачущие вдоль балки. Они быстро добрались до ее выхода и оттуда с возвышенности обрушили поток стрел на сражающихся русичей. Особенно доставалось тем, что дрались в балке, их поливали стрелами сверху с обеих ее сторон. Забывший об опасности при виде всего этого Ратислав, подался вперед, почти выбравшись из кустарника.

— Охолони, воевода, — проворчал Могута, затаскивая его обратно в укрытие. — Видишь, эти уже близко. — Он кивнул на скачущих уже совсем рядом татар. Тех, что целили в тыл Рязанскому войску. — Заметят, пропадем ни за грош.

Ратислав, опомнившись, притаился за кустами. Правое крыло татарской лавы проскакало в сотне саженей от того места, где они укрывались. Земля под ногами ощутимо задрожала. Ратьша опять вылез из кустов, следя, как теперь сложится сражение. Русичи, все же, нашли, кого отправить навстречу очередной угрозе: сотен семь-восемь панцирных всадников, построившись в несколько линий, двинулись встречь приближающимся татарам. Те, однако, в рукопашную вступать не стали. Осадив коней в сотне саженей от двигающихся к ним русичей, они высыпали на них дождь стрел. Не очень помогли и хорошие доспехи: слишком плотно шли стрелы. Ряды рязанцев таяли на глазах. Падали всадники, падали кони. Строй русичей заколебался, остановленный этим железным дождем. Кто-то отчаянный погнал коня вперед, надеясь добраться до врага и испытать прочность его шкуры клинком, кто-то подался назад, разворачивая коня и закидывая щит за спину, в надежде укрыться от обстрела в массе своих соратников, бьющихся у входа в балку. Большинство просто остановилось, не в силах идти вперед, но и стыдясь показать татарам спину. Эти достали луки и начали отвечать. Но ответные стрелы, похоже, не слишком беспокоили степняков. Татарские стрелки потихоньку двигались вперед. Расстояние между ними и русским заслоном сокращалось, убойная сила стрел возрастала и рязанцев становилось все меньше и меньше.

Та часть рязанской конницы, что оказалась в балке под губительным ливнем стрел не выдержала первой. Сначала поодиночке, потом группками, а затем и всей кучей они ринулись вон из балки, врезавшись в строй бьющихся с тяжелой татарской конницей своих соратников. Ратислав зажмурился. Все. Конец. Скрипнув зубами, он открыл глаза, заставляя себя смотреть на то страшное, что происходило на поле боя. Там, бегущие, смешав по пути задние ряды рязанского войска, вырвались из тисков смыкающихся крыльев тяжелой татарской конницы и тут же наткнулись на дождь стрел, который обрушили на них, закрывающие им путь в степь татарские конные стрелки. Словно наткнувшись на стену, беглецы рассыпались в стороны и заметались, падая один за другим.

Потерявших строй рязанцев, панцирная конница монголов сдавила в кучу и почти окружила, оставив небольшой незамкнутый промежуток в пару сотен саженей. Конные татарские стрелки, подошедшие из-за гряды, били стрелами сверху в продолжающих сопротивление русичей. В шуме битвы Ратьше стал слышаться глухой нарастающий стон. Истоптанный снег покраснел от крови. Даже пар, поднимающийся над сгрудившейся массой людей и коней, порозовел. Но кто-то еще руководил этой обезумевшей от крови и смертного ужаса, готовой обратиться в губительное бегство толпой. Где-то в середине кучи рязанцев, там, где реял великокняжеский стяг, начали строиться в клин всадники. Клин не ровный, гнущийся под напором колышущейся толпы. Скоро он двинулся к оставшемуся не закрытым татарами промежутку. Двигался не быстро, но уверенно, обрастая способными к бою воинами. Когда добрался до пока свободного от татар места, клин стал тройным. Набирая скорость, построившиеся в клин воины ринулись на конных татарских стрелков, уже почти расстрелявших посланный против них заслон и добивавших мечущихся беглецов.

— Пора! — Ратьша ударил по плечу ближника.

Тот кивнул и свистнул в два пальца. В глубине рощицы раздался топот и на опушку вынеслись Ратьшины дружинники. Ратислав и Могута на ходу вскочили в седла своих жеребцов и, обгоняя воинов, направили коней в спину татарам, целя в то место, куда должен был ударить Рязанский клин. Тот уже был совсем близко — в полуверсте. За ним тянулись русичи, успевшие вырваться следом из татарской петли. Таких было с тысячу, или чуть больше. Остальные не успели и теперь гибли полностью окруженные плотным кольцом панцирной татарской конницы под копьями и кривыми мечами, поражаемые сверху стрелами.

Легкие татарские всадники не разлетелись в стороны, как предполагал Ратьша. Видно их начальникам не хотелось упускать живыми уцелевших русичей. Татары сомкнули строй и рванули коней навстречу Рязанскому клину. Грохот столкновения, лязг, крики, ржание. А мгновение спустя, в спину врагам ударили Ратьшины пять десятков. Этого татары не ожидали. Им, видно, померещилось, что не малая горстка русских врезалась в их ряды, а свежее Рязанское войско, подошедшее незаметно с тыла. Татары шарахнулись в стороны, не принимая боя и в конце коридора, образованного раздавшимися вражескими всадниками, Ратислав увидел острие Рязанского клина.

Глава 15

Повод на себя. Буян, негодуя, взвился на дыбы. Ратьша прижался к шее жеребца, дернул узду влево. Буян развернулся, опустился на все четыре ноги и покосился укоризненно на всадника: мол, что опять?

— Назад, Буянушка. Назад, — прошептал Ратислав. — Теперь уходить надо. И быстрее.

Жеребец понял, и рванул вскачь с места, обходя стороной сгрудившийся за своим воеводой остаток Ратьшиноой дружины. Проносясь мимо своей замершей на месте полусотни, Ратислав махнул рукой и рявкнул:

— Ну, что встали! Ждете, когда свои же стопчут!

И в самом деле: Рязанский клин был уже совсем близко. Набравший скорость, скачущий в узком коридоре меж татарских всадников, обойти кучку сакмогонов он не мог. Проскакав сотню саженей, Ратьша оглянулся. Его воины успели развернуть коней и мчались следом за ним, лишь немного поотстав. Клин почти прошел татарский строй. Теперь по свободному проходу неслись те рязанцы, что успели вырваться из капкана. Неслись без строя, шпоря измотанных лошадей. Вот по ним-то и ударили стрелами опомнившиеся татары с двух сторон. Начали падать кони, всадники. Ратьша помотал головой и отвернулся.

Буян, немного отдохнувший во время стояния в роще, скакал ходко и мог бы вырваться далеко вперед, но Ратислав придерживал его, скоро поравнявшись со своими сакмогонами. Здесь он крикнул Могуте, скачущему в голове отряда:

— Держите на пешцов, по нашим следам! Я к князю!

Ближник кивнул. А Ратьша скоро поравнялся с клином, изрядно растерявшим свою стройность. Княжеский стяг реял где-то в середине строя. Ратислав с трудом пробился к нему и с облегчением увидел невредимого Великого князя, скачущего на своем заводном бездоспешном коне. Успели пересадить ближники. Молодцы. Смотреть на лицо Юрия Ингоревича было страшновато: почерневшее, с погасшими глазами, отрешенное. Словно князь уже умер. Рядом ехали Олег Красный и Роман Романович Коломенский. Чуть позади — племянник Юрия Муромского Олег, Кир Михайлович Пронский и два его племянника Михаил и Всеволод. Больше князей видно не было. Не видно было и походного воеводы Матвея Силыча. Все погибли? Или где-то позади? Кто знает…

— Рад видеть живым! — поравнявшись с Олегом Красным, крикнул ему Ратислав.

Олег кивнул. Вид у Преяславского князя был растерянный и ошеломленный. Видно, он все никак не мог поверить, что цвет Рязанского воинства вот так легко разгромлен степняками и теперь они вынуждены спасаться бегством. Ратьша оттеснил Олега от Великого князя, поравнялся с тем, схватил за плечо, встряхнул, крикнул:

— Куда дальше, князь!

Юрий Ингоревич словно проснулся: недоуменно посмотрел вправо, влево, остановил взор на Ратиславе. Взгляд его стал осмысленным.

— Дальше? — с видимым трудом разжав челюсти, выдавил он. — Дальше… — и замолчал.

— К пешцам надо! — поняв, что князь Юрий вряд ли скажет что-то еще, предложил Ратша. — Попробуем за ними укрыться. А потом всем вместе двигаться к лесу!

— Веди, — кивнул Юрий Ингоревич. Потом, вроде, немного встряхнулся и добавил, словно пожаловался. — Матвея Силыча убили. Веди ты войско.

Дернул щекой, словно от зубной боли, еле слышно за грохотом копыт добавил:

— Войско… Где оно теперь, войско… — и снова впал в жуткое оцепенение.

И, правда, от панцирных Рязанских дружин осталось совсем чуть. Дай Бог, тысячи полторы, много — две.

— Езжай за мной! — крикнул Ратислав знаменному, везущему великокняжеский стяг.

Теперь оставшиеся в живых будут выполнять приказы его — Ратьши. Он выехал из толпы скачущих всадников вправо — осмотреться. Бывший клин совсем потерял строй, но шесть-семь сотен панцирников, его образовывавших держались пока плотно. Рязанцы, успевшие вырваться следом за клином, растянулись на полверсты и изрядно отстали. По бокам от них ехали легкие татарские всадники и расстреливали беглецов из луков с полусотни саженей. Те почти не отвечали. Совсем обессилили, или просто отчаялись? Далеко позади у балки панцирная татарская конница добивала остатки окруженных. Скоро закончат с этим и присоединятся к преследователям. Надо успеть добраться до пешцов к тому времени. Сколько до них? Час? Полчаса скачки? Бог знает. Ратислав держал направление по истоптанному тысячами копыт следу, оставленному ими и татарами. Где-то там стена пешцов, идущая за своей конницей. Глянул на солнце. Часа два еще светлого времени. Скорее бы стемнело: в темноте уйти от татар будет легче.

Стена пеших рязанцев показалась даже раньше, чем ждал Ратьша. Меньше получаса скакать пришлось. Видно те только что не бегом бежали, спеша на выручку попавшим в беду соратникам. Но за это время и татары успели изрядно проредить «хвост» Рязанской конницы. Осталось в нем не более тысячи воев. Притом, наверняка, много раненых, еще держащихся в седле, но к бою уже не способных. До головы Рязанского войска степняки пока не добрались, и потерь здесь не было.

До пешцов версты три-четыре. Шли они сейчас между невысоких пологих холмов. Татары тоже увидели пеших русичей и убавили ход коней, заметно отстав от преследуемых рязанцев. Испугались? Вряд ли. Скорее, стрелы кончились. Вон как густо их сыпали. Когда до пешцов оставалось с версту, их стена остановилась. Остановилась меж двух холмов, перегородив седловину между ними шириной в полверсты. Эти два холма оказались самыми высокими и крутыми из всей гряды. Легкие всадники могли на них забраться, но от конницы тяжелой холмы служили не плохой защитой — хоть заехать на холм тяжелые всадники тоже могли, но разогнаться для таранного удара слишком крутые склоны холма не давали. Опытный воевода пешцов, тысяцкий Будимир знал, где поставить своих воинов.

Когда до пешцов осталось саженей двести, по их строю прошла волна. Волна шла справа налево. Это пешие рязанцы сдвоили ряды. Теперь, в образовавшиеся промежутки могли проехать конные воины и укрыться позади надежной стены. Такое перестроение отрабатывалось одним из первых: при схватках со степной конницей иногда удавалось посадить ее, увлекшуюся преследованием, на копья, вновь сомкнувшихся пешцов. Сейчас такого не получится: татары отстали уже саженей на триста и ударять в сабли по растянувшемуся хвосту, похоже, не собирались, хоть и могли.

Потрепанная Рязанская конница благополучно проехала сквозь строй пешцов и остановилась позади стены в седловине меж холмами. Ратьша сразу отправил воинов, у которых кони казались посвежее, на вершины холмов и к выходу из седловины, беречь войско от обходов и охвата. Раненых, еще способных держаться в седлах, перевязали и послали в лагерь. Доедут — их счастье, нет — значит не повезло. Но здесь они точно погибнут: скоро, надо думать, татары обложат рязанцев со всех сторон и тут уж будет не до раненых.

Отдав все нужные распоряжения, Ратьша подъехал к Великому князю. Тот так и сидел в седле, продолжая пребывать в смертном оцепенении. Ясно было, что ждать приказов от него сейчас нечего. Ратислав направил Буяна вверх по склону правого холма. Решил осмотреться, да поговорить с тысяцким Будимиром, который, как сказали люди, находился сейчас на его вершине. Где-то на середине подъема его догнал Олег Красный. Видно было, что князь немного отошел от потрясения, вызванного разгромом, и теперь его распирает от желания поговорить обо всем случившимся.

— Как же так? — сразу, как только его жеребец поравнялся с Ратьшиным, начал он. — Как же так случилось, брат?

— Случилось то, что должно было, — нехотя буркнул Ратислав. — Говорили с тобой уж об этом. И не раз.

— Но ведь нас такая сила собралась. И погнали мы их в начале…

— Сила — да, но у татар не сила — силища. И о том мы говорили. А побежали те в начале притворно. В ловушку заманивали. Неуж, до сих пор не понял того?

— Да не может быть, что б притворно. Мы их сломили. Точно это.

Ратислав досадливо махнул рукой — чего спорить с неуком. Олег помолчал чуть, потом опять заговорил:

— Что теперь? Что делать будем?

— Делать? — невесело усмехнулся Ратьша. — Уходить надо в Черный лес. Вот только как? Мы-то на конях еще можем до него добраться. Хоть и не все, а что с пешцами делать? Татарам на съедение оставлять?

Они поднялись на вершину холма. Здесь, и в самом деле, держал свой стяг Будимир. Сейчас он неспешно прохаживался из стороны в сторону, заложив руки за спину и поглядывая в степь, в сторону небыстро приближающегося татарского войска. Ратислав тоже глянул туда и сердце его сжалось в тоске: тучи черных в подступающих сумерках всадников охватывали холмы, где засели рязанцы. И было их очень много. Видимо, все семьдесят тысяч татар пришли сюда по душу Русичей. Проглотив, возникший в горле колючий ком, Ратьша спешился, подошел к тысяцкому и хриплым голосом поприветствовал его. Будимир глянул искоса на воеводу степной стражи, ответил на приветствие, спросил:

— Что князь Юрий?

— Жив, — ответил Ратислав. — Но обмерший весь. Меня на конное войско поставил. Остальные воеводы побиты, а князья молоды, малосведущи в вождении ратей.

Тысяцкий зыркнул на Олега, стоящего рядом с Ратьшей, поморщился и согласно кивнул. Потом вздохнул тяжко, спросил:

— Что делать будем, боярин?

— Уходить бы надо, да только, как?

— Да… — угрюмо склонил голову Будимир. — Пешим от конных не уйти…

— Ночью попробовать?

— Не пустят, — покачал головой воевода. — Вишь, обкладывают со всех сторон.

Действительно, крылья татарского войска уже охватили оба холма, меж которыми встали рязанцы и скоро должны были замкнуть кольцо.

— Надо бы на выходе из седловины тоже пешцов поставить, — предложил Ратислав. — Конные, стоя на месте, татар не удержат, ежели они решат в копья ударить.

— Надо, — кивнул Будимир и отдал распоряжение одному из ближников.

Тот бегом скатился с холма, метнулся к стене воинов. Задние ее ряды повернулись кругом и двинулись в тыл к выходу из седловины. Встали там, выровняли линию щитов и застыли в ожидании. Теперь так просто русичей не взять: пробить строй пешцов, ощетинившийся копьями, даже тяжелой коннице не всегда бывает под силу. А склоны холмов прикрывает конница. Вот только, сколько здесь можно держаться? Без припасов на морозе. День? Два? Это если даже татары будут просто стоять и смотреть, не пытаясь вступить в бой. Все это понимал и Будимир. Убедившись, что его воины заняли выход из седловины, он повернулся к Ратьше, озабоченно потеребил бороду, сказал, откашлявшись и сплюнув на снег:

— Уходить вам надо. Всадникам. И князя с княжатами уводить. Пока еще не совсем окружили.

— А вы? — задал не нужный вопрос Ратислав.

— А мы останемся, — хмыкнул Будимир. — Попробуем забрать с собой побольше находников. Все вам потом легче будет.

— Такое только князь решить может, — покачал головой Ратьша. — Сам понимаешь.

— Ну, так иди к нему, приводи в чувство. Пусть приказывает. Князь он, или… — воевода замолк, удержавшись от крепкого словца. Глянул на Олега. Тот заалел щеками, но промолчал, видно поняв справедливость слов Будимира. — Иди, — кивнул тысяцкий вниз, в седловину.

Ратьша еще раз осмотрелся. Нет, не успеть. Даже если они попробуют вырваться, прямо сейчас не успеть: татары уже почти замкнули кольцо. Но он, кивнув, двинулся вниз по склону холма. Олег пошел за ним. Обоих их жеребцов повел под уздцы, успевший подняться на холм Первуша.

Раненых уже перевязали и отправили в лагерь у черного леса. Если повезет, успеют уйти. Всадники, те, кого не поставили охранять склоны холмов и оставшиеся в седловине, седели без сил прямо на снегу рядом со своими полу загнанными конями. Ратислав и Олег двинулись, аккуратно обходя их, к княжескому стягу, поставленному между двумя стенами пехоты, в самой низкой части лощины. Юрий Ингоревич сидел на расстеленном на земле потнике, подтянув колени к груди, сложив на них сцепленные руки. Он смотрел застывшим взглядом на багровый шар заходящего солнца: проход меж холмами был направлен ровно на запад. Княжеские ближники и выжившие князья сбились в кучку у него за спиной и о чем-то ожесточенно спорили. Правда, негромко, в полголоса. Ратьша встал прямо перед князем. Тот какое-то время смотрел на него невидящим взглядом, потом в глазах появилось осмысленное выражение. Князь Юрий разлепил спекшиеся губы и обронил:

— Уйди. Не засти солнце.

— Княже, — присев на корточки, обратился к нему Ратислав, — надо решать, что делать.

Княжья свита прекратила свой спор, прислушиваясь к разговору Великого князя и воеводы степной стражи. Юрий Ингоревич опустил голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Снова застыл так, с поникшей головой. Ратьша, поборов в себе почтительность, с которой относился к князю с детских лет, взял его за плечо и встряхнул.

— Вставай, князь, твои люди, что еще живы, ждут от тебя приказов. Надо их спасать. И себя. Не все еще кончено. Пробьемся к Черному лесу, встанем на засеках. Обороним Рязань от находников.

Юрий Ингоревич издал утробный стон, поднял голову, глянул Ратьше в глаза. Слава Перуну: пустота ушла из его глаз и там начал разгораться огонь. Князь Юрий расстегнул застежку шлема, сбросил его с головы, стянул мокрый, парящий на морозе подшлемник, провел руками по слипшимся от пота волосам. Потом зачерпнул ладонью снега, растер лицо, поднялся на ноги, осмотрелся, словно только что проснулся. Глянул на Ратьшу, спросил:

— Сколько конного войска осталось?

— Тысячи полторы, — облегченно выдохнув, доложил Ратислав.

— С пешцами что? Все целы?

— Да. Татары на них пока не наскакивали.

Князь еще раз осмотрелся. Уже более внимательно, оценивая, как расставлены воины. Одобрительно кивнул.

— Хорошо войско поставили. Теперь враз не возьмут. Долго держаться можно.

— Припасов нет, — возразил Ратьша. — Стрел мало. Шатров тоже нет, а холодает. Стоять нельзя.

Юрий Ингоревич опять кивнул, соглашаясь. Спросил:

— Что с тысяцким надумали? Чаю, совещались уже?

— Говорили, — отозвался Ратислав. — Будимир предлагает конным уходить. Пробиваться к лесу. Пешцы здесь останутся.

— Бросать братию свою на погибель!? — возмущенно возвысил голос князь. — Не будет того. Вместе будем прорываться, — он решительно рубанул воздух рукой.

— Тогда надо темноты ждать, — посмотрев на скрывшееся уже на половину за окоемом солнце, сказал Ратьша.

— Так и сделаем, — кивнул Юрий Ингоревич. — А пока пускай вои потрошат седельные сумы, перекусят из запасов. У пешцов съестное есть — сам приказывал вьючных лошадей со снедью взять. Пусть тоже как-нибудь, чередуясь, поедят, пока татары не тревожат. Как там они, кстати?

— Когда с Олегом с холма спускались, уже почти обтекли нас, — ответил Ратислав. Но держались на изрядном расстоянии. С версту где-то.

— Бог даст, до темноты тревожить не будут, — тоже глянув на солнце, сказал Юрий. — Небось, тоже не железные. А с темнотой пойдем на прорыв.

Великий князь помял шею, покрутил головой, спросил:

— Будимир на холме?

— Там, — кивнул Ратьша.

— Пойду, поговорю. Да на татар гляну. И…

Юрий Ингоревич подошел вплотную к Ратиславу. Положил ему руку на оплечье, то, что уцелело. Проговорил, так, чтобы слышал только он:

— Спасибо тебе, Ратьша. Прав ты был. Прав…

Глаза князя вновь затуманились, дымкой былой отрешенности. Ратислав положил ладонь на кисть Юрия, встряхнул, приводя в себя. Тот моргнул. Взгляд его прояснился.

— Ладно. Пошел. Проследи, чтобы воины поели. Ну и за татарами следите.

— Сделаю, княже.

Юрий Ингоревич двинулся вверх по склону холма. Его свита последовала за ним. Ратьша нашел глазами Могуту. Махнул рукой, подзывая. Ближник, слегка прихрамывая, приблизился.

— Что с ногой? — спросил Ратислав.

— Колено зашиб, — отмахнулся тот. — Ерунда.

— Собери сотников, пусть кормят людей. И отправь дозорных к татарам поближе. Стемнеет скоро, подкрадутся в темноте, ударят нежданно. Можем и не сдержать.

— Сделаю, — Могута дохромал до своего жеребца, забрался в седло, дал шпоры, поехал между отдыхающими конными, высматривая уцелевших сотников и десятников.

— Есть хочешь? — повернулся Ратислав к стоящему позади Олегу.

Тот помолчал чуть, словно прислушиваясь к себе. Потом, вроде удивленно, кивнул.

— Знаешь, не отказался бы.

— Молодец, — усмехнулся Ратьша. — Значит отошел. Сразу после битвы никто не хочет. У меня, так уже давно под ложечкой сосет. — Поманил Первушу. — Спроворь нам что-нибудь из седельных запасов. И про себя не позабудь. То ж оголодал небось?

Первуша, виновато улыбнувшись, кивнул. Устроились в сторонке. Меченоша достал из своих седельных сумок лепешки, сыр и копченое мясо. Снедь не застыла: тепло от конского бока не давало морозу пробраться внутрь сумы. Пожевали всухомятку — фляги с водой не брали, все одно вода в них замерзнет. Пососали снегу, выбрав, где почище. Пока ели, наступила почти полная темнота. Светлела только полоска неба на закате. Высыпали звезды. Крупные, яркие, таинственно мерцающие в морозном воздухе. А морозец крепчал, прихватывая пальцы ног в сапогах, пощипывал нос и щеки. Хорошо ветра почти не было, не так зябко.

Татары не тревожили. Их вообще не видно стало в наступившей темноте. Только, ржание лошадей и топот копыт показывали, что враги никуда не делись. Скоро в промежутках меж холмами вспыхнули огоньки костров. Похоже, ночью татары нападать не собираются. Да и то: завтра на утро, уставшие, замерзшие, толком не евшие и не выспавшиеся рязанцы ослабнут, и взять их станет проще.

Где-то через час, когда наступила полная темнота (луна пока не взошла), Великий князь приказал выступать. Пешцы двинулись двумя колоннами по пять рядов, так, чтобы меж колоннами могли укрыться раненые, которые неизбежно появятся. Там же шли стрельцы. Впереди и позади колонн шла, поделенная пополам, конница. Пешцы, идущие справа, взяли щиты в правые руки — закрываться от стрел. Если татары решатся на копейный удар, пешие рязанцы остановятся, повернутся к врагу лицом и примут его на копья. Таким образом русичи часто отходили восвояси, если поход в степь оказывался неудачным и разозленные степняки пытались преследовать недобитых лесовиков.

Ратьша со своими оставшимися людьми шел впереди конного головного отряда. С ним увязался и князь Олег. Он, Ратислав и Первуша с Могутой ехали чуть впереди трех десятков сакмогонов, за которыми саженях в двухстах двигался головной конный отряд. Идти старались тихо, но татары, видно, ждали чего-то такого от рязанцев. Их дозор заметил отряд Ратислава, не успели они пройти и полуверсты. Гортанные крики впереди, топот копыт, посвист стрел и татары умчались к своим, предупредить. Там у горящих костров возникла суматоха. Ратьша подавил желание пришпорить Буяна и ударить на растерявшегося супротивника. Сдержался. Особого урона его три десятка татарам не нанесут, а те их потом зажмут, отрежут от своих и, скорее всего, перебьют. Неразбериха впереди, впрочем, длилась не долго. Вскоре оттуда раздался удаляющийся топот большого числа коней, который помалу стих где-то справа. Ушли татары, судя по звуку, недалеко — на полторы-две версты, не более.

Вскорости Ратьшин отряд добрался до брошенного татарами стана. Продолжающие гореть костры, истоптанный грязный снег, обглоданные кости, брошенные в спешке овчины. Задерживаться не стали двинулись дальше в сторону своего лагеря у Черного леса, благо, места были знакомыми и даже в темноте Ратислав безошибочно вел войско в нужном направлении. Пройти им дали пару вест, не более. Впереди и с боков раздался приближающийся топот копыт. Ратислав натянул поводья, останавливая Буяна, поднял руку, давая знак своим людям остановиться. Топот нарастал. Ратьша оглянулся. Сзади подходили, сомкнувшиеся в плотный строй, готовые к бою сотни панцирной Рязанской конницы. Догнав Ратьшин дозор, они остановились. Ратьша со своими людьми встал в первой шеренге. Здесь построились воины, сумевшие сохранить копья. Сейчас они взяли их в боевое положение: кто знает, может татары решились на копейный удар. Но, нет, когда до рязанцев осталось с полсотни саженей, темная масса вражеских всадников, уже угадываемая в ночной тьме, встала, как вкопанная и выбросила тучу стрел. Стрел видно не было, только щелканье тетив, скрип натягиваемых луков и свист рассекаемого оперением воздуха. Рязанцы, как могли быстро, вскинули щиты. Прикрылся щитом и Ратьша. В него сразу ударилось несколько стрел. Одна скользнула по шлему. Пара отскочила от налобника Буяна. Сколько-то застряло в его кожаном доспехе. Справа, слева и позади — из глубины конного строя раздались вскрики раненых людей и ржание пораженных стрелами лошадей.

Топот ног пехоты позади тоже стих: пешцы остановились прикрывшись щитами. Защщелкали тетивы: это стрельцы, прятавшиеся между пешими колоннами, ударили из луков в ответ. Ратьша, сжавшись за щитом, тоже потянул лук из налучья, натянул защитную рукавичку, вытащил стрелу из тула, качнул головой сокрушенно — мало их там осталось. На мгновение приоткрывшись, выпустил стрелу в темнеющую стену вражеских всадников. Справа от Ратислава натягивал лук Олег, слева отстреливался Могута, дальше — Первуша.

— Нельзя стоять! — наклонившись в сторону Ратьши, крикнул Могута. — Да и стрел мало!

— Знаю! — отозвался Ратислав. Приподнялся в седле, и, перекрывая шум битвы, прокричал:

— Конница! Вперед! — убрал лук, вынул из ножен меч, дал шпоры Буяну.

Жеребец, нагнув голову, так, чтобы подставлять под летящие стрелы защищенные части тела, перешел на рысь. Вся шеренга, в которой ехал воевода степной стражи, подравнялась под его скакуна, уплотняя строй. Татары боя не приняли. Разлетелись в стороны, продолжая бить неповоротливых русских стрелами. Нет, не угнаться. Ратьша сдержал коня, переводя на шаг. Так чтобы пехота не отстала. Опять достал лук…

Рязанское войско двигалось уже около трех часов. Минула полночь. С час назад взошла луна, заливавшая с ясного неба, мигавшего крупными звездами степь своим мертвенным светом. Со всех сторон вытянувшегося змеей русского войска, гремя копытами по мерзлой земле, гарцевали тысячи легких татарских всадников, хорошо видимых теперь в свете луны и неустанно сыплющих стрелы на головы рязанцев. Позади колонны русских оставались темнеющие на снегу тела павших и умирающих: нести тяжелораненых воины уже не могли — изнурены были до крайности, да и мало кого не зацепили еще татарские стрелы, хотя бы слегка. Пешцов в строю оставалось едва половина, конных не более тысячи. На коней, лишившихся всадников и на всех уцелевших заводных посадили раненых не способных передвигаться. Пешцы шли медленно. Конные, прикрывавшие их спереди и сзади, подранивались под их шаг.

Ратьша со своими ближниками продолжал идти в голове войска. Его пока стрелы не поранили. Материнский оберег помогал, или просто везло? Кто знает? Первуша тоже был невредим. А вот Могуте и Олегу досталось. Ратиславов ближник получил стрелу в бедро, прошившую кольчужную юбку и ноговицу, а князь Переяслвавский поймал стрелу в правое плечо — угодила проклятая в сочленение между оплечьем и стальным нагрудником. Вытаскивать стрелы не стали — не досуг, да и кровью изойдут — перевязывать некогда, а пока стрела в ране крови идет совсем чуть. Обломали древки, чтобы не мешали. Олега в сопровождении пары гридней Ратьша отправил в середку колонны. Там собирались раненые, ее могущие двигаться. Там же ехал и Великий князь со свитой. Могута покидать свое место в строю отказался, а Ратислав настаивать не стал: что здесь, что там было почти одинаково опасно. Единственно, в середину колонны стрелы падали сверху, навесом и убойная сила их была чуть меньше.

Свои стрелы у рязанских всадников кончились еще час назад, и они ехали теперь под ливнем татарских стрел, в бессилии сцепив зубы, сжав судорожно рукояти мечей и древки копий. У пеших стрельцов запас еще оставался и только потому татары пока держались на почтительном расстоянии. Вот когда стрелы иссякнут и у пешцов, степняки подъедут совсем близко и будут бить в упор. Тут уже никакой доспех не спасет. Ратьше давно стало понятно, что до Черного леса они не дойдут. Во всяком случае, все вместе. Может уйти конница, если сумеет прорваться сквозь полчища окруживших рязанцев кочевников. Похоже, это поняли и ближники Великого князя с княжатами. К Ратиславу протолкался Кир Михайлович Пронский. Перекрикивая лошадиный топот и ржание, крики и стоны раненых, он передал Ратьше приказ Юрия Ингоревича: готовить головной конный отряд к прорыву.

— А князь!? — крикнул в ответ Ратислав.

— Он со своими людьми и всеми, кто на конях, сейчас подтянутся к голове войска! И замыкающий отряд сюда подойдет!

— А их бросаем!? — Ратьша кивнул на пешцов.

Кир Михайлович, нахмурился. Сказал:

— Сам видишь, им не спастись. Предлагаешь всем вместе здесь полечь?

— И князь согласен?

— Упирался спервоначалу. Потом понял, что по другому — никак. Смирился.

— Ладно, — кивнул Ратьша. — Пусть так.

— Начинаем по сигналу княжеского сигнального рога! — разворачивая коня, крикнул Кир.

А стрелы продолжали падать, втыкаясь в щиты, кожаные брони коней, человеческую и конскую плоть, со звоном отскакивая от панцирей и шлемов, или с глухим стуком пробивая их. Жалобно заржал конь Могуты — одна из стрел, пронзив защиту, вонзилась ему в правую лопатку, уйдя в тело на полчетверти. Ближник с заметным усилием вырвал ее, похлопал заплясавшего жеребца по шее. Ратислав озабоченно покачал головой: далеко ли ускачет Могута на истекающем кровью коне? Из-за задних рядов в голову войска протиснулась княжеская свита с Великим князем в середине, заботливо укрываемым щитами гридней. Здесь они встали в центре первого ряда. Понятно: Юрий Ингоревич решил сам возглавить прорыв. Что ж, тогда Ратьшино место позади — будет прикрывать отход.

— Уходим в хвост! — приказал он своим людям, разворачивая Буяна. — Ты иди с княжьими людьми, — это Могуте. — И сам и конь подстреленные.

Ближник упрямо мотнул головой и тоже развернул коня. Ну что ты будешь с ним делать! Только успели добраться до последних рядов конников, продвигающихся к голове войска, как впереди раздался хриплый рев княжеского сигнального рога. Еще не умолк сигнал, а там впереди разнесся боевой клич панцирников и грохот тяжелых кованных копыт: конница пошла на прорыв. Здесь в хвосте черед до всадников еще не дошел. Они продолжали двигаться шагом. Пешцы, понявшие, что их оставляют одних, остановились, устало поставили ростовые щиты на землю, пригнулись за ними, повернулись в пол оборота, провожая взглядом уходящих соратников. В лицах их не было упрека. Только усталость. Они тоже все понимали: незачем погибать всем.

Меж колоннами пешцов, ставших заметно короче и тоньше осталась группа всадников в полтора десятка: тысяцкий Будимир с воеводами. Ратьша, проезжающий мимо, завернул к ним.

— Остаешься? — спросил у тысяцкого.

Тот только кивнул в ответ и тут же крикнул:

— В круг! Становись в круг!

Потом хлопнул Ратьшу по спине, сказал уже негромко:

— Езжай, отстанешь. И отомстите там за нас.

— Прощай, — сдавленным голосом, ответил тысяцкому Ратислав и пришпорил Буяна. Горло сжимало от ярости и бессилия.

Хвост конного войска уходил вперед, набирая ход. Вот он уже выскользнул из промежутка между колонн пешцов. Те сразу начали смыкаться, образуя оборонительный круг. Ратьша и Первуша с Могутой, едва успели проскочить наружу. Догнали концевых всадников быстро. Татары, судя по отсутствию впереди звуков схватки, боя не приняли. Опять разлетелись в стороны и теперь скакали по бокам остатков рязанской конницы, расстреливая ее, лишенную возможности отвечать, в упор. Сразу появились убитые. Люди и лошади. Ратьше, скачущему позади, приходилось то и дело объезжать, или перескакивать через их тела. Совсем скоро после начала скачки начали отставать всадники на раненых лошадях. Большинство их, поняв, что не уйти, разворачивали коней навстречу преследователям, вытаскивали мечи из ножен и пытались вступить в схватку. Редко кому это удавалось: раньше татары успевали утыкать их стрелами. Кое-кто из отставших отбрасывал щит и оружие и ехал навстречу татарам с поднятыми руками. Этих, насколько сумел заметить Ратислав, не трогали. Но таких сдающихся было совсем немного.

Через полчаса начал отставать жеребец Могуты. Ратислав и Первуша, пристроили своих коней с боков истекающего кровью скакуна ближника, прижались к нему, помогая продолжить кажущуюся уже бесконечной скачку и не давая повернуть коня встречь врагам. Но теперь уже отставали все трое. Мало-помалу. Татары, видя такое, засыпали их стрелами. Пяток вражеских всадников приблизились саженей на двадцать, посылая стрелы в упор. Взвизгнул Буян: стрела прошила его доспех и впилась в бок чуть позади Ратьшиного бедра. К счастью стрела ушла неглубоко. Зашипел от боли Первуша.

— Уходите, — прохрипел Могута.

Ратислав мотнул головой.

— Все погибнем. Уходите! — собрав силы, рявкнул Могута. — Ну!

Ратьша упрямо нагнул голову, не отвечая. В щит на спине с глухим стуком били стрелы. Звонко ударяли по шлему и нагруднику, вскользь, не пробивая. В Буяна татары пока не целили, видно приглянулся им жеребец-красавец.

— И-йех! — выкрикнул Могута и, нагнувшись, сбросил щит со спины, потом, рванув застежку, сбросил шлем.

— Что ты?… — начал Ратислав.

Но две татарские стрелы уже вонзились в тело ближника. Одна, пробив панцирь, в спину, а вторая в обнаженную шею. Та, что попала в шею, видно, перебила позвоночник, и Могута умер сразу. Его тело завалилось набок прямо на руки Ратьше. Тот какое-то время, не веря в свершившееся, тормошил своего бывшего наставника. Потом, поняв, что ближник мертв, отпустил его тело и, ударив шпорами Буяна, послал его вперед, вдогон ушедшим вперед соратникам, чувствуя, как переполнившие глаза слезы, катятся по ресницам, замерзая на морозном ветру.

Прошел еще час. Луна продолжала лить на заснеженную степь свой тоскливый бледно-желтый свет. Вздымающаяся из под копыт лошадей снежная пыль, взблескивала тусклыми искрами, создавая над темной массой всадников несущихся по степи, мерцающий ореол. От рязанцев к этому времени осталось не более семи сотен всадников. Преследующие их татарские отряды, меняли друг друга, отъезжая для пополнения запаса стрел, так что смертельный ливень не прекращался ни на миг.

Ратислав и Первуша продолжали скакать в хвосте войска. Ратьшу стрелы до сих пор миловали. Буян бежал все так же ходко: видно, полученная им рана кровила не сильно. Конь Первуши пока не пострадал. А вот меченошу стрела уклюнула в правый бок, попав в соединение половинок нагрудника. В тело вошла не слишком глубоко — помогла кольчуга. Парень обломал древко и пока, вроде, держался в седле вполне уверенно.

Всадники на раненных конях продолжали отставать, попадая под татарские стрелы и клинки. Редкие сдавались. Стяг Великого князя продолжал трепетать где-то в голове растянувшегося войска. Должно, жив Юрий Ингоревич — берегут его гридни. А вот Олег Красный отстал. Теперь он опять скачет рядом с Ратьшей и Первушей. Видно сказалась полученная рана, да и жеребцу его досталась пара стрел, пробивших броню. Ратислав с меченошей подперли боками своих скакунов коня Белгородского князя, как недавно коня Могуты. Пока держались, не отрываясь от своих, и стрел в них летело не слишком много. Ничего, продержимся, уговаривал себя Ратислав, до стана осталось немного. Не более получаса скачки. Продержимся.

— Ну, ты как? — то и дело тормошил Ратьша Олега, не давая совсем обессилившему побратиму сомлеть окончательно.

Тот вскидывал клонящуюся на грудь голову, пытался улыбнуться белыми от потери крови губами, кивал, шептал почти неслышно:

— Ничего, брат. Ничего…

— Держись! Недалеко осталось!

Олег кивал, и снова голова его начинала клониться к груди.

Впереди уже видна была темная полоса леса. До стана, и, правда, оставалось совсем недалече. Наверное, скачущие впереди всадники, уже видят шатры и избы деревеньки, откуда вышло в степь Рязанское войско. Увидели их и татары. Далеко позади проревели сигнальные трубы. Дождь из стрел внезапно прекратился. По колонне скачущих рязанцев словно прокатился облегченный вздох. Ратислав радоваться не спешил: вряд ли татары так просто выпустят свою добычу. Он выпрямился в седле, осмотрелся. Конные татарские стрелки поворачивали лошадей в стороны и уносились в степь. Из-за них позади, справа и слева показались плотные ряды тяжелой конницы, посверкивающие в лунном свете отблесками панцирей и наконечниками поднятых вверх копий. Понятно: будут добивать. Хорошо татарам не хватило времени и сил окружить русских. С боков-то даже толком не охватили. Правильно: на лошадях у них тоже защита, и на всадниках… Татарские кони весу несут не меньше, чем рязанские. Видно, только-только догнали. И, видно, лошадки тоже заморились: шпорят их, а расстояние до русичей убывает не быстро. Может, удастся добраться до стана раньше? Нет, не получится. Успеют догнать. И что делать? Развернуться и ударить встреч? Не получится: измотанные, пораненные лошади и люди не выстоят. Да и не успеть развернуть и собрать в кулак растянувшееся войско — татары настигнут раньше. Повернуть навстречу с теми, кто есть под рукой? Два-три десятка? Ну, тех, что идут по пятам может и удастся чуть задержать, но те татары, что охватывают с боков, доберутся до остальных. И что делать? Остается шпорить коней, выжимая из них последние силы!

Похоже, это поняли в голове войска. Там заметно прибавили. Буян, без особого напряжения, увеличил ход. Первушин конь задышал с хрипом. То же и Олегов. Плохо, сгибнут коники, но тут уж деваться некуда. Зато расстояние между рязанцами и татарами стало сокращаться не так быстро. Ратьша встал в стременах, вглядываясь в уже совсем близкую опушку Черного леса. Да, вон шатры, вон избы темнеют. Успеем! Но Олегов конь был совсем плох. В какой-то миг он споткнулся. Не упал, нет, но вырвался из клещей поддерживающих его жеребцов Ратьши и Первуши и сразу сильно отстал. Опамятовшийся от толчка Олег вскинул голову, махнул рукой, начавшему придерживать своего скакуна Ратиславу, потянул повод, разворачиваясь навстречу совсем уже близким преследователям, перебросил щит на грудь, вытащил меч из ножен. Все! Не спасти! Ратьша отвернулся, чтобы не видеть, как взденут на копья друга по детским играм, и ударил Буяна шпорами.

Они все же успели добраться до стана. Воевода тысячи пешцов оставленной в стане услышал топот множества копыт издалека и успел приготовиться к встрече, раздвинув рогатки и сделав меж ними проход саженей в пятьдесят. Выстроил за ним свою тысячу стеной в шесть шеренг, поставив позади строя и вдоль рогаток стрельцов. Когда голова Рязанского конного войска начала втягиваться в проход, он приказал сдвоить ряды, пропуская измотанных коней и всадников в образовавшиеся промежутки между воинами. Потом ряды сомкнулись, принимая на копья несущихся следом степняков. Часть их, идущих широкой волной, села на копья, кто-то налетел на рогатки, наставленные в четыре ряда, видно, не разглядев их в неверном свете луны. Ночную степь огласил грохот железа, треск копий и ломающихся рогаток, ржание умирающих лошадей, крики боли и ярости татар, упустивших такую близкую добычу. Осыпаемые стрелами русских стрельцов, нечастыми, но меткими, татары откатились саженей на триста, собираясь там, в плотный кулак и равняя ряды для нового натиска. Оказалось их не так уж и много: тысячи три — три с половиной. Правда, подальше, в версте примерно, маячили конные стрелки, посчитать которых, даже приблизительно, было невозможно.

Великокняжеский рог протрубил отступление. Понятно: в лагере не задерживаться. Всадники, двинулись рысью к опушке леса, к дороге, ведущей в его глубину. Татары нападать не спешили и Рязанская конница благополучно успела втянуться в чащу. Ратьша со своими двумя десятками уцелевших дружинников остался на опушке: его задача — прикрывать, хоть вряд ли горстка воинов, оставшаяся под его началом, сможет хотя бы ненадолго задержать преследователей. Но, долг есть долг. Ратьшины воины выстроились в две редкие шеренги у самого начала лесной дороги и наблюдали за действиями пешей тысячи оставшейся в воинском стане.

А воевода пешцов оказался человеком бывалым и люди его хорошо выученными. Выслав вперед несколько десятков воев, он закрыл проход рогатками и, сохраняя плотный строй, начал отступать к опушке. У рогаток осталась пара сотен стрельцов. Подоспевшие конные татарские стрелки начали сыпать стрелы на них и пятящихся пешцов. Часть из них захлестывали арканами рогатки и отволакивали их в стороны, расчищая проход. Пока они с этим возились, пешая тысяча успела отойти к опушке, перегородив вход в лес, потеснив при этом людей Ратислава. Теперь с боков «стену» пешцов прикрывали густые заросли подлеска, сквозь которые продраться конному было почти невозможно.

Пешцы быстро перестроились в восемь шеренг, чтобы уместиться в довольно узком проходе. Да и пробить коннице глубокий строй гораздо сложнее. Даже тяжелой. Утвердили нижние заостренные концы щитов на земле. Первые две шеренги воткнули утоки копий у правой ступни, направив острия вперед, слегка приподняв. Третья и четвертая шеренги, имеющие более длинные копья, опустили их, положив на плечи впереди стоящих, так, что острия торчали примерно на сажень впереди строя. Воины в четырех задних шеренгах, пока держали копья наконечниками вверх.

К Ратиславу подъехал воевода пешцов. Оказался он из муромчан и Ратьша знаком с ним не был. Видел на княжьих советах и только. Лет сорока, невысок, но кряжист. С воеводой подъехали еще пяток всадников, видно, его ближники. Муромчанин был мрачен, зол и решителен.

— Неуж, все войско угробили? — подъехав в плотную, прохрипел он простуженным голосом. — Эти все, что остались?

Он повел густой бородой в сторону леса, куда ушли остатки конницы. Ратьша кивнул. Говорить не хотелось: навалилась усталость и осознание того, что ни Могуты, ни Олега, ни других близких людей, оставшихся в снежной степи, он больше никогда не увидит.

— Как же вы так-то, — горестно покачал головой воевода пешцов.

Тут же крикнул своим:

— Ровней ряды! Плотней держаться! — Потом опять Ратьше:

— А вы уходите. Мы тут сами. Только мешаться будете, — усмехнулся невесело. — Не боись, отобьемся. Дадим времечка князю с уцелевшими уйти подальше и сами тронемся потихоньку. Мало по малу по лесной дорожке до засек допятимся. Коннице здесь у опушки, сам знаешь, не развернуться — лес густой. Так что, думаю, они за нами в лес и не полезут. По крайности, без разведки. А пока разведают, мы уж далеко будем.

Воевода еще раз прикрикнул на своих. Потом опять обратился к Ратиславу:

— Потому, езжайте. Ты ж воевода степной стражи?

Ратьша кивнул.

— Вот и давай, скачи. Расставляй по засекам тех, кто еще остался. Надо татар в лесу подержать, дать время селянам в схронах, аль городах укрыться. Ступай. А мы до засек и там встанем. Там нас встречай.

В словах муромчанина был резон. Вот только кого ставить на засеки? Впрочем, в стане с той стороны леса люди остались. Да еще и опоздавшие за это время подойти могли. А здесь и правда толку от него и его людей будет немного.

— Ладно, — решился Ратша. — Жду тебя на засеках. Людей постарайся сберечь. Верхами мы быстро уйдем, так что стойте здесь не более чем до полудня, а лучше уходите с восходом солнца. И смотри: татары могут все же обойти правее или левее. Там лес пореже. Верхами не продраться, но могут пешими напасть. Хоть пешие воины из степняков и плохие, но все равно — стерегись.

— Да уж знамо, — кивнул воевода. — Все, езжайте. Видите, татары рогатки растащили. Сейчас нас на прочность пробовать будут.

— Удачи, — хлопнул по плечу муромчанина Ратислав. — Как звать-то тебя?

— Даром люди кличут.

— Удачи, Дар.

Ратислав развернул Буяна, махнул своим, чтобы следовали за ним, и погнал жеребца по дороге вглубь Черного леса.

Глава 16

Войско догнали верстах в десяти от опушки. Не далеко ушли уцелевшие — встали на ночевку, не глядя на возможную опасность преследования. И не мудрено: кони и люди смертельно устали, да и поранены были многие. Для ночлега они выбрали заросшую молодым ельником лощину, укрывающую от студеного ветра. Уже развели костры, наломали елового лапника для ночлега, укрыли попонами лошадей. Кое-кто даже начал варить кулеш. Оно, конечно, вряд ли татары полезут в незнакомый ночной лес. Оставшиеся в лагере пешцы, опять же, сзади прикрывают, но все-таки стоило уйти подальше. Так подумалось Ратьше. Ну да, что сделано, то сделано. Охранение встретило отряд степных стражников за версту до стана в самом узком месте дороги, где могло и своими малыми силами подержать какое-то время большое войско. Узнав Ратислава и его людей, охрана пропустила их к стану. Здесь ратьшины вои развели пару костров, перевязали раненых. Ратьша сам выдернул из бока Первуши обломанный наконечник. Стрела, к счастью, оказалась бронебойная, без крыльев и зазубрин, потому вышла довольно легко. Меченоша перенес все без стона, только скрипнул зубами и побледнел еще больше, когда боярин тащил стрелу. Ратислав замотал обильно кровоточащую рану чистым полотном, похлопал бессильно севшего на кучу лапника Первушу по плечу, утешил:

— Ничего, до потрохов не достало, в мясе наконечник застрял. Жить будешь.

Парень улыбнулся через силу, благодарно кивнул. Потом Ратьша выдернул обломок стрелы из бока Буяна. Тут обошлось совсем легко: наконечник застрял в простеганной кожаной защите и, пробив потник, только поцарапал шкуру жеребца.

Поспел кулеш. Похлебали через силу, только лишь потому, что знали — надо, а то к утру совсем обессилишь. Улеглись поближе к кострам на лапнике, бок о бок, укрылись кто чем и провалились в сон без сновидений.

Поднялись затемно — светает поздно, а ехать еще далеко. Доели, разогрев, остатки вчерашнего ужина. Уложили на носилки, раненых, не смогших поутру подняться в седло, пристроили каждые носилки меж двух лошадей. Тронулись. Пешцы, оставшиеся для прикрытия, пока не появились. Впрочем, они должны были стоять у опушки до рассвета. Так что рано им еще здесь быть. Подтянутся попозже. Если живы останутся, конечно. Вспомнив о погибших, Ратислав стиснул зубы, потом поднял глаза, взмолился Перуну вкупе с Христом, прося принять их души на небесах. Кто еще погиб из побратимов? Вечор так и не узнал — сил не достало.

Оставив своих людей, Ратьша начал пробиваться вперед к реющему в голове войска княжьему стягу. Великий князь ехал с отрешенным лицом. На приветствие Ратислава Юрий Ингоревич едва заметно кивнул и вновь впал в оцепенение. Рядом с князем ехало несколько ближних бояр, Роман Романович Коломенский и Кир Михайлович Пронский с племянниками Михаилом и Всеволодом. Олега, племянника Юрия Муромского, который тоже вырвался из капкана в балке, видно не было. Ратьша подъехал к князьям, поздоровался. Те ответили. Их усталые с синевой под глазами лица прояснились.

— Жив, воевода, — улыбнулся Пронский князь. — Рад тому. А с Олегом что сталось, не видел ли? Отстал он от нас.

— Погиб Олег, — глухо ответил Ратислав. — Конь ранен был. Не выдержал скачки.

— Царствие небесное, — перекрестился Кир, славящийся ярой приверженностью к Христовой вере. Помолчал чуть, добавил:

— Братья мои Борис и Глеб у той балки остались. Как сгинули, не видел. Помолчал. Покачал головой горестно. Еще сказал:

— А сыновца Дмитрия на моих глазах стрелой… В лицо…

Какое-то время ехали молча, вспоминая погибших. Потом Ратьша спросил:

— Вроде видел вчера Олега Муромского. Жив был. Сейчас-то он где?

— Ранен, — ответил Кир Михайлович. — Поутру не смог в седло сесть. Везут на носилках.

— Сильно поранили?

Пронский князь пожал плечами.

— Стрела в спину уклюнула, щит пробив и панцирь. Вряд ли глубоко ушла. Кровью не харкает — то ж хороший знак. Выживет, чаю.

— А Юрий Давидович?

— Сам не видел. Говорят, убит. Когда прорывались.

— Давид с Глебом тоже там остались? — мотнул головой через плечо Ратислав.

— Там, — кивнул Кир. — Глеб тоже стрелу получил, под копыта упал в самое месиво. Как Давид погиб не видел.

— А что князь? — понизив голос, спросил Ратьша. — Так, смотрю, и не опамятовал?

— Сегодня, вроде, получше, — качнул головой Кир Михайлович. — Вчера хуже было. А сегодня поел даже чуть.

— Не говорил, что далее делать будем?

— Это — нет. Сам-то что мыслишь? Вроде ты нас ведешь по княжьему приказу.

Пронский князь криво усмехнулся. Видно, все же обидно ему было, что не его, старшего из князей после самого Великого князя, назначил Юрий начальником над остатками войска. Ничего — переживет. Не до того сейчас. Киру же ответил:

— Пройдем лес, раненых отправим в Рязань. С остальными останусь держать засеки.

— Не удержишь… — покачал головой Кир Михайлович.

— Удержать — не удержу. Но задержу на сколько-то. За то время смерды из сел и весей попрятаться успеют. А вы оборону городов крепить будете. Сколь смогу продержу.

— Сил маловато у тебя остается, — снова покачал головой Кир.

— Что да, то да, — согласился Ратислав. — А что делать? Буду держать поганых с теми, кто есть. Кто-то из опоздавших в стане у опушки Черного леса собрался, тысяча пешцов, что нас сейчас прикрывает, сот пять конных из тех, что сейчас с нами, то ж. Чаю, оставит их мне Юрий Ингоревич.

— Раненых из них много.

— Много, — согласился Ратьша. — Но с ранеными нас сейчас сотен семь. Я пока до вас добрался, прикинул. Ну, две сотни из них поранены, остальные-то пять целы. Вот их у князя и попрошу.

— Сколько-то из них мои, — хмыкнул Кир Михайлович. — Сколько-то Муромских. Ну, этих прибрать некому: князь Муромский убит, племяш его раненый. Так что Муромские и Рязанские твои, а своих, прости, заберу — надо свой стольный град кем-то оборонять. Как лес проедем, так сразу и отправлюсь. Вы-то свою черту, пусть плохо, но прикроете, а моя совсем голая — всех людей сюда собрал. Татары до Пронска пройдут без задержки.

— Справедливо, — согласился Ратислав. — Да сколько там твоих уцелело-то? Не считал еще?

— Посчитал, — нахмурился князь Пронский. Чуть больше сотни осталось. Это вместе с ранеными.

— Не великая подмога будет твоему граду.

— И все ж… Жена у меня там молодая. Дите. Да и в родных стенах помирать будет легче.

— Это — да… — протянул Ратьша.

Замолкли, терзаемые невеселыми думами и дальше ехали, молча до самого обеденного привала. Перекусив всухомятку и чуток размяв затекшие от верховой езды ноги, Ратислав подошел к Великому князю, сидевшему на пеньке, на подложенном ближниками свернутом вчетверо потнике. Юрий Ингоревич о чем-то тихо говорил с думским боярином Горятой, единственным из думских уцелевшим. Из тех, что вышли в поход. Ну, слава Перуну и Христу, похоже, князь потихоньку становится собой прежним. Ратислав подошел, легонько поклонился.

— Ратьша! Жив! — заметно обрадовался князь Юрий.

— Жив, княже, — кивнул Ратислав. — Пришел спросить, что делать дальше.

— Вот как раз о том с Горятой и думаем. Сам-то что предлагаешь?

Ратислав коротко обсказал то, о чем говорил Киру Пронскому. Про воинов, которых надо поставить на засечной черте, конницу, которую тоже лучше оставить под его началом.

— Верно мыслишь, — выслушав его, кивнул Великий князь. — Так и сделаем. Тебя с уцелевшими у засек оставим, а сами в стольный град двинем оборону крепить.

Он поднялся на ноги, тряхнул головой, обернулся к ближникам, стоящим поодаль, махнул рукой, приказал:

— На конь! Время дорого!

Войско тронулось дальше. Вскоре спустились сумерки, а после наступила и полная темнота. Зимний день короток, да еще и туч на небо натащил, поднявшийся ветер. Правда, мороз при этом стал послабей. Едущие в голове колонны проводники зажгли факелы. Пламя их билось под порывами ветра, рождая багрово-кровавые отсветы на припорошенных снегом и инеем елях, по бокам узкой лесной дороги.

Лес миновали ближе к полуночи и остановились на ночлег в стане у опушки, где собиралось войско перед походом в степь. Жители здешней деревни, поняв, чем закончилась битва, тут же ночью начали сборы и чуть свет обоз и стадо тронулись вдоль опушки на восход. Туда, где Черный лес расширялся, уходя далеко на полночь, соединяясь там с непроходимыми лесными чащобами устья Оки. Бабы с малыми детьми ехали в санях, загруженных скарбом. Старики с собаками гнали стадо. Последними шли подростки с громадными вениками из елового лапника — заметали, как могли следы, оставленные сельчанами. Взрослые мужики, вооружившись кто чем, пришли под руку к Ратьше. Два с половиной десятка. За то время, что Рязанское войско пробыло в степи, здесь собралось еще три с небольшим сотни опоздавших. Три десятка конных, остальные пешцы. Четыре боярина с ними. Оборужены так себе, но Ратьша был и тому рад. На засеках осталось еще сотня с небольшим из засечной стражи. Их начальные люди, получившие сигнал (перестук палками по мерзлым стволам сосен) уже собрались. Ратислав быстро распределил пешцов среди них, и небольшие отряды споро исчезли в темноте леса, занимать свои места на засеках. Конных он решил оставить при себе, здесь в лагере. Они должны будут ударить там, где наметится прорыв врага.

Юрий Ингоревич со свитой и Кир Михайлович с обоими племянниками и своей сотней собрались в дорогу ближе к полудню. Проснулись поздно — сказалась смертельная усталость. Пронский князь со своими выехал чуть раньше. Прощаясь, троекратно облобызался с Великим князем, вскочил в седло, и вскоре Пронская сотня скрылась из глаз в начавшемся с утра густом снегопаде. Немного погодя, отправился в путь и князь Юрий с ближниками и охраной из десятка гридней. С ним отправились и раненые. Кто мог, верхом, кто нет — в санях. Их много скопилось здесь в стане.

С Ратиславом остались неполных пять сотен конников из бояр, княжьих гридней и детей боярских. В хороших доспехах. Те, у которых доспехи были плохи, остались в степи, или ехали сейчас ранеными в Рязань. Остался в стане и Роман Коломенский, чему Ратьша обрадовался.

Они продержались на засеках этот день, ночь и половину следующего дня. Татары наступали по тем дорогам, по которым шли несколько дней назад в степь рязанцы. Других проходимых для конницы дорог через Черный лес в этих местах просто не было. Половецких всадников, преследующих тысячу пешцов, прикрывавших отход, отбили легко. Да они особо и не наседали: так, покидали стрелы в древесные завалы и, потеряв с десяток своих от ответного обстрела, отступили. Пришедшую тысячу во главе с воеводой Даром Ратьша расставил на трех дорогах, тоже закрытых к этому времени поваленными деревьями. От тысячи, правда, осталось семьсот человек с небольшим: отходили они с боем.

Уже далеко за полдень, когда серое небо, сыплющее время от времени тяжелую снежную крупу начало темнеть, из лесной чащи на засеки полезли вражеские пешцы. Из мордвы, буртасов, вотяков и черемисов привычных биться в лесу. Первый их натиск, хоть и с трудом, но отбили. А там и ночь спустилась. Ночью штурмовать хитро устроенные древесные заграждения даже лесовики не решились. Только метали изредка стрелы да сулицы. Чуть свет бои начались на широкой полосе засечной линии, в том числе и там, где воинов стояло совсем чуть. Здесь рязанцы долго продержаться не могли и вскоре мордва буртасы и иже с ними пробились через завалы.

На такой случай Ратьша и держал в запасе конных панцирников, поделенных на сотни и расставленных в тылу засечной линии. Здесь деревья стояли редко: отсюда их брали для создания завалов, да и расчищали этот промежуток, неширокий, но для разбега коннице его хватало. Развернувшись в лаву, сотни тяжелых всадников ударили по пробившимся через засеку, торжествующим татарским приспешникам. Опрокинули и погнали обратно — один конный русич, облаченный в броню стоил десятка почти что бездоспешных лесовиков. Спаслись они, забившись меж поваленных деревьев, куда всадники на конях пролезть не могли. Конные рязанцы гарцевали вдоль завалов, кидая стрелы в маячивших за поваленными стволами врагов. Так продолжалось где-то до полудня. Потом к мордве подошло подкрепление — пешие булгары в хороших панцирях и с длинными копьями. Построившись в несколько рядов, выставив копья и поставив позади пеших стрельцов, они оттеснили рязанских всадников от засеки. Тут же завалы облепили, словно муравьи, пригнанные татарами те же буртасы, вотяки и черемисы. Они рубили сплетенные между собой сучья поваленных деревьев, растаскивали лошадьми освобожденные стволы, делая проходы. Ратьша, видя все это, отдал приказ отходить, не дожидаясь, когда прорвавшаяся татарская конница окружит и перебьет заслоны, обороняющие дороги.

Уходили споро: нельзя было позволить всадникам застать отходящих пешцов на открытом месте. Они хватались за стремена всадников, а те пускали коней рысью. На дальних участках засечной черты, где конницы не было, защитники уходили в чащу, чтобы потом лесами добраться до городов и встать на их стены для отпора безжалостному врагу.

До опушки добрались быстро, еще до темноты. Останавливаться здесь не стали. Пешцы сели на оставленных в здешнем сельце лошадей — много их бесхозных осталось, — и, не мешкая, двинулись дальше. Скакали до полуночи. По пути Ратислав рассылал гонцов во все стороны — предупредить селян о близкой опасности. Потому за полночь, когда остановились на отдых в большом, на сотню дворов селе, людей под его началом осталось меньше тысячи. Половина из них панцирная конница. Этих гонцами Ратьша старался не посылать — жалко, да и тяжеловаты они для быстрой скачки. Над панцирниками Ратислав поставил Романа Коломенского, тот, слава богам, уцелел в сражении на засечной черте.

Ратьша и Роман остановились на ночлег на дворе здешнего старосты. Изба у него оказалась просторной с горницей даже. Вот в ней-то они и устроились, проверив перед тем расставленные вокруг села дозоры. Старосту с семьей не стеснили: те сразу, как Ратьшин отряд въехал в село, начали собирать и грузить в сани скарб, готовясь уходить в лес в схроны. Защитный тын здесь имелся и укрепленные ворота то ж — места не спокойные, но здешние жители понимали, что крепость эта годится против наскока разбойничьей степной шайки в две-три сотни всадников. Против войска село не продержится и часа.

Сбросив доспех и поддоспешник, поужинали горячей, только из печи похлебкой и пшенной кашей на молоке. Прислуживал воин из Романовой сотни — Первушу, промыв ему хорошенько рану и как следует перевязав, Ратьша уложил спать на лавке в нижнем жилье. Накормив, понятно, перед тем. Сразу после ужина начали слипаться глаза. Толком даже не поговорив, только решив на завтра двигаться в сторону стольного града, Ратислав и Роман улеглись по лавкам и провалились в сон без сновидений.

Встали поздно — солнце на очистившемся от туч небе уже поднималось над макушками близкого леса. Дневное светило, играющее в чистом, словно умытом небе, немного развеяло тоску, тисками сжимающую сердце. Радовало и то, что Первуше не стало хуже. Он поднялся раньше и хлопотал у печи, готовя завтрак. Хозяева уехали, похоже, еще затемно, собрав все, что можно было увезти с собой. На вопрос Ратьши о самочувствии, меченоша, смущенно улыбнувшись, отозвался:

— Хорошо все. Так, побаливает чуть.

— Не дергает?

— Не…

— Ладно. Смотри, не береди.

Позавтракали и, поехали дальше. Дозорные, караулившие дорогу со стороны Черного леса, откуда ждали врага, доложили, что там все спокойно. Никаких признаков преследования нет. Снова рассылали гонцов во все стороны, снова ехали почти до полуночи. На следующий день рассчитывали добраться до Рязани. Опять стали на ночлег в крупном селе. Обитатели его уже покинули — плохие вести разносятся быстро. Но, к своему удивлению, Ратьша и Роман обнаружили здесь, тоже остановившегося на ночлег Кира Пронского с племянниками и своими людьми. Как так?

— Татарские разъезды переняли все дороги к Пронску, — ответил на недоуменный вопрос Ратьши Кир Михайлович. — Видно, часть татарского войска сразу двинулось на мой стольный град. Засеки-то остались совсем не прикрыты. Да и леса на границе не чета Черному лесу. Прошли татары, как нож горячий сквозь масло. Беженнцы сказывают — уж взяли Пронск в осаду.

Пронский князь горестно покачал головой.

— Ну, ничего, ничего, Кир Михайлович, город твой на крепком месте стоит, стены высоки, ворота крепки. — Утешил князя Роман Коломенский. — Да и не подобраться к ним так просто. Из пороков камень то ж на холм Пронский не забросишь.

— Это — да, — чуть посветлел лицом Пронский князь. — Владимирское войско когда-то так на щит его взять и не смогло. Жажда только сдаться вынудила горожан. Так после колодцев накопали для осады. Глубоченных. Зато с водой теперь.

— Вот видишь! — закивал князь Роман.

— Куда теперь направляешься? — вставил свое слово в разговор Ратьша.

— В Рязань. Куда ж еще? — отозвался Кир Михайлович. — Не со смердами же в лесах хорониться. Чаю, не лишними будут Юрию Ингоревичу мечи моих воев на стенах.

— Значит, на утро вместе тронемся.

Поутру, через час пути на дороге начали попадаться беженцы, двигающиеся к Рязани. Сани, груженные горой вещей, продуктов и клетками с домашней птицей. Скотина, шагющая следом за санями, подгоняемая подростками. Крестьяне испуганно оглядывались на топот копыт Ратьшиного отряда, кто-то даже в страхе пытался съехать с дороги в лес. Узнав своих, облегченно вздыхали и кидались навстречу, спрашивали, что, да как? По первости им отвечали. Потом беглецов стало больше и на их расспросы отмахивались, советуя лишь торопиться, как только можно.

Еще до полудня дошли до поворота на Ратьшину усадьбу. Он не удержался, свернул, поручив отряд князю Роману, пообещав вскорости его догнать. Взяв с собой только Первушу, Ратислав помчал к своей вотчине. Сельцо Крепь встретило мертвой тишиной. Ни привычного собачьего лая, ни скрипа, ни шороха. Ворота в саму усадьбу распахнуты настежь, внутри все более или менее ценное вывезено. Следов на свежем снегу не видать. Дня два, не меньше, как покинули люди жилье. Что ж, молодец Меланья — все правильно сделала, не стала ждать до последнего. Даст Бог, успеют схорониться.

Ратьша прошелся по усадьбе, прощаясь с созданием рук своих. Сожгут ведь почти наверняка. Хотя… Всяко бывает, может и уцелеет Крепь. Вот только будет ли кому сюда вернуться? Крестьяне и дворовые с Меланьей, коль успеют укрыться, должны, а вот вернется ли он — Ратьша? Ладно. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Чего гадать. Делай, что должен, случится чему суждено, вспомнились слова епископа Фотия. Придумал их, правда, не он, а древний император империи румийцев. Сам Фотий о том и рассказывал. Ратислав спустился во двор к топчущемуся у коновязи Первуше.

— Едем, — бросил он меченоше.

Тот отвязал коней, подвел к боярину его жеребца. Вскочили в седла и выехали из крепости. На сельской улице перешли на рысь — надо было спешить, пока отряд не ушел еще слишком далеко.

Только выехали на большак, как далеко позади услышали заполошные крики и волчий вой, издаваемый кочевниками. Догнали! Не сговариваясь, Ратьша и Первуша развернули коней и помчались на шум. Безрассудно? Наверное. Но там находники рубили крестьян, которых они, воины призваны были защищать!

Вымахнув из-за поворота дороги, увидели, как десяток степняков, половцев по виду, зорят небольшой обоз из семи, или восьми саней, собравшийся, должно быть, в одной деревне. Пяток мужиков, пытавшихся задержать врагов и дать уйти в лес своим домочадцам, уже побили. Шестеро половцев раскидывали скарб с саней, четверо, видно не насытившиеся еще кровью, гнали коней к близкой опушке, куда бежали бабы и детишки.

Парнишка лет двенадцати бежал, держа за руку девчушку лет восьми. Та, закутанная в овчинный тулуп не по росту, путалась в его полах, спотыкалась, так что брату приходилось тащить ее чуть не волоком. Отстали, конечно. Половец, вырвавшийся вперед, поравнялся с пацаном, рубанул его саблей между шеей и плечом. Тот выпустил руку сестренки, выгнулся в спине и упал навзничь, орошая свежий снег ярко алой кровью. Сестренка остановилась, глянула на лежащего брата, потом подняла удивленные голубые, как небо, глазенки на наезжающего на нее разгоряченным конем степняка.

Подвела половцев жадность. Потеряли осторожность проклятые. А ведь в передовой дозор, небось, посланы были следить за Рязанскими воями. Решили, видно, что бегут они, заложив уши, спеша укрыться за прочными стенами городов.

Не повезло находникам. Тот, что наезжал конем на девчонку, упал первым со стрелой в спине. Второй, чуть поотставший, разделил участь первого. Еще двое половецких всадников, увидев опасность, начали разворачивать лошадей и одновременно тянуться за щитами, подвешенными на седельных крюках. Не успели: Ратислав с Первушей стрелять умели. Ратислав, так, мог на ста саженях четыре стрелы в воздухе держать. Первуша, если и был стрелком похуже, то не на много. Выпали из седел и эти двое половцев. Те, что грабили обоз, не сразу и заметили гибель своих — жадность она, известно, глаза застит. Поняли, что что-то не так, только после того, как двое из них, пронзенные стрелами, свалились с саней. Правда, поняв, что их убивают, быстро метнулись за обоз, укрываясь от нежданно объявившихся стрелков. Спасло их это ненадолго — даже луки со стрелами они оставили притороченными к седлам. Верховые кони степняков вместе с заводными топтались саженях в двадцати от концевых саней.

Ратьша с Первушей, не спеша, направили своих жеребцов к обозу, держа луки наготове. Половцы поняли, что скоро сани им укрытием не послужат. Один, самый молодой, кинулся к лошадям в тщетной надежде вскочить в седло и ускакать от смерти, или, хотя бы, добраться до лука и попробовать потягаться с русскими в меткости. Зря надеялся. Не успел пробежать и половины расстояния. Получил стрелу в спину. Еще двое с устрашающими воплями выскочили из своего укрытия и бросились, размахивая саблями к приближающимся рязанцам. Вряд ли они надеялись успеть добраться до них, скорее, хотели погибнуть, как мужчины от стрелы в грудь, не в спину. У них это получилось. Последний оставшийся в живых половец — не молодой, битый жизнью, бросил на снег саблю, нож и поднял руки. Видно, решил пожить еще немного. Что ж, его выбор. Первуша, подъехав к пленнику, спрыгнул с седла и сноровисто связал ему руки его же поясом.

Ратислав огляделся. От опушки несмело приближались бабы и дети, еще плохо верящие в свое спасение. Девчушка в тулупе сидела около убитого брата и теребила его за рукав полушубка. Одна из женщин подхватила ее на руки. Благодарить за спасение крестьянки не стали, сразу кинулись к убитым мужчинам. Поняв, что помощь им уже не нужна, встали в растерянности, не зная, что делать дальше.

— Распрягайте лошадей! — прикрикнул на них Ратьша. — Берите лошадей половецких, быстро вьючьте их продовольствием и в лес. До города добраться уже не успеете, а с санями по лесу не пройдете. Бегом!

Повернулся к Первуше. Приказал ему:

— Езжай назад по дороге. Сторожи татар. Чаю, идет за этими сторожевая сотня. Как увидишь, свистни и во весь опор назад. А я пока пленника поспрошаю.

Первуша кивнул, пришпорил коня и скоро скрылся за поворотом. Женщины начали распрягать своих коней и ловить половецких. А Ратьша, спрыгнув с Буяна, занялся допросом половца. Тот не запирался, отвечал охотно и многословно, видно, пытаясь заслужить жизнь. С его слов, за их десятком, чуть поотстав, действительно двигалась сотня половцев с монгольским сотником во главе. Еще в часе-полутора пути шел передовой тумен татар. За ним основное войско. Вернее, его большая часть — три тумена и обоз. Еще три тумена должны были прорывать засечную черту с закатной стороны и ударить по Пронску. Во всяком случае, он, Санбук (так звали половца) об этом слышал. Ну, про Пронск Ратьша уже знал от Кира Михайловича. Не знал только сколько пришло туда татарского войска. Оказывается, тридцать тысяч. Сорок идет к Рязани. Вроде, меньше, чем ожидалось, но на самом деле сорок, или семьдесят уже без разницы — все равно много.

Во все время допроса Ратислав с тревогой прислушивался — не раздастся ли свист Первуши. Поглядывал на баб и подростков, суетящихся вокруг лошадей — скоро ли соберутся. Наконец-то! Лошади навьючены. Ведя их в поводу и посадив верхом самых маленьких, селяне потянулись гуськом, чтобы не наследить лишнего, в лес. Двое парнишек, лет тринадцати-четырнадцати, заметали след.

Дождавшись, когда подметальщики скроются в чаще, Ратислав повернул пленного половца лишенной доспеха спиной к себе и, поморщившись, воткнул ему нож под левую лопатку. Ненадолго пережил тот своих собратьев. В другое время можно было прихватить его с собой, но сейчас не тот случай. Ну и не отпускать же… Этот горло русичам будет резать — не поморщится. Знаем, повидали. Потом Ратислав запрыгнул в седло и послал шагом Буяна в ту сторону, где караулил татар Первуша. Даехать до него не успел: услышал тревожный свист и сразу за ним топот копыт, несущегося вскачь жеребца. Дожидаться меченошу боярин не стал, развернул коня и пустил его легкой рысью, поглядывая назад. Мгновение спустя, из-за поворота дороги вылетел Первуша, поравнявшись с Ратьшей, придержал коня, выдохнул:

— Татары!

— Далеко? — поинтересовался Ратислав, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно, даже лениво.

— С четверть версты, — утишив голос, сообщил меченоша. — Из-за поворота показались.

— Сколько?

— Не счел. Сразу назад повернул, как ты велел, боярин.

— Дозорная сотня, должно, — протянул Ратьша. — Та, из которой наши половцы, — кивнул он на побитых половцев, мимо которых они как раз проезжали. — Видели тебя?

— Видеть, может и не видели, а свист слышать могли. Поспешим, боярин?

— Успеем. Увидят своих побитых, поопасаются засады. Пойдут сторожко. Так что оторвемся.

Первуша кивнул, соглашаясь.

Так легкой рысью они проехали версты три, сгоняя с дороги в лес, попадающихся по пути крестьян. Потом в самом узком месте дороги уперлись в завал из свежесрубленных сосен. С той стороны завала их окликнули. Оказалось — люди из его, Ратьшиного отряда. Князь Роман, молодец, видя большое число бегущих в Рязань крестьян, и зная, что вот-вот их настигнут татарские разъезды, придумал вот таким образом задерживать врагов. У завалов Роман решил оставлять десяток воинов с лошадьми. Они должны были шугануть приближающегося врага стрелами, чтобы не лезли вперед уж слишком нагло, а потом сразу уходить. Пока татары осмелятся подойти к завалу вплотную, пока поймут, что защитники ушли, пока пройдут с конями в обход, уйдет время, крестьяне успеют добраться до города.

Первуша и Ратьша спешились, ведя жеребцов в поводу, с трудом, продрались через лесную чащу, обходя поваленные деревья. Там, забравшись в седла и пожелав удачи остающимся воинам, пустились в дальнейший путь.

Отряд догнали верстах в трех от Рязани, миновав по пути еще пять таких завалов с караулившими за ними воями. Чем ближе к стольному граду, тем больше попадалось на дороге саней с крестьянами и бредущей за ними скотиной. На подходе к Рязани сани шли уже сплошной вереницей. Всадники Ратьшиного отряда ехали колонной по два пообочь дороги, чтобы не мешать их движению. Роман Романович Коломенский оказался в хвосте. Увидев Ратьшу, искренне обрадовался.

— Думал, пропал ты, Ратиславушка, — приобнял Князь Роман, поравнявшегося с ним боярина. — Перехватили вас татары.

— Скорее уж, мы их, — хмыкнул Ратьша и рассказал о стычке с дозорным десятком половцев.

— Вдвоем десятерых?! — восхитился Роман.

— Не ждали они нас. Осторожность потеряли. Вот и попались.

— И все-таки! Нет, какие молодцы! Все бы так по десятку татар положили, так уж и кончились бы они к этому времени.

— Ну, половцы это не монголы. Те бы так не попались: порядок у них, по слухам, в войске железный. Уж ежели дозор бы правили, так грабить, поди, не стали бы.

— И, все-таки, десять воинов — это десять воинов!

— Ладно, перехвалишь, — махнул рукой Ратислав. — Князь Пронский где?

— В голове отряда едет вместе с сыновцами.

— Понятно… Народу-то в Рязань сколько прет. Успеют ли все добраться?

— Ох, не знаю, — озабоченно покачал головой Роман. — Татары, как понял, на пятки наступают.

— Так и есть. Завалы их малость задержат, конечно, но ненамного. Придумывать что-то надо.

— Надо, — кивнул Коломенский князь. Только вот что?

— А вот чего думаю, брат. Село Шатрище в трех верстах от стольного града помнишь ли?

— Само собой.

— Там перед ним лощина широкая да глубокая, лесом заросшая по краям.

— Помню такую, — вновь кивнул Роман.

— Так вот, дорога на Рязань проходит как раз поперек нее, через выемки в склонах. Склон, тот что на стороне села, особо густо лесом порос. Дорога глубоко его прорезала, словно ров. Высота стенок пообочь дороги в самом глубоком месте сажени три, а то и четыре.

— Помню такое.

— Так, мыслю, надо завалить деревами этот проход, поставить людей наших по склону лощины сверху. Лес густой, склон крутой и высокий — чем не вал градский. Подержим там сколько-то супротивников, дадим мужичкам успеть до города добраться. Вон их уже сколько.

Ратьша кивнул на дорогу. По ней, и правда, крестьянские сани ехали уже в два, а где и в три ряда. Скорее, ползли — не ехали. Ревела испуганная скотина, кричали возницы, ругаясь друг на друга, плакали младенцы, голосили женщины.

— С версту осталось до того места, — продолжил Ратислав.

— Правильно размыслил, брат, — обрадованно согласился с ратьшиным предложением Роман Романович. — Надобно поспешить в голову отряда. Чаю, уж они там почти добрались до места.

— Езжай, распорядись, — кивнул Ратьша. — Пусть начинают деревья валить, завалы ладить. Мужичков с обозов бери, чаю бабы и без них три остатние версты до Рязани проедут. Как татары подойдут — отпустим. По краю склона пусть тоже завалы ладят, чтобы было, где от стрел укрыться. А я здесь поеду, за порядком послежу.

— Понял, сделаю.

Роман кликнул троих своих ближников, пришпорил жеребца, и они помчались вперед в голову отряда. А Ратьша задумался, припоминая местность окрест дороги возле той самой лощины. Место для обороны и в самом деле было не плохое. Слева лощина заканчивалась на обрывистом берегу Оки. Склоны ее там становились еще выше, а заросли деревьев и кустарников не давали пройти коннице. Обойти обороняющихся и ударить оттуда могла только пехота, но она наверняка заметно поотстала от передовых конных отрядов татар. Пока еще подойдет. Крестьяне за это время должны успеть укрыться в городе. Прямые атаки конницы рязанцы отобьют, или, во всяком случае, продержатся достаточно долго, чтобы беглецы сумели спастись. А вот справа верстах в шести-семи лощина сходила на нет, да и лес там был редок. Не лес — перелески с раскиданными меж ними крестьянскими наделами. Там и конные свободно пройдут. Нащупают это место враги, наверное, не сразу, но нащупают. Потому туда надо поставить пять сотен панцирников. На какое-то время они татар задержат, дадут уйти защитникам лощины, а потом отступят сами, если смогут…

Пока Ратьша думал обо всем этом, хвост отряда, где ехал он с Первушей и пятью оставшимися воинами из своей личной дружины, спустились в лощину, северный склон которой была назначен для обороны. Там уже слышался перестук топоров. То и дело с шумом рушились деревья. Молодец, Роман — быстро все спроворил. Лощина была широкой — саженей двести пятьдесят. По дну ее, примерно в середине протекала небольшая речушка, покрывшаяся уже ледяным панцирем. Через речку перекинут коротенький бревенчатый мост. Гулко стуча по промерзшим бревнам, проехали по мосту и скоро приблизились к северному откосу лощины. Он был заметно выше южного. Выше и круче. Не легко будет находникам взобраться по его покрытому снегом склону. Наверху по самому краю густые заросли кустарника. Чуть отступив от края, высятся деревья. Сосны, в основном. Их и валят вои и крестьяне, выхваченные из проезжающих мимо беженцев. Стволы деревьев укладываются по краю откоса для укрытия обороняющихся от стрел.

Дорогу, полого поднимающуюся на северный откос по глубокой выемке пока не закрывают, хоть бревна уже — видно, заготовили. Закроют проезд, когда появится враг. Пока через выемку сплошным потоком, в два ряда поднимаются сани, меж них люди, скотина. Здесь Роман поставил десяток воинов. Они подгоняют медлительных, подхватив под уздцы, тянут наверх уставших, перегруженных скарбом, крестьянских лошадок. Внизу у начала подъема скопилось под сотню саней, изрядное стадо скотины и толпа народа — не успевает узкий проход пропускать всех спасающихся. Кто знает здешние места, сворачивает вправо, туда, где лощина кончается через несколько верст. Снега немного — не увязнут, а крюк не так уж и велик. Ничего, въедут в город через Исадские ворота с восхода.

Всадники Ратьшиного отряда поднимались по дороге наверх цепочкой по одному у самого края выемки — для этого оставили место свободное от саней. Въехав по дорожной выемке наверх, Ратислав осмотрелся. Сани, проехавшие подъем, сплошной вереницей двигались по рязанской дороге в сторону горда. А ведь на въезде в ворота тоже столпотворение, подумалось воеводе. Ну как обойдут татары да ударят со стороны Исад? Воротная стража может и створки не успеть закрыть. Так на плечах беженцев в город и ворвутся. Хотя, нет, не должно такого быть — с дозорной башни далеко видать. Хоть та же лощина, где они сейчас оборону ладят с башни видна как на ладони. И на исадскую дорогу вид оттуда не хуже — заметят ворога загодя, затворятся. Вот только тому, кто в град взойти не успеет, солоно придется. Да и не должны татары идти Исадами: самый прямой путь от Черного леса до Рязани пролегает здесь через эту самую лощину. Так что именно здесь татары должны по первости и ударить. А вот когда поймут, что провозятся здесь долго, тут уж и начнут обходные пути искать.

Но сколько народищу-то в град идет! Многое множество! А ну, как не устоит Рязань? Сколько же людей сгинет в ловушке градских стен!? Уж лучше бы в схоронах укрывались. Лучше-то оно, конечно, лучше, да вот отвыкли сельчане, живущие вдали от неспокойной степной границы вблизи городов, держать тайные места для схронов в готовности, с нужными припасами и годными для проживания землянками. Да и стены городов кажутся им надежной защитой. Потому и бегут при опасности в Рязань, иль другие грады. Опять же, не часто такое бывает в последнее время. Попривык народишко к спокойной жизни. И вот, на тебе — пришла беда. Да еще какая! Ратьша скрипнул зубами, вспомнив полегших в степи соратников, друзей и побратимов.

Подъехал князь Роман. Сказал, глянув вниз в лощину:

— Все идут и идут. Откуда людей-то столько взялось. Со всей полуденной стороны тянутся, что ли?

— Нет, — отозвался Ратислав. — Это только с ближних к стольному граду окрестностей. Верст тридцать-сорок, не боле. А то, что столько их… Так размножился народец в спокойные годы. Почитай, десятка два с лишним лет военная гроза в этих местах не проходила. Поколение целое. А вот, сколько его после татар останется?…

Помолчали. Потом Роман упрямо мотнул головой, сказал:

— Ничего. Чаю, отобьемся! Стены градские крепки, валы высоки. Защитников хватает! Помнишь ведь — Великий князь шесть тыщь пешцов под градом оставил!

— Оружны они плоховато, — возразил Ратьша. — А выучены и того хуже.

— Ничего, из-за стен биться сгодятся. Городовую стражу то ж оставили, в степь не брали. А эти и оружны и выучены вельми неплохо. Крестьян и горожан на стены поставим. С войска кто-то спасся. Мы подойдем, коль здесь не поляжем. Не малая сила получится. Тыщь десять, мыслю, не менее.

Ратислав не стал спорить. Тем паче, может Роман и прав — отобьемся. Верить в то очень хотелось.

— А Кир Михайлович где? — помолчав немного, спросил он.

— В Рязань поехал. Сказал, здесь и без моей неполной сотни управитесь.

Ратьша на это только головой покачал — опять Пронский князь все по-своему делает.

— Всадники едут, — встрепенувшись и вытянув руку в сторону противоположного склона лощины, воскликнул стоящий неподалеку Первуша. — Похоже, наши с завалов, с тех, что на дороге нагромоздили.

Ратислав и Роман глянули, куда указывал меченоша. И правда, с той стороны лощины, по дороге, прорезанной в откосе, спускался десяток всадников-рязанцев. Они аккуратно объезжали сани, скотину и группки, движущихся пешком крестьян. Когда всадники добрались до моста, Коломенский князь уверенно определил:

— Наши. С самого первого завала. Я туда людей из своей дружины поставил.

Теперь и Ратьша узнал начальника десятка, встретившего его с Первушей у первого завала. Дружинники поднялись по откосу, подъехали к Роману и Ратьше.

— Ну, что, далеко татары? — спросил Коломенский князь.

— Верстах в пяти, чаю, — ответил десятник. — Мы, как ты и велел, Роман Романович, покидали в них стрелы, как только они подъехали к засаде на выстрел. Передовой десяток так почти что весь повыбили, — не удержавшись, похвалился дружинник. — Дождались дозорную сотню. По ней стрелами прошлись. Те отступили, не полезли на рожон. Дольше мы ждать не стали — снялись и сразу сюда. С половину часа они перед нашей засекой потеряли. Да и после того, как мы ушли, наверное, не в раз вперед поперли. Ежели у каждого завала столь же времени потеряют, то не скоро сюда доберутся.

— Хорошо, кабы так, — кивнул Роман. — Глядишь, и успеют селяне до града добраться. Ладно, помогайте деревья валить. Оборону здесь держать будем.

В следующие пару часов прискакали еще пять десятков воев, оставленных за завалами на пути находников. Потерь они не имели. Последний десяток несся во весь опор. Возглавлявший его десятник издалека замахал еловцом на копье, закричал:

— Татары! Татары близко!

К счастью к этому времени все почти сани, люди и скот уже втянулись в лощину. Немногие не успевшие, услышав крик десятника, нахлестывали лошадей, подгоняли скотину, покрикивали на домочадцев, идущих пешком. Но у въезда на подъем толпа только увеличивалась. Поняв, что враг совсем рядом, заголосили бабы, заревели маленькие детишки, даже скотина, словно и ей передалась людская тревога, испуганно замычала и заблеяла.

— Скотину гоните прочь! — крикнул Ратислав воинам, следящим внизу за порядком. — Сани тоже в сторону! Наверх пускайте только народ!

Неразбериха внизу усилилась. Ор стал всеобщим. В уши бил рев отгоняемой плетками рогатой скотины, ржание испуганных лошадей, вопли женщин, визг малых детей. Какая-то баба в санях у самого подъема вцепилась намертво в огромные узлы, наваленные кучей в розвальнях. Лошадь, везущую эти сани, один из дружинников подхватил под уздцы и тянул в сторону от дороги. Мужик, видно муж, пытался оторвать жену от поклажи, приговаривая что-то укоряющее. За санями бежали четверо ребятишек — три девчонки и парнишка, мал мала меньше. Плакали, размазывая по щекам слезы. Мать, не видя и не слыша ничего вокруг, продолжала цепляться за нажитое добро. Оторвать ее мужу удалось только с помощью того же дружинника, отводящего в сторону лошадь с санями. Но большей частью люди послушно слезали с розвальней, беря с собой только самое необходимое и, подхватив на руки совсем малых, почти бегом поднимались вверх. Потихоньку живой водоворот внизу упорядочивался. Людей там становилось все меньше. Скотина, согнанная в сторону, теперь уже молча, с укором глядела на бросавших ее хозяев. Многие селянки, не будучи в силах оторвать полные слез глаза от коров-кормилиц, так и шли, вывернув шеи, а кто-то так вообще задом наперед, не падая только потому, что их поддерживали под руки близкие.

Внизу еще оставалось с полсотни человек, когда показался первый татарский разъезд. Вернее, половецкий. Татары опять пустили их вперед. Не жаль им было крови куманов, первыми ложащихся от стрел русских засад. В этот раз, наученные горьким опытом, половцы повели себя осторожно, видно издалека услышав шум, производимый людьми и скотиной. Выехав на противоположный склон лощины, передовой десяток наблюдал за тем, что происходит внизу, не пытаясь напасть, или хотя бы обстрелять русских из луков. Увидев половцев, десяток рязанских воев, помогавших беглецам подниматься наверх, бросили это занятие. Благо людей, вживую увидевших врагов, подгонять теперь стало не нужно. Дружинники вскочили на своих коней, выехали на берег речки, текущей посредине лощины и приготовились защищать селян, пусть даже ценой собственной жизни.

Еще десятков семь половцев, — по всему, все, что осталось от дозорной сотни — подтянулись к передовому десятку, когда уже все беглецы забрались на откос и двигались прямой дорогой к Рязани.

Глава 17

Какое-то время потрепанная сотня половцев, рассыпавшаяся на десятки, обшаривала лощину вблизи приготовившихся к обороне русских. Приглядывались, осматривали подходы. На выстрел подходить опасались, видно, досталось им уже от стрел засадников. Десяток рязанских воев, стороживших отход беженцев внизу в лощине, никем не преследуемые, не спеша поднялись на северный склон и присоединились к своим.

Ратислав расставил пешцов по склону за поваленными деревьями. Пять неполных сотен. Сотню поставил у завала на выемке-дороге и по паре сотен справа и слева, растянув их саженей на триста в ту и другую стороны. Дальше растягивать оборону не стал: редкую цепочку защитников татары прорвут, а захотят обойти — обойдут, но то будет не скоро, да и спешенные степняки бойцы не из сильных, отобьемся. А нет — отойдем: их задача не полечь здесь, а дать беженцам время добраться до крепостных стен. Полечь не мудрено, да вот только теперь беречь надо опытных рязанских воев. Мало их осталось, каждый будет на счету при обороне городских стен.

Против возможных прорывов и обходов Ратьша оставил в тылу сотню панцирной конницы. Благо деревья повырубили для завалов, и всадники, пусть и с некоторым трудом, могли здесь развернуться. Четыре оставшиеся сотни панцрников он отправил на восход, туда, где кончалась лощина и начинались проплешины крестьянских наделов. Командовать этим отрядом вызвался Роман.

— Как поймешь, что взялись за тебя всерьез, сразу посылай сюда гонца, — напутствовал коломенского князя Ратислав. — Мы тогда будем сниматься и уходить, чтобы не отрезали от города. Сам со своими тоже костьми не ложись: мало в Рязанщине теперь осталось опытных воев, приберечь их следует. Уходите на Исадскую дорогу, а там летите к восточным воротам. Ежели не успеете и врата уже к тому времени закроют, обходите град с полночи и по льду Оки уходите на тот берег. Там в чаще укроетесь. А дальше… — Ратьша помолчал. — Дальше действуй по своему разумению.

— Понял тебя, брат, — кивнул Роман. — Сделаю, как велишь, но держаться будем, как сможем долго.

— Решай на месте, но воев, все же, побереги.

— Поберегу… Прощай, брат…

— Прощай!

Ратислав и Роман обнялись. Потом коломенский князь вскочил в седло, свистнул, взмахнул еловцом на копье, наклонил его в направление движения и дал шпоры жеребцу. Четыре сотни панцирной конницы, сотрясая грохотом копыт мерзлую землю, крупной рысью двинулись за князем. Остающиеся долго провожали их взглядами.

Крестьяне, валившие деревья, просились остаться, но Ратьша погнал их к городу: из оружия у них только топоры, доспеха совсем нет. Побьют зазря стрелами. Да и уйти без верховых лошадей могут не успеть, когда татары додумаются обойти с восхода. Нет уж. Пускай в Рязань идут. Там князь Юрий их из запаса своего вооружит. Пусть и не много тех запасов осталось, но все не голыми на стены встанут.

Ушли крестьяне, недовольно ворча, с угрозой поглядывая на прибывающие отряды татар на противоположном склоне лощины. Ушли крестьяне, умчалась конница. Над обороной рязанцев повисла тяжелая тишина. Такая тишина зависает над полем боя незадолго до первого, самого страшного столкновения противников. Бывает, неопытные ратники не выдерживают этого мига перед боем, начинают пятиться, стараясь укрыться за спинами своих соратников. Если те такие же глуздыри неопытные, может целый полк, составленный из таких новиков, обратиться в бегство еще до того, как начнется бой. Здесь и сейчас в воев, собравшихся под его рукой Ратьша верил: народ бывалый. Такие не бегут — умирают, где стоят. А если и отступают, так только по приказу военачальника, не теряя головы, больно жаля сталью наседающего супротивника.

Долго ждать себя степняки не заставили. По дороге на противоположном склоне лощины начали спускаться вниз на ее дно всадники. Шли плотно, занимая всю ширину выемки от стенки до стенки плотным без разрывов потоком. Выехав из выемки, разъезжались вправо и влево, выстраиваясь широкой не плотной лавой шириной чуть меньше версты и глубиной в полсотни саженей. Где-то через полчаса поток иссяк. Степняки построились у берега замерзшей речки, раделяющей дно лощины примерно пополам. Тысячи три набралось. По большей части, это были половцы. Хотя несколько сотен степняков из тех, что готовились к атаке, Ратислав не опознал. Своим легким вооружением те не отличались от хорошо знакомых половцев, но крой одежды отличался заметно, да и доспех то ж. Лошадки поменьше и понизкорослее. Лица скуластее, кожа смуглее, глаза поуже. Из каких далей пригнали монголы этих воинов? Кто знает… Но теперь они готовились к бою с рязанцами, готовы были убивать мирных селян, насиловать женщин, гнать в неволю детей. Потому жалеть их Ратьша не собирался.

Татарский строй стоял молча, почти не двигаясь, видно стараясь нагнать на русичей жути своим видом и многочисленностью. Не на тех напали! Ратьша, продолжающий восседать на Буяне чуть позади завала, загораживающего дорожную выемку, глянул вправо, влево. Его воины в ожидании боя застыли за поваленными по краю откоса деревьями, приготовив луки к бою. Копья и щиты пока сложены на земле у ног, или прислонены к срубленным деревьям, должным прикрывать их от вражьих стрел.

Откуда-то из леса с той стороны лощины ударили барабаны, взвизгнули дудки. Татарская лава дрогнула и двинулась шагом вперед. Степняки переправились по льду через речку, и перешли на рысь. Лощина содрогнулась от топота тысяч копыт. Из рядов степняков раздался одиночный волчий вой, тут же подхваченный сотнями глоток. Не доезжая пятидесяти саженей до откоса, на вершине которого затаились рязанцы, половцы выпустили тучу стрел и начали разворачивать лошадей, затевая привычную карусель конного лучного боя. Русские отвечали. Отвечали удачно: то один, то другой вражеский всадник падал из седла, ржали раненые лошади, какие-то из них, рушились, придавливая не успевших выскочить из седла всадников. Сами рязанцы пока потерь не несли: помогали сваленные деревья, за которыми они укрывались и хорошие доспехи. Лучный бой продолжался с полчаса. За это время русичи изрядно проредили степняков с их слабым доспехом. Своих потеряли около десятка. Всех ранеными. Убитых не было. Шестерых, тех, кто мог самостоятельно держаться в седле, Ратьша сразу же отправил в город, благо, ехать недалеко. Тяжелых, перевязав, уложили в сторонке на наломанный лапник и укрыли овчинами: потом, когда будут уходить, прихватят с собой.

Когда потери степняков перевалили, навскидку, за полторы сотни, в лесу на той стороне протяжно взвыла труба. Вражеские всадники, как один, развернули коней и, хлеща их плетками, устремились прочь из-под сыплющихся из-за завалов немногочисленных, но метких русских стрел. У противоположной стороны лощины, куда рязанские луки не добивали, они остановились, сбившись в беспорядочную кучу. Сверху с откоса к ним спустилось с десяток верховых начальственного вида. Хлеща плетками направо и налево, они выстроили смешавшихся степняков в новую лаву. Потом недолго что-то им втолковывали, разъезжая перед строем. Поговорив, снова поднялись на откос. Почти сразу оттуда снова раздался рев трубы и грохот барабанов. Татарская лава дрогнула и медленно двинулась на не желающих покориться русичей.

Перейдя речку, половина половцев спешилась, сбилась в более или менее плотный строй, прикрылась небольшими круглыми щитами и, выставив вперед короткие копья, решительно двинулась к откосу, на котором засели рязанцы. Конные ехали сразу за пешими, изготовив луки к стрельбе. Саженей с семидесяти они начали стрелять. Ратшины воины ответили, когда до спешившихся врагов оставалось саженей пятьдесят. Те падали, сраженные стрелами, но упорно двигались вперед. Добравшись до откоса, пешие половцы начали карабкаться по крутому склону. Получалось это у них плохо: склон был крут и покрыт снегом. Большая часть врагов, не добравшись и до его середины, скатывалась к подножью. Особо ловких сбивали стрелами.

Самая большая часть атакующих, сотни три, не меньше, ринулась на откос по дорожной выемке и полезла, не смотря на изрядные потери от стрел, на древесные завалы, перегородившие ее. С боков сверху стрелы на них посыпались совсем густо. Добавились и сулицы. Толпа степняков поредела на глазах. Убитые и раненые падали под ноги еще живым, раненые, вопя от боли, пытались уползти из под топчущих их ног соплеменников. Те, крича что-то воинственное, чтобы заглушить смертный ужас, оскальзываясь на набрякшем кровью снегу и спотыкаясь о тела павших, продолжали переть вперед и добрались таки до древесного завала. За ним их ждала полусотня панцирной пехоты. Добраться до нее врагам было нелегко: сучья поваленных деревьев обрубались только со стороны обороняющихся. С внешней стороны их только укоротили так, чтобы длинные заостренные обрубки мешали подойти вплотную к засеке. Половцы рубили сучья саблями, пытаясь добраться до рязанцев, тупя клинки. Когда им, все же, удалось взобраться на гребень завала, из-за спин пехотинцев по ним почти в упор ударила стрелами конная сотня, стоящая в запасе. Висящий над выемкой вопль боли и ярости усилился многократно. Убитые и раненые степняки повисли на сучьях, попадали вниз к подножию завала. Уцелевшие все же добрались до верха засеки, и здесь их приняли на копья, взяли в мечи и топоры панцирники-пешцы. Надолго половцев не хватило. Они никогда и не отличались особым упорством в битве. Вот и теперь, потеряв почти половину своих соплеменников, встреченные на верху завала убийственными ударами пехотинцев, степняки посыпались вниз, теряя щиты и сабли. Из выемки в лощину их смогло уйти не более сотни человек. Не видя от ужаса ничего вокруг, они перебежали речку и остановились только уперевшись в выехавших им навстречу монгольских начальников, вразумивших беглецов ударами плетей. Отошли за речку и те спешенные половцы, что безуспешно пытались забраться на откос справа и слева от дорожной выемки. Эти не бежали, отступили в полном порядке, прикрываясь щитами от стрел, летящих сверху. За ними, немного погодя, ушли и конные половцы, посостязавшись еще немного в меткости с засевшими за завалом русскими. Этим тоже досталось плетей. Измученные степняки, многие из которых были ранены, не уворачивались, только сгибались и вжимали головы в плечи. Устав махать плетками, монголы съехались в кучку и, судя по жестам, стали о чем-то совещаться.

Понятно: в ближайшее время нового приступа не будет. Можно перевести дух. Эта атака стоила рязанцам больших потерь, чем первая, поскольку для отражения добравшихся до засек врагов приходилось высовываться из-за поваленных деревьев и подставляться под стрелы конных половцев. Пятерых воинов стрелы поразили насмерть. Еще полтора десятка серьезно поранили. Убитым сразу же, пока есть время, начали рыть могилу — одну на всех. Благо, земля пока промерзла неглубоко. Ратьша глянул на небо. Скоро начнет смеркаться, так что сегодня татары вряд ли еще будут пробовать на прочность оборону рязанцев. Если только пригонят свежих воинов — половцы на сегодня уже не бойцы. Нет, в лоб не полезут, будут искать обходной путь, не дураки.

И, действительно: вскоре от темнеющей за речкой массы половцев отделилось два десятка конных. Один десяток поскакал направо в сторону Оки, другой налево, туда, где кончалась лощина и начинались поля и перелески, где ждал врага Роман со своими пятью сотнями конных панцирников. Первый десяток вернулся быстро, видно, уперевшись в обрывистый берег Оки. Второй появился уже в сумерках.

К этому времени к месту сражения подошел, похоже, уже весь татарский передовой тумен: на той стороне меж деревьев то и дело мелькали всадники, и еще растревоженные лесные птицы с криками носились над макушками деревьев в лесу за лощиной. Но подготовки к новому приступу пока не наблюдалось. За речку вообще никто из татар соваться не пробовал. Только раненые с умирающими шевелились на истоптанном снегу и оглашали окрестности стонами и криками. Почуявшее запах крови воронье слетелось со всей округи. Грузные птицы кружили черными тенями в темнеющем небе, зловеще каркая. Часть из них те, что поленивее, расселись по ближним деревьям. Самые храбрые садились на землю и потихоньку подбирались к телам павших, поклевывая пока пропитанный кровью снег.

— Жди теперь гостей с восходной стороны, — сказал ратьша, увидев возвращавшийся десяток половцев, прискакавших слева.

— Думаешь, не будут ждать утра, господин? — задал вопрос, находившийся во все время сражения возле боярина Первуша.

— Татары ночного боя не шибко боятся, — ответил Ратислав. — Помнишь, как по степи нас гоняли?

— Так то — степь, им привычная, а здесь лес, — возразил меченоша.

— Да какой здесь лес — перелески, — махнул рукой Ратьша. — Да и проводников они наверняка с собой привели.

Ратьша оказался прав: с той стороны лощины по дорожной выемке начали спускаться всадники, сливающиеся во все сгущающихся сумерках в темную массу. Что за конница было уже не разглядеть. Число ее Ратислав оценил тысячи в три. Постояв немного на дне лощины, новый отряд развернулся и легкой рысью двинулся на восход.

— Ну, держись, Роман Романыч. Да поможет тебе Перуне, — пожелал коломенскому князю Первуша.

Ратьша кивнул, поддерживая пожелание меченоши. Да, нелегко придется вскоре побратиму.

— А нам отсюда не пора? — обратился Первуша к боярину. — Отрежут от града да прижмут к Оке — плохо придется.

— Нет. Рано, — качнул головой Ратислав. — До полуночи надо стоять. И нам и Роману. Беженцев много. Не успеют все раньше полуночи в ворота въехать. Рано.

— Стоять, так стоять, — вздохнув, кивнул Первуша.

Часов до десяти вечера все было спокойно. Ттатары оборону рязанцев не тревожили. Видно решили не тратить зазря и так уже изрядно потрепанных «союзников». Они даже костры зажгли, то ли для обогрева, то ли ужин готовили. Запалили костры и рязанцы. В одиннадцатом часу от Романа Коломенского примчался гонец на исходящей паром лошади.

— Князь Роман прислал с вестью, боярин, — выдохнул посланник, сорвав наледь с усов и бороды.

— Сказывай, — кивнул Ратьша.

— Татары наседают. Много. В обхват берут. Велел сказать князь, что уходить будет. И что б вы отсель снимались.

— Ладно. Сам с нами оставайся. Попону у табунщиков возьми, коня прикрой. Застудишь.

Да, ждать здесь больше нельзя. Надо уходить. Ратьша обернулся к Первуше.

— Скачи по краю откоса, где вои стоят. Пусть сбираются. Только по-тихому. И костры пусть не тушат — пусть степняки думают, что здесь мы, не ушли никуда. Всё не враз вслед кинутся.

Первуша хлестнул жеребца и поскакал по краю лощины, высматривая сотников пешей рати.

Собрались быстро. Привязали меж двух коней приготовленные загодя носилки с ранеными, подбросили дров в пылающие костры и, стараясь не шуметь, тронулись по дороге на Рязань. Никто не пытался их преследовать. Видно, удалось уйти не заметно для татар. Отряд, с которым дрались всадники Романа, тоже до них добраться не успел. Наверное, погнались татары за романовыми конниками. Это ежели удалось им оторваться, конечно.

Спустя недолгое время, отряд Ратьши добрался до Полуденных ворот города. Как Ратислав и предполагал, не все еще беженцы въехали за стены града. Не менее двух сотен саней и с полтысячи селян толклись у распахнутых ворот, озаряемые бьющимся под ветром пламенем факелов, выставленных на боевой площадке воротной башни и по гребню крепостной стены. Скотину уже не пропускали: хоть и много внутри Рязанских стен места, но и оно, видно, закончилось. Мычащее и блеющее стадо топталось саженях в ста от ворот в устье Черного оврага. Скотину было жаль. Ко всему, брошенная здесь, она послужит едой для осадников. А что делать? Перебить? Так на морозе туши долго пролежат не портясь. По-всякому дождутся татар. Разве отогнать по речному льду за Оку в мещерские леса? Может, там не найдут? Вот это можно попробовать. Ратьша отрядил для этого дела десяток всадников. Те с гиком и свистом погнали стадо на речной лед. Потом он отправил в город раненых, а сам с оставшимися воинами занял оборону на холме перед Черным оврагом, сторожить от степняков, медленно втягивающихся в город беженцев.

Последние сани со скарбом и его хозяевами въехали в Полуденные ворота далеко за полночь. Татары так и не показались. Ратьша собрал своих людей и отправил следом за обозами в город. Сам с Первушей постоял еще немного на холме, вслушиваясь в ночь. Звуки доносились только со стороны Рязани: мычание и блеяние скотины, звон железа, какой-то перестук. Слышны были голоса дозорных, перекрикивающихся на стене. Со стороны, откуда ждали татар, царила тишина. Только зарево от горящих сел и деревень подсвечивало багровыми сполохами низкие тучи.

Куда же делся отряд Романа? В очередной раз подумалось Ратиславу. Неужто все погибли? Похоже, он спросил это вслух.

— Может, на восход их оттеснили, в леса, — от голоса меченоши Ратьша вздрогнул — умел тот, когда надо, становиться незаметным, не мешать раздумьям боярина. Ну а тут, вроде, господин сам спросил. Спросил — надо ответить.

— Нет, вряд ли, — качнул головой Ратислав. — Ударили по ним с восхода. Если и удалось им уйти, так в сторону Оки. А там по льду на мещерскую сторону. Если только так… — помолчал чуток и добавил. — Это если кто-то сумел, все же, выжить.

— Это — да… — вздохнул Первуша.

Снег, сыплющийся из низких туч, пошел еще гуще. Поднялся легкий пока ветерок, заметающий поземкой разъезженную за день дорогу. Ратьша поежился: холод пробрался к телу сквозь налатник и поддоспешник. Мороз крепчает? А, может, просто до сих пор не замечал холода? Не до того было…

— Холодает, боярин, — Первуша тоже передернул плечами. — Может, и нам пора в город? Да и стража может ворота затворить.

— Надо воев, что стадо за Оку погнали дождаться, — не согласился Ратислав. — Впрочем, можно подождать и возле ворот, — поворачивая коня к стольному граду, решил он.

Они переехали по мосту Черную речку, проехали через непривычно пустое предградие, подъехали к воротам, ведущим в захаб. У самого входа в ворота топтались возле жарко пылающего костра десяток воинов воротной стражи. Поздоровались с ними, и тут же были засыпаны вопросами: где степняки, сколько их, скоро ль их ждать под городом? Отвечать не торопились. Спешились, подошли к огню. Костер был большой, места хватало, но стражники раздались, проявляя уважение вышедшим из боя. Ну и Ратислава узнали, само собой. Говорить не очень хотелось: от тепла тело размякло, мышцы и кости заныли, жалуясь на непомерную усталость. Потому отдуваться пришлось Первуше, по легкому разрешающему кивку боярина. Тот, поняв, что Ратьша свалил на него задачу отвечать на расспросы, заливался соловьем, расписывая подвиги свои, ну и своего боярина, само собой. Куда только усталость подевалась. Особо блеснул он красноречием, описывая последний бой. Послушать его, так в лощине они положили чуть не половину всего татарского войска. Тут даже Ратислав, хоть и было ему не до веселья, усмехнулся. Подумалось: какой еще Первуша, в сущности, мальчишка. Понимали, что боярский меченоша привирает и сами стражники, но не перебивали, слушали внимательно, только что не с разинутыми ртами.

Вскоре, простучав кованными копытами по речному льду, подъехал десяток воев, отправленных со стадом. Теперь можно и в город. Ждать Романа уже бесполезно: или погиб со всеми своими людьми, или вырвался из вражьих тисков и ушел за Оку. Хотелось верить в последнее, но сердце все равно тоскливо сжалось — неужели еще одного друга потерял? Поблагодарили за обогрев стражников, посоветовали смотреть в оба и, проехав обе башни и захаб, въехали в ночной город.

Несмотря на позднюю ночь, внутри стен было оживленно — обустраивались прибежавшие в город жители посадов и окрестных селений. У кого имелись в Рязани родичи, само собой, устроились у них. Кого-то с совсем малыми детьми старосты городских концов тоже пристроили по домам горожан. Кого-то пускали пожить в банях, хлевных сеновалах, чуланах, сараях и амбарах. И, все равно, большая часть беженцев пока оставалась без крыши над головой. Они разместились в разных местах не застроенной части города. Смерды выпрягали из саней лошадей. Сани, набитые свежей соломой, или сеном, накрывались овчинами. Туда и прятались от мороза. Ничего, народец к такому ночлегу привычен. Кто побогаче, ставили прихваченные с собой шатры и палатки утепленные войлоком, или все теми же овчинами. Поутру люди княжеского тиуна начнут разводить их по осадным клетям, пристроенным с внутренней стороны крепостной стены. Хотя, кто-то, наверное, захочет остаться пережидать осаду в своих шатрах. Что ж, это не возбранялось.

Пылали костры, факелы, сновали туда-сюда люди, ревела озябшая, толком не кормленная и не доенная скотина. Здесь за стенами ветер не чувствовался и казалось гораздо теплее, чем снаружи. В ноздри бил запах дыма от костров, лошадиного пота и навоза. Мало кто спал: слишком возбуждены и испуганы были люди неизвестностью. Увидев Ратьшу с воями, многие подбегали, рискуя попасть под копыта коней, расспрашивали. Расспрашивали о том же, о чем спрашивали стражники на воротах: где татары, сколько их, так ли сильно, как говорят, их войско? Отвечать все так же не хотелось. Ни Ратиславу, ни его воинам. Даже Первуша выдохся, бросал слова скупо, лишь бы отделаться. Люди, измученные неизвестностью и терзаемые страхом, злились, ругались на горе-защитничков, не сумевших остановить ворога на дальних подступах к стольному граду, допустивших его до самых стен, заставивших бросить на поток и разграбление жилье, имущество, что накапливалось не одним поколением предков. Они еще плохо понимали, какая силища прет на Рязань. С чем пришлось столкнуться ее защитникам.

Оправдываться не было сил, да и не хотелось. Осаживать не в меру ретивых тоже. Пусть их… Вот как обложат татары город, так все сами поймут и, может, простят… Ближе к Спасской площади стало поспокойнее. Народ здесь живет не простой, потому по улицам не мечется, позакрывали ворота, выставили возле них охрану из вооруженной дворни и сидят себе за крепким тыном, ждут, что-то дальше будет.

Наконец добрались до великокняжеского двора. Основная часть ратьшиного отряда прибыла сюда уж больше часа назад. Лошадей расседлали, обиходили, расставили по конюшням. Тех, кому в конюшнях места не хватило, привязали у коновязей, заботливо прикрыв попонами. Сами, слышно, набились в гридницу. Ужинают, должно. Ратислав со спутниками спешились. Выскочившие из людской служки приняли коней.

— В гридницу, — махнул рукой Ратислав и сам двинулся туда следом за своими людьми.

Княжья гридница была велика. Все четыре с небольшим сотни пришедших с Ратьшей воинов уместились. Еще и место осталось за длинными столами. У столов сновали десятка два дворовых девок, разнося заедки и жбаны с питьем. Ратьша по привычке присел на то место за столами, где по чину сиживал во время пиров. Вои из десятка, прибывшие с ним, расселись среди своих, кто где хотел. Первуша встал за его спиной, собираясь прислуживать.

— Садись рядом, — похлопал Ратислав по скамье. — Не чинись. Не на пиру, чаю.

Чиниться Первуша не стал. Сел рядом с боярином, вздохнув облегченно — умаялся парень. Впрочем, как и все здесь сидящие. К ним тут же подскочили две девки, обдав запахом горячего женского пота — в гриднице было жарко натоплено, да и убегались, видать. Выставили на стол корчагу с горячим сбитнем и две кружки. Посунулись налить. Ратьша отмахнулся — сами. Девки исчезли, убежали за едой. Первуша разлил сбитень. С удовольствием отхлебнули горячего сладкого напитка. Жидкость легко скользнула внутрь, отогревая съежившиеся от холода потроха. Хорошо!

Быстро опорожнили кружки, Первуша налил еще. В этот раз пили не спеша, смакуя. В кружках еще не показалось дно, а вновь появившиеся девки уже расставляли на столе заедки: резаную крупными кусками ветчину и осетрину, сыр, толстые ломти пшеничного хлеба, блюдо с мочеными яблоками и брусникой, что-то еще. Только сейчас Ратьша понял насколько голоден. Он накинулся на еду, едва успевая прожевывать, запивая сухомятку сбитнем. Первуша не отставал, отвлекаясь только на то, чтобы подливать себе и боярину в пустеющие кружки. Наконец оба насытились. Девки поставили на стол кувшины с бражкой и медовухой. Ратислав от тепла и сытости и так уже немного опьянел, но кивнул меченоше — наливай. Хотелось забыть, хоть ненадолго о потерянных друзьях и побратимах, о грозе, надвигающейся на Рязань, о судьбе ее обитателей, о Евпраксии…

Первуша налил медовухи, выпили. Повторили. Тепло, поднявшись от живота, ударило в голову. Внезапно навалилась сонливость. Руки и ноги ослабели. Просто встать и то оказалось очень тяжко. Подниматься в свою каморку в терем сил не было. Ратьша все же сумел встать из-за стола, добрался до ближней стены и улегся на припасенное там сено, так и не сняв доспехов. В сон он провалился мгновенно и уже не слышал, как Первуша заботливо укрыл его налатником, а потом и сам прилег рядышком.

Первые татарские разъезды городовая стража засекла с дозорной башни на утро, чуть свет. Ударили в било. Им откликнулся набат с колоколен церквей и соборов. Вспугнутые, взметнулись в воздух вороны, закружились темными стаями над городом, каркая, словно пророча городу злую судьбину. Заскрипели закрывающиеся воротины в воротных башнях. С грохотом сомкнулись. Задвинулись тяжелые дубовые засовы. Стольный град Рязанского княжества садился в осаду.

Глава 18

Набат разбудил Ратьшу. Не сразу, но разбудил. Он с трудом — тело затекло — уселся в сене, послужившем ему постелью в эту ночь, потряс головой, приходя в себя. Огляделся. Приведенные им вои, полегли спать, как и он вчера — прямо здесь в гриднице. По большей части на свежем сене, набросанном у стен. Те, кто перебрал ночью с выпивкой, или совсем обессилел, заснули прямо за столами, уронив головы на сложенные перед собой руки. От звона колоколов многие начали просыпаться, встревоженно прислушиваясь. Другие продолжали спать. Не проснулся и Первуша. Только недовольно морщился от шума и причмокивал губами. Хоть и не до смеха, а Ратьша легонько улыбнулся, глядя на своего меченошу. Жалко было будить, но надо — Ратиславу пора к князю, не оставлять же парня здесь, потеряет своего боярина, расстраиваться будет.

Ратьша легонько потряс Первушу за окольчуженное плечо. Тот мотнул головой, повернулся на другой бок и продолжил спать. Боярин уже чувствительно ткнул его кулаком между лопаток.

— Вставай, воин! Пора!

Меченоша уселся на соломе, непонимающе хлопая глазами. Глянул на Ратьшу, тряхнул головой, растер лицо ладонями. После этого посмотрел на своего боярина уже осмысленно. Спросил глухим со сна голосом:

— Что, пора?

— Пора, — похлопал его по плечу Ратислав. — Пора. Слышишь, набат? Татары, видно, показались. Сейчас сходим на стену, глянем, что там и как снаружи. Потом малость приведем себя в порядок и к Великому князю, обсказать наши дела последние. Ну а потом он нас, должно, к какому-нибудь делу пристроит.

Первуша кивнул и одним рывком встал на ноги. Ратьша тоже поднялся и они двинули к Оковской стене — ближней к Спасской площади. Там поднялись на угловую башню Столичного града, Северо-западную, от которой отходила, пересекая глубокий ров стена, соединяющая Столичный град с градом Средним. Была эта башня высока. Выше ее только Дозорная, та, что стоит на самом высоком месте города рядом с Полуденными воротами.

Взобравшись на дозорную башенку, венчающую четырехскатный шатер Северо-западной башни, осмотрелись. Снег, валивший с вечера, прекратился. Поднявшийся ночью юго-восточный ветер, разогнал тяжелые тучи, висевшие низко над землей последние несколько дней. На востоке за куполами городских храмов, высокими крышами боярских теремов и гребнем восточной крепостной стены поднималось бледное, холодное солнце. Мороз усилился и мелкая изморозь, висящая в воздухе, празднично сверкала в лучах восходящего светила. Над заснеженными крышами городских домов поднимались столбы дыма от очагов и кузнечных горнов. Саженей на десять дым поднимался ровно, защищенный от ветра городскими стенами. Выше ветер подхватывал его, перемешивал в бело-сизое облако и сносил за Оку, вытягивая длинной размытой полосой, теряющейся где-то за Мещерскими лесами.

Внизу прямо под башней и крутым откосом, на Подоле, непривычно безлюдном с вымороженными избами, зияющими открытыми дверьми, врагов видно не было. До самого ледяного берега Оки. А вот по ней, покрытой ледяным панцирем исполосованным снежными переметами, не спеша ехала вереница всадников, с сотню, примерно. Ехали довольно далеко от крепостной стены — по стрежню реки, так, что достать их даже из крепостного самострела было невозможно. По одежде и доспехам это были монголы. Впереди двигалась кучка степняков в богатых шубах и виднеющихся под ними хороших доспехах. Кто-то из ханов? Должно, так. Всадники внимательно осматривали городские укрепления, переговаривались, наклоняясь друг к другу. Кроме них на льду реки никого больше не было. Дальше на противоположном берегу тоже было безлюдно.

На севере, насколько позволяли видеть башни и стены Крома, вражеских отрядов не имелось. На юге, на холме за Черным оврагом гарцевали какие-то всадники. Кто, толком не рассмотреть — далековато. Сами монголы? Их приспешники? В общем, какая разница — хрен редьки не слаще! А вот на востоке с Исадской стороны врагов было густо. Тоже далековато, конечно — весь Столичный град между ними. Но видны были и конные и пешие, маячившие на открытом месте между городом и стеной леса темнеющей вдалеке, там, где в теплое время горожане разбивали огороды и пасли скотину. Эти пока тоже держались на почтительном расстоянии от крепостных стен. Пробовать на прочность Рязань, по всему, будут именно там, хоть и укрепления на Исадской стороне самые мощные. Зато место ровное, ни откосов, ни обрывов. Могут еще попробовать взломать Полуденные ворота — к ним тоже подойти попроще. Но здесь тоже и ров и башня и стены укреплены на совесть. Ничего, позволят боги, отобьемся, попытался вселить в себя уверенность Ратьша. Тем паче, ничего другого не остается.

Вереница всадников, двигавшихся по льду, тем временем, уже миновала Кром, проехала еще с пол версты по реке и, свернув направо к обрывистому берегу, скрылась из виду. Видно, решили подняться наверх Соловьиным оврагом, глубоко рассекающим окский откос. Ладно, в ближайшее время всяко штурм не начнут: Рязань не та крепость, которую можно нахрапом взять. И татары, по слухам, взявшие уже не один десяток городов, это хорошо понимают. Мысль о количестве взятых степняками городах, заставило тоскливо сжаться сердце. Ратислав глубоко вздохнул, отгоняя черные мысли, хлопнул по спине, стоящего рядом Первушу, сказал:

— Пойдем приведем себя в порядок и я к князю, пред светлы очи.

Меченоша, с трудом оторвав взгляд от суетящихся под городом врагов, кивнул и побежал вниз по лестнице, ведущей к выходу из башни. Добравшись до ратьшиных покоев в княжьем тереме, с облегчением стянули с себя потускневшие, забрызганные побуревшей кровью панцири. Ратьша добыл из сундука чистое исподнее. И для себя и для Первуши — благо они с меченошей были примерно одного роста и сложения. Потом спустились в подклеть, где имелась большая мыльня для гридней. Та оказалась натоплена заботливой дворней. Несколько десятков воев, из тех, что он привел вчера в град, уже смывали с себя многодневные грязь, пот и чужую кровь, въевшуюся в кожу. Париться времени не было. Быстро помылись, чуток остыли в предбаннике и опять поднялись в ратьшину каморку.

Здесь он приоделся поприличнее и, оставив Первушу отчищать и приводить в порядок доспехи и оружие, пошел на княжескую половину терема. Совет уже шел. Совещались в малой приемной. Для присутствующих двух с небольшим десятков человек места вполне хватало. Во главе стола восседал Юрий Ингоревич. С немалым облегчением Ратьша увидел, что Великий князь полностью оправился от потрясения после потери войска в злосчастной приграничной битве: во всяком случае, никаких следов растерянности и пугающего безразличия на лице его видно не было. Был он, конечно, мрачен и озабочен, но тут уж понятно — не до веселья, когда страшный враг обложил город. Еще за столом советов сидели тысяцкий Будимир, княжий тиун Корней, Кир Пронский с уцелевшими племянниками Михаилом и Всеволодом. Сидел за столом даже Олег Юрьевич племянник погибшего Юрия Муромского. Видно полегчало ему, раз смог подняться. Присутствовали с десяток думских бояр, уцелевших в битве, или по возрасту, аль по здоровью в битве не участвовавших. Пяток городских начальных людей имелось. Ну и епископ Фотий, конечно, со своим неизменным посохом. Корней, тиун княжеский, говоривший о чем-то, когда Ратьша вошел, примолк, дождался, когда тот усядется за стол, продолжил.

— Так вот, городских с посадскими за стенами собралось тысяч двенадцать. Это я всех считаю и мужиков и баб и младней и стариков. Из окрестных сел да деревень сбежалось тысяч до пятнадцати. Воев в городе собралось поболе семи тысяч. Это считаю уже с теми, которых нынешней ночью воевода степной стражи привел, — тиун кивнул на Ратислава. — Так что всего получается под три с половиной десятка тысяч едоков. Припасов в закромах накопили изрядно. Месяца два даже такую прорву народа прокормим. Да и смерды в град не налегке приехали, со своими харчами. Да скотины понагнали. Чаю, надо будет, и три месяца прокормимся. Дров вот маловато, хоть и забили ими все дровянники. Ну да разбирать будем сараи да амбары, ежели что.

Тиун шумно вздохнул, погладил сивую бороду, добавил:

— Скотину, что смерды пригнали, надо отогнать в Межградье, как всегда водилось при осадах, а то загадит весь город.

Межградьем называлась глубокая лощина шириной в семь десятков саженей, отделяющая Средний город от Крома. Межградье прикрывали стены, являющиеся продолжением общей городской стены, спускающиеся с холма Среднего города ступенями и так же ступенями поднимающиеся на останец Крома. С обеих сторон в самой низкой части лощины Межградья имелись две воротные башни. Одна выходила на Окский берег к Подолу и прозывалась Подольской, вторая с противоположной стороны, к речке Серебрянке, к дороге, огибающей Кром с севера и выходящей к тому же подолу. Называлась эта башня Серебряной, по имени речки. Дорога, проходящая по дну лощины, соединяла обе воротные башни. Поперек лощину пересекала еще одна дорога, ведущая от воротной башни Среднего города к воротной башне Крома — единственного входа в эту крепость последней надежды. Летом Межградие зарастало травой и бурьяном. Жилье там не строили. Для огородов в лощине было темновато и сыровато. Жители Среднего города пасли здесь скотину да выпускали птицу. Больше никак Межградие не использовали.

— Пошли людей, — кивнул князь Юрий. — Пусть делают. — Ежели смерды противиться будут — пресекать. — В голосе Великого князя лязгнул металл. — Приставь всех к делу, чтоб не болтались, не бражничали. Погреба винные на замок и стражу поставь.

— Сделаю, княже, — кивнул Корней.

— Ладно, что у нас с воинской силой? Говори, Будимир.

Из-за стола поднялся рязанский тысяцкий. Прокашляся, тоже огладил бороду. Начал неторопливо:

— Что сказать. Городовой стражи осталось три сотни. Шесть тысяч ополчения, тех, что в степь брать не стали, оставили у города. Вооружены и выучены они слабовато, но тут уж ничего не поделать. Ратьша ночью привел четыре с половиной сотни. Эти хороши. Да и с татарами уже переведались. Со степи беглецов четыре с небольшим сотни вернулось. Тоже вооружены неплохо, но напуганы…

Тысяцкий сокрушенно покачал головой, потом дернул себя за бороду, уперся со стуком кулаком в стол, сказал жестко:

— Ну, ничего, вразумим. Биться будут не хуже остальных. — Будимир помолчал немного, продолжил. — Мужиков можно на стены поставить, но вооружать их почти что нечем — кладовые пусты. Кое-кто, правда, со своим оружием пришел. Таких тысячи полторы. Всего же мужиков в городе, тех, что оружие держать способны, под десять тысяч наберется. Что касаемо городских укреплений. Стены подновлены, валы подсыпаны, рвы углубили. Надолбов за рвом еще один ряд вкопали в тридцати саженях от старого, а то, слышно, луки у монгол зело дальнобойные, так чтобы стрельцы их конные подале от стен держались.

Тысяцкий умолк.

— Все у тебя? — спросил Юрий Ингоревич.

— Все, княже, — кивнул Будимир.

— Кто еще чего добавить может? — спросил князь Юрий.

— Я скажу, — легонько стукнул по полу посохом епископ Фотий.

— Слушаем, отче, — кивнул Юрий.

— Монастыри Успенский и Богородицкий, что вблизи града, я велел оставить. Иконы и утварь вывезли сюда в столицу. Припасы то ж. Чернецов вооружил из владычных кладовых. Полторы сотни хорошо оружных воев вышло. Располагай ими по своему разумению, князь. С теми же, кто немощен, или увечен я молиться буду во спасения града стольного и обитателей его денно и нощно.

— Спаси бог, владыка.

Великий князь перекрестился. Глянул на присутствующих.

— Еще кто?

Никто ничего сказать больше не хотел. Видно, высказались еще до прихода Ратьши.

— А что нам воевода степной стражи расскажет? — обратился Юрий к Ратиславу.

Тот, поднявшись из-за стола, поведал о последних событиях.

— Значит, задали им, все-таки, трепку, — посветлел лицом Великий князь, услышав о бое в лощине близ Рязани.

— То половцы были, — счел нужным уточнить Ратьша.

— Пусть и так, но все же задали. Значит, можно их бить и в поле, а уж из-за стен сам бог велел.

Ратислав не стал напоминать, что били половцев из-за укреплений. Пускай. Для людей в осажденном городе надежда и уверенность в силах много значит.

— В общем так, — Юрий Ингоревич поднялся из-за стола прошелся по комнате, вернулся к своему месту, но садиться не стал — встал за своим стольцом, оперся руками о спинку. — Начало над воями, боронящими Столичный град, я беру на себя. В Среднем городе начальствовать назначаю Кира Пронского с сыновцами.

Князь Кир поднялся и степенно поклонился.

— Кром отдаю под начало Олега Муромского. Достанет ли сил тебе для того, князь Олег? Рана твоя не помешает?

Олег, уцелевший в битве племянник Муромского князя, поднялся из-за стола, легонько поклонился. Поморщился: видно, болела еще спина, уклюнутая татарской стрелой. Сказал:

— Справлюсь, княже. Благодарю за честь.

— Вот и ладно, — кивнул Юрий Ингоревич. — Корней!

— Слушаю, княже, — тяжело поднял из-за стола тучное тело тиун.

— Занимаешься делами внутри града. Еда, раненые, убитые — все на тебе. Гасить пожары то ж на тебе: сказывают, татары большие затейники по этому делу. Помощников бери сколько надо. Ну и разведка на тебе. Настроения людей, опять-таки. Изменные замыслы. Хотя, кто же такому ворогу ворота решиться открыть?

— Всякое бывает, — княже, — покачал головой Корней. — Прослежу и за этим. Береженого Бог бережет.

— Ин, ладно, — еще раз кивнул князь Юрий. — Будимир!

— Я, княже, — поднялся на ноги тысяцкий.

— На тебе оружие и воины. Ополчение из смердов то ж.

— С оружием у них плохо, — сокрушенно качнул головой Будимир. — Я уж о том говорил. Ставить бездоспешных на стены — стрелами побьют без пользы.

— Того и не надо, — возразил Великий князь. — Будешь снимать доспех с раненых и убитых, надевать на ратников и только тогда уж — под стрелы. Кузнецы пускай доспех и оружие куют денно и нощно. Без изысков, пусть куют, быстрее что б. Главное, что б ворогов кололо-рубило исправно.

— Понял, княже. Сделаю.

— Ратислав!

— Слушаю, княже, — вскочил из-за стола Ратьша.

— Тебе под начало оставляю всех людей, тобой приведенных, и чернецов епископских. Будешь в запасе на случай, если где на стене совсем плохо станет. Коль такое случится, по первому зову неситесь туда на помощь. Лошадей под рукой держите, что б скорей было. Важное дело тебе поручаю, но, чаю, справишься — делом доказал. Кстати, Гунчака себе возьми.

— Ты помиловал половецкого хана, княже?

— Уж больно жалостную историю он мне поведал, — криво усмехнулся Юрий Ингоревич. — Да и, говорит, не он приказывал смердов губить. Монгольский начальник, которого над ним поставили, в сем виноват. Так с тем ты, Гунчак сказывал, разобрался, как должно. Обратного пути к татарам ему уже нет. А драться с ними сам вызвался. Видно, много злобы на них накопилось.

— Это — да, — кивнул Ратьша. — И добавил. — Благодарю, княже, за честь.

— И еще, — князь помедлил, словно в нерешительности. — Еще… — он опустил голову и потер виски. Потом выпрямился и, решившись, продолжил. — Возьмешь к себе еще сына моего младшего, последнего. Андрея. Двенадцать лет отроку. Пора уж ему войны понюхать. Да и рвется в бой. Удержу нет. Ежели не приставить к делу, сам на стены сбежит. Еще хуже. А так под твоим присмотром будет. Ведь присмотришь?

Ратислав кивнул.

— Хорошо присмотришь? — в голосе князя слышалась тревога отца за любимого сына и угроза ему — Ратьше, в случае, если с наследником случится что-то плохое.

— Присмотрю, княже, — такой обузе Ратьша не обрадовался, но виду не показал.

— Тогда — все, — голос Юрия Ингоревича внезапно ослаб. Он обошел столец, как-то обессиленно уселся на него, махнул рукой. — Свободны все. Ступайте. Занимайтесь делами. И… Корней, — голос князя опять потвердел.

— Слушаю, княже, — повернулся, уже успевший добраться до двери, тиун.

— О татарах мне каждый час докладывай. Где они, что делают. А ежели приступ готовить станут, посылай за мной сразу в любое время.

— Понял, княже, — склонился в поклоне Корней.

Ратьша вышел из приемной одним из последних и тут же у двери наткнулся на приплясывающего от нетерпения княжича Андрея. Княжич был облачен в дорогую двойного плетения кольчугу, подогнанную ему по росту. На голове надет глубокий остроконечный шлем с кольчужной бармицей, на предплечьях — наручи, на поясе короткий меч в узорчатых ножнах. Увидев Ратислава, Андрей, подошел к нему и, стараясь чтобы ломающийся голос звучал солидно, произнес:

— Князь отдал меня под твое начало, воевода. Приказывай.

На последнем слове голос парнишки дал петуха и Ратше пришлось приложить не малое усилие, чтобы не улыбнуться.

— При мне будешь, — серьезно сказал он. — На посылках.

Губы княжича задрожали. Но он взял себя в руки и хриплым от обиды голосом спросил:

— А драться с татарами? Я хочу драться с ними! Мстить за брата!

— Успеешь еще, — строго ответил Ратислав. — Меня и людей моих князь в запас поставил. В бой вступим, ежели татарам удастся на стены взойти. Вот тогда и повоююем. А пока, отрок, привыкай делать то, что начальник приказывает. Без того воем тебе никогда не стать. Забудь, что ты княжий сын. Иначе обратно к отцу отправлю. Будешь вместе с матерью и сестрами в храме Богу молиться за спасение града от напасти.

Лицо княжича запунцовело. Он нахмурился, гордо вздернул подбородок, собираясь, видно, поставить на место зарвавшегося воеводу. Но в последний момент сдержался, опустил глаза, катнул желваками на скулах, произнес, сдерживая рвущийся наружу гонор:

— Слушаю, воевода. Приказывай.

— Вот и ладно, — кивнул Ратьша.

Потом окинул взглядом Андрея. Уже не как княжьего сына, а как воина. Парнишкой княжич был рослым, для своих не полных тринадцати, крепким: сказывались занятия по владению оружием с шести лет. Круглое лицо, светлые — в мать — мягкие волосы. Но нравом, похоже, пошел в отца. И сдерживать себя уже сейчас может. Хорошая черта для будущего князя. Вот только будет ли у него будущее? Мысль эта, видно, отразилась на лице Ратислава. Княжич пытливо глянул на него, спросил тревожно:

— Что-то не так, воевода?

— Все хорошо, Андрей, — вздохнул Ратьша. — Все хорошо.

На лице княжича появилась улыбка. Он обернулся, махнул рукой кому-то в дальнем затененном углу. Обернулся к воеводе.

— Со мной еще мои меченоши. Примешь?

Из угла на свет вышли еще двое отроков, тоже в кольчугах и шлемах. При мечах в ножнах. Ратьша знал обоих. Первый годами тремя постарше Андрея, ростом вымахал уже со взрослого мужа, крепкий, с твердым смелым взглядом. Звали его Воеславом и был он сыном боярина Силы, служившего еще отцу нынешнего Великого князя. Сила участвовал в злосчастном приграничном сражении. Среди уцелевших Ратислав его не видел… Как звать второго меченошу Ратьша не помнил. Видеть — видел. Знал, что отец его дослужился до сотника в великокняжеской дружине, в одном из сражений потерял правую руку и теперь жил в Среднем городе на своем дворе, получая вспомоществование от князя, как увечный на княжьей службе и, вроде бы, зарабатывая каким-то ремеслом. Был второй меченоша почти ровесником княжича. Если и постарше, то совсем чуть. Ростом малость повыше, но сложением пожиже. Лицо доброе, мягкое. Нелегко с таким лицом стать воином. А вот в Воеславе Ратьша увидел себя в отрочестве. Улыбнулся немного грустно, сказал:

— Приму, конечно. Не выстоять ведь Рязани без таких защитников.

Меченоша, имени которого Ратислав не помнил, только улыбнулся на эти слова. Вроде, извиняясь. А вот Воеслав нахмурился, уголок рта обиженно дернулся.

— Ну, ладно, ладно, — примиряюще похлопал его по плечу Ратьша. — Не щетинься. Будете при княжиче. А княжич при мне.

Воеславу, как и Андрею, такое решение воеводы не понравилось, но он смолчал. Второй же меченоша, похоже, был тому даже рад. М-да, не воин, подумалось Ратиславу.

— Ладно, идите за мной.

Ратьша повернулся и зашагал к лестнице, ведущей в низ княжеского терема. Спускаясь по лестнице, он обернулся к княжичу, спросил:

— Как мать, как Евпраксия?

На последнем имени голос его чуть дрогнул, но Андрей, вроде бы того не заметил.

— Плачут, молятся, — отозвался он. — Что им еще делать?

— Иван, племянник твой, здоров ли?

— Вроде — да, — пожал плечами княжич.

Ну и слава богам, подумал про себя Ратислав.

На улице у крыльца терема Ратьшу ждал Первуша, постукивая ногой об ногу, чтобы не замерзнуть — морозец жал. Увидев своего господина, меченоша почти подбежал к нему, спросил:

— Куда мы теперь, боярин?

— В запасе с нашими людьми князь повелел нам быть, — ответил Ратислав. — Да еще чернецов с окрестных монастырей, тех, что владыка вооружил, велено себе под руку взять. Потому, ступай, узнай, где их разместили, найди их начальника и гони всех сюда в княжью гридницу, чтобы в одном кулаке быть. Да забеги в гридницу прямо сейчас, кликни наших сотников. Пусть ко мне явятся, доложат о том, сколько воев осталось, здоровых и раненых. С оружием что, с конями.

Увидев, что Первуша с любопытством поглядывает за спину боярина, где встали трое новиков, навязанных Ратиславу князем, Ратьша пояснил:

— А это подкрепление наше, — усмехнулся. — Отдаю их под твою руку.

Оглянулся, посмотреть, как княжич воспримет такой поворот. Тот повел себя вполне спокойно. Молодец!

— Вот сразу и бери их с собой. Пусть к службе привыкают.

Первуша заулыбался. Он, конечно же, узнал сына Великого князя.

— Ну, пошли, — это уже отрокам. Он еще раз улыбнулся, как это умел: по-доброму, располагающе. — Пошли службу исполнять.

Они только что не рысью, двинулись к палатам, где засел рязанский тысяцкий, который должен был знать, где обосновались чернецы-воины. Уже на ходу Первуша подозвал Воеслава, что-то сказал ему, махнув рукой в сторону гридницы. Должно быть послал парня передать Ратьшин приказ сотникам — явиться для доклада.

Ратислав собрался снова подняться на стену, посмотреть, как там татары. Однако только он собрался к коновязи — хотел проехать на свободной лошадке до восточной стены, именно там осадников было больше всего — как увидел спускавшегося с крыльца Гунчака. Половецкий хан явно направлялся к нему. Что ж, подождем. Гунчак подошел. Облачен он был в русскую кольчугу двойного плетения, с оплечьями и нагрудником поверх нее. В русский же остроконечный шлем. Не иначе Великий князь расщедрился, выдал из личных запасов. Чем же это взял его хитрый степняк? На поясе у него, впрочем, висела изогнутая сабля в не слишком богатых ножнах. Видно, биться ей Гунчаку было сподручнее. Бедра и голени ничего не защищало. Ну, это понятно — не в конный бой идти, на стене стоять. Сам Ратьша тоже кольчужные ноговицы надевать не собирался. А вот кольчугу и шлем, наверное, надеть надо — быть убитым, или пораненным шальной стрелой, пока разглядываешь врага, было бы обидно.

— Здравствуй, воевода, — улыбнувшись, поприветствовал половецкий хан Ратьшу.

— И тебе здравствовать, — не слишком ласково отозвался тот.

— Великий князь велел мне при тебе быть, — улыбка Гунчака немного подувяла.

— Знаю, — кивнул Ратислав. — Юрий Ингоревич, сказывал, хочешь татар бить? Верно то?

— Верно. Любить их мне не за что. Я уж тебе о сем сказывал. Иль не веришь мне?

— Не скажу, что совсем не верю — обижаться на татар у тебя причины и правда имеются, но и опаска относительно тебя остается. Сам должен понимать.

Гунчак пожал плечами, невесело усмехнулся и кивнул.

— Так что пригляд за тобой будет, — продолжал Ратислав. — Потому, не обижайся.

— Понимаю, — еще раз кивнул половец. — Какие уж тут обиды.

— Вот и ладно. А пока при мне будешь. Ты же с татарами Булгарский Биляр осаждал?

— И не только, — криво улыбнулся Гунчак.

— Вот-вот, — кивнул Ратьша. — Значит, все повадки и приемы их в осадном деле должен знать. Так?

— Все не все, но кое-что видел.

— Ну, мы-то в этом деле их вообще пока не видали. Так что будешь объяснять, все, что они делать будут. И что придумать могут.

— Постараюсь, — серьезно кивнул половец.

— Тогда так, — Ратислав на мгновение задумался, потом продолжил. — Сейчас поднимемся ко мне в светелку, там, в бронь облачусь от греха. А потом на восточную стену поднимемся, посмотрим, как там татары, чего делают. А ты мне объяснишь, вдруг я чего не пойму.

Гунчак еще раз кивнул.

— А пока… Кстати, ты уже трапезничал сегодня?

Половец, было, задумался, но Ратислав ждать не стал, предложил:

— Пока зайдем в гридницу, пожуем что-нибудь, а то у меня с ночи маковой росинки во рту не было.

— Я тоже не ел, — вспомнил, наконец Гунчак. — Так что с удовольствием поддержу тебя в сем деле.

— Тогда сделаем так. Ты сразу идешь в гридницу, заказываешь девкам еды на двоих, а я в бронь облачусь и спущусь к тебе. Эх, Первушу отослал некормленого, — добавил Ратьша с досадой. — Ладно, вернется — накормим. Аль, сам о себе позаботится, не маленький, чаю. Ладно, ступай.

Ратислав поднялся к себе, облачился в доспех, отчищенный и смазанный уже меченошей, опоясался мечом. Подумав, натянул подшлемник, взял шлем, но надевать, пока не стал. Спустился в гридницу. Гунчак сидел за боярским столом. Дворовые девки споро выставляли перед ним тарелки со снедью, кувшины с питьем. К трапезе половецкий хан пока не приступал — ждал Ратислава. Ратьша уселся рядом со степняком, не чинясь, налил в чашу, стоящую пред Гунчаком, ставленного меда, плеснул себе, чокнулись, выпили, принялись за еду. Ратислав поел быстро — снедало беспокойство: что там татары. Половец по обычаю, ел не спеша, потому боярину пришлось ждать: торопить гостя — верх невежества. Хотя, а был ли Гунчак гостем? Подумав, Ратша решил, что теперь, после приговора Великого князя, наверное — да. Как только Гунчак закончил с едой, Ратислав в нетерпении вскочил с лавки, хлопнул половца ладонью по оплечью.

— Теперь на восточную стену. Чаю, оттуда татары на град полезут.

— Пешком пойдем? — Гунчак тоже поднялся на ноги.

— Поедем, конечно, — усмехнулся Ратьша, помня нелюбовь степняков к пешей ходьбе. Они до соседней юрты, до которой всего-то и было с сотню саженей и то верхом добирались. — Поедем. У коновязи свободные лошади всегда стоят. А своих пока седлать не будем — чего их томить. Кстати, князь Юрий дал тебе коника?

— Из своей конюшни, — Гунчак не сдержал довольной улыбки. — Конь — огонь. Чудных статей.

— Хорошо. Пошли к коновязи.

Взяв оседланных коней, которых конюхи всегда держали у коновязи для срочных нужд княжьих людей, они проехали Столичный город поперек по широкой Спасской улице и добрались до Исадских ворот — одного из двух проездов в восточной стене. Воротная башня здесь была самая могучая из всех воротных башен Рязани. Мощнее даже Пронской. В три боевых яруса. Два нижних яруса, как и стены, были сделаны из засыпанных землей и камнями клетей. Третий ярус — срубной. Наверху боевая площадка, накрытая четырехскатной крышей с чередой бойниц и заборол. Верхний ярус выступал над нижними обламом для кругового подошвенного боя. Проезд шириной в две сажени запирался двустворчатыми воротами из толстенных дубовых плах, обитых листовым железом. На внутреннем выезде имелись точно такие же ворота. В середине проезда путь перегораживала кованная из толстых железных прутьев, опускающаяся сверху решетка. Мост через ров был разобран. От него остались только опорные быки.

Стена с напольной стороны города тоже отличалась устрашающей осадников мощью. Глубокий в три сажени и широченный — в восемь саженей ров. Крутой, политый, превратившейся в лед водой, четырехсаженный вал со стеной по его гребню. А стена была не просто стеной.

Когда-то давным-давно, когда Рязань только начала строиться, ее окружал простой дубовый тын. Но город рос, требовал более солидных укреплений и следующую стену делали уже из городней — состыкованных друг с другом срубов, заполненных глиной, песком и камнями. Потом эту стену надстраивали, перестраивали, углубляли рвы, насыпали валы. Стена и вал становились выше и толще, ров глубже. Эту стену три с лишним десятка лет назад разрушил и пожег Великий Владимирский князь Всеволод Юрьевич, прозванный Большим Гнездом, отец нынешнего владимирского князя. Рязань тогда была разорена и сожжена. Ладно, население стольного града владимирцы вывели из-за стен. Увели во владимирский плен и ее князей и вятьших людей.

По возвращении из плена, рязанцы восстановили город и стены, сделав их выше и мощнее прежнего. Сейчас высота стены здесь с напольной стороны превышает четыре с половиной сажени. Толщина в ее верхней боевой части почти две сажени. Боевую площадку прикрывает двускатная крыша, обмазанная глиной и политая водой — защита от огненных стрел. Боевая площадка, так же как в башне, нависает над подошвой стены обламом. С внутренней части стены сохранились городни от стены старой, оберегающие ее от распирания. К ним пристроены осадные клети, перекрытые деревянными накатами. Их уже обживают беженцы, собравшиеся в Рязань с окрестных деревень. Вон дымки поднимаются от временных очагов, вареной снедью пахнет.

Снаружи, с напольной стороны тоже для ослабления распора прирублена дополнительная линия городен высотой почти в половину высоты основной стены. Толщина городен больше сажени. С наружной стороны они надставлены заборолами, образующими боевую площадку, которая сверху прикрыта односкатной крышей, наклоненной в сторону поля и примыкающей к большой стене. Эта крыша тоже обмазана глиной и полита водой. Эти прирубленные городни образуют второй ярус крепостной стены. С боевой площадки этого яруса имеются проходы на основную стену для обороняющихся здесь воинов. Намертво запирающиеся на случай если враг сумеет сюда прорваться.

Имеется и третий ярус стены, самый нижний. Он сооружен из плотного дубового тына, вкопанного в сажени перед вторым ярусом и поднимается до трех четвертей его высоты. Промежуток меж тыном и ярусом так же забит глиной с песком, оставляя сверху площадку прикрытую частоколом высотой в рост человека. В частоколе имеются узкие прорези-бойницы для лучного боя. Имеются и проходы на второй ярус для защитников. А вот крыши третий ярус не имеет: боевая площадка выложена булыжником пересыпанным известью, образуя плотное покрытие.

Далее город с напольной стороны прикрывает вал и ров. Сухой ров, против осыпания, обложен толстыми жердями. За рвом, чтобы конница осадников не могла гарцевать близко у стены, засыпая обороняющихся стрелами, вкопана линия надолбов — заостренных, наклоненных в сторону поля не толстых бревен. Вкопаны они не плотно, так чтобы пеший мог протиснуться, а конь — нет. Идущая на приступ толпа осаждающих тоже будет продираться через надолбы по одному, подставляясь под стрелы и камни, летящие со стены. Готовясь к осаде рязанцы вкопали впереди старой линии надолбов еще одну, саженях в тридцати.

Все это хорошо было видно с дозорной башенки, венчающей проездную башню Исадских ворот, на которую забрались Ратьша с Гунчаком. Но смотрели они не на стены, вал и ров, а смотрели дальше на опушку леса, стоящего сплошной стеной верстах в двух от стен Рязани, где за утро вырос громадный стан, пестрящий разноцветием шатров и дымящий бесчисленными кострами.

Глава 19

Стан подавлял своей невероятной громадностью. Ничего подобного не видели рязанцы. Даже те, кто помнили владимирскую осаду тридцать с лишком лет назад. Шатры, юрты, палатки, снующие меж ними пешие и всадники. Даже досюда до дозорной башенки долетал мощный гул, в который сливались лошадиное ржание, рев скотины, скрип тележных колес, человеческий говор.

Из-за леса, перед которым раскинулся вражеский стан, поднимались столбы дыма — татары жгли окрестные селения. Хотелось надеяться, что пустые: предупрежденные жители должны были успеть уйти за рязанские стены, или в лесные схроны. Дымы поднимались на севере и юге тоже. Только на закате за Окой дымов видно не было. Да и то, там, в лесной дебри, пересеченной болотами, селений имелось раз, два и обчелся. Да и добраться до них было совсем не просто.

— Исады горят, — глухо обронил один из двух дозорных, топчущихся на наблюдательной площадке, кивнув на особо толстый столб дыма на восходе.

— Люди там оставались? — спросил Ратислав. — Или ушли?

Дозорный пожал плечами, нахмурился, ответил:

— Люд оттуда в Рязань шел. Но, говорили, кто-то хотел остаться, оборонять родной город. А остались, нет ли, кто знает?

— Навряд ли, — встрял в разговор второй дозорный, совсем молоденький — только усы пробиваться начали. — Коль оборонялись, не могли татарове его за утро взять.

— Сколько там осталось тех защитников! — не согласился первый дозорный. А укрепления в Исадах не чета рязанским. Арканы на заборола накинули и полезли кучей. Тут не отмашешься. Зазря только головы положили. И-ех! — старший дозорный сокрушенно покачал головой.

— Чего это? Смотрите! — вскинувшись, вытянул руку куда-то вправо молодой дозорный.

Ратислав, Гунчак и второй дозорный кинулись к правой стороне башенной площадки. Действительно, далеко справа по Пронской дороге двигалось пешком множество людей. И люди эти не были похожи на монголов, или их подручников.

— Да это же наши, — сдавленно просипел молодой дозорный, зрение которого оказалось поострее, чем у остальных. — Похоже, смерды из окрестных деревень. Не убереглись…

Теперь и Ратьша рассмотрел, что серая толпа состоит из рязанских селян, а может, и жителей мелких городков. Они угрюмо брели по дороге, кутаясь от мороза в какую-то рванину — хорошей зимней одежи ни на ком видно не было. Мужики, бабы, подростки. Стариков и совсем малых детей — не видать. По бокам двигающейся по дороге людской змеи, ехала редкая цепочка татарских всадников — охрана.

— Хашар, — каркнул из-за спины Ратислава Гунчак.

— Что? — обернулся к нему Ратьша.

Оба дозорных тоже обернулись к половецкому хану.

— Осадная толпа, — пояснил тот. — Татары собирают ее из отловленных в округе осажденного города местных жителей. Берут туда только тех, кто может работать. Детей и стариков, обычно, убивают. Хашар используют на тяжелых и опасных осадных работах. Во время штурма идут на приступ, прикрываясь им.

— Вот ведь чего удумали, нехристи, — широко перекрестился старший дозорный. — Это ж додуматься до такого надо…

Дальше смотрели на приближающихся пленников в горестном молчании. Людская змея доползла до татарского стана. Здесь хашар уже ждали. У правого края лагеря плотно стояло с сотню двуосных телег. На больших целиком деревянных колесах. Охрана гнала русских к ним. Здесь с телег раздавали инструмент: топоры, лопаты, слеги. Потом делили на отряды человек по сто-сто пятьдесят и вели, кого в ближний лес, кого в сторону городских стен.

— Чего теперь ждать? — поинтересовался у Гунчака Ратислав. — Чего их делать заставят?

— Кто-то будет ров заваливать, — пожав плечами и вздохнув, ответил половец. — Кто-то частокол вокруг города ладить от вылазок и от обстрела со стен. Я тебе о таком, вроде, говорил, когда об осаде Биляра булгарского сказывал.

Ратьша кивнул — помнил.

— Ну, вот, — продолжил Гунчак. — Тех, кого в лес погнали, будут колья для этого самого частокола рубить. Еще там же в лесу дерево готовить будут для осадных орудий. Татары их собирают только при осаде. Части железные от них в обозе возят, а деревянные делают на месте. Кстати, камень где-нибудь близ града у вас ломают? Им камень для пороков нужен будет. Ежели они, конечно с собой его не везут. Но то — вряд ли. Кувшины с зажигательной жидкостью, это — да, а камни — нет, вряд ли, тяжелы. Но, коль нет камней, могут вместо них деревянные обрубки метать из комелей сделанных, водой для веса напитанных.

— Есть каменоломня верстах десяти, за Исадами — протянул Ратислав. — Камень там ломали для постройки храмов. Да и до сих пор берут для мелких нужд, да для пережога на известь. Место глухое. Думаешь, найдут?

— Найдут, — дернул плечом Гунчак. — Татары спрашивать умеют — чего не знаешь, расскажешь.

— Так, говоришь, у них кувшины с греческим огнем есть? — переспросил Ратьша.

— С киданьским, скорее, — поправил половец.

— С каким?

— Киданьцы это те, кого вы богдийцами называете. Умный народ. Много чего придумали. И огонь греческий то ж. Да и не токмо огонь. Есть еще в обозе татарском, наверняка, кувшины с эдаким черным порошком, который от огня пламенем вспыхивает с громом страшным. Этим громом они даже каменные крепостные стены расколоть могут.

Дозорный, тот, что постарше, забормотал что-то. Опять молитвы Христу возносит? На богов надейся, а сам не плошай! Предками завещано. Однако Гунчак и впрямь страшные вещи рассказывает.

— Орудия осадные для татар тоже киданьцы делают, — продолжал, тем временем, половецкий хан. — И киданьские же мастера их обслуживают. Татары, вообще, много чего от них переняли. Умный народ.

Не понятно было про кого сказал Гунчак последние слова — про киданьцев, или татар, сумевших покорить этих умников и заставивших их служить себе.

Тем временем татары пригнали часть хашара направо к Предградию, а часть налево к Засеребрянью. Там — с дозорной башни это было видно — полонянники начали разбирать дома и хозяйственные постройки. Видно, дерево брали для частокола, иль для орудий осадных. А что — дерево сухое, выдержанное. Здесь у восточной стены пока никакого движения не было. Только татарский стан гудел непрерывно, давя на душу.

— Пойдем пройдем по стене к Среднему городу, — повернулся Ратьша к Гунчаку. — Глянем, что там деется в Засеребрянье. Отсюда, все ж, плоховато видно.

Они спустились с башни на боевой ход стены, прошли по ее гребню влево. Миновали Серебряный овраг, заключенный внутрь городских стен. В овраге этом находился исток речки Серебрянки — хороший источник воды для горожан на случай такой вот осады. Где-то на середине оврага стена резко сворачивала влево, в сторону Среднего города, спускалась ступенями по склону, отсекая его от внутренней части города и упиралась на дне в Водяные ворота — массивную башню с небольшим закрытым двумя кованными решетками проходом для воды в ее основании. От башни опять ступенями стена поднималась на противоположный склон оврага и там соединялась с Серебряной не проездной башней Среднего города.

Ратьша и Гунчак спустились к Водяным воротам, поднялись к Серебряной башне, прошли по стене среднего города до башни, в которую упиралась стена, защищающая Межградие. Последние пару сотен саженей пришлось проталкиваться через рязанцев, собравшихся здесь поглазеть на происходящее за стенами. На башне было попросторнее — десяток стражников, несших в ней службу, шугали зевак. Здесь дозорной башенки не имелось и смотреть прошлось через бойницы верхнего яруса.

Внизу под башней простерся Серебряный овраг с речкой Серебрянкой на его дне, закованной сейчас в ледяной панцирь и похороненной под неглубокими пока сугробами. Овраг в этом месте расширялся почти до сотни саженей. За оврагом, отступив от его края еще саженей сто с небольшим, вздымалась в высь Соколиная гора — самое высокое место вблизи Рязани. Поднималась она даже повыше городских стен и тянулась с восхода на закат саженей на пятьсот. Меж краем оврага и подножием горы растянулись дворы Засеребрянья, брошенные ныне своими хозяевами.

Полоняники под присмотром татар разбирали строения, складывая отдельно бревна, отдельно доски, отдельно мелкий древесный мусор. Последний, видно, предполагалось использовать осадниками для костров. Сами они, те, кто не караулил пленников, занимались обшариванием брошенного жилья. И чего-то там находили, судя по узлам, которые они вытаскивали и сваливали кучами. Те, кто присматривал за хашаром, ездили верхом между работающими и, время от времени, подбадривали ударами плетей того, кто, по их мнению, работал недостаточно хорошо.

Часть полоняников, в основном здоровые мужики, начали копать ямы для частокола по самому краю оврага. Кто-то из толпящихся на стене узнавал в них своих знакомцев, или даже родню. Окликал. Те пробовали отвечать, но быстро замолкали под ударами татарских плетей. Народ на стене угрожающе гудел. Один из стражников в башне, из которой смотрели за всем происходящим Ратьша и Гунчак, не выдержал, взвел затинный самострел, стоящий на вертлуге у бойницы, прицелился и выстрелил. Гулко ударила тетива. Тяжелая стрела с шмелиным гудением сорвалась с направляющего желоба и, мелькнув красным оперением, улетела за овраг. Стрелком стражник оказался неважным — промазал. Но татар, все же, пугнул: те отъехали от самого края оврага и стали держаться за еще не порушенными строениями.

— Давайте сюда! — понеслось со стены. — Против своих ведь трудитесь! Бросайте работу! Лезьте сюда!

Кто-то уже сбросил со стены, раздобытые где-то веревки. С десяток мужиков, копавших ямы, не удержались: побросали лопаты и кинулись вниз по склону оврага к стене города. Татары, видно, уже были готовы к чему-то подобному. Десятка полтора всадников выехали из-за своих укрытий, вроде бы даже не спеша, достали луки из налучий, наложили стрелы, привстали в стременах, рывком, натянули тетивы до уха и выстрелили. Не промахнулся ни один. Беглецы, уже несущиеся по дну оврага, закувыркались в сугробах, кто с одной, а кто и с двумя стрелами в спине.

Народ, столпившийся на стене, глухо охнул, запричитали бабы. Еще трое стражников с яростным рычанием кинулись к оставшимся свободным затинным самострелам, начали споро натягивать вертушками тетивы, вкладывать стрелы в желоба. Тот, который уже выстрелил в первый раз и остававшийся рядом с орудием, справился раньше других. Снова загудела, дрожа, спущенная тетива. Новая стрела унеслась за овраг. На этот раз стрелок оказался более удачливым — толстая длинная стрела угодила в одного из татарских коней, уйдя ему в грудь до самого оперения. Конь сделал судорожный скачок вперед, рухнул на колени у самого края оврага, в агонии дернул задними ногами и, упав на бок, заскользил вниз по склону. Татарин еще успел выпростать ноги из стремян, но вовремя соскочить с падающего скакуна уже не смог и заскользил по малоснежному склону рядом с подстреленной животиной.

Народ злорадно загудел. В следующий миг ударили еще три самострела. Две стрелы из трех угодили в цель. Одна ударила в бедро, начинающего разворачиваться степняка, пришпилив его ногу к боку лошади. Лошадь и всадник хором заверещали от невыносимой боли и скрылись за еще не разобранными строениями Засеребрянья. Вторая стрела угодила в середину груди еще одного татарина, вынеся его из седла. Этот даже не вскрикнул, видно, умерев мгновенно. Попадания были встречены восторженными криками, а татары вновь скрылись за ближними постройками.

Воодушевленные меткой стрельбой со стен и исчезновением охраны, еще человек семь-восемь мужиков из осадной толпы кинулись в овраг, стремясь добраться до веревок, так и оставшихся свисать со стены. Но куда там… Снова на краю оврага возникли страшные всадники, снова раздалось щелканье тетив, и снова все беглецы остались лежать на дне оврага, не преодолев и половины пути до городской стены.

На этот раз степные стрелки мешкать на краю оврага и ждать самострельных стрел не стали — быстро развернули лошадей и вновь скрылись за стенами изб и дворовых построек. К этому времени стражники только-только успели взвести самострелы. Две стелы, явно запоздав, все же унеслись вслед осадникам. Пропали зазря, само собой.

Для свершения мести оставался еще татарин в овраге, сбитый первым залпом. Он уже доскользил до дна оврага и теперь, лихорадочно перебирая ногами и руками, карабкался вверх по склону. Сразу три стрелы полетели к нему с башни. Одна вонзилась чуть выше головы, глубоко уйдя в не успевшую еще толком промерзнуть землю. Две других, легко пробив не защищенную никаким доспехом спину и пройдя насквозь тело, ушли в землю почти так же глубоко, приколов степняка к склону оврага. Тот, в смертной муке подергав какое-то время конечностями, затих, повиснув на древках. Тонкий слой снега под ним начал набухать красным. Отвоевался гаденыш!

Напуганные всем происходящим работники осадной толпы, кто присел, кто застыл столбом. Работать прекратили все. Опять из-за строений показались татары. Засвистели плетки. Кого-то особо строптивого двое всадников начали рубить кривыми мечами. Стоны, крики боли и возмущения раздались из-за оврага. Затинщики попробовали стрелять по зверствующим татарам. Но те постоянно перемещались, наученные горьким опытом, не давая толком прицелиться. Растеряв понапрасну с десяток дорогих в изготовлении стрел, стражники стрельбу прекратили.

Ратьша пожалел, что не взял с собой свой лук: сотня саженей до татар — можно было бы попробовать их достать. Расстояние для прицельного и убойного выстрела вполне его мощному луку по силам. Единственно, татары наготове и стрелу на таком расстоянии заметят и, если чего-то стоят, как воины, ее отобьют, а то и просто увернутся. Ратьша бы так точно увернулся. А татары, как он уже понял, воины тоже добрые. Не ушли от выстрелов самострелов? Так стрела из него летит куда как быстрее стрелы из простого лука, да и не ожидали, должно, попервоначалу.

Тем временем, татары навели порядок среди работников хашара. Мужики вновь взялись за лопаты, подростки и бабы продолжили разбирать постройки Засеребрянья. Убедившись, что все их подопечные при деле, несколько всадников, вооруженных побогаче других, съехались посовещаться. Один из стражей попробовал достать их самострельной стрелой. Не вышло — далеко, саженей сто пятьдесят. Татары, видно краем глаза продолжали следить за постреливающей башней и услышав гул спущенной тетивы, успели отъехать чуть в сторону. Стрела опять пропала зря. Посовещавшись, один из кучки погнал коня вокруг Соколиной горы и вскоре скрылся с глаз.

— Чего-то задумали? — встревожено спросил Ратислав у Гунчука.

— Пожалуй, — озабоченно покачал головой половец. Потом глянул с боевой площадки вниз на стену забитую людьми. Сказал:

— Знаешь, надо убрать народ со стены. Если татары сейчас начнут стрелять — будет худо.

И правда. Ратьша все время забывал, что луки у татар бьют далеко. А народ на стене стоит плотно. При обстреле все за заборолами не укроются. Он обернулся к стражникам, все еще стоящим возле самострелов.

— Гоните толпу со стены, — приказал. — И скорее.

Поняли те угрозу, нет ли, но приказание начали выполнять сразу, не задумываясь. Да вот только народ их слушать не больно хотел — не насмотрелись еще на то, что за стенами творится. Те, на которых стража давила, подавались назад, но задние упирались, не пуская к лестницам, ведущим со стены. Дело застопорилось. Поднялся недовольный гомон. И тут из-за Соколиной горы показался отряд татар. С сотню человек. Низенькие лошадки неслись вскачь, разбрасывая в стороны комья грязного снега. Снова сами монголы? Судя по лошадкам и одежде, похоже. Эти стрельнут, так стрельнут!

— Вниз! — заорал Ратислав, так, как орал, отдавая приказы воинам в битве. — Вниз со стены! Стрелами побьют!

Нет. Не вразумил. Да и чего взять со смердов, детворы и женок. В битвах не бывали. Да и поотвыкли здесь в сердце рязанских земель от набегов степняков — давненько они сюда не захаживали. Дальше приграничья храбрецы и удальцы рязанские их не пускали до недавнего времени.

Слишком близко к краю оврага монголы подъезжать не стали. Переведя коней на рысь, они начали заворачивать их влево, закручивая обычную для конных стрелков карусель, в самом широком месте Засеребрянья, там, где в теплое время года жители его выпасали уток кур и гусей. Там еще имелся небольшой прудик для водоплавающих пернатых. Мелкий, сейчас, наверное, уже промерзший до дна.

Мгновение спустя, по людям, столпившимся на стене, ударили стрелы. Летели они не густо, но весьма метко. Залетали ровнехонько в бойницы между заборолами. Ни одна в заборола, или в крышу, прикрывающую боевой ход, не угодила. Закричали раненые, завопили перепуганные бабы и детвора. Народ колыхнулся от наружной стороны стены, уперся в пристенок, прикрывающий внутреннюю сторону боевого хода. Кто-то не удержался, опрокинулся через него, упал внутрь города, кто-то спрыгнул туда сам. Некоторым повезло — угодили в сугробы снега, сметенного со стены. Эти даже не покалечились. Другим повезло меньше и они, в горячке отползали подальше, волоча сломанные конечности. Кому-то совсем не повезло. Эти лежали под стеной неподвижно.

На самой же стене гуляла смерть. Стрелы впивались в бестолково мечущуюся, топчущую упавших, толпу. Ратьша, в бессилии скрипя зубами, смотрел на все это. Что-то кричать, приказывать было бесполезно — никто бы все равно его не услышал. Стрелы продолжали сыпаться, собирая обильную жатву. Самые сообразительные начали пробиваться к лестницам, ведущим вниз, другие, поняв, где безопасно, укрылись за заборолами, кто-то кинулся в открытую калитку башни.

Понемногу движение на стене замерло. Спрятавшиеся за заборолами, прижались к ним, боясь шевельнуться, упавшие на пол случайно, или намеренно, кому не хватило места за заборолами, придвинулись к внешнему пристенку, расположенному меж заборолами, доходящему взрослому мужу до пояса. Мертвые, пробитые стрелами, или затоптанные в давке лежали недвижно. Только раненые корчились в лужах крови.

— Что б вас… — выругался Ратьша, сам толком не понимая, кого имеет ввиду — бестолковых соплеменников, так глупо подставившихся под стрелы? Татар? А быть может себя, вовремя не сообразившего согнать со стены зевак?

Он глянул, на продолжающих крутить смертоносную карусель степняков, потом на забежавших, спрятавшихся от стрел внутри башни, стражников. Рявкнул:

— К самострелам!

Сам тоже не удержался — ухватился за ближний затинный самострел, оказавшийся заряженным, и направил его в сторону гарцующих монголов. Хоть большого опыта стрельбы из этого оружия у него и не было, но душа жаждала мести. И он попал. Самострел дернулся, выпуская стрелу весом в добрых две гривны. Хорошо видное красное оперение устремилось за овраг и скрылось внутри крутящегося колеса конных стрелков. Сначала ничего не произошло. Ратьша уже, было, подумал, что стрела пропала зря, но вот из плотного строя выкатился один из всадников. Коник его, словно пьяный, встал, пошатываясь, а потом упал на бок, судорожно взрывая копытами снег. Всадник успел соскочить, погрозил зло луком в сторону башни, а потом, неуклюже переваливаясь, но довольно шустро посеменил прочь, огибая продолжающих крутить карусель степняков.

Ударили еще четыре самострела, расположенных на боевой площадке башни. Две стрелы, выпущенные из них тоже нашли цель. Одна, так же как и ратьшина, угодила в коня, вторая вынесла из седла всадника. Ровная до сих пор карусель степняков всколыхнулась, подаваясь подальше от огрызающейся страшными стрелами башни. Но подальше движению карусели мешали еще не разобранные заборы и строения Засеребрянья, потому карусель встала. Монголы рассыпались в лаву, укрываясь за заборами и продолжая обстрел. Но теперь они находились от стены далековато, потому меткость заметно упала. Все больше стрел с глухим стуком втыкались в заборола и крышу.

Почуяв слабину, прячущиеся и боящиеся до сих пор даже пошевельнуться зеваки, начали по одному, по двое, пробираться к лестницам, ведущим вниз со стены. Мало-помалу стена очистилась. Осталась только редкая цепочка стражей, хоронящихся за заборолами, раненые и убитые.

Ратислав и четверо стражников продолжали обстреливать монголов из самострелов. Те, поняв, откуда исходит угроза, сосредоточили стрельбу на башне. Далековато для них было, но, все же то одна черная стрела, то другая влетали в неширокие бойницы. Вот зашипел от боли один из стражей, которому стрела угодила в незащищенную кисть руки. Другая, звякнув, ударила в шлем второго. Не пробила к счастью — далековато, все ж. Одна из стрел достала и Ратислава — угодила в оплечье. Тоже не пробила. Они продолжали отвечать, и ответ их был куда как внушительнее: четверых всадников уже достали, хоть малой толикой, да отплатили находникам, за смерть горожан.

В конце концов, первыми прекратили стрельбу монголы. Или они просто опустошили колчаны? Так ли, иначе, но вскоре проревел сигнальный рог, и степные всадники прекратили стрельбу, развернули коней туда, откуда примчали — на дорогу, ведущую за Соколиную гору и дали скакунам шпоры. Убрались быстро, уже во время скачки, сбиваясь в плотную кучу. Вслед им стрелять не стали — и так перевели уйму боеприпаса.

Невольники из хашара продолжали копать ямы, разбирать заборы и строения. Надзирающие за ними татары держались с опаской, подальше от башни, постоянно перемещаясь, чтобы не дать толком прицелиться. Но за работниками следили зорко, и когда еще пара парнишек лет по тринадцать-четырнадцать тоже решили испытать счастье и добежать через овраг до стены, споро утыкали их стрелами. Ратислав снова только зубами скрипнул. Остановил стражника, бросившегося к самострелу:

— Оставь. Все равно промажешь. Стрелу зря переведешь.

Тот послушался. Только в ярости ударил кулаком в бревенчатую стену возле бойницы. Еще раз и еще… Ратислав обернулся к безучастно стоявшему у дальней стены башенной площадки Гунчаку. Сказал:

— Пойдем отсель. Надо отряд собирать. Могут ведь и на приступ кинуться.

Половец покачал головой.

— Не кинутся. Пока изгородь вокруг града не возведут, на приступ не пойдут. Я знаю. Видел… Да и после изгороди… Сначала пороками будут стены жечь-ломать. Без этого ходили на приступ при мне только раз. И то — послали на стены огузов в наказание. Те накануне плохо показали себя в битве. Так и полегли почти все: бегущих от стен монголы расстреливали и рубили.

Гунчак тяжко вздохнул. Потом добавил:

— А идти, пойдем. Делать здесь нам и впрямь нечего. Без нас управятся. Такое сейчас твориться вдоль всей городской стены.

Половецкий хан оказался прав. Работы по возведению ограды начались вокруг всего города. Добрались монголы и до Подола — узкой полосы земли между Окским откосом, на котором стояла западная стена города и берегом Оки. Полоса эта была плотно застроена, и сейчас пленники из хашара, подбадриваемые монгольскими плетями, споро разбирали строения, копали ямы для кольев ограды. Надзирающие за хашаром воины близко к откосу старались не подъезжать, чтобы не получить со стен неприятный гостинец. Гарцевали на окском льду. Иногда подъезжали по одному по двое к толпе на рысях, хлестали работающих не достаточно усердно и тут же устремлялись прочь. Попыток бежать пленники даже не предпринимали — взобраться на политый водой, ледяной откос, если и было возможно, то не быстро и с большим трудом. Собьют стрелой в самом начале подъема.

Все это увидели Ратьша и Гунчак, когда шли по окской стороне стены Среднего города. Так добраться до княжеского двора пешком было быстрее и легче. Прошли Межградие — лощину между Средним городом и Кромом, окруженную со всех сторон стенами. Межградие уже было заполнено скотиной, пригнанной из окрестностей беженцами. Мычание, блеянье и рев голодной и недоеной животины поднимались снизу до самых стен, глуша разговор. Там же суетились бабы, кто с охапками сена, кто с торбами зерна, кто с ведрами — кормили, поили, доили свою живность.

Когда вышли по стене на окский откос, Ратислав примерно прикинул количество работающих внизу на Подоле невольников. Выходило никак не меньше тысяч трех. Да, хоть и подневольно трудятся, а закончат быстро — завтра-послезавтра, не позднее. Надзирало за работниками сотни три монголов. Именно монголов. Видать своим союзникам они такое важное дело доверять не хотели. Большая часть их гарцевала, как уже сказано, по льду Оки. Какая-то часть добралась до противоположного берега. Там в морозной дымке можно было рассмотреть десятка три шатров, разбитых среди прибрежного кустарника. От шатров поднимались дымки костров — должно кашеварят. Да и обогреться, то одна стайка степняков туда отправляется, то другая — морозно. Пленники, закутанные в рванину работали без отдыха и обогрева. Их хоть кормят?

Ратислав, в который уже раз, горестно вздохнул. И ведь не поможешь ничем. Хотя… Есть ведь на откосе Борисоглебские ворота. Есть Оковские. Попробовать вылазку через них сделать. Глядишь, кого-то из полона и удастся спасти, завести в град. Но нет: пока воины будут спускаться по врезанным в откос дорогам, тоже, кстати, политым застывшей на морозе водой, постреляют татары половину. А вторую половину при возвращении заодно с освобожденным полоном.

Разве ночью попробовать? Небось, заставят и ночью работать невольников? Да и ночью будет почти что то же. Людей положишь, а никого не спасешь. Нет, здесь вылезать бесполезно. Если пробовать, то на исадской стороне. Хотя и там — ров, два ряда надолбов. Заваливать, рушить? Долго, да и татарам работу облегчить… Не спасти полон. Не спасти… Город бы удержать.

Ратислав отвел глаза от копошащихся мурашами внизу под откосом людей. Зашагал дальше по стене. Гунчак неслышной тенью последовал за ним. Половецкий хан ничего не говорил и боярин был ему за это благодарен — любое слово сейчас некстати.

Чтобы не видеть обреченных сместился ближе к внутреннему краю стены. После верхотуры откоса земля с этой стороны стены казалась совсем близкой. А крыши осадных клетей так и совсем рядом, буквально рукой подать. Из продухов клетей поднимался дым — старосты городских концов заселили уже сюда пришедших с окрестностей Рязани беглецов. Они помалу обживались. Бабы сновали туда-сюда, стараясь обустроить осадный быт, вездесущая детвора с азартными криками играла в свои, только им понятные игры, пытаясь, время от времени забраться на стены. Стража не пускала: хватит того, что случилась около Серебрянки.

Миновали башню, соединяющую стену Столичного города со стеной Среднего. От нее повернули налево и саженей через сто пятьдесят уперлись в воротную башню Спасских ворот, соединяющих Средний и Столичный город. Сошли вниз, через опущенный пока подъемный мост, перешли глубокий и широкий ров, оказавшись совсем недалеко саженях в ста от Спасской площади, с расположенными на ее краю княжьими хоромами. Сбор для своих воинов и епископских чернецов Ратьша назначил в княжьей гриднице. Туда и направились.

На княжьем дворе — сутолока: посыльные, гонцы, воины, бездоспешные, но оружные горожане из ополчения. Этих, правда, немного. Среди этой вроде бы бестолково галдящей толпы видны и монахи-воины. С десяток Ратьша углядел. Эти были одоспешены. И одоспешены хорошо, в добротные кольчуги, нагрудники с оплечьями, наручи. У каждого меч на поясе. Узнал их Ратислав легко: на головах чернецов — клобуки, из под кольчужных юбок — ряса почти до земли. Что, без шеломов владыка решил воинов христовых в бой послать? Воевода подошел к троим из монахов, степенно разговаривающих о чем-то возле коновязи. Ага! Есть и шеломы! За подбородочные ремешки к поясам пристегнуты. Тяжелы с непривычки? Аль сан свой хотят, чтобы все видали? Скорей, последнее. И не иначе Фотий о сем распорядился. Любит епископ подчеркнуть пользу, христианской церковью приносимую. Ну, может, и прав…

Ратислав и Гунчак прошли в гридницу. Там и вовсе оказалось тесно: четыре с лишним сотни ратьшиных воинов тут собрались, да полторы, если точную цифирь назвал владыка, чернецов. Кто-то сидел за столами, кто-то похрапывал на соломе вдоль стен — добирал недобранного сна, а, может, впрок отсыпался. В гриднице стоял несмолкаемый гул голосов. Было душновато — надышали. Пахло едой, сеном и ядреным мужским потом. Хмелем не пахло — видно приказание князя ввести ограничение на выдачу хмельного уже дошло и досюда. А с утра ему с Гунчаком еще подавали. Или наливают только начальным людям? Ну, по-любому Великий князь прав — не дело в осаде хмельным баловаться, особливо воинам. К Ратиславу подскочил Первуша, за которым маячили княжич Андрей с двумя меченошами. Первуша доложился:

— Все наши здесь собраны. Чернецы то ж. — Он радостно улыбнулся. — Сотники тоже тут, трапезничают. Позвать?

— Пусть доедят спокойно, — махнул рукой Ратьша. — И нам с Гунчаком Кобяковичем что-нибудь перекусить принеси — промялись мы с ним знатно, да и на морозе харч быстро сгорает.

Первуша мухой метнулся к кучкующимся возле дальней стены, соседней с кухней, девкам-подавальщицам, быстро сказал им что-то. Потом так же быстро прошел к воеводскому столу, никем не занятому, стряхнул кольчужным рукавом невидимые крошки, замахал руками — сюда, мол.

— Ну, пошли поснедаем, — проговорил Ратислав и неспешно направился к столу.

За ним — Гунчак с княжичем и следом оба юных меченоши. Воины, оказавшиеся у Ратьши на дороге, почтительно расступались. За стол сели воевода, половецкий хан и княжич. Трое меченош остались стоять за спинами господ. Был бы Ратислав один, не чинясь, усадил бы своего Первушу рядом — чего там! Но за столом сидели княжич и Гунчак. Как они посмотрят на такое нарушение обычая? Гунчак-то — ладно, претерпел бы, а вот княжич… Взыграет гонор, смутит меченошу. Ничего, потом поснедают. Время есть.

Девки принесли еду. Из запивок только сбитень, квас и настоеная на родниковой воде мятая клюква. И впрямь хмельное под полным запретом. Оно, конечно, правильно, но с морозца чего-то такого хотелось бы… Впрочем, горячий духмяный сбитень тоже с мороза хорош! Поели. Ратислав оглянулся на Первушу. Тот голодными глазами глядел на снедь. Увидев, что воевода на него смотрит, торопливо отвел от стола взгляд. Неужто так с утра и не емши? Вот ведь! Не проследишь, так и помрет с голодухи!

— Зови сотников! — буркнул Ратьша. — Поели уж, наверное. Пусть сюда к нам за стол идут. А сам… Сам бери этих двух, — он кивнул на княжичевых меченош и идите, поешьте. Голодный, чаю, с утра?

Первуша виновато улыбнулся и кивнул.

— Ну, чисто глуздырь, — попенял Ратислав. — Беги уже!

Сотники подошли в скорости, видно есть закончили давно и только ждали зова воеводы. Расселись за столом напротив Ратьши, княжича и Гунчака. Пятеро были из сотен, приведенных в Рязань Ратиславом, шестой начальствовал над полутора монашескими сотнями. Ратьша с интересом, без всякого стеснения начал его разглядывать — новый человек, а с ним в бой идти, какое тут стеснение. Монаший сотник, впрочем, тоже на Ратьшу смотрел внимательно, со странным выражением на лице и вопреки тому, как водится у слуг божьих, очи долу не опускал.

Лицо монаха воеводе было смутно знакомо. Где-то когда-то он его определенно видел. Но было то давно. Лицо худощавое с темной обветренной кожей, глаза серые с хитроватым прищуром, нос крупный хрящеватый, темно-русая борода до глаз с изрядной проседью. Тело под панцирем, чувствуется, крепкое, жилистое, тело воина. И даже воина не бывшего. Не иначе из монастырской стражи чернец. Но где же он его видел? Нет, не вспомнить. Должно, давненько то было.

Пятерых войсковых сотников Ратислав помнил. Помнил даже их имена. Трое до приграничной битвы ходили в полусотниках. Видно, гибель множества начальных людей в той битве позволила им подняться. Но вои были добрые, место свое заняли по праву. Двое оказались сотниками из старых. Тоже ничего плохого о них воевода сказать не мог.

— Сказывайте, сколько воев в сотнях, как с оружием? — после недолгого молчания произнес Ратислав.

Первым начал отвечать самый старший — Епифан, дородный муж к пятидесяти годам. Из старых гриденных сотников. Сотником был уже не менее десяти лет. Когда Ратьшу только в новики определили, тогда его и назначил Великий князь. Погладив сивую бороду, почти лежащую на объемистом животе, Епифан гулким, как из бочки голосом, сказал:

— Восемь с десятков ровно у меня. Все вои справные. Семь десятков — великокняжьи гридни. Остальные прибились. Кто из гридней удельных, кто из детских боярских. Но про этих тоже ничего плохого не скажу. Брони, оружие в порядке. Стрел по два тула в княжеской оружейной выдали. С заводными конями плоховато. Не у всех даже по одному имеется, — Епифан замолчал, повел могучими окольчуженными плечами.

— Ну, заводные нам теперь вряд ли понадобятся здесь за стенами, — кивнув, отозвался Ратьша. — У тебя что? — спросил он у второго старого сотника Бирюка.

Старым тот был только по сроку службы в сотниках. Лет восемь, если Ратислав правильно помнил. Годами же Бирюк едва перевалил за тридцать. Лихой был гридь в свое время. И умом не обижен. За то и возвысил его князь Юрий.

— У меня почти полная сотня, — ответствовал сотник. — Без двух человек. Правда, гридей едва половина, остальные кто откуда. Коломенские, муромские, пронские. Из детских в большинстве. Полтора десятка оружны так себе: панцири плоховаты, клинки то ж, щиты побиты. Копий совсем нет. Но с копьями у всех — беда.

— Да-да, — загомонили разом все сотники кроме монаха. — С копьями беда.

— Подрастеряли в боях да от погони уходя, — добавил, когда все затихли, Епифан.

— Про копья с князем поговорю, — кивнул Ратислав. — Народу вооружили много, но может, найдет еще в кладовых запас. Хотя, на стене с мечом драться и сподручнее, но все равно, спрошу, а то кто знает, как оно там сложится.

— У тебя как с этим? — спросил Ратша у чернеца-сотника. — Прости, не знаю твоего имени-прозвания.

— Иоанн во Христе, — ответил тот хрипловатым голосом. — А в миру когда-то кликали Прозором. Так и называй, воевода, коль ноне опять кровь лить нас Владыка определил.

Вот опять! Ведь слышал же имя это когда-то, подумалось Ратьше. Наморщил лоб, вспоминая. Нет — ускользает… Монаху же ответил, внезапно загораясь злостью, оттого ли, что не вспоминалось, где встречались с чернецом, оттого ли, что тот смиренен излишне.

— Кровь ты будешь лить нехристей-агарян, кои в нашу землю с войной пришли. Вишь, столбы дыма по всей округе? Это города, села да деревни горят! Людей под стенами видел? Что с ними татарва делает, знаешь? Нет? Так, поди, посмотри!

— Слыхали, в Засеребрянье стычка была, — все так же гулко подал голос Епифан. — Бают, и ты там с половчанином был. — Сотник кивнул на Гунчака. — Кто чего толкует. Может обскажешь сам, боярин?

Злость погасла. Вовремя вмешался мудрый сотник: ссориться перед боем с тем, кто тебе будет спину прикрывать — последнее дело. И чего разошелся? Ну а и тот чего тоже со своим: «не убий», «не укради». Нашел время! Однако отвечать было надо: все сотники и монах в том числе, воззрились на Ратьшу. С азартным любопытством уставился на него и княжич Андрей. Хвалиться особо было не чем, и воевода коротенько рассказал, что с ними приключилось у Соколиной горы.

— Да… — протянул чернец. — Сильный супротивник татары.

— Ничего, — стараясь сдерживать опять вспыхнувшую, было, неприязнь, ответил Ратислав. — Умирают, как и все люди. Голова одна, не две. И цвет их кровушки я уже повидал. И не только я один. Ладно. Давай дальше. Что у тебя, Дарко? — решил он пока оставить чернеца, и перейдя к следующему своему сотнику.

Дарко был из бывших полусотников. Молодой, меньше тридцати весен. Воин добрый. У него под прапорцем оказалось восемь десятков без одного человека. Великокняжьих гридней три десятка, остальные — с бору по сосенке, но все с оружием и в неплохих бронях.

У следующего новоиспеченного сотника Власа воев девять десятков с половиной. Тоже прибившихся кто откуда. И у последнего бывшего войскового пятидесятника, а теперь сотника Гаврилы имелось девять десятков и еще трое. У этого великокняжеских гридней имелся всего десяток. С вооружением дело обстояло хуже всех.

Да… Не минешь — придется идти на поклон к Корнею, просить воинскую сброю. Ведь наверняка приберег прижимистый княжий тиун какой-никакой запасец на всякий случай. Вот только захочет ли дать? Ну да ладно, упросим — всегда с ним ладили, поладим и теперь.

— Понятно… — протянул, помолчав, Ратислав. — Ну а ты чем порадуешь, все же, мил человек? — обратился он к Прозору, епископскому сотнику.

— Под моей рукой полная сотня и еще четыре с половиной десятка людей, — ответствовал чернец. — Все конны и оружны. Хорошо оружны, — добавил, чуть помолчав.

— Это да, видел, — согласился Ратьша. — Оружны, слава Богу. Или, пожалуй, скорей, слава стараниям епископа Фотия.

— И его то ж, — чуть усмехнувшись, согласился Прозор. — Но и вся братия монастырская старалась. И не только нашего монастыря.

— Понятно-понятно, — поморщился Ратьша. — Так, сколько же это, получается, — потер он лоб тыльной стороной шуйцы. — Повторите каждый, у кого сколько.

— Не надо, воевода, — подал голос княжич. — Я счел уже. Четыре сотни и полусотня без пяти человек воев. Ну и монастырских сотня и тоже полусотня без пяти. Всего выходит шесть сотен без десяти воинов.

— Шустер ты цифирь считать, княжич! — восхитился Епифан. Уж искренно восхитился, или подольститься решил? Не понять.

Щеки Андрея вспыхнули румянцем от похвалы.

— Молодец, отрок, — тоже счел нужным похвалить смышленого княжича и Ратислав. У него-то со счетом во времена оны не ладилось, за что и получал от учителя-монаха частенько березовой каши. — Значит шесть сотен у нас. Давайте теперь подумаем, куда их поставим. В какой части города. Делить ли будем, купно ли держать… Кто как мыслит? — Ратислав обвел взглядом собравшихся начальных людей. Говорить первым никто не спешил. — Ну, так кто первым слово скажет?

Первым молвил Епифан. Опять по старшинству. Вот только путного ничего не сказал. Погладив бороду только и изрек:

— Ты воевода, тебе и решать…

— Понятно, — усмехнулся Ратьша. — Еще кто скажет?

Войсковые воеводы молчали, гуляя глазами по столешнице. Сказал неожиданно для Ратислава Прозор:

— Надо плясать от того, в какое место города татары бить будут.

Ратьша кивнул, подбадривая: исполнителей его воли хватает, а надо что б понимали, что делают, для чего, чего делать будут, если его Ратьшу убьют. Кивнул еще раз.

— Давай, давай, говори, слушаем тебя.

— Так вот, — продолжил монах, — если рассудить, то на откос татары точно не полезут: высоко, круто, скользко. Там от них и малые силы отмашутся. Кром тоже хорошо укреплен. И откосами и стенами. Да и возьмут его, что толку — меж ним и Средним городом Межградье, а через него перелезть тоже не просто.

Прозор, кашлянул, прочищая горло. Продолжил.

— Со Средним городом то ж мороки много: с одной стороны окский откос, со второй Межградье, с третьей — овраг с Серебрянкой. А коль и возьмут, меж ним и Столичным градом стена и ров.

Прозор замолчал, огляделся. Все его внимательно слушали. Ратьша опять покивал подбадривающе.

— Так что получается, силу пробовать они будут на Столичном граде. И, видать по всему, с Исадской стороны. С юга если и ударят, то только разве у Южных ворот, где низко. Там могут…

Епископский сотник опять замолчал. Подождав немного и поняв, что продолжения не будет, Ратьша сказал:

— Что ж, резонно. Я тоже мыслю, что ударят по Столичному граду с юга, или с восхода. А, может, и там и там — воинов у татар много, на все хватит. Потому делать будем так: разделимся на три части. Одна будет стоять у Южных ворот. Где-нибудь у Успенского собора. Пойдешь туда ты, Прозор со своими полутора сотнями. Делить вас не буду. Начальником над людьми тебя оставлю. Человек, как понял, ты бывалый и воины твои тебя знают. Теперь с остальными.

Ратислав повернулся к пятерым войсковым сотникам.

— Епифан с Гаврилой встанут близ Исадских ворот. Старшим — Епифан. — Грузный сотник кивнул. — Бирюк и Влас близ Ряжских. Старший Бирюк. — Кивок. — Себе оставляю сотню Дарко. Помогать буду тому, у кого совсем жарко станет. Место себе определяю близ пресечения Борисоглебской улицы и Ряжской. Оттуда смогу быстро помощь оказать любому из отрядов. Дальше.

Ратислав взял глиняную кружку со сбитнем, отхлебнул, поморщился — остыло. Продолжил:

— Сносится будем через посыльных, потому начальным под рукой не менее трех воинов свободными держать и при добрых скакунах. Лошадей с собой на место берите обязательно. Что б у каждого была — может статься во многие места поспевать придется. И места могут оказаться не близкие. Это мы так рассуждаем, куда татары ударят, а что они кумекают, кто знает.

Ратьша помолчал. Оглядел сотников. Спросил:

— Ясно ли?

— Ясно, воевода, — закивали те.

— Ну, а раз ясно, нечего тянуть. Собирайте людей, берите лошадей и двигайтесь по назначенным местам — вдруг приступ. Хоть хан Гунчак и говорит, что пока изгородь вокруг града татары не возведут, на копье пробовать не будут, но кто знает. Береженого бог бережет.

Воеводы, кроме Дарко, поднядись из-за стола, отдали легкие поклоны.

— Ступайте, — кивнул им Ратьша. Добавил уже вслед. — С оружием попробую договориться. На постой встанете, где понравится — чаю, потеснятся хозяева заради защитников. С готовкой снеди распорядится тиун. Пришлет к ужину баб-кашеварок.

— Вот это славно, — расплылся в улыбке Епифан, славившийся своим чревоугодием. — Горячая еда — первое дело для воина.

Сотники вышли, скликая своих людей из гридницы. Вои, поднимаясь из-за столов и вставая с пола, застеленного соломой, потянулись за ними. За столом остались Ратьша, Дарко, Гунчак и княжич Андрей. Меченош из-за двигающихся к выходу воинов видно не было. Видать уселись куда-то за дальний стол. Ждать их не пришлось. Подбежали, встали рядом, ожидая распоряжений. Первуша и второй меченоша княжича, тот, имени которого Ратьша не знал, что-то дожевывали.

— Опять не поел толком, — обращаясь к Первуше, недовольно буркнул Ратислав. — Иди доешь, не горит.

— Не, я все, — мотнул головой парень. — Наелся. — И в доказательство своих слов похлопал себя по животу.

Глава 20

Выйдя на улицу, сразу окунулись в сумерки — короток зимний день. Княжий двор озарялся бьющимся под ветром пламенем факелов. А заходили в гридницу, тихо было, подумал Ратьша, кутаясь в подбитый мехом плащ. Мороз, да еще и ветер… Сразу вспомнились русские невольники, работающие сейчас под стенами города. Без нормальной зимней одежи, без обогрева. Да и без еды, скорее всего. По спине продрало холодом, а в душе всколыхнулась ярость.

Во дворе стояла все та же сутолока, что и днем: бегали посыльные, бестолково толкались ополченцы, видно, получавшие оружие из княжеских запасов, садились на конь люди сотника Дарко. Садились, становились по въевшейся в кровь привычке по двое и шагом выезжали со двора. К Ратиславу подъехал Дарко.

— Так мы встаем на пересечении Борисоглебской и Ряжской? — переспросил он, сдерживая гарцующего, застоявшегося коня.

— Там, — кивнул Ратьша. — Дворы для постоя подберите попросторнее. Кони что б были всегда под рукой.

— Понял, — кивнул сотник и дал шпоры жеребцу. Тот приподнялся, было, на задние ноги — горяч, но усмиренный ударом кулака промеж ушей, встал на все четыре и вскачь понесся со двора, распугивая ополченцев.

Ратислав направился, было, к коновязи, но, не доходя, встал, обернулся к идущим позади Гунчаку, Андрею и меченошам.

— Поднимусь, пожалуй, в княжьи покои, доложусь чего сделали, может, какие еще распоряжения князь Юрий отдаст. Ну и новости узнаю. — Глянул на княжича Андрея, сказал ему. — Коль чего надо с собой взять, поднимись к себе, возьми. Кто знает, как сложится, может так нажмут татары, что и до терема выбраться времени не станет. Вас тоже касаемо, — это уже остальным. — Встречаемся здесь у коновязи через час где-то.

Сказал и пошел к большому теремному крыльцу. На полпути оглянулся. За ним увязался Гунчак.

— А тебе что, взять с собой больше нечего? — не слишком ласково спросил Ратьша. — Иль Великий князь тебе покоев не выделил?

Половец смешался, встал, пробормотал обиженно:

— Выделил. Почему не выделил. Хорошие покои, теплые, светлые. Просто тоже хотел послушать, что князь скажет.

— Не все знать должны, что мне князь Юрий поведает, — жестко, глядя прямо в темные глаза половца, отрезал Ратислав.

Лицо Гунчака дернулось, но хан поборол себя, склонил голову, ответил:

— Понял, воевода. Пойду к себе.

— Ступай, — Ратьша начал подниматься по ступеням крыльца уже один.

Князя ни в покоях, ни в тереме не оказалось. Сказали, на стенах Юрий Ингоревич со всеми свитскими и воеводами. Не было в тереме и Великой княгини с дочерьми и приближенными. Эти в Спасском соборе. Молятся за спасение стольного города и его жителей. Там же епископ Фотий. Княжий терем оказался непривычно пуст. Изредка попадалась в полутемных переходах и коридорах спешащая по своим делам, торопливо и как-то испуганно кланяющаяся прислуга. Редкие стражники стояли у закрытых дверей.

Ратьша возвращался от княжьих покоев не торопясь — сам же отпустил своих людей на целый час. Что теперь, стоять и ждать их на морозе? Разве сходить в свою каморку, поглядеть, что еще прихватить с собой? Так там Первуша этим делом занимается. Сообразит чего брать лучше его — Ратьши. Проходя мимо лестницы, ведущей наверх в покои княжны Евпраксии, Ратьша невольно замедлил шаг. У лестницы стоял совсем молоденький страж, с легким пушком вместо бороды, весен восемнадцать исполнилось ли? Но в доброй сброе, с мечом на поясе, тяжелым пехотным копьем в руке. Воевода остановился напротив — хорош! Спросил просто так, на всякий случай:

— Княжна Евпраксия у себя ли? Иль вместе с Великой княгиней в соборе?

— У себя, — словоохотливо ответил страж — видно тошненько ему было стоять тут в темном коридоре, когда други его на стене, может уж с врагом стрелами, да сулицами переведываются. — Не взяла ее с собой княгинюшка — княжич Иван грудь покуда сосет. Хоть мамка у него и есть, но без молока княжны он, говорят, не засыпает. А в божьем храме невместно младню титьку совать, вот и оставила княгиня Евпраксию в покоях. Мамка с ней да прислужница. Втроем и остались.

— Здесь княжна? — во рту Ратьши внезапно пересохло. — И одна почти?

— Да нет же. Говорю: мамка с ней да девка теремная.

— Считай, что одна, — хрипло проговорил Ратислав и шагнул в сторону лестницы.

Стражник сделал движение заступить дорогу, но, смешавшись под тяжелым взглядом воеводы, остался на месте.

— Не видел ты меня, — приостановившись на первой ступеньке и повернувшись к воину, сказал Ратислав. — Понял ли? — Страж, не выдержав взгляда, опустил голову. — Ничего плохого княжне не сделаю, — уже мягче добавил Ратьша. — Просто поговорить нам надо.

— Так говорю же: мамка там и девка… — вскинул голову парень.

— То не твоя забота, — усмехнулся Ратислав и зашагал вверх по лестнице, поскрипывая ступенями.

Сенная девка попалась ему у самого порога светелки, в которой обитала княжна Евпраксия. Глянула на него испуганно и, повинуясь жесту, бегом скрылась в дальнем конце коридорчика, в чулане, должно. Сердце у Ратьши тяжело бухало где-то у горла. Еще бы — зайти в святая святых женских покоев, куда только женской половине дорога не заказана, да еще мужу княжичу Федору, покойному ныне. Ну, еще глава семейства — Великий князь может зайти, но то если только большая нужда в том будет. А он, Ратша, руша все приличия и попирая обычаи, влез сюда, рискуя впасть в княжью немилость и опозорить честное имя княжны. Но ведь и время какое! Сможет ли он поговорить с Евпраксиюшкой еще когда в земной юдоли, или только уж на небесах? Да и попадет ли его многогрешная душа на небеса, так красиво расписанные попами?

Ратьша остановился у входа. Втянул ноздрями непривычные, дурманящие запахи женской спаленки, сочащиеся из под закрытой двери. Справа горел светоч, разгоняющий тьму в коридорчике. Ратислав провел над пламенем ладонью, чтобы немного прийти в себя. Зашипел, почувствовав боль от ожога. Вдохнул и выдохнул несколько раз, как перед опасной схваткой. Постучал в дверь. Совсем легонько. Испугался даже, что не услышат.

Но его услышали. За дверью раздались шаги. Ступали твердо, уверенно. Нет, не княжна. Так и оказалось. Дверь открыла княжичева мамка — крепкая кровь с молоком молодка с громадной грудью. Ну да, для того и брали такую. Молодка, разглядев в полумраке коридора Ратьшу, опешила, видно не поверив глазам — посторонний мужчина на женской половине. Потом, видать, узнала, заметно испугалась. Спросила, прикрыв рот ладонью:

— Аль случилось чего, воевода? Неуж, татары в город ворвались?

— Нет пока татар в городе. Не бойся, — понизив голос почти до шепота, успокоил ее Ратьша. Спросил. — Как звать?

— Пелагея, — тоже перейдя на шепот, отозвалась кормилица.

— Вот что, Пелагеюшка, выйди-ка ты отсель ненадолго. Мне с Евпраксией поговорить надобно.

— Дак, не можно ж того, боярин, — совсем растерялась молодка. — Уходить тебе надо отсель скорее, пока никто не видал. Ведь стыд-то какой…

— Никто и не увидит. А мы никому не скажем, — надавил на нее взглядом Ратьша. — Ну! — он возвысил голос.

— Кто там, Пелагеюшка? — раздался из-за занавеси, отделяющей придверный закут от горницы, слабый голосок Евпраксии.

— Дак ведь… — начала мамка и замолчала, не зная, что сказать дальше.

— Иди, иди, — подтолкнул ее к выходу Ратьша. — Ничего плохого княжне не сделаю. Только поговорю. Я быстро. А ты проследи, что б нам никто не помешал.

Пелагея, повинуясь направляющей ее к выходу руке боярина, оглядываясь и жалобно морща лицо, все же вышла в коридор. Ратьша аккуратно прикрыл за ней дверь. Откинув занавесь, вошел в горницу. Княжна лежала на самом краю обширного супружеского ложа, стоящего у левой стены горницы. Рядом с ложем качалась люлька с княжичем Иваном. Лежала Евпраксия на левом боку, поджав колени к животу, обхватив руками пуховую атласную подушку. На ней был надет просторный домашний сарафан, волосы стянуты черной траурной лентой. Маленькие изящные ступни ног выглядывали из под подола сарафана. Ртислав смущенно отвел от них взгляд.

Увидев боярина, Евпраксия удивленно распахнула свои громадные черные глаза, но ни испуга, ни замешательства в них Ратьша не заметил. Княжна опустила ноги на пол, села на краю ложа, спросила чуть хрипловато:

— Ратислав? — зачем ты здесь?

Лицо Евпраксии было бледно, скулы заострились, глаза запали, под глазами залегли тени. При виде любимого с печатью перенесенных страданий лица сердце Ратьши екнуло от жалости и нежности. А еще куда-то улетучилась вся безумная храбрость, подвигнувшая его нарушить все обычаи и придти сюда. Да и зачем он сюда пришел? Теперь и сам не понимал. Слова не шли из сжатого горла. Он молча стоял и смотрел на княжну, решив хотя бы насмотреться напоследок, раз уж все равно пришел. На переносице Евпраксии появилась легкая морщинка, а в глазах засветилось понимание. Встав с кровати, она легко, словно танцуя, подошла к Ратьше почти вплотную, уставилась снизу вверх своими глазищами в его глаза. Тот трепещущими ноздрями втянул неповторимый запах ее волос и тела. Голова закружилась, и ему пришлось напрячь всю волю, чтобы тут же по-медвежьи не заключить княжну в объятия. Помогло и то, что она легонько качнула головой и чуть отстранилась. Головокружение прошло, но язык Ратьше по-прежнему не повиновался. Тогда слово сказала Евпраксия. Опять слегка подавшись к нему, спросила:

— Любишь?

Ратислав стоял болван болваном, не в силах даже кивнуть.

— Любишь… — теперь уже не спрашивала, а утверждала Евпраксия. — И любишь давно. Я видела. Ведь так?

Наконец-то оторопь, напавшая на Ратьшу, немного отступила, и он смог кивнуть.

— А как же Федор? — в глазах княжны появилась непритворная боль. — Ведь он был друг тебе, почти брат…

— Федор мертв, — кое-как совладал с голосом Ратислав.

— Мертв… Мертв… — словно пробуя слово на вкус, почти прошептала Евпраксия. — Но ведь ты любил меня, и когда он был жив. Ведь так?

— В те времена я запрещал себе об этом думать, — прохрипел Ратьша. — Но теперь он мертв и я хотел, чтобы ты знала о том. О том, что люба мне…

— А ведь я просила тебя тогда, чтобы ты сберег моего Федора, — каким-то странным голосом напомнила Евпраксия и, подойдя совсем близко, провела кончиками пальцев по щеке Ратислава.

Сердце Ратьши глухо забилось где-то у горла. Он молчал, не зная, что сказать в свое оправдание. Но Евпраксия, похоже, и не ждала от него никаких слов. Немного помолчав, она заговорила снова:

— Мне рассказали. Потом, когда я смогла хоть что-то услышать. Рассказали, что ты ничего не мог сделать для его спасения. Это так?

Ратислав кивнул.

— Не мог… — глаза ее заблестели от подступивших слез. Евпраксия моргнула. Слезы побежали из уголков глаз чистыми прозрачными ручейками. Она досадливо тряхнула головой, вытерла щеки ладонями, повернулась, сделала несколько шагов в сторону ложа, остановилась, вновь обернулась к Ратьше, спросила прерывающимся голосом:

— Так зачем ты пришел? Просто сказать, что любишь?

Ратьша переступил с ноги на ногу, кивнул.

— Только за этим? Больше ни зачем?

Новый кивок.

— Скромен ты, витязь, — в голосе княжны появилась легкая насмешка, отдававшая, впрочем, горечью. — И тела моего совсем не хочешь? Нисколечки?

Евпраксия подняла руки, крутнулась так что подол сарафана поднявшись колоколом, обнажил ее ноги выше щиколоток. Потом, покачивая бедрами, вновь подошла вплотную к Ратиславу, почти коснувшись холмами грудей его груди, глянула в глаза призывно.

— Так действительно не хочешь? Подумай. Вот ложе, вот я. Прислугу ты спровадил. Так как?

Кровь гулко стучала в висках Ратьши. Плоть требовала свое, но разум и взлелеянная им за последние годы любовь не воспринимали такую вот легко предлагающую себя княжну, вызывая чувство отторжения. Разум и любовь победили. Его потянувшиеся, было, для объятий к Евпраксии руки, сжали плечи княжны, отодвинули подальше.

— Опомнись, — хрипло произнес Ратьша. — Помни, кто ты есть. Блюди себя в память о Федоре — траур еще не закончился.

Лихорадочно блестевшие черные глаза вновь наполнились слезами. Евпраксия протяжно всхлипнула, уткнулась лицом в нагрудник панциря Ратислава и горько, словно обиженный ребенок, заплакала.

— Ну что ты, что ты, — сдавленным голосом начал уговаривать Ратьша, легонько поглаживая ее по плечам. — Все хорошо будет. Ну не плачь…

— Прости меня, Ратиславушка, — сквозь рыдания шептала княжна. — Прости меня дуру. Я же совсем с ума здесь схожу в четырех стенах. То мертвый Федор мне мерещится, то татары ко мне и Ванечке руки тянут.

Она внезапно подняла голову, впилась глазищами залитыми слезами в лицо Ратьши, зашептала лихорадочно:

— А я домой хочу, Ратиславушка, домой. К теплому ласковому морю, жаркому солнцу. Домой к матушке и батюшке. Подальше отсюда, от холода, снега, бревенчатых стен этих, от злых татар. Подальше…

Она снова уткнулась в грудь Ратьше и плечи ее затряслись от рыданий еще сильнее. Ратислав легонько, чтобы не причинить боль прижал ее к себе, погладил по спине, по волосам, бормоча какие-то слова утешения. Потом, когда рыдания немного стихли, подхватил легкое, словно пушинка тело на руки и уложил на край кровати, налил из стоящего на столе кувшина воды в кружку, дал княжне напиться. Та прерывисто вздохнула еще несколько раз и затихла, ухватив обеими руками здоровенную ручищу Ратислава и прижав ее к щеке. Шепнула:

— Не уходи. Побудь еще хоть немного, Ратиславушка. С тобой хорошо, покойно.

— Я здесь, княжна, здесь. Никуда не ухожу. Не бойся.

Евпраксия глубоко вздохнула, еще сильнее сжала его руку, попросила:

— Ты ведь заберешь меня отсюда? Ведь, правда? И мы поедем с тобой ко мне домой к маме и папе. Они полюбят тебя. Правда-правда. Полюбят. Ведь получится так, что ты спас меня из этого страшного, окруженного врагами города…

Княжна замолчала, а спустя недолгое время Ратислав услышал ее ровное дыхание. Она спала спокойным сном. Может быть, в первый раз за весь этот прошедший страшный месяц.

Сколько так просидел на краю ложа, боясь пошевелить хоть пальцем руки, которую прижимала к щеке Евпраксия, он не знал. Дышал-то через раз. Смотрел и не мог насмотреться на милое, ставшее безмятежным во сне, лицо. В себя его привел скрип двери и осторожные шаги. Ратислав повернул голову в сторону звука и увидел Пелагею, подходящую к ложу, диковато косящуюся на спящую княжну и сидящего рядом с ней боярина. Бережно, стараясь не разбудить, Ратьша высвободил кисть руки из тонких пальчиков Евпраксии, поднялся навстречу княжичевой мамке, ухватил ее за плечо и вместе с ней направился к выходу из горницы. Выйдя в коридор, и плотно прикрыв за собой дверь, он сказал обмершей от всего случившегося молодухе:

— Ничего с княжной у нас не было. Это запомни. Перуном и Христом клянусь. Просто поговорили о Федоре. Мне он тоже не чужой был. Поплакала Евпраксия, не без того. Но теперь успокоилась. Вишь — заснула даже.

— Вот и я дивлюсь, — торопливо закивала Пелагея. — Почитай с самой смерти супруга толком не спит княжна, а если и спит, так мечется вся, видно сны дурные покоя не дают. А тут, поди ж ты, спит, как ангел.

— Вот и я о том говорю, — Ратьша помолчал чуть, потом добавил. — Но о том, что был я здесь знать никто не должен. Проболтаешься, не рада будешь, что на свет родилась. И девку сенную о том упреди. Поняла ли?

Пелагея испуганно прикрыла рот ладонью, не зная, что ответить.

— Поняла?! — глухо рыкнул Ратислав и глянул на мамку взглядом от которого слабели ноги и у видавших виды воев.

Та мелко закивала. На глаза навернулись слезы.

— Вот так. Девку упреди, не забудь. А лучше отошли куда подальше. Со стражником я сам разберусь, а больше никто ничего и не видал.

Ратислав повернулся, сделал шаг к лестнице, оглянулся на трепещущую в страхе Пелагею, добавил:

— Княжну с княжичем береги, как зеницу ока.

Сказав это, он начал спускаться по лестнице. Поравнявшись со стражником, стоящим внизу и пялящимся на него с откровенным любопытством, буркнул:

— Со мной пойдешь. Хватит здесь в хоромах отсиживаться.

Тот обрадовался, но и смутился. Сказал в замешательстве:

— Меня начальник охранной сотни сюда ставил. Сам понимаешь, воевода, без его приказа уйти не могу.

— Договорюсь с ним. Прямо сейчас к нему и пойдем. Но то, что я в покоях княжны был, о том знать не должен даже сотник.

Ратислав остановился, уперся все тем же тяжелым взглядом в гридня. Тот взгляда не выдержал, опустил глаза в пол, выдавил с трудом:

— Понял, воевода…

— Вот и ладно. Пошли. Да, и как звать тебя?

— Семеном нарекли, — все так же потерянно ответствовал парень.

— Ну, так с нынешнего дня будешь у меня в меченошах, Семен.

— Благодарю, боярин, — сразу воспрял гридень и попытался поясно поклониться на ходу, едва не воткнувшись головой в угол, который они как раз обходили.

— После поклонишься, — проворчал Ратислав, ускоряя шаг. — А сейчас недосуг.

Уладив дела с начальником охранной сотни, вышли во двор. На улице стало еще ветреннее. С неба полетел мелкий льдистый снег. Подхваченный ветром он сек лицо, заставляя отворачиваться. Все ратьшины спутники уже были здесь. Укрылись от снега и ветра за закутом большого крыльца. Давно, видно, ждут, повиноватился перед самим собой Ратьша, но виниться перед cвитcкими не стал — не вместно. Сказал только Первуше, кивнув на топчущегося позади Семена:

— Помощник тебе. То ж при мне меченошей будет.

Первуша оценивающе глянул на ладного гридня, одобрительно кивнул.

— А теперь по коням, — сказал Ратислав уже всем. — На Ряжскую улицу. По ней до Борисоглебской. Там, чаю, Дарко нас встретит.

Почти бегом — замерзли, отворачиваясь от секущего ветра, ратьшины свитские устремились к коновязи, наспех обмели припорошенные снегом седла, вскочили на застоявшихся скакунов, разобрали поводья и двинулись к воротам, ведущим из великокняжьего двора на улицу.

Улицы Столичного града были почти пусты. Пусты и темны. Воинские люди еще с вечера отправились на определенные им места у крепостной стены. Жители затворились во дворах, томясь в ожидании страшного. Только конные посыльные изредка попадались навстречу. Факелов зажигать не стали — дорогу отыскали бы и с закрытыми глазами. Кроме Гунчука и Первуши все остальные были местными. До пересечения Ряжской и Борисоглебской добрались быстро. На перекрестке остановились — надо было выяснить, где остановилась сотня Дарко. Сотник и впрямь позаботился о встрече воеводы, оставив здесь гридня. Не сразу его приметили — тот укрылся от ветра за углом ограды ближнего двора. Но, услышав стук копыт по деревянной мостовой, гридень выбрался из своего убежища и замахал подъезжающим рукой.

— Сюда, боярин, сюда! — закричал, перекрикивая шум ветра. — Вон та усадьба! — показал вниз по улице на белеющие свежим тесом солидные, изукрашенные резным узорочьем ворота.

Подъехали к воротам. Забор из ошкуренных сосновых бревен, заостренных сверху оказался тоже не низким, пожалуй, поболее двух саженей. Встречавший их гридень опередил, бегом подскочил к воротам, застучал в правую створку рукоятью плети. Та открылась почти что сразу. Открывал ворота тоже воин из сотни Дарко. Сам сотник сбежал с высокого теремного крыльца, когда Ратислав и его сопровождающие уже спешились и привязывали коней к коновязи, возле которой стояло с полтора десятка лошадей, благо место позволяло. И вообще двор, в который они въехали оказался весьма обширен. Видно не прост был его хозяин.

Скорым шагом приблизившись и отдав легкий поклон, Дарко жестом гостеприимного хозяина указал воеводе на крыльцо, сказал:

— Располагайся, боярин. Место тебе и княжичу приготовлено. Да и остальным хватит — хоромы просторные.

— Кто хозяин? — направляясь к входу и впрямь не маленького терема с высокой подклетью и верхним жильем с пристроенным гульбищем, спросил Ратислав.

— Гость муромский, — ответил сотник. — Как понял, что на засеках татар не удержим, отъехал восвояси со всеми домочадцами. Оставил только троих дворовых, что б за хозяйством приглядывали. Так что, считай, вся усадьба в нашей воле.

— То ладно, — кивнул Ратьша. — Следи только, что б вои чего не порушили, не пожгли. Что б хозяин, вернувшись, обиду не предъявил.

Сказал и подумал: будет ли куда возвращаться хозяину, а тем паче, будет ли кому обиду предъявлять… О том же, видно, подумал и Дарко, но вслух ничего не сказал. Да и то — воев должно в любом разе держать в строгой узде, вернется хозяин, аль нет.

— Лошадей остальных где поставили? — спросил еще. — Кроме этих, — мотнул головой в сторону коновязи.

— На конюшне, в скотьем дворе. Места всем хватило — скотины нет, только птица. А эти на скорый случай: мало ли гонцов послать, или еще чего.

— Хорошо, — еще раз кивнул Ратислав.

По высокому крыльцу зашли в терем. В нижнем жилье расположились вои дарковой сотни. Было здесь душновато, но зато тепло. Кто-то возился со скинутой с себя сброей, кто-то негромко беседовал, но большинство воев спали — умаялись за столько-то дней в холодной зимней степи. Кому повезло, улегся на лавках, кто не успел, лежали вповалку на полу, застеленном кусками войлока и овчинами. Эти брони не снимали, только шлемы с подшлемниками и сапоги. В жилье стоял густой запах мужского пота и портянок.

— Нам наверх, — показал на лестницу у дальней стены Дарко.

Поскрипывая ступенями, поднялись в горницу. Размерами она была заметно поменьше нижнего жилья и было тут попрохладнее, но зато и дышалось легче — не витали запахи многолюдства. Терем был разгорожен на четыре части дощатыми перегородками. Лестничный закут освещался дорогим из узорчатой бронзы масляным светочем. И впрямь богато жил муромский гость.

— Вот здесь я для тебя отвел место, воевода, — показал Дарко на самую правую дверцу, темнеющую черным проемом. — Там и ложе имеется и столик поснедать, так что б не беспокоили.

— Там место для тебя, княжич и твоих дружек, — показал сотник на дверцу слева. Ложе одно, но широкое, коль будет твоя воля, и им хватит места с тобою улечься. А нет, так и на полу поспят — места хватит, на лежаках с той же кровати скинутых.

— Разберемся, — с забавной солидностью кивнул Андрей. — И не дружки со мной, а меченоши.

— Прости, княжич, — глубоко поклонился Дарко. И Ратиславу показалось, что сотник за поклоном спрятал улыбку.

— Хан Гунчак то ж в отдельных хороминах, — указал Дарко на следующую дверь и на этот раз улыбку не прятал. — А я с десятниками разместился вот здесь, рядом с тобой, воевода, — он показал на дверку рядом с ратьшиной каморкой.

— Нам с Сенькой куда, боярин? — Спросил Первуша.

— Со мной поселитесь, — коротко ответил Ратислав. — Дарко, лежаки на пол им устрой.

— Сделаю, воевода, — кивнул сотник. — Кстати, есть кто хочет?

Есть никто не пожелал — не больно давно из-за стола.

— Ладно, обустраивайтесь пока что, — приказал Ратьша. — А потом на стену пойдем. Давненько на татар не смотрели, чего они там поделывают.

Первуша отправил Семена вниз с сотником за лежаками. Сам занес в каморку, определенную им для жительства объемистый мешок с вещами Ратислава, собранными в его комнатке в княжьем тереме. Ратьша последовал за ним. В каморке стояла темень. Он пошарил рукой и в обычном месте нащупал с десяток восковых свечек. Богат, богат гость! Взял одну, вышел снова на лестничный закут, снял с подвески горящий светоч, подпалил от него фитиль свечи. Потом вернул светоч на место. Загораживая разгорающийся огонек ладонью, вернулся в каморку, уселся за небольшой столик на лавку, стоящую подле. Первуша возился в углу, раскладывая из мешка ратьшины вещи. Потом ввалился Семен, несущий два лежака набитые соломой, стал укладывать их возле ложа. Ложа узкого, только на одного.

Ратислав смотрел на них, уперев подбородок в скрещенные на столе руки и думал о Евпраксии, переживая каждый миг их встречи, каждое слово, сказанное им и ею, ее чудесный лик, запах волос…

Пробудил от грез Ратислава княжич Андрей.

— Все готовы, воевода, — сказал он звонким юношеским голосом, входя в каморку. — Можно идти на стену.

Княжич только что не приплясывал, так не терпелось ему посмотреть на грозных татар. А вот Ратьша пробудился от своих грез с трудом — все никак не хотел уходить из головы образ княжны.

— Пора, воевода, — повторил Андрей. — Все тебя ждут.

Ратислав тяжело поднялся из-за стола — разморило. Все-таки одна ночь сна после таких передряг слишком мало. Тут бы неделю отсыпаться. Но недели никто не даст. Могут не дать даже этой ночи. Он тряхнул головой, отгоняя оцепенение и расслабляющие мысли. Собрался, сказал:

— Идем, княжич, идем.

С Ратьшей на стену поехали все свитские, включая Гунчака. Половец, пока суть да дело, задремал у себя на ложнице, но стоило его тронуть за плечо, сразу вскочил. Спросил бодрым голосом, словно и не спал:

— Что, уже пора? — И двинулся к лестнице.

Поехали к Исадской стене. По всему именно там монголы должны будут пробовать силу защитников. Доехали быстро. Живо вскарабкались на стену, поднялись на смотровую площадку воротной башни Исадских ворот, всмотрелись в мелькающие за двумя поясами надолбов огни факелов.

Спервоначалу понять, что там в ста с лишком саженях делается не получалось — метель усилилась, тяжелые тучи висели совсем низко, ветер рвал пламя факелов. Потом глаза попривыкли. Ко всему факелов татары для работающих невольников из хашара не пожалели. Да и то — чего в темноте наработаешь. Потому даже отсюда что происходит на месте работ рассмотреть удалось. Увиденное неприятно поразило — пленники вовсю вкапывали колья изгороди и та была готова уже больше чем на половину. Если так будут работать всю ночь, то к утру, пожалуй и закончат. Так что, завтра можно ожидать приступа? Ратьша озвучил вопрос стоящему рядышком Гунчаку.

— Нет, — покачал головой половец. — Вряд ли. Сначала будут разбивать стену пороками. Ворота то ж. Вот когда сделают проломы, тогда уж… А пока тут делать нечего. Можно возвращаться.

Спустились вниз. Ратислав по пути заглянул в осадные клети, пристроенные с внутренней стороны крепостной стены, занятые воинами, нашел воеводу, начальника полутысячи обороняющей воротную башню и ближние к ней прясла. Тот не спал, сидел у очага, глядя на огонь. Ратислав его знал — бывши сотник княжьей дружины Ермил. Было ему лет слегка за тридцать. Большинство воинов Ермила тоже бодрствовали, негромко переговариваясь. Ратьша прислушался. Говорили, все больше, о татарах. Эти вои в сражении не были. Их за засеки не взяли — оставили охранять стольный град. Так себе были вои, что и говорить, небывальцы в основном. Да и доспех с оружием слабоваты. Рассказывали о татарах какие-то страсти. Прикрыв за собой дверь в клеть и встав у порога, Ратислав прислушался к разговору. Свет от очага сюда не доставал, потому воины не обратили на него особого внимания и продолжали внимательно слушать сидевшего в самой середине клети длинного худого воя лет сорока, обросшего жиденькой рыжеватой бороденкой. Язык, впрочем, был у рыжего подвешен хорошо и молотил он им без передыха.

— В главных у этих Гогов-Магогов ходит народ по прозванию мунгалы, — рек воин. — Ох, сильный народ. Пришел он с восточного края земли, подминая под себя и покоряя все народы на пути. Люди у мунгал, как наших два — высокие, сильные. Кони как наших три. Срубишь голову у мунгала, а на ее месте новая вырастает. А все потому, что послал их на наши головы Враг Рода Человеческого и грядет с их приходом конец света…

Дальше Ратьша слушать не стал, подошел к воеводе, встал напротив. Тот с трудом оторвал взгляд от огня, узнал Ратьшу, поднялся на ноги не спеша. Поздоровался. Рыжий примолк. Все воины в клети, те, кто не спал, уставились на воеводу и вид их ему, ох как не понравился: испуганный вид, пришибленный какой-то.

— Ты почему попускаешь такие вот разговоры? — попрекнул он Ермила. — Сам же в битве побывал с монголами, знаешь, что люди они, как люди! Не богатыри, а лошаденки у многих, так и вообще чуть побольше сторожевой собаки!

— Пресекал поначалу, — простуженным голосом ответил Ермил. — Так ведь шепчутся и шепчутся. Страху нагоняют друг на дружку. Потом надоело — рот каждому не заткнешь. Теперь вот сам слушаю, чего еще натреплют. Любопытно даже.

— Любопытно! — взрыкнул Ратислав. — Да они ж завтра, коль начнется приступ у тебя со стены разбегутся! Этого хочешь!?

— Куда ж они денутся? — усмехнулся Ермил. — В город сбегут? Так там их то ж достанут, понимать должны.

— Ох, рано тебя князь-батюшка на воеводы поставил, коль ты таких простых вещей не понимаешь, — убавил голос Ратьша. — Когда же ты видел, чтобы обуянные страхом думали куда бегут и что с ними потом будет? Бегут просто, губя себя и других. Вои твои этим страхом уже заражены. Их от него лечить надо, а ты попустительствуешь!

Ратислав вновь возвысил голос. Ермил опустил голову, видно, поняв, что опростоволосился.

— Ладно, воевода, — слово «воевода» Ратьша произнес с легкой насмешкой. — Будем лечить твоих воев от страха. — Есть в твоем войске бывалые рубаки, или все такие вот как этот? — он кивнул на рыжего краснобая, сейчас испуганно втянувшего голову в плечи.

— С полсотни наберется, — подумав, изрек Ермил.

— Зови. Хватит и полтора десятка. А из вас кто хочет монгольского пардуса за усы подергать? — спросил Ратислав у окружающих его воинов.

К этому времени все спящие проснулись и с интересом прислушивались к словам воеводы степной стражи.

— Много не надо, — продолжил Ратьша. — Тоже с десятка полтора. Что б не думали, что только бывальцы такое могут. Ну! Аль слабы в поджилках стали, рязанцы!

— Ну, такого не дождешься!

С дальнего, слабо освещенного угла к очагу пробрался здоровенный вой, обросший косматой черной бородой с растрепанными длинными, до плеч волосами, стянутыми кожаным ремешком. На вое был надет копытный наборный доспех, видать, доставшийся от далеких предков. За широким поясом простой плотницкий топор на длинном, свежевыструганном топорище. Широкие штаны из домотканины заправлены в поношенные сапоги. Войлочную с меховой опушкой шапку он сжимал в громадном кулаке.

— Бери меня, воевода, — голос его напоминал медвежье рычание. — А то все пятитесь от татар, пятитесь. До стольного града вот уж допятились. Куда дальше? Пора им и укорот давать.

— Молодец! — хлопнул его по плечу Ратислав. Звать как?

— Годеней кличут.

— Молодец, Годеня. Кто еще?

Из сгрудившейся возле очага толпы вышло еще пять человек. Рыжий же болтун забился куда-то в дальние ряды.

— Больше нет желающих. А? Рязанцы? Храбрецы и удальцы. Ведь все на Руси знают: нет воинов лучше рязанских, — продолжал подначивать Ратьша.

Вышло еще трое.

— Девять, — посчитал Ратислав. — Маловато, но…

— Погоди, воевода, — поднял руку косматый Годеня. — Пойду покличу по соседним клетям.

Он вышел на улицу, а Ратьша присел к очагу, протянув к теплу озябшие руки. В клеть заглянул обеспокоенный долгим отсутствием воеводы Первуша. Вошел, подошел к Ратиславу, спросил:

— Когда домой, господин? — народ на улице замерз, тебя дожидаючись.

— Да вишь, дело тут у нас образовалось, — ответил тот.

— Надолго ли?

— Кто знает, может и на всю ночь.

Первуша присвистнул, сказал:

— Так, может, всех сюда позвать? Пусть греются.

Подумав, Ратьша ответил:

— Гунчак, Дарко и княжич с меченошами пускай на место постоя отправляются. Семена отправь за оружием туда же. Для меня, тебя и его самого. Щиты пусть возьмет, луки и каждому по тулу со стрелами. Остальное, вроде, все при нас. И пусть поторопится. Одна нога здесь — другая там.

— Неуж на вылазку? — встревожился Первуша.

— Вылазка не вылазка, а надо татарина потревожить. Что б не слишком вольно себя под стенами чувствовал. Да и защитников города воодушевим маленько, а то что-то закисли. Непорядок.

Глава 21

Семен обернулся быстро. Как раз к тому времени, когда Ратислав осматривал построившихся в ряд охотников. Осмотром остался доволен. Вои казались крепкими, смотрели без страха и заискивания, кто-то даже зло. Но злость, как понял боярин, относилась не к нему, а к татарам, что было хорошо.

— Вот что сделаем, други, — собрав охотников в кучу, начал Ратьша. — По-тихому выйдем тайным ходом в ров. Это тут совсем рядом. Подберемся к нашим, тем, что изгородь строят и бьём татар, тех, что за ними следят. Кто сколько сможет. Кого-то живым оставьте, языками будут. Я со своими меченошами и еще пятью людьми держаться буду чуть позади — стрелами вас прикрывать, так что основную работу делать вам, страх перед татарами прогонять. И из себя и из соратников, тех, что в городе остались. Пока все понятно?

— Понятно, — в разнобой загудели вои.

— Дозволь спросить, боярин, — вперед вышел Годеня. — А возвращаться как будем? Аль все под стеной поляжем, что б храбрость перед своими и татарами показать? Я не боюсь, не думай. Надо, так поляжем, чего уж. Или как?

— Костьми ложиться не станем, — покачал головой Ратислав. — Мечи да топоры наши еще на стенах пригодятся. Умирать станем, если что-то не так пойдет. На войне такое бывает. А уходить будем опять через тайный ход, но по хитрому.

— Это как? — снова Годеня.

— Кроме того, что татар побьём, надо пленников, как можно больше спасти. Для того со стены, с нижнего ее яруса, сбросим веревок побольше. Я уже распорядился. Ермил их, должно, приготовил. На нижнем ярусе стена не слишком высока, сумеют многие влезть. Разве что бабам тяжело будет, ну да со стены им помогут. Ермил еще и узлов на веревках навяжет, что б проще лезть было.

— А мы сами? — задал новый вопрос Годеня. — Прикрывать будем?

— Только какое-то время, — ответил Ратислав. — Небольшое. Потому как татары, мыслю, на шум быстро подскочат, и уж тогда не отмашемся. Уходить будем по сигналу моего рога. Вот такому.

Ратьша снял с пояса сигнальный рог, принесенный ему только что Семеном, и протрубил.

— Запомнили?

Воины закивали.

— Уходить будем опять по тайному ходу, но сделать надо так, чтобы пленники, которых освободим, того не видали. Коль увидят, кинутся толпой. Много их через него не уйдет, а татарам лаз укажут. Придется его обваливать, и уж больше им не воспользуешься. Сами понимаете. Потому…

Ратислав приумолк, чтобы охотники прониклись его словами. Затем продолжил:

— Потому указывайте невольникам веревки на стене. Пусть туда бегут. А как рог мой услышите, сторонкой, бочком, не скопом — по одному стекайтесь в ров к месту лаза. Мы с меченошами, чаю, уже там вас ждать будем. И уж из рва по-тихому тем же путем возвращаемся. Главное — что б невольники, ну и само собой татары вас не засекли. Коль кому вороги будут на пятки наступать, туда бечь и думать не смейте. Или помирайте, где стоите, иль бегите вместе с освобожденными к веревкам, по ним взбирайтесь. Все поняли?

— Поняли, — вновь закивали охотники.

— Начальным у вас будет вот он, — Ратьша показал на Годеню. — Спохватившись, спросил. — В сражении бывал ли?

— Доводилось, — усмехнулся тот.

— Тогда… Да помогут нам боги.

Кто-то закрестился, кто-то осенил себя перуновым знаком, двое, или трое чиркнули по груди знаком Велеса.

— Пошли, — махнул рукой Ратислав и зашагал, держа на Исадскую воротную башню.

Когда проходили мимо нее, увидали у ворот Ермила с десятком воев.

— Веревки приготовил? Людей по стене расставил? — на ходу спросил у него Ратьша.

— Все готово, боярин, — закивал тот. — Люди на местах, веревки готовы.

— Веревки сбросишь, как бой начнется и факелов зажжешь побольше, что б люди увидеть их смогли. А как стрелять татары в них почнут, все погасишь. Ну и в ответ стрелите из всего чего можете.

— Сделаем.

— Смотри у меня, — погрозил Ратислав кулаком воеводе. — Длины у веревок по валу до рва хватит ли?

— Должно хватить.

— Ну-ну…

Прошли Исадские ворота, потом еще саженей пятьдесят вдоль стены. Встали. Здесь их ждали трое. Все из городовой стражи. Один из них сотник.

— Отворили? — спросил у него Ратьша негромко.

— Отворили, боярин. Идите за мной.

Он повел их к ближней осадной клети. Открыл дощатую дверь, вошел. Охотники во главе с Ратиславом двинулись за ним. Ратьша встал внутри клети у входа, еще раз пересчитывая и осматривая своих воинов. Когда уже заходили последние, со стороны башни раздался хруст снега под ногами нескольких бегущих человек. Что еще за напасть! Он выглянул в открытый дверной проем. Под пятном света факела, горящего возле ворот, показались три фигуры в доброй воинской сброе. Мелькнули и снова канули в темноте. Ненадолго. С десяток ударов сердца спустя, из мрака вынырнул запыхавшийся молодой вой, за ним сразу еще двое. Ба! Неужто княжич с меченошами? Так и оказалось.

— Почему, боярин меня с собой на вылазку не взял!? — толком не отдышавшись, попер на Ратислава Андрей. — Батюшка велел все время при тебе быть! И на стене и за стеной!

— Тихо, тихо, воин, — принизив голос, зашипел на него Ратьша. — Прежде всего ты воин и должен подчиняться своему воеводе. То бишь мне. А воевода сказал: ступать к месту постоя. Что не ясно!

В конце своих слов, боярин голос возвысил почти до крика и глянул на неслуха, как он это умел. Но, то ли темно было возле клети, то ли княжич оказался крепок на испуг, только слова воеводы его не проняли.

— Ежели прогонишь, не возьмешь с собой, — свел он брови в одну линию, — пойдем потом, после того, как вы все пройдете. И сотник городовой стражи меня не остановит.

Пожалуй, что и не остановит, подумалось Ратьше. Побоится наследнику возразить сотник. Лучше взять отрока с собой — надежнее будет, чем он сам за стену в пургу полезет. Заблукают, уйдут не туда, пропадут ни за что. Опять же, княжича в сечу он не пустит, оставит при себе, а уйти лазом должны успеть по любому. Решено — княжич и меченоши его идут с ним.

— Ладно, — сказал нехотя с затаенной угрозой в голосе. — Но отцу о таком твоем неподобающем поведении я сообщу.

— Это, пожалуйста, — весело отозвался Андрей. Морщинка над переносицей у него разгладилась, углы рта расползлись в улыбке.

— Рано радуешься, — буркнул недовольно Ратислав. — За мной ступайте.

Он повернулся и двинулся в глубину клети. Княжич и меченоши последовали за ним. У дальней стены клети толпились охотники. Ратьша раздвинул их и оказался возле разверстого в полу отверстия подземного лаза. Тяжеленная толстая крышка сколоченная из дубовых плах лежала поодаль. Боярин подошел к черной пасти лаза, заглянул, посветив отобранным у стражника факелом. Снизу пахнуло сыростью и теплом, особо заметным после вьюжной уличной стужи. Вниз в пасть лаза спускались венцы сруба, в бревна которых были вбиты железные скобы, служащие ступенями. Пять верхних венцов покрывала шуба инея — именно настолько мороз проник вниз в подземелье.

— Позволь мне первому, — подошел к Ратиславу сотник городовой стражи.

— Давай, — отодвинулся чуть в сторону Ратьша.

Сунув в руки одному из сопровождавших его стражей факел и буркнув:

— Потом сбросишь, — он ловко на руках опустил тело в проем лаза, нашарил ногами скобы и начал спускаться, быстро скрывшись во тьме.

Чуть погодя снизу раздалось:

— Бросай!

Стражник аккуратно, древком вниз, бросил факел.

— Давай следующий, — снова подал голос сотник.

Следующим Ратьша решил лезть сам. Закинул за спину небольшой круглый щит, поправил саадак с луком и тул со стрелами. Так же как и сотник стражников на руках опустился в проем лаза, нашарил скобы и начал спускаться. Когда снаружи осталась только голова, приказал, стоящим рядом меченошам:

— Следующие вы. Потом княжич со своими. Дальше все остальные.

Спуск оказался недолгим. Саженей через шесть-семь ноги коснулись вымощенного бревнами пола. Здесь в подземелье и в самом деле было ощутимо теплее, чем даже в клети, не говоря уж об улице. И еще сыро — бревна осклизли от влаги. Ожидающий сотник городовой стражи посторонился, давая пройти дальше по проходу. Сказал:

— На правой стене факел. Засвети от моего, боярин.

Ратислав вышел из пятна света, пошарил по стене, нащупал древко факела, протянул сотнику. Дерюга пропитанная смолой занялась быстро.

— Иди вперед, боярин, пока не упрешься в дверцу. Там жди меня. Надо воям спускающимся место дать. Иди, тут недалече.

Ратислав зашагал вперед. Лаз оказался невысок — голову приходилось пригибать — но довольно широк, двое воинов в полной сброе, пусть и с некоторым трудом, могли в нем разминуться. Потолок через каждые пару саженей подпирали бревна. К нижней их части были привязаны крепкие веревки, которые уходили к самому началу лаза. Нужны они были, для того чтобы выдернуть подпорки в случае обнаружения осадниками потайного хода и завалить лаз. Через два десятка саженей Ратьша уперся в дверцу, так же как и крышка потайного хода набранную из толстых дубовых плах. Запирал ее мощный железный засов. Ратислав остановился и стал поджидать остальных.

Первым до него добрался Первуша. Семен малость поотстал, но вскоре и он оказался рядом. Новоявленный ратьшин меченоша легонько поеживался и поводил шеей. Глаза его тревожно поблескивали в свете пламени факела. Видно было, что Семену малость не по себе в подземелье. Или боится предстоящей схватки? Еще этого не хватало! Но ладно, посмотрим. Следующим прибыл княжич. Этот возбужден и даже весел. С любопытством оглядывается по сторонам. Сразу за ним оба его меченоши. Первым Воеслав, тоже с горящими в предвкушении предстоящего глазами. Вторым… Как же все-таки звать второго меченошу княжича? Нет, не вспомнить. Надо будет переспросить. Второй меченоша большой радости не выказывал. Но сосредоточен, брови нахмурены, губы сжаты в тонкую нить. Может и будет толк от отрока? Потайной ход наполнялся воинами. Скоро стало совсем тесно и душно. К Ратиславу протиснулся сотник стражи. Сказал глухо:

— Все спустились. Можно вылезать наружу.

— Давай, — кивнул Ратьша.

Сотник пролез к дверце, с видимым трудом отодвинул засов, толкнул ее плечом. Дверь не поддалась.

— Примерзла, зараза, — пропыхтел он и толкнул дверь еще раз, сильнее. Та даже не дрогнула.

— А ну дай я спробую, — пролез из толпы охотников Годеня.

Он легонько отодвинул в сторону сотника, примерился и двинул плечом дверь. Та с хрустом распахнулась. Снаружи во вспотевшее уже в духоте лицо ударил свежий морозный воздух и колкий снег.

Годеня вылез наружу. За ним сотник стражников, потом Ратислав с княжичем и всеми меченошами, следом полезли остальные. Охотники оказались в крепостном рву. Ход шел под стеной и здесь заканчивался. Когда выбрался последний воин, сотник аккуратно прикрыл дверцу. Та оказалась сделанной заподлицо с толстыми жердями, которыми были выложены стенки рва, предохраняя их от осыпания. Даже вблизи, зная, что искать, приглядываясь, не в раз разглядишь, что тут начало тайного хода. Глубина рва в этом месте — больше трех саженей, потому выбраться из него не так-то просто. Удостоверившись, что все на месте, Ратьша подошел к наружной стенке рва и помахал воинам на стене факелом. На стене послышалась возня и вскоре в ров полетела шестовая лестница. Немного погодя, вторая. Объяснять, что делать дальше охотникам не понадобилось, они быстренько приставили лестницы к наружной стенке рва и, пропустив вперед Воеводу и княжича с мечниками, полезли следом за ними наверх. Сотник городовой стражи остался возле дверцы. Ждать их возвращения.

Выбравшись из рва, Ратислав со спутниками бегом добрались до первого ряда надолбов, стараясь пригибаться пониже. Здесь остановились, чтобы посмотреть, не заметили ли татары их появления. Но нет, невольники продолжали работать, а монголы-охранники не спеша разъезжать меж ними, иногда хлеща плетками нерадивых. Да и то — редкие факелы на крепостной стене стража погасила и на ее черном фоне, темные фигуры охотников не должны были быть видны. Тем паче место работ освещалось довольно ярко, а глаза человека со света в темноту видят плохо. Ратьша указал на второй ряд надолбов, с некоторым трудом протиснулся меж вкопанных бревен первого ряда и заскользил ногами по свежему снегу дальше. Остановился перед вторым рядом надолбов, присел на корточки, прячась за косо вкопанным бревном. Спустя мгновение, услышал шуршание снега под ногами спутников и их дыхание за спиной.

— Разошлись вправо в лево от меня, — громким шепотом приказал он. — Как махну рукой, нападайте и бейте всех татар, что попадутся под руку. А людям нашим кричите, что б к стене бежали, к веревкам. Далеко к лагерю не уходите и держитесь кучнее. Услышите мой рог, сразу назад. Вы со мной остаетесь, — это уже княжичу и меченошам. — Луки со стрелами, смотрю, прихватили. Молодцы. Прикрывать наших будем.

Княжич и два его меченоши и впрямь имели луки с тулами полными стрел. Видно подсмотрели, что брал с собой Семен во время сборов. Андрей, услышав что в сечу его не пустят, недовольно нахмурился, но спорить не стал, видно решив, что и так сегодня понепокорствовал изрядно.

— За бревнами схоронитесь, — приказал остающимся Ратьша. — И от меня далеко не отходите. Княжич, твое место здесь, — он указал на вкопанное бревно надолба в сажени от себя. — Луком-то пользоваться учили? — подначил.

Андрей недовольно хмыкнул, надел защитную рукавичку на левую руку, достал лук из налучья, наложил стрелу. Ратислав посмотрел вправо-влево. Охотники были готовы. Он поднял правую руку, резко опустил. Воины, протиснувшись между бревен, канули в темноте. До изгороди, которую строил хашар, отсюда было саженей сорок-пятьдесят. Сама изгородь еще не была толком готова — чернела проемами дыр. Найдут местечко охотники, где пролезть. Ратьша приготовил лук к стрельбе, выбрал цель — важного осанистого монгола, едущего шагом на рослом скакуне вдоль строящейся изгороди. Сотник? А может кто и постарше? Он взял поправку на ветер, продолжающий бросать с низких туч клубы снега, прицелился, спустил тетиву. Попал. Куда-то в бок. Расстояние небольшое. Даже если попал в защищенное доспехом место, бронебойная стрела почти наверняка доспех пробьет. Так и оказалось — монгол скрючился на левый бок, в который попала стрела и медленно сполз с седла.

Справа и слева заскрипели сгибаемые луки, защелкали тетивы — начали стрелять меченоши и княжич. Верховых монголов, тех, что были в прямой видимости, повыбили еще до того, как охотники добежали до изгороди. Но, видать имелись там за оградой враги и пешие, поскольку оттуда раздались крики и лязг стали. Ратьша и его соратники встали в рост, высматривая новые цели для своих стрел, но пока таковых видно не было. Вскоре со стороны изгороди показались первые беглецы.

— Сюда! Сюда! — замахал им княжич Андрей.

Ратислав оглянулся на стену. Там как раз разгорались факелы, запаленные стражниками. Кусок нижнего яруса стены со свисающими с него веревками стал хорошо виден. Невольники добрались до надолбов, начали пролезать меж заостренных бревен.

— К свету бегите! — крикнул им на всякий случай Первуша. — Видите, веревки по стене и по валу! По ним полезайте.

Беглецы торопливо кивали и бежали дальше. А шум на месте схватки ширился. Вправо и влево от изгороди. Беглецов становилось все больше. Они уже не успевали все враз пролезать меж бревнами надолбов, подталкивали сзади мешкающих, разбегались вправо-влево, ища свободные проходы.

— Триглав им в печенку, — выругался Ратьша, имея ввиду дерущихся за изгородью охотников. — Расходятся друг от друга. Ну что же ты, Годеня…

— Скачут! — выкрикнул стоящий по левую руку от Ратислава Первуша.

И впрямь — правее со стороны горящего огнями костров татарского стана послышался глухой стук множества копыт.

— Ну, все, хватит, повеселились, — пробормотал Ратьша. — Пора до дома.

Он снял сигнальный рог с пояса, поднес к губам, протрубил раз. Потом еще и еще. Шум сражения начал утихать. То ли всех татар в этом месте побили, то ли, подчиняясь сигналу, начали выходить из схватки. А может и то и другое вместе. Но пока что среди начинающей уже редеть толпы беглецов охотников видно не было. А топот конницы приближался. Ратьша вновь поднял лук. То же сделали его соратники.

К счастью факелы и большие жаровни на подставках, освещающие место работ, во время схватки почти не пострадали и первых всадников, выскочивших из темноты, увидели издалека. Ждать, когда покажется весь отряд не стали. Защелкали тетивы и пятеро передних конных татар вылетели из седел. Уцелевшие схватились за луки, но рязанских стрелков, укрывшихся за бревнами надолбов, они не рассмотрели о открыли стрельбу по бегущим к крепости невольникам. Задние и отставшие начали падать. А охотников так все и не было видно.

— Да что же они! — ударил кулаком по столбу надолба Ратислав. — Чего медлят! Годеня, что б тебя навьи взяли!

Но вот из одного из темнеющих проемов, несколько левее того места, куда врывались спервоначалу охотники, наконец-то, показалась кучка воинов. Человек двенадцать-пятнадцать. Закинув щиты за спины, они во весь дух кинулись к надолбам. Двоих, видно пораненных, тащили под руки. Почти тут же из-за изгороди показался еще отряд. Намного правее. Эти все бежали сами. И тем и другим повезло: татары, увлеченные расстрелом бегущих невольников, заметили их не сразу. Стрелять по ним начали только когда охотники почти добежали до второго ряда надолбов. Беглецов здесь почти не было и тот и другой отряд благополучно успел пролезть меж бревен и укрыться за ними. Тут же охотники взялись за луки и начали отвечать конному татарскому отряду, прикрывая бегство невольников.

Татары уже целиком выехали на освещенное место. Было их около сотни всадников. Поняв, кто явился причиной ночного переполоха, они ударили стрелами по охотникам. Те яростно отвечали. Стрелками они все оказались неплохими, потому хорошо освещенный татарский отряд начал редеть на глазах. Русских же в темноте, да еще и с освещенного места татары почти не видели, так что те укрывшиеся за бревнами надолбов потерь пока не несли. Еще и со стены ударили затинные самострелы… Поняв свою ошибку, татарский сотник что-то протяжно прокричал своим, и находники, развернув лошадей, отступили назад в темноту. Стрелы, впрочем, с их стороны продолжали лететь почти все так же густо. Но и меткости, к счастью, у них не прибавилось. Теперь рязанцам приходилось стрелять тоже наугад. По сути — зря переводить стрелы, которых осталось не так уж и много.

— Кончай стрельбу! — рявкнул во всю глотку Ратислав — далековато от него оказались оба отряда охотников. — Береги стрелы! Ждем, как все наши на стену залезут! Потом уходим!

Он оглянулся в сторону города. Невольники, уже преодолев ближнюю к крепостной стене линию надолбов, прыгали в ров. Кто-то, подобрав на его дне концы веревок, карабкался на обледеневший вал, пара самых шустрых почти добралась до гребня стены. Чуток погодя, можно было начать отступать к первой линии надолбов — нечего ждать, когда сюда подтянутся татарские пешцы. С татарской стороны продолжали лететь стрелы, с глухим стуком втыкаясь в промерзшие бревна и с неприятным посвистом пролетая через проемы меж ними. Ну, пора!

— Отходи-и-им к задним надолбам! — протяжно, поворачивая голову вправо-влево, прокричал Ратьша. — Отходи-и-им!

Потом закинул щит за спину, развернулся и что есть духу, пригибаясь, кинулся к чернеющей на фоне ярко освещенной крепостной стены гребенке надолбов. Добежал благополучно — ни одна стрела даже не зацепила — темно. Укрывшись за бревном, Ратислав осмотрелся. Здесь было посветлее — свет факелов со стены уже доставал досюда. Так, княжич здесь рядом. Первуша тоже рядом у левого бока. Семен слева чуток подальше. Княжичевы меченоши тоже здесь справа от Андрея. Вроде все целы, слава богам! Охотники, кто уже за надолбами, кто подбегает. Отстали четверо, волокущие двоих раненых. Но вот и они протиснулись меж бревнами. На этот раз маленький отряд охотников встал поплотнее — бежали, стараясь держаться ближе к нему — Ратьше.

— Годеня! — крикнул Ратислав. — Живой!?

— Живой, боярин!

Тот оказался саженях в двадцати от воеводы.

— Отправь раненых в город! — приказал Ратьша. — Сами не могут — пошли сопровождающих. Через лаз пусть идут. Только аккуратнее, что б у меня!

— Понял, боярин!

Чуть погодя, в сторону рва отправились все те же четверо, волокущие двоих. Миновали освещенное место благополучно — стрелы со стороны татар стали совсем редкими, да и убойность их на таком расстоянии заметно упала. Невольники к этому времени все попрыгали в ров. Слышно было, как они там топчутся и гомонят, ожидая своей очереди к свисающим со стены веревкам. Факелы на стене погасили — теперь они были ни к чему, даже, скорее, вредили, освещая карабкающихся на стены. Хоть и было до татар далековато, но для бездоспешного человека и стрела на излете весьма опасна.

— Чу! — поднял руку Первуша. — Опять топот у татар. Слышите? Не конница — пешцы идут. И много.

Ратислав напряг слух. Да — слышен топот многих ног. Ежели прямо сейчас полезут сюда, будет плохо — не успеют все освобожденные невольники на стену влезть.

— Первуша, пойди поторопи, — сказал он меченоше.

Тот кивнул и, добежав до рва, спрыгнул вниз. Сразу же оттуда раздался его голос раздающий приказы. А Ратьша впился глазами в темноту за татарской изгородью, откуда продолжали лететь редкие стрелы. Покосился на княжича. Отправить в город, пока не поздно? Так ведь не пойдет, паршивец, можно даже не пытаться — вон, как глазенки азартно блестят. Время шло. У татар больше никакого движения слышно не было, только перестук копыт коней конных стрелков, продолжающих вялый обстрел.

А потом, как-то разом из тьмы хлынули пешие татары. И было их много — несколько сотен, по крайней мере. Они быстро преодолели освещенное факелами и жаровнями место за изгородью, пролезли через дыры в ней и беспорядочной толпой кинулись к крепостной стене.

Такую кучу не удержать, понял Ратислав. Сомнут. Глянул на стену. На стене взревел рог, трубя тревогу. В темноте видно плохо, но можно различить, как по веревкам продолжают лезть полонянники, бабы, в основном. Мужики, слышно, гомонят во рву. У баб лезть по веревкам не получалось — нет привычки, да и ослабли, потому они больше просто вцеплялись в веревки, а воины на стене втягивали их наверх. Ратьше стало ясно, что всем забраться на стену не успеть. Надо было уходить — весь его немалый воинский опыт кричал о том, что три десятка воев на стене будут стоить больше, чем полсотни замученных, избитых невольников. Да еще неизвестно — удастся ли задержать врагов так надолго, чтобы все оставшиеся успели спастись. А охотникам-то не спастись уж точно: с наступающими на пятки преследователями лаз открывать нельзя, а по веревкам забраться, если кому и удастся, то троим-четверым, вряд ли больше. Однако душа воина-защитника не хотела слушаться холодного разума. Остановить такую тьму татар, конечно, не получится, но задержать… Хоть ненадолго… Ладно! Поробуем!

— Бить по пешцам! — крикнул Ратислав и, выпрямившись во весь рост и уже не прячась, начал слать стрелы в бегущих к ним татар, так быстро, как только мог. Его примеру последовали все охотники.

У дальней линии надолбов татары скучились в плотную толпу, не успевая пролезть в щели меж бревнами. В эту толпу и слали стрелы почти не целясь — благо промахнуться было невозможно. Кого-то из татар стрелы настигали, когда они протискивались меж бревен. Такие оставались висеть меж ними, не давая другими идти дальше, потому через надолбы их пока проникло совсем чуть. Правда здесь татары, поняв, что им противостоит серьезный противник, да еще и со стены жалят самострельные стрелы, сбивались в плотный строй, закрывались круглыми металлическими щитами и наступать пока не спешили.

Теперь Ратислав смог их рассмотреть. Это были булгары, видимо насильно пригнанные сюда под Рязань завоевателями. Впрочем, они могли оказаться и воинами булгарских князей, добровольно перешедших на сторону монголов. Гунчак, помнится, рассказывал, что были и такие.

Тем временем, стрел в туле становилось все меньше, а булгар по эту сторону надолбов все больше. Правда, вперед они все еще не двигались, собираясь в ровные ряды. Улетела во врагов последняя стрела. Ратьша пошарил по тулу за спиной в надежде, что осталась еще хоть одна, но нет — все стрелы вышли. Он глянул вправо-влево. У его соратников было то же самое: они засовывали луки в налучья, готовились к рукопашной, перебрасывая щиты на грудь и вытаскивая мечи и топоры. Человек пять только добивали последние стрелы из тулов. Нужно было уходить, тем более, уже почти все вражеские пешцы перебрались через дальние надолбы и ровный строй пока небыстро двинулся в их сторону.

Ратислав вновь глянул на городскую стену позади себя. Бабы, похоже, забрались все. Сейчас по веревкам карабкались мужики. Но внизу во рву все еще слышался гомон и голос Первуши, подгоняющий нерасторопных. Похоже, все равно кому-то не повезет — не успеет. Хотя таких не должно быть слишком много. Все. Уходить надо!

— Уходим! — крикнул он уже вслух, поворачиваясь вправо. — Уходим! — теперь влево. — Уходим лазом! Пошли!

Щит, взятый, было в левую руку, снова за спину, разворот и — ходу! Ходу! Только добежать вначале до того места во рву, где распоряжается Первуша, кликнуть того с собой. Добежал до края рва, заглянул. Много еще народу. Много! Поболее полусотни. Толкутся у ближней к городу стенки рва, гомонят, оглядываются со страхом. Увидели Ратислава, так аж присели — пуганые…

— Первуша, со мной! Быстро! — крикнул.

Первуша оглянулся, понятливо кивнул: бежать к лазу по дну рва — увяжутся полонянники, устроят там кучу-малу. Он подскочил к краю у которого стоял Ратьша, подпрыгнул, уцепился за бревна, подпирающие стенки, подтянулся… Ратислав протянул ему руку, тот дотянулся, ухватился, Ратьша рванул… Уф! Вытянул! Немного помог подоспевший к этому времени Семен. Они уже повернули направо в сторону входа в лаз, когда Ратислав бросил взгляд назад на надолбы и не поверил глазам: там остались трое. Встали у щелей в бревнах, прикрылись щитами, мечи обнажены… Княжич с меченошами, кто же еще!

Сердце защемило. Не было даже злости на глупого мальчишку: во времена оны может, и он Ратислав повел бы себя так же, спасая людей даже ценой собственной жизни, не считая, что выгодно, а что — нет. Но бестолковых глуздырей надо было спасать. Кричать, что б бежали за ними — без толку, не послушает княжич и ближников своих не пустит. Тащить за шкирку? Невместно — урон княжьей чести. А что остается? Ничего больше…

— За мной! — крикнул своим меченошам и кинулся к надолбам, у которых решили встать насмерть парнишки.

На бегу Ратьша оглянулся. К его удивлению кроме Первуши и Семена за ним увязались еще трое охотников, одним из которых оказался Годеня. Видно задержались, решив подождать воеводу. Ратислав подбежал со спины к Андрею. Для уговоров времени уже не оставалось — булгарские ряды пешцов были совсем близко. Он схватил княжича за поясной ремень, вздернул вверх, перекинул через правое плечо и кинулся назад ко рву. Опешивший от такого обращения наследник рязанского престола спервоначалу даже и не сопротивлялся. Взбрыкнул только когда оба оказались уже на краю рва. Но тут Ратьша и сам его опустил на землю, все же продолжая придерживать за пояс. Их тут же окружили, отгораживая от наступающих врагов меченоши и трое охотников.

— Ты…! Ты…! — задохнулся от возмущения Андрей.

— Угомонись, княжич! — рыкнул на него Ратислав. — Умереть еще успеешь. А пока поживи чуток.

— Да ты…! Да я…! — малость сникнув, но все еще продолжал возмущаться Андрей.

— Тихо! — еще раз прикрикнул на него воевода. — Нишкни! Дай подумать!

А подумать было о чем. Булгары уже пролезали через ближнюю линию надолбов. Хорошо хоть опять строились, вперед двигаться не спешили. Да и со стены по ним лупили теперь не только из самострелов, но и из обычных луков. И лупили густо, видно по тревоге все вои поднялись на стену. Однако скоро враги окажутся по эту сторону и тогда… Бежать по краю рва в сторону лаза? На глазах у булгар? Увяжутся, не стерпят! Прыгать в ров и бежать туда же по его дну. Тут уже увяжутся свои и снова лазу конец. Хотя, когда речь идет о спасении жизни наследника… Да пес с ним, с лазом. Значит лучше вниз в ров.

— Прыгай вниз! — подтолкнул Ратислав Андрея к краю рва.

— Не буду! — в голосе княжича слышны были подступившие слезы. Обиды? Злости? Или и того и другого разам? — Не буду прыгать! — уже явственно всхлипнул он. — Людей что? Бросим? — мотнул головой назад.

Вот ведь! Спихнуть упрямца вниз? Высоко если не будет готов к прыжку покалечится, а если совсем не повезет, то и убиться может. Прыгать вместе с ним, опять взвалив на плечо? Тоже плохо — княжич в броне не так уж и легок. Покалечиться можно обоим. Больше Ратьше думать не дали. От строя уже преодолевших вторую линию надолбов булгар в их сторону выгнулась часть первой шеренги, образуя широкий клин со здоровенным облаченным в пластинчатый доспех воине на своем острие. На голове воина островерхий шлем с закрывающей лицо стальной жуткого вида личиной, в руке изогнутый меч. Такие не часто, но встречал Ратислав у ближних телохранителей булгарских князей. Биться им можно было и с коня и в пешем строю. С обоих боков булгарина прикрывали по воину в доспехах попроще, но тоже не из дешевых. С боков от этих и чуть позади — воины, образующие клин, тоже вооруженные, насколько рассмотрел Ратьша, весьма неплохо.

Острие клина метнулось к плотно сбившейся кучке рязанцев, застывших на краю рва. Первым, до кого добрался булгарин в личине, оказался воин из охотников. Был у него простой кожаный доспех и деревянный щит, обтянутый бычьей кожей. В руке — топор. Справа и слева от него тоже охотники, один из которых Годеня. Булгарин оказался невероятно быстр и силен. И хоть охотник, судя по ухваткам, воем был бывалым, продержался он против своего противника совсем чуть. Удар и от подставленного под него щита откалывается верхняя часть, повисая на лоскуте обтяжки. И сразу же, отбив щитом топор, которым рязанец попытался достать булгарина, тот ответным ударом развалил пополам шлем и голову охотника.

Не давая никому опомниться, гигант сделал шаг вперед, распихивая Годеню с товарищем, оставляя их на прикрывающих его с боков воинов. И вот он уже перед Ратиславом, едва только и успевшим вынуть меч из ножен и перекинуть щит на грудь. Впрочем, Ратьша успел еще и отшвырнуть за спину, рыпнувшегося было вперед княжича. Натиск вражеского воина был страшен. Махнув справа налево своим мечом поверх ратьшиного щита, он попытался снести ему голову. Ратислав вовремя отпрянул на шаг назад, уперевшись спиной в щит княжича, попытался достать своим мечом булгарина в бедро. Тот легко отбил удар нижним краем своего щита и тут же ударил им в щит Ратьши, вложив в удар весь свой немалый вес. И лететь бы воеводе от такого удара на дно рва, но тут помог Андрей, упершийся всем телом в свой щит, а щитом в спину Ратислава. Вдвоем булгарина удержать удалось, только попятились оба еще на полшага. Великан вновь взметнул меч над головой, собираясь, должно, разрубить ударом сверху голову Ратьши, так, как он только что сделал это с охотником. Ратислав вскинул вверх щит. Удар! Оковка щита, к счастью, выдержала, но руку удар отсушил, щит бессильно опустился. Торжествующе взревев, булгарин вновь взмахнул мечом, намереваясь развалить русского от плеча до пояса на полы. Щит, чтобы добавить силу удару, он отвел в сторону, открывая грудь и живот…

Ошибся булгарский витязь — нельзя так с ним, Ратиславом. Отсушенная рука — уловка, в порядке рука у Ратьши, а булгарин раскрылся. Чешуйчатые наборные латы хорошо держат удары сверху и прямые удары, а вот если изловчится и нанести колющий удар снизу, попав под нижний край чешуй, тут их можно пробить. Булгарин же в замахе еще и откинулся чуть назад, так, что нижний край чешуй между животом и грудью даже слегка встопорщился. Вот сюда-то и вбил острие своего меча Ратьша, упершись в его навершие левой «отсушенной» рукой, чтобы увеличить силу удара. Меч, шедший вначале туго, внезапно словно провалился в утробу булгарина чуть не до половины. Тот хрипло вскрикнул и согнулся пополам. Ратислав, уперевшись ногой в подставленное оплечье, с трудом выдернул клинок, оттолкнул в сторону упавшее на колени тело врага, издал боевой клич и кинулся на булгарина, бьющегося с Годеней — видно было, что туго тому приходится.

Этот булгарин тоже был укрыт доспехом с макушки до ступней. Вот в незащищенную ступню и уколол острием меча его Ратьша, пробивая плотную кожу сапога. Татарский прихвостень зашипел, невольно опустил щит, пытаясь прикрыть раненую конечность и тут же в левую открывшуюся ключицу ему врубился топор Годени, круша доспех и кости. Кончено и с этим. Вот только третий булгарин, составляющий острие клина успел расправиться со вторым охотником из отряда Годени и насел на Ратислава справа. Покончил с ним боярин быстро. Но и тут помог княжич, все же вылезший у него из-за спины. Все меченоши со своими супротивниками справились самостоятельно. Булгарский клин лишившийся своего острия, да еще и изрядно прореженный стрельбой со стены, отступил к своим.

Булгарские пешцы сбились плотно — плечо к плечу, присели, чтобы полностью укрыться за большими круглыми щитами. Только остроконечные шлемы торчат из-за них. Стрельба из луков им теперь урона почти не наносит. Только стрелы из затинных самострелов прошибают металлические щиты насквозь, пробивают доспехи, вонзаясь в тело, вырывая воинов из плотных рядов. Ряды сразу заполняются, но видно, что чувствуют себя враги сильно неуютно. Но не отступают. Должно, боятся наказания от своих хозяев — монголов.

Ратислав оглянулся. За время скоротечной схватки почти все оставшиеся во рву невольники успели забраться на стену. Осталось человек пять, и десяток карабкался по веревкам.

— Все, княжич, — откашлявшись и сплюнув тягучую слюну, сказал Ратьша Андрею. — Пора уходить. Вишь, спасены смерды твоими стараниями.

Тот тоже посмотрел в ров, на стену. Кивнул.

— Вот теперь можно.

Хотел, видно, сказать веско, но перехваченное напряжением схватки горло подвело — голос дал петуха и он, смутившись, закашлялся. Тоже сплюнул на снег досадливо. Ратьша ободряюще похлопал Андрея по плечу, подтолкнул к краю рва.

— Прыгай. Ты первый, мы за тобой. Ну же, не мешкай.

Андрей кивнул, примерился и махнул на дно рва. Не упал, удержался на ногах. Остальные горохом посыпались следом. Прихватили с собой и убитых — не дело бросать родовичей на прокорм воронью, коль можно забрать. Из полоняников во рву, уже никого не осталось — последние мужики из бывших невольников переваливали гребень нижнего яруса стены.

— Лазом, или на стену? — спросил у Ратьши оказавшийся рядом Годеня.

Вопрос… Идти к лазу, булгары могут в любое мгновение кинуться в след, заметят, а если поторопятся, то и побить могут кого-то — быстро через узкий проход всем не пройти. Хотя, булгарам, вроде, пока не до того, коль порушат строй, здорово их проредят стрелки со стены. И все же… Пока до лаза доберутся, пока все пройдут в него. Опять же, мертвых соратников через проход тащить не больно удобно. А веревки на стене, вот они. Забраться на три сажени первого ее яруса для подготовленного воя раз плюнуть. Правда надо еще вылезти из рва и преодолеть обледеневший вал. Ну да ничего. Луков у булгар нет, а из-за изгороди, сооружаемой осадниками, стрельбу пока не ведут. Видно все еще никак не очухается татарва.

— На стену, — решился Ратислав. И крикнул наверх. — Посматривайте! Мы лезем!

— Добро! — отозвались со стены.

— Мертвых привяжите. Пусть тащат, — это уже своим.

Меченоши и Годеня занялись мертвецами, а Ратислав приказал топчущемуся рядом Андрею:

— Княжич, пошел наверх!

— А вы?! — возмутился Андрей.

— Мы сразу за тобой. Ну же! Не тяни!

Тот кивнул, закинул за спину щит и, поплевав на ладони, начал быстро карабкаться по веревке. Выбрался из рва, поднялся, скользя ногами по льду, на вал, начал взбираться на первый ярус стены. Оттуда раздался предостерегающий крик, чаще защелкали тетивы. Что там, триглав его возьми! Еще и не видно отсюда со дна рва ничего! Булгары зашевелились? Привязанных к веревкам побитых охотников уже втягивали наверх.

— Всем на стену! Быстро! — приказал Ратислав.

Веревок хватало на всех и уговаривать никого не пришлось. Охотники начали выбираться изо рва. Ратислав чуть помедлил, осматриваясь по сторонам: не забыли ли чего, или кого. Вроде все чисто. Он тоже закинул щит на спину, схватил ближайшую веревку и полез следом за своими людьми. Понял он свою ошибку, едва выбравшись к подошве вала: очухались-таки татары за изгородью, взялись за луки, проклятые. Запели вокруг Ратьши стрелы, стали, с хрустом пробивая лед, втыкаться в откос вала, вдоль которого он как раз поднимался. Несколько с глухим стуком воткнулись в щит, пара ударила в кольчужную юбку, прикрывающую бедра и повисли на ней, застряв в кольцах, одна со звоном ударила по шлему. Не пробила, слава богам. Со стены татарам отвечали. Звонко щелкали тетивы обычных луков, глуше, но с протяжным гудением затинных самострелов. Если бы не стрельба со стены, охотников уже давно бы утыкали стрелами, а так татарам не давали толком прицелиться.

Но вот в кого-то все же попали. Наверху у самого подножия стены послышался вскрик. Ратислав поднял голову, пытаясь разглядеть, в кого угодила стрела. Не в княжича — тот уже перевалил через гребень. И не в Годеню — у этого доспех темный. На веревке выгнулся, поймав в незакрытую щитом часть спины, кто-то из меченош, блестя в свете факелов серебром кольчуги. Со стены стали быстро подтягивать веревку, на которой повис подстреленный. Не успели. Правая рука, которой еще продолжал цепляться за веревку воин, разжалась и он заскользил вниз по обледеневшему склону вала. Падал меченоша сажени на полторы правее Ратьши. Не задумываясь, он, опершись ногой о неровность наледи, толкнулся вправо и успел перехватить раненого, зацепив того за оплечье. Теперь на одной руке с тяжелой ношей влезть на стену самому нечего было и думать.

— Тяните! — прохрипел Ратислав, вскинув лицо вверх.

Со стены потянули. Не так, правда, быстро, как хотелось. А стрелы продолжали лететь. Теперь только в Ратислава и раненого, подхваченного им — остальные охотники уже были на стене, укрывшись за заборолами. Кто хоть это? Он всмотрелся в запрокинувшееся бледное пятно лица. Семен… Не повезло парню. Пока их подтащили к гребню стены, в Ратьшу угодило еще с пяток стрел. Щит и доспех выдержали, ни одна из стрел не достала до тела. А вот Семену не повезло — еще одна стрела пробила ему кольчугу на спине — щит ее почти не прикрывал, сбился в сторону. Наверху у самых заборол Ратислав, собрав последние силы, вздернул тело меченоши повыше. Несколько рук подхватили его и втянули в одну из бойниц. Кто-то помог перевалить через стену и Ратьше.

Какое-то время он, усевшись на настил и прижавшись спиной к частоколу стены, просто дышал обжигающим морозным воздухом. Отдышался, поднялся на ноги. Пригибаясь, — в бойницы, посвистывая, залетали монгольские стрелы — добрался до лежащего неподалеку Семена, вокруг которого сгрудились участники вылазки и несколько воинов со стены. Растолкав зевак, склонился над недавно обретенным меченошей. Тот отходил — хрипя, брызгал изо рта пенящейся кровью и выдувал носом красные пузыри. Пальцы, ломая ногти, скребли по настилу пола, ноги выбивали пятками частую дробь. Мучился не долго. Грудь в последний раз вздыбилась, потом медленно опустилась, с хрипом выпуская воздух, пальцы на руках скрючились и замерли, ноги, вроде как облегченно, вытянулись.

Все. Нет больше Семена. Никому не расскажет воин о том, что заходил воевода Ратислав в покои княжны. От того, что пришла такая мысль, тошно стало на душе. Выпрямился Ратьша, провел рукой по лицу, словно смахивая мерзкую липкую паутину. Да, не взял бы с собой тогда Семена, наверное, жив бы тот был. А, может, и хотел вот такого? Самое поганое, что, наверное, так оно и есть. Ну, может, не хотел осознанно, но где-то в глубине души… Ну да сделанного не воротишь. Опять же, не сегодня убили бы гридня, так завтра, или послезавтра. А коль падет стольный град, так все там будут. Успокоив чуток такими рассуждениями проснувшуюся совесть, Ратислав глянул на стоящего поблизости Годеню, сказал ему:

— Отнесете павших в скудельницу. Утром попа позовите. Вроде был Семен добрым христианином.

— Сделаем, боярин, — кивнул тот.

Надо было еще что-то сказать воинам, собравшимся на стене. Не зря же затевалась вся эта вылазка, не зря погибли те, кто погиб. Говорить не хотелось, но — надо. Надо! Ратьша кашлянул, прочищая горло. Сказал хрипловато и не слишком громко:

— Видите, можно их бить! Не о двух головах и помирают так же легко, как и все люди.

Возвысил голос, так что все, кто еще продолжал слать через бойницы стрелы, опустили луки, повернулись к нему.

— Не зря сходили за стену! Видите: полон отбили, ворогов побили едва не с сотню! — Тут Ратислав, скорее всего, преувеличил, но для пользы дела — можно. — Своих потеряли всего нескольких. Так вечная им слава и память!

Все, больше слова не шли. Тогда он выдернул из ножен меч, вскинул его над головой острием в темное небо, выкрикнул-выдохнул:

— Слава Перуну-Громовержцу!

— Слава! Слава! — отозвались на всех трех ярусах стены.

— Пошли, — устало махнул он рукой княжичу и меченошам, когда славословия Перуну затихли. Домой. Отдохнуть надо.

Двинулся по стене к ближайшей дверце, ведущей на второй ярус. Меченоши последовали за ним. Княжич Андрей тоже. Видно хватило парнишке приключений на сегодня. Поднявшись на второй ярус, Ратьша, сторожась, выглянул в бойницу. Булгарский отряд, преследовавший их до самого рва, уходил за надолбы. Уходили грамотно с задних рядов под прикрытием передних. Потерь несли совсем мало. Но и обстрел со стены ослаб — видно кто-то из начальных людей приказал поберечь стрелы.

Глава 22

Вернувшись на занятый отрядом Ратьши купеческий двор, повечеряли и сразу полегли спать. Гунчак уже спал в своей каморке. Или притворялся, что спал — шумели, все же, при возвращении изрядно. Так ли, иначе, но встречать не вышел. Обиделся, что не взяли на вылазку? Или, в самом деле спал? Разбираться не хотелось. Бог с ним. Коль и обиделся — переживет. Первуша улегся на одном из двух лежаков, приготовленных для него и Семена. Пока взбивал сено в лежаке, все косился на лежак семенов. Перед тем, как улечься, спросил:

— Боярин, можно уберу его завтра?

— Убери, — буркнул Ратислав.

Снова ворохнулась внутри совесть. Скрипнул зубами — не к месту и не ко времени. Как ворога отобьем, так будем совестью мучится. Вроде утихла совесть, но все равно уснул не сразу. Лежал на ложе и слушал, как гомонят за дощатой стеной княжич со своими меченошами, переживая свои приключения во время вылазки. А Первуша, чистая душа, только улегся — сразу засопел. Вскоре угомонились и юнцы за стенкой. Ратислав еще ворочался и после этого какое-то время. Но, наконец, усталость взяла свое — уснул и он.

Проснулись поздно — сквозь забранное слюдой оконце (богат, все ж был купчина!) в ратьшину каморку сочился неяркий свет начинающегося серого зимнего дня. Первуша, как обычно, встал раньше и уже подсуетился с завтраком. Поснедали и сразу двинулись к напольной стене города. Ехали верхом. К утру погода не улучшилась. По небу ползли низкие свинцовые облака, сыпавшие на город и окрестности жесткую снежную крупу. Подхваченная ветром, она больно секла лицо.

Добрались до стены. Опять до Исадских ворот. Поднялись на стену, глянули наружу. Ратислав был неприятно поражен, насколько много успели сделать невольники за остаток ночи и утро. Изгородь была полностью готова. Никаких незаделанных прорех. Сейчас хашар был занят сооружением плоских земляных насыпей сразу за частоколом.

— Что это они делают такое? — мрачно поинтересовался Ратьша у стоящего рядом Гунчука.

— Будут на них пороки ставить, — не сразу отозвался хан. — Место им нужно совсем ровное, да и камни дальше лететь будут, если поставить пороки повыше.

— Их что ли вон там чуть подалее собирают?

— Их, — кивнул Гунчак. — Железные приспособы и прочее монголы с собой в обозе возят, а деревянные делают на месте.

— А вон и камни везут, — указал, протянув руку, княжич Андрей.

И в самом деле с левого дальнего конца татарского стана двигалась вереница больших повозок со сплошными деревянными колесами выше человеческого роста. В них виднелись припорошенные снегом большие глыбы ломанного белого камня. Часть повозок уже добралась до возводимых насыпей. Их облепили невольники, сгружающие камни на снег.

— Долго они собирать пороки будут?

— К вечеру управятся, — подумав, сказал Гунчак. — Но потом еще их устанавливать, ровнять, отлаживать. Это не быстро. Наверное, всю ночь провозятся. Так что обстрел начнут скорее всего утром, как развиднеется.

— Понятно… — почесал бороду Ратислав. — И сильно бьют? Пороки эти.

— Сильно. Видишь, камешки какие разгружают. По четыре-шесть человек с каждым возятся.

— Да. Пудов на семь, если не на восемь каждый, — согласился Ратьша. — И что, добросят пороки такие махины до стены?

— Добросят, — кивнул половец. — А надо будет, и через стену перебросят.

— А это к чему?

— Ну, камни-то за стену и впрямь кидать вряд ли будут — что за радость им порушить дом другой в городе. А вот зажигательные снаряды могут. Что б пожары вызвать, народ от стены для тушения отвлечь.

И так не слишком веселый Ратислав помрачнел еще больше. Помолчав, спросил хана:

— И как против них бороться? Против пороков этих.

Гунчак снял с головы шлем вместе с подшлемником, почесал ежик давно не бритых с изрядной проседью волос на макушке. Ветер бросил ему в лицо горсть жесткой крупы из ближней бойницы. Припорошил волосы. Он торопливо нахлобучил шлем, поежился, ответил:

— Хорошо помогают пороки, установленные на стенах. Только у вас таких нет. Затинные самострелы до них, конечно, добьют, но кидани, что управляются с пороками закроются передвижными деревянными щитами и большого толку от самострелов не будет. — Гунчак помолчал. Продолжил. — Остается вылазка. Добраться до пороков, посечь их, пожечь. Но это сложно и принесет много потерь — придется под обстрелом прорываться через свои же надолбы, татарский частокол…

Ратислав представил такую вылазку. Когда татары будут их ждать. Пусть даже это будет и ночью. Поежился в свою очередь. Как только что Гунчак от холода. Постояли еще немного, посмотрели на татарский стан, кишащий людьми, точно растревоженный муравейник, звучащий людскими голосами, ревом животных, скрипом тележных колес.

Потом глубоко задумавшийся Ратьша повернулся и двинулся вправо по стене. Княжич, половецкий хан и меченоши последовали за ним. Воевода степной стражи шел по стене, время от времени, поглядывая наружу. Часто стоящие стражники при его появлении легонько кланялись. Ратислав кивал в ответ.

Подготовка к обстрелу города шла на протяжении всей напольной части крепостной стены. Ратьша прикинул количество готовящихся насыпей для метательных устройств. Получалось поболее двух десятков. Так дошли до Ряжских ворот. И здесь происходило все то же самое — плотный частокол для прикрытия вражеских стрельцов и невольники, трудящиеся над насыпями для пороков.

Осажденные тоже готовились к обороне. На стены несли связки стрел для луков и затинных самострелов, складывали в горки камни для сбрасывания на головы врагов и ломания осадных лестниц, налаживали блоки и канаты для подъема на стены ведер с кипятком и расплавленной смолой, котлы с тем и другим уже грелись на крышах осадных клетей, прикрытых от огня дерном. Боевой запас на стены подтаскивали смерды-беженцы из окрестных сел и деревень, с котлами возились их дочери и жены. Воинов на стенах пока было немного — признаков подготовки штурма не заметно, так чего их зря томить-морозить, пусть сидят в тепле, берегут силы для боя.

Постояли на боевой площадке башни Ряжских ворот, посмотрели на суету под стенами. Снова спустились в боевой ход, дошли до места, где стена поворачивала вправо в сторону Оки. Внизу под стеной тянулась узкая полоса дворов Южного Предградия. За строениями раскинулась длинная глубокая ложбина Черного оврага. Правда, сейчас он никак не соответствовал этому своему названию, белея заснеженными склонами. В Предградии тоже царила суета: невольники разбирали избы и дворовые постройки для нужд вражьего войска. Многие из осадной толпы трудились у самой подошвы крепостного вала. Тут же вдоль вала было накидано несколько десятков трупов, утыканных стрелами — тех, кто пытался бежать, пытаясь взобраться на вал и стену. Веревки со стены продолжали свисать, но на них уже никто из невольников не обращал внимания. Видимо трупы тех, кто пытался по ним взобраться, отбивали охоту испытывать удачу.

Ратислав поискал взглядом татар, присматривающих за пленниками и упражнявшихся в стрельбе по ним. Нашел. Те рассыпались на дальнем от стены краю Предградия у самого обрыва Черного оврага. Пешие. Прикрываясь за заборами и строениями, они вели вялую перестрелку с рязанскими воинами на стене, не забывая угрожающе покрикивать на работников хашара. Тех же, судя по всему, охватило тупое безразличие обреченных. Работали и даже двигались они с трудом — сказались тяжелый вчерашний день и нынешняя бессонная ночь на крепком морозе, почти без еды и обогрева.

На противоположном склоне Черного оврага уже возвышался частокол, но насыпей для пороков не делали. Понятно — место для штурма не слишком удобное. Лучше приступать к городу с напольной стороны, пусть даже там и валы, и стены гораздо более мощные.

Двинулись дальше. Скоро стена пошла вниз, следуя понижению местности и отступая подальше от оврага. Местами спуск был настолько крут, что боевой ход перемежался ступенями. Дошли до захаба южных ворот, пробрались в его внешнюю башню, поднялись на боевую площадку. Здесь была самая низкая часть городских укреплений. Южные врата стояли почти вровень с окским берегом, разве чуть повыше, но подъем был плавным, малозаметным. Ворота предназначались для торговых гостей, прибывающих на лодьях по Оке. К ним вела мощеная бревнами дорога, начинающаяся от торговых причалов. Подход к башне и участку стены прикрывался рвом, углубленным и приведенным в порядок перед самой осадой. Мост через ров разобран. Еще и два ряда надолбов, как в напольной части крепости, прикрывают ворота. Монгольский частокол имелся и здесь. Продолжался он, насколько было видно, и по побережью Оки через весь Подол. Дворы в Подоле уже разобраны по большей части и продолжают разбираться. Судя по всему, частокол сооружен уже вокруг всего града. Что называется, мышь не выскочит.

Напротив ворот за частоколом невольники сооружают три плоских насыпи. Похоже, и здесь татары собираются устанавливать пороки. Ну, так место для штурма вполне подходящее. Чуть подальше насыпей собирают какое-то сооружение с двускатной крышей.

— Таран, — подсказал Гунчак.

— Понятно… — кивнул Ратислав. — А как они думают на приступ идти? — спросил, помолчав. — Свой же частокол рушить будут?

— Нет, — покачал головой хан. — Частокол у них устроен хитро: в нужных местах колья не вкопаны, а скреплены поперечными бревнами и стоят на маленьких колесиках, или полозьях, если зима. Пока идет обстрел из пороков и проходы не нужны, эти врата крепят с обеих сторон к частоколу и укрепляют еще кольями изнутри. Как только начинается приступ, колья убираются и врата открывают.

— Все продумали, поганые, — встрял в разговор княжич Андрей.

— Ну, то не они, — повернулся к нему Гунчак. — То придумали богдийцы в незапамятные времена. Монголы только переняли их придумку.

Княжич кивнул: понятно, мол.

— Зря не проследили в каких местах эти самые проходы татары устроили. Понятно бы было, где они приступ готовят, да и для вылазки это можно было использовать, — подосадовал Ратьша. — Чего ж ты раньше не сказал!

Гунчак виновато пожал плечами.

— Не подумал, что важно. Да и делают проходы они в темное время, вряд ли бы углядели.

— А так их отличить от частокола можно?

— Вряд ли: крепеж и колья с той стороны. Летом еще, наверное, можно было бы рассмотреть, если к нижней части приглядеться — колья-то не вкопаны. А сейчас — снегом низы присыпали, не поймешь, вкопаны колья, или нет.

Ратьша досадливо крякнул, дернул запорошенную снегом бородку. Буркнул недовольно:

— Ладно, пошли дальше.

Двинулись от Южных ворот по Оковской стене. Теперь стена поднималась круто вверх. Опять пошли ступени по боевому ходу. Двигались ходко, запыхались, пока добрались до самой высокой части городской стены — дозорной башни. Подниматься на нее не стали: чего там нового с нее увидишь — обложили стольный град со всех сторон.

Теперь шли по участку стены идущей по гребню Окского откоса. Стражники здесь стояли гораздо реже, чем на напольной части стены. Да и то — идти на приступ со стороны высоченного, крутого, обледеневшего откоса решится только безумец.

Снег прекратился. Тучи потеряли свинцовую налитость, приобретя молочную белизну. Но небо закрывали все еще плотно, только поднялись повыше и приобрели четкие очертания нижних краев. Ветер же наоборот усилился, завывая голодным волком в бойницах.

Между Борисоглебскими и Оковскими воротами Ратислав остановился, выглянул наружу, обозревая Оку и заокские леса, хорошо видные отсюда с верхотуры. Спутники его остановились, держась чуть позади. Княжич тоже, было, высунулся из бойницы.

— Куда выставился! — одернул его Ратьша. — Стрелу поймать хочешь?

До частокола, построенного за ночь хашаром на Подоле у самого берега реки было далековато, да и стрелять вверх на такую высоту очень непросто, а уж попасть… Но береженого Бог бережет. Княжич послушался, хоть и поморщившись недовольно.

За Окой татары тоже понаставили палаток и шатров. Хоть и было их не в пример меньше, чем в основном стане и стояли они не сплошняком, а куренями. Над шатрами поднимались дымы, которые подхватывал ветер и растрепывал о голые кроны деревьев Заочья. По льду реки неторопливо перемещались разъезды легкой конницы. Было этих разъездов десятка два, два с половиной. За частоколом, вкопанном с небольшим наклоном в сторону Оки, чтобы можно было укрываться за ним от стрел, летящих сверху со стены и откоса, мелькали фигурки татарских воинов. Самих монголов, или кого-то из союзников, не понять. Было их не слишком много. Некоторые постреливали, но только в ответ на стрелы, летящие сверху. Защитники, впрочем, тоже слали стрелы вниз не часто.

Один из стражей, оказавшийся рядом с Ратиславом, то ли просто из удали, то ли, чтобы показать старание перед воеводой, высунулся в бойницу, натянул лук и пустил стрелу. Ратьша проследил ее полет. Мимо!

— Дай мне, — раздался гортанный голос Гунчака. — Попробую.

Стражник глянул на Ратислава. Тот разрешающе кивнул. Гунчак принял из рук воина лук, попробовал его на изгиб, пробежал пальцами по рогам, провел большим и указательным по тетиве. Скинул шлем с подшлемником, подал Первуше.

— Подержи.

Вытащил из большого тула прислоненного к стене стрелу, осмотрел — не понравилась. Сунул обратно, вынул другую. Эта подошла. Облизнул палец, выставил наружу в бойницу, оценивая силу и направление ветра. Хмыкнул неопределенно. Потом осторожно выглянул наружу сам. Ветер взъерошил его короткие волосы, бросил в лицо горсть мелкого снега, сдутого с крыши стены. Гунчак даже не поморщился. Лицо его приняло сосредоточенное выражение: степняк искал добычу. Ратьша тоже аккуратненько выглянул в бойницу, с интересом следя за действиями половецкого хана.

Ждать пришлось недолго. Щелкнула тетива и стрела, мелькнув пестрым оперением, порхнула вниз. Есть! Попал степной бродяга! Один из татарских воинов, имевших неосторожность показать из-за частокола голову, пошатнулся, упал набок, посучил какое-то время ногами и замер. Сразу же несколько стрел взмыли снизу в ответ. Ратислав и Гунчак укрылись за заборолами. Пара стрел с глухим стуком воткнулись в стену возле бойниц, откуда выглядывали воевода и хан. Одна влетела в бойницу, воткнулась в противоположную стену боевого хода, задрожала, вроде как досадуя на промах. Стражник, получивший свой лук обратно, выдернул татарскую стрелу и хозяйственно засунул ее в тул к своим стрелам.

— Хороший выстрел, — похвалил степняка Ратислав.

Княжич и его меченоши смотрели на Гунчака с нескрываемым восторгом. Первуша тоже одобряюще кивнул. Гунчак самодовольно усмехнулся, напялил шлем на голову, заложил большие пальцы рук за широкий узорчатый пояс, гордясь.

— Молодец, молодец, — повторил Ратьша. Выглянул осторожно из бойницы. Сказал. — Ладно, пошли. Надо до князя дойти. Узнать новости.

Добравшись до башни Оковских ворот, спустились в город, пересекли торговую площадь, двинулись в сторону княжьего двора. Если у самой крепостной стены и вблизи осадных клетей, тянущихся с ее внутренней стороны, было довольно оживленно — менялись стражи на стене, смерды из беженцев подносили боезапас, бабы жгли костры для кипятка и смолы, а заодно готовили еду для домочадцев, бегали неугомонные ребятишки, — то подальше в самом городе народу на улицах имелось совсем чуть. Город словно затаился в ожидании вражьего приступа. Редкие встречные прохожие с тревогой и надежной вглядывались в лица Ратислава и его спутников — как там за стенами, как силен супротивник, выдюжим ли? Княжича в лицо знали все горожане, Ратьшу многие. Оттого и вглядывались в них, пытались понять, что грядет впереди… Неуютно было Ратиславу под этими взглядами, отворачивался, хмурясь. А Андрей ничего, улыбался. С парой-тройкой девиц, из боярышень, судя по одежде, перекинулся шутками. Неуж и впрямь не понимает, что грозит городу? Может и так… Дошли до великокняжьего двора. Судя по выезжающим из его врат гонцам и снующей меж дворовыми строениями прислугой, Юрий Ингоревич был здесь.

— Сходите в грдницу поснедайте, — распорядился Ратислав, а сам зашагал к крыльцу княжеского терема.

Позади послышался звук быстрых шагов и с ним поравнялся Гунчак.

— Позволишь с тобой? — спросил.

— Коли князь не прогонит… — памятуя удачный выстрел половецкого хана, Ратьша был настроен к тому благодушно.

Гунчак шумно вздохнул и пошел рядом с воеводой. Поднялись на крыльцо, кивнув начальнику охранного десятка, караулившего вход, минуя коридоры и лестницы, добрались до княжьих покоев. Здесь, похоже, только закончился совет: из дверей выходило десятка полтора вятших людей. Кто просто кивнул Ратиславу, кто поздравствовался, но поприветствовали его все. Пропустив выходящих, вошли в покои. На воеводу и хана пахнуло застоялым теплом, запахом масла горящих светочей и горячего сбитня. За столом, в центре которого стояла объемистая серебряная корчага с питьем, восседал Великий князь. Рядом тысяцкий Будимир. Больше в покоях никого не было, если не считать пары теремных девок, убирающих со стола пустые чаши и тарелки с заедками.

— А, Ратьша! — в голосе князя слышалась неподдельная радость. — Проходи, хоробр! Говорят, ночью на вылазку ходил, изрядно татар потрепал, полон отбил. Проходи, садись, рассказывай, как дело было.

На Гунчака Юрий Ингоревич особого внимания не обратил. Кивнул только легонько в ответ на его поясной поклон.

— Дозволишь тоже присесть, Великий князь? — с плохо скрытой обидой в голосе спросил половец.

— И ты садись, хан, — без особой теплоты ответил ему Юрий. — Садись, угощайся.

Гунчак присел, не чинясь, налил себе сбитня в чистую чашу, только что принесенную теремными девками, пригубил, крякнул довольно — видно хорошо пошло горячее питье с мороза. Ратислав же сам наливать не стал, дождался, когда ему нальют — положение обязывало. Погрел сначала руки о теплые стенки серебряной чаши, раздувая ноздри, вдохнул терпкий запах, и только потом глотнул. И впрямь, хорошо пошел сбитень с морозца, сразу согрел сжавшиеся в ком потроха! Не спеша, но и не слишком медля — князь с тысяцким ждут — выцедил питье. Отставил чашу, тут же наполненную девкой вновь, откашлялся и сказал:

— Правда. Ходили в эту ночь за стену.

— С кем ходил? В какой силе?

— С ближниками своими да охотниками из стражи и ополчения.

— Что и княжича с собой потащил? — на только что довольное, веселое даже лицо Юрия Ингоревича словно набежала туча. Глаза недобро блеснули. Показалось ли, нет Ратиславу — что-то жуткое, затмившее тогда после приграничной битвы разум князя снова глянуло на него через черные его зрачки.

— Тащить не тащил, — словно и, не заметив ничего, спокойно ответил Ратьша. — Сам пошел.

— А ты и позволил? — повысил голос Юрий. — Аль не помнишь, о чем с тобой сговаривались!

— А попробуй не позволь! — тоже возвысил голос Ратислав. — Разве переупрямишь такого! Да еще и смел без меры. И, кстати, показал себя достойно. В отца, видно, пошел.

Редко кто может устоять перед лестью. Не был исключением и Юрий Ингоревич.

— Достойно, говоришь, показал себя, — проворчал он, успокаиваясь. — Но смотри у меня, что б больше никаких вылазок с ним.

— Ладно, княже, как соберусь, пришлю его к тебе, будешь сам его держать, ибо никто другой не удержит.

— Ладно, не журись, — опять придя в благодушное настроение, произнес князь. — Ну, давай рассказывай, как все было.

Ратислав не спеша, в подробностях рассказал о ночной вылазке. Юрий Ингоревич часто перебивал, переспрашивал, уточнял, довольно улыбался. Будимир слушал молча. Только время от времени одобрительно крякал в скомканную в кулаке бороду.

— Так, значит, своих всего нескольких потеряли? — переспросил в самом конце рассказа Великий князь.

— Да, княже.

— И полона отбили едва не сотню?

— Где-то так.

— А татарвы посекли сотню не меньше?

— И это так, княже.

— Ой, привираешь, небось, воевода!

— Ежели и привираю, так самую малость, — засмеялся Ратьша.

— Ну, молодцы, — отсмеявшись вместе с ним, промолвил Великий князь. — А, главное, показали, что бить их можно! Молодцы.

Ратислав скромно пожал плечами и отхлебнул сбитня. Потянулся к сдобному калачу.

— Ну а ты, хан, тоже за стену с воеводой хаживал, аль как? — обратился Юрий к Гунчаку.

Тот, только что отхлебнувший из чаши, запивая сдобу, аж подавился. Раскашлялся. Откашлявшись, сиплым еще голосом пожаловался:

— Так не взял меня с собой воевода. Счел недостойным такого подвига должно быть.

— Не взял, аль сам не пошел? — этот вопрос князь обратил к Ратиславу.

Тот тоже едва не подавился — не ожидал, что Юрий устроит разбирательство. Шумно сглотнул полу пережеванный кусок калача, перхнул, прочищая горло, ответил:

— Я не взял, княже.

— Что так?

— Береженого бог бережет, — усмехнулся Ратша. Быстро погасил улыбку, добавил. — Хоть, может, зря не взял. Сегодня, когда на стену ходили, на подоле хан с первой стрелы татарина за изгородью достал.

Сказал и глянул на Гунчака. Потом на князя. Губы Гунчака тронула довольная улыбка, на высоких скулах заиграл румянец. Юрий с оценивающим прищуром посмотрел на хана, отвел взгляд, сказал:

— Что ж, молодец, хан. Оправдываешь доверие. Может, хорошо я сделал, что не вздернул, когда тебя связанным из степи приволокли.

Улыбка Гунчака стала кривой, а румянец стал гуще, темнее. Не по нраву пришлись бывшему вольному хану слова русского князя. Однако обиду проглотил, кивнул едва заметно, то ли благодаря, что не вздернули, то ли отвечая на похвалу. Посидели еще немного. Обсудили еще раз расстановку сил на стенах, посетовали, что трудно будет бороться с пороками татарскими. На сем расстались. Вышли из покоев все вместе. Князь с тысяцким отправились на обход стен, а воевода с ханом в сторону гридницы, поснедать — княжескими заедками только чуток червяка заморили.

Поели быстро, но плотно — сразу после обеда опять собрались на стену, а как там сложится, когда придется поесть снова, кто знает… Вышли во двор. Короткий зимний день подходил к концу, а плотные тяжелые облака, сплошь затянувшие небо, не давали толком пробиться живительным лучам Ярила-солнца. Потому уже наступали ранние сумерки. Хорошо мороз ослаб, да и ветер почти стих. Снег сыпать тоже перестал. От главного крыльца княжьего терема, увидев выходящих из гридницы Ратьшу и Гунчака, к ним направились княжич с меченошами и Первуша.

— Куда сейчас, воевода? — подойдя, поинтересовался Андрей.

— На стену, куда ж еще, — повел плечами Ратислав. — На напольную сторону.

Сели в седла, тронулись, не спеша, к воротам. Ратьша посмотрел под крышу терема, где поблескивало слюдой небольшое окошко Евпраксиевой горенки. Показалось? Нет — в окошке было видно лицо. Чье, не рассмотреть, но хотелось верить, что ее — Евпраксии. Кивнул, головой в тяжелом шлеме, не слишком надеясь на ответ. Но… Показалось, или и в самом деле, та, что смотрела сейчас в окошко, кивнула. Ратьша почувствовал, что губы сами расползаются в глупой счастливой улыбке.

Смеркалось быстро, на глазах. Когда подъехали и взобрались на боевую площадку башни Ряжских ворот, почти стемнело. Но татарский стан, освещенный пламенем множества костров, видно было хорошо. Хорошо были видны и пороки, которые уже вовсю устанавливали на сооруженные за день земляные насыпи — места работ освещались кострами, факелами и жаровнями. Хашар в установке и сборке пороков не участвовал — должно быть, работа тонкая, требующая знаний и навыков.

— Богдийцы стараются, — ткнув рукой в пороки, сказал Гунчак. — Будут теперь сами все отлаживать.

— Когда ж обстрел начнут? — мрачно поинтересовался Ратислав. — Ночью?

— Ночью вряд ли, — покачал головой половецкий хан. — Пока наладят, то, се. Да и темно — пристреливаться плохо. Но, на всякий случай, я бы факелы на стенах погасил.

— А ну как незаметно подкрадутся? — ломким баском возмутился княжич Андрей.

— Огненные стрелы из самострелов пускать, да пакли на них побольше, что б посветлее. Только пускать их вполнатяга тетивы, иначе пламя не разгорится. Ежели сразу много полезет — видно будет. А малым числом ничего не сделают. Но стражу, все-таки лучше усилить.

— Дело говоришь, — кивнул Ратислав. — Слыхал? — это уже к воеводе, начальствующему над воинами, защищающими этот участок стены, стоящему неподалеку. Делай, как хан сказал.

— Сделаем, — буркнул недовольно тот — видно не понравилось старому вояке, что половец здесь, на стене ему порученной для защиты, распоряжается. Да и Ратьше он подчинен не был. Хотя и знал, что Великий князь обличил его большой властью.

Справа послышался шум множества шагов. Вскоре в пятне света ближнего факела показался Великий князь со свитой.

— А, Ратьша! И ты здесь! — увидев воеводу, воскликнул Юрий Ингоревич. — Здравствуй, сын, — это уже княжичу Андрею.

— Здравствуй, батюшка, — вместе со всеми поклонился княжич.

Юрий подошел к бойнице, глянул наружу, обернулся к Ратиславу, спросил:

— Что с пороками делать будем, воевода? Какие громадины сооружают, сроду таких не видывал. Сильно бьют? — князь перевел взгляд на Гунчука.

— Сильно, Великий князь, — еще раз поклонившись, ответил половецкий хан. — Не в обиду, но вот эту стену за полдня раскатать смогут.

Юрий заметно помрачнел. Оглянулся на свитских, потом снова поглядел на Ратислава, сказал:

— Надобно вылазку делать, пока они еще стрелять не начали и пока темно. Как думаешь, Ратьша? Вчера ночью ведь получилось?

— Вряд ли чего путного из этого выйдет, — покачал головой Ратислав. — Ждут они нас. Вчера, опять же, частокол еще не готов был, а теперь… Прикинь сам. Бить надо большой силой, ибо малую они просто постреляют, и до изгороди ихней добежать не успеем. Полтысячи, самое малое надо бросать. Да бить сразу в нескольких местах одновременно, что б посечь-пожечь сразу все пороки. — Ратьша откашлялся, помолчал чуток, продолжил. — Они, вишь, в трех местах пороки скучили, чтобы быстрее стену сломать. Это полторы тысячи воинов надо. Во рву такой силе не укрыться, придется лезть наружу. Факелы погасим, но все равно, заметят, скорее всего, подготовятся к встрече. А потом лезть через свои же надолбы и татарский частокол. Посечь пороки, опять, время надо. За то время татары большую силу со стана подтянуть успеют. Коль и получится даже пороки разметать, то вряд ли кто из воинов обратно вернется.

Князь долго молчал, вглядываясь в горящий огнями татарский стан. Потом обернулся. Лицо его стало отрешенным, как тогда в степи. Не дай бог, опять впадет князь в такое же страшное оцепенение, испугался Ратьша. Не ко времени, совсем не ко времени. Но, к счастью, глаза Юрия Ингоревича вновь обрели осмысленное выражение. Он печально глянул на Ратислава и сказал глухо:

— Наверное, ты прав, воевода. Прав… Но коль заработают пороки, сломают стену, все будет гораздо хуже. — Помолчал чуть, твердо закончил. — Готовьте вылазку.

Глава 23

К вылазке изготовились далеко заполночь. Бить решили тремя отрядами по полутысяче воинов в каждом. Тут уж о добровольности речь не шла — воеводы выбирали из своих людей тех, что имели опыт боев и добрый доспех. Наскребли такое количество с трудом, надо сказать. Это из шести-то с лишком тысяч! Тысяцкий Будимир, руководящий подготовкой к вылазке, хотел, было, покуситься на людей Ратьши. Но тот решительно воспротивился — должна же оставаться в городе надежная воинская сила, а не только плохо вооруженные и обученные ополченцы.

— Сам за стену пойду, хоть простым воином, — твердо сказал он Будимиру, — А людей не дам. Здесь от них толку больше будет.

Тысяцкий недобро прищурился, но присутствовавший при этом разговоре Великий князь встал на сторону Ратислава.

— Прав воевода, — сказал он. — Пускай его люди за стенами останутся. Хорошие воины в запасе нужны обязательно, как без того. А за стену пойдешь, — это уже Ратше. — Не простым воем, понятно. Поведешь один из отрядов — благо опыт уже есть. Какой отряд возьмешь, выбирай сам.

— Слушаюсь, княже, — поклонился Ратьша. — Только, позволь еще и меченошу с собой взять.

Примолк на миг, ожидая, не скажет ли Юрий чего про наследника. Князь тоже понял, для чего воевода сделал паузу, опустил глаза, катнул желваками на скулах, ответил только:

— Хорошо. Возьми. Но только его.

— Понял, княже, — еще раз поклонился Ратислав.

— Разреши и мне за стену, — встрял в разговор, допущенный на совет Гунчак. — Засиделся я здесь за стенами. Душа простора просит.

— Какой уж там простор, — хмыкнул Юрий. — Ров, надолбы, городня татарская — не разгуляешься.

— Пускай, — мотнул головой половец. — Тошно сидеть здесь, не то пленником, не то гостем. Хочу со своими обидчиками сталью переведаться. Много они мне задолжали.

— А коль обратно перебежишь? — зыркнул из под насупленных бровей Великий князь.

— Вот и проверишь, — оскалился в белозубой улыбке Гунчак, но быстро погасил ее, ответил уже серьезно. — Не прощают предательства монголы. Хорошо, если просто спину сломают и еще живого собакам бросят. Могут шкуру содрать и пустить гулять по степи. Так что теперь я с вами до самого конца.

Юрий Ингоревич пристально посмотрел в глаза половцу. Тот взгляда не отвел, смотрел открыто, с вызовом, даже.

— Добро, — кивнул Великий князь. — Возьмешь его с собой, Ратьша.

Ратислав отвесил очередной поклон. Слегка поморщившись — еще забота: не княжич, так половец, недавний враг. Ну да ничего не поделаешь — княжья воля.

Под свое начало Ратьша взял отряд, которому предстояло ударить по татарским порокам, нацеленным на участок стены между Ряжскими и Исадскими воротами. Еще два отряда должны были напасть на пороки сосредоточенные непосредственно против Ряжских ворот и Исадских.

Выбирались в ров долго. Тайными ходами, которых было в напольной части стены всего-то шесть. Пока было можно, сидели во рву. Потом, когда стало совсем тесно, начали вылезать наверх, затаиваясь между его краем и первым рядом надолбов, стараясь ничем не шумнуть, не звякнуть. Благо заметить рязанцев нынешней ночью было не просто — плотные облака продолжали надежно закрывать землю от света волчьего солнышка. С собой взяли легкие шестовые лестницы и арканы — для преодоления татарского частокола. Еще несли горшки с маслом и паклю — жечь камнеметы.

Все это заняло не менее часа. Наконец, отряд Ратьши изготовился для боя. Первуша, по знаку воеводы трижды каркнул вороном. Справа тут же ответили таким же карканьем. Отряд слева со стороны Исадских ворот пока молчал, видно, были пока не готовы. Но вскоре отозвались и они.

— Вперед, — вполголоса приказал Ратьша.

Черными тенями, беззвучно воины полезли из рва, двинулись к ближнему ряду надолбов. Ратьша с Первушей и Гунчаком держались впереди. До надолбов шли плотно, не строем, но, не растягиваясь ни в ширину, ни в глубину. Для этого дождались пока все выберутся из рва наверх. Протиснулись через первый ряд надолбов. Это заняло немало времени — народу много. Хорошо, луков и тулов со стрелами брать не стали, рассудив, что вступать в перестрелку при таком раскладе смерти подобно. Подошли ко второму ряду надолбов. Здесь затаились. Ратьша всмотрелся в татарскую городню, прислушался. Вроде у врагов пока все спокойно — обычный шум ночного стана и возня богдийцев возле камнеметов. Факелы и жаровни горят только возле них, на частоколе огней совсем нет. А вот это странно. Странно и настораживает. Но бойся, не бойся, а идти вперед все равно надо. Ну что, готовы соседние отряды к последнему рывку?

— Первуша…

Меченоша кивнул и вновь трижды каркнул вороном. Ему ответили справа и слева. Почти одновременно. Пора.

— Вперед, — снова, теперь уже шепотом приказал Ратислав.

Зашелестели голоса десятников, повторяющих приказ. Ратьша с трудом — мешал тяжелый боевой панцирь, протиснулся между наклонными бревнами надолбов, прошел с десяток шагов вперед, чтобы дать место идущим за ним воинам, встал на колено, прикрывшись высоким пехотным щитом. Справа пристроился Первуша, тревожно всматриваясь в чернеющий впереди татарский частокол. Позади, легонько похрустывая снегом, накапливались воины, преодолевшие второй ряд надолбов. Текли мгновения. Все больше воинов оказывались за спиной у Ратьши. Скоро можно будет начинать. И вот тут… По гребню татарского частокола начали вспыхивать факелы, в бойницах взблеснули бликами шлемы, заскрипели сгибаемые луки.

— Стрелы! Бойся! — раздались сразу в нескольких местах русского строя предостерегающие крики.

Глухо громыхнули поднимаемые щиты. Вовремя — щелканье тетив татарских луков слилось в вибрирующий гул, и в следующий миг по укрывшимся за щитами рязанцам хлестнул железный дождь. Сразу же послышались вскрики раненых. Ратьша оглянулся. Большая часть его воинов успела пройти надолбы. С той стороны их оставалось меньше сотни. Кто-то все еще пытался протиснуться, но для этого щит нужно было повернуть ребром к проходу, и воин становился открытым для стрел. Броня на таком расстоянии татарскую стрелу не держала и все, кто пытался протиснуться между бревнами, там и остались. Остальные сомкнулись и укрылись за плотно составленными щитами, уже не делая попыток двинуться вперед. Понятно, придется идти на приступ с теми, что есть под рукой. И ждать нельзя — чем дольше воины будут оставаться под потоком монгольских стрел, тем меньше в них останется решимости идти в бой. И отступать не получится — побьют стрельцы татарские, когда обратно меж бревен надолбов уходить будут. Так что с городни стрельцов сбивать по любому надо.

— Лестницы, арканы готовь! — теперь уже во весь голос рявкнул Ратьша. — Щиты сбить! Вперед! Бегом!

Не враз, но люди поднялись и, ускоряя шаг, стараясь при этом держать равнение в рядах — по-другому сомкнутыми щиты не удержать — двинулись к татарской городне. Кто-то падал, пораженный стрелой, но щиты смыкались вновь и четыре сотни рязанцев уже почти бегом понеслись к частоколу. Добежали быстро, потеряв немногих. Шестовые лестницы со стуком упали на гребень городни, петли арканов захлестнули заостренные верхушки бревен. Рязанцы полезли на частокол. Вот только для этого им пришлось забросить щиты за спины, а татары били сверху из луков в упор. Ни один доспех такого выстрела не удержит. Первых, лезущих на частокол, выбили начисто. Ратьша с меченошей и ханом в их число не попал — опередили воины, несущие лестницы и арканы. Они их к городне приладили, они первыми и полезли. Ратислав полез по шестовой лестнице только четвертым, оттолкнув посунувшегося его опередить и прикрыть собой Первушу. Тот, крикнув что-то возмущенное, начал карабкаться следом. За ним, вроде бы, насколько успел рассмотреть Ратьша, полез Гунчак.

Четверых, лезущих впереди, с лестницы сбили татарские стрелы. Последнего уже на самом гребне частокола. Но этот последний прикрыл, пусть и невольно, собой Ратьшу, чем тот не преминул воспользоваться, метнувшись правее падающего навзничь застреленного воина. Ухватившись за заостренную верхушку бревна, он перебросил себя через гребень частокола, спрыгнул вниз в гущу плотно стоящих у бойниц на приступке из утрамбованного снега татар с луками. Столкнул одного немалым весом своего одоспешенного тела, выхватил меч, держа обратным хватом, ткнул острием назад, целя под подбородок оказавшемуся к нему вплотную татарину. Попал. Столкнул его, захрипевшего, хватающегося за проткнутое горло вниз. Стало просторнее. Мечом теперь можно было рубить. Рубанул вправо, целя в голову шарахнувшемуся в сторону и цепляющемуся за саблю на боку врагу. Кожаный шлем удара не удержал. Снизу с земли накинулся татарин, которого он столкнул, когда перебрался через частокол. Было до земли всего-то с полсажени. Целил степняк в голень. Отбивать мечом лезвие сабли Ратьша не стал, подпрыгнул, уходя от удара, и обрушил сверху вниз страшный удар клинком по макушке шлема.

Тут же на него набросились справа и слева. Ратьша завертелся волчком, едва успевая отбивать удары. Благо длилось это не долго — сверху с гребня частокола спрыгнул Первуша, встал позади Ратислава, прикрывая ему спину. А еще чуть погодя к ним присоединился Гунчак. По арканам и лестницам поднимались и вступали в рукопашную по эту сторону городни рязанцы, избежавшие губительных выстрелов в упор. Обозленные потерей товарищей, они яростно рубили татарских стрельцов, имевших легкий доспех. Выбили их довольно быстро. Оставшиеся в живых бежали, канув во тьме. Радоваться победе было некогда. Судя по всему, татары вылазку ждали, и подкрепление не замедлит подтянуться к прорванному участку городни.

— Вперед! К порокам! — зычно выкрикнул Ратьша. — Масло, паклю готовь! Топоры!

И сам кинулся к горящим факелам и жаровням, освещающим площадки с камнеметами. Рядом справа пристроился Первуша, слева Гунчак, весело скалящий зубы и помахивающий окровавленной саблей.

Добежать до пороков им не дали. Из темноты хлынула толпа воинов в темных доспехах. Они обтекли площадки с камнеметами и остановились, перекрыв рязанцам дорогу, быстро выстраиваясь в ряды. Хорошо хоть копий у них не было. Переть дальше лавой значило зазря погубить своих. Ратислав вскинул руку, останавливая рязанцев, покачал вскинутым вверх мечом вправо-влево, давая команду выстроиться. Дав воинам время, оглянулся. Построились в пять рядов. Человек триста. Может, чуть больше. Запыхались. Дышат часто, выпуская клубы пара в морозный воздух. Татар, насколько видно, не менее тысячи. Все в добрых бронях, глубоких шлемах, с пехотными ростовыми щитами. Булгары — мудрено не узнать, приходилось переведываться. Ну, приготовились, передохнули? Пора.

— Вперед, — не крикнул уже, просто сказал. Но его услышали, и ряды рязанцев двинулись на врага.

Ратьша со своими спутниками в общий строй не встали, держались в сажени впереди, образуя маленький клин с ним Ратиславом впереди, Первушей и Гунчаком по бокам. Вначале шли шагом, потом ускорились и саженей за десять до грозно застывшего строя булгар перешли на бег.

Удар щитом в щит. Страшный удар, усиленный подпиравшими сзади рядами соратников. Такой удар лучше встречать встречным ударом, причем с разбегу. Встречать, стоя на месте — почти наверняка не удержать. Булгары стояли. Почему? Бог весть… Не посчитали три сотни рязанцев особо серьезным противником? Скорее всего. А зря… Встречать такой удар, стоя на месте, значит удар не удержать. И булгары не удержали. Грохот столкнувшихся щитов сменился лязгом стали, воплями ярости и боли.

Стоявший в первом ряду противник, с которым столкнулся Ратислав, влетел в следующий за ним ряд булгарских воинов, заставив их раздаться в стороны, упал навзничь. Ратьша перепрыгнул через него, походя, ткнув острием меча в незащищенное горло, сбил в сторону щит следующего булгарина, на обратном ходе меча снизу вверх полоснул его лезвием под подбородок. Заливаясь кровью, тот совсем забыл о защите. Н-на! Мощный колющий удар в слабое место кольчуги между ключиц. Пробил. Тот захрипел, но не упал. Помочь! Щитом в грудь. Завалился. А Первуша опережает. Расправился уже с третьим. Шустер малец! Гунчак, вроде, тоже не отстает. Откуда-то имеет навык пешего боя. Это степняк-то! Ну да жизнь у хана богата на приключения. Было где опыта набраться. И в пешем бою тоже.

Однако Первуша вырвался вперед. Нажать. Надавить на следующего врага. Благо это не трудно — задние ряды соратников неудержимо толкают вперед. А булгары заметно подаются под напором. Видно не ожидали такой прыти от кучки рязанцев.

Этот булгарин не упал, но пошатнулся и отступил на пару шагов назад. Остановился, тоже подпертый воинами из своих задних рядов, попытался уколоть Ратьшу в лицо, целя выше щита. Тот легко отбил удар. Отдернуть руку с мечом булгарин не успел — Первуша, только что расправившийся со своим четвертым противником, небрежно махнул мечом, удачно угодив сопернику Ратислава в локоть. Кольчугу не прорубил, но руку отсушил, заставив выронить меч. Булгарин, судорожно закрываясь щитом, начал пятиться, стараясь втиснуться между задними рядами своих соратников, ломая строй, раздвигая щиты.

Ратислав и Первуша не преминули этим воспользоваться — нажали крепче, расталкивая врагов, щедро раздавая и получая удары. Полученные, к счастью, бронь не пробили. Еще двое ратьшиных противников, взвыв от боли, сползли в образовавшейся давке вниз под ноги сражающихся. Чутьем бывалого воина Ратислав почуял — враг поколеблен, достаточно совсем небольшого усилия и он побежит. Ударив ногой в нижнюю часть ростового щита очередного булгарина и заставив его чуть приоткрыться, ткнул острием меча в белеющее в темноте лицо, навалился, опрокинул. Стало просторнее. Оборотился назад к прущим следом соратникам, прокричал, перекрывая шум боя:

— Наша берет! Надави! — и с удвоенной силой набросился на булгар.

Рязанцы надавили. И враги не выдержали, начали пятиться все быстрее и быстрее, раздаваться в стороны. Кто-то уже оборотился вспять, подставляя спины под удары.

— Г-ха! — взревел Ратьша, рубя смятенных булгар.

— Г-ха! — подхватили боевой клич его воины, усиливая напор.

И враги начали разбегаться, видимо позабыв в ужасе близкой смерти, какое наказание их ждет от теперешних хозяев. Два-три запаленных вдоха, три надрубленные спины и перед Ратиславом земляная насыпь, на которой высится огромный, освещенный яркими факелами камнемет. Вдохнул глубоко несколько раз, пытаясь восстановить хоть чуть-чуть дыхание, и кинулся вверх по насыпи. И тут его опередил Первуша. Жив парень! Молодец!

Насыпь, к счастью, оказалось не слишком высокой. Около камнемета сгрудилась кучка бездоспешных людей в теплых запашных халатах, треухих мохнатых шапках, желтолицых, узкоглазых, похожих на покойного Ли-Хая. Богдийцы, понял Ратьша. Этих надо бить в первую очередь — без них пороки просто бесполезное дерево и железо. Ратислав, даже не переведя дух, кинулся к богдийцам, успев бросить Первуше:

— Бей желтолицых!

Тот кивнул и побежал за своим боярином, опять опережая его. Никакого почтения к старшим! Богдийцы, однако, ждать приближающуюся смерть не стали, порскнули в темноту, только их и видели. Бежать за ними, удирающими налегке, одоспешенному, запаленному боем бесполезно. Да и кто знает, кто там таится в темноте. Значит надо заниматься уничтожением пороков. Тем более площадку уже заполняли рязанцы. Да и до двух соседних тоже добрались. Вот только толкутся бестолково, словно и не слышали перед вылазкой, что дальше делать.

— Масло! Паклю! — заорал Ратьша. — Чего встали! Поливай! Жги! Веревки руби! Железки курочь!

Раздался стук топоров. А вскоре и полыхнуло. Сначала справа, потом слева. Загорелся порок и на площадке, где находился Ратислав. Но любоваться, как горят камнеметы, было некогда — еще не захвачены остальные площадки с угрожающими рязанским стенам орудиями. И их не меньше десятка. Вот только ратьшины воины потеряли строй, скучившись у захваченных камнеметов. Да и осталось их чуть больше пары сотен. Не дешево далась победа над булгарами. Однако продолжать начатое было нужно. Ратьша огляделся. Верный Первуша стоит рядом, глядя на него и ожидая приказаний. Раскраснелся, иней на юношеской бородке и усах растаял, дрожа прозрачными водяными каплями. Тут же неподалеку был и Гунчак. Тоже разгоряченный боем, стряхивающий еще не загустевшую кровь с сабли.

— Хан, тебе с Первушей вести людей вправо. Не спорь! — это уже вскинувшемуся меченоше. — За Гунчаком могут не пойти, а тебя знают.

Первуша кивнул и огорченно покачал головой. Гунчак просто кивнул.

— Бысто делим людей и вперед, — приказал Ратислав.

Поделили воинов на две примерно равные части.

— За мной! — махнул мечом Ратьша своим и начал спускаться с насыпи.

Добравшись до соседнего, захваченного его воинами и уже пылающего камнемета, Ратислав собрал сгрудившихся здесь рязанцев и повел их дальше, к следующему пороку. Однако дойти им до него, было не суждено — с двух сторон ударила свежая монгольская пехота. Были это уже не булгары. Таких воинов Ратьша раньше не встречал. Крупного плетения кольчуги до колен, усиленные оплечьями, металлические круглые щиты, островерхие шлемы с защитными полумасками. И была это не спешенная степная конница, непривычная к пешему бою, была это именно обученная пехота.

Рязанцам, потерявшим строй, сразу стало солоно. А когда с насыпи, к которой они стремились, сверху встречь ударил еще один отряд таких же воинов, они начали пятиться и вскоре забрались обратно на площадку с пылающим камнеметом. Здесь, кое-как выстроившись по краю, сумели остановить лезущих снизу татар.

Ратьша отступил за задние ряды своих воинов и осмотрелся. Справа, там, куда ушли со своим отрядом Первуша и Гунчак, тоже слышались звуки боя. Звуки приближались. Похоже, и они вынуждены отступать. Так и оказалось: вскоре из темноты показались спины пятящихся рязанцев.

— Сюда! — что есть сил, закричал Ратьша. — Лезьте сюда к нам!

Его услышали. Воины из задних рядов повернулись к насыпи и, закинув щиты за спины, кинулись вверх по склону. Взобравшись на насыпь, они быстро выстраивались по краю, беря щиты в боевое положение. Еще часть воинов, уже из бывшей середины строя, проделали то же самое. Лишившись опоры, передние ряды ускорили отступление и скоро оказались у подножия насыпи. Развернуться и взобраться наверх бегом им не давали напирающие татары, потому добрались до площадки, пятясь и отбиваясь от пытающихся их добить преследователей, далеко не все. В их числе, к немалому своему облегчению, Ратислав увидел Первушу. Гунчак тоже уцелел. Только правый глаз ему заливала черная в свете пожара кровь.

Ратьша окинул взглядом оставшихся у него под рукой воинов и оценил их количество сотни в полторы. Все они выстроились по сторонам насыпи, прикрывшись щитами и ощетинившись мечами, готовясь дорого продать свои жизни. Татары, получив отпор, отошли к основанию склона и пока не атаковали.

— Что делать будем, воевода? — смахнув с лица кровь, спросил подошедший к Ратьше Гунчак.

Ратислав молчал. Ясно, что добраться до остальных пороков нечего и думать. Их тут ждали. Большая удача то, что хотя бы три порока удалось спалить. А теперь надо пробиваться назад в город. Правда, это легче сказать, чем сделать — насыпь со всех сторон окружают татары. Но кроме прорыва больше ничего не остается. И начинать надо прямо сейчас, пока к врагу не прибыло подкрепление. Тем более, из темноты со стороны татарского стана уже полетели пока еще редкие стрелы.

— Прорываемся назад в Рязань, — озвучил он свое решение Гунчаку и подошедшему Первуше. И тот и другой только кивнули. — Слуша-ай! — перекрикивая треск пожара от горящего камнемета, крикнул Ратислав. — Идем в город! Стройся в ежа!

Строй ежа предназначался как раз для прорыва, когда враг теснит со всех сторон. Как правило, он представлял собой прямоугольник, или клин, окруженный стеной щитов, а если противник засыпал «ежа» стрелами, то закрывались щитами и сверху. Сломать такой строй было не просто — желающих это сделать встречали мечи, или копья, метко колющие через щели между плотно сбитыми щитами.

Построились быстро, все же народ для вылазки подбирали бывалый. Ратьша и Первуша снова встали в первом ряду. Рядом с ними опять хотел пристроиться Гунчак, но Ратьша прогнал половца в середину строя — кровь из рассеченной брови не успокаивалась, продолжая заливать тому глаз. А с одним зрячим глазом биться неспособно — плохо понимаешь расстояние до бьющей сабли, или меча, да просто до супротивника. Гунчак буркнул что-то недовольное, но послушался. Кто-то из рязанцев протянул ему чистую тряпицу. Хан кивнул благодарно, прижал ее к ране. Тем временем, стрелы из темноты летели все гуще. Воины в центре строя вскинули вверх щиты. Дальше ждать было нельзя.

— Вперед! — приказал Ратислав и шагнул вниз с насыпи. Весь передний ряд, в центре которго стоял он и Первуша, сбив щиты в единую линию, шагнул вместе со своим воеводой. — Бегом! — добравшись до середины склона, крикнул Ратьша.

Чтобы пробить плотно сомкнувшихся татар-пешцов, бить нужно было только с разбега, вложив в удар всю тяжесть строя. Ратьша почувствовал, что в спину ему уперся щит воина из заднего ряда, надавил, заставляя ускорить бег. Он знал, что в спину этого заднего воина уперся своим щитом воин, бегущий следом, а за этим следующий и так до конца строя. Все они теперь составляли единое целое, готовое пробить своей сокрушающей массой любое живое препятствие.

Удар! Первые три ряда татар рязанцы просто сбили с ног и затоптали. Еще ряда три-четыре, сохраняя набранный разбег, опрокинули, перекололи мечами. А вот дальше… Врагов оказалось очень много, и они тоже знали секрет глубокого пехотного строя. Движение рязанского «ежа» замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Татары окружили его со всех сторон.

Соратники, находящиеся позади, продолжали всей массой давить Ратиславу в спину. Но встречь ему давила такая же масса булгарских воинов. Щит, упершийся в щит противостоящего ему противника, впился рукоятью в грудь, стало трудно дышать. Правую руку, сжимавшую меч, придавил левым боком Первуша, тоже стиснутый в смертельной давке. Неимоверным усилием освободив руку, Ратьша умудрился в обход щита противостоящего булгарина уколоть того острием меча в шею, целя в незащищенное место. Попал! Булгарин захрипел, забился, брызгая кровью из шейной жилы. Потом затих, но не упал, повис, подпертый своими и рязанцами. Чтобы убитый упал и не мешал добраться до следующего врага, Ратислав уперся ногами в утоптанный снег и умудрился, хоть и с хрустом в спине, податься назад.

Как только труп сполз под ноги, давая хоть какой-то простор, Ратьша рванулся вперед, ткнул ставшим свободным мечом в бок булгарина слева, на обратном ходе рубанул по шлему того, что справа. Бронь левого не пробил, но заставил согнуться от боли и его добил рязанец, стоявший в строю слева от Ратислава. Правому попал хорошо — замаха хватило, шлем разрубил. Первуша тут же столкнул булгарина в сторону, туда, где расчистил немного места Ратьша. И его и Ратислава тут же толкнули вперед, прижав к новым противникам соратники, давящие им в спины. Спереди нажали булгары, и снова Ратислава стиснуло в жуткой давке, в которой и вдохнуть-то было можно, только приложив усилие.

Не пробиться, понял Ратьша. Что ж, оставалось продать жизнь подороже. И вот тут… Тут впереди, куда пытались пробиться остатки рязанцев, послышался шум боя. Помощь? Откуда? Как откуда! А сотня? Та, что не успела пролезть через надолбы до начала обстрела с татарской городни! Стрелять по ним стало некому и отставшие, наконец-то, преодолели надолбы, перелезли через частокол и ударили в спины булгарам, зажавшим отряд Ратьши.

Ко времени подоспели, ничего не скажешь. Очень скоро натиск врагов, спереди, заметно ослаб. Зато прорывающиеся рязанцы, понявшие, что помощь идет, нажали с удвоенной силой. Булгары подались, смешали ряды, начали растекаться в стороны, пытаясь уйти с дороги, прущих с двух сторон навстречу друг другу, русских. Ратьша, стиснув зубы, рубил направо и налево заметно потяжелевшим мечом, отбивал удары совсем уже неподъемным пехотным щитом. Упал ничком очередной враг, срубленный косым ударом в основание шеи, и из-за него возник распаренный, забрызганный кровью Годеня, под чьим началом в этой вылазке был десяток воинов.

— Жив, боярин! — воскликнул он, скаля из под усов в радостной улыбке белые крупные зубы.

— Живой… — устало помотал головой Ратислав.

— Добро! Что дальше делать? Приказывай!

— В Город! — возвысил голос Ратьша. — Возвращаемся в город. И не мешкая!

Годеня оборотился к своим воинам, крикнул:

— Развертайся! За стены уходим! За стены!

Его послушались. Видно, сотенный начальник был убит, или ранен, и Годеня принял оставшихся под свою руку. Воины, ударившие булгарам в спину, развернулись, прикрылись щитами и быстрым шагом двинулись к татарской городне. Люди Ратьши поспешили следом, отбивая наскоки булгар с боков и сзади. Через городню по снежному приступку перевалили быстро, но все равно потеряли около двух десятков, отступающих последними. Не захотели хоробры быть убитыми в спину преследователями, перелезая частокол, а предпочли полечь лицом к врагу, прикрывая своих соплеменников. Заминка произошла опять при преодолении первой линии надолбов. Но татарские стрельцы подтянуться еще не успели, а булгары, получившие свое, преследовать рязанцев дальше городни не стали. Потому это препятствие преодолели без потерь. Вторая линия надолбов скрывалась в темноте. Прошли ее, потеряв двух человек ранеными — татары начали стрелять, но стреляли наугад, потому и зацепили только двоих.

Попрыгали горохом в ров. Теперь здесь места хватало всем. Уф! Можно было вздохнуть — последний рывок вымотал окончательно. Ратьша сбросил с онемевшей руки щит, сунул, не вытирая, окровавленный меч в ножны, расстегнул подбородочный ремень, стащил с головы шлем вместе с подшлемником, остужая голову. Сел, прислонившись спиной к бревенчатой стенке рва. Давно он так не выматывался. Немного отдышавшись, поднялся на подрагивающие ноги, осмотрелся. Рядом тут же возник Первуша, встревоженно оглядывающий своего боярина — не ранен ли?

— Все в порядке со мной, похлопал по плечу верного слугу Ратислав. — Сам-то как? Не зацепили?

— Ништо, — махнул рукой парень. — Так, попятнали сквозь бронь чуток, но не пробили. Только синяки и будут.

— Гунчака не видел? Жив ли?

— Живой. Чего ему сдеется в середке-то строя. Вон там чуток подале сидит, отпыхивается, — Первуша махнул куда-то вправо в темноту рва.

Подошел Годеня, размазывая кровь по лицу.

— Поранен? — спросил Ратьша.

Годеня глянул на измазанную кровью руку, вытер о полу полушубка, торчащую из под короткой, но просторной кольчуги, сказал только:

— Чужая.

— Ладно, — кивнул Ратислав. Помолчав, добавил. — Уводите людей в город по тайным ходам.

Первуша и Годеня кивнули, повернулись, чтобы идти исполнять приказ.

— Погоди, Годеня, — остановил десятника Ратислав. Тот остановился, обернулся. — Пойдешь ко мне под руку?

— Кем, боярин?

— А при мне будешь. Меченошей.

— Пойду, — просто сказал Годеня, повернулся и скрылся в темноте рва, скликая отдыхающих ратников.

Ушли за стену довольно быстро, что не слишком-то радовало — мало осталось людей после самоубийственной вылазки. Пока проходили по тайным ходам, посчитались. Живых осталось всего две сотни и полтора десятка. Из них два с лишним десятка раненых. По счастью не тяжело. Тяжелораненые остались за татарской городней — вынести их не было ни сил, ни времени.

За городской стеной Ратислава встречал сам Великий князь. Был он угрюм и подавлен. Спросил хрипло:

— Сколько людей осталось?

Ратьша ответил. Юрий помолчал, потеребил заидевшую бороду. Спросил еще:

— Видел, сумели, все же пороки пожечь. Сколько?

— Три всего лишь… — Ратислав виновато склонил голову.

— Ты хоть три, да сжег. Остальные до них даже не добрались.

— Что, вернулись уже?

— Вернулись раньше тебя, — князь откашлялся, сплюнул на снег. — Те, что напротив Ряжских ворот вылезали, даже городню перелезть не смогли — ждали их.

— Всех ждали. Я говорил о том, — не слишком почтительно встрял в речь Юрия Ратислав.

— Знаю! — вскинулся Великий князь. И уже тише. — Теперь знаю… — Помолчал, продолжил. — Те, что у Ряжских, потеряли полторы сотни. Всех от стрел. Вернулись, не добравшись до городни. А вот те, что у Исадских городню перелезли, вот только до пороков их не пустили, да еще и от города отрезали… Пять десятков всего назад пробилось…

Ратислав сокрушенно покачал головой. Да, коли бы не годенина сотня, то же было бы и с его людьми. Но князю он ничего не сказал, к чему? Что вышло, то вышло. Одно утешает — не зря его воины полегли, сожгли, все же, три камнемета. Вот только сильно ли поможет это городу? И не лучше ли бы пригодились погибшие его защитники на стенах? Да что уж теперь. Что сделано, то сделано…

— Да ты еле на ногах стоишь, — как сквозь вату донесся до Ратьши голос Великого князя. — Иди отдыхать, воевода.

Юрий Ингоревич повернулся и зашагал в сторону Ряжских ворот в сопровождении свиты. Скоро они скрылись в темноте. Только скрип снега под их ногами еще долго разносился в морозном воздухе.

Снова навалилась невыносимая усталость. Ратьша с трудом удержался от желания усесться прямо на снег здесь у городской стены, вытянуть гудящие ноги, закрыть воспаленные глаза. Хорошо подошел, казалось, не знающий усталости Первуша. Парень сразу почувствовал состояние своего боярина, подставил плечо. Ратьша с облегчением оперся об него и, сцепив зубы, зашагал в ночь.

Далеко уйти не дал, догнавший их Годеня. Посмотрев на измотанного воеводу, он решил:

— Нечего вам мотаться через полгорода. Заночуете у нас в осадной клети. Там и поесть чего найдется. Да и места теперь хватит. Проредили нас татары знатно.

Чего-то отвечать не было ни сил, ни охоты и Ратьша только согласно кивнул.

Глава 24

Первый камень ударил в рязанскую стену утром, едва развиднелось. Между Ряжскими и Исадскими воротами, в верхнюю часть третьего яруса. Пробил забороло, сделав дыру сажени в полторы, влетел в боевой ход, отскочил от бревенчатого пола, ударил изнутри в двускатную крышу, пробил ее, разметывая доски, вылетел наружу и улетел по крутой дуге в город. Там, уже потеряв силу, больших бед не наделал, сломал только прясло между двумя дворами. Ни на стене, ни в городе он людей не зацепил.

В тихом утреннем воздухе грохот от удара и треск ломаемых бревен и досок разнесся далеко. Слышно было во всем городе. Грохот и треск разбудил Ратислава, да и всех спавших вместе с ним в осадной клети, где они устроились на ночь после неудачной вылазки. Быстро облачились в сброю и выскочили наружу. К этому времени стена с напольной части города уже содрогалась от попаданий новых камней из татарских пороков. Снова грохот, треск. На выскочивших из клети Ратьшу и его спутников сверху посыпались древесные обломки и щепа. Прикрываясь прихваченными щитами, они кинулись к ближайшей лестнице, ведущей на стену. Уже добравшись до боевого хода и почувствовав, как содрогнулся пол после очередного попадания, Ратислав крикнул вниз, карабкающимся по лестнице воинам:

— Назад! Под стеной сидите! Побьют здесь зазря!

Его послушались. Те, кто успел начать подъем, полезли обратно. Кто не успел, встали под стеной в тревожном ожидании. Ратьша метнулся к ближайшей бойнице, вглядываясь в рассветную сумеречную мглу, стараясь рассмотреть, еще плохо видимые татарские камнеметы. За его спиной к бойнице пристроились, тяжело дыша, Гунчак и Годеня. У соседней бойницы напряженно застыл Первуша.

Наступило короткое затишье. Видно татары заряжали в пороки новые камни. Ратислав и его спутники оказались на стене между Ряжскими и Исадскими воротами. Ближе к Исадским. Кроме них здесь находились редкие стражники. Изрядно напуганные, надо сказать. Справа в саженях двадцати камень разрушил крышу и через дыру в сумрак боевого хода сочился сероватый утренний свет. Ратьша высунулся в бойницу, рискуя словить татарскую стрелу, чтобы оценить повреждения, нанесенные стене первым залпом. Но увидеть с этого места ничего толком не удалось.

— Идем на Исадскую башню, — приказал он. — Осмотримся.

Боярин повернулся налево и быстро зашагал по боевому ходу в сторону Исадских ворот. Дошли быстро. Забрались на верхнюю боевую площадку башни. Сюда тоже угодил камень. Он пробил крышу и, не сумев разрушить заднюю часть заборола, лежал здесь же на площадке. Приличный такой камешек, пудов на восемь. Известняк из местной каменоломни. Такие разгружали невольники третьего дня.

— Никого не зацепило? — спросил Ратислав у одного из четверых находящихся здесь стражей.

— Бог миловал, — качнул головой тот.

К этому времени заметно посветлело: темные облака на восходе разогнал ветерок, и чуть ли не впервые за последние две седьмицы показалось солнце. Вернее, пока еще только его багровый краешек, светящий Ратиславу и его спутникам почти прямо в лицо.

Отсюда стало возможно рассмотреть повреждения, нанесенные стене. Как и предполагалось, пороки били в три места напольной части стены. Примерно посредине между Исадскими и Ряжскими воротами и по воротным башням и прилежащим участкам стены, названных ворот. Башня Исадских ворот пострадала не сильно: кроме пролома в крыше, видны были еще несколько вмятых бревен в наружной стенке. Обитые железом ворота, вроде, целы. Башня Ряжских ворот тоже особых повреждений не имела. Во всяком случае, насколько было видно отсюда с воротной башни Исадских ворот.

А вот стене между воротами досталось гораздо сильнее. В том месте, куда в основном били камни, заборола и крыша третьего ярусы были снесены напрочь на протяжении саженей пяти. Еще в двух местах в заборолах имелись дыры шириной сажени по две-три. В стене первого яруса в одном месте камни сломали и выбили пару бревен. В пролом высыпалась часть глины и камня, заполняющие промежуток между стеной первого и второго ярусов.

— Началось, — негромко произнес позади Гунчак. — Теперь будут долбить, пока не порушат стены. Потом пойдут на приступ. — Он помолчал немного и добавил. — А сейчас нам лучше уйти отсюда. Бьют по башне. К чему зря подставлять головы?

Гунчак, конечно же, был прав, но Ратьша продолжал стоять у бойницы, наблюдая, как медленно склоняются к земле чаши татарских камнеметов, как закладывают в них камни невольники… Бум-м! С раскатистым грохотом выпрямился рычаг первого порока. Из тех, что стояли правее и били по стене. Камень, выброшенный им, ударил в основание стены чуть выше места, где она переходила в вал. Грохот, треск. Пол под ногами ощутимо вздрогнул. Бревно в стене надломилось, но осталось стоять на месте. Только немного глины и мелких камней высыпалось из образовавшейся щели на белый лед покрывающий вал. Бум-м! Бум-м! Загрохотали остальные камнеметы. Целый рой камней полетел в рязанскую стену.

Сразу три из них угодили в башню Исадских ворот, на верхней площадке которой стоял Ратислав со спутниками. Один гулко ударил в обитую железом воротину. Отскочил, не пробив, но оставил заметную вмятину. Хрустнули под железом толстые дубовые доски, из которых были сколочены ворота. Второй камень попал в угол башни. Расщепил концы бревен, собранных в прочное обло. Но сами бревна остались на месте. Третий ударил на сажень ниже заборола, как раз под тем местом, где стоял Ратьша. Пол под ногами подпрыгнул, заставив людей пошатнуться.

— Надо уходить, — еще раз сказал Гунчак. Голос его звучал ровно, разве только чуть напряженно.

— Ладно, — кивнул Ратислав. — Уходим. Вы тоже уходите, — обратился он к стражникам. — Нечего всем здесь торчать. Оставьте одного наблюдать, а остальные все вниз.

Сказав это, сам пошел к прорубу в полу боевой площадки, ведущему на нижний ярус башни. Его спутники, не мешкая, двинулись за ним. Следом — трое стражников. Один, поеживаясь, остался на месте.

Пока спускались, выходили из башни, татары успели перезарядить камнеметы. Снова загрохотали камни, бьющие в стену. Сколько-то из них пошло с перелетом, или стрелки сознательно отправили свои снаряды в город, чтобы напугать жителей. Один из таких камней на глазах у Ратьши снес крышу небольшого дома, стоящего неподалеку от стены. Из дома выскочило несколько человек, бестолково забегали вокруг. Потом начали вытаскивать добро, бросая рядом на снег, как при пожаре. Ратислав отвернулся, нахмурился, спросил у Гунчака:

— Насколько хватит нашей стены? Как думаешь?

— Думаю, до вечера, — пощипав бородку, ответил половец. — Много, до утра. Пора готовить людей к скорому приступу.

— Неужто только на день и хватит?

— Так и будет. Поверь.

— Раз так, пошли на двор к Дарко, — решил Ратьша. — Первуша, забеги к нашим, к Епифану. Передай: пусть смотрят в оба. Потом к Власу.

— Понял, господин, — поклонился меченоша и быстрым шагом, почти бегом, отправился к коновязи, где еще с ночи оставили своих лошадей.

Ратислав, Гунчак и Годеня пошли туда же, но не слишком торопясь, вскидывая глаза вверх на стену и невольно вжимая головы в плечи, при грохоте близкого попадания. Где-то на полпути к коновязи им навстречу вылетели три всадника. Осадили коней, взметнув подковами снежно-ледяную крошку. Княжич с меченошами, кто же еще! Андрей спрыгнул с жеребца, в три широких шага преодолел расстояние до Ратьши. Был он в полном снаяряжении, шлеме, с мечом на поясе. Щеки раскраснелись, то ли от мороза, то ли от возбуждения.

— Что? Обстрел? — Срывающимся голосом спросил княжич. — Татарские пороки бьют?

— Они, — кивнул Ратислав.

— Я посмотрю!? — Посунулся юноша в сторону стены.

— Куда! — воскликнул Ратьша. — Я стражу-то оттуда снял, только дозорных оставил, что б людей зря не терять. А ты! Головы хочешь лишиться!?

— Да я быстро! — умоляюще произнес Андрей и пошел-таки к лестнице, ведущей на стену.

— Назад, воин! — в голосе воеводы прорезался медвежий рык.

Мало кто смел ослушаться, когда он приказывал таким голосом. Остановился и княжич. Развернулся, яростно сверкнул глазами на Ратислава, катнул желваки на скулах, но послушался, пошел обратно, упрямо нагнув голову. Только подошел, показались еще всадники. Много. Десятка полтора-два. Ну а это уже и сам Великий князь со свитой подоспел. Тоже гонят лошадей вовсю. Гляди того стопчут. От греха встали поплотнее к стене осадной клети. Но всадники, приблизившись, придержали коней, остановились рядом. Юрий Ингоревич, ехавший первым, спрыгнул с седла, подошел, спросил:

— Что, началось?

— Началось, княже, — отдав легкий поклон, ответил Ратислав. — Пороки бьют.

— Надо подняться, посмотреть, — задрав голову и глядя на гребень стены, сказал князь.

— Опасно. Княжича я не пустил.

— И правильно. Делать ему там нечего. А мне, все же, самому посмотреть надобно.

— На башни нельзя, — тяжело вздохнув, сказал Ратьша. — По ним как раз бьют. В середку стены между ними тоже. Так что на башни нельзя. Если со стены глянуть? С той ее части, которую не обстреливают. Но много оттуда не увидать. Так стоит ли тогда подставлять голову?

— Надо, — упрямо наклонил голову Юрий. Прямо, как только что княжич. Ратислав еле сдержал невольную улыбку.

— Ну, раз надо… — еще раз вздохнул Ратьша. — Людей тогда с собой хоть не бери, княже. Вдвоем пойдем.

— Ты тоже можешь здесь остаться, — буркнул Великий князь.

— Прости неслуха, но я с тобой, — поклонился Ратислав, пряча, все же появившуюся на губах улыбку.

— Пошли тогда.

— Надо пройти одесно, вон туда, — Ратьша показал рукой. — В это место, вроде, не бьют.

Он зашагал к лестнице, ведущей на участок стены, в который камни из татарских камнеметов не летели, ближе к исадским воротам. Поднялись на стену. Князь Юрий приник к бойнице. Ратьша стоял рядом, поглядывая наружу — не вспорхнет ли из-за татарской городни стрела в их сторону, не полетит ли шальной камень…

Солнце уже полностью поднялось над макушками леса, перед которым раскинулся татарский стан. Все еще красное, оно висело в небе зловещим медным диском, не грея, казалось, даже прибавляя силы крепкому утреннему морозцу. Восходящее дневное светило окрасило деревянные церковные маковки с лежащим на них снегом зловещим багровым цветом. А вот золотые купола каменных соборов заблистали весело, празднично, хотя, если присмотреться, блеск этот тоже отсвечивал красным, кровавым. Город за спиной был тих какой-то обмирающей тишиной. Ни людских голосов, ни мычания скотины, словно все, затаив дыхание, прислушивались к ударам камней, стучащихся приближающейся смертью в городские стены.

Ратислав ужаснулся, насколько сильно пострадала стена и башни за то короткое время, которое прошло с тех пор, как они спустились в город. Крыша третьего яруса стены зияла новыми дырами. В том месте, куда чаще всего попадали камни, ее снесло полностью, только кое-где торчали ребра стропил. Во многих местах были разбиты заборола и крыша второго яруса. Нижний первый ярус пострадал меньше — видно монголы предпочитали рушить стены сверху вниз. Да и то — пробить рязанскую стену в ее толстенном основании, наверное, было бы не просто. Количество вмятых и ломанных бревен в стене второго и третьего яруса тоже заметно увеличилось, но больших выбоин пока видно не было.

Тем временем, пришел черед очередного залпа. В воздухе загудели камни. Стена содрогнулась от попаданий. Один из снарядов врезался в крышу саженях в двадцати. Видно татарские стрелки взяли неверный прицел. Влетев вместе с обломками досок в боевой ход стены, камень ударился во внутреннюю часть заборола. Не пробил, хоть бревна треснули и наклонились. Отскочил и, ударяясь поочередно то о внутреннюю, то о наружную стенки, поскакал по боевому ходу в сторону Ратислава и Юрия. По пути сбил с ног стражника, наблюдавшего за татарами. Боярин и князь замерли, глядя на скачущий к ним обломок. Но силы до них добраться камню не хватило. Остановился в паре саженей. Великий князь глянул на корчившегося от боли стражника. Сказал Ратьше почти спокойным голосом:

— Глянь, что с ним. Да на помощь кликни, ежели сам идти не сможет.

У стражника оказалась сломанной нога. Ратислав помог ему добраться до лестницы, где его приняли толпящиеся под стеной, томящиеся от бездействия воины. Передав раненого с рук на руки, Ратьша вернулся к бойнице, у которой продолжал стоять Великий князь.

— Глянь ка, — обернулся тот к нему, — чего-то там татары еще затеяли. Наших к стенам гонят.

Ратислав выглянул в бойницу. И правда, татарские всадники гнали к стене толпы русских невольников. Ближе к частоколу, возведенному татарами вокруг города, невольников разделили на три части. Открылись передвижные части частокола, о которых в свое время говорил Гунчак. Как раз напротив расстреливаемых воротных башен и участка стены между ними. Невольников погнали в образовавшиеся проходы. Трое суток под открытым небом на морозе без нормальной одежды и почти без еды не прошли для них даром. Женщин и подростков заметно поубавилось. Да и оставшиеся выглядели плохо. Изможденные, с трудом держащиеся на ногах, они напоминали выходцев с того света.

Добравшись до первого ряда надолбов, невольники занялись выкорчевыванием косо торчащих в земле, заостренных бревен. Одни ковыряли вокруг них мерзлую землю, другие обвязывали бревна веревками и, впрягшись в них человек по двадцать-тридцать, тянули, стараясь выдернуть.

— Что делают, песьи дети! — стукнул кулаком по заборолу князь Юрий.

Ратьша не понял, к кому относились его слова, к невольникам, приближающим своей работой гибель родного города, или к татарам, заставившим их делать эту страшную работу. Похоже, что и к тем и к другим. Всадники, сопровождавшие пленников, благоразумно остались за городней. Спешились и укрылись за частоколом, держа наготове луки. Впрочем, обессилившие русские о побеге пока не помышляли. То ли смирились со своей участью, то ли понимали, что пока они добегут до второго ряда надолбов, пока пролезут между его бревен, пока добегут до рва, в котором можно укрыться, татары успеют утыкать их стрелами.

Новый залп сотряс стены, оглушил треском ломающихся бревен и досок. В этот раз близко к Ратьше и Юрию Ингоревичу ни один камень не упал, но боярин, все же сказал князю:

— Уходить надо отсюда, княже. Не ровен час, угодят в нас.

— Боишься? — не поворачиваясь к нему, отозвался тот.

— Не за себя.

— За меня не надо, — криво усмехнулся Юрий. — Чего за меня бояться?

Ратислав открыл, было, рот, чтобы возразить, но князь запрещающе взмахнул рукой и он примолк. Да и опасности большой, если разобраться, не было — камни били в другую часть стены и сюда мог залететь только шальной. Ну и из-за городни могли подстрелить. Но за тем Ратьша следил и успел бы отдернуть от бойницы Великого князя, благо до татарских стрелков было далековато.

Невольники, тем временем, уже расшатали и выдернули несколько бревен. Видимо, за час с первой линией надолбов они должны будут управиться. Потом еще час на вторую. А что потом? Нет Гунчака рядом, не у кого спросить. Стих грохот бьющих в стену камней. И тут же, словно эхом откликнулся грохот, раздавшийся со стороны Южных ворот. Князь обернулся назад, прислушался, сказал, чуть дрогнувшим голосом:

— И там начали…

— Похоже на то, — отозвался Ратислав.

— Своих людей там поставил?

— Епископских воев туда послал.

— Хорошо, — вроде, как успокоено, кивнул Юрий. Но тут же сжал судорожно в кулак бороду, повторил глухо. — Хорошо. — Помолчал, выглянул снова в бойницу. Покачал головой, буркнул негромко. — Что делают, песьи дети, что делают… — Еще помолчал, потом сказал. — Ладно, пошли отсюда, Ратьша. Ближние час-два ничего тут не случится. Иди, поешь, людей своих покорми. Когда начнется, не до того будет. Пошли, — приобнял Ратислава за плечо, подтолкнул к лестнице.

Ратьша прошел несколько шагов, приостановился, пропуская князя впереди себя. Тот кобениться не стал, прошел к лестнице первым, спустился, не спеша. Внизу его подхватили под руки свитские, помогли взобраться на коня, вскочили в седла сами, окружили Юрия Ингоревича и легкой рысью двинулись к центру Стольного города.

Ратьша прислушался к себе. Есть не хотелось, но князь был прав: если не поснедать сейчас, потом времени может и не оказаться. К нему подошли Годеня, Первуша и Гунчак, подбежал княжич в сопровождении своих меченош, спросил нетерпеливо:

— Ну, что там за стенами?

— Стену рушат, слышишь же, — не слишком ласково отозвался Ратислав. И, уже обращаясь к остальным, добавил. — Татары полон к стенам пригнали. Надолбы разбирают. Первую линию.

— Вона как… — протянул Годеня.

— Провозятся с этим часа два, — продолжил Ратьша. — Князь приказал пойти поесть.

— Есть! — возмутился княжич Андрей. — Да надо же…

— Что? — вкрадчиво спросил Ратислав.

— Ну, не знаю, — сбился Андрей. Оправился, выпалил. — На вылазку. Отобьем полон, отгоним татар от стен. Может, до пороков доберемся, пожжем, посечем.

Ратьша с трудом сдержал усмешку. Но потом, вспомнив, чем закончилась ночная вылазка, помрачнел, хотел отчитать глупого мальчишку, но сдержался — не дело прилюдно учить уму разуму будущего Великого князя, невместно. Сказал только:

— Великий князь — твой отец, приказал всем идти трапезничать. Будем выполнять приказ.

Андрей дернул головой, словно норовистый жеребец, заалел румянцем, но больше ничего не сказал, отвернулся. Что ж, слово сказано — трапезничать, значит трапезничать. Хотя отходить от стены не хотелось до ломоты зубовной. Казалось, стоит уйти и здесь случится что-то страшное: стена вдруг рухнет, татары кинутся на приступ и некому будет приказать воинам занять стены, да мало ли что еще может произойти. Ратьша стиснул зубы, пересилил себя и зашагал в сторону коновязи, где вчера оставили коней. Кто-то заботливо накрыл коняшек попонами. Уселись в седла, поехали шагом ко двору, где остановились воины под началом Дарко.

И здесь о них позаботились — в печи ждал завтрак. Вернее, не съеденный, припасенный с вечера ужин. Дарко с сотниками тоже сели за стол, но есть не стали, видно, уже насытились. Только прикладывались к кружкам со сбитнем, в тревожном нетерпении поглядывая на жующих Ратьшу, княжича и их присных, без слов спрашивая: что там снаружи стен, что со стенами, что делать им, сидящим здесь в усадьбе? Повинуясь приказу, Дарко и сам оставался на месте, ожидая своего воеводу, и людей держал под рукой, никуда не пуская, потому, что делают татары, мог только догадываться.

По крепостной стене загрохотали камни нового залпа вражьих камнеметов. Все, кто ел, перестали жевать, подняли головы от мисок, переглянулись, снова принялись за еду. Поели. Ратислав кратенько обсказал Дарко и сотникам, что творится за стенами. Велел продолжать сидеть на месте и держать всех людей под рукой. Никому их не давать без личного приказа его Ратьши, или на крайний случай, Великого князя.

После завтрака Ратислав решил съездить к Южным воротам, откуда тоже доносились удары камней в стены, посмотреть, что там и как. Проверить Прозора и его воев. Выехали верхами. С ними увязался Дарко, оставив за себя полу сотника. Улочками и переулками выбрались на Великую улицу, двинулись по ней в южную часть Столичного града.

День, как и ожидалось, выдался ясным. Солнце, по-зимнему низко висящее над стеной города, потеряло свою утреннюю зловещую красноту, светило теперь ярким золотом. Иней, покрывающий стены домов и заборы, посверкивал мелкими алмазами, радующими глаз. Морозило крепко, но ветра не было. Хорошо! Было бы… Коль бы не грохот камней, бьющих в стены и ворота города. Народу на улицах мало. Выходили, видно, только по необходимости. И только мужчины. Женщин не видно совсем. Мужики собираются кучками, переговариваются о чем-то негромко. Многие оружны. При грохоте очередного залпа татарских пороков, замолкают, всматриваются, вытягивая шеи в сторону городских стен.

С Великой улицы свернули налево на Успенскую. Бревенчатая мостовая пошла под уклон — местность понижалась к устью Черного оврага. Чем дальше, тем круче. Местами мостовая переходила в длинные ступени. Миновали Успенский собор. Невольно залюбовались его белоснежными стенами и золотом некрупных изящных куполов. Княжич с меченошами закрестились. Нехотя перекрестился и Ратислав. Глядя на него, Первуша. Годеня креститься не стал. До сих пор поклоняется старым богам? Таких, знал Ратьша, встречалось еще не мало. Ратиславу было все равно — те же люди, не хуже принявших крещение, а кто-то и получше. Во всяком случае, как воины.

Золоченые створки главного входа в храм распахнуты настежь. Изнутри слышны церковные песнопения. У входа толпится народ. Те, кому не хватило места в молитвенном зале. В основном женщины и дети. Да еще убогие, живущие церковной милостыней. Молятся о спасении города… Ратислав отвернулся. На сердце сделалось тоскливо.

Добрались до пересечения с Большой Успенской улицей. Здесь жилья не было — не застроили пока это место внутри городских стен. Вольно лежали сугробы, рассеченные кое-где расчищенными дорожками, сделанными по разной необходимости.

— Где Прозор с людьми остановился? — поинтересовался у Дарко Ратислав. — Присылал, чаю, гонцов. Обсказал?

— Присылал, — кивнул сотник. — Сказывал.

— Ну и где? — подбодрил замолчавшего Дарко, прислушивающегося к грохоту очередного, совсем близкого залпа камнеметов.

— А? — встрепенулся тот. — Да вот, в этом постоялом дворе.

Он ткнул пальцем в большое строение, огороженное высоким частоколом, до которого оставалось меньше сотни саженей. Двустворчатые крепкие ворота оказались открытыми. Въехали в просторный двор с многочисленными надворными постройками. У трех не маленьких коновязей стояло с сотню покрытых попонами лошадей. Ржание раздавалось и из вместительной конюшни.

Навстречу выскочил человек в распахнутом овчинном полушубке. Крупный, краснолицый, черноволосый с черной косматой бородищей. Должно, хозяин постоялого двора. Так и оказалось. Безошибочно опознав в Ратиславе старшего, подхватил его коня под уздцы, поклонился. Потом отдал поклон княжичу Андрею — этого, видно, узнал в лицо.

Спешились, двинулись к большой гостевой избе-пятистенке, стоящей на каменной подклети. С высокого крыльца, не мешкая, но и без подобострастия спустился Прозор. В броне, с непокрытой головой. Отдал легкий поклон Ратьше, потом княжичу, сделал приглашающий жест в сторону входа. Вошли в избу. Миновав сени, оказались в большой столовой комнате. Здесь было жарко и душно. Не мудрено — за столами расположились не менее семи десятков прозоровых воинов. Кто-то цедил из кружек сбитень, кто-то лениво жевал заедки, расставленные по столам в глубоких мисках. Большинство же, видно, давно наевшись и напившись, негромко разговаривали. Пьяных и даже выпивших не было. Проследил за этим Прозор. Молодец. Да и невместно, вроде, это дело инокам. А все они, судя по черным одеждам, принадлежали к иноческому сану.

При виде вошедших воеводы и княжича, все поднялись, поклонились. Ратислав махнул рукой: сидите, мол. Хозяин постоялого двора, проводил прибывших в отдельно выгороженную небольшую комнатку со столом и лавками человек на десять. Расселись. Тут же две девки-служанки притащили корчагу со ставленым медом и глиняные кружки. Следующим заходом принесли заедки. От основательной трапезы отказались — позавтракали только что.

— Ну чего тут у вас? — отпив из кружки меда, оказавшегося на удивление добрым, спросил Ратьша у Прозора.

— Бьют камнями в стены и воротную башню, — ответил епископский сотник. — Наши полоняники надолбы растаскивают.

— Все то же, что и с напольной части, — вздохнул Ратислав. Еще раз отхлебнул медовухи, отставил кружку, поднялся на ноги.

— Пойдем на стену, посмотрим, что и как. Надо будет князю доложить.

— Я с вами, — тоже вскочил на ноги княжич Андрей, зардевшись привычным румянцем и с вызовом глядя в глаза воеводе.

Ратьша понял: на этот раз его не остановить. Если только силком. Но это уж совсем край. Вряд ли на стене настолько опасно. Только надо выбрать участок поспокойнее. А такой Прозор покажет.

— Ладно, — кивнул. — Пойдешь с нами.

Румянец на щеках Андрея стал гуще. Губы расползлись в счастливой улыбке. Как мало парнишке надо для счастья… Прозор вызвался проводить. Взобрались на стену слева от наружной воротной башни захаба южных ворот. Саженях в ста от нее. Место было удачное, высокое. Камни сюда не летели, и стена не была повреждена. Снизу между городским валом и Черным оврагом раскинулись, теперь почти разобранные до основания, строения Южного Предградия. Перед ближним краем оврага полоняники тоже возвели городню, за которой виднелись редкие татарские воины. Они не стреляли. Со стен в их сторону стрелы тоже не летели, хоть здесь рязанских воинов было довольно много — у каждой бойницы по одному, а где и по два. Увидев воеводу и княжича, двое из них, стоящих у ближайшей бойницы поклонились и отошли в сторонку, давая место. Андрей тут же кинулся к ней, но Ратислав не грубо, но решительно придержал его за рукав.

— Не спеши, воин. Невзначай и стрелу словить можешь.

Андрей опять зарделся от обиды и гнева. Выпалил:

— Я эти стрелы руками ловить выучился. Тем паче тут далеко и лететь они будут снизу.

— Ты ловил учебные стрелы из слабых луков, — покачал головой Ратьша. — А здесь прилетит татарская. А луки у них помощнее наших боевых. Прилетит такая, мама сказать не успеешь, не только поймать. — Потом, все же, отпустил рукав. Сказал примирительно. — Смотри, но держись сбоку бойницы и в опаске.

— Сам знаю, не маленький, — тряхнул головой княжич. Сделал так, как сказал воевода: встал сбоку и осторожно выглянул наружу.

Ратислав встал у другого края бойницы, внимательно поглядывая за татарской городней и прячущимися за ней татарскими стрельцами, не забывая присматривать краем глаза за Андреем — не высунулся бы лишку. Правильно смотрел: княжич увлекся развернувшейся перед ним картиной, выставился в проем, стараясь охватить глазами большее пространство. Ратьша попридержал его. Тот кивнул, начал смотреть сторожась.

Немного поуспокоившись относительно безопасности наследника рязанского стола, Ратислав и сам окинул взглядом все пространство за стеной. Как уже было сказано, за выстроенной татарами городней врагов имелось не слишком много. Но какое-то их количество точно сидело в Черном овраге. Оттуда поднимались дымы костров и сновали посыльные. На поле за оврагом воинских людей не имелось. Зато за полем в леске, похоже, было их густо — дымы костров, сливающиеся в безветренном воздухе на высоте в большое светло-серое облако, кружащие над лесом потревоженные птицы, появляющиеся то и дело на опушке пешие и конные. Готовятся к приступу? Должно — так…

Правее и ниже за устьем оврага стояла дюжина пороков на таких же невысоких насыпях, что и в напольной части стены. Сейчас они готовились к новому залпу: чаши на длинных рычагах пригнуты и в них с трудом закладывают тяжеленые камни невольники. Рискуя поймать стрелу, Ратьша быстро высунулся в бойницу, чтобы оценить повреждения, нанесенные обстрелом. Видно с этого места было плоховато, но кое-что он рассмотреть сумел. Обстрел здесь начался позднее, потому стена пока пострадала не так сильно: проломы в крыше, выбитые кое-где бревна. Что стало с башней, толком не увидел, мешал изгиб стены.

Хашар растаскивал надолбы перед воротами и участками стены справа и слева. С первой линией они уже закончили, приступили ко второй. Часть невольников суетилась возле тарана. Что делают, не понять. То ли пытаются сдвинуть, то ли что… Далековато, все же, видно плохо.

Тем временем, татарские камнеметы изготовились к стрельбе. Грохнул об упор рычаг первого и в стену, кувыркаясь, полетел громадный угловатый обломок известняка. Грохот, треск. Камень угодил в забороло второго яруса стены саженях в пятидесяти от Ратислава и его спутников. Вверх и стороны взметнулись обломки досок и бревен. Камень снес забороло, в боевом ходе второго яруса ударился о стену яруса третьего, заставив дрогнуть настил под ногами, судя по звуку, отлетел к передней стенке второго яруса, ударился о него и затих. Похоже, никого не зацепил — криков раненых не слышно. Но, если воевода, начальствующий на здешнем участке обороны города, не дурак, должен был убрать людей с обстреливаемого участка. Дозорных только оставить.

Загромыхали остальные камнеметы. Стена содрогнулась от новых попаданий. Один из обломков попал в стену совсем рядом от них, саженях в двадцати, проломив крышу. Прозор забеспокоился.

— Уходить надо. А то не ровен час…

— Надо, — согласился Ратьша, посмотрев на княжича, не отрывающего глаз от того, что творится снаружи стены. — Слышь, Андрей, пойдем вниз. Опасно здесь стало.

Княжич бросил на воеводу возмущенный взгляд, выкрикнул:

— Не посмотрели же ничего толком!

— Да нет — все видно и понятно, — покачал головой Ратислав. — Делать нам здесь больше нечего. Тем паче, камни, вишь, сюда полетели. Глупо погибнуть от шального камня и не дожить до приступа, — при этих словах Ратьша невесело усмехнулся. — Пойдем вниз, княжич.

Он приобнял Андрея за плечи. С другой стороны с решительным видом подступил Прозор. Княжич понял, что если не пойдет сам, его уведут силой и не стал позориться, дернул гневно щекой и зашагал к лестнице, ведущей со стены.

Вернулись на постоялый двор. Прошли все в ту же отгороженную комнатку. Сели. Разговор не клеился. Прислушивались, что происходит снаружи. Ждали очередного залпа татарских камнеметов. Дождавшись, опять вслушивались — не произойдет ли чего после этого. Нет, тихо. Опять томительное ожидание нового залпа. Только иногда кто-то возьмет со стола чашу со сбитнем, или медовухой, глотнет торопливо и быстро, стараясь не стукнуть донышком о столешницу, поставит ее на место. За загородкой в столовой комнате, где сидели воины владычного полка, тоже почти тихо, редко кто чего-то скажет в полголоса, дождется ответа и снова молчание. Плохо то — томятся люди, уходит от такого боевая ярость. Но пока ничего не поделаешь. Разве разговор завязать, отвлечь от того страшного, что исходит из-за стен.

— А что, Прозор, — начал Ратьша, — не приходилось ли нам прежде, где встречаться? Лицо твое смутно знакомо, а никак не вспомню, где приходилось переведываться. Который день мучаюсь от того.

— Как же, приходилось, — усмехнулся в бороду инок-воин. — Да только давненько то было, потому и не помнишь.

— Давно, говоришь? И когда, все же? На память я, вроде, не жалуюсь.

— Да ты тогда совсем младнем был, боярин.

— Рассказывай, — подобравшись, и, кажется, начиная что-то смутно припоминать, потребовал Ратислав.

Улыбка сошла с лица Прозора. Лоб собрался в морщины. Помолчав, он буркнул:

— Не веселая то история, боярин.

— Сказывай!

— Ну, что ж… Коли так… Был я когда-то ближником отца твоего Изяслава Владимировича.

— Точно! — воскликнул Ратьша. Прозор! Вот откуда!.. А я-то голову ломаю! Ты же меня вместе с отцом в первый раз на коня сажал! Но как же ты жив? Ведь, сказывали, всех ближников тогда в Исадах вместе с отцом… А ты ведь там был. Верно?

— Верно… — тяжко вздохнув, после долгого молчания ответил инок.

— Так как же? — уже настороженно переспросил Ратислав. Забрезжило подозрение: уж не был ли замешан тот в страшном предательстве?

Похоже, Прозор уловил недоброе в голосе боярина. Печально усмехнулся, прошелся пятерней по густой с проседью бороде, сказал:

— Не думай, иудой я не был. Хоть вины с себя не снимаю — не смог уберечь от гибели князя Изяслава. Этот грех и ушел отмаливать в обитель.

Инок примолк. Ратьша продолжал требовательно в упор смотреть на него — сказывай, мол, дальше.

— Хочешь услышать, как дело было?

Ратислав молча кивнул.

— Ну, что ж, время есть. А я заодно, может, и душу облегчу.

Прозор шумно вздохнул, отпил сбитня из чаши и начал свой рассказ.

— С отцом твоим, боярин мы были почти что ровесники. Я происхожу из славного пронского боярского рода Зарецких и определили меня в дружки тогда еще княжича Изяслава, когда нам было по шесть лет, как только впервой в седло посадили. Росли вместе, мужали. С двенадцати лет в походы стали ходить. Славный воин был твой отец, Ратислав. И ты, видать, в него пошел. Наслышан я даже в стенах обители про твои подвиги.

Ратьша поморщился недовольно — не любил лести. Буркнул:

— Не об том говоришь. Дальше сказывай.

— То не пустая хвальба тебе, боярин, — покачал головой Прозор. — Просто так оно и есть — от хорошего семени добрые всходы. — Помолчал чуть. Потом продолжил. — Так вот без особых горестей и жили. И были с отцом твоим почти что братьями. А побратимами стали… Потом Изяслав мать твою встретил. Аршаву. Ты родился. Но родители Изяслава вас не больно-то привечали. Ну да это ты и сам, должно, знаешь.

Ратислав кивнул.

— Дальше что было?

— Ты про Исады? — нахмурился инок. Вздохнул тяжко. Отхлебнул сбитня. — Ладно, давай сразу про Исады.

— Никто ведь не мог подумать, что Глеб с Константином на каинов грех решатся пойти, когда пронских князей в Исады позвали, — еще раз отхлебнув из чаши, начал он. — Да и прибыли туда все шестеро с немалой охраной — вятьшими боярами и ближней дружиной. Поболе трех сотен оружных и бронных гридней имелось у них под рукой у всех вместе. Бояр с полсотни. Ближники, опять же. Ежели бы не нанятые ими безбожные половцы, которых Глеб и Константин до времени прятали неподалеку, неизвестно, чем бы все ими затеянное обернулось. Разместили нас братья-убийцы неподалеку от Исад, верстах в трех от них в шатрах, на поле близ соловьиного оврага. Ты, Ратислав, наверное, знаешь то место.

Ратьша кивнул, махнул рукой: сказывай, мол, дальше.

— Коль знаешь место, так знаешь и то, что овраг тот обширен и густо порос древами и кустарниками. Там, в овраге этом и спрятали они нанятых половцев. Сколько их было, не знаю, но, думаю, не менее пяти сотен. Да у Константина и Глеба под рукой имелось не менее двух сотен трезвых и готовых к бою гридней. Наши же князья позволили своим людям рассупониться, сесть за столы, бражничать без опаски…

Прозор сокрушенно покачал головой, дернул зло кончик бороды. Продолжил после недолгого молчания:

— Князья с ближниками расположились в глебовом шатре. Большой был шатер, все уместились. Ради сильной жары — дело в самой середке лета происходило — полы шатра были приподняты и нам, тем, кто сидел в шатре, хорошо было видно, что происходит снаружи, как веселятся за столами, расставленными под открытым небом, наши гридни.

Все переговоры были назначены на следующий день, а в первый день пировали. Я сидел по правую руку от твоего отца. Как обычно, произносились здравицы присутствующим, пили за дружбу, единство, взаимовыручку. Глеб произносил здравицы чаще других. Хорошо говорил, искренне. Никогда бы не подумал, что в этом человеке живет змеиная душа.

Пили много и долго, почитай до самого вечера. Видно, так задумывали убийцы, чтобы напились гости до изумления, чтобы и сил сопротивляться не осталось. Я в те времена не был особо склонен к хмельному питию, да и крепок я на него, даже если приходилось употреблять много бражки да меду. И вот ближе к вечеру стал примечать странное. Глеб с Константином, да и ближники ихние с боярами пили, вроде, не менее других, а на пьяных похожи не были. А еще к вечеру охраны вокруг места у стола, где они сидели, прибавилось. И прибавилось заметно. Сказал я о том князю Изяславу, отцу твоему. Но он к тому времени уж был изрядно навеселе, да и в голову ему не могло прийти, что родные братья замышляют против него такое. Да и кому бы могло? Я-то озаботился только потому, что уж слишком в глаза все это бросалось, да и то не верил в готовящееся смертоубийство. Просто странно как-то было, потому, должно, и встревожился.

Рассказ Прозора прервал очередной залп татарских камнеметов и послышавшийся за ним громкий грохот и треск. Выбежали во двор, где уже толпились тоже выскочившие наружу воины владычного полка. Впились глазами в гребень стены. Грохот и треск породила рухнувшая на большом участке крыша третьего яруса стены. Сейчас там поднималась снежная пыль, разбавленная небольшим количеством рыжеватой древесной. Постояли молча, посмотрели на это дело. Мрачно переглядываясь, потянулись обратно в тепло жилья.

Снова расселись в выгороженной комнатке, молча налили крепкой медовухи, выпили, не закусывая. Помолчали какое-то время. Ратьша решил нарушить гнетущее молчание. Да и узнать от очевидца, как погиб отец хотелось. Плеснул в кружку себе и Прозору еще медовухи, сказал:

— Так что дальше было в Исадах?

Прозор заглянул в кружку, поколебавшись, выпил, крякнул, обтер усы и бороду, ответил:

— Что ж, слушай дальше, боярин. Началось все далеко за полдень, ближе к вечеру. Но было еще светло — середка лета, дни долгие. К этому времени многие ближники и бояре пронских князей уж и сидеть за столами не могли — оттащили их слуги в тенек под деревья почивать. То же и с княжьими гриднями. Чуть не половина их под столы сползло, аль сами до тех же деревьев с трудом добрели. Как же — сами князья пить-есть от пуза позволили. Но многие еще держались. Хотя, еще бы час-два и эти свалились. До сих пор гадаю — почему убийцы до темноты не дождались, вырезали бы всех сонными. Должно, терпенья не хватило. Иль боялись, что вскроется их предательство.

Прозор примолк, отхлебнул еще из кружки, смачивая пересохшее горло. Продолжил.

— Я и к этому времени был почти что трезвый. И вот вижу, здешние слуги втихую начинают сгребать сложенное возле дружинных столов оружие пронских гридней. Тут уж ухватил Изяслава за руку, указал ему на то. В этот раз и он понял, что дело не чисто, однако шум поднимать не стал, поднялся, пошатываясь, из-за стола, двинулся к слугам, что оружие уносили. Видно, решил вначале по-тихому разобраться — что такое происходит. Да и то — устраивать свару на дружеском пиру, ославить себя невежей на всю округу. Я, само собой, пошел с ним. Еще пара ближников с нами увязались. Но эти уже на ногах еле держались, толку от них, как от козла молока.

Ухватил князь за плечо одного из слуг, который тащил охапку мечей, спросил грозно, почему тот самоуправствует. Слуга, видно по нему, перепугался, сказать ничего не может. Но потом выдавил из себя, что приказ князя Глеба исполняет. Изяслав велел ему нести мечи обратно. Тот, было, закобенился, но тут я свой меч, с которым никогда не расставался, из ножен потянул. Отнес тот мечи на место. Ну а куда бы он делся…

Отец твой развернулся и пошел в шатер, где мы пировали, а там сразу к месту, где сидели Глеб с Константином. А охраны вокруг них, пока нас не было, стало еще больше. И все бронные и оружные. Трезвые. Изяслав растолкал охрану и к Глебу, мол, что за приказы он отдает своим прислужникам. Тот смеется — дескать, убирают слуги оружие, чтобы перепившись, не поубивали спьяну друг друга. А сам по сторонам зыркает на охранников своих. Те поближе подтянулись, стиснули меня с князем с боков. Тут уж ясно стало, что худое задумал Глеб. Вдарил я локтем охранника, того, что притиснул меня справа, оттолкнул, выхватил меч, кричу Изяславу: «Беги, князь, измена!» Отец твой тоже сумел вырваться из рук охранников. Вот только меч свой он в шатре возле своего места оставил, нож только у него с собой и был. Но нож он выхватил, пырнул даже одного глебова гридня. Да тот в доспехе — не пробил. А охрана тоже мечи вытащила, стала на нас наседать, но неуверенно как-то — не просто, видать, вот так с холодной головой своих-то резать. Я князя к себе за спину толкнул, грожу врагам мечом, что б близко не подходили. Кричу своим, тем, что в шатре за столами: «Измена! К оружию!»

Не сразу те поняли, чего произошло. Думали — просто ссора пьяная. Сколько таких на пирах бывает. Вечером поссорились, утром помирились. Но с мест повскакивали, те, кто еще мог. Кто-то даже за оружие схватился. Я князю кричу, беги, мол, к нашим, оружайся, людей сплоти. Послушался, побежал. Твердо на ногах стоит. Видать, хмель-то сразу выветрился. Я пячусь следом за ним, отмахиваюсь от наседающих глебовых охранников. Слышу, за спиной шум поднялся, крики, оружие лязгнуло. Не утерпел — оглянулся. Вижу, гридни, да бояре князей-убийц оружие схватили, рубят ничего не подозревавших людей пронских князей. Страх божий! Пока отвернулся от врагов, они меня и достали — рубанули по плечу. Не сильно, правда — успел отшатнуться я в последний миг. Но кровь пошла обильно. Думал уж, конец мне пришел, приготовился жизнь продать подороже, но тут нежданно помощь подоспела.

Не все, видать, к тому времени упились, имелись и те, кто разум сохранил и тоже приметил неладное. Они и оружие вовремя схватили, и тех, кто еще на ногах был способен держаться вооружить и сплотить сумели. С десяток таких гридней мне на помощь и пришли. Нападающих было больше, но мы, отбиваясь, отошли к нашим, тем, которые оружие схватить успели. Сотни полторы их оказалось. Гридни да бояре пронских князей. Отец твой уже взял их к тому времени под свою руку. Огородились они поваленными столами, отбили первый натиск.

Добрался я до Изяслава. Он в первых рядах стоял с мечом уже окровяненым. Враги откатились, получив отпор, и словно ждали чего-то. Потом-то стало ясно кого — половцев безбожных. Но мы того, тогда еще не знали. Время появилось осмотреться, людей посчитать, подумать, чего дальше делать.

Кроме Изяслава, никто из князей пронских не спасся. Всех их в шатре побили. Никто выскочить не успел. Ближников ихних, что с ними в шатре пировали, то ж… Попытался отец твой вызвать братьев-предателей на разговор, но не вышли те. Иль постыдились, иль уж не считали брата своего в числе живых и не сочли нужным говорить с покойником. А может, побоялись, что дрогнет душа — пощадят брата единокровного. Не знаю. Но не вышел никто. А через малое время топот конницы со стороны Соловьиного оврага раздался, визг боевой половцев. Еще миг и на нас безбронных ливень стрел пал, поубивав и переранив не менее трети наших, а чуть погодя и конные половцы ударили.

Без броней с одними только мечами против конницы, даже легкой половецкой оставшаяся сотня тех, кто еще мог на ногах стоять, мало чего смогла. Строй наш слабый сразу распался, всадники половецкие топтали конями, рубили, кололи пиками. Мы с князем встали спина к спине, отбивались, сколько могли. А потом, слышу, захрипел Изяслав, вздрогнул смертно. Обернулся к нему, а он на копье половецком висит, клонится вперед. Половец, что его на копье насадил, зубы скалит довольно, копье в ране проворачивает. Взъярился тут я. Света невзвидел. Кинулся на половца, лётом с боку на коня его вспрыгнул, рубанул вражину по шее, напрочь голову срубил.

Голос Прозора пресекся, он схватил со стола кубок с медом, глотнул, смачивая горло, опустил голову, стиснув кубок так, что побелели пальцы. Скулы его, не покрытые бородой, запунцовели. Видно было, что как наяву переживает инок тот страшный бой. Помолчав немного, и справившись с волнением, он хрипловатым голосом продолжил свою печальную повесть.

— Срубил я башку вражине, спрыгнул с лошади, кинулся к Изяславу, выдернул копье, а он уж отходит, силится сказать что-то, но не может — кровью своей захлебывается. Так и отошел у меня на руках. Погоревать мне не дали — с колен подняться не успел, как ударило меня чем-то по голове ничем не прикрытой. Дальше только темнота.

Прозор снова примолк. Вздохнул шумно. Еще раз глотнул из кубка. Сказал:

— Вот так погиб твой отец, Ратислав.

Какое-то время в закутке царила тишина. Ратьша сидел с опущенной головой. В душе его бушевали ненависть к убийцам отца, жалость к нему, жалость к матери, желание отомстить. Но кому мстить? Сколько воды утекло с того времени. Главный виновник отцовой гибели Глеб сгинул в южных степях… Понемногу он успокаивался. Появилось желание узнать, что стало дальше с отцовым ближником. Как ему удалось спастись, почему оказался в монастыре такой воин, явно не из последних. Задал этот вопрос Прозору.

— Что дальше со мной, было? — печально усмехнулся инок. — Очнулся я оттого, что дышать стало нечем. Открыл глаза — темнота. Ничего не видать. А еще землей пахнет. И кровью… В общем, закопали меня в яме вместе со всеми побитыми пронцами. Видно, за мертвого приняли. Как я выбрался из этой могилы, толком и не помню. Смотрю только — ночь, луна полная с неба светит и дышится… Век бы дышал. Хотел встать, не смог — голова кругом. Пополз. Спасло то, что хорошие люди приютили, выходили, не выдали врагам.

Когда поправился, как я думал, хотел мстить, но тут скрутил меня первый приступ. От удара того по голове, булавой, видать, сделалась со мной падучая. Приступы шли один за другим, стоило только чуть перенапрячься, или даже сильно взволноваться. А после такого приступа лежал я в лёжку иногда две, а иногда и три недели. Какое — воевать, себя-то обиходить не мог. И сгинуть бы мне — ни родни, ни близких у меня не имелось, но приняли у себя и пригрели божьи люди. Вот у них и остался. Со временем приступы стали все реже и реже. А лет восемь назад и совсем прекратились. Работать начал на братию, потом настоятель попросил возглавить десяток монастырской стражи. Вспомнил старое. Упражнения воинские. На удивление быстро все вспомнилось. В тело силы вернулись. Через три года возглавил сотню владычного полка, а год назад стал его воеводою. Вот и вся моя история, Ратислав.

После печальной повести Прозора в закуте воцарилась тишина. Ратислав молчал, переживая вновь смерть отца. Ведь подробностей его гибели, вот так из первых рук, никто ему не поведал. Мол, убили родителя вместе с пятью двоюродными братьями, пронскими князьями. Убили гридни Глеба и Константина с помощью нанятых половцев. А как убили, каковы были последние его минуты? Рассказать было некому. Не выжил никто из его ближников. Так думалось, пока не встретил он Прозора.

Остальные молчали из уважения к горю боярина, а еще потому, что думали грустные думы: не грызлись бы промеж собой русские князья, не зорили сел-деревень и городов, не гибли бы в бесконечных усобицах лучшие ратные люди. Тогда б, может и не подошли бы татары сейчас к стенам стольного града Рязанского княжества, встретило бы их объединенное русское войско далеко в степи, растрепало-разбило поганых. Хотя… Сильны татары, организованы в стальной кулак. Может и все силы Руси не перемогли бы их в чистом поле. Но можно же было встретить их на засеках, в лесной дебри, где русским драться знакомо и привычно. Отбили бы. Может и не разбили, но отбили бы точно. А там и замириться стало б можно. Но — увы! Вон, даже Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович не спешит на помощь Рязани, хоть и считается, что находится та под его могучей десницей. И Черниговский Великий князь Михаил, на чьей сестре женат Юрий Ингоревич не поспешил с помощью… Вот и стоят теперь татары под стенами. И рушат стены эти. И к вечеру, если верить Гунчаку, эти стены обрушат. А дальше… Гибель? Гибель всех от старого до малого? Да. Если верить Гунчаку. Да и не только половецкий хан об том рассказывал.

Нарушил тяжелое молчание все тот же Прозор.

— Вот чего еще хотел сказать тебе, боярин, — он примолк, вроде колеблясь, стоит ли продолжать.

— Ну, говори уже, если начал, — поторопил инока Ратислав. Сердце его зачастило в предчувствии каких-то важных для него лично известий.

— Были в нашей обители в самом конце осени монахи из угров. Подданные короля Белы, — наконец заговорил Прозор. — Принял их и Великий князь, но долго с ними не разговаривал — не до того ему было. А у нас в монастыре они гостевали почитай, целую седмицу, отдыхали, отъедались. Говорил я с ними часто и подолгу. Досталось им их путешествие недешево — прошли они от своего королевства все поле дикое. Дошли, почитай, до самого Каменного Пояса, до южных его предгорий. Искали там земли предков своих. Знаешь, нет ли — угры в стародавние времена вышли как раз из тех мест. Говорят, нашли там людей своего языка. Но я сейчас не об том.

Прозор снова замолчал, крутя в руках пустой кубок, и на лице его было написано сожаление о затеянном разговоре. Ратьша забрал кубок из рук монаха, наполнил ставленым медом, пододвинул к нему, потребовал:

— Сказывай дальше.

— Так вот, — вздохнув, неохотно продолжил Прозор. — На обратном пути они попались татарскому разъезду и были доставлены в стан предводителя монгол Батыя. Их не обидели. Обогрели, накормили. Сам Батый принял их, долго расспрашивал о том, о сем. Потом, снабдив припасами и дав деревянную пайцзу, отпустил восвояси. Пайцза, это…

— Я знаю, — перебил Ратислав. — Реки далее.

— Знаешь, так ладно, — кивнул монах и отхлебнул из кубка. Потом, видно окончательно решившись, сказал. — Пока гостевали угры в татарском стане, был к ним приставлен человек. Не из последних в орде — серебряная пайцза висела у него на шее. Вхож был в шатер самого Батыя. Происходил он родом из наших — русских, притом, рода не простого — княжеского. Звали его татары нойоном Галибом.

— Что! — Ратьша аж привстал со своего места. Ты хочешь сказать…

— Не знаю! — поднял ладони Прозор. — Не знаю… — Он опустил голову, сложил руки на столешнице. Опять помолчал чуток. Потом сказал глухо. — Но, посуди сам: имя, возраст тоже подходит, внешность… Я подробно расспросил монахов. Все сходится.

— Так убийца моего отца жив… — раздумчиво протянул Ратислав после долгого молчания. — Не сгинул в степи и находится в стане наших врагов. Наверное, помогает им. Советует… А уж не он ли… — внезапная догадка вспыхнула в сознании Ратьши. — Не он ли надоумил Батыя убить Федора. И про жену его греческую царевну рассказал?

— Все может быть, — кивнул Прозор. Но тут же спохватился. — Только не наверняка все это. Должен понимать. Может и не Глеб то вовсе.

— Да, нет, — покачал головой Ратьша. — Он это. Чую сердцем.

— А коль и так, — ерзнул на скамье Прозор. — Не добраться нам до него в сердце стана татарского. Потому и говорить тебе о нем не больно-то хотел — чего зря душу терзать местью несбыточной.

— Несбыточной? — криво улыбнулся Ратислав. — А вот это поглядим. Не все ж время он в шатре сидит. Куда-то да выезжает по поручению господина своего. Тем паче, теперь, когда зорят его отчую землю. Чаю, часто нуждается сейчас Батый в советах и помощи его.

— Что верно, то верно, — согласился Прозор. — Да только в осаде мы, помнишь?

— Осада не вечно длиться будет.

— Это — да, — кивнул монах. И добавил совсем тихо. — Вот только чем она кончится…

Глава 25

К полудню хашар закончил выкорчевывать надолбы и начал заваливать рвы. В тех местах, где в скором времени должен был начаться приступ. Узнав об этом, Ратьша со спутниками снова поехал к напольной стороне города. Поскольку обстрел этого участка начался раньше, то и разрушений здесь было гораздо больше. Камни часто залетали и в сам город. Еще на подъезде к стене стали попадаться разрушенные постройки и проломанные заборы. Несколько обломков известняка — снарядов из пороков, лежали прямо на улице. В бревенчатой мостовой видны были выщерблины от них.

Сама стена, когда к ней подъехали, произвела удручающее впечатление. Вернее, те ее участки, которые подвергались обстрелу. Заборола третьего яруса, да и вся его верхняя часть были снесены. Бревна и доски усеивали все пространство вокруг этих мест. Бутовка из глины и камней, заполняющая внутренность стенных срубов, разбросанная ударами татарских снарядов, покрывала снег рыжим прахом, издали похожим на кровь. Защитники, которые должны были отражать приступ, скрывались в осадных клетях — им пока разрушение от снарядов не угрожало. На стене оставались редкие стражи, которые хоронились на необстреливаемых участках.

С собой на стену Ратьша взял только Годеню и Гунчука. Полезли, само собой, туда, куда камни не летели, но поближе к месту будущего приступа. Там, где сейчас работали невольники. Надо было получше рассмотреть, что и как.

Внизу у подножия вала царила суета. Невольники, закончив с надолбами, заваливали ров. В основном плотно увязанными вязанками хвороста, которые подтаскивали из-за городни, возведенной в предыдущие сутки. К городне хворост подвозили на татарских большеколёсных телегах из леса. Здесь его связывали. Женщины и выжившие подростки. Ко рву же связки подтаскивали мужики. Несли сюда они и мешки с землей, которую набирали в большой яме, выкопанной неподалеку от города. Мешки не бросали в ров, опорожняли и несли обратно, чтобы наполнить новой порцией земли.

Хоть невольники и едва таскали ноги, дело у них, благодаря многолюдству, спорилось — ров был уже завален где-то на треть. Посмотрев вправо-влево, Ратислав увидел, что то же самое происходит вдоль всей напольной части стены. Вернее, на участках ее, намеченных осаждающими для приступа.

Обстрел татары и не думали прекращать. Громадные камни продолжали лететь в стену. Вот один из них, пущенный с небольшим недолетом, ударился в землю совсем рядом со рвом, взметнув фонтан снега премешанного с землей и подмяв под себя двоих невольников. Подпрыгнул, пронесся совсем низко, сбивая с ног людей, несущих ко рву вязанки хвороста, ударился в нижнюю часть вала, выбив еще один фонтан снега и земли, растеряв силу, скатился в ров.

Люди не испугались, не шарахнулись в стороны, как можно было ожидать. Они продолжали тащить мешки и вязанки, бросать их в ров и возвращаться обратно. Они были похожи на тени самих себя, которым уже все равно, когда придет смерть — часом раньше, или часом позже. Двое попавших под удар камня, покалеченных, но еще живых, без криков и стонов отползли в сторону с основного пути работающих у рва и здесь затихли. Со стен по валу до самого его подножия свисали веревки сброшенные защитниками города, но невольники не обращали на них никакого внимания. Ратиславу стало страшно — такого он еще ни разу в жизни не видел. Воистину — живые мертвецы, выходцы из нави приближали конец его родного города!

— Что делают! Что делают! — раздался позади голос, исполненный горестного недоумения.

Ратьша оглянулся. Оказывается, пока они смотрели на то, что творится за стеной города, на стену забрались человек двадцать воинов, которые, видно, истомившись, сидя в осадной клети и измучившись от неизвестности, решили увидеть своими глазами, то, что творится снаружи. Ратислав собрался, было, погнать их со стены, но потом решил, что большой опасности нет, так пусть посмотрят, хуже не будет. Он отвернулся и снова стал смотреть на хашар.

А народу на стене все прибывало. Кто-то пробрался совсем близко к обстреливаемому участку стены и стал корить невольников, засыпающих ров. Кто-то сбросил вниз еще несколько веревок, призывая тех хотя бы попробовать спастись бегством. Невольники, даже не смотрели в сторону кричащих.

В конце концов, один здровенный воин, из городовой стражи, судя по доспеху и одежде, не выдержал, выбежал на полуразрушенную стену в промежутке между залпами, натянул лук и выпустил вниз стрелу. Тут же выхватил из колчана вторую, выстрелил, потом третью… Две стрелы пронзили тела двоих, тащивших вязанки хвороста. Третья попала в бедро мужика, несущего мешок с землей. Пронзенные молча упали замертво. Тот, что с мешком, уронил свою ношу, жалобно заскулил и пополз куда-то в сторону. Остальные словно и не заметили того, что произошло. Они продолжали свою работу, равнодушно перешагивая через тела убитых. Изможденные, в темных пятнах от обморожений лица ничего не выражали.

Стражник вновь натянул лук. Четверо воинов, пригибаясь, кинулись к нему, сбили с ног, отобрали оружие, подхватили под руки и не сопротивляющегося даже, отволокли в относительно безопасное место совсем рядом с местом, где стоял Ратислав. Здесь осторожно опустили его на пол боевого хода. Ноги не держали воина. Он опустился на колени, вцепился руками в волосы и, раскачиваясь из стороны в сторону, тихонько выл. От него отворачивались. Отвернулся и Ратша. Скзал только:

— Оттащите вниз.

А хашар продолжал свое страшное дело. Ров мало-помалу заполнялся. Поглядев подальше, в сторону татарского лагеря, Ратьша увидел, что там появились два тарана. Когда только успели соорудить? Тараны не стояли на месте. Они медленно двигались в сторону ворот. Один в сторону Исадских, второй — Ряжских. Похоже, тараны стояли на полозьях, а толкали их все те же невольники. Сверху каждый таран прикрывала двускатная крыша, оббитая свежими коровьими шкурами и щедро политая водой, превратившейся в лед.

Очередной залп камнеметов закончился страшным грохотом — обрушился изрядный кусок первого яруса стены. Исклеванный камнями, он сполз в ров, рассыпаясь на бревна, комья глины и камни. Ров в этом месте сразу заполнился. Работы невольникам осталось совсем чуть. Похоже, Гунчак оказался прав — к темноте от участков стены, там, где назначен приступ, останутся рожки да ножки.

Один из камней ударил неожиданно близко. Букально в нескольких саженях. Ударил в крышу второго яруса, пробив которую, врезался в стену третьего. Пол боевого хода рванулся из-под ног. Несколько человек упали. Ратислав на ногах удержался. Обернулся, крикнул:

— Все со стены! Нечего судьбу пытать!

Защитники города послушались: хоть и недовольно ворча, но потянулись к лестнице, ведущей вниз.

— Пойдем и мы, — обратился Ратьша к ближникам. — Ничего нового тут больше не увидим, а камень поймать можем легко. Ни к чему то… — И сам первым направился вниз со стены.

Остаток дня просидели в осадной клети, стенки которой вздрагивали от ударов, передающихся от попаданий камней в крепостные стены. Сверху с потолка тонкими струйками сыпалась земля. Здесь же поужинали. Время от времени Ратислав выходил из клети, поднимался на башню. Дважды приезжал Великий князь. С горестью смотрел, как рушатся рязанские стены.

Обстрел воротных башен татары почти прекратили — слишком мощными те оказались, проще было порушить стены рядом с ними, что они и делали. У башен оказались снесенными крыши, разбиты заборола, кое-где выбиты бревна из их тела, и только. Окованные железом ворота почти не пострадали. А вот стена с обеих сторон башен неумолимо разрушалась. Понятно стало, что защитники будут иметь дело с пятью проломами в стене. Четырьмя с боков башен, не слишком широкими — саженей в пятнадцать-двадцать каждый. И большим проломом между Исадскими и Ряжскими воротами. Здесь пролом обещал быть шириной не меньше сорока саженей. Еще один громадный пролом саженей в пятьдесят пороки проделывали левее Южных ворот. Дело в южной части Стольного града двигалось медленнее, но к ночи, судя по всему, татары добьются своего и там. Два тарана встали напротив ворот в проеме открытом для них в татарской городне. Саженях в ста от города. Почему-то дальше они не двигались, чего-то выжидая.

Совсем стемнело, когда камнеметы прекратили свою страшную работу. В напольной части города. В южной части пороки еще стреляли — оттуда раздавался скрип натягиваемых канатов и удары камней, крушащих бревна. А здесь, в местах, предназначенных для штурма, между Исадскими и Ряжскими воротами, а так же с обеих сторон от них, стена возвышалась над гребнем вала, где на сажень, где на полторы. Собственно, стены, как таковой, там уже не было. Была куча бревен, перемешанных с глиной и камнями бутовки. Бревна попадали в ров, часть их застряла на валу, облегчая подъем на него врагам. Часть упала внутрь города на крыши осадных клетей и дальше, мешая защитникам быстро добираться до проломов, когда начнется приступ. А, главное, торчащие во все стороны бревна, мешали держать в проломе сомкнутый строй. Потому, как только закончился обстрел, Ратислав распорядился растащить обломки бревен на остатке стены.

Застоявшиеся и измученные томительным ожиданием вои рьяно взялись за работу. Им на подмогу подоспели мужики — горожане и беженцы с окрестных сел и деревень. Они успели. К началу приступа на остатке стены стало можно встать сомкнутым строем.

Сам Ратислав с ближниками все это время стоял на уцелевшем участке стены рядом с самым большим проломом, то поглядывая, как идет дело с разборкой завалов, то вглядываясь в сторону татарского лагеря. А там царила гнетущая тишина и неподвижность. Ровно горели россыпи огоньков лагерных костров. Никаких подозрительных звуков, или признаков передвижения войск. Даже у пороков, освещенных татарскими факелами, никого видно не было. Затихли и татарские стрельцы за городней — ни одной стрелы в работающих на стене защитников не летело. Было во всем этом что-то жутковатое. Казалось, уж лучше бы самый жестокий приступ, чем такое вот странное затишье. Вызвездевшее небо безучастно смотрело сверху на обреченный город. Луна пока не взошла, и темноту рассеивал только свет многочисленных факелов на стене и татарской городне.

Приступ начался ближе к полуночи. В стороне татарского стана, как-то разом вспыхнуло множество факелов. Факелы не слишком быстро двинулись в сторону города, приблизились к внутренней стороне татарской городни. Здесь у открытой для приступа ее части остановились. В свете бьющегося под резким ветром пламени факелов поблескивали доспехи и оружие врагов. То же происходило у остальных четырех проломов напольной части крепостной стены. Со стороны Южных ворот все еще слышался грохот камнеметов.

Все это Ратислав наблюдал с непорушенной части стены совсем близко к большому пролому. Тому, который находился между Ряжскими и Исадскими воротами. Услышав, что в татарском стане началось движение, он и его ближники белками взлетели наверх. Андрей со своими меченошами тоже не отставал. Ратьша даже не пытался запретить ему подниматься на стену — знал, что без толку. Неподалеку у бойниц пристроились стрельцы, уже начавшие пускать в застывший строй татар стрелы. Бесполезная трата припаса — далеко, а враг хорошо одоспешен. Ратислав крикнул вдоль боевого хода, чтобы прекратили стрельбу. Его послушали.

Заскрипела натягиваемая тетива затинного самострела. Вот из него можно. В самый раз. Щелк! Громадная стрела, мелькнув оперением в свете настенных факелов, упорхнула в сторону татар. Попала в кого, или нет, не разобрать — темно и далековато. Через какое-то время татарский строй зашевелился, а потом раздался в стороны. К чему бы это? Ага, понятно — из темноты со стороны лагеря показались невольники, тащащие что-то тяжелое. Двигались ватажками по полтора-два десятка. И ватажек таких было много. Что это такое они несут? Невольники приближались. Уже преодолели места, где когда-то стояли ряды надолбов. Скоро окажутся совсем рядом с засыпанным рвом.

Наконец стало понятным, чего несут невольники. Лестницы! Длинные широченные и, должно быть, весьма тяжелые — сколоченные из толстых жердей, почти бревен. Тащили они их явно из последних сил, шатаясь, оскалив зубы от страшного напряжения — теперь в свете факелов крепостной стены загнанных еле живых мужиков видно было достаточно хорошо. Ни один рязанский воин не выпустил в своих ни одной стрелы. Невольники пересекали засыпанный ров, ставили лестницы на попа и роняли их на скат вала. Плотно одна к одной. Получалось это у них, не смотря на всю их изможденность, довольно ловко — похоже было, что татары их где-то заранее натаскали. Лестницы со стуком падали на обледенелый склон вала, а защитники города безмолвно смотрели на это. Воин, стоящий неподалеку от Ратислава, крикнул:

— Что же вы! Лезьте по ним сюда к нам!

И кто-то услышал этот призыв. Тот, кто еще не совсем отупел от голода, мороза и непосильной работы. С десяток человек, пригибаясь, бросились к лестницам и, подгоняемые страхом, стали быстро карабкаться вверх к гребню вала. Тут же проявились, затихшие, было, татарские стрельцы за городней. Видно, относительно бегства невольников у них было строгое приказание — чтобы другим неповадно было. Скрип луков, щелканье тетив. Невольники один за другим покатились с лестниц вниз. Малость запоздало со стен ответили, заставляя татар спрятаться за укрытием. До верха успели добраться только двое. Они упали на руки укрывавшимся до времени за остатками стены воям. Кто-то поволок их к ближайшему входу в осадную клеть.

Больше никто из невольников попыток бежать не делал. Они уложили лестницы плотно одна к другой на скат вала и, повинуясь приказаниям своих хозяев, убрели за татарскую городню, скрывшись в ночной темноте. Длина лестниц была хорошо рассчитана, и ее хватало до самого верха остатка стены. Ширина каждой из них позволяла биться в ряд не менее чем трем воинам. Как уже было сказано, лестницы лежали одна к одной, и это позволяло наступать штурмующим плотно, бок о бок.

Снова над местом будущего сражения повисла томительная предгрозовая тишина. Нарушил ее стон-вскрик справа и слева и скрип снега под гигантскими полозьями. Это невольники сдвинули с места и поволокли к воротам тараны. Тут же по застывшим рядам готовых к приступу татар прошла волна и они, лязгнув оружием и доспехами, двинулись вперед.

Снизу послышались голоса сотников, отдающих приказы. Рязанские воины начали быстро заполнять пролом, выстраиваясь плотными рядами, прикрываясь ростовыми щитами, ощетиниваясь копьями, заменяя живой стеной порушенную крепостную стену. В них полетели стрелы татарских стрельцов из-за городни. С уцелевшей части стены рязанские защитники ударили из луков и затинных самострелов в ответ.

Татары наступали без строя, но плотно. Скоро их стало можно рассмотреть получше. Таких воинов Ратьша ни разу не встречал. Кто это был? Сами монголы? Вряд ли — те, по слухам, не любят биться в пешем строю. Скорее всего «союзники» из покоренных народов. Полузакрытые шлемы, панцири с оплечьями, полу ростовые овальные щиты. Сильные воины, судя по всему.

Когда штурмующие приблизились к стене на расстояние действенного выстрела из лука, рязанцы начали слать в них стрелы. Враги вскинули щиты, прикрываясь сверху. Больших потерь обстрел не наносил. Совсем скоро плотная толпа, поблескивающая шлемами и панцирями в свете факелов, остановилась перед засыпанным рвом, словно собираясь с духом перед последним рывком на вал. Стрелы продолжали сыпаться и на выстроившихся на валу защитников, но ростовые щиты позволяли пока и им избегать ощутимого урона. Ратислав глянул вправо и влево вдоль стены. Насколько ему было видно, татары приготовились к штурму у всех проломов. Тараны продолжали медленно, но неумолимо приближаться к воротам.

Со стороны замерших у рва татар донесся вой труб, грохот барабанов, и плотная масса врагов, издав хриплый боевой клич, ринулась к лестницам. Рязанцы, стоящие в проломе хорошо подготовились к встрече. Едва штурмующие успели добраться где-то до середины лестниц, сверху на них покатились бревна, взятые защитниками из разрушенной стены. Бревна были толстыми, тяжелыми и смели первую волну наступающих напрочь. Боевой клич сменился воплями ужаса и боли. Но татары быстро оправились и вновь начали карабкаться наверх. Вот только сверху на них продолжали лететь бревна, а у части лестниц от их ударов сломались ступени, и теперь штурмующие не могли наступать сплошной стеной, в их рядах появились разрывы. Новые, катящиеся сверху бревна, легко сметали и их. Если кому и удавалось добраться до гребня вала, тех легко опрокидывали стоящие там несокрушимой стеной защитники. Правда, при этом им приходилось приоткрываться, высовываться из-за щитов. В них успевали попадать татарские стрелы, поток которых нисколько не ослабел. Открываться приходилось и для сбрасывания бревен. Потери на валу заметно возросли.

Раненых и убитых вытаскивали из-под ног защитников и сносили на крыши осадных клетей, где ими занимались лекари и женщины из горожанок и беженок. Мертвых, избавив от доспехов, стаскивали вниз к основанию внутренней части вала и укладывали в ряд. Здесь уже ходило несколько священников, начавших отпевание. Раненых тоже разоблачали, снимая с них боевое железо, перевязывали и заносили, кого в клети, а кого в ближние к крепостной стене дворы. Снятый доспех наскоро чистили от крови и передавали плохо одоспешенным воинам. Пока воинам — до горожан и смердов черед еще не дошел.

Татары продолжали лезть наверх, рязанцы продолжали сбивать их бревнами, колоть копьями, рубить топорами и мечами. То же самое происходило во всех пяти проломах напольной части стены. Грохот катящихся бревен, звон стали и яростные крики сражающихся поднимались к черному ночному небу, равнодушно мерцающему холодными огоньками звезд.

Воины, стоящие на стене рядом с Ратиславом, посылали в наступающих стрелу за стрелой. Горожане и беженцы подтаскивали им новые тулы с боевым запасом. Кто-то, стоя на самом краю пролома, метал в татар камни. К стреляющим присоединился княжич Андрей со своими меченошами. Стрелял и Гунчак, раздобывший где-то лук и тул со стрелами. Татарские стрельцы отвечали им, но не слишком густо — большая часть стрел летела в защитников Рязани, закрывавших пролом.

Запала первой волне штурмующих хватило, где-то, на полчаса. Потеряв до половины своих, они откатились за городню в темноту ночи. Никто им в этом не препятствовал, не гнал плетками обратно на вал, как это было в сражении на подступах к Рязани. Видно, монголы решили, что их «союзники» сделали все, что было в их силах. Осмотревшись, Ратислав понял, что приступ отбит по всей протяженности стены. Соседи управились с этим даже раньше их.

На какое-то время воцарилось затишье, нарушаемое только стонами раненых татар, оставшихся в куче трупов у подножия крепостного вала. Отступающие почему-то не озаботились тем, чтобы прихватить их с собой. Даже татарские стрельцы прекратили обстрел, понимая, что вряд ли нанесут большой урон сплошь закрытому щитами строю русских. Рязанцы продолжали стоять плотной стеной на гребне вала, справедливо полагая, что на этом еще ничего не кончилось. Вскоре Ратьша заметил, что у освещенных факелами татарских пороков замелькали тени. Потом послышался скрип сгибаемых рычагов камнеметов.

— Берегись! — крикнул он вниз, стоящим в проломе воинам. — Сейчас камни бросать будут!

Сотники и воевода, руководящие обороной этого участка стены, тоже сообразили, что сейчас произойдет и начали выкрикивать приказания своим людям. Стена щитов в проломе дрогнула. Ряд за рядом, начиная с заднего, воины спрыгивали с уцелевшего основания стены и укрывались за ним. Успели уйти все. Удар рычагов камнеметов, гул приближающихся камней. Часть из них попала в вал, сломав две-три лестницы, уложенные невольниками. Часть улетела в город. Несколько снарядов ударило в остатки стены, выломав пару бревен. Никаких потерь защитникам они не нанесли. Сделав еще один залп, татары угомонились, поняв, что толку от обстрела немного.

Справа и слева раздался грохот. Что еще? Ратьша осмотрелся. Понятно — заработали подтянутые к воротам тараны. На крыши им тут же полилась расплавленная смола. Следом полетели зажженные факелы. Смола вспыхнула, рассеивая тьму языками красного пламени. Но толстый слой обледенелых шкур не желал заниматься, и горящая жидкость бессильно стекала на землю. Немного погодя, на левый таран с верхней боевой площадки башни Исадских ворот упала пара бревен. Благо разрушенная крыша теперь это позволяла. Заметного ущерба тарану бревна не нанесли — слишком основательно он был построен.

А из черноты ночи вновь показались ватажки невольников, несущих лестницы. Добравшись до вала, они начали менять разбитые лестницы на целые. На призывы со стены они не обращали внимания, даже не смотрели наверх, то ли боясь расправы следящих за ними из-за городни татар, то ли уже просто отупев от холода, голода и смертельной усталости. Лестницы заменили быстро. Да и не так уж много их пострадало. Уходя от стен, невольники прихватили раненых татар, стонущих у подножия вала. Снова воцарилось затишье, нарушаемое только грохотом таранов и далекими ударами камней в южную стену города.

Недолго длилось это затишье. Снова замелькали огни факелов, послышался хруст снега под множеством ног. Из тьмы ночи показалась новая толпа врагов. На этот раз это были совсем другие воины. В вороненых доспехах и черных одеждах. Готовились к бою они не долго. Рев трубы, и черная, чернее самой ночи, толпа ринулась к городу.

И опять, допустив степняков до середины вала, взметнулись над головами рязанцев бревна. Миг и они покатились вниз, сбивая наступающих врагов. Но снова защитникам пришлось рушить плотную стену щитов и опять татарские стрелы взяли с них дань смертью. Первая волна отхлынула, добавив к куче трупов в светлых доспехах темные тела. Но черные оказались злее и упорнее. Издав леденящий кровь визг, они снова кинулись к гребню вала. А рязанцы что-то замешкались и бревна полетели вниз как-то не дружно. Скольких-то находников они сбили, но остальные, счастливо миновавшие встречи с рязанскими гостинцами, добрались до защитников. Пошла рукопашная. Враги перли плотной волной снизу, стараясь столкнуть русских с гребня вала многолюдством, те не уступали, задние упирались щитами в спину передних. Передние же сталкивали врагов вниз своими щитами, рубили мечами и топорами, кололи копьями. Конечно, биться сверху было сподручнее, и русские, пока что, уверенно держали наступающих татар. Вот только татарские стрелы… Стрелы продолжали разить, вынужденных приоткрываться в сутолоке рукопашной защитников города.

Упорства черным татарам хватило почти на час. Рязанцы отбили четыре волны приступа. После третьего изнемогших от усталости и ран воинов в проломе пришлось сменить, благо, пока было кем. Наконец, черные откатились в темноту ночи. Им тоже никто в отступлении не препятствовал. И на этот раз приступ между Ряжскими и Исадскими воротами продолжался дольше, чем на других участках.

Тараны продолжали долбить в ворота. Поджечь их обледеневшие крыши до сих пор так и не удалось. Летящие сверху бревна и камни вреда тоже нанести не смогли — двускатные крыши трещали, но удары выдерживали. Держались пока и ворота города, в которые долбили тараны. Прочные, дубовые, обитые железом. Но надолго ли их хватит? Кто-то из начальных людей опытных в осадном деле велел закладывать внутренние воротины бревнами, укладывая их торцами к воротам. И Исадские и Ряжские уже были заложены до половины. Наружные ворота, судя по всему, тараны собьют. Повозившись, татары, наверное, сломают и межворотную решетку, а вот с внутренними воротинами придется повозиться — их подпирают бревна. И даже если удастся сломать и их, враги упрутся в торцы этих самых бревен, раскатать которые изнутри башни будет очень не просто, а проломить тараном и вовсе невозможно.

Когда черные татары, умывшись собственной кровью, отступили в ночь, вновь наступило короткое затишье. После шума сражения стоны раненых воспринимались тишиной. Ратислав, расстегнув подбородочный ремень, снял шлем с подшлемником, прислушиваясь. Он не ошибся — грохот пороков с южного конца города затих. Похоже, стену сломали и там. Глянул вниз в пролом. Строй рязанцев из свежих воинов стояла там неколебимо. Похоже, и следующий приступ здесь отобьют без помощи ратьшиных запасных. А раз так, надо наведаться к Южным воротам, глянуть, что там и как. К тому же, можно оставить за себя сотника. В случае чего он распорядится оказать поддержку воинам в проломе не хуже Ратьши.

Боярин спустился со своими присными со стены. Прошли к коновязи, прыгнули в седла застоявшихся коней. Те без понуканий сразу пошли наметом. Ратислав скакал впереди. Сразу за ним бок о бок — Первуша и Годеня, в хвосте княжич с меченошами и Гунчак. Андрей взахлеб восторгался боем и стойкостью защитников Рязани, не забывая похвастаться, скольких татар он подстрелил лично. Его меченоши вторили княжичу. К своему удивлению, Ратьша услышал и голос Гунчака, тоже бахвалящегося своей меткостью. Дети — право!

К южным воротам они подоспели как раз к началу приступа. Здесь татарам удалось развалить стену на протяжении сотни саженей. Может, чуть меньше. Примерно в середине пролома, правда, оставалось несколько срубов, заметно возвышающихся над остатками остальной стены. Так что рязанцы, выстроившиеся для обороны на гребне вала, были разделены на две примерно равные части. Пролом располагался левее первой башни захаба южных ворот. Саженях в пятидесяти от нее.

Башне этой тоже изрядно досталось. Здесь, в отличие от Ряжских и Исадских ворот, ее татарские пороки в покое не оставили. Крыша и верхний ярус башни были разрушены полностью. На разрушение двух нижних ярусов сил порокам не хватило, хоть и им досталось изрядно. Обитые железом дубовые ворота имели много вмятин, но пока держались. В полусотне саженей от башни застыл готовый к действию татарский таран, видно, ожидая своей очереди попробовать на прочность рязанские ворота.

Шум боя Ратислав услышал издалека и пришпорил скакуна. Спешились все на том же постоялом дворе, где располагался отряд Прозора. Монахи-воины толпились у ворот ограды, окружающей усадьбу, встревоженно вглядываясь в сторону пролома. Были они одоспешены и оружны, полностью готовые к бою.

— Прозор где? — спрыгивая с коня и бросая поводья в руки ближайшего воина, спросил Ратислав.

— На стене, — ответил кто-то.

Ратьша кивнул и быстрым шагом двинулся к пролому, на шум боя. Его спутники последовали за ним. Подошли к тыльной части вала, добрались по лестнице до осадных клетей, подпирающих внутреннюю часть стены. Здесь было многолюдно и суетно. Сновали туда-сюда бездоспешные горожане и смерды, подносящие к месту сражения боевой припас, оттаскивающие раненых и убитых, стояли кучки готовых вступить в бой воев с десятниками во главе. Посвистывали и с глухим стуком втыкались в бревна крыш осадных клетей шальные стрелы.

На остатках стены ворочался громадной массой, поблескивающей в свете факелов серебром броней, плотный строй воинов, отбивающих приступ. Отсюда снизу были видны только задние ряды, непосредственного участия в схватке не принимающие. Их спины. Они давили щитами в спины передних, не давая прущим снаружи татарам столкнуть с остатков стены передних и себя вместе с ними.

— Прозора, воеводу полка владычного, не видел!? — перекрикивая шум боя, спросил Ратьша сотника запасной сотни, топчущегося в нетерпении на крыше осадной клети.

Тот не сразу понял, о ком речь. Потом, сообразив, махнул рукой влево вверх.

— Там на стене, вроде. Видал, поднимался еще до начала приступа!

Ратьша кивнул, благодаря, и, добравшись до целого участка стены, указанного сотником, начал взбираться наверх. В боевом ходе стены у бойниц скопились воины, посылающие вниз стрелу за стрелой. У самого края пролома на уцелевшем настиле Ратислав разглядел Прозора, склонившегося вниз и что-то там высматривающего. Дав знак Первуше и Годене попридержать княжича, он, хоронясь от залетающих в бойницы стрел за заборолами, пробрался к воину-монаху, осторожно глянул вниз.

На вал перла волна мордовской пехоты. У этих с доспехами дело обстояло плохо и потому потери от стрел, летящих с уцелевшей стены, они несли изрядные, устилая своими телами, подступы к засыпанному рву и валу. Но мордва всегда славилась упорством и настырностью. Не обращая внимания на потери от обстрела, они волна за волной, плотно, плечо к плечу, продолжали лезть по лестницам.

Глянув подальше, Ратьша рассмотрел цепочку воинов, стоявших у самого края Черного оврага. Воины это были не мордовские. Больше всего, насколько смог в темноте их рассмотреть Ратислав, он походили на самих монгол. Пешие монголы? А почему бы и нет? На коне по склону оврага не взберешься. Монголы размахивали плетками, похоже, что-то кричали. Гонят мордву на приступ? Видимо, так…

Здесь бревна на лезущих на вал, почему-то не кидали. Не догадались? На гребне вала шла яростная рукопашная. Мордве даже удалось местами оттеснить русских от края стеновых срубов на полсажени и биться с ними приходилось уже на равных — лицом к лицу. Нужно было подкинуть обороняющимся людей в помощь.

Понял это и Прозор, который, похоже, сидел здесь на краю стены, как раз для того, чтобы подавать вовремя сигнал о необходимой помощи воеводе, командующему обороной на этом участке. Он пронзительно свистнул в два пальца и махнул рукой в сторону места, где назревала угроза. Внизу на крышах осадных клетей засуетились. Где-то полсотни воинов начали карабкаться на остаток стены в проломе, вставать позади задних рядов сражающихся. Выстроившись и создав еще пару дополнительных рядов, они надавили на спины передних. Попятившийся, было, строй рязанцев подался вперед, сталкивая вниз на головы лезущей по валу мордве, их соплеменников, зацепившихся за гребень стены. Те катились вниз, сбивая штурмующих с лестниц. Линия русских выровнялась, снова встав по краю стеновых срубов. Они с новой силой обрушили на лезущих на вал град ударов. И мордва не выдержала, посыпалась вниз. Перемахнула через заваленный ров, миновала узкое здесь предградие с разобранными строениями и скрылась в Черном овраге. Отбились и здесь. Пока…

Снова обычный шум после грохота сражения показался тишиной. Вот только тишину эту теперь и здесь нарушали удары тарана по воротам внешней башни захаба. Таран успели подтянуть во время приступа. Верхний ярус башни был снесен пороками, спрятаться там было негде, потому защитников города, пытающихся сбросить что-нибудь на крышу тарана татарские стрелки, или выкосили дождем стрел, или заставили спуститься на нижние ярусы. Чем-то повредить оттуда тарану они не могли, и разбивал он створки никем не тревожимый.

Здесь тоже догадались заложить ворота бревнами. Но заложили только внутренние ворота второй башни захаба. Все правильно — пускай татары пробьют ворота внешней башни, пускай ворвутся в захаб и упрутся во вторую башню. Тут-то им рязанцы и устроят кровавую баню, меча с трех сторон со стен стрелы, бревна и камни, поливая находников смолой и кипятком. Пускай идут!

Долго отдыхать татары и здесь не дали. Из оврага показалась новая толпа врагов. Снова мордва? Похоже. Только, если в первом приступе участвовали эрзяне, судя по одежде, то теперь на вал катились мокшане. Хрен редьки не слаще — эти тоже сильные бойцы. Строй рязанцев в проломе колыхнулся и замер в напряженном ожидании. Враги наступали молча, сберегая дыхание для преодоления склона вала. Издали боевой крик только перед самым столкновением с защитниками стены. Рязанцы рыкнули в ответ и ударили, как одно целое, по поднимающимся к ним мокшанам. Грохот столкнувшихся щитов, звон стали, вой смертельно раненых ударили по ушам. Снова заработала на гребне вала кровавая мясорубка.

Минуты текли за минутами. Напор мордвы не ослабевал, а, похоже, даже усиливался. Из оврага прибывали все новые и новые толпы, упорно карабкающиеся по лестницам на смену своим сраженным соплеменникам. Им опять удалось потеснить защитников стены. Опять Прозор подал сигнал вниз. Снова шесть, или семь десятков рязанцев из запасных поднялись на остатки стены и, усилив встречный напор, восстановили ровную линию обороняющихся.

Стрелы из-за татарской городни продолжали сыпаться на сражающихся рязанцев, изрядно прореживая их строй. Усилился и обстрел стены, где засел Ратьша со своими ближниками. Пришлось прижиматься плотнее к заборолом. Лишний раз высунуться в бойницы стало опасно. А Прозор продолжал стоять на колене у края пролома. Почти открыто. Закрывался от летящих в него стрел только треугольным щитом для конного боя. Татары, видно, поняли, что сидит он не просто так, а подает какие-то сигналы, и несколько их стрельцов начали бить прицельно по нему. Пока инока-воина спасали щит и хороший доспех, но, рано, или поздно какая-нибудь вестница смерти должна будет найти в защите монаха слабое место. Ратислав, поняв это, пробрался к Прозору, прикрывая щитом себя и его, дернул монаха, не отрывающего глаз от сражения, происходящего внизу в проломе, за кольчужный рукав, крикнул:

— Ты, что смерти ищешь, старый!?

Прозор глянул на воеводу, отмахнулся досадливо.

— Не мешай!

— Убьют же понапрасну! Вон хоть к остатку заборола прижмись! — Ратислав указал на покосившиеся бревна на самом краю пролома, укрывшись за которыми можно было относительно безопасно наблюдать за происходящем в проломе.

Монах глянул, куда указывал Ратислав, снова посмотрел вниз, буркнул:

— И то… — встал на ноги и перебрался в указанное место. Ратьша последовал за ним.

А враги внизу заметно выдыхались: подмога, подходящая к ним из оврага, иссякла, и лезли на вал они уже без прежнего пыла. Внизу у подножия вала и на хворосте, которым был засыпан ров, образовался еще один вал. Вал из трупов. Вражеских, в основном. Но падали туда и сраженные русские. Немногие. Большую часть оттаскивали за стену. И раненых и убитых. Убитые лежали на крышах осадных клетей, и было их много, больше полусотни, точно. Раненых быстро уносили вниз, потому посчитать этих было невозможно. Но, по опыту их должно было быть раза в два-три больше.

Наконец, мокшане отхлынули. Прекратился и ливень из стрел, сыплющийся все время приступа на защитников города. Правильно — теперь, закрывшихся щитами рязанцев на гребне вала достать из луков было трудно, чего зря стрелы тратить. Их запас, верно, и у татар не бесконечен. Снова только стук тарана по воротам нарушал ночную тишину. Ан, нет — стали слышны стоны раненых, говор рязанцев в проломе и на крышах осадных клетей. А еще погодя, послышался шум и лязг в напольной части Стольного града — там, похоже, начался очередной приступ. Да, не дают татары передохнуть. Пожалуй, надо опять подаваться туда, к напольной части стены. Там дела могут сложиться гораздо хуже, чем здесь — пробуют татары рязанскую силу всерьез. Ратислав хлопнул малость расслабившегося Прозора по плечу.

— Мы опять к той стене. А ты следи тут… Надеюсь на тебя.

— Не сомневайся, — кивнул воин-монах.

— Ежели будет совсем плохо, шли за помощью. Ну а ежели у нас будет совсем край, пришлю гонца к тебе.

— Понятно все, — еще раз кивнул Прозор.

Ратислав уже повернулся уходить. Остановился, обернулся.

— И еще… Побереги себя, чаю, не бессмертный. Жалко будет, коль погибнешь. Хотел еще поговорить с тобой об отце.

Холодные с прицеливающимся прищуром глаза Прозора потеплели, губы тронула легкая улыбка.

— Ништо, меня просто так не возьмешь, — разомкнув сжатые в тонкую полосу губы, сказал он. — Поговорим еще о родителе твоем, моем побратиме.

Ратьша кивнул, улыбнулся ответно, повернулся, пошел со стены. За ним потянулись ближники и княжич с меченошами. Благо — все уцелели. Андрей шел с видимой неохотой. Никак не навоюется малец.

Ехали по ночному городу с четверть часа. Город не спал. Там и тут горели факелы, сновали туда-сюда люди. Что-то тащили к стенам. На перекрестках стояли кучки, тихо разговаривающих и тревожно глядящих в сторону напольной части стены, горожан и смердов-беженцев. Отдельно женщины, отдельно мужчины. Мужчины почти все были вооружены. Кто чем. Топорами, косами, вилами, серпами, даже. Редко у кого встречались копья, насаженные на кривоватые древки, у кого-то за спинами слабые охотничьи луки и тулы с короткими легкими стрелами. Охотничьи рогатины здесь были, пожалуй, самым серьезным оружием. Понятно, что о нормальном доспехе речь даже не шла. Кое у кого были напялены поверх полушубков старые, доставшиеся, видно, еще от дедов-прадедов безрукавныые копытные латы, или кожаные с нашитыми железными бляхами рубахи. У некоторых имелись щиты, такие же древние, как и копытные доспехи. Как они будут держать удар, то бабка надвое сказала. Шлемов не было — меховые шапки. Ратьша только горестно головой покачал, при виде таких защитников.

— Ничего, снятые с мертвых и раненых на них наденут, — словно прочитав мысли Ратислава, произнес, ни к кому не обращаясь, Годеня. — И оружие ихнее отдадут.

— Если время татары дадут для того, — уронил, едущий позади, Гунчак.

Ратьша согласился с половцем — когда татары ворвутся в город, времени на переодевание и перевооружение просто не будет. Да и убитые с ранеными, скорее всего, останутся на занятых врагом улицах, как с них доспех снимешь? Согласился, но вслух ничего говорить не стал. Княжич и его меченоши заспорили об увиденных на простолюдинах доспехах и оружии. Ратислав к их разговору особо не прислушивался.

Шум сражения, по мере приближения к напольной стене, все возрастал. Скоро говорить стало невозможно, только кричать и разговор увял сам собой. Подъехали к Исадским воротам. Постояли, глядя на кипящую в проломах по обеим ее сторонам, схватку. Строго говоря, видели снизу они не слишком много: суету на крышах осадных клетей, толпящихся там же запасных и колышащиеся спины задних рядов воинов, держащих проломы. До того места, где они стояли, вражьи стрелы не долетали. Постояли, посмотрели. Похоже, здесь угрозы прорыва пока что не было. Тронули коней в сторону большого пролома между Исадскими и Ряжскими воротами. Тут суеты и народу было гораздо больше. Шума, соответственно, тоже. Вроде, прорыва тоже не намечалось. Двинулись к воротам Ряжским.

А у Ряжских, когда они подъехали, приступ как раз закончился, и царила почти что тишина, если не считать шума сражения, долетающего сюда от большого пролома. Еще грохал в ворота таран. В Исадские ворота, вспомнил Ратьша, он тоже бил, только удары за шумом сражения были слышны плохо. Так ничего и не смогли сделать с таранами защитники города.

К ним подъехал десятник из сотни Дарко, который наблюдал за ходом приступа и должен был послать за помощью, если дела на стене сложатся совсем плохо. Доложился Ратиславу. Тот поинтересовался, как тут что было. Десятник ответил. Ничего нового не сказал, кроме того, что здесь, у Ряжских ворот уже отбили пять приступов, и потери рязанцев вместе с ранеными перевалили за полторы сотни. Много. Очень много. Если так будет и дальше, к полудню, если не к утру, на стены придется ставить смердов и горожан, а значит с ними, необученными угроза прорыва возрастет многократно. На гребне вала усилился шум. Всколыхнулись спины воинов, закрывавших пролом. Новый приступ? Похоже… Да, не дают татары защитникам города вздохнуть.

— Оставайся здесь, следи, — сказал Ратислав десятнику, спешиваясь. — А мы на башню, глянем оттуда, что и как.

Всей кучей поднялись на верхний ярус воротной башни. Крыша на ней была снесена еще в самом начале обстрела. Доски и бревна от остатков крыши поскидали вниз, чтобы не мешались под ногами. Сейчас почти в самом центре боевой площадки стоял котел наполовину наполненный горячей жидкой смолой. Рядом лежал громадный черпак на длинной ручке и горка камней приличных размеров — двоим мужчинам с трудом поднять. На площадке находилось с десяток воинов и примерно столько же неодоспешенных помощников из горожан и смердов. Все они укрывались за закрепленными на остатках заборол ростовыми пехотными щитами.

— Поберегись! Стрелы! — крикнул вновь прибывшим десятник, начальствующий здесь на боевой площадке башни.

Предупреждение было не лишним — сюда на верхний ярус навесом залетали стрелы. Залетали не часто, да и убойная сила у них была не слишком велика — высоко и далеко даже для тугих монгольских луков, но, если угодит такая в незащищенное место, ранит серьезно, а если сильно не повезет, может и погубить. Прикрывшись щитами, подошли к краю боевой площадки, смотрящему наружу за крепостную стену, глянули вниз, на неутомимо бьющий в ворота, таран. Сброшенные на него камни и бревна видимых повреждений не нанесли. Налитая на крышу и подожженная смола горела, но как-то вяло и было ее немного, видно, большая часть стекала на землю с двускатной крыши, плавя лед и снег вокруг тарана.

— Чего так плохо горит!? — зло крикнул Ратьша здешнему десятнику. — Лейте еще!

Не дожидаясь приказа десятника, один из горожан (судя по одежде) метнулся, пригибаясь, к котлу, подхватил черпак, зачерпнул смолы, все так же пригибаясь, просеменил к краю башни, примерился и опрокинул содержимое черпака на крышу тарана. Попал хорошо — совсем рядом с горящей уже на крыше смолой. Новая порция горючего занялась быстро, взметнув вверх язык коптящего пламени, потрескивая и шкворча на мокрых, оттаивающих под жаром шкурах.

— Хорошо! — кивнул Ратьша. — Давай еще!

Мужик снова метнулся к котлу.

— Поберегись! — опять крикнул десятник.

Поток стрел, летящих в защитников башни, внезапно усилился — не понравилась татарам очередная попытка поджечь их таран. Стрелы с глухим стуком втыкались в доски настила и щиты. Сразу две нашли возящегося возле котла мужика. Одна глубоко воткнулась в незащищенную спину, другая в затылок, пробив мохнатую енотовую шапку. Тот без звука ткнулся ничком в настил, едва не угодив головой в котел, судорожно задергал ногами, зашарил руками, словно ища что-то. Третья стрела, попавшая ему точно под левую лопатку и пригвоздившая к полу, прекратила мучения. Через какое-то время поток стрел ослабел.

— Ну! — крикнул десятнику Ратислав. — Лейте еще! Чего ждете! Эдак никогда не зажжете!

Десятник окинул взглядом своих людей. Те ежились и отворачивались. Он уже сдвинул круглый щит за спину, собрался, видно, лить смолу сам. Но его опередил Первуша. Забросил треугольный щит для конного боя за спину, метнулся к котлу, подобрал черпак, зачерпнул, споро подбежал к краю боевой площадки, опрокинул смолу вниз. Не задерживаясь, кинулся обратно к котлу, еще черпнул, подбежал к краю, добавил в разгорающийся огонь новую порцию смолы. Снова к котлу…

Снизу полыхнуло. Пламя достало почти до середины высоты башни. Запахло паленым волосом — занялись оттаявшие шкуры? И тут же опять ударил дождь из стрел. Первуша, не обращая внимания на свистящие вокруг стрелы, продолжал сновать от котла к краю боевой площадки и опрокидывать во все разгорающееся внизу пламя за черпаком черпак. Стрелы пока что каким-то чудом миновали его. Потом он приостановился у котла, качнул его, ухватившись рукой за край.

— А ну, кто поможет! — крикнул он укрывшимся за щитами.

Поднялся один из княжичевых меченош. Воеслав. Тоже закинув щит за спину, вжав голову в плечи, в три прыжка подскочил к котлу. Он уже понял, что хочет сделать Первуша и потому сразу ухватился за край котла. Ратьшин меченоша схватил котел с противоположной стороны — благо стенки его немного подостыли, а оба были в толстых овчинных рукавицах. Поднатужившись, они подняли пустой на три четверти котел и потащили его к краю боевой площадки. Несколько стрел, все же, нашли и того и другого, но доспех не пробили. Вот и край. Трое или четверо рязанцев отскочили в стороны, чтобы не мешать. И Первуша с Воеславом перевернули котел, выливая его содержимое вниз на крышу тарана. Полыхнуло так, что все, кто смотрел вниз, отшатнулись от ударившего снизу жара, заставившего затрещать волосы на бородах и усах.

— Теперь камни мечите! — снова рявкнул Ратислав.

На этот раз он показал, что делать, личным примером. Подскочил к куче камней, подхватил, который поменьше, чтобы не ждать помощника, поднатужившись, оторвал его от настила башни, с хрустом в спине разогнулся, засеменил мелкими шажками к краю. В нагрудник брони ударила стрела. Отскочила. Ратислав нагнул голову, пряча лицо от стрел. Вот и край. Где там таран? Внизу полыхало море огня. Часть смолы стекла на землю, образовав вокруг тарана огромную горящую лужу. В середку этой огненной лужи Ратьша и сбросил камень. Показалось, или и в самом деле внизу что-то треснуло? Хорошо, если так! Он посторонился, давая двоим воинам, несущим камень, место у края. Те, пыхтя, качнули свою ношу, ухнув, сбросили вниз. На этот раз хруст раздался вполне отчетливо. Еще двое тащат следующий булыжник. Неодоспешенные. Эти зря полезли… Точно — уже у самого края один словил стрелу в бок, пошатнулся. Ратислав, стоящий в двух шагах, перехватил у раненого ношу. Скинули и этот камень. Громкий треск, сноп искр и крики боли снизу. Неужто пробили? Эх! Сейчас бы еще смолки добавить в дыру на крыше! Но, чего нет, того нет. Тогда камни!

Очень быстро перекидали на крышу тарана всю кучу камней, имеющихся на боевой площадке башни. Потеряли при этом убитыми или ранеными всех неодоспешенных горожан и двоих воинов в бронях. Последние словили стрелы в незащищенные части тела. Один был убит стрелой, угодившей в глаз, второй ранен в голень — ноговиц он не имел. Понесенные потери оказались не напрасными — удалось проломить в нескольких местах полупрогоревшую крышу тарана, покалечить кого-то из раскачивающих его людей (Ратьша подозревал, что ими были русские невольники). Пока метали камни, кто-то снизу подсуетился — приволок на толстой жерди наверх новый котел со смолой. Очень кстати!

— Лей смолу! — указал на котел Ратислав.

Снова черпаком завладел Первуша, начал лить один за другим, целя в дыру в крыше тарана. Стрелы, или миновали его, или бессильно отскакивали от брони, хотя сыпались теперь на боевую площадку буквально дождем. Стрелы торчали из настила сплошным частоколом, и Первуше приходилось, двигаясь от котла к краю башни, ломать их десятками. Смертельно опасный труд его увенчался успехом — несколько черпаков угодили внутрь сруба, который прикрывал таран. Внутри полыхнуло. Послышались крики боли и ужаса. Из-под сруба полезли черные фигурки — татары. Было их немного, не больше десятка. Невольники, раскачивающие бревно, не бежали. До Ратьши дошло, что те, скорее всего, к нему прикованы и сейчас сгорают там заживо. Волосы под шлемом зашевелились. И, тем не менее, дело надо было доводить до конца.

— Лей! Лей! — чувствуя, как по хребту скользит холодная волна, хрипло проорал он.

Запыхавшегося Первушу сменил Воеслав, и новые потоки горячей, вспыхивавшей при соприкосновении с пламенем смолы, хлынули внутрь сруба тарана. Ратислав с трудом удерживался от того, чтобы не заткнуть уши от страшных криков, раздававшихся оттуда…

Внезапно поток стрел, секущих воздух над башней и со стуком втыкающихся в дерево, прекратился. Затихли и крики сгорающих заживо людей. Что еще? Ратислав глянул в сторону татарской городни, которая стало довольно хорошо видна. Что, неужто уже светает? Так и есть — чернота ночи сменилась нарождающимися утренними сумерками. Небо на юго-востоке посветлело, обещая скорое появление дневного светила. Но стрелы в защитников Ряжских ворот перестали лететь, конечно, не поэтому. За городней грозно шевелилась непроницаемо черная толпа татар, готовящихся к новому приступу.

Глава 26

Татары медлили, не торопились с новым приступом. С чего бы? Ратислав высунулся из-за пехотного щита, приколоченного к краю боевой площадки, за которым он укрывался, осмотрелся встревоженно. Еще чего-то придумали проклятые степняки?

Было видно, что приступ прекратился по всей длине напольной части крепостной стены. Но что это? Заскрипели натягиваемые канаты татарских пороков? Так и есть! Опять камни? Коли так, надо людей с боевой площадки башни убрать, и самому со своими людьми убираться. Тем паче, таран сожгли, и делать тут теперь особо нечего. С вала начальные люди тоже должны сообразить воинов убрать, укрыть на крышах осадных клетей за остатками стены.

— Все вниз! — приказал он не слишком громко. Но в наступившей тишине его услышали все и, прикрывая, на всякий случай, спины щитами, потянулись к прорубу, ведущему на нижние ярусы башни.

Они успели спуститься вниз и выйти под открытое небо, когда из-за стены раздался грохот сработавших татарских пороков и почти сразу предрассветные сумерки окрасились багровым пламенем. Это еще что за… Ратьша задрал голову вверх — отсветы пламени исходили оттуда. Потом с неба раздался гул. Так, но, все же, не совсем, гудели приближающиеся к городу камни, летящие из пороков. А затем раздались гулкие хлопки и пламя озарило уже стены и башню. Сверху с боевой площадки башни Ряжских ворот вниз полетели крупные огненные брызги. Толпящиеся у ворот люди шарахнулись в стороны.

Пару мгновений спустя, через разрушенную стену перелетело несколько огненных шаров, оставляющих после себя черный дымный след, проблескивающий багровым огнем. Ударившись в городские строения, они полыхнули ослепительным пламенем и еще через миг дома, в которые они попали, объял жаркий, всепожирающий огонь.

— Горшки с огненной смесью мечут! — выкрикнул Гунчак. — Надо уйти от стены и башни! И людей отвести!

— Первуша, беги одесно! — приказал Ратислав. — Воеслав — ошуйю! Предупредите людей, пусть уходят с вала!

Меченоши метнулись, один направо от башни, другой налево. Ратьша с остальными быстрым шагом отошли от стены и глянули на проломы. Там царила тревожная суета. Начальным людям хватило ума убрать воинов из пролома и укрыть их за остатками стены на крышах осадных клетей. Ни один горшок с адским пламенем, слава богам, туда пока не попал, но сколько-то угодило на срубы остатков стены. Там теперь в нескольких местах гудело пламя, порождая густые клубы черного маслянистого дыма. Огненные брызги, должно быть, угодили на людей, прячущихся за остатками стены, заставив их заметаться в ужасе перед огненной смертью. Кто-то уже сбегал по лестницам с вала, кто-то съезжал по заснеженным склонам на задах. Были это горожане и селяне-беженцы, помогавшие на валу подносить боевой запас, относить убитых и перевязывать раненых. Воины, прикрывшись от огненных брызг щитами и пока не получившие приказ на отход, стояли на месте.

— Чего медлит, — зло процедил Ратьша, имея в виду начальника, командовавшего здешней обороной. — Уводить надо людей, уводить…

Было слышно, как за стеной заскрипели вновь натягиваемые канаты пороков. Да где же посланные с приказом меченоши? Ратислав уже собрался, было, сам взбираться на вал, разгонять народ, но тут, наконец, его приказ дошел. Или сами начальники додумались до того. Воины зашевелились, начали разворачиваться и двигаться к лестницам.

— Да быстрее же, быстрее! — поняв, что скрип канатов татарских камнеметов смолк, крикнул Ратьша. Вряд ли кто его услышал, и воины все так же, не слишком торопясь продолжали спускаться с вала.

— А ведь не успеют, — обронил за спиной Годеня.

Ратислав тоже понял — не успеют. Не успели! Грохнули об упоры рычаги пороков, снова небо озарили багровые отсветы, раздался гул приближающихся кувшинов с адской смесью, глухие хлопки емкостей, разбившихся о наружный склон вала, вспышки на остатках стены в проломах… И несколько кувшинов угодили на крыши осадных клетей в проломе, том, что правее воротной башни, прямо туда, где все еще толпились воины, ждущие своей очереди к лестницам, ведущим с вала.

Кувшины лопнули громадными огненными клубами, охватывая жидким пламенем темные фигурки людей, разбрызгивая вокруг горящие брызги. И тут же раздался крик. Страшный крик, сгорающий заживо людей. Такой крик Ратьша только что слышал из горящего сруба тарана, но сейчас он был громче и страшнее. Толпа воинов на валу прянула в стороны от очагов пламени и люди горохом посыпались вниз с заснеженного склона. Многие катились по склону живыми факелами и, достигнув подножия, оставались лежать черными дымящимися куклами. Кто-то из горящих, съехав вниз, продолжали кататься в снегу, пытаясь сбить негаснущее пламя. Им помогали, забрасывая снегом.

А в стены продолжали лететь огненные подарки. Несколько попало на боевую площадку башни Ряжских ворот, и теперь там разгорался большой пожар. Тушить его было бесполезно, да и нечем — не ведрами же воду туда по лестнице таскать. Тем более, похоже, что и в наружную стену башни угодило несколько кувшинов, и она тоже занялась огнем. Горели остатки стен в проломах, горела часть уцелевшей стены рядом с проломами, горели крыши осадных клетей и занимались уже сами клети. Люди, те, кто спасся от огня, отхлынули от вала на полсотни саженей и в растерянности и страхе смотрели на разгорающийся пожар.

Новый залп. На этот раз большая часть огненных снарядов полетела в город. Вспыхнули дома и надворные постройки. Засуетились, забегали вокруг них жители, пытаясь погасить огонь и вытащить из домов самое ценное. Заголосили бабы, заревела встревоженная скотина. И над всем этим реял гул всепожирающего пламени.

Обстрел продолжался недолго, татары сделали всего несколько залпов — видать берегли дорогие снаряды. Но бед наделал он изрядно. Около часа тушили пожары. Сгорели остатки разрушенной камнями стены, бутовка в них осыпалась и теперь вал в проломах венчала не довольно высокая ровная площадка, с которой можно было, встав плотным строем, уверенно обороняться, а неаккуратная осыпь из глины и полу сгоревших бревен, на которой и строй-то толком не поставить. Сгорели прилежащие к проломам осадные клети и лестницы, ведущие на вал. Лестниц, правда, накидали, срубив по-быстрому, головешки, оставшиеся от клетей, расчистили, но помощь дерущимся на валу подавать стало труднее. Самое же плохое — до сих пор горела воротная башня, и погасить ее пока никак не удавалось. Два верхних яруса уже сгорели и осыпались головнями и глиной стеновой бутовки. Сейчас горел последний нижний ярус с воротами. Занялись, было, бревна, которые наложили торцами к внутренним воротинам. Но их вовремя растащили.

Правда, оставшийся нижний ярус воротной башни горел плохо, подпертый с двух сторон городскими валами и вскорости его должны были погасить. Но башня теперь сравнялась высотой с валами и ворота в ее остатках перекосились. Решетка, перегораживавшая башенный ход, потеряв опору, упала, оперевшись верхним краем на остатки сгоревшего второго яруса. Выбить ворота теперь можно было довольно легко. А выбив, так же легко взобраться по упавшей решетке на бывший второй ярус, а оттуда на гребень вала. Хорошо, что таран сожгли, а другого осадники, что-то не припасли.

Татары обстреляли огненными горшками и другие участки напольной части стены, в тех местах, где они к ней приступали. Башню Исадских ворот толком поджечь им не удалось и ее быстро потушили, а вот остатки стены в проломах были сожжены повсеместно. В самом городе сгорело больше трех десятков домов и под сотню надворных построек. От огня погибло и получило ожоги более двух с половиной сотен человек. В основном, воинов, не успевших вовремя убраться с валов.

Пока горело, приступов не было. Но стоило огню под угаснуть, вновь волна за волной враги покатились на стены. Теперь плотный строй на остатках осыпавшейся стены стоял плохо. Увеличились потери от татарских стрел, стало больше павших в рукопашной. К полудню пришлось начать ставить на стены горожан и беженцев-смердов, одоспешенных в снятую с убитых и раненых сброю. Приступы шли один за другим. Татары гнали на рязанские валы своих союзников, постоянно меняя потрепанные отряды свежими, или успевшими отдохнуть и оправиться. Рязанцы пока тоже могли подменить совсем уж обессиливших, но запасных, становилось все меньше.

Первый прорыв случился у Ряжских ворот, когда на сражающийся город начали опускаться ранние зимние сумерки. Ратислава, не спавшего уже более суток и прилегшего вместе со своими присными на часок в усадьбе сбежавшего торгового гостя, разбудил Дарко.

— Вставай, боярин! — влетев в комнатенку, где расположились Ратьша и Первуша, закричал сотник. — Беда! Татары наших со стены теснят!

Только что уснувший Ратислав, очумело затряс головой, приходя в себя. Но опомнился быстро.

— Где? — натягивая кольчугу, спросил он.

— У Ряжских ворот.

— Людей уже послал?

— Послал. На конях.

— Езжай сам. Мы тоже сейчас будем. И пока свою сотню придержи! — крикнул уже вслед. — Меня дождись!

Дарко кивнул и, грохоча сапогами по ступеням, скатился вниз по лестнице. Первуша, тем временем, помогал застегнуть Ратьше нагрудник и подвязать ноговицы. В соседних каморках, гремя сброей, спешно собирались его ближники. Снарядились, похватали оружие, выскочили из дома, вскочили на уже оседланных лошадей. Со стороны напольной стены доносился шум сражения. Шпоря коня, Ратислав прислушивался — не приближается ли шум? Но с облегчением понял — нет, продолжают драться вблизи пролома. Держатся.

Гремя подковами по вымостке, пронеслись по улицам Стольного города, обгоняя бегущих в сторону валов кое-как оружных горожан. Вот и стены, все еще чадящая башня Ряжских ворот, проломы пообочь нее. Проломы теперь вровень с гребнями валов и вровень с остатками башни. Можно сказать — один сплошной пролом. Только высокие валы и, пока еще держащиеся ворота берегут город от лавины врагов. Ну и, само собой, защитники. Вот только защитники сейчас сплоховали — не удержались на гребне вала, попятились. Попятились те, что сражались правее башни, те, что дерутся левее, пока держатся. А те, которых потеснили, частью продолжают биться на месте сгоревших осадных клетей, частью уже скатились с вала и пытаются сдержать сыплющихся за ними сверху татар у его подножия, создав жиденький неровный строй. Им на помощь сбегаются запасные, со стороны городских улиц спешат плохо оружные ополченцы. Но сверху по склону вала продолжают кучами съезжать все новые враги и сразу вступают в бой. Не могут рязанцы удержаться, прогибается непрочный строй, даже рвется кое-где.

Правее того места, откуда вылетел Ратислав с ближниками, на открытом месте строится конный отряд. Сотни Бирюка и Власа? И Даркова сотня то ж? Так и есть. Молодцы сотники — не стали бить растопыренными пальцами по еще не накопившейся татарской силе, дождались воеводу. Что и говорить, опытные вояки! Ратьша вылетел на разгорячившемся от скачки коне перед строящимися для удара воинами. К нему тут же подъехали сотники.

— Ставьте людей! Равняйте, но не торопитесь! Выждем! — перекрикивая шум сражения, обратился к ним Ратислав.

Те понятливо кивнули. Все правильно — пусть волна штурмующих полностью втянется на вал, съедет по склону сюда на эту сторону и вот уж тут три тяжелые конные сотни и ударят. Копий у степняков нет, остановить конницу им будет нечем. А задачей пешцов, тем временем, будет ударить по находникам с боков вдоль стены, перебить держащих гребень вала татар, отрезать прорвавшихся в город и не дать новой волне штурмующих прийти на помощь своим соратникам.

Прорвавшиеся осадники продолжали съезжать по склону вала и давить на ошеломленных защитников города. Ждать! Ждать! Ратьша, сам едва сдерживаясь, чтобы не погнать жеребца в бой, осаживал рвущихся вперед всадников. Рано еще! Татары, тем временем, прорвали неровный строй рязанцев примерно посредине. Оставшиеся две половинки начали загибаться вправо и влево, а часть прорвавшихся кинулась вперед, но сразу же замешкалась, увидев впереди сомкнутый строй конников. В конце концов, совсем остановились, начали сбиваться плотней, прикрываясь щитами, выставляя из-за них прямые, довольно длинные мечи.

Вот уж этим тяжелую конницу не сдержать, зло усмехнулся Ратьша. Решил: пора! Поток скользящих вниз по валу татар почти иссяк — волна штурмующих вся втянулась в прорыв. Ждать еще, дать время татарским военачальникам бросить на стену подмогу, которую будет уже не удержать. Хорошо бы воевода, командующий здешней обороной, додумался ударить запасными вдоль стены, сбросить с вала забравшихся на его гребень татар, отрезать прорвавшихся, достойно встретить новую волну находников, которая не преминет поспешить на помощь своим соратникам. Должен сообразить, не зря же его князь начальным человеком поставил. Должен! Все! Пора! Он повернулся к своим воинам, крикнул:

— Вперед! Насадим на рожны ворогов!

Развернул коня, опустил копье, перебросил щит из-за спины на грудь, дал шпоры. Скакун взял с места вскач. Сразу же позади раздался грохот сотен кованых копыт. Расстояние до сгрудившихся татар проскочили очень быстро. Казалось, миг и черная куча закрывшихся щитами и ощетинившихся мечами степняков оказалась совсем близко — вплотную. Конь под Ратиславом вместо того, чтобы грудью ударить в татарский строй, взвился на дыбы. Да, это не Буян. Буяна Ратьша пока приберегал — тот отстаивался в конюшне сбежавшего купчины. Конь, на котором сейчас он шел в бой, был обычным строевым скакуном, неплохо выезженным, но, видать, слабо испытанным в битвах.

Конь взвился на дыбы. Татары (или кем там были прорвавшиеся?) имели опыт боя пеших против конных и понимали, что спасти их может только тесный строй. Они сбились плечом к плечу, передние слегка присели, прижались спинами к задним, те прикрыли их и себя круглыми кованными щитами, образовав почти сплошной металлический панцирь. Конь опустил копыта на этот панцирь с глухим звоном, пробившимся даже сквозь рев и грохот боя. Татарин в первом ряду, на которого пришелся удар копыт, а потом обрушилась огромная тяжесть коня и всадника, рухнул на землю, но успел, судя по всему, вонзить свой кривой меч в незащищенное брюхо жеребца. Тот бешено взвизгнул и прянул в сторону, сбив с ног еще одного татарина в первом ряду. Ратислав, бросивший копье, застрявшее в одном из щитов, отбил мечом удар, нацеленный ему в правое бедро, закрыл щитом левую ногу и бок.

Раненый конь начал разворачиваться влево, пытаясь уйти от сыплющихся на его шею и голову ударов. Здесь он был защищен доспехом, но какие-то удары, все же, достигали цели. Тут подоспели чуть отставшие конники, которых возглавлял Ратьша. Одна из лошадей, выскочивших из-за его спины, ударила грудью в левое плечо ратьшиного коня, заставив того вновь повернуться мордой к вражескому строю. А потом несущиеся скакуны подперли его и справа и слева, потащили вперед на железный панцирь щитов. Управлять конем теперь, можно было и не пытаться. Их несло живой волной, дышащей ненавистью и жаждой крови.

Татары заметно подались назад, еще больше уплотнились. Бежать им было некуда. Оставалось держаться до последнего, надеясь, что подоспеет помощь из-за стен города. Рязанцы ударили в строй, ломая его грудью коней, пробивая щиты и доспехи тяжелыми копьями, рубя врагов прямыми обоюдоострыми мечами. Татары продержались недолго. Были бы у них длинные пехотные копья — другое дело, а мечом против тяжелого всадника, много не навоюешь.

Скоро строй разбился на куски. Вначале крупные, но быстро становящиеся все меньше и меньше. С боков надавили опомнившиеся пешцы… Бежать татарам было некуда — впереди, справа и слева враг, позади крутой склон вала. Кто-то из самых отчаявшихся пытался вскарабкаться на него, но преодолев пару-тройку саженей съезжал вниз под мечи рязанцев. Задние ряды рязанских всадников, которым не хватило места, для рубки, взялись за луки и азартно сбивали стрелами карабкавшихся по валу.

Пленных не брали — ни к чему они. Да и хотелось потешить ожесточившиеся сердца. Перебили всех. Потом дорезали тех, кто еще подавал признаки жизни. За это время запасные и подоспевшая из города подмога сбросили, или перебили тех татар, что оседлали вал, а затем отбили новую волну штурмующих, брошенную на помощь прорвавшимся. Отбили довольно легко. Видно, эти не ожидали особого сопротивления, думали перескочить вал одним махом. Не вышло. И они, потерявшие боевой дух, дрались вяло, и откатились назад быстро, не смотря на удары монгольских плетей, гнавших их в бой.

А Ратиславу в этой схватке не повезло. Все ж, многое в бою зависит от коня, а ему коняшка попался так себе… Не вовремя поднявшийся на дыбы и раненый в брюхо в самом начале, конь очень скоро начал припадать на передние ноги. По делу, нужно было бы выйти из боя и поменять лошадь, но теснота и давка были такими, что об этом нечего было даже думать. Раненого скакуна и Ратислава на нем несло в первых рядах рязанских всадников в самую гущу схватки. И, когда на пути встала живая стена еще не сломленной кучки татар, конь упал. Упал, когда уже врезался в эту стену. На этот раз правильно — защищенной доспехом грудью. Нанесли ему еще одну рану при этом, или просто утекли вместе с кровью последние его силы… Так ли, иначе, жеребец, подогнув передние ноги, грянулся на землю, сминая телом стоящих на пути врагов.

Ратьша уже был готов к тому и успел выпростать из стремян ноги. Но на ногах не удержался — кувыркнулся в самую гущу татар. Расталкивая их щитом и разя мечом, сразу вскочил, но его тут же стиснули со всех сторон тела врагов — сзади давили рязанские всадники, впереди не давал никуда деться откос вала. Ратислав дернулся — бесполезно. В лицо ему жутко скалился татарин, обдавая смрадным дыханием. Справа проорал что-то другой и попробовал достать Ратьшу ножом — взмахнуть мечом в такой тесноте было невозможно. Нож скрежетнул по нагруднику. Не пробил. А потом сзади на него обрушился страшный удар, и наступила тьма.

Глава 27

Очнулся Ратислав так же резко, как и обеспамятел. Вот только что была тьма и небытие, и тут же в глаза ударил свет. Почти сразу пришла боль. В голове и шее. Ратьша невольно застонал и потянулся рукой к затылку.

— Очнулся, — громом прогремел в больной голове обрадованно-неверящий голос Первуши.

— Очнулся, очнулся, — смыкая веки — свет был невыносим, проворчал Ратьша. Повел плечами, согнул руки, потом ноги. Вроде, больше нигде не болело. Тогда он резко, не раздумывая, сел на своем ложе и снова открыл глаза. Но теперь осторожно, оставив веки чуть прищуренными.

В голову толкнуло болью, но не сильно, вполне себе терпимо. Он, все же, потер пятерней затылок. Ни шишки, ни ссадины там не нащупал. Опустил руку, потрогал шею. Шея ныла, голова поворачивалась с трудом, и движение это обостряло боль.

Поворачиваясь всем телом, чтобы не тревожить шею, Ратьша огляделся. Оказывается, он находился в своей комнатке в великокняжеском тереме, свет, который так слепил глаза, исходил от простого настенного светоча и едва рассеивал мрак. Чего ж так слепил-то? Глаза от света отвыкли? Должно — так… А сейчас уж и не слепит, привыкли. Вот только шея болит. И голова… Сколько же он пролежал в беспамятстве? Ратислав задал этот вопрос Первуше. Голос звучал хрипло, непривычно глухо. Да, хорошо, видно, его приложило…

— Так больше суток уже лежишь, боярин, — ответил меченоша. — Вечером позавчерашнего дня тебя оглушило. Так что пролежал ты вчерашнюю ночь, день и ночь сегодняшнюю. Сейчас утро уже, но еще не рассвело, только-только брезжит. Уж и не чаяли, что опамятуешь — лежал, словно мертвый. Только дышал еле-еле.

— Чем это меня? — голос, вроде, стал потверже, и хрипота ушла.

— Ты с коня грянулся, — зачастил Первуша. — Влетел прямо в татарский строй.

— Это помню, — кивнул Ратислав, поморщившись от вновь прихлынувшей головной боли.

— Да… А тут наши на них ударили. Ты, видать, спиной к ним оказался. Так коняшка одного из наших передними копытами по голове тебя и приласкала. Хорошо шлем у тебя хорош — выдержал. Только помялся чуток. Я его кузнецам снес. Небось, уж выправили. Надо будет забрать. Ну и шея у тебя тоже крепкой оказалась. У другого бы могла и не выдержать, сломаться от такого удара, а у тебя — ничего. Это все лекарь говорил, — добавил он погодя. — Еще сказал: делать ничего не надо — сам опамятуешь. Вчера вечор пришел, посмотрел тебя. Сказал, что беспамятство прошло, а ты спишь просто — умаялся сверх всякой меры.

— Заговорили от боевого железа, — пробормотал Ратьша. — А вот от такого?

— Что? — переспросил Первуша.

— Ничего. Это я о своем. Что на стенах? — растирая ноющую шею, спросил Ратислав.

— На стенах не больно хорошо, — сник Первуша. — Правда, я все при тебе, но наши часто заходят проведать. Рассказывают…

— Говори.

— Жмут татары. Приступ за приступом идет. Не дают вздохнуть нашим. От воинских людей, что изначально оборону держали, мало кого осталось. Смердов и горожан на стены ставят, а из них вояки уж не те. Хотя, дерутся, говорят, зло, отчаянно. Но и гибнут во множестве. До пяти прорывов за стены отбили запасные наши. — Первуша перевел дух, продолжил. — Горшки огненные еще два раза татары кидали в город. Много дворов погорело.

— Наших из запасных многих побили?

— Говорят, ополовинили…

Ратислав сокрушенно покачал головой. Шея вновь отозвалась болью.

— Владыка дважды тебя навещал, — вновь подал голос Первуша. — И еще… — он смущенно примолк.

— Кто? — вскинулся Ратьша, чувствуя, как замирает сердце.

— Княжна Евпраксия, — с трудом выговорил меченоша.

Сердце отмерло и зачастило. Щеки обдало жаром.

— За все время до пяти раз захаживала. Видно было, что переживала за тебя.

Ратьша откашлялся, прочищая внезапно перехваченное горло. Спросил:

— Как давно была в последний раз? И кто видел ее?

— Была вечор, — Первуша оправился от смущения, заговорил опять уверенно, быстро. — Как узнала от меня, что просто спишь ты, обрадовалась, но будить не велела. Ушла. А приходила, сторожась. Никто не видел. Да и народу в тереме осталось совсем чуть, и видеть-то ее не кому. Сама же с дитем в своих палатах. Еще мамка княжичева, да девка теремная при ней. Я узнавал. Эти, должно, знают, куда княжна ходила.

— Ну, эти две пускай, не страшно.

Замолчали. Первуша в смущении почесывался, не зная, куда деть руки. Ратислав думал о Евпраксии. Думал, как спасти любимую. В голову ничего не приходило. Единственно, остаться здесь в княжьем тереме, ссылаясь на нездоровье от удара по голове. Защищать княжну и умереть рядом с ней, если придется. Но как же ратный долг? Не сделает ли больше для спасения города, а, значит и для спасения любимой, он там, на городской стене? Наверное, так. А раз так, то нечего здесь разлеживаться, надо идти к своим воям, драться с врагами, рубить, колоть, душить, зубами грызть, чтобы не дать их грязным рукам дотянуться до… Ратьшу передернуло.

— Неси сброю, — сказал он Первуше. — Надо идти к нашим.

— Да как же так, — опешил меченоша. — Только что, как мертвый лежал и сразу в битву? Нельзя так, боярин. Полежи еще хоть день.

— Нет у нас этого дня, — отрезал Ратьша. — Неси бронь, облачаться буду.

— Ну, поешь хоть, — взмолился Первуша. — Уж два дня неемши!

При упоминании о еде, Ратислава пронзило острое чувство голода.

— Ладно. Тащи, что есть, — кивнул он. — Только быстро. Не мешкай!

Первуша метнулся в угол комнатки, громыхнул там чем-то, тут же вернулся с горшком, наглухо замотанным плотной дерюжкой.

— Ешь, — ставя горшок на стол и стаскивая с него тряпку, проговорил он. — Похлебка теплая еще.

Меченоша вытащил откуда-то ложку Ратислава, обтер ее подолом рубахи, протянул своему боярину. Потом достал завернутую в тряпицу большую краюху ржаного хлеба.

— Ешь. Вкусно. Кухонные девки расстарались.

Ратьша попробовал. И вправду — вкусно. Не заметил, как выхлебал весь горшок и умял хлеб. Спохватился.

— Сам ел ли?

— Ел, ел, — замахал руками умильно глядящий на то, как боярин лихо управляется с похлебкой, Первуша. — Ел. Вечор еще.

— А ныне, говоришь, утро, — смущенно почесал бороду Ратислав. — Ладно. Помоги облачиться в бронь. А опосля дойдем до гридницы. Там поснедаешь.

— Да не… — начал, было, меченоша.

— Не спорь со своим боярином, воин, — построжел голосом Ратислав. И уже мягче добавил. — Да и я еще чего-нибудь перехвачу. Сам говоришь, двое суток неемши. После такого, что мне эта похлебка.

— Тогда… Я…

— Бронь тащи!

Первуша метнулся в дальний угол комнатенки, загремел железом, подтащил доспех, начал помогать Ратьше облачаться. Провозились довольно долго — сначала надевали бронь на боярина, потом уже тот помог снарядиться меченоше. Пока возились с этим, у Ратьши прошла головная боль. И даже шея, вроде, стала болеть меньше. Наконец, собрались, осмотрелись — не забыли ли чего? Вроде, все на месте.

— Пошли? — спросил Первуша.

— Пошли… — вздохнул Ратислав.

Вышли в темный, едва освещенный редкими светочами коридор, дошли до лестницы. Направо уходил коридорчик, ведущий к покоям Евпраксии. Ратьша остановился. Первуша с разгона воткнулся ему в спину, отскочил, повинился.

— Ты вот что… — протянул Ратьша. — Иди пока в гридницу один и дожидайся меня там.

Первуша глянул в коридор, понятливо кивнул.

— Понял, боярин. Так я и на тебя поснедать закажу. Чего желаешь?

— Возьми чего-нибудь, — махнул рукой Ратислав, уже шагая по заветному коридорчику.

У лесенки, ведущей непосредственно в покои княжны, на страже никто не стоял. Видно, повымели всех, кто способен держать оружие, на стены. Ратьша поднялся наверх, тихонько постучал в дверь светелки. Открыла ему опять княжичева мамка. На этот раз она вела себя не в пример спокойнее. Лицо у нее, заметил Ратислав, было каким-то отрешенным.

— Опять ты, боярин? — глуховатым голосом спросила она. Оглянулась внутрь светелки, снова повернулась к Ратьше, сказала. — Заходи. Ждет тебя княжна. А я выйду покамест.

Ратислав посторонился, выпуская женщину, постоял у занавеси, отделяющей придверный закут от горницы, собираясь с духом, вдохнул глубоко, словно перед тем как нырнуть в глубокий омут, решительно отдернул занавеску и шагнул вперед. Евпраксия стояла посреди комнаты, прижав сжатые в кулачки руки к груди. Огромные черные ее глаза впились во входящего Ратислава. Глаза эти тут же наполнились слезами.

— Жив, Ратиславушка, — всхлипнула она. — Я уж думала, что и тебя не станет, как Федора. Как ты? Где болит?

Сердце Ратьши сжалось от сладостной боли. Он сделал пару шагов в сторону княжны, раскрыв руки для объятий, забыв о приличиях, забыв о побратиме Федоре, забыв обо всем… Евпраксия длинно, со всхлипом вздохнула и, зажмурившись, припала к его груди. Ратислав осторожно, чтобы ненароком не причинить боли своими медвежьими объятиями, приобнял княжну за плечи, уткнулся лицом в ее макушку, вдыхая неповторимый горьковато-цветочный запах волос. Сколько они так стояли? Бог весть! Время для них потерялось. Спустя вечность, Евпраксия отстранилась, потерла щеку, на которой отпечаталась полоса от пластины ратьшиного доспеха, засмеялась тихонько:

— Жесткий, — погладила холодное железо, закрывающее его грудь. — И прочный. Ведь так? — Она пытливо глянула на Ратислава. — Он спасет тебя в сражении?

— И железо прочное, — шепнул Ратьша, — и сам я заговоренный. Так что железо вражье мне не страшно.

— Как это, заговоренный? — в глазах княжны загорелось детское любопытство.

Ратислав кратенько поведал ей историю своей матери-язычницы и наговора, совершенного ей над ним, младнем.

— И за все время ни меч, ни стрела, ни копье тебя даже не поцарапали? — и, веря и не веря, вопросила Евпраксия.

— Ничего, — совсем чуть-чуть покривил душой Ратьша.

— А как же ты на ложе почти что мертвый оказался? — теперь в глазах княжны появилась легкая хитринка.

— Так то, не боевое железо было, а конские копыта.

— Тогда и камень тебя убить может, — вновь запечалилась она. — И огонь греческий, который, говорят, татары на стены и в город мечут.

— На все воля богов, — обронил Ратислав. И тут же добавил, углядев нарождающийся страх за него в глазах княжны. — Но я буду стеречься, радость моя. Не бойся.

— Буду бояться, буду! — и она вновь прижалась щекой к жесткому панцирю. Сильно, до боли, словно отдавая эту боль выкупом за то, чтобы остался невредим он, Ратьша.

В дверь поскреблись. Евпраксия с видимым трудом оторвалась от ратьшиной груди, вытерла ладошками набежавшие слезы, спросила, повернувшись ко входу в комнату:

— Кто там, ты, Анисья? Зайди.

В горницу, опасливо оглядываясь, вошла княжичева мамка. Вполголоса произнесла:

— Шум в тереме. Подъехал кто-то. Может, даже сам Великий князь. Уходить тебе надобно, боярин, от греха.

— Иди, Ратислав, — голос княжны, только что исполненный нежности, в присутствии мамки построжел. — Иди. Потом еще поговорим.

На последнем слове голос, все же, дрогнул. Глаза, подернувшиеся, было, ледком, растаяли, заблестев подступившими вновь слезами. Забыв о присутствии мамки, она положила руку на грудь Ратьши.

— Береги себя, — трогательно шмыгнув покрасневшим носиком, попросила Евпраксия. — Обещай.

— Обещаю, — сжал легонько тоненькие пальчики Ратислав.

Слезы вдруг, переполнив глаза, побежали по щекам княжны. Она всхлипнула, прижала ладошку ко рту. Ратьша вспомнил: почти те же слова произносились тогда… Когда она провожала Федора в татарский стан и просила его, Ратьшу, сберечь мужа. Не сберег… Хоть и обещал, вот так же, как сейчас. Смотреть на нее, плачущую, не было сил.

— Все будет хорошо, Евпраксиюшка, — погладил он ее по голове. — Пойду я. Прощай.

Евпраксия бросила на Ратислава отчаянный взгляд, подалась вперед, обнять, но вспомнив о мамке, сдержалась. Опустила голову. Произнесла чуть слышно:

— Прощай… — Вскинулась, открыла рот, сказать еще что-то, но промолчала, только смотрела не него, словно не чаяла увидеть больше.

Ратислав попятился к двери. Споткнулся о порог, развернулся и почти бегом кинулся прочь. Замедлил шаг только на выходе из княжьего терема. Вышел на улицу. Темнота здесь уже сменилась серыми зимними сумерками, предвещая скорый восход солнца. Мороз жал, но щеки Ратьши горели. Он подхватил горсть снега из ближнего сугроба, растер лицо. Вроде, полегчало. Он даже вспомнил, что в гриднице его ждет Первуша. И снова заныла шея… Ратьша помял загривок, нахлобучил шлем с подшлемником и зашагал к входу в гридницу.

Основательно подкрепившись, они с Первушей верхами двинулись к усадьбе, где засел Дарко со своими людьми. На этот раз под седло Ратислав взял Буяна, что-то подсказывало — сегодня конь понадобится из самых надежных. Усадьба оказалась почти пуста. Только один легкораненый воин из дарковой сотни присматривал за оставленным здесь воинским имуществом. Он им поведал, что запасные умчались затыкать очередной прорыв у Ряжских ворот. Недавно совсем. Ратислав с Первушей переглянулись, и, не сговариваясь, погнали коней к Ряжским воротам.

К их прибытию прорвавшихся татар уже отбили. На гребне вала, заваленного трупами, снова встала стена рязанцев. Но стена эта уже была не та. Видно было, что защитники строй держат плохо, да и было их заметно меньше, чем в начале штурма. Пространство внутри города между окраинными наполовину сгоревшими городскими домами и проломом так же было усеяно трупами. Татарскими и русскими вперемешку. Татар было больше.

По истоптанному, закровяненому снегу ходили бабы и подростки, выискивали в грудах мертвых тел рязанцев мертвых и еще живых, и оттаскивали, кого в скудельницу, кого в ближние избы, в тепло, на руки лекарей. То тут, то там раздавался бабий вой и причитания. Это женщины находили среди мертвецов тела родных мужчин — мужей и отцов. Вражьи трупы пока не трогали, оставляя дубеть на морозе. К Ратиславу с Первушей подъехал Дарко. Правая рука его была забрызгана кровью. Брызги крови рдели на правой половине нагрудника, на шлеме, красными мазками алели на правой же щеке.

— Цел? — спросил Ратьша.

Дарко оглядел себя, весело оскалился. Сказал:

— Чужая.

— Сколько людей осталось?

Улыбка сползла с лица сотника.

— От наших трех сотен едва сотня и еще два десятка наберется. Гаврилу и Епифана у Исадских тоже изрядно потрепали. Меньше сотни у них осталось на двоих. У Прозора пока прорывов не было. Так что владычные вои все в целости. Думал, пока ты без чувств лежал, подтянуть из них половину сюда поближе.

— Нет. Повременим с этим, — покачал головой Ратьша. — Поеду, вначале, посмотрю, что там, а дальше решу. Великий князь где? Не ранен?

— Юрий Ингоревич со свитой стоит у Исадских. То ж помогает при прорывах. Под рукой у него поболе полусотни, тех, что драться могут. Какая-никакая, а помога. Сам князь цел, вроде. Вот только что отсюда отъехал.

— Понятно, — потер подбородок Ратьша. — Ладно, здесь пока затихло?

— Ненадолго, — покачал головой Дарко. — Лезут на вал почти что без перерыва. Уж скольких побили, а они все лезут… Ну так, народу у них под рукой немеряно, чего жалеть.

— Вот пока затихло, мы с Первушей и… — Ратьша огляделся по сторонам. — А где Годеня, Гунчак, княжич с меченошами?

— Годеня где-то здесь был. Видел его после боя живого, — ответил сотник. — А княжича с ближниками Юрий Ингоревич к себе забрал. И хана половецкого то ж.

— Понятно, — протянул Ратислав. — Ну, оно, может, и лучше — хлопот меньше.

— Что — да, то — да, — согласился Дарко.

— Ну, значит, пока с Первушей мы к Южным вратам и поедем, а как Годеня найдется, пошли его за нами.

— Сделаю, — кивнул сотник.

Ратислав уже начал, было, заворачивать коня, но передумал, погнал Буяна к пролому. Умный конь аккуратно ставил ноги, чтобы не наступить на разбросанные вокруг мертвые тела. Позади послышался топот копыт. Его догоняли Первуша и Дарко.

— Куда ты, боярин? — спросил сотник. — К Южным вратам, вроде, собирался?

— Успеется, — ответил Ратьша. — Хочу наружу выглянуть, посмотреть — как там.

— А-а… — Дарко поотстал.

Ближе к валу и сгоревшей башне трупов стало намного гуще. Скоро Буян встал — чистой земли не осталось, кое-где убитые лежали в два и даже в три слоя. Не пойдет по трупам. Чтобы пошел, должен впасть в боевую ярость. Ратислав спешился, передал поводья Первуше.

— Останься здесь с конями. Мы с Дарко на стену. Ненадолго.

Меченоша кивнул. А Ратьша и сотник зашагали по твердым, как деревяшки, залитым заледеневшей кровью телам к валу, держась правее на уцелевший участок стены. Трупы были только татарские. Среди них можно было опознать и половцев и мордву и булгар. Но многих Ратша так и не узнал.

По лестнице поднялись на вал, потом на уцелевшую стену рядом с проломом. Крышу над боевым ходом камнеметы снесли еще в первый день обстрела. Бревна заборола и те, которые выстилали боевой ход, местами обгорели. Ноги скользили по красной наледи. Здесь пахло кровью и пожаром. Ратьша выглянул в бойницу. Уже совсем рассвело. За лесом, перед которым раскинулся татарский стан, показался край багрового солнца. Было безветренно и над станом висело громадное облако от дыма костров. Там не спали. Маленькие человеческие фигурки перемещались по стану. Толпами и поодиночке. Проносились всадники и конные отряды. Двигались куда-то высокие телеги с огромными деревянными колесами. Шум стана: человечий говор и крик, рев скотины, скрип колес сливались в гул, давящий на уши, угнетающий своей громадностью и силой.

Ближе к городу темнели отряды, готовящиеся к приступу. Много их… Жуть, как много. Еще ближе отступают от городских стен отброшенные только что враги. Отходят нестройными толпами. Никто им в этом не мешает. Совсем близко татарская городня с пороками за ней. Пороки не мечут ни камни, ни горшки с горючей смесью. У пороков пусто — не хотят богдийцы зазря подставляться под стрелы затинных самострелов. Из-за городни показываются головы татарских стрелков. Видно, что много их там — еле умещаются за тыном. Летят оттуда стрелы. Но не густо.

Пространство между городней и крепостным рвом усеяно трупами татар. Не морочатся они вытаскиванием своих убитых. У вала и на засыпанном рву трупы нагромождены кучами. Правее сгоревшей воротной башни они громоздятся аж на треть высоты вала. Снега на заваленных трупами местах не видно. Вместо него замерзшая кровавая каша. Трупы истоптаны ногами идущих волна за волной штурмующих. Некоторые раздавлены в неопрятные, лохматящиеся остатками одежды, лепешки, вмерзшие в ледяную грязь. Свеженькие с последнего, только что отбитого приступа, заметно отличаются от старых не сильно попачканной одеждой, незастылостью какой-то. Видно, что жизнь совсем недавно покинула эти тела. Раненых не видно. Этих, все же, видать, забрали с собой.

Раз стрелы из-за городни летят не густо, можно высунуться, посмотреть вдоль стены: как в других местах дела идут? Высунулся, глянул влево. У большого пролома между Ряжскими и Исадскими воротами тоже пока спокойно. А вот у пролома возле Исадских ворот кипит бой. На вал, подпирая впереди идущих, лезет черная в рассветной мгле толпа врагов. Ну, это было слышно еще на подъезде к стене — грохот боя далеко разносится в морозном воздухе. Шум доносится и со стороны Южных ворот. И там не дают защитникам роздыху татары.

Да, похоже, и здесь затишье заканчивается. От темнеющих в полуверсте от города вражеских толп, отделился большой отряд и направился сюда, к Ряжским воротам. Немного погодя, еще один двинулся левее к большому пролому между Ряжскими и Исадскими вратами.

В боевом ходе правее Ратьши и Дарко возникло шевеление. Ратислав глянул в ту сторону. С пола боевого хода поднимались прилегшие в изнеможении отдохнуть между приступами стрельцы. Вставали на нетвердые ноги, брались за луки, готовили стрелы, натягивали вороты затинных самострелов. Показались бабы, поднявшиеся снизу, несущие охапки стрел.

Отряд, назначенный для нового приступа пролома у Ряжских ворот, возле которого сейчас стояли Дарко с Ратьшей, тем временем, прошел проход в татарской городне. За ней он сомкнул плотнее ряды, прикрылся круглыми щитами, выставил копья и, ускорив шаг, устремился к городскому валу. Торчать здесь на стене толку не было. А надо было спускаться вниз и идти к своим людям. Что-то подсказывало, что неровный строй защитников на гребне вала, набранных из горожан и смердов, снова не удержит врага и опять у ратьшиных запасных будет работа.

Они живо скатились вниз со стены и вала, оскальзываясь на трупах, почти бегом добрались до Первуши, держащего под уздцы коней, и прыгнули в седла. От пролома донесся грохот столкновения татар, идущих на приступ с защитниками, стоящими на валу. Ударили по ушам крики ярости и боли. Рысью, то и дело, оглядываясь в сторону пролома, добрались до уже построившихся запасных Дарко. Сердце сжалось у Ратислава, увидевшего, как мало осталось его воинов — воинов степной стражи. Сотня с небольшим, как и говорил Дарко. Но услышать, это одно, а вот увидеть воочию… Всадники встали широко и только два ряда их получилось. Позади меж полу сгоревшими окраинными домами кучковались кое-как вооруженные бездоспешные мужики. Смерды из окрестных сел и деревень и горожане. Эти, должно быть, тоже готовятся отбивать возможный прорыв. Помощь не лишняя, глядя на малолюдство запасных. Хотя помощь от них бездоспешных, необученных будет не велика. Одна надежда, драться должны зло — знают, что за спинами у них их жены и дети.

Подъехав к рядам воинов, Ратьша вскинул руку в приветствии. Запасные откликнулись радостным гулом. Холодный комок в груди растаял — видно, искренне радуются тому, что жив-здоров их воевода. Но как мало их осталось, как мало!

Натиск татар оказался таким мощным, что совсем скоро защитники вала подались назад и вниз на уступ, где стояли когда-то сгоревшие теперь осадные клети. Или сил у них уж не осталось? С боков и снизу кинулось подкрепление. Кое-как одоспешенное, плохо вооруженное. Им удалось приостановить отступление. На месте осадных клетей закипела жестокая бойня. А через гребень вала черной бурлящей волной продолжали перекатываться новые толпы степняков. Своей, все прибывающей массой, они давили на защитников города. С остатков стены по бокам пролома на головы врагов сыпались стрелы и камни, но летели они не густо и остановить их не могли.

И рязанцы не выдержали, попятились дальше. Воины, стоявшие в задних рядах, начали сыпаться со склона вала внутрь города. Они скользили по заснеженному склону до подошвы, заваленной окоченевшими трупами, оставшимися с прошлых прорывов, отбегали саженей на двадцать, где трупов было меньше, поскольку на завалах тел встать в плотный строй было невозможно, там становились в пока еще жиденькую цепочку. Им на помощь кинулись бездоспешные, кое-как вооруженные мужики, хоронящиеся до поры между ближними к стене городскими строениями. У многих не было даже щитов. Такие становились в задние ряды.

Откуда-то из-за заборов, окружающих дворы, вышел небольшой отряд, примерно из двух сотен бронных, хорошо оружных воев, собранных, судя по щитам и плащам, из городовой стражи. Кто-то из начальных людей умудрился сберечь свежую запасную силу. Сотни встали правее ратьшиных всадников, построились в стену из четырех рядов, закрылись щитами, выставила меж ними копья. Стояли спокойно, в отличие от суетящихся, издающих воинственные крики, горячащих себя для боя бездоспешных мужичков.

Влезшие на вал враги пытались расширить прорыв, давя вправо и влево. Но дальше сгоревшей башни не продвинулись — защитники встали насмерть, а численное превосходство на узком пространстве гребня вала и уступа, оставшегося от сгоревших клетей, не имело решающего значения. Враги, усилив напор, все же скинули вниз рязанцев, стоявших перед ними. Те, съехав по склону вала, пополнили собой образованный здесь строй защитников города. Степняки не бросились, очертя голову, следом, подождали, когда из-за стены к ним влезет побольше людей. Ратьша начал даже беспокоиться — как бы татары, оседлавшие гребень вала не дождались свежей волны штурмующих. Тогда сбить со стены их станет почти невозможно.

Слава богам, ждать этого находники не стали — большая толпа их сплошной черной волной покатилась вниз по скату внутренней части вала. Съехав до его подошвы, они, опять же, не кидались сразу в бой, накапливались, сбиваясь в плотную толпу, и, только погодя, огласив воздух боевым кличем, бросились на неровный строй рязанцев. Середину его они пробили почти сразу, сбив с ног, затоптав и переколов плохо оружных защитников города. Не останавливаясь кинулись дальше. Не сильно смутил их и вид возникших на пути ратьшиных всадников и строя пехоты из городовой стражи. Яростно взревев, они только прибавили шагу, стремясь быстрее добраться до новых противников.

Черненые доспехи, темных тонов одежды, смуглые, скуластые лица. И таких воинов Ратислав раньше не встречал. Сколько же вас тут собралось под стенами родного города! И все хотят крови мужчин-рязанцев, тел рязанских женщин, добычи из рязанских домов, живой добычи — детей, женщин, скота… Ну уж нет! Вот эти вот сначала испробуют рязанского железа!

— Бей! — гаркнул перехваченным ненавистью горлом Ратьша и дал шпоры Буяну.

Буян, уже и без того дрожавший и переступающий копытами от нетерпения, с места прыгнул вперед и ринулся на набегающих степняков, в бешенстве грызя удила. Сзади раздался дружный топот коней соратников. Правее и теперь уже чуть позади издали боевой клич стражники. Наверное, тоже двинулись вперед — оглядываться было уже некогда, татары совсем близко. Так и не остановились, бегут вперед. Им же хуже — рубить рыхлый строй гораздо способнее.

Вот он первый татарин! Визжит что-то, бежит прямо на Буяна, выставив вперед черненый, обтянутый кожей с оковкой по краю круглый щит. Вырвался впереди своих на целую сажень. Храбрец! Биться в коня татарин не стал — не дурак же! В последний миг уклонился влево от Ратьши и попытался достать кривым тяжелым мечом его левое бедро. Ну, это даже как-то обидно — не глупый юнец перед татарином! Ратислав легко отбил меч нижним краем щита и рубанул степняка по верхушке шлема. Прорубить не прорубил, но, похоже, ошеломил знатно — татарин мотнулся вправо, закрутился на месте и упал, сбитый с ног конем ратьшиного воина, несущегося чуть позади и слева.

Что с ним станет дальше смотреть некогда — Буян уже вламывался в основную толпу бегущих навстречу врагов. Зря, все же, татары не встали в строй. Крушить их, бегущих поодиночке конем — любо-дорого. Буян, сбивая бронированной грудью врагов, почти даже не замедлил скока. Ратислав только успевал раздавать удары мечом направо и налево. Боевой клич наступающих врагов сменили крики ужаса и вопли умирающих. Что, солона собственная кровь, заливающая горло? Ловите еще! Буян уже добрался почти до самой подошвы вала. Здесь татар было гуще — с гребня им прибывала и прибывала подмога.

Конь оскользнулся на одном из застывших трупов, которые покрывали землю у вала сплошь, едва не упал. Хорошо подперли справа и слева кони ратьшиных всадников. Справа оказался Первуша. Упасть не упал, но кони встали. Да и идти дальше было особо некуда — впереди саженях в десяти начинался откос вала. Между ним и ратьшиными воинами толпа татар стояла плотно, закрывшись щитами, выставив вперед лезвия кривых мечей. Эти не кинулись вперед, как добиваемые сейчас позади их собратья, понадеявшиеся взять русских нахрапом. Эти остались ждать удара конницы на месте.

До стены врагов было сажени две-три. Разгона лошадям не набрать. Да и не разогнаться им по заледеневшим трупам — поскользнутся, ноги поломают и всадников под мечи подставят. Остается просто идти вперед. Ратислав глянув вправо- влево. Его воины подравняли расстроенный при атаке строй и снова стояли в два ряда, плотно сомкнувшись колено к колену. Потерь, похоже, не понесли. Во всяком случае, на первый взгляд ряды не укоротились. Оглянулся. Позади мужички добивали оставшихся в живых ошеломленных, расстроенных татар, имевших глупость пойти пешими против конных. Справа стена из двух сотен стражников, уверенно перемалывая и тесня врагов, скоро должна была поравняться с всадниками.

Надо ждать их и потом всем, вместе с присоединившимися мужичками, добивать оставшихся татар. Просто давить на них стена на стену. Плохо, конечно — тяжело, кроваво, но ничего другого не придумать. Помочь могут, разве, защитники стены, если сумеют сбить засевших в проломе татар, и потом ударить по этим сзади и сверху.

Ратислав глянул вверх на гребень вала. Там кипела яростная схватка. Рязанцы пытались давить на прорвавшихся с боков, кажется, даже немного потеснили их, но именно, что немного. Им самим требовалась помощь. Потому с этими у подошвы вала, ратьшиным воинам и стражникам придется справляться самим. А потом еще лезть на вал и подсоблять тем, что дерутся наверху, на его гребне. А раз так, то ждать нечего, дождаться можно только новой волны штурмующих. Тем более, стена стражников уже поравнялась со всадниками Ратислава и, не останавливаясь, двинулась дальше, коля копьями выстроившихся татар, которые копий не имели. С таким преимуществом, стражники вошли в строй татар легко. Те пытались добраться до прущих вперед русских, но в большинстве своем храбрецы насаживались на копья, а те, кому повезло как-то пролезть между ними, натыкались на несокрушимую стену ростовых алых щитов и отбрасывались ими снова назад под разящие листовидные наконечники.

Больше ждать было нельзя — сокрушающая татар пехотная стена рязанцев, углубляясь в строй врагов, обнажала свой уязвимый левый край, куда татары начали уже давить.

— Вперед! — приказал Ратьша.

Два плотно сомкнутых ряда конников двинулись на степняков. Шагом — разгоняться на обледенелых, покрывавших землю трупах, было нельзя. Но и идущий на тебя даже шагом громадный закованный в броню конь, пышущий горячим паром из расширенных ноздрей, злобно скалящий зубы, грохочущий подковами копыт, с таким же закованным в железо всадником сверху, грозящим оттуда копьем, или мечом, тоже не каждый выдержит без дрожи в коленках. И татары дрогнули. Не побежали в разные стороны, не попытались влезть обратно по лежащим тут и там на откосе вала лестницам, уложенным защитниками города для подачи помощи своим, сражающимся на гребне вала. Но дрогнули. Ратьше, побывавшему во множестве схваток, это было заметно.

Когда до врагов оставалась последняя сажень, Ратислав воскликнул:

— Бей! — и вонзил шпоры в бока Буяна.

То же проделали и все его воины. Скакуны, и так уже пребывающие на грани боевого неистовства, завизжали и кинулись вперед, кто-то вставая на дыбы и круша врагов кованными копытами, а кто-то ломал строй бронированной грудью. Ратьшин Буян ударил грудью. Подмял под себя татарина, попер дальше. Ратислав, крутясь в седле, рубил и колол, стараясь не оставить позади себя недобитков. Впрочем, следом нестройной толпой валили мужички и, похоже, за недобитков можно было не опасаться.

Дрогнувшие еще до схватки татары не выдержали и все же побежали. Вправо-влево под мечи и копья ратьшиных всадников. Назад к лестницам, ведущим на гребень вала. Кто-то совсем обезумевший попытался протиснуться мимо всадников. Тех, кому это удалось, встречали рогатинами и дубьем бездоспешные защитники города. Потерявшую строй, утратившую способность защищаться толпу рубить, — сердце радуется. Времени это заняло совсем мало. Спаслись только те немногие, кто успел взобраться на вал.

Отдыхать и праздновать победу, однако, было некогда — у рязанцев, пытающихся наверху закрыть прорыв и выбросить за пределы стен прорвавшихся врагов, получалось это плохо. Им надо помогать и, как ни не хотелось Ратьше спешивать своих и гнать их по лестницам наверх, больше делать ничего не оставалось. Стражники, конечно, тоже полезут, но их сил может и не хватить. От бездоспешных совсем толку будет немного — только полягут тут все у подошвы вала.

— Спешиться! — отдал приказ Ратислав.

Его люди послушно спрыгнули с седел. И на этот раз потерь, похоже, удалось избежать. Но вот что будет теперь, когда придется поменяться со штурмующими татарами местами и самим лезть на вал родного города. Под клинки оседлавших его врагов. Конечно, внутренняя сторона городского вала заметно ниже — имеется уступ на том месте, где стояли сгоревшие уже осадные клети. Да и более пологая она отсюда. Но все-таки… все-таки… Гнать отборных всадников пешими на убой…

Но делать нечего — стражники, не успевшие, видно, устать и разгоряченные видом крови врагов, сразу же полезли по лестницам на вал. Ратьша своим не стал говорить ничего, только махнул рукой в сторону лестниц. Все его поняли и, надо отдать должное людям, не замялись ни на миг — все разом полезли наверх. Ратислав дернулся, было, возглавить приступ, но его прихватили за локти Первуша и, взявшийся откуда-то Годеня.

— Не торопись, боярин, — проворчал последний. — Успеешь еще голову под мечи подставить.

Ратьша зыркнул на них грозно, вырвался и полез по лестнице. Однако в первые ряды выбиться уже не успел — его опередили. С боков по лестницам, примыкавшим вплотную к той, по которой он карабкался, лезли Первуша и Годеня, прикрывая своего воеводу с боков.

Бездоспешные, успевшие порадовать душу убийством ошеломленных ударом конницы татар, дружно и плотно полезли на вал следом за ратьшиными людьми. Сверху над головой усилился шум сражения — это лезущее подкрепление из стражников и спешенных всадников добрались до татар, отбивающихся от напирающих с боков рязанцев. По откосу вала внутрь города покатились воины. И русские и татары вперемешку. Некоторые летели кувырком прямо по лестницам, сбивая лезущих по ним рязанцев. Убитые, раненые. Но многие были невредимы, просто слетевшие вниз в дикой давке, образовавшейся на гребне вала. Такие, если это были защитники города, достигнув подножья откоса, вскакивали на ноги и вновь лезли наверх. С живыми татарами быстро и жестоко расправлялись горожане, ждущие своей очереди, чтобы полезть на вал и вступить там на его гребне в схватку.

Когда Ратислав добрался до уступа, на котором когда-то стояли сгоревшие ныне осадные клети, его воинам и стражникам уже удалось закрепиться здесь и даже слегка потеснить татар. Переведя дух — все же лезть по обледеневшим ступеням лестницы было нелегко — он растолкал своих и сумел пробиться в первый ряд. Первуша и Годеня последовали за своим боярином, прикрывая его справа и слева.

Татары сбились плотно. Даже слишком. Так, что им стало трудно пользоваться щитами и даже мечами. Да и строй они потеряли. Теперь это была больше толпа, чем строй. Слабые места в их обороне нашлись быстро. Ратьша уколом в бедро заставил скорчиться одного, оттолкнул его щитом в сторону под мечи своих людей, подшагнул вперед. Первуша с годеней чуть поотстали, образуя удобный для пешего боя треугольник. Теперь Ратьша мог не заботиться о защите с боков.

Следующий татарин, обдав Ратислава зловонным запаленным дыханием, попытался ткнуть острием кривого меча ему в лицо поверх щита. Поднимать щит Ратьша не стал — можно получить железо в пах, просто отклонил немного голову и тут же несильно рубанул, даже, скорее, резанул по обнаженной кисти врага, сжимавшей меч. Тот глухо вскрикнул, выронил оружие и отшатнулся назад. Подпиравшие его сзади соплеменники, не дали этого сделать. Татарин подался вправо-влево. Щит его чуть опустился при этом.

— Жри! — с ненавистью выплюнул ему в лицо Ратьша, молниеносно вгоняя острие меча в полуоткрытый рот, высунувшийся из-за верхнего края щита.

Падать назад и в стороны татарин не мог и завалился на Ратислава, орошая подставленный им щит потоками крови. Тот чуть повернулся, давая мертвецу упасть под ноги, сделал еще один маленький шажок вперед. Первуша и Годеня не отставали.

Но тут сверху с гребня вала на русских обрушилась татарская подмога, надавив на них своими телами. Строй рязанцев смешался. Ратислав в возникшей сумятице, сумел, все же заколоть двоих, а потом его вместе с обоими меченошами и еще десятком-другим рязанских воинов и подоспевшими на подмогу мужичками столкнули с края уступа и они одной кучей покатились вниз по откосу и лестницам, увлекая за собой лезущих наверх защитников города.

Пока катились вниз, Ратислава мучила единственная мысль: неужели на помощь штурмующим подоспела вторая волна? Если так, дело плохо. Докатившись до низа и упершись ногами в еще теплое и мягкое тело только что убитого татарина, он тут же вскочил на ноги и, не чувствуя боли от ушибов, снова полез вверх по лестнице…

На помощь татарам, оседлавшим гребень вала, и в самом деле подошла подмога. К счастью для русских, не слишком многочисленная. Видно, монгольский воевода, командовавший приступом на этом участке, видя наметившийся успех, собрал все, что можно было собрать, и бросил в пролом. Подмоге этой хватило сил сбросить с вала лезущих снизу и немного потеснить напиравших с боков защитников города. Но обезумевшие от ярости и страха за близких русские, забыв о страхе смерти, лезли и лезли к гребню, толкаясь, перелезая через тела замешкавшихся, добирались до татар и сцеплялись с ними в смертельной схватке. Эта неистовость заменяла собой отсутствие навыков боя у тех, у кого их не было, и утраивала боевое мастерство бывалых воинов. Бездоспешные мужички с дикими криками прыгали на мечи и щиты, пытаясь достать своим самодельным оружием укрывающихся за ними татар, ломая вражий строй весом своих тел. Падали, захлебываясь собственной кровью, но и здесь на земле, умирая, пытались достать врагов ножами, или даже зубами. Некоторые из них, забираясь на гребень вала, не вставая в рост, подсекали татарам ноги, роняя их под мечи и топоры лезущих следом соратников.

И татары не выдержали, начали пятиться. Как раз в этот момент на вал и взобрался Ратислав с двумя своими меченошами. Опять встали углом, и пошли рубить напирающих врагов, переступая через наваленные грудами тела убитых и корчащихся от боли раненых.

И опять навалившиеся единой массой татары столкнули их вниз вместе со всеми, кто сумел зацепиться за край ровной площадки. И опять при этом Ратислав успел зарубить двоих-троих. Не помогло — снова они и десятка два рязанцев заскользили вниз по склону вала.

На этот раз сразу лезть по лестницам наверх не смогли — запалились, надо было хоть немного перевести дух. Отдыхиваясь, Ратьша огляделся. По лестницам на гребень вала продолжали подниматься защитники города. Частью это были такие же, как и они, спихнутые татарами сверху. Эти уже перемешались — остатки ратьшиных людей, стражники, бездоспешные, лезли как попало, кто, поблескивая железом доспехов, кто, серея сермягой, или белея полушубками. Кроме тех, кто начинал затыкать прорыв, появились и новые защитники города. Саженях в двадцати от вала собралось и готовилось к бою сотни полторы-две воинов, видно снятых откуда-то с других мест городской стены. Позади них маячило десятка три всадников. На одном алело княжеское корзно. Сам Юрий Иногоревич сюда примчался? Так и есть.

А с улочек и переулков близ стены к месту прорыва продолжали стекаться ручейки защитников города — горожане и смерды, сбежавшиеся за стены со всей округи. Бездоспешные, плохо вооруженные, но зато полные желания умереть, но не пустить страшного врага в родной город. Эти тащили с собой еще и лестницы, которые сразу же начали прилаживать к внутренней стороне вала. Лестниц оказалось так много, что они ложились почти вплотную друг к другу. Как только рязанцы убеждались, что уложенная лестница стоит прочно, тут же устремлялись по ней вверх, распаляя себя воинственными криками. Совсем скоро они уже перли к гребню вала сплошным потоком, плечом к плечу. Хоть и вооружены были кое-как, но теперь их было много, да еще и с боков на оседлавших вал татар поднажали те, кто наступали по его гребню… И враги начали пятиться. Вот их уже выдавили с уступа, на котором когда-то располагались осадные клети, вот бой уже кипит на самом гребне вала. И тут… И тут к татарам подоспела подмога — новая волна наступающих. Опять в темных доспехах и одежде. Черная волна вновь сбросила защитников с гребня вала, и опять бой закипел на уступе осадных клетей.

К этому времени Ратислав и его ближники отдышались и полезли наверх, сдавливаемые с боков карабкающимися вместе с ними рязанцами, подталкиваемые ими же снизу.

Татары были лучше вооружены, но русские защищали родной город и готовы были душить врагов голыми руками и грызть зубами. Вал в месте прорыва уже был завален трупами в несколько слоев и теперь на этой куче мертвых тел закипела страшная резня. Люди обезумели от ярости. И та и другая сторона. Русские знали, что заслоняют собой своих чад и домочадцев, татары помнили о монголах, пославших их в бой и повелевших без победы не возвращаться.

Упавшие раненые, или просто сбитые с ног, затаптываемые теми, кто на ногах пока держался, резали друг друга ножами, душили, разрывали рты, вцеплялись зубами, стараясь добраться до горла. Вал в месте прорыва напоминал разоряемый муравейник, кишащий рассвирепевшими мурашами. Тела людей в месте столкновения с врагом вздымались волной высотой в рост человека и выше. Волна опадала мертвыми и ранеными, вновь вздымалась, двигалась, то к наружному краю вала, то к внутреннему…

Но свирепость защитников города победила. Топорами, самодельными копьями, вилами, ножами, подобранными здесь же мечами и татарскими саблями, они резали, кололи, рубили ненавистных находников. И им удалось, все же, сбросить с вала врага. Татары посыпались с внешней стороны вала наружу. Не обращая уже внимания на хлещущих их плетками монголов, ждущих их за городней, воя от ужаса, оставшиеся в живых бежали, куда глядят глаза, лишь бы подальше от проклятого города с его взбесившимися защитниками.

Преследовать бегущих не стали — удержались, хоть и хотелось того. Победители сгрудились на гребне вала, глянули на улепетывающих врагов, и издали ликующий вопль, от которого, казалось, дрогнули кресты на церковных маковках. Долго торжествовать им не дали — из-за татарской городни по ним хлестнули стрелы, изрядно проредив бездоспешных, в основном, защитников. Рязанцы прянули назад, попрыгали вниз на уступ осадных клетей. Кто-то из начальных людей сразу начал отдавать приказы. Ближе к гребню вала стали пробиваться воины со щитами и в доспехах. Бездоспешные тут же у себя под ногами копались в грудах мертвых тел, сдирая панцири и подбирая оружие павших, своих ли, чужих, без разбора.

— Кажись, отбились, — вытирая кровь с лица, выдохнул Первуша, прикрывавший во все время этой страшной рубки Ратислава слева.

— Кажись… — согласился с ним Годеня, прикрывавший боярина справа. Говорил он не совсем внятно — получил чем-то тяжелым, но к счастью не острым справа по челюсти, и сейчас лицо его стремительно поправлялось на правую сторону.

— Надолго ли… — обронил Ратьша. Сам он был цел и невредим. Разве что синяков на теле прибавилось от ударов, не пробивших доспех. — Снегу приложи, — это уже Годене.

До снега надо было еще добраться — кругом сплошной вал из мертвых и умирающих людей. Съехали по лестницам вниз к подошве вала. Тут тоже трупы, свежие, парящие кровью из ран. Спотыкаясь от усталости, отошли от стены к своим коням, сбившимся в кучу, саженях в ста от городской стены. Здесь уже можно было найти немного незатоптанного снега. Годеня набрал полную горсть, смял его в комок, приложил к пострадавшему месту, зашипел от боли.

— Чем это тебя? — спросил Ратьша.

— Рукояткой меча, — с видимым трудом открывая рот, ответил меченоша. — Мелкий, гаденыш, но верткий оказался. Но упокоил я его, все ж. — Он попытался довольно улыбнуться, но улыбка сменилась гримасой боли.

— А тебя чем достали? — это Ратислав спросил у Первуши, тоже прижимавшего стремительно напитывающийся кровью комок снега к ране на левой щеке под самым глазом.

— Ножом, — буркнул парень. — В глаз целил, да промахнулся. Ну, я ему ту руку с ножом вместе и срубил, — не удержался он от бахвальства.

— Полотно в седельной сумке возьми, — приказал Ратьша. — Снегом не остановишь — раны на голове и лице всегда кровят преизрядно.

— И то… — согласился Первуша и направился к своему коню.

Вокруг них, тем временем, собрались уцелевшие воины степной стражи. Таковых оказалась ровно дюжина. К немалой радости среди них Ратислав увидел и Дарко. Сотник с виду, вроде бы, казался целым. Еще раз, посмотрев на собравшихся, Ратьша покачал головой.

— Это все, что от трех сотен осталось, — не спросил, а, скорее, посетовал он.

— Так, воевода, — кивнул Дарко. — Но ведь и бой-то, какой был. Не чаял, что отобьемся.

— Это — да, — согласился Ратислав. — Бирюка с Власом еще до того не видел. Чего с ними?

— Власа убили, — ответил Дарко. — Бирюка поранили тяжко. Жив ли теперь, аль нет, не знаю — не до того было.

— Епифана и Гаврилы сотни где? Что-то на подмогу не поспели.

— Небось, и там, у Исадских ворот тоже жмут. Не смогли.

— Пошли к ним человека, пусть разузнает, что там у них. Сколько воев под рукой осталось то ж.

Дарко поманил одного из воинов, отдал приказ. Тот кивнул, устало взобрался на коня, пустил его рысью вдоль стены. Ратьша окинул взглядом поле недавнего сражения. Из-за городских строений высыпали дети и бабы, кинулись к павшим, выискивая своих, рыдая и воя. Тут же, переступая через тела, уже бродили подручные лекарей, выискивая живых, склонялись над ними, перевязывали раны, оттаскивали в ближние к стене избы. На гребне вала уже встал строй одоспешенных ратников. Разномастный в светлых русских и темных татарских панцирях, но все с ростовыми щитами — этого добра пока хватало. Подумалось, здесь татары полезут не скоро — досталось им знатно. Своим, правда, тоже досталось.

Глава 28

Встал вопрос: что дальше? Двигаться в дом сбежавшего купчины, где обосновались они с самого начала осады? Надо бы — люди измучены, замерзли, не кормлены. Но… Ратьша еще раз глянул на пролом. Сомнительно, что теперешний строй, там вставший, удержит следующий приступ. Опять надо будет идти на помощь. Хотя, толку от дюжины степной стражи мало. Мало, но все же… Можно зайти обогреться в ближайшую уцелевшую избу. Там, небось, и покормят. Он уже начал осматриваться, выбирая избу побольше и побогаче, но тут увидел скачущего во весь опор всадника. По развевающемуся подолу рясы, торчащему из под кольчужной юбки, Ратислав признал монаха-воина из отряда Прозора.

Только успокоившееся, было, сердце снова зачастило: плохо дело у южных ворот? Так и оказалось. Инок, осадив перед Ратиславом лошадь, выдохнул:

— Татарове прорвались! У нас, у врат Южных!

— Сотникам, тем, что у Исадских ворот стоят, сказал ли? — только и спросил Ратьша.

— Скачут туда уже. Вот только мало их, — махнул рукой чернец.

— Понял. За мной! — это уже своим людям, с тревогой вслушивающимся в слова гонца.

Ратислав пришпорил Буяна и с места вскачь погнал его на улицу, ведущую к Южным воротам самым коротким путем. Но, когда они примчались к южной части городской стены, татар уже успели отбить без их помощи. И здесь в этом изрядно помог черный люд, сбежавшийся к пролому кто с чем. И здесь полегло горожан и смердов не мало. Но в проломе уже стояла стена одоспешенных воинов в готовности отразить следующий приступ. Тоже, большая часть из них, должно, суть не вои, а смерды, или горожане, снявшие доспех с убитых, аль пораненных. Но других все равно нет… По свободному от жилья пространству у внутренней стороны вала заваленному трупами и стонущими раненными бродили рязанцы, вытаскивая своих живых и добивая живых еще татар. Тут же избавляли от доспехов тех, у кого они имелись. Брали и татарские, хоть у здешних находников он был так себе, насколько успел разглядеть Ратислав.

Здесь же находились две сотни степной стражи. Епифана и Гаврилы. От сотен в общей сложности осталось едва больше полусотни. Начальствовал над ними Гаврила. Епифана, с его слов убили и затоптали незадолго до окончания боя уже где-то на гребне вала. Он отрядил воинов на поиски тела.

— Надо бы ехать опять к напольной стене, — сказал ему Ратьша. — Сможете? Есть силы? Мои так вусмерть умотались.

— Ну, так твоим и досталось больше, — покачал головой Гаврила. — А мы еще ничего, сможем. Если там затишье, на месте и отдохнем и перекусим.

Бешеная скачка и впрямь совсем обессилила Ратьшу и его людей. Посмотрев еще чуть на происходящее на валу и у вала, он развернул Буяна и шагом двинулся к уже знакомому постоялому двору, тому самому, в котором обосновался отряд Прозора. Въехали во двор, спешились, привязали коней к свободным местам коновязей. Ба! Похоже и Великий князь здесь! Вон его жеребец покрытый попоной с богатым оголовьем стоит, да и княжичев коняка рядом привязан. Поспел сюда Юрий Ингоревич, молодец! Везде поспевает.

Вошли в душное тепло большой гостевой избы. На этот раз хозяин постоялого двора у входа их не встретил. Встретила их уже в избе девка-прислужница. Нос у нее покраснел и распух, глаза заплаканные. Спросил про хозяина. Девка ответила: сгиб хозяин только что, когда отражали прорыв татар в город. Не удержался, схватил мясницкий топор, кинулся вместе с черным людом затыкать собой пролом. Жена его с сыном ищут сейчас тело в завалах трупов. Не нашли еще… Лица хозяина Ратьша вспомнить не смог. Ну да ниспошлет Иисус ему царствие небесное, коль был тот примерным христианином.

— Ратьша, жив! — раздался возглас из правого угла обширного помещения.

Ратислав повернулся в ту сторону. За большим столом сидел Великий князь с ближниками. Это он окликнул Ратьшу. Сейчас Юрий Ингоревич приглашающе манил его ладонью. Боярин кивнул и, обходя столы с сидящими за ними прозоровыми воинами-чернецами, двинулся к князю.

За княжьим столом кроме него сидело около двух десятков ближников, княжич Андрей, оба его меченоши и Гунчак, живой и почти невредимый — лоб закрывала легкая полотняная повязка. Ратислав склонил голову, приветствуя князя и присных.

— Садись к нам, воевода, пока есть свободный час, подкрепись. Татар, вроде, везде отбили.

— Сейчас, княже. Только людей своих устрою. То ж умаялись и неевши.

— Это надо, — кивнул поблескивая слегка хмельными глазами князь Юрий. — Но потом сюда к нам. Кто знает, может последнее застолье меж нами — вон как прут на валы поганые.

Ратислав разместил своих людей на свободных местах. Таковых оказалось неприятно много — проредили людей Прозора тоже изрядно. Поприветствовал и его самого, к счастью живого и, вроде, невредимого. Потом вернулся за княжеский стол. Здесь ему тут же налили горячего сбитня. О-о-ох! Блаженство! Теплая волна от живота пошла вверх и вниз по телу. Жадно накинулся на еду. Ему не мешали, не приставали с расспросами, пока не насытился. Наконец Ратислав понял, что больше в него не влезет, и, сыто отдуваясь, расстегнул пряжку ремня, давая свободу раздавшемуся животу. Отхлебнул из глиняной кружки ставленого меда.

— Жив и, вроде, здоров, — покачал головой Великий князь. — А ведь лежал покойник покойником, когда заходил, навещал тебя.

— Пустое, — махнул рукой Ратьша. — Словно и не было ничего.

— Рад, — кивнул Юрий Ингоревич. — Что думаешь, — он сделал ладонью круговой жест, видимо, имея ввиду город и стены, — сколько еще продержимся?

— Стольный Град уже точно не удержим, — нахмурился Ратислав. — Еще один, много два таких приступа и где-нибудь да татары прорвутся за стены. А тогда…

— Это и сам понимаю, — мрачно кивнул князь Юрий. — Коль такое случится, остановить их можно будет только на стене Среднего города. Я уж отправил Киру Пронскому, которому поручил оборонять его тех, кого мог. Что б на стену поставил. А то влетят татары на наших плечах туда, глазом моргнуть не успеем.

— Правильно сделал, княже, — кивнул Ратислав.

— Воев у тебя, смотрю, совсем мало осталось?

— Повыбили. От трех сотен, что у Ряжских ворот стояли только дюжина осталась. Двух сотен, что стояли у Исадских полсотни. Отправил их снова туда. Сколько осталось владычных воев еще не знаю. Можно спросить у Прозора. Под его началом они здесь бились.

— Да и так видать, — окинул князь взглядом пространство гостевой избы. — Чаю, все они здесь.

— Должно, так, — согласился Ратьша.

— Ну, так тут едва сотня наберется.

— Самый большой отряд из тех, что под моей рукой остались, — невесело усмехнулся воевода степной стражи.

— Да. Инокам пока везет.

С улицы раздался топот копыт. Пару мгновений спустя, в гостевую комнату влетел гонец — воин из сотни Гаврилы, которую Ратислав отправил к напольной части городской стены.

— Татары прорвались у ворот Исадских! — задыхаясь, выкрикнул он. — В великой силе! Ломят наших!

— На конь! — вскочил на ноги Великий князь. — Все туда! Монахи то ж!

Татары прорвались у Исадских ворот. На этот раз вторая волна штурмующих подоспела быстро, как только первая волна зацепилась за гребень вала. Свежие силы степняков сбросили измотанных непрерывными штурмами рязанцев с уступа сгоревших осадных клетей и, не дав им создать хоть какое-то подобие строя, свирепо поперли вперед, заставляя отступать вглубь городских улиц. Конная полусотня Гаврилы, горяча уставших коней, ударила по наступающим татарам, но только и смогла чуть приостановить напор, а потом увязла в сплошной массе наступающих и была перебита до последнего человека. Начальные люди, руководящие обороной на этом участке стены погибли в самом начале прорыва. Организовать отпор оказалось некому. Почти бездоспешные горожане и смерды в отчаянии кидались на копья и сабли находников и гибли десятками и сотнями, не в силах остановить бешеный напор.

Татарам удалось потеснить рязанцев вправо и влево по валу от места прорыва, так, что у них получилось добраться до Исадских ворот. Облепив кучу бревен, подпирающих внутреннюю створку ворот, словно муравьи, они быстро раскатали ее, сбили затворы, распахнули воротины. Кто-то забрался на второй ярус и набросился на засевших там русских. Сопротивление защитников было яростным, но коротким. Перебив их, татары подняли межворотную решетку. Совсем немного времени спустя, были сбиты затворы внешних ворот. Воротины распахнулись и в город хлынула, ждущая у стен, татарская конница.

Все это случилось непостижимо быстро. Оборона рухнула, как-то вдруг. Отряд Ратьши, скачущий вместе со свитой Великого князя, еще на полпути к Исадским воротам наткнулся на конных татар несущихся, гремя не коваными копытами по бревенчатой вымостке, им навстречу. Мгновенно оценив увиденное, Юрий Ингоревич, находящийся в голове отряда, пришпорил своего жеребца и направил его встреч татарской коннице. Улочка, на которой они оказались, была довольно узкой, огороженной частоколами дворов. Избежать столкновения татары не могли. Не успели даже взяться за луки — так быстро все произошло, и вот уже рязанская конница с треском и лязгом врубилась в их ряды, подминая, круша, опрокидывая некрупных лошадок одетыми в броню ражими жеребцами.

Жаль, отряд татар оказался небольшим — не более полусотни. Ратьше, скачущему ближе к хвосту, вытянувшегося в узкую змею отряда, не досталось ни одного татарина. Буквально растоптав татарскую полусотню, рязанцы вынеслись на невеликую площадь с колодезным журавлем в центре, придержали коней, а потом и вовсе встали. Надо было решить, куда отправиться дальше. Пробиваться к пролому, где произошел прорыв, наверное, уже не имело смысла — ничего там сотня с небольшим всадников сделать не сможет. Раз уж на улицах появилась вражья конница, значит, открыты врата и конные татары прут в них сплошным потоком. По уму надобно прорываться за стены Среднего города, не пожженные, не порушенные пороками они могут защитить от врага на какое-то время. Ежели ворвутся и туда, уходить в Кром… Именно это и решил сделать Великий князь.

— Отходим к Среднему городу, — объявил он окружившим его свитским и начальным людям. — Но вначале к Спасскому собору и к моему двору. Надо забрать жену, дочерей, невестку. Ваши близкие тоже там. Их с собой возьмете.

Присные закивали, а Ратьша, так чуть удержался, что б не пустить Буяна вскачь, памятуя, что Евпраксия там, в княжьем тереме почти совсем одна, беззащитная с малым дитем… Юрий Ингваревич опять возглавил скачку, забирая левее, ближе к Оковской стене, видно, полагая, что дотуда татары вряд ли еще добрались. Выехали на Борисоглебскую улицу. Дорога пошла на подъем. Кони сбавили ход, оскальзываясь на покрытых инеем бревнах вымостки. Придержали скакунов, чтобы не поломали ноги, и не затоптали мечущихся по улице горожан.

Город бурлил, оглушал людскими криками, бабьим воем, визгом детишек. Большинство оружных мужчин бежали в сторону напольной части городовой стены, прослышав, что оттуда прорвались татары. К ним присоединились подростки и совсем мальчишки, с ножами и просто с палками. Эти еще не понимали всей опасности, оживленно, весело даже, переговариваясь на бегу. Среди тех, кто готов был защищать город с оружием в руках, были и бабы, которые покрепче телом и духом. У этих почти у всех в руках были серпы, у кого-то косы.

Но некоторые из мужиков бежали в обратную сторону, прочь от места, где прорвался враг. Среди них имелись такие, кто хотел спасти, спрятать, заслонить собою жен, детей. Умереть рядом с ними, в крайности. А другие просто не смогли справиться с охватившим ужасом смерти, и просто бежали, не понимая, что в осажденном городе никуда не спрячешься.

На скачущий отряд конницы никто из бегущих особого внимания не обращал. Лишь те, кто стоял у ворот, ведущих во дворы, не решивших еще, кинуться затыкать прорыв, или обороняться здесь у своего дома, защищая самых близких, смотрели укоризненно на избегающих боя Великого князя и его воев. Кто укоризненно, а кто и со злобой и ненавистью, мол, защитнички… Ратьша отворачивался от таких взглядов.

Они успели без помех добраться только до Борисоглебского собора. На площади перед ним кипела схватка. Сотни две конных татар теснили изрядную толпу кое-как вооруженного городского люда. Разгон степняки уже потеряли, но держались кучно и уверенно рассекали толпу пополам, рубя бездоспешных мужиков и подростков саблями и пронзая копьями. Кто-то из рязанцев, не выдержав, бежал под прикрытие городских строений. Проехать мимо было невозможно, нельзя просто!

Великий князь, так и продолжавший держаться в голове отряда, принял вправо, собираясь зайти татарам сбоку и сзади. Рязанские всадники, вытянувшись узкой цепочкой вдоль забора, огораживающего епископский двор, сумели выйти находникам в тыл. Те заметили опасность. Задние начали разворачивать коней, собираясь встретить русских грудь в грудь.

— Бей! — гаркнул Юрий Ингоревич, перекрикивая шум сражения, и вонзил шпоры в бока жеребца.

Конь князя, гневно заржав, скакнул вперед, с места пойдя бешеным скоком. За князем последовали остальные. На этот раз Ратьше и двум его меченошам удалось пробиться в первые ряды и переведаться с врагами добрыми ударами. Противниками оказались хорезмийцы. Ратислав часто встречал их торговые караваны с охраной в хорошем доспехе на рослых красивых конях. Вот такие воины в панцирях, шлемах светлого металла, круглыми медными щитами на горячих сильных жеребцах и ударили им встреч. Да, это были хорошие воины, не слабее рязанцев. А еще их было больше. Не поджимай вражьих всадников с трех сторон толпа горожан, тянущаяся к ним острым железом, не известно, кто бы одержал верх. Но защитники города не давали находникам встать в правильный для конного боя строй, и отряд Великого князя помалу ломил врага. Вот только получалось это не быстро.

Ратьша, рубясь с хорезмийцами, спиной чувствовал — вот сейчас сзади ударит свежий отряд татарской конницы. Так и вышло. Позади, даже сквозь шум боя, стал слышен топот копыт по бревнам уличной вымостки, а потом раздался боевой клич татар и в задние ряды рязанских конников вломился еще один отряд степняков. Всадники Великого князя смешались в кучу, потеряв всякое подобие строя, образовалась дикая давка. Надо было прорываться, иначе совсем скоро всех их порубят в куски. Юрий Ингоревич поднялся в седле, сверкая на полуденном зимнем солнце золоченым шлемом, вскинул окровяненный меч, привлекая внимание своих людей, и наклонил его в сторону Спасской площади, указывая направление прорыва.

Им удалось вырваться, потеряв при этом половину людей. Шпоря коней, хлеща их плетьми и чувствуя, обмирая, что время потеряно — враг, скорее всего, уже добрался до Спасской площади, они неслись вверх по Борисоглебской улице. Вот из-за крыш теремов показались золотые купола Спасского собора. Но тут, не доехав до площади саженей сто-сто пятьдесят, княжеский отряд уткнулся в спины вышедших на защиту города рязанцев. Где-то там впереди на площади шел бой — слышны были крики ярости и боли, лязг оружия и ржание лошадей. И народ пер на помощь, полностью запрудив улицу.

Пока можно было, люди расступались, давая дорогу всадникам, кричали им ободряющие слова в след. Но, не доехав до площади саженей семьдесят, кони уперлись в плотно сомкнувшиеся спины защитников, рвущихся вперед, жаждущих добраться до ненавистного врага. Пришлось гнать коней на людей, раздвигая их в стороны. Кого-то даже немного придавили. Народ ругался, но старался подвинуться, понимая, что помощь конных воинов там впереди будет совсем не лишней. Миновали перегиб подъема и вот — вся Спасская площадь как на ладони с высоты седла.

На площади бушевало людское море. Рязанцы перемешались с татарами конными и пешими слоеным пирогом. Никакого строя — куча против кучи. Только татарские всадники пытались встать колено к колену, понимая, что стоит им разделиться, и неизбежно они будут стащены с седел, подняты на копья или вилы. Татары одолевали, их прибывало по улице Великой все больше и больше. рязанцы тоже продолжали сбегаться с окрестных улиц, но были они без доспехов, вооружены кое-как, потому размен в бою шел, не менее, чем один к пяти в пользу находников.

Самое ужасное было то, что на левой стороне площади бой шел у самого входа в Спасский собор. Татары теснили горожан и неизбежно совсем скоро должны были ворваться внутрь, туда, где молились о спасении города женщины и малые дети, Великая княгиня с дочерями и жены, невестки, дочери лучших людей рязанских. Но глаза Ратислава устремились на правую сторону площади, к княжескому двору, туда, где сейчас находилась Евпраксия. Резные двустворчатые ворота, кто-то успел закрыть, но добравшиеся до них конные татары забрасывали на колья частокола арканы и прямо с седел ловко лезли по ним, запрыгивали в бойницы, оказываясь на боевых полатях. Там их никто не встречал — стражи в княжьем дворе, должно, совсем не осталось, а если и осталось, то совсем чуть и они даже не пытались оборонять стены, а отошли в терем.

Ратьша, не помня себя, погнал Буяна в сторону ворот княжеского двора. За ним последовали его меченоши и десятка два всадников. Остальные продолжали держаться Великого князя, который отчаянно пытался прорубиться к входу в Спасский собор. Жеребец Ратислава пробился через толчею горожан и смердов, стремящихся добраться до врагов, проломился через тех, которые уже сражались и с яростным ржанием взвился на дыбы, обрушивая передние копыта на возникших впереди татарских пешцов — мордву, вроде бы. Меч в руке Ратислава замелькал молнией, рубя находников справа и слева от себя. Передних топтал и рвал зубами Буян. С боков его привычно прикрывали Первуша с Годеней, тоже не скупящиеся на смертоносные удары. Клин панцирных всадников довольно легко прошел островок мордовской пехоты, оставив их разрозненных, смешавшихся на растерзание ожесточившимся защитникам города, раздвинул кучку своих, окруженных татарами и врубился в конный татарский отряд. Похоже, это были сами монголы, легкая их конница на мелких злых лошадках, в кожаных доспехах и мохнатых шапках с надетыми прямо на них шлемах-шишаках. Поторопились гады ворваться город, чтобы набрать добычи, не ожидали, должно, что не сломлен еще дух защитников. И поплатились…

Рослые кони русских опрокидывали малорослых монгольских коней вместе с всадниками. С чавкающим хрустом крушили коваными копытами плоть, мешая ее с мерзлой грязью, покрывавшей мостовую площади. Пытающихся выбраться из-под лошадей монголов, распластывали злыми ударами мечей. Уцелевшие пытались податься в стороны, уклониться от напора неизвестно откуда взявшихся бешеных русских. Но теснота не давала этого сделать. Эх! Развернись плечо, размахнись рука! Кабы всю эту горькую войну так-то! Монголы почти ничего не могли сделать с закованными в железо богатырями на конях-великанах. Русские прошли сквозь легкую конницу словно раскаленный нож сквозь масло. За ними пристроились пешие рязанцы, стаскивающие с седел и добивающие тех, кому повезло не попасть под прямой удар панцирной конницы.

А вот дальше… Дальше, миновав жиденькую цепочку бьющихся из последних сил городовых стражников, отряд Ратислава уперся в почти правильный пехотный строй аланов. Эти славились своей стойкостью, как в конном, так и в пешем бою. И у них были копья… Из седел вывалились сразу полдесятка ратьшиных людей, насаженных на эти самые копья. Двое рухнули вместе с конями, но успели вывернуться из-под валящихся пронзенных скакунов, вскочили на ноги, начали ловить коней лишившихся седоков, в неистовстве желая продолжить схватку.

Ратислав прикрытый Первушей и Годеней с боков, перерубив три, или четыре копья, сумел-таки вклиниться в аланский строй. За ними устремились около двух десятков его конников. Их поддержали уцелевшие и собравшиеся с силами стражники. И аланы не выдержали, начали пятиться и расступаться. В образовавшейся давке это было не просто, но им это удавалось — смерть, смотрящая в глаза, делает способным человека на многое…

Пробились и через аланов. Теперь до ворот, ведущих в княжий двор, стало рукой подать — саженей двадцать всего лишь. Это пространство занимала татарская конница. Её Ратислав не опознал. На среднего роста сухих, поджарых, лишенных доспехов лошадях, смуглолицые, в шлемах красной меди, кольчугах, или наборных латах, с круглыми медными же щитами всадники. Хорезмийцы? Похожи, но не совсем. Однако разбираться было некогда — Буян, впавший в боевое неистовство, нес Ратьшу в самую гущу, еще только начавших разворачиваться в сторону внезапно возникшей опасности, татар. Развернуться успели не все — двоих Ратислав зарубил со спины, одному, стоявшему боком и не успевшему прикрыться щитом, снес голову.

Десять саженей до ворот. И тут их створки со скрипом, слышным даже сквозь грохот и лязг сражения, начали отворяться. Должно, татары, перелезшие через частокол, отодвинули засовы и начали открывать их изнутри. За пару запаленных рубкой вдохов ворота распахнулись настежь. В них с ликующими криками хлынули только того и ждущие татары. Конные и пешие, перемешавшиеся, жаждущие насытится грабежом и убийством.

В какой-то мере это сыграло Ратиславу и его людям на руку — большая часть противостоящих им всадников были увлечены этим потоком. Те, что остались, не смогли сдержать бешеный напор боярина и его воинов. Их опрокинули, порубили, обратили в бегство. Не задерживаясь ни на миг, Ратьша погнал жеребца в распахнутые ворота. Первуша с Годеней, как приклеенные следовали за ним, держась, справа и слева. Топот кованых копыт позади, показал, что оставшиеся в живых воины не отстают от своего воеводы.

Влетев во двор, Ратислав быстро окинул взглядом все там происходящее. На обширном княжьем дворе оказалось не менее двух сотен татар. Конных и пеших. Кто-то из них уже ломал запертую дверь парадного крыльца терема. Кто-то, разбив дорогое стекло, лез в высокие окна. Ратьша издал вопль ярости пополам с отчаянием и пришпорил Буяна, направляя его в сторону крыльца. Оба его меченоши чуть поотстали. Жеребец сбил с ног с полдесятка пеших татар, жаждущих пробраться в княжеский терем и забывших об опасности, могущей прийти со спины. Потом распластал до седла монгольского легкоконного воина, пытающегося пробиться на своей низкорослой лошадке сквозь толпу пешцов. Дальше давил, рубил татарскую пехоту уже вместе с подоспевшими меченошами и полутора десятками своих уцелевших всадников.

Но татары быстро опамятовались, развернулись к нежданной опасности лицом и дали отпор. Два десятка рязанских воев просто увязли в этом живом море. Буян под Ратиславом остановился и жалобно заржал — видно и сквозь защищающий его доспех, сумели достать враги до тела. Да и устал жеребец — силы его тоже не беспредельны.

А татары уже сбили с петель двери парадного крыльца и полезли внутрь терема. Ратислав и Годеня с Первушей снова встали в плотный треугольник с воеводой на острие. Им удалось продвинуться еще немного, но тут им навстречу ударили десятка три татарских всадников. Тех самых с медными щитами и шлемами. Завязалась конная рубка. И хоть вооружение врагов полегче, чем у рязанцев, но кони их оказались свежее, да и больше их, клятых!. Бой пошел на равных.

Продолжалось это, к счастью, не долго. Через распахнутые ворота подоспела подмога. Не мужики — хорошо одоспешенные пешцы и немного конных, тоже в панцирях. Откуда? На площади таковых он Ратислав не видал. Ну да ладно — потом ясно будет, а пока поболее полусотни прибывшей подмоги начали яро теснить ворвавшихся в княжеский двор татар. Те даже прекратили ломать двери, все оборотились лицом к русским. Но кое-кто, Ратьша видел, успели забраться внутрь терема.

Стиснув зубы, он понукал Буяна идти вперед, сам всем своим существом рвался к терему, словно помогая в этом уставшему жеребцу. И тот не подвел. Словно вторая жила родилась в коне — пошел он дальше, ударами передних копыт, сокрушая пеших татар, подминая их под себя, рвя зубами незащищенные шеи татарских коней, толкая их грудью… Ратислав помогал сверху с седла, разрубая легкие шлемы пешцов, сбивая с седел всадников, пластая их мечом.

Но опять встал Буян. Сплотились татары, чуя смертную угрозу, бьются зло: не за добычу уже бой идет — за жизнь. Колышется людская давка в княжьем дворе — то рязанцы потеснят врагов к терему, то татары русских к воротам двора. Рубится Ратислав, а сам нет-нет, да глянет на оконце Евправксиевых покоев, помнит, что сколько-то татар пролезло-таки в терем. Холодит сердце от страха за любимую, еще злее его удары, еще смертоноснее. Но устали его соратники, устали их кони, подается назад и подмога, под напором татар, все дальше от крыльца они теснят рязанцев. Вот уж видно с седла — пустое пространство появилось между спинами татар и княжьим теремом.

И вот тут… Ратьша в очередной раз глянул на заветное оконце, скользнул взглядом повыше, словно кто-то подсказал ему сделать это, и сердце его замерло. Прямо к княжьему терему была пристроена придомовая церковь. Невеликая размерами, но с высоченной колокольней саженей в пятнадцать. Хорошо с нее видно было весь город, словно на ладони. Любили Ратислав с Федором по малолетству взбираться на верхотуру, обозревать сам город и местность окрест. И вот там, в проеме звонницы Ратислав увидел маленькую фигурку, простоволосую, в домашнем сарафане, сжимающую какой-то сверток в руках.

Младенец! Понял Ратьша. А фигурка — Евпраксия! Рука с мечом опустилась, а глаза словно прикипели к звоннице. Тут же он получил удар по шлему от противостоящего ему татарина на коне. К счастью, удар упал вскользь, даже не оглушил. Первуша и Годеня, поняв, что с боярином что-то неладное, подались вперед, закрывая его своими конями и собственными телами. А Ратислав не мог оторвать взгляда от маленькой фигурки в проеме звонницы.

Евпраксия стояла на самом краю проема и смотрела вниз, на бушующее людское море. Ее волосы цвета воронова крыла трепал ветер, развевая их плотными черными волнами, должно, не менее, чем на пол сажени. Этот же ветер прижал, облепил сарафан вокруг тела, бесстыдно обрисовывая стройную фигурку. Тонко вылепленное лицо было смертельно бледно, в огромных черных глазах застыл ужас. Изящные пальчики судорожно сжимали вопящего младенца Ивана. Крик его был слышен даже сквозь шум боя. На этот чуждый здесь звук стали оборачиваться. Сначала татары из задних рядов, пока еще не принимавшие участие непосредственно в рубке. Глядя на них, перестали напирать на рязанцев и передние, а, погодя, даже подались назад, образовав промежуток между собой и рязанцами. Те тоже прекратили бой, воззрившись на колокольню. На площади воцарилась тишина, если не считать шума сражения, доносящегося из-за частокола двора. Теперь уже все смотрели на фигурку, застывшую в проеме звонницы.

Простояла она там совсем недолго. Видно, добрались, все же, и здесь до княжны преследователи. Евпраксия несколько раз порывисто обернулась, отчаянно вглядываясь внутрь звонницы, переложила младенца в левую руку, перекрестилась трижды, как-то коротко вскрикнула и шагнула в пустоту. Падала она, молча и невыносимо для Ратьши долго. Потом мостовая двора едва заметно вздрогнула от удара тела.

Ратислав глухо вскрикнул, а потом, растолкав конем меченош, направил Буяна прямо на застывших татар, туда, где встретилось с булыжниками мостовой тело его любимой. И татары расступились. Все так же молча. Видно и их проняло то, что случилось сейчас на площади княжьего двора. Ратислав проехал сквозь живой коридор, подъехал к телу Евпраксии. Она лежала лицом вниз. Из под головы растекалась дымящаяся на морозе ярко алая кровь. Княжна и в смерти не выпустила из рук младенца. Теперь он молчал. Ратислав ощупал дитё. Ребенок был мертв. Ратьша расстегнул фибулу, сдернул с плеч плащ, аккуратно, стараясь не смотреть на изуродованное, некогда прекрасное лицо, переложил княжну и младенца на него, завернул, поднял на руки. Так, пешим пошел снова по коридору, образованному татарскими воинами. Буян шел за ним следом. Дойдя до Годени, Ратислав передал ему свою драгоценную ношу, запрыгнул в седло, осторожно принял тело обратно, развернул жеребца и направил его к выезду из великокняжеского двора. Все рязанцы, не торопясь, последовали за ним. И им никто не помешал.

А на Спасской площади дела, пусть ненадолго, сложились в пользу русских. Кир Пронский и Олег Муромский, которые по приказу Великого князя приняли по свою защиту Средний город и Кром, вывели свои невеликие силы за стены Среднего города и ударили в сторону Спасской площади, памятуя, что там, в соборе молятся жены и дочери вятших людей рязанских. Силы их невеликие, но свежие и истомившиеся от жажды вступить в бой с ненавистными находниками ударили неистово. Так, что татары не выдержали и побежали, очистив, пусть и ненадолго, площадь. Но еще до того они успели ворваться в Спасский собор и накинулись на скопившихся там женщин, вожделея утолить мужской голод, накопившийся за время похода. А, когда поняли, что дела на площади плохи, попытались затвориться в храме. Это им не удалось. Великий князь с подмогой ворвался в притвор, но тут татары уперлись и какое-то время держали проход в среднюю часть храма. А за то время, пока одни держались, другие резали русских женщин, как овец, перехватывая ножами горло. Зарезали и епископа Фотия с ближними людьми и причетниками.

Когда Юрий Ингоревич сотоварищи забрызганные своей и чужой кровью, прорвались к аналою, все было кончено: тела Рязанок устилали пол храма сплошь, а где-то и в два слоя, еще дергающиеся и хрипящие в последних муках. Их убийцы, не более двух десятков, сгрудились у стены слева, закрывшиеся щитами, выставив сабли, пьяные от пролитой крови. В исступлении их порубили в куски.

Как раз в это время Ратислав со своими людьми и страшной ношей на руках выехал с великокняжеского двора. Увидев, как из Спасского собора выносят безжизненные женские тела, он подъехал поближе, с трудом узнал почерневшего от горя Юрия Ингоревича, стоявшего на коленях у тела своей жены и дочерей. Тут же стояли княжич Андрей с обоими своими меченошами и Гунчаком. Все были без шлемов. По щекам княжича неудержимо текли слезы. Губы дрожали. Плакал и меченоша, имени которого Ратьша так и не спросил. Присные князя, кто искал тела своих женщин внутри храма, кто-то уже нашел и пристраивал их на коней, справедливо полагая, что площадь освободили ненадолго, и скоро надо ждать нового натиска татар. Один из великокняжеских ближников сказал что-то Юрию Ингоревичу. Тот кивнул. Четверо гридней подняли на руки тела Великой княгини и княжен, начали укладывать их на лошадей.

Великий князь поднялся на ноги, увидел Ратьшу с телом завернутым в плащ на руках, спросил беззвучно, одними губами: «Кто?» Ратислав молчал. «Евпраксия?» — Все так же беззвучно шевельнулись губы. Ратьша кивнул. «А Иван?» Ратислав кивнул теперь уже на страшный сверток в своих руках. Юрий Ингоревич закрыл глаза и пошатнулся. Его поддержали меченоши княжича Андрея.

Усилившийся шум сражения и боевые кличи татар заставили Ратьшу немного прийти в себя и оглянуться. Татары, получившие подкрепление, снова ворвались на Спасскую площадь, сминая и тесня защитников города. Надо было уходить. И быстро.

Великого князя усадили в седло. Справа его поддерживал сын — княжич Андрей, слева меченоша Андрея Воеслав. Легкой рысью они двинулись в сторону ворот, ведущих в Средний город. Непосредственно за ними пристроились Гунчак и второй, так и оставшийся пока для Ратьши безымянным, меченоша княжича. Следом потянулись свитские Юрия Ингваревича. Почти все везли на лошадях скорбную ношу — трупы своих жен, дочерей, сестер… Пешцы, выведенные Киром и Олегом из Среднего города, вместе с горожанами сдерживали напирающих татар. Конная полусотня, в которую вошли оставшиеся в живых воины-монахи и всадники, пришедшие на помощь из Среднего города, двинулась следом за Великим князем и его свитскими в качестве охраны. Ратислав со своими людьми, которых выжило чуть больше десятка, присоединился к ним.

Спокойно добраться до Среднего города не получилось. Когда до его ворот оставалось не более сотни сажен, и они уже двигались в окружении толпы баб и детишек, ищущих спасения за стенами еще не взятой части Рязани, справа с улицы Рождественской послышался топот копыт, услышанный даже сквозь гомон, бабий плач и стенания. Первым навстречу приближающейся угрозе сквозь толпу начал пробиваться безымянный княжичев меченоша. Лицо его было хмуро и решительно. Куда делась обычная мягкость и застенчивость. За ним посунулся, было и Воеслав, но Андрей успел его удержать. За меченошей последовал Олег Муромский со всеми своими людьми, которых осталось десятка три.

Они успели пробраться через толпу, построиться в боевой порядок и ударить встреч визжащей, несущейся вскачь конной толпе татар. Все погибли, но дали время Великому князю с его людьми пройти во врата Среднего города. Успели спастись и бабы с детишками, вместе с которыми они шли. Для Ратьши, ослепленного горем и отягощенного скорбной ношей, потому даже не пытавшегося вступить в бой, княжичев меченоша, погибший спасая своего господина и простой люд, так и остался безымянным.

Ворота Среднего города оставались открытыми до последней возможности, позволяя спасаться всем, кому удавалось вырваться из захваченного врагами Столичного града. Ратьша, сдавший с рук на руки тела княжны с младенцем священнику из Богородицкой церкви, взобрался на воротную башню, и смотрел невидящими глазами на гибнущий Стольный град. Рядом с ним стояли Первуша с Годеней и опять прибившиеся к нему Гунчак и княжич Андрей теперь уже только с одним меченошей. Справа встал уцелевший Прозор — сотник отряда иноков, в котором осталось не более пары десятков воинов.

Стольный град погибал. Оттуда накатывала лавина звуков: ликующие клики завоевателей, вопли отчаяния насилуемых женщин, обреченный детский крик, рык сражающихся до последнего за своих близких мужчин, крики умирающих, треск занимающихся пожаров… Звуки сливались в единый несмолкающий гул. Гул, от которого волосы вставали дыбом. Все это помалу вернуло Ратьшу к действительности. Пришло понимание, что его потеря всего лишь одна из многих тысяч. А сколько таких смертей-потерь еще предстоит! Он яростно потер лицо ладонями, содрал ледышки замерзших слез с усов и бороды, огляделся. Понял, кто стоит рядом с ним. Вспомнил, о погибшем меченоше Андрея, вспомнил убитого горем Великого князя. Спросил у княжича:

— Как батюшка?

— Плох, — отозвался тот, — молится за упокой убиенных матушки и сестер в Богородицкой церкви. — Голос Андрея дрогнул. Он отвернулся, смахнул рукавицей с глаз набежавшие слезы. Подавив рыдания, спросил. — Зачем же они? За что женщин-то? Почему?

Ответить ему было нечего. Да Андрей и не ждал ответа. И вновь все смотрели в бойницы башни. На поднимающиеся дымы пожаров, сутолоку на дальних улицах, поток бегущих людей к воротам Среднего города.

Врата закрыли, когда вблизи замаячили крупные отряды татарских всадников. Глухо прогромыхали сомкнувшиеся створки, со скрипом поднялся подъемный мост. Татары, понявшие, что не успели ворваться в Средний город на плечах бегущих, в досаде начали рубить и колоть копьями тех, кому не посчастливилось успеть пройти через ворота. Баб и детей, в основном. Те начали разбегаться, кто куда, но всадники настигали и рубили, рубили… Ратислав зажмурился. Княжич присел на корточки и зажал уши, чтобы не слышать криков, обезумевших от ужаса смерти людей.

Быстро спускались сумерки, милосердно скрывая от глаз тех, кто стоял на стене Среднего города, творящийся ужас на улицах города Стольного. Скоро только пламя пожаров выхватывало из ночной тьмы то страшное, что происходило там.

Не прошло и часа, а подогнанный к стенам хашар уже начал собирать пороки и заваливать ров. Не терпелось татарам добить окончательно непокорный город. Уже совсем стемнело, когда за Ратиславом, так и остававшимся со своими присными в воротной башне, прибежал посыльный от Великого князя.

— Зовет тебя Юрий Ингоревич, — сообщил тот. — В Богородицкой церкви он. Поспеши. Я проведу.

— Знаю, где это, — тяжело вздохнул Ратьша. — Иду.

Спустились с башни, быстрым шагом прошли по широкой Богородицкой улице — главной улице Среднего города, добрались до церкви. Пол центральной ее части устилали тела женщин, вывезенных из Спасского собора. Обмытые от крови, в приведенной в порядок одежде, с прикрытыми белыми платами лицами. Ратислав с трудом удержался от того, чтобы не поискать среди них самую дорогую для себя покойницу.

Посыльный провел его в церковный пристрой. Там, в небольшой каморке за столом сидел Великий князь с тысяцким Будимиром и княжеским тиуном Корнеем. Каморка не отапливалась. Потолок ее покрывал слой инея. Из всей мебели имелся небольшой стол и две лавки. На столе стоял подсвечник на три свечи. Неровное пламя играло на мрачных лицах князя и его ближников. А Юрий Инговревич и впрямь был плох: потемневшее лицо с набрякшими мешками под глазами, сами глаза полуприкрытые веками, словно у покойника — мертвые, утратившие блеск, присущий живому человеку.

— Проходи, Ратьша, садись, — голос князя тоже стал неузнаваем — глухой, надтреснутый, словно у дряхлого старика.

Ратислав присел на край холодной лавки, не удержался — поежился, то ли от холода, то ли от вида Великого князя. А, скорее, от того и другого вместе.

— Горе, горе… — не сказал — простонал Юрий Ингоревич. — Горе пришло на нашу землю, воевода.

Князь уперся лбом в раскрытые ладони, провел ими по глазам, глянул на Ратислава уже почти нормальным взглядом. Тот потихоньку перевел дыхание и приготовился слушать — не просто же так призвал его Юрий Ингоревич. Так и вышло.

— Как думаешь, — начал он, — сколько продержится Средний город?

— Стены и ров здесь нечета городским стенам, — подумав, ответил Ратьша. — Стены низковаты и хлипковаты, ров узок и неглубок. Татары уже собирают пороки, почти собрали. Скоро начнут бить по стенам. К утру разобьют. Ров засыплют даже раньше. На стены ставить почти некого: воинов совсем чуть, горожан, способных держать оружие тоже немного — почти все в Столичном городе остались. Так что, мыслю, и завтрашнего дня не продержимся.

— И Будимир то же говорит, — качнул головой князь Юрий.

Замолчал, уставившись куда-то в стену невидящим взглядом. Молчал долго. Потом заговорил снова.

— А раз так, надо попробовать спасти хоть кого-то. Сам понимаешь, в Кром много народу не поместится — мал он. Да и тоже долго не продержится — день, два… Потому, нужно попробовать прорваться из города. Хоть кому-то.

— Но как? И куда? — вскинулся Ратьша.

— Будимир тебе расскажет, — взгляд Великого князя вновь стал отстраненным, погруженным в себя. Он вяло махнул рукой в сторону тысяцкого. — Будимир расскажет. Это он все придумал.

Юрий замолчал. Ратьша перевел взгляд на Будимира. Тот глянул на князя, покачал головой, вздохнул сокрушенно, кивнул и начал говорить.

— Ты помнишь, в Межградие — лощину между Средним городом и Кромом, скотину согнали? Ту, что смерды с окрестных сел и весей с собой в град привели.

— Помню, как не помнить, — кивнул Ратислав. — Ревет, родимая, отсюда слышно.

— Ну так, не кормленная толком, не доенная, — крякнул тысяцкий. — Не до того стало, да и народец, хозяева ее по большей части в Стольном граде остались. — Будимир насупил мохнатые брови, помолчал какое-то время, откашлялся, продолжил. — Ну, да недолго скотине взаперти сидеть. Слушай сюда, воевода, вот чего мы придумали. Помнишь, из Межградья на Подол есть ворота с воротной башней, Подольскими воротами, называемые. От них прямая дорога через Подол до самой Оки к пристаням. Татары, знамо, дорогу эту тоже дрекольем перегородили, но… — Тысяцкий поднял вверх указательный палец, измазанный сажей, с черной каймой под обломанным ногтем. — Как раз по этой улице у них колья не вкопаны — воротину сделали, как в тех местах, где приступ делать предполагали. Видно, и здесь думали приступать в случае чего. Прошлой ночью я посылал туда охотников, разведать. Они и донесли об том. Опять-таки колья они там ставили с наклоном к себе, как и на всем подоле, чтобы от стрел, летящих сверху с откоса защищаться.

Будимир примолк. Не мастер он был произносить длинные речи. Ратьша внимал, пока еще не понимая, куда клонит старый воин.

— Так вот, — собравшись с мыслями, продолжил Будимир. Колья наклонены от нас. Это то ж нам на руку. — Он снова примолк, но на этот раз молчал совсем чуть. — К чему я все это тебе говорю, Ратьша, — снова заговорил тясяцкий. — Этой ночью ты будешь прорываться из града на волю. Со всеми, кто захочет с тобой пойти.

При этих словах Великий князь, до того сидевший безучастно, вскинулся, впился полубезумным взглядом в Ратислава и почти крикнул:

— Ты возьмешь с собой сына моего — Андрея! Он последний, кто у меня остался. Он должен выжить, Ратьша! Должен выжить! И ты его спасешь! Слышишь!

Ратислав опустил глаза, уставившись в столешницу. Что-то плохо получалось у него спасение людей, понадеявшихся на его защиту — Федор, Евпраксия… Теперь Андрей?

— Ты слышишь меня, Ратьша? — голос Юрия Ингоревича как-то сразу ослабел и в нем послышалась уже просьба — не приказ.

— Слышу, княже, — отозвался Ратислав, оторвав взгляд от стола и посмотрев убитому горем господину в глаза. Сделаю все, что смогу.

— Сделай, Ратьша, сделай… — Великий князь перешел почти на шепот — видно последняя вспышка отняла у него и так невеликие силы. После этого он замолк, прикрыв в изнеможении глаза.

— Так вот, — поняв, что Юрий Иногоревич больше ничего не скажет, снова начал Будимир, — прорываться будешь не просто так, людством, а пустишь впереди скотину — быков да коров. И погонишь их прямо на татарские ворота. Думаю, навалившись, они должны будут их сломать. Гланое не дать скотине разбежаться до того. Хотя, это вряд ли: сразу за Подольскими вратами улица начинается — сплошь заборы по бокам — не разобрали их татары, так что и разбежаться-то ей особо некуда.

— Сколько там в Межградии той скотины? — спросил Ратислав.

— Много. Хватит для задуманного. Только надо ее правильно согнать — впереди быки, потом коровы.

— А с людьми что? Кто со мной пойдет?

— Все твои люди. Ну и те, кого сумеем наконь посадить — все какая-то защита для баб и детей, что с вами вырвутся. Еще смерды бездоспешные, от коих на стенах большого толку нет, горожане, что решат спасаться там на воле.

— А ты, княже? — обратился Ратислав, к так и сидящему с прикрытыми глазами Юрию Ингоревичу. — Ты идешь со мной?

Князь приоткрыл глаза, глянул куда-то сквозь Ратшу, ответил чуть слышно:

— Нет, воевода. Я остаюсь. Лягу рядом с женой, дочерьми, невесткой. С рязанцами уже мертвыми и пока живыми. Но ты должен спасти Андрея, — голос его потвердел, стал громче. — Помни об этом…

— Успеют ли выйти из города все, кто хочет? — спросил Ратислав уже у Будимира. — Сколько таких?

— Кто ж о том знает? — пожал плечами тысяцкий. — Людей по граду разослал, чтобы обсказать всем о том, что задумали. А сколько решит спытать судьбу — кто знает? Много, мыслю, таких, кто все еще надеется на стены…

— Ладно, сломаем ворота татарские. Пока они хватятся, наверное большая часть успеет перейти Оку. Там в лесах, конечно, татарам догнать нас будет не просто, но по следам все равно могут найти. В Заочье-то куда людству податься?

— Я дам проводников, — ответил Будимир. — Есть там в Заочье схроны, укроетесь. Те, кому повезет от татар оторваться. Больше сказать тебе нечего, воевода…

Глава 29

Подготовились к прорыву далеко за полночь. Пока набрали людей, годных к конному бою, пока подобрали для них коней, объясняли, что предстоит и что нужно будет делать, оповестили всех, собравшихся в Среднем граде и Кроме, время прошло немало. Когда конные пастухи, набранные из смердов, укрывшихся за городскими стенами, начали сгонять к Подольским воротам, назначенным для прорыва, крупную рогатую скотину, коей набралось изрядно, в стены Среднего града полетели первые камни из уже собранных татарами пороков, а не слишком глубокий ров, отделяющий его от Столичного града, был почти на половину засыпан, оставшимися в живых пригнанными сюда невольниками.

Рассвет пока даже не брезжил. Поднявшийся студеный ветер сдувал с откосов лощины, в которой сгрудилась ревущая, озябшая, некормленая скотина, поземку из искрящихся под кровавым светом факелов льдистых снежинок. Снежинки садились, не тая, на шкуры животных, покрывая их белыми попонами, выбеливали плащи и доспехи приготовившихся к прорыву воинов, сермягу смердов.

Наконец все было готово. Ревущие быки и коровы, встревоженно мыча, топтались у ворот, с тысячу человек из горожан и смердов, решивших попробовать вырваться из обреченного города столпились в лощине Межградья, навьюченные мешками с самым необходимым, многие с малыми детьми на руках. У Ратьши глядя на них, защемило сердце — скольким суждено добраться до заокских убежищ? Может вообще никому?

Он тряхнул головой, отгоняя черные мысли, оглядел конных воинов, с которыми предстояло прорываться. Таких набралось три с половиной сотни без малого. Из них три десятка его сакмогонов, полусотня монахов-воинов под предводительством Прозора, остальные набраны с бору по сосенке. А в личной свите Ратислава, кроме его меченош опять появились княжич Андрей с оставшимся в живых ближником Воеславом и хан Гунчак, решивший, если суждено умирать, то умереть на просторе, за стенами душного для него города.

Проводить идущих на прорыв подъехал сам Юрий Ингоревич с остатками своей свиты. Обнял сына, долго смотрел ему в глаза, сказал что-то тихо-тихо, выпустил из объятий, сгорбившись, подволакивая правую ногу, подошел к Ратьше, обнял и его, шепнул:

— Сохрани сына…

Оттолкнул, заковылял к коню, отстранив, кинувшихся помогать, сам забрался в седло, осмотрел все Межградие, махнул рукой: мол, начинайте, и погнал коня к воротам, ведущим в Кром. Оттуда из высокой угловой башни, обращенной к Оке, он собирался посмотреть, как пойдут дела у Ратислава.

Конные пастухи вооружились факелами и начали теснить скотину ближе к воротам, подпаливая ей бока бьющимся под ветром пламенем. Быки и коровы встревоженно заревели, выпуская пар из глоток в морозный воздух, сбились в тесную кучу, наперли на воротины. Засовы были заранее выдвинуты. Створки со скрипом выгнулись наружу, но не открылись — мешал наметенный снаружи, прихваченный морозом снег. Пастухи заголосили, засвистели, замолотили факелами по хребтам безвинной скотины. Быки и коровы шарахнулись от огня, начали вставать на дыбы, налезая друг на друга, рев оглушал. Воротины снова пронзительно заскрипели и начали расходится в стороны, открывая узкий пока проход.

В эту узкую щель полезли обезумевшие от огня и дикой давки, поставленные первыми, быки. Самый мощный из них, обдирая бока и раздвигая ворота по ширине своей необъятной туши, протиснулся наружу, победно взревел и, задрав хвост, дикими скачками понесся по огороженной забором улице прямо на колья татарской городни. Следом полезли разом еще двое, расширив проход для остальных. Дальше — больше. Обезумевшая, разъяренная скотина поперла сплошным потоком, распахнув ворота настежь, вырвавшись на свободу, заполнила всю ширину улицы от забора до забора, понеслась под горку, набирая ход. Следом за ней визжа, улюлюкая и размахивая факелами, понеслись пастухи. До татарской городни выскочивший первым бык добрался за десяток ударов сердца, встал перед ней удивленно пялясь в возникшее препятствие. Мгновение спустя, на него налетели, не успевшие притормозить на скользкой бревенчатой вымостке, бегущие следом еще два быка. Все трое с глухим стуком ударились тушами в бревна частокола, заставив тот вздрогнуть.

И тут до городни добралось все стадо. Еще один мощный удар по кольям, заставивший их затрещать и прогнуться в сторону реки. Задние напирали на передних, упершихся в препятствие. Коровы и быки, оказавшиеся в середине, под невыносимым напором вставали на дыбы, подминали под себя передних, лезли вперед по их телам, безжалостно топча раздвоенными копытами, оскальзывались, падали, тут же попадая под копыта, быков и коров, прущих следом. У городни образовалась куча-мала в три четыре слоя из бьющихся тел животных. По ней с победным ревом ломанулся вверх громадный бык, проваливаясь ногами между тушами и поскальзываясь, добрался до гребня городни, прыгнул, целясь перескочить через нее, но неудачно — повис, напоровшись брюхом на заостренные колья, отчаянно мыча. Содрогаясь от боли, он, все же, сумел почти перевалиться на ту сторону. Видимо, это стало последней каплей: колья затрещали и целый участок изгороди, не вкопанный в землю, чтобы можно было отодвинуть ее для приступа, с грохотом рухнул, подняв облако снежной пыли. Остался ли под упавшей городней кто-то из татар видно не было, но, скорее всего, вряд ли — надо было быть сумасшедшим, чтобы не отбежать от того места, в которое ломилось взбесившееся стадо.

— Все! Пора! — Ратислав вскинул вверх копье, взмахнул еловцом, закрепленным под его наконечником, наклонил в сторону ворот и дал шпоры Буяну. Застоявшийся жеребец с места скакнул вперед и понесся следом за вырвавшейся из города скотиной. Ратьша услышал за спиной грохот кованых копыт лошадей, топот ног кинувшихся следом мирных жителей. Буян разогнался, несясь под горку. В месте рухнувшей городни пришлось его придержать — жеребец мог поломать ноги о колья, споткнуться о туши затоптанных животных. Те коровы и быки, которые уцелели умчались далеко вперед. Кто-то из них даже выскочил на лед Оки и теперь поскальзывался на нем, падал, поднимался и снова падал. Да, тут нужны подковы.

Слева и справа в Ратьшу полетели редкие, пока еще, стрелы. Он прикрылся щитом, повернул скакуна направо, решительно направил его вдоль уцелевшей городни. В темноте разглядел нескольких татарских стрелков, тянущих луки, пригнулся — с такого расстояния ни один доспех стрелу не удержит. Стрелы свистнули поверх головы — татары по привычке целили во всадника, жалея красавца-коня. Шпоры в бока. Жеребец яростно всхрапнул и в один прыжок достиг врагов. Копьем сверху вниз в лицо одному, второму. Двое уцелевших порскнули в стороны, вытаскивая набегу кривые мечи из ножен. Догнал одного, вонзил острие копья в неприкрытую доспехом спину. Второй успел скрыться в темноте.

Его догнали Первуша с Годеней, Андрей со своим оставшимся меченошей и Гунчак. Первуша и Годеня обогнули буяна с двух сторон, исчезли в темноте. Послышались вскрики, лязг железа, хрипы умирающих. На подмогу меченошам ускакал Гунчак. Рванулся туда же княжич, но Ратьша придержал его коня за повод, прикрикнул:

— Помни приказ отца! Ты должен выжить!

Андрей бешено сверкнул глазами, но послушался — остался рядом с Ратиславом. Остался с ними и Воеслав — последний княжичев меченоша.

Ратьша оглянулся. Налево от пролома во тьму, которую только чуть рассеивали редкие факелы, пристроенные по гребню частокола, устремлялись рязанские всадники. Оттуда слышался шум боя. Видимо татар в той стороне оказалось гораздо больше, чем здесь, справа.

Раздался топот ног, и скоро через брешь в изгороди побежали смерды и горожане, отставшие от конных воинов. Часть ратьшиных всадников — сотни полторы, как и было уговорено заранее, проехав немного вперед, остановились неподалеку от пролома на самом берегу Оки у кромки льда. Эти во главе с ним Ратиславом должны были двигаться впереди бегущей толпы, чтобы расчистить дорогу для прохода на левый берег Оки — там имелись, пусть и небольшие татарские станы. Из темноты вынырнули ратьшины меченоши с Гунчаком.

— Одесно сажен на сто чисто, — крикнул Годеня. — Кто был, того побили.

Ратислав кивнул и погнал Буяна к отряду, собравшемуся на берегу реки, обогнул его справа, не замедляя бега коня, выскочил на лед. Шипы новых, этой ночью прибитых подков, надежно впивались в скользкую поверхность. За ним на реку вынеслись и его присные. Ратьша махнул еловцом в сторону противоположного берега и дал жеребцу шпоры. Позади по льду звонко зацокали сотни лошадиных копыт. Идя крупной рысью, быстро обогнали запыхавшихся смердов.

Те растянулись длинной змеей больше ста саженей в длину. Первыми бежали самые здоровые мужики. Все они были вооружены. Кто чем: плотницкими топорами, вилами, косами, кто-то просто дубинами. Сразу за ними легко скользили по льду подростки. У этих тоже имелось в руках что-то, могущее при большом желании, сойти за оружие. Дальше двигались бабы с малыми детьми. Были среди них и мужики, несущие на руках совсем младней, да не по одному. Последними, сильно отстав, шкандыбали старики и старухи. Кому-то из них помогали молодые, но таких имелось совсем немного — большинство стариков, должно, прогнали своих, мол, добежим, так ладно, ан, нет, так нечего из-за нас вам, кому еще жить да жить, пропадать.

Ратьша и его люди понеслись к темнеющему впереди левому берегу Оки, сбиваясь в плотный строй, готовясь к сшибке. Начало светать — восточная часть неба посерела, гася звезды, предвещая скорый восход солнца. Лед Оки с белыми снежными переметами отражал нарождающийся свет. Развиднелось. Вот и берег, низкий, густо заросший ивой и ветлой. Левее мерцало несколько огоньков — полу погасшие костры татарского стана в полтора десятка шатров. Оттуда доносились встревоженные крики людей и ржание коней. Удалось-таки застать степняков врасплох, слава богам! Слева к полутора сотням рязанцев, догнав, присоединился отряд в сотню всадников, тех, которые отгоняли татар от места прорыва из города. Еще полусотня должна была идти позади беглецов — горожан и смердов, прикрывая их от возможного преследования.

Основная опасность, как считал Ратислав и те, кто готовил прорыв, исходила от татар, расположившихся за Окой. Хоть и было их не слишком много, но всяко больше трех с половиной сотен всадников Ратьши. Одна надежда — не успеют собраться для удара. Надо же оседлать коней, облачиться в доспех, собраться в кучу… Вроде, так и выходило — вот он берег. Здесь нет татарских станов. Так получилось не случайно — это место высмотрели, пока было светло и целились в темноте на взгорочек рядом с ним и на высокую сосну на макушке того взгорочка.

У самого берега Ратислав придержал Буяна, ткнул копьем вправо. Половина его людей, как и было оговорено заранее, отделилась и погнала коней в указанную сторону, прикрывать беглецов оттуда. Сам Ратьша со второй половиной будет охранять их здесь, слева. Оглянулся. Идущие впереди вооруженные мужики были совсем близко. Уже не бежали — выдохлись. Теперь они шли спорым шагом, выдыхая пар из запаленных глоток. Более легкие на ногу подростки норовили обогнать, но загонялись мужиками обратно в задние ряды — мало ли, что может ждать на этом, ставшим враждебным, берегу.

Быстро миновав плоскую песчаную полосу, сейчас засыпанную плотным, но неглубоким снегом, мужики вломились в заросли ивы, прорубая топорами удобный проход для идущих следом баб и стариков. Кто-то из них остался здесь, ожидая отставших, остальные пошли дальше, целясь на темнеющую неподалеку опушку матерого леса. Шустрые подростки последовали за ними, оживленно перекликаясь и даже посмеиваясь. Видно решили, что основная опасность уже миновала. Да нет, ребятишки, все еще только начинается…

Ратислав с полутора сотнями всадников следил за беглецами, не забывая посматривать в сторону ближнего татарского стана. Конечно, он послал туда двоих дозорных — предупредят, ежели что, но тут лучше и самому присмотреть за этим делом.

Из предутренних сумерек показались первые женщины, самые здоровые, идущие почти налегке — только котомки за плечами. Но тоже запыхались — идут небыстро. Эти, не задерживаясь, последовали в проход, прорубленный в зарослях мужиками. Бабы, нагруженные детьми и скарбом, отстали еще больше. Лица раскраснелись, лоснятся от пота, дышат запалено, но стараются, торопятся. Растянулись сильно. Быстрее, быстрее! Пока татары окончательно не очухались, мысленно подогнал их Ратьша. Дойдя до берега, многие женщины останавливались, сбрасывали на снег поклажу, пытаясь отдышаться. На таких оставшиеся у прохода мужики покрикивали, заставляли двигаться дальше.

Татары нагрянули, когда последние бабы перебирались со льда реки на берег, а стариков еще не было даже видно во все еще не рассеявшейся темноте. По заснеженному берегу, глухо стуча копытами, прискакали двое дозорных, посланных в сторону татарского стана.

— Татары идут! — крикнул один, еще издалека. — Сотни две-две с половиной. Конные!

Ну, с двумя сотнями справимся, подумал Ратьша, отдавая приказ перестраиваться для копейного удара. Он рассудил, что в густых сумерках татары вовремя не заметят несущихся на них рязанцев и не успеют уклониться от сшибки. Ждать, когда татары подойдут, не стал — двинул своих людей им навстречу. Пока шагом. Татары, со слов дозорных, шли узкой полосой берега, лишенной растительности. На лед выезжать опасались — некованые лошади могли поскользнуться, поломать ноги. Это хорошо, деваться им будет некуда — слева лед реки, справа сплошные заросли ветлы и ивы, конным сквозь них продраться почти невозможно.

Впереди в сумерках на фоне белого снега появилось что-то большое, темное, движущееся навстречу. Вот они, татары! До них саженей двести. Пора брать разгон. Ратислав вскинул копье вверх, покачал из стороны в сторону, привлекая внимание воинов, наклонил копье вперед, взял его в боевое положение, перекинул щит из-за спины, вздел его на руку и пустил Буяна рысью. С боков к нему тут же плотно пристроились Первуша и Годеня. Копья нацелены вперед, тоже прикрылись щитами. Позади Княжич, его меченоша, Гунчак и еще трое-четверо воинов образуют второй ряд строя. В третьем ряду всадников восемь-десять, потом двенадцать-четырнадцать. И, наверное, все, шире не встанешь — берег не позволяет. Дальше идут ряды не больше чем по пятнадцать человек.

До татар меньше сотни саженей. Они уже, конечно, заметили русских, идущих им навстречу. Передние сбились в кучу, кто-то даже выехал на лед. Одна лошадь поскользнулась, грохнулась на бок. Всадник успел ловко соскочить, но тоже оскользнулся, шлепнувшись рядом со своим скакуном. Поднялся на ноги, начал дергать повод, злобно ругаясь.

Пора! Ратислав дал жеребцу шпоры. Буян рванул вперед. В ушах засвистел морозный ветер. От тяжелого топота копыт дрогнул заснеженный берег. Темная куча вражеских всадников рывком приблизилась. Где-то из середины татарского отряда раздался протяжный рев трубы. Те перестали пятить коней, подравняли ряды, начали разгонятся навстречу. Поздновато спохватились. Да и доспех у них, вроде, должен быть легкий. Могли бы разлетелись бы в стороны, засыпали стрелами, но здесь деваться им некуда. Однако не побежали — бьют встреч. Храбрецы! Чернобог их забери!

Пятьдесят саженей, тридцать, десять…

— Гха! — выдохнул-выплюнул в лица врагов боевой клич Ратьша, насаживая на копье летевшего ему навстречу татарина.

Древко рвануло в сторону. Удержал, сумел вырвать рожон из проносящегося мимо, еще державшегося в седле врага, вывернув руку в локте. Но взять копе в боевое положение уже не успел — Буян столкнулся грудь в грудь с лошадью следующего степняка, взвился на дыбы, молотя ее коваными копытами по голове и шее. Досталось и всаднику. Ратислав, согнув ноги в коленях, прижался к шее своего скакуна. Миг и вражеский воин вместе с конем рухнул на снег. Буян опустился на все четыре ноги и тут же на него и Ратьшу наперла целая куча татар. Лошади у них оказались не мелкие, да и доспех не так плох, как думалось Ратиславу, потому опрокинуть сразу врага у рязанцев не получилось. Началась рубка на равных. Почти. Все же оружие у русских было чуть получше. И, все равно, были бы эти полторы сотни, что сейчас под рукой у воеводы его испытанными сакмогонами, долго бы татарва не продержалось. А сейчас, набранные с бору по сосенке, без привычки биться вместе…

И все же рязанцы ломили, помня, что за их спинами мирный люд, у которого вся надежда на то, что их защитят, дадут уйти от страшного врага в лесную дебрь. Татары тоже пятиться и разбегаться не желали. Да и особо некуда им было бежать — справа лед, слева непроходимые заросли. Клин, которым двигались рязанцы, затупился — из задних рядов в ряд первый выдвинулись всадники. Теперь бились во всю ширину свободной прибрежной полосы. Ратислав бросил копье — тесно стало, не развернуться с ним, рубился мечом. Первуша с Годеней по бокам, сомкнулись с ним колено к колену. Правее Годени — княжич со своим меченошей, дальше, выкрикивая ругательства по-половецки, машет саблей Гунчак. Пока все живы и даже, вроде, не поранены. Потихоньку даже движутся вперед, но только за счет выбывших из строя татар.

Такой бой может продолжаться долго, лихорадочно думал Ратьша. А времени нет — скоро сюда подтянутся другие татарские отряды, зажмут, порубят. И от этих не оторваться — не дадут, повиснут на хвосте, задержат. Опять-таки за это время до них доберутся припоздавшие пока враги. Надо как-то успеть разобраться с вот этими храбрецами.

Он опять мысленно выругался. Потом его осенило. А чего они бьют татарам в лоб? Это те, на своих некованых лошадях боятся выезжать на лед, а им-то на подкованных чего бояться? Тоже, конечно, можно грохнуться, но тут надо, что б сильно не повезло.

Для задуманного, нужно выйти из схватки. Ратислав натянул узду жеребца. Буян гневно захрипел, но послушался — сбавил напор. Годеня с Первушей поняли своего боярина — тоже придержали коней. Годеня перехватил узду коня княжича Андрея. Поняв, что требуется, с другой стороны княжича придержал Воеслав. Вышел из боя и Гунчак. Их обтекли воины из задних рядов, жаждущие добраться до ненавистного врага и рьяно заработали мечами.

Ратьша пробился к левому краю своего отряда, добрался до реки, выехал на лед. Его свита последовала за ним. Вошедшего в раж Андрея, придерживали Годеня и Воеслав. Тот ругался на них последними словами, которых княжичу и знать-то, вроде, было не положено. Ругался громко, перекрикивая шум боя. Ратислав легкой рысью проехал по льду в хвост отряда, вывел оттуда на лед десятков семь всадников, двинулся в голову к месту схватки, забирая левее. Когда они поравнялись с вытянувшимся змеей татарским отрядом, до него оказалось саженей сто. Татары никак не реагировали на появление правее себя каких-то всадников. Может, не видели? Вряд ли — почти совсем рассвело, только морозная дымка, поднимающаяся со льда, не давала, должно, толком их рассмотреть. А, может, решили клятые, что это к ним подмога подошла? Ну, им же хуже.

Ратьша построил воинов в один ряд. Нацелив их в правый бок татарского отряда. Плотно поставил, колено к колену. Поскольку в схватке они пока не участвовали, у всех имелись копья.

— Вперед, — приказал он, пристраиваясь со своими ближниками на левом краю строя и погнал Буяна вперед.

Пошли сразу вскачь — до татар расстояние небольшое. Те, наконец, поняли, что приближаются к ним вовсе не их соплеменники и засуетились, разворачивая коней навстречу, выставляя копья, прикрываясь щитами. Десятка полтора даже рискнули выехать на лед и погнать коней навстречу. Кончилось скачка для этих удальцов не слишком хорошо: половина коней, поскользнувшись, грянулась на лед, оставшихся смяли и опрокинули несущиеся в атаку рязанцы.

Удар в бок татарскому отряду получился славный: набравшие разгон, идущие плотным строем, пусть даже и в один ряд, русские смяли стоявших на месте вражьих всадников на всем протяжении удара. Справа поднажали рязанцы, наступающие по берегу и степняки не выдержали. Те, кто уцелел, начали разворачивать коней, подставляя спины кинувшимся в погоню русским. Ратислав не зря встал слева атакующего строя. Теперь он оказался в первых рядах преследователей. Дав воинам отвести душу в рубке бегущих, саженей через триста Ратьша начал придерживать Буяна, подняв десницу вверх, заставляя и несущихся за ним воинов замедлять шаг своих скакунов. Те послушались — помнили, что основная их задача, это защита беглецов.

Остановились, развернули коней, двинулись рысью к тому месту на берегу, где должны были прорубаться сквозь прибрежные заросли рязанские беглецы. Пока ехали внимательно поглядывали по сторонам — не видно ли новых татарских отрядов. Но пока все было тихо. Похоже, прорыв оказался для врага полной неожиданностью.

Рассвело окончательно, но на смену ночной темноте пришел густой туман, севший на протяжение всего речного русла. Захватил он и Заокский берег. Темнели сквозь молочную мглу крепостные стены Рязани на высоком правом берегу, да поднимались столбы дыма от пожаров в Столичном городе. Оттуда все еще были слышны страшные звуки продолжавшейся до сих пор резни. Ратьша скрипнул зубами, сдерживаясь, чтобы не погнать своих людей на помощь. Бесполезно — со стороны реки крутой берег с затворенными воротами. Обойти и ударить справа, от Южных ворот, там, где в город прорвались татары? Не дадут — не все они кинулись в город, кто-то остался караулить снаружи, остановят и порубят-постреляют малую горстку его воинов. Опять же, есть приказ Великого князя: спасти наследника и порученных его защите беглецов. Этим помочь пока можно…

Добрались до места в зарослях, куда все еще продолжали втягиваться последние, уже едва бредущие, старики, Ратислав остановил отряд. Здесь уже гарцевали всадники, посланные вправо от места прорыва, над которыми Начальствовал Прозор. Увидев воеводу, он неспехом подъехал, доложился:

— С нашей стороны саженей на триста никого. Только брошенный стан на десяток шатров. Видно, спужались нас татары, подумали большой силой идем, ушли. Но я дозорных там оставил, упредят, ежели что. И со стороны реки дозоры выслал.

— Хорошо, — одобрил действия старого воина Ратьша.

Наконец, бредущие самыми последними поддерживающие друг друга, старик со старухой скрылись в зарослях. Мужики, караулившие у прорубленного прохода, замахали руками ратьшиным воинам. Ратислав еще раз огляделся. Не туман — туманище, в десяти шагах ничего не видно. Прислушался. Только шум из разоряемого стольного града глухо доносится сквозь белую мглу.

— Пошли, — приказал негромко.

Первым в прорубленный проход пошел отряд Прозора. Лошади ступали осторожно, выбирая место для шага — мужики рубили кустарник не под корень, осталось много пней-торчей. Двигаться можно было не больше, чем двум всадникам в ряд. Медленно, медленно! В любой момент могут подоспеть новые татарские отряды! Но и гнать коней нельзя — поломают ноги плохо будет. Ратьша со своими свитскими выехал на лед, чтобы слушать округу. Еще и туман звуки глушит! Но, ничего — во все три стороны посланы дозорные, упредят.

Отряд Прозора наконец втянулся в проход. В заросли пошли люди из отряда Ратислава. Так же нестерпимо медленно. Успело пройти около половины, когда справа послышался топот лошадиных копыт. Из тумана вылетели двое дозорных, несущихся по прибрежной полосе.

— Татары! Много! — выкрикнул один из них, осаживая коня возле Ратьши. — Идут по берегу!

— Сколько их? — стараясь говорить спокойно, спросил Ратислав.

— Туман, — уже тише ответил дозорный. — Не видно ничего толком. Но по топоту лошадей должно, несколько сотен.

— Далеко идут? — спросил еще, тщась хоть что-то услышать в глухой туманной мгле.

— С полверсты. Может, чуть больше.

Ратьша глянул на медленно втягивающихся в заросли всадников. Понял — не успеют. Не меньше полусотни останется. Да надо еще хоть немного времени оторваться от преследователей. Хотя бы дойти до матерого леса. Этой полусотней придется жертвовать. Он подозвал Дарко, единственного уцелевшего сотника из сакмогонов, начальствующего над сотней, начавшей заходить в заросли. Коротко обсказал, что ему предстоит. Лицо Дарко построжело, сделалось отрешенным. Он кивнул, понял, мол. Подъехал к своим людям, начал отдавать приказы. Полусотня рязанских всадников под его водительством отделилась от своих соратников, поскакала вправо по берегу и быстро исчезла в тумане. Скоро оттуда раздались приглушенные белой кисеей крики и ржание коней. Оставшиеся рязанцы уже почти все втянулись в проход.

— Пошли и мы, — сказал Ратислав и направил Буяна к прибрежным зарослям.

— Мы что, бросим наших здесь? — догнав Ратьшу, задыхаясь от возмущения, спросил княжич.

— Иногда приходится жертвовать малым, чтобы спасти остальных, — Ратислав ответил спокойно, почти равнодушно — надо было сбить запал Андрея. Но, похоже, он этим только подлил масла в огонь.

— Ну уж нет! — воскликнул княжич. — Так нельзя! Воин не может бросить товарища в беде!

Он развернул своего жеребца вправо, откуда доносились звуки начавшегося сражения и пустил его вскачь, быстро скрывшись в тумане. Никто из свиты не успел и пальцем шевельнуть, так быстро все случилось. Чуть помедлив за своим господином поскакал Воеслав. Ратьша выругался и понесся следом. За ним последовали Первуша и Годеня, а потом и Гунчак.

Копыта Буяна глухо стучали по покрытой снегом прибрежной полосе. Ратислав гнал жеребца, пытаясь рассмотреть впереди в белесой мгле сбежавшего княжича, продолжая ругаться про себя. Саженей через двести скачки Ратша заметил, что туман заметно поредел и наконец-то разглядел скачущих впереди Андрея и Воеслава. Разглядел даже чуть подальше воинов посланной прикрывать отход полусотни.

На этот раз ударить русским в копья татары не позволили. То ли заметили их заранее, то ли выслали вперед разведку, которая их упредила о приближении рязанцев. Так или иначе, но прямого столкновения не произошло. Татары растянулись по береговой полосе и метали в русских стрелы, отходя вспять, не позволяя к себе приближаться. Запас стрел у рязанцев был полным, и они бойко отвечали. Вот только татар было намного больше (на сколько больше — не понять, туман, хоть и поредевший, продолжал скрывать большинство из них), и стрел на полусотню сыпалось густо. То один, то другой воин выпадал из седла, взвивались на дыбы раненые кони, издавая неистовое ржание. Ратиславу сразу стало понятно, что долго его люди не продержатся.

Княжич Андрей въехал в ряды полусотни, придержал коня, выхватил лук из налучья и начал одну за другой слать стрелы в маячивших в туманной дымке татар. Здесь его наконец-то догнал Воеслав, схватил княжичева коня за повод, начал что-то горячо говорить. Андрей повернулся к нему, прикрикнул. Меченоша отпустил повод, пожал плечами, достал лук и тоже вступил в перестрелку. Вокруг Ратьши засвистели стрелы. Пусть. Он подъехал к Андрею, потянулся рукой к поводу его жеребца.

— Не смей, воевода! — в голосе княжича было нечто такое, что Ратислав понял — тот не даст увести себя из сражения, как телка на веревочке, вынет меч, рубанет.

Ратьша выругался в голос и тоже потянулся за луком. Чуть погодя к ним присоединились оба его меченоши и Гунчак. Стрелы со свистом рассекали воздух, Ратислав с помощью колен заставлял Буяна гарцевать вправо-влево, совершать скачки вперед, пятиться назад, сбивая врагам прицел. Опытные воины делали то же самое, неопытные почти не двигались и быстро выбывали из строя. Плохо знал этот прием и княжич. Жеребец его стоял, как вкопанный. Целиться так, конечно, было проще, но и проще было поймать вражескую стрелу. Ко всему, на Андрее надето красное корзно и татарские стрелки старались попасть в первую очередь в него. Вот одна стрела скользнула по его шлему, не пробив, вторая ударила в нагрудник. Тоже не пробила, слава богам. Воеслав встал впереди своего господина, пытаясь хоть как-то прикрыть того своим телом. Княжич закричал на него — мешаешь стрелять, объехал меченошу справа, опять подставляясь под татарские стрелы.

А рязанцы продолжали выпадать из седел. Оставшиеся без всадников кони, уносились куда-то по льду Оки, подальше от смертельно жалящих железных ос. Падали и татары. Но тех было много и поток стрел ничуть не ослабевал. На каждую рязанскую стрелу летело в ответ не меньше десятка. Скоро в седлах осталось не более двадцати рязанцев. Получил стрелу в плечо Годеня, застряла в бедре стрела у Воеслава. Годеню Ратислав отослал. Тот послушался — все равно стрелять теперь не мог, да и врубке толку от него много не будет. Воеслав уезжать отказался, остался и продолжать прикрывать княжича.

Русские уже не пытались напирать на врага, наоборот, стали потихоньку пятится. Вскоре можно было ждать от татар добивающего копейного удара. Нужно уходить, спасать княжича — он уйдет с поля боя только вместе со всеми, да и время они, все же выиграли. Можно уходить. Нужно… Ратислав поднялся на стременах, собираясь дать приказ на отход и тут заметил, что Андрей вскрикнул и покачнулся в седле. К нему тут же, спрыгнув с седла и прихрамывая на раненую ногу, кинулся Воеслав, поддержать. Погнал к Андрею Буяна и Ратьша.

— Что с княжичем? — крикнул он Воеславу.

— Стрела в грудь, — сцепив зубы, ответил меченоша.

— Бросай его к себе через седло! Уходи!

— Я сам, — выпрямился, поникший, державшийся за древко стрелы, пробившей нагрудник и вошедшей ему в правую сторону груди, Андрей. Лицо княжича смертельно побледнело, нижняя губа закушена, но голос, как и прежде упрямый.

— Езжайте! — махнув рукой назад, зло выдохнул Ратислав.

Теперь нужно было держаться еще какое-то время, чтобы Воеслав и княжич успели доехать до просеки и уйти по ней к лесу. Быстро ехать Андрей не сможет. Два всадника скрылись в белесой дымке где-то позади. А татарские стрелы продолжали лететь. Ратислав уже перестал считать, сколько из них угодили в него и Буяна. К счастью расстояние до татар оказалось достаточно большим и доспех пока стрелы держал.

Татары напирали. Приходилось пятиться быстрее. Когда рязанцев осталось чуть больше десятка, враги начали сбиваться в кучу. Понятно — сейчас ударят в копья.

— Уходим! — крикнул Ратислав, вздернул Буяна на дыбы, развернул его на задних ногах и погнал вспять, перекидывая на ходу щит за спину.

Сразу за ним скакал Первуша, правее — Гунчак. Уцелел степной разбойник. Ну да лучный бой для него привычен — знает все приемы. Чуть поотстав от их тройки, по прибрежной полосе неслись его оставшиеся в живых воины, то и дело поворачивающиеся назад, чтобы послать в преследователей очередную стрелу. Вроде бы среди них и Дарко. Жив парень! Молодец! Но вот княжич… Сердце Ратьши сжалось. И этого не уберег! Да что же это за проклятье висит над ним! Дорогие ему люди, надеющиеся на его защиту, гибнут. Андрей, конечно не больно-то на эту защиту надеялся — лез на рожон. Да и не умер еще! Жив! Может не так и страшна рана — сам же поехал, не упал.

Вот и просека в кустарнике. Добрались. Княжича с меченошей не видно — должно, ушли уже через нее. Вот только… Только не получится быстро проехать через просеку — частокол острых пеньков не даст. Идти коням придется шагом, выбирая место, куда поставить копыто. Татары догонят, побьют стелами почти в упор. Им для того и заезжать на просеку не надо будет.

Все это сообразил и Дарко.

— Уходи, боярин! — крикнул он, разворачивая коня навстречу преследователям. — Уходи! Мы их подержим чуток!

Вместе со своим сотником повернули коней и оставшиеся в живых воины. Ратислав не колебался — погнал Буяна в просеку, понимал, не сделай он этого, жертва Дарко будет напрасной. Буян пробирался через заросли. Следом осторожно ступали кони Первуши и Гунчака. А в горле у Ратислава разбухал колючий ком, который невозможно было проглотить.

Они догнали рязанских беглецов уже в лесу верстах в трех от берега. Татары преследовать не стали. Почему? Кто знает… Побоялись лесной дебри, которую степняки всегда недолюбливали? Может быть… Да и чего им гнаться за жалкой кучкой беглецов, с которых и взять-то нечего, когда совсем рядом уже почти взятый на копье богатейший город, где можно набрать добычи, потешиться с захваченными русскими красавицами, порадовать душу убийством?

Проводники довели их до убежища уже к полудню. Землянки оказались заброшенными — давно их не подновляли, надобности не было. Ну да народу много — жилье быстро привели в порядок. Кто-то из городской знати взял на себя все хозяйственные хлопоты. Уцелевший Прозор вернулся со своими воинами — замести следы прошедшего множества людей. А Ратьша с Первушей и деревенской ведуньей занялись раной княжича Андрея. Рана была плохая — татарская стрела перебила правую ключицу, пробила грудь, задев легкое (как сказала ведунья) и застряла в правой лопатке. Жало ее приподняло бугорком кожу на спине.

— Резать надо, — пробурчала старуха, осмотрев раненого. — По-другому наконечник не вытащить.

Вытаскивали стрелу вечером — медлить было нельзя. Княжича держали четверо здоровенных мужиков. Ведунья дала ему испить какого-то настоя для облегчения боли, но, когда она, сделав надрез на коже, начала ковыряться в лопаточной кости, Андрей страшно закричал и попытался вырваться из цепких рук. Не дали. Старуха обнажила наконечник, срезала его с древка после чего вытащила стрелу из груди. К этому времени раненый потерял сознание. Из ран на груди и спине обильно текла кровь. Ведунья посыпала их порошком из каких-то истолченных кореньев, зажала чистым полотном и стала что-то шептать. Вскоре кровь унялась. Старуха наложила повязку, выпрямилась, сказала:

— Плохая рана. Вряд ли выживет парень.

Ратислав с трудом сдержался, чтобы не ударить ее. Он завел руки за спину, до боли сцепил пальцы, сказал почти спокойно:

— Будешь дневать и ночевать с княжичем. Его смерть будет твоей смертью.

Ведунья глянула на него неожиданно молодыми глазами, усмехнулась краем рта. Ответила.

— Моя смерть не в твоей власти, боярин. Так же, как и жизнь этого мальчишки не в моей власти — она кивнула на лежащего в беспамятстве Андрея. — На все воля богов.

— И все же… — с угрозой повторил Ратьша.

Старуха пожала плечами, мол, сделаю, что могу.

Смерть все же оказалась сильнее жизни. Или и впрямь проклятие довлело над Ратиславом… Княжич умер ровно через седьмицу. От горячки. Почти все это время Ратьша провел у его ложа, помогая ведунье ухаживать за раненым. Когда Андрей испустил последний вздох, осунувшийся, бледный Ратислав вышел из землянки, подхватил пригоршню снега, растер лицо, приходя в себя. Огляделся. Вокруг землянки собралась толпа народа. Люди с надеждой смотрели на боярина. Тот покачал головой, махнул рукой и побрел в сторону близких деревьев. Его догнал Первуша. Заботливо накинул на плечи полушубок. Тот остановился, посмотрел на своего меченошу невидящим взглядом, прошептал:

— Почему?

Потом уже громче:

— Почему так, Первуша?

И уже закричал, подняв лицо к небу:

— Почему!!!

Эпилог

Всю ту седьмицу, которую Ратислав провел у смертного ложа княжича Андрея, в лесной схрон, в котором спасались беглецы не приходило ни каких вестей из внешнего мира. Прозор, взявший на себя начало над воинами, пока воевода занимался княжичем, запретил кому-либо покидать тайное место, чтобы не навести на него татар. Через неделю до убежища добралось двое беженцев, чудом спасшихся из погибшей Рязани. Они и рассказали, чем закончилась осада.

Штурм Среднего города начался утром после той ночи в которую из Рязани вырвались беженцы. Защитники продержались на стенах только до полудня — мало осталось тех, кто был способен держать оружие. Озверевшие враги прорвались за стены и устроили побоище. Во время него погиб Великий князь Юрий Ингваревич вместе со своими ближниками. Говорят, князь сражался до последнего.

Обезумевшие от ужаса люди: бабы, дети, старики кинулись в Кром — крепость последней надежды. Места за стенами было совсем мало — большую часть свободного пространства в Кроме занимали склады для припаса. Народ заполнил всю внутренность крепости, едва могли присесть, не мешая друг другу.

Начало над обороной принял последний из оставшихся в живых князей — Кир Михайлович Пронский. Положение осажденных оказалось поистине отчаянным — страшная скученность, почти полное отсутствие мужчин, способных держать оружие…

Но татары не торопились с последним натиском. Видно, тоже выдохлись. Опять же, подтащить пороки на удобное для разрушения стен расстояние, оказалось не просто: с одной из трех сторон крепость защищал Окский откос, со второй широкий овраг, с третьей Межградие. Стены и три башни Крома были мощны и высоки…

Татары предложили осажденным сдаться. И Кир Михайлович согласился. На что надеялся пронский князь? Кто знает. Может, просто иссяк в нем боевой дух? А, может, надеялся, что, все же, пощадят татары безвинных женщин и детей? Зря надеялся. Татары, как только открылись ворота, накинулись на рязанцев, как волки на стадо овец. И уж распотешились!

Потеха эта продолжалась три дня. После нее не осталось никого живого, только истерзанные тела на окровавленном снегу. Кира Михайловича до поры оставили в живых и ему пришлось смотреть на кровавую потеху.

На его счастье до конца досмотреть не дали — повезли в его вотчину — к Пронску, который, как оказалось, все еще держался, благодаря своей недоступности для метательных монгольских машин. Татары вывели плененного князя к городским воротам и, вызвав на стену его молодую жену, предложили сдать город, или они, мол, порубят в куски мужа у нее на глазах. Ежели жители сдадутся, то их пощадят. Кир Михайлович пытался кричать, чтобы осажденные ни в коем случае не слушали татар, но жена, которая любила супруга больше жизни, уговорила воеводу и других начальных людей сдать город.

И опять несчастный пронский князь смотрел, как режут татары русских. На этот раз пришлось досмотреть до конца. В конце сам Батый изнасиловал на его глазах жену, после чего ближний нукер вспорол ей живот по обычаю…

На Рязанскую землю спустилась тьма… И тьма эта обещала пойти дальше, поглощая другие земли Руси.

Content

Николай Баранов
Время умирать. Рязань, год 1237

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог