Ирина Богатырёва

Говорит Москва

1

Юбилей Компания праздновала в башне «Федерация», в ресторане Sky View.

Небо оттуда и правда было видно много. Неба и облаков.

Был апрель; холодно, сыро, грязно. Москва лежала под ногами Башни блестящая, голая, и была в своей весенней наготе отвратительна. Браслеты улиц, тройное ожерелье транспортных колец, провисшие бусы реки, отсвечивающие мрачным чёрным золотом, неимоверно дорогая современная косметика и бижутерия, – весь этот глянец существовали только затем, чтобы прикрыть дряблое старушечье тело, многовековые морщины и отвлечь от тяжёлого смрада, исходящего из давно беззубого рта.

Беззубого не значит не опасного. Эта ведьма и так поедала людей сотнями. Как в том анекдоте: без зубов, но засасывает насмерть.

Артём ухмыльнулся. Ему доставляло удовольствие думать о ней так. Старая шлюха, дорвавшаяся до денег, плечевая девка, выскочившая замуж за миллиардера. Тварь.

Он стоял у огромного панорамного окна, заменявшего ресторану стену, смотрел в неоновый вечер города под ногами, катал в горле злобу, а на языке – обжигающий яд виски Jack Daniels. В баре были ещё коктейли, но коктейлей он не уважал. Коктейль – это обманка: пьёшь мягкий, сладенький ликёрчик, а на утро башка болит и отрыжка с дешёвой водки. Нет, это не для нас. Артём смаковал виски маленькими глотка́ми, раскатывая каждый грамм алкоголя во рту. Чтобы напиться, нужен не объём, а концентрация в слюне. Можно окосеть и с напёрстка, если знать как. Артём знал, химию в школе учил на отлично.

Корпоратив тридцатого апреля – это лучшая шутка, на которую была Компания способна. Перед майскими, так сказать, подарок. Готовились целый месяц. Девки чистили перья, маникюр-педикюр-солярий. Теперь ходили, как куклы. Не узнать никого, пока с глазами не встретишься – ни Леночку из коммерческого, ни Аню из четвёртого – чем они занимаются там, в четвёртом? а, дизайн-проект, точно, – ни Свету из восьмого. Даже Наталью не узнал. Наталью, с которой три года за соседней перегородкой. Каждое утро привет-привет, кофе в двенадцать, сэндвич в полчетвёртого. Ни грамма секса в глазах. Автомат для ответственных заданий. А тут глянешь – а-ба, откуда что берётся?

Мужики тоже выглядели ничего. Да и сам вроде. Рубашку вот купил новую. Синюю, просто синюю. А отвалил три косаря. Продавщица распевала, как она ему идёт. «Цвет к глазам, вот прямо к глазам!» Каким глазам, они у Артёма серые. Ну да не суть. «Она вам удачу принесёт, я вангую», – закончила продавщица, относя рубашку на кассу. И подмигнула, как будто на свидание набивалась. Да ну её к чёрту. Рубашка как рубашка. Нужна была – ну, и вот.

Праздновали хорошо, ребята из отдела кадров знали своё дело, на все корпоративы всегда нанимались интересные развлекухи, тут жаловаться не на что. Игры и конкурсы для поднятия корпоративного духа. Сегодня ударили по психологии: тренинг «Составь свой день» и «Заведи знакомство за две минуты». Артём имел успех, к нему очередь выстроилась из дам со всех отделов. Может, и правда, рубашка такая зачётная?

У него даже настроение тогда ещё было нормуль. Да что и говорить: он вообще ничего дурного не ожидал. Сладко ел, в меру пил. Напиться ещё не хотелось. Флиртовал со всеми так, что Ярик стал смотреть с нескрываемой завистью. Ну, сам дурак, притащился на корпоратив со своей бабой. Симпотной, ничего не скажешь, но кто же лезет в цветник со своим букетом?

В общем, всё было лампово и крафтово, так что Артём уже думал, с кем замутить, чтобы без последствий, как вдруг дошло до дела – объявления перспектив и достижений. А заодно и повышений. Была у Компании такая фишка: важные назначения объявлялись прилюдно, на общих празднованиях, так сказать, для поднятия корпоративного духа. Другими словами, для создания здоровой конкуренции в коллективе.

И вот тут для Артёма праздник кончился. Повышений было много, но все по мелочи. И в других отдела. Потому что как его, проектировщика, белую кость, мозговое вещество Компании может волновать какая-то тётка из снабжения, с которой он век не столкнётся? Да никак. Дела ему нет до этой тётки, до бухгалтерии, до связи с общественностью и тэпэ. Их отдел центровой. Это от них все зависят, а не наоборот.

Но когда дело дошло до последнего назначения, его накрыло. Алексей Бодренков, новый человек на должности директора проектного отдела. Куда девался при этом предыдущий, как-то умалчивалось.

Рухнули аплодисменты. Алексей стоял в бризе оваций и принимал их, как должное, с лёгким поклоном. О повышении заранее знал, сука.

Поздравляла его лично Генералиха. Генерального, разумеется, на корпоративе не было. Впрочем, его вообще никогда нигде не было, он и в Компании, и в России появлялся редко. Только под документами стоял его вензель, да висел портрет у кабинета дирекции – если бы не он, Артём и не знал бы, как Генеральный выглядит. Зато везде и всегда была Генералиха, его тёлка. Ну, тёлка не тёлка, вообще-то она совладелица, а уж кто Генеральному – бог разберёт, но слухи, конечно, ходили. Как и о том, какую роль на самом деле играет в Компании Генеральный, а какую – она.

Высокая, сухопарая, холёная. Привлекательная, но что-то в ней было такое, что если не отталкивало сразу, то заставляло держаться подальше. Опасная. Да, правильное слово: и она сама, и вся её красота была опасной, это видно даже издали. А рядом Артём никогда с ней не оказывался. Хотя хотел. На самом деле, хотел, даже не признаваясь себе. Всё то, что гибелью грозит, для сердца смертного таит – ну, и тэдэ, и тэпэ.

Пожала Алёхе руку и вручила подарок от Компании – какие-то там часы. Впрочем, Артём этого уже не видел. Он вообще в первый момент как будто отключился, ничего не видел и не соображал. И дело не в зависти. Зависть – полдела. Генералиха для того всё это прилюдно и делает, чтобы зависть в людях разжигать, понятно и ежу. А дело именно в Алёхе. Будь кто другой, Артём и не заметил бы. Но сейчас, как когда-то, хотелось встать и застрелиться.

Или застрелить Бодренкова.

Потому что Артём знал Алёху разве что немного меньше, чем самого себя. Нет, они не были друзьями – упас господи! – не учились в одном классе и не дрались из-за одной девчонки. Единственное, что их объединяло – оба всю жизнь старательно держались подальше друг от друга, а их постоянно сталкивало на жизненных поворотах. Они выросли в одном городе, жили на одной площадке, причём семье Бодренкова досталась трёхкомнатная квартира, а семье Артёма – однокомнатная, и всё потому, что у Алёши родители были с завода, а Артёмова мамка работала учительницей младших классов. Но при этом они-то считали, что имеют прав на эту трёшку куда как больше – дом построили в прямом смысле на их костях. Точнее, на костях их предков – под стройку срывали кладбище пригородной деревеньки, где мамкины и Тёмкины прадеды лежали поколениями, ровными слоями.

Артёмка тогда был мал и ничего не понимали, конечно, а мамка сглотнула поругание семейных могил, потому что сил её не было уже – так хотелось в город. Ей к тому моменту крепко надоела деревянная родовая пятистенка, печка, удобства во дворе и баня за две улицы у ручья, – весь этот пасторальный быт, в котором она выросла, в котором выросли её родители и где приходилось растить Артёма. Она вернулась из областного центра, где успела поучиться в педухе и залететь, но также пожить в общаге с нормальным туалетом и кухней и теперь больше всего на свете хотела обратно в город. Поэтому когда город пришёл к ним сам, когда он начал пожирать их деревеньку с кладбища, мамка молчала: она была счастлива. Тёплый туалет стоил посмертного спокойствия её предков.

И всё-таки она рассчитывала на компенсацию. По крайней мере, в виде большой квартиры. Когда же они втроём с бабушкой заехали в однушку, а напротив в трёшке уже обживались Бодренковы, неизвестно откуда взявшиеся, но точно никогда в их деревне не бывавшие, – смысл этой несправедливости понял даже маленький Артём. Понял и возненавидел маленького Алёшу как злейшего врага, на всю жизнь.

Это была подстава номер раз.

Учились они в параллельных классах, причём оба хорошо, так что учителя соревновались, чей отличник отличнее – Шумилов или Бодренков. Шумилову лучше давались точные и естественные, Бодренкову – гуманитарные предметы. По математике шли ноздря в ноздрю. Вместе ездили на олимпиады, впрочем, не проходя дальше городского уровня. Вместе ходили на факультативы. При этом не общались, даже делали вид, что не знают, как друг друга зовут.

Впервые Артём пожал Алёше руку, когда им вручали медали. Артём до последнего ждал золота, шёл на линейку, в полной уверенности, предвкушении и тэпэ. Могла подвести только литература, это был единственный предмет, где четвёрки шли вровень с пятёрками, но Артём верил, что Мариванна на его стороне.

Он ошибся – медаль досталось Бодренкову. Это была подстава номер два.

О том, что виновата была не Мариванна, а само проведение, Артём узнал только через десять лет: на город выделили всего три медали, и отдать две в одну школу было никак нельзя. Директриса выбрала всегдашнего везунчика – Бодренкова. А тогда, на сцене, он этого всего не знал, и ему хотелось одного – слезть оттуда и умереть.

Или убить Бодренкова.

Директриса, конечно, всё поняла, нельзя было не понять. Поэтому, вручив им дипломы и медали, не отпустила со сцены. Стала расписывать, какие они оба умненькие и талантливые, и как школе повезло с такими учениками, и как они похожи, поэтому не мешало бы им, наконец, стать друзьями. И так выразительно посмотрела на обоих, что деваться было некуда: пришлось протянуть и пожать руку Бодренкову, подавляя приступ тошноты.

На выпускную попойку он не пошёл. Вернулся домой и лёг спать, хоть так надеясь заглушить чувство безумной обиды на мир.

Долго думал, куда податься после школы, и в итоге уехал в областной центр и поступил на архитектурный. Отыскивая в списке свою фамилию, ни капли не удивился, увидев в соседней группе зачисленным Бодренкова – в семнадцать лет Артём был фаталист.

Однако после окончания они, наконец, расстались, и Артём выдохнул. Пошёл в аспирантуру, оказалось, что он не практик, ему интересна теория, работа с новой формой и материалом. Бодренков же канул сразу после выпуска. Это было странно, первое время Артём с напряжением ожидал, откуда он выплывет, но Алёша не появлялся.

И Артёму удалось о нём забыть, как о детском заболевании. Он защитил диссер о принципах адаптивности архитектуры городской среды и даже по привычке оставался в универе заниматься исследованиями ещё несколько лет после защиты, хотя уже чувствовал, что жажда знаний покидает его. Вокруг творилась другая жизнь, она кипела, она не стояла на месте, а он как будто жил за прозрачной стеной своей чистой формы и городской среды. Однако эта жизнь требовала бабла, а Артём, проектируя невероятные башни из стекла, невесомые при своём исполинском размере и как будто парящие в воздухе, в свои двадцать восемь продолжал жить с мамкой на тех же тридцати пяти метрах, полученных в восемьдесят седьмом. И хотя у Артёма никогда не было проблем с деньгами, он умел крутиться, подвизаясь на массе проектов, делал шабашки и халтуры, не брезговал любыми подработками, он вдруг стал понимать, что чистой теорией много не добьётся.

Например, квартиру в центре не купит. Да и не в центре тоже.

И тогда он решил всё бросить и уехать. Уехать туда, где деньги гребут лопатой.

Уехать в Москву.

Собственно, сделать это было несложно, сделать это можно было бы и раньше. Однокурсник, тот самый Ярик, звал его не первый год. Сам он уехал сразу, как только закончил, и уже работал в Компании. Компания – гензастройщик в Москве, строили много, это обещало быть надолго, если не навсегда, люди Компании были нужны. Кандидаты наук с такой специализацией, как у Артёма, тем более. Его взяли почти без собеседования. Стартовые, хорошая зарплата, соцпакет, все дела. Снял квартиру на окраине, чтобы подешевле, хотя уже через год задолбался – на дорогу уходил час в одну сторону.

Вообще через год его многое задолбало, да и в принципе к жизни в Москве удавалось привыкнуть с трудом. Казалось бы, просто город, как все, а вот нет. Но работа была, работа его устраивала. Он ещё не строил башен и воздушных замков, занимался халтурой, вроде благоустройства дворовых территорий в ЦАО, но перспектива карьерного роста была, и Артём уговаривал себя потерпеть. А там его заметят, и будут тебе дворцы и замки, и всё начнётся, всё сложится. Он уже присматривал себе район под ипотеку.

Как тут в Компании появился Бодренков. И это была подстава номер три.

Точнее, вполне возможно, что он был здесь давно, просто Артём с ним не встречался. Но вдруг что-то случилось, и он стал слышать знакомую фамилию на летучках и в кабинетах, на этажах, в разговорах коллег. Он не верил своим ушам и гнал нехорошее предчувствие.

Но оно оправдалось.

Он встретил Бодренкова на совещании глав отделов. Сам Артём в то время только занял эту должность. Это был прорыв, его первое достижение, он ждал этого три года. Он взялся за работу как тигр, как барс. И на Бодренкова решил не обращать внимание. Тем более что тот был больше не конкурент – компаньон. Он возглавил новый отдел, созданный специально под него. Гуманитарий взял в Алёше верх, и теперь он продвигал в Компании передовые идеи – городская антропология на службе у проектировщиков, создание антропофильной среды, все дела. Их отдел состоял из молодых людей, которые на фоне архитекторов и проектировщиков, да даже на фоне менеджеров отдела пиара выглядели как глянцевые маргиналы – окладистые бороды, растянутые свитера, футболки с дебильными принтами. Они не сидели в офисе, они выезжали на пленэр и занимались работой в поле. Картографировали естественное перемещение населения по местности – как протаптываются дорожки от метро к подъезду, почему по левой стороне улицы никто не ходит, а по правой – все и всегда (спойлер – сплошной забор на левой стороне делает её непривлекательной, человек избегает простреливаемых пространств, надо сделать забор резным или хотя бы раскрасить его, объявить районный конкурс на лучшее оформление, чтобы привлечь молодых талантов и создать хорошее отношение к застройщику среди населения, а если ещё вписать между забором и тротуаром пару клумб и малых архитектурных форм, вообще станет любимым местом тусовок подростков и прогулок молодых пар). Мы строим для людей, а не для зданий, – выдавал Бодренков свою любимую супер-революционную идею, и романтичные дамы из бухгалтерии хлопали ему ещё тогда. Артём скрипел зубами, на банальности у него была аллергия, но ничего поделать он не мог: почему-то их отдел считался ретроградным, мечтающим залить окружающее в бетон и асфальт. И хотя Артём знал, видел каждый день, как реальная застройка не зависит ни от их проектов, ни от работы отдела Алёши, что всё решает Генеральный, а он решает, исходя из соображений собственного кошелька, и соотносит только с кошельком заказчика, – идеи Бодренкова обеспечивали Компании флагманский курс в городском строительстве, плюс сто к общему уровню кармы, прогрессивный имидж, позитивные постики в соцсетях, где счастливые мамаши с колясками бродили по зелёным лужайкам на фоне города будущего из стекла и бетона. Тот факт, что всё это останется только на картинке, мало кого смущал. Что в домах из стекла и бетона будут те же коробки с тонкими стенами, так что мамаши не будут спать по ночам от ора соседских младенцев, не волновало никого. Артём вспоминал запах побелки в однушке, куда они с мамкой заселились, когда ему было пять, – вечный запах нового жилья, несущий надежды и разочарования, и в антропологию как в спасение не верил.

Зато в неё верили все отделы, все этажи, все служащие Компании от уборщицы до Генерального. Ну и он сам, разумеется. Вместе со своей тёлкой. Иначе с чего бы такое назначение. Назначение Бодренкова исполнительным значило только одно – курс на показуху, яркие фоточки, искусственные газоны и воткнутые в них деревья, которые засохнут будущей весной. Курс на то, чтобы сделать всё ещё более пластиковым, чем оно должно быть. В принципе, на это Артёму было плевать, он не собирался здесь жить, он хотел заработать и вернуться, устроиться дома или хотя бы в Ёбурге, но теперь, вот прямо сейчас, на этом корпоративе, гоняя виски во рту и глядя на то, как под ногами развалилась Москва, он спинным мозгом чуял, что сделать это так просто не удастся. Если раньше он верил, что надо просто потерпеть и всё изменится, будет повышения, будут тучи бабла, то теперь, после назначения Бодренкова, пришло осознание: нет, не будет. За три года он добился начотдела, и дальше перспектив не открывалось. Он не нужен Компании, не нужен городу, не нужен этому месту. Москва его не принимала. Она его не хотела. Она хотела Бодренкова, который сумел пустить ей пыль в глаза, а Артём что-то делал не так.

Похоже, химия уже брала своё: Артём напивался. Иначе откуда бы такие мысли. Он посмотрел на пустую стопку в руках, представил, как потащится домой через весь город – съёмную хату он начал называть домом только полгода назад, до этого говорил «на квартиру», и такая перемена внутреннего нейминга ему не нравилась, ничего хорошего она не предвещала. Но не суть. Он посмотрел в стакан и подумал, что сможет высосать ещё один, ну, два прежде, чем станет срубаться или решит сплясать на столе.

От этой мысли стало весело. Вместе с Бодренковым, непременно, только с ним. Хотя нет, чего это вдруг – с Генералихой, с этой мутной мегерой, которой непонятно даже, сколько лет. Сколько Артём её видел, определить не мог – то она казалась ровесницей, чуть за тридцатник, то выглядела молодой шалавой, то вдруг мерещилась старухой около шестидесяти. Но сколько бы там ни было, сплясать с ней было бы зашибись. Интересно, его жизнь после этого переменилась бы? Базара нет, вопрос только: в какую сторону.

От этой мысли стало кайфово, в жилах побежало жгучее, куражистое, и, похихикивая, Артём качнулся, чтобы двинуть к бару – как вдруг из-за плеча появилось горлышко Jack Daniels и пахнущая ядом медовая струя сама упала в стакан.

– Ты ведь это пьёшь, я не ошиблась?

Он обернулся – и сразу вместо жгучего по жилам ударило льдом.

Это была она – тёлка Генерального.

Вообще-то, он знал, как её зовут – Надежда. Надежда Георгиевна Победоносцева, ни много ни мало. Но никогда он ещё не называл её так. Просто потому что ни разу не доводилось с ней разговаривать.

Интересно, как её зовёт Генеральный? Наденькой?

Лёд из жил не уходил. От того ли, что думал о ней только что, от этого совпадения, но он чувствовал противный сквозняк в области сердца, как будто секунду назад сплетничал о ней с кем-то, и его за этим застукали. Он принялся судорожно вспоминать, что именно думал, насколько это было грязно. Вроде, ничего такого, голой её не представлял. Но тут же оборвал себя: она смотрела с такой улыбкой, как будто он был прозрачен, и все его мысли она могла читать.

– Ты рот-то закрой, простынешь, – сказала, усмехнувшись, и отпила из собственного стакана. В нём было что-то другое, не виски. Что-то жёлтое. Сок? – Не ожидал?

– Ну… как бы… Нет. А должен был?

– Не знаю. Мне показалось, ты не будешь против. Познакомиться, так сказать, поближе.

Она сказала это, понизив голос, и его снова пробило холодом. Она как будто намекала на что-то, или это он считывал, а она – правда она имела это в виду или нет? С чего бы вдруг.

Она обернулась к окну, а к нему в профиль. Артём продолжал пялиться, совершенно не соображая, насколько это прилично. Странное раздвоение вдруг повело сознание: стало казаться, что они и правда знакомы. Давно. Где-то в другой, параллельной реальности. Не просто, а близко знакомы. Что-то между ними было. Не секс, нет, но что-то другое – долгие задушевные разговоры, дружба, услуга такая, о которой нельзя забыть. От этого странного чувства всё вокруг как будто подёрнулось зыбкой и поплыло.

– Да нет, я, собственно, не против. Я вообще только за. Просто… Ну, как бы это… не ожидал… что сейчас…

Это последнее, слетевшее с языка «сейчас» ужалило его так, что он поспешил отвернуться и тоже уставился в окно. Оно выпало из той реальности. Оно звучало как пароль, как знак, который могут понять только двое. Он как будто говорил, что не ждал её именно сейчас, при всех. Потом, позже – да. Но не сейчас.

Хотя это была полная ерунда. Он её вообще не ждал, не мог ждать, зачем, с чего бы вдруг.

– Хороший вид, правда? – сказала она негромко, снова отпивая из своего стакана, и Артём опять похолодел – ему показалось, она намекала, она хотела сказать: пойдём отсюда, тут скучно, я хочу побыть с тобой.

Хотя они такого не сказала. Да и не могла сказать.

– Да, ничего так… Если высоты не бояться.

– Ну, ты же не боишься, – усмехнулась она. Не то спросила, не то подбодрила его: ну же, давай! Ты же не боишься – меня?

Да чёрт, что же такого он только что думал о ней стыдного?

Про возраст, точно.

Он скосил глаза, чтобы больше не пялиться на неё в упор, бросил взгляд как бы невзначай. Он никогда ещё не видел её так близко. И сейчас, с расстояния вытянутой руки, в неясном свете снизу, из города, её возраст был так же неопределим, как всегда.

Высокая, сухопарая. Нельзя сказать, что красивая. Скорее, вылизанная и стильная. Богатая баба, которая не жалеет на себя бабла. Ей может быть с равным успехом сколько угодно. Разве что не двадцать, на двадцать она себя не ведёт. Сколько угодно от тридцати до семидесяти. Да, именно так. Лицо вытянутое, скулы резкие, нос большой, прямой, благородный. Кожа не свежая, но и не дряблая. Не висит, без морщин, но видно, какого это строит труда. Косметики мало или она такая, что не разглядишь. Волосы крашеные, да, нарочито в такой ядовито-чёрный, чуть не с синим отливом, чтобы сомнений не оставалось – это напоказ. Цвет воронова крыла. Ногти тоже чёрные, с блеском. Всегда думал, что так красятся только подростки, а вот нет же – взрослая, спелая тётка.

Вот, спелая, самое то слово. Губы цвета вишни. Зелёные глаза – линзы? Да нет, просто зелёные. Золото на шее, в ушах и на тонких, нервных пальцах. Она тёмная, ей идёт. Как цыганке. Но нет, она не цыганка. Просто ведьма. Вот да, ещё точное слово. Ко всему этому образу, чёрным ногтям и волосами точнее не придумаешь. Просится ей в руки стеклянный шар с дымом и подпись: «Потомственная колдунья, отворот, приворот, заговор на деньги…»

Может, она этим Генерального и взяла?

Улыбка скользнула по её губам, и Артёма опять обожгло. Читает, она его просто читает. Отвёл глаза, уставился вниз, на Москву.

– Что не пьёшь?

– Спасибо. Я уже.

– А мне показалось, что ты хочешь.

Нет, надо держаться. Всё это бред. Она ничего не имела в виду.

Или имела?

– Почему вы так решили?

– Ну, как тебе сказать. Некоторые вещи можно прочесть по глазам.

Она усмехнулась. Артём сделал над собой усилие, чтобы не усмехнуться вместе с ней. Не посмотреть на неё. Не подумать ничего лишнего.

Просто опрокинул в себя виски.

Она посмотрела с одобрением.

– Надо же. А мне показалось, ты с одной рюмкой так и простоишь весь вечер.

– Уже простоял.

Налила ему ещё.

В зале зашумели, они обернулись. Организованная часть корпоратива давно завершилась, фуршет тоже, и в ресторане творилось броуновское движение постепенно напивавшихся людей. Кто-то общался. Кто-то танцевал. Коллектив антропологического отдела, наконец, собрался, чтобы поздравить Бодренкова. Произносили тосты и кричали. Хлопали. Зачем-то лопнули воздушный шарик у него над головой. Бодренков стоял довольный и уже пьяный.

– Завидуешь? – спросила она, и Артём уже привычно вздрогнул. Пора бы успокоиться. Пора выдохнуть и перестать трястись. Все виски по рукам разолью. – А ты не завидуй. Глупо. Алёшка прыткий, он сразу понял, куда ветер дует. А ты просто ещё нет. Поймёшь – и у тебя будет всё. Даже больше.

Нет, он уже не холодел, не обмирал от её тихого голоса. Он слушал, и мир двоился. Её голос принадлежал другой реальности, и часть мозга вполне понимала это, она жила там же, знала всё и даже больше. А другая часть слышала смех и крики в зале ресторана, пьяные предложения качать Бодренкова, утопить его в шампанском, напомнить ему о друзьях, – и уже не отказывалась улавливать скрытый смысл в её словах. Она хотела его улавливать.

– Я не думал, что вы что-то вообще знаете про меня.

– А зря. Я всё про всех знаю. Потому что вы мне все нужны.

– Да ладно! – Хотелось заржать ей в лицо, но его хватило только на то, чтобы нервно усмехнуться. – И что же вам от нас нужно?

– Всё, – ответила она спокойно и холодно. – Ваш талант, – она начала загибать тонкие пальцы с чёрными ногтями. – Ваше время. Ваши жизни, в конце концов. Но ты же понимаешь, что я дам вам больше, – сказала, разжав кулак, и посмотрела прямо в глаза. – Я дам то, что ты не получишь нигде. И речь не о деньгах. Речь о реализации. Ты можешь задумать что угодно и осуществить здесь, только здесь и больше нигде. Ты можешь сказать, что ты хочешь, и быть услышанным. Ты можешь не бояться. Не бояться так, как дома. Ты же понимаешь, о чём я говорю?

Артём понимал. Да, он понимал. Он не хотел, он был бы рад с этим не соглашаться. Но он понимал. Сам не раз уже думал об этом – особенно в те моменты откровения, когда остро чувствовал, что никуда и никогда уже отсюда не уедет. Не сможет. Москва – как игла. И за четыре года он крепко на неё подсел.

– Но почему Бодренков? – В нём снова плеснуло гадкое, жалкое. – Вы разве не понимаете, что он предлагает? Он же убивает город, все его благие идеи – это показуха! Он открывает возможность, как сделать проще. Не лучше – а проще. Не сохранить, а убрать, не построить, а разрушить. Не жить, а развлекаться. И сказать потом: так хотят люди.

– Он не виноват. Он, правда, хочет, как лучше. Есть другие люди и другие силы. Которые так же получают всё, о чём они мечтали. В свою очередь и ты сможешь стать таким человеком.

– Да? И… – Он сбился. Сглотнул. В горле было сухо, а в груди – холодно. Совсем холодно. Сил нет. Выпить, что ли? Он посмотрел на стакан в её руке. Нет, не поможет. – Ну, и что я должен делать? – выдал, наконец, с усилием.

Она рассмеялась. Так искренне и весело, как будто он выкатил ей свежий анекдот. Смех молодой, кстати. Ровесница? Ага, как же. Высокомерие – как у тётки за полтос. Эдакая матрона.

– Ну, знаешь ли, дорогой, в такие игры я не играю. Понимать – это значит понимать. А тебе всё скажи, покажи да дай попробовать.

– Ну и дай, – сказал вдруг Артём и впервые посмотрел ей тоже прямо, в глаза. Не сказал, а выплюнул, само сорвалось. Но испугался – и тут же припечатал уже сознательно, чтобы некуда было бежать: – Дай попробовать.

Страх ухнул только потом. Так бывает, когда прыгнешь с вышки – страх накрывает, уже в воде, и это даже и не страх, это азарт, кураж – всё-таки сделал, взял – и сделал. Прыгнул. Сказал.

И уже не пожалеешь об этом.

Она ответила на его взгляд спокойно, без тени смущения. Потом картинно изогнула красивую чёрную бровь.

– Хм, вот, значит, ты как.

И отвернулась к окну.

Артём тоже отвернулся, рефлекторно повторяя за ней движения. Его колотило. Её спокойствие действовало на нервы. Хотелось орать. Хотелось, чтобы на него орали. Дали по роже, послали к чёрту. Хотелось действия, драмы, а не этой трещины между двумя реальностями, полусмыслами и намёками.

Но она просто смотрела вниз, на весеннюю, мокрую Москву, и ему тоже ничего не оставалось, как смотреть, ничего не видя.

Но только вдруг зрение его подёрнулось, расфокусировалось – и он увидел зме́я. Золотого извивающегося змея, древнего ящера с драгоценной чешуей. Он охватил город кольцами, он скалил зубастую морду, хвост выгнул на восток, а головой смотрел на запад. Он был вечен и непобедим. Георгий только придавил его, но не поверг. По сути, змей обманул его. Победа была мнимой.

Змей стерёг город.

– Ты меня ненавидишь, – сказала она вдруг очень тихо и, как показалось Артёму, печально. Очень просто – и печально. Как констатацию факта.

Но слишком тихо. Он мог ослышаться: меня? Она точно сказала: меня?

– Кого? – переспросил на всякий случай.

– Москву, – она кинула в окно. – Вы все её ненавидите. Едете сюда, думаете, тут мёдом намазано. Деньги лопатой. А тут всё то же. Те же люди, те же беды. Только больше. Хуже. Образ рая рушится. И за это вы все мстите городу, который вас приютил.

– Как это – приютил? – Артём фыркнул. – Как это, если… – Но осёкся. Потому что придётся объяснять – долго, нудно, больно. А не хотелось. Ничего уже не хотелось.

Он почувствовал скуку.

– Да так, – она пожала плечами, как будто ничего не заметила. – Работу нашёл? Нашёл. Жильё есть? Есть. А всё остальное, дорогой, – прости, но это только ваши фантазии. Несовпадение ожидания с реальностью. Никто же не думает, когда едет, про два часа на дорогу до работы. В одну сторону. Про стоимость аренды. Про цены на продукты, парковки, квартплату. Про толпы в метро. Вообще про метро. Про серое небо. Про сны о доме, о квартире, где вырос. Про это всё – никто из вас не думает. Вы едете за счастьем. Вы оцениваете его в денежном эквиваленте. И выставляете счёт. Вы ждёте полной оплаты. А когда оказывается, что вы забыли учесть собственные расходы – время, здоровье, нервы, молодость – вы чувствуете себя обманутыми. И начинаете её ненавидеть. А она не виновата. Она вас не ждала. Она делает всё, что может.

Артём слушал и сжимал стакан. Он хотел ответить, он знал, что и как ответить, он мог бы ответь ей на каждое слово – но он заставлял себя молчать и терпеть. Молчать, копить и терпеть.

И заговорить только тогда, когда она закончит.

– Вы, москвичи, знаете, конечно, как надо город любить, – начал он, уже не сдерживая накопившейся желчи. – Вам виднее. Хотя ничего-то вы не знаете. Жизни нихрена не знаете. У вас проблем никогда не бывало. Детства втроём с матерью и бабкой в однушке, 35 квардратных метров. А бабка обезножила и последние десять лет жизни под себя ходила. Вы не знаете, что такое – мотаться в областной центр, чтобы перед новым учебным годом ботинки себе купить. Вы сугробов не видели никогда в полный рост и не знаете, как это – если зимой нет тепла и горячей воды. Живёте, как у Христа за пазухой. Вся страна на вас горбатится, а вы только морду воротите, когда к вам едут: «Ах, понаехали!» А эти люди сюда работать едут, пахать, как никто из вас не умеет! Так что не вам от нас нос воротить. А я, если хочешь знать, не хуже тебя город знаю. И хочу его поменять! Я хочу видеть Москву живой и настоящей. Понимаешь – настоящей, а не пластиковой куклой, как этот… как эти все хотят… ваши… которые…

Он сбился и замолчал. Что-то болезненно сжалось в нём – нет, уже не зависть, а та самая обида, которую он носил в себе, обида на Бодренкова за город, за весь город. И пульсировало одно болезненное чувство, которое жило в нём последнее время, сложное, странное, и наиболее близкое слово к нему было – забота.

Да, он хотел заботиться, хотел защищать, помогать. Когда смотрел на генеральный план в офисе, именно этим чувством сжимало сердце. Он видел потенциал, какого не было нигде, кладезь в этих просторах, в глубине истории и разбросе зелёных пятен лесов и парков, в изгибе реки, в подземной жизни метро, во всем этом, если понять, если вчувствоваться, если полюбить, в конце концов, позволить себе полюбить её, а ей – себя…

Чёрт, расклеился. Он разом ухнул всё содержимое стакана, сморщился, пережидая, пока обожжённый пищевод расслабится, и закрутил головой – куда бы деть стакан. Некуда. Поставил на пол, под ноги. Выпрямился, перевёл дух. Выглядело всё это комично, он и сам понимал, но было плевать. Алкоголь уже не брал, предел достигнут. Или его так всё это задело, что не брал. А ведь он не хотел распаляться. Приказывал себе не распаляться, но не сдержался. И только замолчав, спохватился и понял, что поздно. Посмотрел на неё с вызовом – ну и пусть, будь что будет, чего ему перед ней лебезить!

Он ждал, что она плюнет на него сейчас, пошлёт куда подальше, развернётся на каблуках и уйдёт. Но она слушала молча и чуть заметно улыбалась. Без высокомерия. Без издёвки. А как-то просто. Только смотрела с удивлением, приподняв бровь.

Нет, не девочка. Конечно, не девочка. Девочки так не глядят. И не ровесница даже. Лет сорок пять – пятьдесят.

А лучше всё-таки напиваться из напёрстка. Желудок скрутило. Химия – такая химия. Чью-то мать.

– Ты где живёшь? – спросила она, всматриваясь в него так, будто хотела угадать по лицу.

– В Вешняках, – буркнул Артём. – А что?

– Старый Гай?

– Нет. Молдагуловой.

Она кивнула, как будто это что-то могло ей говорить.

Артём озлился.

– Знаете, что ли?

– Знаю, – сказала она спокойно.

Артём почувствовал, как злость закипает в нём. Знает она. Да ничего она не знает!

– Чего там знать? Дыра. Воняет. Дешево. Восток.

– Восток. – Она опять кивнула.

– Хочешь сказать, ты тоже там живёшь? – выдавил он, и сам не понял, как кувыркнулся на ты. Плевать. Ему на всё уже было плевать – что она подумает, что с ним дальше будет.

Она медленно покачала головой. Конечно, ещё бы она жила там. Такие люди в таких местах не живут.

– А где? На Рублёвке?

Она усмехнулась.

– В центре?

Промолчала. Она выглядела задумчивой. Смотрела перед собой, и он, подавляя раздражение, тоже перевёл взгляд за стекло, вперился в чёрный, озарённый огнями город. И понял, куда она смотрела: перед ними что-то происходило. В темноте город простирался вперёд, вниз и вверх, на всю ширину и высоту панорамных окон. Он светился, двигался, он жил, как будто бы переливался кольцами золотой змей, опоясывающий его. И чем больше Артём смотрел, тем страннее всё это выглядело.

Ему вдруг показалось, что перед ними интерактивная карта. Пропала перспектива, пропал масштаб, то одни, то другие части вдруг становились ближе и больше, как будто их выделяла и приближала невидимая рука. Или взгляд.

Её взгляд.

Он вдруг узнал то, что наплывало на него – чёрные деревья парка Кусково, холодным оловом блестящие пруды, аллеи, спящий дом усадьбы. Не хватало только виселиц, кто-то рассказывал ему про виселицы, которые увидел будущий декабрист Волконский, гостя у Шереметьева – но нет, виселиц в этой картине не было. Да и она сама уже сдвинулась, поехала, поменялась, и он узнал собственную улицу, где жил, свой дом, магазин «Пятёрочка» и остановку. Даже алкашей, которые регулярно отирались там – три маленькие, чёрные фигуры качались в мутном свете из стеклянных дверей магазина.

А ведь я ей номера дома не называл. Нет, точно не называл.

Пора сворачивать оглобли, пора драть когти, пока не поздно.

Или поздно?

Всё уже закрутилось, как будто пролистывали атлас, и потом медленно, как в 3D проекте, выползли вперёд центральные улицы и переулки. Мясницкая, залитая огнями, Тургеневская площадь, Чистые пруды. Тоже блестят чёрным, с отливом. Холодная, грязная вода. Люди ходят по берегам. Светятся окна ресторанов. Разноцветные фонари выхватывают дорожки, графику голых ещё деревьев.

Холодная, поздняя весна.

– Когда-то здесь, в переулке, стоял дом, – начала она медленно, неживым голосом, как будто бы из глубокого транса. – Небольшой, двухэтажный. А рядом – большой, каменный. До революции там были меблированные комнаты, а этот, маленький, дом хозяина – небогатая дворянская семья. После революции собственность конфисковали, семью разметало, от неё осталась только одна дочь, младшая, ровесница века, да её муж. Их уплотнили, дом переделали, сделали там коммунальные квартиры, а сверху достроили мансарду, деревянную, страшную, совсем в другом стиле. Поселили их в ней. Там выросла мама. Там родилась я. Но я ничего оттуда не помню, всё только с маминых слов – коридор, большую кухню, у каждой хозяйки – свой стол и своя комфорка на плите. Плита – не плита: печка, дрова. Газа не было. Не дай бог оставить суп – что-нибудь подбросят гадкое, несъедобное. Когда бабушка готовила, маму сажали возле печки, и отходить было нельзя. Она читала книжки, прочла так всего Пушкина, Гоголя, Бальзака. За трубой, в воздуховоде, дядя Лёша, безногий после войны, прятал спички. Ему жена запрещала курить, отбирала спички у него, так он воровал у всех и ныкал туда. Жена его была та ещё ведьма – склочница и скандалистка. Я в детстве правда думала, что она ведьма. Она даже под судом побывала – обварила соседку-татарку, жену дворника. Мама говорила, она красивая была, а муж – хромой и старый, так на неё все мужики в доме заглядывались, а бабы ненавидели. Так что эту тётю Катю не очень-то и осуждали, и суд ей присудил что-то условное, какой-то штраф и компенсацию лечения. Татары потом съехали. Да и вообще много народу после войны сменилось. Только мама с бабушкой остались. И эта тётя Катя с дядей Лёшей. А потом пожар случился, всех расселили и дом снесли.

Она замолчала. Артём тоже молчал, не зная, что сейчас надо говорить – высказывать сочувствие? Но какое может быть сочувствие событиям полувековой давности?

– Мне долго не говорили, что дома больше нет, – сказала она. – Я всё мечтала вернуться туда, когда вырасту. Посмотреть на те комнаты, зайти на кухню. Найти мамин клад – она говорила, что спрятала под половицей, от двери в их комнату три шага на восток. Я до сих пор помню: три шага на восток. Когда я узнала – мне лет девять было – что дом снесли и я никогда его не увижу, я так рыдала! Меня валерьянкой отпаивали. Для меня это было что-то такое важное очень – этот дом, семейная история, центр… И мамин клад. И так вот сразу потерять всё, одним махом.

Она усмехнулась невесело, а он усмехнулся тоже. От её слов становилось тепло, как будто что-то уже начинало происходить между ними, само собой. И если бы он сейчас положил свою ладонь на её руку, она бы её не отняла. И если бы он позвал её с собой, она бы не отвернулась.

Но вместо этого он сказал:

– Я не представляю вообще, как можно в центре жить. Грязь, суета. Магазина нет ни одного продуктового. Всё дорого…

– Москва – это только центр. Остальное – деревни, – перебила она его, и впервые ему показалось в её голосе раздражение. – Всё те же старые деревни. – Она повела руками, указывая в сияющую черноту, и та задвигалась, закружилась: – Кузьминки. Солнцево. Бирюлёво. Перово, Черёмушки, Отрадное, Новокосино. Измайлово, Бибирево, Орехово. Деревни, деревни, Москва в кольце деревень. Нет, милый, Москва – это центр и только центр. До Бульварного, ну, ладно, так и быть – до Садового кольца. Центр, гнездовье. Я потратила половину жизни, чтобы вернуться туда. И теперь, только теперь я счастлива. Засыпая по ночам, я слышу, как бьётся её сердце.

– Это метро, – буркнул он. – Дом плохо стоит. Надо бы проверить, на всякий. Ну, на прочность. Перекрытия, фундамент… Сопромат никто не отменял.

Кружение за окном закончилось, город вдруг ухнул вниз, расстелился в перспективу и побежал как всегда – дорогами, автомобилями.

Артём обернулся – она с усмешкой смотрела на него.

Шут я ей, что ли? Его кольнуло. Нет, пора линять. Ничем хорошим это не кончится, вангую, – всплыло словцо девицы из магазина.

– Слушай, я пойду, эта… отолью. – Он дёрнулся к выходу, но тут она шарахнула:

– Если ты действительно хочешь чего-то получить от Москвы, ты должен провести с ней три ночи.

Он остановился. Обернулся.

Ослышался?

– С кем?

Но она уже как ни в чём ни бывало снова смотрела в окно.

Он вернулся. Упёрся лбом в холодное стекло. Город плыл, город жил. Город дышал. Город плевал на него. На всех.

Его колотило. На стекле осталось белое пятно от дыхания.

– Ты знаешь легенду о снесённом доме? – спросила она.

– Нет. А должен?

– Снесённый дом. В центре. Он появляется время от времени. Его сложно найти и ещё сложнее встретить. Но тот, кто его найдёт. И не просто найдёт, а не испугается в него войти. И не просто войти, а провести там подряд три ночи. Так вот, такой человек станет её любовником. Любимчиком. И получит от неё всё, о чём только пожелает.

– В смысле?

– В прямом. Деньги. Карьеру. Женщин. Власть. Просто всё, что захочет.

– В смысле, чьим любовником? Кого?

– Москвы.

Раздражение всё-таки просквозило в её голосе, и он замолчал, заткнулся, уставился за стекло, а у самого всё перед глазами плыло и плясало, и реальность была уже не двойной – ничего другого в ней не было, кроме её слов и её голоса, и всего, что он слышал, додумывал, вообразил себе за этим голосом и за её словами.

– И что, я… ну… должен в это вот так вот поверить? – спросил он и ухмыльнулся, хотя и не хотел – ни спрашивать, ни ухмыляться. Так получилось. Само.

– Дело твоё. Кто поверил, тот уже своё получил, – добавила как бы невзначай.

– Например? Кто?

– Ну, милый! – Она рассмеялась своим негромким молодым смехом. – Всё-то тебе расскажи. Кто надо.

И она повела подбородком в центр комнаты.

Артём обернулся и обомлел.

– Бодренков? – Самому не верилось, что всё кончится этим.

– Пф. – Она посмотрела на него с выражением «не смешите меня». – Алёша слабак. Он и ночи не просидел. Он соображает неплохо, я тебе уже говорила. Просто… ну, дальше этого у него не идёт. А так – всё честно: захочешь – сможешь, не сможешь – как хочешь.

– А… ну… кто тогда? – Артём растерялся. – Неужели сам? – озарило вдруг его.

– Кто – сам? – Она не поняла.

– Как – кто? Генеральный, – выдохнул он и вдруг понял, насколько пьян. Ужасно, просто неприлично.

Чёрт, а ведь ещё домой добираться…

– Сам? – сказала она, делая ироничное ударение на этом слове. – Ты мелко плаваешь, дружок.

Она смеялась над ним, он это видел, но стыда не чувствовал – разбирало любопытство. Стал листать в голове людей и лица. Никто не подходил, ни на ком не останавливался. Несколько раз как будто выскочило из общей череды лицо знакомое, растиражированное, неживое, но он его гнал – он не любил этот бесчеловечный, восковой взгляд. О нём не хотелось ничего знать, не хотелось даже думать. Получить то, что досталось ему? – нет, нет.

– Тебя что, только это и интересует? – услышал как будто издали. – Правда, больше нечего спросить?

Вопрос привёл его в чувство – калейдоскоп лиц пропал. Уставился ей в глаза и вдруг понял, что хмель сошёл. Сошёл совсем. Голова ясная и пустая. Такая, какой он и не припомнит – давно уже жил, как в чаду, кажется, все три года, как сюда перебрался. В чаду, в суете, ни выдохнуть, ни остановиться. Всё время чем-то заморочен, напряжён.

И вот – всё отступило.

А ведь она думает, что я ей поверил. Поверил – и побегу его искать. Этот дом.

Господи, какая глупость.

Но тут же спросил:

– А что там будет происходить? Ну, в эти три ночи.

– Ничего, – она равнодушно пожала плечами и снова стала смотреть в окно. – Будет пугать.

– Как?

– Этого я не знаю. Каждого по-своему.

– А всё остальное, типа, точно знаешь? В смысле, проверяла?

Он не сдержался, и она опять рассмеялась. Губы смеялись, красивый рот смеялся, а глаза оставались спокойными, холодными. Тяжёлый взгляд. Изогнутый нос. Чёрные волосы, красит, чтобы скрывать седину. Старуха. Ведьма. Теперь-то его не обманешь, он видит: не тридцать, не сорок, ей семьдесят, нет, ей все сто.

Бессмертная старуха.

– Ладно, дружок. Я тебе и так много уже рассказала. Имеющий уши, так сказать. А мне пора.

И она повернулась на каблуках и стала уходить, уходить в толпу отдыхающих.

Ему захотелось что-то сделать. Остановить, позвать. Ещё что-то спросить.

Он шагнул, сбил ногой стакан, нагнулся, чтобы поднять.

– Кстати. – Он моментально выпрямился, как ужаленный. Вцепился в её взгляд – с ожиданием, с надеждой. – Классная рубашка, – сказала она.

Глаза её тоже смеялись.

2

– Но ведь я же не поверил? Я же не идиот, чтобы поверить?

Он шёл по набережной. От одной мысли о такси мутило. От мысли о пахнущем бензином и ароматизаторами нутра машины, плывущем за окном ночном городе, музыке, которая будет играть у водителя, причём любой – хоть радио шансон, хоть какой мутной электронике, хоть сентиментальном русском роке, порождении его земляков. Сейчас ему все одинаково жало. Он решил пройтись пешком, а поймать машину позже, когда совсем сморит.

Понятно, что не поверил, тут вопроса быть не может. Вопрос в другом: чего, собственно, она от него добивалась? Зачем вообще подошла? Тупо флиртануть? Любит менять мужиков? Выбрала теперь его после Бодренкова? Почему-то про Бодренкова даже сомнений не было. Хотя вообще-то с чего? Никаких же намёков. Да и какое мне, к едрене фене, дело? Нет мне до вас дела! До тебя, поняла? И нифига я не поверил! Зря только время тратила.

Он шёл по набережной. Справа лежала река. Слева летели машины. Он был зажат между двух стихий, чувствовал себя уязвимым, открытым. От этого было зябко, и в то же время разбирал непонятный кураж. Голова была лёгкой, и всё казалось нипочём.

И всё-таки, зачем она подходила? Чего хотела? Что я должен теперь делать?

Черный воздух сиял огнями, чёрная вода отражала его глубоко, потаённо. Исполинские тела башен оставались за спиной и как будто не уменьшались, а только росли и росли по мере того, как он отходил от них. Казалось, они смотрят на него, он спиной ощущал: смотрят. Обернёшься – сияют матовым серебром. Вроде, им нет до него дела.

Только это враньё. Он чувствовал: есть, ещё как. Вот только какое?

– Ну и смотри. Мне-то что с того. Думаешь, я сейчас что делать буду? Думаешь, побегу, искать начну? Да фига с два! Никуда, поняла? Вот так вот просто: ни-ку-да я не по-бе-гу. Обломись. Домой, в постельку. Баиньки.

Воздух был холодный, влажный, но асфальт уже высох. Небо стояло чистое. Небо было такое же чёрное, густое и глубокое, как река, но оно сейчас ничего не отражало.

Надо же, редкость какая: в Москве чистое небо. Это прямо что-то с чем-то. Необходимо экспертов по выбросам созвать. Ах, что это за чёрная крышка нам головами? Боже, нас всех сейчас раздавит! – Не волнуйтесь, граждане москвичи, это называется небо. Просто чистое небо. Хахаха.

Ему не понравился собственный смех, и он засмеялся ещё громче. Не помогло. Он помнил первое впечатление от города. Это тяжёлое мрачное небо, всегда в тучах, всегда низкое. Уже на подлёте – над всей Россией солнце, а над Москвой – тучи так и ходят, так и клубятся, как будто их свозят сюда отовсюду, или наоборот, как будто их производят здесь на всю страну. Внизу – вечные сумерки. Люди мрачные, смотрят на тебя, как на потенциального преступника. Вора, убийцу, насильника. Не то боятся, не то сами готовы врезать, нахамить. Упреждающий удар. Мрак, сплошной мрак. Он переехал осенью, и это было совсем дурное время. И эта квартира, от метро пятнадцать минут на переполненной маршрутке. И это метро, где стояли друг у друга на ногах и закрывали глаза, опускали их в смартфоны и книги, лишь бы не видеть вокруг себя чужих лиц. И это небо. Хуже всего – небо. Он чуть не уехал обратно в декабре, Ярик уговорил остаться до нового года. А всё из-за неба.

А потом выпал снег, и вдруг стало легче. Он помнил, как третьего января они ходили на каток в парк Горького с Ярикем и его девушкой. Снегом ещё никаким и не пахло, и они ржали втроем, что в искусственном городе может быть только искусственная зима с искусственным льдом на катке. То-то наши зимы! – говорили все трое и хвастали наперебой – тогдашняя Ярикева девушка была из Ноябрьска, это в Башкирии, почти соседка.

А пятого января выпал снег, и всё как-то встало на свои места. Город преобразился. Он стал веселее, чище, он больше не давил и не жал.

И Артём решил остаться. Хотя бы год надо дожить, – подумал тогда. Вернуться всегда успею.

И вот – остался.

Но всё-таки, чего ты от меня хотела? Просто так потрепаться пришла? Или показать, что вот, дескать, мы, москвичи, тоже люди, у нас тоже душа есть, нам тоже человеческое общение надо. А мне не пофиг? Да мне вообще плевать на тебя! Слышишь? Плевать!

Он оборачивался, грозил кулаком башням. Одна из них уже скрылась за другой, но от этого не перестала нависать. Нет, она была там, она на него смотрела. Как тогда, когда город крутился перед ними и проступал то одним, то другим своим боком. Хитро, очень хитро. Кажется, окно, а на самом деле – экран, да? Блин, так ведь сразу и не догадаешься. Ну и смотри! Смотри, сколько влезет. Я вообще что угодно могу сейчас сделать. Возьму – и по парапету пойду! А вот так. Я пьяный, мне всё можно! Хотя ничего он был не пьян. Чувствовал: ни сейчас, ни тогда. Химия не работала.

А город тем временем тёк на него, накатывал, и он всё больше и больше ввинчивался в этот поток, в эту жизнь. Начинал узнавать его и исследовать. Всё чаще ходил по району и не только до «Пятёрочки» и обратно. Смотрел на людей, кто тут живёт. Дивился, как они вообще могут тут жить, но постепенно понимал: да, могут. И он сам может. Он и сам начинает уже тут жить, а не существовать.

В марте узнал, что совсем рядом есть парк – Кусково. Как-то не подозревал о нём, увидел на карте. Пошёл проведать. Парк не понравился, он был сырой и тоскливый. Грязные дорожки, кислые деревья. Пахло там какой-то дрянью. Это потом уже он узнал, что парк на самом деле большой, и усадьба там есть, Шереметьева, и пруды, и ещё всякое. А тогда прошёл по аллее туда-сюда и подумал, что видел всё.

Нет, он с трудом привыкал к городу. Он не верил ему и боялся. Работа – дом, дом – работа. В пятницу – в бар с Яриком и его подругой. Подругами. Новыми. Другими. Они приглашали своих подружек, и Ярик кивал Артёму, играл бровями. К кому-то Артём подваливал. Но ничего серьёзного. Совсем ничего.

Хотя нет, не совсем – была же Любочка, в меру крезанутая. Ходила в коротюсенькой юбчонке над длинными белыми гольфами, волосы голубые. Касплеила кого-то, он не узнавал. Она в экстаз впала, пронюхав, что Артём живёт в Вешняках. Ах, детство, ах, бабушка, ах! Напросилась в гости. Сама. По-пионерски попили дома чай и потащились гулять в Кусково. Это она по-нормальному показала ему парк. «Говорят, тут одна девушка утопилась, крепостная, – рассказывала с придыханием, сидя у пруда. – И теперь её призрак появляется, пугает влюблённых». Жалась к нему, типа, боится. Сиськи упирались в плечо – был май, тепло, первые дни ходил в одной футболке. «Её звали Полина», – выдохнул в самое ухо. «Жемчугова?» – сорвалось с языка. «А ты откуда знаешь?» – отстранилась и посмотрела на него с возмущением, будто он воздух испортил. Точнее, сказку.

Видимо, влюблёнными никто из них не был – девушка Полина так и не появилась, хотя они самоотверженно сидели до темноты, пока холодно не стало. Целовались. Потом пошли к нему. В постели она была ничего. В смысле, ничего особого. Вся креза куда-то пропадала, и оставалось тоскливое: так нельзя, это не буду, а что, разве так можно? В общем, приезжала три раза, на четвёртый расстались.

Перелом случился в июне, и он этот день прекрасно запомнил. Пятница была, и они опять бухали. В центре, где-то на Пятницкой. В пятницу на Пятницкой, – Ярик любил дурацкие каламбуры. Он ещё и новую девицу притащил, хотя договаривались бухать без баб, чисто в мужской компании. Остальным было пофиг, а Артём только-только избавился от Любы со слезами и скандалом, так что вид заново счастливого Ярика портил настроение. Да и в целом было как-то погано. Ещё до двенадцати, пока карета окончательно не превратилась в тыкву, он отвалил.

Бар был в двух шагах от метро. На улице на удивление безлюдно. Он чувствовал, как алкоголь гулял в крови, но от этого было не весело, а как-то погано. Хотелось пройтись, чтобы всё выветрилось. И в то же время хотелось домой. От метро пройдусь, – решил он и двинул к дверям станции.

И тут же замер. Перед вестибюлем, обходя его по кругу, ощупывая стены вытянутыми руками, медленно шла премерзкая бомжиха. С распущенными седыми космами, в каких-то диких тряпках, даже ноги у неё были обмотаны непонятно чем. Голова закинута, взгляд обращён вверх, в светящийся потолок эркера, и в этом свете было видно, что глаза её слепы – жуткие бельма прикрывали их.

Она шла и выла. Артём даже не сразу понял, что это за звук, потом разобрал – она выла, стонала, стенала, и из всего этого проступали безумные слова:

– Аааа, колют-колют-колют! Иглами руки колют, все пальцы мне искололи! Ууу! Терзают! Спицами груди терзают, все груди мне издырявили, насквозь проткнули! Ооо, волосы мои прядут, из волос моих холстины себе ткут, мужьям портки, детям рубахи, себе на исподнее! Ааа! Дом мой, где мой дом?! Забыли меня, пятницу забы-ыли-и-и!

Это она прокричала уже почти ему в лицо. Артём и не заметил, как она переместилась, но она вдруг как будто прыгнула и вцепилась ему в руку. Он обмер, стараясь не дышать, его корёжило от омерзения.

– Дом, где мой дом? Здесь стоял! Проведи меня, отведи к моему дому!

Он старался разжать её пальцы, но старуха вцепилась мёртвой хваткой. Руки у неё были сильные и крепкие, но ужасно, ужасно грязные. Обломанные чёрные ногти, и все пальцы в золотых перстнях. Но она, похоже, никогда их не снимала, кольца как будто вросли, въелись в кожу, пережали суставы, так что пальцы опухли, стали толстые, как сосиски. Да и в остальном, он друг понял, она была одета хорошо, даже богато – но это было давно, очень давно, и с тех пор она не снимала своё богатство, жила в нём, ходила и спала, и всё изветшало, сгнило прямо на ней. То, что он принял за тряпки, было старое пальто с мехом какого-то животного – песца ли, лисы, теперь не разберёшь. Из-под него выглядывал подол платья, некогда яркого, с цветами, теперь вытертого и обтрёпанного в бахрому. На голове, в копне волос просматривалась маленькая кокетливая шляпка-пирожок с вуалькой – сколько лет не носили таких? Семьдесят? Больше? И на ногах, как он видел теперь, под космами скатавшихся колготок и гамашей были туфли-лодочки, но они давно, очень давно потеряли и каблуки, и форму.

У неё ещё была сумка через плечо. Он заметил – из неё торчали спицы и моток шерсти. Спицы блестели как новые, а шерсть была свежая, яркая, чистая. Это был такой контраст – вся эта обветшалая мода тридцатых, всё это ужасное разложение – и новые спицы, свежая шерсть.

Она ещё выла, бормотала, она молила его и тянула куда-то, а он безуспешно пытался разжать её пальцы, – как вдруг циферблат на павильоне станции словно мигнул, и стрелка упала на двенадцать.

Полночь.

Старуха вздрогнула, будто стрелка шарахнула ей по голове. Пальцы разжались сами.

Артём стоял, потирая запястье, а она уже позабыла о нем. Всё безумие пропало с лица. Спокойно, с достоинством – если можно говорить о достоинстве у бомжихи, – она присела на лавку напротив метро. Достала свои спицы и застучала, уперев в пространство невидящие глаза. Как будто видела что-то другое. Совсем другое.

Артём не смог пройти мимо неё в метро – он развернулся и пустился бежать. С тех пор недолюбливал «Новокузнецкую» и особенно площадь перед ней – всё мерещилась та бомжиха, хотя больше он её ни разу не встречал. А тогда сорвался и побежал по Пятницкой вниз, к реке, пока не выдохся и не пошёл уже спокойно.

И вот в ту ночь Москва открылась ему – открылась с новой стороны. Он шёл злой и взвинченный, но постепенно стал замечать город, вглядываться в чёрную графику улиц, и раздражение отступало. Он шёл и понимал, что видит нечто новое, чего не видел никогда, да и не увидит днём. Без людей, без машин улицы преображались, и проступал за серой тяжестью стен, за бортами набережных, за изгибами переулков город настоящий, живой. Как будто просыпаясь, как будто только сейчас начиная дышать, он смотрел на Артёма открыто и доверчиво, и было приятно в свою очередь вглядываться в город тоже, рассматривать подсвеченные фонарями фасады, придумывать истории зданиям, читать названия улиц, стоять на мостах, дышать ветром, который казался теперь чистым и тёплым. Над Москвой-рекой плыла луна. В воздухе висел запах шоколада, хотя фабрика на набережной закрылась лет десять назад, до приезда Артёма. Сюрреалистичный Пётр казался издали, с моста, игрушечным. Кремль висел над рекой как пряничный, а храм Василия со всеми его расписными маковками как будто плыл в чёрном воздухе ночной Москвы, такой весёлый и до оскомины русский.

И с того дня он примирился с Москвой. Теперь для того, чтобы найти душевное равновесие, Артём шёл не в парк, не в бар, а в центр ночью – наматывал круги по переулкам, соединял бульварное, просто бродил, вглядываясь, всматриваясь, узнавая. Вдруг увидев её ночное лицо, он перестал с ней воевать. Она была прежней, люди в метро так же раздражали, но он вдруг понял – не все они отражают город. Если раньше ему казалось, что люди и есть город, и так оно обычно и было везде, куда он приезжал, то в Москве случайных, временных, приезжих и озлобленных было гораздо больше, и по ним оценивать город было нельзя. Нет, Москва – сама по себе, люди – сами. Это было странно, но это было так.

А Бодренков говорит: город для людей и город должен быть таким, каким хотят люди. Мало ли чего они хотят! Эти люди не знают город и не знают, чего хотят сами.

А знаешь ли ты, чего хочет город?

Слова прогудели чужим голосом. Её голосом.

Артём остановился, прислушиваясь. Потом закрыл глаза и зашагал яростно, склонив голову, будто старался убежать от себя. А чего хочешь ты? Чего хочешь от меня? Нет, нет, тут какой-то обман. Он просто пока не понимает. Пьян. Надо проспаться. Успокоиться. И понять. А ещё лучше – забыть.

Над головой запищал, мигая жёлтым, светофор. Артём открыл глаза, оценил пустой перекрёсток и перешёл.

Новый Арбат. Он давно не был здесь, не очень его любил. Он мало что понимал в застройке и планировке города, но эту вставную челюсть и правда чувствовал как нечто инородное, случайное, что не должно бы, но вот возникло и осталось. И что с ним делать? Ничего, жить и терпеть. Поэтому он всегда старался проскочить его побыстрей, не глядя. Советский гранит, дома-книжки. Кич и мода семидесятых. Дети в красных сандалиях на носочек, что мальчики, что девочки, все в одинаковых, мамы в коротких платьях, папы в светлых брюках-клёш. Советские открытки, семейные фотографии. У Артёма такой не было, его детство случилось позже, да и папы-то у него не было, но надо ли всё это иметь, чтобы знать?

Свернуть куда-нибудь, что ли? Он заглянул за поворот, в проулок, но там было как-то пусто, ничего не манило. А Арбат жил, рычал, двигался. Ладно, дойду до Фёдормихалыча, – Артём двинулся дальше.

В то лето – а было это всего-то год назад, хотя кажется, что все три, пять, десять, – он стал как одержимый. Москва будто приворожила его, и он влюбился, как в первый раз. Нет, даже в первый раз он так не влюблялся, – он прокрутил в памяти лица одноклассниц и однокурсниц, с которыми романы были, не были или только могли быть, и смахнул их одним движением, – нет, ни в первый, ни во второй раз он так не влюблялся – неожиданно, непоправимо, без надежды на взаимность. Необъяснимо, в конце концов. Впрочем, разве любовь бывает объяснима? Химия, дофамин, все дела. Иди, расскажи это десятикласснице, увидишь, что к чему. Да хоть бы десятикласснику. Втюренному, одним словом. Увидишь, что в жизни можно объяснить, а что нет.

Раз в неделю он уходил в свои ночные трипы, как на свидания. Раз в неделю, скрывая ото всех – и даже от себя самого. Он не строил маршрутов, он просто приезжал в центр, выходил и шёл, куда глядят глаза, не задумываясь и не запоминая дороги. Было лето, ночи стояли тёплые, томные, деревья серебрились в свете фонарей. Люди не спали, много людей не спало, и всё равно их было мало по сравнению с дневным городом, и все они казались Артёму сообщниками, соучастниками, – они просто гуляли, они просто радовались, и у них не было и не могло быть дел в ночном центре, они не хотели от города ничего и просто наслаждались им. В этом была радость жизни, которую Артём никогда ещё раньше не испытывал. Он шёл и смотрел, шёл и слушал, шёл и улыбался. Покупал дрянной кофе и шаурму в светящихся ночных киосках, улыбался шалавам на Тверской, а однажды под дождём даже пил с бомжами.

Это было, кстати, здесь, напротив Фёдормихалыча, в арке на углу Моховой, перед спуском на «Боровицкую». Бомжей было трое, у них был портвейн, у Артёма – пиво. Дождь капал с крыши, по Моховой неслись, разбрасывая воду, бешеные от дождя автомобили, бомжи молчали, и Артём молчал с ними, глядя на освещённые, призрачные стены Кремля и Троицкую башню. Сердце упивалось счастьем. Возьми меня, люби меня, я твой, я буду с тобой всегда, только возьми меня, оставь здесь, при себе, рядом. Я хочу тут жить, я хочу тут работать и умереть тоже хочу здесь, с тобой. Боже, какую чушь он тогда шептал! Окосел совсем – с бутылки пива так не косеют. Бомжи только поглядывали на него, но скорее всего, ничего не слышали – дождь лил, как из ведра, Моховая шумела.

Моховая шумела. Он перешёл её по бесконечной подземке, вынырнул со стороны Манежа и пошёл вверх по холму.

Почему-то вот история никогда его не интересовала. Это дурацкое слово – москвоведение, такое несуразное, в рот не вломишь. Нет, история не волновала, как на первых порах романа не волнует прошлое новой любовницы. Вычитывать в интернете какие-то жареные факты, смотреть старые фотографии или, упаси бог, гравюры, ходить по музеям – нет, увольте, не моё. Один раз угораздило записаться на экскурсию. Это было невыносимо. Какой дом когда построили, кто, в каком стиле, кто здесь жил, кто умер… Блин, оно мне надо? Это не о тебе, вообще не о тебе! Это всё про… про… Короче, про другое. Только и запомнил, что про гостиницу «Москва», про эти её разные фасады. Что, дескать, Сталину сунули два проекта, а он возьми да подмахни посередине оба: «Утверждаю». Пришлось так и выполнять. Да и то, почему запомнил. «Эту легенду мой двоюродный дед услышал, когда отсидел и вернулся, а он архитектор, он как раз эту гостиницу строил, и сам же потом эту легенду всем рассказывал, потому что она хорошо всё объясняла. На самом деле, там косяк был, она же на месте старого здания, фасад тяжёлый, оно стало рушиться. Пришлось укреплять, лишние элементы снимать, все эти балконы, эркеры… Но это же объяснять каждый раз не станешь. Вот он и рассказывал легенду про Сталина, хотя сам прекрасно всё знал. Он и сидел же за неё, за «Москву» эту…» Гид рассказала. Сначала саму легенду – потом вот это, про деда. И верь, чему хочешь. Но Артёму именно это и понравилось, вот эта зыбкость и двойственность – в этом и была она, его Москва.

Да, именно в этом, и она такой ему нравилась. В то лето она была молодой, а молодым девчонкам можно перекрашиваться, как хочешь. Хоть в зелёный, хоть в голубой, и ври о себе напропалую, – всё будет мило, во всём будет только свежесть юной жизни, ещё не понявшей себя. И только видя это, сам хочешь жить, так что кружится голова.

И мне хотелось, и у меня кружилась.

О том, что на самом деле она старуха, о мрачных её подземных шкафах, полных черепами и скелетами, о тяжёлом её безумии, о смрадном дыхании, – обо всём это он узнал позже, гораздо позже. И был не рад, что узнал.

Но всё-таки, всё-таки – чего ты от меня хотела?

Он вскарабкался на лысину Лубянского холма и сел на остановке у «Детского мира». Вытянул ноги; ноги гудели. А есть всё-таки в голове туман, так-то не заметишь, а он есть, никуда не делся. Значит, соображаю хуже, чем обычно. Ладно, сейчас можно уже ничего не соображать. Такси вызвать – и домой, в постельку.

Он вскинул руку, посмотрел на часы. Это потребовало концентрации. Стрелки плясали. Сперва показалось, что пятнадцать минут первого, но вгляделся – нифига себе, ровно три! Как там у классиков? Час между собакой и волком. Самое тёмное время.

Потянулся в карман, чтобы достать телефон, но тут послышался странный звон. Не то в ушах, не то снаружи. Звон знакомый, но тут он его точно не ожидал.

Звон и скрежет.

Но прежде, чем звук породил в голове некий образ, он стал громче и ближе, и из-за поворота с Мясницкой, звеня и скрежеща, вывернул трамвай. Один ретро вагон, деревянный, с подножкой, он светился изнутри как полый ёлочный шарик.

Скользнул по дуге вокруг площади и остановился прямо перед остановкой.

Дверь открылась.

Никто не вышел.

Артём видел кепку машиниста. Видел деревянные сиденья. Ступени. Свет жёлтых старых электрических ламп.

Он видел рельсы. Вокруг, по всей площади. Рельсы, которых здесь раньше не было.

Может, просто не замечал?

Повинуясь острому чувству, Артем поднялся, взошёл по ступеням в вагон. Вагон был пустой, светлый. Артём протянул руку и потрогал спинку кресла. Обычная деревяшка. Тёплая. Не пластик. И облупленный, как будто на маршруте каждый день. Музейный экземпляр? Или хорошая копия? Никогда не слышал, чтобы они тут ходили, трамваи. Да ещё ночью. Может, был парад? Или праздник какой? Или это тур, а-ля старинная Москва?

– Гражданин, конечная, – услышал голос – вожатый перегнулся и заглядывал в вагон. – Гражданин, слышьте? В депо еду.

Артём не отвечал. Он не мог ответить. Другое приковало его, похлеще музейного вагона и вожатого в фуражке двадцатых годов – за окном на площади, на лысой макушке холма, где некогда возвышался Железный Феликс, бил фонтан. Небольшая тумба, слабая струя. Она слегка искрилась в свете неяркого фонаря. Шума воды из вагона слышно не было.

Откуда? Артём был здесь сто раз и точно был уверен – никакого фонтана не было. Никогда. Он мог поклясться.

– Гражданин, вылазьте, – услышал снова голос вожатого. Уже раздражённый. – А то милицию позову.

– Ага. Ага, ага.

Артём вылез на негнущихся. Трамвай тут же звякнул и тронулся с места. Медленно пополз наверх по площади, сделал круг – и скрылся за поворотом на Мясницкую.

Артём так и стоял, тупо глядя перед собой.

Никакого фонтана.

Тот же лысый холм. Те же фонари, разве что горят ярче, из вагона они казались тусклее.

И никакого фонтана. Всё как всегда.

Трамвай звякнул, удаляясь к Чистым прудам.

Артём закрыл глаза.

Открыл глаза.

И рванул за ним вслед, на Мясницкую.

Нет, а чего такого – нормальный трюк для туристов, экран вместо окон. Старый трамвай, старая Москва за стеклом. Показывает по гео локации. Всё нормально.

И где-то я это сегодня уже видел. Вот точно, видел.

Только это бы ладно. Это всё ерунда. Проблема в другом – трамвая не было. И рельс тоже. Ни духу, ни звука, ни искорки.

Трамвай уплыл в ночную Москву, растворился, будто его никогда и не было.

Сто лет здесь не было.

Артём уже не бежал, он шёл всё медленнее и медленнее и, наконец, остановился. Не было, конечно, не было. И он же это знал. А что тогда? Морок? Помутнение?

Он оглянулся. Домов и улицы не узнавал. Темно, ни вывесок, никаких ресторанов, ничто не работает, ни одно окно не светится. И ни души. Мясницкая лежала мрачная и насупленная, непохожая на саму себя. Неприятный ветер из подворотни потянул обрывки газет, листья, окурки. Городской треш.

Что-то здесь не так, спинным мозгом чую.

Он свернул в переулок.

Ни человека, ни машины, ни кошки бродячей на худой конец. Переулок уводил вверх, петлял, сворачивал. И где все? Спят? Да ладно, такого же не бывает. Чтобы все, как один. Странная, странная тишина. Давящая. Никогда не было такой. И всё кажется, что кто-то за тобой наблюдает. Смотрит из тёмных окон. Прячется за занавеской. Не показывается. Эй, чего надо? Молчат. Молчат, потому что боятся. Боятся тебя больше, чем ты их.

Сзади зашелестели шины, и почему-то от этого звука продрало ужасом. Захотелось спрятаться, махнуть в кусты, убежать. Он замер, но не оглянулся. Боялся оглянуться. Стоял и ждал, когда проедет. Вот, уже приближается. Медленно катится по переулку. Будто высматривает кого-то. Ищет.

Настигла, потихоньку прокатила в шаге от него. Протяни руку – погладишь чёрную, блестящую поверхность капота. Старая машина. Нет, не старая – ретро, опять ретро, знаменитая «Эмка», такую нельзя не узнать: длинный нос, хищный оскал, лупоглазые фары. А состояние такое, будто вчера с конвейера. Чистая, блестит. Четыре профиля за стёклами окон. Стёкла подняты, как забрала. Крадётся чёрной поступью страха.

Прошелестела мимо. Не заметила.

Скрылась за поворотом.

Попустило…

Тьфу, да что это было? С чего вдруг такой смертный ужас? Ты машин не видел что ли, чёрных, ночью? То тебе людей нет – плохо, то машину увидел – и зассал? Так, что-то надо делать, нервишки ни к чёрту. Что-то надо…

Будто свет мелькнул в окне дома напротив. Мелькнул – и сразу задёрнули штору. Кто-то стоял за ней, также смотрел на машину, также чувствовал ужас по позвоночнику, холодный, мерзкий. И отошёл от окна – не к нам, пронесло.

Придумаешь тоже!

А что хоть за дом-то такой?..

Он всмотрелся. Странно, только что казалось, никакого дома тут не было. Была детская площадка, на насыпном возвышении, что-то за ней маячило – какой-то забор что ли, не то школа, не то другое какое здание. Ан нет – дом. Стоит. Три этажа. Старинный, одноподъездный. Третий этаж странный – как будто надстроенный позже, деревянный.

Не замечал здесь такого никогда.

И что-то в нём не то.

Артём перешёл дорогу и понял.

Дом нежилой. Давно заколоченный, под снос. Облупленная штукатурка. Осыпались лепные цветы над подъездом. У одного навесного балкона отвалилось овальное дно, висели остатки конструкции. Окна битые, рамы выломаны. Подъездная дверь раззявлена, как рот мертвеца. Чёрная щель за ней приглашает войти.

И как же могло показаться, что тут свет, что кто-то отсюда смотрел? Разве что бомжи. Ночуют тут. Такая заброшка – самое то для них. Но в центре, кто бы мог подумать, что такой дом в центре. Странно, что до сих пор не снесли.

Снова потянуло ветром по переулку. Дверь закачалась на одной петле. Его обдало холодом из подъезда.

Артём ещё раз поднял глаза, осмотрел дом. Чёрт, вот так, значит, да? А если я не поверю? Если я ни одному твоему слову не поверю, глазам твоим не поверю, ничему не поверю? И сейчас просто возьму – и уйду. А? Что тогда будет?

Что будет, что будет… Неважно. Важно, чего не будет.

Он понял это вдруг, однозначно и твёрдо. Открыл дверь и шагнул внутрь.

Пахло сыростью, мокрыми досками, котами – пахло подъездом.

Было холодно. Гулко и темно. В общем, как в любом другом подъезде. Непонятно только, откуда проникал свет. Как будто откуда-то сверху. Неяркий, холодный и белый, как от луны или уличного фонаря, он падал на ступеньки – щербатые, покатые, порядочно старые. А лестница красивая, витая, перила с узорчатыми балясинами.

Он протянул руку и погладил лакированный изгиб. Казалось, сейчас всё и рассыплется. Но ничего не произошло. Тяжёлая тишина, как во сне, стекала сверху. Перила на ощупь были тёплыми, полированные тысячей рук. Артём шагнул на ступеньку. Под ногами захрустела битая крошка – не то стекло, не то пыль, не то штукатурка. Сперва медленно, потом всё смелее, он стал подниматься наверх.

А вот откуда здесь свет – красивое круглое окно над лестницей. Высоко, не увидишь из него ничего. Крест накрест перехвачено решёткой.

Третий этаж – лестница туда ведёт другая, деревянная, гораздо проще. Дверь в квартиру. Приоткрыта. Он потянул – отворилась без скрипа.

Коридор и череда дверей в комнаты. Свет из-под них, но вообще темно, те видно даже, что скрипит и звякает под ногой, что хрустит, ломается, шоркает. Он идёт шумно. Слишком шумно в этой давящей тишине. Пахнет пылью и – слегка – гарью. Больше ничем.

Этот коридор, сам звук шагов, скрип и шорох, не наполняющие общей тишины квартиры, так заворожили его, что он не сразу сообразил – можно ведь зайти в комнату. Свернул во вторую. Там было пусто, только осколки стекла блестели на полу, да какие-то чёрные ошмётки, как будто горелая бумага, тряпки. Огромное окно во всю стену, чуть не до потолка. Подошёл, выглянул. Стёкла пыльные, не видно ничего, только проникает рассеянный белый свет – такой же, как на лестнице.

Обернулся, окинул комнату взглядом. Ничего особого. Пыль, грязь. Пустота. Паркет покарябанный. Следы от ножек мебели. Там стоял шкаф, тут, похоже, кровать. Тут, посредине стол, там тумбочка. Или трюмо. Или что у них могло ещё тут стоять? Патефон, были тогда у людей патефоны? Да ещё в отдельных шкафчиках. В общем, комната как комната. Квартира как квартира. Ничего особенного.

И это ли он – дом, в котором будет пугать? Да не смешите меня, чего же тут страшного?

Трижды переночевать в пыльной заброшке, где нечем дышать, негде даже угнездиться и спать. Да, тот ещё подвиг. Переночевать на грязном полу, в пыли, в заколоченном доме. Антисанитария, ещё наколешься на что.

Он походил по комнате, разгребая ногами мусор. Может, лучше на подоконнике? Вон какой широченный. Пыль бы ещё смести.

Подобрал кусок обоев, смахнул пыль, как сумел. Отвернулся от серого облака, постарался не дышать. Всё равно остались чёрные полосы. Ну ладно, кто думает о чистоте штанов в такую минуту. Хотя о чём ещё думать, если не о штанах. Ему было весело и совсем не страшно. Чего, собственно, тут боятся? Тихо, никого нет. Подложить бы ещё чего под поясницу, и спать можно. Он завозился, устраивая под собой куртку. Прислонился спиной к стене. Рама была деревянная, но в неё не дуло. Вообще, надо сказать, движения воздуха никакого. Всё застывшее, мертвенное. Мёртвое. Всё поглотили тлен и пустота. Этого ли нам бояться? Не смешите меня.

Артём не заметил, как заснул.

3

– Они сегодня опять приезжали.

Голос тихий, практически шёпот, но он его разбудил.

– Ну и что? Честное слово, я тебя не понимаю, Марусь.

Открыл глаза. Комната по-прежнему тёмная, неживая, по-прежнему заливает её только белый свет из окна. Казалось, он и не спал, лишь закрыл глаза и открыл их снова.

Пусто. Тихо.

Померещилось?

– И вчера ещё этот, Удальцов. Опять выспрашивал о Харбине.

Женский голос. Совсем рядом. Тихий-тихий. И напуганный. Или так кажется?

Артём вздрогнул, изо всех сил стал вглядываться в темноту, закрутил головой.

– Маруся, успокойся. – Мужчина говорит гораздо уверенней. – Мне кажется, ты слишком много о нём думаешь.

– Я не могу об этом не думать.

Артём соскользнул с подоконника, стал медленно, вглядываясь в темноту, продвигаться по комнате.

Где они? Где?

Прямо за спиной скрипнул стул, и он чуть не подпрыгнул. Женщина встаёт. Идёт по комнате, огибая что-то в центре. Он слышит её шаги. Там, практически в том месте, где Артём стоит, – шелест газет. Кто-то переворачивает страницу. В пустой комнате. Среди пыли, штукатурки и кусков обоев. Перевернул, звенит ложечкой в стакане. Мешает сахар в чае. Стакан стеклянный, тонкостенный. Металлический подстаканник. Янтарная взвесь на дне, крутится ураган от ложки. Всё вспыхнуло перед глазами, будто на секунду проявилось из небытия – комната, залитая утренним светом, круглый стол в центре, белая скатерть, завтрак на ней, деревянные стулья, три стула, два пусты, на третьем, спиной к нему… И тут же потухло.

Пыль. Чернота.

– Мне кажется, ты просто не хочешь понимать, что происходит.

Женщина говорит сдержано, но слышно, что это – натянутая струна. От внутреннего напряжения голос чуть подрагивает. Приятный голос, глубокий. Кажется, она не молода. Но и не старуха. Может, к пятидесяти. Мужчина гораздо старше.

– Маруся, ты видишь проблему там, где её нет. Кому мы нужны, подумай сама? Мы рабочие люди, не какие-нибудь, я не знаю… офицеры, прости господи. Нас привезли, обустроили. Нам жилплощадь…

– Не говори, пожалуйста.

– Ну, простите, может, это не то, к чему ты привыкла! – Отодвигает от себя газету, демонстративно хлебает из стакана чай. – Но мы люди простые, нам и так хорошо.

– Ты прекрасно знаешь, что я про другое.

– А я говорю, что ты не знаешь, о чём говоришь, – вдруг переходит и он на злой, раздражённый, звенящий шёпот. – Особенно дома! Прекрати всё это немедленно. Ты под монастырь нас всех…

Но не договоривает – дверь распахивается с грохотом, так что Артём подпрыгивает и оберачивается, – но нет, дверь закрыта, как и была, только звук, один звук.

Кто-то входит, уверенные, молодые, стремительные шаги.

– Ты кошка помойная! Глаза бы тебя не видели и сосунков твоих! Тварь! – долетает женский истеричный голос из коридора, но дверь захлопывается, и криков почти не слышно.

– Ах, Толли, как ты меня напугал! – вздыхает женщина. – Что там происходит?

– Как всегда, мам, ничего особенного: мадам Удальцова вопить изволит на мадам Лебёдушкину. Обвиняет её, что та подложила ей в суп кусок мыла.

– Господи, твоя воля… – приговаривает женщина, а мужчина весело крякает:

– От бабы! А та чего?

– Говорит, ежли бы у неё было мыло, ни за что бы не стала тратить его на такую паскуду, как Удальцова.

– Толли, не выражайся.

– Это цитата, мам.

Слышно, как он садится за стол, двигает посуду. Шумно хлебает чай, обжигаясь. Торопится. Кусает что-то – хлеб, бутерброд? Ни запахов, ни образов, одни звуки.

Артём медленно двигается вокруг невидимого стола, старается держаться в тени, чтобы не выходить в тот белый, призрачный свет, что бьёт в окно, старается шагать так, чтобы не производить лишних звуков. Но пустое пространство не реагирует на него. Пустое пространство только помнит и говорит.

– Не торопись, Толь. Жуй нормально. – Мать подвигает ему тарелку.

– Пора, мой друг, пора… – Хлебнул ещё раз, резко отодвигает стул, встаёт. Так близко, что Артёму кажется – сейчас наступит ему на ноги. Он шарахается, но призрак проходит сквозь него, как и положено призракам – за спиной хлопает дверца невидимого платяного шкафа, стучат вешалки, шуршит одежда, давно ставшая тленом. Слышно, как он влезает в рукава. – Ах, да, я же вчера встретил Матвеева на Двадцать пятого октября!

– Да ты что! Они тоже вернулись? – ахает мать.

– Вернулись. Говорит, им дают комнату в Столешниковом переулке.

– Надо же, надо же, – усмехается отец, перебирая невидимые страницы газеты. – А ведь до последнего хотели остаться.

– Он давно не работает на железной дороге, что ему там делать, – говорит мать.

– Давно. С двадцать пятого, кажется. Ну да, с двадцать пятого. Мы ещё…

Но отца не слушают:

– Ты знаешь, что его Володя пишет неплохие стихи? – спрашивает мать сына. Тот пропускает мимо ушей:

– В общем, сейчас они здесь, ждут заселения. Володя ещё не приехал, кстати, только собираются.

– И что говорят? Как там все? Как Галечка? Как Надя?

– Всё хорошо. Вам приветы. Спрашивал про Сергея.

– Про Серёжу? – странная тень мелькает в голосе женщины. – И что ты ему сказал? – голос напряжён. Отец отвлекается от газеты. Оба слушают внимательно, особо внимательно.

– Да ничего. – Кажется, Толя пожимает плечами. Должен бы пожать. – Что всё хорошо, устроился. Работает на заводе. С нами не живёт, ему свою комнату да…

– На каком заводе? – перебивает отец. – Ты сказал, на каком?

– Ох, ну, прекратите! Сказал, не сказал. Что я могу сказать, если сам ничего не знаю? Всё, мне некогда, я побежал. Буду поздно! Тсай-тиен![1]

Дверь распахивается – а за ней жизнь и голоса. Детский визг – накинулась сзади, прыгнула на спину, мелкая пигалица:

– Лошадка! Ты моя лошадка!

Артём приближается к двери, выглядывает – темнота, еле пробивается свет в перспективе пустого пространства. Голоса звучат, как будто проступают из чёрных стен.

– Тыгыдым-тыгыдым-тыгыдым! – Толя двигается вприскочку, всадница заливается искристым смехом.

– Не лошадка, а конь-огонь! – слышится чуть в стороне голос девочки постарше. Стоит у стенки. Ей очень хочется пуститься играть с ними, с сестрой и большим красивым соседским мальчиком, но она уже почти взрослая, надо соответствовать.

– Конь-огонь, красный конь! – кричит мелкая и поддаёт Толе пятками в бока.

– Зоя, что ты делаешь, слезай немедленно! Ему же больно!

Но Толе не больно, он только смеётся:

– Как пролетарская революция!

– Сам ты революция! Как на картине!

– Какой ещё картине?

– Это мы с Зоей в музей ходили, – говорит старшая. – Там картина выставлена, художника Петрова-Водкина.

– Водка! Фу! Бе! – кричит младшая и смеётся.

– Так, девушки, вынужден вас покинуть, – говорит Толя, и два маленькие ножки шлёпают об пол. – Меня ждут неотложные дела.

– Какие? Какие? Толя, а ты меня ещё покатаешь?

– Непременно! Всё, убежал.

Хлопает входная дверь. Голос старшей удаляется по коридору:

– Зойка, ты несносная!

– А Толя меня носит!

– Ты же видишь, Толя – взрослый, ему неинтересно с тобой играть.

– Он не взрослый! Он хороший! Это дядя Андрей взрослый и злой, к нему подойти нельзя. А Толя хороший.

Они уходят по коридору, младшая канючит, хлопает дверь налево.

Впереди, на кухне, слышны прежние крики – два женских голоса, поливают друг друга грязью. В ванне шумит вода. Чьи-то быстрые шаги мимо – Артём отскакивает в сторону – и к двери:

– Да сколько можно! Не больше пятнадцати минут, вы слышите! Нельзя же так долго мыться! – мужской, истеричный голос. Колотится в дверь.

– Человек со смены вернулся, Андрей Валентиныч, – упрекает его другая женщина, проходя мимо.

– Ну и что, что со смены! А я говорю: больше пятнадцати минут не занимать! Мы все здесь рабочие люди!

– Но ведь метрострой, Андрей Валентиныч…

Медленно, шаг за шагом, Артём идёт по коридору. Старается держаться ближе к стенке, инстинктивно – он их не видит, они не видят его, мало ли. Сзади визг, смех, топот детских ног. Распахивается дверь:

– Чур-чура, чур-чура, не поймаешь никогда! – верещит младшая.

Старшая:

– На кухню не бегай! Маме скажу!

– Что за дети! – ворчит Андрей Валентинович, по-прежнему стоя у двери в ванну. – Были бы мои, драл бы, как сидоровых коз!

Младшая уже ревёт, старшая тащит её по коридору за руку, приговаривая что-то, та упирается; слышно, как шоркают сандалии по полу.

– И где только их мать? – вздыхает женщина у ванной.

– Вы бы лучше спросили, где их отец, – неприятно фыркает Андрей Валентиныч.

– А ведь мы все, говорят, у них в гостях живём, – говорит женщина. – Говорят, это их матери дом.

– Буржуи – буржуи и есть!..

На кухне ор и склока. В большом окне – ночь, свет выхватывает ободранный кусок паркета на полу. В углу – дыра от канализации, старый кран, из которого давно не текла вода. Проломленная печь и труба у стены. Оборванные провода на потолке. Стены кажутся закопчёнными, обгорелыми – или это из-за темноты?

– И нечего, нечего мне своими тряпками в лицо сувать! Нечего!

– Это мы ещё посмотрим, у кого тряпки! Курица драная!

Закрыть глаза. Открыть глаза. Закрыть. Открыть. Нет, орут. Орут, не могут заткнуться. Голоса гудят в пустом пространстве. Артём чувствует, что его начинает колотить. Что-то в теле сжимается, мышцы сводит. Начинается в животе, потом пах, ноги. Открыть глаза. Закрыть глаза. Темнота хоть так, хоть эдак. Пустота. Но с закрытыми глазами она не так страшна.

Открыть. Блестят на полу битые стёкла.

– Эй, дорогие, ну нельзя же так, с утра голова от вас болит.

Другой голос, тоже женский, но ленивый, томный. Только спросонья. Слегка протягивает на татарский манер. Входит в кухню – проходит сквозь него, стоящего в дверях, – идёт к раковине.

– Раннее утро, люди ещё спать хотят…

– Вот, притащилась, мен сине яратам[2] – не ходи по воротам, – фыркает одна из скандалисток, звенит посудой и спешит уйти с кухни, воспользовавшись ситуацией.

А оставшаяся переключилась:

– Это кто тут хочет спать? Ты, что ли? Нормальные люди по ночам спят, а не шляются неизвестно где! Шалава!

– Э, закрой рот! Я тебе не….

– А вот и не закрою! А вот и не дождёшься! Думаешь, я слепая, ничего не вижу? Как ты нормальным мужикам проходу не даёшь!

– Да кто тут нормальный? Твой, что ли? Не смеши меня, а! Давай, иди, смотри, никто на него и глядеть не…

Какой-то шорох, резкое движение, плеск поды, бьются брызги об пол – и голос этот низкий вдруг взрывается криком, болью, воплем:

– Ааа! Ыыыыы!

Шаги из кухни – и навстречу другие:

– Что?

– Кто?

– Обварила! Обварила!

Кто-то ахает, причитает. Кидается к ней, орущей от боли.

– Удальцова Зульку обварила!

– Что? Как?!

Бегут по коридору, хлопают двери. Толпятся – голоса, вздохи, советы, причитания. Зулька в центре кухни неистово, по-животному вопит:

– Сука-а-а! Убыр-лы-ы-ы[3]!

– Доктора! Срочно доктора!

– На первом есть! Моисей Генрихович!

– Зойка! Быстро на первый!

– Милицию!

Но уже бегут, уже хотят звонить, и всё что-то говорят, говорят, говорят.

Закрыть глаза. Открыть глаза. Закрыть…

В голове – гул и вой. Его начинает подташнивать.

Вдруг за всем этим – тихие, осторожные шажочки, назад, по коридору.

Не отдавая себе отчёта, разворачивается и идёт вслед за ними – лишь бы не быть в этом бедламе.

Вон дальняя дверь. Открылась – закрылась. Один звук. Дверь неподвижна, из-под неё пробивается свет. Артём сам открывает её и входит.

А шагнув, замирает – в этой комнате, единственной, сохранилась мебель. Не вся, нет, но стоит у окна старый письменный стол. Кривой, расхристанный. С зелёным сукном на столешнице.

Скрипят ножки по полу, скрипит под чьей-то тяжестью стул. Слышен звук – странный, тихий. Как будто чем-то металлическим легонько постукивают о стекло.

Чернильница, догадывается Артём. Чернила, макают перьевую ручку. Снимают лишнее о край.

Он понял, что никогда не видел чернильницы, только на картинках.

Скрип по бумаге, царапающий тихий звук. Шелест. Падает на стол призрачный свет.

И вдруг в этом свете Артём видит – вот они, узкие тетрадные листы, проявляются на столе, ложатся один подле другого, исписанные крупным, округлым, старательным почерком.

Медленно, будто боясь их спугнуть, он подходит к столу и тянет шею, как будто из-за чужого плеча.

«Имею сообщить, что Сухов, Анатолий Михайлович, 1919 г.р., беспартийный, мой сосед по квартире, студент химучилища, до сих пор поддерживает отношения с реэмигрантами из Харбина, передавая им сведения. Так, по его словам, буквально вчера он рассказал вернувшемуся из Харбина Матвееву о работе своего брата, Сухова Сергея Михайловича, 1909 г.р., который работает на военном заводе № 3. Брат проживает отдельно от семьи и давно порвал с ней всякие отношения, тогда как семья в составе родителей и самого Сухова А.М. до сих пор ведёт поддерживает отношения с группой харбинцев, о чём считаю своим долгом доложить…»

Артём застывает. В нём всё обмирает, как будто из тела разом откачали жизнь. Стоит и не дышит. Холод в груди, холод в ногах, лёд в голове.

А буквы продолжают проявляться, одна к другой, строчка к строчке:

«Также считаю необходимым доложить, что 25 октября 1937 года я слышал, как моя соседка, Шустова Л. И., говорила о своём муже, военном враче, Шустове И. С. Считается, что он погиб в 1932 г. при невыясненных обстоятельствах, однако я никогда не замечал, чтобы она ходила к нему на могилу или водила туда детей. В разговоре она обмолвилась о нём, как о живом. Могу предположить, что Шустов И.С. перешёл границу и находится сейчас на территории вражеского государства, не могу знать какого. Требую проверки данного факта. За проверкой готов следить. Также готов помогать делу любыми сведе…»

– Нет! Нет!

Что-то щёлкает у него в голове. Он плашмя падает на стол, ловит листы руками, закрывает, давит буквы, как мух, как злых насекомых. Не давятся: буквы ползут и ползут – всё больше и больше.

– Да нет же! Сдохни!

Он хватает листы, мнёт, пытается рвать. Бумага не рвётся. Она даже не сминается. Твёрже дерева, холодней гранита. Листы разлетаются из-под пальцев, падают на пол. Но видно их даже в темноте, при одном белом, мертвенном свете из окна:

«Детей считаю необходимым отправить в дом ребёнка, чтобы предотвратить пагубное влияние…»

«Мой сосед с первого этажа, Герцель М.Г., еврей, врач по специальности, в пятницу 28-го ноября заявил…»

– Неправда! Неправда! Ты совсем, что ли?! Гнида!

Он прыгает по бумаге, давит, давит, давит. Буквы ползут, как крысы. Неубиваемые. Неуничтожаемые. Вечные.

«Прошу учесть мои заслуги перед партией и Родиной и разрешить мне занять вышеназванную освободившуюся жилплощадь…»

Артём слышит, что кричит от бессилия. На самом деле, он уже ничего не чувствует, кроме одного – желания уничтожить, задавить, убить. Он бросается на пол, загребает под себя бумагу, ложится на неё всем телом, терзает и треплет зубами, слыша неприятный хруст песка.

А потом замирает.

Поворачивается на спину.

Смотрит в потолок.

Неправда. Всё неправда. Я в вас не верю. Вас не было. Ничего этого не было. Как-то ведь я жил всегда и не думал о вас. Хоть и знал, конечно, всегда знал. Но жил же как-то. Жил. Нет, я в вас не верю. Не верю.

Он засыпает от бессилия. У него приоткрыт рот.

4

Сначала он увидел потёртую доску. Моргнул и понял – паркет. Он лежал, скорчившись, подтянув под себя ноги. Откуда-то сбоку бил яркий солнечный свет.

Перевернулся, сел. Он был в комнате. Небольшая, пыльная, те же ошмётки, осколки и штукатурка на полу. Большое грязное окно, треснувшее в левом верхнем углу – трещина похожа на чей-то профиль. Солнце било из-за пыльного, как будто дымчатого стекла. Поднялся, и с волос посыпалась извёстка. Затряс головой, выбивая пыль. Брюки, рубашка, пиджак – так и не снял праздничный пиджак, молодца, – всё было грязное. И как домой в таком виде? Менты же сразу остановят, стоит отсюда выйти.

Стоит. Выйти. Внутри что-то нехорошо отозвалось. Он бы не удивился, если бы проснулся не здесь. Дома, на остановке у «Детского мира», в парке на лавочке, на работе, где-нибудь в коридоре Башни, в конце-то концов, – где угодно, но не здесь. Он бы не удивился, если бы всё это ему приснилось. Но всё было реально. Слишком.

Пахло пылью. Половицы скрипели. Мутное солнце из-за пыльного стекла нагрело воздух, и в комнате было душно, жарко. Воздух спёртый.

Одно непонятно: можно ли отсюда выйти?

Да ерунда! Как вошёл, так и выйду.

Он решительно направился к двери. Днём коридор не выглядел таким пугающим и даже казался короче. Пустая тихая лестница, при солнечном свете была почти уютной. В подъезде после духотищи, в которой он взопрел, была приятная прохлада каменного мешка. Колодец у лестницы – взгляд ухает вниз. Прыгая через ступеньки, скользя по изгибу перил ладонью, Артём спустился на первый этаж, к парадной двери, она оказалась двойной, деревянной, совсем древняя, он открыл первую – на себя, – потянулся, чтобы толкнуть вторую…

И остановился.

Он уже ожидал поток тепла и света, который вот-вот ухнет на него, особенно благостный после пыльного воздуха. Он уже готов был вдохнуть полной грудью. Как вдруг так резко дал по тормозам, что сам задохнулся.

Три ночи. Она сказала – три ночи. Он выдержал одну. Другой – две. И только кто-то, кого я не знаю, кого не могу угадать, – три. Значит ли это, что выходить нельзя? Значит ли это, что выйдя, уже не вернёшься? Значит ли это…

Он попятился, как будто стоял не перед дверью, а на краю обрыва. Вернулся в подъезд и сел на ступеньку. Его знобило. Голова гудела. Этого ли ты хотела от меня? Но зачем?

Нет, всё-таки, это глупо. Трое суток в заброшке – полдела. Но трое суток без еды. Без воды, в конце-то концов…

Он вскочил и полетел вверх по лестнице. Ворвался обратно в квартиру, бросился в кухню. Кран – большой, старый, с латунным вентилем, – вот он, торчит из стены.

Крутанул. Ни звука. Ни капли.

– Ну, вот видишь. Я же говорю, так нельзя. – Он поднял голову и произнёс это куда-то наверх, в потолок.

Ну да, конечно. Электричества нет. Воды тоже. Всё отключают перед сносом. Или не всё…

Мысли буксовали, но он уже двигался, действовал. Снова вышел из квартиры и спустился в подъезд. Завернул за лестницу. Да, так и есть – дверь в подвал. Замок. Старый, навесной. Просто из интереса повертел в руках – душка выскочила сама: не заперт.

Хм, хорошо же…

Открыл дверь – и оказался перед пахнущей сыростью и плесенью темнотой. Темнота была как стена, плотная и влажная. Казалось, рукой можно ощупать. Соваться туда не хотелось. Свет бы, фонарь или что. В голове шумело всё настойчивей, соображал всё туже. Свет бы, фонарь хоть какой. А мобильник? Стал хлопать себя по карманам. Брюки. Пиджак. Телефона не было.

Чувство потери оказалось притуплено головной болью. Может, всё-таки, ну его к лешему, этот дом? Взять да уйти – что случится-то? Да ничего!

А что не случится…

Гонял в голове, как газетные обрывки, которые валялись в пустых комнатах. И тем временем медленно продвигался вперёд, на ощупь, выставив руки. То и дело спотыкался обо что-то. То и дело ударялся обо что-то.

Трубу нашёл головой.

– Блин! Ну, блин! – Он присел, согнулся, схватившись за лоб. Под ладонью вспухала шишка. Гудело знатно.

Осторожно, чтобы не шарахнуться снова, выпрямился и стал ощупывать трубу. Она была запотевшей. От ощущения холодной влаги на пальцах горло свело. Только так и понимаешь, как же хочется пить.

Кран оказался под рукой, и он даже замер. Потом медленно ощупал его: кран как кран, вот вентиль, вот носик. Ну, и чего ты такой обалдевший? Всё ждёшь чего-то, какой-то подставы. А он вот – кран как кран. Крутанул вентиль и отскочил: шарахнуло под напором со всей силы, он не ожидал.

В темноте било в бетон под ногами, разлеталось во все стороны, шумело. Брюки и ботинки уже промокли.

– Так вот, да? Ну, что, по ходу, живём. Ладно. Уговорила. Остаюсь.

Он долго пил, шлёпая вслепую губами, как лошадь. Потом умывался. Сунул голову под струю, чтобы смыть пыль. Прошёлся мокрыми ладонями по брюкам и пиджаку, ничего не видя. Потом снова мыл руки и пил.

И, выбравшись в подъезд, почувствовал себя бодрее, чем раньше. Голова почти не болела.

– Ну что, у нас есть целый день, чем займёмся? Можно, например, добыть огонь. Что для этого надо? Спички или зажигалку? Кремень и огниво? Линзу и солнечный свет?

Он поднимался наверх, с каждым словом отсчитывая степени. Окна подъездных окон пылали. Было душно, пахло пылью. Свернул на третий, в первую квартиру. «Свою», как он её уже называл.

– Надо было курить, тогда не было бы проблем. Сейчас были бы и спички, и зажигалка. А вот дядя Лёша, безногий после войны, курил, и спички прятал в воздуховоде…

Он стоял на кухне, оглядываясь. На полу были светлые следы в том месте, где некогда стояла мебель. Вдоль всей стены – столы, шкафы, что у них тут было? Большая печь, три стола, два шкафа – вот там и там. Верёвка для белья через всю кухню. Простыни пропитывались запахами пищи, вытяжка работала плохо. В воздуховоде дядя Лёша, безногий после войны, прятал ворованные у всей квартиры спички…

Он так ясно всё это увидел – печь, столы, супы в больших кастрюлях, бельё кипит в тазу, тряпки висят на верёвке от стены к стене, – как будто проступило, нахлынуло – и откатило. Зажмурился. Но нет, ещё рано, ещё не началось. Вон он, воздуховод, высоко же, и как дядя Лёша туда долезал?

В очередной раз пошёл обходить квартиру. Коробку бы или доску. Лучше, конечно, стул, но откуда тут взяться стулу? Всё давно вынесли, сломали, сожгли. Сожгли, сломали, вынесли, – твердил про себя со странным злорадством и почти расстроился, когда нашёл стул.

Тот стоял в соседней квартире, в маленькой-маленькой комнате, не комнате даже – кладовке без окон, у входа. В темноте не сразу заметил. Уже уходил – вдруг блеснул блик на лакированной ножке. Как будто ждал его. Как будто специально подбросили.

– Так, да? Ну, ладно. Ладно.

С находкой Артём вернулся в кухню. По дороге рассмотрел – хороший, прочный стул, изогнутые ножки, изящная спинка. Обивка порвалась, ну да не проблема. Мне вообще не до обивки.

Он впечатал стул в пыль под воздуховодом и взлетел под потолок. Пальцы нащупали бетонную пустоту за решёткой. Тут же стали чёрными и заблестели от жирной копоти. Дядя Лёша, а дядя Лёша, как жестоко ты нас обманул. Или тут есть другая вытяжка? Или другая кухня?

Хотя стоп. Стоп-стоп-стоп-стоп. А какой сейчас год? Нет, в смысле, не сейчас – там, у них, какой? Тридцатые. Всего же ничего – только тридцатые. Тридцать пятый, тридцать седьмой – типа того. Дядя Лёша ещё не безногий. И спичек он в воздуховод ещё не положил.

Артём спрыгнул и сел на стул верхом. Положив голову на спинку, уставился перед собой. Очень интересно. Оказывается, тут есть логика. Как ни странно, но кажется, кажется, логика есть…

Его вдруг подкинуло. Спрыгнул со стула, выскочил в коридор. Двери глядели равнодушно, все одинаковые, грязно-белые. За которой из них спал прошлой ночью? Открыл одну. Не та. Другую. Не та.

Нужной оказалась третья комната.

Так, вот здесь они жили – Толли с семьей. Бедный Толли. Ну, ладно. Напротив – две сестрицы. От их двери отсчитать три шага. Налево, направо? Она сказала: на восток. Где здесь восток? Закрыл глаза, попытался представить дом, солнце над ним. С какой стороны утром будет солнце? Ну, ладно. Предположим, там запад. Три шага сюда.

Раз, два, три.

Другая дверь. Нет, что-то не так. А, да! Конечно! Три шага маленькой девочки. Пятилетней? Какого она роста? Ладно, попробуем снова. Раз… Два… Три… Присел, костяшками пальцев постучал по плинтусу. Ого, вот оно – щель возле косяка. Явная такая щель. Подцепил пальцем – плинтус отошёл, как будто только этого и ждал.

Стекляшка. Маленький, плоский, зеленоватого оттенка осколок бутылки. Обтёртый, без острых углов, но не потерявший прозрачности. Под ним – фантики от конфет.

«Конфект, – написано на первом, – “Красный флот”. Государ. кондит. фабрика “Красный октябрь”, Москва». Синий ледоход «Истребитель» бороздит зелёное море, синие рыбы в зелёных волнах на обрезе фантика.

«Карамель “Руслан”», – прочёл на втором. Той же фабрики «Красный октябрь». Башка витязя торчит из земли. Руслана пока не видать, Руслан ещё не появился. Башка ждёт-пождёт, а витязя всё нет.

До сих пор нет.

«А.С. Пушкин и няня Арина Родионовна», – значилось на третьей обёртке. Сложивший руки на груди поэт с портрета Кипренского с отсутствующим видом внимает довольно криво нарисованной в профиль старушке с вязанием. Полнотелая, с мужским лицом, нос с горбинкой и усики под ним. Серые букли из-под зелёного платка. Кажется, она рассказывает поэту не сказки, а о страданиях пролетариата – с такими же лицами изображались в те времена подпольные собрания ранних революционеров. «1837 год, – значилось слева над портретом, – юбилей А.С.Пушкина 1937 год», – уточнялось в правом углу.

Нормальный такой юбилей.

Под фантиками обнаружилась плоская галька, – и всё. Камешек, три фантика и кусочек полированного стекла. Детский клад. Целое состояние.

Он положил его в карман пиджака. Притащил стул, поставил в центре комнаты и сел лицом к двери. Вгляделся в пространство, как будто ожидая увидеть собеседника. За окном темнело. Закатный свет наполнял комнату. Перед ним лежала косая, удлинённая собственная тень.

– Стёклышко, камешек, фантик, – сказал Артём тени. Фраза отозвалась где-то в груди поэтическим совершенством. – Стёклышко, камешек, фантик, – повторил ещё раз. – Все сокровища мира. Ладно. Хочешь пугать – пугай. А что ты будешь делать, если я сегодня не усну? Как ты тогда меня напугаешь? Вот возьму – и не…

Он не договорил – что-то завыло с противным звуком, невыносимо громким, как будто где-то снаружи, но в то же время вокруг, над головой. Сердце заколотилось. Инстинктивно, не думая, сорвался с места, выскочил из комнаты – и сразу попал в поток, громкокипящую, орущую, топающую, хлопающую дверями пустоту.

– Подушку! Лёня, подушку бери!

– Мама, я не хочу! Мама, я с тобой! Ма-ма!

– Граждане, воздушная тревога. Граждане, воздушная тревога. Немедленно пройдите в бомбоубежище. Граждане, воздушная тревога…

Выскакивают из квартиры, топают по лестнице – вниз, вниз. Слышно, как ухает дверь подъезда.

– Мама!

Он узнал этот голос. Девочка Зоя, три фантика и стекляшка. Врывается в комнату, и он вкатывается за ней следом, прячась от кипящего людьми коридора.

– Мама! Тревога! Идём быстрее! Где Ира?

– Тише, Зоя. Не кричи. Ириша на дежурстве. Сегодня её смена.

– Мама, тревога!

– Я слышу. Ты считаешь, это можно не слышать?

– Мама, так бомбоубежище…

– Нет-нет, я не пойду. Я никуда не пойду. Мы уже ходили, только клопов принесли.

– Мам, но как… мам…

Слышно, как гудят самолёты.

– Зой, мы остаёмся. Сиди. Просто сиди. Всё, спокойно. Здесь наш дом. Только наш, понимаешь? Они все уходят, потому что они здесь случайно. А для нас – это дом.

– Мама, мы погибнем!

– Ну, значит, погибнем дома.

Артём закрывает глаза. Ужас накатывает вместе с гулом самолётов. Хочется бежать, прятаться. Хочется втянуть голову в плечи. Сжаться. Исчезнуть. Окна! Они хоть зашторили окна? Зачем они остались, зачем?!

Взрыв, далеко, но прокатывает по городу, по стенам, звенят стёкла. Низкий гул, страшный. Он прижимается спиной к двери и чувствует, как гудит дом, содрогаются стены. Он стекает по стене, прикрывает голову руками. Спрятаться, укрыться, исчезнуть. Господи, что же это, что происходит?! А?!

Ноги сами выпрямляются, подбрасывают его, выталкивают вон из комнаты.

А в коридоре суета, толкотня. Нет, гула уже не слышно. Ни самолётов, ни бомбёжек, но что-то другое бродит, будоражит людей. Хлопают двери. Суетливо ходят по коридору, резко переговариваются, передвигают мебель. Достают из шкафов вещи. Набивают ими чемоданы.

– Тёплое, тёплое главное взять, – слышен голос какой-то дамочки через всю квартиру. Волоком протаскивает по коридору, к двери, огромный чемодан. – Лёнька! Ты обалдел совсем? Я кому сказала: никаких игрушек! Брось немедленно!

– Но ма-ма-а-а! – ревёт гадким голосом ребёнок.

– Отцепись сейчас же, паршивец, – шипит дамочка сквозь зубы, вырывая игрушку у сына. Слышно, как трещит и рвётся ткань. Лёнька заходится пронзительным, звенящим криком.

– Что же будет, что будет, – слышится рядом. Идут к кухне. На скандалящую пару не обращают внимание.

– Говорят, они уже в Химках. – Удальцова на кухне. Шурует кастрюлей, собирает посуду с полок.

– Нет, не может быть. Нет, говорят, не допустят…

– Мама, что ты сделала! Отдай! Ты плохая, плохая! – заходится низким, хриплым голосом Лёнька.

– Метро будут взрывать, говорят. Приказ вышел.

– Да не взрывать, а затопют, затопют его. Там же вода, шлюзы – всё затопют.

– У Курского вокзала машину остановили в толпе. Там такое, говорят, творилось: давка, ужас! Кто с чем! И с машины сбросили – нет, ты представь! – целую бочку сметаны! Бочку! Нет, ты можешь представить!

– Бат-тюшки…

– Вдребезги!

– А-ба!

– В окно! В окно гляньте! – истошно кричит Удальцова. – Что это?! Пожар!

– Это книги горят. – Он узнает голос: Зоина мать, входит в квартиру. Слышно, как звенит ключами, обходит сваленные посреди коридора вещи дамочки и её саму, одевающую хнычущего ребёнка. Другой сын, постарше, пинает стену, ему жарко и тошно.

– Петя, прекрати немедленно! – огрызается дамочка. Удары стихают.

– Я сейчас шла: книги там палят, – продолжает Зоина мама.

– Какие книги?

– Сталина. Ленина. «Капитал», – говорит усталым равнодушным голосом.

– Бат-тюшки… Да кто ж это?!

– Эвакуанты. Из большого дома.

– Так зачем жечь-то? Оставили бы…

– Сталина Иосифа Виссарионовича врагу оставить?! – гремит дамочка. – Вы думаете вообще?! Лёнька! Лёнька, шапку надень! Надел быстро! Петя, держи его. Дети, за мной, не отставать.

– Бегите, бегите! – кричит им вслед Удальцова. – Нам хоть комната ваша достанется. Тьфу! – плюёт она.

Зоина мать уходит к себе. Зоя встречает её у двери.

– Мама, а мы когда поедем?

– Наши войска будут отступать, мы с тобой соберёмся и с ними пойдём.

– А Ирочка?

– А Ирочка со своим училищем.

– Она придёт сегодня ночевать?

– Не знаю, Зоя, она не говорила. Может, опять задержат.

Он не входит. Стоит на пороге. С закрытыми глазами оборачивается и идёт, ничего не видя, по коридору. Голоса, голоса. За каждой дверью. Кипит вокруг, в полной темноте, ушедшая жизнь. Хрустит песок под ногами.

А потом всё стихает. Комнаты становятся пустые. Дом становится пустой и холодный. Гремит за стенами, но уже далеко, так далеко, что здесь и не слышно.

Он открывает глаза. Оказывается, дошёл до двери из квартиры. Толкает её, выходит в подъезд.

– Девочка, тебя как зовут?

Зоя. Со жгучим любопытством. Голос гулко звучит в замкнутых стенах. Холодно. Отчего же так холодно?

Вторая что-то жуёт. Отвечает не сразу.

– Тоня. А тебя?

– Зоя.

Что она там ест? Слышно, как Зоя сглатывает, глядя на неё.

– Вы к нам заехали? Будете жить в третьей?

– Нет, мы на Ордынке будем жить. А пока папе дали тут комнату. – Новенькая вздыхает с деланной взрослой грустью. – Ты знаешь, где это – Ордынка?

– Знаю.

– Врёшь! Ты ничего знаешь!

– Знаю, конечно. Я там была.

– Была? Неправда! И что там?

– Да ничего. Улица. Дома. А почему вы там жить будете?

– Потому что там начальники живут, а мой папа начальник.

– А… А в третьей раньше дядя Миша с тётей Марусей жили. И Толли.

– Толли – это кукла?

– Сама ты кукла! Это мальчик. Нет, не мальчик, он уже взрослый был. Он красивый, у него знаешь, какие ресницы были!

– Как у куклы?

– Нет! Как у девушки. Только лучше.

– А куда они делись?

– Я не знаю. Может, уехали. Это ещё до войны было, давно. Они потом вернутся. Толли очень хороший. И он с Ирочкой дружил.

– А кто такая Ирочка? – ревниво спрашивает новенькая.

– Это моя сестра. Она сейчас на фронте.

Мнётся, топчет ступеньку. Артёму кажется, он уже начинает их видеть. Два силуэта на лестничном пролёте. Проступают нечётко, как полустёртое воспоминание. Две девочки, одна повыше, другая пониже, младше. Укутанные, в шубах, в платках до глаз. Младшая доела то, что там жевала, облизывает пальцы. Зоя старается на неё не смотреть.

– Тоня, а хочешь секрет? – говорит вдруг звенящим шепотом.

– Какой? – У Тони голос тоже звенит от любопытный.

– Настоящий. Только ты никому-никому не говори, поняла?

– Честное пионерское!

– Нет, так нельзя. Ты ещё не пионер.

– Я октябрёнок. А октябрята – это почти пионеры.

– Ты в каком классе?

– В первом. А что?

– А то, что ты ещё не октябрёнок. Врушка!

– Ничего я не врушка! Я скоро буду, мне папа сказа-а-ал!

– Ладно, не реви. Так и быть, я тебе скажу. А ты мне за это дашь фантик облизать?

Тоня мнётся. Обмен не кажется ей равнозначным. Но тайна, настоящая тайна…

– Хорошо, – сдаётся, наконец. – Но сначала секрет.

Зоя приближается. Тихий шёпот мечется меж стен колодца подъезда.

– Ира любит Толю, и когда он вернётся, они поженятся.

– Правда?! – ахает Тоня, как будто это имеет отношение лично к ней.

– Честное пионерское. – И, помолчав: – Фантик дай.

Он закрывает глаза. Делает шаг обратно, в квартиру. Потерпеть, потерпеть. Всё это ещё можно потерпеть. Толя с Ирой вернутся и поженятся. Надо только потерпеть.

Снова воздушная тревога. Он открывает глаза. Глухая пустота квартиры – и ор сирены снаружи, вокруг, везде.

Нет, не бежать. Не прятаться и не бежать. Слушать.

– Зоя! Ты здесь, Зоя?!

– Мам, я тут! – Пряталась где-то. В шкафу? В углу?

– Идём со мной. Будешь помогать. Живо!

– Куда?

– На чердак. Ничего не надо, сандалии обувай, там жарко.

Шаги по комнате, по коридору и вверх по лестнице. Артём – с ними. Он слышит их шаги, слышит их дыхание. Душно, прогретая крыша, на чердаке нечем дышать. Орёт, надрываясь, сирена. Чердак пустой, бесконечный, зияют чёрными провалами окна.

– Мам, что делать?

– Вот, держи.

– Что это?

– Щипцы. Будешь помогать.

– Мам, жарко.

– Ничего, это недолго. Слушай внимательно: там стоит бочка с водой. Если вдруг бомба, надо действовать быстро – хватаем щипцами и в воду. Я сделаю, а ты рядом будь, поняла? Не мешай, но если скажу, поможешь. Ясно?

Гул самолётов и стрельба, сверху, прямо над головой. От неожиданности он приседает, только потом соображает, как это глупо.

– Мама, что это?!

– Зенитка, не бойся.

– Это наши?

– Наши, наши. Конечно, наши. Не бойся. Это тут, на большом доме поставили.

Тихо, не летят самолёты, не стреляют.

– Мам, всё?

– Не знаю. Надо подождать.

Ждут. Он с ними.

– Мам, а ты Мишу Орта помнишь?

– Кто это?

– Он в большом доме жил. Из моего класса. Ты знаешь, он оказался немцем. Ну, в смысле, он наш, советский, но немец. И мама с папой у него немцы.

– Не помню. И что?

– Он уехал. Нам в классе сказали: они все уехали, в Казахстан. Знаешь, почему? Если вдруг враг придёт, чтобы у них сомнений не было.

– Вам так сказали?

– Ну да. Лариса Сергеевна сказала. И ещё – что у них родственники в Германии могут оставаться, разные, они, может, и не знают, а они есть, так вот, чтобы у них не было сомнений… Она сказала, что если мы захотим, мы можем ему письмо написать. Мама, можно, я Мише напишу?

– Зоя. Послушай меня. Это очень серьёзно: ты не будешь писать Мише. Хорошо?

– Но почему?

– Зоя, просто забудь про него.

– Но почему?!

– Зоя, я сказала.

– Но почему? Миша не фриц! Миша хороший!

– Зоя, просто сделай вид, что его не было…

– Но он был! Он есть! Он…

– Зоя, ты меня слышишь? Всё, больше мы об этом не разговариваем, поняла? Никогда. И дома ты никогда про него не говоришь. Ни при ком. И Тоне не рассказываешь, поняла? Особенно Тоне.

– Но почему, почему?!

И обрывает себя – снова гул, снова стрельба.

И вдруг жуткий свист с неба – вниз, вниз!

– Бомба!

Он успевает почувствовать жуткий, холодный пот, который разом обнял тело, как будто его опустили в скользкое, противное желе. Но уже распахнулся лаз на крышу, и шаги, не шаги – стук ног и рук по жестяному скату. Кидается туда же, следом – и ударяется в дверь плечом, грудью: закрыто, заколочено!

А снаружи голоса:

– В воду упала! Мама, сама упала! Прямо в бочку! Ты видела, видела?!

– Видела, успокойся, Зой.

– Мама, но это же!.. Это!.. Прямо!..

– Тихо ты, я же не глухая, зачем там кричать. Повезло. Считай, нам повезло.

Вылезают обратно и спускаются с чердака. Он слышит – усталые шаги, мать идёт на негнущихся ногах, Зоя быстрее, возбуждение её не отпускает.

– Мама, ну ты видела, видела?!

Мать не отвечает.

Он слышит, как они входят в квартиру. Как входят к себе и прикрывают дверь. Он и сам идёт туда же, останавливается у порога.

Квадрат света на полу. Пусто, тихо. А потом – как будто из-за стен начинают наплывать голоса. Всё громче, громче – с кухни, понимает он. Квартира опять полнится людьми, но, что-то мутное там, злое, кто-то вопит, как оголтелый.

В комнату влетает Зоя, кричит звонко, радостно:

– Мама! Аэростаты! По бульвару водили аэростаты! Мама, их девушки водят! Такие красивые, в форме. Я сама видела, представляешь!

Стук швейной машинки.

– Представляю, Зой. Не кричи. Я всё слышу. Закрой дверь.

Прикрывает, двигает стул и садится поближе к матери. Шум из кухни почти не долетает. Тёмная комната, только тени от рамы на полу крест накрест. Где стоял стол, стул, кровать? Там? Или там? Не понять.

– Что ты шьёшь?

– Заказ принесли. С фабрики.

– А у них форма такая красивая, у этих девушек с аэростатом, я бы сама в такой ходила.

– Скажешь тоже! Тебе рано.

– А Ирочка в такой же ходит? Она письмо ещё не прислала?

– Ирочка в связи, у неё другая форма.

– Так не прислала?

– Нет, не прислала.

– Напиши ей, чтобы положила фотографию, я хочу посмотреть. Как ты думаешь, ей форма идёт?

Мать не отвечает. Стучит машинка. Ползёт из-под иглы ткань. Слышны приглушённые голоса и крики с кухни.

– А я думаю, идёт. – Зоя встаёт, мечтательно ходит по комнате. – Ты слышала, говорят, американцы второй фронт откроют.

– Это ещё с зимы говорят.

– Нет, теперь правда, нам на уроке сказали. Мам, а картошка осталась? – Она шагает к двери.

– Не ходи на кухню.

– Почему?

– Потом. Нечего там сейчас делать.

– Но почему?

– У тёти Кати гости. Муж приехал.

– Дядя Лёша? Удальцов! С фронта?!

– С фронта, с фронта.

– Так я тоже хочу!..

– Зоя, кому сказала: не ходи!

– Но мама, как же, это ведь такое, это же, ну ведь…

– Потом, поняла. Там сейчас не до нас. Сиди.

Но поздно – по коридору ор, грузный стук костыля, прыгает на одной ноге, хватается руками за стену, падает на дверь, вламывается в комнату:

– Сука где эта? Где эта дворянская тварь?!

– Прекрати сейчас же! – верещит за его спиной Удальцова.

– А! Падла. Сидишь? Всё здесь сидишь, пока я… Пока мы… Как вши, в грязи, в говне…. Пока нас там – заживо, заживо всех. Ты тут сидишь, сука! Убью! – ревёт он и кидается, летит на пол стул, истошно визжит Зоя. – Убью, падла! Недобитки, суки! Не перестреляли вас, не пересажали всех! Из-за вас всё! Из-за таких, как вы, предателей, тварей!

Врубается в пол костылём, шарахается по комнате, Удальцова прыгает сзади, пытается повиснуть у него на плечах, Зоя визжит, как заяц.

Артём не видит, но слышит – как дерутся, толкаются, матерятся, кричат. Зоя плачет, Удальцова орёт и колотит мужа по голове, мать хватает что-то и разбивает об него – летят осколки, звенят, хрустят под ногой – что это? бутылка? ваза? фамильное блюдо? Ничего не понятно, ничего не видно. Но он и сам уже кидается, машет руками и рычит от бессилия – он хватает воздух, один только воздух.

Наконец, скрутили, придавили.

– Не для тебя, ты змея, всё равно всех изведём, вон, для ребёнка, – оборачивается в дверях Удальцова, выволакивая, наконец, оглушенного мужа.

И всё стихает. Только всхлипывает в углу перепуганная Зоя. Где-то вон там, где лежит на полу лунное пятно.

Он опускается на пол посреди комнаты. Он задыхается. Держится за голову. Терпеть. Терпеть. Всё можно перетерпеть. Кончится, и это кончится. И будет тишина. Вот, как сейчас, – тишина…

– Мама! Мама! – Голос врывается так неожиданно, что он вскакивает и крутится на месте. – Мы с Тоней были на Красной площади, и там американцы дали нам по шоколадке! Вот, смотри!

Задыхается, топает. Залетает в комнату, вышибая дверь. Слышно, как в соседнюю так же влетает Тоня. Слышен её восторженный крик.

– Только погоди, не ешь. Тоня говорит, она может быть отравлена. Надо сначала проверить. Если что…

– Зоя, сколько тебе лет? – строгий голос матери. Спокойный. Стучит, стучит бесконечная машинка.

– Я… Мы…

– Зоя, сколько тебе лет?

– Пятнадцать…

– Как себя ведут воспитанные девушки в пятнадцать лет?

– Но мама…

– Ничего не слышу. Выйди и войди, как положено.

– Мама, но я ведь уже не маленькая!

– Именно!

Стучит машинка. Слышно, как Зоя со злостью разворачивается на каблуках. Хлопает дверью.

– А вот и не пойду. Возьму – и не пойду, – бурчит себе под нос – и тут же входит спокойно, с достоинством. Произносит холодно, как о чём-то будничном: – Мама, нам с Тоней американцы на Красной площади подарили по шоколадке. Только Тоня говорит…

– Я очень за вас рада, – говорит мать потеплевшим голосом. Машинка стихает, слышно, как мать снимает очки, кладёт их на столик рядом с шитьём. – Сейчас мы поставим чайник и будем пить чай.

А в соседней комнате Тоня ноет, не хочет отдавать шоколад матери.

– Надо дождаться отца. Ты понимаешь? Да не съем я её, просто положу!

– Зачем? Это мне дали! Американцы – хорошие, они союзники!

– А я говорю, что надо дождаться отца. Отдай, Тоня!

– Зачем надо меня дождаться?

Входит в комнату так неожиданно и тихо, что пробирает неприятная дрожь. Подтянутый, строгий. Вкрадчивый голос. Неприятный.

– Вот, полюбуйся: она с соседкой, с Зоей этой, бегала на Красную площадь. Им там шоколадку дали.

– И что?

– Ну как! Это же иностранный шоколад! Сколько раз говорили – ничего нельзя брать на улице у незнакомых.

– Антонина, отдай.

Этому голосу нельзя не повиноваться. Слышно, как шуршит обёртка. Нюхает?

– Антонина, я говорил, чтобы ты не общалась с соседями?

– А с кем мне общаться, никого же больше в квартире нет! – капризно говорит Тоня.

– Мы скоро переедем, и у тебя будет много подруг, – быстро вступает мама.

– Скоро, скоро… Уже три года!

Надулась.

– Ну, что ты хочешь, война… – Мать говорит как-то неуверенно. Ждёт, что скажет отец. Но тот молчит. Только тянет нервы. Тоня шоркает ногами по полу. Дышит обиженно, шумно.

– Тоня, ты меня поняла? – Отец. Спокойным голосом, почти равнодушным. Как будто ничего не происходит. – Это нехорошая семья, ты не должна с ними общаться.

– Враги народа? – спрашивает Тоня сквозь надутые губы.

– Нет, просто неблагонадёжный элемент.

Проходит к шкафу, открывает дверцу, снимает вешалку и вешает внутрь – что там на нём? Форма? Пиджак? Нет, он не простой, даже если в штатском, это понятно. Но всё-таки, в чём он?

Звенит тонкий фарфор, мать выставляет на стол чашки.

– Чайник сейчас закипит, садитесь чай пить, – говорит и выходит на кухню.

– С шоколадкой? – оживляется Тоня.

– Только если ты меня поняла, – спокойно говорит отец.

– Поняла, пап, – быстро соглашается Тоня.

Мать возвращается с чайником. Густо, пушисто падает в чашки крутой кипяток. Двигают стулья, садятся вокруг стола. Круглого стола в центре комнаты – так же, как было у той, другой семьи, что жила до них.

Или это прежняя мебель?

Ломается плитка. Тоня звонко откусывает кусочек шоколадки.

– А мне Зоя рассказала секрет ещё давно, но если я с ней больше не дружу, можно ведь уже рассказать, да? – спрашивает полнорото, прихлёбывая чай.

– Какой секрет? – Мать.

– Можно, – кивает отец.

– Она говорит, тут раньше люди какие-то жили, до нас, и у них был мальчик, Толли. Они уехали, в эвакуацию, наверное. А Ира, Зоина сестра, она в него втюрилась! – прыскает в чай.

– Тоня! Что ты делаешь! Прекрати, – одёргивает мать.

– Втюрилась, втюрилась! – не слушает её Тоня. – И когда он вернётся, они поженятся.

Мать встаёт, возвращается с тряпкой, вытирает со стола.

Отец спокойно пьёт, вроде, не обращая на это внимания.

– Тоня, ты об этих людях больше ничего не слышала?

– Нет, а что? Ну, только, что этот мальчик, Толли, он взрослый был уже на самом деле, и у него были такие глаза, как у девочки, с ресницами, Зоя говорила, и когда он вернётся…

– Дочь, он не вернётся.

– Серёжа.

– Вера, всё в порядке. Она уже взрослая. Может знать.

– Сергей…

– Что? – Тоня. – Ну, что?

– Ничего. Они не в эвакуации. И они сюда уже не вернутся.

– А что, это были враги народа, да? – выдыхает Тоня с каким-то жутким, липким любопытством, но отец не успевает ничего ответить – вдруг звенит дверной звонок, и Артём вздрагивает – не слышал его здесь да и не думал, что бывает.

– Что это? Зачем в общий звонить? – говорит отец с приглушённым раздражением.

– Может, перепутали? – отвечает мать. – Я проверю, – и встаёт из-за стола, и выходит в коридор.

Но дверь уже открыли.

– Шустова? – слышно с лестничной клетки. – Людмила Ивановна?

– Нет. Сейчас. Люд! Тебя! – Мать кричит по коридору и возвращается в комнату.

– Да. Что такое?

– Людмила Ивановна? Телеграмма с фронта. Распишитесь, – каменный голос почтальона.

И почти сразу же ухает на улице: «Победа!»

– Победа! – отзывается в комнатах.

– Победа! – стучит в стену костылём дядя Лёша. – Так и эдак вашу мать!

– Серёжа, ты знал? Это правда? – спрашивает женщина и всхлипывает судорожно, и тут же смеётся.

– Папа! Папа, ты слышал! Победа! – кричит Тоня и срывается из-за стола, вылетает в коридор, где уже кричит Зоя:

– Мама, победа! Это Ирочка, Ирочка пишет? Она знала, знала?! – и выскакивают вместе с Тоней из квартиры, несутся вниз по лестнице, оглашая дом:

– Победа! Победа!

Мать ничего не отвечает. Соляным изваянием стоит, прижавшись к косяку. Уже стихли в квартире крики, только с улицы и из подъезда доносятся ещё голоса. И только потом Артём слышит её глубокий, тяжелый, полный отчаяния вздох.

5

Похоже, проспал полдня.

Похоже, скоро вечер.

Солнце пылает опять в пыльных окнах. Во рту сухо, губы спеклись. Желудок подвело. Жарко. Воздух, как занавеска.

Всё как вчера. Если это было вчера.

Он уснул на подоконнике ничком, прикрывшись пиджаком. Ноги поджаты, голова на локте. Так и проснулся, не поменял позы. Плечо затекло. От этого и проснулся, что затекло.

Пошевелился и встал, чувствуя себя избитым и больным. Нет, надо с этим что-то делать. Принялся рьяно крутить плечами. Головой. Руками. Как пропеллерами, сильнее, сильнее. Кровь заходила, но бодрости от этого не прибавилось. Наоборот, какое-то отупение во всём теле и ощущение обречённости.

Опять. Опять то же. Ничего, третьи сутки пошли. Ещё потерпеть. Немного совсем.

Самовнушение не помогало. Хотелось одного – уйти отсюда. Нет, сперва пить, а потом уйти. Просто уйти. Вдохнуть воздуха. Увидеть закатное солнце. Увидеть людей в конце концов. Все эти толпы в метро. На улицах. В пробках. Злых, тупых, раздражённых. Равнодушных. Главное – живых. Настоящих. А это забыть. Просто забыть. Как-то он жил же без этого раньше. Ну вот, проживёт и теперь. И не надо мне уже ничего. Вообще ничего не надо.

Решено. Вон, вон отсюда.

Но сначала пить.

Он вышел в коридор и отправился было к двери, как в голове вдруг щёлкнуло: спички. Дядя Лёша, безногий после войны. А что, если правда? И тогда всё, всё…

Он не додумал. Это было неприятно и даже как-то болезненно – думать. Вместо этого он вернулся в комнату. Взял стул. Пошёл на кухню. Поставил стул под воздуховод. Сунул пальцы за решётку.

Вот они.

Один. Второй. Третий. Палец скользнул – коробок отодвинулся в грязную черноту. Ладно, хватит трёх. Вполне.

«Наркомплекс СССР Главспичпром», – прочёл на этикетке.

– Главспичпром. Главспичпром. Глав. Спич. Пром.

Чиркнул. Вспыхнуло не сразу, с треском. Старое дерево, старые спички. Но сухие. Запахло знакомо, вкусно. Запах детства. Общего детства, на все времена.

Ну всё, теперь вперёд.

Ворох пыли вырвался из-под оторванного куска обоев. Отвернулся, задышал в рукав. Прочихался. Кусок оторвался хороший, крупный. Свернул рулькой. Сгорит мигом, конечно, но хоть что-то можно будет увидеть.

Двинул в подвал, но стоило сделать шаг в подъезд – отпрыгнул обратно, в квартиру.

Потому что показалось: внизу хлопнула входная дверь.

Сердце заколотилось, и успокоиться удалось не сразу.

Так, а чего ты хотел, собственно? Что будешь тут вечно один? С чего бы! А бомжи? Если есть заброшка, будут и бомжи, закон природы. Так, всё, идём, не ссы.

Он снова высунулся в подъезд.

Глухая, ватная тишина. Даже снаружи ни звука не долетает.

Показалось? Он пожал плечами и даже хмыкнул, чтобы успокоить себя, чтобы услышать собственный голос. Не успокоило. Заглянул в колодец лестницы. Вроде, невысоко, но не дай бог выпасть. Или прыгнуть. Плохая смерть будет, совсем плохая. Хотя, как вариант…

Он разозлился на себя и стал спускаться вниз, сжимая рулон с обоями, как дубинку. Дошёл до подъездной двери. Открыл первую, как вчера. Потянулся к второй. И снова замер.

Было тихо. Совершено, непроницаемо тихо. Покинутое пространство. Безлюдное и безвоздушное. Причём везде. Вокруг. На секунду показалось, что он вообще один, во всём мире один. Вот так вдруг случилось. Почему-то. И что ему делать теперь?

Да бред всё, бред!

Ладно, я только посмотрю. Гляну, что там, как погода, где я вообще – и назад. Посмотрю – и назад.

Он толкнул дверь.

Она не поддалась.

Чего? Он не поверил. Да ладно?

Толкнул сильнее. Безрезультатно.

Эй, мы так не договаривались!

Навалился на дверь всем телом, плечом, руками. Без толку. Как будто бы из камня. Мрамора. Гранита. Монолит. Заколотил по ней кулаками, развернулся и пнул. Эхо пролетело по коридору. Дверь даже не треснула.

Не, ну нормально!

– Эй! Алло! Вы совсем там, да?!

Голос улетел наверх по колодцу подъезда и ушёл в этажи, впитался квартирами – пустыми, безлюдными, мёртвыми.

Тишина глядела на него сверху вниз – глухая, равнодушная.

– Ааа!

Разбежавшись, он шарахнулся в дверь всем телом. Болью отозвалось в плече, прошибло руку. Обняв себя за плечо, отошёл от двери и сел на ступеньку.

Ну, и что теперь? Ладно, главное, успокоиться. Ты куда шёл? Пить? Вот иди и пей.

Он потянулся к обрывку обоев, оставленному у лестницы – и вдруг новая мысль вспыхнула в мозгу.

Обои рвались легко, с противным звуком пересохшей бумаги. От него по телу бежали мурашки. От него и от пыли, от запаха штукатурки, от ощущения шероховатой бумаги в руках.

Хватило ободрать один угол, чтобы сложить под дверью приличную кучу.

Так, а если совсем всё к чертям вспыхнет? А, да ладно. Затопчу. Успею. Или вон – вода же есть.

Как носить воду из подвала, не имея для этого ничего, решил пока не думать.

Спичка чиркнула, и бумага занялась моментально. Огонь побежал, поедая старые обои, как будто их и не существовало вовсе. Артём стал подвигать кучу ближе, ближе к двери. Мало, конечно, бумаги, лучше бы что-то увесистое, так не загорится никогда.

Стул!

Он сгонял в комнату, подхватил его в комнате, перепрыгивая через ступеньки, понёсся назад, готовясь размозжить его о мраморный пол подъезда, скормить огню, запалить тут всё к чертям, – но, слетев с последней ступеньки, остановися.

Огонь потух. От обоев осталась горстка пепла. Чёрная, сухая. Уже остывшая.

Он поставил стул и сел на него, подперев голову кулаками.

Стоило о чём-то подумать, но не думалось. В голове не было ни одной мысли.

Ладно. Может, ты этого как раз и хотела. Кто знает, может, именно этого. Да.

Он поднялся и поплёлся назад. Со стулом.

Поставил его посреди комнаты.

Сел и стал ждать.

Не думая ни о чём. Не закрывая глаза. Ровно, как статуя. Просто сидел и ждал.

Времени всё равно нет. Времени не существует. Слышно только звук швейной машинки. Монотонное, равномерное: т-т-т-т-т-т-т-т-т.

Закончилась строчка. Перевернула ткань. Поправила. И опять.

Т-т-т-т-т-т-т-т-т-т.

Крутится ножное колесо. Входит иголка в ткань. Слегка подёргиваясь, крутится катушка, тянется нитка.

Т-т-т-т-т-т.

Стук в дверь.

– Зоя? – голос Тони из-за двери. Нерешительный. Просящий.

Приоткрыла. Вошла.

– Зоя, ты одна? Можно к тебе?

– Мама на дежурстве. А тебе ко мне разве можно?

Не отвечает. Прикрывает за собой дверь. Слышно, как скрипнула кровать – садится на самый краешек.

– Взрослых нет никого. Дядя Володя поехал тётю Свету из роддома забирать. Ты знаешь?

– Знаю. А твои родители где?

– В театре. Папе дали контрамарку.

Передёрнула ткань. Т-т-т-т-т-т-т, – тянется строчка.

– Чего ты боишься, Тонь?

– Зоя, а ты ничего не слышишь?

– Нет, что я должна слышать?

– Там как будто кошка мяукает, – говорит шепотом.

– Где?

– Там. В коридоре.

– И что?

– Ну как. Ты разве не знаешь? Чёрная кошка, банда такая. Они людей грабят и убивают. А на стене кошку рисуют. Вроде как, это их знак.

– Тоня, ты же взрослая девушка, а всё в какие-то сказки веришь.

– Это не сказки. – Надулась. – Папа говорит, он как раз ими сейчас занимается. И чтобы я дверь не открывала никому, это очень, очень опасно. Ну, не совсем он, но товарищи. А тут… все ушли… я одна… Мы одни.

Стрекотанье машинки стихает. Тишина, напряжённая, настоящая. Артём смотрит перед собой в пустоту, не закрывая глаз.

Слышно, как где-то далеко мяукает кошка.

Двигается стул, открывается дверь.

– Зоя, ты куда?! Зоя, не ходи, они тебя убьют!

Она не слушает. Проходит коридор. Выходит в подъезд.

Возвращается через минуту.

– Тоня, ты была права: вот твоя чёрная кошка.

Мяукает жалобно, жалостливо.

– Ах, какой хорошенький! Ой, а трогать руками нельзя.

– Это ещё почему?

– От них можно заразиться.

– Ну, не хочешь, не трогай. А я пойду покормлю. У тебя нет молока?

– Не-ет, – тянет Тоня и слышно, что врёт.

Шаги. Уходят. Идут на кухню. Стоит идти за ними? Стоит или не стоит? Какая разницы. Он встаёт и идёт тоже. Слышно уже из коридора:

– А у кого он будет жить? А вдруг моя мама станет ругаться?

– Ну, станет так станет. Пока пусть у нас.

– А правда говорят, что если чёрная кошка перейдёт дорогу, будет несчастье?

– Тоня, это предрассудки, ты же комсомолка!

– Я вот тоже ни во что не верила, знаешь, а потом мне бабушка одна болячку заговорила. Простоя бабушка, на улице.

– Какая ещё бабушка?

– Не знаю. Незнакомая совсем.

– Где?

– У Курского вокзала. У меня, помнишь, на щеке болячка была? Красная такая. Ну, не помнишь, и хорошо, я такая страшная была с ней, фу. Так вот, я иду там, с кружка, я же в фотокружок записалась! Иду, а она: «Подойди-ка сюда, дочка». А я: «Бабушка, мне некогда». Я вообще-то спешила. А она: «Подойди-подойди. Это у тебя что?» – «Не знаю, – говорю. – Болячка». – «А бабушки у тебя нет?» – «Есть, она в деревне живёт. А вам зачем?» – «Призор это. Чтобы заговорила». А я ей: «Бабушка, как ни стыдно! Я комсомолка!» А она: «Ну, ладно, подойди-ка сюда. Да я ничего тебе не сделаю. Подойди». Взяла так моё лицо в руки. Пошептала чего-то, ладошкой вот так поводила. «Ну, всё, – говорит, – голубка, лети, куда шла, и забудь о болячке своей». Я и забыла. А через два дня в зеркало смотрю: а-ба! Нет ничего!

– У тебя аллергия была, ты что-то не то съела. Время прошло, она и сошла.

– Вот какая ты, Зоя, а! Ну с чего ты это знаешь?

– У меня мама врач.

– У тебя мама не врач, а неблагонадёжный элемент. Чего она у тебя врачом не работает, если врач? И ничего ты не знаешь! А правда, что вы раньше буржуинами были, и весь этот дом вам принадлежал? И большой тоже.

– Не знаю. Кто тебе сказал?

– Все так говорят. А ещё…

Но она не успевает договорить – щёлкает замок, и в квартиру входят люди, много людей, слышно, как ревёт младенец, и по коридору кто-то быстро идёт, звеня военными подковами сапог.

– Девчонки, ставьте чайник, будем чай пить с конфетами! – гремит радостный мужской голос. – Сын! Три сорок!

– Чего три сорок? – удивляется Тоня.

– Вес три кило сорок! Богатырь!

– Ах, принесли! – прыгает Тоня и хлопает в ладоши. – А можно посмотреть? Можно?

– Боги, стрекоза. Он там, в царских покоях!

Тоня убегает по коридору, звонко шлёпая сандалиями.

Слышно, как падает в чайник вода. Сразу же пьёт из носика, шумно глотая. Снова наливает. Чиркает спичкой. Зажигает газ. Артёму кажется, что он опять чует этот запах – спички, серы.

Газ тепло шумит.

– Ну, что, Зоя…

– Поздравляю, – перебивает она, как будто очнулась. До этого стояла рядом, молчала. Не смотрела на него. Не поднимала глаз. – И вас, и Светлану Алексеевну.

– Вас, вас… Зоя, сколько раз просил: мы же соседи, мы на ты. Я тебя ненамного совсем старше. Ну, пожалуйста. А то я чувствую себя как… как старик, вот честное слово! – смеётся.

– Хо… хорошо. Но всё равно… Поздравляю.

– Ах, Зойка! Ты видишь, теперь всё, всё пойдёт по новой! Новые люди рождются, понимаешь! Совсем новые. Они, эти люди, как Олежек, – они другие будут уже, понимаешь! Без войны, совсем другие. Они лучше будут, умнее. Они столько всего сделают, что мы не успели!..

Он негромко смеётся. Он счастлив.

– Вы… ты… ты ещё успеешь. Это разве возраст, двадцать пять лет.

– Двадцать пять, да? Да я сам всё время забываю, сколько мне. Считаю, когда спрашивают, представь себе! Да нет, наверно, не возраст. Просто у меня жизнь как будто кончилась вся. Там осталась, на фронте. А война ведь давно кончилась уже…

– Недавно.

– Что?

– Недавно, говорю. Кончилась. Два года всего.

– Два, да. А мне кажется, сто лет. Я же вообще не понимал сначала: ну, вернусь, хорошо, если живой, если с руками, ногами, а то как… Ну, что делать-то буду? Я же недоучился, не умею ничего. А вот, смотри: и комнату нам со Светкой дали, работа есть, жить можно. Думаю, учиться пойти. Что скажешь? На вечерний. Хорошо?

– Учиться – это хорошо. Я тоже очень хочу учиться.

– Так поступай! Тебе-то самое время. Тебе сколько? Пятнадцать?

– Семнадцать.

– Семнадцать! Так самое время. Поступай!

– Да, я хочу. Хотела… В университет. Только мне нельзя.

– Нельзя? Это почему же ещё нельзя?

– Ну, потому что, я такая…

– Вова! Вова, где ты? Володя? – молодой женский голос по коридору. И Тонин потом:

– Владимир Петрович!.. Он на кухне был.

– Здесь! Иду!

Печатает подковы сапог.

– Поступать. Всё равно надо поступать, – бормочет задумчиво Зоя. – Ну и что, что не возьмут в университет. Ну и что, что таких не берут … из таких… Всё равно.

Она уходит в комнату – и повисает тишина. Долгая, тягучая. Напряжённая. Ему кажется, что остановилось время. Здесь, там. Везде. Ему кажется, что он сам не живёт больше и не дышит. Он слушает. Растворяется в тишине.

И когда вдруг ухнули из неё радио позывные, вздрогнул всем телом.

– Говорит Москва, – голосом Левитана. Трагическим и холодным. Как будто оцепеневшим голосом говорит Москва. – От центрального комитета коммунистической партии Советского Союза. Ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза. Дорогие товарищи и друзья! Центральный комитет коммунистической партии Советского Союза, совет министров СССР и президиум верховного совета СССР с чувством великой скорби извещает партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался председатель совета министров союза СССР и секретарь центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

И снова тишина ухнула в уши, а потом где-то завыла Удальцова:

– Ааа! Что же это делается-а-а! Как же мы теперь жить-то бу-у-де-ем!

– Дура! По шее получишь! – кричит на неё Удальцов и стучит о стену костылём.

– Дальше-то что, дальше?! Как же мы те-пе-е-е-ерь!..

А в остальном – тихо по квартире. Как будто бы затаились. Артём идёт по коридору, слушает двери. Двери молчат. Ждут. Смотрят на него пустыми гладкими лицами. Непроницаемые лицами.

Вдруг что-то ухнуло и разбилось.

– Олег! Вот что за ребёнок такой, а! Вот я тебя! Отец придёт, увидит, выпорет, как сидорову козу!

Он верещит с ужасом и восторгом. Выскакивает в коридор, шоркает ножками, будто прячется за кого-то, кто стоит здесь – но Артём их не видит.

– Вот я тебя. А ну, иди сюда. Нечего прятаться за тётей! Зоя, не прикрывай его!

Ребёнок смеётся.

– Зоя! – Тоня высовывается за дверь тоже. – Зоя, ты пошла? Ты туда? Я с тобой!

Голос взволнованный, но решительный.

– Мы с подругой идём.

– Я с тобой, я сейчас. Подожди меня!

Скрывается в комнате, а там голос матери – шипит сквозь сжатые зубы:

– Куда? Ты с ума сошла! Никуда ты не пойдёшь! Нечего тебе там делать. Знаешь, сколько народу сейчас там будет?

– Зоя идёт, мам, я с ней!

– Пусть Зоя твоя одна тащится. А тебе нечего…

Хлопает наотмашь дверью, прикрывает голос, как будто подушкой.

Мать хватает, наконец, сына. Тянет за руку: «Иди сюда, чудо луковое». Сын вырывается, шоркает ногами по полу, хнычет: «Зой-а-а!..»

– А Володи… – начинает Зоя, но спотыкается, как будто её перебили. – Владимир Петрович ещё не пришёл?

Мать вскидывает на неё глаза – но ничего не отвечает. Затаскивает сына в комнату и хлопает дверью – демонстративно, громко.

Зоя стоит в коридоре одна. Он слышит, как она дышит. Ждёт. Слушает жизнь в квартире, приглушенные, испуганные голоса. Потом разворачивается, идёт к двери – и сталкивается с соседом, мимо которого проскальзывает всегда, опустив глаз, как будто бы в чём-то виновата.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович.

– Здравствуй, здравствуй, – почти её не замечая.

Она выскальзывает из квартиры. Он идёт к себе.

– Так-так-так. И обе ревут.

В комнате и правда обе ревут.

– А я всё равно, всё равно хочу пойти, всё равно! – Дочь. – Папа! Можно я пойду? Зойка идёт, а я что же? Я – комсомолка!

– Серёжа, Серёженька, что теперь будет. – Жена. – Серёжа…

Он молча отстраняет её, отходит. Открывает шкаф. Снимает верхнюю одежду. Спокойный, подтянутый до сих пор. И всё-таки, в штатском он или в форме? В штатском, наверняка.

Жена всхлипывает. Дочь притихла. Все ждут, что скажет. Тикают ходики. Он молча садится за стол. Двигает какую-то посуду. Недовольно хмыкает.

– Вера, зря ты плачешь о рябом. Садитесь ужинать.

Время идёт, ходики тикают. Время идёт, поэтому ходики тикают. Ходики тикают, поэтому время идёт.

Артём стоит в пустой квартире, ширит глаза в темноту. Блестит фонарь с улицы, блестит в оконном стекле.

Когда она входит, он узнаёт по шагам.

– Вернулась?

В темноте голос матери звучит так резко, что Артём вздрагивает.

Зоя – тоже.

Но заходит, прикрывая за собой плотнее дверь.

– Мам, у меня…

– И что, проводила? Довольна?

– Нет. Я туда не попала.

– Не попала? Как же так? Что вам помешало, скажи на милость?

Голос матери – злой, ядовитый. Зоя вздыхает. Зоя не хочет спорить. Она снимает пальто, вешает в шкаф.

– Люди, мама. Слишком много народу.

– Вы с Галей твоей дуры, что вообще потащились. Если честно, я от тебя не ожидала.

Двигает стул. Садится за машинку. Т-т-т-т-т-т-т, – строчит на бешеной скорости.

Вдруг звенит лопнувшая нитка, машинка сбивается. Мать щёлкает зажимами механизмов, металлическими лапками и пружинками. Раздражённо, резко. Зоя садится на кровати поодаль, но мать на неё не глядит.

– Мама. Мам.

– Что?

– Зря ты так. Ты ведь даже не спросила, для чего мы туда ходили.

– Знаешь, мне не интересно. И давай не будем…

– Мы убедиться ходили. Что он умер. Своими глазами увидеть.

Стул скрипит.

– Подойди сюда, – зовёт мать. – Помоги мне, – стеклянным, неестественным голосом.

Зоя подходит.

– Нитку в шпульку вставь, будь добра, что-то не вижу, – продолжает мать так же громко, ненатурально. И только Зоя наклоняется, шепчет в самое ухо. – Никому не говори больше, поняла? Никому никогда.

– Но почему? Он же у…

– Ты была там? Ты убедилась? – тем же сдавленным шёпотом.

– Нет, но я…

– Ну вот и не говори.

Щёлкает вставленная в паз шпулька. Машинка строчит опять.

– Мама, но ведь всё кончилось, – говорит Зоя странно, не то вопрос в голосе, не то надежда. – Теперь будет новая жизнь.

– Не знаю. Я ничего не знаю, Зой.

И опять наваливается тишина.

Артём понимает, что не дышит. Когда становится вот так тихо, он не дышит и слушает. Где они? Почему молчат? Что случилось? Комната застыла в неясном свете. Идёт время или не идёт – не понятно. Идёт или не идёт.

Т-т-т-т-т, – выплывает из тишины стрекочущий звук машинки.

– Да погоди же ты, Зоя. – Шёпот. Звенящий, игривый. Странный. Но Артём узнаёт голос – Володя.

– Мне надо доделать. А то Света твоя не поверит…

– Она ещё нескоро приедет. Зоя, Зайчик, ну, посмотри же на меня, я же здесь, ну…

– Володя, я сто раз говорила, не дома…

– Зайчик мой, Зайчик, да ну их всех к чёрту, дома, не дома, кто они все такие, да они нужны были только, чтобы мы с тобой встретились, ну, Зайчик, ну…

Шорохи, шорохи. Машинка стыдливо смолкает. Что-то падает на пол. Артём стоит посреди комнаты, оцепенев. Сердце колотится.

Дверь. Открылась. Закрылась. Очень тихо.

Резко, поспешно – они отскакивают друг от друга. Скрипит стул – Зоя садится рывком. Владимир – где он?

– Людмила Ивановна? Добрый вечер!

Голос неестественно бодрый. И больше сказать нечего. Молчит. Наверное, смотрит то на Зою, то на её мать. Кашляет.

– Ну, я, собственно, на минуточку заскочил. Вот. Завтра тогда, да? – к Зое. – Людмила Ивановна, всего хорошего.

Дверь открывается и закрывается снова. Мать как стояла у входа, так и стоит.

– Он рубашку приносил починить, мам. Пока Света… Пока Светлана Александровна с Олежеком у бабушки, некому, вот он ко мне… мне…

Сбивается. Молчит. Потом слышно – оборачивается снова к машинке, поправляет что-то, перещёлкивает лапку и – т-т-т-т-т-т-т-т-т, – как пулемёт.

Вдруг – обрывает, стучит по ней руками, бьёт по педали. Скрипит стул.

– Ну чего ты молчишь?! Я дрянь, да?! Дрянь? А я его люблю, ты слышишь?! Я могу кого-нибудь любить?! С первого дня, как они заехали, понимаешь, с первого дня! И я не могу так больше! Понимаешь ты, нет – не могу! Без будущего, без перспектив, без всего! Ябольшенемогу-у-у…

Срывается и ревёт. Глухо, горько, кусая себе кулак.

Мать подходит. Молчит. Ждёт, пока она проревётся. Потом говорит негромко:

– Тише. Чего ты разнервничалась? У нас соседи, сама знаешь. Вот, посмотри: у тебя строчка поехала. Придётся распарывать. Ну, не реви. Умойся давай иди. Всё. Всё. Дай, я сама.

И голоса снова стихают, будто бы уплывают в пыльную пустоту дома, растворяются в его неживой тишине – и только монотонный механический звук швейной машинки висит в комнате. Он уже привык, он ему уже почти нравится, этот холодный, трезвый, такой понятный звук.

Артём чувствует, как нервы потихоньку начинает отпускать. Вот, он уже может вздохнуть. Вот, он уже может моргать. Закрыть глаза. Открыть глаза. Пошевелить затекшей шеей.

Хлопает входная дверь в квартиру.

– А, вот здесь вы, значит, и живёте? – незнакомый мужской голос в коридоре.

– Да. – Зоя. Артём хочет выйти, но слышит, как она уже сама нажимает на ручку с той стороны. – Спасибо, что проводили.

– Значит, завтра я за вами зайду?

– Как вам будет удобно. Я могу просто отнести в библиотеку. Они никому другому не отдадут, раз вы записаны.

– Конечно, но я бы всё-таки лучше сам…

Голос какой-то неуверенный, смятый. А Зоя отвечает с лёгким раздражением, будто не знает, как избавиться от навязчивого провожатого.

Слышно, как открывается противоположная дверь.

– Зоя Игоревна, здравствуйте. Я услышал, что вы уже вернулись, тут дело одно… – Но подчёркнуто строгий голос Владимира вдруг сбивается на искреннюю радость: – Гера? Герка! Ты?! Какими судьбами!

– Вовка!

Слышно, как обнимают друг друга, терзая за плечи.

– Зайчик, это же Герка, мы же вместе служили! – кричит сосед на весь коридор. – Да ты где сейчас? Как?

– Да вот, как-то… – Гера говорит смущённо, зажато. – Сам-то где?

– Погоди, да чего ж мы в коридоре? Идём ко мне! Зой, зайдёшь? – Владимир гостеприимно распахивает дверь своей комнаты.

– Так вы? Так это?.. – теряется гость.

– Это Владимир, мой сосед, – подчёркнуто отстранённо представляет Зоя. – А это Георгий. Хотя я вижу, что вы знакомы.

– Знакомы-знакомы, сколько лет, сколько зим. Зайчик, зайдёшь? По такому поводу.

– Нет, спасибо. Светлана Александровна скоро вернётся, мне бы не хотелось вам мешать. А кроме того у меня вот, есть чем заняться.

Она как будто что-то показывает, что держит в руках, а потом тянет на себя дверь, чтобы закрыть.

– Зоя! Ну, так я завтра…

– Да, заходите, – отвечает и прикрывает дверь за собой.

Машинка так и строчит.

– Что это было? – спрашивает мать, не отрываясь от работы. – Сцена из семейного театра?

– Ты всё слышала?

– Да вся квартира, я думаю, слышала.

– Ах, мама, это всё так глупо, – вдыхает Зоя. Потом проходит по комнате. – Я тут «Новый мир» принесла почитать. До завтра дали в библиотеке. Вот здесь: Александр Солженицын, «Один день Ивана Денисовича». Говорят, это прямо очень нужно.

– Ну что ж, дали так дали. Значит, будем читать. – Слышно, как мать берёт в руки журнал, листает страницы. – Ты мне лучше скажи, кто этот был.

– Георгий. Познакомились в библиотеке. Он следующий в очереди. А Володя его, оказывается, знает.

– Ну что ж, может, оно и к лучшему, – говорит мать. – Что он в этой очереди следующий.

И снова всё стихает. Квартира полнится бледным, неживым светом. Артём понимает, что его пугают эти провалы, эти обмороки, когда пространство вдруг становится самим собой – пустым, неживым, вымороченным. Никогда не знаешь, чего в следующий раз от него ожидать.

– Бывает всё на свете хорошо, в чём дело, сразу не поймёшь, – вдруг запевает кто-то молодым, полным жизни весёлым голосом. – А это просто дождь прошёл, нормальный… Ребята, потихоньку, потихоньку! Так, вот, так…

– Олег, Олег! Нельзя поосторожней?! Олег, они же всё сейчас вдребезги!

– Ничего, мам, нормально. Мы с ребятами нежно… Эй, старик, угол, не видишь!

Смеются, перекрикиваются – молодые, здоровые голоса. Звук передвигаемой мебели. Поднапрячься – и можно вытащить вдвоём стол или целый шкаф. Большой платяной шкафище. Застрять с ним в коридоре. Со смехом торчать в дверном проёме, изводя мать. Петь или насвистывать, как будто тебе всё нипочём.

– Угол! Олег, вы угол отобьёте!

– Да поворачивай же, ну!

– Застряла махина.

– Чувак, без портяги не обойдёмся.

Дружный смех.

– Володя! Володя, ну помоги же им, смотри, что делают!

Его голос слышен глухо – он стоит на лестничной клетке, командует оттуда, чихвостит молодых.

Наконец, сдвинули. Вытащили. Поволокли вниз по лестнице.

– Смотри: все уезжают, все! Всем нормальные квартиры дают уже. Светка вон тоже увозит своего благоверного, от Зойки подальше. – За соседней дверью Удальцова пилит мужа. Даже, кажется, лупит его чем-то по пьяной харе, вроде мокрой тряпки – звук смачный, чавкающий. Дядя Коля только мычит, вяло отмахивается. – Связалась я с тобой на свою голову! Всю жизнь в этой дыре! Так и сдохнем здесь… с этими!

– Не бойся, Катерина, всех расселят. Прав… Правительство обещало – расселят всех, – бормочет нетвёрдыми губами.

Дверь квартиры открыта. Внизу ещё перекликаются грузчики. Гуляет сквозняк, и мерещатся запахи еды с кухни, запахи нагретого асфальта и июньских тополей с улицы.

Она поднимается по лестнице, она проходит по коридору. Он узнаёт её шаги. В них уже нет прежней лёгкости, но он всё равно узнаёт: это она. Точно – она.

Входит к себе, но не запирает дверь. Она кого-то ждёт.

Да вот – шаги по лестнице. Мужские, уверенные, быстрые. Зашёл в квартиру. Заглянул в свою комнату, окинул взглядом пустые углы, покрутился.

Вышел.

Постоял у её двери. Тихонько открыл.

– Зоя? Ты дома?

Не отвечает – он и так знает, что она его ждёт. Входит, притворяет дверь за собой.

– Зоя, ну вот, мы, собственно…

– Да, да, хорошо, что так получилось, я вас со Светой поздравляю.

– Далеко, конечно, эти Кузьминки, деревня какая-то, но знаешь, всё-таки своё жильё…

– Да, конечно, понимаю.

– Но говорят, метро будет скоро. Будешь к нам в гости ездить? На метро…

Он бодрится. Но смолкает – на большее его не хватило. Подходит к ней ближе. Близко. Не шевелится. Не слышно даже, как дышит.

– Зоя. Зоюшка. Ну, ты, что…

– Всё нормально. Ты видишь. Я рада за тебя.

– Зоя, ну, прости меня. Но я же не мог… Ты же знаешь… по-другому – я не…

– Я всё понимаю. Тебе не за что извиняться. Ты мне ничего не должен. Совсем ничего.

– Зоя…

– Володя, прекрати. У тебя начинается новая жизнь. В неё надо входить с лёгким сердцем. И без лишнего груза.

Он ничего не отвечает. От их молчания, от тишины Артёму кажется, что он оглох. Слышит, как шумит кровь в ушах. Время тянется, тянется, и хочется крикнуть, ударить что-то, разбить. Лишь бы не было этой тишины. Этого невыносимого молчания.

Наконец, слышно, как он поворачивается, делает шаг к двери. Берётся за ручку. Но останавливается.

– Зоя, уезжай тоже. Здесь больше жизни не будет. Ты же видишь. Это всё отжило.

– Это мой дом, Володя. Я здесь родилась. Я каждый переулок тут знаю. Куда мне уезжать?

– Привыкнешь. Жизнь не стоит на месте, Зоя! Ты просто это пойми.

– Да, да, я помню, ты говорил, что наши дети будут жить в будущем, светлом и прекрасном. Ты до сих пор в это веришь? Даже вот сейчас?

Он не отвечает, а откуда-то из глубины дома, с лестницы долетает молодое и бодрое:

– Бывает всё на свете хорошо, в чём дело… Пап? Па? – Слышно в коридоре, гуляет эхо в соседней комнате. – Ма, его здесь нет.

Шаги спускаются обратно, вниз.

– Иди, – говорит Зоя, когда всё стихло, и слышно, как хлопнула дверь подъезда. – Тебя уже ищут.

Но он вдруг шагает к ней. Шорохи, шорохи, шорохи. Артём прикрывает глаза. Ему хочется сейчас раствориться.

– Иди. Всё. Всё. Она сейчас сюда придёт.

– И ты уезжай. Слышишь? Обязательно уезжай.

– Володя, иди, говорят же тебе…

– Тебе надо тоже переезжать, ты понимаешь? Нельзя здесь оставаться.

– Володя, ты опять. Ну, куда я поеду? У меня мама, у меня этот дом. Здесь всё моё.

– Выходи замуж за Герку. Вам дадут квартиру. Он хороший парень, дадут квартиру, там же, в Ку…

– Ого, вот ты что придумал! – В ее голосе смех. Отстраняется, отходит. – Вот, значит, как ты всё распланировал.

Он шагает к ней.

– Зоя…

– Володя! – голос жены в коридоре. – Володя, где ты? Екатерина Алексеевна, вы не видели Владимира?

– Не возвращался он. Не было тут.

– Да что же такое! Володя? – Стук в дверь. Они не двигаются. Замерли. Молчат оба. – Зоя, Володя не у вас? Нам пора ехать, уже машина! Володя!

Уходит.

Опять движения. Шорох. Объятья.

– Иди. Всё. Тебе пора. Иди.

– Да. – Он шагает к двери. – Но я не прощаюсь. Ты поняла? Не прощаюсь. И будешь уезжать – я и туда тоже…

– Вот ты умный человек, Володя, но так ничего и не понял.

– Не понял – чего? – Он опять останавливается, держась за дверную ручку.

– Ничего. Что это мой дом. И я отсюда – никуда.

– Володя! – доносится с улицы.

– Па!

– Володя!

Сигналит машина.

Он открывает дверь и уходит, наконец. Артём чувствует, что сам выдохнул с облегчением. Шаги по лестнице. Хлопает дверь внизу.

Она подходит к окну. Медленно, спокойно. И кажется опять, что проступает из темноты, складывается из потустороннего света уличных фонарей бесплотный призрак: женщина у окна, прямая спина, высокая причёска.

Нет. Никого здесь нет.

Щёлкает рама. Открывает форточку.

– О, старик! Где ты был?

– Вова, ну что же это такое, в самом деле!

– Свет, всё нормально, живот прихватило. Поехали.

Хлопают дверцы. Машина разворачивается. Уезжает.

Она отходит. Двигает стул. Садится, расправляет ткань.

И опять монотонное: т-т-т-т-т-т-т-т-т.

Он слушает, закрыв глаза. Москвичка, гордячка. Ей тридцать пять или около того. Как она выглядела тогда?

Призрак развеялся, да и не было его. Машинка стихает.

Машинка стихает, и какое-то время он не слышит ничего. Потом понимает – это не пустота. Это нормальная, живая тишина. Ночь, когда люди спят. Спят, спокойно дышат. Один, два. Нет, три. Три взрослых человека. Но кто третий? Он, как незрячий, начинает ходить по комнате. Топчет извёстку, спотыкается о стул, который так и стоит в середине. Да, трое, дышат. Нет, четверо! Завозился, захныкал. Да это же младенец!

– Тшшш. Тихо-тихо. Тссс. Мама рядом. Ну, тихо.

Шепчет. Скрипит деревянная кроватка, когда облокачивается на борт. Мягкое материнское тело.

– Зоя, что?

– Ничего, мам. Всё хорошо, спи. Тшшш. Ну вот. Не шуми. Папу разбудишь.

Папу. Он чувствует себя странно. Лишним. Он чувствует, что ему надо уйти отсюда. Всё сильнее это чувствует.

Тихонько отступает к дверям и выходит.

Всё спит. Пустой коридор. Ложится белый свет из приоткрытых дверей.

А, нет, не всё спит. По коридору – тихие, крадущиеся шаги. В сторону кухни. Идёт следом – и обмирает.

Печка открыта, и в ней полыхает огонь. Призрачное пламя пляшет и выпрыгивает наружу, призрачная тень склонилась над ней.

– Нет, нет, вам меня тут не сгноить. Не на ту напали. Не надейтесь. Не мытьём, так катаньем. Не мытьём.

Это Удальцова. Она выгребает из печи горящие угли. Прыгает пламя, валит дым. Артём кашляет от этого старого, давно исчезнувшего дыма.

– Стой! Что делаешь?! Стоять!

Тень вскидывается, как будто от крика. Закрывая лицо рукавом, он кидается к ней, но она ускользает, и тут же сзади что-то гремит – падает невидимый стол, рушится и бьётся невидимая посуда, и Артём чувствует, как что-то больно ударяет ему по ногам и, будто подбитый, падает на пол.

Дым ползёт по кухне. Из-под его завесы он видит – Удальцова с неожиданной лёгкостью для своего возраста шагает к выходу – и закрывает дверь за собой.

– Стой! – Он забывает о печи, о дровах и об огне. Кидается к двери. – Открой! Откройте! – колотит в неё кулаками, толкает, но она не поддаётся. Дышать уже нечем. Он бросается назад, распинывает горящие дрова, пытается притоптать головешки – нет, не получается, как в дурном сне, он проходит насквозь, и они остаются гореть, будто призрак здесь он, а они – настоящие и имеют больше прав на это пространство.

– Да что же это?! Пожар! – кричит во весь колос и заходится кашлем. Садится на пол, отползает к двери. – Пожар! – Колотит в неё снова. Главное, не вставать. Главное, подождать. Это не настоящее, это обязательно кончится.

А в квартире уже заходили, забегали.

– Горим! Горим!

– Что такое? Что случилось?! О господи! Пожар!

Дверь дёргают.

– Закрыто! Заперто!

– Ключ у кого?

– Сто лет не было ключа!

Вопит ребёнок.

– Зоя! Не лезь! Уходи отсюда!

– Гера!

– Уходи немедленно! Мать бери и на улицу, живо!

– Гера!

– Пожарных! Кто-нибудь уже вызвал пожарных?!

– Зоя! Идём!

– Мама! Гера!

Удар в дверь. Ещё удар. Огонь гуляет по кухне. Трещит кругом, рушится. Он ничего не видит. Вжавшись в стену, почти теряет сознание. Дым, жар.

Дверь трещит и ломается. В провал бегут люди. Кажется, огонь уже сожрал ту границу, которая их до сих пор разделяла. Он видит тени, тени, но они плотные, это уже почти люди. Два мужика, они бросаются к огню, один кидает на него какую-то тряпку, но куда там!

– Да нахрен это! – орет вторая тень и вылетает следом.

– Гера!

И тут он видит её – заглядывает в проём двери, огонь выхватывает лицо.

– Уходи сейчас же!

Тень рычит и выталкивает её, выкатывается из кухни сама.

– Гера, там машинка! Мамина машинка, мамин «Зингер»!

– Какой к чёрту «Зингер»?! Ты с ума сошла!..

– Но она нас спасла, эта машинка! Все эти годы! Как мы без неё, Гера!

Голоса скатываются с лестницы. Снаружи – суета, крики. Плачет младенец.

Огонь уже лижет дверь, вырывается в коридор.

Уходить. Уходить. И нет сил. Совсем нет сил.

Он ползёт, пригибаясь как можно ниже к полу, чувствуя жар, чувствуя, что волосы уже трещат. Добраться бы до лестницы. Там будет легче, там спасение.

Но он увидел. Он её увидел.

Теряет сознание.

6

Сначала появилось чувство – тупая боль в голове. Потом он понял, что жив. Открыл глаза.

Темнота. Лестница. Он пошевелился и чуть не загремел вниз. Подогнул ноги и сел.

Голова болела. От волос пахло дымом.

Он обхватил голову руками и сжал. Отнял руки, осмотрел и обнюхал. Весь в копоти. Волосы, одежда. Весь.

Как же это? Вот как?

Он ничего не соображал.

Встал и облокотился о перила. Провал лестницы закачался в глазах.

Выпусти меня отсюда. Только выпусти. С меня хватит. Это всё, я всё понял. Хватит.

Медленно, цепляясь за перила, начал спускаться вниз.

– Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война народная, священная война.

Вдруг шарахнуло, как будто со всех сторон, загремело по подъезду. Он схватился за голову, пытался закрыть уши.

Музыка прекратилась, пошли позывные «Маяка».

– Только глянет над Москвою утре вешнее, золотятся помаленьку облака…

– …этот город наш с тобою, стали мы его судьбою, ты вглядись в его лицо…

– Улочки московские, вешне вешняковские, я люблю вас, улочки, улочки-шкатулочки…

Музыка сменялась, она окружала, она лилась как будто сверху. Он закрывал глаза, тряс головой, закрывал уши. Она не прекращалась. Она текла по подъезду, и он чувствовал, что сходит с ума. Дом не хотел его отпускать. Каждый шаг давался с трудом. В конце концов, он взревел, развернулся и, прыгая через ступеньки, полетел наверх.

– Да где это? Где?!

Распахивал двери. Метался по комнатам. Гремел оркестр, сменялись песни, как будто кто-то переключал их на проигрывателе.

Но вдруг всё стихло, и он услышал голос.

Это был её голос, он не мог не узнать. Хоть он и изменился – голос старухи, совсем старой женщины, но не одряхлевший, не потерявший внутреннего стержня. С ясной головой. Твёрдый голос:

– Мы жили на Чистых прудах, – медленно говорит она. – Там кольцо бульварное, конечно, это центр Москвы. Дом стоял рядом с теперешними театром «Современник». Это где Кировские ворота, на левой стороне от Чистых прудов. Я там родилась и жила до 35 лет. Там был доходный дом большой на углу Чистопрудного этого бульвара и Лобковского переулка. А мы жили во дворе вот этого большого дома, который был доходным домом, но жили в так называемом особняке. Считалось, что это был дом хозяина этого доходного дома. Дом был старинный очень, двухэтажный, с деревянной пристройкой – третий этаж. Мы жили на этом, третьем. Отопления не было центрального, газа не было, потом только баллоны поставили, в пятьдесят втором где-то. Воды горячей, естественно, тоже не было, ванной не было, и квартира была коммунальная. На кухне была голландская печь, значит, надо было топить дровами, сидеть у камелька можно было… мама у меня в это время читала обычно Пушкина… Помню, под «Вещего Олега» я плакала от того, что он погиб.

Он пошёл на голос. Как слепой, шел на звук, приближая себя к его источнику. Источник был, должен быть, он чувствовал это.

Артём вышел из квартиры. Эхо носилось по лестничной клетке, голос шёл откуда-то сверху.

– На Чистых прудах всегда заливали каток зимой, и играл настоящий духовой оркестр. До сих пор духовой оркестр нежно люблю, а больше того… Из-за того люблю, что мы… Вот дальше тут идет бульвар Покровский, и на этот Покровский бульвар смотрело огромное здание, там была то ли какая-то военная академия, я не знаю даже, что там было, но они ежедневно выходили оттуда и шли по бульварному кольцу, около метро поворачивали в другую сторону и возвращались к себе. А когда этот духовой оркестр шел впереди и дудел во все свои трубы, то все, кто тут жил в окрестностях, ребятишки, да, и я в том числе, мы бежали впереди этого оркестра и с ним вместе маршировали, но мама не разрешала забегать далеко, только до метро и возвращаться обратно. Ну, вот, такой, вот… такое детское, какое-то очень яркое впечатление.

Он вышел на чердак. Здесь голос звучал совсем близко. Он огляделся. В пустоте, пыли, к которой он уже привык, в тупике под стропилами – там. Голос шёл оттуда.

– Ну, конечно, до войны все жили во дворе, по сути дела. С утра до вечера мы были во дворе, играли, конечно, и в шта́ндерт, и в дочки-матери, там, где-то в уголочке, с куклами ходили, и на велосипеде ездили, и прятки, конечно, прыгалка, безусловно. Как только снег таял, сразу, в том числе, рядом с театром «Современник», там же асфальт был уже, поэтому там прыгали через верёвочку, прямо рядом с театром. А шта́ндерт – это было любимое. Это когда подбрасывали мяч высоко вверх надо было разбежаться, что ли, или наоборот поймать его, почему-то говорили шта́ндерт, не знаю почему. Да, кто-то один ловил, потом этим мячом надо было в кого-то попасть… а, все разбегались, когда говорили «шта́ндерт». Надо было попасть, быстренько попасть мячом в кого-то. А у нас в этом большом доме, о котором речь шла. Там внизу был подвал, в который мы потом ходили во время бомбардировок. А раньше там хранились овощи. Овощи привозили на лошадях, на подводах, вот они приезжали мимо нашего домика, и открывались окна в асфальте. А такие были окна, чугунные, выложенные толстыми стёклами, квадратными, да. Это открывалось, туда сваливалось то, что привозили на лошадях, на подводе с лошадкой, поэтому я слышала такой мат с детства… не знаю, десятизначный какой-то, длиннющий. А наши мальчишки, у нас был такой заводила, даже не помню его фамилии, а звали его Крюк, прозвище. Этот Крюк умел открывать окно и вытаскивать оттуда картошку там, капусту, что-то такое, а дети стояли на шухере. Если что, дворник появлялся, или еще какие-то тревоги. Вот, воровали дети, конечно. Есть надо было что-то. Это всё ещё было до войны.

Чёрный, старый, под стропилами стоял граммофон. С трубой и ручкой. И крутилась пластинка. Но голос звучал из трубы так ясно, как будто живой. Никакого хрипа, никакого лишнего шороха. Живой голос, как будто она сидит рядом. Сидит и рассказывает.

– К войне мне было уже одиннадцать лет. Ну, как мы восприняли войну. Когда началась война, то начались бомбардировки, буквально с первых же дней войны. И был этот граммофон чёрный, радио, по которому передавали: «Граждане, воздушная тревога!» – и начинался гудок такой хороший, сильный. «Граждане», – так повторялось несколько раз, потом песня, вот, врезалась на всю жизнь: «Идёт война огромная, священная война», – это было уже позднее, по-моему. Бомбоубежище открыто было в большом доме и в первый, один единственный раз, мы в это бомбоубежище спустились со своей подушкой, со своим одеялом. Народу было очень много. Значит, довольно глубокий был подвал там… я не помню, были ли там кровати… наверное, какие-то кровати стояли или лавки, вот почему-то не запомнилось мне. Ну, когда тревога закончилась, мы вернулись домой, и, значит, мы принесли оттуда клопов в большом количестве. Мама сказала: «Знаешь, давай не ходить ни в какое бомбоубежище, умирать так вместе, вот здесь у нас дом». Ну, вот так мы и перестали ходить…

Он стоял и смотрел. Стоял и смотрел, как она крутится. Чёрная пластинка, круг за кругом. Круг за кругом.

– Собственно, никто не рассчитывал, что немцы так быстренько дотопают до Москвы. Раз, два и готово, они уже рядом где-то. Перед этим, незадолго до… наступления декабрьского, первый раз, когда мы, как следует, их отогнали, ну, не то, чтобы, как следует, но, во всяком случае, не пустили! Им не удалось пройти, а они уже в бинокль видели Москву. Они были в Химках теперешних. Там, буквально что-то пятнадцать-двадцать километров… Вот, тогда упала бомба, большая, говорят пятитонка, рядом с нами, где-то недалеко от театра. Бомба упала, но она не разорвалась. Если бы она разорвалась, нас бы снесло всех. То ли это были немцы, которые сочувствовали нам и немножко помогали таким образом, потому что всякие разговоры шли. Ну, выбило стекла и выбило двери в комнаты. Была очень холодная зима, было тридцать градусов мороза. В общем, завесили окно ватным одеялом, забили гвоздями, но, в общем, как-то выжили. Ну, вот, известия о том, что мы первый раз дали такой отпор немцам, тоже мы в этом доме узнали, когда уже будучи… и я услышала рано очень, в 6 часов утра передали, и когда я это услышала, я решила, что мы уже победили. Так закричала от радости, что: «Мы отбились! Мы погнали!» – в общем, ну, уже всё ура! Да здравствует! Ну, оказалось, что до победы еще очень далеко…

– Хватит. Хватит.

Он шептал и не слышал сам себя. Его трясло.

– Потом мы с мамой начали ходить в театры. Есть нечего, света нет, а в театрах светло и, более менее какие-то люди, какой-то спектакль. Театр работал тогда, Малый и театр… как его, господи… Станиславского. И, конечно, оперный театр. Ну, вот, в оперном театре, я помню, я первый раз услышала «Евгения Онегина», а в Малом театре мы посмотрели, собственно, почти весь репертуар. А с театра Станиславского нам пришлось со спектакля, сейчас уже даже не помню с какого, уйти, потому что объявили тревогу, и спектакль прекратился, и тогда мы пошли в метро отсиживаться от бомбардировки.

– Хватит!

Он схватил пластинку, стянул с проигрывателя и шарахнул об пол. Прыгал по чёрным, блестящим обломкам. Он скрипел зубами и выл. Не чувствовал, что плачет.

– Я ходила в Дом пионеров, в переулок Стопа́ни. Там разные были кружки, я занималась декламацией… Ну, там можно было и танцевать, и петь, и в хор я ходила какое-то время. Я помню, что туда завезли ёлки, уже во время войны, и сказали: «Ребята, берите, если кому-то надо», – а там украшали ёлку, ставили во дворе большую, а какие-то поменьше, вот сказали: «Берите», – но я так никогда ничего не хватала, поэтому, когда я сообразила, что можно домой взять ёлку, остались только очень большие, и я помню, как я её волокла волоком оттуда, но не так это было далеко. Рядом почти. Волоком притащила в дом, потом просила топор у соседей отбить, отрубить кусок от неё. Ну, в общем, ничего, жизнь всегда жизнь. А какие у нас были красивые узоры на окнах, морозные… Вспоминаешь – все хорошее. Ничего не вспоминается, что было плохо. Не было плохо, все было нормально. Понимаете?

И шорох пустой пластинки. Доиграла…

Он пнул граммофон со всей злости. Больно ударил палец. Аппарат отъехал в сторону, и из-под него показались старые, пожелтевшие листы. Артём упал на колени, стал вытягивать их, быстро просматривать, отбрасывать, брал другой, следующий.

«Сухов Анатолий Михайлович, 1919 г. р., Китай, пос. при ст. Хайлар, КВЖД; русский; образование среднее; б/п; лаборант-химик. Проживал: Московская обл., г. Ефремов, ул. Ломоносова, д. 36. Арестован 1 сентября 1937 г. Приговорен Комиссией НКВД СССР и прокурора СССР 28 ноября 1937 г., обвинен в связях с японо-китайской полицией, которой дал справку о местонахождении своего брата в СССР, работающего на военном заводе № 3, связях с «харбинцами». Расстрелян 4 декабря 1937 г. Место захоронения – Московская обл., Бутово. Реабилитирован 11 июня 1957 г.».

«Сухов Михаил Афанасьевич, 1875 г.р., место рождения: Рязанская обл., Сараевский р-н, с. Борец. Пол: мужчина. Дата расстрела: 2 января 1938 г.».

«Сухова Мария Герасимовна, 1891 г.р., место рождения: Московская обл., Сараевский р-н, с. Борец. Пол: женщина. Национальность: русская. Социальное происхождение: из мещан. Образование: низшее. Профессия / место работы: домохозяйка. Партийность: б/п. Дата ареста: 1 сентября 1937 г. Обвинение в шпионской деятельности. Осуждение: 28 ноября 1937 г. Осудивший орган: Комиссией НКВД СССР и прокурора СССР. Приговор: ВМН. Дата расстрела: 11 декабря 1937 г. Место смерти: Московская обл., Бутово. Дата реабилитации: 11 июня 1957 г.».

«Извещение: Ваша дочь, лейтенант Шустова Ирина Ивановна, уроженка г. Москвы, в бою за Социалистическую Родину, верная воинской присяге, проявив геройство и мужество, убита в бою 2 мая 1945 г. Похоронена: место не установлено. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии (приказ НКО СССР)».

«Томильский Сергей Владимирович (1897–1974). Член ВКП(б) с 1916 г. Член ВЧК по г. Харьков, военный разведчик. Сотрудник ГПУ НКВД с 1923 г. Репрессирован. Дата ареста: 1938 г. Реабилитирован: 1939 г. Инженер, сотрудник Министерства сельского хозяйства РСФСР. Похоронен: г. Москва, Новодевичий монастырь. Причина смерти: инфаркт».

Он опустился на пол совсем без сил. Откинулся к стене, руки безвольно упали. Рядом в пыли оказалась детская игрушка, дурацкая красная неваляшка с младенческим лицом, в чепчике. Он взял её – центр тяжести со звоном сместился. Игрушка посмотрела на него одним глазом, второй был стёрт.

Он вытянул ноги и поставил игрушку рядом. Она закачалась, звеня. Он толкнул её. Она закачалась сильнее, с тем же меланхоличным, равномерным звоном. Он толкнул её со всей силы. Игрушка зазвенела отчаянно, отлетела на метра и там продолжала качаться, восстанавливая равновесие.

Он закрыл глаза.

Это ли то, что ты хотела мне сказать? Вот это?

Он поднялся и дошёл до игрушки. В гулкой тишине чердака она все ещё качалась, тихонько позвякивая.

Глянув на неё, он как-то сразу понял, что сейчас надо делать. Спустился с чердака и пошёл по лестнице вниз. Шаги его гулко отдавались по лестнице.

– Я понял. Слышишь? Я всё понял, – шептал, спускаясь всё ниже и ниже. Он чувствовал себя стариком. Дряхлым, его еле держали ноги. – Я всё понял. Всё. Теперь отпусти меня, – сказал, уже стоя у двери, и посмотрел наверх, в перспективу лестницы.

Дом был тих, пуст и мёртв.

Артём почти упал на дверь, навалился на неё всем телом.

И не ожидал, как легко она поддалась.

Вылетел и чуть не загремел на асфальт. Зажмурился, потому что солнечный свет саданул по глазам, проскочил несколько шагов, заваливаясь всем телом вперёд, прежде, чем смог погасить инерцию и остановиться.

Стоял и моргал, стараясь открыть глаза без боли. Наконец, ему это удалось. Поднял голову и осмотрелся.

Было раннее, ещё влажное, самое нежное утро. Воздух стоял прозрачный, и деревья, только выпустившие почки, тянулись к свету всеми своими ветками. Он видел эти деревья, видел уже озеленившиеся кусты, видел траву, ухнувшую от долгожданного тепла всей своей силой. В ней деловито копошились воробьи. Он видел дома вокруг, обычные многоэтажные дома, яркие кубики детской площадки. Всё дышало, чирикало, шелестело, жило, и он вдруг понял, что сейчас задохнётся от счастья.

Чуть поодаль ритмично шоркала метла.

Большая дебелая баба в рыжей безрукавке, дворничиха, мела дорогу от дома, дорогу, на которой он и стоял.

– О, смотри-ка, ранний какой, – проворчала она деловито, не поднимая, однако, глаз. Приближалась она быстро и уже мела у него под самыми ногами. – Со свиданки, а?

Он хотел что-то ответить, но только расхохотался. Он был так счастлив, так пела и парила душа, что он готов был обнять всё, и эту дворничиху с метлой, и каждое дерево, и весь город.

Обернулся и поднял глаза. Вместо двухэтажного особняка за спиной стоял высотный одноподъездный дом. Голова закружилась – этажи убегали в самое небо.

Смех всё ещё разбирал. Довольно пофыркивая, он сунул руку в карман – там что-то перетекало – достал: на ладони лежали они, стёклышко, камешек, фантик, несметное богатство, детский клад.

– Ну, и чего тебе надо-то? Говори уж теперь.

Он обернулся. Дворничиха стояла, уперев одну руку в бок, во второй держала метлу. Смотрела исподлобья.

А ведь это тот самый вопрос, которого я всё это время ждал. Ради которого всё это и было. Тот самый.

Но вместо тревоги, вместо тяжести осуществлённой мечты, он вдруг ощутил себя таким свободным, ещё чуть-чуть – и взлетит.

– Ничего, мамаша. Ни-че-го.

Сжал ладонь с кладом – и пошёл, пошёл через двор, чувствуя лёгкость, как пьяный.

Но не дошёл до выхода, обернулся.

– Мамаша!

Метла уже снова шоркала. Остановилась.

– А?

– Я хоть где?

– Где, где. В Москве.

Он расхохотался снова, легко и весело, и пошагал к метро.

– Понаехали, – проворчала дворничиха и продолжила шоркать.

Вентспилс,

22–27 апреля 2019 г.

В тексте использованы материалы интервью из проекта

«Москва: историческая память города».

Примечания

1

Искажённое zaijan – пока (кит.)

2

Я тебя люблю (тат.)

3

Ведьма (тат.)

Content

Ирина Богатырёва
Говорит Москва

1

2

3

4

5

6

Примечания