Урсула Ле Гуин

Гончарный круг неба

1

И Конфуций, и ты — вы оба лишь сон. Я, который утверждаю, что ты сон, сам — тоже сон. Таков парадокс. Завтра, может быть, мудрец объяснит его. Но это завтра не наступит и через десять тысяч поколений.

Чуанг Цзе. 11.

Несомая течением, колеблемая волной, увлекаемая мощью всего океана, медуза покачивается в подводной пропасти. Свет проходит сквозь нее, тьма входит в нее, и ее несет — ниоткуда в никуда, потому что в глубине моря нет направления, нет ближе и дальше, выше или ниже. Медуза покачивается, в ней что-то пульсирует.

Раскачивается, пульсирует это самое уязвимое и невещественное существо, но на его защиту встает вся мощь океана, которому она доверила свое существование.

Но вот упрямо поднимаются континенты.

Скалы храбро высовываются из воды в воздух, в сухое, ужасное пространство света и нестабильности, где не на что опереться.

И вот течение изменило, волны предали, нарушили свой бесконечный бег; они бьются о скалы, пенятся и разбиваются.

Что будет делать существо, рожденное морем, на сухом песке при свете дня, что будет делать, проснувшись утром, мозг?..

Веки у него горят, он не может закрыть глаза, и свет врывается в его мозг. Он не может повернуться, его прижимают обломки бетона, стальные прутья зажали голову. Но вот все это позади. Он может двигаться, может сесть. Он на цементных ступенях, одуванчик растет в щели между плитами, рядом с его рукой. Чуть погодя он встает и тут же чувствует ужасную тошноту. Он знает, что это лучевая болезнь.

Дверь всего лишь в двух футах от него. Он открывает ее и выходит. За ней тянется бесконечный, крытый линолеумом коридор, тянется на мили, то поднимается, то опускается, а туалет где-то далеко, бесконечно далеко. Он идет к туалету, держась за стены, но держаться не за что: стена превращается в пол.

— Спокойнее, — слышит он чей-то голос.

Лицо консьержа висит над ним, как бумажный фонарь, бледное, обрамленное седыми волосами.

— Радиация, — говорит он консьержу.

Но Мэнни, видимо, не понимает и повторяет:

— Спокойнее!

Он в постели своей комнаты.

— Выпил?

— Нет.

— Болеешь?

— Да.

— О чем ты говорил?

— Не сумел подобрать, — отвечает он.

Он хочет сказать, что пытался закрыть дверь, через которую проходят сны, но не сумел подобрать ключ.

— С пятнадцатого этажа едет врач, — говорит Мэнни. Его слова еле слышны сквозь морской прибой. Он говорит и слышит с трудом. На кровати сидит незнакомец, держит шприц и смотрит на него.

— Это поможет, — говорит незнакомец. — Плохо? Еще бы! Приняли все за один раз!

Он показывает семь пластиковых оберток.

— Дикая смесь барбитурата и декседрина. Что вы хотели с собой сделать?

Дышать трудно, но тошнота прошла, осталась только слабость.

— Все помечены этой неделей, — продолжает врач. Это молодой человек с каштановым хвостом на голове и гнилыми зубами. — Следовательно, вы их получили не по своей карточке. Я вынужден принять меры, нравится мне это или не нравится, но я получил вызов, и у меня теперь нет выбора. Не беспокойтесь, это не уголовное преступление. Вы должны будете явиться в полицию, и вас отправят в Медицинскую школу или клинику для обследования. Там вас пошлют к врачу или назначат ДТЛ — добровольное терапевтическое лечение. Я уже заполнил бланк с помощью вашей идентификационной карточки. Мне остается только узнать, давно ли вы превышаете норму использования наркотиков.

— Несколько месяцев.

Врач что-то записал в листочке, положив его на колено.

— У кого вы взяли фармокарточки?

— У друзей.

— Назовите имена.

Больной молчал.

— Одно имя по крайней мере. Это пустая формальность, которая никому не причинит неприятностей. Они лишь получат замечание от полиции, и в течение, года их фармокарточка будет под контролем. Простая формальность. Одно имя.

— Не могу, ведь они хотели мне помочь.

— Послушайте, если вы не назовете имена, это будет расценено как неповиновение. Вас посадят в тюрьму или подвергнут принудительной терапии в институте. Номера карточек можно установить и без вашей помощи, но на это требуется время. Будет лучше, если вы назовете сами хоть одно имя.

Он закрыл лицо руками, чтобы защитить глаза от невыносимо яркого света, и сказал:

— Не могу.

— Он пользовался моей карточкой, — сказал консьерж. — Пишите: Мэнни Аренс, 247-602-6023.

Перо врача заскрипело.

— Но я никогда не пользовался твоей карточкой…

— Ничего. Проверять не станут. Все пользуются чужими карточками, а всех проверить невозможно. Я отдал взаймы свою, а пользовался чужой, и так все время. У меня их целая коллекция. Я принимаю такое, чего нет в моей карточке. Спокойнее, Джордж.

— Но я не могу…

Он хотел сказать, что не позволит Мэнни лгать из-за него.

— Через два-три часа вам будет легче, — сказал врач. — Но сегодня никуда не ходите. Все равно машинисты бастуют, поезда ведут национальные гвардейцы, и вообще сплошная неразбериха. А мне придется идти в государственный комплекс пешком целых десять минут, черт побери!

Он встал, и кровать подпрыгнула.

— В этом комплексе двести шестьдесят детей больны квашноркортом. Голод. Не хватает протеина. Что я могу для них сделать? Я уже затребовал для детей минимальный протеиновый рацион и ничего не получил. Сплошная красная лента и извинения. Они вполне могут сами купить себе пищу — так мне сказали. Конечно, могут. Но где ее взять? Делаю им уколы витамина С и стараюсь не замечать, что они голодают.

Дверь хлопнула. Мэнни сел на кровать.

Слабый сладковатый запах, как от свежескошенной травы. Он закрыл глаза. Из тьмы послышался отдаленный голос Мэнни:

— Хочешь быть живым?

2

Вход к Богу — несуществование.

Чуанг Цзе. XXII.

Из кабинета доктора Уильяма Хабера не было видно гору Маунт-Худ. Кабинет помещался внутри Восточной Башни Вильяметт, на шестьдесят третьем этаже, и из него вообще ничего не было видно. Но на одной из лишенных окон стене кабинета висела большая фотография горы Маунт-Худ, и доктор Хабер смотрел на нее, разговаривая с медсестрой по коммутатору.

— Кто это Орр, Пеппи? Тот истерик с симптомами проказы?

Сестра сидела всего лишь в трех футах от стены, но внутренний коммутатор, подобно диплому на стене, внушает пациентам почтение и придает веса доктору. Не годится психиатру открывать дверь кабинета и кричать:

— Следующий!

— Нет, доктор, истерик — это мистер Грин. Он придет завтра в десять. А этого нам направил доктор Уолтерс из Университетской медицинской школы. Случай ДТЛ.

— Приверженность к наркотикам. Помню. История болезни уже у меня. Ладно, пришлите его ко мне, когда он появится.

Тут же он услышал, как остановился лифт, открылась дверь, послышались неуверенные шаги в направлении приемной.

Работая, доктор мог слышать хлопанье дверей, стук пишущей машинки, голоса, шум воды в туалетах во всей башне над ним и под ним. Вся штука заключалась в том, чтобы не слышать всего этого.

Пеппи заполнила карточку, как делала это всякий раз при первом посещении пациента. Ожидая, доктор Хабер снова взглянул на фотографию и подумал, когда ее могли сделать. Синее небо, снег от подножия до вершины. Несомненно, давно, в шестидесятые или семидесятые годы. Хабер, родившийся в 1962 году, отчетливо помнил голубое небо своего детства. Сейчас вечные снега сошли с гор всего мира, даже с Эльбруса. Даже с Эвереста.

Но вполне могли и раскрасить современную фотографию, нарисовать голубое небо и белую вершину. Ничего нельзя сказать наверняка.

— Добрый день, мистер Орр! — сказал доктор Хабер.

Он встал и улыбнулся, но не подал руки, зная по опыту, что у многих пациентов выработался прочный страх физического контакта.

Пациент отдернул протянутую было руку, нервно поправил галстук и сказал:

— Здравствуйте.

Галстуком служила обычная длинная цепочка из посеребренной стали. Одет обычно, по стандарту клерка, консервативная прическа — волосы до плеч, короткая борода. Светлые волосы и глаза, рост ниже среднего, легкое недоедание. Физически здоров, возраст от двадцати до тридцати двух лет. Неагрессивный, спокойный, податливый, традиционный. Хабер любил говорить, что самый ценный период взаимоотношений с клиентом — первые десять секунд.

— Садитесь, мистер Орр. Вот сюда. Курите? С коричневым фильтром — транквилизирующие, с белым — безникотиновые.

Орр не курил.

— Что же, давайте займемся вашим делом. Вы пользовались фармокарточками своих друзей, нарушая установленную для вас квоту наркотиков и снотворного. Верно? Поэтому вас направили к парням на холме, а те рекомендовали добровольную терапию и послали вас сюда. Так?

Он слышал собственный искренний и добродушный голос, хорошо рассчитанный, долженствующий вызвать доверие пациента. Но в этом случае о доверии не было и речи. Пациент часто мигал, поза у него была напряженная. Он сглотнул слюну и кивнул.

— Прекрасно! С этим пока все. Если бы вы хранили таблетки, собираясь продать их наркоманам или совершить убийство, тогда ответственность была бы серьезней. Но раз вы только принимали их сами, наказание сведется лишь к нескольким встречам со мной. Но я, разумеется, хочу знать, почему вы их принимали. Тогда мы вместе придумаем что-нибудь, чтобы вы, во-первых, придерживались в дальнейшем квоты, во-вторых, вообще избавились бы от привычки к наркотикам.

Его взгляд скользнул по страницам досье, присланного из медицинской школы.

— Вы начали с барбитуратов, через несколько недель перешли на дектроамфитамин, потом опять вернулись к барбитуратам. Бессонница?

— Я сплю хорошо.

— Но вам снятся дурные сны?

Пациент испуганно взглянул на врача. Простое совпадение.

— Что-то в этом роде, — хрипло сказал он.

— Мне было нетрудно догадаться, мистер Орр. Мне обычно шлют людей, жалующихся на кошмары. — Он улыбнулся. — Я специалист по снам. В буквальном смысле. Онейрологист. Сон и сновидения — моя область. Рискну высказать следующую версию: при помощи фенобарбитала вы пытались подавить сны, но обнаружили, что привыкание к наркотикам все более снижает их эффект, а затем и совсем снимает его. То же самое с декседрином. Поэтому вы чередовали их. Верно?

Пациент напряженно кивнул.

— Почему промежутки между приемами декседрина становились все меньше?

— Я стал нервным.

— Я думаю. А последняя комбинация чуть не свела вас с ума. Сама по себе она не опасна. Но все равно, мистер Орр, вы занимались опасным делом.

Он помолчал, желая усилить эффект сказанного.

— Вы лишили себя снов.

Пациент снова кивнул.

— Пытались ли вы лишить себя пищи или воды, мистер Орр? Пытались ли вы не дышать?

Он продолжал говорить добродушным тоном, и пациент печально улыбался в ответ.

— Вы знаете, что сон необходим не меньше, чем еда, чем вода и воздух. Но понимаете ли вы, что просто сна недостаточно, и что вы нуждаетесь также и в сновидениях? Лишенный сновидений, ваш мозг начинает подводить вас. Вы делаетесь раздражительным, не способным сосредоточиться — знакомо вам это? И дело не просто в декседрине. Замедленная реакция, забывчивость, безответственность, склонность к параноидным фантазиям и в конечном счете все-таки сны! Наркотики не в состоянии избавить вас от сновидений, разве что убьют вас. Например, крайний алкоголизм ведет к состоянию, называемому центральным мчелиполизисом. Оно смертельно. Так вот такое же повреждение подкорки вызывается отсутствием сновидений. Заметьте, не отсутствие сна! От отсутствия специфической стадии сна, стадии «ж», периода сновидений. Но вы не алкоголик и не погибли, из чего я заключаю, что наркотики подействовали на вас лишь частично. Поэтому: а) вы в плохой физической форме от частичной потери сновидений и б) вы зашли в тупик. Так что же завело вас в тупик? Страх дурных снов, вернее, того, что вы называете дурными снами. Можете вы рассказать мне что-нибудь об этих ваших снах?

Орр колебался.

Хабер открыл было рот и снова закрыл его. Он слишком хорошо знал, что собирается сказать этот человек, и мог сказать это за него. Но они должны были сделать шаг вместе. Он не должен делать его сам. В конце концов, весь разговор был лишь предварительным. Единственная его цель — помочь принять решение, что делать с пациентом.

— Я думаю, у меня кошмаров не больше, чем у других, — сказал Орр, рассматривая свои руки. — Ничего особенного. Просто я боюсь снов.

— Дурных снов?

— Любых.

— Понятно. Знаете ли вы, отчего начался у вас этот страх? Чего именно вы боитесь, стараетесь избежать?

Орр не ответил, он продолжал смотреть на свои руки, угловатые красные руки, неподвижно лежащие на коленях. Хабер решил чуть-чуть подтолкнуть его.

— Вас смущает иррациональность, необъяснимость сновидений? Может, их аморальность?

— Да, как будто… Но по особой причине. Видите ли, я…

«Вот где собака зарыта! — подумал Хабер, глядя на эти напряженные руки. — Бедняга. Несуразные, может быть, непристойные сны, и комплекс вины из-за них».

— Вы мне не верите…

Случай был тяжелее, чем он думал.

— Человек, изучающий сновидения, не очень связан понятиями веры и неверия, мистер Орр. Я не пользуюсь этими категориями, они мне не подходят. Не думайте об этом и продолжайте. Я слушаю вас.

Не слишком ли покровительственный тон? Он посмотрел на Орра и на мгновение встретился: с ним взглядом. «Какие прекрасные глаза», — подумал Хабер и удивился, потому что красота тоже не принадлежала к числу используемых им понятий. Зрачки голубовато-серые, чистые, почти прозрачные. На мгновение Хабер забылся и посмотрел в эти ясные, ускользающие глаза, но лишь на мгновение, так что странность этого поступка не была зарегистрирована его сознанием.

— Ну, — решительно начал Орр, — я вижу сны, которые влияют на мир. На реальный мир.

— Мы все видим такие сны, мистер Орр.

Орр удивился. Исключительно прямодушный человек.

— Эффект сна «ж»-стадии проявляется в период непосредственно перед пробуждением. Его воздействие на эмоциональный уровень может быть выражено…

Но прямодушный человек прервал его:

— Нет, я не это имел в виду.

Слегка запинаясь, он продолжал:

— Когда я вижу что-нибудь во сне, оно осуществляется.

— В это трудно поверить, мистер Орр. Я говорю совершенно серьезно. На нынешнем уровне развития науки мало кто сомневается в возможности этого феномена. Пророческие сны…

— Это не пророческие сны. Я ничего не предвижу. Я просто изменяю мир.

Руки его были плотно сжаты. Неудивительно, что парни из медшколы прислали его сюда. Всех спятивших, с кем не могут справиться, направляют к Хаберу.

— Может, приведете пример. Когда вы в первый раз видели такой сон? Сколько же вам тогда было?

Пациент долго колебался и наконец сказал:

— Я думаю, шестнадцать лет.

Он был по-прежнему спокоен. Он явно боялся, но не проявлял никакой враждебности к Хаберу.

— Впрочем, я не уверен.

— Расскажите о первом случае, в котором вы уверены.

— Мне было тогда семнадцать. Я жил еще дома, с нами жила сестра моей матери. Она развелась и не работала, живя на пособие. По-своему она была добра, но не очень деликатна. Мы жили в обычной трехкомнатной квартире, тетя Этель была всегда с нами. Она часто доводила мою мать. И… она играла со мной. Она приходила ко мне в спальню в прозрачной пижаме… ну, и все такое. Ей было около тридцати. Я нервничал. Тогда я еще не знал женщин. Вы понимаете, парня легко соблазнить. Но я отказался, ведь она была мне теткой.

Он посмотрел на Хабера, чтобы убедиться, понял ли доктор, от чего он отказался, и одобряет ли его поступок. Вседозволенность конца двадцатого столетия вызывала массу сексуальных комплексов и страхов. Точно так же, как чопорность конца девятнадцатого века. Орр боялся, что Хабер будет шокирован его нежеланием спать с теткой. Хабер хранил спокойное и заинтересованное выражение лица, и Орр продолжал:

— Мне снились тревожные сны, и в них всегда присутствовала тетя. Не так, как бывает в снах. Однажды она оказалась белой кошкой, но я знал, что это Этель. И вот однажды она заставила меня повести ее в кино и хотела, чтобы я обнял ее и все такое, а когда мы вернулись домой, она пришла ко мне в постель и сказала, что родители спят. И вот, когда мне удалось выпроводить ее, я увидел тот сон, очень живой сон. Проснувшись, я его отчетливо помнил. Мне снилось, что Этель погибла в автомобильной катастрофе в Лос-Анджелесе. Об этом пришла телеграмма. Мама плакала, готовя ужин. Мне было ее жаль, я хотел как-нибудь ее утешить, но не знал, как. Вот и все. Только когда я встал и пошел в гостиную, тети Этель не было на диване. Ее не было в доме. Только родители и я. Мне не нужно было спрашивать. Я помнил. Я знал, что тетя Этель погибла в автомобильной катастрофе в Лос-Анджелесе. Мы получили об этом телеграмму. Мой сон ожил. Но я знал, что до моего сна она жила в нашей гостиной и спала на диване — до самой последней ночи.

— Но ведь никаких доказательств не было.

— Нет. Никаких. Никто не помнил, чтобы она жила у нас, кроме меня.

Хабер рассудительно кивнул и погладил бороду. Простой на первый взгляд случай наркомании превратился в серьезное отклонение. Но раньше ему не случалось встречаться с таким четким изложением иллюзорного мира. Возможно, Орр шизофреник, но у него нет внутреннего высокомерия таких людей, к чему Хабер был очень чувствителен.

— А почему вы считаете, что ваша мать не заметила изменения?

— Но ведь она не видела сны. Я хочу сказать, что мой сон действительно изменил реальность. Он создал иную реальность, ретроспективную, и мать оказалась ее частью. Будучи в этой реальности, она ни о чем другом не могла помнить, а я помнил обе реальности, потому что… присутствовал в момент изменения. Я знаю, что это бессмысленно, но иначе не могу объяснить. Мне пришлось создать объяснение, иначе я подумал бы, что сошел с ума.

Нет, этот парень не шизофреник.

— Что же, мистер Орр, я доверяю фактам, а то, что происходит в мозгу, поверьте мне, тоже факт. Когда видишь запись снов другого человека на энцефалографе, а я видел их десятки тысяч раз, не будешь говорить о сне, как о чем-то «нереальном». Они существуют и они реальны, они оставляют следы. Я полагаю, вы видели и другие сны, имевшие такой же эффект?

— Да. Не часто. Только при напряжении. Но, кажется, они учащаются. Я боюсь.

— Чего?

Орр молча смотрел на него.

— Чего вы боитесь?

— Я не хочу изменять действительность, — как бы утверждая нечто самоочевидное, заявил Орр. — Кто я такой, чтобы изменять мир? Мир меняет мое подсознание без всякого контроля разума. Я попробовал самогипноз, но ничего хорошего это не дало. Они, сны, бессвязны, эгоистичны, иррациональны и аморальны, как вы сказали. Они исходят, по крайней мере отчасти, от сути человека. Я не хотел убивать бедную Этель. Я просто хотел, чтобы она не приставала ко мне. А во сне это приняло такую форму. Сны выбирают кратчайший путь. Я убил ее шесть недель назад в автомобильной катастрофе за тысячу миль отсюда. Я несу ответственность за ее смерть.

Хабер снова погладил бороду.

— Вот почему вы прибегали к наркотикам, подавляющим сны, — медленно сказал он. — Чтобы избавиться, избежать дальнейшей ответственности.

— Да. Наркотики не давали снам сделаться яркими. А ведь только очень яркие, живые они делаются… — Он поискал слово. — Эффективными.

— Хорошо. Посмотрим. Вы не женаты, служите чертежником на энергостанции Ренвиль-Уматилла. Вам нравится ваша работа?

— Очень.

— Как у вас с сексуальной жизнью?

— Однажды вступил в испытательный брак. Через несколько лет он прервался. Прошлым летом.

— Вы разорвали или она?

— Оба. Она не хотела ребенка. Брак был не окончательным.

— И с тех пор?..

— Ну, у нас в конторе есть девушка… Я не очень-то в них нуждаюсь.

— Ну, а отношения с другими? Вы установили нормальные отношения с окружающими, нашли свою пищу в эмоциональной экологии окружающей среды?

— Мне кажется, да.

— Итак, в взашей жизни все нормально. Хорошо. Теперь скажите мне, вы хотели бы всерьез избавиться от пристрастия к наркотикам?

— Да.

— Хорошо. Вы принимали наркотики, чтобы не видеть сны. Но не все сны опасны, только самые яркие. Вам снилась ваша тетя Этель в виде белой кошки, но на утро она не стала белой кошкой, верно? Итак, некоторые сны безопасны.

Он подождал подтверждающего кивка Орра.

— Теперь подумайте. Не хотели бы вы все это проверить и, может быть, научиться видеть сны без риска и без страха? Позвольте мне объяснить. Вопрос о сновидениях вы слишком нагрузили эмоционально. Вы буквально боитесь своих снов, потому что некоторые из ваших снов обладают способностью воздействовать на реальную жизнь, причем без контроля с вашей стороны. Возможно, это сложная и полная значения метафора, при помощи которой ваше подсознание пытается сказать вашему сознанию что-то о реальности — вашей реальности, вашей жизни, — которую рационально вы не в состоянии воспринять. Но мы можем воспринять метафору буквально, попытаться перевести ее в рациональные термины. В настоящее время ваша проблема такова: вы боитесь снов, но в то же время нуждаетесь в них. Вы пытались подавить их наркотиками — не подействовало. Прекрасно. Попробуем обратное. Вы будете спать преднамеренно. Вы будете видеть сны, интенсивные и яркие, но под моим присмотром, в контролируемом состоянии. Вы получите контроль над тем, что вам кажется неконтролируемым.

— Как же я смогу видеть сны по приказу? — спросил Орр с недоверием.

— Во Дворце Сновидений доктора Хабера сможете! Вас подвергнут гипнозу! Вас ведь подвергали гипнозу?

— Да, при лечении зубов.

— Хорошо. Вот схема — я погружаю вас в гипнотический транс и предлагаю вам уснуть, видеть сон и указываю, какой именно сон. Пока вы спите, я слежу за вами все время — и непосредственно, и через ЗЭГ. Потом я бужу вас, и мы говорим о вашем сне. Если все пройдет благополучно, быть может, к следующему сну вы отнесетесь спокойно.

— Но у меня не получится здесь эффективного сна: он случается раз из десятка или даже из сотни снов.

— Вы можете здесь увидеть любой сон. Хорошо подготовленный гипнотизер может почти полностью контролировать содержание сновидения. Я делаю это уже десять лет. К тому же на вас будет шлем. Приходилось вам надевать его когда-нибудь?

Орр покачал головой.

— Но вы знаете, что это такое?

— Он посылает через электроды сигнал, который стимулирует мозг…

— В общих чертах верно. Русские пользовались им пятьдесят лет, израильтяне заново открыли его. И наконец мы занялись его массовым производством для профессионального пользования. При их помощи успокаивают больных и внушают сон типа альфа. Несколько лет назад у меня была тяжело больная в Линктоне. Я провел ОТЛ — обязательное терапевтическое лечение. Подобно многим депрессивным она мало спала, и особенно ей не хватало ж-стадии сна. Как только она входила в ж-стадию, она тут же просыпалась. Порочный круг, сильнее депрессия — меньше сна, меньше сна — сильнее депрессия. Как разорвать его?

Лекарства не увеличивают существенно ж-стадию. ЭСМ — электронная стимуляция мозга? Но это означает вживление электродов, очень глубокое, до центров сна. Операция нежелательная. Я использовал шлем, чтобы улучшить сон. Что, если использовать диффузный низкочастотный сигнал, более специфически направить его точно на специфическую область внутри мозга? О да, конечно, Хабер, ты молодец! Занявшись дальнейшими исследованиями, я создал свою машину. Я пытался воздействовать на мозг пациента записью мозговых волн здорового человека в соответствующем состоянии, пробовал разные стадии сна и сновидения, но без особого успеха. Сигнал другого мозга может вызвать ответную реакцию у пациента, а может и не вызвать. Пришлось изучать сотни записей, обобщать и выводить среднее значение. Работая с пациентами, я снова искал специфику. Когда мозг поступал так, как я хотел, я записывал этот момент, усиливал его, делал продолжительное повторение, снова и снова заставляя мозг пациента повиноваться здоровым импульсам. Это потребовало огромного числа анализов, и в результате простой ЗЭГ плюс шлем переросли вот в это.

Он жестом указал на электронный лес за Орром. Хотя большая часть приборов скрывалась за пластиковой перегородкой, потому что большинство пациентов либо боялись электроники, либо слишком доверяли ей. Машина занимала большую часть кабинета.

— Это Машина Снов, — сказал Хабер.

Он улыбнулся.

— Или, пользуясь прозаическим термином, усилитель. Он позволит вам видеть сон нужной интенсивности и продолжительности. Кстати, пациентка, о которой я вам рассказывал, полностью выздоровела.

Он наклонился вперед.

— Хотите испробовать?

— Сейчас?

— А чего ждать?

— Но я не смогу уснуть днем.

Хабер порылся в ящике стола и извлек листок бумаги — согласие на гипноз по соответствующей форме. Орр взял предложенную Хабером ручку и подписался.

— Хорошо. Теперь, Джордж, скажите, ваш дантист пользовался лишь записью или сам гипнотизировал вас?

— Запись. У меня третий номер по шкале восприимчивости.

— Как раз посередине. Итак, начнем с предположения, что для хорошего сна нужен глубокий транс. Нам нужен настоящий естественный сон. Усилитель снабдит вас им. Но чтобы избежать долгих часов подготовки, используем индукцию типа в-к. Приходилось пользоваться?

Орр отрицательно покачал головой. Казалось, все это удручает его, однако он не возражал. В нем была какая-то пассивность, казавшаяся женственной и даже детской. Хабер отметил в себе покровительственную реакцию на физически слабого и больного человека, которым так легко управлять. И которому нельзя не покровительствовать.

— Я пользуюсь этим методом очень часто. Это — лучший метод гипнотического внушения, быстрый и безопасный, причиняющий меньше всего хлопот гипнотизеру и пациенту.

Орр, несомненно, слышал вздорные рассказы о пациентах, сошедших с ума или погибших от слишком длительной или неумело примененной в-к индукции. Хабер считал необходимым подготовить пациента, иначе тот будет сопротивляться индукции. Он продолжал болтать, описывая пятидесятилетнюю историю в-к индукции, затем перешел на общие проблемы гипноза.

— Мы должны преодолеть пропасть между бодрствованием или состоянием гипнотического транса и стадией сновидений. Эта пропасть имеет обычное название — сон, нормальный сон, с-стадия. Грубо говоря, существуют четыре стадии: бодрствование, транс, с-сон и ж-сон. Последние три имеют нечто общее: сон, сновидение и транс высвобождают подсознание, в то время как бодрствование прежде всего рационально. Но посмотрите на ЗЭГ — записи всех четырех стадий. Здесь общее у бодрствования, транса и ж-стадии, в то время как с-стадия — сон — совершенно отлична. Невозможно перейти непосредственно от транса к ж-стадии. Между ними обязательно должна быть с-стадия — сон. Обычно ж-стадия наступает четыре-пять раз за ночь, каждый час или два, и длится каждый раз не более пятнадцати минут. В остальное время ночи мы находимся в состоянии нормального сна. В это время могут сниться сны, но очень неяркие, смутные, какая-то мешанина мыслей и образов. Вам нужны яркие, эмоциональные сны, запоминающиеся сновидения ж-стадии. Гипноз плюс усилитель дадут нам необходимое, позволят миновать нейрофизиологическую и темпореальную пропасть обычного сна, перейти прямо к сновидениям. Вам нужно лечь на кушетку. Я многое заимствовал у Демента, Азеринского, Бергера, Освальда, Хартмана и других, но кушетка идет прямо от папы Фрейда. Но мы ее используем для сна, а он против этого возражал. Для начала сядьте на край кушетки. Вот так! Вам придется провести здесь некоторое время, так что устраивайтесь поудобнее. Вы говорите, что пробовали самовнушение. Прекрасно, используйте и сейчас ту же технику. Глубокое дыхание. Вдох на счет «десять», задержка на «пять». Так, верно! Посмотрите на потолок прямо над головой. Хорошо.

Орр послушно закинул голову. Хабер, стоявший сзади, быстрым и уверенным движением пальцев левой руки нажал за ушами, одновременно правой рукой нажав на горло как раз под мягкой светлой бородкой, где проходит сонная артерия. Он ощутил пальцами гладкую кожу, почувствовал протестующее движение и тут же увидел, как закрылись ясные голубые глаза. Хабер упивался своим искусством, своим умением мгновенно овладевать пациентом, продолжая быстро и негромко говорить:

— Вы сейчас уснете. Закройте глаза, расслабьтесь, спите. Вы расслабились, вы засыпаете…

Орр, как мертвый, упал на кушетку, его правая рука вяло свесилась.

Хабер, наклонившись, поднял его руку, ни на мгновение не прерывая потока слов:

— Вы сейчас в трансе, не во сне, а в глубоком гипнотическом трансе и не выйдете из него, не проснетесь, пока я не скажу. Вы в трансе, вы все более погружаетесь в транс, но слышите мой голос и следуете моим указаниям. Впоследствии, как только я коснусь вашего горла, как делаю сейчас, вы немедленно впадете в транс.

Он повторил инструкции и продолжал:

— Когда я прикажу вам открыть глаза, вы их откроете и увидите в воздухе перед собой хрустальный шар. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на нем и, поступая так, вы еще глубже погрузитесь в транс. Теперь откройте глаза и скажите мне, когда увидите хрустальный шар.

Светлые глаза со странным выражением уставились мимо Хабера в ничто.

— Вижу, — негромко сказал загипнотизированный.

— Хорошо, продолжайте смотреть на него, дышите ровно, вы продолжаете смотреть на него, дышите ровно, вы продолжаете погружаться в транс…

Хабер взглянул на часы. Все это заняло несколько минут. Хорошо. Он не любил тратить время зря, нужно сразу добиваться результата. Орр продолжал лежать, глядя на воображаемый хрустальный шар. Хабер надел на него модернизированный шлем, тщательно приладил электроды, поместив их на череп под густыми каштановыми волосами. Он продолжал негромко говорить, повторяя свои указания и изредка задавая вопросы, чтобы Орр не погрузился в обычный сон, а оставался в трансе. Надев шлем, он включил ЗЭГ и некоторое время смотрел на экран, определяя тип мозга.

Восемь электродов посылали информацию в ЗЭГ, внутри машины восемь перьев выписывали кривые, регистрируя активность мозга. На экран, куда смотрел Хабер, непосредственно проецировались импульсы — белые зигзаги на темно-сером фоне. Он по желанию мог изолировать и усилить любой из них или наложить один на другой. Он никогда не уставал от этой картины — кино, длящееся всю ночь, передача по каналу номер один.

Никаких признаков шизоидной личности не было. В общем рисунок, если не считать разнообразия, производил впечатление нормального. Простой мозг производит относительно простые линии и склонен повторять их, но это вовсе не простой мозг. Компьютер усилителя проанализирует их, но пока, не получив этого анализа, Хабер не смог выделить ни одного фактора, кроме общей сложности.

Приказав пациенту перестать видеть хрустальный шар и закрыть глаза, он почти сразу получил сильный и чистый альфа-ритм в двенадцати циклах. Хабер еще немного поиграл с мозгом, считывая показания мозга на компьютер и испытывая глубины транса, а затем сказал:

— Теперь, Джордж, через минуту вы уснете. Это будет здоровый сон со сновидениями. Но вы не уснете, пока я не скажу «Антверп». Когда я произнесу это слово, вы уснете и будете спать, пока я трижды не назову вас по имени. Заснув, вы увидите сон, не приятный, но очень живой и яркий. Проснувшись, вы будете его помнить. Сон будет о…

Он на мгновение запнулся. Он не планировал заранее, полагаясь на вдохновение.

— О лошади. Большая гнедая лошадь скачет по полю, бегает вокруг. Вы можете поймать лошадь, а можете просто смотреть на нее. Но сон будет о лошади. Яркий. Какое слово вы использовали? Эффективный сон о лошади. Больше ничего. Когда я трижды произнесу ваше имя, вы проснетесь спокойным и хорошо отдохнувшим. А сейчас я усыплю вас. Я говорю… Антверп.

Линии на экране начали послушно меняться. Они ускоряли и замедляли свое движение. Скоро начал появляться сонный цикл стадии «зет» и намеки на глубокий дельта-ритм стадии «игрек». Со сменой мозговых ритмов изменилась и их материальная оболочка; руки Орра свесились, лицо стало спокойным.

Усилитель записывал все данные о мозге в трансе, теперь он будет изучать рисунок с-сна, он уловит схему и вскоре сможет посылать ее обратно в мозг пациента уже усиленную. Может, уже сейчас он это делает.

Хабер подумал, что придется немного подождать, но гипнотическое внушение плюс длительное отсутствие сновидений у пациента тотчас вызвали у него ж-стадию.

Медленно двигавшиеся линии на экране качнулись раз, другой. Они все ускоряли свое движение, приобретали ускоренный несинхронизированный ритм. Пальцы пациента шевельнулись, глаза под закрытыми веками задвигались, губы разошлись, выпустив глубокий выдох. Спящему что-то снилось.

Было пять часов шесть минут.

В пять одиннадцать Хабер нажал кнопку выключения усилителя. В пять двенадцать, увидев появление с-стадии, он наклонился над пациентом и отчетливо трижды произнес его имя.

Орр вздохнул, широко развел руки, открыл глаза и проснулся. Хабер несколькими искусными движениями отсоединил электроды и снял с него шлем.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Хорошо.

— Вы видели сон. О чем он был?

— О лошади, — хрипло сказал Орр, все еще не вполне проснувшись.

Он сел.

— Это был сон о лошади. Вот об этой.

Он указал на большую фотографию, украшавшую кабинет доктора Хабера — скачущая кобыла на травянистой лужайке.

— Что же вы видели? — спросил довольный Хабер.

Он не ожидал, что внушение так хорошо подействует на первом же сеансе.

— Я шел по полю, а она была далеко. А потом она поскакала прямо на меня. Я не испугался. Я подумал, что смогу поймать ее за узду или даже сесть на нее верхом. Я знал, что она не опасна мне, потому что это лошадь с вашей картины, а не настоящая. Все это как игра, доктор Хабер. Не кажется ли вам, что эта картина необычна?

— Что ж, некоторые находят ее не вполне подходящей для кабинета медика. Символ жизни рядом с кушеткой Фрейда!

Он рассмеялся.

— Но была ли она здесь час назад? Разве здесь не висел вид на Маунт-Худ, когда я пришел к вам, прежде чем мне приснился сон о лошади?

Боже, тут была Маунт-Худ, этот человек прав! Нет, не было Маунт-Худа, не могло быть Маунт-Худа, лошадь была, лошадь!

— Была гора!

— Нет, лошадь!

Он смотрел на Джорджа Орра. Нужно сохранить спокойствие, внушить уверенность.

— Джордж, вы помните, что здесь висело изображение Маунт-Худа?

— Да, — печально, но спокойно ответил Орр. — Помню. Гора, покрытая снегом…

— Гм…

Хабер глубокомысленно кивнул.

Озноб, охвативший его тело, прошел.

Глаза неопределенного серо-голубого цвета, но ясные и прямые. Это не глаза психопата.

— Боюсь, что я плохо ее помню. Это Тампани-Холл, копия восемьдесят девятого года. И как я ее не замечал? Конечно, лошадь — анахронизм, но мне нравится эта картина. В ней энергия, сила. Это идеал, к которому стремится психиатр, своего рода символ. Конечно, предлагая вам содержание сна, я случайно взглянул на картину. Конечно, это была лошадь.

Хабер искоса взглянул на картину.

— Послушайте. Если хотите, спросим мисс Кроч. Она проработала здесь два года.

— Она скажет, что здесь всегда была лошадь! — спокойно, но печально сказал Орр. — И она действительно всегда была. После моего сна. Я подумал, что, поскольку вы сами предложили содержание сна, то и у вас, возможно, должна сохраниться двойная память, как у меня. Не получилось.

Он снова посмотрел в глаза Хаберу своим ясным умоляющим взглядом.

Он болен. Его нужно лечить.

— Я хочу, чтобы вы пришли снова, Джордж. Завтра, если возможно.

— Я работаю…

— Уходите с работы на час раньше и приходите сюда к четырем. Вы подвергнетесь ДТЛ. Скажите об этом хозяину. Тут нечего стыдиться. Восемьдесят два процента населения подвергаются ДТЛ, а тридцать два — ОТЛ. Так что будьте к четырем, и мы поработаем. Нужно что-то сделать. Вот рецепт на мепробамат, он будет держать ваши сны на низком уровне, отчасти подавив ж-стадию. Каждые три дня можете возобновлять его. Если увидите сон или испугаетесь, звоните мне днем и ночью. Но я сомневаюсь, чтобы это понадобилось — это отличное лекарство. А если будете сотрудничать со мной, скоро вам вообще не понадобятся лекарства. Договорились?

— Спасибо за лекарство, — он взял рецепт и улыбнулся робкой, невеселой улыбкой, впрочем, не лишенной юмора.

— Еще о лошади.

Хабер, который был на голову выше, смотрел на него сверху вниз.

— Она похожа на вас, — сказал Орр.

Хабер быстро взглянул на фото. Действительно. Крупный, упитанный конь красновато-рыжей масти несся галопом, и густая черная грива развевалась по ветру.

— И та лошадь, во сне, походила на меня?

— Да, — ответил пациент.

Когда он ушел, Хабер сел, с тревогой всматриваясь в фотографию Тампани-Холла. Она действительно слишком велика для кабинета. Здесь нужен вид на горы.

3

Тех, кому помогает небо, мы зовем сынами неба. Об этом не узнают ученые. Этого не добьешься работой. Это непостижимо разумом. Не пытаться понять то, что недоступно пониманию, великое достижение. Те, кто не сознают этого, будут уничтожены на гончарном кругу неба.

Чуанг Цзе. XXIII

Джордж Орр ушел с работы в три тридцать и направился к подземке. У него не было машины. Начав экономить, он смог бы купить машину и разрешение на индивидуальное пользование ею, но к чему? Нижний город закрыт для автомобилей, а он живет в нижнем городе. Он научился водить машину в восьмидесятые, но собственного автомобиля у него никогда не было. По Ванкуверской подземке он добрался до Портленда. Поезда, как всегда, были переполнены. Он не мог дотянуться до поручня или петли и стоял, поддерживаемый равномерным напором тел со всех сторон. Сосед держал раскрытую газету и не мог опустить руки. Он так и стоял, задрав голову и разглядывая спортивные новости.

Внимание Орра привлек заголовок: «Атомный удар вблизи афганских границ» и ниже: «Угроза интервенции в Афганистане». Владелец газеты протиснулся к выходу, и газету сменила зеленая пластиковая тарелка с несколькими красными помидорами, а под тарелкой — старая леди в зеленом пластиковом плаще, которая три остановки простояла на правой ноге Орра.

Он вышел на станции Восточный Бродвей и прошел четыре квартала, протискиваясь сквозь вечернюю толпу к зданию Восточной Башни Вильяметт — огромному бетонному стеклянному столбу, с растительным упрямством сражавшемуся за свет и воздух со множеством таких же окружающих его башен.

Очень мало света и воздуха доходило до нового уровня улицы. Внизу было душно и мокро от дождя. Дождь — старая портлендская традиция, но тепло, семьдесят градусов по Фаренгейту, второго марта — вполне современно — это результат загрязнения воздуха. Городские и индустриальные испарения не контролировались достаточно надежно в середине двадцатого века, так что кумулятивный эффект оказался неизбежным. Потребуется несколько столетий, чтобы в воздухе уменьшилось содержание СО_2, если это вообще произойдет. Нью-Йорк, по-видимому, будет величайшей жертвой реального парникового эффекта: полярная шапка продолжает таять и уровень моря поднимается, по сути дела весь Босфор в опасности.

Есть и кое-какая компенсация. Дно залива Сан-Франциско поднимается, и вскоре обнажатся сотни квадратных миль со всем, что утонуло с 1848 года. Что касается Портленда, то он в восьмидесяти милях от моря и отделен от него хребтом. Ему угрожает не поднимающаяся, а падающая с неба вода.

Западный Орегон всегда был дождливым местом, но сейчас дожди шли непрерывно, безостановочно, тепловатые дожди. Все равно что живешь в чуть теплой бане.

Новые города — Уматилла, Джон Дэй, Френч Глен — расположены к востоку от Каскадов. Там тридцать лет назад была пустыня. Сейчас там летом страшно жарко, но осадки составляют сорок пять дюймов в год, сравнительно со ста четырнадцатью дюймами в Портленде. Возможно интенсивное земледелие, пустыня цветет. Население Френч Глен — семь миллионов. Портленд позади в Марше Прогресса. В Портленде нет ничего нового. Недоедание, перенаселение, крайнее загрязнение окружающей среды для него норма.

В старых городах больше цинги, тифа, гепатита, в новых — больше сражений банд, больше преступлений и убийств. В одних правят крысы, в других — мафия.

Джордж Орр оставался в Портленде, потому что всегда жил там и потому что не верил, что в другом месте будет лучше.

Мисс Кроч, безучастно улыбнувшись, жестом разрешила ему войти. Орр считал, что кабинеты психиатров, как кроличьи норы, всегда имеют два выхода. Этот не имел другой двери, но вряд ли у пациентов был шанс столкнуться нос к носу. В Медицинской школе говорили, что у доктора Хабера практика небольшая, он преимущественно исследователь. Орр счел его преуспевающим специалистом, а покровительственные манеры доктора подтвердили это. Однако сегодня, меньше нервничая, Орр был более наблюдательным.

Кабинет не имел пластиково-кожаной уверенности в финансовом успехе, не было в нем и академического равнодушия к роскоши. Кресла и кушетки виниловые, стол пластиковый, лишь по краям отделанный деревом.

Доктор Хабер, белозубый, с гнедой гривой, большой, прогудел:

— Добрый день!

Его сердечность не была притворной, разве только чуть преувеличенной. Тепло его голоса было реально, но покрыто пластиком профессиональных манер. В нем чувствовалось желание нравиться и быть полезным. «Доктор, в сущности, не уверен, — подумал Орр, — что существуют другие, и пытается доказать себе это, помогая им. Он так громко гудит „добрый день“ потому что не уверен, что услышит ответ».

Орр хотел сказать что-либо дружеское, но ничего такого не приходило в голову, и он сказал:

— Похоже, Афганистан втянет нас в войну.

— Ну, с конца августа это на всех картах.

Ему следовало бы понимать, что доктор лучше осведомлен в международных делах. Сам Орр три недели как отключился от информации.

— Не думаю, что это поссорит союзников, — продолжал Хабер, — разве что привлечет Пакистан на сторону Ирана. Тогда Индия окажет большую поддержку соседям. Я думаю, что речь Гупты в Дели свидетельствует, что он готов к этому.

— Она расширяется, — сказал Орр. Он чувствовал себя подавленным и несовременным. — Война, я хочу сказать.

— Это вас беспокоит?

— А вас разве нет?

— Это к делу не относится, — сказал доктор.

Он улыбался своей широкой медвежьей улыбкой, как мохнатый медвежий бог. Но после вчерашнего он все время был настороже.

— А меня беспокоит.

Но Хабер не заслуживал ответа. Вопрошающий не может оторваться от вопроса, не может быть объективен, если отвечающий — объект исследований. Впрочем, Орр не высказал вслух эту свою мысль. Он в руках доктора, который, конечно, знает, что делать. Орр предпочитал считать, что люди знают, что делают, может быть, потому, что сам этого не знал.

— Хорошо спали? — спросил Хабер.

Он сел под левым задним копытом лошади.

— Спасибо, хорошо.

— Хотите еще раз во Дворец Снов?

Он внимательно следил за пациентом.

— Конечно, ведь я здесь для этого.

Он видел, как Хабер встал, подошел к столу, видел, как большая рука приближается к его шее — и ничего не случилось.

— Джордж…

Его имя. Кто звал? Голос ему незнаком.

Сухая земля, сухой воздух, звуки незнакомого голоса в ушах. Дневной свет, но никакого направления. Нет пути назад.

Он проснулся.

Полузнакомая комната, полузнакомый большой человек в просторном халате, с белозубой улыбкой, с непрозрачными темными глазами.

— Судя по ЗЭГ, сон короткий, но очень яркий, — сказал густой голос. — Посмотрим. Чем быстрее воспоминание, тем оно полнее.

Орр сел, чувствуя, как у него слегка кружится голова. Он на кушетке. Как он сюда попал?

— Не очень много. Снова лошадь. Вы велели снова видеть мне во сне лошадь, когда загипнотизировали меня?

Хабер покачал головой, не говоря ни да, ни нет, и продолжал слушать.

— На этот раз стойло. Эта комната, солома, ясли, в углу вилы и так далее. В стойле лошадь. Она…

Выжидательное молчание Хабера не позволило уклониться.

— Она произвела огромную кучу навоза, коричневого, дымящегося. Лошадиный навоз. Она была похожа на Маунт-Худ, с этим небольшим пригорком на северном склоне, и вообще… Она заняла весь ковер и надвигалась на меня, поэтому я сказал: «Это только картина горы». И проснулся.

Орр поднял голову, глядя мимо Хабера на стену, где висела фотография Маунт-Худа.

Безмятежная картина в мягких, размытых тонах: серое небо, красновато-коричневая гора с белыми точками ближе к вершине, туманный фон.

Доктор не смотрел на картину. Он пристально следил за Орром. Когда Орр окончил, он рассмеялся, не то чтобы слишком громко, а просто чуть возбужденно.

— Мы к чему-то приближаемся, Джордж!

— К чему?

Орр чувствовал себя жалким и униженным, голова его все еще кружилась после гипноза. Он лежал здесь спящий, может, раскрыл рот во сне и храпел, а Хабер шпионил за его мозгом и подсказывал ему, что видеть во сне.

Он чувствовал себя выжатым, когда же конец? Очевидно, доктор не помнит о фотографии лошади, не помнит разговор о той фотографии. Он уже в новом настроении, с которым не связаны все его воспоминания.

Доктор расхаживал взад и вперед по комнате, говоря громче обычного:

— Итак: а) вы видите сны по приказу и поддаетесь гипнозу, б) вы великолепно реагируете на усилитель. Поэтому мы сможем работать вместе, быстро и эффективно, без гипноза. Я предпочитаю работать без гипноза. То, что мозг делает сам по себе, бесконечно интереснее и сложнее, чем любой его ответ на химическое стимулирование. Поэтому я и разработал усилитель, чтобы дать мозгу возможность самостимуляции. Созидательные и терапевтические ресурсы мозга, бодрствующего или спящего, практически бесконечны. Если бы только подобрать ключи ко всем замкам! Власть одних только сновидений огромна!

Он рассмеялся своим жизнерадостным смехом.

Орр почувствовал неловкость: слишком близко к истине.

— Я уверен, что ваше лечение идет теперь именно в этом направлении. Нужно использовать ваши сны, чтобы победить их. Встретить ваш страх и с моей помощью покончить с ним. Вы боитесь собственного мозга, Джордж. С таким страхом не может жить ни один человек. А вы и не должны. Вы не знали, как использовать собственный мозг, как обратиться к нему за помощью, воспользоваться им в созидательных целях. Вам нужно лишь не скрывать от себя свою умственную мощь, не подавлять ее, а высвободить. Мы сделаем это вместе. Разве я не прав?

— Не знаю, — ответил Орр.

Когда доктор говорил об этой его умственной мощи, Орр на мгновение подумал, что Хабер имеет в виду его способность изменять реальность. Но если бы он имел в виду это, разве он не сказал бы ясно? Зная, что Орр отчаянно нуждается в подтверждении, он не отказал бы ему.

Сердце Орра упало. Наркотики выбили его из эмоционального равновесия, он это знал, и поэтому пытался контролировать свои чувства. Но это разочарование сильнее его контроля. Теперь он понял, что позволил себе слабую надежду. Вчера он был уверен, что доктор знает о замене горы лошадью. Но Хабер постарался скрыть свою осведомленность. Несомненно, он был не способен признаться в этом даже самому себе.

Орр сам долго не мог поверить, что совершает невозможное. Однако он надеялся, что Хабер, зная содержание сна, присутствует при нем, в самом центре, может заметить изменения, может помнить их и подтвердить.

Плохо. Выхода нет. Орр оставался там, где был уже много месяцев — в одиночестве, — зная, что он безумен, и зная, что он не безумен, в одно и то же время. Вполне довольно, чтобы сойти с ума.

— А может, вы дадите мне постгипнотическое внушение не видеть эффективных снов? Поскольку вы предположили, что я могу… так я избавился бы от наркотиков, по крайней мере, на время.

Хабер сел за стол, сгорбившись, точно медведь.

— Сомневаюсь, чтобы оно подействовало, даже на одну ночь, — сказал он просто.

И вдруг он загремел снова:

— Разве это не то же бесплодное направление, в котором вы уже двигались, Джордж? Наркотики или гипноз — это все подавление. Вы не сможете убежать от собственного мозга. Вы видите это, но не хотите согласиться. Все в порядке. Подумайте. Вы дважды вот на этой кушетке видели сны. Плохо было? Кому-то принесло вред?

Орр покачал головой, слишком расстроенный, чтобы отвечать.

Хабер продолжал говорить, и Орр заставил себя его слушать. Доктор говорил теперь о мечтах, о получасовых циклах сновидений, об их использовании и ценности. Он спросил, какой тип мечтания ближе Орру.

— Я, например, — сказал он, — часто мечтаю о героизме. Я спасаю девушку, или товарища-астронавта, или осажденный город, или целую обреченную планету. Мессианские мечты, мечты о добрых целях. Хабер спасает мир! Они очень забавны — пока я держу их там, где им положено быть. Всем нам надо немного прихвастнуть, пусть в мечтах, но когда мы начинаем ориентироваться на них, тогда параметры реальности становятся для нас системами. Затем есть тип мечтания «остров Южного моря». Им предаются люди средних лет. И тип благородного мученика, и различные романтические фантазии юности, и садомазохистские, и так далее. Большинство людей отдают дань сразу нескольким типам. Мы почти все хоть один раз смотрели на арене цирка в глаза льву или бросали бомбу в своих врагов, или спасали девственницу с тонущего судна, или писали за Бетховена его Десятую симфонию. Так какой стиль вы предпочитаете?

— Уход… бегство, — сказал Орр.

Ему пришлось собраться с мыслями и ответить этому человеку, который старается помочь ему.

— Вас тяготит работа, ежедневная рутина?

Хабер, казалось, не верил, что Орру может нравиться его работа. Несомненно, Хабер обладал большим честолюбием и ему трудно было поверить, что у кого-то оно может отсутствовать.

— Нет, скорее город, толпа. Слишком много людей. Заголовки. Вывески…

— Мечтаете о Южных морях? — спросил Хабер со своей медвежьей улыбкой.

— Нет. У меня не очень богатое воображение. Я мечтаю о хижине где-нибудь за городом, может быть, на Береговом хребте, где еще остались старые леса.

— Пытались когда-нибудь купить?

— Земля, даже самая дешевая, в Заповеднике Южного Орегона стоит тридцать восемь тысяч долларов за акр, а с видом на берег возрастает до сорока тысяч.

Хабер присвистнул.

— Я вижу, вы обдумываете это всерьез. Однако, вернемся к вашим мечтам. Слава богу, за них не нужно платить. Не хотите ли еще сеанс? У нас осталось полчаса.

— Не могли бы вы…

— Что, Джордж?

— Заставить меня не видеть сны?

Хабер начал один из своих красноречивых отказов.

— Как вы знаете, испытываемое под гипнозом исключает все направления, в том числе те, что у людей обычно заблокированы. Снять этот блок, значить дать вам слишком много различных направлений. Я могу руководить вашими снами, но не хочу, чтобы вы полностью отказались от снов. Я хочу, чтобы вы подробно рассказывали о каждом сне. Хорошо? Вы знаете, что можете доверять мне. Я здесь, чтобы помочь вам. Я не прошу у вас слишком много. Я подталкиваю вас, но не слишком сильно или быстро. У вас не будет никаких кошмаров! Поверьте, я не меньше, чем вы, хочу разобраться и понять. Вы разумный человек, с вами легко работать, к тому же вы мужественны. Мы преодолеем это. Верьте мне, Джордж!

Орр не вполне верил Хаберу, но тот был непреклонен, как проповедник, к тому же Орр хотел верить ему.

Он ничего не сказал. Он снова лег на кушетку и подчинился прикосновению большой руки к своему горлу.

— Прекрасно! Вот и вы! Что вам снилось, Джордж? Подавайте горячее, на вертеле!

Орр чувствовал себя больным и отупевшим.

— Что-то о Южных морях, кокосовые орехи… Не могу вспомнить.

Он потер голову, почесал шею под короткой бородкой и сделал глубокий вдох. Страшно хотелось пить.

— А потом я видел вас. Вы шли с Джоном Кеннеди, президентом, по улице. Я думаю, что это была Олдер-стрит. Я шел за вами и что-то нес для одного из вас. Кеннеди раскрыл зонтик — я видел его профиль, как на старых пятидесятицентовых монетах. Вы сказали: «Больше он вам не понадобится, мистер президент», и взяли у него зонтик. Он, казалось, был недоволен и сказал что-то, чего я не понял. Но дождь прекратился, вышло солнце, и тогда он сказал: «Я думаю, вы правы». Дождь кончился.

— Откуда вы знаете?

Орр вздохнул.

— Увидите, когда выйдете наружу. На сегодня все?

— Я готов продолжать.

— Я очень устал.

— Тогда все на сегодня. Послушайте, а что если назначить следующую встречу на вечер? Вы уснете нормально, а гипноз я использую для того, чтобы внушить вам содержание сна. Вы будете работать днем, а я буду работать ночью. Это ускорит дело и избавит вас от всяких лекарств, подавляющих сновидения. Хотите попробовать? В пятницу вечером?

— У меня свидание, — сказал Орр и сам удивился своей лжи.

— Тогда в субботу.

— Хорошо.

Он вышел, неся дождевик на руке. В нем не было необходимости. Сон о Кеннеди сбылся. Теперь он был окончательно уверен. Каким бы спокойным ни было содержание его снов, он просыпался, отчетливо помня их и чувствуя себя разбитым, как будто приложил огромное физическое усилие. Раньше он видел такие сны не чаще раза в месяц-полтора и испытывал страх перед ними. Теперь, с помощью усилителя, с помощью гипнотического внушения три из четырех его снов за два дня оказались эффективными. А если не считать сна о кокосах, который был путаным, то три из трех. Он был предельно измотан.

Дождя не было. Когда он вышел из Восточной Башни Вильяметт, мартовское небо было чисто и высоко раскинулось над каньоном улиц. Дул восточный ветер со стороны пустыни, который изредка приносил жаркую сухую погоду в Долину Вильяметт.

Чистый воздух несколько повысил его настроение, он расправил плечи и пошел, стараясь преодолеть легкое головокружение — следствие усталости, тревоги, двух коротких снов в необычное время дня и спуска на лифте с шестьдесят второго этажа.

Велел ли ему доктор увидеть сон о прекращении дождя или только о Кеннеди — теперь он вспомнил, что у Кеннеди была борода Авраама Линкольна — или о самом Хабере? Он не мог сказать. Эффективность сна проявилась в прекращении дождя, в изменении погоды. Но это ничего не доказывает. Часто не самые запоминающиеся или поразительные детали оказывались эффективными. Он подозревал, что Кеннеди, по причинам, известным только его подсознанию, был его собственным увеличенным подобием, но не был уверен в этом.

Сквозь густую толпу людей он прошел к станции Восточный Бродвей, опустил пятидолларовую монету в автомат, получил билет, сел в поезд и погрузился в тьму под рекой.

Головокружение усилилось.

Двигаться под рекой — что за странная и дикая мысль! Пересечь реку, перейти ее вброд, переплыть, воспользоваться лодкой, паромом, мостом, плыть вверх по реке или вниз по течению — все это имеет смысл, но двигаться под рекой — в этом есть что-то извращенное.

Под Вильяметт девять железнодорожных и автомобильных тоннелей, над ней семьдесят мостов, берега ее на протяжении двухсот семи миль закованы в бетон.

Контроль над уровнем воды в реке и ее крупном притоке Колумбии в нескольких милях по течению от центра Портленда несколько усовершенствован, и река не может подняться больше чем на пять дюймов даже во время продолжительных дождей. Вильяметт была полезной частью окружающей среды, как большое покорное тягловое животное, затянутое поводьями, уздой и седлом. Если бы она не приносила пользу, ее бы всю закрыли бетоном, подобно сотням небольших ручьев и речек, текущих в темноте под зданиями городов. Но без реки Портленд не был бы портом. По реке двигалось множество кораблей, длинные цепочки барж, большие плоты.

Поэтому поезда, грузовики и немногие частные автомобили должны были двигаться под рекой. Над головами сидящих в подземке находились тонны скал и гравия, кубометры текущей воды, кили океанских кораблей, бетонные опоры мостов, группы паровых барж, груженных замороженными курами, один реактивный самолет на высоте в тридцать четыре тысячи футов и звезды на удалении в четыре и три десятых светового года и больше.

Джордж Орр, бледный в мерцающем свете подземных ламп, стоял, держась за петлю, и раскачивался вместе с тысячами других людей. Он думал: «Я живу в кошмаре и время от времени просыпаюсь от него в снах».

Толчея при выходе на станции Юнион вышибла эту мысль у него из головы. Он целиком сосредоточился на том, чтобы устоять на ногах. По-прежнему чувствуя головокружение, он боялся, что если выпустит петлю, то может упасть.

Поезд с шумом двинулся дальше. Подземной железной дороге было всего пятнадцать лет, но она сооружалась в спешке, из подручных материалов, во время, а не до краха экономики частных автомобилей. Как горожанин, уже привыкший к подземке, Орр даже не замечал страшного скрежета. Окончания его слуховых нервов потеряли свою чувствительность, хотя ему было всего тридцать лет. Во всяком случае, шум был обычным фоном кошмара. Прочнее ухватившись за петлю, Орр продолжал думать.

С тех пор как он по необходимости заинтересовался этим предметом, Орр был поражен неспособностью большинства людей запомнить содержание своих снов. Подсознательное мышление, по-видимому, недоступно сознательному запоминанию. Но бессознательно, под гипнозом? Он ведь не спит. Почему он тогда не помнит? Это его беспокоило. Он хотел знать, что делает Хабер, когда он засыпает?

Взять к примеру первый сон сегодня. Велел ли ему доктор просто снова увидеть лошадь, а он сам подсознательно добавил конский навоз? Это смущало его. Или доктор предвидел и навоз, что смущает уже в другом отношении. Возможно, Хаберу повезло, что сон не окончился большой грудой дымящегося навоза на ковре в его кабинете. Вместо этого появилось изображение горы.

Орр застыл. Поезд подошел к станции Олдер-стрит. Мимо него к двери протискивались люди. «Гора! — думал он. — Он велел мне вернуть гору, значит, он знал, что она была здесь до лошади. Он знал. Он видел, как эффективные сны изменяют реальность. Он видел изменения. Он верит мне. Я не сумасшедший!»

Радость Орра была так велика, что семь или восемь прижатых к нему пассажиров тоже ощутили радость или облегчение.

Женщина, не сумевшая перехватить у него петлю, почувствовала, как перестала болеть мозоль. Мужчина, вонзивший ему в ребра локоть, неожиданно подумал о солнечном свете. Старик, сидевший прямо перед ним, на мгновение забыл о голоде.

Орр соображал не очень быстро. Он не был мыслителем. Он думал медленно, не скользя по чистому льду логики, не паря на крыльях воображения. Он медленно плелся пешком по дороге существования. Он не видел связей вещей, что свидетельствует о глубоком интеллекте. Он ее чувствовал, благодаря своей интуиции. Конечно, он не был глупцом, но он и наполовину не использовал свой мозг. Лишь когда он вышел из подземки на станции Росс-Айленд Бридж, прошел несколько кварталов вверх по холму, поднялся на лифте на восемнадцатый этаж, в свою комнату размером восемь на одиннадцать футов, положил кусок хлеба из соевых бобов в инфракрасную печь, налил кружку эрзац-пива и постоял немного у окна — он платил вдвое больше за комнату с окном, — глядя на западные холмы Портленда, уставленные огромными блестящими башнями, полными света и жизни, — лишь тогда он наконец подумал: «Почему доктор Хабер не сказал мне, что знает об эффективных снах?»

Он некоторое время размышлял.

«Хабер знает, что картина дважды изменилась. Почему он ничего не сказал? Он знает, что я боюсь безумия. Он говорит, что хочет помочь мне. Мне бы очень помогло, если бы он сказал».

Глотнув пива, Орр продолжал рассуждать:

«Доктор теперь знает, что дождь прекратился. Но когда я сказал ему об этом, он не пошел проверять. Может, он боится всего этого и не хочет узнать больше, прежде чем сказать мне, что он об этом думает? Что же, я не могу порицать его за это. Было бы странно, если бы он не боялся. Но когда он привыкнет к этой мысли… Прекратит ли он мои сны, помешает мне немедленно изменять реальность или нет? Пора прекратить. Происшедшего вполне достаточно».

Он покачал головой и отвернулся от окна.

4

Ничто не длится постоянно, ничто не является точным и определенным (кроме мозга педанта), совершенство есть лишь простое отрицание той неотвратимой неопределенности, которая является загадочной внутренней сущностью Бытия.

Г. Дж. Уэллс. Современная утопия.

Адвокатская контора «Формен, Вудхью и Ратти» размещалась в автомобильном гараже 1973 года, приспособленном для использования людьми. Многие старые здания Нижнего города в Портленде были того же происхождения. Некогда большую часть Нижнего города занимали стоянки автомобилей.

Вначале это были просто участки, расчерченные полосами, но по мере роста населения росли и они. Давным-давно в Портленде изобрели многоэтажные гаражи с лифтами, и прежде чем частные автомобили задохнулись в собственных выхлопах, появились пятнадцати- и двадцатиэтажные гаражи. Но все они были разрушены в восьмидесятые годы, чтобы расчистить место для высотных зданий. Некоторые были преобразованы. В этом здании номер двести девять по Юго-Западной Вервсайд еще не выветрился запах бензина. Цементный пол носил на себе следы бесчисленных автомобилей, отпечатки шин автомобильных динозавров, некогда обитавших в его гулких залах. Полы всюду были слегка наклонены, в соответствии с общей конструкцией здания. В конторе «Формен, Вудхью и Ратти» никогда нельзя было быть уверенным, что ты занимаешь строго вертикальное положение.

Мисс Лилач сидела за стеллажом с книгофильмами, отделявшим ее половину кабинета от половины мистера Пирла, и думала о себе, как о Черной Вдове.

Вот она сидит, жестокая, сияющая и ядовитая: ждет.

И жертва приходит.

— Я думаю, тут дело такого рода, — говорит он, — что-то вроде вторжения в частную жизнь. Но я не уверен. Поэтому мне нужен совет.

— Рассказывайте, — говорит мисс Лилач.

Жертва молчит.

— Вы под добровольным терапевтическим лечением, — говорит мисс Лилач, рассматривая переданную ей мистером Эссербеном записку. — За нарушение федеральных распоряжений относительно распределения лекарств в автоматических аптеках.

— Да, если бы я не согласился на ДТЛ, меня преследовали бы в судебном порядке.

— Естественно, — сухо говорит адвокат.

Человек кажется ей если не слабоумным, то на редкость примитивным. Она прочищает горло. Он тоже прочищает горло. Чистая обезьяна.

Постепенно, с бесконечными отступлениями и запинками он объясняет, что подвергается лечению, которое состоит в гипнотическом внушении сна. Он считает, что врач, внушая ему определенное содержание сновидений, нарушает права личности, определенные новой федеральной Конституцией 1984 года.

— Что ж, аналогичный случай рассматривался в прошлом году в Аризоне, — говорит на это мисс Лилач. — Человек под ДТЛ пытался обвинить своего врача во внушении ему гомосексуальных тенденций. Конечно, врач использовал стандартную технику, а истец был ужасно репрессивным человеком: его арестовали за попытки склонения к сожительству двенадцатилетнего мальчика среди дня прямо в парке Феникс. Он проходил лечение в Техакане. Я хочу сказать, что вы должны быть осторожным в предъявлении таких обвинений. Большинство врачей на правительственной службе очень осторожные люди. Если бы вы могли привести какое-нибудь фактическое доказательство… Голые подозрения ничего не дадут. Они могут привести вас к принудительному лечению в лечебнице для душевнобольных в Линктоне или даже в тюрьме.

— Может быть, мне дадут другого врача?

— Гм! На это нужна веская причина. Медицинская школа направила вас к этому Хаберу. Там хорошие специалисты, вы знаете. Если вы обратитесь с жалобой на этого Хабера, человек, который выслушает вас, будет представлять Медицинскую школу, направившую вас к Хаберу. Возможно, это будет тот самый человек. Без доказательств он поверит скорее доктору, а не пациенту. Но в таком случае…

— Душевная болезнь, — печально сказал клиент.

— Точно.

Некоторое время он молчал. Наконец он поднял на нее глаза, чистые и ясные. В них не было ни гнева, ни надежды.

— Большое спасибо, мисс Лилач. Жаль, что я отнял у вас время, — улыбнулся он.

— Подождите!

Возможно, он и простак, но явно не сумасшедший, он даже не выглядит невротиком. Просто человек в отчаянии.

— Не нужно сдаваться так легко. Я не говорю, что у вас нет причины. Вы утверждаете, что хотите избавиться от наркотиков, а доктор Хабер дает вам большие дозы фенобарба, большие, чем вы принимали сами. Возможно, мы организуем расследование. Хотя я очень сомневаюсь в успехе. Но защита прав человека — моя специальность, и я хочу убедиться, что они здесь не нарушены. Вы ведь еще не объяснили мне детали. Что делает доктор?

— Если я расскажу вам, — с печальной объективностью сказал клиент, — вы решите, что я свихнулся.

— Как знать!

Мисс Лилач не поддавалась внушению — прекрасное качество в юристе, — но знала, что заходит в этом слишком далеко.

— Если я расскажу вам, — тем же тоном продолжал клиент, — что некоторые из моих снов воздействуют на реальность, а доктор Хабер это обнаружил и использует мою способность в своих целях без моего согласия, вы решите, что я спятил, не так ли?

Мисс Лилач некоторое время смотрела на него, опираясь подбородком на руку.

— Продолжайте, — наконец сказала она резким тоном.

Он правильно догадался, о чем она подумает, но она не покажет это, черт побери! Что с того, если даже он и сумасшедший? Живя в этом мире, немудрено сойти с ума.

Он с минуту смотрел на свои руки, очевидно, собираясь с мыслями.

— Видите ли, — сказал он, — у него машина, изобретение, которое анализирует мозговые волны и управляет ими.

— Вы хотите сказать, что он одержимый ученый с адской машиной?

Клиент слабо улыбнулся.

— Я, наверное, не так выразился. Нет, мне кажется, у него очень хорошая репутация, как у исследователя, и он искренне хочет помочь людям. Я уверен, что у него нет намерений повредить мне или кому-нибудь другому. Мотивы у него благородные.

Встретив на мгновение разочарованный взгляд Черной Вдовы, он запнулся.

— Машина… Не могу сказать, как она действует, но он использует ее, чтобы держать мой мозг в ж-стадии, так он это называет. Этот термин обозначает особый сон, когда человек видит сновидения. Он отличается от обычного сна. Хабер гипнотически усыпляет меня, потом включает машину, и я сразу же начинаю видеть сон. Обычно так не бывает, насколько я понимаю. Машина заставляет видеть сны. Я думаю, она их усиливает. И я вижу во сне то, что он мне внушил.

— Гм. Похоже на нехитрый прием старомодного психоаналитика, с помощью которого он объясняет сны. Но вместо этого Хабер внушает вам под гипнозом содержание снов? Следовательно, я заключаю, что он с какой-то целью погружает вас в состояние, в котором вы видите сны. Установлено, что под гипнозом человек может сделать почти все, чего не сделал бы в нормальном состоянии. Это хорошо известно с середины прошлого века и установлено законом после дела Сомервилл против Яроджавски в восемьдесят восьмом. Есть у вас основания считать, что доктор внушает вам что-либо опасное, что является для вам морально неприемлемым?

Клиент колебался.

— Опасное, да. Если считать, что сон может быть опасным. Но он мне ничего не велит, только видеть сны.

— Сны, которые он вам внушает, вызывают у вас отвращение?

— Он не злой человек. У него добрые намерения. Я возражаю только против того, что он использует меня как инструмент, как средство, пусть и для достижения благородных целей. Я не могу судить его — мои собственные сны имели аморальный эффект, поэтому я и пытался подавить их наркотиками, в результате чего и впутался в эту историю. Я хочу выбраться из нее, избавиться от наркотиков, вылечиться. Но он не лечит меня. Он меня побуждает к новым снам.

— Побуждает к чему? — спросила после паузы мисс Лилач.

— Изменять реальность, — упрямо и безнадежно ответил клиент.

Мисс Лилач снова оперлась подбородком о руку и некоторые время смотрела на свой стол, потом бегло взглянула на клиента.

Вот он сидит, спокойный, мягкий, но теперь она уже знала, что если на него наступить, он не поддастся. Он удивительно активен.

Люди, приходившие к адвокату, склонны скорее к обороне, чем к нападению. Все они чего-то добиваются: наследия, собственности, судебного предписания, развода, заключения под стражу. Она не могла понять, что нужно ему, такому беззащитному на первый взгляд. В его просьбе не было смысла, но все же он убеждал ее, что смысл в ней есть.

— Хорошо, — осторожно сказала она. — Но чем плохо, что он заставляет вас видеть сны?

— Я не имею права менять действительность. Он не имеет права заставлять меня это делать.

Боже, он верит в это! Он явно не в себе.

Все же чем-то он подцепил ее, будто она рыба, болтающаяся на крючке.

— Как менять действительность? Какую действительность? Дайте мне пример.

Она чувствовала к нему жалость. Такое чувство вызвал бы у нее шизофреник или больной паранойей, видящий иллюзорный мир. Перед ней был еще один «несчастный случай, характерный для наших времен, испытывающих душу человека», как сказал президент Мердль в своем последнем обращении к народу.

Он немного подумал.

— Во время второго моего визита он расспрашивал меня о моих мечтах, и я рассказал, что иногда мечтаю о домике в дикой местности, как в старых романах, куда можно было бы уйти. Разумеется, у меня не было никакой дачи. Но на прошлой неделе он, должно быть, внушил мне увидеть ее во сне, потому что теперь она у меня есть, дача в рассрочку на тридцать три года на правительственном участке в Сунславском национальном парке, возле Несковина. Я нанял воздушное такси и в прошлое воскресенье летал смотреть ее. Очень хорошая дача, но…

— Почему же у вас не может быть дачи? Разве это аморально? Множество людей участвуют в лотерее с прошлого года, чтобы получить эти участки. Вам очень повезло.

— Но у меня ее не было, — ответил он. — И ни у кого не было. Эти леса объявлены заповедными — вернее, то, что от них осталось. Туда нельзя было даже заходить. Никаких рассрочек на дачи не давали до прошлой пятницы, а когда я увидел во сне, все это появилось.

— Послушайте, мистер Орр. Я знаю…

— Я знаю, что вы знаете, — мягко перебил он ее. — Я тоже знаю. Знаю, как в прошлую весну решили распределить на участки остатки национального парка. Я участвовал в лотерее и получил выигрышный номер. И так далее. Но я знаю также, что до последней пятницы всего этого не было. И доктор Хабер тоже знает это.

— Значит, ваш сон в прошлую пятницу ретроспективно изменил всю реальность в штате Орегон, воздействовал на решение в Вашингтоне, принятое в прошлом году, и стер воспоминание об этом из памяти всех, кроме вас и доктора? — насмешливо сказала она. — Один сон! И вы его помните?

— Да, — печально, но твердо сказал он. — Сон о даче на берегу ручья. Я не жду, что вы мне поверите, мисс Лилач. Я даже не думаю, что доктор Хабер по-настоящему поверил в это. В противном случае, он был бы более осторожен. Это происходит вот как: если он велит мне под гипнозом увидеть в комнате розовую собаку, я ее вижу. Но в реальности такой собаки не может быть. Что же произойдет? Либо в комнате окажется большой белый пудель, почему-то выкрашенный в розовый цвет, либо, если доктор будет настаивать, что должна быть изначально розовая собака, мой сон так изменит реальность, что она будет включать розовых собак. Повсюду. Собаки всегда были черные, белые, коричневые — и розовые. И одна из этих розовых собак часто бывает в кабинете. Допустим, это любимая колли доктора. Ничего чудесного, ничего сверхъестественного. Каждый сон полностью скрывает все следы изменения. Когда я полностью проснусь, в кабинете будет самая обычная розовая собака, с вполне естественной причиной оказаться здесь. И никто не будет знать о двух реальностях, кроме меня и доктора Хабера. Я помню обе реальности, он тоже. Он был здесь в момент изменения и знает содержание сна. Он не признается, что знает, но я знаю, что он знает. Для всех остальных розовые псы существовали всегда. Для меня и для него они были — и их не было.

— Двойной ход времени, альтернативные вселенные, — сказала мисс Лилач. — Вы часто смотрите фантастические фильмы?

— Нет, — сухо ответил клиент. — Я не прошу вас поверить мне. Конечно, вы не поверите мне без доказательств.

— Да. И слава богу!

Он улыбается. У него доброе лицо. Она ему как будто нравится.

— Но послушайте, мистер Орр, как я могу получить доказательства? Если вы всякий раз сами уничтожаете все доказательства, изменения и так далее?

— Можете ли вы, действуя как мой адвокат, добиться разрешения присутствовать на одном из сеансов? — с внезапной надеждой спросил он.

— Гм. Возможно. Можно добиться, если найти весомую причину. Но если вы пригласите в качестве свидетеля адвоката, тем самым вы полностью разрушите отношения между врачом и пациентом. Ведь вы должны доверять ему, а он — вам. Вероятно, он пытается помочь вам.

— Да. Но он использует меня в экспериментальных…

Орр не закончил. Лилач застыла: паук наконец увидел добычу.

— В экспериментальных целях? Да? Машина, о которой вы говорили, экспериментальная? Подписывали ли вы согласие на что-либо, кроме общей формы ДТЛ? Похоже, мы нашли повод для жалобы, мистер Орр.

— Вы сможете присутствовать на сеансе?

— Возможно. Мы будем говорить о гражданских правах.

— Вы понимаете, что я не хочу причинять доктору Хаберу неприятностей? — беспокойно сказал он. — Я знаю, что он желает мне добра. Просто я хочу, чтобы меня лечили, а не использовали.

— Если его мотивы благородны, но он использовал на человеке экспериментальное оборудование, особых неприятностей у него не будет. Я дважды занималась такими делами по заданию медицинского департамента. Первый случай — испытание индуктора гипноза в Медицинской школе. Он не работал. Второй — демонстрация того, как по внушению развивается агрефобия, и люди чувствуют себя счастливыми в толпе. Это устройство действовало, но не получило одобрения. Мы решили, что оно попадает под действие закона о промывке мозгов. Вероятно, я смогу получить в медицинском департаменте ордер на проверку этого… как бишь его? Того, что использует ваш доктор! При этом вы не будете ни в чем замешаны. Я вовсе не буду вашим адвокатом, я даже не буду с вами знакома. Я — официальный представитель департамента. Если я ничего не добьюсь, у вас с доктором сохранятся прежние отношения. Остается только добиться доступа именно на ваш сеанс.

— Он сам мне говорил, что я единственный пациент, на котором он испытывает усилитель. Он сказал, что совершенствует его.

— Значит, он действительно экспериментальный, что бы там доктор с вами ни делал. Хорошо. Теперь я знаю, как поступить. Мне потребуется неделя, чтобы выполнить нужные формальности. Вы ведь не вычеркнете меня из действительности за неделю, мистер Орр?

— Ни за что, — с благодарностью ответил он.

Нет, это не просто благодарность. Она ему нравится. И он ей тоже. Она протянула ему свою руку, он взял ее в свою…

5

Когда Великий Путь потерян, мы обретаем благожелательность и праведность.

Лао Цзе. XVIII

Уильям Хабер поднялся по ступеням Орегонского онейрологического института и через высокую дверь из поляризованного стекла вошел в сухое и прохладное помещение с кондиционированным воздухом.

Было только двадцать четвертое марта, но снаружи, как в сауне, внутри же было прохладно, чисто и строго. Мраморный пол, приличная мебель, стол секретаря из полированного хрома, эмалированный секретарь.

— Доброе утро, доктор Хабер!

В холле мимо него прошел Атвуд, красноглазый и усталый. Всю ночь он провел в лаборатории, наблюдая за спящим больным. Теперь большую часть этой работы выполняет компьютер, но иногда необходимо присутствие не запрограммированного мозга.

— Доброе утро, шеф, — пробормотал Атвуд.

«Доброе утро, доктор!» — услышал он и от мисс Кроч в его собственном кабинете. Он был рад, что взял с собой Пенни Кроч, когда в прошлом году занял кабинет директора института. Она была умна и преданна, а глава такого большого исследовательского института нуждается в умной, преданной женщине в своей приемной.

Он вошел в святилище.

Бросив портфель и папки на диван, он потянулся и, как всегда, войдя в кабинет, подошел к окну. Большое угловое окно выходило на восток и на север, и из него было далеко видно: изгиб перекрытой множеством мостов Вильяметт у холмов, бесчисленные башни города в молочном весеннем тумане, пригороды по обе стороны реки, уходящие за пределы видимости, и горы, высокая стройная Худ, окутанная тучами, дальше к северу мощный приземистый Адамс и чистый конус Святой Елены. Доктор Хабер не уставал восхищаться этим вдохновляющим видом. К тому же после целой недели сплошных дождей барометр поднялся, и над речным туманом появилось солнце.

Прекрасно зная по тысячам записей ЗЭГ о связи между атмосферными явлениями и состоянием мозга, он почти физически ощущал, как свежий сухой ветер поднимает его настроение. «Нужно сохранить и улучшить этот климат», — подумал он вскользь. В его мозгу одновременно формировалось несколько цепочек мыслей, и это мысленное замечание не входило ни в одну из них. Оно было сделано походя и столь же быстро отодвинулось в глубь памяти, в то время как он включил диктофон и начал диктовать одно из множества писем, написание которых входит в обязанности руководителя большого правительственного института. Конечно, это литературная поденщина, но ее нужно сделать, а он человек долга. Жалко, что оставалось мало времени для исследовательской работы. Теперь он проводил в лаборатории всего пять-шесть часов в неделю и оставил только одного пациента, хотя, конечно, наблюдал за лечением и других.

Одного пациента он все же сохранил. В конце концов он ведь врач. Он занялся исследованием снов и онейрологией, чтобы найти терапевтические средства. Его не интересовало отвлеченное знание, наука для науки: незачем узнавать что-нибудь, если это нельзя использовать. Целесообразность была его пробным камнем. Он обязательно должен иметь хотя бы одного пациента, чтобы помнить об этом фундаментальном обязательстве, чтобы сохранить контакт с человеческой реальностью, потому что нет ничего важнее людей.

Человек существует постольку, поскольку он соотносится с другими людьми, и мораль — бессмысленное слово, если только его не определять по отношению к другим, как реализацию своей социальной сущности.

Его нынешний клиент, Орр, придет в четыре. Они отказались от ночных сеансов. Мисс Кроч напомнила, что сегодня на сеансе будет присутствовать инспектор департамента здравоохранения. Он хочет убедиться, что нет ничего незаконного, аморального, вредного и так далее в операциях с усилителем. Будь они прокляты, эти правительственные ищейки!

Так всегда было с сеансами и сопутствующей им публичностью, общественным любопытством, профессиональной завистью, соперничеством различных направлений. Если бы он оставался частным исследователем и второсортным врачом в Восточной Башне Вильяметт, вероятно, никто и не заметил бы его усилитель, пока он не решил бы, что тот готов для рынка, и он продолжал бы спокойно исследовать и совершенствовать свое изобретение. Теперь же, когда он занят самой тонкой работой — психотерапией, правительство присылает юриста, который не поймет и половину увиденного и неверно поймет остальное.

Юрист пришел в три сорок пять, и Хабер вышел в приемную, чтобы встретить его — ее, как оказалось, — и сразу же установить теплые, дружеские отношения. Лучше, если инспектор сразу увидит, что ты не боишься, готов отвечать на любые вопросы и настроен доброжелательно. Врачи, которые могут скрывать свое возмущение, когда приходит инспектор, редко получают правительственные субсидии.

Не так-то просто оказалось установить сердечные взаимоотношения с этим инспектором. Она вся щелкала и звенела. Тяжелые медные застежки сумки, тяжелые медные и латунные украшения, хлопающие туфли, большое серебряное кольцо с уродливой африканской маской, нахмуренные брови, твердый голос: щелк, хлоп, бряк… Через десять секунд Хабер заподозрил, что все это щелканье — маска, как на кольце: звуки и излишняя резкость маскируют робость. Однако это не его дело. Он никогда не узнает женщину под маской, да и не в ней дело, если только он сумеет произвести на мисс Лилач как на инспектора нужное впечатление.

Отношения складывались если не очень блестяще, но и не так уж и плохо — она компетентна, занималась этой работой и раньше, к этому случаю готовилась заранее. Она знала, о чем спрашивать и как слушать.

— Этот пациент, Джордж Орр, — сказала она, — он ведь не наркоман? Спустя три недели после лечения можно ли сказать что-нибудь определенное? Может быть, психическое расстройство? Или сумеречное состояние?

— Последнее — в том значении, в каком употребляет этот термин департамент здравоохранения. Личность с искусственно изменяемой ориентацией на реальность. Но теперь его состояние улучшается.

У нее с собой был карманный диктофон, и она все записывала. Каждые пять секунд, как того требовал закон, прибор издавал негромкое «ти-ин».

— Не расскажете ли о средствах лечения (ти-ин) и какую роль в нем играет эта машина? Не объясните ли мне (ти-ин), как она устроена. Это есть в вашем отчете, но что она делает? (Ти-ин.) Например, чем она отличается от устройства ЭЛЕКТРОСОН и обычного шлема?

— Этот прибор, как вы знаете, генерирует разнообразные низкочастотные импульсы, которые стимулируют нервные клетки головного мозга. Эти сигналы можно назвать неопределенными. Их воздействие на мозг в целом напоминает воздействие стереоскопического света в критическом ритме или слуховых стимулов типа барабанного боя. Усилитель выбирает определенный сигнал, воздействует на специальную специфическую область коры. Например, субъекта можно научить производить альфа-ритмы по своему желанию. Усилитель делает это без всякого обучения, даже если пациент в таком состоянии, которое обычно не позволяет производить альфа-ритм через соответствующим образом размещенные электроды. Через несколько секунд мозг воспринимает нужный ритм и производит их сам так устойчиво, как дзенбуддист в трансе. Точно также можно вызвать любую стадию сна, с ее типичными циклами и региональной активностью.

— Стимулирует ли он центр удовольствия или резервные ритмы?

О, блеск в глазах, как только упоминается центр удовольствия! Хабер сдержал иронию и раздражение и ответил с дружеской искренностью:

— Нет. Это не электростимуляция и не химическая стимуляция любого центра. Усилитель не вторгается в особые зоны мозга, он просто заставляет измениться всю мозговую активность, перейти на другую, тоже естественную стадию. Как навязчивый мотив, заставляющий вас двигаться в такт. Мозг входит в нужное для терапии состояние и сохраняет его, сколько нужно. Я назвал прибор усилителем, чтобы подчеркнуть, что он ничего не создает, ничего не привносит извне. Сон, внушаемый усилителем, — это самый нормальный, естественный сон. Разница между усилителем и устройством электросна та же, что между костюмом, сшитым на заказ, и массовым пошивом. А разница с вживлением электродов — о, черт! — как между скальпелем и кузнечным молотом.

— Но как вы создаете стимулы, которыми потом (ти-ин) пользуетесь? Записываете ли, например, альфа-ритмы здорового человека, чтобы использовать на больном? (Ти-ин.)

Он избегал этого пункта. Он не собирался лгать, конечно, но просто нет смысла говорить о незавершенном исследовании, пока оно не испытано. На неспециалиста это может произвести дурное впечатление. Хабер отвечал, с удовольствием слушая свой собственный голос, вместо ее щелканья, звона и стука — удивительно, как он еще слышит ее!

— Вначале я использовал набор усредненных стимулов, записанных от разных субъектов. Пациент, упомянутый в отчете, с успехом подвергался такому лечению. Но я чувствовал, что эффект этот случаен. Я начал экспериментировать на животных: конечно, на кошках. Мы, исследователи снов, любим кошек: они так много спят! И вот, работая с животными, я заметил, что наиболее перспективны стимулы, записанные у того же субъекта. Нечто вроде автостимуляции. Видите ли, мне нужна специфика. Мозг отвечает на собственные альфа-ритмы немедленно. Конечно, наряду с исследовательскими открываются и терапевтические возможности. На ритм пациента можно постепенно накладывать несколько иной ритм, более здоровый, записанный ранее от того же субъекта или от иного. Это может оказаться весьма перспективным и в случаях повреждения нормальных функций мозга и мозговых травм. Тем самым мы поможем мозгу восстановить старые связи по новым каналам. Сам по себе мозг делает это с гораздо большим трудом. Можно попытаться «научить» неправильно функционирующий мозг новому умению и так далее. Однако все это предварительные рассуждения, а как только я займусь непосредственно исследованиями, я тут же зарегистрирую их в департаменте.

Здесь он покривил душой. Не было необходимости упоминать, что он все время занимается исследованиями, поскольку они были неоконченными и могли быть неверно поняты.

— Можно сказать, что стимулирование, которым я пользуюсь, воздействует на пациента только во время работы машины — от пяти до десяти минут.

Он больше знал об особенностях работы инспектора, чем она о его работе. Он видел, как она слегка кивнула в ответ на его последнюю фразу. Дескать, так и должно быть.

Потом она сказала:

— Что же она делает, эта машина, с данным пациентом?

— Я как раз перехожу к этому, — ответил Хабер.

Он быстро сменил тон, так как в нем явственно начало проступать раздражение.

— В данном случае у нас субъект, боящийся сновидений, — онейрофобия. Мое лечение заключается в совмещении традиционной и современной психологии. Пациент усыпляется здесь в контролируемом состоянии. Нужное содержание сна достигается гипнозом-внушением. Пациента учат спать и видеть безопасные сны, чувствовать удовольствие и так далее. Это со временем избавит его от комплексов. Усилитель — идеальный инструмент для этой цели. Он усиливает типичную ж-активность пациента. Обычно требуется от часа до полутора, чтобы пациент миновал стадию обычного сна и вступил в ж-стадию. На дневных сеансах такая трата времени непозволительна. Больше того, во время глубокого продолжительного сна гипнотическое внушение слабеет и может быть совершенно утрачено. Это нежелательно. Очень важно, чтобы на сеансах у пациента не было дурных снов, не было кошмаров. Усилитель экономит мое время и обеспечивает безопасность. Терапевтического эффекта можно достичь и без него, но на это потребуется много месяцев. С ним же я ожидаю исцеления в течение нескольких недель. Возможно, это не менее ценное средство, чем гипноз в психоанализе и терапии.

— Ти-ин, — произнес диктофон адвоката.

— Бонг, — ответил ему коммутатор, негромко, но авторитетно.

Слава богу!

— Вот и пациент. Сейчас, мисс Лилач, вы с ним встретитесь и, если хотите, можете немного поболтать. А потом вы сядете в это кожаное кресло в углу и постараетесь быть незаметной. Хорошо? Ваше присутствие не должно отразиться на пациенте, но если ему об этом постоянно напоминать, его реакции могут замедлиться. Видите ли, он очень беспокоен и имеет тенденцию интерпретировать происходящее как угрозу своему здоровью, и вырабатывать соответствующую защиту. Впрочем, вы увидите это сами. Ах да, выключите запись! Терапевтические сеансы не для записи. Вот так, хорошо. Здравствуйте, Джордж, входите! Это мисс Лилач, работник департамента здравоохранения. Она хочет посмотреть, как работает усилитель.

Джордж Орр и мисс Лилач неловко пожали друг другу руки. Бряк, бряк — браслеты адвоката. Контраст поразил Хабера — волевая резкая женщина и мягкий, бесхарактерный мужчина. У них не было ничего общего.

— Теперь, — сказал доктор, — я предлагаю приступить к делу. — Он радовался началу сеанса. — Если только вы, Джордж, не хотели бы предварительно о чем-нибудь поговорить.

С этими словами он энергично разместил их по своим местам: Лилач в кресло в углу комнаты, Орра на кушетку.

— Прекрасно. Начнем. Все будет записано, и департамент убедится, что усилитель укрепляет ваши эмоции, не ухудшая работу мозга, и вообще не имеет никаких побочных эффектов, разве что легкое компенсирующее уменьшение стадии ж-сна сегодня ночью.

Закончив фразу, он небрежным жестом положил руку на горло Орра.

Орр уклонился от контакта, как будто никогда не подвергался гипнозу.

— Простите, вы подошли так внезапно, — извинился он.

Необходимо было полностью загипнотизировать пациента, используя индуктивный метод. Конечно, он абсолютно законен, но довольно драматичен, и Хабер не хотел бы пользоваться им лишний раз в присутствии представителя департамента. Он сердился на Орра, чувствуя в последних сеансах его нарастающее сопротивление. Добившись подчинения пациента, он снова включил запись со скучным повторением все углубляющегося транса и постгипнотическим внушением для сеанса:

— Вам удобно, вы расслабились, вы глубже погружаетесь в транс.

И так далее.

Пока шла запись, Хабер отошел к столу и деловито принялся сортировать бумаги, игнорируя присутствие Лилач. Зная, что нельзя прерывать сеанс гипноза, она молча смотрела в окно на башни города.

Наконец Хабер остановил запись и надел на голову Орра шлем.

— А теперь поговорим о вашем будущем сне, Джордж. Хотите?

Ответом ему был замедленный кивок пациента.

— В последний раз вы говорили о том, что вас беспокоит. Вы сказали, что работа вам нравится, но не нравится ездить в подземке. Вы сказали, что толпа угнетает вас. Вы чувствуете, как будто нет достаточного пространства, нет свободы.

Он помолчал, и пациент, который в гипнозе становился особенно молчалив, сказал:

— Перенаселение.

— Гм. Да, вы использовали это слово. Это ваше слово, ваша метафора для ощущения несвободы. Давайте обсудим это слово. Вы знаете, что в восемнадцатом веке Мальтус забил тревогу в связи с ростом населения, а тридцать-сорок лет назад была новая волна паники, и все равно население растет. Однако те ужасы, которые рисовались воображению, не наступили. Сейчас совсем не так плохо, как нам предсказывали. Нам всем вместе хорошо живется в Америке, и если некоторые наши жизненные стандарты в чем-то уступают предшествующим поколениям, то в других отношениях они их намного превосходят. Но допустим, страх перед перенаселением действует не внешне, а внутренне на состояние мозга. Если вы чувствуете себя стесненным множеством людей, когда этого на самом деле нет, что это значит? Может быть, вы боитесь контактов с людьми, боитесь соприкосновения с ними? Так вы находите повод держать реальность на некотором удалении.

ЗЭГ действовала. Продолжая говорить, Хабер подключил усилитель.

— Теперь, Джордж, мы еще немного поговорим. А когда я произнесу слово «Антверп», вы уснете. Проснувшись, вы будете чувствовать себя отдохнувшим и полным энергии. Вы не вспомните то, что я сейчас говорил, вы запомните свой сон. Вам будет сниться то, что вас беспокоит, — перенаселение. Во сне вы убедитесь, что в сущности не это вас беспокоит. Люди не могут жить в одиночестве. Оказаться в одиночестве — худший вид наказания. Нам нужны окружающие люди, чтобы они помогали нам, а мы помогали им, чтобы мы соперничали с ними, чтобы наш мозг работал…

Присутствие адвоката мешало Хаберу: приходилось пользоваться абстрактными понятиями, вместо того, чтобы излагать конкретное содержание сна.

Разумеется, он не фальсифицировал свой метод, чтобы обмануть наблюдателя, его метод еще не имел вариантов. Он кое-что менял от сеанса к сеансу, ища способ внушить наиболее точно желаемое содержание сна, и всегда наталкивался на сопротивление, которое иногда казалось сверхтрудным мыслительным процессом, а иногда упрямством самого Орра. Во всяком случае, сон никогда не получался точно таким, какого хотел Хабер. Может статься, что и это отвлеченное рассуждение подействует не хуже других. Возможно даже, что оно вызовет меньшее подсознательное сопротивление Орра.

Хабер жестом подозвал адвоката и показал на экран ЗЭГ, на который она поглядывала из угла, а сам продолжал:

— Вы увидите сон, в котором не будет чувства перенаселения. Весь мир будет перед вами, вы ощутите свободу.

Наконец он сказал:

— Антверп!

Он указал на экран, и Лилач увидела почти немедленную перемену.

— Видите, как замедляются все движения, — говорит он. — Вот пик высокого напряжения, вот другой… всплеск сна. Он уже во второй стадии ортодоксального сна с-стадии, как вы его назовете. Это сон без ярких сновидений, он длится между периодами ж-стадии всю ночь. Но я не позволю ему задерживаться здесь, поскольку нам нужны сновидения. Включаю усилитель. Следите за этими линиями. Видите?

— Похоже, будто он просыпается, — с сомнением заметила она.

— Верно. Но он не просыпается. Посмотрите на него.

Орр лежал навзничь, голова его откинулась, так что короткая светлая бородка задралась кверху. Он крепко спал, но рот у него был напряжен. Вот он вздохнул.

— Видите, как двигаются его глаза под веками. Когда в 1930 году установили этот феномен, его назвали быстрыми движениями глаза спящего. Но это не только движения глаз. Это третья стадия существования. Все его автономные системы полностью мобилизованы, как в напряженные моменты бодрствования. Но мышечный тонус нулевой. Большие мышцы расслаблены глубже, чем при с-сне. Кора, подкорка, мозжечок, средний мозг — все активны, как при бодрствовании, в то время как при сне с-стадии они пассивны. Дыхание и давление крови на уровне бодрствующего организма или даже выше. Пощупайте его пульс.

Он взял запястье Орра.

— Восемьдесят или восемьдесят пять. Он парень что надо.

— Значит, он видит сон?

— Да.

— И все его реакции нормальны?

— Абсолютно. Каждую ночь мы все четыре или пять раз бываем в таком состоянии, не менее чем по десять минут каждый раз. Это совершенно нормальная ж-стадия на экране ЗЭГ. Единственная странность — вот эти редкие пики, какая-то мозговая буря. Раньше я подобного не наблюдал. Такие пики наблюдаются в ЗЭГ человека, занятого напряженной творческой работой: создание картин, скульптур, стихотворений, даже чтение Шекспира. Я еще не знаю, что в данный момент делает его мозг. Усилитель дает мне возможность регулярно наблюдать эти эффекты, а затем изучать их.

— А может, этот эффект вызван машиной?

— Нет.

Он уже пытался стимулировать мозг Орра, посылая запись одного из этих пиков, но в результате получалась мешанина прежних снов, во время которых усилитель зафиксировал пик, и нынешнего. Но не стоило упоминать о неудачных экспериментах.

— Теперь, когда он глубоко погрузился в свой сон, я выключаю усилитель. Сможете ли вы определить, когда я его выключил?

Она не смогла.

— Мозговая буря продолжается. Смотрите на эти линии. Так бывает и у других пациентов, ничего нового. Вы видели исследовательские возможности усилителя? Никакого влияния на пациента, кроме приведения его мозга в нужное врачу состояние. Смотрите!

Она, конечно, пропустила пик. Наблюдение за ЗЭГ требует практики.

— Он все еще видит сон и расскажет нам о нем.

Больше Хабер не мог говорить. Он чувствовал: движение, приход, изменение.

Женщина тоже почувствовала это. Она выглядела испуганной. Сжимая тяжелое медное ожерелье, как талисман, она в ужасе и отчаянии посмотрела в окно.

Он не ожидал этого. Он считал, что только он сможет ощутить изменение.

Но она слышала, как он внушал Орру содержание сна, она, как и он, была в центре, стояла рядом с видящим сон и подобно Хаберу видела в окно, как исчезают башни и как рассеиваются огромные пригороды, как туман, как дым. И город Портленд, который до чумы населял один миллион человек, теперь, в годы Восстановления, имеет всего сто тысяч. Подобно всем американским городам, в нем множество развалин. Видны мосты над рекой, старое сорокаэтажное здание первого Национального Банка, а далеко за ним, над всем — строгие бледные горы.

Она видела, как это произошло, хотя он не допускал и мысли, что инспектор департамента тоже увидит изменения. А значит, он и сам в сущности не верил в них, в реальность снов Орра, хотя был свидетелем их, в страхе и замешательстве, не менее десятка раз, хотя он видел, как лошадь превращалась в гору, как одна реальность сменяет другую. Хотя он уже месяц испытывал и наблюдал мощь мозга Орра, он все еще не верил в происходящее.

Весь сегодняшний день с момента прихода на работу он ни разу не вспомнил, что неделю назад он не был директором Орегонского онейрологического института, потому что такого института не существовало. Но с прошлой пятницы такой институт существует уже восемнадцать месяцев, а он его основатель и директор, и так оно и есть — для него, для всего персонала, для коллег из Медицинской школы, для правительства, субсидировавшего институт. Он полностью, как и все они, принял эту новую реальность. Он подавил в себе воспоминания о том, что до последней пятницы все было не так.

До сих пор это был наиболее успешный сон Орра. Начался он в старом кабинете за рекой, под проклятой фотографией Маунт-Худа, а кончился здесь, и он был при этом, видел как меняются вокруг стены, как меняется мир, и забыл об этом, настолько прочно забыл, что даже не подумал, что ведь третье лицо, посторонний, тоже может увидеть это.

Что сделает эта женщина? Поймет? Сойдет с ума? Что она сделает? Сохранит ли обе памяти, как он, подлинную и новую, старую и подлинную? Нет, скорее всего, она вмешается, приведет других наблюдателей, полностью испортит эксперимент, нарушит все его планы.

Он должен остановить ее любой ценой!

Он обернулся к ней, готовый к насилию, сжимая кулаки. Она стояла неподвижно как истукан, коричневая кожа посерела, рот открыт. Она была ошеломлена и не могла поверить в то, что увидела за окном. Не может и не поверит.

Напряжение несколько отпустило Хабера.

Глядя на нее, он скоро убедился: она настолько поражена, что стала неопасной. Тем не менее нужно было действовать быстро.

— Он поспит еще немного, — сказал Хабер.

Голос его звучал почти нормально, разве что немного более хрипло, чем раньше. Он понятия не имел, что скажет дальше, но продолжал говорить: все, что угодно, лишь бы не молчать.

— Сейчас я оставлю ему короткий период с-сна. Прекрасный вид, не правда ли? Эти восточные ветры — божье благословение. Осенью и зимой я по месяцам не вижу гор, но когда облака расходятся, они тут как тут. Прекрасное место Орегон, наименее опустошенный штат. Он не очень эксплуатировался до Катастрофы. Портленд лишь начинал расти. Вы местная уроженка?

Она ошеломленно кивнула.

— А я из Нью-Джерси. Загрязнение окружающей среды становилось ужасно, когда я был ребенком. Сколько сил пришлось вложить в очистку Восточного побережья после Катастрофы! Невероятно! Очистка еще продолжается. Здесь же перенаселение и загрязнение среды не успели еще нанести большого ущерба, если не считать Калифорнию. Экосистема Орегона почти не затронута.

Опасно было говорить на критическую тему, но он больше ничего не мог придумать, будто его околдовали. Голова была заполнена двумя рядами воспоминаний, двумя системами информации, одна — о реальном, больше не существующем мире с населением свыше семи миллиардов человек, увеличивавшемся в геометрической прогрессии, другая — о реальном, существующем мире, с населением менее миллиарда и все еще не стабилизировавшемся.

«Боже, — подумал он, — что он наделал! Семь миллиардов человек! Где они?»

Но адвокат не должна осознать это.

— Вы были когда-нибудь на востоке, мисс Лилач?

— Нет.

— И ни к чему! Нью-Йорк в любом случае обречен, Бостон тоже. Будущее страны не там, а здесь. Кстати, вы знакомы с Льюисом Фертом в департаменте?

— Да, — ответила она.

Она была все еще бледна, но начинала отвечать, как будто ничего не случилось.

Спазма облегчения прошла по телу Хабера. Сердце у него заколотилось, — захотелось сесть. Опасность миновала. Она отвергла свой невероятный опыт. Теперь она спрашивает себя: «Что со мной, почему я, глядя в окно, ожидаю увидеть город с тремя миллионами жителей? Разве я сошла с ума?»

«Конечно, — подумал Хабер, — человек, увидевший чудо, скорее не поверит своим глазам, если никто из окружающих ничего не скажет».

— Здесь душно, — сказал он с ноткой озабоченности в голосе.

Он подошел к термометру на стене.

— Люблю тепло! Привычка старого исследователя снов. Температура тела во время сна падает, и мне не хочется, чтобы у пациентов появился насморк. Но эти нагреватели слишком эффективны, становится слишком жарко, и у меня начинается головокружение. Он скоро проснется.

Хабер не хотел, чтобы Орр отчетливо помнил свой сон, пересказал его и тем самым подтвердил бы чудо.

— Я думаю дать ему поспать еще немного. В сущности, содержание его сна меня не очень интересует, а он сейчас в третьей стадии. Пусть поспит, а мы кончим разговор. Не хотите поговорить еще о чем-нибудь?

— Нет, не стоит.

Ее побрякушки неуверенно звякнули. Она поморгала глазами, пытаясь сосредоточиться.

— Если вы пришлете в отдел мистера Ферта подробное описание машины, принцип ее действия, попытки использования, результаты — ну, вы знаете… этого будет достаточно. Вы взяли патент?

— Я сделал заявку.

Она кивнула.

— Стоит.

С бряканьем и со звоном она подошла к спящему, наклонилась и посмотрела со странным выражением на тонком коричневом лице.

— У вас необычная профессия, — сказала она вдруг. — Сны… следить, как работает мозг человека, внушать ему содержание снов… Вероятно, большинство исследований вы проводите по ночам?

— Я привык. Усилитель может отчасти избавить нас от этого, мы можем спать, когда захотим. Но несколько лет назад был период, когда я в течение тринадцати месяцев ни разу не ложился раньше шести утра.

Он рассмеялся.

— Теперь я хвастаюсь этим. Мой рекорд. Теперь всю работу, приближающую к кладбищу, я оставляю подчиненным. Компенсация за возраст!

— Спящие так далеки! — сказала она.

Она все еще глядела на Орра.

— Где он?

— Вот здесь, — ответил Хабер.

Он похлопал по экрану ЗЭГ.

— Здесь, но без связи. Это больше всего поражает в спящем. Полная обособленность. Спящий поворачивается спиной ко всем. «Загадка индивидуальности во сне сильнее», — сказал один из специалистов в моей области. Но, конечно, загадка — это проблема, которую мы еще не решили. Он сейчас должен проснуться… Джордж! Проснись, Джордж!

Орр проснулся, как обычно, быстро перейдя из одного состояния в другое, без стонов и изумленных взглядов. Он сел и взглянул сначала на мисс Лилач, потом на Хабера, снимавшего с его головы шлем, встал, потянулся и подошел к окну.

Он стоял, глядя на город.

В его фигуре была какая-то монументальность. Он был совершенно неподвижен, как центр чего-то. Ни Хабер, ни женщина не могли произнести ни слова.

Орр обернулся и посмотрел на Хабера.

— Где они? — спросил он. — Куда они исчезли?

Хабер видел, как широко раскрылись глаза женщины, видел, как она напряглась, и приготовился встретить опасность. Он должен был говорить!

— Судя по ЗЭГ, у вас был очень яркий сон, Джордж, в сущности, кошмар.

Он услышал собственный голос, глубокий и теплый, точно такой, как хотел.

— Наверное, это был первый «дурной» сон за все наши сеансы.

— Мне снилась чума, — сказал Орр. Он вздрогнул всем телом, как в лихорадке.

— Знаю, вам пришлось нелегко. На этот раз, Джордж, в вашем сне было подлинное беспокойство. На этот раз под моим руководством, по моей команде вы приблизились к самой сути своей болезни. Это приближение нелегко и неприятно.

— Вы помните годы чумы? — спросил Орр без вызова, но с какой-то необычайной ноткой в голосе.

Сарказм? Он украдкой взглянул на Лилач, которая отошла к своему креслу в углу.

— Да, помню, когда началась эпидемия, я был уже почти взрослым. Мне было двадцать два года, когда в России впервые объявили, что химическое отравление атмосферы принимает форму вирулентных образований. На следующий день была опубликована больничная статистика Мехико. Потом определили инкубационный период, и все тут же начали считать и ждать. Начались мятежи, появились секты: Церковь Судного Дня, движение Яростных. В тот год умерли мои родители, на следующий год жена, потом две сестры и их дети — все мои близкие. — Тут Хабер горестно вскинул руками. — Мне их никогда не забыть.

— А ведь чума покончила с перенаселением, — сказал Орр. На этот раз сарказм в его голосе звучал совершенно отчетливо. — И это сделали мы.

— Да. Теперь перенаселения нет. А было ли другое решение, кроме атомной войны? Теперь нет постоянного голода в Южной Америке, Африке и Азии. Когда полностью восстановят транспорт, не останется даже тех отдаленных голодающих районов, которые еще сохранились. Говорят, до сих пор треть человечества ложится спать на пустой желудок, но в тысяча девятьсот восьмидесятом году они составляли девяносто два процента. Теперь на Ганге не бывает наводнений из-за плотин, образованных трупами умерших от голода. Дети рабочих в Портленде больше не болеют рахитом, а ведь до Катастрофы все это было.

— Чума, — сказал Орр.

Хабер наклонился вперед над своим большим столом.

— Джордж, скажите мне, Земля перенаселена?

— Нет.

Хабер подумал, что Орр рассмеется, и с опаской отодвинулся немного, потом увидел, что глаза Орра блестят от слез. Орр чуть не рехнулся. Тем лучше.

Если он развалится, адвокат менее всего будет склонна рассказывать кому-нибудь о случившемся.

— Но полчаса назад, Джордж, вы были глубоко обеспокоены, потому что считали перенаселение угрозой цивилизации, всей земной экосистеме. Я не думаю, чтобы беспокойство исчезло, но качество его изменилось, поскольку вы пережили его во сне. Теперь вы знаете, что в действительности для него нет оснований. Беспокойство по-прежнему существует, но теперь вы знаете, что оно иррационально и что оно соответствует вашему внутреннему миру, а не реальности. В этом все дело. Это только начало, хорошее начало. Мы многого добились на этом сеансе. Вы понимаете? Теперь у нас есть возможность справиться с болезнью. Мы добрались до того, что угнетало вас. Теперь борьба пойдет легче, потому что вы свободный человек. Вы это чувствуете? Разве вы не чувствуете, что толпа больше вас не угнетает?

Орр посмотрел на него, потом перевел взгляд на адвоката и ничего не сказал.

Наступила длинная пауза.

— Вы устали, — сказал Хабер.

Он хотел успокоить Орра, вернуть в обычное состояние, в котором тому не хватит смелости сказать что-нибудь о власти своих снов в присутствии третьего лица, либо сломить его, чтобы получить явные признаки ненормальности. Но он не добился ни того, ни другого.

— Если бы не инспектор, я предложил бы вам немного виски, но сейчас лучше не превращать терапевтический сеанс в выпивку.

— Вы не хотите услышать мой сон?

— Если хотите.

— Я хоронил их в одной большой траншее. После смерти родителей я работал в погребальных войсках. Мне тогда было четырнадцать лет. Но во сне мертвые были все обнажены и выглядели так, будто умирали от голода. Целые холмы трупов. Мне нужно было их всех похоронить. Я искал вас, но вас среди них не было.

— Нет, — уверенно возразил Хабер. — Я еще не попадал в ваши сны, Джордж.

— Попадали. С Кеннеди. И как лошадь.

— Да, в самом начале лечения, — сказал Хабер, отметая это. — В этом сне вы использовали кое-какие реальные происшествия.

— Нет. Я никогда никого не хоронил. Никто не умер от чумы. Все это мое воображение. Я видел это во сне.

Проклятие! Этот идиот вышел из-под контроля. Хабер склонил голову, изображая терпеливое выжидание. Это было все, что он мог себе позволить, более сильное средство вызвало бы подозрение у адвоката.

— Вы говорите, что помните чуму. Но разве вы при этом не помните, что никакой чумы не было, что никто не умирал от смертоносного рака, что население продолжало расти? Нет? Вы не помните этого? А вы, мисс Лилач, не помните и то, и другое?

Тут Хабер встал.

— Простите, Джордж, но я не могу допустить вмешательства мисс Лилач. У нее нет должной квалификации. Она не может вам отвечать. Это сеанс лечения. Она здесь для наблюдения за усилителем и больше ничего. Я настаиваю на этом.

Орр побледнел и сжал зубы. Он сидел, глядя на Хабера, и молчал.

— Возникла проблема и, боюсь, существует только один способ ее решения. Разрубим гордиев узел. Не обижайтесь, мисс Лилач, но, как видите, эта проблема — вы. Мы сейчас на такой стадии, когда наш диалог просто не допускает участия третьего лица. Лучше всего кончим с этим прямо сейчас. Итак, завтра в четыре, хорошо, Джордж?

Орр встал, но не подошел к выходу.

— Думали ли вы когда-нибудь, доктор Хабер, что могут существовать и другие люди, обладающие той же способностью, что и я? Что реальность все время изменяется, обновляется, только мы этого не знаем? — спросил он спокойно, чуть заметно заикаясь. — Знает это лишь видевший сон и те, кто знают о его сне. Если это так, я думаю, нам повезло, что мы не узнаем. Жить так нелегко.

Хабер проводил его до двери и выпустил.

— Вы попали в критический сеанс, — сказал он мисс Лилач.

Он закрыл за Орром дверь, вытер пот и расслабился, позволив беспокойству и усталости отразиться на лице и в тоне голоса.

— Фу! И в такой-то день — инспектор!

— Я очень заинтересовалась, — сказала она.

Ее браслеты чуть-чуть звякнули.

— Он не безнадежен, — сказал Хабер. — Такой сеанс даже на меня производит угнетающее впечатление. Но у него есть реальная возможность избавиться от иллюзорной сети, в которой он запутался. Беда в том, что он умен и слишком быстро сам себя запутывает. Если бы он обратился к врачу десять лет назад или хотя бы год назад, до того, как он начал активно употреблять наркотики… Но он старался и продолжает стараться, и может еще победить.

— Но вы говорили, что он не сумасшедший, — заметила с некоторым сомнением мисс Лилач.

— Верно. Я говорил — сумеречное состояние. Если он не выдержит, он несомненно спятит. Вероятно, это будет случай катотанической шизофрении.

Он больше не мог говорить, слова высыхали на языке. Ему казалось, что сейчас он потеряет контроль над речью и произнесет какую-то бессмыслицу. К счастью, мисс Лилач тоже, очевидно, поняла, что с нее довольно. Она быстро попрощалась и ушла.

Хабер подошел к магнитофону, скрытому в стене у кушетки. На нем он записывал все сеансы. Записывающий аппарат без звуковых сигналов был особой привилегией психиатров. Хабер стер запись.

Потом он сел за свой большой дубовый стол, открыл нижний ящик, достал бутылку и налил полстакана бурбона.

Полчаса назад никакого бурбона тут не было, как не было его уже двадцать лет! Когда нужно прокормить семь миллиардов ртов, зерно слишком ценный продукт, чтобы гнать из него спирт. Эрзац пива и — только для медиков — чистый спирт — это все, что было в его столе полчаса назад.

Он выпил залпом половину, помолчал, немного погодя встал, подошел к окну и взглянул на крыши и деревья. Сто тысяч человек. Над спокойной рекой спускался вечер, но горы еще были ясно видны.

— За лучший мир! — сказал доктор Хабер.

Он поднял стакан и стал пить виски медленными гурманскими глотками.

6

Нам придется научиться помнить, что наша задача — только начало, и что нам никто никогда не окажет помощи, кроме помощи ужасного, немыслимого времени. Нам придется узнать, что бесконечный водоворот рождений и смертей, из которых мы не можем вырваться, — это наше сознание, что силы, объединявшие миры, — это ошибки прошлого, вечная печаль, — это вечный голод неутоленного желания, и что выгоревшие солнца зажигаются неугасимой страстью погибших жизней.

Лавкадис Херн. О Востоке.

Квартира Джорджа Орра помещалась на верхнем этаже старого дома в нескольких кварталах вверх от Корбетт-авеню в запущенной части города, где большинству домов было по сто лет и больше. В квартире было три большие комнаты и ванная. Из окон открывался вид на реку, по которой вверх и вниз по течению проходили суда, яхты, лодки.

Он отчетливо помнил свою другую квартиру — комнату восемь с половиной на одиннадцать футов, с конусообразной печью и надувной кроватью, с общей ванной в конце длинного, крытого линолеумом коридора в восемнадцатой башне Корбетт-Кондеминнум, которая никогда не была построена.

На троллейбусе он доехал до Уайтеккер-стрит и пошел вверх по широким темным ступеням, вошел, уронил папку на стол, а свое тело на кровать. Он был в ужасном состоянии. Он чувствовал боль, истощение, замешательство. «Я должен что-то делать», — говорил он себе отчетливо, но не знал, что. Он всегда делал то, что, казалось, следует делать, не задавая вопроса, не принуждая себя, не беспокоясь. Но эта уверенность оставила его, когда он начал принимать наркотики, и теперь он был сбит с толку. Он должен действовать, должен взять свою судьбу в собственные руки.

Он вытянул руки и посмотрел на них, потом закрыл ими лицо. «О, боже, — горько подумал он, — что я за человек? Слезы в моем возрасте! Неудивительно, что Хабер использует меня, да и как иначе? У меня нет ни силы, ни характера, я прирожденное орудие. У меня нет судьбы. Все, что у меня есть, — это сны. И теперь ими управляют другие. Я должен уйти от Хабера».

Он старался быть твердым и решительным, но в то же время он знал, что не сможет. Хабер прочно держал его на крючке и не на одном.

Хабер говорит, что такие необычные, подлинно уникальные сны представляют большую ценность для исследования, что Орр внесет большой вклад в сокровищницу человеческих знаний. Орр верил в искренность Хабера и знал, о чем тот говорит.

Научный подход оставался его единственной надеждой. Может, наука сумеет обратить к добру его странный и страшный дар, извлечь хоть какую-то компенсацию за причиненный им страшный вред.

Убийство шести миллиардов несуществующих людей!

Голова у Орра раскалывалась. Он налил в раковину холодной воды и на полминуты погрузил в нее голову. Вынырнул он красный, слепой и мокрый, как новорожденный.

Хабер удерживал его морально, но главный крючок, конечно, закон. Если Орр прекратит ДТЛ, он будет обвинен в незаконном пользовании наркотиками и заключен в тюрьму, — или в сумасшедший дом. Выхода не было.

Если он не успокоится, не станет ходить на сеансы и не будет подчиняться, у Хабера есть эффективное средство наказания: наркотики, подавляющие сновидения. Их Орр может получить только по рецепту Хабера. Теперь его еще больше, чем раньше, тревожила мысль о спонтанных, бесконтрольных сновидениях. В своем теперешнем состоянии, привыкнув к эффективным снам в лаборатории, он и подумать боялся, каким может быть эффективный сон без контроля и гипнотического внушения. Кошмар, еще худший, чем последний сон в кабинете Хабера, в этом он был уверен и не хотел этого. Он должен принимать лекарства. Он знал, что должен, но делать это можно, лишь пока позволяет Хабер, поэтому он вынужден сотрудничать с Хабером.

Он пойман. Мышь и мышеловка. Он бежит по лабиринту одержимого ученого, а выхода нет.

«Но Хабер не безумный ученый, — тупо думал Орр, — он вполне нормален. Только возможность использовать мои сны вывела его из равновесия. Он участвует в игре и наслаждается своей ролью. Он использует свою науку, как средство, но цели его благородны. Он хочет усовершенствовать человечество. Разве это плохо?»

Голова снова заболела. Он опять погрузил ее в воду, когда зазвонил телефон. Орр торопливо вытер лицо, вернулся в темную спальню, нащупал трубку.

— Орр слушает.

— Говорит Хитзер Лилач, — послышался негромкий альт.

Орра охватило необыкновенное чувство удовольствия, как будто в мозгу у него расцвел цветок.

— Алло! — сказал он.

— Хотите встретиться и поговорить?

— Да, конечно.

— Я хочу сказать, что трудно найти повод для отказа от усилителя. Похоже, тут все в порядке. Все меры предосторожности приняты, все проверки произведены, теперь прибор зарегистрирован в департаменте. Он настоящий профессионал. Не знаю уж, кем он был, когда вы в первый раз разговаривали со мной. Человек не может занять такой пост, если он не достиг совершенства в своем деле.

— Какой пост?

— Ну как какой? Директора правительственного института!

Ему нравилось, что она часто начинает свои яростные презрительные предложения слабым, примирительным «ну». Она сама выбивала почву из-под своих слов, заставляя их повиснуть без поддержки. Храбрая, очень храбрая женщина.

— О, да, понимаю, — неопределенно сказал он.

Доктор Хабер стал директором на следующий день после того, как Орр получил свою дачу. Дачу он видел во время единственного сеанса, длившегося всю ночь, они больше этого не пробовали. Гипнотическое внушение содержания сновидений ночью оказалось неэффективным, и в три часа ночи Хабер сдался, подключил Орра к усилителю, который весь остаток ночи питал его сны, и оба смогли отдохнуть.

На следующее утро состоялся очередной сеанс, такой сложный и путаный, что Орр так и не понял, что он изменил сам, а что навязал ему доктор Хабер. Он уснул в старом кабинете Орегонского онейрологического института, а Хабер организовал себе продвижение.

Но было и другое: климат стал чуть менее дождлив после сна, возможно, изменилось и еще что-то, но Орр не был в этом уверен.

Он возражал против такого количества эффективных снов за короткое время. Хабер немедленно согласился и разрешил пять дней отдых без сеансов. Хабер в конце концов был добрым человеком. К тому же он не хотел убивать гусыню, несущую золотые яйца.

«Гусыня. Точно. Полностью мне соответствует, — подумал Орр. — Безвестная белая глупая гусыня». Он поймал себя на том, что не слушает мисс Лилач.

— Простите, — сказал он, — я что-то прослушал. У меня болит голова.

— Вы здоровы?

— Да. Я просто устал.

— У вас был тревожный сон о чуме. После него вы выглядели ужасно. У вас так после каждого сеанса?

— Нет, не всегда. Это был тяжелый сеанс. Вероятно, вы и сами это поняли. Вы организуете нашу встречу?

— Да. В понедельник ленч. Вы ведь работаете в Нижнем городе на фабрике Брелфорта?

С некоторым удивлением он вспомнил, что это так. Гигантский проект Гривилль-Уматилла, по которому планировалось дать воду в несуществующие города. Джон Дэй и Френч Глен больше не существует. В Орегоне нет больше городов, кроме Портленда. Он больше не чертежник в бюро проекта, а работает в частной фирме на Старк-стрит.

— Да, — сказал он, — у меня перерыв с часу до двух. Можем встретиться у Дэйва на Анкенн.

— С часу до двух подходит. Итак, у Дэйва. До понедельника.

— Одну минуту! — сказал он. — Послушайте, не скажете ли вы мне, что говорил доктор Хабер о сне, пока я был в гипнозе? Ведь вы все слышали.

— Да. Но я не могу этого сделать. Я не могу вмешиваться в лечение. Если бы он хотел, что вы знали, он бы сам вам сказал. Не могу. Это не этично.

— Вероятно, вы правы.

— Простите меня. Значит, в понедельник?

— До свидания, — сказал он.

Его внезапно охватила депрессия и дурные предчувствия. Он повесил трубку, не слушая ее прощальных слов. Она не сможет ему помочь.

Она храбра и сильна, но не настолько.

Возможно, она видела или почувствовала изменение, но отбросила его, отказалась.

Почему бы и нет? Это тяжелый груз — двойная память, и у нее нет причин нести этот груз, нет причин верить, что его сны становятся реальностью.

Завтра суббота. Длинный сеанс у Хабера, с четырех до шести или дольше. И нет выхода.

Было время еды, но Орр не чувствовал голода.

Он не включил свет ни в своей высокой светлой спальне, ни в гостиной, которую за три года так и не обставил мебелью.

Теперь он побрел туда. Окна выходили на реку, пахло пылью и ранней весной.

В комнате был большой камин с деревянной полкой, старое пианино с восемью недостающими клавишами, у камина груда поленьев и ветхий бамбуковый японский столик высотой в десять дюймов. Полумрак укутывал голый сосновый пол, не натертый, но подметенный.

Джордж Орр лег на него в темноте, вытянувшись, вдохнул пыльный запах, ощутил всем телом твердость пола. Он лежал неподвижно, но не спал. Он был где-то далеко, в месте, где нет снов. Не в первый раз он оказался там.

Когда он встал, пора было принять таблетку хлорпромазина и идти в постель. В эту неделю Хабер прописал ему фенстизины. Они действовали хорошо, позволяли ему войти в ж-стадию, но ослабляли ее, так что он никогда не поднимался до эффективного уровня. Хабер сказал, что эффект будет ослабевать и от других лекарств, пока они вообще не перестанут действовать. Он сказал, что ничто не избавит человека от сновидений, кроме смерти.

Эту ночь, наконец, Орр спал крепко и, если и видел сны, то легкие и беглые.

В субботу он проспал почти до полудня. Проснувшись, он подошел к холодильнику и некоторое время рассматривал его содержимое.

Тут было больше пищи, чем могло быть в любом частном холодильнике в его прежней жизни.

Если живешь в мире, населенном семью миллиардами человек, то пищи всегда не хватает. Там яйцо — роскошь, которую можно позволить себе раз в месяц. «Сегодня мы снесем яичко», — говорила его полужена, получая личный рацион. Любопытно, что в этой новой жизни у них с Донной не было пробы брака. Строго говоря, в годы после чумы их вообще не было, только полные браки. В Уте, поскольку там уровень рождаемости все еще ниже уровня смертности, даже пытались ввести полигамный брак — из религиозных или патриотических соображений. Но у них с Донной вообще не был заключен брак, они просто жили вместе. И это тоже продолжалось недолго. Его внимание вернулось к пище в холодильнике.

Теперь он не тот тощий, костлявый человек, каким был в мире семи миллиардов, он теперь довольно упитанный. На этот раз он съел много, как смертельно изголодавшийся человек — яйца вкрутую, хлеб с маслом, анчоусы, вяленое мясо, сельдерей, сыр и грецкие орехи, кусок холодного палтуса с майонезом, салат, маринованную свеклу, шоколадные конфеты — все, что нашел на полках. После этой оргии он почувствовал себя физически лучше. За чашкой настоящего кофе он даже улыбнулся. Он подумал: «Вчера в этой жизни я видел эффективный сон, который уничтожил шесть миллиардов жизней и изменил ход истории всего человечества в прошедшие пять лет. Но в этой жизни, которую я создал, я не вижу эффективных снов. Да, я был в кабинете Хабера, я видел сон, но ничего не изменилось. Так было всегда, мне просто приснилось, что я видел сон о чуме. Я здоров, мне не нужно лечиться».

Так он еще никогда не рассуждал, и это его позабавило. Он невесело улыбнулся.

Он подумал, что снова будет видеть сны.

Было уже полвторого. Он умылся, нашел плащ — настоящий хлопок, немыслимая роскошь в этой жизни — и пошел в институт пешком. Предстояла прогулка в две мили, мимо Медицинской школы в парке Вашингтона. Конечно, можно было доехать на троллейбусе, но они ходят редко, а он не торопится. Было приятно идти под теплым мартовским дождем по пустынным улицам. Деревья уже зазеленели, каштаны Готовы были зажечь свои свечи.

Катастрофа, раковая чума, сократившая численность населения на пять миллиардов за пять лет и еще на миллиард за следующие десять, потрясла человечество, но ничего не изменила радикально, только количество людей.

Атмосфера по-прежнему глубоко и неисправимо отравлена. Эта отрава, накапливающаяся десятилетиями до Катастрофы, и была ее причиной. Теперь она никому не вредна, кроме новорожденных. Чума в своей лейкемийной разновидности по-прежнему наугад брала одного из четырех новорожденных и убивала за шесть месяцев. Те, которые оставались живы, становились невосприимчивыми к канцерогенам.

Были и другие печали: не стало певчих птиц. Ниже по реке не дымила ни одна фабрика. Ни один автомобиль не отравлял воздух своими выхлопами, а немногие оставшиеся работали на батареях или от парового двигателя.

Воздействие чумы по-прежнему носило эпидемический характер и все же оно не предотвратило войну. Война на Ближнем Востоке велась даже свирепей, чем в густонаселенных регионах. Соединенные Штаты снабжали Египетско-Израильскую сторону оружием, снаряжением, самолетами и многочисленными «военными советниками». Китай, в свою очередь, поддерживал Ирак, хотя и не посылал своих солдат. Россия и Индия пока держались в стороне. Но теперь Афганистан и Бразилия начали поддерживать Ирано-Ирак, а Пакистан склонялся на сторону Египто-Израиля. Индия может запланировать соединение с Китаем, а это может напугать СССР и подтолкнуть его к союзу с США. Так в конфликт вовлекаются двенадцать ядерных держав, по шесть с каждой стороны. Тем временем Иерусалим лежит в развалинах, в Саудовской Аравии и в Ираке гражданское население живет в норах, а танки и самолеты посылают огонь в воздух и холеру в воду. И дети выползают из нор, облепленные напалмом.

В Иоганнесбурге по-прежнему убивают белых, заметил про себя Орр, скользнув глазами по газетному заголовку в витрине на углу. Прошло уже несколько лет после восстания, а в Южной Америке еще идет охота за белыми. Люди жестоки.

Теплый дождь мягко касался его обнаженной головы, когда он поднимался по серым холмам Портленда. В кабинете с большим угловым окном, в которое был виден дождь, он сказал:

— Пожалуйста, доктор Хабер, прекратите при помощи моих снов улучшать действительность. Не поможет. Кроме того, я хочу вылечиться.

— Это существенное условие вашего выздоровления, Джордж! Вы должны помнить об этом.

— Вы мне не ответили. Вы пользуетесь моими эффективными снами, чтобы изменять мир. Вы не хотите признаться, что делаете это. Почему?

— Джордж, поймите, что вы задаете вопросы, которые с вашей точки зрения кажутся разумными, но с моей точки зрения не имеют смысла. Мы по-разному воспринимаем реальность.

— Достаточно близко, чтобы нам было о чем говорить.

— Да, к счастью. Но не всегда можно спрашивать и отвечать. Во всяком случае, не сейчас.

— Я могу ответить на ваши вопросы и отвечаю. Вы не можете продолжать изменять мир. Я этого не хочу!

— Вы говорите так, как будто бы существовал какой-то общий моральный принцип… — Хабер смотрел на Орра со своей неизменной улыбкой, поглаживая бороду. — Разве это не главная цель человека на земле — создавать мир, изменять его, делать лучше?

— Нет!

— Каково же в таком случае его назначение?

— Не знаю. У него нет назначения. Вселенная не машина, каждая часть которой имеет свою функцию. Какова функция Галактики? Не знаю, имеет ли жизнь цель, и не думаю, что это было важно. Важно, что мы — ее часть. Как нить в одежде или травинка в поле. Мир существует, и мы в нем. То, что мы делаем, подобно ветру в траве.

Последовала небольшая пауза. Когда Хабер заговорил, голос его не был ни искренним, ни одобряющим. Он звучал равнодушно, чуть ли не презрительно.

— У вас необыкновенно пассивное мировоззрение для человека, выросшего на иудо-христианско-рационалистическом Западе. Вы мне напоминаете прирожденного буддиста. Вы изучали когда-нибудь восточный мистицизм, Джордж? — Вопрос, заключающий в себе ответ, был прямой насмешкой.

— Нет, я о нем ничего не знаю. Знаю только, что нельзя безнаказанно вмешиваться в ход событий.

Его непрозрачные темные глаза встретились с зелеными глазами Орра.

— Вы помните, что случилось вчера, Джордж?

Выхода нет.

Теперь Хабер использовал инъекцию пентопола, чтобы ослабить сопротивляемость Орра гипнотическим процедурам. Орр подчинился. Игла мгновенной болью скользнула в вену его руки. У него нет выбора. И никогда не было. Он мог лишь мечтать и надеяться.

Хабер куда-то вышел, пережидая, когда подействует препарат. Через пятнадцать минут он вернулся, порывистый, энергичный — и бесстрастный.

— Начнем, Джордж!

Орр с ужасающей отчетливостью знал, о чем пойдет речь сегодня: война! Газеты только о ней и трубят. Даже невосприимчивый к злободневности мозг Орра полон ею. Хабер, несомненно, захочет положить конец расширяющемуся военному конфликту на Ближнем Востоке. Он покончит также с убийствами в Южной Африке. Хабер гуманный! Он хочет усовершенствовать мир. Цель оправдывает средства. Но что, если цели недостижимы? Тогда остаются только средства.

Орр лежал на кушетке. Пальцы Хабера коснулись его горла.

— Вы входите в гипнотическое состояние, Джордж, — раздался звучный голос. — Вы…

Вокруг — тьма. Поздние сумерки в поле. Стволы влажных деревьев кажутся черными. Дорога, по которой он идет, освещена слабым светом закатного неба. Она уходит вдаль — прямая, старая дорога с потрескавшимся покрытием. Перед ним, футах в пятнадцати переваливается на коротких лапах гусь — едва различимое в сумерках белое пятно. Время от времени гусь беззлобно шипит.

На небе, точно белые маргаритки, высыпали звезды. Справа от дороги, низко над горизонтом распустилась белым цветком крупная дрожащая звезда. Когда он снова взглянул на нее, она показалась ему больше и ярче — она увеличивалась прямо на глазах и постепенно желтела. Она была окружена золотым ореолом, сине-зеленые полосы плясали вокруг.

— Нет! — сказал он, и тут звезда взорвалась.

Он упал на землю, закрыв лицо руками, а с неба лились полосы яркой смерти. Он не мог отвести от них взгляд, он должен был смотреть и быть свидетелем. Земля металась в муках, по ней ходили глубокие длинные борозды.

— Пусть будет! — громко закричал он в небо и проснулся.

Он сел на кожаной кушетке и закрыл лицо своими полными руками. Руки дрожали. На плечо ему легла тяжелая рука Хабера.

— Снова дурной сон? Проклятье, я думал, будет легче. Я велел вам видеть сон о мире.

— Я видел.

— Но что так встревожило вас?

— Я видел битву в космосе.

— Откуда?

— С Земли.

Он кратко пересказал сон, не упомянув о гусе.

— Я не понял, они напали на нас или мы на них…

Хабер рассмеялся.

— Хотел бы я это посмотреть! Но стычки происходят на таких скоростях и на таких расстояниях, что человеческое зрение здесь бессильно. Ваша версия больше воображаемая, чем реальная. Похоже на хороший фантастический фильм семидесятых годов. Ребенком я часто их смотрел. Но почему вы считаете, что видели сцену сражения, если темой был мир?

— Сон о мире?! Это все, что вы мне приказали?

Хабер занялся приборами усилителя и ответил не сразу.

— Не волнуйтесь, — сказал он наконец. — Сейчас в порядке эксперимента вы сравните внушение со сном. Возможно, это объяснит нам, почему сон получился тревожным. Я приказал… Впрочем, давайте лучше послушаем запись.

— Вы записали весь сеанс?

— Конечно. Обычная психиатрическая практика. Разве вы не знали?

«Откуда мне знать, если аппарат спрятан, не издает звуков, а вы сами умолчали об этом», — подумал Орр, но ничего не сказал.

Возможно, это действительно принятая практика, а возможно, это объяснялось честолюбием Хабера, но в обоих случаях от Орра ничего не зависело.

— Должно быть, здесь… Вы погружаетесь в гипнотический сон, Джордж. Вы… Эй, сейчас не нужно, Джордж!

Орр помотал головой и поморгал глазами. Голос Хабера звучал с ленты, а Орр был все еще под действием лекарства.

— Придется пропустить немного. Вот отсюда.

Снова послышался голос Хабера, произносивший:

— «Мир. Нет больше массовых убийств, нет сражений в Ираке, в Аравии и в Израиле. Нет больше геноцида в Африке, нет гонки атомного и биологического вооружений, нацеленных против других наций. Нет больше исследований, направленных на поиски средств массового уничтожения. Повсюду мир. Мир — универсальный стиль жизни на Земле. Вам приснится мир во всем мире. Теперь вы засыпаете. Когда я скажу…»

Он резко остановил запись, иначе ключевое слов усыпило бы Орра.

— Я следовал инструкции, — сказал Орр, потирая виски.

— Вряд ли. Видеть во сне сражение в окололунном пространстве…

Хабер остановился так же резко, как остановил запись.

— В окололунном, — точно эхо повторил Орр. Теперь он испытывал легкую жалость к Хаберу. — Вы не произнесли этого слова, когда я засыпал? Как дела в Израиле-Египте, Хабер?

Это искусственное название из другой реальности произвело шокирующий эффект: будто сюрреалистическое понятие, оно вроде бы имело смысл и в то же время не имело.

Хабер ходил взад и вперед по кабинету. Он провел рукой по курчавой рыжеволосой бородке — жест, так хорошо знакомый Орру. Но когда доктор заговорил, Орр увидел, что тот тщательно подбирает слова, на этот раз не полагаясь на импровизацию.

— Любопытно, что вы использовали защиту Земли, как символ или метафору мира, конца войны. Но метафора сработала лишь отчасти. Сны человека бесконечно сложны. В действительности была угроза, страшная опасность вторжения некоммуникабельных, беспричинно враждебных чужаков, которая заставила нас забыть распри, обратить агрессивную энергию вовне, объединить человечество для создания оружия против общего врага. Если бы не появились чужаки, кто знает, быть может, мы бы еще воевали на Ближнем Востоке.

— Час от часу не легче, — сказал Орр. — Разве вы не видите, доктор Хабер, что вы получаете от меня? Послушайте, я вовсе не хочу нарушить ваши планы. Покончить с войнами — прекрасная идея, я с ней полностью согласен. Я даже голосовал за изоляционистов на прошлых выборах, потому что Харрис обещал вытащить нас из Ближнего Востока. Но, вероятно, я не могу, вернее, мое подсознание не может представить себе мир без войн. Я могу только заменить один вид войны другим. Вы говорили, что нет больше убийств людей людьми, потому мне и приснились чужаки. Ваши мысли здравые и рациональные, но ведь вы пытаетесь использовать мое подсознание, а не разум. Может быть, разумом я и смог бы вообразить себе мир без войны. Но вы пытаетесь достигнуть прогрессивных гуманных целей при помощи оружия, которое для этого не годится. Кому снятся гуманные сны?

Хабер никак не реагировал на это, и поэтому Орр продолжал:

— А может быть, не подсознание, но иррациональная часть моего «я», мое существо не годится для такой работы? Может быть, я слишком пассивен, как вы сказали. У меня недостаточно сильные желания. Может быть, именно поэтому мне и снятся эффективные сны. А если это не так, может, существуют другие люди, обладающие этой же способностью, но более подходящим мозгом. Поищите их. А я не хочу, я не могу этого вынести. Смотрите: на Ближнем Востоке нет войны, уже шесть лет мир, прекрасно, но зато есть чужаки на Луне. Что, если они высадятся на Землю? Кто мне скажет, каких чудовищ вы извлекли из моего подсознания во имя мира?

— Никто не знает, как выглядят чужаки, Джордж, — успокаивающим рассудительным тоном сказал Хабер. — Всем нам они снятся в дурных снах. Но, как вы сейчас сказали, больше шести лет прошло со времени их высадки на Луну, а они ни разу не пытались высадиться на Землю. Теперь наша система защиты достигла совершенства. Даже если они и попробуют прорваться, то не смогут. Опасный период составляли те несколько первых месяцев, прежде чем была создана защита на международной основе.

Орр сидел с поникшими плечами. Он хотел крикнуть Хаберу: «Лжец! Почему ты снова лжешь мне?», но желание это было пассивным, оно никуда не вело. Насколько Орр знал, Хабер был искренен, потому что лгал самому себе.

Он, должно быть, непроходимой стеной разделил свой мозг. Одна часть мозга знала, что сны Орра изменяли реальность, и использовала эту возможность; другая — что Хабер использует гипнотерапию, чтобы излечить шизоидного пациента, который считает, что сны изменяют реальность.

Орр с трудом мог поверить в это. Его мозг так сопротивлялся такому делению, что он лишь с трудом распознавал его в других. Но он знал, что такое возможно.

Он вырос в стране, которой правили политики, посылавшие бомбардировщики бомбить детей, чтобы дети могли расти в безопасности.

Но это было в прежнем мире, а теперь существует другой, новый.

— Я схожу с ума, — сказал он. — Вы должны это видеть, вы психиатр. Разве вы не видите, что я раскалываюсь на части? Чужаки из Космоса, нападающие на Землю! Если вы прикажете мне снова видеть сон, то к чему это приведет? Может, мир сойдет с ума как продукт безумного мозга. Чудовища, привидения, колдуны, драконы, оборотни, все ужасы детства, что мы носим в себе, ночные страхи и кошмары. Как вы удержите это? Я не могу это остановить. Я не контролирую себя!

— Не тревожьтесь о контроле! Свобода — вот к чему вы идете, — громко сказал Хабер. — Свобода! Ваше подсознание не есть клоака ужаса и отчаяния. Это викторианское представление чрезвычайно разрушительно. Оно повредило много выдающихся умов девятнадцатого столетия и подрезало крылья психологии в первую половину двадцатого. Не бойтесь своего подсознания! Это не черная яма кошмаров. Ничего подобного! Это источник здоровья, воображения, созидания. То, что мы называем «злом», произведено цивилизацией, ее стрессами, ее давлением, уродующим свободное спонтанное проявление личности. Цель психотерапии в том и заключается, чтобы уничтожить беспочвенные страхи и кошмары, вывести подсознание на свет разума, изучить его объективно и обнаружить, что бояться нечего.

— Есть чего, — негромко сказал Орр.

Хабер наконец отпустил его. Орр вышел в весенние сумерки, с минуту постоял на ступеньках парадного входа института, засунув руки в карманы и глядя на огни города внизу, затуманенные вечерней дымкой. Они двигались, точно маленькие тропические рыбки в темном аквариуме. Фуникулер поднялся на вершину холма в парк Вашингтона, перед институтом. Орр сел в него.

Фуникулер двинулся вниз неуверенно и бесцельно, как некто заколдованный или как лунатик.

7

Сон — это контакт с возможным, которое также называется невероятным. Мир ночи — это миф. Ночь как ночь есть Вселенная. Темные существа неизвестного мира становятся соседями человека. Сон есть аквариум ночи.

В. Гюго

В два десять тридцатого марта Хитзер Лилач видели на Анкенн-стрит. Она шла на юг по Четвертой авеню, неся на плече черную большую сумку с медными застежками, одетая в красный виниловый плащ. Следите за этой женщиной. Сейчас она опасна.

Дело не в том, что она так уж хотела видеть этого бедного психа, просто ей не нравится выглядеть дурой в глазах посетителей. Полчаса удерживать столик в час пик — «Я жду человека», «Простите, я кое-кого жду», — и никто не пришел! В конце концов ей пришлось сделать заказ и наскоро проглотить свой обед. Теперь ее мучила изжога, а также чувство незаслуженной обиды и апатии.

Она свернула к бульвару Моррисон и вдруг остановилась. Что это с ней? Так не пройдешь к помещению конторы «Формена, Эссербан и Ратти». Она второпях прошагала несколько кварталов на север, пересекла улицу, подошла к Бернсайд-стрит и снова остановилась. А что она делает здесь? Как что? Идет в переоборудованный гараж на 209, Бернсайд-стрит. Что еще за гараж? Ее кабинет в Пендлтон-билдинг на бульваре Моррисон. Первый фундаментальный офис Портленда после Катастрофы. Пятнадцать этажей, ценникский стиль.

Кто же работает теперь в переоборудованных гаражах? Она спустилась по Бернсайд-стрит и посмотрела на следы запустения. Ее кабинет располагался все на том же третьем этаже.

Она стояла на тротуаре, глядя на заброшенное здание с его косым полом и чувствовала себя престранно. Что же случилось в пятницу во время психиатрического сеанса? Ей нужно немедленно увидеть этого негодяя Орра.

Хотя он и не пришел, у нее есть к нему вопросы. Она двинулась на юг — щелк, бряк — к Пендлтон-билдинг и позвонила ему из кабинета, сначала на фабрику Брелфорт.

— Нет, мистер Орр сегодня не приходил. Нет, и не звонил.

Потом она позвонила ему домой. Никто не брал трубку!

Может позвонить доктору Хаберу? Но он такая важная шишка! Как же, хозяин Дворца Снов в парке Вашингтона! И она тоже хороша, чуть не забыла, что Хабер не должен знать о ее знакомстве с Орром. Лжец сам роет себе могилу, паук запутывается в собственной паутине.

Орр не поднял трубки ни в семь, ни в девять, ни в одиннадцать. Во вторник утром на работе его не было, в два часа — тоже. В четыре тридцать Хитзер Лилач вышла из своего кабинета, доехала на троллейбусе до Уайтеккер-стрит, пошла вверх по Корбетт-авеню, отыскала дом, позвонила шесть раз в дверь дома, который был чьей-то гордостью в 1905 или в 1912 году, но с тех пор пережил трудные времена и теперь с достоинством и величием потихоньку разрушается.

Никто не ответил. Она позвонила консьержу. Мэнни вначале был настроен недружелюбно, но Черные Вдовы умеют располагать к себе низших насекомых. Мэнни провел ее наверх и толкнул дверь Орра. Она поддалась. Орр не закрыл ее.

Мисс Лилач отступила. Ей вдруг показалось, что внутри мертвец. Ей тут не место.

Консьерж, не слишком-то заботясь о неприкосновенной частной собственности, нехотя вошел внутрь. Она последовала за ним.

Большие голые комнаты, темные и нежилые, не располагавшие к мыслям о вечном. В квартире не было ни холостяцкой неряшливости, ни беспорядка, ни, наоборот, порядка. На жилье Орра не было отпечатка личности его хозяина.

Впрочем, она видела, что Орр здесь жил — спокойно, размеренно. Стакан с водой стоял на тумбочке у кровати, в воде плавала шерстинка. Вода успела испариться на четверть.

— И куда это он провалился, — сердито сказал консьерж. — Думаете, с ним что-нибудь случилось?

Управляющий был одет в кожаную куртку, которая, судя по ее виду, служила ему не менее тридцати лет. От него пахло марихуаной. Старые хиппи еще не вымерли.

Хитзер смотрела на него с доброй улыбкой, запах марихуаны напоминал ей о матери. Она сказала:

— Может, он уехал на дачу. Вы знаете, он ведь нездоров и должен лечиться. Если он не явится на сеанс, у него будут неприятности. Вы не знаете, где у него дача? Есть ли у него там телефон?

— Не знаю.

— Я могу воспользоваться вашим телефоном?

Он пожал плечами:

— Звоните!

Она связалась со своим знакомым в Орегонском управлении парков и выяснила, какие участки Сунславского Национального парка разыгрывались в лотерее и где они расположены. Мэнни слушал, а когда она кончила, сказал:

— Друзья на высоких должностях, да?

— Это иногда помогает, — сказала Черная Вдова.

— Надеюсь, вы откопаете Джорджа. Он мне нравится. Я ему давал свою фармокарточку.

Консьерж рассмеялся. Хитзер оставила его у входа, он подпирал плечом старую дверь. Управитель и дом искали опоры друг в друге.

Хитзер проехала в троллейбусе обратно в Нижний город, взяла напрокат паровой «форд» и двинулась по дороге 99-В. Она нравилась самой себе: Черная Вдова едет по следу.

Почему она не стала детективом? Она ненавидела свою работу. Для нее нужна напористость, а Хитзер совсем не такая.

Маленький автомобиль выехал из города. Некогда протяженные загородные дороги теперь исчезли. Во время чумы, когда выживал один из двадцати, пригороды стали неподходящим местом для жизни. Далеко от магазинов, нет бензина для машин и всюду дома, полные смерти. Стаи бродячих собак, бегающих по газонам, заросшим лопухом. Разбитые окна.

Кто вставит разбитые стекла? Люди сгрудились в старом центре города. Вначале пригороды были разграблены, потом сгорели. Как Москва в 1812 году — божья кара или вандализм? Они больше не были нужны, поэтому и сгорели. Акр за акром заросли дикими цветами, с которых собирали дань пчелы.

Солнце садилось, когда она пересекала реку Туалатин, шелковой лентой извивающуюся меж крутых лесистых берегов. Немного погодя взошла Луна.

Теперь не принято мечтать, глядя на Луну, как было принято в течение тысячелетий. Теперь она символизирует не недостижимое, и не недостигнутое, а утраченное. Украденная монета, жерло орудия, круглая дыра в небе.

Чужаки захватили Луну. Их первым агрессивным актом — тогда земляне еще не знали о их появлении в Солнечной системе — было нападение на Лунную базу, гибель от удушья сорока человек в доме-куполе. В тот же день они уничтожили космическую станцию русских — прекрасное сооружение, похожее на цветок чертополоха, летавшее над Землей. Оттуда русские собирались отправиться на Марс. Лишь десять лет спустя после частичной победы над чумой человечество, как Феникс, устремилось в космос, на Луну, на Марс и встретило чужаков, встретила молчаливую беспричинную жестокость, бессмысленную ненависть Вселенной.

Теперь дороги содержались не так, как раньше. Они был усеяны выбоинами, но Хитзер не снижала скорости. Луна хорошо освещала дорогу. Ей пришлось пересечь несколько рек. Наконец она въехала в лес.

Древний дорожный знак. Эта земля оберегала от хищных компаний. Не все американские леса пошли на изготовление мебели и бумаги, кое-что осталось.

Поворот направо — в Сунславский национальный парк, не какое-то паршивое лесоводческое хозяйство, где только пни да саженцы, а настоящий, черт побери, лес! Высокие клены заслоняли лунное небо.

Знак, который она искала, был почти не виден в густой тени ветвей. Она снова повернула и поехала на медленной скорости по первой из избитых дорог. Примерно через милю она увидела первый дачный домик. Луна освещала черепичную крышу. Шел девятый час.

Домиков было много. Они стояли в тридцати-сорока футах друг от друга. Деревья почти не тронуты, но подлесок расчищен.

В одном домике было освещено окно. Ночь со вторника на среду, ранняя весна — отпускников еще мало. Открыв дверцу машины, она поразилась шуму ручья — вечный непрекращающийся напев. Она шла к освещенной даче, споткнулась в темноте. А что если это не он, если там незнакомец?

Что ж, не съедят же ее! Она постучала. Немного погодя, постучала вторично.

В лесу было очень тихо, лишь звенела вода в ручье.

Дверь открыл Орр. Волосы у него были взлохмаченные, глаза покраснели, губы пересохли. Моргая глазами, он уставился на нее. Вид у него был опустившийся и жалкий.

Она испугалась.

— Вы больны? — резко спросила она.

— Нет, я… Входите.

Придется войти. У печи кочерга, можно ею защититься. Конечно, если он не нападет неожиданно… Она ведь не слабее его, да и форма у нее лучше. Трусиха.

— У вас температура?

— Нет, я…

— Что с вами?

— Я не могу спать.

В комнате удивительно приятно пахло дымом и сырыми дровами. Печь, ящик, полный дров, шкаф, стол, стул, кушетка.

— Садитесь, — сказала Хитзер. — Вы ужасно выглядите. Вам нужен доктор. Хотите пить? У меня в машине бренди. Поехали со мной, мы отыщем врача в Линкольн-сити.

— Я здоров, просто хочу спать.

— Вы сказали, что не можете спать.

Он посмотрел на нее красными мутными глазами.

— Я не могу позволить себе спать, я боюсь!

— О, боже! И давно?

— С воскресенья.

— Вы не спали с воскресенья?

— С субботы… — неуверенно сказал он.

— Вы что-нибудь принимали? Таблетки?

Он покачал головой.

— Я несколько раз засыпал, — сказал он отчетливо.

На мгновение он уснул, как девяностолетний старик. Она смотрела на него недоверчиво. Но он тут же очнулся и поинтересовался:

— Вы за мной?

— А за кем же еще? Вчера вы оставили меня без обеда.

— Ох! — Он изо всех сил старался не закрыть глаза. — Простите. Я был не в себе.

Теперь он снова стал самим собой, человеком, чье достоинство лежит так глубоко, что его почти не видно.

— Я не сержусь. Но вы пропустили сеанс лечения.

— Хотите кофе? — спросил он.

Бесконечные возможности, безграничная цельность, мощное бездействие. Существо, которое, будучи ничем, является всем, так как остается самим собой.

Она на мгновение увидела это, и больше всего ее поразила его сила. Он — самая могучая личность из тех, кого она знала, потому что его невозможно сдвинуть с центра, потому он ей нравится. Ее тянуло к нему, как мошку к огню. С детства она получала любовь, но не было того, на кого она могла опереться, люди искали поддержку в ней. Тридцать лет она мечтала встретить человека, которому не нужна ее поддержка, который сам…

Вот он, прячущийся в укрытие, безумец, с налитыми кровью глазами — вот ее оплот, ее сила. «Жизнь невероятная путаница, — подумала Хитзер. — Никогда не догадаешься, что будет дальше». Она сняла плащ, а Орр достал из шкафа чашки и консервированное молоко. Потом принес крепкий кофе.

— А вы?

— Я и так много выпил. Слишком много.

— Как насчет бренди?

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Оно вас не усыпит, только подбодрит немного. Я схожу за ним.

Он посветил ей по дороге к машине.

Ручей звенел, деревья слушали молча. Над их головами сверкала Луна, Луна чужаков. Вернувшись в комнату, Орр налил себе немного бренди, попробовал и передернул плечами.

— Хорошо!

Она одобрительно следила за тем, как он пьет.

— Я всегда вожу с собой фляжку, — сказала она. — Держу в отделении для перчаток, потому что, когда останавливают полицейские и спрашивают права, она странно выглядит в моей сумочке. Но она всегда со мной и часто оказывается очень кстати.

— Поэтому вы и носите с собой такую большую сумку?

— Конечно. Я налью себе немного в кофе.

Заодно она снова наполнила его стакан.

— Как вам удалось не спать шестьдесят или семьдесят часов кряду?

— Я не ложился. Можно задремать сидя, но чтобы уснуть по-настоящему, нужно лечь, расслабить мышцы. Сначала мне ничего не снилось. Но стоило мне расслабиться, как началось что-то вроде галлюцинаций. Какие-то существа на стене…

— Это не может так продолжаться, Джордж!

— Да, я знаю. Мне нужно уйти от Хабера.

Пауза. Он, казалось, опять погрузился в дремоту, потом бессмысленно рассмеялся.

— Единственный выход, который я вижу, это убить себя. Но я не хочу. Я думаю, что это неправильно.

— Конечно, неправильно!

— Но нужно же как-то остановиться!

Она не хотела понять его и не могла.

— Прекрасное место! — сказала она. — Я уже забыла запах древесного дыма.

— Печь очищает воздух, — сказал он с легкой улыбкой.

Казалось, он спит, но она заметила, что он держится прямо и не прислоняется к стене. Несколько раз он моргнул.

— Когда вы постучали, я решил, что это сон, потому и вышел не сразу.

— Вы говорили, что увидели эту дачу во сне. Для этого она слишком скромна. Почему бы не вилла на морском берегу или замок в горах?

Он нахмурился и покачал головой.

— Это все, чего я хотел. — Он снова моргнул. — Что случилось с вами в пятницу в кабинете Хабера, на сеансе?

— Об этом я и пришла поговорить с вами.

Он окончательно проснулся.

— Вы знаете.

— Вероятно, да. Я знаю, что что-то произошло. С тех пор мне все время приходится в одной машине двигаться по двум дорогам. В воскресенье в собственной квартире я налетела на стену! Видите?

Она показала синяк на лбу.

— Стена была и в то же время ее не было. Как жить с этим постоянно? Как узнать, где что?

— Не знаю, — ответил Орр. — У меня все смешалось. Я не могу справиться с противоречивой информацией. Я… Вы действительно верите мне?

— Что же мне остается делать? Я видела, что произошло с городом. Я смотрела в окно. Не думайте, что я хочу поверить, я не хочу, стараюсь не верить. Боже, как это ужасно! Доктор Хабер тоже не хотел, чтобы я поверила. Он начал слишком много говорить. Потом вы проснулись и рассказали… Потом это столкновение со стеной. Новое место работы. Я все думала: «А что ему снилось после пятницы?» Мир изменился, но я не знаю как, потому что меня там не было, и я продолжаю гадать, что изменилось, что реально, а что нет. Это ужасно!

— Да. Послушайте, вы знаете о войне на Ближнем Востоке?

— Конечно. Там был убит мой муж.

— Муж? — он потрясенно взглянул на нее. — Когда?

— За три дня до ее окончания. За два дня до Тегеранской конференции и заключения договора между США и Китаем. Через день после того, как чужаки взорвали Лунную базу.

Он смотрел на нее в ужасе.

— Не переживайте.

— Это уже старый рубец. Шесть лет прошло, почти семь. Если бы он был жив, мы давно бы развелись. Неудачный брак. Слушайте, это не ваша вина!

— Я больше не знаю, в чем моя вина.

— Только не в этом! Джим был высоким, красивым, с черными волосами. Ему не повезло. В двадцать шесть лет капитан военно-воздушного флота, а в двадцать семь лет его убили. Не вы изобрели это, так бывало в течение тысячи лет, и до пятницы бывало, когда еще мир был перенаселен… Жаль только, что в самом конце войны.

Голос ее вздрогнул.

— Боже! Не в начале, а в самом конце. Значит, война продолжалась… и не было чужаков?

— Они вам приснились?

Орр утвердительно кивнул.

— Он заставил меня видеть сон о мире. Мир на Земле, добрая воля среди людей. И я придумал чужаков, чтобы было с кем бороться.

— Это не вы. Это его машина.

— Нет. Я это делаю и без машины, мисс Лилач. Она просто сокращает время, сразу погружая меня в сон. Правда, сейчас она делает это лучше. Хабер все время совершенствует ее.

— Зовите меня Хитзер.

— Красивое имя!

— Ваше имя Джордж. Он называл вас так во время сеанса. Как будто вы обученный пудель или обезьяна. «Ложитесь, Джордж».

Он рассмеялся. Зубы у него были белые, смех приятный.

— Он говорил не со мной, а с моим подсознанием. Для его целей оно все равно что собака или обезьяна. Оно не разумно, но его можно научить подчиняться.

Как ни ужасны были его слова, он говорил без горечи. Неужели действительно есть люди без гнева, без ненависти, люди, которые всегда в ладу со Вселенной, узнающие зло, противящиеся ему и в то же время совершенно им не затронутые?

Конечно, есть. Их много, и живых, и умерших. Люди, идущие путем, по которым нужно идти. Жена испольщика в Алабаме, лама в Тибете, энтомолог в Перу, мельник в Одессе, зеленщик в Лондоне, пастух в Нигерии, старик, заостряющий палку у высохшего ручья в Австралии… Нет среди нас человека, который не знал бы их. Их достаточно, чтобы мы могли идти дальше.

— Послушайте, я должна это знать. Это у вас началось после визита к Хаберу?

— Эффективные сны? Нет, раньше. Потому я и попал к нему. Я испугался и стал незаконно принимать наркотики, чтобы подавить свои сновидения. Я не знал, что делать.

— Почему же вы не приняли что-нибудь в эти две ночи, вместо того чтобы не спать?

— Все, что у меня было, я принял в ночь на пятницу. У меня нет рецепта. Но я не хочу обращаться к доктору Хаберу, я хочу от него избавиться. Все сложнее, чем он думает. Он пытается использовать меня, чтобы улучшить мир, но не сознается в этом. Он лжет, потому что не хочет посмотреть на вещи прямо. Его не интересует, что истина, а что нет. Он видит только себя, свои представления о том, что должно быть.

— Здесь я ничего не могу сделать для вас как адвокат.

Хитзер отхлебнула кофе с бренди.

— В этих гипнотических внушениях нет ничего незаконного. Он просто говорит вам, чтобы вы не беспокоились из-за перенаселенности и прочего. Если он намерен скрывать, что использует ваши сновидения в определенных целях, он вполне может это сделать, используя гипноз. Теперь он будет заботиться о том, чтобы у вас не было эффективных снов, когда кто-то присутствует на сеансе. Интересно, почему он разрешил мне наблюдать эксперимент. Я его не понимаю. Во всяком случае юристу трудно вмешаться в отношения врача и пациента, особенно если врач большая шишка, а пациент — душевнобольной, который думает, что его сны становятся реальностью. Нет, я не хочу это видеть в суде. Но слушайте. Не можете ли вы воздержаться от снов у него? Транквилизаторы, может быть?

— Пока я на ДТЛ, у меня нет фармокарты. Он сам выписывает мне рецепты, и усилитель всегда заставит меня видеть сны.

— Это преступление против личности, но в нашем суде это дело не пройдет… А что, если вам попытаться повлиять на него во сне?

Орр смотрел на нее, отуманенный сном и бренди.

— Сделайте его более доброжелательным. Впрочем, вы говорите, что он доброжелателен и хочет добра. Но он жаждет власти. Он нашел отличный способ править миром, не беря на себя никакой ответственности. Скажем, он будет менее властолюбив. В вашем сне он должен стать по-настоящему хорошим человеком. Пусть он лечит вас, а не использует!

— Но я не выбираю свои сны. Никто не может…

Она поникла.

— Я забыла. Как только я воспринимаю все, как реальное, я начинаю думать, что вы можете его контролировать. Но вы не можете. Вы просто исполнитель, вы только делаете.

— Я ничего не делаю, — уныло сказал Орр. — Я никогда ничего не делаю. Я просто вижу сны.

— Я вас загипнотизирую, — вдруг сказала Хитзер.

Сделав такое невероятное предложение, она почувствовала облегчение. Если действуют сны Орра, почему не могут подействовать ее команды? Она ничего не ела с полудня, и кофе с бренди подействовали на нее сильнее, чем можно было ожидать.

Он молча посмотрел на нее.

— Я умею. Я изучала психиатрию в колледже еще до юридической школы. Мы все были гипнотизерами и гипнотизируемыми. У меня хорошо получалось. Я погружу вас в гипноз и внушу содержание сна о Хабере, чтобы обезвредить его. Я велю вам только это увидеть и ничего больше. Понимаете? Это вполне безопасно, самое безопасное из всего, что мы можем испробовать.

— Но я плохо поддаюсь гипнозу, — сказал он.

— Поэтому он и использует коротидную индукцию. Страшно смотреть — все равно что убийство. Я не врач, и я так не могу.

— Мой дантист пользовался гипнозаписью. Она действовала на меня хорошо.

Он почти засыпал. Она мягко произнесла:

— Похоже, вы сопротивляетесь не гипнозу, а гипнотизеру. Мы можем попробовать. И если подействует, я сделаю вам небольшое постгипнотическое внушение, чтобы вы увидели сон, в котором Хабер действительно пытается вам помочь. Что вы об этом думаете?

— Во всяком случае стоит попробовать, — ответил он. — Я должен уснуть. Не думаю, что выдержу еще ночь. Если вы считаете, что сможете загипнотизировать меня…

— Думаю, смогу. Но послушайте, вы ели что-нибудь?

— Ах да., простите, — спохватился он. — Вы, наверное, голодны. В такую даль тащились сюда, а я…

Он порылся в шкафу и достал хлеб, маргарин, пять крутых яиц, банку тунца и увядшие листья салата. Она отыскала тарелки, вилки и нож.

— А вы ели? — спросила она.

Он не знал. Они поели, она сидя на единственном стуле, он стоя. По-видимому, стоять ему было легче, и он ел с аппетитом. Они разделили пополам даже пятое яйцо.

— Вы очень добрый человек, — сказал он.

— Я? Почему? Потому что пришла сюда? Это потому, что я ужасно испугалась. Этот сеанс в пятницу! Надо было понять. Послушайте, пока вы спали, я искала глазами больницу, в которой родилась. Она была вон там, за рекой. Я не увидела ее. Но ведь она всегда была там…

— Я думал, вы с Востока, — сказал он без видимой связи с ее словами.

Она тщательно очистила банку из-под тунца и облизала нож.

— Я из Портленда. Теперь, выходит, я родилась дважды. В двух разных больницах. Боже! Отец у меня был черный, а мать белая. Это стоит послушать. Он был храбрый черный борец за права негров, а она хиппи. Он из состоятельной семьи, а она — дочь юриста из Портленда. Она ушла из дома: принимала наркотики и все такое прочее. Они встретились на какой-то демонстрации. В семидесятых годах демонстрации были еще не запрещены. Они поженились, но он не смог долго выдержать. Я имею в виду всю тогдашнюю ситуацию, а не только их брак. Когда мне было восемь лет, он уехал в Африку, кажется в Гану. Он считал, что его народ происходит оттуда, но наверняка он этого не знал. Их семья жила в Луизиане, Лилач — должно быть фамилия рабовладельца. Это французское слово. Оно означает «трус». В школе я изучала французский язык, потому что у меня французская фамилия.

Она фыркнула.

— Ну так вот, он уехал, а бедная Ева осталась здесь. Ева — это моя мать. Она не разрешала называть ее мамой, поэтому я звала ее Евой. Некоторое время мы жили в коммуне на Маунт-Худе. Боже, как там было холодно зимой. Потом полиция разогнала нас. Говорили, что так жить не принято у американцев. Она умудрялась подрабатывать на жизнь в маленьких ресторанах и магазинах. Эти люди помогают друг другу. Но от наркотиков она так и не смогла отказаться. Она пережила чуму, но в тридцать восемь лет ей попалась грязная игла, и это ее прикончило. И тут ее паршивая семья подобрала меня. Я окончила колледж и юридическую школу. Я с ними встречалась раз в год на рождество. Я их негр-талисман. Но знаете, что самое неприятное? Я никак не могу решить, какого я цвета. Отец у меня был черный как сажа, хотя у него было немного белой крови. Мать белая. А я ни то ни другое. Отец ненавидел мать за то, что она белая, но и любил ее. Я думаю, что его черную кожу она любила больше, чем его самого. Что же мне остается? Никак не могу решить.

— Коричневое, — негромко сказал он, стоя за ее стулом.

— Цвет грязи!

— Цвет земли!

— Вы из Портленда?

— Да.

— Я не слышу вас из-за этого треклятого ручья. Мне казалось, что в дикой местности должно быть тихо. Теперь ваша очередь.

— Но у меня теперь так много детства, — сказал он. — О каком из них рассказать? В одном родители умерли в первый год чумы, в другом никакой чумы не было. Не знаю… В этом нет ничего интересного. Не о чем рассказывать. Мне удалось выжить — это главное.

— Сколько опасностей! Чума, а теперь вот чужаки…

Он невесело рассмеялся, но лицо его оставалось жалким и измученным.

— Я просто не могу поверить, что они из вашего сна, не могу и все! Я так боялась их все эти долгие десять лет! Но я знаю, что это так, потому что их не было в другом… времени. Впрочем, они не хуже, чем эта ужасная перенаселенность, эта ужасная маленькая квартира, в которой я жила с четырьмя другими женщинами, и эти подземки, и зубы у меня были ужасные, ничего толком поесть нельзя. Вы знаете, тогда я весила сто один фунт, а теперь сто двадцать два. С пятницы я поправилась на двадцать один фунт.

— Верно. Когда я в первый раз вас увидел, вы были ужасно худая.

— И вы тоже ужасно костлявый. Все были такие, только я не замечала. А теперь вы вполне плотный мужчина. Вам нужно только поспать.

Он ничего не сказал.

— В общем, жизнь стала лучше. Послушайте, вы ведь не по своей воле. Так почему же вы чувствуете себя виноватым? Может, ваши сны — просто новый способ эволюции? Выживание наиболее приспособленных?

— Все гораздо хуже, — сказал он прежним ровным голосом, без всякого выражения. Теперь он сидел на кровати. — Вы помните что-нибудь об апреле месяце, который был четыре года назад, в девяносто восьмом?

Он несколько раз запнулся.

— Апрель? Нет, ничего особенного.

— Тогда наступил конец света, — сказал он. Судорога исказила его лицо. Он с усилием глотнул воздуха. — Никто не помнит…

«Апрель тысяча девятьсот девяносто восьмого, — испуганно подумала она. — Что я помню об апреле девяносто восьмого?» — Она ничего не могла вспомнить и очень боялась. Его? За него?

— Это не эволюция. Просто инстинкт самосохранения. Все гораздо хуже, чем вы думаете. Тот же мир, который вы знали, когда население было семь миллиардов, только… гораздо хуже. Никто, кроме нескольких европейских стран, не пытался контролировать рождаемость и бороться с загрязнением среды. Когда мы попытались контролировать распределение пищи, было уже слишком поздно. Пищи не хватало, а мафия правила черным рынком. Все приходилось покупать на черном рынке, чтобы не умереть с голоду. У многих ничего не было. Конституцию изменили в 1984 году, это вы помните, но дела пошли так плохо, что даже намека на демократию не осталось. Что-то вроде полицейского государства. Но и это не помогало. Все распалось. Когда мне исполнилось пятнадцать, закрылись школы. Раковой чумы не было, были другие эпидемии: дизентерия, гепатит, бубонная чума. Но больше всего людей умирало от голода. А в девяносто третьем году началась война на Ближнем Востоке. Потом другая война — Израиль против арабов. Одна из африканских стран, действуя на стороне арабов, сбросила две атомные бомбы на израильские города. Мы помогли Израилю отомстить и…

Он замолчал и, немного погодя, продолжал, по-видимому не сознавая, что в его рассказе был перерыв.

— Я пытался уйти из города в лес. Но я был болен и не мог идти. Я просто сидел на ступенях дома. На западном холме все дома горели, но ступени были цементные и, я помню, из щелей пробивались одуванчики. Я сидел и знал, что не смогу встать. Я думал о том, как поднимусь и уйду из города, но это был бред. Снова и снова я видел одуванчики и умирал. И все вокруг умирало. И тут мне приснился сон…

Голос его прервался, и он ненадолго умолк. Наконец он с трудом проговорил:

— Мне снилось, что я дома. Я проснулся здоровым, лежа в своей постели. Только это был не тот дом, что в прошлой жизни. Боже, я не хочу ее помнить, но не могу забыть! Много раз я говорил себе, что это сон, но это был не сон. А наш мир — сон. Он нереален. Он даже не вернется. В этой жизни мы все мертвы. А перед смертью мы убили свой мир. Ничего не осталось, кроме снов.

Она верила ему — и яростно возражала!

— Ну и что? Может, так и должно быть? И все это реально. Ничего не случается, что не должно случиться. Никогда! И какая разница, как вы это назовете, сном или явью? Оно существует. Разве не так?

— Не знаю, — ответил Орр.

Она подошла к нему и обняла, как ребенка, как умирающего.

Голова Орра лежала у нее на коленях.

— Вы уснули, — сказала она.

Он не ответил. Ей пришлось потрясти его, чтобы привести в чувство.

— Я не сплю, — сказал он, напрягшись. — Не сплю.

Он снова обвис.

— Джордж!

Имя помогло. Он открыл глаза и взглянул на нее.

— Не засыпайте еще немного. Я хочу попробовать гипноз.

Она хотела спросить, что он хочет увидеть во сне, что именно внушить ему относительно Хабера, но он был уже далеко.

— Садитесь на диван. Смотрите… Да, смотрите на пламя лампы, но не засыпайте.

Она поставила лампу в центр стола, среди яичной скорлупы и объедков.

— Не отводите взгляда от лампы и не засыпайте. Вы расслабитесь и успокоитесь, но не уснете, пока я вам не скажу «спите». Вы ощутите покой и комфорт.

Чувствуя, будто играет чью-то роль, она продолжала гипнотический разговор. Он сразу же подчинился. Она не сразу в это поверила и решила проверить.

— Вы не можете поднять левую руку, — сказала она. — Вы пытаетесь, но она слишком тяжелая, не поддается… Теперь она снова легкая, можете ее поднять. Вы через минуту уснете. Вам будут сниться сны, самые обычные, как у всех. За одним исключением. Один сон будет эффективным.

Она замолчала, вдруг почувствовав испуг: что она делает? Это не игрушка. Он в ее власти, а его мощь неимоверна. Какую ответственность она берет на себя?

Человек, который, подобно ей, верит во всеобщий порядок, в то, что существует целое, частью которого он является, что, будучи частью, он в то же время и целое, — такой человек не захочет играть в бога. Хотят только те, кто не верит.

Но она попалась и повернуть назад уже не могла.

— В этом сне вам приснится, что доктор Хабер желает вам добра, что он честен с вами и не пытается вредить вам.

Она подумала, что сказать еще, и добавила:

— И вам приснится, что чужаков уже нет на Луне.

Хоть эту тяжесть она снимет с его плеч!

— Утром вы проснетесь отдохнувшим, и все будет в полном порядке. А сейчас — спите!

Боже, она забыла велеть ему лечь!

Он мягко упал вперед и набок и лежал теперь теплой и неподвижной грудой прямо на полу.

Он весил не больше ста пятидесяти фунтов, но для нее это был все равно что мертвый слон. Она с трудом втащила его на диван — сначала ноги, потом плечи — и укрыла его спальным мешком, а он продолжал крепко спать. Пытаясь поднять его, она выбилась из сил. Сев за стол, она перевела дыхание. И стала думать, чем ей теперь заняться. Она убрала со стола, нагрела воды и вымыла посуду, потом разожгла огонь в печи. На полках нашлось несколько книг — детективов среди них не было. Жаль. Ей подошел бы сейчас детективный роман о русских. В последние годы правительство США больше не делает вид, что между Иерусалимом и Филиппинами нет ничего общего, поскольку это угрожало бы американскому образу жизни. Теперь можно купить игрушечный японский зонтик, индийские благовония, русские книги и многое другое. Человеческое богатство принадлежит всем — таков новый образ жизни, в соответствии с доктриной президента Мердля.

Роман, написанный автором, чья фамилия, оканчивалась на «евский», описывал годы чумы в маленьком городе на Кавказе. Не очень веселое чтение, но захватывающее.

Она читала с десяти до половины третьего. Все это время Орр спал не двигаясь, дышал легко и свободно. Время от времени она отрывалась от книги и смотрела на его спокойное лицо. Если ему что и снилось, то что-то легкое, беглое. После того как в кавказском городке все погибли, кроме одного умалишенного — его невольная пассивность перед неизбежным напоминала ей Орра, — она подогрела кофе, но у него был вкус щелока. Она выглянула из-за двери и прислушалась к шуму ручья. Невероятно, но это журчание длится сотни лет, начавшись задолго до ее рождения, и будет длиться, пока существуют горы. Самое странное — теперь, в абсолютной ночной тишине, в журчании ручья появилась какая-то новая нота, как будто где-то далеко, вверх по течению пели дети сладкими нездешними голосами.

Она вздрогнула, закрыла дверь, чтобы не слышать голосов нерожденных детей, и вернулась в комнату, где лежал спящий. Она взяла с полки книгу о домашних плотничьих работах — должно быть, он купил ее, чтобы чем-то заниматься на даче, — но от этой книги ей сразу захотелось спать. Почему бы и нет? Зачем ей бодрствовать? Но где же она будет спать?

Следовало оставить Джорджа на полу, он и не заметил бы этого. А так получилось нечестно: у него и диван, и спальный мешок.

Она сняла с Орра спальный мешок, заменив его плащом. Он даже не пошевельнулся. Она поглядела на Орра, потом забралась в спальный мешок и легла прямо на полу. Боже, как холодно и жестко! Она не погасила света. Обязательно нужно гасить свет, это она помнит со времен коммуны. Какой именно? Ох, как холодно!

Холодно. Жестко. Ярко. Слишком ярко.

Солнце светит в окно. Пол дрожит. Над холмами воют далекие сирены.

Она села. Вой продолжался.

Солнечные лучи лились в единственное окно, заливая все своим ослепительным светом. Пошарив вокруг, она наткнулась на спящего.

— Джордж! Вставай! О, Джордж, вставайте! Что-то случилось!

Он кротко улыбнулся ей спросонок.

— Что-то случилось. Сирены… Что это?

Все еще во сне, он без всякого выражения ответил:

— Они приземлились.

Он сделал то, что она ему велела. Она велела ему увидеть во сне, что чужаков больше нет на Луне.

8

Небо и земля не человеческие.

Лао Цзе. V.

Во второй мировой войне единственной частью Американского континента, испытавшей прямое нападение, был штат Орегон. Тогда японские воздушные шары подожгли лес на берегу. В первой межзвездной войне единственной частью Американского континента, подвергшегося вторжению, был штат Орегон.

И можно винить политиков штата: единственной функцией сенатора от Орегона было выводить из себя других сенаторов, и никогда на государственный хлеб не намазывать военное масло. В Орегоне были лишь груды сена и не было ни пусковых площадок ракет, ни баз НАСА. Штат оказался совершенно беззащитным. Баллистические снаряды, которые должны были защитить его, поднялись с огромных подземных установок в Уолли-Уолла, Вашингтоне, Круглой долине и Калифорнии. Из Айдахо, большая часть которого принадлежала военно-воздушным базам США, с воем понеслись на запад огромные сверхзвуковые XXТТ, оглушая всех от Войза до Сан-Валли. Эти самолеты должны были встретить корабли чужаков, если тем удастся пробиться сквозь непробиваемую сеть защиты.

Отброшенные кораблями чужаков, на которых имелись автоматические противоракетные устройства, снаряды защиты повернули назад еще в атмосфере, падая и взрываясь тут и там по всему Орегону.

Страшный пожар вспыхнул на сухих восточных склонах Каскадов. Золотой Берег и Дэлл были снесены огненным вихрем. Портленд не испытал прямых ударов, но заряд с ядерной боеголовкой взорвался на горе Маунт-Худ, вблизи старого кратера, отчего проснулся спящий вулкан. Задрожала земля, из ее недр вырвались струи пара, и к полудню первого дня вторжения, первого апреля, на северо-западной стороне горы открылось жерло, из которого началось яростное извержение.

Лава лилась по белоснежным безлесым склонам, угрожая общинам Зигзаг и Рододендрон. Начал образовываться конус из шлака, и воздух в Портленде на сорок миль заполнился пеплом. К вечеру, с изменением направления ветра, нижние слои атмосферы слегка расчистились и на восточном горизонте стало видно багровое пламя извержения. Небо, закрытое дождем и пеплом, гремело от полета XXТТ, которые тщетно искали корабли чужаков. С восточного берега и из других держав, участниц договора, продолжали прибывать новые эскадрильи, которые сбивали друг друга. Земля дрожала от подземных толчков, от взрывов бомб и падающих самолетов. Один из кораблей чужаков приземлился всего в восьми милях от черты города, и юго-западные пригороды тут же исчезли: бомбардировщики обрушили свой страшный груз туда, где должен был находиться корабль. Потом выяснилось, что корабля там уже не было. Но что-то ведь нужно было делать!

По ошибке бомбардировке подвергся сам город. В Нижнем городе не уцелело ни одного стекла. Его улицы на дюйм-два покрылись мелкими осколками. Беженцам из юго-западной части Портленда приходилось идти по стеклу. Женщины несли детей и плакали от боли: их обувь была изрезана стеклом.

Через большое окно своего кабинета в Орегонском онейрологическом институте Вильям Хабер видел, как поднимается и опускается пламя в районе доков, видел кровавый отблеск извержения. В его окне стекла еще были целы — близ парка Вашингтона еще не было разрывов, и землетрясение, которое ниже по реке раскалывало целые дома, здесь лишь заставляло дрожать оконные рамы. Слышались отдаленные крики словно в зоопарке. Изредка на севере, там, где Вильяметт впадает в Колумбию, виднелись полосы необычного пурпурного цвета, но что это за полосы, трудно было разглядеть в пепельных туманных сумерках.

Центральные районы города были погружены во мрак из-за неполадок в энергоснабжении, в других районах кое-где горели огни. В здании института больше никого не было. Целый день Хабер пытался отыскать Джорджа Орра. Когда это не удалось и дальнейшие поиски стали невозможны из-за паники и увеличивающихся разрушений, он пришел в институт. Идти пришлось пешком, и Хабер нервничал. Человек с его положением, чье время так дорого, не ходит пешком. Но батареи его машины сели, и он не мог ничего сделать. Толпы беженцев заполнили улицы. Хаберу пришлось идти против течения, глядя в их лица. Это действовало на него угнетающе. Он не любил толпу.

Но когда толпа рассеялась и он пошел один по обширным лужайкам и рощам парка, это оказалось куда хуже.

Хабер считал себя одиноким волком. Он никогда не хотел ни брака, ни близкой дружбы. Ему приходилось напряженно работать, когда другие спали, и он избегал затруднительных положений. Секс в его жизни сводился к знакомству на одну ночь с полупроститутками, иногда женщинами, иногда молодыми мужчинами. Он знал, в какие бары, кино или клубы можно зайти, чтобы найти желаемое. Он получал, что хотел, и тут же освобождался, прежде чем он или его партнер мог почувствовать потребность в новой встрече. Он ценил свою независимость, свою свободу.

Сейчас он впервые понял, как ужасно быть одному в равнодушном огромном парке.

Он торопился, почти бежал к институту, потому что ничего больше ему не оставалось. Он пришел туда, а там было пусто и тихо.

Мисс Кроч держала у себя в столе транзистор. Хабер достал его и включил, чтобы услышать последние новости, чтобы слышать человеческий голос.

Все, в чем он нуждался, тут было: постель, сандвичи, легкие напитки для работающих по ночам в лабораториях. Но он не был голоден. Его охватила какая-то апатия. Без особого интереса он слушал радио. Он остался один, и все потеряло для него свою реальность и прочность. Ему нужен был кто-то, с кем он мог бы говорить, кому мог бы рассказать, что он чувствует, когда видит, как все рушится. Ужас одиночества был так велик, что чуть не выгнал его из института к толпам людей. Но апатия оказалась сильнее страха. Он остался на месте. Ночь сгущалась.

Красноватый отблеск над вершиной Маунт-Худа то разгорался, то спадал. В юго-западной части города, невидимой из его кабинета, что-то сильно ударило. Скоро облака осветились отблесками пожаров, по-видимому, в той стороне. Хабер вышел в коридор, чтобы посмотреть все это, держа в руке приемник. По лестнице поднимались какие-то люди, он их не слышал и не узнавал.

— Доктор Хабер, — сказал один из них.

Это был Орр.

— Как раз вовремя, — едко сказал Хабер пациенту. — Где вас носило целый день! Входите!

Орр хромал, левая сторона лица у него распухла и половины передних зубов не хватало. Женщина, похоже, пострадала меньше, но казалась совершенно изможденной: глаза смотрели в одну точку, ноги подгибались. Хабер посадил ее на кушетку и громким голосом медика спросил:

— Она получила удар по голове?

— Нет. Просто очень долгий день, — ответил за нее Орр.

— Со мной все в порядке, — пробормотала женщина.

Она чуть вздрогнула. Орр осторожно снял с нее ужасно грязные туфли и заботливо укрыл ее верблюжьим одеялом. Доктор рассеянно подумал, что где-то ее уже видел.

— Пусть отдыхает. Идите сюда, умойтесь. Я целый день вас искал. Где вы были?

— На даче. Береговой хребет.

— Что с вашей ногой?

— Повредил во время аварии машины. Послушайте, они уже в городе?

— Если военные и знают что-то, то держат это в тайне. Они сообщили только, что, когда утром приземлились большие корабли, они тут же разбились на маленькие подвижные машины типа вертолетов и разлетелись. Теперь они рассеялись по всей западной половине штата. Передвигаются они не слишком быстро. Но если кого-нибудь из них сбили, то об этом ничего не известно.

— Мы видели одну машину.

Лицо Орра появилось из полотенца, украшенное багровым синяком, с которого он смыл кровь и грязь.

— Должно быть, это они и были. Маленькая серебристая штука пролетела примерно в тридцати футах над пастбищем вблизи Северных равнин. Подпрыгивает будто кузнечик. Выглядит непривычно. Как ведут себя чужаки, вступают ли в бой?

— Радио сообщает только о потерях среди гражданского населения. Выпейте кофе и поешьте, а потом у вас будет терапевтический сеанс посреди ада. Мы положим конец этой идиотской путанице, которую вы затеяли.

Хабер набрал в шприц пентопола и теперь всадил его в руку Орра — без предупреждения и извинения.

— Я для этого и пришел. Но я не знаю…

— Сможете ли? Сможете! Пошли.

Орр остановился возле женщины.

— Она спит, — сказал Хабер, — не трогайте ее. Ей нужен только сон. Пошли.

Он дал Орру бифштекс, яйцо с томатом, два яблока, четыре плитки шоколада и две чашки кофе. Они сидели в первой лаборатории за столом, сдвинув инструменты, брошенные утром, когда прозвучали сирены.

— Ешьте. Если вы сомневаетесь, что не в силах навести порядок, оставьте это. Я работал с усилителем, он нам поможет. Я теперь знаю модель ваших эффективных снов. Все эти месяцы я ошибался, искал что-то единое, омега-волну. Ее нет. Есть комбинация, образуемая другими волнами. За несколько дней до того, как начался этот ад, я нашел эту комбинацию. Цикл длится девяносто семь секунд. Для вас это ничего не значит, хотя делает это ваш треклятый мозг. Когда вы видите эффективный сон, ваш мозг излучает сложный синхронный набор волн, который повторяется каждые девяносто семь секунд. Эффект этого цикла так же соотносится с обычной ж-стадией, как симфония Бетховена с песенкой «Была у Мэри овечка». Набор невероятно сложный, но последовательный и все время повторяющийся. Так вот. Я записал этот набор и могу вернуть вам его в мозг. Усилитель готов, на этот раз он настроен на ваш мозг. Ваш сон будет по-настоящему великим! Он остановит это безумие, перенесет нас в иной континиум, где мы сможем начать все сначала. Вот что вы сделаете. Вы измените все предметы, не чью-то отдельную жизнь, вы измените весь континиум.

— Очень рад это слышать, — вставил Орр.

Он с невероятной быстротой поглощал еду, несмотря на разбитые губы и отсутствие зубов. В его словах звучала ирония, но Хабер был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить ее.

— Послушайте. Это вторжение произошло само по себе или из-за того, что вы пропустили сеанс?

— Я увидел его во сне.

— Вы позволили себе неконтролируемый эффективный сон?

В голосе Хабера звучал гнев. Он слишком нянчился с Орром. Безответственность Орра стала причиной гибели множества людей, разрушений и паники в городе.

— Нет… — начал Орр.

Но в этот момент раздался сильный взрыв. Здание подпрыгнуло, зазвенело, загремело, электронные аппараты обрушились на пустые кровати, кофе выплеснулось из чашек.

— Это вулкан или бомба? — спросил он.

Среди ужаса, охватившего его, Хабер вдруг заметил, что Орр остается невозмутимым. Все его реакции были совершенно неправильны, аномальны. В пятницу он готов был рассыпаться на куски из-за этических соображений, сейчас, в среду, среди Армагеддона, он холоден и спокоен как ледяная глыба. Казалось, он не знает страха. Но ведь должен. Если он, Хабер, боится, то и Орр должен бояться. «Должно быть, он считает, — подумалось Хаберу, — что если он сам является причиной вторжения, то оно для него безопасно, что оно всего лишь сон».

А если это так?

Чей сон?

— Лучше не думать, — сам себе сказал Хабер, вставая.

Он чувствовал нарастающее нетерпение и раздражение, которое становилось невыносимым.

— Что это за женщина с вами?

— Мисс Лилач, — ответил Орр, глядя на него как-то странно. — Адвокат. Она была здесь в пятницу.

— Как же она с вами оказалась?

— Она меня искала и приехала на дачу.

— Объясните позже, — сказал Хабер. — У нас нет времени на пустяки. Нужно разобраться с этим взрывающимся миром.

В тот момент, когда они входили в кабинет Хабера, большое двойное стекло со звоном разлетелось, воздух хлынул в оконный проем. Обоих потащило к окну, как к устью вакуумного пылесоса. Оба упали.

Когда видимость восстановилась, Хабер поднялся, ухватившись за стол. Орр стоял у кушетки и успокаивал испуганную женщину. В кабинете стало холодно, весенний холодный воздух вливался в открытое окно и пах дымом, горелой изоляцией, озоном, серой и смертью.

— Может, спустимся в подвал? — ровным голосом спросила Лилач, хотя ее всю трясло.

— Идите, — сказал Хабер. — Нам нужно немного задержаться.

— Здесь?

— Здесь усилитель. Его нельзя выключить и перенести, как портативный телевизор. Идите в подвал, мы спустимся, как только сможем.

— Вы хотите усыпить его сейчас? — спросила женщина.

Деревья на холме внезапно вспыхнули ярко-желтыми шарами пламени. Извержение Маунт-Худа было заслонено более близкими событиями. Последние несколько минут, однако, земля заметно дрожала.

— Идите, спускайтесь в подвал. Мне понадобится кушетка. Ложитесь, Джордж. Послушайте, мисс, в подвале вы увидите дверь с надписью «Запасной генератор». Когда войдете туда, найдете рубильник с надписью «включено» и держите на нем руку. Если свет внезапно погаснет, включайте!

Она пошла, по-прежнему дрожа, но улыбаясь. Проходя мимо Орра, она взяла его за руку и сказала:

— Приятных снов, Джордж!

— Не беспокойтесь, — ответил Джордж. — Все будет хорошо.

— Замолчите! — приказал Хабер.

Он включил гипнозапись, которую наговорил сам, но Орр никак на это не отреагировал — взрывы и гул извержения заглушали ее почти полностью.

— Закройте глаза, — скомандовал Хабер.

Он положил руку на горло Орру и повернул регулятор громкости.

— Расслабьтесь, — загремел его собственный голос. — Вам удобно. Вы расслабились. Вы входите в…

Здание подпрыгнуло, как барашек весной, и покосилось набок. За грязно-красным окном без стекла появился большой яйцеобразный предмет, прыжками двигавшийся по воздуху. Он направлялся прямо к окну.

— Быстрее!

Хабер перекрикивал собственный голос.

Орр был уже под гипнозом. Хабер выключил запись и наклонился к самому уху Орра.

— Прекратите вторжение! — закричал он. — Мир, вам снится всеобщий мир! Спите! Антверп!

Он включил усилитель.

Но взглянуть на ЗЭГ Хабер уже не успел. Яйцеобразный предмет парил за окном. Его тупое рыло, тускло освещенное заревом горящего города, нацелилось прямо на Хабера. Хабер укрылся за кушеткой, чувствуя себя беззащитным и стараясь своим телом прикрыть усилитель, закрыть его руками. При этом он вытянул шею, чтобы лучше разглядеть летательный аппарат чужаков.

Тот приблизился. Рыло, как будто из маслянистой стали, серебристое, с фиолетовыми полосами, заполнило всю раму окна. Послышался скрежещущий звук, когда оно нажало на переплеты. Хабер громко вскрикнул от ужаса, но остался стоять между чужаком и усилителем.

Рыло выпустило длинное тонкое щупальце, которое выжидающе повисло в воздухе. Конец его, извиваясь как змея, покачался и двинулся в направлении Хабера. В десяти футах от него оно повисло в воздухе и несколько секунд указывало на доктора, потом со свистом свернулось, и из корабля донесся громкий гул. Металлический подоконник выгнулся и лопнул. Рыло опустилось на пол, в нем открылось отверстие и оттуда что-то появилось.

Близкий к обмороку, Хабер подумал, что это гигантская черепаха. Потом он разглядел, что существо заключено в зеленоватого цвета скафандр, который и придает ему громоздкость и неуклюжесть гигантской морской черепахи, вставшей на задние лапы.

Оно постояло неподвижно возле Хабера, затем медленно подняло левую руку, направив на Хабера металлический прибор с узким стволом.

Хабер увидел смерть.

Тусклый невыразительный голос донесся из локтевого сгиба существа:

— Не делай другим того, чего ты не хочешь, чтобы сделали тебе, — произнес голос.

Сердце Хабера билось с перебоями.

Огромная металлическая тяжелая рука снова поднялась.

— Мы хотим мира, — на одной ноте произнес локоть. — Извести остальных, что мы прибыли с миром. У нас нет оружия. Страх ведет к гибели. Прекратите уничтожение себя и других. У нас нет оружия, наша раса не агрессивна.

— Я не распоряжаюсь военно-воздушными силами, — возразил Хабер и запнулся.

— С существами в летающих машинах устанавливается контакт, — сказал локоть существа. — Военное ли это устройство.

Порядок слов свидетельствовал, что это вопрос.

— Нет, — ответил Хабер.

— Простите за вторжение.

Огромная металлическая фигура чуть повернулась. Казалось, она колеблется.

— Что это? — спросила она.

Она указала на провода, подключенные к голове спящего Орра.

— Электроэнцефалограф, машина, записывающая электрическую активность мозга.

— Достойно, — сказал чужак.

Он сделал короткий шаг к кушетке, как бы собираясь взглянуть.

— Этот индивидуум яхклу. Все ли ваши индивидуумы способны к яхклу?

— Я не понимаю термина. Если вы опишете…

Фигура повернулась, подняла левый локоть над головой, которая как у черепахи едва выдавалась над плечами, и сказала:

— Просим прощения. Наши коммуникаторы создавались наспех, в очень короткое время. Просим простить. Необходимо, чтобы мы все двинулись в очень близкое будущее, к другим ответственным индивидуумам, охваченным паникой и способным уничтожить себя и других. Спасибо.

Он снова забрался в нос аппарата.

Хабер следил, как в темном углублении исчезли большие круглые подошвы. Подпрыгнув над полом, рыло вернулось в прежнее положение. У Хабера сложилось впечатление, что это не просто механическое действие, а точное повторение прежних движений в обратном порядке, как в пущенном наоборот фильме. Летательный аппарат чужаков отступил, выдрав с ужасным скрежетом остатки оконной рамы, и исчез в вязком мраке снаружи.

Хабер вдруг отметил, что взрывы прекратились, все слегка дрожало, но от извержения, а не от бомб. Далеко за рекой выли сирены.

Джордж Орр неподвижно лежал на кушетке, дыша неровно и прерывисто. Порезы и синяки отчетливо выделялись на его бледном лице.

Пепел и дым по-прежнему заполняли холодное пространство комнаты через разбитое стекло. Ничего не изменилось.

Сделал ли он что-нибудь? Глаза спящего слегка двигались под опущенными веками, ему все еще что-то снилось, иначе не могло быть, ведь усилитель посылает ему в мозг его собственные импульсы. Почему он не изменил континиум? Почему не перенес их в царство абсолютного мира, как велел ему Хабер? Видно, гипнотическое внушение оказалось недостаточно сильным. Нужно начать все сначала. Хабер выключил усилитель и трижды окликнул Орра по имени.

— Не садитесь, вы еще не подключены к усилителю. Что вам снилось?

Орр говорил хрипло и медленно. Он еще не вполне проснулся.

— Тут были чужаки, прямо в кабинете… Один из них выбрался из носа своего прыгающего аппарата. Вы с ним разговаривали…

— Но это не сон! Это произошло на самом деле, черт побери, придется все начать заново. Несколько минут назад мог произойти атомный взрыв, мы все можем погибнуть от радиации…

— О, не в этот раз, — сказал Орр.

Он сел и снял электроды.

— Разумеется, все произошло на самом деле. Эффективный сон — это не что иное как реальность, доктор Хабер.

Хабер уставился на него, не понимая.

— Вероятно, усилитель ускорил воздействие сил, — сказал Орр.

Он по-прежнему сохранял необыкновенное спокойствие. Вдруг он задумался.

— Послушайте, вы могли бы позвонить в Вашингтон?

— Зачем?

— Ну, известный ученый в самом центре происходящего. Вас выслушают. Они там ищут объяснения. Кого в правительстве вы знаете? К кому вы можете обратиться лично? Может, к министру здравоохранения? Скажите, что все это результат недоразумения, что чужаки не вторгаются и не нападают. Они просто не понимали, пока не приземлились, что у людей существует звуковая речь. Они даже не знали, что мы считаем себя в состоянии войны с ними. Надо поговорить с кем-нибудь, кто может связаться с президентом. Чем скорее отзовут военных, тем меньше людей будет убито. Ведь гибнет только гражданское население. Чужаки не причиняют вреда нашим солдатам, они даже не вооружены, и у меня такое впечатление, что в своих скафандрах они неуязвимы. Но если не остановить наш воздушный флот, он разнесет весь город. Попробуйте, доктор Хабер. К вашим словам должны прислушаться.

Хабер чувствовал, что Орр прав. Оснований для этого не было, это — логика безумия, но тем не менее он прав. Орр говорил с абсолютной уверенностью.

Почему такой дар дан глупцу, ничтожеству? Почему Орр так уверен, почему — он прав, когда сильные, активные люди оказываются бессильными, вынуждены зависеть от слабого орудия? Не в первый раз пришла в голову Хабера эта мысль, но тем не менее он тут же направился к телефону и набрал номер министерства здравоохранения в Вашингтоне.

Звонок через федеральный центр связи в Уте прошел сразу. Ожидая, пока его свяжут с министром здравоохранения, народного образования и социального обеспечения, которого он хорошо знал, Хабер сказал Орру:

— Почему вы не перенесли нас в другой континиум, где этого просто никогда не, было? Так было бы гораздо легче, и никто бы не пострадал. Почему вы просто не избавились от чужаков?

— Я не выбираю, — ответил Орр. — Разве вы этого еще не поняли? Я просто следую.

— Следуете моему гипнотическому внушению, да, да, но никогда не полностью, не прямо и не просто…

— Я не это имел в виду, — возразил Орр.

Но тут на линии оказался личный секретарь Вентора. Пока Хабер говорил с ним, Орр вышел из кабинета и пошел вниз, несомненно, чтобы увидеться с этой женщиной. Поговорив с секретарем, а затем и с самим министром, Хабер почувствовал, что все налаживается, что чужаки действительно не агрессивны и что он убедил в этом Вентора, а через него президента и генералов. Орр больше не нужен. Хабер видел, что нужно сделать, чтобы вывести страну из кризиса.

9

Те, кто видит во сне мир, просыпаются к горю.

Чуанг Цзе. II.

Шла третья неделя апреля. Орр на прошлой неделе договорился встретиться с Хитзер Лилач для обеда у Дэйва в среду, но как только он вышел из своего кабинета, он понял, что ничего не получится.

Теперь в его голове теснилось столько воспоминаний, такая путаница жизненного опыта, что он и не пытался вспомнить что-нибудь. Он принимал как должное все, что происходило, и жил, почти как ребенок.

Его больше ничего не удивляло.

Кабинет его находился на третьем этаже. Бюро гражданского планирования. Положение у него было более внушительное, чем когда-либо раньше. Он руководил секцией юго-восточных пригородов в городской комиссии планирования. Работа ему не нравилась.

Ему удавалось оставаться чертежником до сна в прошлый понедельник.

Этот сон в соответствии с каким-то замыслом Хабера так изменил федеральное устройство штатов, так преобразовал всю социальную систему, что Орр превратился в городского бюрократа.

Ни в одной из прежних жизней у него не было работы, полностью соответствующей его желаниям. Он хотел быть дизайнером, придумывать форму и цвет для разных предметов, но ни в одном из прежних существований этот талант не был востребован.

Та работа, которой он теперь занимался вот уже пять лет, совершенно не соответствовала его характеру. Это его беспокоило.

До последней недели во всех существованиях, вытекавших из его снов, была какая-то связь. Он всегда был чертежником, жил на Корбетт-авеню. Даже в той жизни, которая кончилась на бетонных ступенях горящего дома, в умирающем городе разрушенного мира, даже в той жизни, где уже не стало ни работ, ни домов, даже там была эта связь. И во всех этих существованиях многие другие важные обстоятельства оставались неизменными. Он улучшил климат, но немного, и эффект Гринхауза, наследие середины прошлого столетия, сохранился. География оставалась стабильной.

Все континенты сохранялись, так же как национальные границы, человеческие характеры и так далее. Когда Хабер задумал создать более благородную расу, ему это не удалось.

Но Хабер научился лучше управлять его снами. Последние два сеанса изменили действительность более радикально. У Орра сохранилась квартира на Корбетт-авеню, те же три комнаты, слабо пахнущие марихуаной управляющего, но служил он чиновником в большом доме Нижнего города, а сам Нижний город изменился до неузнаваемости. Он стал почти таким же впечатляющим и полным небоскребов, как до Катастрофы, но гораздо красивее и удобнее. И управлялся он совсем по-другому.

Любопытно, что Альберт М. Мердль по-прежнему оставался президентом США. Он не подлежал изменениям, подобно тому, как не менялась форма американского континента.

Но Соединенные Штаты больше не были ни государством, ни даже страной. Портленд был резиденцией Мирового Планирующего Центра, главным руководителем сверхнациональной федерации человечества.

Портленд превратился в столицу всей планеты. Население его составило два миллиона. Весь Нижний город был застроен огромными зданиями МПЦ, тщательно спланированными, окруженными зелеными парками и лужайками. Парки заполняли тысячи людей, в большинстве работников МПЦ.

Приезжали и группы туристов из Улан-Батора и Сантьяго, слегка наклонив головы, они вслушивались в голоса гидов в ушных пуговицах-радио. Впечатляющее зрелище — огромные прекрасные здания, ухоженные газоны, хорошо одетые люди. Для Джорджа Орра это выглядело футуристично.

Конечно, он не смог найти Дэйва, не смог даже найти Анкенн-стрит. Он помнил ее столь ярко из многих прошлых существований, что отказывался принимать настоящее, в котором никакой Анкенн-стрит просто не было.

На ее месте к облакам среди газонов и рододендронов взметнулось здание Координационного центра исследований и развития.

Орр даже не стал искать здание Пендлтон.

Улица Моррисон сохранилась, по ее центру шел недавно разбитый бульвар, усаженный оранжевыми деревьями, но никаких зданий в несинском стиле не было видно.

Он не мог вспомнить точное название адвокатской конторы Хитзер: кажется, «Формен, Эссербен, Вудхью и Ратти»? Он нашел телефонный справочник и поискал название фирмы. Ничего подобного не было. На зато был П. Эссербен, поверенный.

Орр позвонил туда, но мисс Лилач там не работала. Наконец он набрался храбрости и поискал ее в справочнике. Никаких Лилач в книге не оказалось.

«Возможно, у нее теперь другое имя, — подумал он. — Ее мать могла отказаться от фамилии мужа, когда он уехал в Африку, или она могла сохранить фамилию мужа после того, как овдовела». Но он не имел ни малейшего представления, какую фамилию, носил ее муж. Многие женщины теперь вообще не меняли фамилии при вступлении в брак, считая этот обычай пережитком женской зависимости. Но что толку во всех этих рассуждениях? Возможно, что никакой Хитзер Лилач вообще нет в реальности и она никогда не рождалась.

Орр задумался о другой возможности:

«Если она попадется мне сейчас, узнаю ли я ее?»

Она коричневая, цвета темного балтийского янтаря, чашки крепкого цейлонского чая, но коричневых людей больше нет. Нет ни черных, ни белых, ни желтых, ни красных.

Люди со всех концов Земли стекаются в город МПЦ, чтобы работать здесь или взглянуть на него: из Таиланда, Аргентины, Ганы, Китая, Ирландии, Тасмании, Ливана, Эфиопии, Вьетнама, Гондураса, Лихтенштейна. На всех них одинаковая одежда, а под одеждой они всего одного цвета — серые.

Доктор Хабер обрадовался, когда это произошло. Это случилось в прошлую субботу.

Целых пять минут он смотрел на себя в зеркало, посмеиваясь и восхищаясь. Точно так же он смотрел на Орра.

— На этот раз вы выбрали самый экономичный способ, Джордж. Я начинаю верить, что ваш мозг сотрудничает со мной! Вы знаете, что я вам внушил?

Теперь доктор Хабер много и охотно говорит с Орром о том, что он делает и чего надеется достичь при помощи его снов. Впрочем, это помогает делу мало.

Орр смотрел на свои бледно-серые руки с короткими серыми ногтями.

— Вероятно, вы предложили уничтожить расовые конфликты?

— Точно! И, конечно, я предполагал политическое или экономическое решение. Вместо этого ваши мыслительные процессы пошли по обычному кратчайшему пути. Часто этот ваш путь превращается в короткое замыкание, но на этот раз вы добрались до сути, сделали изменение биологическим и абсолютным. Расовой проблемы никогда не существовало! И мы с вами, Джордж, единственные люди на Земле, которые знают об этой проблеме. Можете себе представить? Никого не линчевали в Алабаме, никто не был убит в Иоганнесбурге! Проблемы войны мы переросли, а расовой проблемы никогда не было. Никто за всю историю человечества не страдал из-за цвета кожи. Вы учитесь, Джордж! Вопреки самому себе, вы становитесь величайшим благодетелем человечества. Человечество потратило массу времени и энергии, чтобы решить свои проблемы путем религии, но вот являетесь вы и делаете Будду, Иисуса и всех остальных простыми факирами, кем они в сущности и были. Они пытались уйти от зла, а мы лишаем его корней, уничтожаем его.

Триумфальные песни Хабера беспокоили Орра, и он их не слушал. Он рылся в своей памяти и не находил в ней ни послания, доставленного на поле битвы в Геттесберге, ни человека по имени Мартин Лютер Кинг.

Впрочем, это казалось ничтожной платой за великое благо — уничтожение расовых предрассудков, и он ничего не сказал.

Но никогда не знать женщину с коричневой кожей и волнистыми черными волосами, подстриженными так коротко, что линии коричневой кожи на шее казались изгибом изящной бронзовой вазы? Нет, это неправильно. Это невыносимо, чтобы каждый человек на Земле напоминал по цвету боевой корабль.

«Поэтому ее и нет, — подумал он. — Она не могла родиться серой. Коричневый цвет был ее частью, он не случаен. Ее гнев, робость, резкость, мягкость — все в ее характере смешано, темное и светлое, как в балтийском янтаре. Она не может существовать в мире серых людей. Она не родилась».

А он родился. Он может родиться в любом мире. У него нет характера. Он ком глины, брусок дерева.

И доктор Хабер — он тоже родился. Ничто не может помешать ему. В каждом воплощении он лишь становится больше.

Во время ужасного путешествия с дачи в гибнущий город Хитзер сказала ему, что пыталась внушить ему увидеть во сне улучшенного Хабера. С тех пор Хабер откровенен с ним. Впрочем, откровенность — не вполне точное слово. Хабер слишком сложен, чтобы быть откровенным. Слой за слоем можно снимать кожу с лука, и все же откроется только лук.

Снятие верхнего слоя — единственное происшедшее с ним изменение, и оно объяснялось, возможно, не эффективным сновидением Орра, а изменившимися обстоятельствами. Он теперь так уверен в себе, что не считает нужным скрывать свои намерения или обманывать Орра. Он его просто принуждает. Добровольное терапевтическое лечение неизвестно в новом мире, но законы сохраняют свою силу, и ни один юрист не может и помыслить отобрать пациента у Вильяма Хабера. Хабер — исключительно важная личность. Он директор ХУРАДа — мозга Мирового Планирующего Центра, где принимаются важнейшие решения. Он всегда хотел власти, хотел делать добро. Теперь она у него есть.

В то же время Хабер остается все тем же добродушным и равнодушным человеком, каким был при первой его встрече с Орром в грязноватом кабинете с фотографией Маунт-Худа в Восточной Башне Вильяметт. Он не изменился, он просто вырос.

Главное качество властолюбия — рост.

Чтобы существовать, властолюбие должно расти, каждое достижение для него — лишь шаг к следующему. Чем больше власть, тем больше аппетит к ней. Поскольку видимых пределов власти Хабера, достигнутой посредством сновидений Орра, нет, постольку нет и конца его решимости улучшать мир.

Прохожий чужак слегка задел Орра в толпе на бульваре Моррисон и извинился голосом без интонаций, выходящим из-под чуть приподнятого локтя. Чужаки очень скоро научились не направлять локти на людей, заметив, что это их пугает.

Орр удивленно взглянул на него: он почти забыл о существовании чужаков.

В нынешней действительности, или континиуме, как предпочитал говорить Хабер, высадка чужаков не сопровождалась разрушением Орегона НАСА и воздушного флота.

Вместо того чтобы в спешке, под градом бомб и напалма создавать свои трансляционные компьютеры, они захватили их с собой с Луны и, прежде чем приземлиться, объявили о своих мирных намерениях, извиняясь за войну в космосе, которая была вызвана недоразумением, и прося указаний. Конечно, была тревога, но никакой паники. Очень трогательно было слышать, как по всем каналам радио и телевидения лишенный интонации голос повторял, что разрушение лунного купола и орбитальной станции русских было непреднамеренным результатом их попытки установить контакт, что они приняли ракеты с Земли за нашу попытку установить контакт, что они очень сожалеют и что теперь, когда они полностью овладели людским способом коммуникации, они Хотят возместить все убытки.

МПЦ, созданный сразу после чумы, связался с ними и принял меры к поддержанию спокойствия серди населения и в армии. Орр понял, что произошло это не первого апреля, несколько недель назад, а в феврале прошлого года.

С тех пор прошло четырнадцать месяцев. Чужакам разрешили высадиться, с ними были установлены нормальные отношения. Наконец им позволили поселиться в тщательно охраняемом участке пустыни возле гор Стине в Орегоне и смешаться с людьми. Некоторые из них теперь мирно делили восстановленный лунный купол с земными учеными. Несколько тысяч чужаков находились на Земле. По-видимому, это было все население их планеты. Впрочем, такие подробности не сообщались широкой публике. Уроженцы планеты с метановой атмосферой звезды Альдебаран, они вынуждены были постоянно носить скафандры, но, по-видимому, это их не затрудняло.

Орру не было понятно, как они выглядят под своими черепаховыми скафандрами. Они никогда не показывались без скафандров и не чертили рисунков. Их общение с людьми через устройство, помещенное в левом локте, было ограниченным. Орр даже не знал, видят ли они, есть ли у них орган чувств, воспринимающий видимый спектр. Существовали обширные области, где связь вообще невозможна — проблема дельфинов, но только гораздо сложнее. Однако, поскольку они оказались неагрессивными и в относительно скромном количестве, МПЦ с готовностью принял их в земное сообщество.

Приятно посмотреть на кого-то, отличающегося от тебя самого. Чужаки, по-видимому, готовы были остаться, если им позволят. Некоторые из них завели небольшие предприятия. Они оказались хорошими торговцами и организаторами. Своими познаниями в области космических полетов они поделились с земными учеными. Они пока не говорили, что хотят взамен и почему явились на Землю. Казалось, им просто нравилось здесь. Когда они превратились в предпринимателей, мирных и законопослушных граждан Земли, разговоры о «господстве чужаков», о «внечеловеческой инфильтрации» стали достоянием параноидных политиков из умирающих и уходящих в прошлое националистических групп, а также тех, кто встречался с настоящими летающими блюдцами.

Единственным, что сохранилось от ужасного первого апреля, было возвращение Маунт-Худа к активной вулканической деятельности. На этот раз на горе взорвалась не бомба, потому что бомбы вообще не падали, а просто вулкан проснулся. На север от него тянулся длинный серо-коричневый столб дыма. Зигзаг и Рододендрон разделили участь Помпеи и Геракленума. Недавно вблизи старого небольшого кратера в парке горы Маунт-Тейбор, в пределах самого города, открылась небольшая фумарола.

Население этого района было перенаселено в новые расцветающие пригороды. Жить с дымящимся на горизонте Маунт-Худом еще можно, но когда извержение начинается прямо на твоей улице, это уже слишком.

В переполненном ресторане Орр взял порцию рыбы и цыпленка с африканским арахисом. Он ел и печально думал: «Однажды я не пришел к ней на свидание у Дэйва, а теперь не пришла она».

Он не мог вынести эту тяжелую утрату, потерю женщины, которая никогда не существовала. Он пытался было вознаградить себя вкусной едой и наблюдениями за посетителями ресторана. Но пища не имела вкуса, а люди были все как один серые.

За стеклянной дверью ресторана толпа сгущалась: люди стремились к Портлендскому Дворцу Спорта — огромному роскошному колизею, расположенному ниже по реке. Там должно было состояться полуденное представление. Теперь мало кто сидит дома и смотрит телевизор. Да и вообще передачи ведутся всего два часа в день. Нынешний образ жизни — совместимость. Сегодня среда, значит, будет борьба, самый большой аттракцион за неделю, за исключением субботнего вечернего футбола.

Атлеты и раньше гибли в борьбе, но зрелищу не хватало драматического эффекта футбола, когда сто сорок четыре человека орошают своей кровью арену. Искусство индивидуальных борцов, конечно, хорошо, но ему недостает освобождающего действия массовой гибели.

«Войн больше нет», — так сказал себе Орр, доедая цыпленка. Он смешался с толпой.

Не будем о войне. Когда-то была старая песня: «Не будем…» Какой там был глагол? Не «сражаться», не «изучать». «Не будем…»

Он натолкнулся прямо на гражданский арест. Высокий человек с длинным морщинистым лицом схватил низкорослого мужчину с круглым серым лицом за полу пиджака. Толпа расступилась, некоторые остановились, чтобы посмотреть, другие продолжали стремительно двигаться к Дворцу Спорта.

— Это — гражданский арест, прошу всех быть свидетелями! — нервным тенором говорил высокий. — Этот человек, Харви Т. Нонно, неизлечимо болен раком брюшной полости, но скрывает свое местонахождение от властей и продолжает жить со своей женой. Меня зовут Эрнст Бинго Марин, Йотвуд Драйв, 262-4237, район Солнечных склонов, Большой Портленд. Есть здесь десять свидетелей?

Один из свидетелей удерживал слабо сопротивляющегося преступника, пока Эрнст Бинго Марин считал присутствующих.

Орр сбежал, протискиваясь сквозь толпу, прежде чем Марин произвел эвтаназию своим шприцевым пистолетом. Все взрослые граждане, заслужившие удостоверение гражданской ответственности, носили такие пистолеты. Орр и сам имел такой, впрочем, его пистолет не был заряжен. Его зарядили, когда он стал пациентом при МПЦ, но оружие оставили, чтобы временное лишение статуса не привело к публичному унижению. Ему объяснили, что душевное заболевание не является преступлением, таким, как инфекция или наследственная болезнь.

Он не чувствовал себя в опасности, и его пистолет зарядят, как только доктор Хабер объявит о его излечении.

Опухоль… Разве раковая чума, убив всех восприимчивых к раку, не сделала выживших иммунными? Сделала, но в другом сне, не в этом. Очевидно, рак возник снова, как Маунт-Худ.

«Учиться!» Вот это слово: «Мы не будем больше учиться войне…»

На углу Четвертой авеню и Олдер-стрит он сел в фуникулер и взметнулся над серо-зеленым городом к башне ХУРАДа, которая увенчала западные холмы. Башня была видна отовсюду — из города, с реки, из туманных равнин, больших темных холмов Лесного парка на севере. Под портиком с колоннами большими римскими буквами, которые придавали благородство любой фразе, было написано: «Величайшее благо величайшему количеству».

Внутри, в огромном мраморном вестибюле, сделанном по моделям Пантеона в Риме, меньшая надпись золотыми буквами на барабане центрального купола гласила: «Истинная цель человечества — человек. Пама. 1688–1744».

Орру говорили, что здание на площади превосходит размерами Британский музей и выше его на целых пять этажей. Оно было противосейсмично, но не защищало от бомб, потому что никаких бомб не было. Груды ядерного оружия, оставшегося после Лунной войны, были взорваны в серии интересных экспериментов в поясе астероидов. Это здание могло выдержать все, кроме извержения вулкана и еще дурного сна.

Орр прошел по западному крылу и в просторном лифте поднялся на верхний этаж.

Доктор Хабер сохранял в своем кабинете кушетку психоаналитика, как напоминание о скромном начале, когда он практиковал и имел дело с одиночками, а не с миллионами, но добраться до кушетки было нелегко, потому что помещения доктора занимали полакра и включали семь различных комнат. Орр доложил о себе автосекретарю в приемной, а потом прошел мимо мисс Кроч, работавшей на своем компьютере, миновал официальный кабинет — грандиозный зал, которому не хватало только трона, здесь доктор принимал послов, делегации, лауреатов Нобелевской премии — и наконец добрался до меньшего кабинета с окном во всю стену и кушеткой. Панель красного дерева была сдвинута в сторону, обнажив сложнейший исследовательский прибор.

Хабер копался во внутренностях усилителя.

— Привет, Джордж, — прогремел он, не оглядываясь. — Одну минутку. Сегодня у нас будет сеанс без гипноза. Садитесь. Я тут кое о чем думал… Слушайте, вы не помните тесты, которым вас подвергали в самом начале в Медицинской школе? Особенности личности, коэффициент интеллекта, пятна Роршаха и прочее. Я в своем третьем сеансе проделал аналогичную проверку. Помните? Интересовались результатами?

Лицо Хабера, серое, обрамленное курчавыми черными волосами и бородой, неожиданно появилось из глубины усилителя. В глазах его отразился свет окна.

— Да, — ответил Орр.

На самом деле он ни разу не вспомнил об этом.

— Полагаю, что вам пора узнать, что в пределах данных этих стандартных, но довольно точных и полезных тестов вы настолько нормальны, что кажетесь аномалией. Конечно, слово «нормальный» не имеет точного объективного значения. В количественных терминах вы средняя величина. Например, отношение экстраверсии-интраверсии у вас 49,1. Это означает, что интраверсия превышает экстраверсию на 0,9 процента. Очень редкий случай. То же отношение по всем остальным параметрам. Если нанести их все на один график, получится линия где-то на уровне пятидесяти процентов. Стремление господствовать у вас, например, 48,8. Вы не господствуете и не подчиняетесь. Независимость-зависимость — то же самое. Созидание-разрушение по шкале Рамиреса — то же самое. Ни то и ни другое. Или и то, и другое. Везде, где есть оппозиция, полярность, вы посередине. Повсюду на шкале вы в точке равновесия. Вы так тщательно все убрали, что ничего не осталось. Уолтерс в Медицинской школе истолковал эти результаты несколько по-другому. Он видит в этом стремление к гармонии с обществом, а я — с самим собой. Во всяком случае, вы человек середины. Остается теперь только подшить Глюмдалышич из Бробдингнега, и все будет ясно. Черт!

Он ударился головой о панель, оставив усилитель открытым.

— Вы странная рыба, Джордж. И самое странное в том, что в вас нет ничего странного.

Он рассмеялся своим оглушительным смехом.

— Попробуем сегодня по-другому. Никакого гипноза, никакого сна. Нет ж-стадии и нет сновидений. Сегодня я хочу подключить вас к усилителю в бодрствующем состоянии.

Сердце Орра сжалось, хотя он и не знал почему.

— Зачем? — спросил он.

— Главным образом, чтобы получить запись вашего нормального бодрствующего мозга под усилением. На первом сеансе я сделал такую запись, но тогда усилитель не был настроен именно на вас. Теперь я могу усиливать индивидуальные характеристики вашего мозга. Потом сравним показания с записью ж-стадии и с записями других пациентов, нормальных и аномальных. Я хочу понять, Джордж, что же в вас действует. В конечном счете — почему ваши сны имеют такой эффект.

— Зачем? — повторил Орр.

— Как зачем? Разве вы здесь не для этого?

— Я пришел, чтобы меня вылечили, чтобы научиться не видеть эффективных снов.

— Если бы это было так просто, разве вас послали бы в ХУРАД — ко мне?

Он опустил голову на руки и ничего не сказал.

— Я не могу показать вам, как остановиться, Джордж, пока не пойму, как вы это делаете.

— А когда вы поймете, вы мне скажете, как остановиться?

Хабер отклонился назад.

— Почему вы так боитесь себя, Джордж?

— Я не боюсь себя, — сказал Орр. Руки у него вспотели. — Я боюсь…

Но он слишком боялся, чтобы произнести нужное местоимение.

— Боитесь изменить реальность. Я знаю. Мы это проделывали много раз. Почему, Джордж? Вы должны задать себе этот вопрос. Что плохого в изменении мира? Попытайтесь отвлечься от себя и взглянуть на вещи объективно. Вы боитесь утратить свое равновесие. Но изменения не нарушают вашего равновесия. В конце концов жизнь не статичный объект. Это процесс. Она никогда не стоит на месте. Интеллектуально вы это понимаете, но эмоционально отказываетесь принять. Ничего не остается прежним в следующий момент, и нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Жизнь, эволюция, Вселенная, пространства времени и материи, энергия, само существование — все изменяется.

— Это лишь один аспект, — сказал Орр. — Есть и другой — постоянство.

— Когда мир перестанет изменяться, наступит царство энтропии, тепловая смерть Вселенной. Чем больше движения, пересечений, противоречий, изменений, тем меньше равновесия и тем больше жизни. Я за жизнь, Джордж! Жизнь сама по себе — это борьба. Невозможно жить в безопасности. Безопасность вообще не существует. Высуньте голову из своей раковины и живите полной жизнью. Вы боитесь гигантского эксперимента, который мы с вами проводим. Мы на краю открытия огромной силы на благо всего человечества. Это абсолютно новое поле антиэнтропической энергии, это жизненная сила, воля к действию и изменению.

— Все это верно. Но ведь…

— Что, Джордж?

Теперь голос Хабера звучал по-отцовски терпеливо. Орр заставил себя продолжать, уже понимая, что ничего не добьется.

— Мы в мире, а не вне его. Бесполезно пытаться стоять вне мира и управлять им. Это противоречит жизни. Мир существует, что бы вы ни делали. Оставьте его в покое.

Хабер прошел взад-вперед по кабинету, задержался у большого окна, выходившего на север, на торжественный, величественный конус горы Святой Елены, несколько раз кивнул.

— Понимаю, — сказал он, не оборачиваясь, — вполне вас понимаю. Но позвольте мне выразить по-другому. Возможно, вы поймете, что мне нужно. Представьте себе, что вы один в джунглях, в Мату Гроссо, и видите на тропе туземку. Она умирает от укуса змеи. У вас в сумке лекарство, его много, достаточно, чтобы излечить от тысячи укусов. Вы что, не станете применять его, потому что «таков мир»?

— Это зависит… — начал Орр.

— Зависит от чего?

— Ну, не знаю. Если перевоплощение душ существует, возможно, вы сохранили ее жалкую жизнь и помешали ей жить гораздо лучшей жизнью. А может, вы вылечите ее, она вернется домой и убьет шестерых в деревне. Я знаю, вы дадите ей лекарство, потому что оно у вас есть и вы ее жалеете. Но вы не знаете, приносите ли вы тем самым добро или зло, или то и другое.

— Согласен. Я знаю действие лекарства, но не знаю, что я делаю. Хорошо, охотно принимаю ваши посылки. А какая разница? Согласен, что в восьмидесяти пяти процентах случаев я не знаю, что сделает ваш мозг, и вы не знаете, но ведь мы делаем… Почему бы нам не продолжить?

Он бурно заразительно рассмеялся, и Орр обнаружил, что сам слабо улыбается.

Но пока прикладывались последние электроды, он сделал последнюю попытку.

— По пути сюда я видел гражданский арест и эвтаназию, — сказал он.

— За что?

— Рак.

Хабер кивнул.

— Неудивительно, что вы угнетены. Вы не принимаете необходимость контролируемого насилия для блага общества, и, может, никогда не примете. Мир, в котором мы оказались, Джордж, реалистичен и жесток. Как я говорил, нельзя прожить в безопасности. Но будущее оправдывает нас. Нам необходимо здоровье. У нас просто нет места для неизлечимо больных, для наследственных заболеваний, ухудшающих породу. Мы не можем допустить ни потери времени, ни бесполезных страданий.

Хабер говорил с энтузиазмом, чуть преувеличенным, а Орр думал, насколько ему самому нравится мир, который он создал.

— Сидите, Джордж. Я не хочу, чтобы вы уснули по привычке. Вот так. Вам может стать скучно. Я хочу, чтобы вы просто посидели. Не закрывайте глаза, думайте о чем угодно. Я покопаюсь во внутренностях беби. Ну вот, готово.

Он нажал белую кнопку «включено» на стене справа от себя, у изголовья кушетки.

Проходящий чужак слегка задел Орра в толпе на бульваре. Он поднял левый локоть, чтобы извиниться. Орр пробормотал:

— Извините.

Чужак остановился, наполовину преграждая путь. Орр тоже остановился, удивленный и пораженный девятифунтовой бронированной невыразительностью чужака.

Чужак был странен до забавности, как морская черепаха. Но и морская черепаха обладает своеобразной красотой, как всякое живое существо.

Из-под слегка приподнятого левого локтя донесся ровный невыразительный голос:

— Джорджор.

Спустя мгновение Орр узнал собственное имя и в замешательстве остановился.

— А! Да, я — Орр.

— Просим простить вмешательство без предупреждения. Вы человек, способный к Яхклу, как уже отмечалось. Это вас беспокоит.

— Я не думаю…

— Мы тоже обеспокоены. Концепции пересекаются в тумане. Восприятие затруднительно. Вулканы изрыгают пламя. Помощь предложена — отказ. Лекарство от укуса змеи не годится для всех. До поворота в неверном направлении возможно появление вспомогательных сил в такой немедленной последовательности: эр’перрехние.

— Эр’перрехние, — автоматически повторил Орр.

Он изо всех сил старался понять, что говорит ему чужак.

— Если желательно. Речь — серебро, молчание — золото. Я — Вселенная. Просим простить вмешательство, пересечения неясны.

Чужак, у которого не было ни шеи, ни талии, тем не менее как будто поклонился и прошел, большой, зеленоватый, сквозь толпу. Орр стоял, глядя ему вслед, пока Хабер не окликнул его:

— Джордж!

— Что?

Орр удивленно осмотрел комнату, стол, окно.

— Что вы делали?

— Ничего, — ответил Орр.

Он по-прежнему сидел на кушетке, на голове — электроды. Хабер нажал кнопку «выключено», подошел к кушетке и посмотрел вначале на Орра, потом на экран ЗЭГ.

Открыв машину, он провернул записи, ведущиеся внутри пером на бумаге.

— Мне показалось, что я неправильно прочел данные.

Он принужденно рассмеялся, смех его не походил на обычный бурный хохот.

— Странно ведет себя у вас кора, я ведь ее не питал усилителем. Я лишь слегка стимулировал. Ничего особенного, но что это? Боже, не менее ста пятидесяти милливольт.

Он вдруг обернулся к Орру.

— О чем вы думали? Вспомните.

— Я думал о чужаках.

— С Альдебарана? Ну и что?

— Просто вспомнил, что, идя сюда, встретил одного на улице.

— И сознательно или бессознательно это напомнило вам об эвтаназии, свидетелем которой вы были. Верно? Отлично. Это может объяснить странное поведение эмоциональных центров. Усилитель подхватил их и преувеличил. Вы должны были ощущать, что в вашем мозгу происходит нечто необычное, особенное. Нет?

— Нет, — задумчиво сказал Орр.

Он и в самом деле не чувствовал ничего необычного.

— Послушайте, если вас что-то беспокоит, вы должны знать, что я несколько сотен раз подключал к себе усилитель. И на других пациентах испытывал. Он не может вам повредить. Но эта запись необычна для взрослого, и я хотел проверить, чувствуете ли вы это субъективно.

Хабер успокаивал себя, а не Орра. Орра нельзя было успокоить.

— Продолжим.

Хабер подошел к выключателю усилителя.

Орр сжал губы и увидел Хаос и Древнюю Ночь. Но их здесь нет, и он не в Нижнем городе, где разговаривает с девятифунтовой черепахой. Он по-прежнему сидит на удобной кушетке и смотрит на туманный, серо-голубой конус Святой Елены. И тихо, как вор в ночи, в него вошло ощущение благополучия, уверенности, что все в порядке, и что он находится в центре мира. Я — это Вселенная. Его изоляция не будет допущена. Он вновь там, где должен быть.

Он чувствовал спокойствие, абсолютную уверенность в себе и в окружающем. Чувство это не казалось ему чудом или загадкой, оно было нормой. Так он всегда себя чувствовал, если не считать периодов кризиса и агонии. Такое чувство заполняло его детство и лучшие часы юности. Это нормальное ощущение бытия. В последние годы он утратил его, постепенно, но почти полностью, вряд ли сознавая, что утрачивает. Четыре года назад в апреле произошло такое, что нарушило его равновесие. Наркотики, сновидения, непрестанный переход от воспоминаний об одной жизни к другой и попытки Хабера улучшить мир — все это еще больше нарушало равновесие. И вот теперь оно вернулось.

Он знал, что не сам добился этого.

— Что сделал усилитель? — спросил он.

— Что сделал?

Хабер внимательно смотрел на экран ЗЭГ.

— Не знаю…

— Он ничего не делает, — ответил Хабер с ноткой раздражения.

Хабер любил такие мгновения, когда он не играл роль, когда он был поглощен тем, что пытался узнать при помощи своих приборов.

— Он просто усиливает то, что делает в данный момент ваш мозг, избирательно усиливает активность, но ваш мозг в данный момент не делает абсолютно ничего интересного. Вот.

Он сделал быструю запись, повернулся к усилителю, потом снова к экрану. Поворачивая рукоятки, он разделил на экране три линии, казавшиеся одной. Орр не мешал ему. Один раз Хабер резко сказал:

— Закройте глаза. Поднимите взгляд вверх. Продолжая держать глаза закрытыми, постарайтесь увидеть что-либо: красный куб…

Когда он наконец выключил машину и начал снимать с Орра электроды, спокойствие не оставило Орра, как будто оно было вызвано наркотиками или алкоголем. Оно осталось. Без всякой робости Орр сказал:

— Доктор, я не могу больше позволить вам пользоваться моими эффективными снами.

— А? — произнес Хабер, думая не об Орре, а о его мозге.

— Я не позволю вам больше использовать мои сны.

— Использовать сны?

— Да.

— Называйте это, как вам угодно, — сказал Хабер.

Он выпрямился и теперь нависал над сидевшим Орром, большой, серый, бородатый и недовольный.

— Мне жаль, Джордж, но вы не должны так говорить.

Боги Орра были безмятежны и независимы, они не требовали ни поклонения, ни повиновения.

— Однако, я говорю, — спокойно ответил он.

Хабер взглянул на него сверху вниз, впервые взглянул серьезно — и увидел. Он будто отскочил, как человек, наткнувшийся на гранитные стены, считая, что перед ним легкий занавес. Он пересек комнату и сел за стол. Орр встал и слегка потянулся.

Большой серой рукой Хабер гладил черную бороду.

— Я на пороге, нет, уже в центре крупного открытия, — сказал он.

Голос его звучал не добродушно, как всегда, а сурово и властно.

— Используя записи вашего мозга, я программирую усилитель на производство эффективных снов. Я назвал это э-стадией. Вскоре я смогу накладывать э-стадию на любой мозг. Вы понимаете, что это значит? Я легко могу вызвать эффективный сон у соответствующим образом отобранного и подготовленного человека так же легко, как психолог вызывает гнев у кошки, даже легче, потому что мне не понадобятся ни контакты, ни химические препараты. Мне осталось несколько дней, может, несколько часов. И тогда вы будете свободны. Вы мне будете не нужны. Мне не нравится работать с пациентом, не желающим сотрудничать. С другим будет легче. Но пока вы мне нужны. Исследование должно быть закончено. Вероятно, это наиболее важное научное открытие в истории научной мысли. И если обязательства в отношении меня, как друга, стремление к знаниям и благу человечества не в состоянии удержать вас здесь, что ж, если понадобится, я получу ордер на принудительное лечение… Гм… Принуждение к личному благу. Если понадобится, я использую лекарства, как если бы вы были буйнопомешанным. Ваш отказ от помощи в таком важном деле конечно же проявление психоза. Нет необходимости говорить, однако, что для меня было бы гораздо лучше получать от вас добровольную помощь. Для меня здесь большая разница.

— Никакой разницы для вас тут нет, — спокойно возразил Орр.

— Почему вы спорите со мной сейчас? Почему именно сейчас, Джордж, когда вы так много дали мне, когда мы так близки к цели?

Джордж Орр, однако, не чувствовал за собой вины. Если бы он имел привычку предаваться рефлексии, он не дожил бы до тридцати лет.

— Потому что чем дальше вы заходите, тем хуже. И теперь, вместо того чтобы помешать мне видеть эффективные сны, вы пытаетесь вызвать их у себя. Я не хочу, чтобы мир жил в соответствии с моими снами. Еще меньше я хочу, чтобы это были ваши сны.

— Что вы хотите этим сказать — «тем хуже»? Послушайте, Джордж. Мы с вами работали несколько недель. Что сделано? Уничтожено перенаселение, восстановлено экологическое равновесие планеты, уничтожен рак — главный убийца.

Он начал загибать свои серые пальцы.

— Уничтожена расовая ненависть. Уничтожена война. Исчезла возможность гибели человечества из-за порчи генетического бассейна. Уничтожена, точнее, в процессе уничтожения бедность, экономическое неравенство, классовая борьба во всем мире. Что еще? Душевные болезни, неумение приспосабливаться к реальности — чтобы преодолеть это, потребуется время, но первые шаги уже сделаны. Под руководством ХУРАДа неуклонно сокращаются беды человечества, физические и психические, индивидуальность получает все больше возможности для самовыражения. Постоянный прогресс, Джордж! За прошедшие шесть недель мы добились большего прогресса, чем все человечество за шестьсот тысяч лет.

Орр чувствовал себя обязанным ответить на эти аргументы.

— А где демократические правительства? Люди больше не могут выбирать образ жизни. Почему все вокруг такое мрачное, безрадостное? Это всемирное государство, это воспитание детей в Центрах…

Хабер не на шутку рассердился:

— Детские центры — ваше изобретение, а не мое! Я просто очертил вам желаемое содержание сна, как всегда это делаю. Я пытался дать понять, как осуществить это желаемое, но ничего не получилось. Ваш треклятый мозг изменяет все до неузнаваемости. Можете не говорить мне, что вы сопротивляетесь тому, что я готовлю человечеству. Это было ясно с самого начала. Каждый шаг вперед, который я заставлял вас делать, вы искажали. Каждый раз вы пытались сделать шаг назад. Ваши собственные стремления абсолютно негативны. Если бы не мое гипнотическое внушение, вы бы давно превратили мир в пепел. Вы почти успели в этом в тот вечер, когда сбежали с женщиной-адвокатом.

— Она мертва, — сказал Орр.

— Это к лучшему, — изрек Хабер. — Она оказала на вас отрицательное воздействие. Вы безответственны. У вас нет ни социального сознания, ни альтруизма. Вы моральная медуза. Каждый раз мне гипнотически приходится внушать вам чувство социальной ответственности. И каждый раз оно искажается. Так было и с Детскими Центрами. Я полагал, что семья часто вызывает неврозы и что в идеальном обществе она может быть усовершенствована. Ваш сон грубо интерпретировал мою мысль, смешал с дешевым утопическим взглядом, или с циничными антиутопическими концепциями, и произвел эти Центры. И все же это лучше того, что было. В этом мире почти нет шизофрении. Теперь это редкое заболевание.

Темные глаза Хабера сияли, губы улыбались.

— Сейчас положение лучше, чем раньше, — признал Орр. — Но ваши старания ухудшили его. Я не собираюсь искажать ваши идеи, но вы делаете то, чего делать нельзя. Я знаю, что обладаю этой способностью, но я знаю и свой долг. Это можно использовать только в случае крайней необходимости, когда нет другой альтернативы, а сейчас альтернатива есть. Я намерен остановиться.

— Мы не можем остановиться, мы только начали, мы только обретаем контроль над этой вашей способностью. Я уже вижу, как это сделать, и сделаю. Ничто не должно стоять на этом пути — на нем столько может быть сделано для блага человечества с помощью новых удивительных свойств мозга!

Хабер произносил речь. Орр смотрел на него, но непрозрачные глаза, устремленные на него, не возвращали взгляд, не видели его. Речь продолжалась.

— Я делаю эту новую способность воспроизводимой. Можно воспользоваться аналогией с изобретением книгопечатания, с приложением новых технологий и научных концепций. Если эксперимент или технология не могут быть успешно воспроизведены другими, они бесполезны. Э-стадия, пока она заключена в мозгу одного человека, не более полезна для человечества, чем ключ, запертый в комнате или единственная стерильная генная пара. Но у меня есть средства извлечь этот ключ. Этот «ключ» станет таким же поворотным пунктом в развитии человечества, как создание самого человеческого мозга. Любой заслуживающий того мозг сможет пользоваться этой способностью. Когда подготовленный, специально обученный объект войдет в э-стадию под влиянием усилителя, он будет находиться под полным аутогипнотическим контролем. Ничто не будет доверено случайности, иррациональному капризу. Не будет больше противоречия между вашими стремлениями к нигилизму и моей волей к прогрессу. Когда я буду уверен в своей технике, вы будете свободны, абсолютно свободны. Поскольку вы все время заявляете, что боитесь ответственности, не хотите видеть эффективные сны, я обещаю вам, что первый же мой эффективный сон включит в себя ваше «исцеление». Больше у вас никогда не будет эффективных снов.

Орр встал. Он стоял и глядел Хаберу прямо в глаза. Лицо его было спокойно, но напряженно и сосредоточенно.

— Вы будете сами контролировать свои сны, без помощников? Без контроля?

— Я контролировал ваши сны неделями, а это мой собственный случай, и, конечно, я сам буду первым объектом эксперимента. Абсолютные этические гарантии. Контроль будет полным.

— Я пробовал аутогипноз, прежде чем пристраститься к наркотикам…

— Да, вы упоминали об этом. Конечно, у вас не получилось. Вопрос о сопротивляющемся субъекте, достигшем успешного аутовнушения, довольно интересен, но он ничего не доказывает. Вы не профессиональный психолог, вы не тренированный гипнотизер и вообще были выведены из эмоционального равновесия. Вы ничего не достигли, разумеется. Но я профессионал. Я точно знаю, что делать. Я хочу внушить себе нужный сон во всех подробностях, как будто мой мозг бодрствует. Всю прошлую неделю я делал это, я готовился. Когда усилитель синхронизирует общий рисунок э-стадии с моей собственностью — ж-стадией, мои сны станут эффективными, и тогда…

Губы в кудрявой бороде сложились в экстатическую улыбку, и Орр отвернулся, как будто увидел нечто ужасающее, не предназначавшееся для чужих глаз.

— Тогда мир уподобится небу, а люди — богам!

— Мы уже боги, — сказал Орр, но Хабер не обратил на него внимания.

— Бояться нечего, опасность существовала — мы оба знаем это, — пока вы один обладали способностью э-снов и не знали, что с ней делать. Если бы вы не попали ко мне, если бы вас не направили в опытные руки, кто знает, к чему бы это привело бы? Но вы здесь, и я знаю все. Как говорят, гений — это способность оказаться в нужном месте в нужное время!

Он громогласно рассмеялся.

— Теперь нечего бояться, все в наших руках. Я знаю, что делаю и как делать. Я знаю, куда иду.

— Вулканы извергают пламя, — пробормотал Орр.

— Что?

— Я могу идти?

— Завтра в пять.

— Я приду, сказал Орр и вышел.

10

Было еще только три часа. Ему следовало бы вернуться в свой кабинет и закончить план игровых площадок для юго-восточного пригорода, но он не пошел. Он подумал об этом и отбросил эту мысль. Хотя память уверяла его, что он занимает этот пост уже пять лет, но он не верил своей памяти, работа казалась ему нереальной, не его работой.

Получалось, что он признает нереальной значительную часть единственной реальности, в которой он сейчас существует. Он подвергался тому же риску, что и душевнобольные. Он мог утратить свободную волю. Он понимал, что нереальность ведет к ужасам и фантазиям. И все же в его жизни не было реальности, она была пустая. Сон, создававший, когда необходимости в создании не было, оказался плоским и мелким.

Он пойдет домой, не станет принимать лекарства, уснет — и будь что будет.

Он спустился на фуникулере в Нижний город, но вместо того чтобы сесть в троллейбус, пошел пешком к своему району. Он всегда любил ходить пешком.

У Парка радости сохранился кусок старого шоссе, этого монстра, рожденного, вероятно, в последних бездумных конвульсиях махины автодорожного строительства семидесятых годов. Должно быть, шоссе вело на мост, но теперь оно неожиданно обрывалось в воздухе в тридцати футах над Фронте-авеню. Шоссе было такое безобразное, что ремонтировать его не имело смысла. Так оно и стояло. Несколько кустов пробилось сквозь дорожное покрытие, а рядом поднялись здания, как ласточкины гнезда на утесе.

Это был самый отсталый район города с маленькими магазинами, базарчиками, закусочными и тому подобное. Все это пыталось героически сопротивляться всеохватному производству-распределению огромных предприятий МПЦ, через которые шло теперь девяносто процентов мировой торговли.

Один из таких магазинчиков находился как раз под шоссе. Вывеска над окнами гласила: «Антиквар», а выцветшая надпись на стекле возвещала: «Уникумы». В витрине стоял кривобокий глиняный кувшин ручной работы, кресло-качалка с траченным молью пледом и еще всякая всячина: подкова, часы с ручным заводом, какой-то загадочный предмет из маслодельни, фотография президента Эйзенхауэра в рамке, треснувший стеклянный шар с тремя эквадорскими монетами внутри, пластиковое сидение для унитаза, разрисованное маленькими крабами и водорослями, старый телевизор. Орр подумал, что именно в таком месте могла работать мать Хитзер. Повинуясь внезапному импульсу, он вошел.

Внутри было прохладно и темно. Одну из стен образовала подпорка шоссе — высокая бетонная плоскость, будто стена в подводной пещере.

Из-за теней, громоздкой мебели, подлинных и фальшивых древностей, равно никому не нужных, выплыла громадная фигура. Владельцем магазина был чужак.

Он поднял левый локоть и сказал:

— Добрый день. Хотите купить что-нибудь?

— Спасибо, я только посмотрю.

— Пожалуйста, продолжайте эту деятельность, — сказал хозяин своим ровным механическим голосом.

Он отступил в тень и замер.

Орр осмотрел старый веер, домашний проектор пятидесятых годов, груду журналов, оцененных очень дорого, взвесил в руке стальной молоток и восхитился: хороший инструмент, по-настоящему хороший.

— Сколько? — спросил он у хозяина.

Он гадал, откуда к чужаку попали все эти обломки старой Америки.

— Любая цена приемлема, — ответил чужак.

Гениальный подход!

— Я хочу вас спросить, что на вашем языке означает слово я х к л у?

Хозяин снова медленно выплыл вперед, осторожно передвигаясь среди хрупких предметов.

— Некоммуникабельно. Язык, используемый для коммуникаций с индивидуумами и не содержит соответствующих отношений, Джорджор.

Правая рука, большая, зеленоватая, похожая на плавник конечность, медленно вытянулась вперед.

— Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

Орр пожал ему руку. Чужак стоял неподвижно, очевидно разглядывая его, хотя никаких глаз не было видно на его голове — если только это была голова. Есть ли вообще голова у этих существ? Орр этого не знал, но чувствовал себя очень легко с Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

— Не приходилось ли вам встречаться с некой Лилач? — снова повинуясь импульсу, спросил Орр.

— Лилач? Нет. Вы ищете Лилач?

— Я ее потерял.

— Пересечения скрыты в тумане, — заметил чужак.

— В том-то и дело! — подхватил Орр.

Он взял со стола белый бюст Франца Шуберта примерно в два дюйма высотой.

Лицо Шуберта было спокойное и невыразительное — маленький очкастый Будда.

— Сколько за это?

— Пять новых центов, — ответил Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

Орр достал монету.

— Есть ли возможность контролировать личность я х к л у, сделать такой, какой она должна быть?

Чужак взял монету и величественно шагнул к хромированной кассе, которую Орр принял за антикварный предмет, предназначенный для продажи. Касса звякнула.

— Одна ласточка не делает лета, — сказал чужак. — Многие руки делают легкую работу.

Он замолчал, очевидно, неудовлетворенный своей попыткой преодолеть коммуникационную пропасть, постоял с полминуты, потом подошел к витрине и точным рассчитанным движением достал одну из древних пластинок.

Это была запись «Битлз» — «С помощью друзей».

Чужак протянул пластинку Орру.

— Подарок, — сказал он. — Принят ли подарок?

— Да, — ответил Орр.

Он взял пластинку.

— Вы очень добры. Я признателен.

— Приятно, — сказал чужак.

Хотя его механический голос был абсолютно лишен выражения и внешность не менялась, Орр был уверен, что Тьюа’к Эпнпе Эннбе действительно приятно. Он и сам был тронут.

— Смогу проиграть на старом проигрывателе моего домоуправляющего, — сказал Орр. — Большое спасибо.

Они снова обменялись рукопожатиями, и Орр вышел.

— В конце концов, — думал он, направляясь к Корбетт-авеню, — неудивительно, что чужаки на моей стороне, ведь я их создал. Их, несомненно же, не существовало, пока я не придумал их во сне. И вот они есть. Конечно, — продолжал он цепь своих неторопливых рассуждений, — в таком случае весь мир должен быть на моей стороне, потому что многое из того, что в нем есть, я увидел во сне. Да он и без этого должен быть на моей стороне — ведь я его часть. Я не отделен от него, я хожу по земле, дышу воздухом. Я связан со всем миром. А Хабер другой и с каждым днем становится все более другим. Он против меня, моя связь с ним негативная. И тот аспект мира, за который он отвечает, который он внушил мне, не привлекает, а отталкивает меня. Он по-своему пытается помочь людям, но аналогия с лекарством от змеиного яда неверна. Он говорил о человеке, встретившем другого, страдающего человека. Тут большая разница. Возможно, то, что я сделал четыре года назад, в апреле было справедливо.

Здесь он оборвал себя, как будто отдернул руку, которая нечаянно прикоснулась к горячему.

Помогать другому человеку нужно, но нельзя играть в бога, в Спасителя человечества. Быть богом — значит знать, что ты делаешь. Просто намереваться сделать добро недостаточно. Нужно понимать других, чувствовать их. Хабер не чувствует. Для него ничто не имеет значения. Он видит мир только через свои действия. Так дальше продолжаться не может. Он безумен. Если он получит способность видеть эффективные сны, он всех погубит. Что же мне делать?

Он дошел до старого дома на Корбетт-авеню. Внизу он задержался, чтобы одолжить у Мэнни Аренса, домоправителя, старый проигрыватель. Пришлось выпить чай. Мэнни всегда угощал Орра чаем, потому что Орр не курил и не выносил дыма. Они немного поговорили. Мэнни ненавидел спортивные шоу. Он оставался дома и смотрел образовательные программы МПЦ для Детских Центров.

— Эта кукла — крокодил Дуби — хорошая штука, — сказал он.

В беседе случались долгие перерывы, соответствующие пробелам в мозгу Мэнни, изношенном многолетним приемом наркотиков. Но в его комнате царили мир и уединение, а слабый чай успокоительно действовал на Орра. Наконец он отнес проигрыватель наверх и вставил вилку в розетку. Поставив пластинку, он помедлил, прежде чем опустить адаптер с иглой. Чего он ждет?

Он не знал. Помощи, вероятно. Любая помощь приемлема, как сказал бы Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

Он осторожно опустил иглу и лег рядом с проигрывателем на пыльный пол.

Чего ты хочешь?

Я хочу любить кого-нибудь.

Проигрыватель автоматический: проиграв пластинку, он возвратился к ее началу.

Я получу свою любовь с помощью друзей.

Во время одиннадцатого повторения Орр заснул.

Проснувшись в голой, сумрачной комнате с высокими потолками Хитзер почувствовала смущение.

Она уснула прямо на полу, вытянув ноги и прислонившись ногой к пианино. От марихуаны она становилась сопливой и к тому же глупела. Но нельзя было обижать Мэнни, отказавшись от его марихуаны. Джордж лежал на полу рядом с проигрывателем, который медленно доигрывал «С помощью друзей».

Хитзер выключила его. Джордж не пошевелился, губы его раскрылись, глаза оставались закрытыми. Забавно. Они оба уснули, слушая музыку. Она пошла на кухню готовить обед.

Свиная печень, это очень питательно. Что еще можно получить на мясные карточки?

Она получила ее вчера. Что ж, нарезать потоньше, поджарить с соленым салом и луком.

Она достаточно голодна, чтобы есть свиную печень, а Джордж не привередлив.

Он ест все, что она приготовит. У него хороший характер.

Расставляя посуду, чистя картошку и нарезая капусту, она время от времени останавливалась. Она себя странно как-то чувствовала, конечно, это от марихуаны. Уснуть прямо на полу!

Вошел Джордж, небритый, грязный. Он посмотрел на нее. Она сказала:

— Ну, с добрым утром!

Он продолжал смотреть на нее и улыбался широкой радостной улыбкой. Никогда в жизни она не получала такого комплимента. Ее смущала эта радость, которую она сама вызвала.

— Дорогая жена, — сказал он.

Он взял ее за руки, рассмотрел руки, ладони и тыльную их сторону, и прижал их к своему лицу.

— Ты должна быть коричневой, — сказал он.

Она, к своему отчаянию, увидела слезы на его глазах. Всего на мгновение она поняла, что происходит, она не помнила, что была коричневой. В это мгновение она вспомнила ночную тишину на даче, журчание ручья и многое другое — все разом. Но Джордж требовал внимания. Она держала его, как он ее.

— Ты устал, — сказала она, — расстроился и уснул прямо на полу. Это все проклятый Хабер. Не ходи больше к нему, и все! Просто не ходи. Пусть нас вызывают в суд. Ты не должен больше ходить к нему, он тебя губит.

— Никто не может меня погубить, — сказал он.

Он рассмеялся. Его глубокий смех напоминал рыдание.

— Не может, пока мне помогают друзья. Я пойду к нему, но ненадолго. Меня это больше не беспокоит. И ты не тревожься.

Они обнимали друг друга, сливаясь в совершенном единстве, а печень и лук шипели на сковороде.

— Я тоже уснула, — сказал она ему, — я думаю, разбирая каракули старого Ратти. Ты купил хорошую пластинку. Я очень любила «Битлз», когда была ребенком. Жаль, что государственные станции их больше не передают:

— Это подарок, — сказал Джордж.

Печень подпрыгнула, и Хитзер поневоле оторвалась от него, чтобы заняться едой. За обедом Джордж не отрывал от нее глаз. Она тоже смотрела на него. Уже семь месяцев, как они поженились. Они не разговаривали о серьезных вещах, вымыли посуду и легли.

Они любили друг друга. Любовь, как хлеб, нужно делать все время, заново. Потом они лежали в объятиях друг друга, засыпая. Во сне Хитзер слышала журчание ручья и пение неродившихся детей. Джордж видел во сне глубины открытого моря.

Хитзер была секретарем в старой бесполезной конторе «Формен и Ратти». На следующий день была пятница. Уйдя с работы в четыре тридцать, она не поехала на троллейбусе домой, а поднялась на фуникулере в парк Вашингтона. Она сказала Джорджу, что встретит его в ХУРАДе. Его сеанс должен был начаться в пять. Они вместе поедут в Нижний город и, может быть, пообедают в каком-нибудь ресторане.

— Все будет в порядке, — сказал он, поняв ее беспокойство.

Она ответила:

— Я знаю. Мне хочется пообедать с тобой вместе. Я сэкономила несколько монет. Мы еще не были в «Наса Боливиана».

Она стремительно подошла к башне ХУРАДа и остановилась на широких мраморных ступенях. Он приехал на следующей машине. Она видела, как он вышел вместе с остальными. Невысокий, аккуратный человек, вполне уверенный в себе, с дружелюбным выражением лица, как большинство людей, работавших за письменным столом. Когда он увидел ее, его светлые глаза стали еще светлее. Он улыбнулся все той же улыбкой неудержимой радости. Она поняла, что отчаянно любит Джорджа. Если Хабер снова причинит ему боль, она разорвет его на куски. Ярость была чужда ей, но не тогда, когда дело касалось Джорджа.

И вообще сегодня что-то было иначе. Она чувствовала себя тверже, храбрее. Дважды за работой она вслух сказала «сволочь» и заставила покраснеть старого мистера Ратти. Она никогда раньше так не говорила и не собиралась делать в будущем, но тут как будто сказалась какая-то старая привычка.

— Хелло, Джордж, — сказала она.

— Хелло, — ответил он.

Он взял ее за руки.

— Ты прекрасна.

Как можно считать его больным? Пусть у него бывают странные сны, но разве лучше питать злобу и ненависть к людям, чем грешит добрая четверть ее знакомых.

— Уже пять, — сказала она. — Я подожду здесь. Если пойдет дождь, я зайду в вестибюль. Тут как в могиле Наполеона, мрамор и все такое… Но красиво. Слышишь, как ревут львы в зоопарке?

— Пошли со мной, — сказал он. — Уже идет дождь.

И действительно пошел нескончаемый теплый весенний дождик — растопленный лед Антарктиды, падающий на головы детей тех, кто ответствен за его таяние.

— У него хорошая комната ожидания. Ты там будешь, вероятно, в компании разных шишек и трех-четырех глав государств. Все ходят на цыпочках перед директором ХУРАДа. А я каждый раз должен проходить мимо них. Любимый псих доктора Хабера, его пациент-талисман.

Он провел ее через большой вестибюль под куполом Пантеона на движущиеся дорожки, на невероятный, бесконечный спиральный лифт ХУРАДа.

— ХУРАД действительно правит миром, — сказал он. — Не понимаю, зачем Хаберу нужны другие формы власти. Он уже имеет достаточно. Почему он не остановится? Он как Александр Великий, которому нужны все новые страны для завоевания. Я этого никогда не понимал. Как сегодня работалось?

Он был напряжен, потому и говорил так много, но не казался угнетенным или расстроенным, как в прошлые недели. Что-то восстановило его естественное спокойствие. Она никогда не верила, что он утратил его надолго, но все же он был несчастен.

А теперь нет. Изменение было таким внезапным и полным, что она задумалась о его причинах. Ей приходило в голову только одно: они вместе сидят на полу, слушают «Битлз» и засыпают. С тех пор он снова стал самим собой.

В большой и роскошной приемной Хабера никого не было. Он назвал себя перед столообразной машиной у входа — автосекретарем, как объяснил он Хитзер. Она, чуть-чуть нервничая, заметила, что скоро дело дойдет до полной автоматики. Тут раскрылась дверь, и на пороге появился Хабер.

Она не встречалась с ним давно и уже успела забыть, как он выглядит, какой он большой, какая у него внушительная борода, как впечатляюще он выглядит.

— Входите, Джордж! — загремел он.

Она вся сжалась и застыла в благоговении и страхе.

Он заметил ее.

— Миссис Орр, рад вас видеть! Рад, что вы пришли. Входите.

— О, нет! Я только…

— Да, да! Вы понимаете, это, возможно, последний сеанс Джорджа. Он вам не говорил? Сегодня мы заканчиваем. Вы обязательно должны присутствовать. Входите. Я всех отпустил пораньше. Я хотел вечером остаться один. Видели столпотворение в лифте? Садитесь сюда.

Он продолжал говорить и отвечать ему не было необходимости. Ее очаровало поведение Хабера, та своеобразная экзальтация, которую он излучал.

Невероятно, чтобы такой человек, великий ученый, с мировым именем столько времени посвятил лечению Джорджа, который был никем. Но, надо признать, случай Джорджа очень интересен с научной точки зрения.

— Сегодня последний заход, — между тем говорил Хабер.

Он регулировал что-то, похожее на компьютер у изголовья кушетки.

— Последний контролируемый сон и, я уверен, проблема будет решена. Ваша игра, Джордж!

И снова, как когда-то, ее покоробило, что Хабер называет пациента просто по имени. Точно ее муж — дрессированная собака.

— Не обращай внимания, — утешал ее Джордж. — Он мог бы не называть меня вообще никак, но ему нужно время от времени напоминать себе, что в комнате кроме него самого есть еще кто-то.

— Я готов, — сказал Джордж. Он сел на кушетку, улыбнулся жене и запрокинул голову.

Хабер тотчас начал прилаживать между его густыми волосами какие-то штуки.

Хитзер вспомнила, как сама подвергалась тому же во время снятия отпечатков мозга — обычная процедура, которой подвергаются все граждане. Но все же смотреть на то, как это делают с ее мужем, было неприятно. Электроды — это словно маленькие пиявки, которые будут высасывать мысли Джорджа и переносить их на бумагу.

На лице Джорджа застыло выражение сосредоточенности. О чем он думал?

Неожиданно Хабер положил руку на горло Джорджа, как будто хотел задушить его. Другой рукой он включил запись. Послышался его собственный голос, произносящий гипнотическое заклинание:

— Вы входите в состояние гипноза…

Через несколько секунд Хабер остановил запись и проверил: Джордж был под гипнозом.

— Хорошо, — сказал Хабер.

Как поднявшийся на задние лапы гризли, он стоял между ней и пассивной фигурой, распростертой на кушетке.

— Слушайте внимательно, Джордж, и запоминайте. Вы глубоко загипнотизированы и точно выполните все мои указания. Сейчас вы уснете и увидите сон. Это будет эффективный сон. Во сне вы увидите себя совершенно нормальным, таким же, как все остальные. Вам будет сниться, что когда-то вы обладали способностью к эффективным снам, но теперь это неправда. Отныне ваши сны станут самыми обычными, значительными только для вас, не имеющими никакой власти над реальностью. Все это вам приснится. Эффективность вашего сна проявится в том, что больше у вас не будет эффективных снов. Сон будет приятный. И вы проснетесь здоровым и отдохнувшим. После этого у вас никогда больше не будет эффективных снов. Теперь ложитесь поудобнее. Вы засыпаете. Антверп!

Когда он произнес последнее слово, губы Джорджа дрогнули, и он сказал что-то слабым далеким голосом говорящего во сне.

Хитзер не слышала, что он сказал, но сразу вспомнила прошлую ночь. Она уже засыпала, прижавшись к нему, когда он сказал что-то вслух. Кажется, «Эрперекхне». Что? — спросила она, но он ничего не ответил, уснул, вот как сейчас.

Сердце ее сжалось, когда она посмотрела на него, такого уязвимого, спящего с раскинутыми в стороны руками.

Хабер встал, нажал белую кнопку на машине, в изголовье кушетки: туда отходили некоторые провода электродов, а другие — к ЗЭГ, который она узнала. Эта штука в стене, должно быть, и есть усилитель.

Хабер подошел к ней, сидящей в глубоком кожаном кресле. Она уже забыла, как выглядит настоящая кожа. Так же, как виникожа, но более приятна на ощупь. Она испугалась. Она не понимала, что происходит. Она искоса посмотрела на стоящего перед ней большого человека, на медведя-шамана, на бога.

— Это кульминация, миссис Орр, — говорил он приглушенным голосом. — Кульминация серии внушительных снов. Мы готовились к этому сеансу, к этому сну несколько недель. Я рад, что вы пришли. Ваше присутствие помогает ему чувствовать себя в безопасности. Он знает, что в вашем присутствии я не стану проделывать ничего сомнительного. Верно? Я абсолютно уверен в успехе. Привычка к снотворному совершенно пройдет, как только прекратится страх перед снами. Сейчас он будет видеть сны, мне нужно следить за ЗЭГ.

Быстрый и массивный, он пересек комнату. Она сидела неподвижно, глядя на спокойное лицо Джорджа, с которого сошло напряжение, вообще всякое выражение. Он выглядел, как мертвец.

Доктор Хабер занялся своей машиной, что-то регулировал, переключал, наблюдал. На Джорджа он не смотрел.

— Вот, — негромко сказал он.

Она подумала, что он сказал это не ей. Он сам был своей собственной аудиторией.

— Вот оно! Теперь короткий перерыв, вторая стадия сна — перед сновидениями.

Он что-то делал с оборудованием на стене.

— Это будет маленькой проверкой.

Он снова подошел к Хитзер. Она предпочла бы, чтобы он вовсе не обращал на нее внимания. Только пусть не делает вид, что разговаривает с ней.

Казалось, он не знает, что такое молчание.

— Ваш супруг обладал редкой способностью. Он оказал бесценную услугу нашим исследованиям, миссис Орр. Уникальный пациент. То, что мы узнали благодаря ему о сновидениях, об их значении для здоровья, отразится на всем образе жизни в городе. Вы знаете, что значит ХУРАД: польза человечеству, исследования и развитие. То, что мы благодаря ему узнали, необыкновенно полезно для человека. Поразительно, что все это выявилось в, казалось бы, самом банальном случае наркомании. Еще поразительнее, что у работников Медицинской школы хватило ума заметить что-то необычное и послать его ко мне. Редко встретишь такую проницательность у врачей.

Он все время следил за часами и наконец сказал:

— Вернемся к беби.

Он снова быстрыми шагами пересек комнату, пощелкал чем-то в усилителе и сказал:

— Джордж, вы спите, но слышите меня и понимаете. Кивните слегка, если вы меня слышите.

Спокойное лицо не изменилось, но голова слегка кивнула, как у куклы на ниточке.

— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. У вас снова будет ясный сон. Вам приснится, что в моем кабинете здесь на стене висит большая фотография Маунт-Худа, покрытого снегом. Вам снится, что вы видите фотографию на стене как раз над столом. Теперь вы уснете и увидите сон. Антверп.

Он снова занялся своими аппаратами.

— Вот, — прошептал он. — Вот так. Хорошо. Верно.

Машина затихла. Джордж лежал неподвижно, даже Хабер перестал двигаться и говорить.

Ни звука в большой, мягко освещенной комнате, с ее стеклянной стеной, глядящей в дождь. Хабер стоял у ЗЭГ, глядя на стену за столом.

Ничего не произошло.

Хитзер пальцем левой руки начертила кружок на подлокотнике кресла, на коже, которая когда-то была шкурой живого существа, отделявшей корову от Вселенной. Ей вспомнился мотив старой пластинки, которую она слушала вчера.

Что ты видишь, когда выключаешь свет?

Не могу тебе сказать, но знаю, это мое.

Она и представить себе не могла, что Хабер способен так долго сохранять молчание. Только раз его пальцы притронулись к шкале, и он снова застыл, глядя на пустую стену.

Джордж вздрогнул, сонно поднял голову, снова опустил ее и проснулся. Он помигал и сел. Глаза его тут же устремились к Хитзер, как бы проверяя, на месте ли она.

Хабер проснулся и резким движением нажал нижнюю кнопку усилителя.

— Что за дьявол! — сказал он.

Он посмотрел на экран ЗЭГ.

— Усилитель питает вашу ж-стадию. Почему вы проснулись?

— Не знаю.

Джордж зевнул.

— Просто проснулся. Разве вы не велели мне скорее проснуться?

— В общем, да, по сигналу, но как вы преодолели влияние усилителя? Нужно было усилить мощность. Я это делал слишком робко.

Теперь он, несомненно, разговаривал с усилителем. Когда разговор закончился, он резко повернулся к Джорджу и сказал:

— Хорошо. Что вам снилось?

— Фотография Маунт-Худа на стене, как раз за креслом моей жены.

— А предыдущий сон? Помните его?

— Кажется, да. Подождите. Мне снилось, что я вижу сон… Очень смутно помню. Я был в магазине у Мейера и Франка, покупал новый костюм, синий, потому что у меня была новая работа. Что-то в этом роде. Не помню. У них там такая табличка. Там указано, сколько вы должны весить, если у вас такой-то рост, ну и прочее. И я как раз оказался посредине шкалы веса и роста для среднего человека.

— Нормальный, иными словами, — сказал Хабер.

Он рассмеялся. У него был громкий смех. После напряжения и тишины Хитзер испуганно вздрогнула.

— Отлично, Джордж! Просто отлично!

Он хлопнул Джорджа по плечу и начал снимать с его головы электроды.

— Мы это сделали. Вы чисты. Знаете ли вы это?

— Да, — спокойно ответил Джордж.

— Большой груз спал с ваших плеч. — Верно?

— И с ваших?

— И с моих. Правильно.

Снова громкий и бурный смех, пожалуй, слишком продолжительный.

«Всегда ли Хабер такой или только в крайне возбужденном состоянии?» — спросила себя Хитзер.

— Доктор Хабер, — сказал ее муж, — вы когда-нибудь говорили чужакам о снах?

— С альдебаранцами? Нет, Форд из Вашингтона испытывал на них некоторые тесты наряду с обычными психологическими пробами, но получил бессмысленные результаты. Мы еще просто не решили коммуникационные проблемы. Они разумны, но Кучевский, наш лучший космобиолог, считает, что они вовсе не рациональны, и то, что нам кажется развитым человеческим поведением, на самом деле инстинктивная адаптационная мимикрия. Трудно сказать. На них не наденешь ЗЭГ. Мы даже не знаем, спят ли они вообще, не говоря уж о сновидениях.

— Вам знаком термин «яхклу»?

Хабер чуть помолчал.

— Слышал. Он непереводим. Вы решили, что он означает «сон»?

Джордж покачал головой.

— Я не знаю, что он означает. Я не собираюсь вмешиваться в вашу область, доктор Хабер, но мне кажется, прежде чем применять новую технику, вам следует поговорить с чужаками.

— С кем именно?

В его голосе звучала нескрываемая ирония.

— С любым. Это не имеет значения.

Хабер рассмеялся.

— Поговорить о чем, Джордж?

Хитзер видела, как вспыхнули светлые глаза ее мужа, когда он посмотрел на большого человека.

— Обо мне, о снах, о яхклу. Неважно, о чем. Вы должны слушать. Они знают, чем вы занимаетесь. У них гораздо больше опыта в этом.

— В чем?

— В сновидениях и в том, разновидностью чего являются сновидения. Они уже давно занимаются этим, всегда занимались, я думаю. Они из времени сновидений. Я этого не понимаю и не могу выразить в словах. Все видят сны. Игра форм, сон материи. У скал бывают сновидения, от которых меняется Земля. Но когда мозг становится сознательным, когда скорость эволюции увеличивается, тогда нужно быть осторожным, нужно учиться, изучать пределы и ограничения. Сознательный мозг должен быть частью всего, неразделимый и осторожный, как скала — бессознательная часть целого. Понимаете? Это что-нибудь значит для вас?

— Для меня это не ново, если вы имеете в виду донаучный синтез — Мировой дух и прочее. Мистицизм — первое приближение к пониманию природы сна. Но для тех, кто использует свой разум, он неприменим.

— Я не знаю, правда ли это, — возразил Джордж очень спокойно, — но просто из научного любопытства попробуйте вот что: прежде чем испытать усилитель на себе и прежде чем включить его, когда вы начнете свое аутовнушение, скажите — эрперекхне. Вслух или про себя. Один раз. Ясно? Попробуйте.

— Зачем?

— Потому что это действует.

— Как «действует»?

— Вам помогут ваши друзья, — сказал Джордж.

Он встал. Хитзер смотрела на него со стороны: он показался ей ненормальным. Она знала, чем кончатся сеансы Хабера!

— Я х к л у не может использовать один человек, это слишком много для него, это выходит из-под контроля, — продолжал Джордж. — Впрочем, контролировать — не то слово. Они знают, где его место, как направить его на правильный, путь. Я этого не понимаю. Может, вы поймете. Попросите их о помощи. Произнесите «эрперекхне» до того, как нажмете кнопку «включено».

— Может, что-то в этом и есть, — сказал Хабер. — Стоит заняться. Я займусь этим, Джордж. Я свяжусь с альдебаранцами из Культурного центра и узнаю, есть ли у них информация на этот счет. Все это для вас тарабарщина, а, миссис Орр? Вашему супругу следовало бы стать ученым, а он тратит время на чертежи. Он только зря растрачивает себя.

«Почему он так сказал? Ведь Джордж дизайнер по паркам и игровым площадкам. У него есть талант и склонность к этому», — злилась в душе Хитзер.

— У Джорджа есть научная интуиция, — гремел между тем Хабер. — Никогда не думал привлекать альдебаранцев, но в этом что-то есть. Но, может быть, вы рады, что он не исследователь. Ужасно, когда супруг за обеденным столом анализирует твои подсознательные желания!

Хитзер чуть не расплакалась.

— Я его ненавижу, — яростно сказал она уже на спирали лифта. — Он ужасный человек, насквозь фальшивый.

Джордж молча взял ее за руку.

— Все кончено? На самом деле? Тебе больше не нужны лекарства? И конец этим ужасным снам?

— Я думаю, да. Он заполнит документы и через шесть недель я получу свидетельство о выздоровлении, если буду правильно вести себя.

Он устало улыбнулся.

— Тебе трудно пришлось, милая? А мне — нет. Не в этот раз. Впрочем, я проголодался. Где мы пообедаем? В «Наса Боливиана»?

— В Чайнтауне, — сказала она, но тут же спохватилась.

Старый китайский район вместе с другими частями Нижнего города был снесен девять лет назад. Как она об этом забыла?

— Я хотела сказать «Руби Лy», — добавила она, смешавшись.

Джордж теснее прижал ее руку.

— Прекрасно.

Добраться туда не составляло труда. Линия фуникулера оканчивалась как раз у старого центра Ллойда, который некогда до Катастрофы, был величайшим торговым центром в мире.

Сейчас многоэтажные гаражи ушли вслед за динозаврами, а большинство огромных магазинов опустело. Каток не заливался двадцать лет. Сквозь дорожное покрытие проросли деревья. Голоса в длинных полуосвещенных и полузаброшенных аркадах звучали глухо.

«Руби Лy» находился на верхнем этаже.

Ветви конского каштана почти скрывали стеклянный фасад. Над головой небо было глубокого зеленого цвета — таким его можно увидеть в те редкие весенние вечера, когда оно очищается от туч после дождя. Хитзер посмотрела на небо, далекое, недосягаемое, спокойное. Сердце у нее замерло, она почувствовала, как тревога спадает с нее, будто шелуха. Но это продолжалось недолго, что-то держало ее. Она замедлила шаг, оглядывая пустые темные переходы. Странное место.

— Здесь страшно, — сказала она.

Джордж пожал плечами. Лицо его было напряжено и угрюмо.

Поднялся ветер, слишком теплый для апреля, влажный, горячий ветер, раскачавший большие, с зелеными пальцами ветви каштана, поднявшие мусор в длинном пустынном переходе. Красная неоновая вывеска за ветвями, казалось, потускнела и дрогнула на ветру, изменила форму. Больше на ней не значилось «Руби Лу», на ней ничего не значилось. Ничего не имело значения. Ветер гулял в пустых промежутках между строениями. Хитзер отвернулась от Джорджа и подошла к ближайшей стене: она плакала. Ей инстинктивно хотелось спрятаться, забраться в угол и стать незаметной.

— Все в порядке, дорогая. Держись, все будет хорошо.

«Я схожу с ума, — подумала она, — не Джордж, а я схожу с ума».

— Все будет хорошо, — прошептал он еще раз.

Но она по голосу слышала, что он в это не верит. И в руках его это чувствовалось — не верит.

— Что с нами? — отчаянно воскликнула она.

— Не знаю, — ответил он как-то индифферентно.

Он прижал ее к себе, пытаясь успокоить. Но вот он поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то. Она почувствовала, как сильно забилось сердце у него в груди.

— Хитзер, послушай, я должен вернуться.

— Куда? Что происходит?

Голос ее звучал тонко и высоко.

— К Хаберу. Я должен идти немедленно. Жди меня в ресторане, Хитзер, не ходи за мной.

Она пошла за ним. Не оглядываясь, он быстро спустился по лестнице, прошел под арками, мимо сухих фонтанов к остановке, фуникулеров.

Она, задыхаясь, подбежала, когда кабина тронулась. Хитзер вскочила в нее на ходу.

— Что с тобой, Джордж?

— Прости. Я должен быть там. Не мешай мне!

— В чем не мешать?

Они сидели на противоположных скамьях кабины, тяжело дыша и глядя друг на друга почти враждебно.

— Что за глупости? Зачем тебе возвращаться?

— Хабер… — Голос Джорджа на мгновение дрогнул. — Он видит сон.

Неописуемый ужас охватил Хитзер. Но она постаралась справиться с собой.

— Видит сон? Ну и что?

Она оторвала взгляд от мужа и глянула вниз. Фуникулер пересекал реку высокого над водой, но теперь никакой воды не было, река высохла. Дно ее растрескалось, покрылось илом, грязью и множеством костей умирающей рыбы. Большие корабли лежали на дне реки с накренившимися палубами.

Строения Нижнего города Портленда, столицы мира, высокие, новые, замечательные кубы из камня и стекла, чередовавшиеся с зелеными зонами, эти правительственные крепости Исследование и Развитие, Связь, Промышленность, Экономическое Планирование, Контроль за Окружающей Средой — все они расплывались, таяли, как медузы на солнце, углы их оплывали, вязкие и тягучие.

Фуникулер шел быстро и не останавливался на станциях. «Что-то случилось с кабелем», — подумала Хитзер отвлеченно. Они неслись над исчезающим городом достаточно низко, чтобы слышать грохот и крики.

Когда фуникулер поднялся выше, за спиной Джорджа поднялся Маунт-Худ. Должно быть, он увидел в глазах жены отблеск зарева, потому что сразу повернулся к огненному конусу.

Вагон несся вперед между расплывающимся городом и бесформенным, распадающимся на куски небом.

Свет извержения был ужасен и величествен. Его огромная материальная геологическая энергия казалась успокоительной по сравнению с тем пустым пространством, которое лежало перед вагоном.

Предчувствие беды, охватившее Хитзер, как только они пришли в «Руби Лу», сбывалось.

Это уже было здесь — пространство, или период времени, или разновидность пустоты. Присутствие отсутствия, нечто непостижимое и неопределенное, куда все падало и откуда ничего не выходило. Ужасное нечто и в то же время — ничто.

Когда кабина остановилась, Джордж устремился в это нечто. Он оглянулся на Хитзер и крикнул:

— Подожди меня, Хитзер, не ходи за мной!

Она послушалась его и остановилась. Но э т о пришло к ней. Оно быстро приближалось.

Она обнаружила, что вокруг нее все исчезло, что она затерялась в темной пустоте, что она без головы, в отчаянии зовет мужа, кричит — и падает в сухую пропасть.

Руководствуясь только силой воли, которая была действительно необыкновенна, когда была направлена в нужную сторону, Джордж ощутил под ногами твердый мрамор ступеней ХУРАДа. Он пошел вверх, а глаза сообщили ему, что он идет в тумане — по грязи, по разлагающимся трупам, по бесконечным траншеям. Было очень холодно, но пахло горячим металлом и сожженной плотью. Он пересек вестибюль. Золотые буквы афоризма прыгнули на него: ЧЕЛОВЕЧЕ… Е…Е…

Эти буквы пытались схватить его за плечи, за ноги.

Он шагнул в движущийся лифт, хотя тот был невидим, и стал подниматься в ничто, по-прежнему руководимый лишь силой воли. Он даже не закрыл глаза.

На верхнем этаже пол покрылся льдом примерно в палец толщиной и стал совершенно прозрачен. Сквозь него были видны звезды Южного полушария. Орр шагнул на него, и звезды зазвенели громко и фальшиво, как треснувшие колокольчики. Запах стал еще отвратительнее, его чуть не вырвало, но он шел вперед. Кабинет Хабера он нашел ощупью. Раздался волчий вой, на город двинулась лава.

Он подошел к последней двери и распахнул ее. По ту сторону — пустота.

— Помогите мне, — произнес он вслух, потому что нечто втягивало его и поглощало. У него уже не было сил сопротивляться. В голове у него глухо загудело. Он подумал о Тьюа’ке Эпнпе Эннбе, о бюсте Шуберта. Ему послышался яростный голос Хабера:

— Какого дьявола, Джордж!

И все это было ему нужно. Он пошел вперед. Идя вперед, он знал, что потеряет все.

Он вошел в центр кошмара.

Холодная вращающаяся тьма, сделанная из стекла, тащила его назад. Он знал, где стоит усилитель. Он протянул руку, коснулся стены, нащупал нижнюю кнопку и нажал.

Страх победил его. Он весь сжался, закрыл глаза и обхватил голову руками. Когда же он поднял голову и огляделся, мир существовал снова. В плачевном состоянии, но существовал.

Они находились не в башне ХУРАДа, а в каком-то грязноватом кабинете, которого он никогда не видел. Хабер лежал на кушетке, пассивный, с торчащей бородкой. Борода была рыжеватая, кожа белая, а не серая, глаза полуоткрытые, ничего не видящие.

Орр сорвал электроды, провода, которые соединяли голову Хабера с усилителем, и посмотрел на машину. Надо было ее уничтожить, но он не знал, как это сделать, да и сил не было. Разрушение — не его дело. К тому же сама машина безгрешна, виноваты те, кто использует ее.

— Доктор Хабер, — позвал Орр, тронув доктора за тяжелое плечо. — Вставайте.

Немного погодя большое тело шевельнулось и приняло сидячее положение. Оно было безвольное и слабое. Большая голова свисала на бок, нижняя челюсть отвалилась, глаза смотрели прямо в пустоту, в ничто, бывшее когда-то центром Вильяма Хабера. Они были большие, не то чтобы непрозрачные, но пустые.

Орр испугался и попятился.

«Я с ним не справлюсь, — подумал он, — нужно позвать на помощь». Он вышел из кабинета, миновал незнакомую приемную, сбежал по лестнице. Он никогда не был в этом здании и не представлял себе, где находится. Выйдя на улицу, он понял, что это одна из улиц Портленда. Но он никогда не был на этой улице.

Пустота Хабер-существа, эффективный кошмар, излучавшийся его спящим мозгом, разорвал связи. Постоянство, всегда сохранявшееся во всех мирах, нарушилось. Ворвался хаос. Он почти ничего не знал об этой реальности, а то немногое, что он знал, приходило из других воспоминаний, из других снов.

Другие люди, не сознававшие перемен, быть может, более подготовлены к изменению, но они, не имея никаких объяснений, испуганы.

Они обнаружат, что мир грубо, бессмысленно, неожиданно изменился и объяснить это невозможно ничем.

Сон доктора Хабера повлечет за собой много горя, смертей и утрат.

Он знал, что потерял ее, знал с того момента, как перешагнул с ее помощью пустоту, окружавшую видевшего сон. Она пропала вместе с миром серых людей и огромных зданий, в одно из которых он вбежал, оставив ее одну среди кошмара. Теперь ее нет.

Он не пытался помочь Хаберу. Помочь ему нельзя. Он сделал все, что мог. Он шел через обезумевший город. По мансардам он определил, что находится в северной части Портленда, которую никогда хорошо не знал.

Дома невысокие, с перекрестков видны горы. Он отметил, что извержение прекратилось, вернее, оно никогда и не начиналось. Маунт-Худ фиолетовым конусом вздымался в темневшее апрельское небо.

Гора спала.

Спала и видела сны.

Орр шел бесцельно, переходя с одной стороны улицы на другую. Он устал, ему хотелось лечь на тротуар и отдохнуть, но он продолжал идти.

Теперь он приближался к деловой части города, к реке. Город, полуразрушенный, полуизмененный, путаница грандиозных планов и воспоминаний о небылом — не город, а бедлам!

Огонь и безумие перелетали от дома к дому. И все же люди, как всегда, занимались своими делами. Он видел двоих, грабивших ювелирный магазин. Мимо него прошла женщина с плачущим ребенком на руках. Она шла домой.

Где бы ни находился дом.

11

Звездный свет спросил у Несуществующего: «Господин, существуешь ли ты или не существуешь?» Но не получил ответа.

Чуанг Цзе. XXII.

В ту ночь, когда Орр старался пробраться через хаос пригородов к Корбетт-авеню, его остановил альдебаранец и уговорил идти с собой. Орр покорно пошел за ним.

«Может, это Тьюа’к Эпнпе Эннбе», — подумалось ему. Но чужак сказал, что его зовут Э’пенемен Асфах. Орру было все равно.

Чужак привел его к себе в дом у реки, рядом с велосипедной мастерской в Верховьях Вечной Надежды. В этот вечер там было яблоку негде упасть.

Во всем мире ожили многочисленные боги. Они хотели знать, что же произошло на Земле между шестью двадцатью пятью и семью часами восемью минутами. Орр и его спутник поднялись на второй этаж.

Чужак предложил Орру лечь в постель, так как тот выглядел очень уставшим.

— Сон развязывает путаницу забот, — сказал чужак.

В ответ Орр процитировал «Гамлета»:

— «Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность».

Что-то странное было в способе общения чужака. Но Орр слишком устал, чтобы думать об этом.

— А где будете спать вы? — спросил он, тяжело опускаясь на кровать.

— Нигде, — ответил чужак своим лишенным интонации голосом.

Орр наклонился, чтобы снять ботинки. Он не хотел ложиться в грязной обуви, так не благодарят за гостеприимство.

От наклона у него закружилась голова.

— Я устал, — сказал он. — Я так много сделал сегодня. Мне удалось нажать кнопку. Потребовалась вся сила воли, вся энергия, чтобы нажать треклятую кнопку «выключено».

— Вы хорошо прожили, — сказал чужак.

Он стоял в углу, очевидно, собираясь стоять там бесконечно.

«Он не стоит здесь, — подумал Орр. — Не так он должен стоять, или лежать, или сидеть, или быть. Он стоит здесь, как стоял бы во сне. Как будто кто-то видит его во сне».

Он лег и ощутил жалость и сочувствие чужака, стоявшего в углу комнаты. Чужак видел его, видел не глазами. Перед ним было недолговечное, слабое, странное существо, бесконечно уязвимое, плывущее в безднах вероятности. Оно нуждалось в помощи. Орру было все равно. Ему нужна помощь. Усталость охватила его, подняла, как морская волна, в которую он медленно погружался.

— Эрперекхне, — пробормотал он, сдаваясь на милость сну.

— Эрперекхне, — беззвучно ответил Э’пенемен Асфах.

Орр спал и видел сон. Сны его, как волны в открытом море вдали от берега, приходили и уходили, поднимались и спадали, глубокие и безвредные, ничего не ломающие, ничего не менявшие. Они танцевали танец среди других волн бытия. И во сне большие зеленые морские черепахи вынырнули, проплыли с тяжелой грацией в глубину и ушли в свой мир.

В начале июня деревья покрыты свежей листвой и цветут розы. Весь город покрылся розами. Дела шли хорошо. Экономика восстанавливалась. Люди стригли свои газоны.

Орр приехал в Федеральную Психолечебницу в Линктоне, к северу от Портленда.

Ее строения, воздвигнутые в начале девяностых годов, стояли на большом утесе, глядя на луга в пойме Вильяметт. Лечебница была переполнена в конце апреля и мая, когда эпидемия безумия последовала за необъяснимыми событиями того вечера, который теперь называли «Разрывом». Но большинство больных выздоровело, и больница вернулась к норме.

Высокий врач провел Орра вверх по лестнице, в одноместную палату в северном крыле. Дверь, ведущая в это крыло, как и двери всех палат здесь, были тяжелые, с глазком на высоте пяти футов, и все закрыты.

— Он не причиняет нам беспокойства, — заметил врач, открывая дверь в коридор. — Он никогда не впадает в ярость, но он дурно воздействует на других. Мы поселяли его в разных палатах. Не получается. Все его боятся. Конечно, они все действуют друг на друга и по вечерам впадают в панику, но не так. Они боятся его, стучат в двери и просят выпустить, хотя он просто лежит. Да вы увидите сами. Ему все равно, где он. Вот мы и пришли.

Он открыл дверь и впустил Орра в комнату.

— К вам посетитель, доктор Хабер, — сказал он.

Хабер похудел. Сине-белая пижама висела на нем складками. Волосы и борода были коротко и аккуратно подстрижены. Он сидел на кровати и смотрел в пустоту.

— Доктор Хабер, — сказал Орр.

Голос его дрогнул. Он почувствовал мучительную жалость и страх. Он знал, на что смотрит Хабер. Он смотрит на мир после апреля 1998 года. На мир, созданный кошмаром.

В поэме Т. С. Элиота птица говорит, что человечество не выносит реальности. Но птица ошибается. Человек может вынести вес всей Вселенной. Он не может вынести только нереальности.

Хабер не вынес. Он утратил связь с реальностью.

Орр хотел заговорить, но не нашел слов. Он попятился. Врач закрыл дверь.

— Не могу, — сказал Орр. — Выхода нет.

— Нет, — согласился врач.

В коридоре он негромко добавил:

— Он был выдающийся ученый.

Орр вернулся в Нижний город Портленда на лодке. Транспорт действовал еще плохо.

Город загромождали обломки станций шести различных общественных транспортных систем. На Рид-Колледж была станция подземки, но никакой подземки не было. Фуникулер от парка Вашингтона кончался у входа в туннель, который уходил под Вильяметт и на середине заканчивался тупиком. Тем временем предприимчивые люди вспомнили о прогулочных лодках и теперь использовали их для регулярных рейсов между Линктоном, Ванкувером, Портлендом и Орегон-сити. Прогулка по реке была приятной.

Орр навещал лечебницу в перерывах между работой. Его хозяин, чужак Э’пенемен Асфах, не учитывал рабочее время, а только результат работы. Когда выполняется работа, его не касается.

Орр почти каждое утро проводил, лежа в постели, проделывая работу в уме. Когда он добрался до мастерской и сел за чертежную доску, было уже три часа.

Асфах в зале ждал посетителей. Его штат состоял из трех дизайнеров и имел связь с многочисленными фабриками, производившими кухонное оборудование: посуду, принадлежности, инструменты. Промышленное и распределение сильно пострадали во время «Разрыва». В такой обстановке маленькие фирмы оказались в выгодном положении. В Орегоне множество таких фирм принадлежало альдебаранцам. Они оказались хорошими управляющими и отличными торговцами. Но для ручной работы всегда нанимали людей. Правительство их поддерживало, так как они охотно подчинялись контролю и платили налоги, а тем временем мировая экономика восстанавливалась.

Президент Мердль предсказал возвращение экономики в нормальное русло до Рождества.

Асфах торговал оптом и в розницу, его мастерская пользовалась доброй славой из-за хорошего качества товара и невысоких цен. После «Разрыва» домохозяйки, неожиданно обнаружившие себя в незнакомых кухнях, бросились оборудовать их на свой лад и делать покупки.

Орр раздумывал над чертежом, когда услышал чьи-то слова:

— Пожалуй, эта мутовка лучше.

Голос напоминал голос его жены. Он встал и выглянул в зал. Асфах показывал что-то коричневой женщине среднего возраста и роста, лет тридцати, с короткими черными волнистыми волосами.

— Хитзер, — сказал он, подходя.

Она обернулась и посмотрела на него долгим взглядом.

— Орр, — сказала она. — Джордж Орр. Верно? Где-то мы с вами встречались…

— В…

Он запнулся.

— Вы юрист?

Э’пенемен Асфах стоял огромный, в зеленоватой броне, не выпуская мутовку.

— Нет. Секретарь. Работаю у «Формен и Ратти» в Пендлтон-билдинг.

— Должно быть, там. Я был там однажды. Вам это нравится? Это придумал я!

Он взял с прилавка другую мутовку и показал ей.

— А вот еще одна. Эта удобнее.

— Смотрится неплохо, — ответила она. — Вы здесь работаете? Я вспомнила. Вы были в каком-то кабинете на Старк-стрит у врача.

Что именно она помнит? Он не имел об этом ни малейшего понятия. У его жены кожа была серая. Говорят, серые люди по-прежнему существуют, особенно на Среднем Западе и в Германии, но большинство стали белыми, черными, коричневыми, красными, желтыми и смешанными. Его жена была гораздо женственнее этой особы. А эта носит большую черную сумку с медными застежками. В ней несомненно найдется полпинты виски. Его жена была неагрессивна, хоть и храбра. Манеры у нее были робкие. Это не его жена, это совсем другая женщина, яркая и трудная.

— Правильно, — сказал он. — До «Разрыва». У нас… Мисс Лилач, мы договорились пообедать у Дэйва на Анкенн и не смогли.

— Я не мисс Лилач, это моя девичья фамилия. Я миссис Энбрюс.

Она с любопытством смотрела на него.

Он стоял, примиряясь с реальностью.

— Мой муж погиб на войне на Ближнем Востоке, — добавила она.

— Да, — ответил Орр.

— Все это разработали вы?

— Большую часть.

— А это вам нравится?

Он достал медный котелок, массивный, но изящный и совершенный в пропорциях, как парусный корабль.

— Очень, — кивнула она. — Вы настоящий художник.

— Мистер Орр хороший мастер, — без всякого выражения произнес его хозяин из-под своего левого локтя.

— Слушайте, я вспомнила, — неожиданно сказала Хитзер. — Ну да! Конечно! Это было до «Разрыва», поэтому у меня в голове все смешалось. Вы видели сны, вернее, вы думали, что ваши сны становились реальностью? Верно? Доктор заставлял вас видеть все новые и новые сны, а вы не хотели и искали способа избавиться от Добровольной терапии. Видите, я помню. Вы попали к доброму врачу?

— Нет, я их перерос, — сказал Орр.

Он рассмеялся. Она тоже.

— А как же с вашими сновидениями?

— О, я продолжаю их видеть.

— Я думала, что вы можете изменить мир. И это все, что вы смогли сделать? Эта мешанина?

— Пришлось, — сказал он.

Он сам бы предпочел меньше путаницы, но от него это не зависело. Теперь по крайней мере она оказалась здесь. Он искал ее, не нашел и в поисках утешения занялся работой. Работа давала немного, но нравилась ему, а он был терпелив. Теперь немая печаль по потерянной жене должна кончиться, потому что вот она перед ним — яростная, хрупкая, непокорная и незнакомая, которую нужно завоевывать заново.

Он знал ее, знал ее характер, знал, как заставить ее говорить, смеяться.

— Хотите кофе? Рядом кафе. Мне пора сделать перерыв.

Было четверть пятого.

— Конечно, я хочу кофе, но… — Она посмотрела на чужака.

— Я вернусь через десять минут, Э’пенемен Асфах, — сказал Орр хозяину, идя за плащом.

— Возьми весь вечер, — сказал чужак. — Время есть. Идти значит возвращаться.

— Спасибо, — ответил Орр.

Он пожал руку своему хозяину. Зеленоватый прохладный плавник слегка коснулся руки человека. Орр и Хитзер вышли в теплый летний дождь. Чужак смотрел на них сквозь стеклянную дверь, точно морское чудище из аквариума.

Они прошли и исчезли в тумане.

Content

Урсула Ле Гуин
Гончарный круг неба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11