Эмиль Брагинский, Эльдар Рязанов

Тихие омуты

Глава первая

Наша история началась в такое время года, когда лето уже кончилось, а осень еще не пришла. Деревья уже принялись желтеть и ронять на московский асфальт отдельные преждевременно постаревшие листья. Был не то конец августа, не то уже начало сентября. Теплынь стояла как бы летняя, но одновременно по-осеннему мягкая. Но вообще-то, время, когда затеялась наша история, не имело особенного значения...

И все-таки завязка нашего повествования началась в такое время суток, когда ночь еще не ушла, а утро еще не явилось. В общем, было или очень поздно или очень рано, в зависимости, откуда считать.

На перекрестке в центре Москвы на светофоре сменялись огни с красного на зеленый и обратно, но автомобили где-то еще спали, никто никуда не ехал, так что светофор работал вхолостую. Под пустым милицейским стаканом дежурил на всякий случай «форд» дорожно-патрульной службы. Внутри него кемарил молоденький инспектор. Вдруг из глубины Большой Никитской показалась мчащаяся «скорая помощь» – роскошный импортный микроавтобус с красным крестом, надписью «Реанимобиль» и тревожно мелькающей мигалкой на крыше. Машина на страшной скорости пронеслась через перекресток, мимо памятника Тимирязеву, мимо милицейского патруля, свернула, не замедляя хода, на красный свет в улицу с односторонним движением и поспешила дальше, проскочив между двумя замершими перед светофором автомобилями. Лейтенант выскочил из «форда» и проводил глазами «скорую помощь», несущуюся против движения, которого, по счастью, сейчас не было.

То, что медицинская машина попирала дорожные правила, не смутило инспектора – на то она и «скорая помощь», чтобы приехать к больному как можно быстрей. Но кое-что повергло его в недоумение: микроавтобус ехал какими-то странными зигзагами, напоминая слаломиста. То он бессмысленно наезжал на бордюр тротуара, то спрыгивал с него в сторону, чуть не задевая бульварную решетку на противоположной части улицы. Инспектор вскочил в свой «форд» и устремился в погоню за нарушителем.

Внезапно перед лихачом возникла преграда. На мостовой были выставлены помойные баки, и огромный мусоровоз опрокидывал в свое чрево содержимое контейнеров. Для проезда по мостовой оставалось слишком узкое и извилистое пространство. Но «скорая», не замедлив хода, стала на два колеса и на боку пронеслась мимо опасного места. Милиционер притормозил и медленно протиснул свой «форд» между баками, потеряв на этом маневре несколько минут. Тем временем медицинский автомобиль ворвался на Патриаршие пруды. Казалось, за рулем сидел первоклассный гонщик-каскадер. Он направил машину по узкому крутому откосу между водой и прогулочной пешеходной дорожкой. Микроавтобус рискованно накренился и двигался, лишь чудом не сваливаясь в воду. Зрелище было не для слабонервных. Лейтенант не рискнул повторить головокружительный трюк и поехал по прогулочной аллее наверху. Так они и ехали – один над другим. Инспектор нагнал «скорую помощь», но находились они как бы на разных уровнях или, вернее, на разных этажах. Наконец «реанимобиль» по откосу выехал на ту же дорогу, по которой мчался преследователь. Милицейский «форд» пошел на обгон, намереваясь преградить путь обезумевшему микроавтобусу, но тот вдруг вильнул к тротуару, затормозил и лихо припарковался около высокого престижного нового дома, втиснутого между двумя старинными зданиями...

Если бы по нашей повести снимался фильм, то, конечно, на фоне автомобильных гонок показали бы вступительные титры картины, причем сопроводили бы их быстрой и веселой мелодией. А может быть, режиссер придумал бы что-нибудь другое. Впрочем, это его дело...

Из медицинской машины вывалился вовсе не гонщик-каскадер, а прилично подвыпивший мужчина. Тут же стремительно подкатил патрульный «форд». Молодой милиционер подскочил к водителю, который предусмотрительно держался за дверную ручку автомобиля, чтобы не упасть.

– Ваши права! – строго потребовал милиционер.

– Зачем? – невинно спросил водитель. – Мы же не сделали ничего плохого.

– Вы пьяны!

– Да, я выпимши! – не отпирался водитель.

– Ваши права! – повторил инспектор.

– Не дам! – уперся алкаш и крикнул пассажиру: – Ваня, выйди, если сможешь.

Ваня послушно вышел. На ногах он держался тоже не слишком твердо.

– Это мой заместитель... – начал было объяснять водитель, показывая на Ваню...

– Заместитель по пьянству? – инспектору была не чужда ирония.

– Нет, что вы! – воскликнул тот, кому не дали договорить.

Было ему уже за пятьдесят. На нем ладно сидел хороший костюм. Борода, усы и очки делали его чем-то похожим на Антона Павловича Чехова. Но не только внешность и высокий рост роднили «водителя» с классиком литературы. Как и Чехов, герой нашего повествования был доктором. Правда, в отличие от писателя он не сочинял пьес и рассказов, а только оперировал. Но в области хирургии он занимал, пожалуй, не менее значительное место, нежели Чехов в литературе.

– Нет, что вы, – повторил хирург. – Ваня – потрясающий талант. Сегодня он сделал операцию на позвоночнике, какую не делал еще никто в мире!

– И мы гуляем! – во всю ширь улыбнулся Ваня. Был он моложе шефа лет на двадцать.

– У нас уважительная причина! – с душой произнес старший по возрасту и внезапно рухнул перед инспектором на колени. – Голубчик, не обессудь!

«Голубчик» растерялся, потому что никто еще не вставал перед ним на колени. А Ваня кинулся поднимать шефа. Милиционер же неожиданно сказал коленопреклоненному:

– Я вас по телевизору видел. Вы знаменитый доктор, профессор... простите, фамилию запамятовал.

– Надо бы помнить его фамилию! – укоризненно произнес вдрабадан пьяный Ваня, который вместе с милиционером дружно ставил доктора на ноги. – Антон Михайлович не только профессор, но и академик. Директор клиники. И лауреат.

– Вспомнил! Вы – Каштанов.

– Молодец! – одобрил Ваня. – Это действительно сам Каштанов.

– А вас как зовут? – поинтересовался академик и лауреат.

Инспектор представился по полной форме:

– Лейтенант Николай Дементьев.

Женское лицо возникло в окне третьего этажа. Женщина внимательно посмотрела на то, что происходит внизу.

А внизу Каштанов раздухарился:

– Коля, пошли ко мне, продолжим! А тебе, Ваня, придется, уж прости, объявить выговор за незаконное и нетрезвое использование машины в личных целях.

– А кто приказ подпишет? – ухмыльнулся Ваня, он же Иван Павлович Минаев. – Вы же с сегодняшнего дня в отпуске.

Антон Михайлович Каштанов нашел решение:

– Сам и подпишешь. Ты ведь остаешься вместо меня. Пошли!

Антон Михайлович возвращался домой в дивном настроении. Он пел:

– Миллион, миллион, миллион алых роз...

Жена Каштанова, та самая женщина, что выглядывала из окошка, спустилась в лифте на первый этаж. Жене было около сорока. Даже ночью она была одета элегантно и отлично выглядела. Но при этом ее трясла злоба и от злобы бил озноб.

– Полюшко-Поле, это я с друзьями! – Муж обрадовался тому, что жена его ждет. – Опустошай холодильник.

– Ты почему не позвонил? – прокурорски спросила жена.

– Прости меня, я забыл. Понимаешь, Ваня сделал уникальную операцию. И мы отмечали это событие! – начал оправдываться Антон Михайлович.

– Но как ты мог не позвонить, я тут с ума схожу! Я обзвонила всех и вся! – В голосе супруги звучал металл.

– Поля, прости, я виноват! Но у меня сегодня праздник! Ну, забыл, понимаешь?..

– Я стою на лестнице четыре часа. У меня опухли ноги.

– Сейчас поставим компресс! – сердобольно предложил Ваня.

– Пошли вон, пьянчуги! – заорала жена.

Ваня и милиционер, понурившись, поплелись вон из подъезда.

– Ты оскорбила моих друзей! – возмутился Антон Михайлович.

– А ты... как ты мог не позвонить! – не унималась Полина Сергеевна. – Ты – эгоист, ты – изверг, ты – не мужчина!

И жена начала заталкивать доктора в лифт.

От обиды Каштанов заплакал:

– Тогда кто же я, по-твоему?

В лифте супруги молчали: жена от переполнявшей ее ярости, а муж от унижения и в знак протеста.

Войдя к себе в кабинет, насмерть разобиженный Каштанов, не раздеваясь, повалился на тахту. Перед тем как заснуть, он со слезами на глазах повторял оскорбительные слова Полины Сергеевны и пришел к окончательному выводу, что завтра же разведется с нею.

«К чертовой матери! – думал знаменитый хирург, который всю жизнь слышал от всех в свой адрес только добрые и благодарные слова. – За что?.. Что я сделал?.. Это несправедливо... так обозвать... Нет, с ней жить попросту невозможно... Утро начну с того, что объявлю ей о разводе... Надо же, сказать мне такие страшные слова...»

Мысли его путались, и бедолага так и уснул в костюме и в очках под непогашенной настольной лампой...

На следующее утро завтрак проходил в грозовом молчании. Полина Сергеевна привычно подавала овсяную кашу, кефир, кофе.

– Я хочу яичницу и бутерброд с копченой колбасой! – мрачно потребовал Антон Михайлович, понимая, что он завтракает с этой женщиной в последний раз. Вид у него после вчерашнего был, мягко говоря, не самый свежий, а самочувствие просто препоганое.

– Это тебе нельзя! – парировала жена.

– В моем возрасте еще можно все!

– Я лучше знаю, что тебе можно!

– А как ты меня вчера обозвала? – неожиданно спросил муж. – Эгоиста и изверга припоминаю. А что на третье? Самое мерзкое?

– Как следовало, так и обозвала! Уж я-то знаю, чего ты стоишь!

– Ты вела себя недопустимо – прогнала моих друзей.

Жена поглядела с насмешкой:

– И давно этот мент тебе друг?

Муж поразился:

– Какой мент? Ты зачем придумываешь?

– Ты пришел с милиционером!

– Я не приходил с милиционером! Никогда! – Каштанов был абсолютно уверен в своей правоте.

– В твоем возрасте пить вредно! – вмазала Полина Сергеевна, на что Каштанов ответил философски:

– В моем возрасте и жить вредно!

После завтрака угрюмый Каштанов, недовольный тем, что напрочь забыл вчерашнее самое страшное оскорбление жены и из-за этого не мог начать разговор о разводе, проследовал к себе в кабинет. Он понимал, что слов «эгоист» и «изверг» недостаточно, чтобы объявить, как сказали бы нынче, импичмент Полине Сергеевне. А главное слово, как назло, вылетело из головы.

Если по нашей истории снимали бы игровую киноленту, то художник обставил бы кабинет Антона Михайловича с тщанием и артистично, ибо съемочная группа относилась бы к нашему герою с нескрываемой симпатией. В кабинете доктора было много книг, причем на разных языках. На стенах висели картины, намекавшие на пристрастие хозяина к русскому авангарду и примитивизму. На тахте валялся взбудораженный плед, дававший понять, что доктор провел беспокойную ночь. На книжных полках красовались всяческие сувениры, привезенные из-за рубежа. На письменном столе – стопка медицинских журналов, начатая рукопись. Пианино у стены, гитара на почетном месте, набор компакт-дисков и приличная музыкальная техника демонстрировали серьезный интерес к музыке. Среди фотографий обращали на себя внимание портрет старой женщины – матери Каштанова, сам доктор, снятый в оксфордской мантии и шапочке, и большая фотография красивой женщины средних лет – первой жены Антона Михайловича. Кабинет был обжитой и уютный. Посередине кабинета стоял чемодан, собранный в дорогу, на кресле висел пиджак доктора с лауреатской медалью.

Прежде чем приступить к утреннему макияжу, Полина Сергеевна заглянула в мужнин кабинет.

– Вещи я уложила, – строго сообщила она. – А на столе, вот, смотри: путевка, твой паспорт, санаторий называется «Волжский утес». Это билеты на поезд Москва-Самара. Вагон СВ. И, пожалуйста, выйди в Сызрани, это раньше чем Самара.

И жена аккуратно расправила плед на тахте.

– Не хочу в санаторий! – взмолился Антон Михайлович. – Там меня начнут лечить, а я этого не выношу!

– И это говорит врач! – Полина Сергеевна была неумолима. – Я лучше знаю, что ты хочешь! Ты хочешь ехать в санаторий! Это необходимо для твоего здоровья!

– Полюшко-Поле, пожалей меня! Я не хочу в санаторий... – жалобно повторил доктор.

– Значит так, – командирским тоном перебила жена. – Я даю тебе две тысячи рублей... – Она открыла ящик письменного стола и достала оттуда деньги.

– Что так щедро? – с сарказмом поинтересовался муж.

Полина Сергеевна иронии не уловила:

– Надо, чтобы у тебя были деньги, на кино, например, газету купить, мне позвонить... В поезде за постель платить не надо, входит в стоимость билета. На вокзал приеду, привезу тебе чего-нибудь вкусненького...

– А все-таки, – настаивал Каштанов, – что было после эгоиста и изверга, на третье?

– А ты что, забыл? – поинтересовалась жена.

– Забыл! – признался Антон Михайлович.

– Что ты на этом зациклился? – отмахнулась она. – Да, в девять тридцать у тебя заседание фонда. Ты успеешь на нем показаться. Твой поезд в семь вечера.

Полина Сергеевна отправилась в спальню и приступила к сложному процессу, который можно было бы назвать портретной живописью. Разумеется, работала она над автопортретом.

– Не пойду! Я в отпуске! – крикнул ей вслед подкаблучник.

Полина Сергеевна не терпела возражений:

– Нет, пойдешь! Я лучше тебя знаю, что ты должен делать!

– Тогда ты и иди! – Каштанов появился в дверях спальни.

– Этот благотворительный фонд носит твое имя. Ты там президент, а не я! – Полина Сергеевна выдавливала из заграничных тюбиков кремы и накладывала их на лицо.

Доктор Каштанов поморщился:

– В моем фонде сидят жулики!

– Это ты их развел! – съязвила жена. – Ты мягкотелый!..

Жена наступила на больное место, и потому Антон Михайлович тотчас раздраженно отозвался:

– Я не гожусь для этого. В бухгалтерии ничего не смыслю... Прикрываясь моим именем, они воруют и воруют.

– Сейчас все воруют! – Полина Сергеевна преображалась на глазах. – Но страна большая и хватит надолго.

– Ты не устала мной руководить? – понуро спросил Антон Михайлович.

– Вот ты от меня и отдохнешь ровно двадцать шесть дней! А я за это время сделаю евроремонт, поэтому нашу кредитную карту оставляю себе.

Полина Сергеевна полюбовалась на свое изображение в зеркале и осталась довольна проделанной работой. Из зеркала на нее смотрела холеная, красивая, современная особа, которая выглядела совсем не на сорок пять, как на самом деле, а, по крайней мере, на десять лет моложе. Она достала из сумочки толстую записную книжку, которая на современном, то есть полурусском языке называлась «органайзер», и направилась в кабинет мужа.

– Вот твое расписание до отъезда. Значит, после фонда в одиннадцать у тебя делегация медиков из штата Айова; в двенадцать придет Шелатуркин, он баллотируется в Думу, может пригодиться, если пройдет, а у него грыжа.

– Думаешь, грыжа ему помешает? – желчно спросил Каштанов.

– Не остри! – отмахнулась Полина Сергеевна и продолжала командовать: – В тринадцать сорок пять открытие бутика фирмы кожаных изделий «Аманти».

– А я-то при чем?

– Высокопоставленным гостям будут раздавать подарки. Возьмешь для меня портфель, коричневый не бери, обязательно серый, это элегантней; в пятнадцать тридцать заскочи в бельгийское посольство, там прием по поводу отъезда культурного советника.

– На кой черт он мне сдался, если уезжает!

– Не будь циником! И, наконец, в семнадцать открытие птицефабрики!

– А там чем брать? Петухами или яйцами? – И Каштанов иронически пропел: – Ку-ка-реку!

Полине Сергеевне уже пора было на работу, и она торопливо и привычно чмокнула мужа в щеку.

– Ты невозможен. Да, пиджак висит на кресле, я его отгладила и прикрепила на лацкан лауреатскую медаль.

– Пожалуй, мне действительно пора совершить хоть какой-нибудь лауреатский поступок!.. – задумчиво протянул Каштанов. – Все-таки, как ты меня обозвала?

Доктора самого раздражало, что он так на этом зациклился, ибо в сущности дело было не только в этом. Но жена не слышала, она уже ушла.

Полина Сергеевна замечательно вписалась в эпоху перемен, сотрясавших страну. Она создала процветающую туристическую фирму, отправляющую людей отдыхать за рубеж. Это придавало Полине Сергеевне, женщине с характером майора, дополнительную властность и независимость. Каштанов посмотрел в окно, – шикарная жена уселась в новенькую «Фелицию» и отчалила от дома. Антон Михайлович задумался.

Конечно, если бы по нашему сюжету стали снимать так называемый художественный фильм, то режиссер здесь стал бы в тупик. Ибо как в кино передать рваные, наступающие друг на друга, лихорадочно сменяющиеся, разнообразные, не поддающиеся логике, обрывочные мысли? Наверное, внешне это выглядело бы так: герой походил бы по кабинету, приблизился к фотографии первой жены, посмотрел на нее. Потом он подошел бы к пианино, открыл крышку и стал играть нежную печальную мелодию Микаэла Таривердиева или Андрея Петрова. Кинокамера провела бы панораму с грустного, задумчивого лица Антона Михайловича по фотографиям, словно выхватывая сцены из прежней жизни доктора. Возможно, прозвучал бы внутренний монолог героя, который авторы написали бы, а исполнитель попытался передать наиболее достоверно.

Между тем думать Каштанову было о чем. Внешне его существование выглядело более чем успешным и счастливым. Хирург, известный всей России, директор Хирургического центра, член Академии медицинских наук, доктор медицины, профессор, лауреат Государственной премии, заслуженный деятель науки, член нескольких зарубежных академий, президент благотворительного фонда и, как говорится, прочая, прочая. Но в душе у нашего баловня судьбы был разлад и неразбериха. Большая часть дел, которыми он занимался, была ему неинтересна и, более того, неприятна. Он скучал на тусовках, считая их просто убийством времени. Он не любил вникать в финансовые бумаги и часто ставил свою подпись, не углубляясь в суть дела. Он ненавидел заседания, которые, как правило, оборачивались пустой говорильней. Он не выносил, когда к нему как к директору приставали с хозяйственными заботами, и старался отделаться.

Он любил только одно – оперировать. У него были поистине золотые, волшебные руки. Он понимал, что только здесь действительно живет и приносит пользу. А во всех остальных случаях только делает вид, что живет, ибо тут душа его мертва. Но пустые хлопоты, представительство, светская жизнь, которую обожала жена, всевозможные интервью, поездки, визиты, приемы, обязанности руководителя постепенно все больше и больше засасывали его и отнимали уйму сил. На главное дело жизни не оставалось времени, Антон Михайлович чувствовал, что его руки хирурга начинают слабеть. И в душе его день ото дня рос протест и соблазнительное желание – не послать ли все эти так называемые «сопутствующие товары» к чертовой матери и остаться просто хирургом. Ох, как нелегко было принять подобное решение: находясь на пике карьеры, отказаться от многого, что щекочет самолюбие, льстит тщеславию, дает всяческие преимущества. У Антона Михайловича не было властных генов, он никогда не хотел никем руководить, не выносил приказного тона, не любил и не умел командовать. Директором Хирургического центра он стал благодаря случаю. Сделал операцию, действительно сложную, высокому чиновнику, а тот возьми да и стань премьер-министром. Так заведующий отделением экспериментальной хирургии сделал неслыханную административную карьеру. Но сейчас Антон Михайлович думал не об этих высоких материях. Перед уходом в отпуск он все-таки решился и подал заявление министру с просьбой об отставке. Теперь надо было где-то укрыться, переждать, остаться одному, а ссора с женой еще больше укрепила его в этом желании.

Наконец Каштанов вышел из прострации, схватился за телефонную трубку и набрал номер. Судя по количеству набранных цифр, звонил он куда-то далеко.

Авторы, конечно, смогли бы объяснить, кому был адресован звонок Каштанова, но в целях усиления интриги они решили пойти кинематографическим путем, то есть изложить все так, как принято в сценарии кинокартины...

Телефон трезвонил в пустом сельском доме, расположенном на берегу дивного озера. В большой комнате с высоким бревенчатым потолком стены были увешаны картинами. У двери стояли пустые рамы из багета. Вообще в комнате было множество ненужных предметов, которые говорили о том, что, скорее всего, это мастерская живописца. Одну стену почти целиком занимал большой базарный ковер с тремя китчевыми тиграми. Огромный ротвейлер, разлегшийся на полу, к телефону почему-то не подошел...

Глава вторая

Банк «Серебряный гром», как и положено мощному, солидному, короче говоря, крутому банку, располагался в многоэтажном стеклянно-зеркальном великолепии. В тот же день Каштанов вошел в здание банка и сразу был окружен тремя сытыми парнями с мощными загривками:

– Вы к кому?

– К Павлу Анатольевичу Судаковскому.

– Простите, ваша фамилия?

– Каштанов.

– Павел Анатольевич вас ожидает.

Охранники радушно заулыбались, все трое. Они умели не только стрелять из всего, что стреляет, но и быть приветливыми с теми, с кем указано быть приветливыми.

Каштанов прошел через арку безопасности, подобную тем, что в аэропортах. Ничего не зазвенело, поскольку ни взрывчатки, ни оружия у него не оказалось.

У лифта, на десятом этаже, Антона Михайловича встречал самолично Судаковский, президент «Серебряного грома». В двух шагах от президента маячил персональный охранник президента, который не отлипал от подопечного. В нашей стране каждый уважающий себя человек обязательно президент чего-нибудь. Как в Грузии каждый уважающий себя человек обязательно князь.

– Тоша, что у тебя случилось? – взволнованно спросил Павел Анатольевич. – Ты сто лет не появлялся...

– Ничего особенного... как тебе сказать... просто я ухожу во внутреннюю эмиграцию.

– Жена? – понимающе вздохнул банкир.

– Жена – это деталь, есть еще кое-что посерьезнее...

Ведя гостя через приемную, Павел Анатольевич на ходу отдал распоряжение секретарше:

– Ко мне никого не пускать и по телефону ни с кем не соединять!

Кабинет президента выглядел роскошно. Авторам не доводилось посещать подобные апартаменты, поэтому они не в силах их описать, но предполагают, что действительность превосходит скудную фантазию сочинителей.

– Какие еще причины? – продолжал расспрашивать Павел Анатольевич, когда оба уже утонули в глубоких креслах.

– Сегодня это Шелатуркин – кандидат в Думу с грыжей, делегация из Айовы, бельгийский культурный атташе, который уезжает, серый кожаный портфель, наверно, такой, как у тебя. – Каштанов кивнул на портфель хозяина кабинета.

Тот обеспокоенно перебил:

– Антон, а ты здоров?

– И еще птицефабрика! – добавил Антон Михайлович.

Павел Анатольевич хмыкнул не без издевки:

– Ты начал оперировать кур?

– Зато вчера, – азартно продолжал Каштанов, – была тусовка, на которой открывали казино в компании с пятьюдесятью полуголыми девицами. Почему-то я разрезал красную ленточку. От всего этого я уже загибаюсь!

Банкир через переговорник распорядился принести кофе.

– Понимаешь, Павлик, я все реже и реже оперирую. – Теперь голос доктора звучал горько. – Больше подписываю бумаги да убиваю время на банкетах. Чувствую, перестаю быть хирургом, превращаюсь в администратора от медицины. Причем плохого.

– Ты всегда был о себе неважного мнения, – нежно улыбнулся старый друг. – Но другие его не разделяли.

– Я рожден для того, чтобы оперировать. Я только это и умею!

– Помню, как ты мне делал вскрытие, – благодарно сказал Павел.

– В общем, я ухожу со всех должностей: с поста директора клиники, президента благотворительного фонда...

Банкир даже присвистнул:

– Ну, ты даешь, Антон! Все делают карьеру, а ты наоборот...

– Я оставлю за собой должность заведующего отделением экспериментальной хирургии.

– Несовременный ты все-таки какой-то, – покачал головой Судаковский. – Впрочем, ты всегда был не от мира сего.

Секретарша внесла на серебряном подносе кофе в серебряном кофейнике. Чашки старинного фарфора, серебряные чайные ложки, заграничные печенья, цукаты, дорогие импортные конфеты – гостеприимство было поставлено на широкую ногу. В общем, как писала в свое время, правда, по другому поводу, «Комсомольская правда»: «Если делать, то по-большому».

– И куда ты повезешь свою внутреннюю эмиграцию? Хочешь, я отправлю тебя в Портофино, в Италию? Обалденное место! – сказал Павел Анатольевич, разливая кофе.

– Жена меня уже вывозила на Мальту и на Маврикий, а я хочу в свой народ!

– Ты кто, Лев Толстой?

– Толстой – это перебор. Я максимум Горький. Я ведь вижу реальную жизнь только в страдающих глазах моих пациентов.

Олигарх задал привычный для него вопрос:

– Деньги тебе нужны?

– Мне тебя жаль, Павлик! Ты всех подозреваешь в том, что они желают вытащить из тебя кругленькую сумму.

– Так оно и есть, желают! – улыбнулся Павел Анатольевич.

– А у меня денег навалом, – гордо похвастал Каштанов перед президентом могучего банка, имея в кармане две тысячи рублей. – Меня жена снабдила. А пришел я к тебе, чтоб ты не волновался, потому что я на некоторое время исчезну!

Павел Анатольевич мгновенно сообразил:

– Ты намылился к Сашке? В заповедник?

– Там никто не берет трубку. Я пока что перекантуюсь в Москве пару деньков.

– Давай у меня. Дома или на даче – выбирай!

– У тебя Полина меня достанет. Вычислит, где я...

– Так ты что, все-таки от нее уходишь?

– От такой не уйдешь! – покорно сказал доктор.

Павел Анатольевич нажал на кнопку интеркома и сказал секретарше:

– Наташа, закажите номер в гостинице на имя Каштанова Антона Михайловича!

– Никогда еще в Москве не жил в гостинице, – улыбнулся доктор.

А президент торжественно заговорил:

– Тошка, мы с тобой дружим с первого класса. В этом году, в сентябре, исполнится сорок пять лет. Я приеду к вам с Сашкой, отметим нашу дружбу! Почти золотой юбилей!

– И надеремся, как когда-то! – мечтательно произнес академик медицины.

– Ты имеешь в виду первый класс школы? – озорно подмигнул банкир.

Часы на Казанском вокзале показывали без десяти минут семь. Полюшко-Поле неслась по перрону со свертком в руке. Она влетела в шестой вагон, но вскоре вновь в растерянности вернулась на платформу и принялась озираться по сторонам. Антон Михайлович не появлялся.

– Перепутал вагон, что ли! – в сердцах воскликнула Полина Сергеевна, обращаясь к проводнице. – Вот оболтус!

– Сколько лет оболтусу? – спросила проводница.

– Пятьдесят два! – сказала жена оболтуса.

Ровно в семь поезд дернулся и начал движение, покидая столицу.

Полина Сергеевна сердитой походкой зашагала обратно. На фоне уходящего состава она машинально развернула сверток и начала жевать что-то вкусненькое, припасенное для своего большого дитяти.

Вернувшись домой, она обнаружила, что чемодан по-прежнему стоит в центре кабинета, пиджак с лауреатской медалью как висел на спинке стула, так и висит. А со стола исчезли лишь паспорт и деньги. Путевка и железнодорожный билет остались на месте. Рядом лежала записка:

«Полюшко-Поле! Не сердись, но я совершаю лауреатский поступок! Твой Каштан!»

Полина Сергеевна возмутилась:

– Это бунт!

В холле фешенебельной гостиницы, в мягких и удобных креслах, нагло, по-хозяйски расположилась пишущая и снимающая корреспондентская братия. Было их не меньше трех дюжин. Все они ждали выхода самой Клаудии Шиффер. Мимо журналистского табора к стойке портье проследовал Антон Михайлович.

– Извините, когда я въезжал, то забыл узнать, это мне друг заказывал гостиницу, а сколько стоит мой номер? – И рассеянный жилец протянул ключ.

Портье взглянул на бирку:

– Этот недорогой. Тысяча восемьдесят рублей в сутки, включая завтрак.

– В сутки? – ахнул Антон Михайлович.

Он достал кошелек, вынул из него свое состояние, пересчитал:

– Значит, за двое суток, я должен...

– Две тысячи сто шестьдесят! – подсказал портье.

– Господи! – вздохнул Каштанов. – Вот возьмите! – Он вытряхнул из бумажника все наличные деньги, включая мелочь. – Ужинать мне сегодня уже не придется!

– Такой известный человек, как вы, Антон Михайлович, и без денег... – Портье позволил себе улыбнуться.

– Можно я от вас позвоню? Это междугородный звонок, но недалеко, в Тверскую область? – спросил Каштанов и, получив позволение, набрал номер.

И снова действие перенеслось в дом с тремя китчевыми тиграми на ковре. Телефон трезвонил, но в доме никого не было, даже ротвейлера. За окном сияло солнце, блики от воды бегали по прибрежным кустам, а рыбак в лодке резко подсек леску и вытащил из воды блестящую рыбину...

В холле отеля Каштанов разочарованно положил трубку.

Одна из журналисток, женщина лет, эдак, тридцати двух, в модной кожаной куртке, с накрашенными губами и ногтями, подбежала к портье:

– А вы уверены, что она все еще в апартаментах?

Портье ответил едко:

– Чтобы избавиться от встречи со всеми вами, мадам вполне могла спуститься по пожарной лестнице!

Репортерша усмехнулась:

– Я бы это знала. Наш человек там дежурит!

– Кого вы ждете? – проявил интерес Каштанов.

– Клаудию Шиффер! – бросила через плечо журналистка, даже не взглянув на собеседника.

– А она кто такая? – простодушно спросил Антон Михайлович.

Журналистка скорбно вздохнула:

– Какой у нас безграмотный народ!

В этот момент в стеклянном лифте отеля показались ножки, самые знаменитые в мире ножки. Лифт спускался. Со всеми репортерами – их называют «папарацци» – начало твориться что-то несусветное. Стадо повскакало с мест и ринулось навстречу великой топ-модели.

Корреспондентка в кожаной куртке, боясь отбиться от стада, тоже рванула с места.

Каштанов вежливо уступил ей дорогу, сделав шаг влево. Оказалось, что журналистке нужно в ту же сторону, и она буквально наткнулась на Каштанова.

Тогда он сделал шаг вправо. Журналистка, пытаясь его обойти, тоже сделала шаг вправо и опять уткнулась в Антона Михайловича.

Он продолжал быть галантным и отступил налево. Журналистка, в свою очередь, попыталась обойти его с другой стороны и в третий раз уперлась в этого проклятого мужчину.

– До чего же вы мне обрыдли, – зло выдохнула она и с силой пихнула препятствие, которое отлетело куда-то вбок и приземлилось на журнальный столик.

Зацепившись ногой за поверженную жертву, корреспондентка сама больно ударилась коленом и, ругнувшись, помчалась к прославленной топ-модели.

С трудом сползая со столика, Каштанов потирал ушибленную поясницу.

– Какая мерзкая особа! – выпалил он.

Портье согласился с оценкой Антона Михайловича:

– Эта дамочка в их банде – самая известная! – Он подскочил к знаменитому врачу и помог ему усесться в кресло. – Где на свете беда – она со своим микрофоном там. Пожар, война, наводнение, террористы – эта дрянь тут как тут!

– А я телевизор почти не смотрю! – Доктор с усилием покинул кресло. – Ну, что ж, поплетусь на паперть!

Прошло двое суток с момента исчезновения Каштанова. Это не помешало Полине Сергеевне вовсю развернуть ремонт, которым она сладострастно верховодила. Сейчас в квартире находился «надежда и опора» Каштанова, его заместитель Ваня. От огорчения он не находил себе места.

– Не понимаю, куда он мог подеваться!

– Ума не приложу! – сокрушенно поддакнула Полина Сергеевна.

– Я звонил в «Волжский утес», он туда не приехал!

– Я вам сто раз говорила, – крикнула мастеру Полина Сергеевна, – чтоб мебель прикрывать не газетами, а целлофаном! – Она снова повернулась к Ивану Павловичу. – Я две ночи не спала! Обзвонила больницы, «Скорую помощь», звонила даже в милицию, ну, эти, как всегда, ничего не знают! Он исчез!

– Министр хочет с ним встретиться, – сказал Иван Павлович. – Наверное, чтобы попросить забрать заявление об отставке, а он как в воду канул.

– По-моему, он просто поехал умом. – Жена была озадачена и раздражена. – Покажите мне нормального человека, который отказывается быть руководителем Хирургического центра.

Иван Павлович вздохнул.

– Вдобавок у нас чудовищная неприятность – кто-то воспользовался тем, что Антона Михайловича нет, и из благотворительного фонда его имени похитили два миллиона долларов! Что теперь будет со строительством нового корпуса клиники! Просто жуть какая-то!

– Ничего себе! – охнула Полина Сергеевна. – Два миллиона!

– Да, дело противное... И тут присутствие Антона Михайловича не помешало бы...

– Я чувствую себя виноватой, – покаялась вдруг Каштанова. – Тогда при вас ночью я на него накричала, он обиделся... Неужели он из-за этого... – Она не закончила фразы.

Иван Павлович деликатно промолчал.

– Пусть он на меня обижен, но ведь вам он тоже не звонил. – И тут же без перехода Полина Сергеевна прикрикнула на рабочих из Белоруссии: – Сервант осторожно двигайте, прошу вас!.. Да, учудил наш Антон Михайлович на старости лет...

В телевизионной студии Джекки Тобольская, так звали популярную журналистку, которая мимоходом опрокинула Каштанова в гостинице, атаковала редактора:

– Как ты мог не дать в эфир такой материал! Мы с Владиком единственные из всех сняли, как Клавка Шиффер, возвращаясь в гостиницу, карабкается по пожарной лестнице.

– А ее охранник за эту съемку засветил мне по лбу! – И телеоператор Владик продемонстрировал синяк.

– И правильно сделал! – сказал редактор. – Ваш материал не сенсация, а дешевка!

В аппаратной диктор заканчивала программу новостей. Как вдруг на электронной шпаргалке возникло новое сообщение. Диктор быстро глянула на него, и ее милое лицо посерьезнело.

– Только что мы получили тревожное сообщение... – начала она и тотчас на телеэкране возник портрет Каштанова.

– Исчез выдающийся ученый, – взволнованно продолжала диктор, – действительный член Академии медицинских наук, человек, возвративший здоровье тысячам наших сограждан, Антон Михайлович Каштанов. Он вышел из дому четыре дня тому назад, и с тех пор о нем нет никаких известий. В пресс-центре МВД нам сообщили, что для розыска ученого создана специальная оперативная группа.

В студии Джекки просто подпрыгнула на месте:

– Черт возьми, я же этого самого типа... когда это?.. да, позавчера, что ли, с ног сбила!

И Джекки потребовала у редактора:

– Слушай, блюститель высокого искусства, я хочу вести журналистское расследование об исчезновении этого хирурга!

Пришла пора сказать несколько слов о героине нашей истории, о беспардонной папараццихе Джекки Тобольской. Вообще-то ее звали Женей, но Джекки звучало как-то современней. Джекки была не замужем уже второй раз. Она имела чересчур самостоятельный нрав, чтобы оставаться замужем постоянно. Телевидение, быть может, самый сильный наркотик века, оказался непреодолимым соперником для двух предыдущих мужей. Сейчас Джекки находилась в любовной связи только со своей профессией.

Высокая, спортивная, красивая, нахальная, она считала, что «телевидение должно везде входить первым и всегда с парадного входа». Джекки занималась у-шу, прыгала с парашютом, бойко лопотала по-английски. Она была азартной и храброй до отчаянности. Когда чеченские боевики согласились уйти из Ворошиловска, где они нахрапом взяли больницу, полевые командиры, безопасности ради, потребовали, чтобы в каждом автобусе находились заложники. Джекки добровольно предложила себя. Вместе со своим оператором Владиком она села в автобус с отступающими чеченцами. Их репортажные съемки были номинированы на телевизионную премию ТЭФИ. Правда, награду дали другим. Джекки вела репортаж с лесного пожара (а нет, пожалуй, ничего более страшного); она брала интервью у бойцов во время сражения, рискуя жизнью; иногда она добивалась того, что с ней беседовали крупные, известные личности. Она еще, может быть, не стала телевизионной звездой, но ее уже знала публика, а среди коллег она пользовалась репутацией сорвиголовы.

Следователь, Варвара Петровна Муромова, маленькая, но задиристая женщина, была настроена агрессивно.

– Слушай, ты, нахалюга, забирай свою камеру и выкатывайся отсюда! – приказала она оператору Владику. Он вопросительно глянул на Джекки, та пожала плечами, и оператор покорно выкатился из кабинета. Журналистка мигом достала из сумочки диктофон и положила его на письменный стол.

– Терпеть не могу журналистскую шушеру! – заявила милиционерша, сплевывая виноградную косточку и метко попадая ею в пепельницу.

– А кто нас любит? – мирно согласилась Джекки. Она сидела на стуле, будто на допросе, как раз напротив хозяйки. – Милиция вкалывает, а мы только пенки снимаем.

Варвара Петровна опять сплюнула косточку, и опять метко.

– Лучше не скажешь, ты девка умная. Про дело Каштанова здесь ни хрена не узнаешь и потому ступай домой!

Муромова попыталась смахнуть со стола диктофон. Джекки телом прикрыла аппаратуру.

– Слушайте, вы, милицейская шушера, вы мне не хамите, я сама умею хамить!

– Слышу, что умеешь! – спокойно кивнула следователь. – За оскорбление работника правопорядка при исполнении служебных обязанностей ты сейчас загремишь в обезьянник!

Варвара Петровна схватила наручники.

– Сиживала я в вашем обезьяннике, – азартно сказала Джекки, вскочила со стула и подняла вверх руки. – Тетя, достань воробушка.

Низкорослая милиционерша не растерялась и мигом забралась на стол, чтобы надеть наручники на строптивую журналистку. Но тут Джекки совершила неожиданный маневр – она крепко обняла следовательницу за талию и стала буквально душить ее в объятьях.

– Варвара Петровна, дорогая, у вас наверняка уже есть какие-нибудь материалы, сведения, предположения...

Варвара Петровна задыхалась:

– Отпусти! Отпусти немедленно!

– Я от полноты чувств, – объяснила Джекки свой порыв.

– У тебя не руки, а клещи, – прохрипела милиционерша, слезая со стола.

Тобольская вынула из дамской сумки флакон дорогих духов и прыснула на себя из пульверизатора.

– Что ж, придется мне самой вести журналистское расследование...

Варвара Петровна, хотя и была милиционером, оставалась женщиной. Она активно принюхалась к запаху духов журналистки.

– Нравится? – вкрадчиво спросила Джекки.

Варвара Петровна кивнула. Тогда Джекки как бы между прочим придвинула флакон к Муромовой, намекая, что это, мол, маленький сувенир от телевидения. Правоохранительные органы не прельстились подарком и отодвинули флакон обратно к представителю средств массовой информации. Но телевидение настойчиво переадресовало духи представителю закона. Тогда Варвара Петровна достала из ящика стола огромный флакон еще более дорогих духов, чем у Джекки, и прыснула на себя.

– Брось свои дешевые штучки и топай отсюда.

Уязвленная Джекки не могла допустить, чтобы последнее слово оставалось не за ней, и нанесла сокрушительный удар:

– Все равно на тебе написано, что с тобой никто не спит!

Пауза была недолгой. Варвара Петровна оказалась достойной соперницей:

– А на тебе написано, что ты спишь с кем попало!

И тут случилось неожиданное. Женщины оценили друг друга. Сперва хихикнула Джекки. Потом хохотнула Муромова. Тобольская рассмеялась, Варвара Петровна тоже веселилась от души. Потом они одновременно показали большой палец, отдавая должное противнику. И, покатываясь от смеха, хлопнули ладонью о ладонь в знак полного взаимного уважения.

И тут Муромова сказала:

– А теперь вали отсюда.

Тобольская прервала смех и направилась к двери. На пороге она остановилась:

– Даже не знаю, что лучше: спать с кем попало или же не спать ни с кем. Буду думать!

Бездомный, хромой, после того как его сшибла Джекки, Каштанов открыл входную дверь и прислушался. В квартире стучали молотки, слышались мужские голоса, а прихожая была заставлена стройматериалами – вагонкой, оконными рамами. Каштанов миновал прихожую. В гостиной мебель была заботливо укрыта целлофаном и старыми простынями. Антон Михайлович проследовал в кабинет. Там вовсю шли ремонтные работы.

– Вы хозяин, что ли? – спросил один из мастеров.

– В некотором роде да. Вы извините, я вам не помешал? – При этом Антон Михайлович тщетно пытался открыть ящик своего письменного стола, из которого Полина Сергеевна доставала деньги для его отдыха в санатории.

Мастер усмехнулся:

– Вы не сомневайтесь, хозяйка от нас все заперла!

– Не только от вас! – невесело пошутил Антон Михайлович. – На кухню можно пройти? Не помешаю?

На кухне он открыл холодильник и, не садясь, начал торопливо есть. – Ребята, не желаете со мной перекусить?

– Спасибо, нет! – отклонил приглашение один из маляров. – Хорошо хоть холодильник не запирается!

Когда Каштанов уже покидал дом, один из работяг показал на большую фотографию, висящую на стене, в углу кабинета:

– А на фото кто такая красивая?

Антон Михайлович приостановился, посмотрел на портрет женщины средних лет и сказал без выражения:

– Моя первая жена. Она умерла двенадцать лет назад.

После чего, прихрамывая, двинулся к выходу. Но мастер успел тихо спросить:

– Хозяйке-то доложить, что вы приходили?

Каштанов, не оборачиваясь, махнул рукой:

– Пожалуй, не стоит!

– Понял! – заговорщицки кивнул мастер.

Каштанов вышел из подъезда своего дома, который фасадом выходил на Патриаршие пруды, и уселся в сквере на скамейке. В советские времена пруды назывались Пионерскими, ибо все религиозное истреблялось под корень, включая и названия. Однако исконные москвичи называли этот особый уголок в центре города любовно и фамильярно – «Патрики».

Вопрос работяги о первой жене разбередил сердце профессора. Он вспомнил Надю, которую, впрочем, никогда и не забывал. Она жила где-то в глубине души, оставаясь счастливой и горькой тенью, сопровождавшей его все время. Знакомство с Надей завязалось достаточно необычно, можно даже сказать, экстравагантно. Чем-то оно напоминало ситуацию из фильма «Ирония судьбы, или С легким паром». И больше того, произошло в то же самое время, когда комедию в первый раз демонстрировали по телевидению...

Павел Судаковский – ныне банкир, олигарх, богач – работал тогда в Ленинграде и занимал в облисполкоме весьма высокий пост. Незадолго до наступления нового, 1976 года он пригласил своих закадычных друзей, доктора Антона Каштанова и эколога Александра Савельева приехать к нему в Питер, познакомиться с женой Надей и вместе встретить Новый год. Однако Саша из-за рождения первенца не смог покинуть город Крушин, куда попал по распределению после окончания лесотехнической академии, и Каштанов полетел один. Он единственный из «трех мушкетеров» – так называли неразлучную троицу в школе, – оставался холостяком и жил с мамой Анастасией Петровной. В отличие от героя «Иронии судьбы» Каштанов был совершенно трезв. Он прилетел 31-го вечером, часов эдак в девять. В аэропорту Пулково поймал левака и уговорил его отправиться к черту на рога, на окраину, где Павел получил квартиру. В этом микрорайоне еще не везде уложили асфальт, не было уличного освещения, туда пока не провели телефон, там не открылся еще ни один магазин и все дома были похожи один на другой, так как строились по единому проекту.

А дальше вмешался бесцеремонный перст судьбы. В темноте Каштанов перепутал корпус. Номер дома он разглядел, но не знал, что под одной цифрой числилось несколько корпусов: «а», «б», «в» и «г». Буквы навесить на здания еще не успели. Короче, доктор, нагруженный подарками – флакон дорогих французских духов для Нади, большая коробка гаванских сигар для друга и авангардистская картина для дома, куда он приезжал впервые, – позвонил в квартиру. Дверь ему отворила очаровательная молодая женщина. Он сразу же порадовался за Павла, которому досталась такая прелесть.

– Здравствуйте, Надя! С наступающим! – Антон Михайлович широко улыбнулся.

А надо сказать, улыбка у него была обаятельная.

– А где Павел?

– Должен вот-вот прийти! – с легким недоумением сказала Надя, увидев незнакомца.

Надо же было случиться тому, что совпали не только номер квартиры, но и имена хозяйки и ее суженого!

Замерзший Каштанов снимал дубленку и вешал ее на крючок. Поэтому он не обратил внимания на интонацию Нади.

– Принимайте подарки! – И доктор вручил привезенные из Москвы презенты. – Духи вам, сигары Павлу, а картину на новоселье.

В комнате, еще не совсем обставленной мебелью, красовался празднично накрытый стол.

– Но Павел не курит! – развела руками женщина.

– Бросил? Вот молодец! Я давно ему это советовал. Надя! Поздравляю вас! Мы с Павлом дружим с первого класса, и, смею вас заверить, он – парень высший сорт! Так что вам повезло! А ему, по-моему, повезло еще больше...

– Павел говорил, что должны заглянуть друзья... – неуверенно произнесла Надя, снимая фартук.

– К сожалению, Сашка не смог прилететь, у него сын родился. Кстати, чего и вам желаю... Так что я прибыл один. Пока этого разгильдяя нет, показывайте квартиру. Вы по профессии кто?

– Преподаю музыку, – ответила Надя. – В музыкальной школе.

Ей приглянулся друг ее жениха Павла, которого она ждала с минуты на минуту.

В этом человеке чувствовались надежность, добротность. И держался он так непринужденно и естественно.

– Где же, черт возьми, Павел? – недоумевал Каштанов, не подозревая, что ошибся адресом. Как выяснится потом, эта ошибка переменила его жизнь и сделала счастливым.

– Я начинаю беспокоиться! – сказала Надя.

Тревога из-за отсутствия Павла вытеснила из ее сознания некоторые легкие несуразности, то и дело возникавшие в разговоре с нежданным гостем.

Чтобы успокоить встревоженную Надю, Каштанов рассказал обворожительной хозяйке о себе: хирург, недавно перешел в Хирургический центр, у него потрясающий шеф, сам он холост, живет с мамой. Кроме того, он поведал Наде несколько забавных историй, случившихся с Павлом в школьные годы, о которых Надя, по понятным причинам, даже не подозревала.

Новый год неумолимо наступал, а Павел все не объявлялся. Надя не находила себе места. Телефона в квартире, чтобы позвонить, разузнать, не было. Не существовало его и поблизости, в микрорайоне. Каштанов успокаивал женщину, но сам терялся в догадках, не понимая, что могло заставить друга задержаться в такой вечер. Тем более, пунктуальность Павла была частенько поводом для насмешек.

Короче говоря, Надя и Антон (тогда его еще мало кто называл по отчеству) встретили Новый год вдвоем. Это было невеселое застолье.

Оба тревожились: она – за жениха, он – за друга. Что могло приключиться с Павлом?

Кстати, примета, что с кем встретишь новогодний праздник, с тем и проведешь весь год, в данном случае оправдалась.

Наконец в первом часу послышался звук открывающегося замка. Оба – Надя и Антон, одновременно взволнованные и обрадованные, выбежали в прихожую. Антон обнял хозяйку и приготовил ехидную шутку, чтобы достойно встретить кореша.

Открылась дверь. Это пришел другой Павел! Пауза была жуткой. А дальше началось нечто невообразимое. Увидев незнакомого мужчину, обнимающего его невесту, Павел закатил скандал. Но какой! Он оказался неимоверным ревнивцем. Никаким объяснениям, оправданиям Нади он не верил. В разгар ссоры выяснилось, что у него сломалась машина. Он пытался ее починить, потом махнул рукой и решил добраться на такси или на леваке. Но в новогоднюю ночь ему это не удалось. Пришлось идти на своих двоих. Сначала он бежал, надеясь успеть до двенадцати, но расстояние до Ебуркиного хутора, где жила невеста, оказалось слишком велико. Когда он понял, что опоздал, то сперва перешел на рысь, потом на шаг, а потом побрел из последних сил. Приперся взмыленный, усталый и несчастный. А увидев, как он полагал, счастливого соперника, просто-напросто взбесился. Ругательства сыпались из него градом, одно за другим. Попытки Антона снять несуществующую вину с Нади и переложить ее на себя еще более распалили подозрения обезумевшего Отелло. В конце концов жених хлопнул дверью и с проклятиями удалился. На доктора обрушились попреки, нарекания за то, что сломал Надину жизнь. Каштанов оправдывался. Он не мог бросить женщину в беде и остался ее утешать. А под утро привел Надю в дом Павла. И остался в Ленинграде на несколько дней. Кончилось все это тем, что через год у Нади и Антона родился сын, которого назвали Никитой. Анастасия Петровна, уже давно мечтавшая о внуке, была счастлива и жила с невесткой душа в душу. Обе наперегонки баловали Никиту, который, естественно, был гениальным ребенком.

А комедия «Ирония судьбы, или С легким паром» стала любимым фильмом каштановской семьи...

С сыном Каштанова, Никитой, Джекки беседовала на дачной застекленной веранде. Никита оказался обаятельно-разнузданным балагуром. И, кроме того, гостеприимным хозяином, которому явно приглянулась привлекательная интервьюерша. Накрывая на стол – фрукты, сладости и разные напитки, – он трещал без остановки:

– Отец в этой халупе давно не появлялся. Да он здесь практически не жил. Я его вытурил отсюда давным-давно...

Джекки держала микрофон перед лицом Никиты, а Владик исправно снимал все происходящее на пленку.

Задавать Каштанову-младшему наводящие вопросы не требовалось, парень буквально не закрывал рта.

– А неделю тому назад он перевел этот сарай на мое имя.

Джекки осторожно встряла:

– Чем вы это можете объяснить?

– Чтобы в случае чего не было конфликта между мной и мачехой. Ей – квартира, мне – дача. Она женила его на себе, – тут Никита усмехнулся, – потому что знала, что ему надо. – Никита бросил взгляд в сторону камеры, к которой прилип оператор: – Этот толстый тип нас снимает?

Джекки кивнула.

А Никита обрадовался:

– Прекрасно! Наш народ увидит меня и наконец-то получит кайф от телевидения...

Не выдержав, Джекки улыбнулась:

– Вы по профессии кто?

– Пожалуй, это единственный вопрос, на который я не могу ответить. Знаете выражение «природа отдыхает на детях»? Так вот, природа отдыхает на мне, а я отдыхаю на ней!

– То есть на природе! – с иронией уточнила Джекки и показала на снимок, висевший на стене: – А это кто?

– Мама и бабушка. Бабушка воспитывала меня после того, как мамы не стало.

Джекки переменила тему:

– Что вы думаете об исчезновении...

Никита не дал договорить, он все схватывал с полуслова:

– Денег? Этих двух миллионов?

Джекки насторожилась. Она не понимала, о чем идет речь.

– Каких еще двух миллионов?

– Вы не знаете?

– Нет.

– Из папиного благотворительного фонда умыкнули ни много ни мало два миллиона баксов!

– Не может быть!

Владик присвистнул от удивления.

– В наши дни еще как может! – безапелляционно заявил Никита.

На участке около соседского забора садовник поливал из лейки цветы.

Под курткой его на ремне можно было заметить портативный магнитофон. А уши были прикрыты двумя наушниками. Услышав сенсационное сообщение, сделанное на террасе Никитой Каштановым, садовник насторожился и прекратил поливать цветы. Конечно же то была переодетая в мужской костюм следователь Варвара Петровна.

А Никита продолжал, не подозревая, что топит родителя:

– Представьте себе. Безмятежное утро. Прекрасное, как вы, солнышко светит в окно. Члены президиума благотворительного фонда имени моего папы ждут папу. Папа почему-то на заседание не явился. И доллары тоже не явились! – При этом Никита состроил хитрую физиономию.

– Так вы что, подозреваете собственного отца? – оторопела Джекки.

– Мадам, – пропел Никита, пытаясь взять руку Джекки в свою, вы скверно знаете жизнь. Все так просто и так естественно. В этом фонде крали все кому не лень. Кроме отца. Ему, я полагаю, это надоело. И тут в его однообразном бытии возникает прелестница...

– Вы это точно знаете? – быстро спросила Джекки, отдернув руку.

– О чем вы говорите! Конечно, нет, но... надеюсь, что это так. Иначе ему нет оправдания. – Никита уже не мог остановиться и принялся описывать женщину, сидевшую напротив: – Стройненькая, очаровательная, вкусненькая, на ней короткая кожаная курточка, вельветовые брючки...

И младший Каштанов попробовал приобнять журналистку за плечи.

Джекки только усмехнулась, она привыкла к бездумным комплиментам и давно уже не обращала на них внимания. Но тем не менее высвободилась из объятий Никиты, а тот не унимался:

– А у папы седина в бороду и бес в ребро!

Эта тирада уже потрясла Джекки:

– Ну... вы замечательный сын!

– Да, – искренне произнес Никита, – обожаю моего старика не меньше, чем он меня, а если он оторвался с шикарной телкой, то обожаю вдвойне! – Тут Никита посерьезнел и закончил совсем по-иному: – Но если честно, денег никаких он не брал, вот это я знаю абсолютно точно!

Джекки и Владик возвращались в город. Машину вела Джекки.

– Не верю, что академик грабанул свой собственный фонд! – задумчиво произнес Владик.

– А нам с тобой выгодно, чтобы грабанул именно он! – сказала Джекки. – Тогда это уже будет не дешевка, а сенсация. В нашем репортаже появится смак!

Позже в квартире Каштанова Джекки беседовала с Полиной Сергеевной, одетой, как всегда, модно. В квартире ремонтники делали свое дело, Джекки – свое, а Полина Сергеевна – свое.

– Этот цвет мне не нравится, я бы подобрала более теплый!

– Но вы только что просили подобрать более холодный! – напомнил дизайнер, по эскизам которого выполнялся европейский ремонт.

– Делайте, что вам говорят! – И Полина Сергеевна обернулась к Джекки.

Та заговорила, а Владик нажал на кнопку кинокамеры.

– Дело в том, что я веду самостоятельное журналистское расследование. Помогите мне! Ему или вам никто не угрожал?

– Конечно нет. Все его так любят.

– Звонков или писем с требованием выкупа не было?

– Какой еще выкуп? Мы люди небогатые. Да и за что? Вы что, подозреваете похищение?..

Джекки рискнула усилить нажим:

– Извините, я прикоснусь к самому щепетильному... Слышали ли вы, что в фонде имени вашего мужа украдены миллионы долларов?

Полина Сергеевна сразу вспылила:

– Это не моя проблема! Меня волнует только одно: что исчез Антон Михайлович!

– Но ведь два миллиона, – деликатно вставила Джекки, – исчезли вместе с ним!

Полина Сергеевна готова была растерзать наглую журналистку.

– Как вы смеете! Он – святой до идиотизма! Он всю жизнь лечит людей бесплатно, операции делает бесплатно, подарков не берет! – Все это звучало не панегириком, а скорее упреком или даже обвинением в адрес мужа.

– А может, он где-то... с... другой женщиной?

Полина Сергеевна гордо выпрямилась и сказала жестко:

– От таких женщин, как я, не уходят! Вон из моего дома!

Когда Джекки с Владиком покинули квартиру, жена академика, оставшись одна, неожиданно сказала:

– От таких женщин, как я, просто убегают.

Джекки, как известно, органически не выносила, когда последнее слово оставалось не за ней. Поэтому, уходя, она громко и четко сказала, так, чтобы слышали все рабочие, ремонтирующие квартиру:

– Муж пропал, а она ремонт делает!..

Спускаясь по лестнице, Джекки спросила:

– Владик, ты все это снял?

– Обижаешь! – И тут вдруг Владик остановился. – Почему ты не сказала ей, что видела его в гостинице? Какая бы она ни была, это негуманно.

– Да, дорогой гуманист, – парировала Джекки, – я, если вдуматься, сука!

Владик возмутился:

– Не наговаривай на себя!

– Просто ты ко мне неравнодушен! Быть сукой входит в мою профессию.

Телевизионщики прошли мимо старой консьержки, которая сидела за стеклом и что-то вязала. Консьержка сидела в наушниках. Она хитро посмотрела вслед журналистам. Конечно же это была следователь Варвара Петровна, которая мотала не только на ус, но и на магнитофонную ленту...

...Голодный академик, слегка хромая, брел по улице. Это была какая-то особая улица, ибо буквально на каждом шагу здесь торговали чем-то съедобным: пирожками, фруктами, бутербродами, мороженым, кондитерскими изделиями, молочными продуктами, орехами и всякой прочей снедью.

Каштанов шел, останавливаясь около каждого лотка, и глотал слюну. Он очень хотел есть, но денег не было ни копейки.

Все съестное выглядело аппетитно, и это еще больше усиливало голодные муки профессора и лауреата.

Антон Михайлович остановился около дверей закусочной, которая называлась просто: «ЕДА». Из дверей пахло чем-то очень вкусным. Каштанов понюхал и решительно вошел внутрь. Его бедственное материальное положение объяснялось просто: с одной стороны, у него был принцип – никогда не одалживать денег, а с другой стороны, доктор ставил своеобразный эксперимент – сможет ли он прожить в своей стране, не имея ни гроша в кармане.

Было бы несправедливым, если бы наши герои, то есть Антон Михайлович и Джекки, больше никогда не встретились. Но судьба была к ним благосклонна или, наоборот, неблагосклонна, это зависит от точки зрения. Настырная судьба в лице авторов распорядилась так, что оголодавший Каштанов забрел в то самое кафе, где уже перекусывали Джекки и ее оператор Владик.

Антон Михайлович держался независимо. Он взял пластмассовый поднос, поставил на него пустую тарелку и зашел за перегородку. Там на витрине были расставлены разнообразные кушанья. Народу в кафе было предостаточно, но поскольку Каштанов вроде бы никак не мог выбрать себе блюдо по вкусу, он всех пропускал к кассе.

Джекки, которая смачно уплетала за обе щеки, поначалу не обратила никакого внимания на «предмет» своих поисков. А потом вдруг сделала стойку, ибо поняла, что забредший в закусочную посетитель – Каштанов. Надо заметить, что Тобольская была не только лихой журналисткой, но и везучей. Известно, что зверь всегда бежит на ловца. В данном случае зверем был хирург, а ловцом – папарацциха. Конечно, встретить в многомиллионном городе именно того, за кем охотишься, особая удача, однако, признаемся честно, если бы не усилия авторов, может, этой встречи и не случилось бы.

В этот исторический момент Каштанов как бы невзначай взял маленькую кругленькую булочку и тотчас целиком запихнул ее в рот. Никто не обратил на это внимания.

Кроме Джекки. Ее опытный репортерский глаз засек кражу.

А в это время Каштанов, дожевывая первую булочку, так же небрежно прихватил вторую.

Джекки толкнула локтем Владика и прошептала:

– Быстро сними вон того дядю! Скрытой камерой!

Владик нагнулся, схватил камеру и мигом сообразил, что лучшая позиция для скрытой съемки – это находиться под столом. Он плюхнулся на пол и начал снимать «того дядю».

А «тот дядя» взял третью булочку, и этот воровской акт был уже запечатлен на видеопленку.

Владик был хроникером экстра-класса. Его камера всегда находилась в боевой готовности, и поэтому он успевал зафиксировать то, что многие его коллеги упускали, ибо долго раскачивались.

Естественно, в визир телекамеры оператор видел происходящее не в цвете, а черно-белым. Режиссер, в случае если по нашей повести снималась бы цветная кинокартина, наверняка показал бы кадр, где академик трескал краденое, именно в черно-белом изображении. Это монохромное вкрапление придало бы цветной ленте дополнительную элегантность, если хотите, своеобразный визуальный шарм. А впрочем, возможно, постановщик фильма до такого изыска и не дотумкал бы, но это его дело...

Джекки приблизилась к пожирателю булочек и поздоровалась с нарочитой приветливостью:

– Добрый день, Антон Михайлович!

Вор понял, что его разоблачили, и тотчас подавился похищенным.

– Разрешите! – сказала Джекки и, не дожидаясь ответа, хорошенько постучала горемыку по спине.

Тот проглотил застрявший кусок и поблагодарил:

– Спасибо большое! Вы у меня лечились? – Антон Михайлович пристально вгляделся в лицо молодой женщины. – Я вас где-то видел.

– Это у вас такое хобби – воровать булочки? – Джекки пыталась разобраться в ситуации.

Ответ был предельно искренним:

– Денег нет, а есть хочется.

– У вас нету даже на булочку? – поначалу не поверила Джекки. – У знаменитого хирурга?

Каштанов виновато развел руками:

– Все деньги ушли на гостиницу.

– Вам не у кого одолжить, у вас нет друзей?

– Ни при каких обстоятельствах я денег не одалживаю, это мое правило!

– Но заначка у вас должна быть.

– Заначка? – пожал плечами доктор. – У меня ее никогда не было.

– Но ведь вы женаты?

– Конечно.

– Муж без заначки – это не мужчина. – Джекки невольно повторила формулировку жены.

– Ой, вспомнил! – воскликнул вдруг Антон Михайлович. – Так вот как она меня обозвала. – И грустно закончил как бы про себя: – Правильно я на нее обиделся...

– Давайте я вас покормлю обедом! – предложила журналистка. – Выбирайте что хотите!

– Но я в долг не беру! – сопротивлялся Каштанов.

– Ну хорошо, а подарки вы принимаете?

– Тоже нет.

– А милостыню?

– Подайте академику... – пропел Антон Михайлович. – Хорошенькое дело!

– Я тоже ни разу не подавала академику! – И Джекки решительно стала уставлять поднос тарелками с едой. – Накормить нищего – это святое!

Голод отбросил прочь моральные постулаты, и Антон Михайлович с жадностью набросился на пищу.

Покидали кафе вместе. Каштанов все еще слегка прихрамывал.

– Кстати, мое имя Женя, но друзья предпочитают называть меня Джекки, – представилась журналистка и поинтересовалась:

– Вы всегда прихрамываете?

– Последние четыре дня. После того как в гостинице одна психованная идиотка сшибла меня с ног.

– Так это были вы? – неискренне изобразила удивление репортерша.

– А идиотка, значит, вы? – догадался пострадавший. – Вот где я вас видел...

На улице около машины, принадлежащей Джекки, они начали прощаться. Автомобиль – в прошлом белый жигуленок – заслуживает специального описания: это была ржавая-прержавая машина невероятно почтенного возраста. Оставалось загадкой, почему она ездит. Под ветровым стеклом красовалась надпись: «В ремонт», чтобы не придиралась милиция. Владик укладывал аппаратуру на заднее сиденье.

– Вот моя визитная карточка. – Джекки протянула визитку. – Если это не тайна, сейчас вы куда?

– Вообще-то, тайна. – Каштанов прочитал визитку. – Спасибо, будет куда отослать деньги за сегодняшнее угощение. Для начала побегу на Ленинградский вокзал, попробую махнуть в городок Крушин, есть такое прелестное место, вряд ли вы о нем слышали.

– У вас небось на метро денег нету?

– Нету.

– Тогда предлагаю – побежим на вокзал на машине! – Джекки кивнула в сторону поджидавшего автомобиля.

– Это ваша? – полюбопытствовал Антон Михайлович, кивнув в сторону рухляди.

– Угу, – горделиво ответила Джекки.

– Роскошная колымага! – одобрил Каштанов.

– Я рада, что вам понравился мой лимузин. Так едем!

– Вы, оказывается, добрая!

– Вот так меня еще никто не обзывал! – воскликнула Джекки.

Около Ленинградского вокзала Антон Михайлович покинул машину. Джекки выскочила вслед за ним.

– Как вы поедете в свой Крушин?

– Зайцем, наверное.

– Но вас же оштрафуют!

– Это бессмысленно, что с меня возьмешь?

– Тогда вас снимут с поезда. В последний раз предлагаю вам взаймы.

– В последний раз повторяю – взаймы не беру!

– Ну как вам угодно – Джекки направилась обратно к машине. До свидания. – Потом обернулась: – Может, мне самой отвезти вас в этот Крушин?

Каштанов насторожился:

– Двести километров туда, столько же обратно – ваша доброта не имеет границ!

Джекки поняла, что в своем усердии переборщила.

– Я не подозревала, что это так далеко. Значит, еще раз до свидания!

Она уселась за руль и, выглянув в окошко, посоветовала:

– Продайте что-нибудь!

– Что? – растерялся Каштанов. – У меня ничего такого нет.

– Скажем, часы, авторучку...

– Моим часам двадцать с лишним лет, кто их возьмет?

– Я.

Антон Михайлович нахмурился.

– Тут что-то не так. Объясните, пожалуйста, что вам от меня нужно?

Джекки принялась выкручиваться, твердо памятуя, что атака лучшее средство защиты.

– Как вам не стыдно! Вы – немолодой, известный, можно сказать, популярный человек, попали в беду. Мне искренне хочется вам помочь. Неужели вы думаете, что я на вас глаз положила?

– Нет, – огорченно вздохнул доктор, – на меня уже давно никто ничего не кладет.

– Тогда не валяйте дурака! – Джекки вновь выбралась из машины. – Снимайте ваши антикварные часы!

Каштанов послушно снял часы и передал Джекки. Та рассмотрела их и объявила тоном знатока:

– Стиль «советское ретро». Сколько стоит ваш железнодорожный билет?

– Понятия не имею.

– Вот вам сто рублей. Хватит туда и обратно.

– Обратно мне не надо! – Доктор взял деньги и побрел, заметив на ходу: – Вообще-то вы переплатили.

И он направился к железнодорожным кассам.

Владик ни черта не понимал:

– Теперь объясни, кто это? Зачем ты возишься с этим бомжом?

– Пойди и сними – сел этот бомж в поезд или нет! – распорядилась Джекки.

Развалюха-жигуленок мчался по автомагистрали.

– Подумай, я его не узнал. Значит, он хапнул два миллиона зеленых, а ты платила за его жратву! – возмущенно пробурчал Владик.

– Нам привалила такая везуха, такой подарок судьбы! – Джекки вела машину с устрашающей скоростью.

Владик, обладавший мгновенной профессиональной реакцией, в жизни был тугодумом. И порой он бывал простодушен и наивен до глупости.

– Какой еще подарок? – тупо переспросил он.

– Великий ученый ворует два миллиона, и только мы напали на его след! Мы монополисты, мы сделаем фантастический репортаж!

– Так, значит, мы мчимся за ним вдогонку? – сообразил наконец Владик.

– Да, ты тоже подарок судьбы! – съязвила Джекки.

– А для меня подарок, – с воодушевлением произнес Владик, – что я с тобой работаю.

Джекки улыбнулась:

– Ты славный, но еще зеленый!

– Ты меня недооцениваешь, – возразил Владик. – Я не зеленый, я уже созрел.

Это была странная погоня. Преследуемый Каштанов смотрел в окно поезда и не догадывался, что по его следу идут охотники за сенсацией.

С охотниками, конечно же, как и положено по сюжету, происходили досадные недоразумения. То их останавливали за превышение скорости, то надо было менять колесо, то возникал объезд, то приходилось врать, что непотребная машина едет в ремонт и покраску. Тут помогало телевизионное удостоверение, а иной инспектор узнавал Джекки в лицо и отпускал.

Иногда машина и поезд ехали рядом, когда шоссе и железная дорога пролегали близко друг от друга. В кино такой кадр, конечно, сняли бы с вертолета.

Особенно посмеялась над телевизионщиками судьба, когда жигуленок застрял у шлагбаума, потому что пропускали пассажирский состав с Антоном Михайловичем.

Пока поезд вез Каштанова из столицы в Крушин, доктор думал о Полине Сергеевне, с которой прожил почти восемь лет. Он вспоминал о том, как же так вышло, что они оказались вместе.

После скоропостижной смерти Нади ему казалось, что личная его жизнь кончилась. Но пока была жива Анастасия Петровна, взявшая на себя и сына, и внука, доктор держался молодцом. А вот когда не стало матери и Антон Михайлович остался один с десятилетним сорванцом на руках, ему сделалось невмоготу. Хотя на работе все ладилось. Он стал заведующим отделением экспериментальной хирургии, много и рискованно оперировал, росла его известность. Совершенно не стремясь к этому, он поднимался по ступенькам карьерно-администра тивной лестницы. Дома хозяйство как-то наладилось – была славная, пожилая, очень добрая домработница, и доктор ходил в отглаженном костюме и начищенных ботинках. За обедом всегда подавалась закуска, суп, второе и третье. Но Никита, конечно, рос, как чертополох в огороде. И очень чувствовалась пустота, когда Каштанов вечером возвращался домой, – зимой в квартиру, летом на дачу...

Существует житейское наблюдение: если мужчина был в браке счастлив, то став вдовцом, он женится повторно очень быстро. Как же так?!

Это повергает многих в ужас. А память о прошлой любви? А верность ушедшей? А горе? У некоторых даже закрадывается сомнение, а так ли уж он был счастлив? Не лицемерие ли то было? Однако психологи объясняют подобное просто: если мужчина имел прекрасный опыт совместной жизни, то он убежден, часто не логически, а в подсознании, что так же замечательно будет и в следующий раз. И наоборот, если у мужика брак был горький, многострадальный, злосчастный, то такого парня после смерти жены вторично в ЗАГС уже не затащишь. Ему будет мерещиться, что ад совместной жизни обязательно повторится. И он, освободившись от брачных уз, как правило, остается холостяком.

Каштанов оказался живым подтверждением этого житейского вывода...

Жены друзей и приятелей доктора всполошились. Такой роскошный жених: сорок пять лет, выдающийся хирург, владелец дачи, квартиры, машины... Кандидат в директора Хирургического центра и без пяти минут академик, к тому же привлекательный, симпатичный – и не пристроен! Каштанов даже не подозревал, какую бурную деятельность развило его близкое и не очень близкое женское окружение, стремясь организовать счастье своих одиноких подружек. Но сложностей у добровольных свах хватало. И главная из них – как организовать встречу, естественную, органичную, выгодную для кандидатки. Хирург не посещал тусовок, в гостях бывал только в трех-четырех семьях. А среди претенденток числились и известная певица, и обозревательница престижной газеты, и активная политическая дама, и даже иностранка: вице-президент «Берлинер-банка». Дело кончилось очень просто. Поскольку свахи оказались нерасторопны и неизобретательны, Каштанов, разумеется не подозревающий о кипучих хлопотах, решил эту проблему сам. Во всяком случае, ему так казалось. Как-то к нему на поликлинический прием заявилась шикарная пациентка лет тридцати пяти. Авторы не знают точно, была ли она подослана кем-то из благожелательниц доктора, или же на самом деле здесь все произошло само собой. Во всяком случае, Полина Сергеевна Хрусталева, которая жаловалась на боль в плечевом суставе, просьбу врача раздеться выполнила основательно, обнажив себя до пояса. Она знала, что это оружие – а у нее оно было безупречно – действует на мужчин без промаха. Даже Каштанов, для которого человеческое тело, пусть и женское, было в первую очередь материалом для исследования, вздрогнул и, что называется, рухнул. Это не прошло мимо внимания цепкой Полины Сергеевны. Плечо, как и все остальное, оказалось, слава Богу, в порядке. Через неделю, так уж вышло, Полюшко-Поле сумела затащить застенчивого доктора в койку. Но это было только полдела. Вторая половина – женить на себе – оказалась куда более трудной. Однако умелая, опытная, неотразимая Полина Сергеевна успешно решила и эту часть задачи. Не успел Антон Михайлович очухаться, как он стоял во дворце бракосочетания и надевал на палец Полины Сергеевны обручальное кольцо. Но он не жалел о своем поступке. Новой жене удавалось хорошо вести дом, управлять мужем, самой работать, и успешно. Ее энергии хватало на все. Единственное, что огорчало доктора, – отношения между женой и сыном совершенно не сложились. Это мучило Каштанова, вносило дискомфорт в его удобное, налаженное существование. И еще одно. Уже после свадьбы он узнал, что у Полины Сергеевны, оказывается, есть дочь от первого брака. При разводе родителей она почему-то предпочла жить не с матерью, а с отцом...

Тем временем поезд замедлил ход. Вскоре он прибыл на пассажирскую станцию города Крушина, на две минуты раньше автомобиля с телевизионщиками. Поезд в этой погоне победил машину.

На здании вокзала висел плакат «Крушину – 500 лет».

Антон Михайлович уже стоял на привокзальной площади в ожидании рейсового автобуса и вдруг услышал, как завизжали тормоза. Каштанов обернулся и увидел, как из знакомого жигуленка выскочили Владик с камерой в руках и Джекки с микрофоном. Оба помчались на платформу, где еще стоял состав.

Каштанов понял, что они приехали сюда из-за него, это ему не понравилось, и он спрятался за угол дома. Но тут подошел автобус. Доктор решительно и быстро забрался внутрь. Стоя у заднего окна, он увидел, как на площадь возвращались обескураженные телевизионщики. Автобус тронулся, Каштанов отвернулся, чтобы его не заметили...

А потом он плыл на маленьком пароходике по озеру. В центре озера на острове высился старинный монастырь. Остров был соединен с берегом понтонным мостом. С колокольни донесся переливчатый звон.

Пароходик причалил к пирсу. Каштанов и еще несколько пассажиров сошли на берег около монастыря. Дальше Антон Михайлович двинулся пешком...

Деревня, до которой вскоре добрел доктор, называлась поэтически – Тихие Омуты. Вообще в этом крае были приняты названия подобного рода: Колесные Горки, Долгие Бороды, Острые Клетки, Старая Ситенка. На деревенской околице Антон Михайлович остановился у самого крайнего дома. Среди пожилых изб этот дом горделиво выделялся, – он был самый старый, самый крупный и самый крепкий. Причудливые архитектурные излишества придавали ему неповторимый вид. Сразу становилось ясно, что построен он давно, и строил его мощный, сильный хозяин. Наверное, вот таких-то и считала несчастная голытьба кулаками. Дом хорошо был поставлен, на пригорке, откуда виднелось озеро с островами. Возникало ощущение, что ты находишься где-то за тридевять земель от Москвы. По деревенской улице медленно тащилось с поля стадо коров, которым предстояла вечерняя дойка. Ватага ребятишек на велосипедах промчалась к озеру – купаться.

В соседнем огороде, недалеко от живописного пугала, ковырялись старик и старуха. Где-то горланил петух и лаяли собаки. Каштанов поднялся на крыльцо дома и позвонил в дверь. Один раз, второй. Затем постучал. Не помогло. Из дома никто не отозвался. Напротив, у колодца, пожилая соседка набирала воду.

– Вы не утруждайтесь! – посочувствовала она. – Хозяин в заповедник уехал.

– Надолго?

– А кто его знает... Озер да лесов много.

– А где же дочь, внуки, гости всякие?..

– Учебный год начинается. Марина с детьми в Москву укатила.

Потом Антон Михайлович звонил в Москву. Обшарпанная телефонная будка торчала на краю деревни, совсем недалеко от берега озера. На двери будки было наклеено какое-то объявление.

– И все-таки, где ты находишься? – Голос жены звучал повелительно. – Я сейчас за тобой приеду! – Она жестом приказала секретарше выйти, ибо разговаривала из своего офиса.

– Я нахожусь на свободе! – гордо провозгласил муж, на что Полина Сергеевна отреагировала чисто по-женски:

– Кто она, твоя свобода? Она, конечно, носит юбку?

Этого Каштанов не ожидал:

– Поля, что ты несешь?! И вообще, я устал от твоей диктатуры! Я жив, здоров, прекрасно себя чувствую, не беспокойся!

В кабинете вновь появилась секретарша:

– Извините, пришел Костырев, вы ему назначали!

– Пусть подождет! – бросила Полина Сергеевна и возмущенно заговорила в трубку: – Путевка сгорела, вернули лишь пятьдесят процентов, билеты на поезд пропали. Ты на старости лет сбрендил!

– Наконец-то сбрендил, – удовлетворенно произнес академик.

– Подумай, что ты натворил, – нервно продолжала Полина Сергеевна. – Что это за история с заявлением об отставке... Ты совсем рехнулся...

– Я как-нибудь тебе позвоню! Здесь очередь! – Каштанов повесил трубку и вышел из будки, рядом с которой, разумеется, никого не было. И тут Антон Михайлович обратил внимание на объявление, прилепленное к двери телефона-автомата. Оно гласило: «Турбазе «Вечерние зори» требуется лодочник».

В кабинет следователя Варвары Петровны вошел сотрудник, сидящий на подслушке телефонных разговоров:

– Объект звонил жене.

– Откуда?

– Деревня Тихие Омуты. Тверская область. Запись разговора я вам занесу.

Глава третья

На колокольне звонарь с окладистой бородой ударил в колокола. Недалеко от звонницы возвышались реставрированные купола храма, облицованные светлой, с матовым блеском жестью, а далее за собором простиралось водное пространство, покрытое утренней туманной дымкой. Колокольная мелодия, чудом сохранившаяся из древности, пронеслась над озером. Месяц еще не исчез с неба, а солнце только начинало вставать из-за леса...

Из фанерного вагончика вышел бородатый человек – босой, в ватнике, с подвернутыми до колен брюками.

На наружной стене вагончика висел рукомойник, под которым стояло ведро. Человек умылся и направился к берегу. У деревянных мостков плескались привязанные к пирсу металлическими цепочками несколько лодок и три водных велосипеда. К бородачу приблизился рыбак с удочками. Лодочник принес два весла, отдал рыболову, отомкнул замок на цепочке, попридержал лодку, пока любитель ранней рыбалки не уселся на банку, и оттолкнул суденышко от берега. Потом лодочник подошел к перевернутой вверх дном шлюпке, лежащей на козлах, и принялся красить днище голубой краской. Конечно, это был Антон Михайлович, который два дня назад нанялся лодочником и сторожем за кормежку и какие-то жалкие гроши на турбазу «Вечерние зори». Обитало на турбазе всего человек сорок, так что работа была не утомительная: раздавать весла, отпихивать лодки с отдыхающими от берега, получать за прокат деньги, выписывать квитанции и на ночь замыкать водные велосипеды и лодки на цепи. Предыдущий сторож, который внезапно угодил в больницу, по ночам ставил сети, что было в заповеднике запрещено. Обитатели турбазы приставали к новому лодочнику с просьбами продать рыбу, думая не без оснований, что каждый лодочник – браконьер, и обижались, что Антон Михайлович отказывал.

После обеда подул прохладный ветерок, и желающих кататься по озеру не стало. Каштанов, подстелив ватник, улегся в высокую траву.

В синеве небес, лениво перегоняя друг друга, плыли курчавые облака, напоминающие волшебные замки.

Каштанов перевел взгляд с небес на землю.

Рядом на легком ветру покачивались сиреневые цветы.

Как они называются, Антон Михайлович, разумеется, не знал. Впрочем, как и авторы. По стеблю травинки ползла божья коровка. Доктор подумал, что, пожалуй, в последний раз он видел божью коровку лет эдак сорок назад. Потом он вспомнил, как его ребенком вывозили в деревню, где дядя Федя брал его с собой в лес и приохотил к сбору грибов. Постепенно вялая истома охватила Каштанова, и он блаженно задремал под легкий плеск озерных волн...

В это время к крохотному причалу турбазы подкатил пресловутый бело-ржавый «жигуленок». Владик и Джекки выползли из машины.

Владик переживал.

– Господи, как не везет. Два дня гоняем без толку. Обшарили весь городишко, все окрестности. Как в воду канул!

– Моя ошибка! – сокрушалась Джекки. – Нужно было настоять и самим везти его в Крушин.

– Давай хоть искупаемся на прощанье. – Владик огляделся. – Смотри – вокруг никого!

– Куда он провалился, проклятый! – с огорчением произнесла Джекки, думая о Каштанове. – Окунуться бы хорошо, но я, дура, не взяла с собой купальник.

– Купайся так, я отвернусь! – по-джентльменски предложил Владик и повернулся спиной к водоему.

– Ты неподражаем! – Джекки оценила рыцарство влюбленного оператора, быстро скинула одежду и по высокой траве побежала к воде. Как вдруг споткнулась о спящего в траве мужчину и отчаянно завизжала.

Естественно, что споткнулась она об Антона Михайловича.

Тот поднял голову и, обнаружив перед собой голую Джекки, буквально остолбенел.

Джекки тоже узнала Каштанова и в ужасе шлепнулась в озеро. Вода обожгла ее.

– Вечно я на вас натыкаюсь! – возмущенно закричала она из воды. – Это вы нарочно здесь залегли!

– Да, у меня вошло в привычку путаться у вас под ногами! – мрачно отозвался Каштанов, поднимаясь с земли.

Находиться в воде было немыслимо.

– Антон Михайлович, умоляю, уйдите, вода ледяная! – запричитала Джекки.

– Зачем вы сюда прибыли, ну-ка? – И доктор приблизился к берегу.

– Вы сами сказали, что это дивное место. Мы приехали отдыхать, – сочиняла Джекки. – Ой, я коченею! – Это она не сочинила.

– Коченейте на здоровье! – отмахнулся Каштанов. – Это полезно.

– Вы не доктор, вы садист!

– Ледяная ванна отучит вас врать! – продолжал Антон Михайлович. – Выкладывайте, зачем приехали?

– Умереть от простуды! – Джекки уже стучала зубами. – Караул! Владик! – закричала она. – На помощь!

Владик бросился на выручку:

– А ну, вали отсюда, старый распутник!

Владик попытался скрутить доктора и потащить прочь, но получилось наоборот. Каштанов заломил молодому парню руку за спину и победоносно заявил:

– Хирурги – народ крепкий!

После чего крикнул Джекки:

– Продолжайте закаляться!

– Ах так! – крикнула в ответ Джекки. – Мне на вас чихать! – И действительно чихнула. Затем выпрямилась в полный рост и зашагала к берегу.

Теперь уже Каштанов деликатно отвернулся, зато Владик смотрел на обнаженную Джекки, как зачарованный...

Вагончик лодочника представлял из себя весьма экзотическое тесное помещение. Стены его были оклеены дешевой клеенкой в цветочек. Половину площади занимал небольшой топчан, покрытый ветхим одеялом. Под крошечным окном, в которое смотрелся восхитительный пейзаж, был вмонтирован махонький столик. На нем находились закопченный чайник, несколько копеечных разномастных тарелок, граненые стаканы, две алюминиевых ложки и одна вилка. Один из стаканов был наполовину заполнен крупной сероватой солью. Под столом валялись спасательные жилеты. На стене висели красные спасательные круги, потрескавшиеся от старости. Над столом был прибит незастекленный шкафчик, в котором под вбитыми в ряд гвоздями выделялись выкрашенные белой краской загадочные цифры. На гвоздях на грязных засаленных веревочках висели ключи. Цифры под гвоздями обозначали номера лодок, которые запирались замками на ночь...

Наша компания с трудом вместилась в обиталище сторожа. Каштанов, вспомнив, что он врач, набросил на плечи Джекки, которую бил колотун, казенный ватник и приказал Владику:

– Бегите на турбазу в буфет и возьмите водки! Я не хочу, чтобы она умерла от воспаления легких! Но хочу, чтоб вы оба исчезли отсюда навсегда, чтоб я вас больше никогда не видел!

Оператор исчез.

Джекки и Антон Михайлович остались вдвоем.

– Итак, – начал Каштанов, – чем обязан вашему назойливому вниманию?

– Вы находитесь во всероссийском розыске, Антон Михайлович. По телевидению уже объявили, что исчез выдающийся ученый. И тут я натыкаюсь на вас, когда вы воруете булочки. Как вы думаете, что бы на моем месте сделала любая хорошая журналистка?

– Логично, но противно. Сейчас я понял, какая вы на самом деле добрая! Кормили обедом, везли на вокзал, часы купили...

Вернулся Владик с двумя бутылками спиртного и какой-то закусью.

Антон Михайлович налил Джекки полный стакан:

– Выпейте до дна!

– Столько я не могу!

– Я доктор и лучше знаю, сколько вы можете!

– Вы не доктор, а изувер! Вы морозили меня в ледяной воде!

– Джекки, не ломайся! – поддержал лодочника Владик. – А то на самом деле схватишь воспаление легких.

Джекки залпом маханула стакан...

Через полчаса расстановка сил была такова: пьяная Джекки, хорошо подвыпивший Владик и абсолютно трезвый Каштанов.

Владик недоумевал:

– Слушайте, доктор, имея столько долларов, чего вы ошиваетесь тут, а не в каком-нибудь Париже?

Каштанов, который принимал весла от отдыхающего, не обратил внимания на слова про какие-то доллары и объяснил:

– У них здесь заболел лодочник, а, кроме меня, его подменить некому!

– В Париже тоже можно подменять лодочника, – вмешалась в беседу Джекки, – они там тоже болеют.

– Откуда вы это знаете? – спросил Каштанов.

– У меня высшее образование! – похвасталась Джекки.

– В институте вы изучали лодочников? – допытывался Антон Михайлович. – Да, кстати, какие у меня доллары?

– У вас два миллиона, – выдал информацию Владик.

– О... – со смешком произнес доктор, не подозревавший ни о чем. – Раз я такой богач, давайте поделим мои два миллиона на троих!

– Я – за! – спьяну брякнул Владик.

– А я против! – возразила принципиальная Джекки. – Я не умею делить два на три. И вообще... я такая несчастная... – Ее совсем развезло. – Вечно мотаюсь. Дочку забросила, маму больную забросила... Какая я скотина!.. Личной жизни нету. Никто меня не любит.

– Как никто? А я? – воскликнул оператор.

– Ты не считаешься. Ты – коллега, товарищ. – Джекки попыталась встать, пошатнулась. – Домой хочу! К дочке! Поехали!

Владик забеспокоился и усадил ее.

– Ты не можешь вести машину, ты пьяная. А я не умею.

Джекки вдруг трезво посмотрела на Каштанова:

– Антон Михайлович, вы что, действительно не знаете, что из вашего фонда похитили два миллиона?

– Как? Кто сказал?

– Я точно знаю.

Каштанов пытался сообразить, в чем дело...

Джекки так покачала головой, что доктор понял – это правда.

– Теперь я понял ваши гнусные намеки про Париж. А я-то при чем?

Тобольская встала и выпрямилась в полный рост.

– Деньги почему-то исчезли вместе с вами!

– Как вы смеете подозревать меня! – мгновенно взбесился Каштанов.

– Не мое дело заниматься подозрениями, – хладнокровно ответствовала Джекки, – я веду журналистское расследование.

– Я был бы вам весьма признателен, если бы вы пошли вон отсюда! – сквозь зубы процедил Антон Михайлович...

Жигуленок Тобольской ехал, если можно так выразиться, не совсем по прямой, а слегка виляя.

Джекки вцепилась в руль обеими руками, чтобы машина хоть как-то ее слушалась.

Но машине, видно, надоел хмельной водитель, она помчалась под гору и ткнулась носом в ни в чем не повинную сосну.

– Приехали! – констатировала Джекки.

– Ура! – обрадовался Владик, которого алкоголь разбирал чем дальше, тем больше.

– Владик, уйди в тень! – послала его Джекки.

– Зачем мне куда-то идти, когда в лесу кругом тень? – с пьяной простодушной искренностью возразил Владик...

В это же ночное время Антон Михайлович добрался до деревенской телефонной будки. Ждать до утра он не желал и потому безжалостно разбудил своего заместителя:

– Ваня, это правда?

Иван Павлович даже спросонья узнал голос шефа:

– Антон Михайлович, вы где?

– В деревне.

– Вы в порядке?

– Как я могу быть в порядке, когда только-только узнал, что из нашего фонда украли дикие деньги!

– К сожалению, шеф, это правда!

– Я сейчас же еду в Москву! – принял решение Каштанов.

Иван Павлович искренне поразился:

– Зачем?

– Как это зачем! Я должен принять меры, я должен быть там, я должен...

– Вы знаете, кто украл?

– Какая чушь – конечно нет!

– Можете найти преступника?

– Что я тебе, сыщик? – возмутился Антон Михайлович. – Опять несешь ерунду!

– Тогда зачем вам приезжать? Отдыхайте. Я буду вас информировать о ходе следствия. Вам куда звонить?

– У меня нет телефона. Я тебе буду звонить сам...

Глава четвертая

Собор монастыря смотрелся в зеркальную поверхность озера. Первые лучи встающего солнца коснулись куполов храма. Со звонницы доносились мелодичные звуки колоколов. Начался новый день...

Когда утром Антон Михайлович вышел на свежий воздух, то сразу же рядом со своим жильем обнаружил ржавые «Жигули», слегка помятые после поцелуя с деревом.

Из капота машины торчала небольшая сосна, совсем как вишневое дерево из головы оленя в романе о Мюнхгаузене.

Из машины выползла Джекки. Вид у нее был далеко не выигрышный, чтобы не сказать помятый.

– Доброе утро! – пробормотала она.

– Какое, к черту, доброе, если вы здесь! – устало сказал Каштанов.

– Для преступника, который объявлен во всероссийский розыск, вы ведете себя беспардонно! – парировала Джекки.

Владик незаметно для Антона Михайловича снимал его из окна автомобиля.

– Ну и паршивка же вы, извините за выражение! – припечатал Каштанов.

– А вы лицемер! – не осталась в долгу Джекки.

– А вы хоть бы умылись после вчерашнего! Выглядите урод уродом!

– А вы вредный, гнусный старикан! – не сдавалась Джекки.

Владик, выйдя из автомобиля, с упоением снимал перепалку.

Антон Михайлович заметил это и двинулся на оператора с угрожающим видом.

– Прекратите снимать! – При этом Каштанов сделал попытку отнять видеокамеру.

Владик завопил:

– Меня можете убить, но камеру не трогайте! Она слишком дорого стоит.

Было уже известно, что хирург сильнее оператора, и Джекки бросилась на защиту аппаратуры. Она вступила с Каштановым в сражение... В битве она применяла приемы у-шу и вообще усердно колошматила доктора. А профессиональный оператор не мог упустить такую роскошную возможность заснять драку.

Обычно, во всяком случае в кино, подобные сцены кончаются объятиями драчунов, но сейчас этого не произошло. Антон Михайлович вырвался из рук разъяренной Джекки и сказал брезгливо:

– Я женщин никогда не бил! И не буду!

– Да вам с ними и не справиться! – Джекки была в своем репертуаре.

Если бы состоялся фильм, то эту сцену, наверное, тоже показали бы в черно-белом варианте...

Вскоре все трое завтракали в турбазовской столовой, только Каштанов в одном углу, а телевизионщики в противоположном. Летняя столовая представляла собой большой тент, под которым на берегу озера были расставлены столики и стулья.

Между столиками врагов расположилась семья отдыхающих в традиционном составе – муж, жена и ребенок.

– Наш новый лодочный сторож кого-то напоминает! – Жена, крупногабаритная тетка, не сводила глаз с мрачного Антона Михайловича.

Тощий муж тоже на него поглядел и высказался конкретно:

– Грязный, неопрятный, несимпатичный.

Справедливый Владик заступился за Каштанова:

– Это преувеличение – не такой уж он неопрятный.

– Но несимпатичный – это точно, очень несимпатичный! – высказалась Джекки.

– Я уже знаю, на кого смахивает этот тип! – громко провозгласила тетка. – На того профессора, который украл пять миллионов долларов!

Каштанов не выносил гипербол:

– А я слышал, что не пять, а только два!

Тетка зашлась от возмущения:

– Вот у меня газета с портретом, и тут напечатано, что он слямзил пять!

– Нам бы такие деньги! – мечтательно произнес муж.

– Будьте добры, дайте, пожалуйста, посмотреть газету! – оторопев, попросил Антон Михайлович.

Он взял газету и увидел свой портрет. Под ним крупным шрифтом было напечатано:

«Исчез Каштанов – выдающийся хирург», а пониже, тоже крупно, но помельче: «Из фонда академика Каштанова похитили два миллиона долларов!»

– Но тут же написано два миллиона, – укоризненно сказал Антон Михайлович, на что у тетки нашелся убедительный аргумент:

– Где два, там и пять!

Джекки поднялась из-за стола и направилась к стойке, где высился здоровенный чайник, а рядом вереницей выстроились подстаканники со вставленными в них стаканами. Джекки налила себе чаю, а возвращаясь, уже с подстаканником в руке, приблизилась к доктору.

– Позвольте и мне взглянуть! – елейно-мерзким тоном пропела журналистка и протянула руку к газете. Но...

– Это не моя газета! – строптиво заявил Каштанов и вернул ее владелице.

Однако Джекки не успокоилась и обратилась к хозяйке:

– Вы разрешите, буквально на секунду! – Сейчас она была воплощенная вежливость.

Тетка вручила ей газету, заметив при этом:

– Ведь правда похож?!

Джекки поизучала фотографию, затем перевела взгляд на Антона Михайловича и вынесла приговор:

– Нет, не похож! Наш лодочник много старше!

– Большое спасибо! – с усмешкой поблагодарил лодочник.

– А я убеждена, – упорствовала тетка, – очень даже похож на ворюгу, который обчистил детский фонд.

– Это не детский фонд! – ляпнул правдолюбец.

Тем временем семья, расправившись с завтраком, поднялась из-за стола. А муж бдительной тетки сунул в руку лодочника монету.

– Приготовь лодку, ту, синюю с белым!

Каштанов попытался вернуть деньги, но...

– Вам надо менять внешность! – с иронией посоветовала Тобольская.

– А вам-то какое дело! – взъерепенился Антон Михайлович, забыв про монету.

– Я буду это снимать!

– Что – это?

– Как вы будете краситься, или надевать парик, или бриться наголо! – Джекки гордо проследовала на свое место.

Вскоре уже Каштанов с подстаканником в руке не поленился сделать крюк, чтоб задержаться у вражеского столика.

– Покуда я жив – вы меня снимать не будете! – И ушел.

Джекки снова зашагала за чаем, и снова с подстаканником в руке, естественно, не миновала неприятеля.

– Можете не менять внешность, но вас поймают и посадят в тюрьму! Разумеется, мы и это запечатлеем на пленку.

Антон Михайлович тоже повторил прежний маневр. Когда он приблизился к столику, за которым сидела Джекки, та вскочила.

Теперь они стояли с подстаканниками в руках, словно с пистолетами. Они действительно были вооружены, потому что чай был горячий. Противники испепеляли друг друга гневными взглядами, но до новой потасовки не дошло – Владик втиснулся между враждующими.

– Успокойтесь, а то чай остынет!

Собираясь звонить в Москву, Каштанов снова поспешил к той же самой деревенской телефонной будке.

Он вошел в нее, опустил в прорезь монеты, набрал номер.

На том конце провода Никита взволнованно закричал:

– Па, это ты?! – Лицо его озарилось. – Ты где? Как себя чувствуешь? Почему ты уехал без меня?

– Я в Тихих Омутах.

– У дяди Саши?

– Да, – неуверенно ответил отец.

– С тобой все в порядке? – спросил Каштанов-младший.

Второй этаж каштановской дачи под Москвой был превращен Никитой Антоновичем в музыкальную студию. Рояль, синтезатор, отдельные музыкальные инструменты, разбросанные повсюду ноты, а также магнитофоны, микрофоны, звукозаписывающая аппаратура, опутанная проводами, говорили о том, что младший Каштанов не такой уж бездельник, каким он пытался себя показать перед Джекки.

– Ты видел эту газету с гадким намеком? – спросил расстроенный отец.

– Телевидение тоже отличилось, – сказал сын.

– А что эти набрехали?

Никита помялся:

– Вроде бы ничего особенного. Но знаешь, это как бы по Чехову – не то тебя обокрали, не то ты сам украл. Да ты не волнуйся, завтра кого-нибудь убьют или случится землетрясение, и наша любимая пресса забудет и про твой фонд, и про тебя самого. Как ты себя чувствуешь?

– Как я могу себя чувствовать, когда такое... – убито проговорил Каштанов.

Никита не дал договорить:

– Па, повторяю, не принимай близко к сердцу. Сейчас время – жуть. Каждый день – новая пакость!

– И к тому же, – пожаловался отец, – меня все время преследует одна дрянь. Она с телевидения.

Никита сразу догадался, о ком идет речь:

– Ее зовут Джекки?

– Она у тебя была? – поразился Каштанов.

– Была. Убойная дамочка. И очень даже ничего. Па, что я могу для тебя сделать? Хочешь, я приеду?

– Ну, если тебе нечего делать...

– Мне всегда нечего делать.

– Я по тебе соскучился, – признался старший.

– И мне тебя очень не хватает, – сознался младший.

Когда Каштанов покинул телефонную будку, то сразу же обнаружил, что на него нацелена телевизионная камера. А Джекки, оказывается, влезла на крышу телефона-автомата и свисала оттуда, как обезьяна, держа в руке микрофон. Так что весь разговор Антона Михайловича с сыном был снят и записан звук.

– Спасибо за дрянь с телевидения, – сказала Джекки, спрыгнув на землю.

– Сколько это будет продолжаться?! – возмутился Антон Михайлович.

– А что вам не нравится? – ёрнически ответила Джекки. – Мы молодые, симпатичные и очень привязаны к вам.

– Я тоже симпатичный? – удивился Владик. – Ты мне этого никогда не говорила.

– Повода не было, – сымпровизировала Джекки.

– То, что вы ко мне привязаны, я чувствую! – Антон Михайлович в сердцах сплюнул и пошагал прочь.

Телевизионщики припустились за ним, и Джекки начала декламировать, вспомнив к месту пушкинские строки:

Нет, поминутно видеть вас...

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами...

– Ребята, вы зря теряете время, – не оборачиваясь, на ходу сказал Каштанов. – Я ведь денег не крал!

– Конечно не крали! – согласилась Джекки. – Но какое это имеет значение!

Навстречу двигалось стадо коров. Джекки воскликнула:

– Я дико коров боюсь!

И тем не менее, чтобы не упустить Каштанова, смело втиснулась между четвероногими.

Полузакрыв глаза, она двигалась внутри стада и продолжала поучать Антона Михайловича:

– Как вы не понимаете сегодняшней ситуации – в стране бардак, законы не работают. Предположим, поймают какого-то никому не известного жулика, который хапнул эти миллионы, ну и что? Кому от этого радость? А если юристы повесят это дело на вас? Сразу сенсация, звонкий процесс, пресса, телевидение, шумиха. Вы, Антон Михайлович, для юристов и прессы лакомый кусочек!

Монолог Джекки произвел на хирурга сильное впечатление.

– Неужели вам все равно – виновен человек или нет?

– Мне – нет. Это нашему правосудию все равно!

– Откуда вы всё это знаете? – Слова доктора заглушило мычание, и он вынужден был их повторить.

Джекки объяснила вразумительно:

– Просто вы живете в операционной, а я в гуще жизни.

– Довольно-таки грязная у вас гуща!

– Не у вас, а у нас! – поправила Джекки. – Это наша общая гуща!

– Кстати, – с насмешкой спросил Каштанов, – почему ваш парень меня не снимает? Роскошный кадр – я в стаде коров!

– Снять? – быстро отреагировал Владик.

– Не надо, – столь же быстро отреагировала Джекки и пояснила: – Мы снимаем только узловые моменты. Например, уважаемый академик, как вы крадете булочки!

– Надеюсь, вы подарите мне этот незабвенный кадр? – с усмешкой осведомился академик.

– Когда выйдете из тюрьмы – обязательно! – пообещала нахалка, но тотчас вскрикнула от боли и упала. Коровы в испуге шарахнулись в сторону.

Владик бросился к Джекки.

– Что с тобой?

– На меня наступила корова.

Каштанов стал защищать парнокопытное:

– Корова не может наступить на человека.

Джекки попыталась встать, застонала и вновь опустилась на землю.

– Ну, что там у вас? – грубовато спросил Антон Михайлович, возвращаясь к упавшей. Хирург взял над ним верх.

– Зверски болит, дотронуться не могу.

– Где именно?

– Вот здесь! – показала Джекки.

Доктор нагнулся и пощупал ногу. Джекки снова вскрикнула. Тогда Каштанов распорядился:

– Владик, помогите мне!

Мужчины осторожно приподняли Джекки и перенесли на траву.

– Надо снять ваши брюки! – сказал Каштанов.

Джекки не позволила:

– Вы считаете, что все журналистки – шлюхи!

– Вам виднее! – ехидно ответил Каштанов. – Тогда придется порвать брючину.

– Да рвите же, мямля! – Джекки было очень больно.

Каштанов разорвал штанину и стал осматривать ногу.

– Наружного кровотечения нет, но нужно сделать рентген. Владик, быстро за льдом! К месту ушиба следует приложить холодное.

– Где я возьму лед, сейчас лето! – растерялся Владик.

– В деревне в каждом дворе есть ледник! – сердито объяснил хирург.

Владик поспешил за льдом.

– А я за машиной! – сказал Антон Михайлович. – Где она?

– Тут неподалеку, вон за той избой, – показала Джекки и отдала ключи от автомобиля.

Доктор вернулся первым.

– Только вы, Антон Михайлович, не вздумайте ехать со мной в больницу! – обеспокоенно сказала Джекки.

– Это еще почему?

– Вас там опознают и схватят! – вдруг проявила она заботу.

– Весьма тронут, но ваша нога важнее! – ответил Каштанов.

Джекки продолжала спорить:

– Местный врач сделает все, что нужно!

– А вдруг осколочный перелом? Операция? А я прооперирую лучше многих, – скромно констатировал Антон Михайлович.

Появился наконец и Владик с большим куском льда, завернутым в полотенце.

– Что вы так долго копались! – выразил недовольство Каштанов и приложил лед к ноге Джекки.

– Зачем я только с вами связалась?! – простонала репортерша.

По больничному коридору Джекки передвигалась, прыгая на одной ноге, обняв за плечи Владика и Антона Михайловича.

Подбежавшему врачу Каштанов сказал:

– Рентген, и немедленно!

Врач ошеломленно смотрел на столичное светило:

– Как скажете... Вы профессор Каштанов?

Антон Михайлович кивнул.

– Вас всюду ищут! – шепотом проговорил врач.

Каштанов поморщился:

– Это неважно. Где рентген? Куда идти?

В рентгеновском кабинете женщина-рентгенолог тоже понизила голос до шепота:

– Антон Михайлович, вас ищут, а отделение милиции в соседнем доме.

– Кто ищет, тот всегда найдет! – Хирург долго разглядывал снимок и наконец облегченно вздохнул: – Гематома большая, но перелома нет. А вы как полагаете, коллега?

– Что я могу полагать, когда диагноз поставил сам Каштанов! – И оба врача улыбнулись.

В перевязочной, бинтуя Джекки ногу, медсестра конфиденциально проговорила:

– Профессор, около больницы висит ваш портрет, ну, разыскивается и так далее...

– Спасибо! – поблагодарил Антон Михайлович. – Уходя, я оставлю на нем автограф.

Из больницы академик нес Джекки на руках. На крыльце толпа в белых халатах провожала кумира. Каштанов покивал им на прощанье, помахать не мог, руки были заняты, а Джекки он сказал:

– Обидно, что не множественный перелом со смещениями. Тогда бы я вам показал, что я из себя представляю!

Джекки подхватила ироническую интонацию:

– Доктор, а вы, оказывается, гуманист!

Владик семенил рядом и ныл:

– Антон Михайлович, разрешите, я ее понесу! Вам тяжело, а я молодой и сильный.

Джекки надоело нытье:

– Владик, уйди в тень!

Владик огляделся и обескураженно произнес:

– Но тут нет тени!

После короткой паузы Джекки сказала, не скрывая своего удивления:

– Антон Михайлович, вас все в больнице узнали, но никто и не подумал выдать!

– Мы врачи, а это солидарность! – гордо заявил доктор. – Мы не юристы или журналисты какие-нибудь!

– Среди журналистов тоже попадаются приличные люди! – проговорила Джекки, все еще лежа на руках у Антона Михайловича.

– Надеюсь, вы не о присутствующих?!.

Они были уже у выхода с больничной территории. На стенке красовался портрет Каштанова с надписью.

– Обнимите-ка меня за шею, и покрепче! – попросил Каштанов. – Я обещал оставить автограф.

– У меня безвыходное положение, – вздохнула Джекки и крепко обняла Антона Михайловича.

Текст под портретом гласил:

«25 августа вышел из дому и исчез знаменитый хирург академик Каштанов Антон Михайлович. Был одет в светло-серый пиджак и темно-серые брюки. На ногах черные туфли. Всех, кто видел Каштанова или что-нибудь знает о месте его пребывания, просят звонить...»

Хирург достал из внутреннего кармана ручку и размашисто расписался поперек собственной физиономии.

Около машины он сдал поклажу, то есть Джекки, как говорится, с рук на руки:

– Примите ценный груз!

Владик принял ношу:

– Что мне с ней делать?

– Холить и лелеять! – вставила Джекки.

– Отвезите ее в Москву! – отдал распоряжение Каштанов. – В Москву направо! – И зашагал прочь.

– Минуточку! – в ужасе вскричал Владик. – Вы забыли, я же не умею водить машину!

Доктор посоветовал, не оборачиваясь:

– Учитесь!

– Но учиться надо два месяца, сдавать экзамены... – причитал несчастный Владик.

В ответ прозвучало безжалостное:

– Это ваши проблемы!

– Антон Михайлович, – взмолилась Джекки, – вы же врач, вы давали клятву Гиппократа, вы не имеете права бросить раненую посреди дороги!

Каштанов вернулся, открыл заднюю дверцу:

– Владик, засуньте ее в машину, только не заденьте травмированную ногу! – Садясь за руль, он добавил: – Рядом с монастырем есть дом отдыха. Я вас туда отвезу.

Машина подъехала к зданию, напоминающему русскую усадьбу девятнадцатого века. В наши дни такой архитектурный стиль носит название «ампир во время чумы», ибо этот «псевдеж» строился в сталинские времена.

– Доктором я у вас работал, шофером тоже, а администратором устраивать вас в дом отдыха – пусть потрудится ваш оператор.

И Каштанов ушел.

Глава пятая

Монастырь шестнадцатого века отражался в зеркальной озерной глади. С колокольни доносился мерный печальный звон. Начался еще один день отпуска академика Каштанова.

Отпуск! Если вникнуть, какое это чудесное слово! А если не вникать, то оно еще более прекрасно. Человек создан для отдыха, как птица для полета, как рыба для воды, как волк для овечьей отары. Не правы те, кто утверждает, будто труд облагораживает человека. Ерунда! Человека возвышает, украшает и улучшает благородная лень, упоительное безделье, целеустремленное ничегонеделанье. Люди ожидают, что в отпуске может случиться что-то неизведанное, чудесное, необыкновенное – счастливая встреча или еще более желанное расставание, невероятная любовь или долгожданный развод. Даже если не повезет с погодой, то все равно лучше отдыхать в плохую погоду, нежели работать в хорошую. Так называемые трудоголики, которых в нашем отечестве, к счастью, не так уж много по сравнению с бездельниками, – несчастные люди. Они не умеют отдыхать, тяготятся отпуском и – о ужас! – скучают!

С Антоном Михайловичем в эти дни творилось что-то неладное. Он стал отличать ольху от осины, березу от ивы, сосну от елки. Он подолгу и с умилением следил, как мать-утка плывет во главе выводка утят, следующих гуськом. (Извините за нечаянный каламбур: утки и гуськом?!) Каштанов поймал себя на ощущении, что нет ничего приятнее, чем побродить босиком по утренней росистой траве. И вообще размышления, что он обеднил свою жизнь, сделал ее однобокой и в чем-то убогой, все чаще и чаще посещали его свободную от забот голову. Несомненно, с ним происходил удивительный процесс перерождения. Из трудоголика, субъекта, которому работа заменяла наркотик, он превращался постепенно в нормального человека. И стихийное чувство, что надо жить не только для людей, но и для себя любимого закрадывалось порой в его бескорыстное сердце. Это происходило с Антоном Михайловичем впервые, и он даже поймал себя на том, что иногда с удовольствием посматривает на складно сложенных молоденьких отдыхающих женского пола. Это тоже было для него ново и, как ни странно, приятно...

По берегу с букетом роз двигался Владик. Он направлялся к причалу турбазы, где Антон Михайлович в потрепанной робе, как обычно, дежурил – раздавал весла, принимал лодки, вычерпывал из них воду. Приблизившись к лодочнику, Владик торжественно произнес:

– Джекки послала меня к вам вот с этим букетом!

– Я подарков не принимаю! – сухо ответствовал Каштанов.

– Это не подарок, – возразил Владик, – это цветы.

– Вы их что, в поле собрали?

– Розы в поле не растут!

– Значит, купили. Следовательно, это подарок.

– Какой вы, извините, зануда! – вырвалось у Владика, он огорченно повернулся, чтобы уйти, но спохватился: – Чуть не забыл, Джекки очень просила вас зайти.

– Зачем еще?

– Посмотреть ногу. Она сказала, что вы врач, – сообщил новость Владик. – Но я в этом не уверен.

Антон Михайлович вышагивал по территории дома отдыха в сопровождении Владика, который нес отвергнутый букет.

Их путь пролегал через бильярдную.

– В какие часы открыто? – спросил у маркера Каштанов.

– Открыто только для отдыхающих! – поставил маркер лодочника на место.

– Михалыч! – окликнул Каштанова молодой супермен, который развлекался сейчас на бильярде. – Посмотри, как я уложу пятнадцатого в угол!

Каштанов поглядел:

– Ошибаетесь, господин Ежиков, – такой шар забить невозможно!

Ёжиков, парень лет двадцати пяти с массивной золотой цепью на шее, приехал на отдых капитально: привез с собой не только охранника, что является атрибутом любого нувориша, но и прихватил небольшой гарем, состоящий из трех профурсеток. Для занятий группенсексом он нанял в доме отдыха целый коттедж – два люкса с саунами, холодильниками, каминами, телевизорами и прочими удобствами. Эти коттеджи предназначались для особо знатных или чрезмерно богатых гостей. Ёжиков попадал под вторую категорию. Охранник – сверстник хозяина – всегда ходил за ним и таскал кейс, набитый сотенными. А чтобы с чемоданчиком чего-либо не стряслось, охранник прикрепил себя к кейсу наручниками. Ёжиков приехал сюда в открытом кабриолете «мерседес», лихо катал барышень, не соблюдая никаких правил уличного движения. Барышни кудахтали вокруг него, ублажали, льстили и интриговали друг против друга.

– Такой шар не идет, – повторил Антон Михайлович.

– Это у тебя не идет, Михалыч! – ухмыльнулся Ёжиков, прицелился и ловко положил шар в лузу.

– Чемпионский удар! – искренне восхитился доктор. Профурсетки восторженно защебетали, а одна из них умильно поднесла снайперу на подносе бокал с прозрачной жидкостью.

Когда Владик и Каштанов покидали бильярдную, оператор спросил:

– Вы играете на бильярде?

– Так, чуть-чуть, – сказал Каштанов.

Номер у Тобольской был одноместный, но с балконом и с видом на озеро.

Джекки лежала в постели и смотрела телевизор.

Вошли мужчины. Владик поставил розы в вазу с водой:

– Доктор букет не принял.

– Доктор у нас принципиальный, – разочарованно протянула Джекки. – Вы зачем пришли, Антон Михайлович?

– Но вы же сами меня звали посмотреть ногу!

– Тогда любуйтесь! – И Джекки высвободила ногу из-под одеяла.

– Какая восхитительная нога! – пришел в восторг Владик.

– Владик, уйди в тень! – устало приказала Джекки.

– Понял, – оператор направился к двери.

– И там, в тени, – на полном серьезе добавил Антон Михайлович, – я имею в виду поликлинику дома отдыха, постарайтесь раздобыть костыль, чтобы ваша хромая начальница смогла передвигаться.

– Понял. – И Владик исчез.

Каштанов осмотрел ногу, притронулся к ушибу.

Джекки поморщилась от боли.

Хирург удовлетворенно кивнул:

– Лучше, чем я ожидал. Хорошо, что мы приложили лед. Пару дней поболит, но, как говорят, до свадьбы заживет.

Джекки невесело усмехнулась:

– Замуж не собираюсь. Два раза обожглась, с меня достаточно.

– Значит, опыт имеется? – подковырнул врач.

– А у вас? – сделала выпад Джекки.

– Что у меня? – не понял Каштанов.

– Опыт! – разъяснила Тобольская.

– Опыта у меня навалом! – соврал Антон Михайлович.

Оба помолчали. Потом Каштанов почему-то сказал:

– А у меня первая жена умерла.

Каждый задумался о своем. Затем Джекки посмотрела на доктора с упреком:

– Антон Михайлович, почему вы не взяли букет? Мне обидно. Я вам так признательна!

– Извините, но я не могу нарушить свои принципы.

– Какой вы, доктор, все-таки зануда! – ласково сказала пациентка.

– Это есть, – согласился Каштанов.

– Ради меня можно нарушить принципы? – неожиданно спросила Джекки. – Сделать исключение?

Каштанов долго смотрел на нее, прежде чем ответить.

– Знаете, как вас назвал мой сын?

– Как он меня назвал? – поинтересовалась Джекки.

– Убойная дамочка.

– Значит, можно нарушить! – пришла к выводу Джекки и улыбнулась.

– Значит, ради вас, пожалуй, можно, – улыбнулся Антон Михайлович.

Он вынул букет из вазы.

– Спасибо, – сердечно сказала Джекки.

– Это вам спасибо, – тоже сердечно сказал доктор.

На телеэкране, где прежде шел концерт, начали передавать новости. Послышался голос диктора:

– По сведениям, полученным от Интерфакса, органам внутренних дел удалось установить, что знаменитый хирург Антон Михайлович Каштанов жив и здоров. Его местонахождение известно. В интересах следствия оно не разглашается.

Антон Михайлович все это выслушал и печально поглядел на Джекки:

– Вот так, значит? Ты стукнула в Москву! – Он даже перешел на ты. – Это низость!

Он резко встал, сунул букет обратно в вазу и заторопился к выходу.

Джекки с трудом вскочила с постели и, припадая на больную ногу, догнала Каштанова в коридоре, схватила за рукав.

– Как вы смели подумать про меня такое!

– Как же они узнали, что я нахожусь здесь? – Антон Михайлович издевательски скрестил руки на груди. – Кроме тебя это никому не известно.

– Прекратите говорить мне «ты»! – взмолилась Джекки.

– Мне противно на тебя смотреть! – горестно сказал Каштанов.

– На кого сейчас противно смотреть, так это на вас! – тоскливо молвила Джекки.

– А ты мне омерзительна! – грустно ляпнул доктор.

– А вы мне... – всхлипнув, буркнула больная.

– А ты мне... – И вообще, – печально заявил хирург, – тебе нельзя вставать с постели!

– А мне на постель наплевать! – чуть не плача, срывающимся голосом проговорила Джекки.

Оба одновременно развернулись и зашагали в противоположные стороны. Она, прихрамывая, назад в комнату, а он – вон из дома отдыха. Оба были невероятно огорчены случившейся ссорой...

Хмурый Каштанов возвращался пешком по берегу озера. Для удобства отпускников и туристов в нескольких местах были поставлены печки-плиты с вьюшками, рядом поленницы дров. А под навесами вкопаны в землю столы из толстых струганых досок и скамьи. Предполагалось, что здесь самим можно сварить уху, зажарить рыбу, посушить грибы, приготовить шашлык. Чуть в стороне в мусорных баках валялось немыслимое количество порожних бутылок от всевозможного спиртного. В одном из таких райских мест самообслуживания гулял Ёжиков со своим гаремом. Девки что-то парили, жарили, стол ломился от выпивки, а сам падишах ритмично отплясывал под музыку, которая неслась из магнитофона.

– Михалыч! – крикнул Ёжиков. – Выпить хочешь?

– Нет, отец, – серьезно сказал Каштанов. – Я же на работе.

– Молодец, сынок, – подхватив иронию, одобрил Ёжиков. – Значит, так: подготовить четырехвесельную шлюпку, это раз... и два – вот тебе ключи, там, на пригорке, кабриолет, вынь из багажника ящик пива, отнеси в лодку.

Закончив делать заказ, Ёжиков порылся в карманах, достал измятую зеленую купюру и сунул в руку доктору Каштанову.

– Премного благодарен! – сказал тот и восхищенно подумал: «Так я еще никогда не жил».

В город Крушин въезжала милицейская машина. В ней восседала капитан милиции Варвара Петровна. Одета она была для конспирации не в форму, а в обычное женское платье.

На причале турбазы опять возник Владик.

– Что еще вам от меня надо? – недовольно спросил лодочник.

– Джекки требует, чтоб вы извинились.

– И не подумаю!

– И напрасно. Я, в отличие от вас, всегда думаю, прежде чем принять решение.

– То, что вы думаете, очень заметно! – саркастически сказал Каштанов и скрылся в вагончике, а Владик поплелся обратно не солоно хлебавши.

Вскоре Антон Михайлович очутился в деревне, на околице, возле того самого дома, возле которого он уже появлялся сразу после приезда. Как и тогда, позвонил в дверь, постучал – как и тогда, безо всякого успеха.

К колодцу, тоже как в первый раз, пришла за водой крестьянка. Каштанов поздоровался с ней и спросил:

– Хозяин не объявлялся?

– Да нет еще. Хозяйство-то большое. А вы в дирекцию заповедника звонили?

Каштанов кивнул:

– Ждут его со дня на день.

Перед уходом он вложил в дверь записку.

Мимо дома проезжал открытый «мерседес» Ёжикова, в котором на заднем сиденье полулежала Джекки, вытянув больную ногу. Она подрядила бизнесмена помочь ей разыскать строптивого врача. Увидев Каштанова, закрывавшего калитку, попросила:

– Леша, пойдите, пожалуйста, погуляйте, мне надо побеседовать вон с тем типом.

– Так это Михалыч, лодочник с турбазы. – Ёжиков послушно подал машину назад, остановил, вышел, присел неподалеку на бревна и закурил. В тот день откуда-то налетела тьма комаров, и Ёжиков все время размахивал руками, отгоняя кровожадные полчища.

Джекки окликнула доктора:

– Антон Михайлович, я жду извинений!

– Не дождетесь! – В руках Каштанова была сломанная ветка, которой он разгонял насекомых.

– Вы можете меня ненавидеть, но думать, что я вас заложила...

– Почему вас интересует, что я про вас думаю?

Джекки на секунду замешкалась:

– Не интересует. Но я никому не позволю меня унижать! – И она пришлепнула у себя на лбу комара.

Каштанов усмехнулся, кивнув в сторону Ёжикова:

– Нашли себе молодого, богатого... – И яростно расчесал комариный укус на шее.

– А зачем мне старый и нищий? – Джекки хитро поглядела на Каштанова. – Уж не ревнуете ли вы?

– С какой стати? К тому же я не старый... И вовсе не нищий. У меня, как вы уверены, карманы набиты долларами.

– А я совсем не вас имела в виду! – Джекки произнесла это торжествующе. – И нет у вас никаких миллионов, иначе бы вы околачивались не здесь, а где-нибудь в Испании, Англии...

– Я патриот! – Доктор неожиданно влепил пощечину журналистке. – Комар, – пояснил он.

– Немедленно извиняйтесь! – повысила голос Джекки. – Я торчу здесь, а завтра у меня день рождения, мне домой пора, меня ждут мама и дочка.

– Но я-то при чем?

– Но я же из-за вас сюда приехала!

– Я вас не приглашал!

– Это неважно – просите прощения!

Весь этот диалог происходил во время отчаянной обороны собеседников от полчищ озверелых комаров. Джекки и Антон Михайлович махали руками, чесались... Но главным было не сражение с насекомыми, а поединок между мужчиной и женщиной.

– Не хочу просить прощения! Понимаете, не желаю!

Джекки пришла в отчаянье и попыталась самостоятельно выкарабкаться из автомобиля, опираясь на костыль.

– Вы невозможный человек, Антон Михайлович, да, невозможный! Подайте мне руку, пожалуйста!

– Пожалуйста, – столь же сердито сказал Каштанов и помог пациентке выбраться наружу. Однако та не удержалась на ногах и буквально упала в объятия доктора.

– Зарубите себе на носу, – продолжала бушевать Джекки, – я от вас не отстану, не отлипну, не отцеплюсь, пока вы не попросите прощения! – И с этими словами ударила Каштанова по щеке. – Комар, – пояснила она.

– Я от вас очень устал! – Каштанов аккуратно поставил Джекки, чтобы не упала, отвернулся и зашагал прочь...

Глава шестая

По озеру шустро мчался катер, ведя на поводке разноцветный парашют, паривший в воздухе на довольно приличной высоте. А к парашюту был привязан доброволец, любитель острых ощущений.

На пляже – в шезлонгах и на лежаках – оживленно наблюдали за полетом. Владик трудился и на пляже. Он снимал, как парашют проносится над озером, над купающимися, над пляжным кафе, построенным в виде самовара с декоративным чайником на макушке. Кстати, переодевалки рядом с «самоваром» были сооружены в виде двух гигантских «чашек». Фантазии, если вдуматься, предела нет, но иногда лучше не вдумываться.

Внутри кафе любвеобильный Ёжиков угождал Джекки и явно ухаживал. Гарем сидел неподалеку за отдельным столиком и бешено ревновал. Джекки азартно следила за полетом смельчака, реявшего за окном.

– С самолета на парашюте я прыгала, а вот на такой штуковине летать не доводилось, – завистливо сказала журналистка.

– Хочется? – спросил Ёжиков.

Джекки кивнула.

– Организуем, – безапелляционно произнес молодой богач, ощущающий себя хозяином жизни.

Тем временем милицейский автомобиль въехал на территорию пляжа дома отдыха и остановился там, где и требовалось по сюжету, то есть у «самовара». Из машины вылезла переодетая в гражданское платье капитан милиции В. П. Муромова и наметанным взглядом сыщика окинула отдыхающих, надеясь найти Каштанова.

Джекки увидела милицейскую ищейку, насторожилась, но, мгновенно приняв решение, поднялась со стула, оперлась на костыль.

– Извините, Лёша, – сказала она Ёжикову, и, напустив на себя небрежный вид, неторопливо захромала из кафе навстречу представительнице закона.

Варвара Петровна заметила бесцеремонную журналистку и отвернулась, сделав вид, что не помнит ее.

Джекки усекла маневр противницы и притворилась, что тоже ее не видит. Она хромала в сторону милиционерши и как бы случайно наткнулась на нее. Тут Джекки принялась усиленно изображать, что нюхает воздух вокруг, и состроила радостную мину.

– Я узнала вас по запаху! – радушно воскликнула Джекки. – Вас, кажется, зовут... м-м... Варвара Петровна!.. Рада вас видеть...

Муромова немедленно включилась в игру. Она тоже пошмыгала носом и ликующе произнесла:

– И я вас тоже... опознала – по аромату. А я-то как счастлива встрече!

Обе всячески изображали радость, и ясно почему. Каждой хотелось выведать у соперницы что-нибудь новенькое об их общем клиенте.

– Приехали отдохнуть? – любезно осведомилась Джекки.

– Выбрала пару часиков, чтобы подышать кислородом!

– Советую искупаться. Здесь чудное дно, песчаное.

– Когда я на оперативной работе, то не имею права раздеваться! – строго ответствовала капитан.

– Обидно! – сочувственно вздохнула Джекки. – Многим мужчинам это доставило бы удовольствие.

– Лично я предпочитаю доставлять удовольствие одному мужчине, а именно – мужу, – парировала Варвара Петровна. – А вы?

– Вы не поверите, но я еще ни одному мужчине не доставила удовольствия! – Джекки потупила глаза.

– Верю! У вас такое добродетельное лицо! – отвесила комплимент следователь.

Джекки хихикнула. Варвара Петровна тоже хохотнула. Потом засмеялись обе. Некоторое время женщины дружно хохотали.

– Поскольку мы разговариваем о мужчинах, скажите, вы ненароком не встречали здесь того самого, которым мы обе интересуемся? – сквозь смех спросила милиционерша.

– Ненароком? Нет! – все еще смеясь, соврала Джекки.

– Как странно, – с ехидством произнесла следователь. – Он звонил отсюда сыну, жене, министру здравоохранения. Вчера опять звонил в клинику.

– Значит, Каштанов здесь? – Джекки разыграла изумление. – Спасибо. Наконец-то вы мне помогли. Я вам так признательна. Пойду, обрадую оператора.

И Джекки быстро заковыляла к Владику.

Варвара Петровна посмотрела ей вдогонку с презрением.

– Вот оторва!

А Джекки шептала Владику:

– Беги на турбазу, снимешь, как эта стерва будет арестовывать Антона Михайловича!

Владик тотчас сорвался с места. Он бежал не очень-то быстро. Развить скорость мешала тяжелая видеокамера.

Джекки подскочила к своему автомобилю, открыла багажник, выгнула оттуда микрофон и кофр с запасными кассетами, затем, опираясь на костыль, потащилась за Владиком. Вести машину на полутора ногах было практически невозможно.

Варвара Петровна, глядя на вяло бегущую парочку, вооруженную телевизионной аппаратурой, почувствовала неладное и задумалась. Думала она обстоятельно, потом ее озарило и она, забыв, что у нее есть автомобиль, помчалась за беглецами, не превосходя их в скорости, поскольку была уже в возрасте.

Вышколенный милицейский шофер немедленно развернул машину и поехал следом. Он мог запросто догнать начальницу, но команды догонять не было. А раз начальство бежит трусцой, значит, так надо.

«Погоня! Какой детективный сюжет обходится без нее!» Позволим себе процитировать свое же собственное сочинение, написанное тридцать пять лет назад.

По лесу с камерой в руках трюхал Владик. Было жарко, и он изрядно вспотел. Поотстав от оператора, опираясь на костыль, припрыгивала Джекки. Третьей, прячась за деревьями, стараясь остаться незамеченной, следовала милиционерша. А уже совсем сзади по лесной дороге тащился за Муромовой милицейский автомобиль.

Кавалькада проволочилась по деревне и выползла за околицу.

Потом погоня проползла мимо монастырских стен, мимо причала, к которому пришвартовывался кораблик...

Издалека казалось, что шло соревнование под девизом «Кто бегает медленнее!»

Владик приблизился к берегу. Вагончик лодочника маячил на другой стороне залива. Надо было или обегать, или выбирать самый короткий путь – по прямой. Может быть, важную роль в выборе сыграла жаркая погода. Владик отправился вплавь. Он высоко поднял камеру левой рукой, а правой загребал воду.

Примеру Владика последовала пылкая Джекки. Деревянный костыль она использовала как поплавок и подставку для кофра с кассетами.

За телевизионщиками увязалась и милиционерша. Во время погони разум тоже порой убегает.

Шофер не мог бросить свою начальницу на произвол в водной пучине и направил милицейскую «Волгу» прямо в озеро. И машина, к удивлению немногих свидетелей этого невероятного зрелища, поплыла. Да, не зря работники органов внутренних дел изучали фильмы про Джеймса Бонда. Кое-чему они все-таки научились у этого любимого героя наших недругов.

Первыми у вагончика финишировали телевизионщики. На деревянной лавке валялась спецодежда лодочника, а самого лодочника не было и в помине.

– Он смылся! – воскликнул Владик.

– Кто смылся? – послышался строгий голос с воды. Это подплывала Варвара Петровна.

– Лодочник, – спокойно ответила Джекки. – Мы хотели взять напрокат лодку, чтобы покататься.

– При чем тут лодочник? – напрягла мозговые извилины Варвара Петровна.

Со всех троих текло, одежда прилипла к телу, и вид, прямо скажем, был у троицы весьма жалкий.

– Потому что только он может выдать лодку! – в своем простодушии Владик был великолепен.

Терпение следователя истощилось:

– Не придуривайтесь! Где доктор Каштанов?

– Честное слово, не знаю! – искренне призналась Джекки, явно расстроенная тем, что случилось.

– Джекки, пойдем! – напомнил Владик. – А то ужин пропадет.

Милиционерша в гневе уселась в вылезшую из озера машину и резко хлопнула дверцей.

Во время ужина в столовой дома отдыха от столика к столику торжественно переходили трое в ослепительно белых халатах. Директор, представительный и симпатичный, наклонился к диетсестре и прошептал ей на ухо:

– Этот отдыхающий у нас уже гостит две недели. Его усатый сосед – дней десять. А вот тот, молодой, пухлый, который с приятной дамой, – эти приехали только вчера.

Под «пухлым» имелся в виду Владик, под «приятной» подразумевалась Джекки, а под халатом диетсестры скрывалось тело капитана милиции, которая надеялась обнаружить среди отдыхающих разыскиваемый Объект. Компания в белых халатах приблизилась к столику, за которым ужинала телевизионная бригада.

– Добрый вечер! – Директор был супервежлив. – Есть ли претензии?

– Есть! – Джекки в упор глядела на мента в белом халате. – Директора мы знаем, врача тоже, а вы, простите, кто будете?

– Я – диетсестра! – бодро рапортовала Варвара Петровна.

Джекки обрадовалась:

– Господин директор, гоните ее в шею! Она нас тут просто травит!

Комиссия остолбенела – все трое. То же самое произошло и с соседкой по столу. И Владик тоже замер с туго набитым ртом.

Через столовую в цивильном костюме шел Антон Михайлович. И вдруг заметил Джекки и Владика. В его планы не входило с ними пересекаться. Каштанов повернулся к ним спиной и дальнейшее передвижение совершал боком. Ему повезло – Джекки целиком была поглощена предстоящей битвой с конкуренткой, так что доктор вполне мог не передвигаться боком, а идти нормально.

– В салате овощи плохо промыты. – Джекки начала атаку милым, мирным голосом. – На зубах скрипит песок. Макароны переварены и потому слиплись, соус к ним прокис, а компот кто-то уже пил до нас. Что же касается котлет, то они, уверена, из мяса английских бешеных коров.

Владик, который как раз держал котлету во рту, подавился.

– По-моему, вы преувеличиваете! – пролепетал директор, схватившись за сердце.

– О Господи, – выдохнула соседка по столу.

– Это клевета! – Псевдодиетсестра ринулась в ответный бой. – Я докажу! – Она вырвала у Джекки вилку, нацепила на нее котлету, разумеется, с тарелки Джекки и бесстрашно запихнула в рот.

– Котлета – объедение, – проговорила она, дожевывая мясо. – Попробуйте, Борис Иванович! – И отобрав у Джекки вторую котлету, сунула в рот директору. – И вы, доктор, тоже! – С этими словами самозванка отняла последнюю котлету у Владика и угостила ею врача.

Члены комиссии дружно жевали.

Котлетами хулиганка не ограничилась. Она выпила оба компота, что предназначались телевизионщикам, и цапнула пирожное.

– На пирожное мы не жаловались! – торопливо сказала Джекки, поняв, что проиграла сражение.

– Возьмите обратно, я его только надкусила! – Варвара Петровна милостиво возвратила жалобщице недоеденное пирожное.

– Мы учтем ваши замечания, – растерянно пробормотал директор, и комиссия степенно побрела дальше.

Соседка по столу укоризненно поглядела на Джекки:

– Зачем вы над ними куражились? Здесь замечательно кормят.

Джекки вынуждена была объяснить:

– Эта тетка – никакая не диетсестра.

– А кто она? – в испуге соседка перешла на шепот.

– Переодетый милиционер!

– А так похожа на женщину! – вздохнула соседка.

– Что ты наделала? Где мы теперь будем ужинать? – В глазах Владика сквозила боль.

Джекки и на этот раз продемонстрировала находчивость:

– Мы, как и положено, свой ужин отдали врагу!

Глава седьмая

И снова на монастырской колокольне звонарь будил окрестности мелодичным перезвоном. Из-за горизонта навстречу новому дню вставало красное дружелюбное солнце.

После завтрака стало ясно, что погода будет отменная, по качеству не уступающая котлетам в столовой дома отдыха. Отдыхающие разбежались кто куда: одни направились на пляж, другие – в лес, за брусникой и опятами, третьи, схватив удочки и спиннинги, попрыгали в лодки и отгребали в зарыбленные уголки, а любители спокойного, так называемого неактивного отдохновения, расположились на открытой террасе, ступенями спускавшейся от корпуса к озеру. Здесь нежились в шезлонгах, играли в пинг-понг и в шахматы огромной величины, пили прохладительные напитки, а некоторые даже читали книги.

Джекки и Владик тоже расположились в креслах, но не предавались беззаботному бездумью, а продолжали свою кипучую деятельность. Владик протянул видеокамеру и предложил Джекки посмотреть в визир.

– Кое-что снял вчера поздно вечером, – сказал оператор. – Ухватил нашего подопечного.

Джекки увидела крошечное черно-белое изображение. Кадр напоминал сцену из унылого фильма про шпионов. Две фигуры в полумраке стояли на деревенской улице около дома. Один из мужчин был явно Каштанов, а рядом стоял какой-то мужик в брезентовом плаще и сапогах. Попробуем описать это далее, как говорится, по-киношному...

Мужчина что-то передал Каштанову, и тот спрятал это в карман. Они о чем-то переговаривались и часто озирались. На какое-то мгновение мужчина в плаще перекрыл Каштанова, и, кажется, в этот момент доктор тоже что-то вручил своему собеседнику.

– А чего так плохо видно? – послышался голос Джекки.

– Далеко было, да и поздно. К тому же дождь моросил, – объяснил голос Владика.

– Что они там делают? – спросил голос Джекки за кадром.

– Это я тебя хотел спросить. Думаю, делят доллары. – Фантазия Владика была нацеленной и конкретной.

– А что это за тип?

– А я почем знаю! – ответствовал Владик.

Тем временем Каштанов и незнакомец похлопали друг друга по плечу, уселись в газик, стоявший у дома, и медленно поехали по деревенской улице.

– Покажи еще раз! – попросил голос Джекки.

– Сейчас перемотаю. – Владик взял камеру и начал отматывать пленку.

В это время около террасы шикарно тормознул экипаж. Он представлял собой обыкновенную деревенскую телегу. Лошадью управлял кучер лет двенадцати, может, тринадцати. С телеги с роскошным букетом хризантем на длинных стеблях спрыгнул Антон Михайлович.

Джекки и Владик поначалу оцепенели от удивления, а затем Джекки восхищенно спросила:

– Где вы раздобыли это ландо?

– Проголосовал на шоссе! – небрежно бросил Каштанов и добавил: – Я всю ночь думал и решил, что извинюсь перед вами, но только при одном условии...

– При каком?

– Что вы уберетесь отсюда навсегда!

Тобольская оценила предложение положительно:

– Если б вы знали, дорогой профессор и академик, как вы-то мне осточертели! Принимаю ваше предложение с удовольствием.

– Тогда попрошу принять мои извинения, я был не прав, вы не доносчица!

У Владика были свои интересы:

– Как зовут лошадь, ее можно погладить?

– Графиня де Монсоро, – как о чем-то само собой разумеющемся ответил кучер. – Она сахар любит.

– А почему вы с букетом? – поинтересовалась у Каштанова Джекки.

Доктор торжественно заявил:

– Джекки, поздравляю с днем рождения!

Джекки обрадовалась, но характер взял свое:

– Антон Михайлович, вы случайно не перегрелись?

Доктору показалось, что он ослышался:

– Что это значит?

Владик популярно объяснил:

– Это народное выражение. Ну, вроде того: «Вы что, белены объелись?»

Антон Михайлович иронически покивал:

– Понял. Если я себя так веду, я действительно перегрелся и объелся белены.

– Когда человек объелся белены, у него изо рта идет пена, – сказал Владик. – А у вас пены нет.

– Я собирался преподнести эти цветы вам, но после вашего хамства подарю букет другой даме. – И обиженный Каштанов поднес хризантемы к морде лошади.

– Ваше сиятельство, графиня, пожалуйте откушать!

Графиня не побрезговала и с удовольствием слопала букет.

Джекки обозлилась сама на себя:

– Какой у меня несносный характер! Не сердитесь, Антон Михайлович, я понимаю, что вы принесли цветы с самыми добрыми намерениями, но я... ну, не могу не укусить!

– Это я вижу, – улыбнулся Каштанов. – Но у вас еще не все потеряно. Я купил еще кое-что, лошадь этого не ест.

Доктор вынул из телеги целлофановый пакет.

– Здесь купальник, чтоб вам было в чем купаться, и махровое полотенце, чтобы было чем вытираться...

– Начали тратить награбленное? – иронически спросила Джекки, опять не справившись с собственным нравом.

– Да, я кучу, транжирю деньги, швыряю их на ветер, то есть на вас.

Владик, взирая на происходящее, задумчиво констатировал:

– У него уже не два миллиона, а меньше!

А «богач» в это время предстал перед Джекки уже с другим пакетом, больше прежнего.

– Здесь шампанское, виноград, крабовый салат, киви, ветчина, ананас, конфеты, шоколад и еще… а, да – сыр из Франции! Поехали кутить!

Тут встрял мальчишка-кучер:

– А моя лошадь шоколад любит!

– На то она и графиня! – Каштанов взял шоколад, содрал обертку, поделил плитку пополам, половину отдал пацану, а половину предложил кобыле. Опытным путем было подтверждено, что лошадь шоколад ест.

Джекки улыбнулась:

– Вы, похоже, за мной ухаживаете?

– Не обольщайтесь, я ухаживаю за лошадью!

– Спасибо большое за все! – от души произнесла Джекки.

Телега, куда набилась вся компания, резво ехала по лесной просеке.

Из кустов выполз милицейский автомобиль и замер. Варвара Петровна отдала водителю приказание:

– Мы едем за ними, едем бесшумно и незаметно, смотри не отставай!

Телега въехала в деревню, вежливо уступила дорогу стаду коров, затем продолжила движение и остановилась на околице, у самого крайнего, знакомого нам дома. Каштанов по-молодому соскочил на землю и шикарным жестом пригласил:

– Прошу в дом!

– Что за дом? – спросила Джекки.

– Я мог бы вам солгать, что это – дом моего товарища, – небрежно заявил доктор, – но от друзей у меня секретов нет – я его вчера купил!

Владик вылез с бестактным вопросом:

– Интересно бы знать – почем?

– Вообще-то это коммерческая тайна, – ёрничал доктор, – но для друзей... На удивление недорого – всего за сто тысяч баксов.

Джекки возмутилась:

– Зачем этот спектакль? Для чего вы на себя наговариваете?

– Но булочки я же стащил! Может, воровать – это мое истинное призвание!

– Булочки – это ваш потолок!

– Я пускаю пыль в глаза, просто распустил хвост, как павлин! – Каштанов отпер дверь дома и пропустил Джекки вперед.

– Передо мной?

– А тут больше не перед кем.

– Все-таки вы занятный тип, – улыбнулась Джекки.

– Вы тоже любопытная штучка! – не остался в долгу Антон Михайлович.

– Мне кажется, мы перешли к обмену любезностями.

– Мне тоже кажется, что мы действительно что-то перешли.

Как только все трое скрылись внутри строения, подъехала милицейская машина.

Варвара Петровна, опять в гражданской одежде, встала у калитки, оперлась о штакетник и принялась разглядывать дом.

А там внутри Антон Михайлович демонстрировал приобретенные хоромы.

А демонстрировать было что. Вековой крестьянский дом с коровником, с конюшней, птичником был переделан под современное жилье. Но так, что весь прежний дух сохранился. Темные бревенчатые потолки, стены, сложенные из могучих бревен, лесенки, переходы – все это дышало стариной. Казалось, души прежних, давно умерших владельцев не ушли отсюда, где-то прячутся, а по ночам ведут свою особую странную жизнь.

– Вот этой печке около ста лет, – с гордостью сказал Антон Михайлович.

Печь в центре огромной кухни напоминала по своей основательности капитальный памятник архитектуры, а вернее, она им и являлась. Все помещения внутри дома размещались на нескольких уровнях. Лесенки, отдельные ступеньки, коридорчики вели в палаты, спаленки, горницы, светелки. На всех стенах, где только было возможно, висели картины, рисунки, наброски, эскизы. Среди них было больше всего пейзажей Крушинского озера, но попадались и портреты крестьян, современные жанровые сельские сцены. Наконец Каштанов привел гостей в просторный зал с высоченным наклонным бревенчатым потолком, громадными окнами и базарным ковром с тремя китчевыми тиграми. В этом зале, увешанном полотнами, явно была мастерская живописца.

– Вы купили этот дом у художника? – спросила Джекки.

– Нет, он принадлежит, вернее, принадлежал директору Крушинского заповедника. Эти картины написал его сын, который трагически погиб три года назад.

– Поэтому он и продал?

– Может быть, – уклончиво ответил Антон Михайлович.

– А жена?

– Жена не выдержала смерти сына и вскоре тоже умерла. – Каштанов решительно сменил тему: – Пошли разгружать экипаж.

И все трое вышли через хозяйственную часть дома во двор.

Под навесом, аккуратно выстроенные в ряды, стояли около сорока пар обуви – шикарный натюрморт – старые тапочки, детские кеды, взрослые кроссовки, кирзовые и резиновые сапоги, башмаки, босоножки, дамские боты, пляжные тапки, чуни и огромные специальные галоши. Тут же лежала надувная резиновая лодка, был подвешен на стойке лодочный мотор, стояли в углу удочки.

– Хозяин не торопится выезжать, – заметила Джекки.

– У него дочь с мужем, невестка, внуки. Мы только вчера все оформили. Конечно, на эвакуацию понадобится время.

Внезапно Джекки схватила Антона Михайловича за руку:

– Видите, вон там, у калитки... эта тетка – следователь. Она ведет ваше дело и приехала за вами.

– Как же мне поступить?

– У вас имеется два выхода – или сдаться властям, или бежать огородами. Мы снимем то, что вы выберете.

Владик взялся за камеру и взвалил ее на плечо.

– Я нашел третий выход, – сказал Каштанов, – положить голову в пасть тигрице!

– Разве здесь водятся хищники? – Владик задал вопрос совершенно серьезно.

Доктор двинулся к калитке. Джекки шла следом. Владик начал снимать.

На улице Антон Михайлович принялся вынимать из телеги пакеты и нагружать ими Джекки.

И тут раздался посторонний женский голос:

– Чей это очаровательный дом?

Выражение лица у следователя было умильным. Она подошла поближе, чтоб было удобнее пристально рассматривать Каштанова. Естественно, следователь убедилась, что это тот самый Объект, ради которого она сюда приперлась.

Объект беззаботно отозвался:

– Вам нравится?

– Очень.

– Мне это приятно слышать. Я его совсем недавно приобрел. Сегодня, – продолжал откровенничать Объект, – мы отмечаем день рождения моей невесты. Познакомьтесь, ее зовут Джекки.

При слове «невеста» Джекки вздрогнула.

– Мы уже знакомы! – мрачно изрекла Варвара Петровна.

– Извините, – ненатуральным голосом включилась Джекки, – без белого халата я вас не сразу узнала. Дорогой, это диетическая сестра из дома отдыха. Мы познакомились в столовой. Она нас с Владиком дивно накормила!

Антон Михайлович переводил недоуменный взгляд с одной женщины на другую.

– Вы меня вчера за это уже благодарили, – не без ехидства улыбнулась капитан Муромова.

Джекки метнула в сторону «жениха» нежный взгляд:

– Варвара Петровна, ваше присутствие вдохновило его: он тянул, тянул и наконец-то назвал меня невестой.

– Поздравляю вас! – приторно улыбнулась следователь.

Жених бросил на невесту ответный и тоже подчеркнуто нежный взгляд:

– Джекки, родная моя! Так пригласи диетическую сестру на наше торжество! – И обернулся к Варваре Петровне: – А почему вы ездите на милицейской машине?

Варваре Петровне нельзя было отказать в быстроте реакции:

– Видите ли, в нашем районе совсем нет преступности. Личный состав милиции болтается без дела. А они ведь на самоокупаемости. Вот дом отдыха и арендует машину вместе с водителем.

– Я счастлив, что приобрел дом в районе, где нет преступности! – воскликнул Каштанов.

– Теперь она есть, – недвусмысленно сказала милиционерша.

В доме вся компания расселась за праздничным столом. Каштанов разливал шампанское. Варвара Петровна отодвинула свой бокал:

– В доме подозреваемого я не пью!

– Минуточку, а в чем меня подозревает диетсестра? – развлекался подозреваемый. – Я еще никого не отравил.

– Диетсестра – это «крыша», – призналась Варвара Петровна. – На самом деле я следователь.

– А я академик, но это тоже крыша, – продолжал веселиться распоясавшийся доктор. – На самом деле я черт знает кто. Поднимаю бокал за именинницу, она-то, надеюсь, вне подозрений?

– Тогда я пригублю. – Варвара Петровна была не чужда логики.

– Джекки, – проникновенно начал Антон Михайлович, – я счастлив, что встретил вас, то есть тебя! Ты удивительная, ты красивая, у тебя бесподобные ноги, я это заметил, когда на тебя наступила корова!

– Итак, за ту корову! – внесла уточнение Джекки.

– И за лошадь, – добавил Владик, – не говоря уже о тиграх!

Трое с чувством выпили, а Варвара Петровна пригубила.

– Закусывайте, гражданин следователь! – радушно угощал хозяин.

– В доме подозреваемого я не ем! – отрезала Варвара Петровна.

Владик включил магнитофон и пригласил Джекки на танец. Каштанов тотчас пригласил милиционершу и получил отпор:

– В доме подозреваемого я не танцую!

– Но танец, – подал идею подозреваемый, – удобная форма для допроса.

– Пожалуй, вы правы. – И Варвара Петровна положила руку на плечо кавалеру.

– Валяйте, допрашивайте! – предложил доктор, галантно ведя партнершу.

– А что мы танцуем? – задала первый вопрос следователь.

– По-моему, танго, – неуверенно ответил допрашиваемый. – Почему вы меня не арестовываете?

– Прокурор не дает санкцию на арест.

– Почему прокурор не дает санкцию на арест?

Получался «допрос наоборот». Спрашивал предполагаемый преступник, а отвечала следователь.

– Прокурор считает, что против вас нет прямых улик.

– А косвенные имеются?

– Косвенная улика одна. Но очень веская. Вы скрылись из Москвы в то же самое время, когда пропали деньги. Поэтому мы вас «разрабатываем», но вы – лишь одна из версий.

Каштанов разозлился:

– Вы здесь дурака валяете, а деньги до сих пор не найдены! Остановилось строительство нового корпуса, а мест в клинике катастрофически не хватает.

– Тогда помогите нам! – взмолилась Варвара Петровна. – Кто, по-вашему, мог это сделать?

Но толкового ответа у Каштанова не было.

– Я голову сломал, но не могу понять кто.

Допрос проходил интимно, вполголоса. Варвара Петровна не желала, чтобы посторонние слышали, о чем идет разговор, и потому невольно прижималась к Антону Михайловичу.

Владик, танцуя с Джекки, грустно проговорил:

– Он сказал, что ты его невеста, и ты согласилась. Он же старый и некрасивый. И похож на козла.

– Ты все-таки болван, – дружелюбно вздохнула Джекки.

– Если бы я был болваном, то не мог бы работать на телевидении! – улыбнулся Владик.

– Практика доказывает обратное, – философски заметила его партнерша.

Через некоторое время, когда застолье уже подходило к финишу, Владик снял со стены гитару.

– Женя, спой. Я так люблю, когда ты поешь.

– Ты еще и поешь? – изумился доктор. – Не невеста, а какой-то кладезь талантов.

– Вы еще ни разу не слышали, как поет ваша невеста? – насторожилась Варвара Петровна.

– Не понимаю твоей иронии, родной, – с вызовом заявила суженая и стала перебирать струны.

– Просто я вспомнил старый анекдот, – не без ехидства начал рассказывать Антон Михайлович. – Ученик-первоклассник принес отцу дневник. Тот читает: русский язык – двойка, арифметика – двойка, чтение – двойка, пение – пятерка. «Да... – вздохнул отец. – Он еще и поет»...

– Меня твои бородатые шутки не остановят, – зло улыбаясь, сказала Джекки.

– Я в восторге от ваших отношений! – воскликнула Муромова.

Джекки начала петь. Владик слушал и млел от удовольствия. Поддался очарованию мелодии и Антон Михайлович. Даже Варвара Петровна на какое-то время забыла о служебном долге. Джекки пела и иногда с загадочной усмешкой поглядывала на Каштанова.

Поскольку один из сочинителей нашей повести подвержен поэтическим мукам, авторы решили в поисках стихотворения далеко не ходить.

Мчатся годы-непогоды

над моею головой...

Словно не была я сроду

кучерявой, молодой.

Едут дроги-недотроги,

от тебя увозят вдаль,

а покрытье у дороги —

горе, слезы и печаль.

Эти губы-душегубы

невозможно позабыть.

Посоветуйте мне, люди,

что мне делать, как мне быть.

Словно пушки на опушке

учиняют мне расстрел.

Мокрая от слез подушка,

сиротливая постель.

Мои руки от разлуки

упадают, точно плеть.

От проклятой этой муки

можно запросто сгореть.

Мчатся годы-непогоды

над моею головой,

словно не была я сроду

кучерявой, молодой.

Ночь нависла над деревней, которая вот уже триста лет носила романтическое название Тихие Омуты. В избах один за другим гасли огоньки в окнах.

Джекки мыла посуду. Как ни странно, делала она это умело. Варвара Петровна решила помочь невесте. Впрочем, это было только поводом.

– У вас роман с правонарушителем! – вытирая тарелки кухонным полотенцем, без обиняков заявила милиционерша.

– Любить можно кого угодно! – дала отпор посудомойка. – А мой уголовник – симпатяга.

– Ну, а как он... в этом самом? – намекнула Варвара Петровна интимным тоном.

– В этом самом? – переспросила Джекки. – Варя, не задавайте нескромных вопросов. По секрету скажу – великолепен!

– И это все при живой жене! – сокрушенно вздохнула блюстительница нравов.

– У преступников своя мораль! – пояснила Джекки.

Варвара Петровна собралась уходить.

– Антон Михайлович, извините, это формальность, но прежде чем уйти я обязана взять подписку о невыезде.

– О невыезде откуда?

– Отовсюду.

– Пожалуйста.

Каштанов присел за стол, быстро написал, а затем прочел вслух:

«Обязуюсь не выезжать ниоткуда. Академик, профессор, директор Хирургического центра, президент благотворительного фонда имени академика Каштанова. Подпись – Каштанов. Тихие Омуты. 15 сентября 1999 года». Годится?

– Нормально. – Варвара Петровна взяла документ, сложила, спрятала в сумочку и направилась к выходу.

– Куда вы на ночь глядя? – Хозяин был гостеприимен. – Оставайтесь ночевать. Дом просторный.

– В доме подозреваемого я не сплю! – с улыбкой сказала следователь. – И вообще не сплю на работе!

Но Каштанов резонно возразил:

– Я же дал подписку о невыезде!

Уже рассветало... Как и триста лет назад, по главной и единственной деревенской улице пастух лениво гнал стадо кров... Моросил мелкий дождь.

В доме Каштанов на цыпочках подкрался к комнате, где спала Джекки, осторожно приоткрыл дверь, заглянул и убедился, что гостья все еще видит сны. В соседней комнате мирно посапывал Владик. А в гостиной, на диване, укутавшись пледом, почивала Варвара Петровна. Там же, в гостиной, Антон Михайлович положил на столик записку: «Вернусь вечером. Каштанов».

Потом точно так же, крадучись, он выбрался на улицу. Дождь продолжал поливать. Звенели монастырские колокола. Каштанов стоял на причале под зонтиком. К пирсу подходил катер. Антон Михайлович уже собрался вскочить на борт, как его остановил знакомый голос.

– Доброе утро. Хотели от меня удрать? В первую брачную ночь? Ай-ай!

Антон Михайлович ответил сухо:

– Я в восторге, что мне это не удалось!

– Что-то я восторга не наблюдаю, – заметила Джекки, становясь под каштановский зонтик.

– Какой к черту восторг, когда из-за вас я упустил катер.

– Воспользуйтесь моей машиной, доберетесь без пересадок и скорее. Только вести придется самому, у меня нога еще побаливает.

Ржавый «жигуленок» мчался по шоссе. Джекки сидела рядом с водителем, в роли которого выступал Каштанов. Дворники усердно очищали ветровое стекло.

– Куда мы сейчас драпаем? – полюбопытствовала Джекки и принялась наводить утренний марафет. Как у всякой молодой современной женщины, приспособления для улучшения красоты всегда находились при ней.

– Не люблю, когда красятся! – как бы невзначай проронил водитель.

– Вы старомодны, Антон Михайлович.

– Лично я предпочитаю все натуральное, – гнул свое Каштанов.

– Это время ушло. Сейчас все химия, уважаемый академик... Скажите, а почему вы носите бороду? У вас что – безвольный подбородок? Или хотите походить на Чехова?

– Вы, как всегда, проницательны, особенно насчет подбородка... – Каштанов помолчал и добавил: – А вообще-то мой учитель, хирург от Бога, носил усы и бородку. Сначала я ему подражал. А потом привык...

– А вы не пробовали сбрить эту растительность?

– А зачем? – пожал плечами доктор.

Они приближались к Москве.

– Я про вас мало что знаю, – сказала пассажирка, – пора бы уже познакомиться!

– У меня в жизни ничего особенного не было. Кроме первой жены. А так – районная поликлиника, потом больница, резал налево и направо. Потом мой институтский учитель, который с бородой, взял к себе. И пошло-поехало. Не успел оглянуться – уже академик. Жаль, жена этого не дождалась.

– Как ее звали?

– У нее было замечательное имя – Надя.

– Мне это имя тоже нравится, – мягко улыбнулась Джекки и задумчиво произнесла: – Талант любить – это редкий талант, это как сочинять музыку.

В Москве автомобиль припарковался возле почтенного, в смысле возраста, здания с колоннами – Хирургического центра.

– Добрый день, Ваня, – сказал Каштанов, входя в собственный кабинет.

Иван Павлович порывисто вскочил с места:

– Спасибо, Антон Михайлович, что вы сразу же откликнулись на мою просьбу и приехали!

– Познакомьтесь, Джекки, это Иван Павлович Минаев, будущий руководитель нашего центра, это Джекки, она с телевидения.

Джекки с восхищением рассматривала кабинет. Здесь было чем восхититься. В стены было вмонтировано не менее двадцати мониторов. На каждом из них транслировались различные хирургические операции из разных операционных.

Каштанов спросил, разглядывая операции на мониторах:

– Как обстоят дела в клинике?

Иван Павлович развел руками:

– Самое удивительное, Антон Михайлович, все идет нормально и не было ни одного ЧП. Подпишите эти письма.

– Кроме того, что фонд грабанули! – съязвила Джекки.

– Я рад, что без меня дела идут лучше, нежели при мне... – И Антон Михайлович грустно улыбнулся. – Министр приказа еще не подписал?

– Пока нет, – покачал головой Минаев.

– По фонду есть какие-нибудь новости? – осведомился шеф, визируя документы.

– Экспертиза установила, что подписи на денежных документах, ваша и главного бухгалтера, подделаны.

– А кто подделал? – живо поинтересовалась Джекки.

– Боюсь, что этого мы никогда не узнаем, – вздохнул Иван Павлович, – зато наша желтая пресса никак не успокаивается! – И он протянул шефу газету. Каштанов и Джекки впились глазами в текст, а Иван Павлович запальчиво продолжал:

– Сейчас все дозволено – лгать, клеветать. Эти распоясавшиеся негодяи посмели облить грязью гордость нашей медицины, если хотите, совесть нации!

– Джекки, не верьте ему! – прервал монолог доктор. – Он преувеличивает. Если можно подделать подпись совести нации, какая она, к черту, совесть, не говоря уже о нации!

Иван Павлович взглянул на часы.

– Половина первого. Антон Михайлович, пошли!

– Джекки, – сказал Каштанов, – извините, я должен отлучиться по делу. Постарайтесь без меня не скучать. Подкрепитесь, берите из холодильника все, что пожелаете.

И хирурги удалились. Джекки подошла к телефону и стала звонить.

В Тихих Омутах, в доме Каштанова, трубку взял Владик и услышал:

– Как ты там поживаешь?

– Утешаю Варвару Петровну, которая переживает, что проспала Антона Михайловича. Я тоже проспал.

Варвара Петровна, поняв, с кем разговаривает Владик, требовательно протянула руку. Владик безропотно отдал телефонную трубку.

– Джекки, рада вас слышать!

– Привет, Варя! – в унисон отозвалась Джекки.

– Где ваш любовник? Он оставил записку, что вернется вечером, а сам сбежал.

– Во-первых, не любовник, а жених. А во-вторых, раз так написал, значит вернется.

– Куда вы с ним исчезли?

– У нас роман, и про это я не обязана отчитываться.

– И где же вы сейчас развлекаетесь? – сгорала от любопытства Муромова.

– Где хотим, там и развлекаемся.

– И как вы это делаете?

– Варя, неужели вы не знаете, как развлекаются мужчины и женщины? Мне вас жаль.

С улицы дом Каштанова отпирал ключом мужчина в брезентовом плаще и в сапогах. На поводке он держал здоровенного ротвейлера. Войдя, оба очутились в гостиной, где незваные гости мирно распивали чай.

– Кто вы такие? Как вы сюда попали? – спросил вошедший.

Собаке присутствие в доме посторонних крайне не понравилось, и она зарычала.

Варвара Петровна, удобно развалившаяся в кресле, воззрилась на незнакомца:

– Мы гости Каштанова.

– Понятно. А где он сам?

– Вернется к вечеру.

Ротвейлер приблизился вплотную к Варваре Петровне и злобно залаял ей в лицо.

– Молчать! – приказала собаке следователь.

Незнакомец встревожился:

– Не повышайте на кобеля голос. Кобель этого не выносит. И немедленно встаньте с кресла!

– Это еще почему? – храбро возразила следователь.

– Это его кресло, он в нем вырос и разрешает сидеть в нем только мне.

Пес неистово лаял и явно был готов растерзать капитана милиции, так что хозяину пришлось схватить своего питомца за ошейник. Кобель открыто игнорировал чины и должность Варвары Петровны.

Владик трусил и не скрывал этого:

– Варвара Петровна, пошли отсюда, а то он может перепутать и вместо вас покусать меня.

– Уберите вашу скотину! – потребовала от незнакомца следователь.

– Вам не стыдно? – обиделся владелец собаки.

Однако Варвара Петровна не зря получала зарплату в милиции. Она схватила со стола тарелку с печеньем и сунула псу под нос. Тот сразу забыл про служебные обязанности, дернул башкой, вырываясь из рук владельца, и жадно набросился на лакомство.

Варвара Петровна с достоинством поднялась с кресла и неторопливо направилась к выходу. В дверях она произнесла:

– Какая продажная собака!

В кабинете Каштанова Джекки от нечего делать стала наблюдать за мониторами, показывающими операции из разных операционных. Внезапно ее внимание привлек монитор с большим экраном, на котором возникла фигура хирурга, чем-то напоминавшая Антона Михайловича. Джекки подошла к монитору вплотную. Лица хирурга не было видно, сверху на лоб была надвинута шапочка, а нижнюю часть лица плотно прикрывала марлевая маска. Выделялись только глаза. Знакомые глаза. Джекки поняла, что Каштанов специально приехал в клинику провести операцию, которая требовала именно его рук. Как зачарованная, она не отрывала взгляда от монитора. Смотрела, как легко и уверенно двигались руки хирурга, иногда отводила глаза, так как видеть кровь было тяжко. На лбу Антона Михайловича выступили капли пота. Каштанов командовал помощниками, среди которых Джекки скорее угадала, нежели узнала Ваню. Операция длилась долго, Джекки не могла понять, сколько именно. Но все это время она не сводила глаз с Антона Михайловича. Он казался ей богом. Может быть, сейчас она впервые почувствовала, что этот человек ей дорог...

Наконец Каштанов в сопровождении Вани вернулся в кабинет, опустился в кресло и прикрыл веки, не сказав Джекки ни слова. А Ваня обратился к ней вполголоса:

– Вы не представляете, какое чудо совершил Антон Михайлович!

– Ваня, организуй кофе! – не поворачивая головы, попросил Каштанов.

На улице Иван Павлович галантно помог даме сесть в машину. Антон Михайлович уселся за руль.

Иван Павлович обошел автомобиль спереди и, стрельнув глазами в сторону Джекки, наклонился к окошку водителя:

– Учитель, теперь я понимаю, почему вы скрываетесь!

– Кстати, Ваня, отдай мне сотовый телефон!

– Да, конечно, как я сам не сообразил. – Ваня достал из кармана телефон и передал Каштанову.

– Больной будет жить? – тихо спросила Джекки.

– Не надо об этом, я суеверный.

Машина рванула с места...

В собственной квартире Антон Михайлович, пользуясь отсутствием жены, укладывал в чемодан носильные вещи. В квартире продолжался евроремонт. Раздался телефонный звонок. Каштанов рванулся было к аппарату, но остановился. Один из мастеров снял трубку и сказал:

– Вы вовремя позвонили, Полина Сергеевна. Вы уже решили, как выкладывать кафель – вертикально или горизонтально?

Полина Сергеевна говорила из своего офиса:

– Полагаю, вертикально. Кафеля хватит?

– С избытком, – ответил работяга, прикрыл трубку рукой и взглянул на Каштанова: – С хозяйкой будете разговаривать?

Антон Михайлович протянул руку к телефону:

– Здравствуй, Поля! Как ты себя чувствуешь?

– Ты вернулся? – вскинулась жена.

– Еще нет.

– А чего прибыл?

– Так... – помялся муж, – взять кое-что необходимое.

– Я сейчас же приеду, дождись меня! – распорядилась Полина Сергеевна.

– Не получится. Я дал подписку о невыезде, а сам сбежал. Должен вернуться назад.

– Может, все-таки скажешь, где ты обретаешься?

Антон Михайлович секунду помедлил:

– Скажу. У Саши, в Тихих Омутах.

Когда он, таща чемодан, подошел к машине, Джекки сидела на шоферском месте. В ответ на вопросительный взгляд сказала:

– Антон Михайлович, давайте я поведу машину. Вы ведь устали после операции. Знаете, я наблюдала за вами по экрану монитора.

– А ваша нога?

– Уже не болит.

– А как вы на экране определили, что это был я? Я же был в шапочке и маске.

– Узнала ваши глаза.

* * *

Каштанов ждал Джекки в машине и говорил по сотовому телефону:

– Какое давление?.. Пульс?.. Дыхание?.. Через час позвоню...

Наконец из дома на противоположной стороне улицы вышли три женщины: средних лет, молодая и совсем еще маленькая. Каштанов с улыбкой смотрел, как они прощались. Джекки переоделась, сейчас на ней было прелестное платье и модный пиджак, в руках – большая хозяйственная сумка. Распрощавшись, Джекки перебежала через дорогу. Дочка махала ей вслед.

Джекки шла, чувствуя, что ею любуются, и от этого походка ее была легкой и свободной.

Вскоре старые «Жигули» катили по шоссе. Джекки сидела за рулем, а доктор Каштанов спал на переднем сиденье, уронив голову на ее плечо. Джекки старалась не шевелить плечом, которое приятно заменяло Антону Михайловичу подушку.

Потом они расположились возле шоссе, за одним из тех деревянных столов с дощатыми скамейками, которые заботливые дорожники соорудили для шоферов, чтоб было где выпить и закусить. Неподалеку от шоссе, вросшие колесами в землю, стояли три пассажирских вагона. Стояли они, как бы образуя громадную букву «П». Стекла в окнах были давно выбиты, и по вагонам разгуливал ветер. На крышах росла трава, кусты, а вокруг торчали огромные лопухи и колючие репейники.

– Интересно, как эти вагоны сюда попали? – недоумевал Каштанов. – Здесь же нет рельсов и в помине.

– В нашей стране много загадочного, – рассудительно высказалась Джекки. – Эти вагоны, наверное, использовались здесь как жилье для рабочих.

Рассуждая, она между тем доставала из сумки термос и всяческую снедь, которую прихватила из дому.

– Вы не против, если я буду называть вас Женя?

Разговаривали они как будто обычно, буднично и спокойно, но это только казалось. На самом деле их била внутренняя дрожь. Оба были как бы заряжены электричеством.

– Почему? – наливая кофе, спросила Джекки.

– Потому что все остальные зовут вас Джекки.

– Логично. Я не против, – согласилась она, – но можно тогда я буду называть вас не Антон Михайлович, а совесть нации?

– Когда мы наедине, разрешаю! – милостиво позволила «совесть нации».

Наступила пауза, но, как говорится, она была выразительней всяких слов. Женя и «совесть нации» буквально пожирали друг друга глазами. Потом Тобольская сказала:

– Приятного аппетита!

И они принялись пожирать еду. На некоторое время наступило молчание. Потом Каштанов опять звонил в клинику:

– Все в норме?.. Что?.. Даже заговорил?.. Что сказал?.. – Тут Каштанов хохотнул и, пряча аппарат, сообщил Джекки: – Больной попросил ветчины!

Еще раз возникла напряженная, опасная пауза. И вдруг грянул дождь, внезапный и сильный. Самым ближним укрытием оказались вагоны. Джекки накрыла еду салфеткой, и они помчались спасаться от ливня. В вагоне было полутемно. Дождь громко стучал по крыше, а в открытые в потолке люки поливал как из ведра. Под одним из люков внутри вагона росла елка.

Джекки предалась воспоминаниям:

– Я ведь выросла в вагоне. Он стоял около станции, в тупике. На окнах у нас висели занавески... Сейчас я словно в детство вернулась... У нас на семью было два купе, это считалось здорово. Мама работала диспетчером на сортировочной, и я засыпала под ее голос из динамика: «Вагон из Котласа – на седьмой путь».

– Есть такое выражение «барачное детство», – вставил Каштанов. Он слушал ее рассказ, но думал о том, как его тянет к ней. Он уже подзабыл, что такое бывает. Джекки это чувствовала, она сама испытывала неодолимую тягу к Антону Михайловичу.

– У меня было вагонное детство. В двадцати метрах от нас была каптерка электриков. Туда мы бегали в туалет и за водой.

– А отец?

Они перешли в другой вагон и спугнули стайку птиц.

– Отец был помощником машиниста. Сильно пил и замерз поблизости от нашего жилья между двумя цистернами... А чтобы добраться до школы, мне надо было пересечь двадцать шесть железнодорожных путей.

– Под поездами, под вагонами? – спросил Каштанов.

– По-всякому – и под, и через. Мама мне повторяла – если не хочешь жить вот так, в вагоне, ты должна всегда быть первой!

– Отличницей? – Каштанов был как натянутая струна.

– В школе золотая медаль, на факультете журналистики тоже была первой.

– Вы и сейчас первая! – любуясь женщиной, сказал Каштанов.

– Поцелуйте меня, пожалуйста, – вдруг выпалила Джекки.

Воцарилась неловкость. Наконец Каштанов решился и обнял Джекки. Она обхватила его за шею.

Тем временем дождь кончился так же внезапно, как и начался. После поцелуя Каштанов сказал:

– Какой это был замечательный дождь!

– И, главное, вовремя! – добавила Джекки...

Тем временем в город Крушин въезжала старенькая иномарка Никиты Каштанова, который не только сам ехал к отцу, но и вдобавок вез к нему свою мачеху, то есть Полюшко-Поле. Поперек шоссе висел плакат «Крушину – 500 лет».

Глава восьмая

Жигуленок Джекки подъезжал к Тихим Омутам.

Над Крушинским озером вновь парил разноцветный парашют, влекомый катером. Джекки остановила машину, они с Каштановым, как по команде, выбрались из нее, задрали головы и увидели, что на парашюте с камерой в руках висит Владик.

– Здесь обалденно! – завопил он сверху.

– Лично я ему завидую! – признался Антон Михайлович. – Ощущение, должно быть, потрясающее.

– Я тоже мечтаю так полетать! – отозвалась Джекки.

– А что нам мешает осуществить мечту? – молодецки воскликнул доктор.

Джекки обрадовалась:

– Решено, полетим!

– Обязательно! – поддержал Антон Михайлович и тихо добавил: – Только вдруг упадем в воду? Я не умею плавать!..

– Будете держаться за меня! – ободрила Джекки.

Каштанов немедленно ее обнял.

Она изумилась:

– Что вы делаете?

– Уже держусь за тебя!

– Но мы же еще не в воде! – попробовала сопротивляться женщина.

Естественно, последовал долгий поцелуй, который прервал зычный голос с небес:

– Джекки, мне это не нравится, что ты делаешь?

Джекки неохотно оторвалась от Антона Михайловича.

– А ты разве не видишь?

– Учти, я это снимаю! – орал парашютист.

– Снимайте обязательно! – крикнул в ответ Каштанов и прежде чем вновь прильнуть к Джекки пробормотал:

– С ума сойти!

Сверху доносилось:

– Джекки, немедленно прекрати. Я возмущен!

На пристани дома отдыха Владик уже избавился от строп парашюта, когда к нему подошла Джекки.

– Поехали в Москву! – сердито потребовал Владик.

– У меня болит нога, я еще не могу водить машину!

– Этого старого хрыча ты могла везти, а меня нет?

– Владик, не закатывай сцену ревности.

– Я хочу домой!

– Поедешь завтра! Сегодня вечером мы еще сделаем репортаж о празднике в городе. Не возвращаться же на студию с пустыми руками.

Оператор вспылил:

– Какие пустые руки! Я наснимал такое количество компромата про твоего бойфренда. Мало того что он стырил два миллиона, он ворует в кафе, спекулирует часами, с женщиной дерется, то есть с тобой, жене изменяет. Я же снял, как вы целуетесь среди бела дня! Это будет классный фильм для сериала «Жизнь замечательных людей».

– Уйди в тень, шантажист!

– Не уйду! – уперся Владик. – Я вообще люблю солнце!

В эти же минуты Каштанов расспрашивал капитана катера:

– Сколько стоит полет на вашем парашюте?

– Тысяча рублей за рейс. Это двадцать минут.

– А вдвоем полететь можно?

– Запрещено инструкцией!

К «самовару» подкатил потрепанный «опель», за рулем которого сидел Никита. На заднем сиденье расположилась Полина Сергеевна. Она отчетливо увидела, как неподалеку, на пристани, Антон Михайлович догнал молодую красивую женщину, обнял ее за плечи и что-то сказал. Что именно, Полина Сергеевна не слышала, но того, что видела, было для нее и без слов более чем достаточно.

А говорил доктор вот что:

– Я договорился с капитаном. Мы с тобой полетим на парашюте.

Джекки покачала головой:

– А не кажется ли вам, Антон Михайлович, что для нас обоих самое лучшее – это разбежаться в разные стороны?

Каштанов крепче сжал ее плечи.

– Я тебя прошу, очень прошу остаться! – И напрямую спросил: – Ты боишься меня?

– Да, боюсь, – так же напрямую сказала Джекки. – Но не вас, а себя...

Антон Михайлович понизил голос:

– А я хотел... собирался объясниться тебе в любви.

– А вы еще не объяснились?

– Это было лишь предисловие...

Полина Сергеевна и Никита наблюдали за этой сценой.

– Должен сказать, у вашего мужа недурной вкус, – с усмешкой оценил ситуацию Никита.

– Я эту сучку помню, – процедила сквозь зубы Полина Сергеевна. – Имела наглость явиться ко мне под видом репортера. Бесстыжая.

– Все наше поколение бесстыжее, – примиряюще сказал Никита.

Антон Михайлович так и не заметил визита семьи, он был слишком увлечен.

– Значит, полет на парашюте стоит тысячу, а если лететь вдвоем, то как минимум три тысячи, если не дороже!

– Что за странная арифметика? – удивилась Джекки.

Каштанов коротко объяснил:

– Потому что полеты вдвоем категорически запрещены!

Джекки продолжала сопротивляться, но, по правде говоря, слабо:

– Я ведь еще не согласилась лететь вместе с вами!..

И тут Антон Михайлович выложил главный козырь:

– Но ты ведь хочешь узнать, откуда я беру деньги?

Расчет оказался верным:

– Конечно хочу!

– Тогда подожди меня. Я быстро, только переоденусь. – Каштанов вынул из машины Джекки свой чемодан и потащил его мимо «самовара» в «чашку» – кабину для переодевания, установленную на пляже.

Тем временем в машине Полина Сергеевна приказала:

– Никита, отвези меня домой! Я не желаю этого видеть.

– С превеликим бы удовольствием, но я обещал отцу его проведать.

– Гнилое яблоко от гнилой яблони недалеко падает! – И мачеха вышла из машины, саданув дверцей.

Когда Антон Михайлович вышел из пляжной кабины и предстал перед Джекки облаченным в смокинг, та откровенно восхитилась:

– Откуда у вас здесь смокинг?

– По ошибке запихнул в чемодан вместо костюма.

– Вы просто щеголь.

– Я рад, что ты наконец это заметила, – нежно произнес доктор.

– Куда мы собрались? – поинтересовалась Джекки.

– Грабить богатеев!

Влюбленные шли мимо террасы дома отдыха, куда Каштанов приезжал на телеге. Сейчас здесь стояло несколько автобусов. Мужчина объявлял в мегафон:

– Желающие совершить экскурсию на празднование пятисотлетия города Крушина, садитесь в автобусы. Отправление через двадцать минут.

Нарядная толпа собиралась у автобусов.

Антон Михайлович на ходу говорил по сотовому аппарату:

– Кардиограмма?.. Вернулась в исходную?.. Пусть спит...

Джекки спросила:

– Что значит «в исходную»?

– Это значит, что кардиограмма стала такой же, как до операции, это важно.

В эти минуты рядом с парочкой возникла Полина Сергеевна:

– Добрый день, Каштан! Я приехала за тобой! – Джекки она подчеркнуто не замечала.

Каштанов замялся, затравленно переводя взгляд с одной женщины на другую.

– Я не могу уехать! Я дал подписку о невыезде!

Эти слова услышала подошедшая Варвара Петровна:

– Уехать домой я вам разрешаю!

– Вот видишь, дорогой, все складывается удачно. Я лучше тебя знаю, что тебе надо.

– Да... но я... я как бы не хочу...

– А... – издевалась жена. – У тебя ведь не легкий курортный романчик, а глубокое чувство.

– Глубокое чувство так скоропалительно не возникает! – Владик тоже не замедлил появиться.

– Поля, – доктору было тошно, – умоляю, не надо выяснять отношения, уезжай!

– Вы-то почему молчите? – поддела жена соперницу.

Джекки ничего не ответила.

Вмешался Никита, который стоял в стороне, но все видел и, соответственно, все слышал. Он понял, что отец нуждается в подмоге:

– Приглашаю поужинать всех! Я угощаю!

Но на приглашение никто не отозвался. Каштанов глазами поздоровался с сыном.

– Антон Михайлович, – мягко проговорила добродетельная Варвара Петровна, – эта интрижка все равно скоро кончится.

– Почему? – притворно возразила Полина Сергеевна. – Новой жене понравится варить ему по утрам овсяную кашу, покупать обезжиренный творог, следить, чтобы он не забыл принять лекарство против склероза, а спустя несколько лет, пардон, выносить за ним горшки...

Антон Михайлович и Джекки молчали.

Варвара Петровна приняла эстафету:

– Антон Михайлович, она моложе вас на много лет и, уверяю вас, есть исторический опыт, скоро-скоро она начнет вам изменять.

– Джекки, прошу тебя, – жалобно проканючил Владик, – изменяй со мной!

– Леди, я любуюсь вами обеими, – сказал Никита, – какие вы добросердечные, душевные!

А Полина Сергеевна добивала конкурентку:

– Если же вы рассчитываете на наследство, то промахнулись. Квартира принадлежит мне, дача его сыну – вот этой балаболке. И валютного счета у него нет. Он – голь перекатная!

Джекки и Антон Михайлович по-прежнему не произносили ни слова.

– Вношу уточнение, – серьезно проговорил Никита. – Дача принадлежала, принадлежит и будет принадлежать отцу!

– Кстати, – продолжала Полюшко-Поле, – он, ты еще этого, Каштан, не знаешь, – он уже и не директор Хирургического центра. Министр подписал приказ. Думаю, история с двумя миллионами ускорила решение о его снятии с должности. Так что он теперь... просто докторишка.

Джекки и «докторишка» будто онемели.

– Так ты едешь со мной или нет? – поставила вопрос ребром Полина Сергеевна, в упор глядя на мужа.

Вместо ответа Каштанов взял Джекки за руку и повел прочь.

– Никита, доставь меня, пожалуйста, на станцию! – попросила Полина Сергеевна.

– Дорогая мачеха! После того что вы тут устроили, идите пешком! – холодно отказал пасынок. – Тут рукой подать – всего двенадцать километров! – И Никита тоже удалился.

Полину Сергеевну выручила Муромова:

– Меня срочно отзывают в Москву. Я вас заберу с собой.

– Спасибо. Кстати, скажите – Каштанову что-нибудь грозит по вашей линии?

– Кажется, ничего. А вот та особа – угроза серьезная! Хищница! – И Варвара Петровна поглядела вслед удаляющейся парочке.

Две дамы направились к милицейскому автомобилю. Владик остался один и принял решение, популярное в нашем народе:

– Пойду напьюсь!

В бильярдной собралась вся веселая компания – охранник и гарем Ёжикова. Супермен демонстрировал им свое меткое искусство.

В дверях возникли Каштанов и Джекки.

– Господин Ёжиков, у меня мечта сыграть с вами, с таким маэстро...

Ёжиков вперился взглядом в джентльмена:

– Михалыч, ты ли это?

Доктор был строг:

– Господин Ёжиков, как вы видите, я с дамой, извольте соблюдать этикет!

Ёжиков спрятал улыбку:

– Извините, Михалыч!

– Вы хотели сказать – Антон Михайлович! – поправил Каштанов.

– Да, да, конечно, Антон Михайлович! – Ёжиков бросил взгляд на Джекки. – Должен заметить, дорогой Антон Михайлович, что для лодочника у вас изысканный вкус. Еще я должен заметить, что не играю даром!

– Я тоже! – с холодной любезностью ответствовал франт в смокинге.

Великая баталия гремела в бильярдной. Антон Михайлович произносил команды, мало понятные рядовым читателям и непросвещенным зрителям, но, очевидно, понятные пронумерованным костяным шарам, ибо те выполняли команды беспрекословно.

– Четырнадцатого от двух бортов в середину!

– Туза дуплетом в угол!..

– Оборачиваю к себе в среднюю!..

Одни шары с клопштоссом, то есть с треском, влетали в угловые лузы, другие – нежно и неторопливо падали в средние. Шары катились по зеленому сукну, огибая препятствия и опровергая законы геометрии.

Джекки смотрела на Антона Михайловича восторженными, зачарованными глазами.

В разгар битвы в бильярдной объявился Никита и направился к Джекки.

– Молодец старик! – от души высказался сын, оценив игру родителя.

– Он не старик! – тотчас парировала Джекки.

– Браво, Джекки! Но я, между прочим, играю посильнее отца, у меня глаз меткий, удар крепкий! А всем своим бильярдным штучкам и фокусам он меня обучил.

– Вы хвастун! – сказала Джекки.

– Есть немножко, – признал Никита.

Каштанов, обходя вокруг стола, ласково потрепал сына по загривку.

– Вам не надоело смотреть, как папочка раздевает этого купца? В студенческие годы будущий академик бильярдом деньги заколачивал и, говорят, неплохо существовал. Пойдемте в бар, дернем! – пригласил Никита.

Джекки мягко отклонила предложение:

– Отвяжитесь, Никита, пожалуйста!

– Жаль. Вы могли бы стать для меня очередной вечной любовью! – с иронией воскликнул Никита.

Тем временем игра закончилась. Сияющая Джекки зааплодировала и подбежала к победителю с поздравлениями.

Ёжиков продемонстрировал умение проигрывать. Он дал знак охраннику, тот поднес кейс. Ёжиков открыл его и вынул зеленоватые банкноты, которых в чемоданчике еще было немало. Затем положил две на сукно:

– Здесь сто пятьдесят долларов, которые я продул.

– Это ровно столько, сколько нам надо на полет! – шепнул победитель своей даме и церемонно поцеловал ей руку.

– Доктор, какой вы несовременный, – нежно сказала Джекки.

– Я исправлюсь! – пообещал Каштанов.

– Ни в коем случае! Не исправляйтесь, пожалуйста.

– Но, – продолжал Ёжиков, – за такую фантастическую игру вам, Антон Михайлович, полагается премия. Я добавляю еще сто баксов!

Гарем Ёжикова бурно восхитился щедростью хана. Каштанов спокойно взял выигрыш и спрятал в карман смокинга. Купюру в сто баксов он тоже взял.

– Господин Ёжиков, – добродушно попросил Антон Михайлович, – не будете ли вы столь любезны подать моей даме пиджак?

Поскольку в бильярдной было душно, пиджачок Джекки висел на спинке стула.

– С удовольствием! – Ёжиков подошел, снял со стула пиджак расправил и помог Джекки надеть.

– Спасибо, Леша, – вздохнула Джекки. – Сочувствую!

– Благодарю вас. – Каштанов сунул Ёжикову в руку зеленую бумажку. – Это вам сто баксов на чай.

Ёжиков принял доллары, воскликнул: «Молодец, Михалыч!» – и зааплодировал. Одобрительно прощебетал гарем.

– За такие бабки лучше бы я подал пиджак, – притворно огорчился Никита и обратился к проигравшему: – Вы не желаете, отыграться на мне, господин Ёжиков?

– Желаю!

На центральной площади Крушина, примыкавшей к озеру, юбилейное торжество бурлило вовсю. На старинном здании пожарного депо с красоткой-каланчой был прикреплен плакат «Крушину – 500 лет». Гирлянды воздушных шаров и разноцветных лампочек, которые уже горели, делали площадь праздничной. На украшенном флажками причале военный духовой оркестр наяривал марши. К причалу пришвартовался иллюминированный прогулочный кораблик, откуда посыпались на берег нарядные люди. Ларьки, киоски торговали сувенирами, спиртным, пирожками, сладостями. На краю площади стояли десятки автобусов и автомашин, которые привезли разодетых горожан, селян и отдыхающих. На сколоченной эстраде выступала самодеятельность в кокошниках и сарафанах, они старались перекрыть духовой оркестр, исполняя что-то национальное, народное. В толпе шныряли на велосипедах мальчишки. Вся водная гладь была запружена лодками. Какой-то лихач, как слаломист, делал между шлюпками головоломные зигзаги на скутере.

Очаровательная Джекки с микрофоном в руках и Владик с видеокамерой на плече только что сняли закладку камня, на месте которого неизвестно когда и на какие деньги должен быть сооружен монумент, посвященный славному юбилею города.

– Мы ведем репортаж из древнего Крушина. Сегодня – день рождения города, ему исполнилось пятьсот лет. На праздник съехались гости со всей округи, из столицы, из других городов России, из-за рубежа, – вещала Джекки.

В нескольких шагах от нее болтался, стараясь не попасть в кадр, счастливый Антон Михайлович.

Джекки вышла на берег, где готовились к старту водные велосипеды.

– Сегодня состоятся гонки водных велосипедов. А пока спортсмены готовятся к состязаниям, я хочу взять интервью у директора Крушинского заповедника Александра Борисовича Савельева.

Джекки знала кое-что о Савельеве, ночевала в его бывшем доме, но видела сейчас впервые.

– Александр Борисович, как становятся директором заповедника?

Савельев застенчиво улыбнулся. У него была какая-то особая, светлая улыбка.

– Случайно, наверное. Я окончил лесотехническую академию в Москве, почитай, тридцать лет назад, и сразу попал сюда. Лесничим работал, диссертацию написал... А потом предложили эту работу...

– Женились, обзавелись детьми, внуками? – спрашивала Джекки.

– Да, осел тут навсегда...

– А теперь покидаете этот край. Почему?

– Как покидаю? – изумился директор заповедника.

– Я слышала, вы продали свой дом в Тихих Омутах.

– Кому? – продолжал удивляться симпатяга-директор.

– Хирургу Каштанову.

– Антону? С чего вы взяли? Тошка – мой самый-самый друг, мы, почитай, с семи лет в дружбе, с первого класса. Он у меня сейчас гостит. Зачем ему покупать мой дом? Он может жить здесь всегда, сколько хочет. Это, почитай, все равно что его дом.

– Значит, у меня неверные сведения, – согласилась Джекки, раскусив каштановское коварство. – А что бы вы хотели сказать телезрителям в этот праздничный день?

Антон Михайлович слышал интервью с Савельевым и понял, что разоблачен.

Джекки поднесла микрофон к лицу Савельева.

– Да плохо у нас дело, – сокрушенно заговорил Александр Борисович. – Они хотят уничтожить наш заповедник, трассу тут намерены проложить скоростную, почитай, из Москвы в Питер.

– Кто они? – полюбопытствовала интервьюерша.

– Правительство, – объяснил Савельев. – Эта трасса – у нее ширина со всякими службами, почитай, двадцать километров, сотрет она нас с лица земли...

– Но ведь люди станут быстро ездить, – вставила Джекки.

– Трасса может обогнуть заповедник. Да, это станет дороже, но ведь уцелеет красота. Здесь же водятся лисы, медведи, даже рысь тут обитает. Но у нас начальники ведут себя на Родине, как оккупанты... Вы снимите здешнюю природу, чтобы люди поняли, какое злодейство готовится...

В этот момент Савельев увидел в толпе своего друга.

– Антон! – закричал он. – Где ты шляешься?

Он выхватил из рук журналистки микрофон и попытался представить Каштанова публике:

– Дорогие телезрители! Наш праздник посетил мой самый дорогой друг, которым гордится вся страна!.. Это – знаменитый...

Антон Михайлович испуганно отступал – телевизионная реклама никак не входила в его планы.

– Саша, Саша, не надо! – говорил он умоляюще.

Подскочила Джекки, отобрала микрофон у Савельева.

А тот продолжал сжимать друга в объятиях.

– Господи, все никак побеседовать не можем... Да, завтра Павел приезжает...

На линии старта уже выстроились водные велосипеды, спортсмены ожидали выстрела стартового пистолета. Шумела толпа болельщиков...

– Сейчас мы все в ожидании старта новых гонок. Ассоциация водных велосипедистов, – вела репортаж Джекки, – хочет добиться включения этих состязаний в олимпийскую программу...

– Антон Михайлович! – прокричал подвыпивший ревнивец Владик. – Уйдите из кадра! Что вы ошиваетесь возле ведущей репортаж!

Каштанов, который уже приблизился к Джекки, послушно отступил на шаг.

Владик, слегка пошатываясь, кинулся на пристань к судье.

Антон Михайлович тотчас снова приблизился к Джекки.

– Я жду, – сказала Джекки, прикрыв микрофон рукой.

– Чего? – не понял Каштанов.

– Жду того, что вы обещали!

– Чего именно? – переспросил Каштанов.

Болельщики и просто зеваки проходили рядом, публика была веселой и оживленной. На Джекки и доктора никто не обращал внимания. Известно, что лучший способ уединиться – это затеряться в толпе.

– Как вы могли забыть? – укорила Джекки. – Вы же обещали признаться мне в любви! Признавайтесь!

– Здесь? Сейчас?

– Да! – потребовала Джекки, и Антон Михайлович сказал:

– Я тебя люблю, Женя!..

– Вот наконец дан старт! – совсем другим голосом сказала в микрофон Джекки. – Вперед вырывается велосипед под номером три, это спортсмены из Самары... – Джекки повернулась к Антону Михайловичу и своим обычным, нет, необычно теплым голосом призналась:

– Я вас тоже люблю!

– Пожалуйста, – попросил Каштанов, – говори мне ты!

– Я тебя тоже люблю, Антон Михайлович! – повторила Джекки.

Она забыла о гонках, о водной баталии, которая разворачивалась за спинами влюбленных.

– Знаешь, Женя, – заговорил Каштанов, – человек может пройти мимо всего. Может упустить удачу, деньги, успех, но он не имеет права пройти мимо любви! Это преступление против самого себя!..

– И против меня! – закончила его монолог Джекки.

Прибежал запыхавшийся Владик:

– У, ё-мое! Я же камеру не выключил!

Он нажал на кнопку, и красная лампочка на съемочном аппарате погасла.

– Значит, все, что сейчас происходило между нами, – с легкой улыбкой констатировала Джекки, – снято на пленку. Об этом будет знать вся студия. Ну и пусть себе знают!

– Еще один кадр для компромата! – злорадно потер руки оператор.

– Любовь не может быть компроматом! – И Джекки подумала, что еще несколько дней назад она подобных слов не произнесла бы...

Опустился вечер. Каштанов повел Джекки на дальний причал.

Праздник шумел, светился чуть вдали. Оттуда доносилась музыка оркестра и гул толпы. Парочки, обнявшись, сидели на пирсе, свесив ноги к воде.

Капитан катера, положив в карман гонорар, сказал со вздохом:

– Ох и подведете вы меня под монастырь! Летать вдвоем запрещено. Вы хоть плавать умеете?

– Еще как! – бодро сбрехнул Антон Михайлович.

Капитан проверил у летунов крепление парашютных строп и строго распорядился:

– Делаем так: вы принимаете позу «кенгуру».

– Какую позу? – не поверили своим ушам Каштанов и Джекки.

– «Кенгуру». Объясняю: вы, девушка, прижмитесь к нему спиной, а вы, мужчина, обнимите ее крепко сзади и держите. Когда трос натянется, ни о чем не думайте – прыгайте! И вот вы уже в воздухе! Все понятно?

– Все! – хором ответили влюбленные.

– Я пошел! – сказал капитан. – Будьте готовы!

Пока капитан заводил старенький катер, а тот чихал, стонал и кашлял, к Каштанову примчался сын. Момент он выбрал, прямо скажем, малоподходящий.

– Папа, срочно дай сто пятьдесят долларов! Я проигрался...

– Не дам! – отказал отец. – Во-первых, у меня их нет...

– А что же мне делать? – в отчаянии воскликнул Никита.

– Ты уже большой мальчуган, выкручивайся!

Катер сдвинулся с места, стропы натянулись.

Джекки и Антон Михайлович побежали к краю.

– Может, дать ему денег? – крикнула на ходу Джекки.

– Нет, – не согласился доктор, – пусть проигрывает то, что сам зарабатывает.

Вслед за воздухоплавателями, оттолкнув Никиту, помчался Владик. Влюбленные взлетели в воздух, а безутешный страдалец закричал:

– Не улетай без меня, Джекки!

Каштанов и Джекки парили над водными просторами, над рыбаками на лодках и рыбаками на берегу, над островами и островками, над старинным монастырем.

Джекки восторженно глядела на раскинувшиеся внизу просторы.

– Какое невероятное ощущение!

– Да, чудесно, – поддержал Каштанов, от страха зажмуривший глаза. – Но вообще-то я боюсь высоты! Панически боюсь!

– Вы что, дразните меня? – не поверила спортивная Джекки.

– Какое там! – воскликнул перепуганный доктор. – Помираю от ужаса! Просто жуть какая-то!

– Зачем же вы тогда полетели?

– Н-н-не знаю, – заикался Антон Михайлович. – Ради тебя... хотел бы-бы-быть на высоте!..

– А мы на высоте! – воскликнула Джекки.

– Я не в том смысле... соответствовать хотел... – И вдруг Каштанов завопил: – Караул! Спасите!

– Антон, держи себя в руках! – прикрикнула Джекки, которая находилась в своей стихии.

Каштанов нашел в себе силы пошутить:

– Лучше я буду держать тебя!

И он еще сильнее обнял любимую.

Неожиданно ветер стих. Перегруженный парашют обмяк и стал валиться вниз.

– На помощь! – орал Каштанов. – Мы тонем! Помогите!

Летуны мягко шлепнулись в озеро.

– Держись за меня! – прокричала Джекки, вынырнув из воды. – Ты где? Я тебя вытащу!

– Рядом с тобой! – голова Антона Михайловича тоже показалась на поверхности, и он схватился за Джекки. – Я хорошо за тебя уцепился. Но... ноги мои стоят на чем-то твердом.

В этот момент в небо с площади Крушина взлетел праздничный фейерверк. Разноцветные шутихи на несколько секунд освещали озеро, наших героев, стоявших по грудь в воде, и гасли.

На смену погасшим взлетали новые огни. Из города доносились радостные крики толпы, музыка духового оркестра и треск пиротехнических залпов.

– Я тоже стою! – засмеялась Джекки. – Это, очевидно, мель. Отпусти меня!

– Не отпущу!

– Как же мы тогда освободимся от этого чертова парашюта! – резонно возразила Джекки.

Они начали избавляться от строп.

Подплыл катер и в нескольких метрах от них остановился.

– Ребята, вы как? – прокричал капитан. – Залезайте на катер. Я вас отвезу обратно.

– Спасибо, не надо! – отказался осмелевший Каштанов. – Нам и здесь хорошо.

Они уже отцепились от парашюта и, обнявшись, побрели к берегу.

Фейерверк закончился. Наступила тьма.

– Ты действительно не умеешь плавать?

– Как топор! И воды тоже боюсь! – И Каштанов добавил обеспокоенно: – А вдруг мы попадем в глубокий омут?

– А тебе не кажется, что мы уже в омуте? – намекнула Джекки.

– Оказывается, в тихом омуте водятся не черти, а пленительная ведьма.

– Понимаю, смокинг, даже мокрый, обязывает к политесу, – ласково улыбнулась ведьма.

Так они и передвигались, по-прежнему обнявшись, до самого берега, до которого было уже совсем близко.

Джекки сказала:

– Главное, ты не утонул, я спасла тебе жизнь!

И доктор Каштанов, облепленный песком и илом, стоя по колено в воде, ответил с абсолютной убежденностью:

– Да, Женя, ты действительно спасла мне жизнь.

– А ты ради меня совершил подвиг! Я это понимаю.

Потом они, опять обнявшись, брели по берегу к фанерному пристанищу лодочника.

«Утопленники» вошли в вагончик.

Стояла светлая ночь, когда все: землю, леса, воду, небо – обволакивает блеклый полусвет.

Из вагончика вышла Джекки. Она несла груду мокрой одежды. Развесила на веревке смокинг, рядом повесила сушить белую рубашку, носки, галстук-бабочку, трусы... Потом, оглядевшись по сторонам, – никого не было видно, – Джекки стащила с себя куртку и брюки... тоже укрепила на веревке... затем, опять оглядевшись, сняла промокшее белье... ее тело смутно белело в полутьме.

Джекки вернулась в вагончик. Входя, она повернула выключатель на двери, и фонарь на причале погас.

На озеро упал туман, окутал все вокруг – и лес, и причалы, и пристанище лодочника.

Утром проснулось солнце.

Его лучи пробились сквозь туман и высветили берег, белье, все еще сохнувшее на веревке рядом со смокингом, проскользили по крыше вагончика и заглянули в крошечное оконце.

Если в машине Каштанов спал, уронив голову на плечо Джекки, то сейчас уже Джекки спала, положив голову на плечо Антона Михайловича.

Он открыл глаза, осторожно высвободил плечо и некоторое время любовался спящей женщиной. Потом поднялся, выглянул в оконце и задумался. Задумался о том, что теперь будет дальше.

– Есть хочу! – услышал он голос Джекки.

– Я тоже, – машинально отозвался Антон Михайлович, а потом сказал: – Я все время о нас думаю.

– И я про нас.

Антон Михайлович сел на топчан.

Помолчали, а потом Джекки грустно вздохнула:

– Мне нужно в город, на работу!

– Обязательно нужно?

– Я ведь снимала этот праздник как жалкое оправдание, чтобы побыть с тобой! Знаю заранее, что сюжет про юбилей районного центра никому не нужен и в эфир не пойдет.

– Ты не можешь послать свою работу куда-нибудь подальше?

– А ты? – ответила вопросом на вопрос Джекки.

Антон Михайлович развел руками.

– Вот и я не могу, – закончила разговор Джекки.

Глава девятая

На берегу озера стояли рядком причудливые деревенские баньки.

Одна из них, древняя, построенная невесть когда, топилась. Около нее замерли два суперсовременных автомобиля – «Мерседес-600» и джип «Лексус». Дюжие молодцы, явно охранники, доставали из джипа напитки и провизию и сгружали их на стол.

В тесном предбаннике раздевались три закадычных друга – президент банка Павел Судаковский, директор заповедника Александр Савельев и академик медицины Антон Каштанов.

– Все-таки ты порядочная свинья, Тошка! – обругал друга Павел. – Почему про эти злосчастные два миллиона я должен узнавать из газет?

– Ты нас, Антон, обидел! – прогудел Александр.

– Ребята, просто я не хотел вешать на вас мои неприятности.

Судаковский полез в карман пиджака, который он уже успел снять, и достал оттуда конверт.

– Возьми, балбес, и не потеряй!

– Что это? – не понял Каштанов.

– Чек на два миллиона, внеси их в твой бездарный фонд!

– Не возьму! – наотрез отказался Антон Михайлович.

– Ты охренел? – изумился Савельев, а банкир искренне возмутился:

– Почему не возьмешь?

– Павлик, большущее тебе спасибо, – растроганно сказал хирург, – но я не могу принять деньги!

Александр тяжко вздохнул:

– В первый раз вижу такого идиота!

Глаза у Каштанова стали больными:

– Ребята, если я верну эти миллионы, значит, я их украл, иначе откуда я их надыбал?

– Будь ты проклят, чистюля! – в очередной раз выругался Павел.

– Павлик, – взмолился хирург, – если ты действительно хочешь сделать доброе дело... внеси сам, от имени твоего банка, мы будем тебе по гроб благодарны!

– Ты, Тошка, неисправим, – сдался банкир.

В доме отдыха, в комнате Джекки, Владик поднял восстание:

– Не отдам!

– Здесь я командую! – напомнила Джекки.

– Ты хочешь припрятать эту кассету, я понимаю. Все потому, что ты влюблена в него, как кошка!

– Отдай кассету, ты не имеешь права ею распоряжаться!

– Как ей распорядиться, рассудит руководство канала. А сам я сейчас же уезжаю в Москву.

Джекки насмешливо улыбнулась:

– Уступаешь меня сопернику?

– Джекки, но я же лучше его! И я тебя люблю давно! А кассету все равно не отдам!

Напарившись и наплававшись в озере, разнеженные, благодушные дружбаны осматривали стол, роскошно накрытый охранниками и внесенный ими в предбанник.

– Ух ты! – воскликнул Каштанов. – Павлик, твои гаврики хапнули винный магазин?

– Это с твоей стороны, Павел, хамство, – грустно вздохнул Александр. – Мне же ничего этого нельзя. Я уже свое выпил.

– Мне тоже врачи категорически запретили! – вздохнул в ответ Павел. – При том лекарстве, которым меня пичкают, исключено. Могу только облизываться!

– Значит, весь этот арсенал мне одному? Доктора мне тоже не рекомендуют, но я сам врач и на них чихал!

– Давай чихнем вместе! – оживился Павел и схватился за бутылку. Но Каштанов решительно отобрал ее.

– Что же тогда будем пить? – растерянно спросил Павел. – Колу, тоник, соки?

– Колодезную воду! – предложил Александр. – У меня перед домом колодец с вкуснейшей водой!

– Ура! – издал победный вопль Павел. – Никогда еще не гулял под колодезную воду.

– Мечта человечества, – подхватил Антон, – экологически чистый банкет! Я с вами!

– Володя, – Павел окликнул верзилу-охранника, исполнявшего обязанности официанта, – немедленно доставить колодезную воду!

Тот послушно выскочил наружу, тотчас взревел могучий джип и исчез. Для нашей эпохи стало обыденным, что богатые на шикарных машинах ездят к колодцам за чистой водой, потому что в водопроводе – плохая.

В предбаннике, в ожидании целебного напитка, шла неторопливая беседа.

– Как ты здесь живешь? – обратился Павел к доктору.

От друзей у Антона Михайловича секретов не было:

– Ребята, я влюбился!

Друзьям сразу стало интересно.

– В кого? – быстро спросил Александр.

– В женщину! – с вызовом ответил Антон.

– Слава Богу! – с нарочитым облегчением сказал Павел.

– Зови ее сюда! – потребовал Александр.

В это время доставили колодезную воду.

– Где искать твою пассию? – осведомился банкир.

– В доме отдыха, номер комнаты двести тридцать шесть, фамилия Тобольская.

Не успел банкир отдать распоряжение, как умный «мерседес» умчался за пассией.

И тут влюбленный спохватился:

– Куда мы ее пригласили, в эту баню?

– А что такого? – начал было обижаться Александр. – Эту баньку я сам отреставрировал.

– Но мы же здесь все без галстуков! – недовольно заявил Антон.

Накрытый стол перекочевал на берег озера. Лихо подрулил «мерседес». Охранник распахнул перед Джекки заднюю дверцу, и она, толком не понимая происходящего, покинула лимузин, представ перед мужской компанией.

За столом восседали трое элегантных господ при пиджаках и галстуках.

Две пары глаз оценивающе, а одна пара глаз восхищенно, впились в молодую женщину. Ясно, что восхищенные глаза принадлежали Антону Михайловичу.

– Женя! – приветствовал он ее. – Я хочу тебя опубликовать!

– В каком смысле?

– Хочу, чтоб наши отношения вышли из подполья. Сегодня мы отмечаем сорок пять лет нашей мужской дружбы...

– Это срок! – вмешался Александр.

– И нам небезразлично, кого выбрал Антон, – с подтекстом произнес Павел.

Джекки вопросительно взглянула на Каштанова, тот подтверждающе кивнул.

– Рассказывайте о себе, пожалуйста! – вежливо, но вместе с тем настойчиво предложил Павел.

– Это что, экзамен? – задиристо спросила Джекки.

– Хуже... Экзамен можно сдать по шпаргалке, а здесь этот номер не пройдет! – довольно жестко предупредил Павел.

Джекки приняла вызов:

– Докладываю – мне тридцать два, немало. Характер вздорный, агрессивный. От меня, не выдержав, удрали два мужа. Есть ребенок, это единственное, что во мне хорошего, а в остальном – дрянь.

– Годится, – одобрил Павел.

– А как вы относитесь к нашему Тошке? – продолжил расспросы Александр.

– Как можно относиться к человеку, который обобрал собственный фонд? Но с этим еще можно смириться. Однако он ведь работает и по мелочам, например, я видела, как в кафе он слопал три булочки и не заплатил за них!

– Антон, это правда? – строго вопросил Александр.

– Так булочки-то были крохотные! О чем разговор!

– А еще, – продолжала ябедничать Джекки, – он дерется с женщинами...

– С какими? Уточните! – настаивал Павел.

– С красивыми, в частности со мной!

– Он вас бил? – ужаснулся Александр.

– Меня фиг побьешь! Но он пытался! – Джекки усмехнулась.

– Это она мне врезала! – уточнил Антон.

Джекки не унималась:

– Кроме того, он не умеет плавать и боится высоты. Так что парень-то никудышный!

– Большое тебе спасибо, Женя! – просиял Антон.

– И тебе большое спасибо! – просияла Джекки.

Черту подвел Павел:

– По-моему, вы – два охламона, которые созданы друг для друга!

– А что же мы сидим по-сухому? – укоризненно воскликнул Александр.

– За Женю надо выпить! – поддержал Павел.

В то время как охранник-официант разливал мужикам воду, Павел наклонился к Джекки:

– Что вы предпочитаете?

– То же, что и все! – Джекки держала марку.

– Я тебе не советую, – заговорщически шепнул ей Антон Михайлович.

– Никакой дискриминации! – И Джекки протянула охраннику свой бокал.

– Женя, – с чувством начал Павел, – мы вас утверждаем! Саша, ты не против?

– Я – за!

– Надеюсь, Женя, – торжественно продолжал Павел, – вы сделаете из нашего обалдуя нормального человека!

Тут вмешался Каштанов:

– За женщин джентльмены пьют стоя!

Все трое, как по команде, поднялись и... пиджаки и галстуки на джентльменах имелись, а вот с брюками обстояло хуже. Все трое довольствовались лишь купальными трусами. Джекки не подала виду, что заметила сей пассаж. Джентльмены, как заправские алкоголики, влили в себя по стакану и уставились на Джекки. Она оказалась на высоте. Тоже опрокинула стакан и смачно крякнула:

– Крутая штука! Дайте закусить скорее!

– Женя, ты наша баба! – с восторгом воскликнул Павел.

Все четверо засмеялись и стали закусывать.

А потом все сидели у костра, и Каштанов пел, аккомпанируя себе на гитаре, песню опять-таки на стихи одного из соавторов повести. Друзья задумчиво слушали. Слушала зачарованно Джекки, ее глаза светились. Даже охранники, примостившиеся на порожках автомобилей, расслабились и не зыркали настороженно по сторонам.

Хочется легкого, светлого,

нежного, раннего, хрупкого, пустопорожнего,

и безрассудного, и безмятежного,

напрочь забытого и невозможного.

Хочется рухнуть в траву не помятую,

в небо уставить глаза завидущие,

и окунуться в цветочные запахи,

и без конца обожать все живущее!

Хочется видеть изгиб и течение

синей реки средь курчавых кустарников,

впитывать кожею солнца свечение,

в воду, как в детстве, сигать без купальников.

Хочется милой наивной мелодии,

воздух глотать, словно ягоды спелые,

чтоб сумасбродно душа колобродила

и чтобы сердце неслось ошалелое.

Хочется встретиться с тем, что утрачено,

хоть на мгновенье упасть в это дальнее...

Только за все, что промчалось, заплачено

и остается расплата прощальная...

А потом телохранители ловко убирали следы пиршества. Судаковский фамильярно прощался с Джекки и Антоном, потом обнял Александра. Все обменивались какими-то прощальными теплыми словами, но дело было не в них. Встреча пробудила в друзьях что-то ясное, истинное...

Вот помчался «мерседес», на хвосте которого висел джип. Деликатный Александр двинулся к своему дому, приветливо помахав влюбленным. Каштанов и Джекки остались вдвоем.

– И мне тоже пора в Москву, – печально вздохнула Джекки.

– Я поеду с тобой, что мне тут делать одному?

– Отдыхать, ты же в отпуске.

– Теперь мы будем отдыхать вдвоем! – многозначительно заявил Каштанов.

– Тебя в Москве куда подвезти?

– Как куда, домой! – автоматически ответил Антон Михайлович и вдруг осекся.

– Домой так домой! – сказала Джекки будничным тоном. – Не ко мне же тебе ехать...

И Джекки ушла, оставив его одного на берегу. Она шла через деревню Тихие Омуты, и слезы висели на кончиках ее ресниц.

Антон Михайлович, сидя на берегу, осознал, что ему надо либо круто менять жизнь, либо возвращаться к жене. Он чувствовал, что не готов к решению...

Вернувшись в вагончик лодочника, чтобы забрать свои вещи, Каштанов вдруг остолбенел. На причале Ёжиков в его ватнике и подвернутых брюках выдавал весла отдыхающим турбазы. Увидев изумленного «Михалыча», Ёжиков коротко пояснил:

– Охранник на моем кабриолете ночью сбежал. С моим кейсом и с моим гаремом. Пережидаю здесь, пока кто-нибудь из друзей не приедет на выручку...

Джекки сидела на скамейке около своего автомобиля. Подошел Каштанов с чемоданом, жалобно посмотрел на удрученную Джекки и присел рядом. Из дома отдыха Владик волок штатив и кофр с кассетами и аккумуляторами. Он мрачно загрузил аппаратуру в багажник, делая вид, что Каштанова и Джекки здесь нет. Погрузил и ушел.

Антон Михайлович невольно начал оправдываться:

– Я же не могу так сразу – взять и уйти...

– А я и не прошу тебя уходить...

Тут оба замолчали, так как из здания дома отдыха вновь появился Владик с какими-то шмотками.

– Что вы замолчали? – запихивая сумки на заднее сиденье, усмехнулся он. – Я не обращаю на вас никакого внимания. – И демонстративно вернулся в дом.

– Понимаешь, я не могу ее просто так бросить... – Доктор прятал глаза, ему было стыдно за самого себя, но он не мог с собой ничего поделать.

– Понимаю...

– Она без меня пропадет.

– Понимаю...

– Она только с виду такая сильная, вообще-то она беззащитная... – В этот момент Антон Михайлович действительно так считал.

– Понимаю...

– Мне нужно собраться с духом...

– Собирайся...

– Женя, мы с тобой знакомы сколько, недели две, ты зря обижаешься, – убивался Антон Михайлович, – я не могу так сразу... я старый... но без тебя я тоже не могу...

– Что ты предлагаешь, старый? – бесстрастно спросила Джекки.

– Мы будем встречаться, – с жаром продолжал Каштанов, – обязательно!

– Где? – как бы полюбопытствовала Джекки. – Квартира у меня двухкомнатная, комнаты проходные, со мною мама и дочка...

Доктор напрягся, – это был первый в его жизни адюльтер, опыта не было, поэтому вопрос о квартире поставил его в тупик. Наконец он нашел выход:

– Квартиру-то можно снять, не проблема.

Джекки усмехнулась:

– И будем встречаться два раза в неделю, так?

– Почему два? Можно и три.

– Какие дни установим? – безжалостно продолжала Джекки. – Выходные отпадают, вы, естественно, дома. – Джекки снова перешла на вы. – Понедельник, среда, пятница, подойдет?

– Какое я барахло! – тихо сказал Антон Михайлович.

– Не смею возражать.

– Прости меня, Женя! – Каштанову стало не по себе.

– За что? Значит, начнем в следующий понедельник. Надеюсь, вы успеете найти квартиру, только, пожалуйста, не на окраине, я ведь очень занята на телевидении.

– Дай мне время! – Доктор был в отчаянии. – Я постараюсь что-нибудь придумать.

Появился Владик, волоча осветительные приборы.

– Мы поедем в Москву вместе? – осторожно задал вопрос пришибленный любовник.

– Сегодня у нас что, четверг? Но это же не наш день!

– Пожалей меня, Женя! – взмолился Антон Михайлович.

– Мне себя жалко, – не оборачиваясь, проронила Джекки.

Она уже сидела за рулем. Потом, что-то вспомнив, сняла с руки часы и протянула Каштанову:

– Это ваши часы, возьмите!

Владик забрался в машину. Жигуленок рванул с места, и доктор понял, что Джекки уехала навсегда.

Глава десятая

В Москву они возвращались порознь. На всем пути их следования лил дождь. Он то уныло моросил, то падал частыми сильными каплями.

Каштанов стоял на станции города Крушина, ожидая поезда... Мимо вокзала проехали старенькие «Жигули» с Джекки и Владиком...

Потом Антон Михайлович стоял в тамбуре поезда и задумчиво глядел в окно, по которому струилась вода. Серый, тоскливый пейзаж проносился мимо...

Джекки вела машину, обгоняя всех и вся. Казалось, лицо ее постарело. «Дворники» лихорадочно мелькали, стряхивая воду.

Каштанов перешел в вагон и уселся в проходе.

Инспектор дорожно-патрульной службы в непромокаемом плаще остановил жигуленок за превышение скорости и что-то выговаривал Джекки, мокнущей под ливнем.

В поезде Антон Михайлович, не находя себе места, поднялся, вышел в тамбур и стал снова смотреть на бегущие мимо пейзажи... Потом он достал из кармана мобильный телефон и кому-то позвонил.

Машина Джекки подъехала к железнодорожному переезду, но проскочить не удалось. Шлагбаум опустился... По крыше «Жигулей» колошматил дождь.

Пассажирский состав пронесся мимо. Каштанов не обратил внимания на белую машину, замершую у переезда...

Джекки не успела заметить Каштанова, стоявшего у окна...

Если бы по нашей повести все-таки принялись делать кино, то наверняка режиссер запустил бы на этом эпизоде какую-нибудь хорошую, умную песню. Авторы решили подсказать постановщику, какие именно стихи надо выбрать. Это стихи любимого нами Булата.

Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.

Что назначено судьбою – обязательно случится:

то ли самое прекрасное в окошко постучится,

то ли самое напрасное в объятья упадет.

Две жизни прожить не дано,

два счастья – затея пустая.

Всегда выпадает одно —

такая уж правда простая.

Кому проиграет труба

прощальные в небо мотивы,

кому улыбнется судьба,

и он улыбнется счастливый.

Так не делайте ж запасов из любви и доброты

и про черный день грядущий не копите милосердье:

пропадет ни за понюшку ваше горькое усердье,

лягут ранние морщины от напрасной суеты.

Две жизни прожить не дано,

два счастья – затея пустая.

Всегда выпадает одно —

такая уж правда простая.

Кому проиграет труба

прощальные в небо мотивы,

кому улыбнется судьба,

и он улыбнется счастливый.

Жаль, что юность пролетела, жаль, что старость коротка.

Все теперь уж на ладони: лоб в поту, душа в ушибах...

Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок —

Только ровная дорога, до последнего звонка.

Поезд с Каштановым подходил к перрону столичного вокзала. И здесь лупил оголтелый дождь. Антона Михайловича у вагона встречал сын. Каштанов-старший юркнул под зонт младшего, и они направились к машине Никиты.

– Хочу попросить у тебя убежища на некоторое время, – сказал отец.

– На любое время, – поправил его сын...

В тот день, когда отпуск Каштанова окончился и ему надо было выходить на работу, хирург появился в клинике. Фамилия его по-прежнему красовалась на дверях, ведущих в приемную. Секретарша при виде вошедшего шефа, обалдев, всплеснула руками:

– Антон Михайлович! Да вы ли это? Вас узнать нельзя.

– Идет? – полюбопытствовал Каштанов.

Лицо его было гладко выбрито. От усов и бороды не осталось следа.

– Не то слово! – секретарша была в восхищении. – Помолодели-то как! Да вы просто киноартист...

Предоставим читателю решать, на какого артиста стал походить герой нашего сочинения.

В кабинете Иван Павлович принимал поздравления Каштанова:

– Поздравляю тебя с назначением, Ваня. Думаю, ты недолго будешь и.о.

– Это все благодаря вам, Антон Михайлович! – прочувствованно сказал новый руководитель Хирургического центра. – Надеюсь, вы мне поможете тянуть этот неподъемный воз...

– Давай начнем с того, что снимем с двери табличку с моей фамилией и приступим к передаче дел.

Каштанов машинально, по привычке, смотрел на мониторы, где показывали текущие операции.

Только теперь взволнованный Ваня обратил внимание на то, что его бывший шеф тщательно выбрит.

– Вы все это истребили? – Он обвел жестом свое лицо.

И только теперь Антон Михайлович обратил внимание на лицо Вани. И увидел, что его бывший зам, а ныне шеф за время его отпуска отрастил усы и бороду, точь-в-точь такие же, какие прежде носил Каштанов.

– А ты все это отрастил?!

Оба засмеялись, Каштанов приобнял молодого хирурга и сказал:

– Вот видишь! В природе ничто не исчезает бесследно.

Капитан милиции Варвара Петровна Муромова в форме при полном параде, с загипсованной правой рукой и забинтованной левой, висящей на белой повязке, ударом ноги распахнула дверь в кабинет директора Хирургического центра.

Каштанов оцепенел:

– Что с вами, Варвара Петровна? Неужели бандитская пуля?

– Если бы бандитская! Свой попал!

– Сейчас мы вас госпитализируем! – предложил Иван Павлович.

Следователь отрицательно помотала головой:

– Антон Михайлович, докладываю – преступник мною задержан... – Но продолжить доклад не удалось.

Толпа осатаневших журналистов ворвалась в кабинет.

Каштанов не успел охнуть, как банда оккупировала все помещение. Видео– и кинокамеры, фотоаппараты, микрофоны и диктофоны нацелились на Каштанова, и он понял, что отступать некуда.

– В чем дело, дорогие средства массовой информации? – И весело добавил: – Должен сообщить вам, что я уже не директор Хирургического центра.

Вперед выступила корреспондентка радио:

– Антон Михайлович, расскажите, пожалуйста, как поймали того, кто похитил два миллиона из вашего фонда? И второе: за что, как вы думаете, вас сняли с поста директора центра?

– Здесь присутствует следователь капитан милиции Муромова. Она блестяще провела расследование кражи. А на второй вопрос я отвечу позже.

Варвара Петровна зарделась от удовольствия. Теперь вся корреспондентская техника уставилась на героиню, и та принялась упоенно вещать о схватке с бандюгами.

По двору Хирургического центра бежали опоздавшие Джекки и Владик с видеокамерой.

В кабинете корреспондентка радио выдвинула вперед диктофон:

– Кто он?

– Директор-распорядитель Каштановского фонда, – ответила Муромова.

– А как технически ему удалось это проделать? – спросил один из газетчиков.

– Он подделал две подписи – Антона Михайловича и главного бухгалтера. Потом на основании фиктивных договоров перевел эти деньги из банка на счета фиктивных фирм. А липовые фирмы обналичили доллары...

Каштанов увидел, что в кабинете появились еще два журналиста – Джекки и Владик. Они расположились в задних рядах.

– А деньги нашли? – поинтересовалась очередная журналистка.

– Деньги? Деньги, конечно, нет. С деньгами наша страна всегда была в сложных взаимоотношениях.

Дальше Каштанов не слышал, что рассказывала Варвара Петровна, не помнил, что отвечал на вопросы сам. Он видел только Джекки, которая старалась не смотреть на него.

– Отдай кассету! – процедила Джекки Владику.

– Ни за что!

– По-моему, достаточно, пощадите Антона Михайловича! – сказал Иван Павлович, принявший на себя руководство импровизированной пресс-конференцией.

– У меня к Антону Михайловичу последний вопрос, – нарушила молчание Джекки. – Тут говорили, что вы были в отпуске. Как вы его провели?

Каштанов ответил не сразу и тихо:

– Во время отпуска я должен был совершить поступок, но у меня не хватило силы воли. Я себе не могу этого простить.

– Какой именно поступок? – немедленно вмешался кто-то из журналистов.

– Это мое личное... – грустно улыбнулся доктор.

Когда журналисты покидали кабинет, и Джекки вместе с ними, к Каштанову подошел Владик.

– Вам просили передать! – И он вручил Антону Михайловичу видеокассету.

А в предбаннике Варвара Петровна и Джекки встретились. Посмотрев на опрокинутое лицо журналистки, Муромова сказала как бы сочувственно:

– Не сложилось? Обидно.

Показывая на загипсованную руку, Джекки ответила в тон:

– Не срослось? Прискорбно...

– У меня-то срастется! – парировала милиционерша.

– А у меня сложится! – задиристо произнесла Джекки и направилась к лифту.

Появление Джекки, с которой не удалось перемолвиться ни одним словом, разбередило душу Антона Михайловича. Он хотел рвануть за ней, объяснить что-то, но не осмелился. После возвращения он еще не был дома, отсиживался неделю у Никиты на даче, жене трусливо не звонил. Не звонил также и Джекки. Насколько все ему было ясно в профессиональных делах, настолько же было не ясно в сердечных. Каштанов пребывал в состоянии душевной смуты, неразберихи, разброда и никак не мог принять решения.

После того как окончился первый рабочий день, Антон Михайлович, еще не оправившись от невстречи с Джекки, автоматически спустился вниз и по обыкновению сел в свою служебную машину. Он мучительно думал, что же ему предпринять, на что отважиться. Поздоровавшись с водителем, он не сказал ему, куда ехать, и тот, естественно, привез его к дому. Рефлекс ежедневного возвращения по этому маршруту был столь силен, что Антон Михайлович, погруженный в раздумья, даже не обратил внимания, что направляется домой.

Каштанов привычно открыл замок, вошел – и тут очнулся. Ему показалось, что он ошибся адресом. Ничего не напоминало его прежнее жилье. Антон Михайлович даже вышел обратно на лестничную клетку и взглянул на номер квартиры. Номер был тот же. Тогда он снова вернулся в квартиру.

Евроремонт был закончен. Две стенки – одна между кухней и гостиной, другая между ванной и уборной – были снесены. Новые оконные рамы, светлые жалюзи, белые стены, белая новая мебель. Было как бы красиво, но крайне неуютно, совсем как на картинке из рекламного журнала для богатых. Каштанов прошел в свой кабинет. Неумолимая воля Полины Сергеевны и беспардонные руки ремонтников похозяйничали и здесь. Все вещи доктора, его книги, фотографии, картины были сгружены на пол. Белые голые стены, новые окна без занавесок, пустые книжные полки. Логику Полины Сергеевны можно было понять: зачем наводить уют в жилище беглого мужа. Если вернется, сам все приведет в порядок, а не вернется, тогда зачем делать лишнюю бесполезную работу.

Самой Полины Сергеевны дома не было. Видно, еще не приехала с работы.

Антон Михайлович полез в карман пиджака и вынул видеокассету. Поискал, нет ли внутри записки. Записки не было. Тогда он включил видеомагнитофон и вставил в него пленку.

На экране телевизора возник кадр, где Джекки беседовала с Полиной Сергеевной.

– А может, он это сделал ради другой женщины? – брала интервью Джекки.

– От таких женщин, как я, не уходят! Вон из моего дома!

Каштанов потрясенно смотрел на экран...

К дому тем временем подъехала машина «Фелиция», что в переводе с заграничного означает «Счастье». Из нее вышла Полина Сергеевна и направилась к подъезду. Внезапно она остановилась, потому что увидела – в окнах ее квартиры горит свет. Полина Сергеевна быстро вошла в дом...

Антон Михайлович с интересом наблюдал на телевизионном экране, как он ворует в кафе третью булочку...

Встревоженная Полина Сергеевна поднималась в лифте...

В квартире на телеэкране появился кадр, снятый Владиком сверху с парашюта, кадр, которым он так гордился. Лица Джекки и Каштанова занимали весь экран. Они неотрывно смотрели друг на друга, а потом начали целоваться. Поцелуй продолжался довольно долго, пока из-за кадра не раздался голос Владика:

– Джекки, мне это не нравится, что ты делаешь?

Полина Сергеевна вышла из лифта и бесшумно отворила дверь.

Увлеченный воспоминаниями, Антон Михайлович не почувствовал прихода жены. Она неслышно появилась в гостиной и тоже стала смотреть на телеэкран.

А там ее муж и Джекки в праздничной крушинской толпе разговаривали друг с другом, не замечая никого вокруг.

Полина Сергеевна была не в силах оторваться от экрана.

– Знаешь, Женя, – говорил Каштанов, – человек может пройти мимо всего. Может упустить удачу, деньги, успех. Но он не имеет права пройти мимо любви. Это преступление против самого себя!..

– И против меня! – закончила его монолог Джекки.

– Это как понять, Каштан? – ледяным голосом спросила Полина Сергеевна. – Ты вернулся или опять заскочил на минутку – поглядеть видео?

Антон Михайлович вздрогнул, судорожно выключил видеомагнитофон и голосом побитой собаки сказал:

– Я вернулся.

– Сам приполз или тебя выгнали?

– И то, и другое.

– Будешь просить прощения?

– Прости меня, Полюшко-Поле! Ремонт ты сделала сногсшибательный!

Полина Сергеевна приняла решение.

– Значит так, не знаю, прощу ли я тебя когда-либо. Может, и прощу, через месяц или полгода. – Тут она вынула кассету из видеомагнитофона, направилась к двери и вышла на лестничную клетку. Каштанов понуро поплелся за ней.

– Я женщина добрая, ты знаешь!

– Добрая, конечно, добрая!

– Пойми, я лучше знаю, что тебе надо! Так вот, – и это категорически, – чтоб этой дамочки духу не было! Никаких встреч, никаких звонков! Понял, Дон Жуан почтенного возраста?

– Я понял. Полина Сергеевна выкинула лирическую кассету в мусоропровод и с треском захлопнула крышку...

На следующее утро муж и жена мирно завтракали на уютной кухне. Каштанов зачерпнул ложкой овсяную кашу и поморщился:

– А можно, я поджарю яичницу и сделаю себе бутерброд с копченой колбасой?

Ответ он получил жесткий:

– Этого тебе нельзя было раньше, а теперь и подавно!

И Каштанов принялся расхлебывать кашу во всех смыслах этого выражения...

Эпилог

Прошло около трех месяцев. Шел крупный снег. Каштанов и Полина Сергеевна ехали в автомобиле по новогодней Москве. Антон Михайлович сидел за рулем, жена – рядом, на пассажирском сиденье, в элегантной шубе.

Машина Каштановых, уже знакомая нам «Фелиция», въехала в автомобильную пробку. Супруги видели зады стоящих впереди машин с горящими красными стоп-сигналами. Встречный поток также стоял, вернее, еле полз, и вдруг на встречной полосе рядом с каштановским автомобилем остановились белые ржавые «Жигули».

Так получилось, что обе машины встали рядом, одно шоферское окно напротив другого. За рулем «Жигулей» сидела Джекки в куртке-дубленке. Сначала журналистка не заметила доктора. Каштанов тоже не сразу увидел Джекки. Потом он повернул голову и понял, что она совсем рядом, буквально в полуметре от него. Антон Михайлович побледнел. Очевидно, почувствовав на себе чей-то взгляд, повернулась и Джекки. То, что Каштанов оказался так близко и так неожиданно, повергло ее в смятение. Между ними было только два автомобильных стекла да падающий снег.

Каштанов, не отрываясь, смотрел на Джекки. Та тоже не сводила с него глаз. Полина Сергеевна ничего не уловила – в ожидании, пока рассосется пробка, она звонила подруге по мобильному телефону. Антон Михайлович не мог заставить себя отвести от Джекки взгляд. В глазах Джекки заблестели слезы. В этот момент машины, стоящие перед автомобилями наших героев, поехали. Но ржавый «жигуленок» и нарядная «Фелиция» стояли как вкопанные. Джекки не видела, как машины, загораживающие ей путь, уехали, освободив пространство. Каштанов тоже не обратил внимания на то, как перед ним очистилась от машин улица. Антон Михайлович вовсю пялился на Джекки, а та неотрывно смотрела на доктора. Их машины не двигались с места. Сзади стоящие водители подняли адский шум, пытаясь ревом гудков заставить двух растяп тронуться с места. Но те не слышали какофонии. Полина Сергеевна что-то говорила мужу, трогая его за рукав, но из-за галдежа автомобильных сигналов ничего не было слышно.

Джекки казалось, что у нее внутри сейчас что-то оборвется, рухнет. И тогда она решила прекратить пытку. Достала сигарету – курить она начала осенью, – щелкнула зажигалкой, включила скорость, и машина тронулась с места. Каштанов проводил ее взглядом. Сзади сигналили, мелькали фарами, и Каштанов тоже двинулся вперед. Он бросил взгляд на Полину Сергеевну – та ничего не заметила. Она разглядывала роскошное колье – подарок мужа к Новому году. Благодарная улыбка осветила ее крупное, красивое лицо. И тут Каштанов затормозил. Он помедлил еще чуть-чуть, а потом вышел из автомобиля и побежал назад. Он бежал в потоке машин, которые медленно двигались по направлению к Охотному ряду. Антон Михайлович подпрыгивал, стараясь взглядом отыскать ржавый «жигуленок». Наконец он увидел его, добавил скорости и настиг беглеца, вернее, беглянку. Зареванная Джекки тащилась в автомобильной пробке. И тут перед ней возник запыхавшийся Каштанов. Она продолжала ехать, делая вид, что не замечает его. Антон Михайлович подергал дверцы – они были на запоре. Доктор обежал машину и попробовал проникнуть внутрь с пассажирской стороны. Там тоже было заперто. Тогда он встал перед носом жигуленка и попытался, упираясь ногами в мостовую, остановить его. На несколько секунд это ему удалось. Но Джекки подбавила газу, Антон Михайлович вынужден был уступить. Тогда он вскарабкался на капот и приблизил свое лицо к стеклу, за которым увидел плачущую Джекки. Так они и ехали, ползли в потоке: Каштанов на капоте, Джекки за рулем. Их лица разделяло тонкое ветровое стекло, по которому гулял «дворник», счищая снег. И тут Джекки и ее сердце – оба – не выдержали. Она улыбнулась сквозь слезы Антону Михайловичу и положила свою руку на стекло, как бы пытаясь погладить доктора. А тот, в свою очередь, пытался изловчиться и поцеловать руку любимой, несмотря на то, что «дворник» ему очень мешал.

Джекки выдернула задвижку замка, Каштанов немедленно соскочил с капота и забрался в автомобиль. Не станем подглядывать в окна и комментировать затяжной, головокружительный поцелуй. Надо полагать, что нашим героям стало необыкновенно хорошо. Неуправляемая машина двигалась к центру площади, где высилась гигантская елка, нарядная, мигающая огнями, сулящая счастье. Как случилось, что не произошло аварии, авторы объяснить не берутся. Наверное, в этом виновата любовь...

Content

Эмиль Брагинский, Эльдар Рязанов
Тихие омуты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог