Виктор ТОЧИНОВ

ПАСТЬ

Автор до сих пор

не определился с названием:

глагол это или существительное?

Пролог

От закопченного капонира ударила очередь. Длинная, во весь магазин. Неприцельная, в никуда. Они не обратили внимания. Буратино, наш носатый друг, работает без осечек. Это там просто почерневший труп с выжженными глазами пытается кому-то и зачем-то доказать – что еще жив.

Руслан, впрочем, повернул туда драгуновку – но на том все и закончилось, труп угомонился. Капитан даже не обернулся, потому что Марченко снова вышел на связь.

– Ты меня слышишь, Капитан? Еще одна попытка штурма – и мы открываем клетки. Ты понял? МЫ ОТКРЫВАЕМ КЛЕТКИ! А потом идем на прорыв.

Блефует. На испуг берет херр профессор. Клетки дистанционно не откроешь, с кодовыми замками надо возиться вручную. Ну-ну, и сколько вас после этого останется для прорыва? Сейчас там стволов десять, не больше… А объекты далеко не уйдут, не пугайте. Весь блок выстроен с таким расчетом – чтоб не ушли. Крепость, укрепления которой обращены внутрь. Но Марченко проговорился. Он не знает про группу Гнома. Не знает про туннель. Ничего не подозревает. Иначе они пошли бы на прорыв сейчас. Именно сейчас, когда наверху осталось восемь человек, включая нас с Русланом. При таком периметре – прорвутся не напрягаясь. Другое дело – далеко не уйдут. Но надо болтать, надо тянуть время…

– Послушайте, Марченко, – говорит он спокойно и доброжелательно. – Давайте не будем принимать поспешные решения. Потому что жалеть о них не придется никому – ни вам, ни нам… Некому будет жалеть. Давайте искать компромисс…

Словно в ответ на слова о компромиссе слева, от котельной, – несколько коротких очередей. Все-таки прорыв?! Нет, затихло… Просто нервы. Натянуты как струны – и у них, и у нас… Капитан продолжает:

– Давайте договариваться… Всегда можно найти решение. Подумайте, Марченко. Поговорите с людьми. Так ли они хотят умирать?

Называя собеседника по фамилии, Капитан нарушал все инструкции. Псевдоним, всегда только псевдоним… Но сейчас это не важно, сейчас главное – как можно больше слов…

Марченко жестко рубит фразы:

– Вы знаете наши условия. Представителей власти сюда. Не меньше трех депутатов. Известных мне в лицо. Журналистов с камерами. Мы покажем все – и сдадимся. Не раньше и не позже.

Гадина… Будут тебе журналисты, будут камеры… Если бы не ты – эти тупые лбы вовек бы не догадались, что их ждет после закрытия Полигона… Черт возьми, почему молчит Гном?

Группа Гнома под землей. Девятнадцать человек. Перед ними препятствие – круглый, во всю трубу, металлический люк. Двести пятьдесят миллиметров броневой стали. Шипят два резака. Взорвать – быстрее, но люк ставили знатоки своего дела, предусмотревшие все. Они сами и ставили. Во все стороны от люка на три метра – такой же толщины броневая плита. Труба тонкая, вокруг – плывун, чуть схваченный мерзлотой. А ни один направленный взрыв все сто процентов энергии в одну сторону не пошлет. Туннель просто исчезнет, а люк будет стоять. Заряды – два длинных, похожих на гробы ящика – для другого.

Они предусмотрели все. Кроме того, что придется штурмовать собственную цитадель. Хорошо одно – этот ход неизвестен съехавшему Профессору и его живорезам. Никак не должен быть известен…

Резаки шипят. Группа растянулась по туннелю. Диаметр – метр шестьдесят. Не разгуляешься. Не для прогулок прокладывали – для ухода в самом крайнем случае. Случай пришел, но приходится – входить.

Гном протискивается к люку – невысокий, широченный в плечах. Квадратный. Фонарь держит в далеко отставленной левой руке – въевшаяся привычка. Будут стрелять на свет – пули пойдут мимо. Резаки шипят. Режут не по кругу – овалом, только пройти самим и протащить заряды. И все равно – медленно, очень медленно… Белые пятна-кометы с остывающими красными хвостами еще не начали сближаться – ползут в стороны, к стенам туннеля. Хотя стен нет, потолка и пола тоже – труба.

Гном берет микрофон. Труба экранирует, передатчик в полутора километрах, на выходе из туннеля. Или на входе – это откуда смотреть. Туда змеится провод.

– Капитан, здесь Гном. Еще час. Как понял? Еще час! Тяни время, Капитан!

Капитан тянет время.

– Поймите, Марченко, я не могу решать такие вопросы. И не могу послать вертолет в Москву за депутатами… Я могу только гарантировать вам жизнь. Всем вам. Чистые загранпаспорта и десять тысяч подъемных на каждого. Не рублей. Деньги и документы готовы. Здесь готовы. С вас даже никто не возьмет никаких подписок. Вы можете рассказывать любые сказки. Кому угодно и где угодно – кто вам поверит? Так или иначе, но Полигона больше не будет. Вы не опасны, Марченко… Сдавайтесь. Вам гарантируют жизнь.

Или ему показалось, или в голосе Марченко что-то дрогнуло:

– Ты лжешь, Капитан! Вы наобещаете нам что угодно, а живым не уйдет никто…

Ага. Да ты, гнида, не хочешь умирать. Вот такие гниды меньше всех хотят умирать. Тебе очень хочется, чтоб тебя переубедили, чтоб дали гарантии… Хорошо быть идеалистом и радеть за всех – пока костлявая не взяла за горло. Может, мыслями ты и сейчас радеешь, а нутро твое дрожит, нутро подыхать не хочет…

– Какие вам нужны гарантии, Марченко? Деньги и документы здесь. Вы можете послать одного из своих – пусть посмотрит и вернется…

Марченко не верит. Хочет, очень хочет поверить – и не может.

– Нет, Капитан. В эти игры играй с другими. Наши условия прежние: депутаты и журналисты. На замках клеток мы установили дистанционные заряды. И если ты затеваешь какую-нибудь пакость…

Заряды он установил… Сказочник… Да он детскую петарду из спичечных головок не установит, козел… И его полудурки тоже ловчее управляются со скальпелями, тряхомуды высоколобые… Как только прорвемся в центральный блок, будет им вивисекция… Во всех подробностях. Неторопливо. Со вкусом…

Но сказал проникновенно и мягко:

– Генерал в курсе всех ваших требований… И не только он. Вы понимаете? Все решается не здесь и не нами. Но давайте будем реалистами, Марченко… Никто так сразу никаких депутатов сюда не потащит… Сначала прилетят генералы. Попробуйте договориться с ними. Вертолеты подлетят через два часа, не раньше…

Хреновый из него переговорщик, что и говорить… Но других нет и не будет. Не будет вертолетов с большими шишками в погонах. Незачем им знать про Полигон. Вместо них над лесотундрой зайдут на атаку «крокодилы» – если группа Гнома не закончит все раньше. Бог знает, по какой срочно слепленной легенде Генерал выцарапал и перегнал сюда вертолеты огневой поддержки и какое задание поставлено экипажам… Но это и не важно. Ми-24 – на самый крайний случай. Если Гном… Но что там у него, черт возьми…

Время шло.

Резаки замолкли. Шов медленно остывает. Группа готова к броску. Гном дает последние указания:

– Если в подвале никого – ставим заряды под клетками, таймеры на двадцать минут – и уходим. Но это едва ли. Если кто есть – кладем их и поднимаемся. ПББСы[1] у всех поставлены? После подвала – сами знаете, кому куда. Главное – клетки. Первым делом держим клетки. К ним не должен прорваться никто.

Гном не говорит, что будет, если кто-то из осажденных прорвется и вскроет замки. Не маленькие, сами понимают. Будет плохо. Тем более плохо, что спецпаронов у них нет, все спецпатроны остались в мятежном блоке. А обычные ничем не помогут. Ничем и никому.

Молчат, вопросов не задают. Все и так известно. Но командир перед началом должен еще раз повторить задачу – неписаный закон. Гном продолжает:

– Пленные не нужны – гасить всех. Вопросы есть? Сзади, из темноты, коротко и деловито:

– И Профессора?

– Всех – значит всех. И Профессора…

Гном проходит от люка назад, где восемь человек ухватились за ручки тяжеленных зарядов. По пути всматривается в лица. Там, впереди, наверху, кроме прочих – шестеро парней из внутренней охраны. Свои ребята. Еще вчера – свои… Но все в порядке, на лицах никаких сомнений – наверху враги. Наверху – трупы. Не знающие, что тут затаилась их смерть, готовая к прыжку.

Он становится у второго заряда. Его место здесь. Командир впереди на лихом коне – лишь в фильме про Чапаева. Последний взгляд на прозрачный щиток, врезанный в крышку заряда. Под ним – тумблер и круглая ручка таймера. Полный оборот – двадцать минут. Повернуть полностью, дернуть тумблер – и у них двадцать минут, чтобы уйти как можно дальше. Половина оборота – десять минут. Четверть – пять.

Гном бросает в микрофон два коротких слова и говорит ставшую ритуальной фразу:

– Ну что, волчата? Никто не планирует жить вечно? Гулливер, давай!

Гулливер, согнувшись едва не втрое, отводит для удара ботинок сорок седьмого размера. Люк чуть-чуть просел – как раз на толщину шва. Шов хитрый, прилагать чрезмерных усилий не надо – двухтонная овальная громадина замерла в неустойчивом равновесии. Сейчас будет немного шумно. Бронеплита рухнет с грохотом, и дальше счет пойдет на секунды и терции…

Гулливер мощно вдохнул и…

Крохотная клипса в ухе ожила. Голос Гнома:

– Капитан, начинаем!

Ну вот и все. Конец переговорам. Но разговор не окончен. Надо отвлечь Профессора и тех, кто рядом с ним, отвлечь в последний раз. И он сказал первое пришедшее в голову:

– Марченко! Срочное сообщение! К нам вылетела комиссия, два часа назад. Смешанная – Минобороны и Академия наук. Можете…

Капитан осекся – из клипсы донеслись звуки, заставившие замолчать и схватиться за рукоять пистолета. Единственного у них пистолета, заряженного особыми пулями.

…и люк не выпал с адским грохотом. Люк выпал почти бесшумно – так, с легким скрежетом. Потому что он ввалился внутрь – прямо на Гулливера. Даже не ввалился – был с силой выдавлен, стремительно вылетел… И дальше все пошло очень быстро.

Гулливер не успевает ни отпрыгнуть, ни даже крикнуть; короткий хрип, мягкий хруст – все кончено. Никто не ужасается, никто не спешит на помощь – потому что вместе к плитой к ним вваливается и кое-что другое…

Черная косматая тень выстреливает из мрака живым снарядом – передовая тройка опрокинута, смята – но пытается подняться только один – безуспешно, булькая рассеченным горлом. Тень уже среди них, в самой середине – стрелять нельзя, кругом свои – и они не стреляют, но только в первые секунды, обошедшиеся слишком дорого. Крики, стоны, хрипы. Короткий рык. Первая очередь – серия негромких хлопков. Потом – со всех сторон – те, кто еще жив. Туннель кишит свинцом. Пули рвут спертый воздух, рикошетят от стен. Пули убивают своих. Фонари брошены, фонари хрустят под ногами – света все меньше. Тень мечется окровавленной молнией. И фоном – чей-то долгий крик – высокий, однотонный, пронзительный. Стрельба гаснет – магазины пустеют, менять некогда. И почти уже некому…

Гном бросает бесполезный автомат – тень не боится пуль. Кровь на глазах – лоб пробороздило рикошетом. У него есть секунда, много – две. К заряду! Щиток – четыре винта по углам, плексиглас полтора сантиметра. За спиной все заканчивается – слишком быстро. Гном бьет. Один удар, повторять некогда – кулак расплющен, под лопнувшей кожей – месиво. Но щитка больше нет. И тут же – убийственная хватка сзади, дикая боль в шейных мышцах сжимается, позвонки хрустят. Он падает вперед, на заряд, пальцы здоровой руки – запредельным усилием – на рычажок тумблера. Дернуть сил нет. Все быстро меркнет.

Потом, когда Гнома безжалостно и стремительно рвануло назад, пальцы разжались – но через долю секунды. Рычажок замер вертикально – и медленно скользнул в другое положение. Всего рванувшегося наружу света и пламени уже не хватило, чтобы рассеять поглотившую Гнома тьму…

Два звена «крокодилов» уходили на запад, к Ижме. Центральный блок корчился в агонии. Что могло гореть – горело. Что не могло – превращалось в ничто в белом термитном пламени. Близко не подойти, стояли в отдалении, пальцы на спуске – на всякий случай. Если вдруг рванется из огненного ада охваченная пламенем стремительная фигура. Не рванулась – вертолетчики сработали чисто.

Конечно, кануло и то, что надлежало демонтировать и вывезти… Но снявши голову… В нескольких шагах от Капитана тлела пачка машинописных листов, прошитых толстой суровой нитью, – не иначе выбросило волной при первом заходе, когда ракеты «воздух-земля» вскрывали бетонные стены блока, прогрызая путь к главной цели. К клеткам.

Подошел, загасил, поднял – от штампа на титульном листе остался лишь край синей рамки и буквы …НО. Секретно. А то и совсекретно. Фамилии авторов уцелели; Марченко и Чернорецкий. Посмертный труд Профессора… Сунул за пазуху – негоже секретным документам валяться где попало…

У останков блока делать нечего. Капитан медленно пошел туда, где полтора часа назад земля вспучилась и опала гигантским нарывом, – над туннелем. Над люком. Над группой Гнома.

В двухстах метрах – воронка, вокруг – желтоватый глинистый вал. Там не уцелел никто. Даже теоретически никто не мог спастись при взрыве в такой трубе. Это все равно что выжить, сидя в пушке главного калибра линкора при выстреле.

Капитан снимает сферу, короткие волосы слиплись от пота. Дорого им обошелся сумасбродный дурак Марченко…

Вдруг – боковым зрением – какое-то движение. Развернулся прыжком – на склоне земля шевелится, слегка бугрится, осыпается желтый суглинок. Словно на поверхность пытается выбраться растревоженный взрывом крот… Крот?

Лапа. Окровавленная лапа с пятью длинными, хищно загнутыми пальцами – слишком длинными для любого зверя. Капитан ошалело смотрит, как слепо скребут землю острые когти… Но рука знает свое дело, рука ныряет за пистолетом сама, не дожидаясь команды мозга.

Пули буравят землю – вглубь, туда, где кошмарный хозяин кошмарной лапы. Мерзлый суглинок разлетается в стороны, и в какой-то момент Капитан понимает, что перед ним лишь оторванная кисть – белеют обломки кости, обрывок мышцы судорожно сокращается… Приставляет дуло почти вплотную и тремя последними патронами разносит страшноватую находку. Потом старательно вдавливает каблуком в грязь подергивающиеся ошметки. Отходит задом, не отрывая взгляда от воронки, – но там тихо. На этот раз все закончилось. На этот раз…

Задание выполнено, можно докладывать Генералу.

Полигона больше нет.

Здесь – больше нет.

Часть первая

ВЕСНА. ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ЛИКАНТРОПИИ

Место действия

Издавна невезучей деревней было Редкое Кузьмино. Старинной и невезучей.

Вроде рядом, пешком дойти – и Санкт-Петербург, и Царское Село, и тракты на Ригу, Варшаву, Киев, – но только рядом. А Кузьмино – в стороне. На отшибе. Двадцать верст от столицы – провинция. Глушь. Дыра. Безвестность…

Судьба редкокузьминцев не баловала. И если попадали они на страницы истории – повод тому бывал самый гнусный…

Например: в октябре семнадцатого схватились у деревни мятежные казаки Краснова-Керенского с усмирявшими их балтийскими матросами. Или если глянуть по-другому – мятежные матросы с усмирявшими казаками.

В исторические книги за этот факт Редкое Кузьмино хоть одной строчкой, да попало. Ценою славы оказались выметенные под ноль припасы да подпаленые амбары с сараями…

А в Великую Отечественную – и того хуже. Так уж остановился под Ленинградом фронт, что передовая прошла по Редкому Кузьмину, – и простоял всю блокаду.

Деревни не стало. Что не сожгли снаряды и бомбы – раскатали немцы на перекрытия блиндажей и землянок; жителей, понятно, из фронтовой полосы угнали на работы в Германию.

Мало кто сумел вернуться и восстановить родное пепелище. Вся деревня стала – четыре жилых дома. И Редкое Кузьмино ликвидировали, зачеркнули на карте, превратили в одноименную улицу соседнего поселка – Александровской.

Странная это была улица. Когда заканчивались последние участки, надо было долго идти совхозными полями до четырех утонувших в зелени домиков. Хуторок в степи, да и только.

Даже письма не доходили – почтальоны и не знали такого адреса. А может, ленились месить грязь в такую даль по весенней или осенней распутице.

Новая жизнь пришла недавно.

Загрохотала строительная техника. Полезли вверх, как поганки после дождя, двух – и трехэтажные виллы. Четыре домика-старожила выглядели на их фоне бомжами, не пойми как затесавшимися на великосветский раут.

Новые времена.

Новые дома.

Новые люди.

Лишь несчастливая аура Редкого Кузьмина осталась прежней.

Глава I

Откуда женщина пришла в поселок, никто не заметил.

Откуда-то издалека – шагала через раскисшие поля не то из Шушар, не то с Киевского шоссе.

Самого факта прихода тоже не увидели – жильцов в новеньких коттеджах и виллах в этот будний день не было – весна, не сезон.

Да и не все дома достроены, на двух или трех копошились бригады рабочих. Но они не обратили внимания на одинокую прохожую – на явившуюся с ревизией хозяйку она не походила.

Женщина брела по улице медленно, устало переставляя ноги в заляпанных грязью сапогах. Обходила самые глубокие лужи и внимательно приглядывалась к табличкам с номерами.

Миновав несколько участков, женщина остановилась. Красно-кирпичный особнячок, украшенный декоративной угловой башенкой, мало отличался от соседних домов. Но она шла именно сюда.

Двухметровый глухой забор казался непреодолимой преградой. Но фортеция была недостроена – гостья прошла между двумя столбиками-опорами, беспрепятственно оказавшись на частной территории. Опасливо осмотрелась – нигде ни движения. И ни звука.

Двери ее не заинтересовали, она аккуратно обходила особняк вдоль высокого фундамента, бросая вокруг настороженные взгляды.

За домом земля не возделана: трава, бурьян – попавший внутрь забора кусок поля. На границе с соседним участком – поблескивающий серым зеркалом воды пруд. Рубеж между участками весьма условный – низенькая, не доходящая до колена изгородь; похоже, отношения между соседями достаточно теплые…

Того, что женщина искала, не было. Она еще раз огляделась, напряженно и вместе с тем беспомощно; увидела – и тонкие губы растянулись в усмешке. В неприятной усмешке.

Это оказался не колодец, как она надеялась. У фундамента – невысокое сооружение, маленькая кирпичная тумба. Она подняла оцинкованную крышку и заглянула вниз – так и есть, толстая труба водяной скважины, а шланг и провод, надо думать, идут к погружному насосу. Пальцы вцепились в холодную резину шланга, тянули и одновременно вращали – не успевший прикипеть патрубок соскочил неожиданно легко, тоненькая струйка не слитой воды полилась из трубы на землю и тут же иссякла.

Женщина выпрямилась и какое-то время стояла неподвижно; губы беззвучно шевелились.

Она достала из поношенной сумочки странный предмет – стальной цилиндр сантиметров двадцати в длину, с плотно, на мелкой резьбе, завинченной стальной же крышкой. На боку цилиндра – желто-красная эмблема. Знающий человек сразу сказал бы, что этот знак читается как «Биологическая опасность!» и держаться от него стоит подальше. Но и знающих людей, и даже полных невежд поблизости не было.

Крышку она отвинтила осторожными, но уверенными движениями, свидетельствующими об опыте в таких делах. Извлекла из цилиндра большую запаянную ампулу, обернутую в мягкий уплотнитель. Аккуратно вложила ее в черный зев шланга и стала надевать обратно на трубу – руки женщины действовали с филигранной точностью, как у минера, развинчивающего мину неизвестной конструкции.

Восстановив статус-кво, она постояла пару минут, оглядывая дорогу с прилегающими участками, снова беззвучно что-то прошептала и изо всех сил, двумя руками, стиснула резину шланга.

Лицо стало страшным – как у матери, душащей голыми руками укусившую ребенка гадюку. Слабый звук ломающегося стекла она не услышала – почувствовала сквозь слой резины, как хрустнула и сплющилась ампула, – и тут же сделала шаг назад, потом второй, развернулась и быстро, не оглядываясь, пошла прочь…

Куда ушла женщина из поселка, тоже не видел никто. Сутулящаяся фигурка, медленно уменьшаясь, исчезла вдали – может, двинулась через раскисшие поля к Киевскому шоссе, а может быть, свернула к Шушарам…

– Смотри-ка, права была мама! Закончили дорогу, джип теперь не нужен… – удовлетворенно констатировал Колыванов, когда они свернули с шоссе и новенький асфальт зашелестел под колесами.

Саша молча кивнул.

Он сидел на переднем сиденье, прижимая к груди компакт-удочку (подарок отчима на недавнее одиннадцатилетие). Импортной чудо-снасти предстояло показать в эти выходные свою воспетую рекламой уловистость в поединке с кузьминскими карасями. И Саша предвкушал поражение привыкших к грубым деревенским снастям карасей – поражение с самым разгромным счетом.

Колыванов не стал втягивать пасынка в разговор.

Все четыре года отношения с ним он выстраивал осторожно и медленно. И добился в конце концов своего: от резкого неприятия – через признание неизбежным злом – Саша пришел к уважению, и к пониманию, что матери этот человек необходим и дорог… Обладая жестким характером, с пасынком Колыванов постоянно держал себя в руках, опасаясь нарушить раз и навсегда хрупкое равновесие…

…Подъезжая к дому, Колыванов, как и всегда, испытал странное чувство – сродни отцовскому.

Своих детей у него не было и сначала любимым детищем была фирма – организуя и раскручивая бизнес, сбивался с ног и недосыпал, не знал, что такое отпуска и воскресный отдых – совсем как любящий родитель у колыбели долгожданного первенца. Сейчас, когда дело наладилось, потеряло прелесть новизны и превратилось в рутину, любимым увлечением Колыванова стало обустройство загородного дома. Конечно, была еще Катя, но…

Но Катя не была в его жизни увлечением, она была самой жизнью, по крайней мере большей и лучшей ее частью…

Притормозив у ворот, Колыванов бросил взгляд вправо: Горянин, похоже, пока не приехал – говорил, что под конец недели накопилась куча дел в городе… Их коттеджи, разделенные небольшим прудом, строились по одному проекту и, развернутые декоративными башенками друг к другу, казались зеркальными отражениями.

Давно, лет двенадцать назад, два иногородних студента, Миша Колыванов и Денис Горянин, жили в одной комнате общежития и мечтали сделать карьеру не инженеров-программистов, а удачливых бизнесменов.

И сделали – Горянин бросил учебу на четвертом курсе, Колыванов дотянул до диплома, вовсю уже занимаясь ларечно-кооперативной коммерцией.

Первое время плечом к плечу шагали тернистым путем зарождающегося капитализма, затем пути их разошлись, хотя из виду друг друга не теряли и дружбу сохранили. Воротилами и олигархами не стали, но оба твердо стояли на ногах, сами относя себя к среднему классу (хотя грезящие реквизициями и раскулачиваниями сограждане наверняка считали их богатыми буржуями-кровопийцами).

Год назад друзья приобрели два недостроенных коттеджа в Александровской, в элитной пригородной зоне – после дефолта дешевого недостроя продавалось много… И Колыванов успел полюбить это место.

…Они разгрузили сумки с вещами, Колыванов загнал машину в гараж.

Саша, с прошлой осени на даче не бывавший, побежал к пруду – проверить, как перезимовали его ненаглядные карасики. А Колыванов, не появлявшийся в Александровской три недели, отпер дверь и заглянул внутрь с легкой тревогой: все ли в порядке?

На вид все так и было – в порядке.

– Виктор Эльдарович?! Ну в чем я виновата? В том, что это обнаружила? По счету ведь все сходилось и могло сходиться долго… – глаза Аллочки быстро наполнялись слезами.

В голубом костюме биологической защиты, с коробкой дыхательного аппарата на боку, она немного напоминала инопланетянку из малобюджетного фантастического сериала – весьма симпатичную, надо сказать, инопланетянку.

Как и все лаборантки, Алла была влюблена в Виктора Эдьдаровича. Высокий, стройный, с интеллигентным и мужественным лицом, он в сорок семь лет (в которых признавался) или в пятьдесят три (столько стояло в паспорте) действовал своей роскошной шевелюрой с легкой проседью на девушек Лаборатории без осечек.

Но сейчас Аллочка смотрела на него с удивлением, переходящим в страх – Виктор Эльдарович был не похож сам на себя. Лицо исказилось так, будто от этой единственной пропавшей ампулы зависели все его планы на жизнь и карьеру.

Аллочка ничего не понимала, но безумный взгляд Виктора Эльдаровича подействовал на нее заражающе – поднималась паника, объяснения превратились в бессвязный лепет.

Он, казалось, не слышал ее оправданий; резко встал и направился к выходу:

– Посиди здесь. Никуда не выходи.

Услышав, как ключ дважды повернулся в замке (запер?!), Аллочка вскочила и тут же бессильно опустилась обратно; не пытаясь сдерживаться, заплакала – окрашенные тушью слезы зазмеились по сразу ставшему некрасивым лицу…

Глава II

В доме ничего не изменилось, в доме все оставалось по-старому – а значит, Колыванову было здесь хорошо. Он отключил сигнализацию, занес вещи; прошел к небольшому электрощитку, висящему над дверью кухни, нажал белую клавишу – что-то загудело, защелкали реле.

Колыванов вышел на улицу, прислушался – насос в скважине трудолюбиво загудел, через час водонапорный бак под крышей наполнится – но водой можно пользоваться уже минут через десять… Эту систему Колыванов поставил в ожидании, пока до Редкого Кузьмина дотянут обещанный водопровод, – а теперь сомневался, так ли уж ему нужна пахнущая хлоркой городская вода.

По какому-то геологическому капризу природы скважины у соседских домов были метров по пятнадцать глубиной, не больше, – а у Колыванова вода пошла лишь на сорок втором метре. Он ругался, бурильщики (бравшие деньги с каждого пройденного метра) виновато разводили руками, но результат окупил затраченные нервы, деньги и усилия – вода была необычайно вкусная и чистая, с приятным привкусом минералки.

Знающие люди говорили, что скважина угодила в другой, более глубокий водоносный слой. Правда, Катя с подозрением относилась к подземным водам всего в двадцати километрах от гигантского города, подозревая, что туда может просочиться самая ядовитая гадость… Но Колыванов пил и похваливал.

Он как раз набирал кувшин своей любимой воды, когда в кухню вбежал Саша.

– Ну, как караси перезимовали? – с легким скепсисом спросил Колыванов. Выросший в низовьях Волги, население здешних водоемов за рыбу он считал довольно условно.

– Вот такие у травы плещут! – Саша раскинул было руки истинно рыбацким жестом, но устыдился и свел их до размеров десертной ложки. – Побегу червей накопаю, а с утра – на зорьку. Будильник я взял, не просплю…

– Говорят, километрах в двух отсюда, на Кузьминке, даже раки водятся. Будет потеплее вода, сходим обязательно… – При мысли о красных дымящихся раках Колыванов мечтательно зажмурился. – Не хочешь водички попробовать?

Во время этого разговора он медленными глотками, как специалист-дегустатор, прихлебывал из стакана воду.

– Не-а, мама не разрешает… – И Саша налил себе из большой, привезенной с собой пластиковой бутыли.

Маму слушаться, конечно, хорошо, подумал Колыванов, осушая второй стакан. Но когда она далеко и не видит… Ладно, куплю и поставлю фильтр, аквафор какой-нибудь…

За окном мяукнул автомобильный сигнал. Он выглянул – так и есть, Денис приехал. Один, лишь с заднего сиденья выглядывает меланхолическая морда Филы. Любимой собаки Горянина.

Капитан в отличие от Аллочки прекрасно понимал, что такое штамм-57. И чем грозит его исчезновение. Но в панику не впал, не умел он впадать в панику.

Главное – сразу взять ситуацию под контроль. Для начала успокоить Виктора Эльдаровича (или Доктора – под этим псевдонимом тот фигурировал в разговорах узкого круга посвященных).

Доктор уже мандражирует, если это начнет распространяться – конец всему.

– Кто еще знает?

– Л-лаборантка, Аллочка… Больше никто, мы с ней по инструкции… двумя ключами…

– Где она?

– У м-меня в кабинете, я запер на всякий случай… Хм… молодец Доктор, испугался или не испугался, а сделал все как надо. Ладно, пусть девчонка посидит немного под замком, ничего с ней не сделается.

– Как все обнаружилось?

– Дикая какая-то случайность! Все было согласно инструкции – сорок восемь контейнеров в сейфе-термостате, каждый изымался с записью в документах… Сегодня м-мы с Аллой забирали один и… и она заметила… не понимаю, как т-такое могло получиться… фантасмагория какая-то…

– Спокойнее, Доктор. Ну что вы там нашли? Затаившегося Джеймса Бонда?

Незамысловатая шутка, казалось, слегка успокоила Доктора. По крайней мере мямлить и заикаться он перестал.

– Один контейнер оказался с Ag-257. Это разновидность быстродействующего…

– Я знаю, чего это разновидность… – мягко сказал Капитан, имевший все мыслимые допуски. – Как такое могло произойти? Ведь каждый контейнер имеет маркировку на крышке?

– Маркировка смылась. Возможно, капнули реактивом… остались две цифры: 57. И Алла заметила, что они не по центру… Вскрыли – ампула другая…

– Если это банальная путаница, то пропажа должна быть среди 257-го, так?

– Ну, 257-й не проходит даже по первому списку, безобидный препарат серебра… и почти не оправдавший возлагавшихся на него надежд… строгого учета не ведется… Но мы проверили! Его там нет! Нет!!! Вы понимаете, что это значит?! Да если…

Успокоенный было ледяной бесстрастностью собеседника, Виктор Эльдарович вновь срывался в пучину паники.

Капитан, не отвечая, резко встал, подошел к сейфу, отпер – все молча. Повернулся к Доктору, держа в руке пистолет. Подавившийся очередным восклицанием Доктор смотрел на него ошалевшими глазами.

Капитан усмехнулся жестко, вложил пистолет в кобуру (бывший в ней газовик небрежным движением отправил в сейф); достал плоскую бутылку, налил половину стакана; подумал – долил доверху. Поставил перед Доктором:

– Выпейте. Подождите пять минут, зажуйте антиполицаем и отправляйтесь к вашей лаборантке. Версия следующая: исчезнувший препарат имеет большое значение для вас лично, речь идет о первенстве в создании безвредных генетически измененных продуктов. Вопрос стоит принципиально: мы или Америка. На кону почет, всемирная слава и большие деньги – потому так и разволновались. Убедительно излагайте, Доктор… Разговор запишите.

На стол, рядом с коробочкой антиполицая, лег диктофон. К Доктору, механическим движением робота заглотившему коньяк, медленно возвращались естественные цвет и выражение лица.

Ну и славно, пусть идет и сделает все как надо, поскольку на кону не почет и не слава, а жизни.

Много человеческих жизней.

– Нет, Миша, переходи на упрощенку и не раздумывай! – Денис говорил горячо и убежденно.

Они ужинали на горянинской даче (Саша лег пораньше, ввиду утренней рыбалки).

На столе водка «Абсолют» – Горянин был уверен, что только ее пока не подделывают; легкие закуски, в основном из консервных банок – Денис до сих пор не женился, и отсутствие женской руки в его доме чувствовалось. Бывали, конечно, мимолетные подружки, куда от них денешься… Но такие связи Горянин не затягивал, и на люди с очередными пассиями старался не показываться. Пили немного – оба не злоупотребляли.

– Оборот у меня великоват для упрощенки, – ответил Колыванов, лениво пытаясь зацепить вилкой скользкий и хитрый маринованный шампиньон. Сегодня, вечером пятницы, говорить о работе он был не настроен.

Горянин, наоборот, был еще мыслями весь в делах. Вырвавшись на этот вечер за город, завтрашнее утро он вновь планировал провести в Питере. Упрощенная система налогообложения стала очередным бзиком Дениса, он вообще был увлекающимся человеком в отличие от более осторожного Колыванова.

Впрочем, порой ему удавалось заинтересовать и друга своими придумками – например, покупка этих двух коттеджей была целиком идеей Горянина.

– Ну и что? – настаивал Денис. – Подумаешь! Я вот разбил контору на три якобы независимые фирмы – и все нормально, по обороту все проходят… Надо будет – четвертую зарегистрирую. Зато можно спокойно торговать с любой наценкой и не зарывать прибыль этими вечными обналичками…

– Хорошо, я все продумаю и просчитаю, – равнодушно сказал Колыванов.

Может, в этой мысли действительно что-то есть, но думать об этом он будет за своим рабочим столом, в понедельник, не раньше.

И чтобы перевести разговор, Колыванов спросил, когда наконец к их части поселка подведут газовую ветку. Но Горянина этот вопрос интересовал мало, для нечастых кулинарных порывов ему и его девицам хватало микроволновки, электрогриля да стоявшего во дворе мангала.

– Ну, это ты зря, Денис, – мечтательно сказал Колыванов. – Микроволновки – ерунда, для настоящей готовки нужен живой огонь; попробовал бы ты, какой у Кати получается гусь на противне! Вкуснота – аж зубы ноют…

Он замолк, не закончив фразу, пораженный неожиданным ощущением – у него действительно вдруг заныли все зубы. Черт, с чего бы это, ведь недавно был у стоматолога… Торопливо ухватил со стола рюмку, подержал водку во рту, не проглатывая, – ноющая боль постепенно исчезла.

Лежавшая у ног Горянина Фила глухо заворчала, не понравился ей резкий жест Колыванова.

Он глянул на нее подозрительно – с самого детства испытывал неприязнь к крупным собакам. Почему – Колыванов и сам не знал, вроде никогда его псы не кусали. Вполне возможно, что какая-нибудь шавка напугала карапуза Мишу в нежном ясельном возрасте – воспоминание стерлось, а затаенный страх остался…

Фила, с ее огромными челюстями, без поводка и намордника беззаботно носящаяся по горянинскому дому и по их смежным участкам, как-то Колыванову не очень нравилась.

Друг отметал все намеки, утверждая, что псы редкой породы бразильеро выводились исключительно для охоты на беглых негров-рабов и на белого человека броситься не могут генетически. Колыванов возражал, что прямое дело овчарок – помогать пасти овец и отгонять волков; но и людей они треплют так, что любо-дорого…

Впрочем, Фила ничем его подозрений не оправдывала – не нападала ни на людей европейской внешности, ни на понаехавших таджикских цыган, по цвету мало отличающихся от бразильских негров.

И даже на кошек смотрела равнодушно…

Глава III

Объявленная Капитаном тревога А-3 ничего особенного собой не представляла.

Случалось ему работать и при тревоге А-1 – несколько лет назад, на Полигоне, – тогда было тяжко. В те дни он был не капитаном, всего лишь старлеем; да и сейчас не носил этого звания, хотя псевдоним приклеился намертво, – в шкафу висел китель с майорскими погонами. В тридцать один год вовсе даже не плохо. Звания у них получали быстро – кто выживал…

Но тревога А-3 тоже не сахар. Четыре часа кропотливых поисков результата не дали – на девяносто пять процентов Капитан был уверен, что контейнер покинул Лабораторию.

Это кардинально меняло ситуацию для Капитана лично. За внутреннюю безопасность отвечал Седой, внешнюю обеспечивал Капитан. И девяносто пять процентов за то, что тут не халатность или небрежность, а подготовленная и проведенная извне акция.

Четыре часа персонал и охрана искали пропажу в соответствии с легендой Капитана, изложенной Доктору и Алле. С одним существенным дополнением: было объявлено, что исчезнувший биопрепарат для человека является смертельным ядом, антидотов не имеющим… И вызывает не мгновенную, но крайне мучительную смерть…

…Шесть человек, собравшихся у Капитана, не нуждались в легендах и знали про штамм-57 все. И разговор у них был тяжелый.

Как ни удивительно, самым равнодушным казался Доктор – приложившись еще раз к бутылке Капитана, сидел в углу молча, курил и ни на что не обращал внимания… Остальные заметно нервничали, и своим вступлением Капитан заставил их нервничать сильнее.

– Ну что, доигрались? Привыкли, что все тихо и гладко, обленились… И проглядели крысу под самым носом! Но я скажу вам одну вещь. Вы – единственные в Лаборатории, кто знает, что пропало. И если крыса – один из вас, то я обещаю, что никакой выгоды он из этой пропажи не извлечет. Никакой и никогда. Где бы и как бы ни всплыл 57-й – если можно будет протянуть к кому-либо из вас хоть тоненькую ниточку… Расследований не будет. Официальных обвинений не будет. Судов и адвокатов не будет. Будет пуля в лоб. Вот из этого пистолета…

Пистолет, казалось, сам выскочил из кобуры на ладонь Капитана и тут же нырнул обратно. Присутствующие молчали, знали – как сказал Капитан, так и сделает. И рука не дрогнет. А он продолжил:

– Но пока допустим, что крысы между нами нет. И над нами нет… – Палец Капитана устремился к потолку, но все поняли, что имеет он в виду не чердачные помещения. – Излагайте соображения, даже самые дикие и фантастичные, отрабатывать придется все. А начнем мы с вас…

Капитан подошел и уселся на край стола, за которым сидел Деточкин.

Под пристальным взглядом тот мялся, ерзал по стулу и всеми силами создавал у присутствующих впечатление, что именно он прямой и непосредственный виновник исчезновения 57-го…

Но как раз его Капитан ни в чем не подозревал. Однажды, несколько лет назад, Деточкин уже крупно погорел на частном гешефте без отрыва от служебных обязанностей – когда разработанный им приборчик, дистанционно отключающий все известные системы автосигнализаций, оказался одновременно на вооружении и Конторы, и угонщиков-профессионалов. Неприятных впечатлений Деточкину (тогда же и заработавшему свое прозвище) хватило надолго.

Капитан был уверен, что, однажды обжегшись, второй раз их главный технарь ни в какую авантюру не полезет. Именно потому, что у любого знакомого с его личным делом становился подозреваемым номер один…

– Ну… это… я думаю… если полета седьмой выносили… так ведь в контейнере? Правильно ведь? Как же без контейнера? Упадешь, споткнешься… и все! При такой концентрации, ведь это каюк… сразу… Так ведь?

В поисках поддержки Деточкин обернулся к Доктору. Но тот молчал, уйдя в глубины размышлений. И Деточкин продолжил так же сбивчиво:

– Я вот и думаю… металлодетектор… ломался… четыре дня в апреле не работал… тогда и вынесли… иначе как же… ведь толкнут в троллейбусе… и привет, будет полный салон хе-хе, объектов…

– Если выносили по заказу, то заказчик вполне мог предоставить полимерный или керамический контейнер…

А вот ждать случайной поломки детектора чревато, – мрачно сказал Капитан. – Но отработать стоит. Тогда пустой контейнер должен остаться здесь, в Лаборатории. Будем искать.

– А может, и не пустой. Бывает, вещи так теряются, что через три года найдешь и сам понять не можешь: ну как ее туда занесло? – Седой недоуменно развел руками. – Вот, помню, у меня на даче…

– Скажи лучше, что с прослушкой? – оборвал Капитан его неуместные воспоминания.

– Что, что… Уши только распухли и у меня, и у Руслана… Вон видишь? – И он откинул длинную прядь седеющих волос. Капитан глянул на него зверем, и Седой тут же перешел на официальный тон: – Докладываю: сегодня персонал отпущен домой после поголовного личного досмотpa. Результат нулевой. Проверены телефонные переговоры за последнюю неделю – внутренние и внешние. Ничего конкретного. Выделено двадцать шесть фраз, похожих на кодовые. Типа «Привезла с дачи одну банку маринованных огурцов». Будем слушать дальше, а завтра попробуем поработать с любителями огурчиков… Но сдается мне, сплошь пустышки…

– А чего ты ждал? – неожиданно пробасил Эскулап и затянулся очередной беломориной, выпустив на окружающих струю сизо-вонючего дыма. – Ты думал, кто-то скажет, что только что стырил порцию 57-го и желает продать? А голос с забугорным акцентом ответит: «Я есть давать десьять тысьяч доллар и ни одьин цент больше…»

Эскулап сидел в грязном, давно не стиранном халате – толстый, лысый, бородатый, как всегда крайне циничный. Не боялся никого и ничего, уверенный, что уж без него Лаборатория никак не обойдется, – и основания для такой уверенности были. Но сегодня все карты перемешались, вчерашние тузы стали не дороже шестерок… И Капитан посмотрел на Эскулапа с нехорошим интересом. Тот продолжил:

– Почему, собственно, вы все решили, что гипотетический похититель должен был знать, что выносит? Логика может быть простой: если что-то так берегут и прячут, значит, дорого стоит. А тут вдруг внезапно под руку подворачивается контейнер, вроде как и неучтенный. И срабатывает инстинкт хомяка – схватить и утащить в норку. Либо это чисто случайно совпало с поломкой вашего детектора, либо вынесли попросту, в кармане. В троллейбусах, кстати, сотрудники не толкаются, их развозка по домам доставляет…

– Зачем в хомячьем хозяйстве ампула с неизвестным препаратом, судя по маркировке, несомненно, опасным? – Несмотря на скептический тон вопроса, Капитан заинтересовался версией.

– Ну мало ли… Соседскую собаку на даче отравить. Крыс повывести. Или в криминальных целях – извести опостылевшую тещю ядом, от которого любой эксперт-криминалист свихнется. Да хомяки и не рассуждают, тащут все, что плохо лежит. Может ампула проваляться лет десять в кладовке и отправиться на помойку – при генеральной уборке.

– Хорошо. Тогда попробуйте обрисовать, что произойдет, если 57-й съест крыса. Или собака. Или теща. Если ампула разобьется в троллейбусе или мусорном бачке.

– Ничего хорошего не произойдет, – ответил Эскулап мрачно и серьезно. – Будут трупы. Это в лучшем случае. А вот в худшем…

Ночь стояла шикарная, теплая и безветренная – до настоящих белых ночей оставался почти месяц, но все равно было светло – полная, чуть подернутуя дымкой луна отлично освещала окрестности.

Он возвращался к своему коттеджу; перешагнул изгородь, разделявшую участки, стал огибать пруд… У берегов поквакивали лягушки, но как-то вяло, без того азарта, что три недели назад: май, пора лягушачьих свадеб заканчивалась; возле камышей кто-то шумно всплескивал, не иначе во-о-от такие Сашкины караси. Колыванов приостановился, вслушиваясь в этот плеск, далеко разносящийся в ночной тишине, – и тут его прихватило по-настоящему.

Боль была резкая, пронзающая, дающая метастазы: три десятка безжалостных щипцов вцепились во все зубы верхней и нижней челюстей, и тут же в ухо вонзилась и провернулась раскаленная добела игла – провернулась и прошла дальше, в глубь черепа, который моментально превратился в гранату с выдернутой чекой, – и мозг взорвался ослепительной белой вспышкой…

Колыванов застонал. Он сразу понял, что это и что будет дальше; побежал к дому, спотыкаясь, ничего не видя вокруг за ослепляющей стеной боли…

…Началось с ним такое давно, когда Колыванов был двадцатилетним студентом: в один отнюдь не прекрасный день у него заболели зубы – вся правая половина верхней челюсти, резкая боль отдавалась в ухо и в височную часть черепа…

Врачи прогнали по кругу – лор, стоматолог, невропатолог, – но внятного диагноза не поставили. Выписали рецепт на пенталгин – сказали, поможет.

Таблетки действительно на два-три часа доводили боль до терпимого уровня, позволявшего даже посещать институтские лекции. Через какое-то время приступы прекратились и Колыванов мало-помалу забыл этот неприятный случай. И не вспоминал почти три года.

Через три года все повторилось, и в значительно худшем варианте. Деньги у него уже водились, обратился к частным медикам, но результат не обнадежил – диагностировали воспаление троичного нерва.

Можно было покончить с ним раз и навсегда, проведя несложную операцию-рассечение. Но подвижность и мимика правой стороны лица весьма бы отличались от аналогичных функций стороны левой.

А можно было заглушить боль обезболивающими, дождавшись неизбежного улучшения, но тогда приступ мог повториться через непредсказуемый срок – может, через месяцы, может, через годы…

Колыванов от операции отказался, резонно рассудив, что отрезать что-либо куда проще, чем пришить обратно. К тому же случайно он обнаружил прекрасный анестетик, продаваемый без всякого рецепта, – сто грамм водки или аналогичного по градусности продукта снимали без остатка на час-другой все симптомы. Два приступа за последние восемь лет Колыванов пережил успешно, но с такой силой накатило впервые…

…Он влетел в дом, не закрыв двери, бросился к шкафчику, где хранил запас дешевой водки – премию для достраивавших дом работяг. Другого спиртного на даче не оказалось.

Крутанул пробку, срывая резьбу, искать стакан было некогда, приложился к горлышку; пищевод бурно запротестовал, когда по нему покатилась тепловатая жидкость с отвратным запахом плохо очищенного спирта.

Подождал, держа бутылку в отставленной руке – никакого эффекта, резкая боль продолжала разрывать изнутри челюсти, – снова приник к горлышку и долго не отрывал от губ.

Наконец подействовало, кровь зашумела в ушах, привычная обстановка гостиной виделась как сквозь слой воды или толстое, чуть мутноватое стекло, но боль, проклятая боль отступила.

Колыванов тяжело опустился на стул, его подташнивало, во рту стоял омерзительный вкус – тут же поднялся, подошел к крану, нацедил большую кружку, пил жадно, знаменитая вода проливалась на рубашку; допил и медленно, пошатываясь, направился в спальню.

Два полных стакана дешевого пойла делали свое дело все быстрее и быстрее, раздеваться ни сил, ни желания не было – Колыванов рухнул поперек кровати, яркие красно-желтые пятна перед закрывшимися глазами вращались все быстрее, сливаясь в творение абстракциониста-наркомана, и сопровождающий это вращение звук становился все выше и выше, устремляясь в ультразвуковую область. Потом исчез и он, и абстрактная картина – Колыванов провалился в липко-черную яму сна без сновидений.

Глава IV

Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент)

…еще в сохранившемся в отрывках трактате «Mira-culumus», приписываемом древнеримскому ученому Саллюстию (I век до н. э.).

Но первые действительно научные опыты по физиологии и биохимии ликантропов связаны с именем русского паталогоанатома и инфекциониста Г.Н. Минха (1836—1896 гг.). Минх (не используя термин «ликантропия» и др. аналогичные термины) опубликовал в 1893 г. работу «О некоторых аспектах генезиса и лечения миопатии», в которой подвергал сомнению наследственно-хронический характер миопатии (болезни мышц, ведущей к их ослаблению и атрофии) и предлагал на основе проведенных опытов методику ее лечения инъекциями сыворотки крови лиц, страдающих мышечным гипертонусом. Судя по описанию, по меньшей мере в двух случаях для приготовленияя сыворотки использовалась кровь ликантропов в фазе ремиссии. Дальнейшая судьба получивших инъекции больных неизвестна.

Минх совершенно правильно предположил инфекционную природу некоторых изменений мышечной ткани, но, естественно, без возникших в 50-е гг. XX века методов рентгеноструктурного анализа белков не смог определить мутацию миозина мышц ликантропов, повышающую кпд про-тофибрилл по сравнению с нормой в 9—12 раз.

Обстоятельства смерти умершего на шестидесятом году жизни Г.Н. Минха до сих пор загадочны – известно лишь, что вскрытие не проводилось, и тело, согласно последней воле усопшего, было кремировано в течение считанных часов после его смерти. В связи с этим представляет особый интерес тот факт, что практически все опыты Минх проводил первоначально на себе (в частности, в 1874 году доказал таким образом заразность крови больных возвратным тифом). Лабораторные журналы Минха за последние три с лишним года найдены не были, но по некоторым свидетельствам самые последние его работы были связаны с регенерацией и заживлением ран.

– Какая вероятность, что 57-й сработает случайно и спонтанно? Сработает так, что мы получим на выходе объект? – Голос Капитана звучал хрипло и устало; он закурил очередную сигарету и тут же погасил ее в переполненной бычками пепельнице – дышать в прокуренной до невозможности комнате без окон было все трудней и трудней, но совещание продолжалось. Все более или менее благоприятные возможности они перебрали и подошли к самой гнусной.

– Вероятность исчезающе мала. – Капитану показа – лось, что в тоне Эскулапа сквозит легкая неуверенность. – Концентрация в ампуле смертельная, примерно три тысячи единиц… И если даже 57-й случайно или намеренно разведут до нужной пропорции и угостят кого-нибудь таким коктейлем… Надо думать, клиент или загнется от болевого шока, или вызовет «скорую» и окажется в больнице с вполне опознаваемыми симптомами – жар, постоянная жажда и резкая боль во всех костях в сочетании с бурным ростом волосяно-покрова. И это все на фоне достаточно характерных галлюцинаций… Без наблюдения специалистов и без введения комплекса тщательно сбалансированных препаратов, подавляющих побочные эффекты, удачная мутация практически невозможна.

Капитан коротко глянул на Седого и Руслана. Седой кивнул в ответ, сделав пометку в блокноте. Все в порядке, если кандидат в объекты действительно окажется на больничной койке, они его не пропустят… Но почему-то Капитану казалось, что Эскулап кое-что не договаривает… И он спросил:

– А как тогда объяснить все зафиксированные случаи спонтанной ликантропии? Насколько я знаю, таких было немало, а никаким наблюдением или препаратами там и не пахло.

– Ну, на самом-то деле реальных ликантропов было куда меньше, чем можно вообразить при изучении легенд, сказок и мифов о них… Надо понимать, что каждый такой случай народной молвой тиражировался, превращался в бродячий сюжет. Черт возьми, мы три года мотались по медвежьим углам и вслушивались в маразматический лепет столетних бабок, пока…

Эскулап неожиданно замолчал на середине фразы, и собравшийся было оборвать его Капитан ничего не сказал. Незачем трубить о том, что Эскулап со товарищи не только собирал всевозможные деревенские страшилки, но и активно разыскивал и раскапывал позабытые, позаброшенные могилы, часто расположенные снаружи кладбищенских оград и не имеющие никаких опознавательных знаков.

Раскапывал, пока не обнаружил в одной на удивление сохранившийся за многие десятилетия труп человека, человеком на деле только выглядевшего…

Но ни к чему оповещать собравшихся, откуда появился на свет вирус – далекий предок штамма-57… Штамма, превращавшего человека в крайне опасную, почти неуязвимую смертоносную тварь.

Хотя почти все собравшиеся могли бы вычислить это, как вычислил в свое время сам Капитан. Да кое-кто и вычислил, недаром среди узкого круга сотрудников Лаборатории ходили упорные слухи, что в Виварии имеется некая секретная даже от них комната, своего рода кунсткамера, где хранятся вызывающие оторопь находки группы Эскулапа.

Среди прочего шепотом, на ухо, назывался человеческий череп с сорока восемью зубами; похороненный лет пятьдесят назад очень неприятного вида младенец, сердце которого до сих пор продолжает ритмично сокращаться; человек (?), место левого полушария мозга которого занимало странное медузообразное существо, пустившее отростки во все органы и явно находившееся при жизни в полном симбиозе с давшим ему приют организмом…

Капитан знал точно, что такой кунст-камеры нет (по крайней мере в Виварии). Знал и другое – дыма без огня не бывает. Но кто бы и о чем бы ни догадывался, история происхождения 57-го была запретной темой для разговоров при любых обстоятельствах. Эскулап и сам понял, что начал не в том, и перевел стрелки на Доктора, так до сих пор и молчавшего.

– Ну, генетические особенности организмов, предрасположенных к ликантропии – это исключительно по части Виктора Эльдаровича… Я же отвечаю на конкретный вопрос: шанс, что в контакт с 57-м вступит человек, способный пережить мутацию и не загнуться, ничтожно мал – один из нескольких десятков миллионов. Иначе у нас под действием природных, гораздо более слабых штаммов в каждой рощице выл бы ночами оборотень… А по утрам спецмашины собирали бы останки растерзанных тел…

Капитан поморщился. В Лаборатории даже между посвященными употреблять слово «оборотень» считалось дурным тоном. Предпочитали говорить «объект», «ликан», «объект W», и т. д.

А Доктор, как оказалось, ушел в себя не настолько глубоко, чтобы не слышать своего имени. Впрочем, к генным особенностям ликантропии его речь не имела никакого отношения.

– Вы понимаете, о чем вы говорите? Так вот спокойно говорите? Нет, ни хрена вы не понимаете… Это Паломарес, биологический Паломарес…[2] Какая там, к чертям, больница, у всех сейчас в домашних аптечках навалом самых сильных обезболивающих… или штамм может по в организм наркомана, он перенесет мутацию под кайфом и ничего не поймет даже… Да и вообще, кто проверял действие 57-го на нормального и здорового человека, не страдавшего от недоедания и хронических заболеваний? Никто не проверял! Вспомните, кем были раньше объекты… Какой там один шанс из миллионов… если кто-то и умрет от сверхударной дозы, то остаются те, кто будет его пытаться спасти и кто будет его вскрывать и хоронить… Это будет не Паломарес, это будет биологический Чернобыль, Хиросима и Нагасаки вместе взятые… Мы не можем допускать и предполагать даже в порядке горячечного бреда… ни малейшей вероятности того, что контейнер будет вскрыт. Мы должны разбиться в лепешку, чтобы этого не случилось! И не одни мы! Ничего мы сами не сделаем… В городе должно быть объявлено чрезвычайное положение и биологическая тревога! Карантин! Обсервация! Перекрыть все выезды, искать этот чертов контейнер должны все: милиция, МЧС, армия, ФСБ, медики… Объявить награду по всем телеканалам, пообещать деньги любому, вернувшему 57-й, пусть он даже работает или работал в Лаборатории…

Доктор замолчал, выдохнувшись. Остальные тоже молчали, потрясенные неожиданным предложением. Пауза затягивалась, и нарушил ее Капитан, сказавший проникновенно и мягко:

– То есть вы предлагаете рассекретить деятельность Лаборатории? Предать гласности все результаты работы? Других способов поднять по тревоге силовиков я пока не вижу.

– Да! Все всплывет так или иначе, но если мы не вытащим голову из песка, всплывут и трупы, всплывут в таком кровавом болоте…

– Для начала всплывет наш Виварий… Точнее, ваш Виварий, – сказал Капитан медленно, словно рассуждая сам с собой. – Вы когда-нибудь слышали про доктора Менгеле?[3] Между прочим, что бы там ни говорить с точки зрения физиологии и генетики, юридически все объекты – до сих пор люди. И когда вы берете пилу и трепанируете им череп, то это не вивисекция животного. Это с точки зрения закона убийство. Садистское убийство.

Он в упор смотрел на Виктора Эльдаровича. Если Доктор на этом не сломается, то ему отсюда не выйти. Его отсюда вынесут. Слова не важны, если в глазах сейчас не дернется страх, то не помогут ни уговоры, ни пленки, зафиксировавшие во всех подробностях проводимые Доктором операции…

Доктор сломался. Капитан с удовлетворением отметил, что направление мыслей собеседника изменилось, на место опасений за судьбы человечества пришла тревога о своей личной и персональной судьбе.

По лицу Доктора можно было читать, как по открытой книге, – выражение обличительного пафоса исчезло, взгляд растерянно перебегал с одного собеседника на другого, пальцы нервно крошили сигарету. Но стоит подать немного назад, успокоить расшалившиеся интеллигентские нервы. И Капитан сказал:

– В любом случае решать вопрос о рассекречивании и привлечении сил со стороны придется не нам. Генерал должен был вернуться через два дня. Думаю, получив сообщение о произошедшем, вернется раньше. Все наши соображения я ему доложу в сжатом виде. И буду, Виктор Эльдарович, настаивать на проведении в жизнь вашего предложения. Единственное уточнение – посторонних привлекать надо втемную, сочинить убедительную легенду. Даже две, три, четыре легенды, если понадобится… Надо срочно и тщательно продумать, откуда в официально занимающейся растениеводством Лаборатории такие убойные снадобья. Но это утром, на свежую голову.

Он еще раз внимательно посмотрел на Доктора. Вроде успокоился, уже не рвется разоблачать и срывать маски; но все равно пригляд за ним нужен…

Чтобы не повторилась история с Марченко.

Под утро Колыванову приснилась охота. Старинная псовая охота, многолюдная и зрелищная: захлебывались звонким лаем гончие-арлекины, рвались со сворок борзые; багроволицый, седоусый доезжачий[4] изо всех сил трубил в рог «по зрячему», рискуя заработать апоплексический удар; выжлятники азартно науськивали спущенных со смычки собак…

Наверное, все это выглядело бы красиво и увлекательно, если бы не одна малость – дичью был он, Колыванов.

…Он метался на кругах по обширному лесистому острову, не желая выходить в поле, под острые зубы борзых, – метался почему-то на четвереньках; и как ни странно, так бежать было ему легко и удобно… Гончие заливались и справа, и слева, пока невидимые сквозь густой кустарник, он резко менял направление бега, сбивая их с толку, – но вот молодая и паратая выжловка пегой молнией прорвалась сквозь кустарник и замастерила по зрячему…

Остальные немного поотстали, но от переливов проклятой суки казалось, что вся стая на хвосте, что он бежит медленно, что до борзых дело не дойдет и все кончится здесь, в острове, в быстротечной и кровавой схватке с гончими. Но Колыванов не боялся – удивительно, но он ничего не боялся.

Он чуть сбавил темп, позволив выжловке сократить дистанцию, резко развернулся – и напал. Не ударил рукой или ногой – вцепился зубами в плечо, резко мотнул головой, вырывая, выдирая шесть и мясо, почувствовал на губах пряный вкус крови, коротко рыкнул, перекрывая жалобный визг выжловки, и снова понесся, закладывая широкую дугу вдоль края острова.

Но травили его мастера своего дела – еще три смычка гончих, наброшенных выжлятниками, рванулись наперерез, наседая, дыша в затылок, и Колыванов поневоле вырвался из острова и понесся по полю, по пожухлой осенней граве. Хрипло проревел охотничий рог, и в травлю включились борзые.

Он бежал быстро, но где уж было тягаться на открытом месте с этими четвероногими молниями, рожденными и выращенными для бега, и только для бега. Расстояние до погони сокращалось, он поневоле поворачивал, огибая препятствия – редкие кустики, кучи свезенных со всего поля камней, поросшие диким малинником, – и борзые, мастеря, срезали путь на каждом его повороте, приближаясь все больше и больше.

И все-таки он почти ушел – псы начали уставать, а до другого, гораздо большего острова оставалось всего сотни полторы саженей, когда несущаяся первой борзая напрягла в запредельном усилии готовые разорваться мышцы и связки – и преодолела-таки несколько разделявших их шагов, до глотки добраться не успевала, ухватила сзади и сразу подогнула лапы, повисла живым якорем.

Колыванов потерял темп, крутнулся колесом – сбросить, стряхнуть с хвоста помеху. Но тут же набежали остальные, вцепляясь мертвой хваткой повсюду: в бока, в загривок, в уши, в ноги (или все же в лапы?). Впрочем, в свалку полезли не все, лишь самые злобные и вязкие, притравленные по крупному и опасному зверю, – остальные, не меньше половины своры, поскуливая и повизгивая, плотно сбились чуть поодаль…

Глаза заливала кровь, не то своя, не то чужая. Он бился молча, ворочаясь под навалившимися со всех сторон телами, казавшимися ему слабыми и невесомыми. И как бывает порой в таких дурных снах, укусы узких щучьих щипцов борзых не причиняли ему почти никакого вреда – он не чувствовал боли, мышцы работали великолепно, словно и не терзали их острые собачьи клыки.

А противникам доставалось всерьез: то одна, то другая борзая вылетали из кучи сплетенных тел – одни тут же бросались обратно, не обращая внимания на страшные раны и волоча за собой свисающие внутренности, другие оставались лежать на месте.

Он победил бы, он перебил бы их всех до единой, но по мягкой земле глухо зашлепали копыта – наезжали охотники. Передний, явно среди них главный, одетый в роскошный, сверху донизу расшитый серебром охотничий кафтан, предостерегающе поднял руку:

– Мой!

Спутники послушно придержали коней, и главный, подъезжая, протянул уважительно, с ударением на последнем слоге:

– Матеро-о-ой…

Но с седла не спрыгнул, не стал пытаться брать живым…

Колыванов видел все это урывками, не прекращая драки, но понял одно: надо убить, надо немедленно убить этого самого опасного – тогда остальные не в счет, тогда они разбегутся или погибнут. Он изготовился прыгнуть, стряхнуть борзых, стряхнуть пусть даже с кусками собственной плоти на зубах.

Охотник тоже выбирал удобный момент, свесившись с седла и перевернув плеть-камчу вверх тяжелым серебрянным шаром, венчавшим рукоять.

Колыванов успел первым, вывернувшись, выскользнув ужом из-под рычащей и взвывающей груды; разминулся в полете с рассекшей воздух камчой и вонзил клыки в расшитую серебром грудь… нет, попытался вонзить – неведомая сила отбросила его, отшвырнула без всякого видимого удара, ошеломив на мгновение резкой, пронзившей насквозь болью…

Собачьих зубов, впившихся в его тяжело рухнувшее тело, он опять не почувствовал – мгновенно, как каучуковый мячик, оттолкнулся от земли и от затрещавших под лапами (или все же ногами?) вражьих костей, взмыл в воздух, целясь в глотку, в беззащитную, не укрытую проклятым металлом глотку.

На этот раз охотник не оплошал: серебряный шар с маху вломился в висок Колыванову – тот почувствовал, как гoлова с отвратительным хрустом разлетается на куски, и это было безумно больно.

…Осколки черепа с огромной скоростью неслись к разным концам Вселенной, и каждый осколок беззвучно вопил от нестерпимой, ужасающей боли. Но что-то осталось, что-то осталось от Колыванова и на этой грешной земле, и это что-то беспощадно вцепилось в горло врага, круша и разрывая мышцы, позвонки, артерии…

Он торжествующе взвыл, победно и яростно, несмотря на разбитую голову и забивавшее кровавое месиво, – взвыл так, что шарахнулись в стороны вроде ко всему привычные кони остальных охотников, а уцелевшие борзые начали пятиться, поджав хвосты, от залитого кровью места побоища.

Взвыл – и умер на самой высокой ноте своего победного воя.

Глава V

Разбудило его не солнце, как то обычно бывало. Комнату для спальни Колыванов выбрал так, чтобы окна выходили на юго-восток, чтобы первые лучи восходящего весеннего или летнего солнца падали первым делом на его кровать – был он «жаворонком», обожал вставать рано, на заре, и часто дразнил засоней любившую поспать Катю…

Но сегодня солнце, напрочь затянутое тучами, к его пробуждению не имело ни малейшего отношения – проснулся Колыванов от размеренных и болезненных ударов по голове.

Это проклятый охотник никак не угомонится… что ему еще надо, он же убил меня, совсем убил… и умер сам… – подумал Колыванов, просыпаясь; но уже в следующую секунду сообразил, что и охотник, и разбитая им голова остались там, за гранью реальности, в диком и безумном сне…

Гулкие удары по голове, впрочем, никуда от этого понимания не исчезли, но после шестого или седьмого он узнал их – старинные часы, это били старинные напольные часы с маятником, в корпусе из резного дерева, стоявшие в спальне.

Но почему так много ударов? Утром их должно быть гораздо меньше… С этой мыслью Колыванов открыл глаза.

С часами творилось что-то неладное. Во-первых, они стояли не на своем обычном месте; во-вторых, продолжали бессмысленно и тупо отбивать непонятно какое время – Колыванов сбился со счета, но был уверен, что с момента окончательного пробуждения прозвучало не менее двадцати гулких «бо-бомм!». Да и не одни часы, вся обстановка казалась странной, непривычной, чужой…

Он повернул голову, пытаясь оглядеться и разобраться, что же не так в окружающем мире, – голова откликнулась ломящей болью, а глаза уперлись в деревянную поверхность, секундой спустя опознанную как ножка кровати. Он лежал на полу. Понятно…

В памяти Колыванова всплывали события вчерашнего вечера: ужин и разговор у Горянина, внезапно застигнувший на пути к дому приступ застарелой болезни, бутылка с дешевой водкой… Дальше воспоминания обрывались, никаких даже кусочков-обрывочков, только давешний сон, но и он быстро тускнел в памяти.

Колыванов повернулся на бок, сел, игнорируя возмущение протестующего организма; и тут же, не прерывая движения, встал на ноги.

Это, пожалуй, было несколько опрометчиво – он пошатнулся, ухватился за спинку кровати, но остался стоять, пережидая слабость и головокружение. В разламывающейся голове билась одна мысль: существовать в таком состоянии невозможно, надо срочно поправить дело, вернуть организму хоть какую-то способность к функционированию…

Антипохмельных средств Колыванов за ненадобностью не держал, оставалась лишь надежда, что в аптечке найдется хоть что-то от головной боли. И он нетвердыми шагами, опираясь на мебель, двинулся в сторону гостиной. Тот факт, что он абсолютно обнажен, Колыванов проигнорировал.

Даже не заметил этого.

* * *

Одна бутылка лежала на столе, вторая стояла рядом, полупустая. Третью, валявшуюся на полу кучкой битого стекла, Колыванов поначалу не увидел – заметил, наступив босой ногой на острый, вонзившийся в тут же закровоточившую ступню осколок.

С трудом наклонился, тупо поглядел на поползшую из-под ступни липкую красную лужицу, на останки бутылки с синей этикеткой, от которых поднимался сивушный запах.

То ли от этого запаха, то ли от отвращения к самому себе Колыванова затошнило – он едва справился с сотрясавшими желудок спазмами и заковылял, стараясь наступать лишь на пятку, к настенному шкафчику-аптечке. Выгреб на стол все его содержимое, тяжело плюхнулся на стул рядом; первым делом вьщернул из ранки на ступне застрявший неровный осколок и стал рыться в куче разноцветных упаковок, сразу отложив лейкопластырь…

…Лекарства Колыванов мог позволить себе самые лучшие, сплошь импортные, и сейчас этот факт сыграл с ним дурную шутку – он болел редко, не разбирался в написанных на иностранных языках названиях, а ничего похожего на памятные из прошлой жизни снадобья от мигрени не попадалось. Никаких аскофенов, димедролов и пенталгинов…

Любой его соотечественник, регулярно созерцающий рекламу чудо-лекарств, мгновенно бы сориентировался в этом фармацевтическом бардаке. Да вот беда, немногие интересующие его передачи Колыванов смотрел в записи, с заботливо вырезанными рекламными роликами. А когда у него что-то болело, просил Катю дать что-нибудь «от живота» или «от головы». Дурацкая ситуация: сидеть перед грудой лекарств и не знать, какое так необходимо тебе сейчас…

Он взялся за пластырь и вату, решив для начала продезинфицировать и заклеить ранку на ступне. Однако, странное дело, стер с ноги кровь и обнаружил, что края ранки плотно сошлись, она уже не кровоточит и не болит. Хмыкнул удивленно, но заклеил на всякий случай. Смахнул со стола кучу заграничной ерунды и решительно пододвинул недопитую бутылку. Народ недаром говорит, что клин вышибают клином, а подобное лечат подобным – не может ошибаться наш народ в таком волнующем и близко знакомом предмете…

С утра пролетарское пойло казалось еще гадостнее, долго болталось вверх-вниз по пищеводу, будто раздумывало – лечь ли мирно в желудок, или извергнуться обратно; пришлось торопливо запить водой, все той же артезианской водой. Однако подействовало быстро, боль из головы и из всего тела помаленьку ушла, оставив странное ощущение, что Колыванов весь с ног до головы изнутри наполнен чем-то вязким и полужидким, грозящим при неосторожном движении прорвать оболочку и растечься по полу… Но способность мыслить вернулась, и мысли были крайне гнусные:

Да-а… Это надо же так умудриться… и ни с того ни с сего… На первой бутылке праздник, надо понимать, не закончился… как жив-то остался после такой дозы… к снастью, похоже, из третьей большую часть разлил, уронив… Да, когда напивается малопьющий человек, это что-то…

Пол холодил босые ступни, все тело наконец почувствовало озноб, и Колыванов отправился в спальню – одеться. Шел гораздо тверже, аккуратно обойдя валявшиеся на полу стекла.

Одежды ни на кровати, ни на полу не было.

Ее вообще нигде не было…

Тяжелый день был сегодня не у одного Колыванова.

Два человека сидели за установленным в просторном кабинете столом напротив друг друга. Молчали, курили, хотя у Капитана табачный дым вызывал уже стойкий рвотный рефлекс.

Помятый, невыспавшийся, он был мало похож на себя вчерашнего – уверенного, жесткого и собранного, одним своим видом гасящего у коллег даже малейшие намеки на панику. Сейчас он позволил выпустить наружу то, что на самом деле чувствовал: мрачную неуверенность и радость – радость от возможности переложить груз ответственности на чужие плечи.

Человек, сидевший напротив, все знал, принимал все решения и, по большому счету, один отвечал за все происходящее в Лаборатории. Свои называли его Генералом – генералом он и был.

Было что-то общее в их глазах – карих у Капитана, васильково-голубых у Генерала. Говорят, в зрачке убитого навсегда остается облик убийцы. Криминалисты утверждают: ерунда. Но, может быть, отчасти верно обратное…

Одеты они тоже были одинаково – в зеленую камуфляжную форму.

Из всех возможных знаков различия у Капитана – лишь эмблема в форме дельтоида, обращенного тупым углом вниз (на фоне вписанного в дельтоид пылающего костра скрещивались два кривых клинка и надпись под ними: «Охрана»).

У Генерала – две обвившие рюмки змеи в углах воротника. Змеи-алкоголички, впрочем, были чистой фикцией, на самом деле вся служба их носителя проходила под другой эмблемой – той самой, сочетающей оборонительное и наступательное холодное оружие.

…Резюме их разговора, изложенное Генералом после долгой паузы, оказалось достаточно неожиданным:

– В общем, все вы сделали правильно. Кроме одного – чересчур раздули проблему. По большому счету ничего катастрофического и непоправимого не произошло, такие накладки бывают в любом большом деле. Сам знаешь, сколько народу гибнет на всяких масштабных учениях: то холостой заряд окажется боевым, то зенитчики вместо цели ее буксировщик собьют, то вообще целый взвод ботулизм от просроченных консервов заработает. А у нас даже жертв пока нет. И оснований для паники тоже нет. Мысль о том, что продался один из тех, кто знает все, – ерунда. Тогда все обставлено было бы по-другому. Просто в одно прекрасное утро не явился бы на службу, к примеру, Эскулап. Исчез бы. Канул бесследно. А через несколько лет из какой-нибудь закордонной лаборатории просочились бы сведения о работах по нашей тематике. Одна же порция 57-го погоды не сделает, даже если и попадет в нужные руки. Без всего нами наработанного, без методик, без других препаратов… В конце концов, у нас четырнадцать лет форы и мы фактически на финишной прямой – никому нас уже не обойти. И толстосумы, мечтающие прожить подольше, будут приползать к нам, именно к нам. На коленках и с толстенными пачками купюр в зубах…

Капитан незаметно вздохнул. Он был не спец в науках, но даже ему казалось, что последние четыре года Лаборатория топчется на месте. Чудодейственные снадобья, грозившие перевернуть и обрушить все медицину вкупе с фармацевтикой, обладали либо крайне избирательным действием, либо чудовищными побочными эффектами.

Капитану было сомнительно, что даже умирающий толстосум выберет продление жизни в образе косматого и кровожадного мутанта. Хотя черт их знает, замораживать себя на пару веков в жидком азоте в надежде на прогресс медицины тоже отдает шизофренией, однако желающие находятся.

Но Капитан не был уверен, что Генералу удастся то, чем он так упорно сейчас занимался, – интенсивные и анонимные контакты с западными фармацевтами. Схема была задумана простая – мы даем сырье, полуфабрикаты, а вы превращаете их в чудо-лекарства, рекламируете и реализуете.

Тут действительно пахнет миллиардными прибылями, и в таких делах никаким партнерам верить нельзя, ни под какие гарантии. Сначала, конечно, те попробуют сами разобраться и синтезировать нужный продукт. Ни хрена у них не получится – нужны ткани живых доноров-объектов.

Потом в дело вступят разведки и всюду проникающая и все вынюхивающая журналистская братия. А это будет уже борьба на два фронта – сохранить тайну от западных партнеров-конкурентов и от собственного начальства, после сумятицы девяносто первого года имеющего, мягко говоря, не совсем полное представление о темах работы Лаборатории.

И как Капитан ни уважал своего начальника, сомнения в исходе этой борьбы оставались. Особенно в свете ЧП с пятьдесят седьмым штаммом. Если джинн вырвется из бутылки, начнется такое…

Ничего из этих мыслей вслух Капитан не сказал. Спросил только:

– А если подтвердится версия о случайной пропаже? И штамм спонтанно сработает? Что будем делать?

– Сначала пусть подтвердится, – холодно ответил Генерал. – А что делать, ты и сам знаешь. Выследим тварь или тварей и уничтожим. Не впервой.

Да уж, не впервой… Даже на пустынном Полигоне за эти уничтожения пришлось платить многими жизнями, а что начнется в густонаселенных местах, лучше не думать… Генерал, похоже, и не думает. Заранее планирует неизбежные потери с безразличием полководца, посылающего на смерть полки и батальоны…

Что же, может, это и правильнее, чем впадать в истерию, как Доктор…

– Значит, так, – стал закруглять разговор Генерал. – Сейчас возвращаешься, на все запланированные мероприятия даю добро. Начни с Вивария, если кто станет копать – там шансов засветиться куда больше. Постарайся все, что можно, отработать побыстрее. Возможно, на днях предстоит командировка.

– Куда? – не удержался от недоуменного вопроса Капитан, хотя жизнь давно отучила от излишнего любопытства. Но командировка в такой момент…

– В Голландию. Они там, похоже, не поняли, с кем имеют дело. Считают нас не то изобретателями-одиночками, полусумасшедшими гениями, не то подыхающими с голоду российскими учеными, готовыми продать все что угодно за пару тысяч зеленых. И относятся соответственно, хотят хапнуть все, сразу и почти бесплатно. Сам понимаешь, что представляться по полной форме нельзя… Поэтому проведешь инсценировку. Создашь впечатление, что мы серьезные люди из криминального мира, получившие доступ к дорогостоящим секретам и задешево их отдавать не желающие. И шутки шутить с нами опасно. Демонстрация должна быть бескровной, но эффектной. К примеру, взорвать пару «мерседесов» наших потенциальных партнеров. Без седоков, разумеется… Они там в своем сытом и сонном болоте к таким вещам не привыкли, должно хорошо подействовать…

– Оборудование для демонстрации тащить через границу?

– Не стоит, да и времени нет надежный провоз подготовить… Возьмешь с собой Деточкина. Он тебе из подручных материалов хоть ядерный заряд сварганит…

Вот так. Деточкин сварганит, это точно, из чего угодно – из порошковой краски, из цветочного удобрения, из модельки радиуправляемой… Но командировка, ясное дело, предстоит не «возможно», а совершенно точно. Генерал все продумал и просчитал и менять свои планы из-за пропажи 57-го не намерен.

Лишь бы он спланировал все так же безошибочно для пропавшего контейнера. Генерал словно прочитал его мысли:

– Поезжай спокойно. За 57-й не волнуйся – все что можно я сделаю. Был в семьдесят восьмом году на «Векторе» под Новосибирском точно такой случай. А тогда даже название «Вектор» употреблять нельзя было, не говоря уже о профиле их работ. Это сейчас журналисты в спецхранилища лазают и телезрителей видом колб с чумой и оспой пугают… А тогда приходилось искать, ничего не объясняя девяносто семи процентам ищущих. И ничего, нашли. Так что опыт есть, не беспокойся…

Капитан и рад бы был не беспокоиться.

Не получалось.

Глава VI

Исчезла не только одежда – заодно бесследно сгинули кроссовки, в которых Колыванов был вчера вечером. В общем-то ерунда, мог от такой дозы начать раздеваться где угодно: хоть в гараже, хоть наверху, в круглом помещении декоративной башенки, – раздеться и напрочь забыть про это. Да и шмотки были не ахти, так, по большому счету дачная спецодежда, и ничего особо ценного в карманах не было…

Хуже, что пропал «ролекс» с руки – и утративший чувство времени Колыванов не мог даже приблизительно определить, который час.

А маятниковый раритет в спальне, куда он вернулся, вообще показывал что-то несуразное – половину третьего. И еще была тут какая-то странность… Ага! Вот оно что… Колыванов опустился на незастеленную кровать, он уже оделся в найденные в шкафу джинсы и растянутую бесформенную футболку, носков пока не нашел, но сейчас было не до них…

…На резной боковой поверхности старинных часов, обращенной к кровати, играл на свирели бородатый, рогатый и козлоногий некто – не то дьявол, не то греческий сатир. А может, и фавн, кто их там разберет…

Этот деревянный барельеф был первым, что видел Колыванов, просыпаясь на даче; он знал наизусть каждую деталь композиции – и вот сейчас она изменилась. Свирель козлоног по-прежнему держал в руке, но губы ее уже не касались – голову фавн повернул назад, смотрел издевательски на Колыванова и ухмылялся полуоткрытым ртом с торчащими длинными зубами. Здравствуй, белая горячка… Кому-то видятся зеленые чертики, а у нас вот оживают деревянные… Но это тоже весело.

Он протянул руку, приблизил ее к сатиру, но несколько секунд не решался дотронуться до темного дерева пальцами.

Все-таки прикоснулся – дерево как дерево, гладкое и приятное на ощупь, кажется даже чуть теплым… Крепко зажмурил глаза и резко помотал головой, тут же пожалев об этом движении; снова открыл – в наглой ухмылке дьявола-галлюцинации ничего не изменилось. И в положении рогатой головы тоже. Ладно, пускай это будет дежа-вю. Самое обыкновенное дежа-вю. Алкогольное…

А фавн всегда именно так и сидел…

Кстати, а где же Саша? Колыванов прошел наверх, в его комнату: кровать разобрана, на столе чехол от плеера и пустой футляр от кассеты. Децл. Звучит как диагноз, подумал Колыванов: децл головного мозга…

Подумал и сам удивился – народная терапия лечила без осечек, жизнь на глазах вливалась в тело и в мозг, только что умиравшие, вот и способность шутить вернулась… Рядом на столе тикает будильник, поставленный на шесть утра, одежды и удочки нет… Но сколько же сейчас времени, неплохо бы узнать… Тьфу, черт…

Колыванов хлопнул себя по лбу и вернулся от двери к столу, взял в руки будильник. Будильник показывал без четверти три. Однако… Судя по всему, сегодняшний карасиный клев достоин Книги рекордов Гиннесса…

Он спустился в гостиную. Спустился и застыл соляным столбом, прикованный к месту небывалым и странным зрелищем: это была не его гостиная, это было совершенно чужое и незнакомое помещение.

Колыванову стало страшно.

Прислонившись спиной к резному деревянному столбику лестницы, он выхватывал взглядом отдельные предметы обстановки: вот стол, широкий, на большую компанию стол, – сделан по собственному чертежу, дерево слегка обожжено паяльной лампой и покрыто лаком; вот такие же стулья – массивные, с высокими резными спинками… Вот тупо пялится со стены широко раскинувшая рога голова лося, подвернувшегося под пулю Колыванова на облавной охоте…

Все было напрасно.

Голову, стол, стулья, да и остальные предметы он узнавал – с трудом, но узнавал, – а все вместе было чужое.

Прижав ладони к вискам, глядя под ноги, только под ноги, ни взгляда по сторонам, он пошел к полуоткрытой входной двери, твердя как заклинание, как бессмысленный детский стишок: дежа-вю, дежа-вю, дежа-вю…

Но это было не дежа-вю.

Все рушилось к чертям. Пятнадцать лет работы, пятнадцать долгих и тяжких лет – а последние восемь из них вообще были постоянной эквилибристикой на лезвии ножа, – все шло псу под хвост. Даже не псу, а объекту.

А из-за чего?

Банальная российская расхлябанность. Бездарность помощников, заменить которых нет никакой возможности – даже уволить никого нельзя, из узкого кружка посвященных всегда было два пути: один к победе – тихой, без фанфар, литавр и публичных вручений наград и премий, – но имеющей свою цену в твердой валюте. Немалую цену.

Второй путь – в Виварий, в клетку с серебряными прутьями.

Теперь появился и третий вариант. Какое там, появилась целая куча вариантов… Во-первых, скандал может получить широкую огласку, проныры-щелкоперы не знают никакого удержу, за спиной у них стоят медийные концерны и холдинги, не привыкшие считать деньги в погоне за сенсациями. И кто-то из знающих может предпочесть синицу в руках…

Даже если быстро ликвидировать источник утечки, джинна обратно в бутылку уже не загонишь… Это будет конец всему, более идеального козла отпущения, чем Генерал, трудно и придумать…

Во-вторых, бомба может взорваться неслышно, все останется за стенами пары родственных организаций. Вполне вероятная возможность, если вдуматься… Толковые головы в Конторе остались, достаточно дать только ниточку…

Самое поганое, что бумаги при достаточно развитой бюрократии начинают вести самостоятельную псевдожизнь: размножаются не то делением, не то почкованием, мигрируют порой весьма загадочными путями… И как ни старался Генерал уничтожить всякое упоминание о работах на приказавшем долго жить Полигоне, не было никакой уверенности, что где-то не лежат документы, избегнувшие массовых аутодафе девяносто первого года.

Если их прочтут и выяснят, какую тему он втихую приватизировал в сумятице реорганизаций, переименований и дроблений Конторы, финал ясен: естественная и внезапная смерть от инфаркта или в автокатастрофе. Портрет в черной рамочке при входе в Лабораторию, и у «Проекта-W» появится новый куратор.

Подавляющее большинство сотрудников, надо думать, и не поймет, что произошло, – будут работать, как работали, каждый над своим кусочком проблемы, не складывающимся в цельную картину… А те, кто поймет, такие как Капитан, тоже не заживутся…

Генерал медленно протянул руку и снял трубку с телефона. Подержал несколько секунд и осторожно положил обратно.

В Конторе были два человека, сидевшие выше его и знавшие, чем занимается Лаборатория. Знавшие, разумеется, неофициально. Визирующие липовые планы и отчеты по относительно безобидным исследованиям – но всегда готовые принять участие в дележе дивидендов, кои должна была принести главная, скрытая от всех тема.

В их негласно определенные обязанности входило прикрытие Генерала и Лаборатории в случае возможных неприятностей. Весь вопрос в том, сочтут ли они неприятностью исчезновение биологической бомбы средней мощности? Или посчитают это за катастрофу, после которой легче и проще плюнуть на возможные прибыли и списать в расход и Генерала, и всю его затею?

Стоп, сказал себе Генерал. Я заразился от этих паникеров… Зачем во всех построениях исходить из того, что бомба непременно взорвется? Ведь может, может проклятый контейнер с 57-м кануть тихо и бесследно, как пятак, выпавший в прореху кармана… Или, на худой конец, появятся один-два объекта, которых можно будет без огласки ликвидировать и забрать трупы для исследования в Лабораторию…

Нет, этот вариант слишком хорош, чтобы рассчитывать дальнейшие действия, исходя из него… И все же он единственный, дающий неплохие шансы.

Итак: составленный много лет назад именно на такой случай план мероприятий в действие не приводить; при осложнениях задействовать старших коллег-нахлебников втемную, ни в коем случае не открывая весь расклад. Привлечь на самом раннем этапе – так, чтобы увязли как можно глубже, чтобы дрались за проект в полную силу, чтобы боялись потерять все…

А на самый крайний случай подготовить безопасную дорожку для отхода… Экс-специалисты тайных войн живут порой за бугром не так уж и плохо, мемуары пописывают… Если их не найдут и не уничтожат… Не об этом, конечно, мечталось, но…

Он открыл тощую синюю папку, освободил зажим. Покрытые густой машинописью листки – секретный план оперативных мероприятий с привлечением всех возможных служб – исчезали в тихо жужжащей бумагорезке.

Генерал смотрел на растущую кучку бумажной лапши и думал, что время планов прошло, что придется отвечать на подкидываемые жизнью проблемы сплошными импровизациями.

Экспромты и импровизации он ненавидел.

На самом деле день не был пасмурным, лишь показался таким проснувшемуся Колыванову – солнце, клонясь к закату, светило с другой стороны дома. И сейчас резануло по глазам, привыкшим к полумраку гостиной.

Вышедший на крыльцо Колыванов зажмурился и вполголоса взвыл. Черт, почти как на родине, в Волгоградской области, в знойном и прокаленном июле… И жажда точно такая же… Он дернулся было назад – надеть солнцезащитные очки, но тут же передумал затевать еще одни поиски. И двинулся к пруду, не глядя по сторонам и ничего не замечая вокруг в слепящем глаза сиянии.

Вообще со зрением Колыванова творилось нечто странное, многого он сегодня не видел – ни липких глинистых следов на крыльце и полу гостиной, ни валявшейся чуть в стороне от крыльца собственной джинсовой рубашки (точнее, рваных клочьев, в которые она превратилась), ни своих грязных и исцарапанных босых ног.

Или не хотел видеть.

Или не мог.

А солнце, кстати, ничем о Сахаре или Каракумах и не напоминало – нежаркое ласковое майское солнце, светящее сквозь легкую дымку-марево…

Колыванов брел медленно, опустив взгляд, прикрывая лицо ладонью. Яркий блеск под ногами заставил нагнуться – надо же, часы… Только несколько секунд спустя понял, что это его «ролекс». Или все же чужой? Перевернул тыльной стороной, долго всматривался в дарственную надпись – буквы упорно не складывались в слова, словно за одну ночь он напрочь позабыл грамоту… Металлический браслет, по уверениям рекламы – не способный порваться ни в какой ситуации, лопнул-таки пополам – Колыванов, не обратив на это внимания, равнодушно сунул «ролекс» в неглубокий задний карман. Часы тут же выпали, незамеченные, – было не до них.

Приступ повторялся…

Глава VII

На этот раз болели не только зубы, отдавая толчками в голову, хотя и началось опять с челюстей. Все кости: руки, ноги, позвоночник, ребра пронзило крайне неприятное ощущение – словно их вытягивали на дыбе. На дыбе, понятно, ему висеть не приходилось, но сломанная в десятом классе нога Колыванова, помнится, испытывала на вытяжке как раз такие ощущения.

Вернуться, скорее вернуться к проверенному лекарству – он уже развернулся и поспешил обратно к дому, но тут же остановился, донельзя удивленный – боль была какая-то не такая.

Неправильная.

Казалось, вернулись ощущения позабытого было, но сейчас всплывающего в памяти сна: собачьи клыки рвут тело, он все чувствует и понимает, что должно быть больно, и это действительно больно – но боль существует только в мозгу и только как понимание – не раздирает и не выворачивает наизнанку нервные окончания…

Примерно так все происходило и сейчас – организм исправно сигнализировал, что с ним не все в порядке, что происходит что-то неладное; мозг исправно принимал и фиксировал эти сигналы… И все. Ничему, по большому счету, такая псевдоболь не мешала. Колыванов не стал анализировать странные ощущения и задумываться, следствие это или нет алкогольной анестезии.

Просто поспешил к пруду…

Удочка тихо и спокойно лежала на воткнутой в берег рогульке. Казалось, рыболов наживил и забросил ее, отойдя по спешному, но недолгому делу.

Этим мирная картина и исчерпывалась. Матерчатое сиденье опрокинутого складного стульчика разодрано пополам; круглая коробочка с червями втоптана в прибрежную грязь. Рядом валяется трехлитровая стеклянная банка – вода давно вытекла, два тускло поблескивающих карасика с палец размером не шевелятся…

Колыванов с трудом сглотнул комок в горле – жажда усиливалась, язык и небо казались облепленными раскаленным наждаком. Он едва удерживался от дикого желания опуститься на колени и напиться воды из пруда – сладковато пахнущей илом и покрытой кое-где крохотными островками ряски. Он смотрел на эти островки, медленно дрейфующие по ветру, – смотрел долго, очень долго. Потому что не хотел обернуться и…

И все-таки повернулся и пошел к самому дальнему концу участка, где сквозь бурые стебли прошлогодней полыни что-то смутно синело.

Куртка, это Сашина куртка… ему надоело ловить малявок, солнышко припекло, сбросил куртку и убежал играть к Бойчевским… у них там мальчик и девочка, почти ровесники Саши… заигрался… там и пообедал… пора звать домой…

Это была Сашина куртка. Но он ее не скидывал и к Бойчевским не убегал. Когда Колыванов увидел то, что увидел, ему захотелось встать на четвереньки и завыть во весь голос.

Так он и сделал.

– Это еще кто? – по привычке спросил у Филы Горянин, увидев выходящую из колывановского дома сильно ссутуленную, даже сгорбленную фигуру.

Фила, ясное дело, ничего не ответила. Горянин заглушил двигатель, выпустил из салона собаку. Незнакомец направлялся в их сторону. Фила, засидевшаяся в машине, рванула куда-то в глубь участка.

Хм… Миша вроде не собирался сегодня привозить строителей, подумал Горянин. Тяжело перешагнувший оградку человек приблизился, и Денис с удивлением узнал Колыванова. Даже не столько узнал, сколько угадал в искаженных чертах. Мелькнула шальная мысль, что у Миши Колывано-ва, учредителя и директора торговой фирмы «Орион-Трейд», есть брат-близнец, существование коего он тщательно скрывал от Горянина все пятнадцать лет знакомства. И этот блудный родственник объявился после недельного, а то и больше, запоя – грязный, обросший, пошатывающийся, с воспаленными глазами… Сильно исцарапанный – колючая щетина на подбородке в запекшейся, почерневшей крови. И босой. Но это был Миша. Чужой и совершенно на себя не похожий. Алкогольный перегар ощущался метра за три – и еще какой-то резкий, незнакомый и неприятный запах…

Когда же он успел так обрасти? Вчера ведь, кажется… – Мысль эту Денис не успел додумать, потому что Колыванов открыл рот и произнес одно-единственное слово:

– Пойдем!

Горянин подавился шутливой фразой о затянувшемся банкете – так поразил его этот голос. Сказать, что он был не похож на обычный голос Миши, – не сказать ничего. Он вообще ни на что не был похож. Хотя, впрочем…

…Когда-то давно, мальчишкой, Денис Горянин видел чудо-собаку. Ее показывали, как большую диковину, в его любимой передаче «В мире животных». Собака… умела говорить! Ну, не вела, конечно, светские беседы и даже не могла, подобно попугаям, выдавать связные фразы – но «произносила» десяток простейших слов: «мама», «дай!», «Ада» – так звали эту овчарку-суку.

На Горянина в отличие от умилявшегося ведущего речи собаки произвели неожиданно тягостное впечатление – гортань, не предназначенная природой для подобных упражнений, выдавала звуки жутковатые, пугающие гораздо больше лая, воя или рычания… Ту передачу Денис не забыл до сих пор – и сейчас голос Колыванова вдруг напомнил ему мертвящие и страшные собачьи слова…

И как эхо его мыслям раздалось рычание – на этот раз самое настоящее рычание, – приглушенное и злое. Горянин глянул через плечо. Фила, убежавшая было по своим собачьим делам, сейчас вернулась и рычала – не подходя близко, прижавшись к земле, вздыбив шерсть на загривке…

Рычала на Колыванова.

Денис застыл в странном оцепенении, не произнося ни слова – не понимал, что сейчас надо сказать и что можно сделать, – и пораженный непонятно откуда надвигающимся предчувствием чего-то нехорошего. Непонятного и опасного.

Тогда Колыванов повторил то же слово тем же голосом:

– Пойдем! – и ухватился грязными пальцами с обломанными ногтями за рукав Горянина. Жест был неловкий, натужный – простейшее движение кисти далось Мише с большим трудом. Это походило на пластику человека, заново осваивающего руку после сложнейшего перелома и нескольких месяцев в гипсе.

Он тянул Горянина настойчиво и сильно, и тот пошел за ним, не понимая, куда и зачем идет, – пошел для того, чтобы не услышать еще раз просьбу, высказанную этим мертвым и мерзким голосом.

Фила двинулась за ними – в некотором отдалении, по-прежнему прижимаясь к земле, негромко и злобно рыча.

…Замызганное и потертое брезентовое полотнище к земле не прилегало, опираясь на обломанные стебли бурьяна. И все равно Колыванов ухватился за его край удивительно легко – не сгибаясь и не наклоняясь, лишь чуть согнув ноги в коленях. Где он взял эту грязную тряпку? – удивился Горянин, как будто ничего более странного вокруг не было. Но непонятного, тревожного было столько, что мозг поневоле ухватывался за не важные и вполне объяснимые детали – словно достаточно ответить на эти вопросы – и все остальное встанет на свои места, сделается простым, понятным и правильным…

Спустя секунду у него уже не осталось ни одной связной мысли, потому что Колыванов отдернул брезент. Под полотнищем был Саша.

– У-у-а-а-э… – простонал Горянин, связки его оказались не в силах выдать что-либо членораздельное…

Что мальчик мертв, видно было с первого взгляда. Не просто мертв – Саша был убит, убит с ужасающей, непредставимой для нормального человека жестокостью.

На изломанном, истоптанном, залитом спекшейся кровью бурьяне лежало, по сути, даже не тело, а его изуродованные фрагменты, кое-как сложенные вместе, – и, как в собранной небрежной рукой детской мозаике, многого не хватало…

Глотка зияла рваным провалом, и от него тянулось в сторону что-то длинное, даже на вид неприятно-скользкое; не было правой руки – кисть и остаток запястья с торчащими белыми обломками кости приложены к превращенным в лохмотья остаткам плеча; левая на месте, но из бицепса вырваны, выдраны, выкушены большие куски – вместе с клочьями рубашки и синей куртки.

Следы укусов, следы зубов, повсюду на относительно уцелевших участках тела, – одни неглубокие, цепочки небольших ранок, другие – безжалостные, разорвавшие мышцы и связки на кровавые ошметья… Уцелело лицо – до неузнаваемости искаженное, смятое, перекошенное…

Горянин, парализованный и онемевший, автоматически перевел взгляд с Сашиного лица ближе, на кошмарное месиво, недавно бывшее животом мальчика, – и тут его внезапно и мгновенно, без всяких предупреждающих спазм, вывернуло наизнанку. Желудок и пищевод рвали жесточайшие судороги – и так же рвался и корежился окружавший Дениса Горянина мир.

Все вокруг помутнело и окрасилось в розовый цвет. Согнувшийся, скорчившийся Горянин пытался смотреть в сторону и видел все боковым зрением.

Колыванов полностью сдернул в сторону полотнище и поднял лежавшую тут же охотничью многозарядку «Сайга» – она казалась неуклюжей и толстоствольной пародией на автомат Калашникова. И держал ее Колыванов неуклюже, как будто сей предмет впервые оказался у него в руках. Но движения, при всей неловкости, были вполне уверенны и целенаправленны, словно он без страха и сомнений делал то, что давно решил и хорошо обдумал…

Денис, продолжая сотрясаться в рвотных конвульсиях, понял, что надо крикнуть, броситься, остановить друга… нет, уже не друга, уже чужого и смертельно опасного человека… понял и не успел сделать ничего.

Колыванов выстрелил.

Глава VIII

«Абонент не отвечает или находится вне зоны приема…» – Голос у телефонной барышни был мягкий и нежный, излучавший и благожелательное отношение к звонившему, и искреннее сочувствие, и сожаление о невозможности помочь в данной ситуации; мало того, во всей фразе слышался глубоко спрятанный эротический подтекст, намекавший: как жаль, что я сейчас так занята служебными обязанностями, вот если бы вы позвонили вечером…

Словом, чудесный был голос, только за него легко можно влюбиться в невидимую собеседницу…

Катя Колыванова в телефонную барышню не влюбилась – наоборот, тихо выругалась, услышав одни и те же слова в восьмой и девятый раз за сегодняшний день. Сексапильная девица ничуть не обиделась и повторила ту же фразу по-английски, причем эротики в голосе добавилось…

Кате хотелось с хрустом шмякнуть трубку на рычаг, но она заставила себя сделать это аккуратно и медленно, подавив фразу, обвинявшую авторшу ни в чем не повинной записи в чрезмерной и беспорядочной половой жизни… Опустила и сама удивилась – всегда считала себя спокойным человеком с крепкими нервами (и вполне обоснованно).

Но такого за четыре года ее жизни с Михаилом не бывало. Никогда. Сотовая связь на их даче работала стабильно, и Колыванов не имел обыкновения надолго расставаться с мобильником – таскал с собой и за грибами, и на охоту, и на рыбалку.

Катя не знала, что и подумать. Хотелось бросить все дела в городе и отправиться в Александровскую немедленно, а не воскресным утром, как планировалось.

Останавливало только одно – мысль о том, как она будет выглядеть в глазах мужа, примчавшись из-за случайной поломки трубки или не заряженной вовремя батареи. Других вариантов в голову не приходило, ни на секунду она не заподозрила, что Миша мог отключиться специально, занимаясь делами, исключающими ее даже телефонное присутствие… Все эти годы их совместная жизнь строилась на полном доверии – и поводов для подозрений не бывало. Ни разу.

В тихой и спокойной, обжитой Александровской никакой беды случиться не могло, в этом Катя была уверена. Да и произойди какое ЧП, у соседей достаточно телефонов – и обычных, и сотовых. Все так, но тревога никуда не исчезала. Полтора часа назад она позвонила Бойчевским – дачным соседям, живущим через дорогу. Бойчевские куда-то укатили, оставив на хозяйстве слегка глухую и изрядно придурковатую бабушку. От нее удалось выяснить, что Михаил с Сашей вчера благополучно приехали и вроде бы не уезжали, вроде бы свекровь Бойчевская видела их на участке… По всему судя, видеть старушка могла их и месяц назад… Но Катя немного успокоилась и решила отменить экстренную поездку.

Этого решения она не смогла простить себе несколько месяцев…

Тогда же она связалась с Горяниным – но тот был в городе, обещал подъехать в Редкое Кузьмино через час-другой, узнать, что у Миши с телефоном, и перезвонить. Прошло полтора часа. Звонка не было.

Она ждала с чувством досады и некоторого смущения – всю жизнь смотрела с превосходством на глупых жен, пытающихся контролировать каждый шаг мужа и не понимающих, что короткий поводок хорош, только пока не оборвался, а затем оборвавший его навсегда уходит…

Звонка не было.

Тревожная неуверенность изматывала.

Катя вновь позвонила Горянину…

Неплохо стрелявший на охоте Колыванов сейчас почти промахнулся – тугой конус летящей картечи зацепил Филу самым краем.

Она пыталась встать, ничего не получалось – задние лапы подламывались. Истошный вой сменился жалобным повизгиванием.

– Т-ты-ы-ы!!! – закричал Горянин, он хотел крикнуть многое: что Фила тут ни при чем, что она в жизни не тронула ни одного человека и дружила с Сашей, что последние сутки она провела у него на глазах и не могла… Не успел.

Колыванов выстрелил второй раз.

Теперь картечь кучно легла куда надо – под левую лопатку, как раз туда стреляют волков и других хищников. И собак, если их приходится убивать.

В ушах стоял гул от рявкнувших выстрелов, двенадцатый калибр не пистолет и не карабин, бьет по барабанным перепонкам основательно. Предсмертного визга Филы Горянин не слышал, но все и так было ясно – рыжая шерсть густо окрасилась кровью, задние лапы быстро-быстро заскребли по земле и замерли, вытянувшись…

Поздно кричать об ошибке и вырывать ружье из рук, поздно обвинять Колыванова в убийстве добродушной, ни в чем не повинной Филы, так и не понявшей, за что ее убивают…

Филе уже не помочь… надо думать о живых… Мишка совсем сдвинулся, и это понятно… у любого крыша съедет от такого… а Катя, как же теперь ей… и какая же тварь это сделала… За этими мыслями Горянин почувствовал, как ни странно, нешуточное облегчение: все непонятное в поведении друга объяснилось – пусть страшно и мерзко, пусть ценой гибели любимой собаки… да черт с ней, в конце концов, когда тут такое…

А мир вокруг изменился, мир был не тот, что минуту назад. Из мира напрочь исчезли все звуки и все движение, все застыло, как на остановившейся кинопленке: Миша с неловко зажатой «Сайгой» в руках; сам Горянин, до сих пор оглушенный, делающий глотательные движения, пытаясь хоть что-то расслышать отходящими ушами. И два трупа, два неподвижных окровавленных трупа.

Первым звуком, который услышал Горянин, было мелодичное мяуканье мобильника – и в застывшей тишине прозвучал он сюрреалистично. Денис машинально потянулся к трубке, отведя взгляд от Колыванова.

А когда через долю секунды повернулся обратно, встретился глазами с провалом ружейного дула – с черной и бездонной дырой. Не было никаких драматических пауз, никаких прощальных слов. И вся минувшая жизнь не промелькнула в этот момент перед мысленным взором Горянина. Из ствола вырвался сноп пропитанного свинцом пламени.

Больше Денис Горянин никогда и ничего не увидел.

Как впоследствии выяснилось, в этой части поселка выстрелы услышали многие. И никто не обратил внимания – стрельба по выходным не была таким уж редким событием. Многие из новых обитателей Редкого Кузьмина, расслабившись под шашлычок с коньячком, устраивали образцово-показательные стрельбы из газового оружия. И не только из газового. Опять же их отпрыски со сверхмощными петардами и ракетами… Интересоваться после пары-тройки громких хлопков, что происходит за высокими оградами соседей, считалось дурным тоном.

* * *

Рот Горянина раскрылся в беззвучном крике не то удивления, не то возмущения; глаза тоже были широко раскрыты.

А выше глаз ничего не осталось – выстрел в упор снес всю верхнюю половину черепа, от самых бровей. На груди Дениса лежала морда и передние лапы Филы – Колыванов подтащил ее изрешеченное тело и небрежно бросил между Горяниным и Сашей. Казалось, мертвая собака ищет помощи и защиты у мертвого хозяина, или наоборот – безуспешно пытается заслонить его от смертельной опасности.

Колыванов хотел опять прикрыть их брезентом, но забыл, как забывал сегодня многое, – торопился к дому.

Закатное, но по-прежнему убийственное солнце безжалостно гнало его в спасительный полумрак.

Бывавшие в уютном доме Колыванова не узнали бы сейчас разгромленное жилище: пол завален опрокинутой мебелью и разбросанными вещами, стены изрешечены картечью.

Украшавшая гостиную голова лося валялась под ногами бесформенной и разрозненной грудой шерсти, набивки и обломков рогов: недавно проклятое чучело посмело обратиться к Колыванову с нелепыми и страшными обвинениями – но он быстро заставил его заткнуться тремя выстрелами в упор.

Колыванов не думал о том, что убил лучшего друга, – на фоне всех диких и кошмарных событий сумасшедшего дня это было мелочью, не достойной внимания. Остатки его сознания терзала одна, самая главная и важная мысль: Что я скажу Кате, что я скажу Кате, что я скажу Кате…

Жажда донимала постоянно, он уже свыкся с ней, подобрался к крану, до конца не завернутому, наклонил голову… Долго и жадно ловил губами тонкую струйку воды…

Что-то подвернулось под босую ступню – что-то теплое, живое и, несомненно, опасное, сегодня все вокруг было смертельно опасным.

Он судорожно отдернул ногу и посмотрел вниз, отпрыгнув на безопасное расстояние. На него смотрел глаз, лосиный глаз, как-то уцелевший в разнесшем чучело свинцовом граде. И это была не вставленная таксидермистом стекляшка – настоящий живой глаз с мутным зрачком и белком, налитым темной венозной кровью. Глаз моргнул и уставился на него тяжелым ненавидящим взглядом.

Колыванов зарычал и надавил на спуск. «Сайга» не выстрелила, патроны в обойме кончились. Тогда он с размаху ткнул стволом в проклятую зенку, промахнулся, ткнул еще – попал с третьего раза. Глаз лопнул, взорвался с мерзким хлопком. Забрызгал кровью – липкой и горячей, как кипяток, – лицо Колыванова.

Он слизнул попавшую на губу каплю и застыл, пораженный ужасной мыслью: Горянин и Фила не умерли, конечно, нет, сегодня весь мир сошел с ума, враги стали неуязвимы и бессмертны, конечно, они не умерли, они идут сюда – их кошмарные окровавленные пасти оскалены, они уже за дверью, сейчас ворвутся и растерзают его, как растерзали Сашу…

Он без разбега, с места, перемахнул одним прыжком разоренную гостиную и вцепился в дверь; скрюченные пальцы без толку возились с замком – как и все вокруг, тот зажил своей, враждебной Колыванову жизнью. А Фила с Горяниным были уже у самой двери, он хорошо слышал их хриплое тяжелое дыхание…

Коротко взвыв, он попытался выстрелить через дверь, позабыв, что расстрелял все патроны; развернулся и понесся наверх, в свою комнату, к оружейному ящику, из которого два часа назад достал «Сайгу»…

Мертвецы дышали в затылок.

Глава IX

– Куд-да, сука?! – рыкнул Хрущ, откидывая ударом подкованного ботинка наладившегося было к двери пленника. Тот отлетел к выложенной белым кафелем стене бокса, не удержался на ногах, завалился набок и предусмотрительно скорчился, прикрывая руками голову.

Был он оборван, небрит и грязен, левый глаз украшал огромный застарелый фингал. Прокисшая вонь шибала в нос за несколько метров, защищая обладателя сей ауры не хуже, чем американского скунса-вонючку, – приблизиться без крайней необходимости к этому типичному, прямо классическому бомжу нормальный человек не рискнул бы.

Но Хрущ не страдал от излишней брезгливости. Он надвинулся на неудачливого беглеца, навис над ним всей своей массивной, бесформенной тушей и с наслаждением врезал ногой по ребрам.

– Побегай, б… у меня… – Второй удар, в копчик. И еще, и еще. От разделявшей помещение стеклянной перегородки спешил Го-Го, тоже не дурак попинать кого ногами.

В промежутках между ударами бомж пытался проверещать, что он все понял, что он никуда не собирался убегать и впредь такие мысли даже случайно не забредут в его завшивевшую голову. Потом замолк, лишь поскуливал, как бездомная собачонка, не имеющая сил ни бежать, ни огрызаться…

– Отставить! – Команда прозвучала негромко, но резко, и вошедшие в раж напарники среагировали мгновенно, остановившись на половине замаха.

С улицы в бокс зашел Капитан – в штатском костюме (случай уникальный!), в легком бежевом плаще.

Обладай Хрущ способностью логично мыслить, анализировать и сопоставлять факты – неурочное и необычное появление в Виварии Капитана в сочетаний с сегодняшней ночной тревогой его бы по меньшей мере насторожило.

Но Хрущ ничем таким не обладал и испугался одного – как бы не пришлось отвечать за порчу кандидата в объекты. Капитана он боялся до дрожи в коленях и сейчас невнятно рапортовал, вытянувшись в струнку:

– Бежать… намылился… едва у двери перехватили… но мы все по инструкции… один здесь, другой за дежурным… врезал по почкам, падла… и бежать…

Хрущ самую малость преувеличивал. Неизвестно, что там себе подумал бомж, оказавшись вместо родного приемника-распределителя в непонятном заведении явно с медицинским уклоном. Может, вспомнил известные страшилки об охотниках за органами и вообразил, что на его прогнившую требуху сейчас покусятся скальпели хирургов-садистов? Не так уж и далеко от истины…

Как бы то ни было, в бега бомжик ударился без нападения на конвоира – пытался тихо выскользнуть, воспользовавшись тем, что Хрущ плотно увлекся обследованием стоявшего у клеенчатой кушетки шкафчика со стеклянными стенками…

Капитан не слушал Хруща, а тот продолжал бубнить дальше:

– Ну, мы, этого… из самообороны… немного… все равно зарастет скоро, как на собаке… Разрешите продолжать? В смысле, к дежурному…

Го-Го поддерживал доклад напарника мычанием и невнятными междометиями. По наблюдениям Капитана этот человекообразный индивид дара речи был лишен напрочь. Однако ходили слухи, что как-то, будучи под кумаром и возымев желание свести тесное знакомство с тетей Клавой – уборщицей предпенсионного возраста, Го-Го обнаружил наличие словарного запаса самое малое из десяти слов…

– Отставить, – оборвал Капитан излияния похожего на питекантропа подчиненного. – Больше нам такие не нужны…

Хрущ недоуменно уставился на него. В удивленно моргающих глазках с крохотными суженными зрачками читалось нечто, напоминающее умственную деятельность.

– Дак… что теперь… обратно в приемник?

Капитан задумался на несколько мгновений. Вероятность того, что в полуразрушенном стеклорезом и настойкой боярышника мозгу ханыги отложится визит в их заведение, достаточно мала. Еще менее вероятно, что он сможет поделиться воспоминаниями с кем-либо, кроме подобных себе организмов. Но даже такую ничтожную возможность следует отсечь на корню. И Капитан сказал жестко:

– Не надо. В пятый блок. Сразу.

В пятом блоке стояли мощные муфельные печи, превращавшие в мелкий пепел органические отходы экспериментов. Хрущ нервно сглотнул, переваривая услышанное – небывалое и страшноватое. Капитану казалось, что он слышит скрип несмазанных мозгов под чугунным черепом. И – толстые губы расплылись в радостной усмешке – сообразил, что развлечение предстоит почище того, что оборвал своим приходом начальник.

– Быстро и без шума, – бросил Капитан, внимательно вглядываясь в бомжа, словно надеялся увидеть что-то, позволяющее отменить собственное распоряжение. Не увидел ничего – грязное животное, так и так не жилец, загнется где-нибудь в подвале от побоев или алкогольного отравления…

Капитан вытащил из внутреннего кармана плаща небольшой плоский футляр и молча протянул Хрущу. Тот оживился еще больше, радостно вцепившись в коробочку сарделькообразными пальцами; Го-Го, державшийся на протяжении их короткого разговора в отдалении, приблизился, тоже выражая радость какими-то звуками – не то мычанием, не то всхлипыванием…

…Хрущ, как и его напарник, сидел на весьма сложной смеси наркотиков, приготовляемой и отмеряемой для них лично Эскулапом, строго следившим, чтобы эти недоумки оставались в относительно работоспособном состоянии. Задумай Хрущ соскочить, дезертировать (Го-Го задумать ничего не мог по определению) – и на воле его не спасут от жесточайшей ломки ни новейшие синтетики, ни старый добрый герыч…

И Хрущ это знал. Не знал лишь, что в самом недалеком будущем им с Го-Го предстоит тихо и мирно умереть от передозировки – диагноз по нынешним временам банальнейший и ни малейших подозрений не вызывающий. Да и контактирующий с ними ссученный мент из приемника-распределителя не заживется – сверзится по пьянке с лестницы и сломает шею. Или полезет ввинтить сгоревшую пробку – с таким же летальным исходом. И с этой стороны на Виварий и Лабораторию никто уже не выйдет…

Капитан, неподвижно стоя у входа и стараясь дышать ртом, подождал, пока три ходячих мертвеца уберутся из бокса.

Медленно двинулся внутрь, внимательно глядя по сторонам, стараясь воспринимать все привычные, примелькавшиеся детали так, как будут выглядеть они в глазах человека нового и, вполне вероятно, настороженного, ищущего возможный след…

Уже через пару шагов остановился, зацепившись взглядом за украшавшие кушетку привязные ремни из толстой сыромятной кожи. Вздохнул, вынул из кармана записную книжку, сделал пометку и двинулся дальше.

Надо было спешить – день клонился к вечеру, а зачистка предстояла нешуточная.

По узкой крутой лестнице всего удобнее оказалось взбираться на четвереньках… Многозарядка мешала, путалась под ногами, но Колыванов вскарабкался – и ввалился в комнату, сразу бросившись за патронами…

Картонную пачку он кое-как открыл, буквально разорвав пополам, но юркие пластиковые гильзы немедленно разбежались по полу, хитрыми маневрами выскакивали из-под пальцев – и Колыванов слышал их тоненькое ехидное хихиканье.

Он изловчился, сделал обманное движение, бросился на них грудью и удачно ухватил зубами сразу две – так было гораздо ловчее. Оставалось запихнуть в обойму, тоже непростая задача… А на лестнице в любой момент могли раздаться страшные тяжелые шаги Горянина и мягкая, как подкрадывающаяся смерть, поступь Филы…

– Зачем тебе это? – прозвучал насмешливый голос. Колыванов, не поднимая головы от пола, глянул вверх исподлобья.

К нему обращался деревянный не то дьявол, не то фавн, украшавший часы. Свирель козлоногий куда-то дел и сидел на своем пеньке, полностью развернувшись лицом к Колы-ванову. Тому показалось, что издевательская усмешка дьявола стала чуть более доброжелательной, чем раньше.

– Ни к чему тебе это, – ответил фавн на собственный вопрос. – Ты и так замечательно умеешь убивать. Брось эту железину, честное слово, брось…

Заткнись, подумал Колыванов, безуспешно воюя с обоймой. Попытался сказать это вслух – ничего не получилось, из глотки вырвалось хриплое рычание. Но сатир или в нем все же разобрался, или обладал способностью читать мысли.

– Фу-у, ну зачем так грубо… Я хотел помочь, всего лишь помочь. Посмотри, как легко у тебя получилось с сынком твоей ненаглядной… Все эти годы ты боялся даже про себя подумать о том, что он лишний, что он вам мешает. Отныне ты не будешь бояться ничего. Так просто – догнал, прыгнул и… хе-хе…

Колыванов выстрелил навскидку в омерзительную деревянную рожу (он и сам не понял, как успел запихнуть на место непокорную обойму). В закрытом помещении выстрел грохнул вовсе оглушительно, и на месте дьявола возникла рваная дыра с торчащими по краям щепками.

Козлорогого, впрочем, там уже не было – отскочил на другой край деревянной панели и как ни в чем не бывало продолжил разговор:

– Кстати, а ты не задумывался, чем она там занималась, пока ты развлекал ее щенка, возил на дачу и на рыбалку? Хочешь расскажу, кто в это время ее обхаживал? И ведь сегодня даже не позвонила, не узнала, как дела… Нет, тебе надо с ней разобраться. Ты сумеешь, я знаю. Вот завтра она приедет и…

Он слушал внимательно и даже согласно кивал. А потом стремительно, неуловимо для человеческого глаза прыгнул вверх и вперед. Деревянный сплетник на этот раз не успел среагировать.

Челюсти Колыванова с хрустом сомкнулись на гнусном фавне…

Нет, это было нелакированное и пересохшее за век с лишним дерево. Зубы Колыванова почувствовали упругое, живое сопротивление застигнутой врасплох твари. И много еще чего успел он почувствовать за короткое мгновение своей смертоносной атаки: что сиденьем козлоногому служил сосновый пень и сосна была спилена недавно; что кусты, растущие на деревянной поляне чуть в отдалении, – лавровые и там, за кустами, невидимая из комнаты, спасается бегством стайка ланей, напуганных его яростным прыжком… Ему захотелось броситься вглубь, за ними и навсегда остаться там, на мягкой шелковистой траве, под солнцем, не грозящим свести с ума и выжечь глаза, остаться в уютном и тихом уголке, где нет спятивших агрессивных вещей…

Ушло все так же быстро и неожиданно, как и явилось…

Кем бы ни было деревянное существо, на этот раз он с ним покончил. Пень был пуст, рядом валялась сломанная свирель… Колыванов довольно ухмыльнулся – нижняя губа сползла вниз, обнажив клыки, из горла вырвались звуки, отдаленно похожие на булькающий смех. На торчащие из губ окровавленные щепки он не обращал внимания…

Скоро они выпали, не оставив ранок.

Глава X

Спускаться по дурацкой лестнице было еще труднее, чем подниматься – но как-то он ее все-таки преодолел, может, скатился кубарем, может, лихо спрыгнул, приземлившись на все четыре конечности, – Колыванов сам не знал и не помнил, в ходе событий появились непонятные пробелы. Но сейчас в любом случае находился внизу, возле большого зеркала – за весь день он впервые приблизился к этому предмету обстановки, – и смотрел на собственное отражение, ожидая, что оно ему скажет. Что разговор состоится, он почему-то ни на секунду не сомневался.

Зеркальный двойник не обманул его ожиданий.

– Тебе не стоит подходить к зеркалам. – Голос казался удивительно похожим на голос убитого фавна, но звучал мягко, без ехидных ноток.

– Почему? – тупо спросил оригинал. Удивительно, гортань, язык и губы слушались великолепно, говорил он как обычно – а может, ему это просто казалось.

– Если начнешь всматриваться в свои глаза, в свою косматую морду – загипнотизируешь сам себя и не сможешь оторваться. Так и погибнешь. – Ничего осуждающего в словах обитателя зеркала не было. Ничего сочувствующего, впрочем, тоже – простая констатация факта.

Косматая морда? Колыванов поднял руку и ощупал лицо, покрытое на удивление длинной, уже не колющей пальцы щетиной. Колыванов в зеркале не повторил этого жеста – он был чисто выбрит, бледен, под глазами лежали густые тени – такие густые, что казались нарисованными дешевым театральным гримом. Колыванов попытался заглянуть через его плечо – в Зазеркалье; Колыванов в зеркале услужливо отодвинулся.

А в Зазеркалье все было не так, как в окружающем Ко-лыванова дурном и нереальном мире: через окна дом заливало солнце, утреннее солнце; вся мебель цела, и на стенах нет рваных следов картечи; в стоящей на столе Стеклянной банке шевелят плавниками золотистые карасики; откуда-то снаружи доносится смех – звонкий смех Саши, мягкие прыжки Филы и ее добродушное ворчание…

– Все это ты убил. Ты… – Колыванов в зеркале говорил грустно, но не обвиняюще. – И Сашу убил ты…

– Я не убивал!!! – взревел Колыванов, хотел крикнуть, что это все Горянин и его свихнувшаяся сука, – и замолчал.

Он все понял: на самом деле в Зазеркалье был он. Невероятным образом его разум вселился в двойника, живущего в этом страшном мире… Или нет?

Или он никогда не был человеком, а всегда был фантомом здесь, в кровавой нереальности, – и сейчас неизвестно зачем обрел Сознание… Нет… Нет… Не-ет!!! Он Миша Колыванов, и он все помнит, и он не имеет отношения к здешней круговерти взбесившихся вещей и окровавленных трупов…

И есть только один способ это доказать…

Он поднялся с четверенек (когда, как на них опустился?), подтянул правую руку, ремень «Сайги» все еще стягивал запястье. Копируя его жест, Колыванов в зеркале быстро вскинул ствол.

Они выстрелили друг в друга одновременно.

* * *

Он успел первым – зеркало взорвалось и разлетелось сверкающим ливнем осколков, встречный выстрел ушел в никуда. Колыванов смотрел на открывшуюся деревянную стенную панель и медленно осознавал, что же он наделал.

А когда понял до конца – рухнул с диким воем на пол и забился в отчаянии среди обломков и осколков.

Это конец! Он был в полушаге от спасения, от двери, ведущей из этого свихнувшегося Зазеркалья обратно – в свой родной, уютный и спокойный мир. Был – и сам уничтожил единственную лазейку, навсегда замуровал себя здесь. Все было так легко – прыгнуть вперед, в зеркало, как прыгнул на деревянную поляну; вышвырнуть двойника-самозванца…

Колыванову хотелось выть – и он выл.

…Он оказался на улице, не зная и не понимая, как и когда выполз из дома. Солнце. закатилось уже больше чем наполовину, но напоследок решило доконать Колыванова. Он двигался, не открывая глаз, не мог открыть, почти полз по земле, крепко зажмурившись и медленно переставляя руки и ноги, – но тем не менее ничуть не хуже прежнего знал, что происходит вокруг. Возникшая на мгновение тогда, в схватке с сатиром, способность остро и ясно ощущать все на большом расстоянии вернулась.

Больше того, он знал не только что происходит вокруг, но и что происходило раньше: вот тут, слева, пробежала утром юркая мышь-полевка (это неинтересно, слишком мелкая…); вот тут он сам исходил участок во всех направлениях; а это что? – это следы того маленького человека, как там его звали, Колыванов не помнил, он уже почти ничего не помнил… Дальше, дальше… вот здесь, на берегу, челове-чишка долго сидел, затем вскочил и побежал…

Колыванов шел по следу. Он не понимал, что вело его вперед – не любопытство, нет, любопытства в нем уже не оставалось, как не оставалось других человеческих чувств. Но он упорно стремился туда, где пересекались в одной точке все невидимые глазу дорожки.

Вот и конец пути.

Он понимал все, что здесь происходило, ясно и четко, все до мельчайших подробностей, вплоть до того, куда отлетели выброшенные «Сайгой» стрелянные гильзы. И, конечно, сразу понял, кто убил Сашу, проклятая псина здесь ни при чем (о, как он ненавидит собак!), рыжая сука оказалась тут уже дохлой… Понял – но все равно не вспомнил, как он все сделал.

Зато сразу догадался зачем. И что за неведомая сила влекла его сюда: голод. Самый обыкновенный голод, про который он как-то позабыл… А ведь рядом еда, много вкусной еды…

Ничего неожиданного в открытии не было и ничего странного и пугающего, говорили же ему двойник в зеркале и деревянный дьявол…

На самом деле таких понятий, как «двойник», «зеркало», в том, что осталось от мозга Колыванова, уже не существовало – смутные, никак не называемые образы. Но с дьяволом что-то было связано, что-то важное, что нельзя забыть, нельзя, невозможно, смертельно опасно… о-о-о-а-

Дьявол – Катя, Катя – дьявол… Он несся к дому длинными скачками, стелясь над землей, и повторял про себя последнее уцелевшее имя: Катя, Катя, Катя… Больше имен и слов не было, зато вставала зримая и яркая картина – Катя открывает калитку и заходит во двор, он смотрит на это снизу, из густой тени кустов, бросается вперед и…

Катя, Катя, Катя-я-я – имя удерживало оставшиеся крохи сознания на краю бездонной пропасти, готовой поглотить все: имя-соломинка, имя – тонкая нить, готовая вот-вот лопнуть.

Дверь, по счастью, оказалась распахнутой, сейчас он не справился бы с ручкой… Ворвался в дом, «Сайгу» искать не пришлось – обоняние тут же услужливо подсказало, где она брошена…

Клыки лязгнули по стволу, оставляя на прочнейшей оружейной стали глубокие вмятины. Колыванов запихал дуло глубже в и судорожно шарил передней лапой в районе скобы, пытаясь хоть как-то, хоть чем-нибудь, зацепить, нажать, дернуть спусковой крючок.

Последняя мысль у него была все та же: Катя, Катя, Ка…

Он не успел.

Крохотный островок сознания исчез – Миши Колыванова больше не было. Тело, мало похожее на человеческое, застыло, сомкнув челюсти на дробовике, и пролежало так больше часа.

Тварь зарычала и мотнула косматой башкой – гнусное, отвратно пахнущее железо вылетело из пасти и звякнуло об пол. Тварь освободилась от остатков тряпок, зачем-то опутывающих ее (ткань расползалась, как гнилая мешковина), – и выскользнула из этого чужого и опасного логова на улицу, в тихую ночную прохладу.

Движения ее были легки, даже грациозны, не похожи на неуклюжие прыжки Колыванова. Но завыла на полную луну она точно так же – хрипло и торжествующе. Нырнула в темноту, через несколько мгновений перемахнула ограду и исчезла – ничего не помнящая и освобожденная от всего. И голодная, очень голодная…

Лежащие неподалеку останки оборотня не привлекали – непонятно откуда взявшийся инстинкт гнал на поиски живого, трепещущего под клыками мяса…

Папа Бойчевский резко вдавил тормоз, разбудив все семейство: сын и дочка спали на заднем сиденье, жена клевала носом на переднем – возвращались со слегка затянувшегося семейного пикника на водопаде в Саблино.

– Что, что такое? – встревоженно закудахтала мадам Бойчевская, пытаясь повернуться к недовольно занывшим детям и не догадываясь расстегнуть мешающий ремень безопасности.

– Вроде собака… – протянул Бойчевский-папа. – Большая, не меньше ньюфа… Сама под колеса нырнула, похоже, зацепил чуть-чуть крылом…

Бойчевский, мягко говоря, слегка лукавил. Удар по корпусу машины был весьма чувствительный.

– Надо бы выйти, посмотреть… – добавил он неуверенно.

Не нравилась ему эта история. Хозяева сбитой на въезде в поселок собаки могли считать себя крутыми, очень даже крутыми, особенно в сравнении с ним, мирным коммерческим директором мирной обувной фабрики…

– Сиди уж, нечего тебе там смотреть, не театр… Езжай лучше быстрее, темень какая, двенадцатый час, дети толком не ужинали… – Мадам Бойчевская завелась надолго, и муж ее, на свое счастье, не стал настаивать.

…Тварь получила первый жизненный опыт – огнеглазое шумящее существо несъедобно, даже опасно, несмотря на то что сквозь вонь бензина и раскаленного металла пробиваются вполне аппетитные запахи. Платой за урок стала перебитая передняя лапа и три сломанных ребра. Но срасталось и регенерировало у вервольфов все почти мгновенно.

Всегда так, думал Бойчевский-папа под монотонное бухтенье супруги. Построишь домик на безлюдной, уютной окраине, не успеешь оглянуться – понаедут, понастроят, навезут зверообразных тварей, гуляющих по ночам без поводков и намордников… И начинается не жизнь, а черт знает что…

Как в воду глядел.

Часть вторая

ЛЕТО. НЕ ВСЕ ТВАРИ – БОЖЬИ

Глава I

В летний солнечный полдень:

– Ленка, Ленка! Давай сюда скорее! Во прикол, а? Прямо как настоящая… Я такую у Славки Шеркунова видел, так та еще отпаднее была – волосатая, с ногтищами окровавленными…

– Фу-у-у, грязная… – Леночка смотрела на находку старшего брата с брезгливым любопытством, не решаясь притронуться.

– Выбросили, факт! – уверенно заявил Павлик с высоты своего восьмилетнего жизненного опыта. – Славка тоже все девчонок пугал на переменах, а потом взял и мамане своей подложил в холодильник… Выпорола и на помойку кинула – так и не нашел потом… Заначим, а?

Но Леночка уже бежала к машине.

– Мама, папа! Смотрите, что Павлик нашел!

Павлик припустил следом, пытаясь обогнать и первому похвастаться находкой.

Мама, раскладывающая на расстеленном покрывале провизию для пикника, и папа, накачивающий резиновую лодку, – обернулись! Не слишком-то заинтересованно – ну что там эти сорванцы могли раскопать в прибрежных кустах?

Но когда мама, зацепившись беглым взглядом за находку, сжатую в руке сына, вгляделась повнимательнее – ей стало дурно. Совсем как героине сентиментального романа: кровь отлила от лица, вообще от головы, обмякшие ноги с трудом удерживали тело, норовили подкоситься и уронить свою хозяйку на траву. Лоб покрылся холодной испариной, все звуки доносились откуда-то издалека, приглушенные и искаженные, – обращенных к ней слов мама не понимала…

Папа слабонервностью не страдал – его проняло чуть позже, когда он отправился осмотреть указанное сыном место находки… В коротком перерыве между желудочными конвульсиями папе пришла в голову совершенно несвоевременная мысль, что пикник безнадежно испорчен и любовно замаринованные шашлыки теперь пропадут – защитная реакция мозга, пытающегося хоть как-то и чем-то отгородиться от увиденного…

Тот же день, раннее утро.

Из автобуса Ботву все-таки высадили. Он долго игнорировал громогласные предложения толстой кондукторши всем вошедшим оплачивать проезд и потом, когда она добралась до задней площадки и обращалась уже лично к нему, пытался прикинуться совсем полным идиотом, не понимающим, чего от него хотят. Иногда такое срабатывало – отставали, понося проклятых бомжей, расплодившихся до полного неприличия и вконец потерявших совесть.

Но чертова баба оказалась на редкость вредная и настырная, тут же наябедничала водителю – тот остановил автобус между остановками и недвусмысленно раскрыл заднюю дверь.

Ботва не реагировал, крепко вцепившись двумя руками в поручень. Зловредная кондукторша воззвала к пассажирам: он же всех вас задерживает, пока не выйдет – никуда не поедем. Тоже не конец истории, тоже можно поиграть – кто кого переупрямит, чаще пассажиры применять силу не спешат, сидят, уткнувшись в окно или книжку… Но сегодня, как на грех, случился в салоне какой-то плечистый придурок в рабочей спецовке, и до вынужденной остановки весьма нервно поглядывавший на часы.

Он просто подошел к Ботве и без слов показал рукой на дверь, сложив пальцы другой в огромный кулак. Ботва, обладавший незаурядной способностью предчувствовать грядущее битье, понял, что у него есть буквально несколько секунд, – и напуганным земляным червем выскользнул из автобуса.

До поворота на Войсковицы – цели его путешествия – оставалось не больше трех километров, и он бодро зашагал по дороге. Сегодня урожай будет обильным, не то что на прошлой, дождливой неделе… Сегодня Ботва будет при деньгах и проставит Гороховне (когда-то давно, в иной жизни, – Изотте Генриховне, преподавателю французского языка) давно обещанную «Льдинку». И они… хе-хе… Черные пеньки зубов Ботвы оскалились в похабной усмешке.

Небольшое живописное озеро совсем недалеко от шоссе, и от Гатчины рукой подать (да и от Питера путь не дальний), берега причудливо изрезанны бухточками и заливчиками, несколько маленьких островков; и неглубоко, метра полтора самое большее, утонуть трудно, да и вода чистая, до самого дна прозрачная – неудивительно, что здесь любимое место для пикников богатеньких автовладельцев. (Богатенькими Ботва считал даже обладателей скромных «москвичей» и «жигуленков», разные бывают критерии богатства.) А у богатых свои причуды, они опустошенные пивные бутылки в багажник не складируют, норовят зашвырнуть в кусты или в озеро.

Бутылочное Эльдорадо Ботва обнаружил прошлым летом и почти год был его единоличным владельцем: коллеги по промыслу на пикники как-то не выезжают, вообще от города предпочитают не удаляться… В конце нынешней весны повадились шастать по берегам две гнусного вида бомжихи – Ботва попытался их вытурить с законного места, но сучки отбивались яростно, вопя на всю округу и норовя полоснуть по лицу ядовитыми когтищами, а чем заканчиваются полученные от таких грязных тварей царапины, Ботва знал не понаслышке. Подхваченная на берегу толстенная палка позволила достигнуть перелома в битве народов, но поганые лахудры продолжали пиратствовать – теперь втихую, прячась.

Впрочем, у Ботвы был свой секрет, свое ноу-хау, позволявшее легко обходить незваных конкуренток, – он пожинал урожай не только по берегам. Припрятанное в кустах на дальнем берегу плавсредство из двух кое-как скрепленных шпал позволяло собирать плавающие по воде бутылки и даже утонувшие, хорошо видные на светлом глинистом дне – для такого случая Ботва приспособил некое подобие сачка.

…Первым делом он обшарил самое рублевое место – окрестности удобных подъездов к воде, где трава была изгажена следами колес и свежими кострищами. Добыча радовала, потяжелевший заплечный мешок приятно позвякивал. Траву и кустики Ботва раздвигал увесистой железной трубой – в любой момент был готов к встрече с проклятыми конкурентками. Теперь – прочесать берег до самой стоянки личной яхты. Здесь, в кустах, кучкуются немоторизованные любители выпивки на лоне природы. И улов тут пожиже, но кое-что попадается…

На этот раз не попалось ничего – лишь длинногорлая бутылка импортного обличья, явно для сдачи не годящаяся, и собачий хвост. Да-да, именно рыжий собачий хвост, совсем недавно расставшийся с законным владельцем, – хвост самого затрапезного, не породистого вида, с застарелыми репьями, намертво спутавшимися с шерстью. Хвост Ботва зашвырнул обратно в кусты, мельком подумав о странных развлечениях иных поддавших граждан, а бутылку держал в руке, размышляя, не прихватить ли ее с собой и заправить вечером разведенной «Льдинкой» в видах произведения впечатления на Гороховну. Как раз в тему пойдет, она баба интеллигентная, культурная, нажравшись стеклорезом или аптекой – ругается на ненаших языках (перемежая и редко попадающими в печать словами великого и могучего…). От таких размышлений Ботву отвлекли неясные звуки прямо по курсу, сопровождавшие некое трудно различимое сквозь кусты шевеление.

Он остановился, перехватив поудобнее трубу. Неужели опять те суки? То-то с этого краю все как метлой выметено… Но там были не суки, по крайней мере не в переносном смысле, в доносящихся сквозь зелень звуках явственно прорезалось низкое рычание. Расплодились тут – Ботва злобно и сильно швырнул в кусты столь приглянувшуюся бутылку, враз позабыв о грядущем светском рауте с Горо-ховной…

Дальнейшее напоминало плохо сделанный мультфильм старых времен, когда художников-аниматоров еще не заменили неутомимые компьютеры, а они, иные художники, от торопливости или просто лени не слишком тщательно прорисовывали все фазы движений, и экранное действие получалось рваное, с режущими глаз скачками-переходами.

Слов таких Ботва не знал, но именно так ему виделись последовавшие секунды: огромная, обросшая черной шерстью туша прыгает на него – над кустами, небывало длинным и высоким прыжком… Ботва ничего не успевает, да и никто бы не успел… но тварь сама напарывается на выставленную вперед трубу – хрустко, с лету, мордой – и вместо своей цели – горла – врезается в живот Ботвы. Потом Ботва бежит напролом к воде, почему-то именно к воде, выпавшие кишки мешают, цепляются за ветви, но он мчится, ни на что не обращая внимания. Потом падает – поскользнувшись на осклизлом, окровавленном куске рыжей шкуры. Потом – сразу, без перехода – одна только, ничего больше он не видит – рвется к горлу, он прикрывается рукой… Потом состояние космической невесомости, рука – его рука! – растопыренные пальцы, запястье, часть предплечья – уплывает по воздуху, медленно поворачиваясь, рядом крохотными спутниками – красные шарики, вылетающие из ее разорванных вен и артерий… Потом – снова, неимоверно распахнутая – во весь горизонт, во всю Вселенную – она сама и есть Вселенная, необъятная и готовая поглотить… Потом… Никакого потом для Ботвы не было.

Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент)

…в письменных древнерусских источниках полоцкий князь из династии Рюриковичей Всеслав Бречиславович (ум. в 1101 г.). Указания на ликантропию Всеслава встречаются в четырех относительно коррелированных документах [13, 17, 19, 29]. Генезис явления неизвестен, сообщения «Повести временных лет» (Лаврентьевский и По-лоцко-Туровский варианты) позволяют предположить, что имел место случай спонтанно-наследственной ликантропии. Всеслав Бречиславович родился от связи своего отца Бречислава (сына Изяслава, внука Владимира Святого) с дочерью волхва-кудесника; вариант Радзивилловской летописи – «родился от волхвования». При рождении имел на голове знак неустановленного характера – т. н. язвено (версия ак. Лихачева, вошедшая в классические комментарии, о том, что упоминаемое язвено было «сорочкой», т. е. остатками плодного пузыря, представляется малоубедительной). Именно наличием данного знака летописцы объясняли кровожадность Всеслава («немилостивъ есть на кровьпролитье»).

Судя по ряду указаний, ликантропия князя кратковременно и спонтанно проявлялась в моменты реальной и серьезной опасности для жизни (побег после проигранной битвы при р. Немиге в 1067 г., побег от врагов из г. Белгорода в 1069 году и т. д.) и завершалась полной ремиссией (вариант 26). Описания происходившего неполны, но очень схожи: «в ночи рыскал волком», «скакнул лютым зверем» (т. е. также волком), снова «скакнул волком». Все указанные эпизоды имели место ночью и отличались неправдоподобно высокой скоростью передвижения. Если сообщение «Слова о полку Игореве» о проделанном Всеславом за одну ночь («до петухов») в образе волка пути между Киевом и Тьмутараканью (более 1000 км по прямой) доверия не заслуживает, то в «Поучении» кн. Владимира Мономаха приводится достаточно правдоподобный случай…

Глава II

Нет, где и как бы тебя ни швыряло по свету, умирать надо возвращаться в те места, где родился.

Как стронутый с лежки заяц, несется вроде беспорядочно вперед – и совсем пропадает из виду, только слабый голос гончей доносится издали, – но, заложив огромный круг, возвращается обратно и падает от меткого выстрела на родной полянке, разгребая подергивающимися ногами багровые и желтые листья. Или скорее как лососи, избороздившие все просторы огромного океана, возвращаются на исходе жизни к истокам крохотных родных речушек – то ползут брюхом по гальке, то взлетают стремительным прыжком над водопады – и умирают там, где родились…

Так или примерно так думал старик, хотя едва ли смог бы выразить словами эти образы, просто скупо бы сказал, что хочет повидать перед смертью Сибирь, – да не судьба, видно.

Хотя грех жаловаться, привык за десять лет к местам этим, привык и даже полюбил: полюбил старый деревянный дом, унаследованный от старшей сестры; полюбил и скромную здешнюю природу, отнюдь не поражавшую размахом и величественностью пейзажей, буйством рек и бескрайностью тайги, – мирно журчащую Кузьминку, почти не видную летом сквозь зелень ольх и кустарников, невеликие осиновые рощи, таящиеся по укромным оврагам, и, конечно, старые парки – старые, заросшие, превратившиеся просто в леса, прорезанные аллеями, и позабывшие свое блестящее императорское прошлое: стук копыт, и звон шпор, и торопливые поцелуи под густыми кронами дубовой аллеи, и мнущийся под жадными руками шелк придворных платьев, и щелчки взводимых курков на скрытой от глаз утренней поляне, и негромкую команду: «Сходитесь!» – а может, и не позабывшие, может, грезящие блеском Империи в бесконечном сне полуразрушенных дворцов над затянутыми ряской прудами…

…И нехитрые крестьянские заботы полюбил старик – огород, сад, дрова к зиме, – хоть и непривычно было поначалу, после того как прожил всю жизнь на казенных квартирах и флотских пайках. Сказал бы кто лет двадцать назад, что будут у него и кролики, и куры, и даже корова, – не поверил бы, рассмеялся бы, как веселой шутке: корова? молоко? да нет, ребята, я из молочного только молочными железами интересуюсь…

Однако вот как все повернулось – прошло двадцать лет, и сейчас, этим теплым июньским вечером, он шел на выпас за Магдаленой – неизвестно, отчего четыре года назад покойной жене стукнуло в голову этакое коровье имечко… Да Бог с ним, с имечком, было бы полно вымечко – старик улыбнулся пришедшему в голову двустишию. Раньше, в прежней жизни, подобные стишки получались у него хлесткие и малоцензурные, принеся старику славу одного из первых хохмачей Тихоокеанского флота. Давно это было, ой как давно… Но старик не страдал ностальгией. Всю свою жизнь он прожил, не оглядываясь назад. Цель и способ ее достижения – и никаких ностальгии с рефлексиями.

Правда, какие уж теперь цели, на шестьдесят-то восьмом году… дальше чем на месяц вперед и загадывать не стоит…

…Он почти дошел – осталось подняться по склону, обогнуть заросли кустарника, отвязать Магдалену и…

Старик остановился. Коровы на лужайке не было.

Генерал аккуратно сложил пачку фотографий. Сомнений не оставалось, но все-таки он спросил:

– Ошибка исключена?

– Исключена, – подтвердил очевидное Капитан. Теперь, странное дело, когда потенциальная угроза превратилась в реальную, требующую ответных действий опасность, – он успокоился совершенно. Тянувшиеся больше месяца усиленные и подспудные поиски контейнера ничем не закончились, штамм сработал, и сработал самым поганым образом, поставив под удар все их дело, – но зато исчезла проклятая, изматывающая неизвестность. Ловля черной кошки в темной комнате закончилась. Начинается охота на смертельно опасного, но зримого и осязаемого противника.

Месяц командировок, месяц, когда отсыпаться приходилось в самолетах – он мотался по бескрайним просторам бывшего Союза (и Седой, и Руслан тоже), не зная и не предполагая, где может всплыть проклятый контейнер.

Череда окровавленных и растерзанных трупов слилась в один непрерывный кошмарный калейдоскоп.

Дальневосточный рыбак, задранный белогрудым медведем, считавшимся вроде относительно мирным и не хищным по сравнению со своими бурыми и белыми родственниками; алкаш из Усть-Кулома, скончавшийся под елочкой в обнимку с трехлитровой банкой бодяжного спирта и безбожно обгрызенный какими-то мелкими хищниками из породы куньих, – завершения экспертизы Капитан не стал дожидаться, улетел, как только лично убедился, что характерных укусов ликантропа на трупе нет; ребенок с выжранным уссурийским леопардом лицом – зрелище, заставившее пожалеть, что этих реликтовых тварей осталось на всю российскую тайгу около тридцати особей – Капитан предпочел бы ровное и круглое число ноль, невзирая на все лицемерные стоны «зеленых» экологов и прочих любителей животных, предпочитавших любить крупных хищников из своих безопасных и далеких от леса квартир, не стоявших над растерзанными детскими трупами и не беседовавших с их бившимися в истерике матерями…

Каналы Генерала работали бесперебойно, сообщения поступали и поступали, Капитан раньше и представить не мог, сколько людей в стране погибает на клыках, на зубах, на рогах и бивнях диких животных. И сколько жертв на счету у зверей, числящихся вроде ручными и домашними. Очень много…

Но теперь все закончилось. И началось снова. Контейнер всплыл, и всплыл под самым носом. Два нападения, вернее, два зафиксированных нападения, другие растерзанные в глухих уголках люди могли числиться пропавшими без вести. Обе жертвы убиты и частично сожраны…

– Ну что же, приступим… – Генерал встал из-за стола, достал и развернул большую карту. Потом снял трубку и пригласил в кабинет Эскулапа.

Коровы на выпасе не было.

Он не стал изумленно ахать, или протирать глаза, или хвататься за голову, не стал вообще как-либо внешне реагировать. Крепче стиснул в руке небольшой ломик-фомку – им он забивал стальной костыль, к которому крепилась цепь…

Почему цепь – старик и сам не знал, вроде смутно вспоминалось, что на родине, в Сибири, привязывали скотину на длинные веревки… Или то были не коровы, а козы, а коров пасли стадом, без привязи, с пастухом и двумя подпасками? Он уже не помнил, но все местные жители пользовались длинными и относительно тонкими цепями…

Цепь, кстати, на месте осталась – лежала в сочной и яркой июньской траве, вытянувшись в ровную линию. И старик медленно пошел вдоль нее, словно надеясь, что на другом конце обнаружится Магдалена, прилегшая отдохнуть в какую-нибудь ямку, канавку, ложбинку и совершенно незаметная со стороны. Вот только нет никаких ложбинок на давно знакомом выпасе.

Точно! Трети цепи не хватает… Так ведь и не собрался заварить разошедшееся звено, не хотелось идти на поклон к Ваське-сварщику… понадеялся на русский авось и несколько витков толстой медной проволоки – вот она и торчит печальным обрывком из ставшего последним звена. А старику искать неизвестно куда убредшую Магдалену по всей немалой пустоши, по всем ее лужайкам, овражкам и кустарникам – и хорошо, если до темноты управится…

Он управился до темноты. Отыскать Магдалену вообще никакого труда не составляло – достаточно оказалось пройти несколько десятков шагов по направлению, указанному вытянувшимся обрывком цепи, и протиснуться сквозь явственный свежий пролом в кустах… Корова нашлась там, сразу за проломом.

Точнее сказать, нашлось то, что от нее осталось.

– Сколько их? Не надо забивать мне голову предполагаемой плотностью популяции и гипотетической величиной ареала. Скажите попросту, Эскулап: сколько их?

– Не знаю. Слишком мала статистика. Надо подождать. Вот будет десять – пятнадцать эпизодов, достоверных эпизодов… при том, что неучтенных не останется… и я вам отвечу. Назову число голов в стае с вероятностью девяносто пять процентов.

Капитан вертел в руках паркеровскую ручку и боролся со жгучим желанием вогнать ее в глаз Эскулапа, явно над ними издевавшегося. Он зримо представил, как тот нелепо взмахнет рукой, безуспешно пытаясь заслониться, как острое золоченое перо проткнет веко, глазное яблоко и мягко войдет в мозг. И как задергается это ожиревшее тело, не понимающее, что уже мертво…

Возможно, Эскулап что-то прочитал на его лице, потому что сменил тон и сказал, почти оправдываясь:

– Никто вам сейчас точнее и не скажет, в мире нет ни одного специалиста по образу жизни обитающих на воле ликантропов. Ни одного! Все наблюдения в клетках мало чего стоят… И еще меньше стоят все слухи, сказки и легенды-страшилки. Черт возьми, мы даже не знаем, сколько ему нужно мяса для поддержания миофибрилл в сверхактивном состоянии и сколько длится активная фаза и когда наступает релаксация – в клетках они могут неделями пребывать в полуспячке, ничего не жрать и почти не двигаться… Здесь нужна работа серьезных зоологов и зоопсихологов, длительная, не на один год работа. А я специалист в биохимии, понимаете вы? Я могу попытаться объяснить, как мышцы оборотня умудряются расщеплять АТФ, получая при этом в три раза больше энергии, чем при аналогичном процессе у человека. Но понятия не имею, как, когда и каким способом тварь предпочитает набивать себе желудок…

– Придется расширить квалификацию, – твердо сказал Генерал. – Зоопсихологов нам в помощь в ближайшее время не ожидается. И не надо так уж прибедняться, Эскулап. В свое время вы просеяли груду информации о ликан-тропах, должен же остаться какой-то сухой остаток, то, чему можно доверять и на что можно опереться?

– Все источники твердят об одном и том же – наиболее близким аналогом поведения ликантропа является модус вивенди волка. Волка-людоеда, волка, почувствовавшего вкус к человечине. В принципе те данные, что у нас есть, в такую схему укладываются. Тогда стоит ожидать следующего: в ближайшие месяцы нападения на людей будут редкими и случайными, можно сказать, только на тех, кто сам полезет на клыки… Летом для всех хищников пищи хватает: птицы выводят птенцов, а звери – детенышей, и те, и другие добыча легкая; опять же скотину держат не в хлевах, выгоняют на день пастись… Первые две жертвы при таком раскладе можно считать достаточно случайными, они погибли, пока объект не научился добывать пищу наиболее оптимальными способами. А вот о том, что может начаться зимой, лучше не думать… Лучше пойти на любые меры и отловить их. Отловить до холодов.

Отловить… Приходилось, как же… Только за двух отловленных пришлось заплатить шестью жизнями – и это на затерянном в безлюдной лесотундре полигоне, где вокруг только свои… Причем у объектов кое-что уже изъяли на нужды науки, и прыть была совсем не та. А ловить в густонаселенных местах полных Сил тварей (или все же одну?)… Хо-хо… К чертям науку вместе с ее нуждами и интересами. Будем убивать, и точка.

– Они станут держаться вместе?

– Волки – держатся. Но ставить знак равенства между ними и ликанами нельзя, такой подход может увести далеко в сторону. К тому же у меня чисто интуитивное подозрение, что мы имеем дело с одной особью…

– Между местами нападений почти сорок километров, – напомнил Капитан.

– Ерунда, он самой вялой рысью покроет сорок верст за пару часов… А если выложится, то переплюнет и знаменитого гепарда, на стайерской дистанции уж точно…

Капитан сидел и пытался представить, как можно охотиться на зверя, способного на пересеченной местности играючи обогнать любую машину и любой снегоход. И еще много на что способного.

Размышления не были особо грустными – теперь, когда тварь локализована, когда вся бескрайняя территория, на которой они ждали ее появления, сократилась до нескольких районов области, остается сделать не так уж и много: уничтожить оборотня и проследить ниточку, связывающую косматый труп с затаившимся в Лаборатории человечком…

Но тут, не прошло и минуты после того как за Эскулапом закрылась дверь кабинета, Генерал сказал простые и убившие наповал слова:

– На помощь со стороны не надейся. В лучшем случае – информация. Все придется делать самим.

Глава III

Совершенно целой и невредимой осталась только голова – но валялась в стороне, шагах в десяти, выставив рога и бессмысленно уставившись в небо налитым кровью глазом.

А остальное… остальное было зрелищем не для слабонервных: кишки, разорванные, с вылезающей зеленой жижей – сколько же их, вся полянка завалена скользким месивом, как только помешались в одном коровьем брюхе… В этом сплетении, похожем на клубок чудовищных раздавленных червей, все остальное терялось, не сразу бросалось в глаза: куски туши, обрывки шкуры, кости – некоторые обглоданы почти добела, на свежих розовых хрящах – следы зубов; а еще – кровь и мухи, мухи, мухи…

Старик слабонервным не был.

– Пятьсот долларов… – без всякого выражения сказал он, других слов не нашлось. – Пятьсот долларов…

Он с трудом нагнулся, протянул руку и приблизил к глазам окровавленные кончики пальцев – кровь свежая, только-только начала сворачиваться. Старик поднял оброненную фомку и подозрительно огляделся по сторонам – давно – знакомое место показалось мрачным и зловещим. В кустах, обступивших с трех сторон поляну, – ни шевеления; и с четвертой, где тянулась до самой железной дороги редкая ольховая роща, – тоже тихо, ни звука, ни движения.

Тишина давила.

– Пятьсот долларов… – Фраза привязалась, фраза прилипла к зубам. Он сплюнул. Пятьсот долларов предлагали старику за Магдалену прошлым летом, сразу после смерти жены. Старик тогда колебался, не уверенный – управится ли. Но решил, что справится, – и справлялся. До сегодняшнего вечера.

Он, сам не зная зачем, просто чтобы занять руки, стал сматывать валявшийся под ногами остаток цепи – последние полтора метра оказались все в липкой крови, – с отвращением отбросил в сторону.

Ноги ослабли, как будто сильно затекли, он едва их чувствовал, такое часто случалось с ним в последние два-три года – и всегда неожиданно. Старик медленно отошел в сторону и, выбрав незагаженное местечко, с трудом присел у ивового кустика, посидел, массируя бедра и голени. Курить хотелось зверски, но он бросил раз и навсегда в день своего шестидесятилетия…

Протянул руку, ухватил кончик гибкой ветки – не хотела ломаться, он оторвал, измочалив на сгибе, – стал жевать, с листьями и почками, жевал, чувствуя, как рот на – полняется жгучей горечью. Полегчало… Старик выплюнул зеленую массу и встал.

Времени мало, а успеть надо многое…

Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент}

…достаточно правдоподобный случай безрезультатной ночной погони свежего отряда черниговских дружинников, скачущих «о двою коню» за раненым и утомленным битвой Всеславом [29].

Имеются только косвенные данные о присущих Всеславу характерных для ликантропов способностях к регенерации и быстрому заживлению ран. Например, достоверных данных о дате рождения князя нет, однако известно, что он занимал полоцкий престол в течение 57 (!) лет, ведя при этом жизнь, полную битв и опасностей, неоднократно получая раны и попадая в плен, но умер своей смертью в возрасте не менее 80 лет, что позволяет предположить наличие подобных способностей. Попытка убить Всеслава во время Киевского мятежа 1068 г. холодным оружием (меч) успехом не увенчалась [17].

Династия полоцких князей, потомков Всеслава, пресеклась в XIV веке в отличие от других княжеских фамилий из рода Рюриковичей, что делает невозможным взятие исходного материала у далеких потомков и анализ на наличие латентного W-гена. Родная внучка Всеслава Бречиславовича княжна Предслава в возрасте, 12 лет ушла в монастырь (добровольно?) и канонизирована собором РПЦ в 1547 г. под именем св. Евфросинии Полоцкой. Мироточивые мощи св. Евфросинии хранились в Киево-Печерской лавре и Спасо-Евфросиниевском монастыре. Подробности изъятия генетических образцов Предславы-Евфросинии см. в Приложении 4 разд. 5. Генетическим анализом наличие W-гена не обнаружено. Не исключена версия подмены либо фальсификации мощей…

Ледяной сфинкс. Будда с каменным лицом и бездонными васильковыми глазами. Сидит, зарылся в бумаги, думает. За всех нас думает. Нам думать незачем. Мы давно уже не люди, он давным-давно нас всех поглотил, переварил и усвоил, мы теперь просто части его огромного организма: Седой – его уши; Эскулап – какая-то часть мозга, хранящая знания и умения по биохимии; Доктор – то же самое в области прикладной генетики и, по совместительству, в последнее время также недремлющая совесть…

А я? А я, наверное, палец. Указательный палец правой руки – тот, что спускает курок… И всем нам хорошо, пока он все делает правильно и не ошибается, он просто не умеет ошибаться; но если ошибется, тогда… Не знаю, что тогда будет е другими, но ампутацию указательного пальца он перенесет безболезненно…

Капитан сидел, ругательски ругая про себя Генерала, и в то же время понимал, что не слишком прав. Он и не искал правоты, перегонял внутри себя эмоции, не давая вы-рваться наружу. Капитан устал.

Генерал был идеальным руководителем. Идеальным для того, чем они уже много лет занима-лись. Он был требователен до жестокости и взыскателен до беспощадности, он никогда не допускал ошибок – потому что не признавал их. Если выбранный путь оказывался ошибочным – шел напролом, не жалея ни себя, ни других, разнося вдребезги все хитроумные ловушки и капканы, настороженные на него в жизненных джунглях, протаптывая новый путь, если пути не было. Сметая всех, кто пытался встать на дороге. Без трепета жертвуя жизнями, если надо – многими жизнями.

Но – никогда не поворачивал назад и не объявлял ошибку делом рук дураков-подчиненных. Как капитан на пиратском судне – первый после бога и отвечает за все. Корабль не может утонуть, потому что штурман был пьян, а впередсмотрящий уснул. Кэп отвечает за все. У хорошего шкиперa команда не может быть плохой – он сам отбирает команду. Генерал свою команду набрал давно, оставив лучших: не справившиеся – на берег, взбунтовавшиеся – за борт. У него была идеальная команда. Но беда в том, что она идеальна на борту – и ни одного человека лишнего, у всех свое место и всяк знает свой маневр. А сейчас перед бушпритом флибустьерского брига лежал огромный континент и стояла скромная такая задача – захватить его, закрепиться, разбить на сектора бескрайние джунгли, весело прочесать и найти крохотное кащеево яйцо – яйцо с их смертью. И все – очень быстро. Решения просто не было. Вообще. Точнее, было – объявлять открытый континент собственностью короны и скликать на подмогу королевский флот. На это: он не пойдет. Никогда. Потому что совсем неизвестно, как оно обернется назначат генерал-губернатором или вздернут под барабанный бой на рею.

У Капитана был небольшой выбор: или немедля прыгать за борт, надеясь спастись в одиночку, или – надевать чистую тельняшку и готовиться вместе со всеми к самому последнему абордажу. Ни того, ни другого не хотелось, и он ругал Генерала чуточку суеверно, надеясь, что тот извернется, сделает невозможное, сохранит в целости и набитые золотом сундуки, и их шеи. Сундуки, впрочем, еще предстояло откопать.

В общении с подчиненными Генерал все делал вовремя и ничего не делал не вовремя: невозмутимо разглядывая бумаги, выждал ровно столько (после ухода Эскулапа прошло больше получаса), что Капитан успел пройти внутри себя все стадии – от беспросветной тоски и холодного равнодушия до осознанного желания что-то сделать, не сидеть сложа руки.

– Успокоился? Тогда начинаем работать. Для начала возьми вот эти две папки и внимательно ознакомься. Думаю, пригодится.

– Что здесь?

– Материалы по волкам, одичавшим собакам и метисам. Имеет прямое отношение к нашей проблеме. Прочитаешь – поймешь.

По близкой железке, невидимая сквозь зелень, прогрохотала электричка. Из города. Наверняка плотно набитая по вечернему времени. Едут на дачи – покопаться в огородах, проведать детишек, сданных на попечение бабушкам-дедушкам. Сидят, попивают пивко, хрустят чипсами, лениво разгадывают сканворды или просто бессмысленно пялятся в мелькающие мимо кусты и деревья. И понятия не имеют, какой грязной и кровавой работой занимается старик совсем рядом. Не будь этих деревьев, они бы его увидели. Но не видели, и слава Богу.

Срезав перочинным ножом рябинку в полтора своих роста, он отсек самые тонкие побеги – верхушка стала похожа на скелет корявой многопалой лапы. Импровизированный инвентарь помог прибрать изгадившее полянку непотребство: заменял и вилы, и грабли, и метлу – правда, заменял плохо.

Но старик справился. Он пока не отвык справляться со всем, что подкидывала жизнь. Хотя – с трудом, на пределе, все ближе и ближе к краю.

Он сгреб-смел, растревожив мушиные полчища, то, что осталось от Магдалены, к большой заплывшей сухой воронке, густо обросшей по краям кустарником. Наиболее загаженные кровью и чем-то еще – липким, скользким, вонючим – стебли и листья тоже покидал в воронку.

Туда же затащил голову – аккуратно, чтоб не испачкаться.

Делал все без малейшего следа бабьих сантиментов по сгинувшей любимице-кормилице. Старик не признавал причитаний, охов, вздохов и надгробных речей над почившими домашними любимцами. Какие еще похороны? Корову убили, надо прибрать падаль, негоже полянку оставлять в таком виде.

И только закончив, вытирая листьями цепь от кровавых сгустков, задумался: как убили? Каким способом? И самое главное – кто? У него была многолетняя привычка решать задачи в строгой последовательности.

…Не надо быть куперовским Следопытом, чтобы понять произошедшее на выпасе. Смертельно напуганная (укушенная?) Магдалена рванулась, разорвав соединение цепи, и напролом ринулась через кустарник. Далеко не убежала – здесь, на полянке, догнали, вцепились зубами – под брюхом? за глотку? – скорей под брюхом, разорвав и выпустив кишки, она металась, разбрасывая их по полянке, ошалев от боли. Потом свалилась – и ее стали жрать. Еще живую.

Картина была такая или примерно такая, детали не так уж и важны. Оставался один маленький вопрос: КТО?

Случись такое пятьдесят лет назад в его родной сибирской деревне, ответ был бы ясен: медведь.

Именно таким манером косолапые задирали одиноких буренок, а особо голодные не боялись на и на стадо. Съедали, сколько могли, и оставляли остальное, чтобы прийти на второй или третий день и доесть. Все похоже, вот только в здешних местах медведей не было. И забрести им неоткуда – на большом протяжении нет вокруг настоящих обширных и густых лесов, в которых только и водятся топтыгины, – все так, по мелочи: рощи, перелески, лесные острова да речные уремы… Лоси иногда забредали в голодную пору, кабаны, а медведи – никогда.

Волки? О волках был один слух…

Глава IV

Синяя папка Генерала могла поведать о волках много интересного.

Серые разбойники, беспощадно истребляемые в довоенные и в послевоенные годы, последнюю четверть века чувствовали себя в большей безопасности – медленно, но уверенно восстанавливали поголовье, вновь исподволь заселяли очищенные было районы.

Иные скорбные на голову радетели природы подняли в семидесятых шум в защиту братьев-люпусов: дескать, санитары природы, выбраковывают слабых и больных животных, необходимы, как экологическое звено…

Все так, за исключением одной малости: эти выкладки верны для девственных лесов, где нет почти людских поселений. А с человеком серые мирно никогда не уживутся. Да – истребляют слабых и больных копытных. Хорошо. Истребили, оздоровили популяцию. Результат: здоровые лоси бегают быстро, да и копытами норовят отбиваться: хрясь – и пополам волчий череп. Но подрастающие волчата жрать хотят, между прочим. А рядом коровы, овцы, козы – ни убежать, ни отбиться не могут. Собаки – хоть родственники, но в голодуху родство забывается. И, самое страшное, зимой, когда скот не выпасают, – люди. Тоже легкая добыча…

Любой крестьянин такие вещи знает с детства, его сказочки Киплинга о серых братьях не умилят. Но кто же из городов к крестьянам прислушивается? В городах показывали трогательные передачки о прирученных лобастых волчатах, журналисты марали газетные полосы доказательствами волчьей необходимости и полезности… Нарасхват шли Фарли Моуэтт, Сетон-Томпсон и Джек Лондон, Высоцкий хрипел о гордых волках и паскудах-егерях. В кинотеатрах крутили «Лобо» – вершину волкофилического маразма, усугубленного прогрессивной идеологией (в фильме эксплуататоры-скотовладельцы притесняли свободолюбивого волчару, а пролетарии прерий, значит, выступали с ним в союзе – это надо было видеть!).

И процесс пошел.

Премии за убитых волков стали мизерные, дефицитных товаров в обмен на сданные шкуры уже не продавали. Прекратились многолюдные облавы, отстрел с самолетов и вертолетов; свернули выпуск волчьих капканов и ядов.

Да еще, как на грех, в те же времена поход на нарезное охотничье оружие объявили – и в самом деле недосмотр выявился. В стране два миллиона охотников, у половины есть и нарезные стволы, помимо дробовиков. Шестьдесят дивизий полного состава вооружить можно! А ну как не туда стволы повернутся? Где-то наверху все посчитали, схватились за голову, срочно приняли меры – карабины с мелкашками изымали, у тройников рассверливали нарезной ствол… Промысловикам, правда, оставили, и на том спасибо.

Но волки только радостно скалились, когда с полутора сотен метров по ним пытались лупить из гладкостволок…

Короче, результаты не задержались.

Спохватились лет через двадцати, когда стал о не до умиления: серые собирали жатву скота обильнее, чем все болезни и эпизоотии вместе взятые.

И – гибли люди.

Попытались раскрутить маховик обратно, волки отчаянно сопротивлялись – самый пластичный вид, выживают всюду, в пустыне, горах и тундре, – а подаренные двадцать лет использовали на всю катушку. Истребляли глупых – выжившие меняли тактику. Учились не бояться флажков, не трогать отравленные приманки, обходить капканы. Появились молчаливые волки – вопреки природе абсолютно не выли, не выдавали логово. Самые наглые селились буквально на городских окраинах, промышляли на зловонных свалках мясокомбинатов – и благоденствовали, кто же из городских не примет волка за бродячую крупную собаку?

Возобновившаяся война шла с весьма переменным успехом…

Всех этих подробностей старик не знал. Но с детства усвоил твердо: видишь волка – стреляй!

Но! Про волков в окрестностях Александровской старик не слышал. Вернее, слышал один раз. От Васи – так, и только так, называли этого весьма уже пожилого рыболова, постоянно ловившего на Кузьминской дамбе, все его знакомые. Не по имени-отчеству и не просто по отчеству – Вася, и все.

Вася утверждал, что видел волка на зимней рыбалке. Всего в паре километров от поселка. Серый перемахнул замёрзшую Кузьминку и залег в кустах на правом берегу. Затаился. Вася, упорно сидевший в полное бесклевье на водоеме в гордом одиночестве, подумал, подумал, да и засобирался домой. Кто его знает, какие у нежданного соседа планы на ближайший ужин. Вот и вся история. Не слишком авантюрно-героическая – и поэтому вполне возможная.

Больше никто и никогда в последние годы волков здесь не встречал. Что, конечно, ничего не значит. За четыре ночные ходки серые могут пересечь область с севера на юг – легко. И все равно сомнительно. Такие переходы они делают в зимний голод, это старик знал точно. Летом далеко от логова не уходят – пестуют волчат. Или… логово здесь, под боком?

Совсем исключить такой расклад нельзя. Но и особо рассматривать не стоит – маловероятен. Значит, остается только последний вариант. Самый хреновый из всех возможных. Самый пакостный…

Старик одолел наконец ведущий от выпаса косогор, вышел на натоптанную тропу. Постоял, пережидая колотье в боку. И сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Не ту вы выбрали корову, суки.

Не грозил, не пугал, просто проинформировал.

– Не понимаю одного – почему их так мало? – спросил Капитан, словно все остальное в этом мутном деле было ему понятно. – Если бы сработал весь контейнер, началось бы такое… А тут всего один, много – два…

– Тебе мало? – недобро удивился Генерал. – Может, выпустить еще несколько для комплекта?

И добавил серьезно:

– Не ломай голову. Можно придумать с десяток вполне правдоподобных версий – а что толку? Ничем они нам не помогут. Какая разница на данном этапе? Что имеем, то и имеем…

Они не знали, что больше месяца назад…

…от всего увиденного у Зуева перехватило горло – работал он первый год, и это дело оказалось лишь третьим на его счету, связанным с трупами. Но те, первые два жмурика, ни в какое сравнение не шли: убитый током в результате преступной халатности и жертва бытовухи – банального убийстве кухонным ножом после совместного распития… Труп того зарезанного алкаша тоже, конечно, не картина Рембрандта, но сегодняшнее зрелище… Никакие фотографии из старых дел, никакие казенные строчки протоколов не передают, к примеру, запаха – тяжелого запаха смерти… А уж вид… Зуев старался, чтобы взгляд не захватил сразу всю картинку, специально фокусировал его на отдельных деталях кровавого месива – и все равно через пять минут не выдержал, ушел в дом, оставив хлопотать у трупов экспертов и фотографа…

Дикий разгром внутри не добавил ему душевного спокойствия – следы первобытного, просто животного буйства действовали угнетающе – но здесь по крайней мере не было крови и разбросанных по траве частей тела. И сдавившая глотку невидимая петля понемногу ослабла… Зуев сглотнул комок в горле, подошел к раковине, повернул кран – легкое шипение, бульканье где-то в глубине труб. Ему повезло, ему несказанно повезло, не иначе как родился под счастливой для прокурорских работников звездой, – вода из брошенного отвернутым крана ушла в канализацию. Не вся – на дне водонапорного бака оставалось около ста литров, резерв на случай непредвиденных поломок системы, но чтобы добраться до них, надо было завернуть один и открыть другой вентиль наверху, у бака… Зуев всего этого не подозревал, как не подозревал о своей счастливой планиде, – увидел пластиковую пятилитровую бутыль с водой, отыскал целый стакан в груде битой посуды, налил и выпил. Присел на стул с измочаленной свинцом спинкой, задумался…

Работу с отпечатками здесь уже закончили, хотя она казалась чистой формальностью, картина и так ясная – сосед бизнесмена не уследил за крупной и опасной собакой, буквально разодравшей мальчика… Не уследил и схлопотал заряд картечи в голову от озверевшего при виде такого зрелища отчима пацана. Да тут и озвереешь… Зуев готов был прозакладывать все свой шансы дослужиться до прокурора района за то, что отпечатки на брошенной «Сайге» принадлежат хозяину дачи и никому иному. Осталось только взять убийцу. Особо сложной его поимка не представлялась, очень даже может быть, что успокоится, все обдумает и явится завтра с повинной… И если хороший адвокат построит защиту на том, что убитый натравил пса на мальчика и пытался натравить на Колыванова… Да, тут можно отделаться дешево…

Зуев выпил еще стакан воды и неохотно, вышел на улицу… Всего этого Капитан с Генералом не знали. Сводку, где упоминалась трагедия в Редком Кузьмино, Капитан видел, он поглощал тогда огромные массивы информации, пытаясь найти хоть какую зацепку, но – прочитал на лету, в полном смысле слова, через час после взлета борта Печора – Усть-Кулом, и внимания она не привлекла. Да и с чего? Мало ли убийц и грабителей, мошенников и аферистов объявляют в розыск? Про обстоятельства, предшествовавшие убийству, сводка умалчивала…

Дело Колыванова всплывет несколько месяцев спустя, когда Катя, жена бизнесмена (так ни разу с тех пор и не побывавшая на заколоченной даче), отчается в способности следствия дать приемлимые для нее объяснения случившемуся – и обратится к частным сыскарям…

Хотел вернуться незаметно – не получилось. Из-за забора моментом высунулась Клавдия, соседка. После смерти жены она – одинокая, пятидесятилетняя – все чаще цепко поглядывала на старика и его хозяйство.

Он прикрыл калитку, брякнул к поленнице обрывки цепи и фомку. И тут Клавдия – поняла.

– И-и-и… А где Магдалена-то, Степаныч? Свели?!

– Сожрали, – мрачно и коротко сказал старик, с тоской предчувствуя, что сейчас придет цунами причитаний, ужасаний, выражений сочувствия и пустопорожних советов – и все на фоне болезненно-сладострастного бабьего любопытства.

И оно пришло.

Глава V

Доктор сидел в пустом помещений. Один, все давно разошлись. Мерно гудел термостат, где-то нудно капало из крана. Ничего не делал, мрачно смотрел на свое отражение в химустойчивом стекле, покрывающем стол. Шаги Эскулапа прозвучали гулким эхом каменного гостя.

– Смотри, Витя, разгрыз я твой орешек, нашел причину. Ларчик просто открывался. А ключик-то серебряный. Смотри!

Посмотрел – без интереса. В руках Эскулапа – челюсть. Мощная нижняя челюсть, бело-желтая, шестнадцать зубов, как у человека. Но зубы не человеческие. Неприятная игрушка.

– Смотри, смотри… Кариесы! Целых три. И еще пять было на верхней. Не наводит на размышления?

Доктор удивился вяло:

– Откуда у объекта кариесы? Ерунда какая…

Действительно, ерунда. У объекта старые зубы заплывают дентином, увеличиваются, трансформируются, покрываются новой эмалью… Если и были старые пломбы и полости, все спрятано глубоко внутри, а новые появиться никак не успевают, не живут объекты в Виварии столько… Но черные дырки – вот они.

– Это еще не все. Следи за руками! Внимательно следи… Толстые, но ловкие пальцы стиснули кариозный зуб – треугольный в сечении, больше похожий на клык, чуть загнутый назад. И, небывалое дело, зуб хрустнул, рассыпался белой трухой. Показался другой, прятавшийся внутри, с плоской вершиной – обыкновенная человеческая «шестерка». Тоже с кариесом. Эскулап надавил второй, где дупло было поменьше, – та же картина. Взял челюсть двумя руками и без малейшего труда разломил пополам.

– Впечатляет? Никакого подвоха нет, ничем не обрабатывал, только мягкие ткани удалил легонько.

Впечатляло. Но ничего не объясняло. Никак не объясняло, почему антидот нового поколения, призванный сломать и разрегулировать генный механизм трансформации (Доктор дорабатывал его в последний месяц в дикой спеш-ке, без сна и отдыха, боясь опоздать), почему он сработал только в первом опыте. Вызвал у первого ликантропа ремиссию – неуправляемую, незавершенную, со смертельным исходом – и не оказал никакого, абсолютно никакого действия в опытах последовавших. И дешевые фокусы Эскулапа, колдовавшего сейчас над трупом, никакого понимания не добавляли. Тем более что Доктор все равно опоздал…

– Решил я грешным делом с масс-спектрографом побаловаться. Следы серебра поискать.

– Нет в препарате серебра, совсем другой принцип… – повторил Доктор и так обоим известное.

– А я недоверчивый. Вдруг с пищей чего попало? У лаборантки клипса с уха свалилась? Конечно, не сожрал бы, выплюнул… Но на всякий случай поискал.

Эскулап выдержал театральную паузу, объявил торжествующе:

– И нашел! Заодно и ртути больше нормы оказалось… Никаких ассоциаций? А меня зацепило: ртуть-серебро, серебро-ртуть… Амальгама. Откуда в нем амальгама, а?

Доктор против воли заинтересовался:

– И откуда?

– Пломбы! – выпалил Эскулап тоном выскочившего из ванны Архимеда, – Лет сорок – пятьдесят назад в большой моде такие были: из серебряной амальгамы. Штука почти вечная, стоит всю жизнь. Потом от них отказались – черные, неэстетично. И опять же ртуть выделяется помаленьку. Так вот, этот в себе таскал почти пятнадцать граммов амальгамы… Дальше объяснять?

– Но почему она сразу не подействовала?

– Не знаю. Может, с кровью не контактировала. Пока постепенно не разъела наросший дентин. И скорее всего процесс совпал по времени с твоим опытом. Совпадение. Так что не мучайся, не изводи себя понапрасну.

Не мучайся. Только что похоронил надежду доработать антивирус, и – не мучайся. А у них осталось то, с чего и начинали, – серебросодержащие препараты. Которые не годятся для длительной вакцинации. Которыми не снарядишь приманки, опасные для одного-единственного существа на свете, – оборотень обойдет их за версту. Шанс оказался призрачным. Все было напрасно. Люди будут гибнуть и дальше. Не получится даже как у Франкенштейна – сгинуть вместе с сотворенным тобой монстром. Выхода нет.

Даже такого – нет.

– Я не буду изводить себя понапрасну, – покорно проговорил Доктор. – И не буду мучаться.

Эскулап взглянул на него – с тревогой. Ничего не сказал, собрал со стола осколки и ушел к себе. Они – те, кто знал, – работали в режиме военного времени, до глубокой ночи. Зачастую здесь и ночевали.

– Не ту вы выбрали корову, суки, – дословно повторил старик вчерашнюю фразу; чем-то она ему понравилась, к тому же казалась смутно знакомой – но откуда, так и не вспомнил.

«Суки» в данном случае было не ругательством, а констатацией факта. Если не брать в расчет маловероятных волков и совсем невероятных медведей, то оставался лишь один возможный виновник – одичавшие собаки. Твари, которых знающие люди считают поопасней волков.

Старик собак не любил.

Не по причине врожденной зоофобии. И не из-за вчерашней кровавой истории. Просто часто приходилось сталкиваться при работе – и всегда это были неприятные встречи. Всю жизнь он прослужил в разведке Тихоокеанского флота (срочная, сверхсрочная, школа мичманов, сорок лет в строю – и на пенсию с должности заместителя командира роты) и не понаслышке знал, что такое натасканные убивать псы. Сколько бы ни наизобретали высоколобые доценты и профессора хитроумных детекторов и датчиков – лучшим-средством для охраны и береговой полосы, и многого другого остается собака. Тут вам и детектор, и обрабатывающий компьютер, и самонаводящееся оружие – дешевое в производстве и содержании, не знающее поломок и отказов. Тридцать лет он носил шрамы на запястье, память о Кушанире – о зубах нашего же пса, – условия учений полностью приближались к боевым; и погранцы, и их собачки работали на полном серьезе.

Одичавшие шавки, конечно, боевой дрессировки не получали, но в стае опасны ничуть не меньше. Как они опасны в стае, он видел вчера вечером – и хорошо, что только последствия. Приди на час-другой раньше – и повернуться могло всяко. Фомкой не отмахаешься, если нечем прикрыть спину, зайдут сзади – и конец. Да и годы не те – отмахиваться.

Вот так и умирают люди от инфаркта в самом начале четвертого десятка. Именно так. Идут себе спокойно солнечным июньским утром по улице, на службу идут или по личным делам гуляют – остановятся неожиданно, ухватятся за воротник… Сделают несколько нетвердых шагов и свалятся на тротуар обмякшей куклой. И будут прохожие отводить взгляд и брезгливо обходить упавшего, а стервы-старушки еще и бубнить под нос о молодом и вроде приличном, но как свинья нажравшемся…

Капитан не умер. Просто стало почему-то не хватать воздуха и уши заложила ватная тишина, как в самолете при взлете. На негнущихся ногах он подошел к лотку, одеревеневшими пальцами выдернул из кармана купюру, протянул продавщице и сгреб газету, резанувшую по глазам убийственным заголовком на развороте: «ОХОТА НА ЛИКАНОВ?» – и отошел, на ходу разворачивая и позабыв о сдаче.

Да-а-а… Нервы совсем ни к черту… Статья оказалась совершенно безобидной – ликанами придурок-журналист окрестил лиц кавказской национальности, якобы безбожно притесняемых московскими властями. Холодок в груди отпускал, Капитан скомкал бумажный шар, без труда попал с пяти шагов в урну. И пошел дальше. Чувствовал он себя старым, разбитым и уставшим – впрочем, глядя со стороны на его пружинистую походку, никто бы так не подумал…

Звоночек, однако… Двойной-звоночек. Газетчики напомнили о своем существовании и о страсти раскапывать все на свете – и организм недвусмысленно высказал отношение к постоянным перегрузкам. Нельзя так долго гулять по лезвию ножа – или упадешь, или порежешься. Уехать бы куда, отдохнуть, выспаться, пройти по лесу, по тихому и мирному лесу, спокойно пройти, не сжимая пистолетную рукоять и не ожидая каждую секунду мгновенной и беспощадной атаки…

Подумал, что вот так начавшийся день ничем хорошим продолжиться просто не может, – подумал с затаенной суеверной надеждой на то, что злодейка-судьба любит опровергать любые прогнозы. Но примета, похоже, относилась к прогнозам только положительным. Первая неприятность уже ждала Капитана в Лаборатории, лежала, раскинувшись на кафельном полу; Руслан, дежуривший минувшей ночью, терзал кнопки мобильника, а обнаружившая это лаборантка с глупым лицом хихикала, демонстрируя нетипичную форму истерики.

О собаках из сухих материалов, собранных в папках Генерала, можно было сделать довольно интересные выводы.

И довольно эмоциональные. Говорят, точная и скучноватая наука статистика эмоциям не способствует. Еще как способствует! Смотря что эта статистика считает…

Самое настоящее нашествие бродячих собак случилось в приснопамятную зиму девяносто первого – девяносто второго годов. Голодная была зима, прямо скажем: дорвавшиеся до вожделенной возможности порулить молодые реформаторы заложили первый крутой вираж – в магазинах неожиданно появились позабытые было продукты, но предназначенные для их покупки деньги так же неожиданно стали ненамного ценнее бумажных фантиков.

Большое экономическое чудо породило и много локальных житейских чудес: бывалые опера дивились ворам-домушникам, первым делом вычищавшим во вскрытой квартире холодильник, а уж потом бравшимся за хрусталь и телевизоры; продавцы продуктовых отделов, еще вчера весьма уважаемые и респектабельные люди, нежданно-негаданно оказались в самом низу социальной лестницы… И упали цены на породистых собак, особенно крупных – более того, запасшись куском колбасы и погуляв день-другой по загородным пустырям, можно было легко стать владельцем вполне породистой овчарки или эрделя, вчера служившего гордостью семьи, а сегодня тайком, чтобы дети не увидели, вывезенного подальше и выброшенного – лишний рот.

Ну, породистые, положим, долго по улицам не разгуливали – мир не без обеспеченных людей. А Бобикам-Жучкам каково? На старушек-благодетельниц надежды никакой, старушки сами по помойкам рылись…

Но потом тот зимний залповый выброс собак как-то рассосался. Одних банально сожрали бомжи (их популяция резко выросла в тот же период); других, сами того не ведая, – любители дешевых колбас и шашлыков. Третьих переловили собачники на нужды науки.

Наиболее приспособленные (псы, не собачники) продолжили дикую жизнь – одни в городе, другие на природе.

Эти последние и были самыми опасными – питались исключительно охотой, истребляя все живое. И совершенно не боялись людей. Волки, те хоть человека уважают и заслуженно побаиваются. Псы же, прожив столько лет рядом, прекрасно знают, что это за неповоротливое и слабое существо. Нет худшего врага, чем бывший друг, – и к четвероногим друзьям такой тезис относится в полной мере.

А совсем недавно наметилась самая страшная тенденция – исход псов из города столкнулся со встречным движением волков, подбирающихся к городским окраинам. Часть младших братьев не помнящие родства волки просто употребили в пищу. Но суку в течке даже голодные волки в пору своих свадеб не трогают.

Появились метисы, волкособаки – беспощадные и смертельно опасные твари, более опасные, чем два породивших их вида, унаследовавшие собачий ум и волчью силу, прекрасно приспособленные к дикой жизни.

Их предки волки, битые и ученые жизнью, стараются уйти от всего подозрительного – от шума мотора, от болтающейся на ветке и пахнущей человеком тряпки, – волкособаки не боятся ничего, кроме самой непосредственной опасности.

Даже ворона крохотным своим мозгом способна отличить человека с палкой от человека с ружьем – и старается не подпустить последнего близко.

Волчьи метисы зашли дальше – боятся только нацеленного именно на них ружья, и то не слишком. И прекрасно понимают, как беззащитен даже вооруженный человек – глухой, слепой и лишенный обоняния в сравнении с ними, не способный обнаружить подкрадывающуюся смерть до самого последнего момента, до сомкнувшихся на горле клыков…

Пока их немного, новых ночных хозяев полей и перелесков. Разбившись на стаи в пять-шесть голов, лежат на дневках тихо в глухих местах: по заросшим густым кустарником оврагам, по пустошам, прилегающим к промзонам. А ночью выходят на охоту. Их мало, но становится все больше – Бобики, так до конца и не одичавшие, и несколько старомодные волки постепенно проигрывают борьбу за экологическую нишу. Все еще впереди…

Вы спите спокойно? Ночной вой не долетает до центра города? Под окнами не мелькают стремительные тени? Случайно увидев на загородной прогулке окровавленные кусочки шкуры, вы говорите малолетней дочке: «Не смотри сюда, здесь гадость!» – и тут же забываете? Ну что же, блаженны неведающие. Но, как писал классик, если жизнь и рассудок дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот и перелесков, окружающих Южную ТЭЦ. Особенно ночью.

Прочитав материалы из двух синих папок, Капитан был ошарашен и испытывал двоякие чувства.

Создавалось впечатление, что для решения проблемы диких собак и волчьих метисов не делается абсолютно ничего.

Нет, конечно, правила охоты разрешали и даже предписывали всем охотникам круглый год отстреливать бродячих собак, относя к таковым всех беспородных без ошейника и намордника, встреченных далее трехсот метров от жилья.

Но если учесть, что за шкуру метиса или собаки в отличие от волчьей никакой премии не полагалось, а основной ареал их обитания (полоса на тридцать – пятьдесят километров от городской черты) входил в пригородный заказник, где всякая охота запрещалась, – этот пункт правил выглядел чистой воды профанацией.

Выступления немногих людей, оценивших масштаб и мрачные перспективы проблемы, звучали гласом вопиющего в пустыне. Но им все-таки удалось вызвать дискуссию с радетелями всего живого (гораздо лучше организованными и подпитываемыми грантами западных «зеленых» фондов). Диспут на эту тему даже показали по одному из центральных каналов.

Странная была, надо сказать, дискуссий. Полное впечатление, что одну из сторон представляли люди пораженные избирательной глухотой, слышащие только себя. Им демонстрировали тревожные, растущие цифры и говорили, что позже, когда опасность станет всем очевидной, когда польется кровь и станут гибнуть люди, тогда решать проблему станет гораздо сложней и дороже.

В ответ радетели рассуждали о необходимости прививать детям с самого раннего возраста любовь к животным – тогда и собак выгонять не будут, и ряды преступности не пополнят, и вообще… А коли ребенок узрит ненароком собачников за работой – пиши пропало, быть ему моральным уродом. Станет наемным убийцей, киллером. В лучшем случае каким-нибудь Шариковым из подотдела очистки. Гуманисты…

Их спрашивали просто и конкретно: затюканные вами собачники, отлавливающие шавокдля ученых, в силах лишь замедлить темпы прироста опасной живности. Если и их прикрыть, то что делать с уже имеющимися в наличии животными? Оппоненты с энтузиазмом лепетали о недавно открывшемся благотворительном приюте для бродячих собак. Аж на семьдесят мест!

А одна вконец поехавшая крышей дамочка озвучила вовсе глобальную идею: контрацепция бездомных животных. Выдавать, значит, как минимум раз в месяц каждой бедной кошечке и собачке кусок колбасы е подмешанным противозачаточным порошком – и через несколько лет они вполне гуманно повымрут от старости, не оставив потомства.

Капитан не знал – смеяться или плакать, читая всю эту природолюбивую ахинею.

Власти, по своей милой манере, пребывали над схваткой – и не делали ничего.

Но нет худа без добра, и теперь Капитан понял причины странного спокойствия Генерала, не спешившего звонить во все колокола и объявлять глобальную тревогу. На таком фоне художества объекта и в самом деле могли долго не привлечь ничьего пристального внимания.

Проблемы это не снимало, но давало достаточный запас времени для поисков решения. Конечно, жертв не избежать – растерзанные и изуродованные трупы будут находить время от времени в глухих уголках. Но Капитан давно научился не считать потери. Если ведь вдуматься, то под колесами автомобилей народу гибнет гораздо больше – но автоконструкторы муками совести по этому поводу не страдают. А сотрудники их службы безопасности – тем более.

К тому же, думал Капитан, у ночи теперь появился новый страшный хозяин – есть сильное подозрение, что скоро количество волкособак и просто собак в округе резко уменьшится.

С такой успокаивающей мыслью он вошел в неприметную со стороны деревянную и неказистую дверь Лаборатории – эта бутафорская дверца только маскировала дверь настоящую, из брони четвертьметровой толщины, способную противостоять кумулятивным зарядам.

Вошел – и спокойствие как ветром сдуло.

Глава VI

Две достаточно толстые ольхи, ближайшие к воронке, послужившей местом упокоения Магдалене, – эти два дерева все-таки росли от нее далековато, шагах в двадцати пяти. Старик предпочел бы двадцать, а лучше – пятнадцать. Но выбирать не из чего – ближе зеленели только кустарники и молодая, тонкая поросль, никак для сооружения лабаза не подходящая.

В принципе специалисты ночной охоты сладят себе лабаз и в любом мелколесье – на опорах-сохирях. Старик видел такие конструкции – каждый угол подпирают две-три толстые жердины с боковым откосным сучком, и получается достаточно надежное сооружение. Но сам никогда таких не устраивал, да и видел последний раз полвека назад, – и сразу от такой идеи отказался. Не хватало сверзиться в самый ответственный момент. От Магдалены после первой кровавой трапезы осталось не так уж и много, а тут на радость голодным псам рухнет сверху нежданная добавка.

Лучше стрелять издалека, но сидеть надежно. Ночи сейчас светлые, попадет уж как-нибудь.

Возился он долго, почти три часа. Но сделал все надежно: прочный настил из жердей покрыт толстым войлоком – на жестком долго не посидишь в неподвижности; к стволу одной ольшины прибиты ступеньки-поперечины, здесь же свисает толстая веревка с узлами – эх, да лет двадцать назад взмахнул бы по стволу без всяких перил-ступенек… ушли, ушли те годы. До земли – три метра. Идеальная высота, что для стрельбы, что для безопасности.

Прикинул все так и этак, поводил туда-сюда топорищем, словно ружейным стволом. Срубил две мешающие ветви. Все готово. Все в порядке. Все должно получиться. Не в первый раз охотится на опасных зверюшек. Но как-то тревожно сегодня… Что-то не так вокруг, что-то такое в воздухе…

Он никак не мог понять и определить – что не в порядке, да оно, наверное, вокруг-то все в порядке, а дело в нем. Отработали свое не мышцы, мышцы для его лет хоть куда, – нервы поистрепались, поизносились за долгие годы…

Старик неосознанно кокетничал сам с собой – нервам его позавидовали бы и молодые. Это срабатывало полузабытое, уснувшее, казалось, чутье на опасность. А еще он просто устал.

Грудь давило. Собрал все ненужное: топор, оставшиеся веревки и гвозди, оттащил в сторону срубленные ветви. И пошел домой – отсыпаться перед ночной засадой. Вообще-то на такой охоте полагается дать лабазу постоять дня три, чтобы осторожные звери успели присмотреться к изменившемуся виду местности.

Но старик подозревал, что через три дня от коровы останутся лишь голые косточки, и надеялся, что объекты его охоты излишней осторожностью не страдают и не испугаются лабаза и даже человека. Он был прав.

И даже не догадывался, насколько он был прав…

Генерал сразу понял, что у них опять что-то стряслось.

Серьезное, это было ясно по голосу Руслана, попросившего срочно приехать. И не объяснившего причин. С Русланом Генерал работал шесть лет – знал, зря тревогу тот не поднимет.

Так и есть: кучка шушукающихся белых халатов, мгновенно рассосавшаяся при его появлении; лаборантка с искаженным лицом; Капитан мрачнее тучи. Когда у Капитана такой вид – дело плохо.

И Генерал сознательно, чтоб хоть немного разрядить обстановку, заговорил в манере старого и сварливого дедушки, брюзжащего на домочадцев:

– Ну что за пожар, что за набат? С полпути меня заворотили, ну прямо как дети малые… На день оставить одних нельзя… Ничего сами решить не могут. Прямо беда с вами…

Продолжая ворчать, прошел в свой кабинет, сделал приглашающий жест Капитану. За дверью ворчание как ножом обрезало. Глянул вопросительно и, жестко.

– Доктор застрелился! – без предисловий выпалил Капитан.

Генерал был потрясен. Капитан редко видел его потрясенным, а посторонний человек мог даже сказать, что Генерал остался абсолютно равнодушным – на лице ничего не дрогнуло. Понять всю меру потрясения можно было лишь по вопросу:

– Как застрелился?!

Таких бессодержательных вопросов он не задавал, Никогда. И Капитан сорвался. Впервые за все годы их знакомства сорвался в общении с Генералом.

– Из пистолета! Пулей!! В голову!! – прокричал он. И рухнул на стул – без приглашения.

– Откуда у него пистолет? – Короткой истерики подчиненного хватило Генералу, чтобы мгновенно взять себя в руки. Это был уже не риторический вопрос, это – началась работа.

– Не знаю… – убито ответил Капитан. – Немецкий. Маузер 6.35 сорокового года. Крохотный, игрушка… У него отец воевал… Трофейный…

– Когда?

– Ночью. Прямо за рабочим столом.

– Кто обнаружил?

– Лаборантка утром.

Они перебрасывались не важными, в общем, фразами, не желая признаться ни сами себе, ни друг другу, что ждали чего-то подобного. Были сейчас искренне потрясены, но – ждали.

Где-то очень глубоко и неосознанно знали, внимательно наблюдая последние недели за Доктором – вроде и не впадавшим в запой или в черную депрессию, лихорадочно, сутки напролет, работавшим и так же лихорадочно, словно в последний раз, любившим очередных лаборанток.

Ждали, хотя и не могли объяснить причины ни себе, не другим. Просто люди, перешагнувшие через столько трупов, приобретают чутье особого рода, интуитивно чувствуя легкий аромат приближающейся смерти…

Генерал молчал. Потом, после паузы:

– Что-нибудь оставил? Письмо, записку?

Капитан молча вынул и положил на стол четвертушку бумаги. Генерал недоуменно изучал ровные строчки.

– Стихи? – Генерал слабо разбирался в поэзии. – Свои? Переписанные?

Капитан пожал плечами. В его работе литературные познания не требовались.

– Чушь какая-то… – протянул Генерал. – Никакого отношения… На первый взгляд. Что такое: «болота дней непониманье…» Ахинея, хоть бы запятые ставил…

– Код? – предположил Капитан не слишком уверенно. Генерал покачал головой.

– Но что-то же он хотел сказать… Или кому-то намекнуть, не обязательно нам. Так… Вот что: ты со своей девушкой, с Мариной, под какой легендой встречаешься?

– Командированный, из Новосибирска… Военный завод. В любой момент могут отозвать обратно.

Мало, конечно, приятного, когда твоя личная жизнь под таким микроскопом. Но служба есть служба, он и сам изучает внеслужебные контакты сотрудников. Точнее, изучал. Пока на такие штудии Оставалось время.

– Хм… удобная легенда… – По тону Генерала было непонятно, одобряет он или осуждает. – Тогда так: перепиши, дай ей посмотреть. Дама образованная, университет оканчивала – может, опознает, откуда списано. А то в книжке перед этими виршами или сразу после может какой отрывок идти… с намеком.

Генерал помолчал. Он занимал голову идиотскими стихами по одной-единственной причине – не допустить туда простую мысль: как они справятся без Доктора? Эскулап, конечно, талантище, но в некоторых областях не силен; остаются спецы, ломающие головы над отдельными кусочками проблемы в нескольких разбросанных по городу точках, есть среди них молодые, хваткие, не бессребреники шестидесятых – а жаждущие подороже продать свои умные головы…

Но они не знают всего, уж тем более самого главного – об источнике исследуемых тканей и сывороток, и вводить в курс дела надо осторожно и долго, чтобы втянулись, чтобы не было, как… Генерал оборвал свою мысль: Эскулап справится, большая часть дороги пройдена, Эскулап, конечно, справится… Успокаивал сам себя – получалось плохо. Сказал совсем не в тему, просто чтобы отогнать мрачные мысли:

– Кстати, о Марине… Ты жениться, часом, не собираешься? Возможно, тебе, командированный ты наш, придется из Новосибирска сюда переехать. Не пойми меня неправильно, но из Конторы тебе надо уйти. По крайней мере на время охоты. Пока не закончится вся нынешняя свистопляска. Я же сам вижу, что ты разрываешься; и обязанности в Лаборатории придется передать другому человеку, кандидатуру подберем вместе. Получишь свободу рук и действий. Ну а деньги, сам понимаешь, останутся те же, даже побольше – надбавка за полевые условия. Нужно какое-то прикрытие, а тут легенда готовая, обкатанная, с нами никак не связанная… А закончим дело – разведешься и уедешь в Новосибирск. Если, захочешь. Потому что, сдается мне, работы за этими стенами нам надолго хватит. Как перспектива?

Перспектива Капитана не порадовала. Тут ему не просто руки развязывают, его и от Лаборатории дистанцируют, и если он, зачищая концы, крупно ошибется – спишут в расход легко и просто. И без ущерба для репутации. Мы такого не знаем. Маньяк-одиночка.

– Не грусти, – словно прочитал его мысли Генерал. – Это пока так, только наметки. Пошли лучше на Эльдаровича глянем. В последний раз. Может, заметим что необычное.

Необычного ничего не было. Труп как труп. Вчера живой, а сегодня мертвый. Ничего особенного, обычная смерть. Проблема не в наличии трупа, а в отсутствии в Лаборатории живого Доктора. А мертвых тел они навидались. Не о чем было говорить и раздумывать. Капитан подумал только о том, что уж если приспичит стреляться – так только из калибра 6.35 и только в рот, как Доктор. Из соображений эстетики. Крохотная пулька остается в голове, не пробив изнутри череп. Мозги не загаживают половину комнаты, и божедомам работы меньше, дабы привести в достойный вид для похорон…

Словом, эстет был покойный, самый настоящий эстет…

На лабаз старик взобрался за час до заката. Впрочем, в июне под Ленинградом (он называл город только так – по старинке) закаты понятие относительное. Темнеет неохотно, словно кто-то медленно, капля за каплей, капает черную тушь в ведро с водой…

Он сидел неподвижно, положив рядом ружье со взведенными курками – старая двустволка-горизонталка, еще курковая, подарок от командования к двадцатипятилетию службы. На самом деле ружье можно было смело считать Одноствольным – левый ствол из четырех выстрелов давал три осечки. Что-то случилось с механизмом, что-то износилось за долгие годы, а разбирать и чинить сейчас времени не было. Патроны, снаряженные волчьей картечью, он вложил в оба ствола – вдруг и левый выстрелит. Сидел, ждал. Темнело.

Дневные звуки смолкали – их не замечаешь, пока они есть, но стоит им исчезнуть – тишина давит, обманчивая ночная тишина, состоящая из тысяч звуков-фантомов, звуков-призраков…

…Затихало чоканье дроздов, мелкие пичуги испускали последние трели – и замолкали до утра. С тоненьким цвиканьем протянул низко над мелколесьем вальдшнеп – летали еще последние. Зря, брат, стараешься, подумал старик о нем сочувственно, не найдешь уже себе самку, все на гнездах, яйца насиживают! Над головой, высоко в ветвях ольхи, захлопало, заворочалось – устраивались на ночлег вороны.

Все шло как обычно, как в ожидании многих ночных охот в его жизни… И все совсем по-другому. Впервые он охотился в шестьдесят восемь лет, и впервые сердце при этом стучало так – не бойким перестуком, в радостном возбуждении скорой схватки и, даст Бог, победы, нет, сердце билось тяжело, и неровно, словно задумываясь на мгновение после трех-четырех ударов – продолжать или бросить смертельно надоевшее за долгие десятилетия занятие. Он привык к такому в последний год, даже и не задумывался сходить к врачу, сделать кардиограмму – сколько отмерено, столько отмерено, лучше дожить и умереть в своем доме, а не на казенной больничной койке.

Стрелки командирских часов крохотными светляками ползли к полуночи. Рваным зигзагом прочертила темноту летучая мышь – он вздрогнул, оторвавшись на мгновение от напряженного высматривания. У воронки – ни звука, ни шевеления. Но он чувствовал – если гости и будут, то скоро, в течение ближайшего часа. Под утро на таких охотах дичь является редко. Но бывает всяко.

Издали покатился разнокалиберный перелай собак. Старик насторожился, прислушался – в поселке кого-то или что-то учуяли. Со стороны Редкого Кузьмина, из-за ограды одной из вилл, откликнулся мощный, басовитый голос – гавкнул раза три и замолк, не желая участвовать в плебейской сваре.

Ноги затекли, он их почти не чувствовал, но не менял положение, ежесекундно готовый к выстрелу. Он не испытывал ненависти к тем, кого сейчас будет убивать. Ни малейшей. Даже после вчерашней истории с коровой. Нельзя ненавидеть того, в кого стреляешь – рука дрогнет, обязательно промахнешься.

Опять же, что волки, что собаки – Божьи твари, тоже есть хотят. Что поделать, если природа у них хищная, И если они выбрали не ту корову. Не надо их ненавидеть. Их надо просто убить – выполнить неприятную и нелегкую работу.

Старик ждал.

Глава VII

Поминки были совсем простые: на столе стояла банка «эликсира жизни» на основе медицинского спирта, за столом сидели Эскулап с Капитаном. Эскулап разлил по второй и провозгласил незамысловатый тост:

– Ну, чтоб земля ему была пухом! Точнее, чтоб кремационная печь была… была… блин, чем бы она ему была бы, а? Короче, гори спокойно, дорогой товарищ… Они выпили, не чокаясь лабораторными мензурками (удобная, кстати, тара с делениями – пьешь и видишь, как приближаешься к своей норме). Капитан глотнул осторожно – чистого алкоголя в зелье процентов семьдесят, а то и больше, остальное – сахар и всевозможные добавки, приданные приглушить и замаскировать убойную крепость.

Эскулап, который не признавал слабых напитков, – а к таковым он относил все не дотягивающее до шестидесяти градусов – и чья глотка давно загрубела от подобных собственноручно приготовляемых коктейлей, – Эскулап пил медленно, с видимым удовольствием и не торопился тянуться к закуске. Он погладил банку, предосторожности ради украшенную узкой красной наклейкой «ОСТОРОЖНО: ЯД!», и сказал то, что на поминках говорить вроде и не полагалось:

– Хороший был парень Витя. Но – слабак! И дурак, если по большому счету…

– Потому что застрелился? – осторожно спросил Капитан и налил еще по одной.

Похоже, сейчас Эскулапа потянет на умные разговоры. Интересно будет послушать. Последнее время народ в Лаборатории зажат и молчалив; те, кто знает, – потому что знают, кто не знает – поддавшись общей атмосфере тревожного и подозрительного ожидания. Записи прослушки совершенно неинтересные, короткие деловые фразы, ничего лишнего, ничего личного, никакой возможной зацепочки…

Но Эскулапу на все плевать, он прет по жизни, как носорог по джунглям, ни на кого и ни на что не оглядываясь, уверенный в себе, в своих силах, в своей необходимости и незаменимости.

– Да нет, при чем тут это… Где, когда и как уйти из жизни – сугубо личное дело каждого. Одним нравится цепляться до конца, до прогнивших насквозь внутренностей, до вставных челюстей, до капельницы в вене и подкладной утки в кровати… Другие предпочитают добровольно избавиться от таких прелестей. Но мы жалеем или осуждаем почему-то только вторых…

– Тогда почему слабак и дурак?

– Потому что делал – не понимая, что делает. А когда понял – испугался и застрелился. Но вся беда в том, что на самом-то деле он опять ничего понял. Просто поменял плюсы на минусы, объявил для себя научным преступлением то, что считал вчера научным подвигом… Объявил – осудил – привел в исполнение. Тяп-ляп и готово – как Тройка в тридцать седьмом. Дело шитое, обвинения облыжные, обжалованию не подлежит. Интеллигент, б… не может жить с камнем на совести…

Эскулап фыркнул возмущенно, хлопнул еще мензурку, засмолил беломорину – себя он к интеллигенции не относил ни в коем разе.

– А камня-то и не было? – Вопрос Капитана определенно отдавал провокацией, но он надеялся, что несколько уже разомлевший Эскулап клюнет. Так и вышло.

– Какой камень, Дима, какой камень? (Капитан поморщился, только Эскулап постоянно нарушал инструкцию: не употреблять настоящих имен даже в частных разговорах.) Какой, к черту, камень? Разве что на могилке поставит благодарная Контора… Типичная болезнь сопливых интеллигентов – радеть за все человечество. Не спрашивая, не интересуясь необходимостью этого радения – исключительно по собственному разумению: Согласно собственному истолкованию общечеловеческих ценностей… Абстрактный гуманизм – страшная штука. Страшная именно своей абстрактностью. Общечеловечностью. Гуманисты с пеной у рта вопят об отмене смертной казни – вообще, всем сразу. А если их дочь изнасилуют и убьют в подъезде, кричат с той же убежденностью: распните! казните! убейте его! он уже не человек! – и при этом остаются гуманистами. Просто этот убийца – не человек, а животное. Витя сделал маленькое допущение: роющиеся по помойкам кандидаты в объекты потеряли право называться людьми. И их допустимо с чистой совестью пустить на опыты – во благо всего, разумеется, человечества… Ты как к экологам относишься? – неожиданно сменил тему Эскулап.

– К экологам? Ну-у-у… – К экологам Капитан себя никак не относил. Но и против них, собственно, ничего не имел.

– Другая форма той же болезни: радеть за все человечество. Придурки…

– Ну почему же… – вступился за сторонников зеленого мира Капитан, чувствуя, как привычная четкость мысли растворяется в мозголомном зелье. – Они не только человечество… они и лес, и животных всяких. Всю, как ее там… всю биосферу защищают,.

– Что ты знаешь за биосферу, мальчик? Стоит ли употреблять термины, совсем неизвестные? – Эскулап пожал плечами и осмотрел свою мензурку, презрительно скривив губы.

Тяжело поднялся, подошел к стеклянному шкафу, вернулся с мерным стаканом емкостью не меньше литра. И дальнейший разговор продолжал, прихлебывая эликсир веселья из новой тары – впрочем, на связности его речи выпитое никак не отражалось. Капитан и не пытался за ним угнаться, все реже наполняя свою мензурку.

– Биосфера, херр гауптман, это, говоря совсем упрощенно, – совокупность всех живых видов, копошащихся на нашем шарике. Йес? Так вот, из миллионов и миллионов известных науке видов активное копошение продолжают меньше трех процентов. Остальные – вымершие. Окаменелости. Отпечатки в каменноугольных слоях. И дело совсем не в том, что одни виды постепенно сменяют друг друга, как волосы на голове здорового человека, поддерживая какое-то оптимальное количество. Черта с два! Сто миллионов лет назад многообразие и животных, и растений было гораздо больше – на порядок больше. Шарик ускоренно лысеет – и со лба, и с затылка. И человек к этому абсолютно непричастен, процесс начался задолго до его появления… Ну-ка, простенький вопрос на засыпку по биологии: какие виды появились за последние сорок тысяч лет, а? Список исчезнувших занимает несколько томов…

Капитан не захотел засыпаться на детском вопросе:

– Ну, собаки разных там пород… Лошади, коровы, куры… постоянно ведь какие-то новые виды выводят… Растения, опять же…

– Ерунда! – решительно пресек его дилетантские потуги Эскулап. – С биологической точки зрения какой-нибудь свежевыведенный питбуль все тот же старый добрый канус вульгарус – собака обыкновенная. Обычные девиации в рамках стабильного вида. Такую шутку, говоря откровенно, можно сыграть и с человеком. Отобрать энное число людей… ну, скажем, с длинными носами. И мягко говоря, грубо выражаясь – скрестить. Потом отобрать са-мых носатых детишек – и опять скрестить. Нам финала опыта, понятно, не дождаться, у людей половая зрелость наступает чуть позже, чем у мушек-дрозофил, – но наши последователи через несколько поколений получат генерацию с такими наследственно-закрепленными шнобелями, что сам Сирано де Бержерак в гробу завертится. Но говорить о новом виде, о хомо буратинус, не имеет смысла – генетически это те же люди. Просто с длинным носом. Можно, кстати, поэкспериментировать и с длиной какого другого органа… – Эскулап ухмыльнулся, не оставляя сомнений, что за орган он подразумевает. И снова наполнил свой опустевший стаканище.

Капитан уже потерял нить разговора, беспорядочно скакавшего от экологии к выведению людей-долгоносиков, и ему хотелось побыстрее вернуться к смерти Доктора. Но по непонятной самому причине, может, чисто из алкогольного упрямства, он продолжил спор с Эскулапом:

– А вирусы? Каждый год новый грипп появляется… А СПИД? Да и мы сами тут…

– А кто сказал, что вирусы – живые-существа? Вопрос крайне спорный… Есть такое старое определение: жизнь – способ существования белковых тел. Белковых! Не гипотетических кремнийорганических существ, не самообучающихся компьютерных систем, не сгустков организованной высокотемпературной плазмы. И не вирусов! Недаром компьютерные программы-вредители прозвали вирусами – способ действия тот же, – только носителем программы является не магнитный диск, а сложно закрученная молекула РНК. И от ее действия нарушается жизненная программа клетки, а не компьютера. А потом клетка (или компьютер) начинает плодить новые вирусы. Основное свойство жизни – способность к размножению. Вирусы, и те, и другие, сами размножиться не могут. Кристаллы, к примеру, тоже «размножаются» похожим способом – на более низком уровне молекулярных взаимодействий. Но их никто живыми не называет…

Капитан, честно говоря, устал от затянувшейся лекции по биологии. И решил кивать, соглашаясь со всеми доводами Эскулапа. А тот уже не мог остановиться:

– Если других примеров у тебя не осталось, то приходится сделать мрачный вывод: биосфера умирает. Впадает в коллапс. И чтобы там ни верещали экологи – вырубка лесов и залповые сбросы в реки никакого отношения к этому коллапсу не имеют, все началось гораздо раньше… Причина? Причина проста: любое живое существо стремится к двум главным вещам: размножиться как можно больше и сделать родную среду обитания минимально пригодной для своего существования. Травоядные стремятся сжевать и вытоптать всю траву, которая их питает; хищники пытаются выкормить всех родившихся у них детенышей – и сожрать для этого как можно больше травоядных… Растениям необходим углерод из атмосферы – и они его активно извлекают; а заодно высасывают из земли химические элементы – и те возвращаются в почву только частично… Результат: если срабатывают какие-либо факторы, сдерживающие два основополагающих стремления вида, – вид выживает. Не срабатывают – вид быстро вымирает. В принципе это нормально – при условии, что видообразование идет достаточно активно… Но сейчас эволюция застыла на мертвой точке. Почему? Очень просто: для возникновения любого мамонта или динозавра, первого в роду, необходим начальный толчок – некое воздействие на генную информацию клетки. Радиация нужна, жесткое излучение! А еще – избыток строительного материала для белка – углерода. Миллиард лет назад и того, и другого было достаточно, настолько достаточно, что люди просто в тех условиях не выжили бы – сильнейшая естественная радиация и перенасыщенная углекислым газом атмосфера. Прошли сотни миллионов лет. И что? Радиация угасла естественным образом – большинство радиоактивных изотопов просто распалось. А растения-гиганты, все эти выраставшие чуть не до неба хвощи и папоротники, изгадили столь благодатную для них атмосферу – большая часть углерода перекочевала из воздуха в их клетки, а оттуда – в залежи нефти и каменного угля. Результат: эволюция остановилась. А отсутствие прогресса рождает регресс. Теперь о так называемом венце Природы – о человеке. Эта, мон шер, хитрозадая тварь делает все, чтобы выполнить две главные задачи вида: размножиться как можно более и сделать землю для себя абсолютно непригодной. А поскольку обладает разумом – наиболее преуспела в своем деле. Земля как замкнутая экосистема просто не способна прокормить столько едоков… Ты еще следишь за мыслью?

Капитан уныло кивнул. Выкладки Эскулапа были вро-де логичны – но вызывали чисто инстинктивное отторжение.

– Продолжим. Хомо сапиенсу благодаря разуму удалось обойти почти все естественные регуляторы роста численности и оттянуть свой закономерный конец. Цена этому – то, что «зеленые» придурки называют экологической катастрофой. Все просто – распаши весь шарик, от и до; но без травящих все живое удобрений и пестицидов почва истощится почти мгновенно и не прокормит растущие миллиарды. А чтобы их одеть – надо превратить все хлебные поля в хлопковые. Или в бараньи пастбища. Либо переходить на искусственные волокна и терпеть под боком всю ядовитую химическую промышленность… Очистные сооружения – паллиатив. Ну отфильтруем, отцедим ядовитые отходы – а куда девать отцеженное? Увезти подальше, зарыть поглубже? Свалки, окружающие мегаполисы, уже сравнимы по площади с жилыми кварталами… Альтернатива – включение старых добрых природных регуляторов: войн и эпидемий. Но все экологи, режущие бритвами шубы и пикетирующие фабрики, воевать не согласны категорически. Медленно дохнуть им приятнее… А заболев, что характерно, визжат, сучат лапками и требуют лечения – теми же самыми лекарствами, от отходов производства которых столь страдает дорогая их сердцу природа… Да и войны, если честно, паллиатив, полумера: в локальных войнах людей гибнет гораздо меньше, чем за то же время рождается. А глобальная так засрет все вокруг… Даже не ядерная, даже обычная – достаточно разбомбить и поджечь все наши многочисленные производства и запасы нефти – и по меньшей мере половина плодородных земель плодородными быть перестанут…

Эскулап перевел дух и отправился за второй банкой – первая под разговор как-то незаметно опустела (на походке его, как ни удивительно, выпитая доза совсем не отразилась).

Капитан погрустнел. Теории в давно не мытой голове Эскулапа рождались достаточно стройные и логичные – но слишком уж безнадежные. И он воспользовался паузой, чтобы перевести монолог в дискуссию;

– А ограничение рождаемости? Можно же установить предел… приемлемый…

– Фи-и-и… Китайцы пробовали. Результат тут один – в сытых странах активно используют контрацепцию, а в голодных плодятся как кролики. Но общее число растет и растет…

– Так что же делать? На хрена вы все нужны с наукой вашей, если ничего придумать не можете?

– Дима… Ничего не надо придумывать. Незачем. Мы начали с экологов и биосферы, так? Но твои экологи все переворачивают с ног на голову: биосфера не умирает. Она возрождается – исключительно нашими трудами. В смысле, всего человечества. Мы просто-напросто создаем условия для нового витка эволюции: извлекаем из земли углерод в виде нефти, угля и газа и возвращаем в атмосферу, сжигая. И вытаскиваем из глубин на поверхность изотопы – повышаем радиационный фон. Вполне возможно, что в этом и состоит эволюционное предназначение хомо сапиенса. Или божественный план, если ты сторонник такой гипотезы. А сделав свое дело, мавры, как известно, уходят…

– Вот так… Я, кстати, жениться собрался. И детей завести рассчитываю. И на внуков надеюсь. Так что же, все они для того только родятся, чтобы тут опять травы-цветочки до неба вымахали? А между ними бы саблезубые бабочки порхали? Так?

– Ну уж… Я думаю, что внуков ты еще понянчишь. Да и праправнукам смерть от кликов супербабочки не угрожает… Тут даже не о тысячах лет разговор, как минимум о десятках тысяч… Это во-первых. А во-вторых, у человечества есть еще немало хитрых трюков в запасе. И мне кажется, что над самым главным и основным работаем именно мы.

– Каким же образом?

– Новый человек. Новый хомо – хомо ликантропус. Вид, способный к самопроизвольному изменению своих клеток и органов – и не зависящий от всех выкрутасов внешней среды. Способный перестроить свой метаболизм для жизни в радиоактивной пустыне и в атмосфере из выхлопных газов; способный отторгнуть и тут же регенерировать не справляющийся с нагрузкой орган; не боящийся дурацкой смерти от случайной травмы…

– А боящийся лишь серебряной пули… – подхватил Капитан с издевкой. – Вот ты, значит, какой, человек будущего – безмозглый зверь, жрущий всех, кого встретит? Ну нет, тогда уж лучше – как динозаврам…

– Вот и Витя, покойник, так рассуждал… – вздохнул Эскулап. – И осудил себя за то, что выпустил джинна из пробирки. А джинн взял да и закусил первыми встречными – и аппетит его только разыгрался… Витя, бедняга, думал, что он, джинн, сразу начнет райские дворцы строить на благо настрадавшегося человечества… Или, иначе говоря, будет поставлять свою кровь и ткани для изготовления чудо-лекарств. И вдруг такой облом. Ну конечно, как тут не застрелиться – самый простой и достойный выход. Пиф-паф – и смыл грехи вылетевшими мозгами. Но насчет безмозглости объектов, можно поспорить. Я вскрыл их, три десятка – мозг по потенциальным возможностям не уступает нашему. Представь такую аналогию: рождается ребенок с неразвитым пока мозгом и в то же время с природным оружием, смертельно опасным для окружающих. Ну, к примеру, с ядовитыми, змеиными зубами. И первым делом убивает акушерку – кусает за руку. Не со зла – инстинктивно. Если тут же изолировать его от людей, бросить в клетку с серебряными прутьями – вырастет он человеком? Нет, так и останется зверенышем… Я убежден, что любой из наших объектов и из известных истории самородков мог обрести разум. И кто-то наверняка обрел. Не всех известных в истории оборотней уничтожали – иногда просто прекращались бессмысленные убийства и дело забывалось. Можно предположить, что как младенец начинает со временем контролировать процесс мочеиспускания – так и выживший и развившийся ликантроп в идеале может сознательно управлять своими превращениями. Перспектива – именно в этом, а не в пилюлях для богатеньких паралитиков.

Вот так… Вот как оно получается… Значит, ловить прожорливую тварь не стоит, да? Надо только подождать лет десять, пока поумнеет, цивилизуется и научится контролировать свой аппетит и мочеиспускание…

Капитан медленно повел вокруг себя мутным взглядом – похоже, последние мензурки, как всегда оно и бывает, оказались лишними – и тут зелье его окончательно добило. Но собрался с силами и сказал:

– Б-будем ждать… п-пока сами поумнеют? Или… или откр… откроем для них… в-воскресную школу… ик… на лоне… п-природы?..

– В природе все функционально, – назидательно заявил Эскулап. – Волк – санитар леса, а ликантроп – санитар социума. Посмотри – первые жертвы явно асоциальные типы, те же бродяги, бомжи и их… – Заметил, что Капитан его не слышит, уставившись в одну точку, и сменил тему неожиданно и резко: – А не прогуляться ли нам, Капитан?! Развеяться, а?! Сегодня по блоку Аня дежурит, девчонка свойская. И у автоклавов кто-то остаться из лаборанток должен… Капита-а-а-н! Ну, Капитан, подтянитесь…

Капитан изображал самую последнюю степень опьянения, и особых усилий ему не требовалось – отстранение наблюдал, как Эскулап хлопочет, пытаясь оторвать его от стула.

Внезапно пришло понимание сути финала разговора, дикое алкогольное озарение: да он сам из них! Точно! Еще полгода назад сетовали они с Доктором, что им некому пересадить вилочковую железу объекта, каких-то великих результатов они ждали от такого опыта. Не иначе как сам Эскулап ударился на подвижнический путь и теперь таскает внутри себя кусок ликантропической требухи… Оттого и спиртяга его не берет… Оттого и мысли такие… Тоже решил человечество облагодетельствовать…

И Капитан продемонстрировал полную отключку, продолжая исподволь наблюдать: что еще сделает Эскулап?

A тот, оставив бесплодные попытки вернуть Капитана к активной жизнедеятельности, легко подхватил его могучими руками, перенес на кушетку, прикрыл извлеченным откуда-то покрывалом… Вышел и отправился по коридору, судя по направлению шагов, тяжелых, но уверенных, – действительно в дежурку, пообщаться с Аней, свойской девчонкой…

Капитан приподнялся, достал из кармана диктофон, выключил – завтра, на трезвую голову, послушаем еще раз все его словоблудие – и заснул.

Во сне он крохотным муравьем бродил среди выросших до неба папоротников, а мимо с треском проламывалась, порхала, прыгала и с аппетитным чавканьем пожирала кого-то воспрянувшая от спячки биосфера… А Капитан знал, прекрасно знал в этом сне рецепт спасения рода человеческого – простой до гениальности, без превращения в косматых монстров – и искал, искал Эскулапа, спеша рассказать и поделиться, но того нигде не было. А к утру блестящая идея исчезла, испарилась, растаяла легким облачком…

Глава VIII

Ночь давила. Давила на все органы чувств. Темнотой – на расширенные зрачки старика, звуками – на чутко вслушивающиеся уши.

Когда Говорят, что ночь «безмолвна», не верьте. Ночь полна звуков, иногда тихих, иногда громких – но всегда тревожных. Это не просто журчит ручеек – нет, его голос совсем не тот, что в солнечный полдень, – там всплескивает вода под чьей-то осторожной ногой. Или лапой. И не просто треснул сам собой сухой сучок, остывая от дневного зноя, – невидимый гость вышел на берег, он все ближе и ближе…

Старик поеживался от ночной прохлады и от обманчивых ночных звуков. Природу их он определял почти безошибочно – и все равно не мог избавиться от неприятного впечатления.

Тягучий, похожий на скрип крик коростеля – совершенно безобидной птицы, не знающей покоя и ночью, казался особенно зловещим – точь-в-точь кто-то точит огромный зазубренный ржавый нож. Точит именно на тебя. Коростели так привлекают самок, подумал старик. Странные, однако, вкусы у их подружек. Улыбнулся собственной шутке, тут же вспомнил жену – нахмурился. Ночь обещала выдаться лунной – и обманула. Откуда-то наползли исподволь тучи, скрыв почти полную луну, и только на востоке сверкали несколько звезд нa небольшом участке чистого неба. Темные пятна кустиков там, у воронки, зажили загадочной псевдожизнью.

От долгого и непрерывного впитывания казалось, что они перемещаются – медленно-медленно ползут, бесшумно подкрадываясь… Стоило ненадолго отвлечься, потом вернуть взгляд – и чернеющие силуэты оказывались совсем на других местах.

Старик прекрасно знал все фокусы ночного зрения, хорошо знакомые любому дозорному, – но легче от этого не было.

…Никто не пришел. Никто не пожелал возобновить давешнюю трапезу. Светало. Надо было слезать, надо было идти домой, но просидевший почти неподвижно пять с половиной часов старик медлил, надеясь на совсем уже призрачный шанс.

Он не признавал поражений.

Даже теперь, когда близилось, когда стучалось в окно, отзываясь болью в груди, самое последнее поражение, неизбежное и окончательное, – не признавал.

Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент)

…в исследованных 247 устных и письменных сообщениях случаев активной ликантропии у женщин не выявлено (за исключением бродячего сказочнрго сюжета о свекрови-волчице, см. Приложение 7 п.п. 118—123), что позволяет с большой долей вероятности предположить факт лишь передачи женщинами дремлющего W-гена по наследству.

4.13. Гипотезу о стрессах, порожденных экстремальными ситуациями и вызывающих активизацию W-гена, подтверждает записанный в 1974 году рассказ Сузыкина Б.И., ветерана ВОВ, кавалера ордена Славы.

В начале лета 1942 года на Волховском фронте группа полковых разведчиков из трех человек во главе с Сузыкиным Б.И. обнаружила в воронке неподалеку от советских позиций ликантропа, пожирающего свежий труп. По словам Сузыкина, это был «сумасшедший, совершенно потерявший человеческий облик и заросший диким волосом». Ликантроп пытался атаковать разведчиков, но был буквально изрешечен огнем в упор из двух автоматов. Через полтора часа доложившие о произошедшем командованию и получившие приказ доставить труп людоеда в расположение части бойцы обнаружили в воронке только лужу крови и клочья черной шерсти. Кровавый след уходил от места происшествия в лес, но ввиду наступающих сумерек погони организовано не было.

В рассказе Сузыкина особо отмечалось, что описываемое время было критическим для войск Волховского фронта: началось немецкое контрнаступление, сопровождавшееся постоянными бомбежками и артобстрелами, связь частей и подразделений с вышестоящими штабами в ряде случаев была нарушена, прекратился подвоз продовольствия и боеприпасов, участились случаи паники, дезертирства и перехода на сторону противника. Подробнее рассказ Сузыкина Б.И. см. Приложение 7, п. 209.

4.14. В протоколах Салемских процессов зафиксированы 16 случаев ликантропии (Приложение 7 п.п. 32—47) Особый интерес в связи с вышеизложенным вызывают по-казания казненного в 1637-м…

Она была в шоке. Она была в трансе. Сказать, что в последние сутки она не находила себе места, – ничего не сказать. Она не искала места. Любое место выталкивало ее, отторгало, как чужеродное враждебное тело. Она шла и не знала, куда идет. Она не знала, куда надо идти и что надо сделать.

Виктор Эльдарович – умер! Такой молодой, совсем чуть старше ее… Такой красивый, такой обаятельный… И он не просто умер, нет! Она видела, видела с самого начала по каменным мордам этих скудоворотов, этих убийц – что не Просто. Потом, к обеду, прокатился шепотом на ухо слух… Она уже ничего не воспринимала. Это она убила его! Это она взяла проклятую железяку с проклятой ампулой… Вся суета последних недель, все яростные поиски неизвестно чего, все озверение на лицах начальства – из-за нее! Нет, она сделала, что была должна, и тот подлец получил по заслугам… Но Виктор Эльдарович… Милый добрый Виктор Эльдарович…

Она шла и не знала, куда идет. Ноги сами несли ее куда-то в полном и прямом смысле этого выражения… Надо что-то сделать, надо обязательно что-то сделать… Она не знала… Она уже ничего не знала… Она не могла идти на работу… Она никогда туда больше не придет. Не сможет. Потому что никогда больше Виктор Эльдаро…

Вишнево-серебристый джип даже не взвизгнул тормозами – настолько неожиданно шагнула на проезжую часть женская фигура. Шагнула слепо, невидяще, прямо под колеса. Водитель лишь начал тянуться к тормозу, когда украшенный лебедкой бампер самым центром врезался в женщину, откинул… Колеса дважды подпрыгнули.

Несмотря на лебедку, намекающую на экстремальные гонки, экстремалом водитель не выглядел. Молодой и вконец растерянный парнишка, совсем не похожий на себя – несколько секунд назад катящего по жизни и по улице Руставели уверенным хозяином.

Выскочил, бросился было назад, к распластанному на асфальте телу. Остановился на полпути. Все напрасно. Слишком высока была точка удара, выше центра тяжести маленькой фигурки, на низко сидящей легковушке еще оставались бы какие-то шансы, а тут… Раз – и под колеса. Живым человеком это уже не выглядело, не выглядело даже мертвым – так, куча тряпья, выброшенного кем-то на дорогу…

Водитель нервно оглянулся. Сделал маленький шажок к машине. Потом еще один. Потом побежал. Джип резко стартовал и понесся по пустынной утренней улице.

Работа кипела – совсем неэффектная, без стрельбы и погонь, обычная изматывающая работа с бумагами.

Что бы ни утверждали авторы боевиков, Капитан знал прекрасно: работа практически любой специальной службы состоит на девяносто пять процентов именно из этого – ворохов бумаг, километров пленки, штабелей дискет. А профессионал, который на каждом шагу умудряется влипнуть в мордобой и перестрелку, – хреновый профессионал, и гнать его надо в три шеи. Нормальный Профи тоже берется за оружие, куда порой денешься, – но стреляет так, чтобы в ответ стрелять было не из чего. Или некогда. Или просто уже некому.

…Генерал сделал все, что мог, задействовал все доступные каналы – и десятки, даже сотни людей активно работали в последние дни на него, совершенно не представляя, куда, кому и зачем уходят их ответы на бессмысленные вроде запросы.

Наверняка кто-то на местах плевался и ругался, а кто-то отписывался чисто для проформы, но ручейки информации текли и текли, впадая в огромное бумажное озеро, образовавшееся на столе у Генерала. К обобщению и анализу больше никто допущен не был – и они с Капитаном спали по три часа в сутки, выбирая из груды бумаг имевшие отношение к делу…

С одной стороны, стало легче: вся огромная страна перестала быть зоной поиска, они знали теперь, где искать: в юго-западных районах области, прилегающих к городу.

Но в то же время копать пришлось глубже: у Капитана голова шла кругом, когда он откладывал толстенную папку с написанными от руки, зачастую трудночитаемыми отчетами егерей о нападениях хищников на копытных и брался за не менее толстую папку докладных записок сельских участковых, нимало, наверное, удивленных внезапно вспыхнувшим интересом начальства к случаям исчезновения у граждан крупного и мелкого рогатого скота, а также собак, как породистых, так и беспородных; и, что совсем уж странно, к изменениям в количестве числящихся на участках бомжей и прочего бездомного люда…

Очень мешала извечная русская привычка списывать на волков проданный налево совхозный скот, а в последнее время – и отстрелянных без лицензии лосей. Обыкновение собак сбегать от хозяев (а бомжей и бездомных – перекочевывать в более кормные места) тоже делу не помогало.

Но несмотря на все трудности, через неделю после первого ставшего им известным инцидента (сожранного под Гатчиной бомжа) картина прояснилась: на карте генерала был заштрихован большой неправильный круг радиусом около тридцати километров – «охотничий участок» твари. Одной, судя по всему, – ни одного случая одновременных или почти одновременных нападений им достоверно вычислить не удалось. А добытой пищи, по прикидкам Эскулапа, могло с трудом хватить лишь одному ликантропу – платой за ускоренный обмен веществ, сверхвозможности мышц и невероятную способность к регенерации была и невероятная прожорливость.

В ближайшие два-три дня у их объекта должен был наступить период вялости, апатии и отсутствия аппетита – и этой фазой стоило воспользоваться. Хотя все на свете относительно, разве можно сравнивать самого вялого лика-на с самой шустрой улиткой? Капитан прекрасно знал, как рискованна охота даже на искалеченного опытами Эскулапа оборотня. Знал, насколько опаснее свежий и полный сил. Не знал только, какими силами придется охотиться. У них лишних людей не было, а о помощи со стороны они с Генералом по молчаливому соглашению больше не заговаривали.

– Хорошо. Давай представим невероятную, но теоретически возможную вещь. Завтра тебя приказом главкома назначают командующим ЛенВО. В твоем распоряжении дивизии, эскадрильи и танковые бригады. Твою просьбу с радостью всегда выполнят родственные службы. Задача: уничтожить объект. Условие: соблюсти максимально возможный уровень секретности. Твои действия?

Капитан сначала приосанился, представив себя в кресле командующего Ленинградским округом. Потом стал думать. И сразу понял, что громадная мощь, гипотетически сосредоточенная в его руках, мощь, достаточная для успешной войны с парой-тройкой европейских государств, – бесполезна. Самая новейшая баллистическая ракета не поможет выкурить засевшего в развалинах снайпера. А самой точной снайперской винтовкой не изведешь в квартире тараканов…

Он еще раз взглянул на карту, в заштрихованный круг. Поселки, деревни, поля, пустоши, болотистые поймы речек. И – три бывшие императорские резиденции: парки, дворцы, тучи туристов, особенно по летнему времени.

Он злорадно подумал в первую очередь об иностранных туристах. Воображение мгновенно нарисовало, как косматая живая торпеда врезается в разноцветную яркую кучку нездешних людей, вылезшую из евролайновского автобуса и тут же начавшую с энтузиазмом ловить видоискателями окрестные красоты. Представившаяся внутреннему взору картинка никакого огорчения у Капитана не вызвала… Сожран русским оборотнем – отличная фраза для некролога в «Тайме».

М-да, но что же тут можно сделать, командуя тысячными массами людей и колоннами техники?

Авиация бесполезна. Разве что эвакуировать весь район и начать методично выбамбливать площади. Причем бомбы потребуются шариковые, но не простые, а с серебряной начинкой. Иначе поможет лишь прямое попадание… Если перевести потребную плотность бомбежки и количество боеприпасов в денежный эквивалент – надо срочно телеграфировать в Думу. Нехай пересматривают бюджет и увеличивают раза в три расходы на оборону… Не вариант.

Ладно, пусть авиация останется на аэродромах. И танкисты пусть спят спокойно. Попробуем пустить в дело матушку-пехоту.

Результат тут более чем предсказуемый. Например: цепь солдатиков прочесывает зеленку. Кого ловят и зачем, не знают. Максимально возможная секретность подразумевает, что каждом более низком уровне информированность меньше, чем на вышестоящем. До рядовых вообще ничего не дойдет, их поднимут по тревоге, потом выгрузят из машин и поставят совершенно невразумительную задачу.

Капитан зримо представил солдата-первогодка, держащего автомат раз этак в седьмой за всю свою восемнадцатилетнюю Жизнь (а раньше: пару раз на стрельбище, раз на присяге да три раза в караулах). За то короткое мгновение, пока вымахнувшая из подлеска тень в два прыжка до него доберется, салага только и сможет, что впустую давить на спуск, напрочь позабыв о предохранителе, – давить, пока клыки не разорвут тонкую мальчишечью шею…

И не в потерях тут дело, потери всегда неизбежны, – просто цепь будет прорвана, и можно начинать все сначала. Ну ладно, пусть двойное кольцо, пусть впереди мальчики на убой, а сзади грамотные профи (а где их взять, профи в таком деле? Даже спецы в охоте на людей растеряются почти так же – увидев, что оружие бесполезно). Локализуем место прорыва, и…

Так, тут опять проблема боеприпасов. Всю ораву необходимо вооружить спецпатронами. По крайней мере по магазину на каждого. Хороший такой заказик оборонному заводу… Причем большая часть этих патронов никогда не выстрелит, а еще весьма немалая будет разворована – как только допрут, что за начинка в пулях.

Словно читая его мысли, Генерал сказал:

– Про прочесывание не стоит и думать. Тут три тысячи квадратных километров самой пересеченной местности. У тебя просто не хватит дивизий обеспечить нужную плотность.

Помощь родственных служб? Ну-ну… Достаточно представить мохнатую и с оскаленными клыками морду фигуранта на стенде «Их разыскивает милиция».

Капитан принял решение:

– Спецназ. Небольшие мобильные группы. Со спецснаряжением. И представляющие возможности дичи и способы борьбы с нею. Возможно – поддержка с воздуха. Вертолеты. Если не управимся до схода зеленки. Или если Де-точкин вдруг выдаст на-гора аппаратуру, регистрирующую исключительно объект и никого больше.

Генерал кивнул.

– Хорошо. Вопрос: для всего предложенного тебе надо ли командовать округом? Не надо. Все в пределах имеющихся возможностей. Тогда изложи план наших действий – по пунктам.

«Он меня экзаменует, – подумал Капитан. – Он все давно продумал и все просчитал, он держал весь расклад в голове – как один из возможных вариантов. А теперь проверяет. Не свой план – меня».

Глава IX

Пока Капитан с Генералом играли в штабные игры, двигая по карте мифические дивизии к зоне «W», старик снова начал охоту. Один. Со старой двустволкой, которая двустволкой была только по названию.

Зря потраченная ночь не обескуражила. Не пришли вчера – придут сегодня. У всех крупных хищников память на такие вещи отличная: собака может через полгода вспомнить про зарытую на черный день косточку, а медведь иногда недели спустя возвращается на то место, где бросил задранную и недоеденную телушку – любит косолапый мясо «с душком».

За двое суток к останкам коровы, судя по внешнему виду, никто с гастрономическими целями не приближался. Никто крупный по крайней мере. Только ласка бросилась в сторону, изгибаясь темной змейкой, когда старик приподнял прикрывавшие мясо ветви.

…Все было как прошлый раз. Так же впустую прошел закат и первые два часа после него. Лишь ночь нынче выдалась более светлая, облака временами растягивало, а до полнолуния оставалась неделя, не больше. И еще одним отличалась сегодняшняя охота – старик чувствовал себя гораздо хуже. Ему казалось, что слева, глубоко в груди, засела огромная полая стеклянная игла – пока неподвижная, ждущая своего часа, – и любое резкое движение может сдвинуть ее с места, разбить на убийственно-острые куски… Резких движений он не делал, даже дышать старался не глубоко – выжидал, когда исчезнет, растает это ощущение.

Но оно не исчезало…

Что долгожданные гости пришли, старик понял еще до того, как увидел их или услышал. Тишина настала действительно мертвая – никто из мелких обитателей ночи больше не подавал голос, не шуршал в кустарнике, не пробегал шустрыми маленькими лапками по траве.

Когда темный силуэт скользнул по краю поляны, старик был наготове – приклад у плеча, стволы направлены к воронке. Стрелять не спешил – пусть выйдут все, пусть соберутся в кучу у привады – картечь на таком расстоянии раскинется широко, а подранков по кровавому следу он доберет и утром…

Тень к приваде не двинулась. Она странно изменила свой силуэт, словно собака (волк?) присела На задние лапы – вот только оказалась при этом выше любой собаки или волка. Старику, затаившему дыхание и положившему палец на спусковой крючок, некогда было удивляться такой несуразности – он ждал появления остальных. Что зверь один, что его совершенно не интересуют объедки, что у зверя совсем другой объект охоты – все это старик понял поздно, слишком поздно, когда темное пятно бесшумно и стремительно метнулось через поляну. Прямо к лабазу.

Старик выстрелил запоздало, когда тварь была уже в воздухе – летела стремительным черным снарядом, нацеленным точно в его горло…

Капитан говорил медленно, тщательно обдумывая каждую фразу:

– Небольшие бригады по два-три, максимум четыре человека. Немедленный выезд на каждый случай. Собаки…

Он опять задумался – с собаками хуже, собак надо готовить долго. Даже хорошо натасканные псы инстинктивно боятся и объектов, и их запаха – след брать не желают ни под каким видом.

Надо специально приучать с самого раннего щенячьего возраста, а потом и притравливать по объекту – загодя ослабленному, почти подыхающему, не способному тут же при натаске и перебить самых вязких и злобных псов. Это – год. Ну, может, для самых талантливых сук – девять месяцев, кобельки чуть отстают в развитии по времени. А живых объектов у них всего-навсего три, и поступление новых прекратилось. Как тут не пожалеть о ликвидированном полигоне. И о двух сворах тамошних собак, тоже ликвидированных – Капитан собственноручно принимал участие в их расстреле. Как бы сейчас им помогла хоть пара тех великолепных в своем деле псов…

И он сказал:

– Собак надо готовить в любом случае. Не сейчас, так потом пригодятся. Без них, конечно, выйти на лежку трудно – объект может и с набитым желудком отмахать верст двадцать легко… Вариант: работать по следу визуально. Зимой и поздней осенью, по снежку. Когда сойдет зеленка – выслеживать с вертолетов. Следующий пункт: техническое обеспечение. Заморозить все работы у Деточкина и его команды, кроме основной. Нужна аппаратура для выслеживания. Нужны боеприпасы: спецпатроны в достаточных количествах. И к обычному оружию, и к охотничьему. Средства связи. Транспорт соответствующей проходимости, для зимы – снегоходы.

Он опять замолчал. Больше ничего необходимого для охоты на вервольфа в голову пока не приходило.

– Все? – спросил Генерал и по тону он понял, что сдал экзамен в лучшем случае на тройку. Самое большее – на тройку с плюсом. – Ну тогда ты забыл про две важные вещи. Первое – информационная поддержка. Ныне без нее ни одно важное дело не обходится. Ее я беру на себя. Будут статьи в прессе, вплоть до центральной – забьем в набат по поводу собак, волкособак и просто волков. Увидишь – скоро все зверолюбы-зоофилы начнут писать прямо противоположное. Остались еще способы воздействия, не беспокойся. Вдобавок – запустим статью о нашей работе. Все прямым текстом, но переврав всю фактуру до невозможности. Чтоб можно было проверить и убедиться – лажа. Тиснуть в самом тиражном из желтых листков, сенсации которых никто всерьез не принимает. Сработает как прививка от оспы – вирус в ослабленном варианте. Что потом и просочится – никто не поверит. А просочиться может… Ты где людей собираешься в команду набирать? И куда их девать потом, кстати?

– Ну-у… – протянул Капитан. – Мало ли спецов сейчас без работы… Не все же в мафию подались. Первым делом надо поискать ребят с Полигона, из тех, что ушли до… Их и обучать ничему не придется…

– Не надо, – жестко сказал Генерал. – Не найдешь никого.

Вот так. Остается только с тоской гадать, когда уже твои услуги больше Генералу не понадобятся. Чтобы попытаться опередить на полхода. Хоть и не больно верится в такое – опередить Генерала.

– А безработные спецы по улицам просто так редко болтаются. Попробуй порыться среди своих знакомых – нужны крепкие парни, из добровольцев-профессионалов, кому после Косово совсем нечего делать… Желательно – чтобы у них рыльце было в пушку, чтоб висели на них какие-нибудь дела незакрытые… И общение с которыми тебе не так дорого, не нужны мне твои друзья закадычные, последней папироской под обстрелом делившиеся…

Капитан понял все мгновенно:

– Ну, вот, к примеру, паренек есть у меня знакомый, Осой кличут. Так этот Оса в девяносто третьем, из Боснии вернувшись, ларек сжег, где ему водку продали паленую. Фосфорной гранатой. Вместе с продавцом. Дело так и повисло, тогда полный беспредел шел, что ларьки, что машины каждый день взрывали… Такой подойдет, шеф?

– Подойдет… А он что, с такими манерами еще жив и на свободе?

– Удивительно, но факт. Вернулся с гор недавно, получил по контракту – скоро все прогуляет, опять начнет искать, куда вербануться. Отвык совсем парень от мирной жизни.

Капитан тоже вернулся в свое время из Боснии после полученного при штурме Бихача ранения, и тоже, отвыкнув от мирной жизни, не знал, чем заняться, тыкался туда-сюда – тут-то его и приметил Генерал (как? каким способом? – Капитан не знал до сих пор), предложив поработать в Лаборатории. Не понравится – уйдешь. Если бы он тогда знал, куда уходят из Лаборатории… А все равно бы ведь согласился. Капитан сделал в жизни большую ставку на Генерала и затеянное им дело. И готов был идти до конца. Будущая ликвидация Осы и других дураков, которые погонятся за обещанными большими деньгами, его совсем не волновала. А может, кто и уцелеет – если проявит себя как должно, жизнь показала, что иметь людские резервы совсем не лишне…

– Значит, начинай подбор кадров прямо с завтрашнего дня. Первых заарканишь – будет легче, у каждого есть знакомые, потянут друг друга по цепочке. И еще: надо продумать вопрос с ИСЗ.

Капитан удивился. Какие тут могут быть индивидуальные средства защиты? В средневековые латы не закуешься, а как вскрывают клыки вервольфа кевлар, он однажды видел.

– Посмотри вот эту шпаргалку. Не стоит выдумывать велосипедов, их выдумали задолго до нас…

Генерал выложил на стол густо усеянную машинописью страничку – два отверстия с краю небрежно разорваны. Капитан мог побиться об заклад, что совсем недавно отверстия прошивала толстая нить, скрепленная печатью: «секретно».

Он стал читать.

Из сводного доклада Марченко – Чернорецкого (фрагмент)

…исследования средневекового европейского костюма [49, 156] позволяют сделать вывод о первоначальном функциональном назначении серебряного шитья, впоследствии превратившегося в чисто декоративный элемент. На представленных в упомянутых источниках рисунках ясно видно, что в более ранних вариантах дворянских костюмов серебряная вышивка предохраняет зоны человеческого тела, в первую очередь подвергающиеся атаке ликантропов, как-то: яремная вена и сонная артерия (вышивка воротника), кисти рук (вышитые обшлага). В наиболее богато расшитых костюмах серебром защищены от нападения спереди все внутренние органы грудной клетки и брюшной полости. Пик моды на серебряную вышивку и ее преобладание над золотой в Западной Европе относится к XIV—XV вв., т. е. ко времени наибольшего распространения публичных процессов и казней ликантропов (см. «Дело П. Штрауба» и др.). Не подлежит сомнению, что серебряные украшения (браслеты, цепи, колье, ожерелья и т. д.) выполняли аналогичные шитью функции.

14,11. Корреляция геологических карт с указанными районами наиболее плотных залеганий аргенитовых руд и результатов оценки по методике Фрезера – Чернорецкого достоверности…

– Достаточно, – сказал Генерал, внимательно следивший, как его глаза бегают по плотным строчкам. – Ты уловил мысль? Любил писать красиво и просто покойный Марченко, без научных заумностей – идея вполне понятная…

«Покойный Марченко, теперь вот покойный Доктор… – думал Капитан, глядя как листок превращается в ровненькую бумажную лапшу. – А что про меня скажут? Любил красиво убивать покойный?»

И этого не скажут…

Глава X

Они столкнулись в воздухе, на лету – центнер стремительно несущейся плоти, одинаково чуждой и человеку, и зверю, алчной к крови и трепещущему, умирающему на клыках мясу, – и тридцать граммов свинца, совсем не жаждущего кого-то убивать, просто пущенного в еще более стремительный полет людской волей.

Казалось, неразличимый глазу бросок массивной твари не может остановить ничто, и уж тем более какие-то комочки металла – но законы физики действуют на всех одинаково. И гласят, что энергия летящего тела, конечно, пропорциональна его массе, но скорости – пропорциональна в квадрате.

Свинец победил – убийственный прыжок подломился, тварь с клокочущим воем рухнула на землю почти под самым лабазом – разодранная, окровавленная, бьющаяся в конвульсиях.

Старик с искаженным лицом держался за грудь, словно именно в него попала картечь, – и только через несколько секунд медленно, осторожно, чтобы не сломать застрявшую в сердце хрупкую стеклянную иглу, переломил ружье и вставил новый патрон – давняя привычка: что бы ни произошло при охоте за крупным и опасным зверем, каким бы ни показался результат выстрела – оружие должно быть тут же перезаряжено.

Только потом он взглянул вниз, туда, где стихали звуки агонии, – старик так и не понял, что за хищника он убил.

Тварь не подергивалась в последних конвульсиях, как в том был уверен старик. Вой стих совершенно по обратной причине. Тварь стояла на четырех лапах – неловко, кособоко, заваливаясь на переднюю левую, но стояла. И, задрав голову, смотрела вверх.

Он не раздумывал ни мгновения о причинах странного факта: дрогнула на старости лет рука или дело в непонятной живучести зверя.

Он снова выстрелил – раз зверь не убит, надо добивать немедленно. Стрелять пришлось из неудобного положения, стоя на коленях у края помоста и вертикально вниз. Старик выстрелил – и в этот момент, словно сдетонировав от выстрела, игла в его сердце взорвалась, разлетелась на тысячу острейших стеклянных осколков – по всему телу, вспарывая болью нервные окончания.

Он промахнулся. Нет, рука не подвела – просто за короткий миг, что прошел между движением пальца и вылетом снопа картечи, зверя не оказалось там, куда ударила свинцовая струя. Старик захрипел – и от промаха, и от рвущей на части боли, – по-прежнему стоя на коленях, он пытался переломить ружье, и от усилия ему казалось, что он переламывает сам себя.

Зверь Прыгнул.

Совсем не так, как в первый раз – тяжело, неуклюже, не до конца оправившись от смертельной для кого угодно раны, – и сил ему хватило только на то, чтобы зацепиться за край лабаза…

Когда в настил намертво вкогтились две лапы – старик видел их в лунном свете ясно, мог различить чуть не каждую шерстинку, – он подумал отрешенно, без тоски и сожаления: конец. Старик умирал, а вид и способ смерти не имел особого значения.

Сил не было, пульсирующая холодная боль брала начало в груди и растекалась по рукам, особенно по левой – он просто не мог поднять рук. Не мог поднять до тех пор, пока над помостом не появилась уродливая башка, состоящая, казалось, из одной оскаленной пасти.

И тут старик ударил ее – мгновенно позабыв о боли, круша и разрывая все внутри себя, страшно ударил прикладом переломленного ружья, снова, снова, снова…

Смерти не было. Смерти не существовало в природе. Был лишь бой, последний бой, который кончается только победой. Он бил, не чувствуя уже ничего, – так охваченный пламенем танкист давит на гашетку пулемета, не замечая пузырящейся кожи и вспыхнувших волос; так пехотинец не чувствует свинца, разносящего его грудь в клочья на последнем полушаге до амбразуры; так камикадзе, уже убитый, отдает посмертный приказ своим цепенеющим рукам – и направляет изрешеченный самолет в самое сердце вражеского линкора…

На пятом ударе приклад рвануло из рук – он едва удержал, – но удержал, и тут же отпустило – тварь с воем покатилась вниз. Или страшные удары достигли цели, расколов казавшийся несокрушимым череп, или произошло что-то еще – позабыв про помост и старика, зверь катался по земле, не прекращая воя.

Дальше старик действовал как бездушный автомат, запрограммированный на несколько простейших операций – переламывал ружье, вставлял патроны, давил на спуск, снова переламывал, опять вставлял… Левый ствол иногда отвечал выстрелом, иногда сухим щелчком курка, впустую выбрасывая нестрелянные патроны, – он не обращал внимания… Старик расстрелял все содержимое патронташа, от жаканов до самой мелкой дроби, ни разу не промахнувшись.

И только когда рука впустую провела по порожним кожаным гнездам, он посмотрел вниз, на затихшую, измочаленную свинцом тушу и стал заваливаться на бок. Тварь издохла.

Он победил.

Камень в сотне метров от Александровской церкви был похож на могильный – мрачная темная глыба в кладбищенской оградке. Но отмечал он место явления иконы Казанской Богоматери в далеком 1826 году. Марья, церковная служка, рано утром подливала масло в лампадку у камня – и увидела старика.

Увидела и сначала приняла за пьяного. Потом, когда приблизился нетвердой походкой, разглядела ружье, на которое старик опирался как на палку. Охотничек. Характер у Марьи был тот еще, христианское смирение она толковала весьма своеобразно, никогда не упуская случая наставить заблудших на путь истинный.

– А еще старый человек! – завела она без долгих предисловий. – Шляешься ни свет ни заря, тварей Божьих убиваешь, креста на тебе нету…

– Не все твари – Божьи… – еле слышно прошептал старик онемевшими губами и пошатнулся. – Не все…

Губы были совершенно белыми, Марья впервые увидела такие на лице еще живого человека – и испугалась. Старик привалился к окружавшей камень оградке и сказал так же беззвучно:

– Я убил ее, а она ушла… Ожила и ушла… Не время умирать… не время… вернется…

Марья не слышала ничего из этого шепота, она уже все поняла, но не знала, что делать, метнулась из оградки: ты присядь, присядь, я сейчас – старик оплыл на серый гравий, – побежала к дому батюшки, у того имелся мобильник.

– Смотри, штучное… и с дарственной надписью… Приберем? Все равно не жилец ведь…

– Да брось ты… Старье. – Рыжий шофер «скорой» повертел ружье в руках. – Шарнир люфтит… Да и бабка его со стволом видела, и долгогривый этот… Настучат – будет ментовка жилы мотать: куда, мол, дели? Да и приклад, ты глянь только…

Приклад и ложа были словно изжеваны, темное ореховое дерево пересекали глубокие трещины и покрывали свежие вмятины, одна даже пробила насквозь пластину со стертой дарственной надписью; накладки ложи из белого металла наполовину содраны.

Фельдшер не желал сдаваться в своих попытках хоть чем-то поживиться и попытался отколупнуть крохотную плоскую фигурку стилизованного оленя. Спросил с надеждой:

– Серебро небось?

– Да откуда… мельхиор, конечно… не старое же время… – ответил шофер с видом знатока. – Садись, поехали…

Фельдшер небрежно швырнул ружье в кабину. Насчет накладок и таблички всезнайка-шофер ошибся – они действительно были серебряные.

Дело погибшей под колесами лаборантки Костиковой проскочило мимо их внимания за суетой последних недель.

Капитан, кроме прочего, был по горло занят подбором команды; Седой, отвечавший за персонал, как раз тогда пропадал в Виварии, подготавливая систему экстренной ликвидации – клетки с уцелевшими ликантропами и кое-какое не предназначенное для посторонних глаз оборудование должны были подняться на воздух при любой попытке не санкционированного Генералом доступа. Причем так, чтобы расследующая причины комиссия могла, не слишком кривя душой, признать все произошедшее бытовым взрывом, – и эта задача была не из легких даже для сугубых профессионалов.

Руслан, временно исполнявший обязанности Седого и одновременно принимавший дела от Капитана, тоже был загружен под завязку.

С банальным случаем поручили разобраться пареньку из новых, из пополнения, ни к каким секретам не допущенному (работают себе мирные ученые, звенят колбами-пробирками, а он их бдительно охраняет).

Паренек все выполнил вдумчиво, в докладной записке изложил вывод: поводов подозревать покойную в техническом или ином шпионаже нет, жила по средствам, подозрительных связей не выявлено, образ жизни резко в последнее время не меняла – ни сучка ни задоринки.

И погибла вполне банально, ничего подозрительного. А что сбившая машина скрылась с места происшествия – тоже случай не уникальный, такое сплошь и рядом случается.

Доклад паренька лег на стол Генерала среди отнюдь не первоочередных документов. Тот прочитал его не скоро и первым делом сделал то, до чего его старательный, но не владеющий всей информацией подчиненный дойти никак не мог: открыл составленный в свое время Доктором и Капитаном список 2а.

Там, в количестве тридцати семи, перечислялись лица, теоретически не знавшие, что именно находится в пропавшем контейнере, но могущие строить кое-какие догадки. И при определенном стечении обстоятельств имевшие возможность наложить на него руку.

Под номером шестнадцать в списке шла Костикова.

Капитан рычал и скрипел зубами, но проверять давно остывший след пришлось ему. Распутывать дело приходилось урывками, остальной нагрузки никто с него не снимал.

До конца тропинки он дошел через несколько недель, в начале августа.

Глава XI

Тут совсем другой лес, подумал Капитан. Не похожий на подкрадывающиеся к городу с юга заросли, по которым столько довелось мотаться нынешним летом. Те он ненавидел и задыхался в них.

Здесь нет болотистых перелесков, заросших противной ольхой, нет непролазных густых кустарников и скрюченных дистрофичных березок. Не чавкает под ногой между кочками ржавая, с разводами вода, не высыхающая даже летом.

Сосны здесь рвутся к небу свободно и смело, и между ними более чем достаточно места для свежего воздуха и солнечного света. Нет, не зря Сталин укладывал в замерзшую землю дивизию за дивизией, отвоевывая у упрямых финнов эти сказочные места. Что бы о нем ни говорили – не зря. Кровь давно высохла, а красота осталась.

Лес вступал в поселок – уверенно и гордо, как армия-победительница. Сосны-великаны словно и не замечали дома и заборы и копошение людей внизу – стояли прямо и твердо, как сто лет назад, когда на здешних пологих холмах никто и не думал разбивать дачных участков. Под ногами хрустели шишки, По обочинам узких улочек росли черника, и земляника, и спелая лесная малина – Руслан протянул руку и на ходу сорвал с колючего куста несколько ягод, шел, кидая по одной в рот.

Команда была собрана и почти подготовлена, завершались последние тренировки, может, и стоило проверить кого в деле – но Капитан взял с собой Руслана.

Кто его знает, как все тут повернется. Если все окажется серьезно, если они купились на хитрую инсценировку, если их сюда аккуратно, исподволь подвели – будет жарко. Будет не до проверок. Придется работать всерьез, на пределе возможностей. А возможности Руслана он знал хорошо.

Высокий, в полтора роста, забор – доски еще пахнут олифой. Короткая надпись «Злая собака» – никаких там «Осторожно!»; и калитка не заперта. Заходите, если охота. Но мы вас предупреждали.

Они зашли.

Из-за угла вымахнул рослый ротвеллер, в глазах неподдельная радость – наконец-то подходящее развлечение, что-то посерьезнее соседских кошек. Капитан, не замедляя шага, сдвинул в кармане рубчатую кнопку. Пес напоролся на повисшую в воздухе невидимую стену, взвизгнул и мгновенно лег на обратный курс, через несколько секунд обиженный скулеж донесся из дальнего угла участка. Пугалка Деточкина действовала безотказно – к сожалению, только на волков и собак.

Новенькие ступени крыльца не Скрипнули под ногами, Капитан распахнул дверь, насторожившейся кошкой скользнул внутрь.

– Не ждали?

Действительно, не ждали. Двое. Сидят, пьют пиво. Занимающий половину веранды стол уставлен бутылками, большей частью пустыми. Краснеет кучка раков, раскрошенная скорлупа панцирей небрежно разбросана. Никакого подвоха не видно, но расслабляться рано.

Хозяина Капитан опознал сразу, словесный портрет не врал.

Невысокий, неширокий в кости, стрижка ежиком. Косит под крутого: ручонки бугрятся вполне приличной мышцой и пестрят наколками. Чувствуется, не филонит в тренажерном зале. А картинки, якобы блатные, похоже, колол человек с юмором, и кое-какие ошибки допустил намеренно. Действительно загремит – на зоне наждачкой подправят быстренько. Держится в первые секунды неплохо, но вазомоторика выдает: нервничает парень, боится чего-то, ткни – и поплывет.

Второй – старше, крепче, опасней. На вид – тупой качок, бугай с набитыми костяшками пальцев. Но в глазах что-то такое есть – Капитану некогда было всматриваться и анализировать. Отметил лишь быстрый взгляд бугая на куртку, висящую на стене. Ага… Ничего, с ходу не дотянется.

– Северцев? – спросил Капитан веско и продолжил, не дожидаясь ответа: – Потолковать надо.

Паренек заблеял было что-то вопросительное, про что, дескать, им толковать, но бугай насупился и перекрыл его потуги резким вопросом:

– Кто такие?

Капитан демонстративно проигнорировал его выступление и обращался исключительно к хозяину. Руслан молча стоял у дверей, доедая малину; на вид – расслабленный, благодушный и совсем не опасный.

– О многом потолковать надо, Северцев. О джипе твоем, недавно проданном. О том, как ремонтировал его перед продажей. О том, куда катался утречком двадцать третьего июня. Рассказывай все, не стесняйся. Хорошо расскажешь – будет у тебя жизнь спокойная и сны здоровые.

Он намеренно провоцировал – не дешевку Северцева, а бугая. Подбивал выкинуть какой-нибудь глупый фортель. Все слива Капитана были блефом для слабонервных, никаких доказательств у них не было. Да и времени не было – собирать доказательства. Ремонт джипа наверняка оказался пустячный – его мощную решетку мягким человеческим телом не больно повредишь. Капитан блефовал и провоцировал.

Но бугай – недаром в глазах читалось некое подобие интеллекта – на поводу у Капитана не пошел. Сидел спокойно, но напружиненно и пытался понять, с кем имеет дело. Северцев, запинаясь, оправдывающимся тоном бормотал что-то про джип, и его продажу, и необходимость предпродажного ремонта (совершенно не упоминая той своей утренней поездки) – но, казалось, никто этого недоумка не слушает.

Капитану надоело. Некогда и незачем разыгрывать тут финальную сцену из детектива Агаты Кристи, с неопровержимой логикой вынуждая клиента сознаться. И он сказал самым протокольным голосом, на какой был способен:

– Прекратите юлить, гражданин Северцев. А не то разговаривать мы с вами будем совсем в другом месте.

– Прикройся, Колян! – немедленно встрял бугай, определившийся наконец с незваными визитерами. – Это ж козлы легавые! Гони их взашей, или пусть ксивы кажут и санкции… Да тока нет у них ни хера, никаких санкций – понты гнут!

Бугай говорил с нагло-ленивой уверенностью – все прояснилось, ничего непонятного и опасного нет. Колян тоже приободрился, замолчал, попытался посмотреть сурово.

– Да ты глянь на пидора этого дешевого! – давил бугай. – У него ж цепь на шее – серебряная! Серебряная!!! Да их же Панкрат завтра…

Чпок! Капитан не желал пускаться в разъяснения, зачем он носит на шее серебряную цепь и в кого (или во что) рискует превратиться неведомый Панкрат, сцепившись с их конторой.

Капитан просто вынул из-под летнего плаща пистолет, выстрелил и тут же убрал обратно. Все смотрелось одним слитным и смазанным движением, занявшим доли секунды. Но пистолет с глушителем, при всех прочих достоинствах, имеет и один существенный недостаток – не столь эффектно служит для убеждения клиента. Выстрел не бьет по барабанным перепонкам, вспышка не впечатывается в сетчатку глаза… Можно, конечно, пальнуть в потолок, чтоб – штукатурка посыпалась; но Капитан поступил проще.

Он выстрелил бугаю в голову.

– Нас, кажется, прервали? Продолжай, сынок, продолжай…

Продолжать Северцев не в силах – уставился оторопело на сползающего со стула бугая, на аккуратную дырку в переносице. Еще не проникся, не осознал. Все слишком быстро. Кивок Руслану. Тот – в дом, бесшумной тенью. Капитан молчит. Пусть слизняка проймет до печенок. Пусть сам страстно захочет, чтоб его спрашивали. Чтоб его – спрашивали. В доме тихо, не слышно чпок-чпок-чпок… В доме больше никого.

Руслан выныривает на веранду, коротко кивает. Он еще не сказал здесь ни слова. Снова – к двери. Колян скрючился дрожащим эмбрионом, со стула густо капает. Пиво рвануло наружу. Больше всего его шокирует даже не труп под ногами, нет, – равнодушное спокойствие пришельцев. Легкая скука на лицах.

– Опорожняйся быстрее. – Капитан добавляет в голос легкие нотки раздраженного нетерпения. Совсем легкие, но их достаточно. Парнишка созрел для беседы, но пытается пробекать что-то про гарантии. Голос ломается, голос ползет гнилым кружевом. Глаза бегают, ищут хоть призрак шанса. Нет у тебя шансов, придурок.

– Какие, на хрен, гарантии? – устало и спокойно говорит Капитан. – Кому ты нужен, недоделанный? Не хватало мне мараться об тебя, зассанца… Полапаешь пальчонками дуру, из которой ты кореша своего завалил, а мы ее приберем к себе подальше. И выкручивайся, как знаешь, пой песни про неизвестных в масках… Ну давай, давай, изливайся быстрее… А то мой друг нервничать начинает. Я-то человек мягкий, а вот он…

Руслан, совсем по виду не нервничая, шагнул вперед, посмотрел на Северцева, на бугая и, не снимая тонких перчаток, вынул из нагрудного кармана серебряную зубочистку. Поковырял в зубах и сплюнул на пол малиновую косточку.

Этот простой и вовсе не угрожающий жест добил Коляна.

…Капитан не соврал. После сорока минут допроса, вывернув наизнанку полудурка и заставив наставить отпечатков на пистолете (и даже на кобуре с пружинным зажимом), он не тронул Северцева.

Все остальное сделал Руслан: коротко рубанул по затылку, разжал зубы ножом, засунул в рот глушитель и надавил спуск. И произнес совершенно нелогичную, по мнению Капитана, фразу:

– Вот тебе за Доктора, падаль!

Нырнул на несколько секунд в дом – спрятать кобуру. Капитан пожал плечами. Все знали, как Руслан уважал Доктора, но при чем тут это? Совершенно ни при чем… Да-а, нервы у нас у всех сейчас как струны…

Капитан вообще поначалу не хотел возиться с обставой – землю рыть никто не будет, спишут еще двух жмуров на междусобойные разборки. Но Руслан настоял – так. Ну да ладно, картинка вполне достоверная. И следов удара на затылке не найти – за почти полным отсутствием последнего.

Они вышли, аккуратно прикрыв дверь. Пересекли двор и зашагали к оставленной в двух кварталах машине. Дело сделано, можно докладывать Генералу: никто Костикову не убирал. А сама она выскочила на проезжую часть в неположенном месте, как утверждал покойный недоносок, или, что вероятнее, он гнал на всю катушку с утренним хмельком в крови после веселой ночи – дело, по большому счету, десятое…

Капитан шел неторопливо, вдыхая полной грудью – словно про запас, не скоро еще придется выбраться сюда, на Карельский перешеек, в северную нашу Швейцарию… А леса здесь действительно красивые… Сказочные леса… Добрые…

Генерала диктофонная запись допроса Северцева вполне удовлетворила. Но он видал на своем веку самые удивительные совпадения. И распорядился еще раз как можно глубже перетрясти все связи лаборантки.

Найти ничего интересного Генерал не рассчитывал, просто хотел вычеркнуть ее из списка со спокойной душой.

Руслан с Капитаном носом землю не рыли, хотя и не спустили задание на тормозах – просто отрабатывали совершенно бесперспективные ниточки, когда негаданно выпадало свободное время.

На дело Колыванова, исчезнувшего предпринимателя, они вышли только глубокой осенью.

Глава XII

Левая рука до сих пор слушалась с трудом. Странное такое ощущение: словно пересадили чужую, и она приросла, и она прижилась – но как-то не до конца. Не совсем. Не окончательно. Да и все остальное тело – не совсем…

Но старик не жаловался. Он никогда и никому не жаловался. Не дали перекинуться – и на том спасибо. Предупредили настрого – никаких нагрузок. Если спиртным или чем еще увлекались – забудьте. Да нет, какое спиртное… Одно увлечение было в последнее время – охота. Тоже забудьте, никаких нагрузок, по крайней мере в ближайшие несколько месяцев… Да, да, конечно, какая охота, какие нагрузки, и хожу-то с трудом. Ходил действительно с трудом, медленно, неуверенно… Вот и сейчас, от метро до нужного магазина – рукой подать, а добирался чуть не сорок минут. Куда уж тут охотиться…

…Капкан предназначался на медведя. Маслянисто-тяжелый, с огромными дугами и двумя мощными пружинами, он даже внешне, даже не взведенный, выглядел опасным, ждуще-опасным – готовым схватить, цапнуть, сжать мертвой хваткой. И удержать кого угодно.

Старик очень надеялся – что удержит кого угодно. Цапнет и удержит. Но цапала и цена – не поражающий великой сложностью агрегат стоил около трети пенсии старика. Попросил посмотреть. Дали неохотно, вид был для потенциального покупателя не слишком… Вертел в руках, безошибочно запоминая размеры и конструкцию деталей. Руки ощупывали каждое отверстие, каждый изгиб, руки еще не забыли слесарное дело. Да и опять же, какие там нагрузки: напильником вжиг-вжиг, молоточком тюк-тюк… Вместо реабилитационной гимнастики.

Отложил капкан, вышел из охотничьего магазина, с трудом спустившись по невысокой лестнице. По Московскому проспекту катил в сторону Пулкова нескончаемый машинный поток: пятница, вечер, август, грибы-ягоды, дачи, соленья-заготовки… Никто не хотел знать и слышать, что там, совсем рядом за границей города, их ждет и кое-что еще, кроме грибков и ягодок… Что зеленые лесные поляны могут краснеть не только от брусники…

Врач, курировавший старика после реанимации, в общем отделении, показался толковым парнем – молодой, лет тридцать пять, на лету все схватывает… Казалось – поймет… Послушал осторожный, неполный рассказ – на обходах стал смотреть в сторону, отчужденно. И подослал другого – специалиста по мозгам…

Едва избавился от мозговеда, сведя все к стариковской охотничьей байке… Замкнулся, доживать в дурдоме не хотелось.

Ну и Бог с ними. Морская гвардия идет уверенно… даже если в строю последний гвардеец. Даже если идти ему осталось совсем немного.

Еще ничего не закончено.

Все продолжается.

Часть третья

ОСЕНЬ. ЦЕПЬ И ПЛАХА

Глава I

Чертовы шавки! На Вишневой улице, так уж сложилось, жили самые истеричные и скверные нравом собаки во всем поселке. Если другой добросовестный пес-сторож, заслышав или почуяв идущего мимо человека, погавкает немного для порядка, показывая, что честно отрабатывает пайку, то эти заразы…

Теперь будут добрый час хором надрываться, подзуживая друг друга, хотя учуять пришельца могла одна или две – те, что из крайних, ближних к речке дворов.

Олег притаился за невысоким кустом, проклиная себя за забывчивость – прекрасно ведь знал, какие гнусные на Вишневой кабысдохи. И обязательно должен был это учесть, сегодня он должен был учесть все.

Истошный перебрех не смолкал, если кто из хозяев не спит (хоть все огни вроде и погашены) – вполне может выглянуть.

Он сжался в плотный комок, низко присев на корточки и перекинув рюкзак из-за спины вперед. Надо было решать, и решать немедленно, план расписан по минутам, какой-то люфт времени тоже запланирован, но сидеть час под кустом, выжидая, пока замолкнет вся эта псарня, нельзя никак.

Олег умом это прекрасно понимал и все равно медлил, мысли метались, как потревоженные рыбки в аквариуме. Вскочить и побежать, нырнуть в темноту, куда не достают слабые отсветы последнего на Вишневой фонаря? Или подождать немного, пусть тот, кого заинтересовала песья брехня, выглянет на улицу и спокойно вернется в кровать, ничего подозрительного не обнаружив?

А если встанут и подойдут к окну не сразу, а когда не дающий заснуть лай успеет надоесть?

Сердце колотилось. По спине, несмотря на холод осенней ночи, пробежала липкая струйка пота. Во рту, под языком – металлический вкус страха…

Наконец он решился, опустил края черной шапочки, тут же превратившейся в обтягивающий черный капюшон с прорезями для глаз. Пригнулся и не бегом, быстрым шагом двинулся совсем не туда, куда шел до начала ночного собачьего концерта.

Торопливо, по-прежнему держа рюкзак спереди, спустился вниз, к берегу речки. Кузьминка здесь, в поселке, речкой была по названию на карте, а на деле – ручей ручьем. Едва сочилась на дне глубокого, стиснутого с двух сторон домами и участками оврага – можно перейти, не замочив ног. Что он и сделал.

С другой стороны овраг был шире и выше, домов наверху даже и не видно, одни заборы, отсветы дальних фонарей не долетали.

Но пройти этим берегом та еще проблема – весь зарос какими-то высокими, в рост человека, растениями с могучими зонтиками-соцветиями. Если двинуться сквозь частокол толстых, но ломких трубчатых стеблей – треск и хруст будут слышны аж на Пограничной…

Адреналин кипел в крови, подстегивал рвануть напролом, не разбирая дороги, от опасного места – места, где могли увидеть, запомнить, опознать…

Он подавил этот порыв, постоял, выравнивая дыхание, вспомнил про шапочку-чеченку. С натугой стащил с головы, аккуратно (хотя руки подрагивали) закатал края, превратив в безобидный на вид головной убор.

Чеченка была мала, безбожно давила и неприятно липла к разгоряченному, потному лицу…

…Шапочку он купил на рынке, в Автово. Купил быстро, на ходу, чтобы не запомнили… Мерить, понятно, не стал – и мучился, просчитавшись с размером.

Глаза помаленьку пригляделись к темноте, мандраж поутих, и он медленно, осторожно отводя толстые стебли в сторону, двинулся вперед.

Повезло: показался просвет в зарослях – тропка спускалась вниз, к самому урезу воды, и тянулась вдоль береговой излучины.

Шагать здесь было одно удовольствие – густые ольховые заросли отделяли натоптанную тропинку от домов. Их обитатели могли поголовно страдать бессонницей и коротать время у окошек – заметить мелькающий в редких просветах ночной камуфляж Олега было нереально.

Помеха пришла с другой стороны – неожиданно и почти мгновенно кишечник скрутило жесточайшими спазмами.

Ну, это-то он сумел предвидеть – медвежья болезнь неизменно нападала на него при ожидании важных событий: и перед защитой диплома, и перед сдачей экзаменов на права, и в загсе, перед свадьбой… А уж сегодня…

Планируя операцию, он не упустил этой своей особенности и, поразмыслив, решил не принимать адских импортных снадобий, на пару дней завязывающих морским узлом прямую кишку, – запасся туалетной бумагой да накинул лишних двадцать минут в раскладе времени.

Признаком патологической трусости такую особенность организма он не считал, мало ли как у кого тело реагирует на стрессы. Одни краснеют, другие бледнеют, третьи заикаются, четвертых тошнит… А у него организм мудро выбрасывает все, что может привести к заражению при попадании пули или клинка в живот, – не важно, что в загсе не ждут в засаде снайпера, а инспектора ГАИ не делают харакири провалившим экзамен… Следующая выходящая к речке улочка называлась Тополиной – планировщики этой окраинной части поселка не мудрствовали лукаво, называли улицы в стиле старой песни Юрия Антонова….

Крайний, самый ближний к Кузьминке дом – деревянный, уже старый, но красивый и высокий, – был его целью.

Олег отлично знал изнутри и снаружи этот дом, неизбывно присутствующий во многих детских, юношеских, взрослых воспоминаниях.

Знал ничуть не хуже, чем квартиру, в которой прожил все свои тридцать два года. Мог с завязанными глазами или в кромешной тьме пройти его вдоль и поперек – так, чтоб не споткнуться о коварный порожек, чтоб не скрипнула под ногой расшатанная ступенька или половица, а по лбу не ударила низкая притолока.

Знал и любил – настолько, насколько можно любить неодушевленную комбинацию камня и дерева… Любил и вот пришел, чтобы…

Он резко, на полуслове, оборвал внутренний монолог – нечего разводить сантименты, все тысячу раз просчитано, взвешено и продумано, надо не размазывать по памяти сопли умиления, а делать дело.

Рванул завязку рюкзака, пальцы не слушались, шнурок затянулся тугим узлом; oн выпрямился, медленно сосчитал до десяти, осторожно распустил узел ногтями. Торопливо размотал извлеченный продолговатый сверток и прижался разгоряченной щекой к холодной оружейной стали…

Приятный холодок и уверенная тяжесть дуры успокаивали и придавали сил, он закинул рюкзак за спину и проскользнул между разросшимися деревьями (Олег помнил их тонкими прутиками, посаженными для укрепления медленно подмываемого речкой берега) – проскользнул вплотную к забору.

Здесь собак опасаться не следовало; жили тут две собачки, числившие в предках московских сторожевых. Да вышла с ними беда недавно – скончались одна за другой от неизвестной заразы…

…Минувшим летом количество бродячих собак в микрорайоне, где жил Олег, заметно уменьшилось – в результате его вдумчивых экспериментов с порошочком под названием «зоокумарин». Послужив науке подобно собакам Павлова, бездомные шавки позволили добиться идеального peзультата.

Не устоявшие перед фаршированными отравой аппетитными кусками, здешние псы загнулись не слишком быстро – чтобы не заподозрили отравления. И не слишком медленно – чтобы не свезли к ветеринару.

И вот уже третью ночь басовитый лай не доносится с крайнего двора по Тополиной и хозяева раздумывают, где приобрести нового сторожа… Совершенно напрасно, между прочим… Поздно им уже раздумывать…

Глава II

Машина медленно ползла по колеям, оставленным в глубокой грязи полевой дороги тракторами и их прицепами.

Руслан сидел за рулем, а его напарник, откликавшийся на прозвище Оса, работал с фарой-искателем. Хотя, пожалуй, никакая это была не фара – настоящий прожектор, компактный и мощный.

Через каждые полчаса они менялись местами – глаза уставали таращиться в освещенные мертвящим светом поля, высматривая в сюрреалистичном переплетении длинных ночных теней ту единственную, которую они искали.

Официально они сейчас занимались полезным и нужным делом – пресекали поползновения любителей квашеной капусты, предпочитающих делать заготовки на угодьях АО «Детскосельский»…

На самом деле за эти ночи мимо капустных полей они проезжали редко, не чаще, чем по другим закоулкам большой, покрытой полями и кустарниками равнины, раскинувшейся между Пулково, Шушарами и южной окраиной города, – и у расхитителей оставшейся без охраны капиталистической собственности царил, вероятно, небывалый ажиотаж…

– Дохлый номер, – безнадежно сказал Оса, оторвавшись от созерцания кусков непаханого луга, выхватываемых мощным лучом прожектора. – Безнадега. Одна машина на такие концы… Десять лет будем ездить. И ничего не выездим. Зимы надо ждать. И по следу работать.

– Зимы-ы-ы… – протянул Руслан, бывший в их группе за старшего. – До зимы еще ого… до зимы тут такие дела могут быть… Да и машина не одна ездит, между нами…

Что по периметру громадного района катаются, кроме них, всего-навсего три экипажа, Руслан не сказал. Ни к чему. Главное – любой солдат должен чувствовать себя не одиноким, должен знать: за ним вся армия, от маршала до последнего кашевара, и они всегда поддержат, и обеспечат всем необходимым, и прикроют огнем, и пришлют подмогу… И похоронят со всеми воинскими почестями, если потребуется.

Осе моральная поддержка не требовалась. Воевал он всяко, приходилось и в одиночестве – развивать дальше свои сомнения Оса не стал, молча уставившись в раздвигаемую прожектором ночь.

А Руслан знал гораздо больше его – и об их силах, и о феноменальных способностях их противника, знал вполне достаточно, чтобы оценить всю бесперспективность их рейдов, рассчитанных на невероятную, баснословную удачу…

Три машины и две пешие группы – мать твою, даже вшивых «нив» и ЛУАЗов на всех не хватило! Капитан говорил, что смысл всей этой возни в другом: не убить, так отпугнуть тварь, держать ее подальше от города… Ох, сомнительно…

И еще более сомнительно, что их прожектор ослепит и парализует объект – приходилось видеть, на что способны эти зверушки, хотя бы и лишенные зрения, хотя бы и при самом ярком освещении… Вот Оса не видел и спокоен как мамонт – предложили пусть и странноватую работу, но за такие бабки чего не постараться…

Он и старается – ишь головой вертит… А если вдруг чего высмотрит? Ох не нравится мне все это… Чего-то там Деточкин обещал вот-вот выдать, аппарат какой-то… Якобы должен валить тварь на изрядном расстоянии с копыт долой… Ну и что? А испытывать кто будет? Деточкин свой ящик в доработку заберет, если что не так, резистор какой перепаивать… А наши кишки…

Руслан не закончил свои тоскливые мысли. Потому что Оса неожиданно сказал всего одно слово, даже не крикнул – негромко произнес каким-то новым, дрожащим от напряжения голосом:

– Тормози!

Когда-то, давным-давно, считалось, что дом этот принадлежит матери Олега и трем ее сестрам, хотя на деле был оформлен на одну из них – недостроенный здоровенный сруб на восемнадцати сотках купили в пятидесятых на деньги, вырученные от продажи дедовского дома в далеком таежном Ачинске.

Достраивали общими силами и все вместе использовали в качестве дачи, благо рукой подать от Питера, в пригородной зоне, двадцать минут на электричке да несколько остановок автобусом…

И с самого детства Олег каждое лето проводил здесь, в Александровской.

Он помнил все: как крохотным карапузом с сачком для бабочек гулял по этому берегу – в воспоминаниях склон казался высоким-превысоким, настоящей горой, цветы помнились невообразимо яркими, с небывало сильным, кружащим голову ароматом, а бабочки – огромными и разноцветными, загадочно-чудесными обитателями тропического леса.

Помнил первую в жизни настоящую рыбалку на Кузьминке – жаркий июльский полдень, журчащие струи приятно холодят босые ноги, напряженные пальцы осторожно шарят под обросшими синевато-зеленой тиной камнями, внезапное ощущение живой затрепетавшей плоти под руками там, в крохотной подводной пещере… Выхваченный под жабры налим невелик, не больше столовой ложки, но случившийся здесь отец (он редко заглядывал в «бабье гнездо») внимательно разглядывает свернувшегося кольцом на дне бидончика усатого пленника и уважительно говорит: «Ну-у, ты добытчик…», а мать презрительно морщит нос – и незаметно теряет еще кусочек мальчишеской любви…

Помнил Олег, как первокурсником потерял девственность именно здесь, на чердаке, переделанном под жилую комнату, – за окном шальной полумрак белой ночи, неловкая и суетливая возня на кушетке-ветеранке, липкий страх от собственной неуклюжести и возможности неудачи – и распирающее ликованием чувство победы…

Воспоминания не вызвали ностальгического умиления – он по-волчьи оскалился, нащупывая в заборе доски с секретом. Потайной лаз за последние пять лет никто не обнаружил и заколотить не озаботился.

Присел на корточки у открывшегося отверстия, несколько минут просидел молча и неподвижно в неудобной позе, напряженно вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Пока что ничего противозаконного он не сделал, пока еще можно развернуться и уйти. Отложить дело. Подождать другой удобный момент…

Где-то в глубине, в подсознании, таилась дурная надежда: может, не спят, может, что-то празднуют или крутят по ночному времени видак, мало ли на свете «сов», отсыпающихся днем, – тогда придется уходить, искать и просчитывать другие варианты, он все сделает, но не сейчас, позже…

Тишина стояла полнейшая, ни в одном окне на темнеющей громаде дома не видно признаков жизни – даже слабого света ночника или тусклого мерцания телеэкрана. Нет никаких достойных поводов к отступлению, надо входить, но не хочется, ой как не хочется…

В висках стучал учащенный пульс, лоб покрылся липкой испариной – тело нагло бунтовало против намерений мозга. Олег предвидел это.

Плоская фляжка нагрелась во внутреннем кармане, но хороший коньяк не водка, его ледяным не пьют, теплая и ароматная жидкость не запросилась обратно – глоток, другой, третий… достаточно, больше не стоит, иначе вскоре появится шальной кураж и чувство ложной безопасности.

Подождал немного, пока подействует; чтобы не терять времени, вытащил из кармана сверточек, раскатал и натянул на ботинки тряпичные бахилы, точную копию тех, что выдают посетителям иных клиник, но не белые, а самолично сшитые из прочной темной ткани кривоватыми надежными стежками…

Натянул чеченку… Достал тонкие латексные перчатки – надел две пары, одна на другую, и не расползутся, и пальцы почти не потеряли чувствительности… А коньяк пятилетней выдержки делал свое дело, лихорадочное возбуждение таяло на глазах, руки работали все тверже и уверенней…

Ну вот, все в порядке, единство души и тела достигнуто, пора… Он решительно двинул вперед рубчатую кнопку предохранителя и, с выставленным вперед стволом, нырнул в лазейку.

…Машинка в его руках по виду напоминала старинный обрез трехлинейной винтовки – любимое орудие кулацких расправ над сельскими активистами и прочими Павликами Морозовыми.

Однако, как ни странно, игрушка эта была произведена на заводе именно в таком виде и по науке именовалась: «Ружье охотничье одноствольное многозарядное ТОЗ-106». По мнению серьезных охотников, из безбожно укороченного ствола этой малышки 20-го калибра можно было завалить одну-единственную дичь: человека.

Но Олег и не собирался на волков, кабанов и медведей.

При его работе, когда приходилось мотаться по области с полным багажником товара (а то и с заваленной им же половиной салона) и бумажник при этом постепенно распухал от выручки, такая штучка под передним сиденьем очень даже полезна, не обязательно даже жать на спуск, тут один вид преисполняет полным к тебе уважением – сразу видно, не газовик, коих развелось нынче немерено, таскают все кому не лень и всякое почтение к силлуминовым этим пукалкам давно потеряно…

Он распрямился и застыл на несколько секунд неподвижно – вторжение, похоже, прошло незамеченным. Двинулся вперед и вверх уже без всяких колебаний, уверенно и ловко огибал едва видные в темноте препятствия: так, крыжовник… обходим слева… а тут между кустами сирени должен быть просвет, ветви тесно сплелись, но если поднырнуть… а это что-то новенькое… клумба, раньше не было… широкая, зараза, не перепрыгнуть, ну и ладно, недаром бахилы надевал, следы будут смазанные, не опознаешь…

Подошел вплотную к стене, остановился, опустил обрез стволом вниз, палец на спуске – если кто-то и разглядел его маневры во тьме, сейчас должен появиться, самое время – выскочить ли на крыльцо, или высунуть в форточку ствол дробовика, других вариантов и нет, и телефона в доме нет тоже…

Он не знал, сможет ли выстрелить в человека, даже при опасности поимки. Скорей всего не сможет, но с пушкой в руках надежнее. В крайнем случае можно пальнуть вверх. Или по ногам дробью.

Убить человека он, наверное, не сумеет.

Наверное…

Все было тихо, все было спокойно, он сосчитал до ста и начал делать дело – все страхи и комплексы куда-то в момент улетучились, осталась лишь непоколебимая уверенность: все получится, наверняка все получится…

Глава III

Залитые под завязку фляги ни разу за весь поход не булькнули, но сейчас вытекающий бензин негромко журчал – Олег не обращал внимания, уверившись в крепком сне этих, да и случайным взглядом из окна его уже не могли обнаружить: фундамент высокий, а он двигался по периметру дома согнувшись, обильно поливая стены бензином, фляга в руке не дрожит, ствол закинут назад, за спину, но так, что в любой момент можно мгновенно перекинуть вперед и выстрелить…

…Так, что у нас тут?., поленница вдоль стены… отлично, плеснем побольше… а рядом ящик с газовыми баллонами… ай-ай-ай, ну разве можно держать такое рядом с дровами, это же так, хе-хе, пожароопасно… а тут, за углом, опять долетает свет от уличного фонаря… ерунда, яблони заслонят от соседей, необлетевших листьев достаточно… о-о, еще одно новшество – навес над машиной, не новая «шестерка», но ухоженная… а мы сюда плеснем, под бензобак… вот и тряпье какое-то валяется, полить – и под днище, на тряпках бензин дольше горит, дело известное… Ну все, последняя фляга и последняя стена… не забыть и подвальчик под верандой…

Вход в подвальчик открывался с улицы – низенькая деревянная дверца, и был он раньше забит деревянными рейками и брусками. Олег распахнул дверцу, вздрогнув от протяжного скрипа – так и есть, идеально высохшие деревяшки хоть и поуменьшились числом, но и на его долю вполне хватит…

Плеснул остатки бензина, небрежно откинул в сторону флягу – все аккуратно протерто, никаких тебе пальчиков, а улика пусть остается…

Если все добро застраховано на приличные деньги, попробуйте докажите, что не сами подпалили, нынче страховые компании все частные, денежки выкладывать ох как не любят и подозрительностью страдают маниакальной. Но скорее никакой страховки и в помине нет, народ сейчас копеечку бережет, куда как реже страхует недвижимость…

Длину шнурка, пропитанного бензином (шерстяного, никакой растворимой синтетики), он установил серией несложных опытов – будет гореть две трети минуты плюс-минус пара секунд, вполне достаточно, чтобы успеть нырнуть в потаенный лаз, поставить доски на место и быстренько отбежать за ближайший поворот русла, где не осветят отблески пожарища…

А затем пойти ровным шагом, кто вдруг и увидит – внимания не обратит, там, на склоне, сейчас появится более интересное зрелище…

Он не несся сломя голову, не хватало подвернуть или вывихнуть ногу, бежал аккуратно, благо этот участок берега знаком досконально, до мелочей, – знал, где можно разогнаться на ровненьком лужке-покосе, где стоит сбавить шаг, осторожно переступая заросшие бурьяном колдобины.

Оружие пока не убрал, лишь сложил мешающий на бегу откидной приклад; назад не оглядывался – все равно сквозь кусты не увидеть быстрый бег желтого огонька вверх по склону, не стоит и заморачиваться, а возвращаться в случае накладки и что-то исправлять чревато…

Пару-тройку раз на ходу пшикнул за спину из перцового баллончика «Шок», хотя и не знал, насколько долго продержится эта химия, – потом, выйдя из опасной зоны, можно будет не торопясь присыпать след заботливо приготовленной смесью табака и молотого перца.

Русло круто забрало влево, даже днем из обреченного дома его уже не было бы видно, Олег замедлил шаг – тикавший где-то глубоко внутри таймер спешил, в голове металась паническая мысль, что прошло больше минуты, что все рухнуло, что кому-то в доме приспичило по малой нужде и он увидел предательский огонек – и тут за спиной полыхнуло, заставив остановиться и оглянуться.

Он сдирал с рук перчатки, тонкий латекс полз рваными клочьями, а там, наверху, быстро росла огромная красная опухоль – самого пламени он сначала не видел, мешал изгиб берегового склона, но красный отблеск становился все ярче, огонь поднялся выше по стенам, и показались первые желтые языки…

Донесся истошный вопль, пронзительный (женский?), ему откликнулись другие крики и рванувшийся волной по поселку истеричный собачий лай; от жара в «шестерке» что-то замкнуло и полыхающая антилопа-гну испустила сиреной вопль агонии – быстро замолкнувший…

Что, не нравится?.. ничего, заживо не сгорите, выходы я не поливал… но имущество тю-тю… ладно, денька через три посмотрим, что подать вам на погорелое…

Олег двинулся дальше – дело сделано, но операция «Вервольф» продолжается, следующий этап – красиво и чисто уйти. Был у него такой бзик – любил тщательно планировать все, от коммерческих сделок до ремонта в квартире – и именовать операциями с красивыми нерусскими названиями…

О том, что погибшие при пожарах чаще задыхаются в дыму, чем сгорают, – Олег не думал.

И о том, смогут ли пробраться в пылающем доме – спросонья, среди криков, дыма и паники к пока не вспыхнувшему выходу, – не думал.

Что в гигантском костре горит его прошлое, его детство – тоже не думал.

Олег думал, что надо не забыть, не пропустить нужный момент – вовремя спрятать ружье и снять бахилы, приняв обычный мирный вид.

План состоит из таких вот деталей.

И каждая важна.

Он продумал все.

Это была финальная точка в агонии старого дома – умирать он начал давно, високосным летом, оставшимся в памяти Московской олимпиадой и смертью Высоцкого.

Олег много лет спустя понял, что это было последнее счастливое лето в Александровской, последнее лето детства… Случались и позже там хорошие деньки, но все равно чего-то не хватало: может, семейных летних обедов на улице, под старой, ныне спиленной грушей – на молодую, с нежной кожицей, отварную картошку, час назад выкопанную, сыплется порезанная зелень с одуряюще-божественным запахом, дядька под слегка укоризненными взглядами жены и ее сестер достает литровую бутылку с розливным пивом, жестикулирует надетой на вилку картофелиной, рассказывает что-то невероятно смешное с абсолютно серьезной миной – а вокруг буйство летних красок и запахов, а внутри ощущение уюта и спокойствия, ощущение, что так будет всегда…

Да нет, обедали они летом на улице и после, значит, не в этом дело… А может, не хватало Олегу постоянного, ставшего привычным, деловитого жужжания пчел. На шестом десятке дядька вдруг решил заняться пчеловодством, сначала неудачно, пчелы дохли. Взял в напарники опытного пчеловода, дело пошло на лад – в первое лето все ходили безбожно покусанными, но притерпелись к пчелам, а пчелы к ним, ульи стали привычной деталью пейзажа и привычными стали вечерние чаепития со свежим ароматным медом…

…Дядька умер тем же летом – уехал в Москву в командировку, был здоров и полон планов – а вернулся в запаянном гробу с маленьким стеклянным окошечком. И оказалось, что именно он, муж старшей из сестер – немного смешной мужик с вечно растрепанными белыми кудрями, рано и полностью поседевшими, – и был главной пружиной, на которой держалось в доме все. И без которой все медленно начало разрушаться и приходить в упадок.

Дому не хватало мужской руки – Олег по малолетству был не в счет, а его отец, которого усиленно приглашали взять в свои руки осиротевшее совместное хозяйство, приехал осенью того же года, имел долгий вечерний разговор на кухне с женой и ее сестрами (Олег был бесцеремонно отправлен наверх, в комнату, считавшуюся «его»), переночевал, утром уехал с каменно-мрачным лицом – и с тех пор появлялся в Александровской считанные разы до самой своей смерти, получил несчастные шесть соток в полутора сотнях верст от Питера, упорно строил свое хозяйство, куда теткам Олега хода не было…

Две другие сестры замуж так и не сходили, может быть, во многом из-за кое-каких неприглядных свойств характера – и дом-корабль с четырьмя грызущимися у штурвала капитаншами медленно шел ко дну…

Олег ушел достаточно далеко от пожарища – там зарево размазалось огромным пятном в темном, затянутом тучами небе, крики не смолкали, но пожарных сирен он пока не слышал, да и не помогут пожарные…

Накануне соседи по Тополиной привезли огромную кучу дров, загромоздившую всю улицу, клятвенно обещали возмущенным автовладельцам расколоть и убрать в ближайшее время, не успели – и к гибнущему дому пожарным не проехать.

Олег безошибочно выбрал день «Д», недаром долго готовился: белые июньские ночи никак не годились; позже хозяева бдительно стерегли сады, огороды и картофельные делянки; и лишь когда небогатый дождями теплый октябрь плавно переходил в ноябрь, пришло время для дела.

Может, он подождал бы несколько дней, полнолуние было на подходе, под прожектором полной луны проводить операцию никак не хотелось – но синоптики пообещали резкое ухудшение погоды, со снегом в конце недели, и заверяли, что густые тучи в ближайшее время ни за что не развеются. Скользить темной тенью по белому снегу – чистое самоубийство, за версту видно, да тут еще нежданно повезло с этими дровами – и Олег начал методично выполнять план «Оборотень».

…На пересекающую речку дорогу, под свет фонарей, он не стал выходить, прошел под мостом, осторожно ступая – здесь имели обыкновение швырять под откос всевозможный хлам, ненужное старье свернуть ногу, можно, было моментом…

Но все обошлось, благополучно вышел из поселка, дальше домов по Кузьминке не было, справа вплотную к речке подступал старинный Александровский парк, слева, на небольшом отдалении, – металлическая, с колючей проволокой поверху, ограда учхоза.

Можно было остановиться и перевести дух – пожар остался далеко позади, криков и шума не слышно, но слабый отблеск на ночном небе показывает, что веселье на Тополиной продолжается…

Он присел на траву, убрал тозовку в рюкзак, аккуратно опять замотав в тряпки, – больше не понадобится. Если что – он мирный турист, заплутавший в темноте и пропустивший последний автобус.

Стянул бахилы, в которых мирные туристы обычно не щеголяют, аккуратно свернул и сунул в пакет к драным перчаткам – им и кое-чему еще суждено сгореть в глубокой сухой яме, заранее выбранной на маршруте, огня из которой никто не увидит.

Эмоций никаких не было: ни торжества от удачного дела, ни запоздалого страха… Правда, Олега бил сильный озноб – но это добрался холод ночи, которого до сих пор он не чувствовал, хотя специально оделся легко – чтобы не взмокнуть от немалых нагрузок, долгой ходьбы и бега. И сейчас, когда пришлось остановиться, стало ясно, что в нетолстом комбезе, надетом на рубашку, двигаться надо безостановочно.

Он вспомнил про фляжку, достал, сделал три долгих глотка – теперь можно… Ох как он напьется следующей ночью, когда все закончится…

Глава IV

Вся неуверенность Руслана мгновенно куда-то делась, исчезла, испарилась – затормозил плавно, чтоб не сбить Осе наводку луча, – и тут же уверенно выдернул пистолет из пружинного зажима – валить тварь должен был напарник, а он подстраховывать и при необходимости добить.

– Смотри, во-он там залег… Жирный… – сказал Оса тем же негромким напряженным голосом.

– Кто жирный? – спросил Руслан, начиная понимать, что тревога ложная.

– Да заяц же! Подстрелим?

– Ну тебя… не за зайцами ездим. Да и не отпишемся потом за… за спецпатроны. – Руслан медленно отходил от всплеска адреналина в крови.

– Ерунда, – уверенно сказал Оса, переламывая вертикалку. – Я на такой случай пару обычных захватил.

Чем снаряжены спецпатроны, Осе знать не полагалось. Но он еще неделю назад разобрал один и внимательно исследовал содержимое. А собрав обратно, прихватил из заряда одну странного вида картечину. В ювелирном его догадку подтвердили – маленький шарик был действительно изготовлен из серебра. Не слишком чистого, почти технического, но серебра. Факт этот наводил на интересные размышления.

…Говорят, что подстреленный заяц кричит жалобным, чуть ли не человеческим голосом. Но тот, что в несчастливый для себя час подвернулся под луч прожектора Осе, оказался каким-то нетипичным – не издав ни звука, сделал большой прыжок в сторону, крутнулся по траве и неподвижно вытянулся. Оса вновь переломил ружье, вернул на место спецпатроны и открыл дверцу «нивы».

– Подстрахуй, пойду подберу…

Руслан, держа снятый с предохранителя пистолет в опущенной руке, застыл у крыла машины, тревожно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

Почему-то сейчас вероятность повстречаться с тварью казалась ему куда выше, чем каких-то десять минут назад. Ночь выглядела не такой, как из теплой кабины, подступила, окружила, обволокла – обманчиво тихая, обманчиво спокойная. И опасная, смертельно опасная. Где-то в этой ночи кралась на мягких лапах косматая и безжалостная смерть – медленно, как останавливающийся шарик рулетки – чей номер выпадет сегодня?

Оса приближался к жертве своих охотничьих инстинктов медленно, осторожно, держа двустволку наготове и внимательно поглядывая по сторонам. И даже далеко обошел высокую поросль бурьяна, явно опасаясь внезапной атаки. Руслан, знавший, с какой скоростью атакует оборотень, усмехнулся его предосторожности.

Но все обошлось, Оса вернулся целым и невредимым, высоко подняв за длинные уши незадачливого обитателя полей. Когда он грузил трофей в багажник «нивы», рассуждая о плюсах и минусах различных способов кулинарной обработки зайчатины, Руслан коснулся его рукава:

– Смотри!

Слева от дороги, километрах в двух, а то и в трех от них – точнее ночью и не определить, – поднималось к темному горизонту зарево, отсюда небольшое, не опасное, даже какое-то манящее – как далекий костер в степи, заставляющий запоздалого путника быстрее переставлять усталые ноги. Две минуты назад зарева не было.

– В Александровской, – уверенно сказал Оса. – Деревянный дом…

Он не сомневался – приходилось видеть, как горят в ночи дома из разных материалов. И поджигать приходилось.

– Может, подъехать? – предложил Оса, не то рассуждая сам с собой, не то спрашивая у Руслана – и сам не зная, почему его туда тянет.

– Незачем светиться, и искать там нечего. Наш объект к пожарам отношения не имеет…

Руслан ошибался. Порыскать в районе пожарища им очень даже стоило.

Второй этап агонии дома наступил еще восемь лет спустя, когда из наполненных приключениями странствий заявилась кузина Олега – по его мнению, весьма умная и талантливая сучка.

Приключения были в основном амурного плана, и вернулась она в изрядно ощипанном виде – потеряв мужа, жилье и безвозвратно порушив карьеру международной переводчицы. Герой одного из романов был женат на партаппаратчице, оказавшейся на редкость склочной бабой, и чеки «Березки» остались кузине-вертихвостке сладким напоминанием о накрывшейся загранице.

Но шустрая потаскушка хорошо владела искусством приземляться на четыре давки – лихо прописалась с малолетним сыном в квартире, где жили две ее и Олега тетки.

Повторилась старая история про зайца, лису и лубяную избушку – как-то незаметно две старушки оказались в Александровской – сначала на лето, затем и навсегда. Тут выяснилось, что идеальный летний дом для круглогодичного жилья не подходит – не больно сладко бегать в мороз в дощатую уборную и за водой на колонку. И печь, чтобы поддерживать мало-мальски пригодную для обитания температуру, жрала дрова в неимоверных количествах.

Олег помогал чем мог: постоянно возился с дровами, перекрыл прохудившуюся крышу времянки, хотя бывал здесь все реже, занятый на фазенде отца, – к тому же характер тетушек с годами не улучшался, все чаще слышались намеки, что дом принадлежит не ему и даже не его матери. Особенно выкладываться не стоило, тем более что завидущая кузина, похоже, положила глаз и на загородную недвижимость…

Но тут она маленько просчиталась – упорные пенсионерки мерзли и голодали (как раз шизофрения перестройки закончилась свистопляской цен), но умирать и оставлять наследство не собирались – и в конце концов обменяли дом на трехкомнатную квартиру в отдаленном райцентре области. Сильно продешевили – цены на дома в пригородной зоне росли как на дрожжах…

Для Олега расставание с домом было ударом, но помешать он ничем не мог – только-только бывший инженер пристроился на хорошее место в частном бизнесе, особых денег заработать не успел…

Но и распроститься с Александровской был не в силах – снял времянку-развалюху через две улицы, перетащил барахло и поклялся выкупить дом при первой возможности… А любую клятву проще дать, чем выполнить…

Дальше маршрут отступления лежал через парк, хотя эту его дикую и запущенную окраину правильнее было назвать лесом: после войны привели в порядок прилегающую к Пушкинскому дворцу-музею часть Александровского парка – а здесь до сих пор лежащие в руинах дворцы и павильоны помаленьку заросли деревьями и кустарниками, не предусмотренными два с половиной века назад архитекторами и планировщиками.

Олег знал эти заросли как свои пять пальцев и должен был пройти, сбивая след, по ним чуть больше километра – к тому месту, где был надежно спрятан велосипед, игравший большую роль в планах этой ночи.

Двухколесную машину он купил на том же рынке в Автово, продавцом был ханыга самого неблагонадежного вида, запросивший удивительно дешево. Олег подумал: не иначе как недавно угнал от подъезда или магазина и спешит быстрее сбыть с рук, но не придал значения. Велосипед нужен был на одну ночь, так же как камуфляж, ботинки и шапочка-чеченка…

Он прошел больше половины лесного пути, подсвечивая дорогу короткими вспышками фонарика – никаких неожиданностей, – уверенно пересекал полянки, лавировал между деревьями, обходил заросли кустарника или проскальзывал сквозь них знакомыми лазами.

А в душе начинали уже петь победные фанфары, как ни одергивал себя, как ни говорил, что не все еще закончено. Но ведь смог, ведь сумел, не супермен и не спецназовец, обычный, никогда не служивший в армии и не имевший дела с криминалом инженер – все сам, своей головой, разработал план, сумел сделать такое дело и сделать чисто, не оставив никаких ведущих к нему следов, – ну просто нинд-зя, вервольф, ночной оборотень…

Внутри все ликовало, когда Олег поднырнул в незаметный со стороны проход в гряде кустов – на вид они стояли сплошной стеной, но снизу шел пещерообразный лаз, через который можно было проскочить, низко пригнувшись.

И тут судьба-злодейка в очередной раз показала, как опасно радоваться до полного окончания дела…

Мысль о поджоге, поначалу несерьезная, пришла Олегу в голову больше года назад, когда он окончательно понял – всех накопленных за пять лет сбережений едва хватит на покупку небольшого участка в Александровской. Если продать отцовские шесть соток – участка с фундаментом.

Всякое бывало за эти пять лет: работал начальником отдела в процветающей фирме, получал неплохие деньги; захотел большего, затеял левые комбинации – был вышвырнут на улицу с немалым повешенным на плечи долгом; основал свою крохотную фирмочку, начавшую путь в бизнесе не со стартового капитала и даже не с полного нуля – с изрядных стартовых долгов, финал был закономерен – после годичного бултыхания фирма ушла на дно; отработал год наемным коммерческим директором (к тому времени стал неплохим специалистом в торговле медицинскими товарами) в другой конторе, где труба была пониже и дым пожиже, ушел сам, скопив кое-какой капиталец, – понял, что уже не может работать под хозяином; опять начал свое дело с учетом всех прошлых ошибок – вроде пошло хорошо, но тут грянул августовский дефолт…

Сейчас в фирме работали три человека, включая его самого (сам себе и владелец, и директор, и менеджер, и агент по продажам, и курьер-экспедитор), дела шли ни шатко ни валко – на сносную жизнь хватало, хватало и на детей от первого брака, но давнишняя мечта – выкупить дом – оставалась мечтой.

Жена подзуживала: покупай здесь участок, на отцовскую фазенду слишком далеко ездить, за несколько лет вполне осилим строительство… Но ему был нужен именно этот дом, и никакой другой. На худой конец, именно этот участок – на котором был знаком каждый кустик и каждое деревце будило воспоминания…

А дом стоял на прежнем месте, как издевка над прошлым – от снимаемой Олегом халупы была отлично видна его крыша, – и жили в нем чужие и незнакомые люди, которых он помаленьку начал ненавидеть…

Расчет был прост – если эти (иначе он их и не именовал) окажутся в преддверии зимы без крыши над головой – особо чиниться не станут, возьмут за обгорелый фундамент деньги или, как запасной вариант, обменяют руины на две комнаты Олеговой жены в коммуналке на Суворовском.

А уж восстановить он сумеет, хоть сейчас может нарисовать по памяти каждую досочку…

Моральные аспекты Олега не волновали. Он имеет больше прав на дом, чем эти, – и точка. Это у него, а не у них украдена доля дедовского наследства… Волновало другое – ну как кто свяжет явившегося на свежее пепелище покупателя (а затягивать нельзя – перекупят) с очевидным поджогом? Тут нужен был филигранный план и железное алиби…

Он такое алиби рассчитал и подготовил…

Глава V

Олег ничего не понял – странный клацающий звук, резкая боль в щиколотке, ногу что-то с хрустом стиснуло – он не удержал крик, рванулся вперед и тут же рухнул лицом в заросли полыни, не успев выставить вперед руки и смягчить падение, царапая кожу лба и щек о сухие ломкие стебли.

Торопливо перевернулся на бок, попытался подтянуть ногу – ничего не вышло, она подвинулась чуть-чуть с металлическим звяканьем, оставаясь в болезненно-цепком плену. Он зашарил руками вокруг, почти сразу натолкнулся на фонарик, нажал кнопку – и через секунду сообразил, что попал в капкан. В самом прямом смысле слова…

Пожалуй, первым чувством было возмущение: кто, какой идиот додумался ставить капканы в парке? И, главное, на кого? Звери крупнее зайца даже на эту дикую окраину не забредали…

Тут же сверкнула паническая мысль: ловушка приготовлена именно для него, кто-то обнаружил и расшифровал все его приготовления и вот так заблокировал возможные пути отхода… Но вокруг было тихо, никто радостно не ломился через подлесок к стреноженной дичи, не светили фонари и не перекликались возбужденно услышавшие падение и крик охотники.

К черту, не надо нагнетать панику… это обычная хулиганская шутка… ну, допустим, не совсем обычная… надо быстрее освободиться от проклятой железки, а про идиота-шутника можно будет подумать на досуге…

Он подполз к капкану боком, как краб, отталкиваясь от земли руками – толстая железная цепь уходила от ловушки в сторону – она и не позволила Олегу инстинктивно подтянуть зажатую ногу.

Как хорошо, что он не обул вопреки первоначальному Намерению кроссовки и не пожалел денег на высокие ботинки армейского образца. Мощные дуги капкана (ладно хоть без зубцов) стиснули, сплюснули голенище, но толстая кожа смягчила удар – а в кроссовках незащищенная кость наверняка бы сломалась.

…Боль от резкого удара постепенно затихала, хотя постоянное давление было неприятным – ступня помаленьку начала неметь. Олег попытался раздвинуть дуги и освободить ногу – холодная сталь не сдвинулась ни на миллиметр.

Включил фонарик, внимательно осмотрел капкан и понял, что грубой силой захваты никак не развести в стороны. По бокам капкана стояли две здоровенные пластинчатые пружины, круглые отверстия на их концах скользили по расширяющимся к середине дугам – достаточно сдавить до конца обе пружины, и захват раскроется сам собой.

Следующие пять минут были наполнены возней, негромким клацаньем железа и приглушенными матерками.

Наконец обессилевший, но не освободившийся Олег растянулся на холодной земле и достал из кармана сигаретную пачку – до сих пор он так ни разу и не закурил. Зажигалка прыгала в дрожащих исцарапанных пальцах, сорванный ноготь саднил, а досада на дурацкую помеху постепенно сменялась крепнущим чувством тревоги.

Ему банально не хватало рук – чтобы освободиться, надо было сжать обе пружины одновременно. А даже правой, более сильной рукой он мог отжать вырывающиеся из пальцев пластины не более чем наполовину. Двумя руками, может быть, он и добился бы успеха – но вторую пружину сдавить тогда нечем.

Докурив сигарету до фильтра, Олег опробовал новый способ: осторожно встал, балансируя на одной ноге, выровнял на земле капкан, ухватился двумя руками за одну пружину и наступил свободной ногой на другую, пытаясь сжать ее всей тяжестью тела.

Приглушенный крик боли, шум падения… Он поднялся на четвереньки с бессильным рычанием, перевернулся и сел на землю лицом к проклятой железине. Все было бесполезно – подошва не имела упора снизу, и вся масса тела прикладывалась к двум точкам – к дугам, начинавшим давить с утроенной силой…

Надо было искать другой выход.

Но выхода, похоже, не было…

Ну ладно, как-то же взвел эту хреновину тот гад, что ее поставил… тащить взведенной из дому неудобно и опасно… значит, должно быть что-то неприметное: рычажок, кнопка, шпенек… который освобождает захват и до которого попавшийся зверь дотянуться не сможет даже случайно… нет у зверей для этого ни человеческих мозгов, ни гибких пальцев… а значит… Сука-а-а!!!

Фонарь, проклятый фонарь получил при последнем падении повреждение – вместо круга яркого света едва затеплилось тусклое свечение, на расстоянии вытянутой руки ничего толком не освещавшее; лампочка горела в четверть накала, но и этот желтый огонек слабел на глазах…

Он торопливо дернул кнопку обратно и стал работать на ощупь, терпеливо и скрупулезно, сантиметр за сантиметром ощупывая капкан. Кнопки или рычажка не нашлось, ловушка была на редкость груба и примитивна – шесть или семь надежно соединенных кусков железа, никаких изысков и хитростей – и сокрушить эту простую и безжалостную силу, похоже, можно было лишь силой превосходящей…

Ерунда… должно быть слабое место… надо не ломить и не дергаться, а сесть и спокойно подумать…

Он пытался успокоить себя, но получалось плохо – паника росла, крепло дикое, неподвластное рассудку желание орать во весь голос и бешено дергать зажатой ногой – словно бездушные челюсти могли испугаться и выпустить добычу…

Он с размаху ударил ладонью по щеке, по другой – помогло; вынул фляжку, допил быстрыми глотками и швырнул в кусты, уже нисколько не заботясь об уликах и отпечатках пальцев; достал сигарету; прикуривая, поднес циферблат часов к огоньку зажигалки – и застонал. Тщательно выстроенное, выверенное по секундам алиби летело к чертям…

Обставил алиби он безукоризненно. Для окружающего мира, в том числе и для собственной жены, пребывал сейчас Олег в областной командировке – ночевал в Волосово, В бывшем Доме колхозника. Машина, потрепанная «волга», мирно простояла ночь у всех на виду, на ближайшей стоянке; ничего не подозревавшая дежурная должна была разбудить в половине девятого: вечером демонстративно мимо нее прошествовал, побрякивая пивом – сразу видно, мужик собрался расслабиться, если ночью на случайный стук в дверь не среагирует, ничего удивительного.

Окно в номере Олега на первом этаже осталось незапертым – прикрыл, запихнув между створок сложенную бумагу; залезть в утренней мгле труда не составит и непрошеных визитеров-форточников при провинциальной простоте нравов опасаться не стоит…

Главное было в другом – вернуться в Волосово, не засветившись в общественном транспорте и на попутках. Проехав двадцать километров на велосипеде (часа полтора, если налегке и в хорошем темпе), Олег успевал на первый автобус Гатчина – Волосово, который вечно был набит самым разным народом, в основном работягами с окрестных предприятий, торопящимися к началу смены, – в такой пестрой и похмельной толпе полусонная кондукторша никак бы его не запомнила.

План учитывал все – кроме не пойми откуда взявшегося на лесной тропке капкана. Теперь, чтобы успеть на первый автобус, Олегу надо было пролететь эти двадцать километров со скоростью лидера гонки Тур-де-Франс…

Ладно, не стоит ломать голову… автобус дело второе… главное – избавиться от чертовой хреновины… в старом фильме автомобильный вор распилил капкан… я все рассчитал, все спланировал… б… кто знал, что потребуется ножовка или напильник… разве что… рычаг, обычный рычаг… и точка опоры… и чем-нибудь зафиксировать отжатую пружину…

Он почти успокоился, кровь стучала в висках, но это действовал алкоголь – других признаков опьянения не было, голова работала четко и ясно, перебирая и отбрасывая один вариант за другим.

Здесь, в кустах, среди тонких ветвей подходящего рычага не найти, это понятно. Но неподалеку, метрах в пятидесяти, самое большое в семидесяти – полуразрушенное строение из красного кирпича.

Неизвестно, что там было в старые, царские времена: сторожка? домик егеря? еще что-то? – выщербленые, облупившиеся стены и забитые проржавевшей жестью проемы дверей и окон…

А снаружи, у стены, он хорошо помнил, валялась груда всякого хлама: битый кирпич, обломки досок, какие-то гнутые и ржавые трубы… Тут тебе и рычаг, и упор. Но как добраться до той стены…

Идиот! Цепь… отвязать цепь от дерева… срубить, наконец, его к черту…

Перебирая руками по холодным звеньям цепи, Олег подтянулся, не вставая, к кустам, пытаясь нащупать в темноте место крепления. Нащупал – и зарычал сквозь стиснутые зубы. Цепь заканчивалась пробоем, глубоко вбитым в огромную деревянную плаху.

Это был длинный, больше метра, неподъемный чурбак, отпиленный от толстого дерева. Местные власти регулярно, в основном к очередным выборам, обещали привести Александровский парк в порядок: вырубить дикие заросли, установить вдоль восстановленных аллей скамейки, возродить парашютную вышку на Арсенале и лодочную станцию в Ламском павильоне.

Большая часть обещаний оставалась на бумаге, но некоторые воплощались в спонтанные и лихорадочные действия службы озеленения, бессистемно начинавшей вырубать разросшийся кустарник и спиливать старые, грозящие у деревья.

Когда порыв угасал – по так и не восстановленному парку валялись чурбаки от спиленных лип и дубов. Местные жители вывозили их на тачках – на дрова.

Этот не вывезли…

Глава VI

Зажигалка раскалилась и стала жечь пальцы – Олег погасил трепещущий желтый огонек.

Все напрасно – в цепи ни одного дефекта, все стыки чуть тронутых ржавчиной звеньев аккуратно заварены. На какую глубину уходил в плаху пробой, не понять, но выдернуть его напряжением всех мышц не удавалось…

Тупая, давящая боль уходила, нога ниже капкана начала неметь, и это было плохо. Стоило поспешить. Олег торопливо выдернул охотничий клинок и начал на ощупь долбить и ковырять дерево вокруг пробоя.

Хорошо, что захватил этот нож, а не швейцарскую ковырялку – хоть и не собирался никого резать, как и не собирался ни в кого стрелять из тозовки – оружие давало уверенность, рождало боевой кураж, ничуть не хуже ста наркомовских грамм перед боем.

Длинное лезвие плохо заменяло долото, но поначалу дело пошло бойко: кора и верхний слой дерева были тронуты гниением и легко поддавались ножу.

Олег работал торопливо, порой останавливаясь и ощупывая углубляющуюся ямку, – все не так уж плохо, с такими темпами можно успеть на второй или третий автобус и изобразить дело так, что, мучимый ранним похмельем, он проскользнул мимо дремлющей дежурной и отправился на поиски пива – а сейчас возвращается… Или придумать что-то другое, время скорректировать план будет.

Наверное, он сглазил, слишком рано начав думать об этом. Работа замедлялась, дерево в глубине становилось все тверже, а нож тупился, регулярно задевая за металл пробоя. И все же воронка в боку чурбака росла…

Он не смотрел на часы, долбил размеренно и монотонно: три полукруговых движения с одной стороны пробоя, три с другой, выковырять отколотые щепки, снова три с одной, три с другой, после десяти циклов измерить достижения и начать все сначала…

Когда глубина отверстия почти сравнялась с длиной клинка, Олег решил, что этого достаточно. Сидя на земле, устроился поудобнее, уперся свободной ногой в плаху, крепко ухватился за цепь, подождал несколько мгновений, собираясь с силами, – и потянул изо всей мочи.

Перед глазами вспыхнули огненные круги, в спине мерзко хрустнуло, но пробой не сдвинулся ни на миллиметр.

Олег рвал, дергал, пробовал тянуть равномерно и рывками – паника нарастала, он уже плохо соображал, что делает, когда дрожащими руками просунул длинное лезвие в пробой и рванул за рычаг ручки. Нож сломался с камертонно-чистым звуком, лезвие улетело куда-то в темноту.

И тогда Олег завыл во весь голос…

Сука-а-а!!! Я убью эту суку!

Пусть только придет проверить утром ловушку… всажу в брюхо шагов с пяти и буду глядеть, как корчится и воет с дуршлагом вместо кишек… Потом подползу поближе и нашпигую дробью яйца… и никаких контрольных выстрелов в голову, пусть дохнет медленно..

Заодно посмотрим, чем эта гнида взводит свои капканы… должно быть что-то вроде тисочков… или винтовой струбцины, даже пары струбцин…

Он дрожал в лихорадочном ознобе – то ли в предвкушении расправы над охотником-параноиком, то ли почувствовав холод ночи, пробившийся сквозь возбуждение, страх и ярость.

Олег сидел на проклятой плахе и, чуть позвякивая цепью, раскачивал пробой вправо-влево. Точнее, пытался раскачивать – железина была откована добротно, с цепляющимися за дерево зазубринами. Гнуться, ломаться или расшатываться пробой не собирался.

А ведь я кретин, подумал вдруг Олег, полный идиот и склеротик. У меня в рюкзаке отличный рычаг, а я сижу и вручную дрочу эту железку…

Он торопливо достал тозовку, повозился с ней у пробоя и досадливо отбросил на траву. Ствол ружья не проходил в пробой. Чуть-чуть, но не проходил…

Маньяк, развлекавшийся установкой капканов в парке, не пришел за добычей. Вместо него на рассвете пришел дождь – мелкий, противный, холодный…

Странное дело, но холод он перестал чувствовать. Постоянная дрожь под промокшей одеждой стала привычной, он не обращал на нее внимания, как не обращают внимание на побаливающий зуб или постоянный насморк. Сигареты, дававшие иллюзию тепла, кончились час назад; голод или жажда его не беспокоили.

Олег сидел на плахе, забросив все попытки освободится. Так, должно быть, сидит попавший в капкан волк, понявший, что из железного плена не вырваться, – сидит и ждет охотника, чтобы дать ему последний и безнадежный бой.

Дождевые капли стекали по лицу, он не вытирал их, ни на что не обращая внимания… Мыслей не было никаких – какое-то дремотное отупение, похожее на сон без сновидений наяву…

Дождь кончился, и рассвело окончательно, хмурое серое утро с трудом пробилось сквозь кустарник – Олег не шевелился, позабыв о том, как ждал утра, дабы оценить еще раз при свете возможности к спасению.

И тут раздались голоса – веселые, громко перекликающиеся в мокром от дождя парке…

Он вскочил, звякнув цепью, мысли заметались напуганными зверьками:

Крикнуть?

Позвать на помощь?

А пожар?

Идут с поселка… наверняка знают о пожаре… Нельзя… Ружье, две фляги в рюкзаке… Нельзя… В любом травмпункте сразу спросят, что делал тут ночью… и наберут «02»… А уж те сложат два и два…

Он забился в кусты, насколько позволила длина цепи и густые ветви, прижался к земле за плахой. Вспомнил про оставленные на виду ружье и рюкзак, но не шевельнулся – голоса были рядом…

Олег толком не разглядел этих, судя по голосам, подростков – так, мелькнула раз-другой сквозь заросли яркая куртка. Сворачивать с дорожки в мокрый парк утренние прохожие не спешили.

Он лежал затаившись, ожидая, когда затихнут в отдалении последние звуки. Подождал еще немного и вылез из куста – грязный, мокрый, дрожащий… Не похожий на давешнего ликующего от удачно проведенной операции ночного оборотня…

Способность думать вернулась, хотя мешал постоянный ломящий гул в ушах, отдающий неприятной болью в виски.

К чертям все планы и алиби… Его уже не интересует покупка обгорелых руин, его вообще не тянет больше в когда-то любимые места, а хочется одного – поскорее выбраться и забыть об этой проклятой ночи. Но выбираться надо самому, чтобы не сменить одну ловушку на другую, капкан – на тюремную камеру.

Домик из темно-красного кирпича он видел как на ладони, до него действительно метров пятьдесят, не больше. Олег легко смог разглядеть никуда не исчезнувшую кучу хлама у стены. Ему даже казалось, что он видит вполне подходящую для рычага арматурину…

А еще, напряженно вглядываясь в домик, он почувствовал странную и неприятную вещь – его тоже разглядывают самым внимательным образом. И даже понял откуда – из окна, из-под полуоторванного ржавого листа, прикрывавшего оконный проем.

Там, в темноте, – ни движения, но чувство давящего взгляда не проходило – равнодушного взгляда, безучастно взирающего на мучительные попытки выдраться из капкана…

Бомж? Обкурившийся наркоша? Ерунда… не та сейчас погода… Бомжатник тут мог быть летом, сейчас эта публика потянулась в тепло… в подвалы, на теплотрассы… Показалось… крыша едет… глюки пошли.

Он плюнул на это ощущение и стал думать о главном – как преодолеть злосчастные пятьдесят метров.

Для начала он нашел отлетевшее лезвие ножа. Оно, по счастью, не зарылось в траву и не улетело в кусты, лежало на виду, тускло поблескивая. Но – далеко, цепь не подпускала, пришлось лечь на живот, вытянувшись во весь рост на земле, и аккуратно подтягивать откидным прикладом ружья.

Затем смастерил рукоять – обмотал нижнюю часть клинка оторванной от рюкзака тряпкой. Получилось ненадежно, но по беде сойдет, лучше чем ничего. До дна окружавшей пробой воронки таким инструментом уже не добраться, но Олег готовил его для другого дела…

Он торопливо срезал ветви, стараясь выбирать потолще, и делил на равные, в ладонь длиной части. Когда набралась приличная кучка, стал запихивать их в капкан, между основанием и подошвой ботинка.

…Обрубки входили все более туго, последние он заколачивал валявшейся без дела рукоятью ножа. Затем осторожно встал и попробовал наступить на захваченную капканом ногу. Ветки слегка промялись, Олег сел на землю и вбил еще несколько палочек.

Теперь он мог ходить – медленно, сильно хромая, увенчанная нелепым сооружением левая нога стала значительно длиннее правой. Но боли не было, он вообще не ощущал ногу ниже колена…

Олег стал примериваться к плахе.

Тащить ее за собой волоком, как он хотел поначалу, оказалось невозможно – тяжеленный чурбак словно прирос к земле. Катить мешал торчащий в сторону сук, да и через один с небольшим оборот цепь окажется полностью смотанной. Остается одно – поднять и нести.

Он обхватил сырые, поросшие мхом бока плахи осторожней, чем плечи любимой женщины, попробовал поднять – и понял, как мало у него осталось сил. Чурбак оторвался от земли – медленно и неохотно, но оторвался. Олег опустил его и опустился сам, руки дрожали, тело тряслось в ознобе.

Тяжел, зараза… но ничего, полсотни метров как-нибудь протащу… потихоньку, полегоньку, с остановками…

Он закашлялся – долго, сухо, надрывно…

Простудился… как пить дать простудился… и темпера – тура наверняка вверх пошла… надо скорей в тепло, пока не схватил пневмонию… Ну ладно, пора… Раз-два, взяли!., взяли и пошли – медленно, осторожно, не спеша…

Взвалить плаху на плечо не позволяла цепь.

Он тащил ее, облапив на уровне живота, осторожно ковыляя – намокшая кора выскальзывала из пальцев. Куда ступать, Олег не видел, чурбак не давал глянуть под ноги.

Окружающие кусты и деревья занимались странным делом – вспыхивали на мгновение кроваво-красным цветом, затем медленно приобретали прежнюю окраску, чтобы при следующем шаге снова вспыхнуть…

Он считал шаги, но после десятого сбился. Решил опустить чурбак и передохнуть, дойдя до елочки, росшей примерно посередине пути.

Не дошел.

…Нога с вцепившимся капканом ухнула вниз, в незамеченную под полегшей травой ямку. Он пошатнулся, не удержал равновесия, упал набок, выпустив из рук плаху. Она рухнула на зажатую в капкане ногу…

Боль вспыхнула сверхновой звездой – окружающий мир мгновенно почернел, обуглился… Все кончилось.

Он тонул, он захлебывался – ледяная вода рвалась в легкие.

Вынырнув из забытья, из темного бездонного провала, Олег скорчился в рвотной судороге, извергая обратно дождевую воду и сгустки слизи подозрительно красного цвета.

По ушам били неприятные и оглушающие звуки – немного спустя, когда рвота перешла в надрывный, рвущий грудь кашель, он понял, что это воронье карканье: нахохлившаяся мокрая ворона сидела недалеко и низко, на тонких, прогибающихся под ее весом ветвях, и ее хриплые крики звучали в ушах близкими взрывами, отдаваясь в мозгу гулко-болезненным эхом.

Вороны чуют падаль, подумал он, с трудом восстанавливая дыхание и не решаясь взглянуть туда, где была придавленная плахой больная нога. Впрочем, там боли он не чувствовал. Но она, боль, никуда не делась, она притаилась под чурбаком, как свернувшаяся в клубок гадюка, и когда Олег, сдвигая плаху, чуть пошевелил ногой – тут же запустила в нее ядовитые зубы. Но застонал он не от того, что почувствовал, а от того, что увидел, своротив плаху на сторону.

От вида согнутой под неестественным углом голени.

Нога была сломана.

Глава VII

Деточкин наклонился над чемоданчиком из лакированной фанеры, весьма напоминавшим те, с какими ходят по квартирам слесари-сантехники, разве чуть поновее…

– Сейчас… сейчас все сделаю… контакт барахлит… всю ночь паял… сами ведь говорили: быстрей, быстрей… Так ведь? Сейчас…

Он закончил копаться в нутре своего детища, закрыл крышку и подключил к разъему тянущийся откуда-то издалека кабель. Пятеро зрителей этой сцены стояли рядом молча, не комментируя и ни словом не попрекая за задержку.

Моросящий дождь притих, но порывы ветра срывали капли воды с деревьев, растущих во внутреннем дворике Вивария, и в одинаковых синтетических плащах с поднятыми капюшонами пятерка казалась вынырнувшей откуда-то из глубины веков – не то капитул мрачного древнего ордена, не то судьи-инквизиторы, собравшиеся на сожжение очередной ведьмы…

Шестой зритель, по сути, зрителем не был – скорчился косматым клубком в углу клетки, не касаясь покрытых серебром прутьев, обманчиво-неподвижный и спокойный. Хотя и мина на боевом взводе тоже выглядит достаточно мирно… Пока не взорвется.

– Готово… Включаю! Не произошло ничего.

– Сейчас, сейчас… частоту вручную надо подстраивать…

Тварь забеспокоилась: вскочила, затем присела на полусогнутых лапах, повела заросшей (глаз не видно) мордой из стороны в сторону… Деточкин продолжал колдовать над прибором. Тварь взвыла, покатилась по полу клетки, коснулась прутьев, тут же отдернулась обратно – и замерла, распластавшись в неестественной позе, судорожно подергивая конечностями.

– Интересно… – пробасил Эскулап. Неторопливо подошел к клетке, поднял лежавшую рядом палку с железным наконечником и просунул между прутьями. Сейчас зверь должен был вскочить и броситься на прутья в безнадежной попытке достать врага. Не вскочил. Не бросился. Лежал и никак не реагировал на тычки Эскулапа.

– Сейчас, сейчас… Добавим мощность… Ведь надо с запасом, да? Ведь правильно?

Объект уже не дергался – всю тушу била крупная дрожь; из глотки вырывались слабые сиплые звуки – гортань и связки, судя по всему, тоже были парализованы.

– Все! Можно теперь это… голыми руками… – Деточкин говорил с гордым видом Ньютона, схлопотавшего по макушке яблоком.

– Какой радиус действия? – спросил Капитан. Спросил внешне спокойно, но с внутренним ликованием: ну наконец-то наука выдала что-то стоящее.

– Сейчас проверим… По расчетам – метров двадцать… или тридцать… отойдем немного… надо будет накинуть – прутья слегка экранируют…

До клетки было метров восемь, и он стал отступать назад, подбирая волочащийся провод. Десять шагов, пятнадцать – дрожь перешла в подергивания; отступил еще – тварь попыталась подняться и вновь рухнула. На восемнадцати с половиной метрах действие аппарата визуально уже не определялось.

– Все ясно. Заканчивайте. Пойдем под крышу – там все и обсудим. – Генерал, как всегда, был спокоен и холоден, лишь несколько мрачнее обычного – никаких следов энтузиазма от увиденного. Утром поступила очередная недельная сводка. С очередными жертвами…

Эскулап пытался возражать, говорил, что опыт надо продолжить, продолжить как минимум несколько дней, что это преступная поспешность, что жизнь людей нельзя доверять не проверенному аппарату… Генерал и сам все понимал, но этих дней у него не было. Не было даже часов. И он повторил:

– Заканчивайте.

Капитан придвинулся к клетке, вынул из-под полы плаща странную конструкцию, отдаленно напоминающую древний, довоенный американский пистолет-пулемет Томпсона – но подвешенный снизу громоздкий диск был снаряжен охотничьими патронами редкого у нас десятого калибра.

…Картечь, понятно, была не пластиковая – полые серебряные шарики, заполненные ртутно-серебряной амальгамой, по пятьдесят разрывных мини-пуль в каждом заряде. Ядовитых для объекта пуль.

Капитан не промахнулся ни разу – всадил в упор все десять патронов. И все равно им пришлось стоять почти сорок минут, глядя, как медленно и тяжело издыхает разбитая, разодранная, искромсанная картечью тварь, – Генерал не отпустил никого. Такие демонстрации время от времени нужны – иначе за стенами безопасной Лаборатории смерть становится понятием отвлеченным и даже нестрашным (чужая, разумеется). Кое-кому полезно постоять вот так на свежем воздухе, пропитанном запахом сгоревшего пороха и свежей крови…

Это был последний живой объект в Виварии. Теперь клетки населяли лишь невинные дворняги и морские свинки, кролики и белые мыши. Через час останки твари сгорят, и комиссия, о приезде которой предупредили Генерала (очень недоброжелательная комиссия), не обнаружит ничего криминального. Кроме специально подготовленных и оставленных на виду мелочей и не слишком подсудных злоупотреблений – предназначенных спустить пар в свисток и направить рвение проверяющих в безопасную сторону…

Шли молча, даже герой дня Деточкин перестал распускать хвост павлином. Хотя, говоря по правде, аппарат не был его единоличной заслугой – существование частоты, воздействующей исключительно на мутировавшие мышцы, открыл покойный Доктор. Он же и предложил основные параметры сигнала…

– Когда будет серия? – спросил Генерал хмуро. – Хотя бы штук десять? И с автономным питанием, без проводов этих дурацких?

– Ну так… недолго… я-то из всякого барахла… чтоб быстрее… правильно ведь? Если из импортных деталей… Деньги нужны, – неожиданно твердо завершил Деточкин свой лепет.

– Деньги… С деньгами и дурак все купит. Ты попробуй без денег достань, – проворчал Генерал.

Деточкин, уже знавший эту его присказку, понял, что Генерал, при всех их нынешних трудностях, деньги найдет. На это – найдет.

Он пролежал без сознания долго, уже спускались ранние сумерки. Чуть не утопивший его сильный дождь, гораздо более обильный и долгий, чем в первый раз, успел пролиться и закончился, оставив в низинках глубокие лужи.

Но Олег не обращал внимания на воду вокруг, на стекающие под одеждой струйки, на непрерывный кашель.

Он смотрел на красное здание разрушенной сторожки.

Он понял, кто поставил капкан.

Тот, кто притаился там, в темном провале окна. Тот, чей немигающий и пристальный взгляд продолжал буравить Олега. Тот, кто спокойно выжидал, когда пойманная дичь потеряет последние силы…

Гад… Ну ты выиграл, ты победил… что тебе еще надо?! Вот он я, подходи, бери…

Олегу казалось, что он выкрикнул эти слова в направлении сторожки, но на самом деле его губы двигались беззвучно. А еще ему показалось, что там, в темноте, что-то шевельнулось, – но только показалось…

И тут же он позабыл и про давящий взгляд, и про вроде замеченное движение – на дорожке за кустами снова раздались голоса, снова шли люди.

Пожар, поджог и полный рюкзак убийственных улик не играли уже никакой роли, и он закричал с отчаянной надеждой:

– Эй!!! Помогите!!! – Олег хотел крикнуть, что это не шутка, что он не пьян, что у него сломана нога, но распухшее горло отказывалось повиноваться, вместо громкого крика раздались слабые шипящие и свистящие звуки.

А люди приближались – смех, громкий спор о том, успеют или нет проскочить парк до очередной порции дождя. Он торопливо выпутывался из лямок насквозь промокшего рюкзака – дернувшаяся нога выстрелила вспышкой боли; рванул клапан, выдернул тозовку, откинул приклад и надавил на спуск. Не последовало ничего: ни выстрела, ни щелчка бойка, он давил и давил на неподвижный спусковой крючок, пока не понял, что ружье стоит на предохранителе, и не толкнул вперед скользящую под мокрым пальцем кнопку.

Невидимые прохожие тем временем миновали самую ближнюю к нему точку аллеи – голоса слышались глуше, медленно удаляясь.

Он опять дернул спуск – щелчок… осечка? – нет, спустя короткую паузу из дула неохотно вырвался клуб дыма, выплюнутые пыжи и дробь рассыпались в трех шагах от Олега. Хлопок был слабее звука, с каким вылетает пробка из бутылки шампанского.

Патроны промокли, сразу понял он, но отчаянно дернул затвор и опять попытался выстрелить – и второй, и последний, третий, патрон не дали даже такого слабого эффекта – боек впустую бил по капсюлям.

Он еще раз попытался крикнуть вслед слабеющим голосам, но никто не обратил внимания и не обернулся на бессильные звуки, похожие на поскуливание умирающего животного.

Руки дрожали, ходили ходуном, когда он разрезал камуфляжную штанину обломком охотничьего ножа.

Снятый с ружья ремень был захлестнут тугой петлей ниже колена – пережать, остановить поток крови. Отодвинув в сторону лохмотья штанов, он смотрел на опухшее, почерневшее место перелома.

Не мог начать задуманное – и уговаривал, убеждал сам себя:

…Больше по парку никто не пройдет… на ночь глядя и по глухому углу… патронов нет… еще одну ночь не выдержать… остается последний выход… волчий выход… так попавшие в капкан серые разбойники отгрызают лапу – и уходят… хромые, но свободные…

Обломок ножа, подрагивая, приблизился к почерневшей коже, скользнул по ней – оставив не разрез, даже не царапину – небольшую, не закровоточившую вмятинку…

Он стиснул зубы и нажал сильнее. Струйка черно-красной крови побежала вниз. Боли не было – но темнота, затаившаяся где-то на периферии зрения, рванулась к центру, застилая и судорожно стиснутый в руке нож, и сочащуюся кровью ранку; собралась, сгустилась – и поглотила все и вся.

Вид крови – до дурноты, до обморока – Олег не выносил с детства…

Глава VIII

Когда стемнело, пошел обещанный синоптиками снег. Мокрые хлопья падали на ветви кустов и деревьев, на пожухлую траву, таяли в лужах. Таяли на запрокинутом лице Олега – он никак на это не реагировал. Его уже здесь не было.

Олег шел по цветущему, благоухающему тысячей пряных запахов берегу – зеленому берегу Кузьминки. Долина казалась громадной, откосы берегов уходили куда-то вдаль и вверх – и были сплошь покрыты цветущим, не тронутым косой разнотравьем. Огромные соцветия сияли неправдоподобно яркими красками, но не резали глаза, как не резало их жаркое, стоящее почти в зените летнее солнце. Бабочка – большая, с небывалым тропическим узором – бесшумно, почти нечувствительно села на его загорелое предплечье – и замерла, развернув во всей красе крылья. Олег ласково на нее дунул – лети, лети, мне надо спешить… Надо спешить – впереди, в нескольких шагах, шла Танька, та самая, первая его девушка, шла в босоножках, в простеньком ситцевом летнем платьице и почему-то казалась слишком высокой; он должен был догнать ее, вроде неспешно шагающую, – и никак не мог… Ноги вязли в зеленом сплетении стеблей, он опустил глаза и увидел застиранные шорты, исцарапанные загорелые коленки и детские сандалики с вырезанными носками. Я опять маленький, подумал он без всякого удивления, но тут же понял, что все не так, на самом деле все иначе, что самом деле он только что открыл простую и удивительную вещь, даже не открыл, а вспомнил истину, известную когда-то всем и всеми же в свое время прочно позабытую: в детстве мы не растем – просто мир вокруг нас уменьшается… Теперь мир снова был громадным и ярким, он звал и манил, надо было спешить, он догонит Таньку, она возьмет его за руку, и за ближним поворотом покажется его дом – пахнущий свежим деревом и сосновой смолой, а не запустением и плесенью, не злым дымом пожарища… Там его любят, там его ждут, дядька отложит дымарь и радостно закричит: «Сынок приехал!», он всегда зовет племянника сынком, и пчелы будут басовито гудеть вокруг, когда Олег радостно побежит вверх по косогору, поднырнув в лаз под кустами сирени… Слезы радости туманили глаза, и он спешил, спешил через долину, которая никак не кончалась…

Ближе к полуночи крепчающий ветер разогнал, разорвал тучи, белесая полная луна покрыла землю кривыми, уродливыми черными тенями. Снег продолжал непонятно откуда падать – но не искрился под луной, как искрятся в морозном январском небе безумной красоты хороводы снежинок, – падал наклонно и казался в лунном свете грязно-серым.

И тогда пришел тот, на кого был поставлен капкан.

Полуоторванный лист жести на окне сторожки не издал ни скрипа, ни скрежета, когда черная тень скользнула наружу и медленно, беззвучно двинулась вперед. Она, будь у этой сцены зритель, казалась бы призрачно-бесплотной и в то же время массивной и мощной. Над Олегом тень задержалась на мгновение – и исчезла, растаяла в ночи. Ее привлекали живые…

Снег падал и падал, цепь исчезла под ним, плаха постепенно превращалась в холмик снега. Снег еще таял на лице Олега – но все медленней, медленней, медленней…

Утром, впрочем, опять все растаяло – до зимы оставался ровно месяц.

– Объявилась конкурирующая фирма. «Отец Федор и сыновья». – С этими словами Капитан опустил на генеральский стол звякнувший металлом сверток.

– Что это? – Тон был неприязненный, Генерал не оценил шутку и не притронулся к свертку.

Капитан не смутился, разорвал бумагу, явив пред очи начальства увесистую стальную конструкцию.

– Что это? – еще более неприязненно спросил Генерал.

– Капкан. По характеристикам приблизительно соответствует фабричному № 8 – тот применяется исключи тельно на медведей. А этот самодельный – так что, может, и не фирма, а конкурент-одиночка.

– Откуда это? – Генерал наконец прикоснулся к капкану: осторожно, двумя пальцами, поднял над столом – дуги развалились пополам – на разломе виднелись следы газового резака.

– Кто-то поставил в кустах, вот тут, на пустоши… – Капитан показал на карте. – Последних медведей здесь, кстати, истребили при императрице Елизавете Петровне. Да и волков лет двадцать не встречалось… Кроме как на объекта, больше ни на кого эту штуку насторожить не могли. Стояла замаскированной, на малозаметной такой тропке. А наши как раз сегодня там на дневном прочесывании были… Ну Седой и наступил. Полтора часа снять не могли, пришлось подмогу вызывать и автогеном резать. Будем брать?

– Кого?

– Конкурента…

– Каким образом?

– Ну-у… должен же он, или они, проверять капканы… Поставим засаду и…

– Так-так. Засада – это двое как минимум. Ночью обещают снегопад – значит больше трех часов под открытым небом не выдержать. Нужна смена, нужна машина – отдохнуть, отогреться… У тебя так много людей и техники?

– Но ведь…

– Вопрос: эта штука удержит объект?

– Эскулап говорит – ненадолго. Или выдерет лапу с мясом, или сломает кость, перетрет мышцу и кожу – уйдет на трех и отрастит новую.

– Так в чем дело? У кого-то свои счеты со зверюшкой, логично? Сводит он их самым кустарным способом. Поймать он ее этим не поймает. И убить не убьет. Зато может серьезно поранить, лишить на день-другой подвижности. Нам это только на руку.

– Не согласен, – стоял на своем Капитан. – А если все это маскировка? Если за объектом всерьез охотятся серьезные люди? Если его уведут у нас из-под носа? Что тогда?

Генерал помолчал и сказал предельно жестко:

– Ты не можешь взять его больше четырех месяцев. Зная при этом про объекты больше, чем кто-либо на свете. Если какие-то мифические серьезные люди в силах тебя обскакать – значит пора тебе сдавать дела и попробовать устроиться на местечко поспокойнее. Сторожем в детском саду, например.

Капитан промолчал. При наличных силах и средствах большего не мог сделать никто. И оба это прекрасно знали.

– Впрочем, можешь выставить дежурство, если найдешь добровольцев. Вреда не будет. Пользы, я думаю, тоже.

– Почему?

– Потому что я родился в деревне и в капканах немного понимаю. Надолго такую штуку могут поставить в тайге, где месяцами никто не появляется. А где шляется много народу – ставят затемно и снимают на рассвете. А когда в капкан влетел Седой? Вот то-то… Похоже, охотничек не совсем понял, с чем имеет дело, и маленько не рассчитал силы… И отохотился… Навсегда.

– Жаль, если так. Рисковый был мужик. – Капитан забрал со стола капкан и подкинул его на ладони. – До сих пор всех жрали и никто ничего даже не попытался сделать… Я бы его в команду взял не раздумывая.

– Будет тебе команда. Грамотная и профессиональная. По первому снегу привлечем охотобщество и егерей. Легенда уже запущена: волки под городом размножились до опасного для людей предела. Предстоит большая охота. Готовься.

– Всегда готов! – безрадостно отрапортовал Капитан. Отошел к окну и отдернул занавеску. Первый снег был легок на помине: падал и таял.

Ну что же, поохотимся…

Часть четвертая

ЗИМА. СИЛЬНОЕ ЗВЕНО

Глава I

Издалека его могли принять за мирного лыжника, за горожанина, решившего в выходной пообщаться в одиноч – ку с природой. Прокатиться неподалеку от дома – не имея времени либо желания отправляться куда-нибудь в сторону красот Карельского перешейка.

Впрочем, вблизи он тоже мало чем отличался от любителя загородных лыжных прогулок: белый комбинезон с синтепоновым утеплением, белая же вязаная шапочка, лыжи не слишком дорогие и навороченные, но и не дешевка, кое-как выстроганная из кривой доски, – нормальные прогулочные лыжи, достаточно широкие и длинные, чтобы уверенно катить по снежной целине безо всякой лыжни.

Но мирным горожанином он не был. По крайней мере в первой части этого определения.

Пожалуй, стороннего наблюдателя мог удивить маршрут лыжника – он не искал удобных для спуска горок, которых хватало здесь, на склонах долины Славянки, не выбирал ровных чистых мест. Старался держаться поближе к неудобьям, к заросшим лощинкам, к кустарникам. И явно что-то высматривал.

Ночью прошел снегопад – на ровной белой пелене следов немного. Разных, оставленных мышами, птицами, зайцами… Вот здесь проскакал длинными прыжками горностай (или хорек?) – человек слабо разбирался в следах. А тут неспешно прошла собака… Все эти отпечатки его не интересовали. Ему нужен был один-единственный след. Который он не спутает ни с чьим. По которому он пойдет до конца. Хотя ходить по этому следу смертельно опасно.

Нет, все-таки дурная это привычка – встречать Новый год в самых разных экзотических местах. Сколько раз ведь зарекалась идти на поводу у Ирки – и опять наступала на те же грабли.

Ладно, в лесу отпраздновали неплохо, благо и зима, и компания оказались достаточно теплыми. Шашлыки, правда, не получились – сдуру установили мангал под огромной елью, и огромный пласт подтаявшего снега похоронил шампуры с почти готовым блюдом…

Зато Саблинские пещеры Наташка без дрожи не вспоминала – там неожиданно выяснилось, что она страдает клаустрофобией. В достаточно легкой, к счастью, форме. А может, и какой другой фобией – связанной не с замкнутым пространством, а с многометровой толщей над головой. Хорошо хоть в метро и в подземных переходах это никак не проявлялось…

Но самый неприятный казус приключился ровно год назад. Тогда Ирка тоже соловьем разливалась: домик в деревне, камин, медвежья шкура, ели и сосны за окном… Ага. Добираться им пришлось своим ходом – и заплутали. Место пустынное, народ вечером тридцать первого объяснял дорогу крайне сбивчиво… В результате бутылку шампанского они раскупорили в гнусном подъезде поселковой многоэтажки, под звук курантов, доносившийся сквозь запертые двери.

Вот и сейчас – свеженькая идея. Миллениум в старинном замке. Ах, ах, ах! Руины, башни, стены, подвалы и казематы… Зарытые клады, фамильные проклятия и призраки в белых саванах. Средневековье. Романтика. Да откуда тут, под Питером, старинные замки? Ерунда какая-то… Так и надо было Ирке сказать: нет уж, дорогая подруга, давай ты как-нибудь сама в замке этом. А я уж нынче по старинке, в общаге, в нормальной комнате с телевизором…

Но в общежитии оставаться нельзя. Опять заявится Марат – уж в эту ночь точно… Пьяный, наглый, знающий всему и всем цену – в валюте, с точностью до десяти центов. Всем – и ей тоже. И опять придется… Нет уж, лучше в замок…

Там будет Генка… Два года не виделись. Конечно, все забыл, да и что, собственно, было забывать? Неясное предчувствие, что все у них может быть хорошо? Смешно…

Тут в комнату ворвалась Ирка. Она всегда – врывалась.

– Ну что, Натусик, ты готова? Нам пора…

– Готова, – обреченно сказала Наташа.

Он остановился. Воткнул в снег палки, стащил перчатки и провел рукой по разгоряченному лбу. Спешить некуда. Он нашел, что искал.

След.

Ровная, как по ниточке, цепочка пересекает долину. Характерный, до боли знакомый след – отпечатки четырех лап образуют нечто вроде буквы «Y». И между такими «Y» – пять-шесть метров чистого белого снега. Лихо шел. Налегке. Нажравшись, скачет гораздо тяжелее и медленнее…

Человек нагнулся, покрошил снег пальцами. Глянул на часы. След ночной, причем середины ночи, до того как прихватил предутренний морозец. Таким аллюром до утра мог отмахать ого-го…

Достал из-за отворота мобильник. Нажал кнопку и сказал одну короткую фразу: «Оса летит в улей». И тут же отключил. Рациями им пользоваться здесь, под городом, запрещено – слишком много любопытных ушей в эфире. Но если кто и сканирует телефонные переговоры, ничего и никому эта фраза не даст… Ему, впрочем, тоже. Помощи не будет.

Оса летит в улей… Пчела в улей больше не вернется. Шмель тоже. И другие… А Овода очень хотят в улей вернуть, да вот неизвестно, где порхает. Смылся, плюнув на все: и на обещанные деньги, и на возможные последствия… На пистолет со своими отпечатками, оставшийся у Капитана от контрольных стрельб, – ничего не стоит обеспечить из того ствола пару свежих жмуриков, сохранив в целости отпечатки. Капитану это запросто… И Овода будут старательно ловить по всей стране, а то и по всему миру. Но Овод, похоже, счел такой вариант меньшим злом. После ноября – меньшим.

В конце ноября, по первому снегу, их тщательно отобранная и подготовленная группа вступила в схватку с объектом. Схватка была недолгой – и группы больше нет. Почти нет…

Оса легко заскользил вдоль следа.

Ну хватит, подумал Игорь. Сегодня Ирка мне даст. Не отвертится. Довольно ей носить дурацкое прозвище Динамо. Сколько можно дурить парням головы… На дворе не девятнадцатый век, а она не тургеневская барышня. Хватит убивать время и деньги на странное какое-то общение, полудружеское-полу… не пойми что. Все. Сегодня.

Игорек накручивал сам себя. Но в глубине души прекрасно понимал, что и сегодня все будет как обычно. Опять ему ничего не отвалится. И не обломится.

Ирка, простая душа, обладала редким талантом: могла пойти куда угодно – в турпоход, на вечеринку, в сауну, наконец, – пойти с балдеющим от нее парнем и вернуться без малейшего для себя ущерба. Могла, в конце концов, припозднившись, переночевать у парня дома – совершенно целомудренно.

Что самое удивительное – отношения от этого у нее ни с кем не портились. Просто в этих отношениях с самого начала не бывало с ее стороны ни малейшего эротического подтекста. Ирка, личность весьма экспансивная, была способна броситься парню на шею, обнять, расцеловать – и при этом остаться с ним на дружеской ноге, не более. А мужчин, способных, распалившись, в какой-то момент пустить в ход грубую силу, Ирка с удивительным чутьем избегала.

Игорь, потерявший с ней почти полгода, не раз говорил себе, что надо плюнуть и найти нормальную девицу, не страдающую инфантильной фригидностью. Самку. Телку. Не отягощенную излишними извилинами и ведущую здоровую половую жизнь. Полным-полно ведь таких рядом… Были же подходящие случаи, и некоторые блиц-знакомства на студенческих вечеринках в этом году заканчивались самым приятным образом, но… Но расстаться с Иркой он пока никак не решался…

Гена сидел рядом, на водительском месте, и не обращал на душевные терзания старого приятеля ни малейшего внимания. Молча курил в приспущенное окошко.

Генкин лимузин заставлял проходивших мимо общежития граждан замедлять шаги и оглядываться: битый и мятый жизнью «запорожец», вместо бокового стекла фанерка; пожеванный борт запорожца-ветерана украшал измалеванный красным суриком рекламный призыв: «ПРОДАЕТСЯ! ДЕШЕВО! ОН ЕЗДИТ!!!» – кривые буквы зачеркнуты небрежным движением кисти, краской другого цвета. Сие чудо техники было приобретено Генкой аж за пятьсот рублей спустя две недели после возвращения из армии – то есть месяц назад.

Мода на похожие развалюхи распространилась не так давно среди молодежи, в основном среди небогатых студентов – никаких комплексов неполноценности за рулем зверь-машины Генка не испытывал. Не смущало его и отсутствие номеров и документов на «Антилопу-Гну» – не угнанная, понятное дело, кто на такую рухлядь польстится… Но многочисленные прежние владельцы резонно считали, что сумма налога на транспортное средство, техосмотр и переоформление увеличат стоимость раритета раза в три-четыре, – и не утруждались излишними формальностями.

Что характерно, ГИБДД такой транспорт останавливала не так уж часто. Да оно и понятно. Прав у сидящего за рулем чаще всего нет, да и денег на штраф тоже, документы «забыл дома» – если что, плюнет на все и бросит навсегда этот металлолом, благо стоит копейки, возле гаишного поста – и что с ним прикажете делать? Себе дороже связываться…

А в хозяйстве вещь полезная. Удобно покатить веселой компанией на лоно природы или попросту двинуть на уикэнд в первопрестольную. На предсказания о том, что «запорожец» будет чиниться больше, чем ездить, Гена не обращал внимания. С детства был на короткой ноге с двигателями внутреннего сгорания, опять же отслужил механиком-водителем – и собственноручно перебранный движок работал как часы. За сегодняшнюю поездку можно было не волноваться.

Девчонки появились, когда вышедший из машины Игорь начал нервно притопывать ногой и нетерпеливо поскрипывать зубами.

– Привет, Игореша! – Ирка с налету чмокнула его в щеку. Обежала машину и проделала ту же операцию с открывшим дверцу Геной: – Привет, Генульчик! А это Наташа, ты ее едва ли помнишь… Когда тебя призывали, она не у нас училась, в параллельной группе.

Гена выбрался из «запорожца», посмотрел на чуть отставшую от стремительной Ирки высокую темноволосую девушку. Много других лиц было вокруг за два последних года – но это он не забыл. Хоть и не переписывались, ничего не обещали…

Он откинул вперед спинку сиденья, протянул ей руку и сказал просто:

– Привет! Если ты забыла – меня зовут Гена.

Она не забыла.

След тянулся по открытому месту недолго. Поднялся из долины Славянки и запетлял среди редких кустов, росших на протяженном пустыре.

Оса огляделся. Невдалеке громоздился серый бетонный забор какой-то фабрики, слева шумело шоссе. По опыту прошлых охот не похоже, что объект заляжет здесь на дневку. Вполне мог отмахать за ночь в таком темпе верст сорок – пятьдесят и по дороге пару раз подкрепиться. Тогда до ночи лежку никак не найти. А к вечеру синоптики обещали снег, и все придется начинать сначала… Все так. Но Оса часто собирал в непрозрачные мешки из толстого пластика то, что осталось от пытавшихся просчитать поведение этой дичи.

Он снял и убрал перчатки – морозец не страшный, два-три градуса. Вынул из бокового кармана пистолет, дослал патрон, поставил на предохранитель и положил поудобнее – чтобы выхватить за доли секунды. Пистолет, конечно, мало пригоден. Но здесь, под городом, всякая охота запрещена – и у лыжника с длинномерным стволом за плечами немедленно начнутся выяснения отношений со всеми встречными стражами порядка…

Оса не постеснялся бы, конечно, завалить и присыпать снежком хоть егеря, хоть мента, но не видел смысла. Да и пистолет, даже со спецпулями, не главное оружие. Пистолет – поставить точку.

Он вытащил и подвесил снаружи черный портативный ящичек. Миопарализатор. Мощность выкрутил на максимум. Жаль, включить сразу нельзя. Если объект не попадает в двадцатиметровую зону уверенного поражения, эффект обратный – пугается и уходит. Остается уповать на то, что времени нажать кнопку хватит. Должно хватить – днем зверюга все-таки не так молниеносна. Должно…

Поздно появились у них эти приборчики, слишком поздно. Теперь можно выходить на охоту в одиночку – но выходить почти некому. Будь у их группы месяц назад хотя бы небольшая партия парализаторов… Хотя бы один…

Оса недобро усмехнулся. Ну был бы – и что? Завалили бы сразу и пришлось бы делить премию на всех. Оса не любил делиться. Пусть уж все достанется одному – и риск, и деньги.

Девчонки разместились сзади. Игорек всю дорогу просидел, обернувшись к ним. Гена уверенно рулил, «запорожец» бесшабашно тарахтел по Киевскому шоссе, делая вид, что относится к тому же семейству, что и попутные, и встречные форды-мерседесы. Впрочем, машин на трассе было немного – мало кого тянет путешествовать за город тридцать первого декабря…

На джип с тонированными стеклами они не обратили внимания. Ни когда он обогнал их, ни спустя несколько минут, проезжая мимо той же машины, приткнувшейся у обочины невдалеке от поворота на Пушкин. Интереса у двух мужчин в униформе, сидевших во внедорожнике, их экстравагантное средство передвижения тоже не вызвало. Мало ли на чем рассекают граждане просторы своей необъятной страны…

Разговор шел сумбурный: говорили о сессии, бывшей в самом разгаре, о планах на каникулы, об общих институтских знакомых. Гена, для которого былая студенческая жизнь успела стать чем-то далеким и малореальным, больше помалкивал. Тогда ему было двадцать. Сейчас – двадцать два, но эти два года стоят многих…

Генка молчал. На вопрос Ирки – собирается ли он восстанавливаться, ответил коротко и честно: сам пока не знаю.

Наташа спросила про замок.

– О-о-о, это древний замок… – протянул Игорек с таким гордым видом, будто своими руками воздвиг сию твердыню. Или по меньшей мере был ее наследственным владельцем.

– Откуда тут взяться замку? – искренне удивилась Наташка. – Тут ведь триста лет назад ничего не было – леса да болота…

– Вот в лесу, на берегу реки Славянки, замок и построили. В окрестностях нынешнего Павловска. Еще шведы, до Петра Первого. Так в народе и зовут: Шведский замок. Петр его разрушил, а Павел Первый восстановил и дал название «Кре Бип». Современники, кстати, расшифровывали как «Бастион императора Павла»…

Игорь говорил как эрудит, не жалеющий о часах, проведенных в библиотечной пыли. Гена усмехнулся, не оборачиваясь. Сам он родился и вырос в Павловске и окрестности его знал превосходно. Дружок же почерпнул всю эту информацию в туристском путеводителе – четыре дня назад, в гостях у Генки. Когда случайно в разговоре у них родилась шутливая идея: встретить тысячелетие в старых крепостных развалинах.

Все бы и кончилось разговорами – но назавтра Ирка с ходу подхватила несерьезную вроде мысль. И с обычной своей кипучей энергией реализовала. Точнее, подвигла на реализацию – их.

Незабываемый будет Миллениум.

Глава II

Оса давно подозревал, что зверюшка, на охоту за которой подрядил его старый знакомец, не простая. За сбежавшей от доцентов-кандидатов подопытной собакой такое сафари никто не станет устраивать, даже за самой что ни есть клонированной.

Нет, он не так наивен, чтобы верить в такую сказочку. Не то что покойный Шершень – тому было все равно, кого убивать и ловить, лишь бы деньги платили. Вот и ловил, пока не рухнул в снег с перегрызенной глоткой. Оса куда предусмотрительней. По кусочку, по фрагменту, по крупинке собрал он эту историю. Неосторожно сказанные слова и понятные только своим намеки, случайно оставленные на столах документы, из которых Оса успевал ухватить абзац-другой… История проявилась крайне паскудная.

Лет шесть-семь назад в гомельских и брянских лесах появились очень неприятные и опасные звери. Мутанты – чернобыльская зона под боком. Ведшие происхождение не то от волков, не то от собак, не то от тех и других разом. Хищники, совершенно не боявшиеся человека. И считавшие его легкой добычей. Агрессивность, неутомимость, невиданная способность к регенерации и явные зачатки разума привлекли внимание военных – и наших, и белорусских. Несколько особей с трудом отловили, в глубокой тайне начались исследования – как приспособить для нужд обороны и нападения. И один уцелевший под скальпелями объект изучения умудрился сбежать, продолжив прежнюю хищную жизнь под самым боком северной столицы. Гибли и исчезали люди – пока что все получившие огласку случаи удавалось списать на банальных волков и на бродячих собак. Уничтожить мутанта надлежало срочно и секретно, дабы не вызвать в прессе и обществе новой антиармейской волны…

Оса, которого многие считали не то контуженным, не то отмороженным убийцей, ценящим свою жизнь в пятак, а чужую – в копейку, тем не менее инстинктом самосохранения обладал. Он вполне представлял, что обещанная награда может обернуться пулей в затылок в безлюдном тихом месте. И принял меры – свел в достаточно связный письменный рассказ все раздобытые обрывки, все подслушанные даты, фамилии, номера воинских частей и названия географических пунктов. Информация продублирована, и если Капитан вздумает выкинуть какой фортель…

Оса был уверен, что работает на армейскую науку, и не знал одного – вся собранная им история есть чистой воды легенда, разработанная специально для него и его коллег. В конторе (отнюдь не армейской), с которой он связался, неосторожные фразы ни у кого не вылетали. И документов на столах никто просто так не разбрасывал… Даже настоящий адрес Лаборатории Оса не смог бы назвать – дважды его привозили туда в кунге[5] без окон, проезжавшем сразу в тесный внутренний дворик.

…След петлял между кустами. Зверь шел медленно. Что-то выискивал? Расстояние между Y-образными отпечатками сократилось до полутора метров. Любого охотника-профессионала наверняка насторожило бы несоответствие следа с версией о мутировавшем волке. Форма отпечатков была скорее характерна для зайца, точнее, для любого существа, задние конечности которого значительно длиннее передних. Но Оса начал изучать ремесло следопыта всего пару месяцев назад.

След оборвался. Исчез. Последний чуть смазанный отпечаток у куста… и все. Больше ничего в пределах видимости нет. Рука Осы легла на кнопку парализатора. Он осторожно обогнул куст и остановился. Снег под лыжами был красным. Красным от крови.

Замок Бип Наташку разочаровал. Сначала цветом – древний замок в ее представлении должен быть сложен если уж не из мрачно-черного камня, то по меньшей мере из зловеще-красного кирпича, потемневшего от времени. Но бастионы Шведской крепости оказалась довольно-таки веселого желтого цвета – вовсе не загадочного и не романтичного. Хотя издалека замок смотрелся весьма живописно. Желтые башни и стены стояли на крутом берегу реки, точнее сказать, на высоком полуострове, образованном слиянием Славянки и какого-то ее притока, и снизу, с противоположенного берега, казались гораздо выше и внушительней.

– Красота! Ну что, пойдем? – нетерпеливо предложила Ирка. Добираться надо было по льду Славянки (широкой здесь, подпертой плотиной) и подниматься по весьма крутому береговому откосу.

– Не стоит, – ответил Гена. – С другой стороны, по мосту, можно подъехать почти к самым воротам. Просто отсюда самый красивый вид…

Игорек молчал, равнодушный к красотам ландшафтов и пейзажей. Черт с ней, с этой старой развалиной. Новое тысячелетие они здесь только встретят, но продолжат праздник рядом, у Генки. А тот остался нынче один в двухкомнатной квартире. И уж тут-то…

После короткой дискуссии постановили съездить сейчас в замок на разведку, потом заняться последними приготовлениями у Гены – и вернуться в старые стены поближе к полуночи.

…Вблизи Шведский замок оказался не таким уж и веселым. Особенно изнутри. Игриво-желтая штукатурка, местами отвалившаяся, покрывала стены снаружи. Внутри они были именно такими, как представлялось по дороге Наташке: старинный красный кирпич – разрушенный временем и непогодой, выщербленный, почерневший.

Уцелевших перекрытий в крепости не осталось – поработали в минувшую войну не то наши, не то немецкие летчики. Однако груд кирпича от рухнувших потолков на полу первого этажа не было – как объяснил Генка, давным-давно все растащили по кирпичику местные жители, восстанавливавшие в послевоенные годы дотла сожженный Павловск.

Этому замку не нужны фамильные призраки, грохочущие цепями. Он сам как призрак – призрак веселой и солнечной желтой крепости, выстроенной на утеху великовозрастному цесаревичу Павлу. Большой суровый призрак, состоящий из множества призраков поменьше. Вот по внутренней стене башни извивается спираль одинаковых выемок – призрак винтовой лестницы. Чьи шаги раздавались на сгинувших ступенях? Каблучки молоденьких фрейлин, спешащих на свидание к бравым офицерам-гвардейцам? Тяжелая поступь курносого императора-затворника? Над зубцами башен развеваются невидимые призраки имперских штандартов. Мрачные стены тоскуют по шпалерам и гобеленам. Слепые провалы окон глядят на изменившийся мир с безмолвной злобой. Призраки помнят все.

…Игорек продолжал демонстрировать эрудицию, дословно почерпнутую из Генкиного путеводителя:

– После убийства императора Павла замок вычеркнули из списков военного ведомства и пушки отсюда убрали. Вдова императора открыла здесь первое и единственное в России училище для глухонемых…

Наташа зримо представила старую крепость с еще целыми лестницами и перекрытиями, с застекленными стрельчатыми окнами. И полную людей. Безмолвных, неслышно, как тени, скользящих по залам и коридорам людей. Объясняющихся знаками. Ей стало жутковато.

Встречают же нормальные девушки Миллениум в нормальных местах, с тоской думает она. В клубах. На тусовках. На новогодних супердискотеках. Дома, в конце концов. А меня опять черт занес куда-то… Она поднимает голову, вместо крыши – серое низкое небо.

– Если к вечеру тучи растянет, под звездами тут будет красиво… – негромко, словно оправдываясь, говорит ей Гена. Наташка печально улыбается.

Игорь с Иркой прошли вперед, в длинную анфиладу комнат. Звонкий Иркин голос эхом отдается от стен:

– Сюда, смотрите, что я нашла!

Они догоняют. В полу неровный проем, под ним – темнота. Там, куда достает неяркий зимний свет, виден низкий сводчатый потолок, заиндевевшие кирпичные стены. Дальше – непроглядная чернота.

– Красота… – восхищается Ирка. – Каземат, настоящее подземелье… Исследуем?

– Без фонарей опасно, – остужает ее пыл Гена. – В двух шагах ничего не видно. Хочешь встретить третье тысячелетие в гипсе?

Но Ирку уже не удержать.

– Значит, договорились! С фонарями обязательно слазаем! Найдем что-нибудь интересненькое. Сундук с сокровищами. Или замурованный скелет. И, хе-хе, сфотографируемся с ним на память!

Наташа смотрит на провал. Изломанные края щерятся кирпичами, как огромный, искаженный воплем рот. Тьма внутри притягивает. Заманивает. И отталкивает одновременно, хочется бежать и не оглядываться. Кажется, что в любой момент пол может вздыбиться, превратиться в конвульсирующую воронку – и они покатятся к мерно клацающей зубами-кирпичами дыре.

Она делает резкий шаг назад, спотыкается, инстинктивно хватает Гену за руку. Вспоминает Саблинские пещеры и пригласившего их молодого любителя подземных игрищ – тот долго развлекал ее кошмарными байками про Черного Спелеолога. И про соединяющие залы пещер узкие щели-перелазы, иногда без всякой видимой причины давящие, расплющивающие людей… Стандартный набор для «чайников».

Способные вызвать улыбку на поверхности и солнечным днем – внизу, в каменном чреве, те страшилки действовали безотказно. Когда жуткие рассказы достигли цели, когда стены и свод надвинулись, готовые стиснуть в смертельном объятии, а окружающая тьма проникла внутрь, к сердцу и мозгу, – тогда молодой пещерник обнял побледневшую, тяжело дышащую Наташку и банально попытался залезть в трусики. Пещеры – гигантский термостат, зимой и летом плюс пять градусов – рука была холодна как лед. Рука трупа…

…Рука Гены теплая. Наташа сжимает ее и отступает еще дальше от провала.

Практичного Игорька подземелья не интересуют – он присматривает удобное местечко для встречи Миллениума. К нему присоединяются остальные, только Ирка все поглядывает на заинтриговавший ее провал.

Идею расположиться в восьмиугольной башне отвергает Наташа – стены давят, не хватает вновь испытать приступ клаустрофобии. Игорь проходит в следующее помещение – довольно обширный зал. Внешняя его стена наполовину разрушена. И разрушена самым живописным образом.

– Здесь и остановимся, отличное местечко! – Игорек останавливается у самой стенки. Гена молча берет его за рукав и показывает на валяющиеся под ногами кирпичи. Кирпичи не присыпаны снегом… Поднимает руку – с гребня стены нависает глыба – огромный блок из сцементированных кирпичей. Держится на честном слове, вернее, на слегка подпирающем его конце чугунной балки. Очень ржавой балки. Место празднования без споров переносят в другой угол зала…

Когда они возвращаются к заждавшемуся «запорожцу», Наташа думает: что же было раньше в этом подземелье? И сама себе отвечает: ничего хорошего.

Абсолютно ничего хорошего.

Ей не хочется сюда возвращаться.

Бедный Тузик… Но может, и не Тузик, а самая натуральная Жучка – надо быть Кювье, чтобы по немногим уцелевшим фрагментам определить пол растерзанной собачонки. Одно понятно – не породистая и не крупная. Картину быстротечной трагедии Оса представлял достаточно ясно – ни схватки, ни погони не было. Зверюга, зайдя против ветра, одним шестиметровым прыжком перемахнула ивовую поросль, и вольная бродячая жизнь шавки на этом закончилась. А победитель подкрепился и продолжил свой неизвестно куда ведущий путь…

Оса мрачно смотрел на остатки кровавой трапезы. Ничего, успокаивал себя, сейчас, днем, он так не прыгает… не должен прыгать… не любит, гад, дневного света… выбрал где-нибудь укромное логово и лежит в полумраке, дожидаясь заката… там я его и возьму.

Вполне здравые рассуждения успокаивали слабо. Месяц назад «насекомые» уже охотились днем. И было их гораздо больше…

Генерал выполнил свое обещание. Обеспечил информационную поддержку акции на «отлично». Не какие-нибудь бульварные листки – вполне солидные издания стали выдавать статью за статьей о нашествии волков на Питер. «Волки в городе?» – заголовки пока вопрошали, но тон писак и приводимые факты не оставляли сомнений, что вопросительный знак легко и просто может смениться восклицательным. И никто из рекрутированных им в помощь егерей и охотников-добровольцев не удивлялся необычной затее.

Удивился Оса: на этот раз газетчики не соврали. Действительно, возле самого города на первой же облаве они уложили волчий выводок. На второй – перебили стаю одичавших собак, хищностью не уступающих волкам, а наглостью превосходящих. А на третьей обложили беглую зверюгу. Объект.

И все сразу пошло не так. Флажки зверь проигнорировал, тут же нырнул под них. Но вместо того чтобы уносить ноги, стремительно пошел по внешнему краю оклада. Началась охота на охотников.

Засевшие на первых двух номерах «насекомые» не успели ни крикнуть, ни выстрелить – все внимание было направлено внутрь круга облавы. А день, как на грех, выдался ветреный, за шумом верхушек сосен не услышали за спиной стремительных и мягких прыжков приближающейся смерти…

Третьим стоял Шершень – и успел в последнюю долю секунды нажать на спуск. Промазал, но привлек внимание четвертого номера. Тот был из привлеченных охотников-любителей, не больно-то дисциплинированных, – и нарушил одно из главнейших правил облавной охоты: не сходить с места, пока все не кончится. Этот сошел. Может, оно бы было и к лучшему – успел дважды выстрелить в подмявшую Шершня черную тушу. И попал…

На свою беду, горе-охотник нарушил и еще один пункт полученной строжайшей инструкции – встав на номер, заменил выданные спецпатроны своими, собственноручно набитыми, «более надежными»… Пожалеть об этом он не успел.

Потом была погоня по кровавому следу. На трех «Буранах». Снегоход Осы и его напарника на морозе не завелся, и они бессильно матерились, глядя, как исчезает вдали более удачливая шестерка – вместе с нею исчезала надежда на долю призовых денег. Спустя пару часов их мнение о своем везении изменилось – когда пришлось собирать у опрокинутых снегоходов то, что осталось от преследователей…

Зверь совершил маневр простой и беспроигрышный: заложив широкую петлю, вернулся к собственному следу – в узкой лощине, где «Бураны» неслись не развернутым фронтом, а один за другим. Передний снегоход выпрыгнувший зверь опрокинул вместе с седоками. Два других ни отвернуть, ни затормозить не успели – врезались на полном ходу. Куча мала, беспорядочная и недолгая пальба… Все закончилось быстро – три покореженные машины и шесть растерзанных тел…

Оса все равно жалел, что не довелось участвовать в той погоне. Слепо верил в свою удачу – и она пока не подводила…

– Ну и как тебе Генульчик? – спрашивает Ирка, лихо работая кухонным ножом. Вареная картошка быстро превращается в ингредиент для русского национального блюда – салата оливье.

Наташа молча пожимает плечами. Ирина и не ждет ответа. У нее бескрайний круг знакомств и ее хобби – сводить между собой самых разных людей. Просто так, для интереса.

Наташа молчит. Гена другой, не тот бесшабашный паренек, что был два года назад. Стал спокойнее и выдержаннее. Но нравится ей по-прежнему. Особенно на фоне Игорька.

Невысокий, но крепкий Игорь на полголовы ниже Наташи. И как-то так получается, что никогда не смотрит в глаза, влажный оценивающий взгляд всегда упирается в ее грудь. Она не ханжа, она считает себя вполне современной и раскованной, но… Затертое выражение «раздевает глазами» тут не подходит, липкий взгляд Игорька давно ее и раздел и ощупал, а сейчас просто-напросто…

Она не говорит ничего.

Вдруг выясняется, что поручать парням закупки к праздничному столу – дело безнадежное. Выпивка в избытке, но половины продуктов не хватает. Они с Иркой вытирают руки и выходят в комнату. Ребята заняты делом. Гена копается в электронных потрохах портативного телевизора – есть идея взять его в замок, встретить Миллениум как положено, под бой курантов. Игорек помогает ему советами и параллельно смотрит по большому экрану «Иронию судьбы».

Короткий спор – кому идти в магазин. Игорек отговаривается незнанием здешних торговых точек, у Гены проблемы с «Электроникой», у Наташи пирог в духовке. Список и деньги берет Ирка, идет в прихожую. Игорь спешит за ней – он у них рыцарь, а на праздничных улицах столько пьяных… От двери оборачивается и похотливо подмигивает Генке. Наташа готова расцарапать ему физиономию. Уходят.

…Духовка пышет жаром, Наташа ловко выхватывает пирог и выкладывает на широкую кухонную доску – остужать. Простенький, из привезенного с собой слоеного теста, но вроде удался. Больше на кухне до возвращения посланных в магазин делать нечего, она выходит в комнату. Генка склонился над телевизором, в руке паяльник, лицо сосредоточенное. Поднял голову, улыбнулся:

– Что-то жутко вкусное там у тебя получилось… Я тоже сейчас заканчиваю…

Заканчиваю, и?.. Наташка чувствует, что лицо у нее красное. От духовки, конечно, это от духовки, но… Она отворачивается к застекленному шкафу, смотрит корешки книг. Мама всегда учила: хочешь лучше узнать человека, посмотри, что он читает. Хотя в наше время в таких шкафах чаще хранят видеокассеты…

Книги Наташе нравятся. Корешки потрепанны – стоят не для интерьера. Здесь же, за стеклом, две фотографии.

Молодой парень в парадной форме, угол перечеркнут траурной ленточкой. На другой: кучка ребят на фоне танка – низкого, приплюснутого, обвешанного непонятными ей прямоугольными штуками. Крайний слева – Генка. Улыбается немного грустно, в руках танкистский шлем, короткие светлые волосы взъерошены. На дальнем плане тоже какая-то боевая машина, она в них не разбирается, – искореженная, опрокинутая, обгоревшая. И фоном – горы.

Он был там? – Наташка удивляется. Встретился ей не так давно один… герой чеченской кампании. В поезде, в плацкартном вагоне – возвращалась от родителей. Парень в камуфляже и лихо заломленном десантном берете – всю дорогу пьяный. Кураж и бахвальство мешались в нем с лютой злобой ко всем окружающим – пославшим его рисковать жизнью и терять товарищей, а теперь, после геройского возвращения, не желающим принять его право на… Право на что он столь рьяно отстаивал, Наташа так и не поняла. Право на беспробудную пьянку? Или на рукосуйное приставание ко всем встречным девушкам, обязанным приласкать героя? Или право полезть драться со старичком-ветераном, намекнувшим, что пришедшие с великой войны вели себя скромнее?. Разбушевавшегося вояку сняла с поезда милиция, а мрачное впечатление осталось… Герой-самозванец? Тыловая крыса, не нюхавшая пороху? А может, и нет, на войне, как и в жизни, всякие люди встречаются…

Но вот Гена… Ведь если бы не этот случайный взгляд на фото…

…Маленький телевизор издает шипение и вдруг начинает петь голосом Милен Фармер. Наташа оборачивается. Картинка на экране вполне приличная, довольный Генка прикручивает панель на место.

Она показывает на снимок и спрашивает уже вслух:

– Ты был там?

Он подходит, смотрит на фотографию. Лицо мрачное. Отвечает коротко и глухо:

– Да.

Она понимает, что он ничего не хочет вспоминать. Что рассказа о подвигах и геройствах она не услышит. Она ничего не спрашивает. И, неожиданно для себя, кладет руки ему на плечи.

Серые глаза совсем близко, Фармер что-то поет о любви и одиночестве.

Нельзя так сразу… – пытается подумать Наташка. И опускает веки…

…Губы прильнули к губам. Руки скользят под тонким свитером. Удивительно нежные руки. Удивительно терпеливые. Как будто им и не пришлось два года ласкать убийственное железо там, где есть женщины-снайперы и женщины-беженки – и нет просто женщин…

В голове – обрывки мыслей: что он подумает?.. так вот в первый день… сейчас Ирка вернется… надо прекратить… как хорошо…

Потом мыслей не остается, она опускается на диван и увлекает его за собой.

Он не спешит и не торопит, он предоставляет все решить – ей. Но она все уже решила.

Глава III

Судя по отпечаткам, зверь вновь пошел широкими скачками. Оса тоскливо глянул на обложенное низкими тучами небо. Опускающееся солнце нашло в них невеликий разрыв, и заискрившийся снег делал пейзаж идиллическим и мирным. До заката недолго. И шансов дойти до конца следа мало. Вертолет, ох как нужен вертолет…

Тогда, в Ломоносовском районе, после неожиданного разгрома ядра группы, вертолет им ненадолго дали – потрепанный эмчеэсовский Ми-8. Но стреляная зверюга стала на редкость осторожна. Охотилась в снегопадные ночи – утром занесенный след с воздуха было не разглядеть. Вслепую проведенные неподалеку от мест очередных нападений облавы позволили изрядно почистить район от волков и волкособак – и все.

А потом погода выкинула привычный в последние зимы фортель: от резкого потепления сошел снег, и охота по следу закончилась… Охотники-добровольцы радостно пересчитали шкуры добытых волков и отправились за премиями, считая дело законченным – нападения на людей и скот действительно прекратились, объект откочевал в неизвестном направлении. Группа Капитана считала только своих убитых…

Снег выпал в предновогоднюю неделю. И жалкие остатки группы опять вышли на охоту. Вспомогательных сил во второй раз привлечь не удалось, людей для целенаправленного поиска на огромной площади не хватало. Работать всем желающим предложили в одиночку – наука расстаралась и выдала на-гора прибор, вроде как обеспечивающий полную безопасность. Парализующий исключительно мутировавшие мышцы. Премия, и без того немалая, увеличилась вдвое.

Оса подумал – и согласился испытать свой фарт. А вот Овод поразмыслил, поразмыслил – и двинулся в бега. Ну да ладно, неизвестно, чем там для него все закончится, а Осе, как и обычно, повезло. Первым след неуловимого зверя нашел именно он…

Пошел снег. Не важно, до темноты след занести не успеет. Надо спешить. Шанс еще есть.

Вернувшись, Ирка смотрит на ее счастливое лицо и сразу все понимает. Радуется – она любит сказки с хорошим финалом. Игорек глядит мрачно и проходит на кухню, выкладывает продукты из сумки.

– Извините, задержались… – говорит Ирина с хитрым видом. – Везде такие очереди…

Никто ее не попрекает.

За окном темнеет, Миллениум близко.

Наверное, улыбка получается глуповатая, но Наташа не может сдержать ее. Впереди – целое тысячелетие.

Новое тысячелетие.

Их тысячелетие.

Незаметно, тихой волчьей поступью, подкрались сумерки. След нырнул в глухую, заросшую ольхой и кустарником лощину. Мрачное местечко. Весной, надо понимать, здесь скатывались к Славянке талые воды – и промыли за долгие годы небольшой, с крутыми берегами, овраг.

Оса остановился на краю склона. Последний шанс взять сегодня зверя. Если, конечно, он залег именно здесь. Место вроде подходящее: прямой солнечный свет в овраг не попадает, достаточно упавших, подмытых весенним паводком деревьев – такие места зверюга как раз и предпочитала для лежек… Но гарантии никакой.

Он вытащил мобильник, помедлил. Сигнал «Оса летит в улей», поданный утром, к немедленным действиям никого не обязывал. Значил: есть зацепка, реальная возможность выйти на объект. Группа поддержки должна быть наготове. Небольшая, человека два, много – три, больше людей нет. Дать сигнал на выезд? Но никто не сказал, что искомая дичь наверняка тут. А пока доберутся, стемнеет. Тропить в темноте вставшего с лежки, отдохнувшего и оголодавшего за день мутанта безнадежное занятие. Да и делить премиальные на одного проще, чем на троих.

Попробовать взять в одиночку?

Оса замер в раздумье. Страха он не испытывал, вполне уверенный в парализаторе, сам видел, как корчился в клетке зверь – близнец здешнего. И в быстроте своей реакции сомнений не было. Дома у него лежал большой серебряный крест – таким награждали казаки-добровольцы в Сербской Крайне своих отличившихся товарищей. Оса заслужил его, нырнув в неосмотрительно открытый люк хорватского бэтээра. Один. Вооруженный единственно ножом. БТР захватили целым и невредимым, и новенькая немецкая машина им бы не помешала, но… Бронетранспортер сожгли, никто не захотел отчищать то, что осталось от сидевших внутри шестерых усташей.

Он убрал телефон, одним движением сбросил лыжи. Аккуратно воткнул в снег палки. Снял с груди парализатор, сжал в левой руке – палец на кнопке. В правую взял снятый с предохранителя пистолет. И шагнул вперед.

Скопившийся на склоне снег скатился мини-лавиной. Оса скатился вместе с ним. Пробежал несколько шагов по инерции, остановился. Снизу овраг казался еще мрачнее – прямо декорация киноужастика. Добро пожаловать во владения мутанта-хищника…

След исчезал в кустарнике. Оса медленно, очень медленно зашагал туда. Негромкий звук слева – резко обернулся, чуть не всадив серебряную пулю в деревце, сбросившее снежную шапку. Ноздри раздувались. Кровь вскипала адреналином. Рот приоткрылся не то в усмешке, не то в оскале. К черту премию! К черту опять обгадившуюся науку с ее интересами! Сейчас два хищника выяснят, кто сильнее.

Пистолет на уровне плеча, дуло приподнято. Зверь прыгнет, зверь обязательно прыгнет высоким многометровым прыжком – он всегда нападает так. И Оса встретит его пулей и нажатием кнопки.

Зверь не прыгнул. Сугроб в трех шагах от Осы разлетелся во все стороны снежными комьями. Косматая туша присела на задние лапы совсем рядом. Неподвижно. Не атаковала. Сидела и смотрела поблескивающими сквозь густую шерсть глазами.

Оса замер в секундном оцепенении. Он был готов среагировать на стремительный волчий бросок и… Это не волк! И не собака, пусть хоть трижды мутировавшая. Это ведь…

Трудно сказать, что случилось раньше: нажал ли палец на спуск, или распрямились задние лапы твари. Оса промахнулся. Зверь – нет.

Стелющийся прыжок – выстрел – Оса опрокинут – пуля выхватывает клок шерсти с холки зверя. Излучение добирается до мутировавших протофибрилл[6] и скручивает Их в тугие спирали боли. Но чуть раньше клыки оборотня добираются до горла Осы.

Человек умирает.

Медленно.

Видит, как рядом корчится зверь.

Лапы разбрасывают снег.

Пальцы тянутся к отлетевшему пистолету.

И не достают.

Реакция не подвела Осу – парализатор он включил раньше прыжка зверя. Подвело незнание некоторых особенностей конструкции прибора. Тот включался через трехсекундную цепь задержки. Самый вероятный результат такой паузы – убитый охотник и парализованный зверь. Просто и экономно. Информация о странной дичи никуда не просочится, и премиальные деньги останутся в кассе.

Кроме того, одновременно включался вмонтированный в корпус радиомаяк. На тот случай, если неожиданно уцелевший охотник затеет сыграть какую-то свою игру…

РЭБовцы,[7] как и многие другие, использовались в этой операции втемную. Но исправно выдали треугольник ошибок. Джип с тонированными стеклами, стоявший у обочины Киевского шоссе, рванул с места.

Темнота. Отблеск далеких фонарей едва освещает лед, покрытый ровным белым снегом. Настоящей, первозданной тьмы здесь, в окрестностях огромного города, не найти. По снегу скользит тень. Зверь уходит. Зверь, когда-то бывший человеком. Забывший все. Уходит по льду реки от лощины, чуть не ставшей смертельной ловушкой. Сегодня ему не до охоты. Сегодня не его ночь.

Мышцы не отошли от убийственного излучения. От загривка, оттуда, где шкуры коснулась серебряная пуля, расходится волнами болезненное жжение. Зверь не боится боли. Но сейчас ему нужно одно – найти берлогу, нору, укрытие. Отлежаться, прийти в себя. А еще ему нужно мясо, живое мясо, много мяса – чудовищные мышцы пожирают чудовищное количество энергии. Но это не сейчас. Это следующей ночью.

Тень замедляет бег. Впереди, достаточно далеко – освещенные улицы городка, шум машин. Зверь останавливается, открывает и закрывает огромную. Туда он не пойдет. Слева – тишина и темнота. Зверь поворачивает и взбирается по высокому крутому склону тяжелыми прыжками. Тяжелыми – для него. Любой сторонний наблюдатель был бы поражен быстротой и легкостью. Но сторонних наблюдателей, на их счастье, нет.

Нападения они не боялись. Миопарализатор на груди Руслана излучал постоянно. В корпусе этого прибора радиомаяка не было – Седой работал с портативным пеленгатором без помех.

Шли молча, проваливаясь в свежий рыхлый снег. Стемнело, и Руслан подсвечивал дорогу фонарем, укрепленным над стволом укороченного дробовика-автомата.

От машины пришлось пройти метров пятьсот, не больше. Пеленг был все сильнее, и на краю крутого склона Седой уверенно показал вниз: здесь. Руслан посветил. Пятно света судорожно металось среди сплетения кустов и деревьев. Ничего. Ничего и никого не видно. Надо спускаться…

Руслан зябко поежился, морозец после тепла машины начал чувствительно пощипывать сквозь тонкий камуфляж. Ему не верилось, что все закончилось. Что им предстоит самое простое и легкое – спуститься вниз и добить парализованную тварь. Слишком много трупов осталось на этом пути, чтобы все завершилось так буднично. У страшных сказок не бывает хороших концов, и Руслан не расслаблялся, готовый к любому повороту событий.

– Спускайся, – скомандовал он Седому. – Я подсвечу и прикрою.

Седой с сомнением глянул вниз. Достал пистолет. Стал спускаться.

…Окровавленный снег. Окровавленное тело в окровавленном комбинезоне. Оса. Впервые они видят последствия незаконченной атаки оборотня. Единственный укус, вскрывший яремную вену. Красный светодиод на панели парализатора издевательски подмигивает. Чуть поодаль торчит из снега пистолет – мертвая рука тянется к нему. И не дотягивается.

Нет самого главного. Нет неподвижной, судорожно подергивающейся косматой туши. Неподалеку от трупа снег разрыт до земли, разбросан в стороны. Словно тут кабаны пытались добыть желуди из-под сугробов. Эта взрытая полоса тянется в сторону по дну лощины. Подсвечивая двумя фонарями, они идут по странному следу – готовые ко всему. Десять шагов, двадцать – здесь зверь недавно попытался встать на лапы, упал и забился – но все равно, ползя и перекатываясь, неуклонно удалялся от источника излучения.

Им уже все понятно, и когда еще дальше отпечатки неуверенных шагов сменяются широкими прыжками, уходящими вверх по склону, они не удивляются. Молча поворачивают обратно. Новогоднего подарка Генералу не будет. Казавшаяся беспроигрышной игра не удалась. Живец мертв, а хищник ушел невредимым – пятен крови на следе нет.

Первый блин комом, думает Руслан, придется увеличивать мощность парализатора – тварь куда устойчивее к излучению, чем ее живущие в клетках собратья. Но это уже забота Деточкина. Руслана волнует другое – кто будет работать с новой моделью аппарата. Оса хоть нажал кнопку… Два дня назад Москит не успел и этого – рухнул в снег после внезапной атаки сзади. Осе, понятное дело, про гибель коллеги ничего не сказали. И про то, что он последний уцелевший, – тоже. Ирония судьбы – первым завербовался и последним погиб. От набранной Капитаном группы «насекомых» не осталось никого. Чисто, как после дихлофоса…

Капитан тоже исчез, как в воду канул. Генерал информировал скупо: на задании. Понятно. Руслан хорошо знает, какие задания тот обычно выполняет… Похоже, кто-то и где-то проявил интерес к их затянувшейся на полгода возне. И потребовалась зачистка концов. Все бы хорошо, но в результате сегодняшней стычки осталось всего два посвященных оперативника: он сам и Седой… Пацаны из пополнения не в счет, как продолжать охоту – неизвестно.

Они возвращаются. Окровавленный снег в свете фонарей кажется черным. Руслан подбирает пистолет, Седой достает сложенный мешок с застежкой-молнией. Молча, буднично, без эмоций, пакуют тело. Кровавое пятно оставляют без внимания – с неба сыплет все гуще, к утру занесет. Тащить груз вверх по склону неудобно, но им не привыкать. Ремесло сборщиков трупов освоено в совершенстве…

Молчание – тяжелое, неприятное. Опасное, как граната с выдернутой чекой. Нарушает его Седой – после того, как они загрузили мешок в заднюю дверь внедорожника. Начинает снаружи, не садясь в машину:

– Тебе это не надоело? Руслан мгновенно насторожился:

– Что – это?

– Все это. Жмурики эти… Как дрова ведь уже возим, привыкли… Ко всему привыкли: объект жрет, кого встретит; мы его ловим, теряем людей и след; придумывем что-то новенькое, снова ловим… И никакой ведь суеты, как весной было… Все по плану, все по графику. График облав, график прочесываний. План по сожранным… Ты понимаешь? Мы привыкли! Это уже не ЧП, это уже рутина. «Насекомых» нет, кончились «насекомые»… Что дальше? Набираем новых – и опять по кругу? Нельзя долго дергать смерть за усы. Один раз ошибемся и… Или засветимся так, что никто не отмажет.

Вот оно что. Седой решил соскочить. Или провоцирует? Проверить недолго. Если говорит по заданию – непременно сейчас пойдет дальше. Сделает предложение, не отреагировать на которое нельзя – так или иначе.

– Есть другие варианты? – холодно спрашивает Руслан. Но Седой осторожен.

– Думать надо о вариантах. Вместе думать…

– Хорошо, подумаем, – легко соглашается Руслан и садится в машину. Ему тоскливо. Только что он остался один. Совсем один. У Седого с этой минуты никаких вариантов нет.

– Поехали, – говорит Руслан живому трупу и вскрывает пачку сигарет.

Надо спешить. Миллениум на подходе.

Глава IV

Гена не ошибся. За час до полуночи снегопад прекратился, ветер разогнал тучи. Когда «запорожец», светя единственной фарой, подкатил к Шведскому замку, ночь напоминала декорацию к рождественской сказке – луна в россыпях подернутых легкой дымкой звезд.

Фонари разрывали мрак четырьмя лучами – он отступал, сгущался у стен, в углах и нишах.

Они неуверенно стояли в самом начале анфилады, ведущей к облюбованному залу, и почему-то не решались пройти дальше. Вроде бы ничего тревожного – длинный ряд тускло-одинаковых пятен лунного света, падающего из оконных проемов, перемежался с густыми полосами тени, но было в их правильной и мрачной последовательности что-то такое… Не хотелось пересекать эти белесые пятна и уж совсем не хотелось входить в эту угольно-черную тень.

– Незачем тут плутать в темноте, – вполголоса сказал Гена. – Пошли вдоль наружной стены, там есть пролом – через него в зал и пролезем.

Заплутать в крепости было трудно, но они тут же с облегчением согласились. Даже у Ирки при виде ночного замка поубавилось романтического энтузиазма, а Наташа хоть сейчас была готова развернуться и отправиться обратно к Генке – по ее мнению, Миллениум можно было прекрасно встретить и там…

…Знакомый зал выглядел не так зловеще – луна гораздо лучше освещала его обширное пространство, чем анфиладу тесных комнат. Когда добавился свет укрепленных в нишах и выемках фонарей, а из включенного телевизора понеслись бодрые припевки – тревога и неуверенность ушли, отступили за стены, забились в дальние углы казематов и затаились между зубцов башен. Но не исчезли…

Парни разворачивали в дальнем углу целую батарею китайских боеприпасов – ракеты, петарды, римские свечи. Девчонки накрывали импровизированный стол. Ирка вслух удивлялась: почему они здесь одни? Почему никто другой не пришел встретить новое тысячелетие в таком экзотичном местечке? Даже в Саблинских пещерах, уже уходя, они наткнулись на две компании, выбиравшиеся из дальних залов – тоже праздновали. Но аборигенам Павловска чужда романтика…

Наташа не отвечала, она не могла отделаться от прилипчивого наваждения – в замке они не одни. Совсем не одни. Подошедший Игорь словно прочитал ее мысли. Может, действительно прочитал – по встревоженному взгляду и побледневшему лицу. Хотя в смешанном свете луны и фонарей мертвенно-бледные лица были у всех.

– Знаете, как использовали при императоре Павле здешнее подземелье? – начал Игорек самым зловещим тоном. – Туда временами запирали юных проштрафившихся камер-пажей. На ночь. И однажды…

Он выдержал паузу. Прозвучала она гнетуще, но на самом деле Игорь просто не успел придумать окончание импровизированной пугалки.

– И однажды дежурный по крепости офицер забыл сказать сменщику, что в каземате сидят трое парнишек.

Вспомнили только через два дня. Открыли дверь и… никого не нашли. Исчезли пажи, как в воздухе растаяли. Но с тех пор по ночам, в полнолуние…

Он замолчал. В Наташке закипала злость – нашел место и время для идиотских страшилок.

– Вот оно! Слушайте! – Игорь поднял руку.

Они вслушались. Ветер? Зимний ветер свистит в зубцах башен? Наташа передернулась. Не бывает такого ветра – негромкое завывание становится все жалобнее, звучит детским плачем, переливистым рыданием. И внезапно смолкает. Они молчали, затаив дыхание. А сверху снова поплыл стон невинно загубленных душ…

Закончивший с пиротехникой Генка грубо испортил Игорьку развлечение:

– Кончай сеять панику! Какие, к черту, замурованные пажи?! Обычные пивные бутылки с отбитыми донцами. А внутри кусок тонкой резины одним концом приклеен. От ветра подвывает замечательно. Мы сами пацанами эти пугалки и ставили – лазали на башню и закрепляли в трещинах. Некоторые уцелели.

Он задрал голову, оценил высоту башни, будто впервые ее видел, и покачал головой:

– И как шеи-то не поломали? А то еще порой с банкой краски и кистью лазали – намалевать имя подружки. Кто выше напишет – у того, значит, и любовь крепче. Сейчас смешно…

Наташа, как днем у провала, взяла его за руку. И сразу успокоилась. Почти успокоилась…

Шампанское шипит в пластиковых стаканах. На крохотном экране крохотный президент обращается к своей огромной стране. Куранты. Генка, быстро выпив, отбегает к стене и проводит огоньком зажигалки по запальным фитилям. Грохот, огненные цветы в небе. Замок и его гости с каждой вспышкой окрашиваются в новый цвет. Красный. Желтый. Синий. Зеленый. Красный. Опять красный.

Красные стены.

Красный снег.

Красный отблеск глаз.

Ирка подпрыгивает и кричит, размахивая руками: Мил-лениу-у-у-у-м!!! Эхо вторит. Игорь торопливо разливает по второй. Генка смотрит в глаза Наташки и говорит негромко и слегка удивленно: «Миллениум…» Она улыбается.

Огромная квартира – высокие потолки, гулкие комнаты. За столом женщина. Катя Колыванова. Она одна. Черное вечернее платье, макияж – но она никуда не идет. На лице не совсем естественное спокойствие. Перед ней – бутылка шампанского и две фотографии. Улыбающийся мальчик лет десяти-одиннадцати в черной рамке. Мужчина с волевым лицом, с поперечной морщинкой на лбу – вокруг его снимка никакой рамки нет.

Телевизор выключен, кремлевских курантов она не слышит. Вместо них – зловещий бой старинных часов в углу. Двенадцать ударов. За окном крики, разноцветные ракеты чертят небо.

Катя наливает шампанское. В три бокала. Рука не дрожит.

Капитан встречает Миллениум в семейном кругу. Хотя теперь он не Капитан – появилась семья, другая работа. Другая фамилия. Новая служба много времени не отнимает. А увлечение у него одно. Прежнее.

У них с женой гостья, женщина с короткой стрижкой. Примерно его возраста – и лет на шесть-семь старше жены. Празднично накрытый стол. Женщины оживленно общаются – он расслабился в кресле и не прислушивается к разговору. На вид не прислушивается. Улыбается благодушно. Без оружия и униформы вид у Капитана самый мирный, но глаза те же – холодные и цепкие глаза убийцы. Но к его взгляду не присматриваются.

Тьма. Холод. Зверь лежит неподвижно, любое напряжение мышц отдается болью. Он нашел убежище и пробудет здесь до следующей ночи. О том, что сегодняшняя разделяет тысячелетия, зверь не знает. Он вообще давно ничего не знает, кроме самых простых вещей: голода, еще раз голода и дикого голода. Умеет он тоже немногое: убивать и не быть убитым. Жизнь его проста и по-своему гармонична. Зверь счастлив.

Непонятные звуки снаружи. Он поднимает голову.

Офицерское общежитие. Веселые голоса, выстрелы шампанского, девичий смех, разудалая песня под гитару. Сегодня можно все, сегодня комендант отдыхает. Миллениум! Руслан попал сюда сразу после операции – с корабля на бал. В той же униформе, на правом рукаве – кровавое пятно. Никто не удивляется – и не такое видали.

Недавно вернувшиеся ребята говорят о перестрелках и зачистках. Руслан молчалив, о его войне никому не расскажешь. Много пьет и присматривает себе девушку – их сегодня здесь много. Руслану хочется забыть обо всем. Хотя бы на эту ночь.

Старик в Тосно, встречает Миллениум с дочерью и зятем. Окружен заботой, отдающей легкой фальшью. Стол ломится от бутылок и закусок. Старику пить нельзя – слегка пригубливает шампанское. Чтобы новое тысячелетие было лучше минувшего. Хочется верить, и он готов поверить. Поверить, что его мрачная эпопея закончилась сама собой – больше месяца на снегу нет знакомых следов и не слышится в темноте проклятый вой.

Он вспоминает серую июньскую ночь, лапы с острыми когтями, вцепившиеся в край настила… Вспоминает убитого зверя – поднимающегося и уходящего. И не верит ничему.

Зал сверкает – люстры, хрусталь, звезды на груди и звезды на погонах. Мундиры. Вечерние платья – на дамах неопределимого возраста. Бомонд, военный бомонд. И не совсем военный.

Генерал мрачен. Вспоминает сегодняшний разговор, весьма неприятный. Открытым текстом ему дали понять, что игра чересчур затянулась. Груда ставок растет, а выигрыша нет и нет. Непойманного объекта это не касается – мелочь, недостойная внимания небожителей. Десяток-другой трупов – невелика важность, от паленой водки гибнет больше…

Нет результатов, давно обещанных, – тех, которые можно превратить в миллионы и миллиарды. Перспективы и сроки отодвигаются, как мираж в пустыне. Это – самое главное и самое гнусное. На косматого хозяина ночи людям, прикрывающим спину Генералу, по большому счету наплевать. Не вышло в этом тысячелетии – закончат в следующем. Время есть.

Глава V

Они вдвоем.

Бутылка опустела, вторая тоже. Следы пиршества сложены в пакет. В зале значительно темнее – Ирка с Игорем прихватили два фонаря и таки отправились на подземную экскурсию.

Она делает шаг к нему, ей хочется сказать многое. Что она не такая, как он мог подумать… Что у нее нет и никогда не было привычки через три часа после возобновления знакомства ложиться под первого встречного парня… Что он не первый встречный, что…

Она не говорит ничего. Он тоже. Говорят руки, говорят губы – беззвучно – и прекрасно понимают друг друга.

Подземелье вовсе не романтичное. Хотя замшелые кирпичные своды могут произвести сильное впечатление. Но дело портит земляной пол, обильно усыпанный мусором. Отнюдь не древним: одноразовые стаканы, банки, бутылки, обертки и объедки… Похоже, иные граждане облюбовали замок для неформального общения с выпивкой и закуской. При этом активно используют дыру в полу как мусорную яму. И по совместительству – как отхожее место. Ладно хоть все замерзло.

Ирка брезгливо морщит нос, но продвигается дальше. Справа подземелье быстро кончается – наружная стена крепости. Ряд похожих на амбразуры подвальных окошек. Достаточно широких – для пушек? Видно звездное небо и, смутно, – другой берег Славянки. Больше здесь ничего интересного. Игорь даже не старается прижаться к ней поближе – обстановка не располагает.

Они возвращаются к пролому и двигаются влево. Пол резко повышается, под ногами груда земли и битого кирпича – приходится низко пригнуться. Сверху, в заиндевевшем кирпичном своде, – еще один лаз, в него все и насыпалось. За ним – черная горизонтальная щель. Узкая, протискиваться нужно ползком. Игорь светит туда. Батарейки подсажены, луч вязнет в липкой тьме, ничего не видно. Ничего, кроме… Кроме…

Два слабо светящихся пятнышка. На долю мгновения исчезли, зажглись снова. Слегка переместились? Глаза? Тут же, ответом, – низкое рычание. Собака, шепчет Ирка и чуть растерянно пятится.

Но это не собака.

Рычание становится громче.

Шаги. Желтый круг света прыгает по стенам. Игорь. Наташа делает шаг назад.

– Ну что, диггеры? Много сундуков и скелетов откопали? – интересуется Гена, не скрывая скепсиса. Он досконально обшарил здешние подвалы еще мальчишкой.

Игорек не отвечает, торопливо выбирает из уцелевшей кучки петард самую большую. И спешит обратно.

– Что случилось? Где Иришка? – тревожно спрашивает Наташа. Ушедшие было страхи мгновенно возвращаются. Замок опять кажется чужим и враждебным. И пустым лишь на вид.

– Там Ирка. – Игорек на ходу мотает головой. – У нас проблемка нарисовалась, надо шавку одну шугануть, а то…

Уходит, конец фразы гаснет за стеной. Гена недоуменно провожает его глазами и не знает, что в последний раз видит приятеля.

Живым – в последний.

– Сейчас выскочит и улепетнет как ошпаренная, – говорит Игорь. Он зол на идиотскую бездомную псину, заставившую его так поспешно отступить из подземелья. Отступить на глазах у Ирки. Как на грех, и палки под рукой не оказалось, и камень из смерзшейся кучи не выковырять. Ну ничего, сейчас он ей покажет…

Ирка молчит, она неравнодушна к собакам и кошкам. Но ничем не мешает. Мальчик решил почувствовать себя защитником и рыцарем – пусть, она все понимает. Ирина по прозвищу Динамо вообще понимает гораздо больше, чем думают многие ее знакомые, обманутые имиджем непосредственной и простоватой девушки-ребенка…

Они стоят у края второго, меньшего, лаза. Игорь нагибается. Петарда с горящим фитилем летит по дуге в черную щель.

Яркая вспышка. Взрыв в узком замкнутом пространстве бьет по перепонкам. Но собака не улепетывает как ошпаренная. Она невероятным прыжком вылетает наверх. Прямо к ним.

Какая громадная, успевает подумать Игорь – и это его последняя связная мысль.

Бросок зверя неразличим глазом – Ирка сбита, отброшена на несколько шагов. Ошеломлена, даже не пытается защититься, прикрыть горло – но способ нападения давно отработан. схлопывается на правом предплечье – резкое движение башки – хруст костей, и тут же – истошный, пронзительный вопль. Громкий, но короткий утробный рык перекрывает все, вновь атакует – в живот. Разлетаются ошметки пуховика. Пух липнет к морде – окровавленный. Вопль не смолкает.

В те же секунды – Игорь бросается к подмявшей Ирку черной туше – медленно, очень медленно. Между ними пять шагов. Шаг, полшага – застывает. Ирка, словно зовя на помощь, взмахивает рукой – но странно короткой. Струя крови. Прямо в лицо. Он разворачивается и бежит не разбирая дороги. Молча.

Несется к дальнему концу крепости. Каким-то чудом не падает в темноте, не спотыкается о разбросанные обломки. Иркин крик за спиной смолкает – резко. Слышно только собственное дыхание, рвущее легкие. Быстрее, еще быстрее! К машине! Темное пятно выхода близко. Обрывок мысли: снаружи – безопасно. Быстрее!!! Мягких прыжков за спиной он не слышит – удар в спину валит с ног неожиданно. Судьба милосердна – сразу крушит позвонки у основания черепа. Всплеск черно – ты. Ноги подергиваются, пытаясь продолжить бег. Короткий торжествующий рык. Тишина.

Звук несильный – но замок вздрагивает. Мелкая дрожь под ногами. Грохот взрыва прокатывается по каменному нутру, толстые своды гасят – им слышен глухой протяжный вздох. Вздох разбуженного гиганта. Сверху кирпичи – два? три? – выпадают из ветхой кладки. Там, где хотел расположиться Игорь. Генка встревожен.

– Сдурели они там? Все на честном слове держится. Здесь уже получали по…

Его обрывает вопль. Долгий, истошный. Женский? Эхо бьется о стены. Доигрались, думает Гена, схлопотали кирпич на макушку. Хватает фонарь и спешит в темноту. Наташа – за ним. Ей не хочется туда, к хищной каменной пасти провала. Но еще меньше хочется остаться одной.

Они ошибаются проходом. Слабеющее пятно света дергается по снегу – входа в подвал нет. Вопль смолкает. Назад, влево – тупик. Другой проход, знакомая башня… Они едва затормозили на краю провала. Спешить некуда, в комнате пусто. Гена светит вниз – никого. Спрыгивает. Наташка остается наверху, в темноте. Отступает к стене, раскрытый рот ловит воздух.

– Иго-о-орь! Ири-и-и-на-а-а!

Звуки вырываются из подземелья искаженные, изломанные. Никто не отзывается. Или… Наташка вздрагивает – откуда-то из лабиринта стен и проемов доносится приглушенный звук. Очень неприятный звук. Хрип? Она вслушивается. Тишина. Внизу – тоже. Послышалось? Нервы звенят готовыми лопнуть струнами. Провал скалится глумливой усмешкой.

Ей кажется, что Генка не вернется, как не вернулись те двое. Что она осталась одна, совсем одна. Уйти, сбежать – все равно куда, подальше от страшного места. Но ноги подкашиваются, рваный кирпич стены дерет шубку. Она не замечает. Свет снизу, Генка цепляется за зубья кирпичей, легко подтягивается. Выдыхает: никого.

Фонарь агонизирует, луч едва теплится. Гена еще раз окликает пропавшую пару. В этом месте странная акустика – крик тут же глохнет, эха нет. Ответа тоже.

– Может, они в зале? Разминулись… – неуверенно говорит Гена.

Ей хочется, чтоб так и было. Чтобы Игорь сидел там, тихонько постанывая. Чтобы Ирка неумело пыталась перевязать его рассаженный лоб носовым платком и ругала пропавших Генку с Наташей. Чтобы они втиснулись в маленький уютный «запорожец» и уехали отсюда – навсегда.

Замок беззвучно смеется.

Глава VI

Тишина. Больше они не зовут Игоря с Иркой. Почему-то шуметь не хочется. Бессмысленно тыкаются в каменные закоулки.

Гена останавливается. Вдалеке, в глубине сквозящей через весь замок анфилады, – легкое движение. Слабая игра тени и лунного света. Мерещится? Поворачивается к Наташе – но та увидела нечто небольшое и бесформенное. В углу комнаты, на полу – подходит туда опасливыми шажками.

Все-таки что-то движется со стороны входа. Что-то пересекает дальние пятна лунного света. Он всматривается. Слабо светящаяся полоска? Та самая, флюоресцирующая полоска на куртке Игоря? Возвращается? Они зачем-то двинулись к «запорожцу»? Нет, та полоска горизонтальная и должна быть выше…

Неясное нечто приближается. Через несколько мгновений он видит. Видит все. И не удивляется крику Наташи – лишь так и можно отреагировать на увиденное.

Это действительно знакомая полоса на куртке. Это Игорь. Но он не возвращается. Его тащат. Обмякшие ноги чертят по снегу. Руки тоже. За вывернутой назад головой – густой темный след. Сломанная марионетка тела подпрыгивает, приближается короткими скачками.

На следующем лунном пятне Гена разглядел носильщика жуткого груза.

Наташка уже не кричит. Воздуха в легких нет, она задыхается. Наружу выходит слабое бульканье…

…Она не видела, что приближалось к ним в лунном свете. Не смотрела туда. Ее внимание привлек предмет в углу. Смутно видимый, ни на что не похожий. Но совершенно не характерный для здешнего антуража.

Второго фонаря не захватили, она нерешительно шагнула в темноту, нагнулась и… Дальше не было ничего. Она, похоже, потеряла сознание. Отключилась. Самым странным образом – оставшись на ногах и продолжая кричать. Но больше не было ничего – ни мыслей, ни чувств.

Был крик, крик-всхлип, крик-выдох – вдохнуть она не могла. Были пальцы, сведенные судорогой. И была голова – покачивалась на длинных окровавленных волосах, мертво зажатых в Наташкиной руке. Голова с лицом, искаженным таким же криком, но – мертвым, безмолвным. Голова Ирины…

Пощечина. Вторая, третья… Перед глазами вспышки, но она наконец вдыхает – холодный воздух раздирает легкие. Генка бьет по скрюченным пальцам – резко, больно, – вышибает страшную находку. Хватает за рукав и буквально волокит за собой.

Она едва переставляет ноги, спотыкается. Не понимает, откуда и куда он ее тащит. Память о последних двух минутах стерта начисто. Темное пятно.

Фонаря нет, фонарь где-то брошен. Тесные каменные закутки, низкие своды. Она не успевает пригнуться – кирпичи притолоки ударяют в лоб – боли не чувствует, все тело становится мягким и невесомым. Звуков нет, она обвисает на Генке – губы его дергаются, но Наташа не слышит ничего. Тут же – прорывом из памяти – Иркино лицо, так же беззвучно вопящее. И – снизу, где должна быть шея, – раскромсанные лохмотья. Кровь.

Кровь на губах – ее кровь. Течет с разбитого лба. Она одна, Генка исчез. Сползает по стене, хочется лечь и закрыть глаза. Тогда все кончится.

Откуда-то выныривает Гена, тащит ее, с силой пригибает, втискивает в узкую и низкую щель. Башня. Огромная вертикальная труба, на дне – ровный восьмиугольник снега. И она. Темные стены сдвигаются – пятно снега все меньше, – сходятся и поглощают Наташу. Чернота…

…Снег с кирпичной крошкой, до крови дерет кожу. Гена не обращает внимания – зачерпывает полные ладони и втирает в ее лицо. Это помогает. Возвращается боль, возвращаются звуки. Яростный шепот: лезь!!! уходим!!! Показывает – в стене башни дыра, не очень высоко. Дыра наружу.

Что?! Что это?! – спрашивает она. Или ей кажется, что спрашивает. Он торопит: лезь, лезь!!! Некогда, после разберемся!!! Она неловко дотягивается до края дыры, Генка толкает снизу. Отдергивает руку – ее джинсы тепло-мокрые.

Кровь? Ранена?! Темно, приближает ладонь к лицу. Не кровь, моча. Он сплевывает. Не страшно, нормальная реакция. Видывал. Подсаживает, ей никак не подтянуться, не перевалиться через край дыры.

Рычание. Возможно – где-то рядом, в каменном лабиринте не понять. Низкое, вроде негромкое. Но кажется – дрожат стены. Кажется, рычит сам замок – из каменной утробы, сквозь пасть-провал.

Обмякшее тело Наташки валится ему на руки.

Они в зале. Как, когда там очутились – она не помнит. Последний оставленный тут фонарь погас, но телевизор еще работает. Напомаженный инопланетянин Филя – из другого мира, из другой Вселенной – поет о своей неземной любви к Алле. Генке – мимолетно, на ходу – хочется разнести экран. Кулаком.

Он волочит ее к пролому, там стена развалена почти до земли. Там он сможет перетащить Наташку. А потом… Что потом, он и сам не знает. Добраться до машины и уехать. И пусть те, кому положено, разбираются со здешними кровавыми чудесами. Мысли короткие, рваные – но четкие. Затмевающей все паники нет. Ему плевать, что за хищник возник ниоткуда на стыке тысячелетий. Главное – выжить, не стать ему кормом. И спасти свою женщину. Вот так, просто и ясно.

Анализировать – после.

Сейчас – добежать до машины.

Успеть.

Они не успели.

Зверю плохо. Бунтует все: мышцы, связки, суставы – убитый Оса продолжает мстить за себя. Зверь еле передвигается. Он бы думал, что умирает, – если бы умел думать. Но зверь умеет только убивать.

Ликантроп едва тащится по замку – так кажется ему. Со стороны движение быстрое, хотя до былой стремительности далеко. Впереди добыча. Сил на нее пока достаточно. И – в подвал, надолго. Еды хватит, еды тут много. Сейчас будет еще больше.

Зрением и слухом оборотень почти не пользуется, его ведет запах. Чужой запах ужаса, запах предчувствия смерти.

Мохнатая груда мышц беззвучно скользит к залу.

Они не успели.

Совсем чуть-чуть. Рык за спиной раздался, когда он буквально подтащил Наташку к пролому стены. Несколько секунд – и они выйдут из замка. Казалось – там безопасно, казалось – неведомая тварь порождена этими стенами и наружу вырваться не сможет…

Не успели. Самому можно еще выпрыгнуть. Наташку не вытащить. Его рука дернулась к карману, за выкидным ножом. Смешно, конечно, – против махины, тащившей здорового парня легко, как загрызенного котенка. Сработала привычка барахтаться до конца.

Наташка удивила. Падала в обморок, не видя зверя, даже не слыша – просто от ауры места. А сейчас – один взгляд назад – встрепенулась и дикой кошкой вскарабкалась по крутому наклонному торцу стены – быстро и молча, ни визга, ни крика. Гена – за ней, нож в руке мешал хвататься за выступающие кирпичи… Им потребовались секунды – две, три? Зверю, чтобы пересечь зал и прыгнуть, – меньше.

По правому бедру полоснуло, когда он был в двух метрах над землей. Сверху вниз, почти без боли. И почти без звука – он слышал, как трещит кожа куртки и ткань джинсов. Штанина тут же намокла горячим – не обращая внимания, он рванулся выше – нога тут же подломилась, Генка едва удержался на гребне. Неуклюже, медленно, опираясь на одну левую, пополз вверх.

Зверь опять прыгнул – тяжело, устало, как делал все этой ночью. Не увидев – почувствовав прыжок, Генка махнул ножом назад не глядя, наугад. Чуть не свалился, но – попал. Лезвие резануло по живому.

Вой снизу – почти жалобный. Не оглядываясь, он подполз к Наташке, вцепившейся в гребень стены в самом высоком месте. Четыре с лишним метра – не допрыгнет. Нога быстро немела, на лбу высыхал холодный пот. Он стиснул артерию у самого паха – высоко, ох высоко зацепили клыки! – прохрипел ей: ремень! выдерни мой ремень!!!

Бесполезно – ничего не слышит, смотрит вниз, глаза безумные, судорожно, с всхлипом, выдыхает. Снизу – залитая кровью морда в лунном свете, зверь сидит на задних лапах – неподвижно, громадная пасть беззвучно открывается и закрывается. Гене кажется, что глаз у хищника остался один. А может, и нет – луна светит с другой стороны. Артерия бьется под пальцами, слабость во всем теле нарастает.

Он расстегивает пряжку левой рукой, выдергивает, едва не рухнув вниз. Двойную петлю как можно выше и туже, окровавленная плетеная кожа скользит в пальцах – готово! Комкает нашаренный в кармане платок, запихивает под ремень. Истечь кровью в ближайшие минуты не грозит, но резкие движения не рекомендуются. Теперь стоит посмотреть вокруг. И подумать – что дальше?

Глава VII

Впервые у него есть время задуматься – с тех пор как началось. Совсем немного времени.

Они в ловушке, в простом, но эффективном капкане. Неровный, выщербленный гребень стены. Узкий – меньше полуметра. Слева стену замыкает башня – десяток метров отвесного кирпича высится над головой. Один и со здоровой ногой он мог бы попробовать…

Справа – разрушенная стена опускается почти до земли. Там они залезли и там их ждут. Сзади – практически от основания замка – высокий береговой обрыв, даже отсюда и в лунном свете видны сползшие сверху глыбы. Одни внизу, другие застряли на полпути, торчат из склона. Катиться будет весело… Оставим как запасной вариант.

Впереди зверь. Какой? Таких тварей он нигде и никогда не видел. Даже похожих. Жуткий, облепленный переразвитыми мышцами гибрид пса и гориллы… Застыл неподвижно, ждет… Неподвижно?

Генка замечает, что голова зверя движется – легкие, плавные покачивания вправо-влево. Ритм потихоньку убыстряется, амплитуда растет. Движение притягивает. Гипнотизирует. И – боковым зрением – Наташка! Черт!

Она скорчилась на четвереньках, вцепившись в стену руками и ногами. Смотрит вниз. Голова болтается, повторяя движения зверя. И наклоняется все ниже.

Он орет на нее – грубо и громко. Не слышит, не реагирует. Срывая ногти, немеющими пальцами он выдирает из гребня обломок кирпича. Бросок. Зверь не реагирует, не уклоняется – обломок попадает в лоб. В высокий лоб, почти человеческий. И в раздавшемся рычании – почти человеческая ненависть.

Генка вытягивает руку, распластавшись на гребне, вцепляется в ее волосы, рвет. Пряди остаются в руке – но ритм бездумного движения сбит, глаза проясняются. Под животом холодный камень, приподняться сил нет. Генка смотрит вниз, скалит зубы и тоже рычит – торжествующе. Рычит, чтобы заглушить стон.

Один – один.

Ничья.

Пат.

Они перебивают друг друга:

– Послушай, есть…

– Ирка… Там Ирка… Голова… – … шанс выскочить…

– Смотрела… смотрела на меня… хотела сказать…

– Да слушай же меня!

– Она жива… жива… надо…

– Заткнись, дура!!!!

Она замолкает. У него немеет все, даже губы. Поздно, слишком поздно наложил жгут. Говорит медленно, слова плывут, теряют четкость. Фразы короткие, на длинные нет сил.

– Не гляди вниз. Опасно. Посмотри через плечо – осторожно… Видишь – обломок стены? Больше центнера… Если удачно сбросим…

Бесполезно. Ничего не видит, не понимает. У нее перед глазами – мертвая голова и оскаленная зверя. Генку она не слышит.

Придется все самому. Он с трудом приподнимается. Правый бок колет – в кармане разложенный нож. Еще пригодится. Снова терзает гребень – обломок, другой… больше не выковырять. Достаточно.

Теперь – подманить в нужную точку. И не свалить ненароком Наташку. Она – слабое звено во всем плане.

Да и самому бы не сверзиться. Последнее вполне вероятно – конечности нагло двинули куда-то в самоволку. Он сплюнул вниз, стиснул выломанный кирпич… Второй гейм, моя подача… Проигравший выбывает.

Не успел.

Зверь начал первым. Ничьи бывают в играх, придуманных людьми. Зверь о существовании таковых не помнил. Он немного восстановил силы и прыгнул. Высоко, гораздо выше, чем раньше.

Гена среагировал. Но – медленно, вяло, как чужая, поднималась рука с камнем. И бросок получился не сильный, не способный сбить прицел огромной туше…

Оборотень не дотянулся. Не хватило нескольких сантиметров до скрючившейся на гребне добычи. Но он добился своего – Наташка дернулась, попыталась вскочить на ноги, увеличить расстояние до несущейся к ней распахнутой пасти. Потеряла равновесие и рухнула со стены – как раз туда, куда Гена хотел заманить зверюгу.

Не кричала, все запасы крика иссякли раз и навсегда, когда в руке покачивалась на длинных волосах голова подруги.

Кончилось для нее все быстро.

Генка не глядит вниз. Не вслушивается в звуки кошмарной трапезы. Ему надо проползти полтора метра – и это самый длинный путь в его жизни.

Кажется, что он тащится целую вечность к нависшему над залом огромному куску стены. Зачем – Гена и сам уже плохо понимает. Все мысли и желания – спастись и спасти, выжить и поквитаться с тварью – куда-то ушли, вытекли вместе с кровью. Он ползет из чистого упрямства. И доползает.

Смотрит вниз – впервые. Там зрелище не для слабых желудком и нервами, но ему уже все равно. Волнует одно: Наташка рухнула чуть в сторону. Обидно. Ничего у них не получилось… И даже приманки из нее – не получилось.

Он приваливается всем телом – чужим, ватным – к монолиту из полутора сотен сцементированных кирпичей. Глыбища. Центнеры. Кажется – не столкнуть, не стронуть.

Он столкнет. Если надо – вместе с собой.

…Голоса нет, из губ – слабое сипение. Но зверь его слышит, поднимает башку, чуть перемещается… Пора!

Наверное, ему помог сам замок. Откуда иначе взялись силы? Эти стены строили люди и для людей. Тут смеялись и ненавидели, любили и умирали – люди. Монстр здесь чужой.

Глыба рушится. Удар негромкий. Хрусткий. Попал. Снизу – вой? вопль? рев? – нечто не человеческое и не звериное. Но оглушительное.

Стены дрожат.

…смешно, но телевизор внизу все работает… золотой голос России тянет что-то оптимистичное… конец концерта… конец… а зверь все не дохнет – молча скребет передними лапами… задние – в кашу… всмятку… в лепешку… сзади у него все в лепешку… надо слезать и уходить… или уползать… надо… сил нет… жгут сбился… кровь уже не хлещет, еле сочится… стена вся залита… замерзнет – можно будет скатиться… как на санках… как в детстве… вдали, за рекой – ракеты и фейерверки… нарядные люди встречают Миллениум… кровавый Миллениум… как встретили, так и проживем… кто выживет…

…собственного тела нет… уехало вечерним поездом без прощальной телеграммы… надо слезать, сползать, скатываться… иначе конец… хотя и так конец… а зверь под стеной все бьется за жизнь… учись, сержант… ползи… ползи, мать твою!!

Ему казалось – ползет долго. И – уполз далеко. Но это лишь казалось. Он продвинулся по залитому кровью гребню полметра, не больше, – когда ликантроп вытащил наконец раздробленные задние лапы и крестец из-под глыбы.

Лапы с длинными пальцами цепляются за неровности гребня, когти крошат кирпич. Оборотень карабкается по гребню. Медленно. Вся задняя часть тащится кровавым месивом, ненужным балластом.

Гена – навстречу. Еще медленней. Они сближаются, как дуэлянты по команде: сходитесь! Смертельно раненные дуэлянты. И готовые драться до конца – своего и чужого. Но поединком чести тут не пахнет. У одного бойца под рубашкой кольчуга – даже сейчас раздробленные кости и разорванные сосуды вервольфа срастаются. Очень быстро срастаются.

Замах лапы и попытка ткнуть ножом одновременны – и одинаково бессильны. Обоих валит вниз собственное движение.

Зверь рядом. Лежит неподвижно.

Рука тянется к мохнатой глотке и замирает. Нож выскальзывает из окровавленной ладони. Но Генке кажется, удар достиг цели – сильный, смертельный. Кажется – он победил.

Улыбается, и – что-то лопается внутри с хрустальным чистым звоном.

Гонг.

Конец игры.

Рассвет серый, хмурый – небо вновь затянуто тучами. На замок густо сыплется снег. Кровавые пятна медленно белеют, исчезают… Окровавленный шарф торчит из-под снега – затем исчезает и он. Девственно-белая поверхность словно приглашает: кто следующий?

Оборотня и его жертв не видно – если, конечно, не исследовать узкую щель в подвале, куда единственно ползком и протиснешься.

Через несколько часов трое придурков нежно-наркоманского возраста найдут отличное рождественское развлечение: выдавят локтем фанерку в окне осиротевшего «запорожца» и весело укатят… Брошенную развалюху обнаружат в Колпино – там и будут искать пропавшую четверку студентов… В подземелье Шведской крепости до весны не заглянет никто.

Люди в замке Бип появились под конец первого дня тысячелетия. Трое мужиков залезли поправиться пивком – подальше от жен, злых и похмельных. Славка Чикарь шел первым – и первым увидел стоявший в стенной нише телевизор. Батареи сели – серый экран и негромкое шипение.

«Электроника ВЛ-100», читает Славка, сразу прикидывая, где и на какую емкость обменять находку. Мероприятие временно отложено, Чикарь спешит к выходу. Дружки за ним, громко намекая, что Бог велел делиться. В подземелье не заглядывают – к чему, в самом деле? Уходят, радостно обсуждая свою удачу.

На самом деле она, удача, гораздо больше – они даже не представляют, на сколько. Регенерация ликантропа закончилась, запас еды – тоже. Он голоден и ждет темноты.

Бартер удачен – телевизор оценен в литровку «Гжелки» плюс три пива и кое-какая закусь в придачу. Обратно в крепость тащиться не тянет – душа горит. Устраиваются на скамеечке, праздник продолжается с новыми силами.

Да и то сказать, уж нынче-то грех не выпить! Не хухры-мухры – Миллениум!

Часть пятая

СНОВА ЛЕТО. МЕТОД ГРАЕВА

Глава I

– Боже мой, какие шрамы! – Реакция на увиденное у блондинки была заурядной в отличие от ее бюста.

Бюст заурядным не назвали бы даже жители Балийского султаната, всемирно знаменитого своими прекрасногрудыми танцовщицами. Впрочем, Граев подозревал, что этим достоинства блондинки исчерпываются, – и, как всегда, хотел ошибиться.

По счастью, она не стала продолжать охать, ахать и развивать тему о шрамах и их происхождении (одно очко в ее пользу); повернулась спиной и попросила:

– Расстегни, пожалуйста…

Довольно невинным тоном попросила. Почему-то все девушки уверены, что мужчин, неожиданно вернувшихся на излете четвертого десятка в холостяцкое положение, невинность привлекает особо.

Блондинка была чуть полновата, бретельки бюстгальтера слегка врезались в спину. Граев справился с застежкой тремя пальцами левой руки (последние месяцы ему пришлось научиться много с чем справляться левой рукой). При этом он пытался вспомнить, каким именем представилась девушка, когда их познакомили четыре часа назад, – и не вспомнил, ничуть от этого не расстроившись.

И тут замурлыкал телефон. Мобильный. Граев напрягся – мало кто знал этот номер, и никто из знавших не стал бы беспокоить его в два часа ночи. Без веской причины беспокоить. Он протянул руку к столу, взял мобильник и в течение последовавшего двухминутного разговора произнес всего три слова:

– Граев.

Потом, после паузы:

– Где?

И наконец, после более длительной паузы, завершил разговор:

– Еду.

Встав, он не смотрел на блондинку, бросил взгляд за окно – кромешная августовская темень, в доме напротив светятся всего два окна. Черт, отвозить ее некогда и отправлять одну в такое время тоже не годится… Быстро приняв решение, вышел в прихожую, вернулся с запасным комплектом ключей – она уже все поняла и вернула застежку бюстгальтера в прежнее положение.

– Мне надо уехать. Срочно. Важное дело. – Он не стал рассказывать, что где-то там, за городом, лежит под холодными звездами мертвый человек, которого он безуспешно искал с июня. Вместо этого стал выдавать инструкции жестким тоном, словно разговаривал с подчиненным, не имеющим права отказаться. – Когда вернусь – сам не знаю. На ночь глядя из дому не выходи… Вино в баре, еда в холодильнике, микроволновка рядом; книги в шкафу, видеомагнитофон и кассеты – в соседней комнате. Ну а где кровать – сама видишь. Если задержусь и не дождешься – закрой дверь этими ключами, замки там несложные… Ключи опусти в почтовый ящик, желательно без свидетелей.

Пожалуй, это была самая длинная тирада Граева, услышанная блондинкой за недолгое время их знакомства. Он подумал, что предложение бросить ключи в ящик подчеркивает, что встречи у них в ближайшее время не будет; попытался улыбнуться (получилось плохо) и сказал самым мягким тоном, каким смог:

– Извини, так уж получилось…

Полуодетая, забившись глубоко в кресло, она смотрела на него с печалью сеттера, убедившегося, что хозяин в прекрасный для охоты денек не берет ружье и не зовет его на болото, а, принарядившись, отправляется на свидание. Но вместо вполне уместных попреков Граев услышал несколько неожиданное:

– Это опасно?

Бывшая жена ни разу его так не спрашивала; он задумался на полном серьезе и ответил коротко: – Нет.

– Я обязательно дождусь… – сказала она твердо.

Миша взял трубку после седьмого звонка.

– Собирайся, выезжаем, – сказал Граев, не тратя время на приветствия. – Похоже, клиент нашелся…

– У-у-у… Ну, знаешь, Граев… Ничего ты не знаешь… Ты не знаешь, с какой девушки ты меня снял…

Граев сказал как можно сочувственнее:

– Так ведь я, Миша, тоже тут… не с резиновой куклой…

Граев от души надеялся, что блондинка этого не слышала: он вышел на кухню и говорил по городскому телефону.

– Служба есть служба. Через двадцать минут жду на углу. Успеешь?

– Ну-у-у… – Миша, похоже, не до конца проникся перспективой покинуть уютную теплую постель и отправиться куда-то с Граевым. – Успею.

– Жду. – Граев повесил трубку.

Александра, ее зовут Александра, вспомнилось вдруг. Я еще спросил, как ее называть: Сашей или Саней? А она сказала: все равно, лишь бы не Шурой, с детства не люблю этого имени…

Он прошел в прихожую, медленно и осторожно обул кроссовки на липучках (среди прочих возникших в последнее время проблем была и проблема со шнурками); заглянул в комнату. Она сидела там же и в той же позе, так же полуодетая, с таким же грустным взглядом.

– Я пошел, Саша… – сказал Граев.

– Возвращайся. Я жду. – Она отвела взгляд в сторону, и ему показалось, что в углах глаз что-то блеснуло. Он вышел, не оглядываясь.

Миша не опоздал. Когда Граев вышел к углу, белая «беэм-вушка» там уже стояла. Миша распахнул дверь и возбужденно спросил:

– Шеф нашелся? Живой?

Граев, садясь, отрицательно помотал головой. У Миши, чувствовалось, была к нему масса вопросов, но Граев, коротко объяснив дорогу, сказал:

– Я, пожалуй, посплю полчасика. Боюсь, до следующей ночи спать не придется… Километров через пять после поворота на аэропорт разбудишь…

И откинулся на спинку сиденья. Миша вздохнул, он добровольно вызвался на эту работу – Граев научился делать левой рукой многое, но водить машину с висящей как плеть правой не мог.

В темноте они запросто проскочили бы мимо – найти место происшествия помог пробивающийся сквозь кусты свет фар и фонарей. Там, похоже, вовсю кипела работа.

Миша свернул на узенькую грунтовку и через двести метров затормозил у пустой милицейской машины. Граев вышел и двинулся пешком, подсвечивая путь предусмотрительно захваченным фонариком.

– Стой! Поворачивай назад!

Верзила в камуфляже и с автоматом наперевес вынырнул непонятно откуда, громоздкий бронежилет придавал ему обманчиво неуклюжий вид.

– Я Граев.

– Ну и что?

Видать, из новеньких. Граев сказал командным тоном, не желая вступать в дискуссии и давать объяснения:

– Доложи Мельничуку.

И стал ждать, не меняя позы.

Глава II

– Нет, Граев, ну как ты все-таки вычислил, что мы найдем его здесь? Ну, в смысле, не именно в этих кустах, но здесь, в округе? Ведь все были уверены, что он греет косточки где-нибудь на Канарах… А тут такой подарок. Чует мое сердце, очередной глухарь… Как ты-то его просчитал?

– Интуиция… – неопределенно ответил Граев.

На самом деле он был удивлен. Интуиция подсказывала другое. Граев был твердо уверен, что Михаил Иванович Колыванов, предприниматель, находится где-то здесь, неподалеку, – лежит с прошлого мая в земле или на дне речки. Теплый мертвец давал новый, непонятный расклад…

А майор Мельничук, зам. начальника РУВД, выглядел раздосадованным. Досада была направлена на Граева, словно тот был виноват, что свежий труп человека, больше года пребывающего во всероссийском розыске, обнаружился сейчас именно на майорской территории.

– Зато закроешь дело об убийстве в Редком Кузьмино. За смертью главного подозреваемого, – утешил майора Граев. – Пойдем посмотрим?

– Паша, ты… – майор неловко замялся, – я, конечно, тебя знаю… и ребята… Но тут куча всякого народа: и прокурорские прискакали, и медики, и с РУБОПа… А посторонним на месте происшествия… Скажи, ты оформился в «Бейкер-стрит»?

– Оформился, – сухо ответил Граев. – И клиентка туда официально обратилась. И агентство вам бумагу отослало. Три дня назад.

Он в упор посмотрел на Мельничука. Документ такого рода мимо того никак пройти не мог.

– Не видел, Паша… Столько всего навалилось… и за столом-то своим эти три дня не сидел…

Может, майор и не врал. Вид у него был на редкость замотанный.

Они подошли к распростертому на траве телу, когда фотограф как раз закончил сверкать вспышкой, сделав все необходимые снимки. И тут Граев удивился еще раз.

Причина смерти была ясна с первого взгляда – огромная рваная дыра в боку, как раз напротив сердца. Странность была в другом – покойник абсолютно голый, и на теле у него нет какой-либо растительности, ни на туловище, ни на голове, ни в паху – ни волосинки. Отсутствуют даже брови и ресницы.

Среди множества изученных снимков пропавшего бизнесмена Граев видел и пляжные – грудь и руки у Колыванова были довольно-таки волосатые. Интересно…

– Точно он? – спросил Мельничук. – Я как услышал про характерный шрам V-образный на предплечье, так и решил – твой. Только с волосами что-то у него того… Может, маскировался?

– Похоже, он… – Граев попытался мысленно пририсовать убитому усы и короткую стрижку. – Со мной в машине человек, который хорошо его знал при жизни, надо позвать… А завтра привезу вдову на официальное опознание…

Граев сделал два шага вперед и присел на корточки возле трупа.

Майор который раз подивился, с какой изящной грацией двигается это огромное тело – с кошачьей, опасной грацией, – готовое в любой момент и на любую неожиданность отреагировать с быстротой распрямляющейся пружины: прыгнуть, ударить, выстрелить… Но и на Граева нашлась проруха, не тот теперь Граев. С одной рукой не больно посуперменствуешь… И приходится пенсионеру по инвалидности работать на богатенькую новорусскую бабенку, пожелавшую любыми путями обелить мужа…

Мельничук поймал себя на том, что думает о Граеве с долей злорадства, и устыдился – отношения между ними всегда были дружеские, хотя майор и завидовал по-хорошему его удачам, объясняя их феноменальной везучестью.

Граев провел рукой по коже мертвеца – гладкая и холодная, никаких признаков, что волосы сбриты. Эпиляция? Но зачем? С маскировкой майор попал, похоже, пальцем в небо. Ладно бы усы и прическа…

В свете фонарей осмотрел рану – участок тела площадью в две ладони рвано изрешечен. Следов пороха нет, вдавленных в рану обрывков нитей тоже – надо думать, стреляли не в упор и не через одежду. И не здесь – крови под телом не видно. Граев выпрямился и сказал уверенно:

– Это не дробь.

– Наверняка рубленые гвозди. После фильма «Брат» пошла такая идиотская мода – стрелять ими из обрезов и помповушек. И зачем, главное? Тут и точность снижается, и ствол портится, царапается… Рана, правда, мучительней, чем от дроби…

И майор добавил, что режиссерам фильмов, подобных «Брату», надо вырывать ноги и вставлять их в совсем не предназначенные для этого природой отверстия.

– Давно он здесь лежит, такой красивый? – спросил Граев.

– Врачи говорят – с прошлой ночи.

– И никто за весь день на него не напоролся?

– Да почему же… Еще утром звонили – сказали про голого мертвеца и бросили трубку. Дежурный думал – шутка. Но выехали. Ничего не нашли – место точно не назвали, а тут такие заросли – ротой прочесывать надо. А к вечеру – еще звонок. Но мужик ответственный попался – машину дождался, провел, показал. Доцент, по грибы с женой ходил. Она и обнаружила, чуть кондратий ее не хватил от такого грибочка под кусточком.

…Миша опознал Колыванова сразу и безоговорочно, хотя тоже удивился полному отсутствию растительности. Парень был бледен, и его, похоже, слегка трясло – нечасто в отличие от майора и Граева приходилось наблюдать такие зрелища…

– Мысли есть светлые? – сумрачно спросил Граев, когда Миша ушел к машине.

– Дело понятное. Надо понимать, где-то не здесь раздели и застрелили из дробовика. В точности, заметь, как Горянина, только не в голову, а в сердце. Привезли сюда и бросили. Именно сюда – рукой подать до дач – его и Горянина. Чтоб сразу было понятно, за что убили – за ту историю прошлой весной. А вот кто убил и где они его разыскали… Глухарь, Паша, типичный глухарь…

– Собака что?

– Да ничего… Сейчас ведь все у-умные… Если не антидогом каким-нибудь польют, так уж табачком с перцем точно присыплют. Сейчас с собакой разве что ребятишек поймать можно, что яблоки по садам таскают…

– Следы на грунтовке?

– Нет следов – дождя давно не было. Но эксперты божатся – тащили его не с дороги…

Интересно, откуда же они гуляли тогда со свежим трупом под мышкой, подумал Граев, но сказал не это:

– В общем, пока все в твою версию укладывается. Кроме одного: куда делись все его волосы?

Глава III

Обратно ехали уже на рассвете.

С Пулковской горы открывался роскошный вид на освещенные встающим солнцем окрестности, но Граев не замечал ничего, полностью погруженный в свои мысли. Миша тоже подавленно молчал.

Граев еще раз прокрутил всю историю, приведшую его сюда, на утреннее Киевское шоссе. Началась она прошлой весной, когда на дачном участке предпринимателя Колыванова обнаружили три трупа: его пасынка Саши, страшно истерзанный, чуть не разодранный в клочья; тело соседа по даче и друга Колыванова, тоже предпринимателя, по фамилии Горянин; и труп горянинской собаки.

Сам Колыванов бесследно исчез, больше его никто и никогда не видел. По крайней мере живым и до вчерашнего дня.

Картина трагедии складывалась примерно следующая: собака напала на мальчика и жесточайше убила его. Колыванов изрешетил ее картечью из охотничей многозарядки, а затем вторым выстрелом снес половину черепа своему другу Горянину. Потом опомнился и сбежал. Пешком, судя по всему, – машины и его, и Горянина остались на месте.

Возможно, собака пыталась на и на Колыванова – на стволе брошенной там же многозарядки остались характерные следы зубов. И еще: похоже, от всего этого крыша у предпринимателя съехала – оставшиеся патроны он расстрелял по обстановке своего дома, расколотил посуду и в клочья порвал несколько предметов одежды.

Был объявлен розыск, никаких результатов не давший. Тогда же выяснилось, что незадолго до трагедии предприниматель перевел крупные суммы на подставные фирмочки-однодневки. Эти деньги бесследно исчезли вместе с ним.

Возникла версия, объяснявшая неуловимость беглого бизнесмена: по каким-то причинам Колыванов давно решил сбежать и провел всю необходимую подготовку. Дикий случай с собакой и последовавшее убийство ускорили бегство на день-два, не более. А предприниматель изменил внешность, воспользовался заранее заготовленными документами и залег в заботливо отрытую норку. Или попросту смылся за границу.

Милицейское и прокурорское начальство такая версия вполне устроила.

Катя, жена Колыванова, ни на минуту в нее не поверила. Никаких изменений в поведении мужа, неизбежных при подготовке к побегу, она не могла вспомнить. Колыванов был спокоен, ничуть не нервничал, все свободное время посвящал обустройству дачи, куда и отправился с пасынком Сашей накануне кровавой драмы.

Но уверенность любящей женщины к делу не подшить, и Катя Колыванова уткнулась в глухую стену, пытаясь убедить следствие рассмотреть какую-нибудь альтернативную версию. Больно уж хорошо складывались друг с другом кусочки мозаики…

Она обратилась в детективно-розыскное агентство, благо средства позволяли, – результат их расследования чуть не слово в слово повторил официальную версию. Служба безопасности фирмы, генеральным директором и единоличным владельцем которой был Колыванов, тоже ничем не смогла помочь. Не для уголовных расследований создавал ее исчезнувший директор… Да и было в штате той службы пять человек…

Несколько месяцев спустя Катя наняла Граева, случайно услышав о его истории. Она безошибочно просчитала, что он не сможет отказаться, узнав подробности дела…

Конечно, Граев согласился. Даже не столько из-за денег, хотя и деньги нужны были до зарезу – на операцию по восстановлению подвижности суставов и пальцев руки. Такие операции проводили лишь за границей, в Швейцарии.

Но была и другая причина.

Несколько месяцев назад Граеву пришлось брать в одиночку крайне неприятного типа, подозревавшегося в трех убийствах. Тип сопротивлялся, использовав не банальный нож или пистолет, но оружие куда более страшное – огромную кавказскую овчарку…

Четырьмя пулями, левой рукой, Граев прикончил пса и задержал его хозяина, прострелив тому пятым выстрелом мякоть бедра. Изодранную правую руку, прикрывавшую горло от собачьих клыков, с трудом спасли от ампутации – и только. Растерзанные мышцы, связки и сухожилия висели в рукаве мертвым грузом. К собакам, особенно крупным, у Граева с тех пор отношение было, мягко говоря, специфическое.

Не желая просиживать штаны где-нибудь в архиве, он уволился из уголовного розыска по состоянию здоровья. Жена, вполне самостоятельная бизнес-дама, ушла, справедливо решив, что с покалеченным экс-ментом от жизни ждать нечего; детей у них не было, и Граев ее не удерживал. Размениваться не стали, трехкомнатная квартира со всей обстановкой осталась ему – бывшая подруга жизни забрала машину и зимний загородный дом.

Он тоскливо раздумывал, стоит ли обивать пороги ВТЭ-ка, оформляя инвалидность, когда появилась Катя Колыванова со своей зацепившей за душу историей. И Граев согласился, пообещав ей сделать все, что сумеет.

Умел он многое.

Поначалу версия следствия Граева вполне убедила. И он прорабатывал заново все детали, лишь желая отработать щедрый аванс. Но с течением времени кое-какие мелкие нестыковки подорвали веру в эту самую версию.

Как с удивлением выяснил Граев, мальчик от укусов умер не сразу – лежал без всякой помощи и истекал кровью около часа. И все равно смерть его наступила на несколько часов раньше, чем были убиты Горянин и его собака. Причем Горянин, приехав в пятницу и переночевав на даче, первую половину того субботнего дня провел в городе, снова вернувшись в Александровскую после обеда.

Граев никак не мог представить, что Колыванов, обнаружив утром на участке загрызенного пасынка, просидел все эти часы, абсолютно ничего не предпринимая и даже не попытавшись помочь мальчику, – сидел с заряженным ружьем и ждал приезда Горянина. Какое уж тут, к черту, убийство в состоянии аффекта. Никакой аффект столько не продержится… Если же он от увиденного резко и бесповоротно свихнулся – тогда непонятно, как человек с разрушенной психикой мог так долго и успешно скрываться от всероссийского розыска, ничем и нигде себя не выдав.

Про отношение предпринимателя к пасынку Граев выспрашивал особо. Выяснил: чересчур горячо Сашу Колыванов не любил. Не обижал, уж тем более не бил, но относился вполне спокойно и ровно. Катя говорила, что у нее создалось впечатление, будто муж этого отсутствия любви немного стыдился и хоть как-то старался компенсировать: дарил Саше дорогие подарки, часто брал с собой (жена при этом оставалась дома) на охоту, на рыбалку, на дачу…

Могла ли смерть не своего ребенка настолько выбить бизнесмена из колеи, чтобы спустя несколько часов он разнес череп другу?

Граев сильно сомневался. Хотя детей у него не было, ни своих, ни приемных.

Особняком стояла проблема собаки. Все, не сговариваясь, утверждали, что эта четырехлетняя сука была нрава на редкость кроткого, не раз играла и с Сашей, и с маленькими ребятишками в поселке. При всем предубеждении против собак Граев не мог не принять во внимание такой факт.

Бывает, конечно, что домашние любимцы вдруг съезжают с катушек и загрызают тех, с кем вчера мирно возились. Но чересчур много тогда внезапных помешательств в одной точке пространства-времени: и Колыванов, и Фила (кличка собаки).

Рабочую версию Граев принял такую: Колыванов мертв, мертв с мая, а все найденное на его даче – талантливая инсценировка. Причем целью могло быть устранение либо самого Колыванова, либо Горянина, либо обоих вместе (их интересы в бизнесе не часто, но сходились на кое-каких совместных проектах).

Граев начал активно работать в этом направлении. Но полтора месяца поисков не принесли существенных результатов: не нашлось у друзей-бизнесменов врагов, способных на такое. Собственно, обстава была не бог весть как сложна, Граев мог бы и сам сотворить нечто подобное в одиночку и без особых сложностей, но он-то был профессионалом, до мельчайших тонкостей знакомым с работой сыскарей…

Уровень конкурентов и Колыванова, и Горянина не позволял предположить даже засевшего в подъезде дешевого киллера-любителя с боевой переделкой газового пистолета. Да и прошли, к счастью, те времена, когда могли запулить гранату в окошечко соседнего ларька, продающего водку на рубль дешевле…

Никому Колыванов с Горяниным не были должны, если и брали когда кредиты, то расплачивались всегда аккуратно. И у них самих не имелось должников, желающих решить одним махом финансовые проблемы. Вне бизнеса тоже не обнаружилось ничего и никого особо опасного: никаких зловещих любовных треугольников и прочих роковых страстей в духе мексиканских сериалов.

Единственный улов при изучении внеслужебных связей Колыванова состоял в следующем: Граев убедился, что идет по чьему-то следу трех-четырехмесячной давности. Кто-то тщательно и вполне профессионально прошел теми же путями, собирая ту же информацию.

Это была не милиция, выполнившая эту работу гораздо раньше и более поверхностно. И скорее всего не криминал. Судя по всему, тут действовала контора, причем крайне серьезная, умеющая делать так, что люди замыкаются и замолкают при любых попытках что-то выяснить про этих охотничков… Впрочем, это лишь давало повод для любопытных размышлений, не более…

Можно сказать, что ко вчерашнему дню Граев был в тупике, но он не признавал тупиков.

Что-то все-таки должно было быть, ускользнувшее от внимания или ошибочно показавшееся незначительным. Колыванов с Горяниным могли попытаться подняться в бизнесе на принципиально новый уровень и втайне затеять какой-нибудь проект тысячелетия, по незнанию перебежав дорогу не стесняющимся в методах людям…

Или один из друзей мог случайно задавить на дороге собачку (мысли Граева последнее время поневоле крутились вокруг собачьей темы) – любимую болонку жены кого-то весьма крутого и вспыльчивого… Надо было копать глубже.

И тут как гром с ясного неба грянула вчерашняя находка, разом перечеркнувшая все версии и построения. Граеву хотелось об этом не думать, не перенапрягать изнуренные бессонной ночью мозги, отключить их, как отключают перегревшийся прибор. Но мысль упрямо возвращалась все к тому же: что все-таки происходило с Колывановым в эти пятнадцать месяцев?

Если даже его не убили, а похитили, то зачем держали неизвестно где так долго – без требования выкупа, с риском, что пленник может сбежать или его случайно найдут… У нас тут не горная республика, вполне эффективно использующая рабский труд вопреки утверждениям бородатого родоначальника коммунизма…

Или, допустим, сбежавший и надежно спрятавшийся, зачем он снова появился здесь – голый, без единого волоска на теле? Появился, чтобы получить заряд рубленых гвоздей в бок…

Зачем, зачем, зачем…

В свой подъезд Граев шел уже на автопилоте.

Решил поспать хоть часа три, принять душ и поехать в офис фирмы, которой после исчезновения (теперь уже смерти) мужа пыталась лично руководить Катя. Поехать с неутешительным докладом.

Дошел почти до двери квартиры, вспомнил про блондинку Сашу, печально вздохнул и вернулся к почтовому ящику.

Ключей в ящике не было…

Переступив порог, он удивленно остановился – квартира, изрядно захламленная, куда он приходил лишь ночевать, выглядела по-другому.

Для начала, стало в ней гораздо светлее – Саша сняла зимние пропыленные шторы, до которых у Граева все не доходили руки, и повесила что-то легкое, летнее, пестрое… Исчезли повсюду раскиданные кучи вещей – найти, особенно второпях, галстук или рубашку для Граева всегда являлось проблемой, голова вечно была забита чем угодно, но не местом хранения той или иной одежды…

Она появилась в дверях кухни.

– Привет! Завтракать будешь?

– Нет, – с трудом ответил Граев, не до конца пришедший в себя. – С ног валюсь. В душ – и поспать пару часиков. Больше ни на что я сейчас не способен, ты уж извини… – добавил он, попытавшись виновато улыбнуться.

Она кивнула и убрала из ванной кучу белья, явно приготовленного для стирки (Граев удивленно хмыкнул).

…Когда первые струи горячей воды ударили по его черным жестким волосам, в дверь ванной проскользнула Саша; из одежды на ней были только ажурные трусики.

– Я потру спину? Одной рукой, наверное, неудобно?

Вопрос был риторический, она оказалась у него за спиной, не ожидая ответа. Упругая грудь прижались к его спине, он чуть не застонал – настолько резок и разителен был контраст с кровавым болотом, из которого он вынырнул. Хотелось обернуться, Граев с трудом сдержался – привыкший всегда и во всем брать инициативу на себя, он был слегка смущен происходящим.

…Губы ласкали его шею, руки скользнули по плечам, потом ниже, ниже, ниже… и тут выяснилось, что вопреки собственным словам Граев на что-то способен. И даже на многое.

…Проходя в спальню, где приготовленная кровать была заботливо застелена свежим бельем, Граев мимоходом посмотрел в зеркало, висящее в прихожей, – на него ответно глянул почти двухметровый верзила с мрачными чертами лица и словно вытесанными из гранита скулами. И с висящей плетью правой рукой.

Не обольщайся, парень, сказал он себе, и не забивай голову… Ты холостой мужчина в отдельной трехкомнатной квартире – для таких блондинок это как кусок меда для мух… И тут же отмел эту мысль, раздавил ее, как ядовитую гадину, и брезгливо зашвырнул в дальний угол.

Еще через полчаса, в течение которых ему спать опять не пришлось, Александра поцеловала его, поставила будильник на половину одиннадцатого, сказала, что завтрак на столе, надо разогреть в микроволновке, а ей пора бежать на работу.

– Можно я буду звать тебя Алей? – засыпающим голосом спросил Граев. – Саша мне напоминает об одном мальчике…

– Хорошо, зови… – И она рассмеялась счастливо. Наверное, то или второе имя и ей о чем-то напомнило – о чем-то светлом и радостном.

О том, чтобы она оставила ключи, Граев не заикнулся.

Глава IV

Крематорий больницы имени первого наркома здравоохранения Семашко построили в царские времена, когда будущий нарком бегал в коротких штанишках и не подозревал, чем скальпель отличается от ланцета.

Очевидно, дабы не портить царскосельский пейзаж столь мрачным зданием, поместили его полностью под землей, выставив наружу огромную восьмигранную трубу из черно-красного, выщербленного кирпича. Она казалась стволом гигантской пушки, эдакой Большой Берты, построенной горящими жаждой мести демонами в своей преисподней и нацеленной в голые задницы небесного ангельского воинства… Граев, закоренелый атеист, ухмыльнулся такому сравнению, вдруг пришедшему ему в голову.

Он стоял у демонской трубы-пушки и ждал эксперта, вскрывшего тело Колыванова. Эксперт задерживался.

Тут вообще происходило нечто странное: сначала вскрытие банального трупа банально застреленного человека затянулось на два дня. Затем доктор Марин, эксперт, позвонил и сказал, что ничего по телефону рассказать не может, и попросил подъехать лично. Они были хорошо знакомы много лет, были друзьями, и непонятная сдержанность доктора заставила Граева насторожиться.

И вот сейчас пунктуальнейший Марин почти на час запаздывал…

…Вчера здесь же прошло опознание тела – прошло гораздо спокойнее, чем Граев опасался. Он давно понял, почему Колыванов женился на этой женщине с ребенком от первого брака. Женился достаточно поздно, за тридцать, уже весьма обеспеченным человеком – когда вокруг вилось достаточно длинноногих и грудастых девиц, готовых осчастливить одинокого бизнесмена прелестями семейной жизни.

У Кати за внешней неэффектностью и скромной манерой разговора скрывался острый ум и стальной твердости характер. Исследуя чуть не под микроскопом личную жизнь пропавшего, Граев ничуть не удивился, не обнаружив никаких посторонних связей. Даже секретарша Светочка, вопреки устоявшемуся мнению и массе анекдотов, спала не с шефом, а с его заместителем…

…В принципе большую часть задания он выполнил – Колыванов был найден. И во многом стараниями Граева. Тот воспользовался старыми связями, и по его просьбе Пушкинское РУВД и управления соседних районов извещали обо всех неопознанных или изуродованных трупах. О выловленных из воды давних утопленниках. О найденных в глухих местах долго пролежавших мертвецах…

При другом раскладе, учитывая, что Колыванов считался сбежавшим в весьма далекие края, его невостребованное тело могло пролежать в морге несколько месяцев. И сгинуть в безымянной могиле. Никто и не подумал бы пригласить на опознание жену исчезнувшего больше года назад бизнесмена.

Но предъявлять за это счет к оплате Граев не считал возможным. Мужа Катя и так живым увидеть почти не надеялась, а к загадке пятнадцатимесячной давности добавились две другие – кто и зачем убил Колыванова? и где он был и что делал столько времени?

…Но где же, черт возьми, Марин? Граев мысленно выругался и прикурил очередную сигарету. Впрочем, никто со стороны, глядя на застывшую в спокойной неподвижности у трубы фигуру, никогда не сказал бы, что Граев недоумевает и нервничает…

Задумавшись, Граев чуть было не пропустил момент, когда из одноэтажного здания морга вышел доктор Марин.

Доктор шел усталой походкой, помахивая пластиковым пакетом. Было ему уже за пятьдесят, но седина пока не пробивалась в густых каштановых кудрях, а рукопожатие, которым он попытался было приветствовать Граева, оставалось на редкость мощным.

Марин недоуменно посмотрел на протянутую в ответ левую руку с вывернутой наружу ладонью. Вспомнил, хлопнул себя по лбу и смущенно поприветствовал легким касанием.

– Извини, Граев… Совсем забыл.

– Ничего, бывает…

– Слушай, пойдем отсюда, а? Разговор будет долгий, а у меня эта контора вот где стоит!

Доктор энергично провел пальцем поперек горла – он всегда отличался несколько экспансивными жестами. Граев молча кивнул, и они вышли сквозь уныло обвисшие на ржавых петлях ворота. В сотне метров от мрачного заведения виднелся не то большой сквер, не то маленький парк с вытянувшимся зеркалом пруда посередине.

Усевшись на скамейку возле самого берега, Марин извлек из сумки батон. Узрев бесплатное угощение, сновавшие по пруду утки тут же целенаправленно поплыли к их берегу. Окрестные голуби тоже оживились и подбирались к доктору с тыла, собираясь составить конкуренцию водоплавающим собратьям.

Граев с трудом сдерживал нетерпение, но молчал, глядя, как сильные пальцы доктора мнут и разрывают батон. Представил, что недавно делали эти пальцы, и невольно отвел взгляд от рук доктора…

Тоненький звонок тревоги, услышанный Граевым у дверей морга, звучал в мозгу колокольным набатом – поведение Марина было необычным. Неправильным…

– При Елизавете здесь была колония немцев, от двора их оттерли после окончания немецкого засилья при Анне Иоанновне… – задумчиво сказал доктор, когда первые куски булки полетели в воду. – Они и разбили этот парк, и пруд выкопали, так до сих пор и называется – Колонистским…

Тут уж Граев не выдержал и сказал как можно мягче и спокойнее:

– Послушай, Василий Петрович… Я тебя не первый год знаю, я же вижу, что ты раскопал что-то потрясающее… Давай уж, поделись, пожалуйста…

Доктор круто повернулся к Граеву и чуть ли не прокричал:

– Нет уж, это ты поделись! Поделись, где ты выкопал это?!

Последовал резкий жест за спину, в сторону морга. Испуганные голуби разом взлетели, утки кургузо побежали по воде в разные стороны, истерично хлопая крыльями.

– Что – это? Он был гермафродитом? Транссексуалом? Бесполым инопланетянином и проболтался последний год на своей тарелке?

Чувство юмора порой бывало у Граева тяжеловесно. Доктор, вспышка которого угасла так же внезапно, посмотрел на него со странным интересом.

– Так ты догадался… что он не совсем человек… – Фраза Марина звучала не то вопросительно, не то утвердительно.

Граев глянул на него с тем сочувствием, с каким смотрят на близкого человека, случайно подцепившего дурную болезнь. Ему встречались люди, подвинутые на НЛО и пришельцах, – и от них Граев старался держаться подальше. Доктор перехватил этот взгляд, помолчал, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, заговорил спокойным тоном:

– Хорошо, давай начнем сначала. Сначала поведай, откуда этот… хм… экземпляр взялся. Затем прочитаешь заключение о смерти, а я расскажу о том, что туда не вошло…

Граев изложил историю Колыванова по возможности коротко, опуская неподтвердившиеся догадки и бесплодные поиски. В сжатом виде она заняла около десяти минут. Марин не перебивал вопросами…

Пропустив стандартную преамбулу, Граев бегло просматривал машинописные листочки. Огнестрельное ранение… охотничье ружье предположительно 12-го или 16-го калибра… ну, это и так было понятно… а вот насчет гвоздей Мельничук ошибся… стреляли рубленым припоем… надо же, даже марку определили – ПСрЦ-37, лихо… повреждения, несовместимые с жизнью… понятное дело, какая уж тут жизнь с горстью припоя в сердце… хм… а вот это интересно – смерть наступила через полтора-два часа после выстрела… на редкость, однако, живучий был парень… ну, дальше всякая биохимия и специальные термины… да это и ни к чему, главное и так понятно…

– Не заметил ничего необычного? – поинтересовался доктор, когда Граев протянул обратно заключение.

– Умирал странно. Долго слишком…

– Да нет, тут дело не в том, когда умер, а от чего умер… Но первая странность в другом. Ты обратил внимание, чем стреляли?

– Обрубками припоя. Бывали такие случаи. По большой беде их и для охоты используют, если нет дроби. Заряд тяжелый, летит хорошо и мягкий, ствол не царапает.

– Э-э-э… тут другой припой был… Вот взгляни…

Доктор извлек из кармана пиджака и протянул Граеву маленький прозрачный пакетик, в котором лежали два небольших, сантиметра по полтора каждый, почерневших обрубка проволоки – тоненькой, жесткой, не похожей на обычный оловянный припой. Заряжать такой ерундой ружье было глупо – разлетятся во все стороны и метрах в восьми или десяти лишь царапнут по цели; обрубки гвоздей и то, пожалуй, пригоднее…

– И что же это за припой?

– Стоматологический, для пайки протезов. В нем больше трети чистого серебра.

– Интересно, – без особого интереса сказал Граев, не сильно заинтригованный еще одной странностью в деле, и без того перегруженном непонятным. – Его трудно достать?

– Проще простого. Есть масса частных магазинов для стоматологов, в любом продадут и документа не спросят.

– Тогда это не след.

– Дело не в этом, Граев. Парень умер не от раны в сердце! Понимаешь? Он прожил с ней два часа и вполне мог выжить.

Тут Граева наконец проняло. Он медленно, с расстановкой, спросил:

– Так от чего он умер?

– Задохнулся. Точнее, отравился…

– ???

– Гемоглобин. Ты слышал, что в молекуле гемоглобина переносчиком кислорода является атом железа? Так вот, у него началась активнейшая реакция замещения иона железа ионом серебра… Небывало быстрая реакция… У людей такое бывает, но не такими темпами и с другими металлами. С серебром – никогда…

Граев вдруг понял, куда клонит доктор. Отнюдь не к зеленокожим человечкам из тарелочки.

Даже детям известно, кого можно убить лишь серебряной пулей. Ликантропа. Вервольфа. Перекидыша. Или, говоря попросту, оборотня. Версия с Колывановым-инопланетником понравилась бы Граеву больше…

Как относиться к словам Марина, он не знал. С одной стороны, многолетний опыт свидетельствовал, что на суждения и выводы доктора можно полагаться уверенно. С другой – надо думать, все нынешние пациенты психушек тоже были нормальными – до определенного, критического момента. Так ничего и не решив, Граев решил дослушать доктора до конца.

– В общем, всем его органам в последние минуты катастрофически не хватало кислорода, патологические изменения характерные – мозг забирал все себе…

Граев не стал корить себя за прокол. За то, что не поискал на губах и под ногтями следы асфиксии. Ночью, под фонарями… Да и дыра в боку сразу пустила мысли в другое русло.

Марин продолжил:

– Но сами органы, да-а-а… Сердце, кстати, до самого конца работало как часы – нашпигованное этой гадостью.

– Так что с органами? – мрачно спросил Граев, решив не удивляться, если доктор скажет, что у покойного было две печени или три почки…

– Не знаю, Граев, это трудно выразить… Я вскрыл сотни трупов… Каждый орган сам по себе в пределах допустимого… но все вкупе производит одно впечатление – так не должно быть… Одни здоровые, как у младенца… другие в крайней стадии истощения, чуть ли не атрофированные… странное такое впечатление, что он умер в середине непонятного процесса. Избирательного старения?., или, наоборот, омоложения?.. Но бурные изменения в организме в эти два часа перед смертью происходили…

– А что с волосами?

– Не знаю. По крайней мере не сбриты. И не выдернуты – луковицы не повреждены. Просто выпали. От чего – неясно. Следов химио – или радиотерапии нет. Элементарно облысел всей поверхностью тела. Причем совсем недавно…

Граев успокоился – пока доктор не говорил ничего, противоречащего здравому смыслу и логике. Ну а в точности его диагнозов сомневаться не приходится.

– Значит, можно резюмировать: Колыванов был болен какой-то редкой болезнью. И диагностировать ее сейчас нельзя. Интересно… Могла она повлечь психические отклонения?

– Ничего-то ты не понял… И ничего тут нельзя резюмировать без глубоких исследований… Для начала цитологических. Мне кажется, если изучить повнимательнее его клетки – много чего интересного всплывет… Мышцы… Граев, такое невозможно – признаки гипертонуса и миопатии[8] – в одних и тех же мышцах! И то, и другое – в крайней стадии… Аналогия – если бы он загнулся от ожирения и дистрофии одновременно… Или одновременно за – мерз и сгорел… Кости… Желтого костного мозга практически нет! Просто нет! Только красный! Как у ребенка, как у растущего организма! Ты знаешь, что по составу костного мозга можно приблизительно определить возраст? Так вот, этому – года три, не больше… А коллаген… А надкостница… С такой надкостницей… Часть заряда шла кучей, сломала ребро… Оно срослось! За эти два часа! Паша, я могу читать тебе лекцию еще долго, вывалив кучу специальных терминов, но… Поверь мне на слово и пойми: ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕК!!! Я глянул его кровь на камере Горяева – это не человеческая кровь… Человек с такой кровью просто бы не выжил.

– Так он и умер…

– Не от этого, совсем не от этого… Пойми, Граев, это уже был не человек…

– А кто же? – снова погрустнел Граев.

– Не знаю! Но ни один человек не смог бы так легко перенести заряд, изрешетивший сердце…

Граев подумал и вспомнил кое-что:

– Человек вообще-то тварь живучая. Я читал про американского шахтера, которому при взрыве в шахте пробило ломом голову – навылет, от виска до виска. Так он выжил и выступал на ярмарках – за деньги позволял просовывать карандаш через голову… Неплохо зарабатывал.

– Это была утка. Газетная утка, ни одним врачом не подтвержденная. Достоверно описан всего один случай подобной феноменальной живучести. У Распутина.

Граев, всегда интересовавшийся громкой уголовщиной старых лет, конечно, был знаком с делом Распутина. Читал и документы вскрытия, и мемуары участников загадочного покушения. Хотя заговорщики-интеллигенты взялись явно не за свое дело, но убивали они «святого черта» вполне действенными способами. Травили цианидом, стреляли из пистолетов серьезных калибров, душили, били по голове кастетом. Тем не менее Гришка умудрился выжить и умереть, захлебнувшись в ледяной воде Мойки. Хотя, к примеру, отравиться цианидом «слегка» невозможно – смерть наступает почти мгновенно после попадания в организм самой малой дозы. Да, эта старая история определенно перекликалась с делом Колыванова.

Граев сказал задумчиво:

– В принципе там даже круче было… Он как-то умудрился избежать четырех смертей…

– Пяти, Граев, пяти! За два года до того ему всадила нож в живот бывшая любовница. В глуши, в Тобольской губернии. Да он обязан был загнуться от перитонита! Тогда и в столицах-то антисептика была в зачаточном состоянии, а уж в Богом забытой провинции…

– Ну вот видишь, Петрович, – продолжал гнуть свое Граев, – тем более это доказывает, какие встречаются живучие люди.

И тут доктор срезал его, как студента на экзамене, простеньким таким вопросом:

– А ты уверен, что Распутин был человеком? Не похоже…

Спор затих сам собой. Граев не знал, что сказать и что спросить, чувствуя необходимость переварить информацию.

Очистить ее от всех бредовых наслоений. Избавиться от гипноза марийской уверенности.

Марин слегка встряхнул звякнувшим пакетом и сказал, что взял образцы на изучение. Через несколько дней можно будет строить более уверенные гипотезы о причинах странных трансформаций Колыванова.

Заодно доктор предложил Граеву выяснить: не случались ли происшествия, повторяющие трагедию Саши, колывановского пасынка. Не загрызали в этом году большие неустановленные собаки насмерть людей? Скажем, в круге радиусом километров тридцать – сорок, с центром, приходящимся на Александровскую?

Прикинув мысленно карту и мысленно же начертив на ней круг, Граев сначала поморщился: зона поисков захватывала окраину города, четыре областных и три пригородных района… Не везде в этой зоне у Граева оставались старые знакомые, готовые помочь неофициально, но эффективно…

Понял, что доктор имел в виду, Граев с запозданием.

– Ты хочешь сказать, что это ОН?! Сашу?!

– Я ничего не хочу сказать. Смерть от серебра уж слишком ясно ассоциировалась у меня с одним – с ликантропией. Еще до твоего рассказа. Вся история стыкуется с результатами вскрытия идеально… Подумай о следующем: по всему миру бродят истории об оборотнях, которых можно убить лишь серебряным оружием. По всему миру. Что может быть для них реальной основой?

Ну вот, слово было произнесено. Оборотень… Загрызший пасынка оборотень. Не слишком ли смелый вывод из того факта, что застреленный человек дышал на два часа дольше, чем положено по науке?

Они распрощались, и доктор уже двинулся в сторону, к своему припаркованному у больничной ограды «жигуленку», но вдруг что-то вспомнил и трусцой вернулся к Граеву.

– Подожди, совсем забыл! Баллистик вчера интересный вывод сделал. Знаешь, под каким углом прилетел в него заряд?

Марин порывисто нагнулся и поднял с земли веточку, приставил ее к своему боку – наклонив почти отвесно вниз.

– Вот именно так! Или твой бизнесмен сидел на дереве, болтая ногами, и стреляли снизу, или…

Он сделал драматическую паузу и торжествующе посмотрел на Граева:

– Или он стоял, а может, и бежал, на четвереньках!!

Или застрелился сам, нажав на спуск пальцем босой ноги, подумал Граев. Правда, ожога не было, ну да с такими способностями за два часа и ожог легко исчезнет. Ну вот, мысль вполне в марийском духе. Заразная вещь эта мистика…

Глава V

Прошло два дня. Все это время Граев жил в каком-то раздвоенном состоянии: одна половина сознания занималась текущей рутиной, другая билась над сообщенными Мариным фактами, пытаясь выстроить их в подобие системы, не противоречащей в корне граевскому мировоззрению.

Образ спятившего бизнесмена, рвущего зубами парнишку, мешал сосредоточиться на других версиях.

Но сегодня ему в голову пришла простая до тривиальности мысль, способная на корню разрушить все построения доктора: зубы!

Отпечатки зубов уникальны и неповторимы, точно так же, как дактилоскопические. Легко и просто доказать, кто загрыз Сашу.

Раньше Граев не задумывался об этом, смущенный кажущейся простотой картины: один растерзанный мальчик – одна застреленная собака. К тому же он считал, что уж это-то исследование провели в первую очередь. Теперь он не был уверен ни в чем и решил немедленно поехать в Пушкин за результатами той давней экспертизы.

Немедленно не получилось. Катя попросила съездить с ней и показать место гибели мужа. Граев не стал возражать – тем более что никаких разумных возражений у него и не было, кроме неосознанного желания держать ее подальше от этой истории…

Миша был отправлен куда-то с поручением, и повез их Воронин, начальник «орионовской» службы безопасности. Работал он в «Орионе» недавно, хотя и появился там раньше Граева – женившись на петербурженке, переехал из провинции, где служил заместителем начальника охраны небольшого завода.

Граев с Ворониным общался мало – с Колывановым тот знаком не был. Бывший начальник безопасности, Потапов, уволился, решив, что в руководимой неопытной женщиной фирме перспектив у него нет. Граев сделал было в свое время на Потапова стойку, но быстро убедился, что идет по ложному следу.

Работа (при весьма приличном окладе) у Воронина была не пыльная – за полгода вскрыл пару попыток хищения на складе, регулярно проводил инструктаж по противодействию коммерческому шпионажу и другие превратившиеся в рутину мероприятия. Часа два-три в день, и то не в каждый, на это вполне хватало.

Граев, имевший глаз куда как наметанный, быстро определил, что до своего заводика служил Воронин в конторе гораздо более серьезной и знает и умеет куда больше, чем на его новой должности требуется. Попробовал привлечь его и его подчиненных к поискам – Воронин кое-что выполнил. Но особого энтузиазма не проявил, резонно объясняя, что нанимался для других дел, а за детективно-розыскную деятельность без лицензии можно крепко получить по шапке. Граев решил, что парень всего лишь ищет тихой гавани, и больше к нему не обращался…

…Они стояли на той же небольшой вытоптанной лужайке, где закончились земные пути М.И. Колыванова, и молчали, как молчат на кладбище.

Граев искоса посмотрел на Катю – губы плотно сжаты, на ресницах ни слезинки. И подумал, что из всех его разработок Катя была априорно исключена. Подсознательно он относился к ней так же, как раньше к своему милицейскому начальству. А ведь не станешь подозревать поручившего тебе раскрыть убийство начальника в том, что он и есть убийца.

Мысли эти Граеву не понравились. И он решил отложить их напоследок, когда не останется никакой другой версии…

Она медленно приблизилась к тому участку лужайки, где, по словам Граева, лежало тело ее мужа; опустилась на одно колено, провела рукой по траве – и, обернувшись, кивнула Воронину. Так и не разжав губ.

Воронин вернулся на дорогу, к машине. Для этой поездки он надел камуфляж со споротыми эмблемами бывшего своего завода и высокие шнурованные ботинки. Граев машинально посмотрел ему вслед, и в этот момент Катя заговорила (никаких интонаций в голосе не слышалось):

– Павел, нам надо поговорить. Серьезно. Не здесь и не сейчас. Завтра. И не в офисе. Заезжай вечером ко мне домой.

Граев кивнул. Уже на вторую неделю знакомства она безапелляционно заявила, что она будет называть его Павел, а он ее Катя – и общаться они будут на «ты». Граев согласился, не видя причин для спора. Но вот разговаривать с ним короткими, рублеными полуфразами, какими предпочитал изъясняться сам Граев, она начала недавно – с неделю, может чуть больше. И он не мог понять: зачем?

Подошел Воронин, неся лопату, топор и простой православный крест, без каких-либо надписей, слаженный из свежих березовых брусков. Катя молча указала ему точку на земле.

…Когда Воронин выруливал на шоссе, Граев сказал:

– Забросьте меня в Пушкин, к прокуратуре. Надо прояснить пару вопросов.

Хотел добавить, что это для них лишних минут пятнадцать, не более, – и не стал. К чертям, можно обратно и на такси прокатиться. Откинулся на спинку сиденья и замолчал.

Зуев, молодой и не в меру хамовитый следователь, еще три дня назад вел дело Колыванова. Теперь, ввиду смерти фигуранта, дело постановлением было закрыто, чему Зуев только обрадовался. Хотя в последние месяцы вся работа его состояла лишь в регулярной рассылке по ГУВД страны объявлений на розыск бизнесмена.

На Граева он посматривал высокомерно, как, по его мнению, и надлежало смотреть на частного сыскаря, которому есть возможность подпортить жизнь, поставив вопрос о лишении лицензии.

И его ответ на прямо поставленный вопрос Граева ошеломил.

– Не знаю, зачем нужна была такая экспертиза. И так все ясно. Никаких других собак поблизости не было…

Скулы Граева похолодели от сдерживаемого бешенства. Он, старательно и ровно выговаривая слова, попросил у Зуева дать ему копии посмертных фотографий Саши – либо позволить сделать копии.

– Какие фотографии? Дело закрыто и сдано в архив. Да мы вовсе и не обязаны предоставлять материалы следствия частным структурам…

Граев стиснул левый кулак так, что хрустнули суставы пальцев, и тем же ледяным тоном, слово в слово, повторил свою просьбу. Неизвестно, о чем подумал Зуев – может, о том, что слухи про Граева ходили самые разные, порой зловещие; или про то, что в РУВД у того осталось достаточно друзей, с которыми ему, Зуеву, работать и работать… Следак ушел и через полчаса вернулся с пачкой фотографий, из вредности заставив Граева написать расписку об обязательстве вернуть в двадцать четыре часа.

Граев неловко, левой рукой, накарябал что-то нечитаемое. И поспешил в управление, в фотолабораторию – благо расстояния между казенными домами в невеликом граде Пушкине тоже невелики.

Широко расставленные глаза Граева видели в темноте немногим хуже, чем кошачьи. Но сейчас он не мог рассмотреть в кромешной тьме ничего – только два светящихся зеленовато-желтых пятнышка. Они висели в призрачной мгле на небольшом расстоянии друг от друга и совсем не нравились Граеву. Он сделал широкий шаг им навстречу, другой, третий – и остановился.

Перед ним сидел Кольванов. А пятнышки были его глазами; то ли они отражали сочащийся непонятно откуда свет, то ли фосфоресцировали сами по себе.

Граев слегка наклонил голову набок – Колыванов тут же скопировал его жест. Впрочем, то, что венчало его вновь обросший густыми волосами торс, лишь отдаленно напоминало человеческую голову – башка зверя с далеко выступающими челюстями. Но черты лица вполне узнавались.

Несколько секунд они молча мерили друг друга взглядами. Потом бывший бизнесмен проговорил – с трудом, с неприятным зубным клацаньем после каждого слова:

– Я сожру тебя, Граев…

– Зачем? – Похоже, Граев искренне удивился. И с этим словом начал неприметное движение – казалось, он обходил Колыванова по кругу, но на самом деле это была спираль, центростремительной точкой которой оказался оборотень.

– А незачем, – проклацал Колыванов. – Сожру.

– Брось, – сказал Граев ласково и проникновенно. – Не стоит, честное слово. Ты ведь мертвый – да-да, так оно и есть; ты лежишь на столе в морге больницы – не веришь, сходи на Советский бульвар, проверь. И жена у тебя такая хорошая, к поминкам готовится, продуктов накупила – ну зачем, скажи, портить людям праздник? Опять же похороны будут шикарные – цветы, оркестр, сам понимаешь…

Он был говорлив, как никогда, и нес полную ахинею – а его ход по спирали все убыстрялся, превратившись в танец, наполненный плавно перетекающими друг в друга движениями. Движениями отвлекающими, завораживающими глаз – как завораживают птицу извивы медленно приближающейся змеи. А когда расстояние сократится и станет достаточным для молниеносного и убийственного прыжка – он прыгнет и ударит.

С проклятым монстром будет покончено навсегда, это ему не пожирать беззащитных детишек – Граев был уверен в победе и кипел боевой злостью. И (о чудо!) правая рука, как встарь, послушно сгибалась и разгибалась, готовясь к смертоносному удару…

Но все шло не так. Он двигался как должно, но расстояние до Колыванова не сокращалось – наоборот, не шевелясь, не меняя позы, оборотень все удалялся, уменьшаясь, – и вот уже в темноте опять виднелись лишь две слабо светящиеся точки.

– Я достану тебя, Граев… – донесся наполненный щемящей тоской вскрик. – Граев, Граев, Граев… Все хорошо, Паша, все хорошо… Это кошмар, это дурной сон, сейчас все пройдет… – Голос твари изменился, превратившись в женский, наполненный любовью и тревогой…

Стиснув зубы, он вынырнул из наполненного ненавистью подземелья и судорожно вцепился в плечо Саши. Наверное, ей было больно, но она ничем не показала этого – придвинулась поближе, прижалась, ласково провела по пылающему лбу… Граев, медленно выдираясь из кошмара, разжал хватку сведенных пальцев и положил руку на ее грудь, нащупав мгновенно напрягшийся сосок.

– Хватит, Паша… на сегодня достаточно… – но тон противоречил словам, – о-о-ох, ты хулиган, Павел… бандит, однорукий бандит, а-а-а…

Нежные губы впились в его неулыбчивый рот, и Граев, отчаявшись забыться во сне, забылся наяву…

Глава VI

Наконец Граеву хоть в чем-то повезло. Профессор Гольдман, светило хирургии и травматологии, великий специалист по резаным, рваным и кусаным ранам, вернулся из отпуска три дня назад.

В приемной толпился народ, но Граев прошел сквозь жаждущих консультации сограждан легко, как танк сквозь строй легкой кавалерии. Секретарша, смазливенькая брюнетка (поговаривали – профессор еще ого-го!), разочарованно захлопала глазами, не дождавшись от напористого гостя даже маленькой шоколадки.

Гольдман узнал его сразу, хотя после их последней встречи прошло несколько месяцев – такого колоритного пациента не скоро забудешь.

– Здравствуйте, Павел… э-э-э-э…

– Зовите меня Граевым. Так проще, – ответил Граев своей стандартной фразой.

– Да, да, конечно… Что с рукой?

– Спасибо, все так же. Все так же паршиво. Но я к вам по другому вопросу. По работе нужна маленькая консультация. – Граев говорил жестким тоном, никак не дающим возможности извиниться, сослаться на кучу дел и вежливо отказать.

Профессор знал, что у Граева за работа, и печально вздохнул – консультация предстояла бесплатная. Граев не стал тянуть время, столь успешно превращаемое Гольдманом в деньги, и достал из кармана пачечку слайдов, на которые перенесли взятые у Зуева снимки.

– Нет, милейший господин Граев, это никак не зубы собаки…

Мед и патока, подумал Граев, ладно хоть «батенькой» не называет. Они подошли поближе к экрану, одной рукой профессор сжимал дистанционный пульт управления проектором, а другой непринужденно тыкал в интересные, по его мнению, места указкой. От предстающих на белом полотне картин непривычного зрителя могло вывернуть наизнанку, но профессор с чисто академическим интересом, похоже, даже любовался жутковатыми снимками.

– А чьи тогда?

– Ну, скорее всего крупный примат… У собак зубов больше, и совсем другое строение челюсти… Вот здесь, посмотрите, четко отпечатались моляры и премоляры с широкими и плоскими вершинами – псам такие зубы и не нужны, они ориентированы эволюцией чисто на животную пищу… А на этом снимке хорошо видны резцы и клыки – тоже для псовых не характерные…

Граеву, слабо разбирающемуся в биологии, хотелось гаркнуть, чтоб херр профессор перестал дурить ему голову всякими молярами-премолярами, а сказал четко – что за тварь загрызла мальчика? Вместо этого он спросил вежливо и витиевато:

– Простите, господин профессор, но не могли бы вы поточнее конкретизировать животное?

(Ну и заразна же дурная привычка величать всех господами!..)

– Я же говорю: примат, крупный примат. Ну, шимпанзе, павиан, для гориллы укус мелковат, разве что молодая… К сожалению, господин Граев, по понятным причинам ко мне редко обращаются укушенные обезьянами… Последний раз это было четыре года назад, когда раздразненный лемур искусал посетителя в кафе с одноименным названием… Но лемур – это мелкая полуобезьяна, и строение его зубов…

Граев постарался вернуть Гольдмана из биологических дебрей:

– Скажите, профессор, это мог быть человек? Насколько я понимаю, люди тоже относятся к приматам…

Медицинское светило посмотрело на него странным взглядом:

– Человек? Нет, исключено. Бывают, конечно, индивиды с сильно выступающими челюстями… Но не настолько же… По крайней мере не хомо сапиенс. Были у нас родственники с похожими зубками – питекантропы, например, – но, увы, все вымерли… Впрочем, если вы верите в снежных людей, во всяких йети и бигфутов – то можете поработать в этом направлении…

Презрительная мина профессора говорила, что сам он в такую ерунду не верит. Граеву тоже не улыбалось искать убийцу Саши в дебрях тайги или на склонах Гималаев, и он упрямо попытался вернуть разговор к собакам:

– И все-таки, профессор, не могла ли это быть собака? Есть много разных пород, едва ли вы знакомы со всеми их прикусами… Дело серьезное. Цена ошибки высока.

– Ошибки быть не может. Я понимаю, господин Граев, что на собак у вас, извините за каламбур, зуб… Но все собачьи породы, вне зависимости от вида и размера, строение зубов имеют одинаковое. И это – не собака. Вероятность того, что потерпевшего покусал примат, – сто процентов. В принципе можно определить и вид… Если осмотреть жертву, так сказать, в натуре, поднять зарубежные источники… Конечно, это потребует определенных затрат труда и времени…

Все понятно. Утомившись от не приносящей дохода болтологии, профессор мягко намекает на официальный заказ с соответствующей оплатой…

– Этот мальчик, профессор, погиб полтора года назад. Труп кремирован. Честь имею, профессор. Пойду искать молодую гориллу. Говорят, была одна на птичьем рынке. Продавали за три тысячи долларов.

Профессор смотрел ему вслед с недоумением, забыв нажать кнопку, сообщавшую секретарше, что можно снова запускать конвейер пациентов…

Он вышел из профессорского подъезда, сделал десяток-другой шагов по внутреннему двору старого дома и застыл неподвижным манекеном. Над ним шумели тополя, почти у самых ног копошились в песочнице дети – Граев не замечал ничего. Он думал. Мысли были мазохистскими, издевательскими по отношению к самому себе:

Браво, Граев! Какой шарм! Какие длинные фразы! Пойдем искать молодую гориллу – может, заодно окажется и симпатичной, а? Удружил пан профессор… Шарлатан пузатый, только бабки стричь и умеет…

Он издевался и над собой, и над профессором Гольдма-ном, и над вовсе уж безвинными приматами, издевался, чтобы заглушить крамольную мысль – челюсти примата неплохо сочетаются с дикой теорией доктора.

Ну и что теперь делать? Искать сбежавшего из зоопарка павиана? А потом окажется, что это челюсти какого-нибудь гамадрила… Стоп, стоп, стоп… Челюсти…

Серебряный припой – стоматологи – искусственные челюсти… Искусственные…

Граев напряг память. И всплыла давняя история – про средневекового преступника, долго и успешно косившего под оборотня. Для маскировки ему служили труба, издававшая волчий вой, и челюсти (искусственные челюсти!), приделанные к концам огромных щипцов…

Как просто… Зачем втягивать в дело собаку или другое животное? Всегда есть риск, что она не бросится на испуганного мальчика – мало ли по каким причинам… Искусственные челюсти – изящно и надежно. Кто может сделать такую игрушку? Проще всего это стоматологу-протезисту. Чем убили Колыванова? Стоматологическим припоем! А ведь ты молодец, Граев…

Мысль скакала беспорядочно, как всегда в таких случаях, когда разрозненные кусочки мозаики складывались в его мозгу в единую картинку – иногда в страшную и кровавую, но в цельную и не противоречивую.

Оборотень… Оборотень – чушь, больное маринское воображение… Лжеоборотень – ответ на многие загадки… Лжеоборотень… в той старой истории его в конце концов поймали – большим капканом… Стоп! И в нашем деле есть нечто похожее… Когда в поисках Колыванова я переворошил все о найденных в округе трупах, было ведь точь-в-точь такое дело…

Молодой парень, умерший в медвежьем капкане от шока и переохлаждения. В капкане, настороженном в парке, явно на человека… И еще одна деталь – у погибшего было с собой ружье. Охотничье. При том, что охота здесь, в пригородном заказнике, категорически запрещена, интересная цепочка получается. Из охотничьего ружья убиты Горянин и собака – охотничье ружье нес угодивший в капкан – и Колыванов, застреленный опять же из охотничьего оружия. Охота… Охотники… Или один охотник. Черт возьми, я найду этого охотника. И если он тот, кто терзал искусственными челюстями несчастного мальчишку, – он умрет. Медленно и мучительно.

Граев вынырнул из раздумий и обнаружил, что все так же стоит во дворе профессорского дома, у песочницы, рядом с копошащейся у ног ребятней. Мамаши уже начали на него с тревогой поглядывать – неподвижно застывшая фигура с широко расставленными ногами казалась здесь чужеродной, как спецназ на детском утреннике… Граев зашагал к ожидающей его машине.

Глава VII

Квартира у покойного Колыванова была, по меркам Граева, шикарная. Выкупив и выменяв у владельцев комнат коммуналку на Суворовском, бизнесмен не стал увлекаться модными евроремонтами. Постарался восстановить шесть комнат апартаментов так, как выглядели они в начале века, до всевозможных вселений и уплотнений: кропотливо собранная по комиссионкам и антикварным салонам старинная мебель, предметы обихода и всевозможные создающие уют безделушки, ни одна из которых не была моложе ста лет.

Сейчас Граев, впервые оказавшийся в этой квартире, с любопытством изучал палисадровую резную тумбу метра полтора высотой. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что перед ним музыкальный центр вековой давности – внутри тумбы хитрым образом был скрыт граммофон.

Граев не удержался и приоткрыл крышку музейного раритета. Реликтовый агрегат, как ни странно, был, по крайней мере на вид, на полном ходу – игла на месте, ключ для завода лежит в специальном гнезде. Отделение для пластинок заполнено, одна готова к запуску – Вертинский, 1926 год…

– Нравится? – спросила, входя, Катя.

Граев издалека слышал ее шаги, но не отошел от антикварной редкости, обернувшись только сейчас.

– Потрясающе… – выдохнул он с неподдельным восхищением.

И немалая часть этого восхищения, надо сказать, относилась не к прапрадедушке CD-плееров, а к внешнему виду хозяйки. За те тридцать минут, которые приехавший вместе с нею из офиса Граев провел сначала за журнальным столиком, а затем за изучением чудо-граммофона, Катя изменилась до неузнаваемости.

Без следа исчезла женщина неопределенных лет, запакованная в стерильно-безликий деловой костюм, собирающая волосы в учительский узел на затылке и прикрывающая глаза учительскими же очками (то, что очки без диоптрий, наметанный глаз Граева определил давно).

Теперь перед ним стояла красавица – на вид двадцати семи лет, никак не больше, с распущенными ниже плеч прекрасными волосами и доказавшая, что идеально умеет пользоваться безумно дорогой косметикой. То, что на ней было надето, наверняка называлось в каталогах домашним платьем – но, черт побери, бесформенные домашние халаты и капоры никак не приходились этому ни бастардами, ни самыми дальними родственниками…

Граев вспомнил, что надо вообще-то снова вдохнуть. И (проклятый профессионализм!) подумал, что напрасно, поддавшись наведенному обману внешности, не прокрутил версию о возможном воздыхателе Кати, ответственном за всю кошмарную круговерть. Но тут же забыл об этом, потому что она пошла к нему от дверей. Боже, как она шла! Похоже, скованность и скуповатую сухость движений Катя, придя домой, отложила вместе с ненужными учительскими очками…

Он сглотнул, помотал головой и спросил на полном серьезе:

– Катя! Скажи, зачем ты так старательно скрываешь красоту на работе?

Она поняла по тону, что комплимента тут нет и Граева на самом деле это интересует; прошла, поцокивая каблучками, мимо него, сверкнула зелеными глазами и ответила:

– Сотрудники. Менеджеры. Молодые, хваткие… Не хочу, чтобы кто-нибудь задумал стать владельцем «Ориона» через это… – Она коснулась дивана, ажурно-выгнутые ножки его напоминали Граеву стулья Гамбса, которые потрошил великий комбинатор со своим незадачливым компаньоном. Использовать такую мебель в низменных целях Граев считал кощунством…

– Были попытки? – Он постарался, чтобы прозвучало это достаточно непринужденно, но сам внутренне напрягся: кто? когда? до? или после?

– А-а-а… Ерунда. Комплексы щенячьей самоуверенности…

Она неопределенно замолчала, и Граев не стал ничего спрашивать. Но постановил для себя гораздо шире и глубже проработать все окружение Кати. По большом счету, предполагаемая акция могла иметь целью своего воздействия и жену Колыванова. Вариант маловероятный, но все же более жизненный, чем бред с погибшим от серебра последователем Гришки Распутина…

Катя присела на тот самый диванчик и сделала ему приглашающий жест:

– Присаживайся. Поговорим. Он осторожно опустился рядом.

– Я предлагаю отложить дальнейшее расследование, – начала она без предисловий. – Михаил мертв, теперь время не имеет такого значения. В милиции и прокуратуре в один голос говорят, что убийство заказное и показательное. А такие почти никогда не раскрываются… Исполнители уже далеко; тратить время и деньги, чтобы разыскать этих пешек… и рисковать жизнью… Нет, не стоит. Заказчики, если их вообще можно вычислить, – где-то здесь, рядом. И никуда за месяц-другой не денутся. Предлагаю: поезжай в Швейцарию, вылечи наконец свою руку. В таких делах промедление опасно… А когда вернешься – доделаешь, что сможешь. Двумя руками. Но…

Граев мог много чего сказать по поводу прокуратуры и ее заключений, но не стал, решив дослушать до конца.

– Но с деньгами проблемы… Сейчас в «Орионе» дела обстоят хуже, чем пару месяцев назад, когда я тебя приглашала… Тогда обещанная сумма казалось вполне реальной, и к осени намечалось сезонное оживление… Но фирма только поглощает деньги, и я ничего не могу с этим поделать… Наверное, действительно взялась не за свое дело.

Граев молчал. Или он разучился разбираться в людях, или Катя никак не должна была вести разговор к заявлению, что рассчитаться с ним не сможет.

– «Орион» придется продать… – Голос ее дрогнул, Кате было больно признаться в своем поражении. – Раньше это было невозможно, у меня была доверенность на ведение дел, составленная Михаилом на случай каких-либо неожиданностей, – но некоторых действий она не допускала. Теперь я могу официально вступить в права наследства… На ликвидацию дела нужно какое-то время… и скорее недели, чем дни. Но теперь, когда решение принято, я могу распродать кое-что из оргтехники, складские остатки… А ты, Павел, заканчивай дела и готовься к отъезду. Через неделю все будет готово.

Она помолчала и добавила с горечью:

– А какая была фирма при Михаиле… До сих пор не пойму, зачем он скачал со счета деньги… Какой-то проект, до конца не выполненный? Теперь и не узнаешь… Но «Орион» так от той потери и не оправился… Ну, как тебе мой план?

– Хреновый план, – сказал Граев намеренно грубо, надеясь, что злость подавит ее пораженческие настроения. – Сплошной декаданс. Капитуляция. И базируется на абсолютно неверных предпосылках. Во-первых, наконец появился след. Я говорю это не чтобы отрапортовать – после твоего предложения лжеоптимистические рапорты не имеют никакого смысла. Последние три дня всплыло много нового. В том числе грубые ошибки прокурорских. И факты наконец стали увязываться в цепочку. Бросать сейчас – завалить дело. Сейчас надо работать день и ночь… Во-вторых – появились некоторые соображения по тем исчезнувшим деньгам. Конкретно говорить рано, я не спец в финансах, но завтра у меня будет разговор с одним деятелем из ОБЭПа. Для этого нужны будут кое-какие документы по «Ориону». Я утром напомню – распорядись, пожалуйста, чтобы сняли копии. Возможно, прояснится заодно и насчет нынешних трудностей фирмы… В любом случае с продажей спешить не надо. И третье, самое главное: не привык я брать деньги за незаконченную работу. А ну как залечат эти швейцарские коновалы? Не очнусь у них от наркоза? Так ведь душа покоя не найдет, буду к тебе по ночам являться и шуршать призрачными баксами. Долг пытаться отдать.

Она не улыбнулась неуклюжей шутке. Видно было, что ей хочется спросить, что же такое он раскопал, но давно и навсегда они договорились: технические детали – дело Граева, Кате он докладывает о результатах.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Но… Теперь уже можно говорить о конкретных сроках?

– Можно. Есть подозрение, что тут сплелись несколько самостоятельных загадок – каждая со своей отгадкой. А мы пытались втиснуть один икс во все уравнения. Первый результат должен быть послезавтра. Последний – самое позднее через неделю.

Граев не кривил душой и не выдавал желаемое за действительное – после полутора месяцев в безвоздушном пространстве пустых предположений и неподтвержденных догадок факты всплывали один за другим. А дела Граев всегда раскручивал быстро, не зря майор Мельничук считал его везунчиком и баловнем фортуны – хотя фортуна тут была ни при чем.

– Пусть будет по-твоему… – повторила она ту же фразу. И посмотрела на Граева взглядом, заставившим заподозрить в этих словах второй смысл. – Кстати, я не говорила тебе… Может, это как-то поможет… Я подписала опознание, но… Михаила я узнала не сразу… даже подумала – не он. Черты лица, каждая в отдельности – его, а все вместе… странное какое-то впечатление. И волосы исчезли… Мне сказали, что дактилоскопическая карта совпадает. Да и на теле родинки характерные – он, конечно, он. И все-таки… Павел, у него никогда не было старых, давно заживших пулевых отметин! Уж я бы знала! Не бывал он в горячих точках, он и в армии толком не служил – два месяца сборов после института… Это может тебе помочь?

– Может, – сказал Граев, но сам подумал, что помочь это может лишь теориям Марина.

Он закусил губу и решил еще раз поговорить с доктором, попытаться выковырять рациональное зерно из его фантазий…

Поднялся с жалобно пискнувшего диванчика.

– Я пойду? Машина ждет…

Она тоже поднялась и сделала шаг к нему, улыбнулась и сказала другим тоном:

– Ну-у-у, Павел… Какая же я хозяйка, если отпущу тебя, не напоив хотя бы кофе?

И неожиданно сказала, подняв руку и коснувшись его жестких волос:

– Тебе, наверное, часто говорили, что ты похож на зверя? В Михаиле тоже было что-то такое…

– Не боишься, что укушу? – спросил Граев.

Через полчаса он спускался по лестнице и размышлял о причине, заставившей проигнорировать довольно ясные намеки: Саша? То, что Катя его нанимательница? Еще что-то? Но долго думать об этом не пришлось. Едва Граев сел в машину – судьба, как ехидный экзаменатор, подкинула ему новую задачку.

Глашатаем судьбы оказался Миша, шофер и тезка покойного Колыванова.

– Ничего квартирка, а? Красота… – В голосе Миши звучало восхищение с ноткой зависти. Недаром та тетка так уперлась всеми четырьмя копытами, уезжать не хотела…

– Какая тетка? – мгновенно насторожился Граев.

– Ну, была тут одна мымра, когда коммуналку расселяли. Не хочу, говорит, никуда переезжать, тут родители мои умерли, и дед с бабкой, и я умру тут же… Ну, Потапов, который до Воронина был, взял ее в оборот – мигом умирать тут раздумала, поехала в однокомнатную как миленькая… Да и то сказать, эти бабки, он ж как племя особое, им не жизнь без коммунальных скандалов, да и вообще в компа…

Миша осекся на полуслове и отшатнулся – взгляд резко повернувшегося к нему Граева был страшен.

– Почему. Мне. Это. Никто. Не сказал. – Падающими в напряженной тишине словами Граева можно было мостить улицу, как булыжниками.

– Ну, так ведь это… – забормотал испуганный Миша, – давно же было, чуть не три года назад, да и не встречался с ней никогда шеф лично, все Потапов делал… Да и кто она такая против хозяина была? Шваль подзаборная, лаборантка вшивая, пробирки за доцентами-кандидатами подмывала…

Граев скрипнул зубами:

– В какой лаборатории? Какого профиля?

– Да откуда мне-то знать? Краем уха от Потапова слышал…

После короткого раздумья Граев скомандовал:

– Доедешь до ближайшего хозяйственного магазина. Купишь штыковую лопату. Хорошую – тебе же ею и работать.

Увидел, как округлились глаза и поползла вниз челюсть Миши, досадливо поморщился. Сказал как можно мягче:

– Да не бойся, не труп зарывать… Наоборот, кое-что откопаем. Управишься – жду вон в том скверике. Подумать немного надо. На свежем воздухе.

Глава VIII

Это не был прокол Граева. Квартирно-бытовые связи пропавшего он прорабатывал и вопросы о чем-либо подобном задавал.

Значит, пришлось столкнуться с забывчивостью, безалаберностью или… Или с сознательной дезинформацией. А это уже зацепка. В любом случае придется разбираться и с этой лаборанткой…

Сегодня всплыл один факт, объяснивший появление в деле серебряного припоя. Граев получил у Мельничука более подробную информацию о таинственно погибшем осенью на окраине Александровского парка парне. Непонятно как угодивший в медвежий капкан Олег Петрищев зарабатывал на жизнь продажей инструментов и материалов зубо-техникам. В том числе и припоя.

Между известными фактами возникали все новые связи, не нуждающиеся в фантастических объяснениях Марина, наверняка перетрудившегося на вскрытиях. Граев чувствовал, что скоро докопается – кто, как и зачем изобразил челюсти загадочного примата.

Осталось убедиться, что профессор Гольдман не ошибся… Могло случиться и такое. Когда все твои суждения успешно превращаются в деньги, самым страшным становится не ошибка, а признание в собственной некомпетентности…

Подъехал разжившийся лопатой Миша и осторожно намекнул, что рабочий день вообще-то заканчивается.

– Переходим на военное положение. Отпуска, увольнительные и нормированный рабочий день отменяются, – порадовал его Граев. – Завтра договоришься с Екатериной Андреевной о сверхурочных и отгулах. А теперь поехали.

– Куда?

– На кладбище домашних животных. В гости к Стивену Кингу.

Миша ничего не понял.

Граев знал, что в Петербурге, да и в других крупных городах не так давно появились частные кладбища для домашних любимцев состоятельных граждан.

Все как у людей: могилы с оградками, венки, кресты и каменные памятники с эмалевыми портретами. За кругленькую сумму можно заказать хоть канарейке, хоть лошади весьма торжественную церемонию, чуть ли не со священником и отпеванием…

Но собаку холостого и бездетного Горянина хоронила его сестра, еще не привыкшая к унаследованному от брата приличному состоянию, и зарыла Филу бесплатно на диком кладбище, возникшем стихийным образом в укромном уголке.

Да и этих скромных похорон Фила едва бы удостоилась, если бы не горячо к ней привязанные племянники Горянина. Они же и регулярно ухаживали за могилой. По крайней мере палку с табличкой «ФИЛА» Граев нашел легко среди окружающих погребений собак, кошек и прочих хомяков с черепахами – модных среди новороссов экзотичных зверей у клиентов этого кладбища не водилось.

И вот теперь Миша вынужденно занимался малопочтенным ремеслом гробокопателя, матерясь и предлагая нанять какого-нибудь бомжа. Но тех поблизости, как на грех, не было – дело происходило на узкой полосе чахло-серой зелени у самого железнодорожного полотна Витебской ветки, с другой стороны тянулись глухие заборы промзоны – а бомжи, как и любые адаптировавшиеся к жизни большого города животные, тянутся или к жилью людей, или к местам вывоза отбросов.

Могила была неглубокой. Но когда показалось ее содержимое, на Мишу напал приступ желудочных конвульсий и повторялся при любой попытке нагнуться к разложившемуся собачьему трупу.

Тут судьба сжалилась и послала им бомжа – мужичонка самой подходящей внешности ковылял вдоль шпал, собирая в мешок бутылки и алюминиевые банки, выброшенные из проходящих электричек. Граев, который никак не мог одной рукой выполнить задуманное, обрадовался ему, как ползущий по пустыне путник радуется виду колодца. Но привлеченный его свистом и взмахом руки мужичонка приближался крайне опасливым зигзагом и, далеко не дойдя, подозрительно уставился на вырытую яму.

– На пол-литра хочешь? – произнес Граев волшебное заклинание.

Тот, конечно, хотел – лихо спрыгнул в яму, даже не взяв предложенных резиновых печаток. Смело раздвинул оскаленные из-под полусгнивших, расползающихся губ клыки. Стиснул между ними толстую пластину мягкого воска. Бережливый Граев за ту же бутылку заставил ханыгу аккуратно зарыть и заровнять могилу и вкопать обратно палку с надписью.

…Никаким шарлатаном, конечно, профессор Гольдман не был – настоящее, без дураков, светило. Без всяких экспертиз, с первого взгляда было видно, что укусы на снимках и отпечатки на воске не имеют ничего общего.

Фила мальчика не убивала.

Когда Граев осознал этот факт – следователя Зуева охватил безудержный приступ икоты. По крайней мере Граев на это надеялся.

Глава IX

– Привет, привет, Танцор! – Радостная улыбка на круглом добродушном лице Славы Астахова делала его не похожим на грозу преступников от экономики.

Этим прозвищем Граева питерские коллеги почти не называли. Но лет пять назад Слава, тогда молодой и подающий большие надежды сотрудник ОБЭПа, совершил ошибку, вцепившись зубами в хвост не той дичи, – накопал кучу материала на структуру, принадлежащую одному из столпов российской экономики.

Столп, на беду, оказался еще и опорой демократии – отстегнул немалые суммы на переизбрание первого и всенародно избранного. Материал пошел под сукно, а Слава фактически в ссылку – его прикомандировали к группе, призванной прояснить крайне любопытный вопрос: куда, собственно, вопреки всем законам Ломоносова и Лавуазье, бесследно испаряются выделенные на восстановление Чечни денежки?

Расследования таких дел заканчивались чаще не арестом счетов и отсидкой виновных, но гибелью следователя от пули или фугаса якобы боевиков (либо наоборот – внезапным обогащением, осложненным столь же внезапными глухотой, близорукостью и молчаливостью). Обогащаться Слава не захотел, а от пули его спас Граев, работавший тогда начальником угро в одном из временных райотделов (тоже своего рода ссылка). В изрешеченном здании этого райотела они плечом к плечу отстреливались двое суток при захвате боевиками Грозного, пробившись ночью к своим, и Граев считал, что Слава вполне заслужил право называть его старым боевым прозвищем.

…Сейчас Слава внимательно изучал принесенные Граевым из «Орион-Трейда» документы, порой извлекая какую-то справочную информацию из распирающих шкаф папок и из компьютера, а один раз даже вышел с кем-то посоветоваться.

Граев, слабо разбиравшийся в премудростях счетов-фактур и платежных поручений, тихо сидел в углу. Ладно, Слава специалист отличный, найдет уж ниточку… Хотя, если честно, и ему, и другим все же далеко до матерых волкодавов из старого ОБХСС – вот у тех была хватка, их противники ходили под расстрельными статьями и прятали концы куда как тщательнее…

– Ну, в общем, все понятно, Танцор. Ведь мелкие детали тебе не нужны?

Граев кивнул. Его интересовало главное – как и куда делись деньги Колыванова. В жутковатую и фантастическую историю, медленно прояснявшуюся, этот эпизод не вписывался.

– Это не попытка смыться с деньгами. Да и сумма не та… Это самая рядовая, вполне банальная, регулярно проводимая обналичка. Обналичка под товар.

– Слава, ты объясняй мне попроще. На уровне курсанта милицейской школы.

– Ну хорошо… На чем там твой «Орион» специализируется?

– Оптовая торговля… Сидят несколько менеджеров, у каждого свое направление: стройматериалы, бытовая техника, продукты длительного хранения…

– Ладно, пусть будут стройматериалы. Смотри: Колыванов покупает за черный нал партию левых материалов. Потом якобы за них переводит деньги на подставную фирмочку, получает от нее наличку за вычетом процента и оформленные документы на товар. Цена в тех документах чуть ниже отпускной «Ориона», и от большей части налога на прибыль Колыванов уходит.

– Значит, все это насквозь незаконно…

– Как сказать… В принципе – да. Но это настолько обычная практика, что до всех руки не доходят. Стараемся прижучить тех, кто обходится так с казенными денежками… А Колыванова тут прихватить почти невозможно – стал бы доказывать, что ему привезли машину товара именно с этими документами и он вполне честно-законно за него расплатился. Схема у него была налажена, но наличку и документы за последнюю проплату забрать не успел…

– Эти деньги можно вернуть?

– Сомнительно. По этим документам фирмочку не найти – тут юридический адрес, где никто никогда не появится… Непонятно одно – мы имеем дело с самой рядовой обналичкой не бог весть на какую сумму. Я посмотрел на обороты «Ориона» – такой убыток никак не мог его пустить на дно. Крупная, налаженная фирма. Кто-то там завелся. Жучок-точильщик…

– Выковыряем. У меня к тебе деловое предложение.

– Какое?

– Подработать. За деньги. Немного. Одну ночь с документами и один день с людьми. Суку эту мне вычислить не проблема, но надо железно припереть к стенке доказательствами. А какой из меня финансист, сам видишь.

Слава вздохнул. Работы у него было навалом. Но как откажешь человеку, который, сам раненный, тащил тебя на спине полтора километра – тащил в темноте, разрываемой в клочья буханьем гранат и прошиваемой ядовитыми светлячками трассирующих очередей? Слава спросил просто:

– Когда начинаем, Танцор?

Как ни крути, но сей факт вполне вписался в бредовую версию Марина. Деньги никто не забрал, канули в фирме-однодневке. Все логично – зачем наличные перешедшему на подножный корм оборотню?

Но стоит поискать и другие объяснения.

Рассмотрим: кто выиграл от всей истории материально? Понятно, не Катя. Почти все капиталы были в деле, а от мужа она получала больше, чем от осиротевшего «Ориона». Значит…

Значит, сотрудники Колыванова. Коммерческий директор. Менеджеры… Вольготная жизнь у них началась после исчезновения Колыванова. Вольготная и богатая… Деньги, как и все в природе, бесследно не исчезают – лишь перетекают в другое место…

Подросли, похоже, у волчат зубки…

Или не подросли? Воспользовались-таки щипцами-челюстями, имитирующими укус хищника? А за вполне разумную сумму Колыванова можно было и не убивать – упечь в дурдом по подложным документам. Ширять ежедневно «дурью» – и не вспомнит, кто такой и как зовут. Схема сложнее, но – не убийство, статья другая…

Хотя – и без того два трупа. Но от убитых Саши и Горянина ниточку к менеджерам «Ориона» протянуть куда сложнее… Громоздко, конечно, и надуманно… Но не больше, чем рыскающий по полям и лесам оборотень…

Ладно, так или иначе, пора разобраться с этими любителями чужих кусков пирога.

Знающие люди говорят, что в любой глыбе горного хрусталя есть точка, в которой пересекаются все линии напряжения, проходящие через гигантский кристалл. И если найти такую точку и легонько по ней стукнуть – кажущаяся несокрушимой глыбища взорвется ливнем рассыпающихся осколков.

В «Орионе» такой точкой был, без сомнения, Сережа Метцель, ходячая неуверенность – менеджер, сидевший на самом бесперспективном и незначительном направлении. Времени для вдумчивой разработки не было, и Граев решил применить простой и эффективный прием под названием «экстренное потрошение». В достаточно мягком, впрочем, варианте.

Подойдя на улице к возвращавшемуся с работы Метцелю, он безапелляционно взял того за рукав и повлек в находящееся неподалеку кафе «Трюм». Несмотря на вечерний час, здесь было пустынно – высокие цены на спиртное отпугивали любителей вечернего общения за стаканом дешевого алкоголя.

«Трюм» был разделен на какое-то подобие отсеков дощатыми стенками, имитирующими мореное дерево. Граев молча уселся в самом дальнем и, ожидая, пока официантка принесет два заказанных стакана с пивом, тяжело смотрел на Сережу крайне неприязненным взглядом. Метцель, малокровное дитя Интернета, нервничал, ерзал по деревянному сиденью. Когда его напряжение достигло высшей точки, Граев внезапно рявкнул:

– Колись, сука!

– А-а-а… э-э-э… – Ничего более членораздельного сжавшийся Сережа не смог из себя выдавить.

– Колись, говорю! Все, кончились ваши игры. Я только что из ОБЭПа. Знаешь, что это такое? Молодец, начитанный… Пойдешь на нары – будешь романы зекам рассказывать. Длинные. Как Шахерезада в гареме. Но у нее один муж был, а у тебя будет – вся камера.

Онемевший менеджер производил головой странные манипуляции – и кивал, и мотал ею одновременно. Граев расценил это как нежелание менять гетеросексуальную жизнь с молодой женой на роль камерного петуха. И как готовность к диалогу.

– У тебя есть два варианта дальнейшей жизни: или ты изливаешь все досуха, до донышка, или…

Граев стиснул в громадной левой ладони жалобно хрустнувший стакан – брезгливо стряхнул с руки осколки и хищно, постаравшись сделать самое зверское лицо, слизнул выступившую из пореза ярко-алую каплю крови. Потрясенный Сережа смотрел на него взглядом кролика, над клеткой которого склонился хозяин, выбирающий жертву для воскресного супа. Быстро клиент созрел, брезгливо подумал Граев, доставая диктофон.

– Я… не-е-е… – К Метцелю вернулось подобие голоса.

– Знаешь, знаешь. Все излагай – и про себя, и про других. Нельзя сидеть в одной комнате, друг против друга, и ничего не видеть и не слышать… – Теперь голос Граева звучал гораздо мягче.

Подошедшая на звук разбитого стакана официантка уже разинула было рот для чего-то немелодичного, но, увидев протягиваемую ей пятидолларовую купюру, поперхнулась, пропела: «К счастью, к счастью…» и радостно удалилась за тряпкой, готовая позволить Граеву переколотить на таких условиях все наличествующие в «Трюме» запасы посуды.

Взгляд Сережи за время этой короткой паузы обрел некую осмысленность. Теперь надо показать ему пряник и потрошить – быстро, не оставляя времени на сочинение сколько-нибудь правдоподобной лжи.

– Если изложишь все и до конца – останешся на работе в «Орионе». И деньги, что в норку свою натаскал, тебе оставят – не мог ты по мелкости своей украсть много. Но советую напрячь память. Не дай бог ты о чем-то позабудешь, а другие вспомнят… Излагай.

И Граев включил диктофон.

Через час исповедь закончилась. Насчет Сережи Граев оказался прав – фантазии его хватало лишь на мелкие и бездарные по исполнению присвоения хозяйских денег. С другими все обстояло гораздо серьезнее…

Но самое главное, как понял сейчас Граев, назревавший в фирме дворцовый переворот был невозможен без прикрытия. Прикрытия со стороны людей, призванных оберегать фирму от всякого рода внешних неурядиц. Или по меньшей мере без их молчаливого согласия.

– Ну ладно, – сказал Граев. – Знаешь ты мало, но что я тебе обещал – выполню. Только придется отработать. Изобразить кое-что на публику. С утра на работу не выходи, встречаемся здесь же, в половине одиннадцатого. Тогда и скажу, что надо сделать. И еще: придешь домой – возьми телефон и выключи из розетки. Потому что если тебе придет в голову кому-нибудь позвонить, это будет самая неудачная идея в твоей жизни…

– Ну что вы, господин Граев. Теперь не старое время, когда бритоголовые качки выбивали деньги из кооператоров, стращая их утюгами и паяльниками. Те отморозки повымирали, как мамонты. Сейчас даже нет нужды людям навязываться – каждый бизнесмен понимает, что жизненно необходимо иметь дело с нами. Иначе любой недобросовестный поставщик или покупатель обречет вас на многолетние баталии в арбитражах – с самыми минимальными шансами вернуть деньги.

Говоривший Граеву эти слова человек отнюдь не был похож на бритоголового качка с торчащим из кармана спортивных штанов утюгом или паяльником. Невысокий, сухонький, довольно пожилых лет, официально он числился директором спортивно-оздоровительного комплекса. Неофициально же решал возникавшие у Колыванова и других предпринимателей проблемы самого разного плана. За определенную долю в прибылях, разумеется.

– И что нам было делать, когда сюда пришли эти два молодых человека? Позицию свою они изложили вполне внятно и логично: во главе фирмы встала некомпетентная дамочка, прибыль и, соответственно, наша доля падают; а взяв дело в свои руки, они обязуются выправить положение. Мы не обещали им ни поддержки, ни содействия. Но сказали, что если они станут во главе вполне легально, без глупой уголовщины – нам препятствовать и выставлять претензии не имеет смысла, будем работать, как и прежде. В конце концов, это внутренняя проблема «Ориона». А мы подряжались решать внешние.

Граев подумал, что еще неделя-другая – и все бы так и получилось. Выкупили бы у Кати фирму на украденные у нее же деньги. И сказал:

– Хорошо. Претензий нету. Но я думаю, что за ежемесячно переводимые взносы одну услугу вы нам оказать можете.

– Какую? – слегка насторожился собеседник.

– Предоставьте в мое распоряжение троих мордоворотов. На один день. Таких, чтобы при одном взгляде на них хотелось расстаться с деньгами. Делать им ничего не придется – лишь создавать нужную декорацию. И еще: есть у вас ко всему привычный нотариус?

– Понимаю, понимаю… – дружелюбно улыбнулся директор. – У нас самые разные люди работают. Подберем поколоритнее. Хотя, господин Граев, у вас внешность тоже вполне внушительная. Когда вы пришли, я почему-то подумал, что вместе с вами пришли и неприятности. Рад, что ошибся.

– Знаешь, кого и что ты мне напоминаешь? – задумчиво спросила Саша.

Они сидели дома за поздним ужином. Готовила Саша изумительно, и Граев с опаской думал, что скоро наберет несколько лишних килограммов. Уже неделю Саша жила у него, переехав с вещами. Вещей, впрочем, было немного – туго набитая сумка.

Граев задумался над ее вопросом. Вообще-то он считал, что напоминает своих родителей. Но отвечать не стал, ожидая продолжения.

– Представь себе равнину – огромную, плоскую, покрытую кое-где бесплодными скалами. Равнину, где ничего не растет, ничего не летает и не бегает. А посередине равнины – замок. Высокий, мрачный, из черного камня… Подъемные мосты подняты, бомбарды заряжены, над котлами со смолой поднимаются дымки… А внутри замка, в углу огромной залы, – человек. Маленький. Напуганный. Одинокий. Ему плохо, ему тоскливо. Ему страшно.

– Романтично. Стихи писать не пробовала? Так что я тебе напоминаю: равнину? замок? человечка?

– Все вместе, Паша… Ты устал – быть несгибаемым суперменом, крушащим все и вся на своем пути Граевым. Устал – но никем другим быть не хочешь. И не можешь. А тебе пришлось туго – у тебя осталась одна рука; но все твое суперменство в твоих кулаках. И потому тебе тоскливо и одиноко. И только поэтому ты со мной…

Граев мог возразить многое. Сказать, что и кулак, и пистолет служат лишь продолжением и крайним воплощением мысли, что побеждает не тот, кто других перестреляет, а тот, кто передумает… Но не сказал. Не любил беспредметных споров.

А она продолжала:

– У тебя были дети?

Он молча покачал головой.

– А ты хотел бы иметь детей?

Когда-то он мечтал о детях. Почти уверовав, что виной всему его или жены бесплодие, Граев случайно узнал о ее трех абортах за годы брака. Промолчал, не сказал ни слова, но когда жена уходила – ни остановить, ни вернуть не пытался.

Но вспомнил он другое: искаженное ужасом, странно уцелевшее на растерзанном теле лицо Саши (другого Саши, мальчика Саши); чумазых и голодных детей на улицах Грозного – детей, которые, выжив, через несколько лет начнут закладывать фугасы на дорогах и бомбы на вокзалах; и снайпера, первого пойманного при нем снайпера – мальчишка, лет пятнадцать-шестнадцать, тонкая полоска пушка на верхней губе, самое время первый раз влюбиться и писать неуклюжие стихи, но – война, и дедовская винтовка с новенькой оптикой, и бойцы глотают слезы за убитого командира, и тело корчится на груде пылающих покрышек…

Бога нет, если гибнут дети…

Граев вспомнил все и с трудом разлепил губы:

– Не знаю…

Саша увидела по его лицу, что про это – не стоит; спросила о другом:

– А когда ты последний раз был в театре, Паша? Когда в последний раз встречал рассвет в лесу, на реке, в горах?

Рассвет в горах Граев встречал пять лет назад – и это был очень нехороший рассвет. А в лес или на реку хотел выбраться – но все не получалось. Он промолчал, а Саша продолжила:

– Когда ты прочитал последнюю книгу, Паша? Ты приходишь с работы и часами смотришь в стену – ты весь там, затем словно спохватываешься, натягиваешь улыбку, как перчатку на руку – тесную, неудобную перчатку, – и тащишь меня в койку. Ладно хоть это у тебя здорово получается…

Граев слегка обиделся. И сказал с оттенком затаенной гордости:

– Зато я умею танцевать. Хорошо умею, Саша.

Она посмотрела на него с недоумением. Огромная фигура Граева порой была обманчиво-медлительна, порой двигалась неуловимо быстро, перетекала, словно капелька ртути – которую не остановить, не схватить пальцами, – но мысль о танцах при взгляде на нее приходила в последнюю очередь.

– Это называется танец под пулями. Противник стреляет в тебя – и не может по, хотя ты не прячешься и расстояние все меньше и меньше… Многие думают, что это вроде качания маятника, лишь чуть сложнее. Ерунда. Маятник – упражнение, набор заученных движений. Их рваную амплитуду можно угадать и расшифровать – и пристрелить качающего. А танец – это искусство, это импровизация, в которой ты сам не знаешь, что сделаешь в следующую секунду. Правда, зрители не аплодируют. Зрители, если станцевал хорошо, лежат и умирают…

Саша, которой такой вид искусства никак не понравился, молча встала и начала собирать посуду в раковину. Спина напряжена – обиделась? Граев тоже встал из-за стола, посмотрел на часы и сказал:

– Мне надо уйти. Срочно. Дело часа на три-четыре. Может, на пять.

Она обернулась, посмотрела тревожно:

– Это опасно?

– Нет. Посидеть в пустом офисе, полистать документы… Граев задумался, представив ночной офис «Ориона» – таинственный, молчаливый, загадочный, каким бывает ночью любое место, наполненное днем людьми и звуками. Вспомнил (что греха таить!) огромный кожаный диван в приемной Кати. Подумал, что в отличие от Славы дел у него там мало, и достаточно неожиданно для себя самого предложил:

– Поехали с нами?

Она задорно тряхнула волосами:

– А что? И поеду!

Граев смущенно удивился сам себе – до сих пор его женщины и его работа существовали раздельно. И сказал, маскируя смущение:

– Заодно познакомлю со Славой Астаховым. Отличный парень. И пока не женат. Есть все шансы.

Она, в четвертый раз за время их знакомства, попыталась выдать ему пощечину (теперь – исключительно в шутку). Как и обычно, ладонь прорезала лишь пустоту…

Глава X

Если Воронин и удивился намеченной акции – ничем этого не проявил. Граев, пока Астахов растолковывал Кате механику закулисной жизни фирмы, зашел в его кабинетик, посмотрев с легким любопытством: знал или нет? В принципе особого значения это не имело. В заговоре Дима не участвовал, комплот сложился задолго до его появления в «Орионе», а если что и пронюхал по долгу службы, то явно занял выжидательную позицию.

– Ну что, Дима? Особист спит, а служба идет? – Граев изрядно недоспал и говорил с каким-то понурым сарказмом.

Воронин не стал делать вид, что ничего не понял из разговора Славы и Граева с Катей.

– Не наезжай, Граев! Директор Колыванов запретил Потапову прослушку подчиненных – так? Так! Екатерина Андреевна мне это запрещение подтвердила. На разработку личной жизни данных не было – да и к чему? Все свои и все гешефты крутили в офисе… Чтением мыслей я не владею, в контрактах-инвайсах понимаю не больше твоего… Какие ко мне претензии?

– Да какие претензии… Устал я, как собака… Все последние дни копал в этом направлении. Потому как картина складывается интересная: похоже, орлы наши о свободном полете задумались до исчезновения Колыванова. Аферы их могли пройти исключительно при его отсутствии. И он, полное впечатление, что-то инстинктивно подозревал… Есть кое-какие зацепки…

Версия, привязывающая «орионовских» заговорщиков к исчезновению шефа, рассказом Метцеля не подтвердилась и не опроверглась. Но сейчас Граева интересовало другое. Происхождение своей ночной находки. Довольно неприятной и неожиданной.

– Претензий нет… – повторил он. – Есть кое-какие вопросы… Как часто ты проверяешься на предмет вредных насекомых? Сильное подозрение, что наши прохиндеи тут слушали. Иначе непонятно, как кое-какая информация к ним попала…

– Два раза в неделю, все по инструкции…

– И?..

– Чисто. Ничего. Ни разу…

Два раза в неделю… Эх, Воронин… Небось в одни и те же дни и в одно и то же время…

На самом деле проворовавшихся менеджеров Граев в этом грехе не подозревал. Не тот уровень техники. На радиорынке такого не купишь. И по Интернету не закажешь. Очень серьезные штучки нашел Граев, поработав здесь ночью с детектором. Очень серьезные люди интересовались происходившим в «Орионе».

Зря все-таки обвиняли Граева в грубой приземленности и полнейшей оторванности от мира изящных искусств. Художественная жилка у него, несомненно, была, и спектакль, разыгранный в «Орионе», был срежессирован на славу…

Проштрафившиеся менеджеры сидели по углам приемной, ожидая вызова к начальству, беседовавшему пока с Сережей Метцелем, – телефоны на секретарском столе отключены, мобильники у всех изъяты.

Быкообразные индивиды из спортивно-оздоровительного комплекса создавали надлежащую атмосферу: нагло курили, порой извлекали из карманов тяжелые предметы членовредительного назначения, лениво обменивались замечаниями о незавидной судьбе выявленных в других фирмах крысятников.

Одному из арестованных от неопределенности и переживаний приспичило по малой нужде. Бычара навис над ним, повертел у носа пудовым кулаком и утробным голосом посоветовал отойти к окну и отлить в цветочный горшок – бедолаге сразу расхотелось. Ребята из службы Воронина, не столь зверообразные, но весьма плечистые, тоже поглядывали на сослуживцев без любви и нежности, выразительно почесывая кулаки, – им объяснили, что среди прочего разворовывались и их премии.

А из кабинета доносился рявкающий голос Граева, порой перемежаемый жалобным блеянием Сережи, – слов из-за двойных дверей было не разобрать, но звук удара и шум падающего тела побледневшая часть аудитории услышала прекрасно. Блеяние стало чаще и активней, в рыканье Граева появились поощряющие нотки.

Минут через пятнадцать дверь распахнулась, вылетел Метцель, прижимающий обе ладони к лицу – из-под пальцев капало красным. Высунулся Граев, обвел свирепым взглядом сжавшихся на стульях жертв и уволок в кабинет ближайшую. Один из ребят Воронина увел в другую дверь Сережу.

Демонстрировал окровавленный кулак заговорщикам Граев недолго – театральная красная краска от крови вблизи и при дневном свете все же отличается. Ладно, клиенты в панике, не разберут ничего, зато если кто и дернется жаловаться (практически невероятно, но чем черт не шутит) – ни одно освидетельствование физического ущерба не обнаружит.

Граев усмехнулся и начал работать…

Менеджеры ломались и крошились, как чипсы в трясущихся руках любителя пива. Сольную партию вел Граев – метался угловатой тенью по кабинету, нависал над размягченными пребыванием в приемной клиентами и, казалось, готов был повторить расправу с Метцелем. Порой, сбавив обороты, давал понять, что считает очередную жертву отнюдь не главной пружиной в деле и готов многое спустить на тормозах при полной откровенности. Однажды даже вызвал из-за двери двух радостно осклабившихся обломов и устало сказал, показывая на упорствующего глупца:

– Забирайте. Но без шума. – И протянул им толстый рулон скотча. Подействовало моментально.

Словом, танец злого волшебника, режиссер-хореограф П. Граев. Когда обвиняемые начинали колоться, но пытались юлить и приуменьшать свои грехи, в дело вступал Слава. Его бритвенно-острые вопросы (никаких эмоций, сухие цифры, даты и факты) действовали на этом этапе ничуть не хуже жесткого прессинга Граева.

Катя и Воронин играли роль статистов. Она – неподвижная, бледная, безмолвная – всем своим видом демонстрировала, что является ярой противницей силовых методов, но других способов разговора со столь низкими и гнусно ее предавшими людьми не видит.

Воронин же – хоть он делал грозное лицо и задавал порой нелицеприятные вопросы, – Воронин, как Граеву показалось, происходящим спектаклем несколько забавлялся. Действительно, такая метаморфоза – превращение лощеных и самоуверенных бизнес-мальчиков в обделавшиеся ничтожества, – такое зрелище могло и рассмешить человека с определенным складом характера.

Финал представления был одинаков для каждого из проштрафившихся: писали подробные заявления в милицию о том, как обкрадывали предпринимательницу Колыванову Е.А. И отправлялись в кабинет к ожидавшему нотариусу – оформлять задним числом договор о займе у фирмы со сроком возврата через неделю.

Суммы менеджерам назначали довольно божеские, даже поменьше, чем по прикидкам Славы они накапали, – доводить дело до крайностей и иметь дело с загнанными в угол крысами Граев не хотел…

Последним, пятым (считая Метцеля), номером программы шел Вадик Раевский – заместитель и даже в свое время друг Колыванова, уже примерявший зад к креслу генерального директора. Этот держался не дольше остальных, хотя и был постарше и поопытнее. Но когда собственноручное его покаяние было закончено, Катя сказала бесцветным голосом:

– Отпустите его… Пусть идет. Не надо мне этих денег. Все равно ему счастья от них не будет… Те-то ладно… А этого Михаил другом считал…

Не верящий такому счастью Раевский метнулся к двери, не прощаясь. Граев обменялся с Катей взглядами, кивнул ей утвердительно и выскользнул следом. Догнал главного интригана в коридоре, ухватил за плечо, развернул, притиснул к стенке. И тут же с коротким замахом вмазал левой в солнечное сплетение.

– Эт-то она тебя отпустила, – прошипел разъяренной гадюкой в лицо задыхающегося Вадика, – я тебя, сука, не отпускал! Признание твое у меня, свидетелей полный мешок – пойдешь на нары как миленький. А в камере шепнут кому надо. И чтобы оттуда ты живым вышел, у тебя возьмут все. Так что делись – через три дня принесешь семьдесят тонн. Зелени. Сюда. Лично мне. И не пой песни, что не собрать! У тебя-то, паскуда, лежат наготове. На выкуп фирмы приготовленные.

К Раевскому вернулось дыхание, и он невнятно попытался сослаться на Катю. И заработал второй удар – еще сильнее.

– Заткнись! И делай что говорят! А вздумаешь к кому бежать или какие кренделя выкручивать – подумай сначала. Хорошо подумай. Про семью. Про жизнь. Про здоровье. Про деньги. Что из всего этого тебе дороже. Меня ты под вымогательство не подведешь – все фокусы наизусть знаю, сам вязал на этом пачками. А тебе – конец. Пшел вон, мудак!

Отлично. Граев покосился на ближайшую стенную панель, под которой минувшей ночью, пока Слава рылся в бумагах, обнаружил «жучка». Отлично. Пускай те, кто вдруг заинтересовался происходящим в АОЗТ «Орион-Трейд», успокоятся: старину Граева интересуют деньги, и только деньги, за которые он готов и подхалтурить за спиной хозяйки, – а на все остальное ему наплевать, благо дело Колыванова закрыто…

– Ну и методы у тебя, Павел… – сказала Катя.

– Вполне действенные, – проворчал Граев.

Финал совещания он проводил с Ворониным и Катей. Слава Астахов, утомленный бессонной ночью и выматывающим днем, давно отправился отсыпаться. Да и Граев был не в лучшей своей форме – тридцать пять часов на ногах.

– Что с остальными делать, решайте сами. Тут все есть. – Граев хлопнул левой ладонью по пачечке излияний. – Я думаю, даже те, кто просто знал про эти дела, но молчал, – заработают лучше. Если припугнуть чуточку. На Раевского я надавил персонально, как договаривались. Дальше твоя забота, Дима. Если он завязан на кого-то в стороне, если куда-то дернется – мы должны знать… Ну, вроде все, пойду – упаду и усну…

Он поплелся к дверям походкой не до конца воскресшего зомби. Вспомнил, обернулся:

– Да, кстати… Дима, поищи внепланово жучков, клопов и прочих насекомых. Эти мазурики график твоих проверок знали, могли убирать и снова ставить…

Глава XI

Одно из подразделений Всероссийского института растениеводства притаилось на тихой улочке Петроградской стороны.

Именно здесь, в лаборатории генетического анализа, работала Полина Костикова, та самая обиженная Колывановым (точнее, в его интересах) женщина…

Теперь не работает – погибла под колесами скрывшегося с места происшествия автомобиля… Ровно через месяц после трагедии в Редком Кузьмино. В случайность такого совпадения Граев не поверил.

Была она не старушкой, как представлялось после разговора с Мишей, – всего сорок пять лет. Подробностей последних недель ее жизни Граев узнать пока не смог – одинокая, бездетная, нелюдимая, с соседями по новому жилью она почти не общалась. Можно было попытаться разыскать ее старых соседей, наверняка знавших о ней гораздо больше, – но те разъехались по купленным на разных окраинах квартирам, да и сведения их не отличались свежестью. Граев решил поговорить с сослуживцами Костиковой…

Охраняли генетиков-растениеводов на совесть, и не бабульки с раритетными наганами, как того ожидал Граев.

Немигающий глазок телекамеры долго лицезрел бейкер-стритовское удостоверение. Затем замок в деревянной двери автоматически щелкнул. Граев оказался в большом тамбуре – впереди другая дверь, металлическая, на вид несокрушимо-броневая, готовая поддаться лишь заряду взрывчатки, да и то не каждому. Турникет и вахта, если таковые и существовали, находились за этой фортецией…

В тамбуре Граева встретили. Из третьей, неприметно затаившейся в углу двери выскользнул охранник в камуфляже и вопросительно посмотрел на него. Граев снова показал удостоверение и спросил, как можно пообщаться с коллегами Костиковой.

– Никак не возможно. Не положено. Объект режимный, посторонние не допускаются. Только по спецразрешению директора института, но вам он его не выдаст. Разговаривайте с сотрудниками у них дома, после работы.

– Могу я хотя бы позвонить по местному телефону? Договориться о встрече?

– Нет. Совсем недавно приказ до личного состава доводили – никаких контактов.

Затем охранник немного смягчился и объяснил факт такой беспрецедентной закрытости объекта, с ядерным оружием никак не связанного. Причем тон и лексика его резко сменились:

– Тут ведь, братила, тайна не военная, коммерческая. Врубись: за какую-нибудь там фасоль с генами лягушки буржуины лимоны баксов отбашлять могут. Лимоны! Баксов!! За такие бабки тут вокруг танковый полк, в натуре, поставить можно! А то им, гадам забугорным, стырить всяко проще, чем честно башлей отслюнить… Ан хрен… Ну ладно, братан, бывай, забазарился я тут с тобой…

В продолжении разговора Граев хорошо рассмотрел его. На вид нет и тридцати; короткой стрижкой и манерой выражаться страж броневой двери пытался походить на недалекого мафиозного братка – но глаза поблескивали слишком умно.

Вся его якобы случайная тирада о фасоли с лягушачьими генами наверняка сочинена и отрепетирована заранее. Легкая издевка в глубине глаз словно говорила: ну да, я вру; ну да, ты это понимаешь; ну и что? будешь прошибать лбом броневую дверь? Серьезная контора чувствовалась за парнем – такая серьезная, что пройдет по детективному агентству «Бейкер-стрит» и не заметит, что к подошве что-то прилипло…

Граев обратил внимание на эмблему на правом рукаве камуфляжа – эмблему в форме дельтоида, обращенного тупым углом вниз. На фоне вписанного в дельтоид пылающего костра скрещивались два кривых клинка и надпись под ними: «Охрана». Среди множества нынешних эмблем Граев такой никогда не видел, и все-таки она о чем-то ему напомнила – о чем-то виденном недавно, но показавшемся не важным, малозначительным…

Выйдя на улицу, Граев задумался. Подстерегать сотрудников у выхода и начинать разговоры о Костиковой не стоило – наверняка проинструктированы о подобных подходах. Да и не похоже, что здесь их выпускают, не приспособлены эти двери для массового входа-выхода. Наверняка распахнутся неприметные ворота без вывески, и служебный автобус-развозка с зашторенными окнами повезет по домам сотрудников.

У Граева мелькнула мысль, что визит сюда был ошибкой. Стоило сначала разведать про странную эту лабораторию. Хотя тут разведаешь, пожалуй… Но препоны в получении информации – тоже информация. И узнал он даже больше, чем хотел.

Интересная получается картина.

Менеджеры, похоже, с убийствами и с исчезновением Колыванова не связаны. Просто воспользовались благоприятной ситуацией, чтобы набить карманы…

Но негаданно возник совсем другой мотив: месть.

Месть выжитой из своей квартиры женщины. Женщины, работавшей в засекреченной донельзя лаборатории – с растениеводством, надо понимать, никак не связанной. Лаборантки, имевшей возможность утащить с работы какую-нибудь опасную химию…

Редкий яд, например.

Отравление? Если и так, то не до конца успешное. Колыванов выжил, и…

Граев понял. Или ему показалось, что понял, где провел предприниматель долгие месяцы. Там, в лже-ВИРе. За толстенной броневой дверью…

Тогда все срастается. Костикова выносит из лаборатории отраву – возможно, что-то экспериментальное, засекреченное, – травит Колыванова. Кража вскрывается – лаборантку устраняют не вызывающим излишних подозрений способом – Колыванова изолируют, дабы не выплыла правда о тамошних забавах. Выпавшие волосы и прочие изменения в организме – последствия отравления.

Однако: какой смысл столько держать человека взаперти, чтобы потом пристрелить его? И безалаберно бросить тело – вскрывайте, исследуйте, делайте выводы…

Ладно, допустим: Колыванов оттуда сбежал и…

Граев вспомнил бронедверь, охранника, глазок камеры… Да-а… Сбежал, значит. И понесся голышом на дачу, в Александровскую. А какой-нибудь борец за нравственность пресек эту нудистскую выходку. Из дробовика, серебряным припоем… Браво, Граев! Ты сегодня в ударе…

И еще: с отравлением лаборантка вяжется хорошо – но только с ним. Представить ее стреляющей из ружья в голову, а уж тем более терзающей мальчика огромными щипцами Граев не мог.

Опять тупик. В лучшем случае приоткрылся еще один уголочек тайны…

Марин должен уже закончить свои анализы, хотя толку от них… Точное название яда Граева не интересовало. Но результаты у доктора взять стоит.

Да, кстати… Марина интересовали нападения неустановленных собак… Надо забрать из «Ориона» пришедшие на факс сообщения и отдать ему. Пусть великовозрастное дитя потешится…

В ответы на свои неформальные запросы Граев не заглядывал. Некогда было. Тем более что запрашивал старых знакомых исключительно по настоянию Марина.

Сегодня время нашлось – бегло просмотрел пачку накопившихся за три дня посланий. Помрачнел. Стал изучать самым внимательным образом – с карандашом и крупномасштабной картой…

Сообщенные факты Граева потрясли.

Лето прошлого года. В окрестностях Красного Села неустановленной собакой разорван и частично съеден школьник пятнадцати лет. Расследование ничего не дало. Тем же летом аналогичный случай с женщиной в Тайцах. Сосед, враждовавший с мужем убитой и владевший огромной собакой (московской сторожевой), просидел несколько месяцев под следствием в Крестах – и выпущен за отсутствием доказательств. Несколько случаев с растерзанным скотом в разных районах.

Осень. В сентябре пожилой рыбак на Ижоре. Официальная версия – умер от сердечного приступа, труп обглодан бродячими собаками. Опять нападения на скот. В ноябре растерзан пьяный на окраине Пушкина. Предположительно отмороженная молодежь затравила пьянчугу собаками. Тогда же в подвале заброшенного дома в Тярлево найден почти полностью очищенный от мяса скелет (свежий, не старше двух месяцев) – похоже, доглодали его крысы, но на костях следы крупных зубов. Случаев со скотом несколько меньше.

Зима. В декабре форменное буйство волков в Ломоносовском районе. Пять человек, скота больше, чем за все предыдущие месяцы. Первый выживший – но почти ничего не смог рассказать: что-то огромное, мохнатое набросилось в темноте, дальше ничего не помнит. Впервые на происходящее обратила внимание пресса – газеты на разные лады подняли вой о грозящем Питеру волчьем нашествии. Поползли панические слухи о виденных на юго-западных окраинах города волках. Проведены несколько больших облав силами милиции, МЧС, егерей и десятков добровольцев из охотников. Убили один выводок волков и два десятка одичавших собак и волчьих метисов; к концу декабря нападения прекратились.

(Пули! Черт побери! Непонятно откуда появившиеся старые пулевые отметины на теле Колыванолва! Похоже, в облаву угодили не только волки с собаками…)

Весна. Данных нет. Что, впрочем, ничего не значит. Не из всех мест Граев смог получить информацию; многие жертвы могли давно числиться как пропавшие без вести. Это подтверждал последний, этого лета, случай. На окраине Павловска, в руинах, известных как замок Бип, а также как Шведская крепость, вездесущие мальчишки отыскали части четырех скелетов.

Останки лежали в почти полностью засыпанном каземате, в самом дальнем углу, куда только ползком и можно было добраться. Обглоданы дочиста, выжран даже костный мозг. Все – с зимы, судя по остаткам зимней одежды. Версия следствия: сдуру или спьяну забрались, вызвали обвал, не смогли вылезти и замерзли. По весне, когда осыпавшаяся земля оттаяла и просела, – добрались и поработали клыками все те же бродячие шавки.

Во Всеволожском районе – далеком, отделенном от места действия городом, Невой и Финским заливом (он был взят Граевым как контрольная территория), – схожих случаев за год не было. Ни одного.

Вот так. На самом деле цифры больше. Гораздо больше – если учесть, что информация пришла лишь из четверти отделов милиции, расположенных на заинтересовавшей Марина территории.

Похоже, зубные протезисты к загадочным челюстям никакого отношения не имели…

Факты складывались в картину, которую мозг отказывался принимать. Твердокаменный реалист Граев пытался расставить их по-всякому, чтобы обойти это дикое предположение: трансформация нормального человека в зверя, одержимого манией убийства, – и не просто сдвиг в мозгу, а полное физическое превращение тела…

Но факты, как известно, вещь упрямая… Теперь, когда на горизонте замаячила засекреченная наука, от которой Граев инстинктивно готов был ждать любой гнусности, – только теперь он плюнул на свой рационализм и стал подставлять информацию в предложенную Мариным схему. И, при всем желании, не находил противоречий…

Он понял, где был все эти месяцы Колыванов.

И чем занимался.

Глава XII

Марин позвонил сам, на мобильник, – был взволнован, предложил немедленно встретиться. Граев сейчас же выехал.

Они опять сидели на лавочке, на этот раз – в самом укромном уголке Парка Победы – вокруг ни одного прохожего.

– Знаешь, Петрович, я, наверное, должен извиниться. Прости, не поверил. Ничему не поверил. Трудно верить в бабушкины сказки на тридцать девятом году жизни. Но тут такое всплыло… Здесь не сказки, здесь, мать ее, наука… Лягушек они растят. С генами фасоли. Или людей с генами волка. Наверняка суперсолдат, б…

Похоже, Марин не слышал ни одного слова из предназначенных для него извинений.

– Они забрали все образцы, – тусклым голосом сказал он, когда Граев сделал паузу.

– Кто они?

– Не знаю. Меня на следующий день после нашего разговора отправили для консультации в Лодейное Поле – якобы важнейшее дело. Оказалось – ерунда, любой мальчишка-практикант справится… Но проездил туда-обратно три дня. Вернулся – сейф вскрыт, все исчезло: все пробы, образцы, все записи и снимки по Колыванову. Абсолютно все!

– Сейф вскрыт криминально? – заинтересовался Граев.

– Какое там! Вполне законно, запасными ключами начальника. Бумага пришла сверху – якобы нашли у Колыванова малоизученную инфекцию. Опасную. Вот все и выгребли…

– Кто нашел? Где? Ты ведь полностью закончил экспертизу в Пушкине…

– Ха! Назначили повторную, дело недолгое… И что самое поразительное, знаешь где ее проводили? Вовек не догадаешься…

– Тоже мне бином Ньютона… – проворчал Граев. – Хочешь, угадаю с первого раза? В институте растениеводства, так?

– Та-а-ак… Слушай, Граев, а ты не телепат часом?

– Интуиция. Значит, ты ничего не успел выяснить?

– Практически ничего. Правда, об одной вещи они не знали: отдал образец ткани мозга знакомому цитологу – без всяких бумаг, на чисто личном уровне. Очень мне его мозг не понравился… даже чисто внешне. У друга работы навалом, быстро не обещал, но через день-другой должны быть результаты… А ты что раскопал?

Граев рассказал о лаборантке, имевшей причины ненавидеть Колыванова; о ее подозрительной смерти; о своем визите в лабораторию, охраняемую с таким тщанием. И о заключении Гольдмана, и об эксгумации Филы.

– Бывает такое… – задумчиво сказал Марин. – В какой-нибудь невинной на вид конторе отдел или лаборатория за семью печатями – и порой даже директор не знает, что там на самом деле творится… Значит, думаешь, там готовят сверхсолдат? Вервольфов? Ночных оборотней?

– Скорее уж готовили… Сейчас такие ни к чему вроде. И без них просрали все, что можно. И до конца дело не довели – ну никак не похож был Колыванов на ночного супервоина… Так, обезумевшее животное… Я ведь тебе еще про его подвиги не рассказал.

И Граев выдал доктору сводку, составленную им по разрозненным сообщениям с мест. Потом показал карту-двухверстку – все места нападений соединены тонкими линиями. И самая густая их паутина пересекалась в районе Александровской. Поселка, в котором были убиты Саша и Горянин; в котором бесследно исчез Колыванов; в окрестностях которого нашли его труп.

Но в центре паутины жертв не было.

– Типично волчья тактика… – сказал Марин, знавший толк в охоте. – Известен случай, когда логово было всего в четырехстах метрах от деревни. И ни одной собаки или телушки волки там не тронули – разбойничали в отдалении.

– Я не понимаю одного. Не все же, проводившие эти расследования, такие козлы, как Зуев. И уж наверное, могли проверить, человеческие или собачьи зубы отпечатались на жертвах…

Доктор задумался, теребя мочку уха.

– Тут может быть только один вариант, – сказал он наконец. – Мутация шла не сразу, в несколько этапов. И началось все с психики. Мальчика загрыз хищник почти с человеческими челюстями, немного удлинившимися, – кости не могут меняться так же быстро, как происходят процессы в мозгу… Физические изменения наступили позже. А серебро выступило как антидот, дало старт обратному процессу – лавинообразному и смертельному… И, как я понимаю, поначалу у него были моменты ремиссии…

– Один-то момент точно. Очухался, увидел дело своих рук (в смысле зубов) и подумал на собаку Горянина. И уложил их обоих…

Они замолчали. Граев сам все разложил по полочкам, так что каждый факт встал на свое место, – и все равно не верил до конца в это безумное объяснение безумных событий. Не мог поверить. Хотел найти последнее, самое веское и не известное раньше доказательство.

– Как такое могло произойти? – спросил он доктора. – Что наука думает? Нечто вроде генетически измененных продуктов, про которые все уши прожужжали? Фасоль с геном лягушки?

– Не похоже… Фасоль, даже с геном лягушки, по болоту скакать не сможет. Тут что-то другое… Не знаю, даже боюсь гадать. Кто-то и когда-то поставил перед собой тот же вопрос, что и я: почему предания всех народов кишат историями о боящихся серебра оборотнях? И дал приказ искать в этом направлении. А кто-то другой нашел ответ и способ сделать стихийную мутацию управляемой… Ну, почти управляемой… Слушай, а ведь это никакой не способ лепить неуязвимых солдат. Это же оружие массового поражения! Представь достаточное количество активатора мутации… ну, скажем, на водонасосной станции Нью-Йорка! Через месяц город обезлюдеет. Просто, со вкусом, экологически чисто – потенциальный противник жрет сам себя, – и никаких концов!

Они помолчали, представив апокалиптическую картину, причем печальная судьба нью-йоркцев Граева не взволновала.

– И что теперь нам делать, Граев?

– Тебе – ничего. Сделай вид, что поверил истории с редкой инфекцией. Концы они зачистили вполне грамотно, если не будешь поднимать волну, то все обойдется. А я попробую с этим немного поработать – без шума, пыли и общественной огласки. Исключительно в интересах вдовы… оборотня.

– Ну уж нет! – вскипел Марин. – Не выйдет! Чтобы это могло повториться? Чтобы моих внуков когда-нибудь сожрали? Еще не все потеряно, если выцарапать у них труп… Ну что ты кривишься? Сам знаю, что скорей всего уже сожгли и пепел размешали… Но остался же один образец – какое-никакое, а доказательство. Да и пройти по их следам не мешает. Ни одна лаборатория, хоть она семь раз секретная, не может работать в полном отрыве от научного мира: пользуются открытыми источниками, да и наружу пробивается кое-что: обрывки технологий, побочные несекретные результаты исследований… Засяду в библиотеке – кого удивит, что старый Марин сел наконец за докторскую? Просмотрю все материалы, исходившие из ВИРа, лет за двадцать. Да и в других пороюсь – могли ведь и не сразу засекретить, пока не поняли, с чем столкнулись. Когда знаешь, что искать, – ищется легче. Найду что-нибудь – позвоню. Мы должны взять их за глотку, Граев! Обязаны!

Граев подумал, что гораздо проще взять за глотку их с Мариным. Даже не обязательно убирать – записать этот разговор и подшить в историю болезни. И рассказывай потом в психушке дюжим санитарам о бродившем вокруг города оборотне. Они, санитары, всяких историй наслушались…

– Об одном прошу, Петрович. Никому и нигде ни слова.

– Не бойся, Граев. Пресс-конференцию созывать не стану… Без железных доказательств только хуже будет. Пройдет как утка – потом вообще ничему на эту тему не поверят…

…Граев смотрел вслед удаляющемуся доктору и немного ему завидовал. Марину не надо было приходить к вдове и заявлять ей: «Вы уж извините, но ваш муж стал оборотнем, животным, хищником, потерявшим последние остатки человечности. И вашего сына убил он. Зубами. И еще многих убил. И пристреливший его человек сделал доброе дело». Не поверит…

Косвенные факты, пусть и идеально ложащиеся в схему; доказательства, наверняка бесследно канувшие за бронированной дверью лаборатории; эмоциональные выкладки Марина – мало, слишком мало, чтобы убедить любящую женщину. Больше года она не верила, что ее муж – убийца… Не поверит и теперь. Ладно, найдем ей доказательства… Граев понял, как и почему убили тварь, когда-то бывшую Колывановым.

Оставалось узнать кто.

Смущало быстрое и решительное устранение Костиковой.

Надо понимать, убрали ее сразу, как поняли, во что превратился экс-бизнесмен, и установили, какую роль тут сыграла лаборантка. Убрали те, кому эта тема давно и хорошо знакома. И начали охоту на Колыванова.

Но серьезные конторы уже не те, что прежде, и такая торопливая и безжалостная рубка хвостов для нашего времени никак не характерна… Самодеятельность низов?

И еще: эти люди уж смогли бы изыскать возможность и отлить настоящие серебряные пули к серьезному оружию, а не заряжать дробовик тем дурацким припоем…

Похоже, Граев, ты опять пытаешься втиснуть один икс в две разные формулы…

Глава XIII

Позвонив майору Мельничуку, Граев уже примерно знал, что услышит. Но хотел узнать подробности. И то, как к этому отнесся майор.

Мельничук говорил с ним сухо, без комментариев: повторное вскрытие нашло у Колыванова весьма редкую инфекционную болезнь, нарушающую функции мозга; гибель его – самоубийство, никто другой застрелить его под подобным углом не мог; дело закрыто, тело Колыванова кремировано – завтра можно забрать прах для погребения…

– Ты сам в это веришь? – выслушав, спросил Граев. Майор ничего не ответил – молчал в трубку. Не мог он в это верить, слишком хорошим был профессионалом, чтобы проглотить такую шитую белыми нитками версию.

– Откуда пришло указание о закрытии дела? – спросил Граев, не уверенный, что услышит ответ.

– С Литейного… – ответил майор коротко. – И прямое предписание: никакого содействия тебе или «Бейкер-стриту», если будете продолжать попытки копать в этом направлении…

А ведь это хорошо, если вдуматься. Если бы собрались жестко зачистить и Граева, не стали бы возиться и ставить такие препоны.

Уверены в себе, гады…

– Ты не в курсе, Дима, случайно, какой был у Колыванова газовик?

– Случайно в курсе. Три дня назад достал из сейфа и сдал в милицию, в связи со смертью владельца. Ружье-то, как вещдок, давно забрали… Пистолет у него был. Отечественный, ижевский, модель…

– Подожди, подожди, Дима! Дай попробую угадать… Та самая, одна из первых, которые клепали из боевых ПМ. Загоняли в ствол латунную трубку-вставку с перегородками, в ручку – новую обойму на 7 мм, и пожалуйста – готов газовый пистолет… Угадал?

– Ну да, только при чем тут это?

– А вот посмотри. – Граев протянул продолговатый предмет.

– Хм. Обойма. Пистолет Макарова. – Воронин выщелкнул пару патронов, повертел, вставил обратно. – Патроны боевые, 9 мм, стандартные, довольно свежие…

– Ага. А нашел я ее на даче Колыванова. В тайничке. Показалась одна дощечка не такой гладкой, как остальные. Выбить латунную вставку из ствола может любой слесарь-дилетант. И, вставив эту обойму, получаем вполне боевое оружие. Нарезка будет сбита, но метрах на десяти, а то и на двадцати особой роли это не сыграет. Теперь такие вещи прикрыли. Стали ставить новые стволы. Целиком из хрупкого силлумина. Выводы?

– Ну… боялся кого-то… хотел оружие самообороны помощнее. Опасался… Значит… Подожди, подожди…

Дима отдал обойму Граеву, протиснулся мимо стола к шкафу, стал рыться в бумагах – а тот снова вспомнил их визит на место гибели Колыванова: вот Воронин боком, так же, как сейчас, протискивается через кусты, а руках его крест, топор и лопата. Топор и лопата…

– Смотри! То-то у меня в голове свербило про эту странную болезнь генерального… – Воронин раскрыл перед Граевым папку.

Личное дело Раевского, коммерческого директора. Главного заговорщика. Бывшего друга Колыванова.

– Смотри, Граев! У Раевского сестра два года назад работала в МАПО, на кафедре токсикологии. Специализация – сложные органические яды. Это Потапов накопал и в дело подшил – до своего ухода, месяцев восемь-девять назад. А я сдуру не обратил сразу внимания. Ты представляешь, как может удружить братцу спец такого профиля? Тут никакой пистолет не поможет. Кап-кап в кофе… Элементарно.

– Представляю… А где сейчас сестричка?

– Год назад уехала по контракту в Швецию…

Ну прямо подарок судьбы, а не версия. Кем-то заботливо подложенный под елку подарочек. Потенциальная сообщница за границей, потенциальный отравленный кремирован, потенциальный отравитель будет все отрицать с пеной у рта, дрожа за свою шкуру, – а веры ему теперь никакой.

Интересный документ заготовили и подсунули в свое время Потапову. Уводящий ох как далеко от псевдо-ВИРа…

Но делиться своими размышлениями Граев не стал.

– Меня два-три дня не будет. Поверчусь поплотнее в Александровской. Если у Раевского там были какие-то дела в прошлом мае – попробую раскопать. Мобильник отключу, буду сам звонить в офис.

На самом деле Граев собирался заняться там несколько иным делом… Выйдя из «Ориона», он вспомнил, что не спросил Диму о результате внепланового поиска «жучков».

А тот не сказал ни слова.

Глава XIV

Правую ладонь Граев с трудом удерживал в горизонтальном положении, а пальцем левой гонял по ней кучу самых мелких монеток – реквизит для этой сцены ему пришлось собирать по карманам всех своих плащей и костюмов.

Пиджачная пара, купленная лет пятнадцать назад и успешно прошедшая все стадии от выходной одежды до спецовки для грязных работ; стоптанные штиблеты; засаленная кепка – весь наряд Граева был выдержан в одном стиле и вполне соответствовал помятой и покрытой трехдневной щетиной физиономии.

Граев ничем не выделялся среди определенной категории местных жителей – вроде и не бомжей, имеющих и паспорта, и свои дома с участками, но работать патологически не желающих. А желающих распивать напитки различной градусности, деньги на которые добывались случайными заработками и продажей выращенного женами на огородах да уворованного с совхозных полей.

В таком имидже услышать и узнать можно было неизмеримо больше, чем расспрашивая людей официально, тем более предъявляя не грозные корочки милиции, а удостоверение неведомого детективного агентства…

…Весьма пожилых лет женщина, стоявшая в очереди перед Граевым, покупала и покупала продукты – понятное дело, получила бабуля пенсию и спешит скорей отоварить. Наконец расплатилась, отошла к другому прилавку и стала укладывать пакеты, свертки и кульки в огромную сумку.

– Пачку «Примы». За два восемьдесят, – хриплым голосом сказал Граев, высыпая на пластиковую тарелку груду мелочи. Вздохнул и демонстративно тоскливым взглядом обвел стоявшую на прилавке шеренгу пивных бутылок.

Пока продавщица проверяла его денежные подсчеты, бабулька закончила возиться с продуктами и, скособочившись от тяжести сумки, засеменила из магазина. Граев неловко вскрыл полученную пачку, вышел на улицу, закурил и в десять широких шагов догнал старушку:

– Помочь, мать?

Она оглянулась, оглядела примеченного еще в магазине детину и решила, что доверить ценный груз можно:

– Помоги, помоги, сынок… Вон ты какой здоровый, не повредит тебе поработать…

Рыбка клюнула. Нести было недалеко, метров двести – триста – небольшой домик, во дворе высилась изрядная куча еловых и березовых чурбаков. Переговоры были недолгими – за пол-литра казенной и обед Гаев согласился превратить эту груду в аккуратную поленницу. Но заявил, что со вчерашнего дня не ел и натощак с топором едва ли совладает.

– Ну пошли, пошли, сынок, позавтракаешь… Каша гречишная есть, от нее сил прибавляется… А то Васька-сосед все помочь обещает, обещает, до зимы дообещается…

Остальное было делом техники. Живущая одиноко старушка по определению должна быть словоохотливой, навести на нужную тему труда не составило.

После завтрака и неторопливого чаепития Граев узнал все, что хотел. В деле появился новый источник серебряного припоя – попавший осенью в капкан Петрищев был, похоже, тут ни при чем. И на горизонте замаячил Охотник.

Полученная вчера информация (достаточно оказалось упомянуть тему бродячих собак, потребляя пиво в компании граждан схожего облика) и сказанное бабулькой давало выход на убийцу Колыванова. Прямой.

Но Граев уже не считал его убийцей. Колыванов, по сути, был убит больше года назад – исполнительница лежала на кладбище, главные виновники отсиживались в своем бронированном логове. А произошедшее на прошлой неделе было эвтаназией.

…Дрова колоть Граев не стал. Протянул удивленной старушке в благодарность за завтрак пятидесятирублевую бумажку, сослался на срочные проблемы и ушел.

Проблемы, как выяснилось, ждали его за пару дворов от желтого домика – и даже на вид были крайне неприятными.

– Ну и че ты тут ходишь? Ну и че те тут надо? – Трое парней, помятостью и небритостью напоминающие Граева, взяли его в коробочку. – Зачем, падла, к Пахомовне ползал? У ее Васек калымить должон, его очередь…

Стоящий в центре верзила кивнул вбок – его соратник, надо думать, поименованный Васек, шагнул вперед и пихнул Граева в плечо. Такой жест мог и не стать поводом к драке, но плечо было правое – боль ослепила и на миг парализовала.

Граев дернулся. Вожак принял его движение за агрессию, широко размахнулся – кулак со свистом описал дугу, не встретил ожидаемого сопротивления, – и верзила запрыгал на одной ноге, получив удар ногой в коленную чашечку.

Граев ушел глубоким нырком. Достал рукой третьего – несильно, но хватило на пару секунд ошеломить, выбить из ритма. Крутнулся, разворачиваясь, – и оказался лицом к лицу с Васьком, целящимся зайти со стороны беззащитного правого бока.

Для деревенских бычков все повернулось неожиданно – по их понятиям, трое должны бить одного, но никак не наоборот. И они слегка растерялись.

Граев, зашипев от боли, сделал ложный выпад правой – боясь одного: противник сдуру под него подставится и тем убьет его, Граева, на месте болевым шоком. Но нет, Васек уклонился от неторопливого удара и тут же получил классический апперкот левой – отлетел в сторону и ошеломленно мотал головой, не торопясь снова в драку. Еще мгновение – добить, выключить надолго, – но мгновения не было, вожак и третий опять надвигались, опять окружали, опять норовили взять в смертельную для Граева коробочку.

Он рубанул ребром ладони по запястью протянутой, пытающейся схватить руки – уже всерьез, уже в полную силу, уже на грани калечащих приемов, – и отпрыгнул на два метра назад, вырвавшись из окружения.

Все, эффект неожиданности исчерпан. Троица, хоть и потрепанная, сгрудилась плотнее, не зная, что ждать от драчливого здоровяка с каменным лицом, – и не догадываясь, что против них человек с одной рукой, пронзаемый болью от любых резких движений.

Достанут ножи – придется калечить, решил Граев, сознавая, что и без ножей шансов мало.

Но то были не волки – шакалы, не привыкшие к отпору. Отступив на несколько шагов (вожак волочил ногу), они поливали Граева отборным матом и предрекали, что дальнейшая его жизнь в Александровской будет недолгой и закончится мучительно.

Он набычился, опустил плечи и медленно двинулся на них – поворачиваться спиной даже к шакалам чревато. Шакалы отступили позорной трусцой, продолжая сыпать ругательствами.

Надо бы выправить разрешение на какую-никакую пушку, подумал Граев. А то замочат такие маргиналы – обидно будет.

Глава XV

К убийце Колыванова он шагал следующим утром – уже в обычном облике, имидж бомжеватого выпивохи отыграл свою роль.

Впервые Граев шел на убийцу – и не знал, что с ним делать. Раньше все было проще – схватить, не дать зацепить себя, при удаче – вырвать признание, пользуясь первыми секундами ошеломления. А теперь…

Втягивать в дело суд и прокуратуру нельзя, это понятно. В лучшем случае возникнет юридический казус – многолетняя кормушка для адвокатов, а по участникам дела прокатится тем временем волна якобы случайных смертей.

В конце концов, он не на службе, нанимала его Катя, и только ей Граев обязан отчетом. Но вот убедить ее – проблема. Граев и сам лишь позавчера полностью, на все сто процентов, убедился, что безумная версия его и Марина – единственно правильная, что нет никакого иного объяснения, никакого удивительного сцепления маловероятных событий, способных быть причиной всего произошедшего.

Последнее, заключительное доказательство Граев вычислил как астрономы Плутон – чисто умозрительно. А потом нашел его в расчетной точке. На заросшей пустоши, где неделю назад…

…На заросшую пустошь, где неделю назад лежал освещенный фонарями труп, Граев пришел не как следователь – вдумчиво изучал местность глазами охотника, которому надо убить затаившегося где-то здесь крупного и неимоверно опасного зверя. Искал то, что охотники называют лазами (места, наиболее удобные для выхода из чащи крупного хищника), – и определял самые подходящие для стрельбы точки.

И нашел – около третьего лаза небольшой вытоптанный пятачок, ветви на прикрывающем позицию густом кусте аккуратно срезаны, открывая удобную амбразуру. Неизвестный стрелок рисковал – стрелял вдогонку, пропустив тварь, выбрав момент, когда сердце наиболее открыто. Стрелял с крайне опасной (для себя) дистанции – три или четыре метра. И все равно не смог убить наповал.

Раненый зверь (Колывановым назвать его язык не поворачивался) уходил напролом, быстро, через густую растительность – и ушел далеко, петляющий по пустоши след тянулся почти два километра. Происходи все в июне, когда бурлящая соками трава тут же выпрямляется, скрывая все отпечатки, Граев едва бы смог пройти по следу, окропленному кое-где буроватыми пятнами, – не Дерсу Узала, хоть и любил охоту. Но сейчас, в преддверии осени, смятые и сломанные стебли хранили след и спустя неделю – дважды Граев терял его и находил снова. Пятен свернувшейся крови на пути твари становилось все меньше…

Логово – пожалуй, не настоящая берлога, а место трех или четырех дневок, – под кустом, пригнутым к земле упавшим деревом. Все усыпано шерстью – темно-бурой, почти черной, длинной – некоторые пряди больше двадцати сантиметров. И слипшиеся комья почти высохшей слизи…

По уходящему от лежки следу идти не стоило, и так ясно, что он закончится невдалеке – на укромной полянке, где стоит простой, без имен и табличек, православный крест.

Здесь он умирал, думал Граев. Мозг сжался и оцепенел, не способный удивляться и ужасаться. И одновременно вновь становился человеком… А психика? Тоже возродилась? И со всеми воспоминаниями о случившемся в последние месяцы?

Ответов уже не было. Но оставались люди, ответственные за всю эту гнусь. И Граев знал, что теперь у него к ним свой, помимо Кати, счет – за время, проведенное у сырой, усыпанной шерстью ямы, в которой катался и выл умирающий от серебра (яда? лекарства?) когда-то не самый плохой парень Колыванов… Даже нет, скорее за свою попытку представить, что творилось в последние минуты в его мозгу – может быть, уже человеческом.

Счет был, а к долгам Граев относился серьезно.

И здесь дрова… Впрочем, ничего удивительного, осень на подходе.

Куча чурбаков была высокой и внушительной – и под стать ей была внушительная фигура коловшего дрова старика. Граев посмотрел на него с уважением – хотел бы и он спустя тридцать лет сохранить такую осанку. И способность в одиночку сделать то, что сделал старик.

Увидев его, старик замер, положив топор на плечо, – застыл, как Железный Дровосек из старой сказки. Граев подошел, поздоровался и сказал:

– Я по поводу вашей дочери. Она ведь зубной техник?

– Да-а-а… – подозрительно протянул старик. – Но ее здесь нет, живет с мужем и детьми в Тосно…

– Я знаю. И хочу кое-что для нее передать, – сказал Граев и опустил руку в карман.

Топор со свистом рассек воздух.

Прозрачный пакетик лежал на столе. Небольшой, квадратный. Внутри – бухточка белесой проволоки. Надпись извещала, что это – стоматологический припой ПСрЦ-37, весом в сорок грамм, предназначенный для пайки протезов. О стрельбе им из дробовиков и другого оружия – ни слова.

Старик смотрел на лежащий между ними пакетик и молчал. Увидев, что Граев достал из кармана, он с размаху всадил топор в стоявшую на плахе чурку, снял брезентовые рукавицы, провел гостя в дом и усадил за стол – все молча.

Молчание затягивалось, и Граев, приподнявшись, неловко стянул пиджак, оставшись в рубашке с короткими рукавами. Положил на стол искалеченную правую руку – было видно, что страшные раны оставлены клыками. Спросил просто и буднично:

– Давно вы на него охотились?

Старик закончил изучать рваные шрамы и ответил так же просто:

– С прошлого лета.

– …«Скорую» – и в больницу. Я чуть оклемался – им про капканы… да где там, за бред посчитали. И попался ведь – хоть и варнак… дом поджег на Тополиной, с людьми, с детишками… но все равно… Больше с этими железками не охотился. Да и тяжело – поди-ка четыре пуда железа расставь по разным местам уже затемно, а утром собери до рассвета… И упырь этот, живорез, исчезал порой – то на неделю, то на месяц… Уж думаешь – все, избавил Бог, – ан опять ночью воет…

– Кому-нибудь рассказать, позвать на помощь не пробовали?

– Да уж, рассказал… Зятю. Крепкий вроде мужик, охотится у себя в Тосненском районе. На медведя, на кабана ходит… За шавкой одичавшей на охоту звать как бы стыдно… сказал ему осторожно, что тварь не от Бога явно, что пуль не боится…

Старик замолчал. Граев не торопил его. История разворачивалась удивительная, и Марин многое угадал. У зверя на самом деле было здесь постоянное логово, даже несколько, и действительно, после несчастного Саши в Александровской произошло одно-единственное нападение – была растерзана и сожрана корова старика.

Хотя старик и не имел возможностей Граева по сбору информации – слухи о растерзанных людях до него дошли. И он почти не сомневался, чьих это клыков дело…

– Ну, в общем, покивал мне зять, посочувствовал, обещал подъехать, как дела позволят. А приехала Нинка… дочка, значит. Тяжело, говорит, вам, папаша, хозяйство тут вести, вдовому да одинокому… А у нас возле Тосно пансионат есть шикарный, лес сосновый рядом, речка… чтобы старикам, значит, век доживать вместе веселее… И к нам поближе… Хрен там лес, интернат это был, психоневрологический. Потом узнал – она и покупателя на дом уже приискивала… Зарекся с тех пор рассказывать… Сам решил… Все байки про перекидышей вспомнил… наши, сибирские… Вон – в сенях колья стоят осиновые… десятка три осталось… хоть малину подвяжу, что ли… воды святой канистра – в Софии… это собор здесь, в Пушкине…

– Я знаю…

– …В Софии как на дурака смотрели, когда брал… Вода, кстати, помогала немного… Водой места политые он обходить старался… ну, если не напуган, не разозлен…

Понятно, подумал Граев, святая вода кишит ионами серебра – чуял смертельный для себя яд… Словно подтверждая его слова, старик сказал:

– Чутье дьявольское было… Куда там собаке. Поначалу-то, нестреляный да непуганый, так и пер на рожон… а потом, с зимы где-то, никак не подпускал на выстрел… А видел в темноте плохо, не волчьи глаза, совсем не волчьи… Мнится мне, потому они, перекидыши, в полнолуния чаще и разбойничают… Как его взял? Флажков не натянешь, загонщиков не пустишь… Днем залил водой все вокруг, святой – две канистры, тонкой струйкой… вместо флажков, значит. А сам на лазу встал. Думал, может, не выйдет… он редко выходил… Вышел.

– Как подпустил так близко? Почему не почуял?

– Чабрец. Старое средство… Вечером в баню сходил… одежду, сапоги – все новое, густым отваром чабреца пропитал, высушил… с ружья всю смазку снял – и тоже чабрецом… Не ел, не пил после бани – только чабрец сухой жевал… Ну и… Выстрелил – упал, гад, забился… не успел новый патрон вставить – поднялся, ушел… Не стал я тропить ночью, с фонарем… а утром опять сердчишко прихватило… К вечеру отлежался… поковылял помаленьку – добить-то надо… непорядок – такого подранка оставлять… Дошел до лежки…

– Был я там…

– Значит, видел шерсть сброшенную… Я ведь до конца не верил, что перекидыш это… хоть и пули не боялся, и вообще… Думал – мало… ли тварей на свете… Дальше по следу пошел – милиция, оцепление… Утром слух: человека убили… Человека, ха…

– Был он человеком. Когда-то. И, думаю, не виноват в том, что случилось…

– Это что, я – убийца? Человека убил? Которого спасти можно было?

– Нет. Убили его давно. В прошлом мае. Вы упокоили труп. Ходячий. Опасный. Убивающий всех на пути.

– Откуда ж такие берутся?

Граев не стал отвечать. Достал из кармана диктофон и приставку, поставил на стол.

– У него осталась жена. Вдова. Первый, кого он убил, – ее сын от первого брака. Она до сих пор не верит, что муж – убийца. И правильно. Это был не он. Не человек. Я сам не уверен до конца, стоит ли ей все это знать. Наверное, стоит… Вот диктофон, а эта штука искажает голос до неузнаваемости… Можете нажать эту кнопку и рассказать все, что было… Коротко, без имен, самую суть. А можете не рассказывать… Решайте.

Старик долго молчал.

Нажал узловатым пальцем на клавишу и заговорил глухим голосом:

– Началось с того, что у меня сожрали корову…

Граев размашисто шагал к вокзалу (на этот раз добирался в Александровскую своим ходом, не желая оставлять никакого следа к старику). Запись его рассказа он решил никому пока не демонстрировать, оставить на самый крайний случай.

А вот с собранными образцами волос и слизи Марин пусть поработает – тихонько, без официальных каналов, используя личные связи. Вместе с уцелевшими тканями мозга это уже улики – в три случайно наложившиеся патологии у одного человека поверить гораздо труднее. Это уже доказательство, а если доктор раскопал чего-либо в своей библиотеке… Посмотрим, посмотрим… Грамотно уничтожать все до одной улики – целое искусство. Посмотрим, ребята, как вы им владеете.

Но сначала надо встретиться с Мариным.

Глава XVI

Доктор Марин был убит около полуночи: вечерняя прогулка по проспекту Гагарина, случайная встреча (ищущая на бутылку шпана?), возможно, грубо потребовали денег. Марин, мужик здоровый и крепкий, не стерпел, ударил (суставы двух пальцев в кровь разбиты) – и получил заточку в сердце. Грубо сделанную из треугольного напильника заточку – раны от такой весьма опасные и болезненные, не закрываются и не заживают долго…

Ране доктора заживать не пришлось, умер на месте, почти мгновенно. Милиция активно искала человека с повреждениями лица – с такой травмой руки приложить нападавшему Марин должен был хорошо…

Граев вышел из убойного отдела, рыча в душе. Переиграли. Сделали, как слепого котенка. Он был уверен, что замутил воду и замел следы, изобразив активный поиск в другом направлении, – а они, в свою очередь, продемонстрировали, что купились, что уверовали в свои возможности наглухо закрыть дело и на корню задавить любое расследование, – и нанесли удар. Первый удар. Куда будет направлен второй, гадать недолго. И третий, и четвертый…

Нет. Стоп. Все не так. Все совсем не так. Граев много лет участвовал в единоборствах одиночек и организации (всегда на стороне последней) – и знал: в этой схватке у одиночки шансов на победу нет. Ни единого. Какой бы крутой он ни был и какие бы картинки ни рисовали многочисленные боевики и бестселлеры. Против Конторы шансов нет, но…

Марина устраняли в спешке. В панике. Совершенно непродуманным экспромтом. Завалить вот так мента из ГУВД (пусть и не опера, пусть и с пьяной змеей на петлицах) – значит разворошить змеиное гнездо. Или осиное. Будут рыть землю не за страх, а за совесть, за простой и понятный тезис: мы – каста! наших мочить нельзя! Если остался хоть крохотный следочек – распутают… Плюнут на любое давление сверху и распутают.

Контора, задействовав свои возможности на полную мощность, могла бы сработать куда чище: естественная смерть или несчастный случай; организованная подстава или убойный компромат, способный заставить замолчать кого угодно…

Значит: тут самодеятельность узкой группы. Кто-то из них сидит весьма высоко и способен привлечь к делу очень многих, но – втемную. Например: он не может вызвать того рыжего парня из проходной псевдо-ВИРа и сказать: крутится тут вокруг один мужичок по фамилии Граев – надо его ликвидировать самое позднее к вечеру субботы. Не может…

Но: какие-то исполнители у них должны быть. Немногие – один, два… Посвященные во все (или почти во все). Готовые на все. Или готовый? И – сорвавшийся с цепи. Съехавший с катушек. Начавший сам принимать решения о ликвидациях – согласовать решение о докторе Марине, похоже, у него не было ни времени, ни возможности. Или?..

На похороны Колыванова, состоявшиеся в этот день, Граев не пошел. Он вообще не был уверен, что в урне лежит пепел бывшего бизнесмена (или бывшего оборотня), – сожгли пару подопытных морских свинок, всего и проблем…

У него были дела поважнее.

Надо съездить в «Бейкер-стрит»… Несколько дней назад он впервые привлек ко всей этой истории агентство, номинальным сотрудником которого числился. Раскопали хоть что-нибудь по одному из направлений? Если не раскопали, не беда – тогда танец начнется с другой фигуры.

И – найти одного человечка, кое-чем Граеву обязанного…

Узнал.

Нашел.

Договорился.

И – вдруг купил два билета в театр на этот вечер – говоря себе, что тем собьет с толку топтунов, если такие ходят следом…

Хотя мог поклясться, что наружкой поблизости и не пахнет. Да и вообще все происходящее напоминало работу профессионала – грамотного, но вынужденного разрываться между десятком разных дел одновременно. Непредсказуемого…

А непредсказуемость всегда опасна.

Люди, поверхностно и даже неплохо знавшие его, были уверены: Граев, он же Терминатор, он же Танцор-под-пулями, он же просто Танцор – этот сфинкс, эта машина для Охоты на людей, для захвата, обезоруживания и экстренного потрошения, – не ведает, что такое страх.

Они ошибались. В соответствующих обстоятельствах Граев страх испытывал, и порой достаточно сильный. Проявлялось это странным образом: происходило нечто вроде раздвоения сознания. Граев видел себя со стороны – маленького, крохотного, кукольного Граева, мечущегося словно по рельефной карте, расположенной на дне деревянного ящика со стеклянным верхом.

Граев-маленький боялся, с трудом давил в себе панический ужас – и не знал, где ждет его смерть, за каким картонным препятствием. А Граев-большой, глядя на него с каким-то отрешенным состраданием, думал: «Бедный маленький Граев! А ведь тебя сейчас убьют. И идешь ты не туда – вон она, твоя смерть, за тем холмиком, прильнула к оптическому прицелу…»

И Граев-маленький, послушный этим мыслям, несмотря на захлестывающую его панику, шел куда нужно, делал что нужно, танцевал под пулями – и оставался жить.

Может быть, психиатры и нашли бы, что такой выверт сродни шизофрении, – но Граев никогда с ними на эту тему не общался, не желая служить материалом для чужих диссертаций.

А сейчас на этой выпуклой карте, на этом игрушечном поле боя, было много лишних фигурок – те, кого Граев, сам того не желая, подставил под удар. Одна из них уже лежала неподвижно, смотря на Граева-большого стекленеющим взором, – доктор Марин… Остальных надо вывести из игры как можно скорее. Другое дело, что смахиваемая со стола фигурка может ничего не понимать и сопротивляться…

Глава XVII

«Сильфида» шла к концу.

Практичный Граев внимательно изучил купленную программку и знал, что когда похожая не то на стрекозу, не то на муравьиную царицу девушка отбросит свои крылышки – тут и сказке близкий конец, надо двигаться с Сашей к выходу, не дожидаясь финальных оваций, чтобы грамотно раствориться, затеряться в валящей из театра толпе. Не важно, что нет никаких признаков наружки. Известно, кто бережет береженого, – а надеявшимися на авось полным-полны кладбища.

Но насекомообразная девица никак не спешила расстаться с заплечным украшением, и Граев, весь спектакль напряженно раздумывающий отнюдь не о том, что происходило на сцене, – неожиданно увлекся финальным танцем.

Правда, мысли ему в голову пришли не связанные с миром высокого искусства – Граев понял, что с такой пластикой, отточенностью движений и чувством ритма можно легко станцевать танец под пулями, играючи проходя между буравящим воздух свинцом и заставляя противника давить на спуск в бездумной панике.

Образ балерины в сфере, разгрузке и в бронике поневоле заставил Граева (небывалый в последние дни случай!) широко разулыбаться. Саша глянула на него осуждающе – на сцене, по всему судя, назревал трагичный финал…

И не только на сцене.

Домой они вернулись поздно, к полуночи, побродив после спектакля по кабачкам центра города. Придя, Граев выставил на стол пузатую бутылку «Хеннесси» и сказал:

– Выпьем. Друг погиб у меня… Помянуть надо. Свою норму он сегодня уже выпил. И сверх нормы тоже.

Продолжение чревато. Но предстояла операция без наркоза, и Граев решил воспользоваться старым фронтовым способом обезболивания…

Он разлил коньяк по крутобоким бокалам:

– Ну, за упокой души доктора Марина, Василия Петровича… Настоящий мужик был…

И одним махом выпил обжигающе-ароматную жидкость. Она пригубила и осторожно сказала:

– Значит, у тебя есть друзья? Не знала…

Граев долго смотрел цепенеющим взглядом на коньячную этикетку (Саша уже подумала – не ответит), потом разжал губы и сказал:

– Были когда-то… Теперь все меньше… Можно сказать, почти и не осталось…

И снова налил полный бокал.

Ну вот, Граев, вот ты и напился… Ну давай, делай что должен, раз не в силах сделать это трезвым… Режь по живому.

Под аккомпанемент стоящего в ушах гула мысли катились тяжело и медлительно, как валуны по дну бурной реки, – но, странное дело, были достаточно вразумительными. Или Саша оттягивала на себя часть грозящего захлестнуть Граева черного потока? Что-то такое, как подозревал Граев, она, несомненно, умел а делать… Он шумно выдохнул и сказал, медленно выговаривая слова:

– Тебе надо уйти.

Она молчала, лицо подрагивало, глаза блестели все больше, наполняясь слезами. Он повторил, произнося чуть не по слогам:

– Тебе. Надо. Уйти. Уйти отсюда. Ты всегда спрашиваешь: «Не опасно?» Сейчас со мной не просто опасно. Смертельно опасно. И сколько будет так, я не знаю.

К концу тирады язык стал слушаться Граева лучше, но мысль все равно двигалась с трудом и исключительно по прямой – как ярмарочный акробат идет по туго натянутой проволоке. И, как канатоходцу, шаг в сторону грозил срывом и мучительным падением…

Она отвернулась, смахнула слезы и произнесла, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски подрагивал:

– По-моему, ты не врешь, Граев… Похоже, так все оно и есть… Но если дело в этом…

Впервые она назвала его по фамилии. Рано или поздно все знакомые начинали называть его на «ты» и по фамилии. Граев ответил с несколько преувеличенной алкоголем гордостью:

– А я никогда не вру. Иногда – на работе, для дела. Но это называется дез… информация…

На последнем длинном слове язык его запнулся. Он опрокинул над бокалом подрагивающее бутылочное горлышко – оттуда скатилось несколько последних капель; Граев вздохнул.

– Я никуда не уйду, – сказала она спокойно и твердо. – Я остаюсь с тобой. Почему я должна уходить, если ты остаешься?

Он долго молчал, глядя куда-то мимо нее. В принципе он ожидал такого ответа. Сейчас он сделает гнусность женщине, которая его полюбила – бог весть за что… Сделает очень больно и спасет этим жизнь.

– Почему? – Он повернулся к ней; лицо застыло неподвижной маской, глаза были бешеные – что-то плескалось в них, черное и опасное, поднимаясь все ближе к поверхности. – Почему? Да потому что для того, чтобы шагнуть с человеком под пули, его надо любить. Или хотя бы уважать. Постельные знакомства для таких дел не годятся. Покувыркались – и хватит, других дел навалом. Уходи.

Удивительное дело, но все это прозвучало трезво, словно вся коньячная анестезия Граева в момент улетучилась. Внутри он выл и ненавидел себя.

Она вскочила, выбежала из комнаты. Хлопнула дверь ванной, зашумела струя воды, перекрываемая рыданиями. Граев сидел в той же позе, уставившись в угол, и убеждал себя, что так лучше.

Минут через двадцать она вернулась и тут же, молча и с каменным лицом, несмотря на поздний час, стала собирать вещи.

Я тоже оборотень, понял Граев в приступе внезапного просветления. Я волк, я охотился в лесу, знал вкус крови врага на клыках и до изнеможения любил волчиц лунными ночами. А какая-то сволочь отравила меня, как Колыванова, и я хожу на двух лапах и жду, как избавления, свою серебряную пулю… Ему стало бесконечно легко и радостно от понимания и бесконечно тоскливо от необратимости всего с ним случившегося – но все это было, конечно, лишь пьяным бредом.

Глава XVIII

Неизвестно, кто и в какие незапамятные времена изобрел коньяк. Но это был, без сомнения, достойнейший человек и великий гуманист. Назавтра Граев был преисполнен к нему глубочайшей благодарности – выдержанные коньячные спирты не вызывали у него никаких традиционных похмельных симптомов, кроме глубокой жажды.

И в остальном все было в порядке.

Никто ночью не саданул в окно из гранатомета; никто не торчал на лестничной площадке, маскируясь под ханыг с бутылью дешевого портвейна; у подъезда стояли лишь знакомые машины соседей. Урны, почтовые ящики и мусорные контейнеры не обнаруживали склонности взорваться при подходе к ним Граева. Тишина. Но он не верил тишине.

…В офис «Ориона» он пришел поздно, под конец рабочего дня, незадолго до назначенного Раевскому для передачи денег времени. Принесет? или нет? – Граева это не интересовало, сейчас у него другая цель, другая задача, другой противник…

– Мне позавчера звонил человек, назвавшийся Мариным… – По тону Граева секретарша Света не поняла, вопрос это или утверждение.

– Звонил, Павел Николаевич. Даже два раза. И просил вас срочно связаться, говорил, что у него появилась крайне важная информация… Но вы не появлялись, и сотовый был отключен…

Она говорила что-то еще, уже не представлявшее интереса, Граев не слушал. Марин что-то раскопал, на кого-то вышел, – связь держать они договорились лишь в этом случае. И этот кто-то отреагировал мгновенно…

…Убрать другую фигурку с доски оказалось значительно проще – Миша-шофер радостно отправился за счет фирмы в спецкомандировку. Задание состояло в том, чтобы уехать в уединенный пансионат на Карельском и сидеть там, не высовывая носа.

Может, это и была перестраховка, но сам Граев, взяв в оборот шофера, смог бы определить основные направления чужого поиска – и не хотел рисковать, считая противника глупее себя.

…Воронин сидел у Кати. Граев вошел и положил на стол пачку долларов.

– Раевский принес. Я проверил – чистые. Пятьдесят шесть с половиной тысяч. Говорит, что больше сейчас не собрать. Клянется отдать, когда раскрутит свое дело…

Катя молча взяла деньги; не считая, разделила на две неравные части, большую протянула Граеву:

– Возьми, это твоя премия сверх обговоренного. Сам рассчитайся со Славой… И с теми страхолюдами тоже.

Граев перехватил устремленный на Катю и на доллары странный взгляд Воронина и спросил его:

– Что у тебя по Раевскому?

– Ничего. Не единого телодвижения куда-то в сторону. Такое впечатление, что фантазии у него хватило только на то, чтобы начать грести под себя, когда гайки ослабли. А что с Александровской?

– То же самое. Ни малейшей зацепки, ни малейшего намека, что Раевский имеет прямое или косвенное отношение к майским событиям…

Дальше Граев говорил, обращаясь к Кате:

– По-моему, пора заканчивать дело. Вопрос с исчезнувшими деньгами мы прояснили. Никакой подготовки побега не было. Повторная экспертиза все расставила по местам: редкая болезнь с осложнениями на психику; выпадения сознания и памяти; кратковременные прояснения; самоубийство при одном из них… Угол, под которым произведен выстрел, места для другой версии не оставляет. Непроясненных вопросов два: откуда взялось и куда делось ружье? И где он был все эти месяцы? За последних три месяца в пушкинскую милицию поступало девять заявлений об утрате охотничьего оружия… Из них восемь – из дач и садовых домиков… Держат там ружья как попало. Вешают на гвоздь, а не запирают, как положено, в оружейные ящики… Мог легко зайти и взять. Куда делось – тоже понятно. Забрали авторы первого звонка об обнаруженном теле. Недаром не захотели светиться… А второй вопрос… второй…

Речь Граева прервалась, он скривился, склонился на правый бок и осторожно, даже нежно, массировал правое плечо. Лицо было напряжено.

– Что с тобой? – Голос Кати звучал с неподдельной тревогой.

– Так, ерунда… Переоценил тут немного силы…

– Все. Хватит. Выезжай в Швейцарию, Павел! Ты и так сделал все, что мог…

– Уже… Сегодня заказал билет… Но я закончу… Закончить Граев смог не сразу.

– А второй вопрос… Я думаю, можно вдумчиво прочесать приемники-распределители и психушки области: где появился и через несколько месяцев исчез (сбежал?) человек без документов и с амнезией… Искали-то старательно, но никак не бомжа и не сумасшедшего… Извини, Катя… – добавил он, увидев, как потемнело ее лицо.

– Ничего… Я все пережила и оплакала давно… Очень давно.

Она помолчала.

– Езжай, Павел. Удачи тебе. И выздоровления. А мы уж тут с Димой постараемся, чтобы история с Раевским не повторилась…

Граев встал, обошел стол и неловко, левой рукой, пожал ее узкую ладошку. Катя почувствовала на ладони сложенный квадратик бумаги и увидела яростное подмигивание Граева…

«Вслух не читай! Все не так. Все совсем не так! Сегодня, в десять вечера. Кафе „Лепаж“. Спроси Граева. Проведут в кабинет. Форма одежды – соответствующая. Подробности на месте».

Подписи не было, буквы корявые, с наклоном влево, но разборчивые, почти печатные. Катя еще раз перечитала записку.

Она стояла у своего директорского стола, раздумывая о чем-то. Сняла учительские очки со стеклами без диоптрий, переломила пополам и аккуратно опустила обломки в корзину для бумаг.

Глава XIX

Граев широкоплечей статуей застыл в узеньком полутемном коридорчике возле служебного выхода кафе. Если Катя сейчас не приедет… Все равно придется делать задуманное, будет чуть сложнее – и только. Рядом переминался с ноги на ногу маленький человечек, волнующийся куда больше его. Переминался и приглядывал за коридором – никому постороннему видеть Граева выходящим не надо. Для всех Граев ждет даму в кабинете…

Вот она! Минута в минуту. Граев сделал предупреждающий жест и придвинулся поближе к дверце, ожидая, когда Катя отпустит машину и исчезнет за хрустальными дверьми главного входа «Лепажа».

– Ну что, мы теперь в расчете? – приглушенно спросил человечек, готовый выпустить Граева и запереть за ним выход.

– В расчете. Если все получится…

– Получится, обязательно получится… – Человечек хотел этого никак не меньше самого Граева.

У того лежали кое-какие материалы, могущие обеспечить человечку прогулку на зону по статье, с которой возвращаются назад редко, даже инвалидами. (Преступников Граев никогда не покрывал. Но считал, что растлить нынешних пятнадцати-шестнадцатилетних девиц, вполне созревших и вполне представляющих, чего хотят, невозможно в принципе. Но на зоне, у паханов, считающих, что девочки-целочки обязаны дождаться их, крутых мужиков, возвращения, мнения бытовали иные…)

Пора. Граев выскользнул наружу и тут же свернул в подворотню. Время пошло, танец начался.

Катя Колыванова вошла в общий зал кафе «Лепаж» и сразу привлекла к себе внимание.

Молодая эффектная женщина, походка королевы, распущенные рыжеватые волосы, вечернее платье, выглядящее простым и сногсшибательно дорогим одновременно, – и при этом одна, без спутника.

Барыга средней руки застыл, забыв чиркнуть зажигалкой, поднесенной к сигарете спутницы. Та, крашеная грудастая блондинка, тоже кинула на Катю злобный взгляд. Два потасканных плейбоя заерзали по сиденьям, готовые немедленно распустить хвосты и перейти к активным действиям.

Недавний приход Граева был не так эффектен, но тоже незамеченным не остался.

Катя, ни на кого не глядя, проплыла по залу, увешанному, в полном соответствии с названием заведения, муляжами дуэльных и боевых пистолетов знаменитого французского мастера. Подошла к стойке, не успела ничего спросить – откуда-то вынырнул маленький человечек с бегающими глазами:

– Вы к Граеву? Проходите, пожалуйста…

Застеленный мягким ковром коридор. Человечек приоткрыл дверь орехового дерева, сделал приглашающий жест и исчез, как джинн в свою бутылку.

Катя зашла в кабинет. Он был пуст.

– Граев? – В тоне Димы Воронина не чувствовалось ничего, кроме вполне понятного удивления.

– Граев, Граев… Разговор есть. Ты один? – спросил Граев, прекрасно зная и то, что Дима один, и куда ушла его молодая жена, и даже когда она вернется.

Воронин кивнул, и Граев, не спрашивая разрешения и не разуваясь, двинул через прихожую в комнату. Ботинки, правда, вытер о коврик весьма тщательно.

Они уселись в гостиной по разные стороны большого овального стола. Удивление во взгляде Воронина медленно сменялось настороженностью. Граев не стал тянуть драгоценное время и сразу взял быка за рога, вынув из кармана пачку фотографий.

– Вот хотел показать кое-какие материалы, да при Кате не стоило…

Воронин перебирал снимки – излишней художественностью они не отличались, как всегда и бывает, если секс-игрища снимать скрытой камерой, без режиссуры, гримеров и осветителей. «Бейкер-стрит» сделал Граеву скидку, и сия подборка обошлась всего в полторы тысячи долларов – значительно меньше, чем платили рогатые мужья, составлявшие изрядную часть клиентов агентства.

Граев на фотографии не смотрел, хотя сюжеты некоторых, даже при отсутствии артистизма, представляли известный интерес – две дамочки (одна из них была женой Воронина), похоже, решили перепробовать как новинки из арсенала секс-шопов, так и все старые проверенные способы – сочетая то и другое с незаурядной фантазией.

Граева лесбийские игры не привлекали, он следил за реакцией начальника службы безопасности. И мог поклясться, что того отпустило, что тот расслабился, решив, что сейчас начнется всего-навсего второсортный шантаж.

Расслабься, детка, расслабься… для танца такой партнер подходит куда больше…

– Не хватает на билет до Швейцарии? – Голос Воронина звучал с презрительным превосходством. – Дурак ты, Граев… Да я эту лесбиюшку, Ленку, сам в дом привел. И сам по…ваю помаленьку. Это лучше, чем если Маринка мужиков на стороне искать начнет… А то у меня работа, не всегда дома бываю… Так что неприятностей у меня в семейной жизни не будет, не дождешься. А вот у тебя будут, и у «Бейкер-стрита» твоего сраного…

Расслабился? Ну и чудненько…

– Да я и думал, что ты знаешь… – Граев был спокоен и, казалось, ничуть не обиделся на презрительный тон Димы. – А вот знаешь ли ты про это…

Он опустил руку в тот же карман, так же медленно и неловко, как недавно – за фотографиями… И… через долю секунды стоял на ногах, в полутора метрах от стола (ни стол, ни стул не шелохнулись), а в руке был пистолет, нацеленный прямо в лоб Воронину.

– Знаешь, что я стреляю левой не хуже, чем правой? Вопрос прозвучал резко, как удар.

Улыбка у Граева была самая паскудная.

Танцор начал танец.

Граева в кабинете не было. Катя огляделась: накрытый на двоих стол – вино, фрукты, закуски; широченный диван (ладно хоть не застелен бельем!); маленькая дверь в углу (туалет? ванная?); на тумбочке магнитофон и кассеты. На столе стоит прислоненное к салатнице и сразу бросающееся в глаза послание.

«Буду минут через сорок – пятьдесят. Включи музыку – не громко. Покушай, позвени бокалами. Посмейся. Если через час не приду – дело повернулось плохо. Тогда уходи. Но я приду. Записку сожги».

Несколько минут она просидела неподвижно, в глубокой задумчивости (мысль плюнуть на все причуды Граева и немедленно уехать домой ни на секунду не пришла Кате в голову).

Скомкала записку и подожгла в пепельнице. Подошла к магнитофону, поставила первую попавшуюся кассету – зазвучало что-то лирично-расслабляющее. Села к столу и стала ждать, не забывая время от времени звякать двумя наполненными бокалами, задевать вилкой о край тарелки и мелодично, перекрывая звук магнитофона, смеяться.

Но кушать, вопреки инструкции, Катя не смогла.

Граев стоял не статично – совершал легкие раскачивающиеся движения, переносил тяжесть с одной ноги на другую и при этом легко, танцующе передвигался по траектории маятника, точкой крепления которого был Воронин.

Тот, надо отдать должное, держался неплохо. Немногие могут держаться так под дулом направленного в лоб пистолета.

– Что это значит, Граев? – Попытался тоже встать из-за стола, но застыл на месте, остановленный резким движением пистолета.

– Это значит, что дурак – ты, Дима. Жадный дурак, погоревший на мелочной скаредности. Опасный дурак, убивший моего друга. Умный дурак, рассчитывающий все на много ходов вперед. И все-таки дурак. Потому что убийцы моих друзей долго не живут.

Нельзя сказать, что Воронина проняло до печенок. Если с тобой начинают говорить разговоры – значит стрельбы пока не будет. Желающий убить стреляет сразу. Значит, есть шансы, значит – возможно все. Ну-ну, мальчик… Все замечательно. Чем дольше ты не поймешь, к какому финальному па тебя ведут, тем податливей будешь…

– Еще не понял, Дима? Ты погорел на сущей ерунде. На эмблеме. Которую спорол с правого рукава камуфляжа, вместо того чтобы выкинуть его к чертям вместе с эмблемой. Я был в вашей поганой Конторе, в вашем сраном инкубаторе вервольфов, увидел паренька с незнакомым дельтоидом на правом рукаве и подумал: почему на правом, когда все носят на левом? И еще: а где я мог видеть такую штуку? Да на твоем камуфляже, тогда, на пустоши, более темный, невыцветший след от споротой эмблемы – та же форма, тот же размер, то же место… А дальше было проще – достаточно было принять за икс тебя – и многие уравнения решались легко и просто.

Знай Дима Воронин Граева лучше, побывай с ним на войне или в серьезном деле – попытался бы броситься немедленно, невзирая на любой риск и любые последствия. Так велеречив Граев бывал лишь в одном случае – когда всерьез собирался кого-нибудь убить.

– Надо понимать, Дима, что на внедрение ты пошел с одной целью – держать под контролем события в «Орионе». Одного человека ты бы шлепнул легко и просто. И двух тоже. Но там их было несколько – знавших о выжитой из квартиры женщине и не придававших значения. А Катя никак не хотела скушать состряпанную с вашей подачи версию об убийстве сына и исчезновении мужа. Могла нанять грамотных профессионалов раскрутить весь клубок; Могла выйти на вас. На логово оборотней…

Воронин не пытался возражать или оправдываться – упорно молчал, напружинившись на стуле. Выжидал благоприятного поворота событий.

Граев продолжал говорить, ни на секунду не прекращая малозаметного глазу движения. Воронин был битым волком и знал, что этот змеиный танец в любую долю секунды может взорваться выстрелом, ударом, длинным прыжком в любую сторону.

– Про Раевского и его шайку-лейку ты все знал. Нашел я твоих клопов в офисе. Но ты молчал – вам было выгодно, что фирма развалится, что люди, владеющие кусочками следа, ведущего к вашей поганой тайне, разбредутся кто куда. А на случай, если шашни Раевского всплывут, заготовил приманку с токсикологией и сестрой в Швеции… И соседей Колыванова в поисках потенциальных врагов проверял ты и твои люди – но ничего не сказал про Костикову, выводящую напрямик на ваших алхимиков…

Черт! Время шло, а Воронин мертво молчал. Надо взвинтить темп, надо заставить заговорить эту суку. Сейчас ты у меня затанцуешь, голуба…

– Но я бы спустил все на тормозах, черт с вами и с вашими оборотнями… Но ты, гнида, убил Марина!!!

Последние слова он прокричал, пистолет в руке дернулся, нацелившись уже не в лоб, а в то место, где ноги Воронина кончились, а живот еще не начинался. Лицо у Граева было бешеное.

– Ты несешь чушь, Граев! Чушь, которую нигде и никому не докажешь! – Дима тоже сорвался на крик, повернувшись вместе с креслом в сторону Граева. Молодец, хорошее движение, естественное, замотивированное. Граев, не переставая двигаться, подался назад, к стене – увеличил дистанцию и сектор обстрела. Ну ладно, клиент открыл рот, пускай поговорит, сейчас стоит чуть сбавить обороты… Но чтобы не расслаблялся.

– А зачем кому-то доказывать? – поинтересовался Граев спокойно и холодно. – Мы не в Гаагском трибунале. Поступим, как вы со своей лаборанткой – маленькое служебное расследование и естественная смерть. От тромба в мозгу. От свинцового.

– Да никто не убивал Костикову! Сама, сама под тот джип наладилась! Психованная была, дура просто!

– Та-а-к. Я это расцениваю как косвенное признание в убийстве Марина… Вот он уж точно психованным не был. И заточкой сам не зарезался. – Голос Граева звучал тихо, страшно и внезапно взорвался криком. – Где был позапрошлой ночью?! Молчать!! Имел я твое алиби! Сидеть, сука!!! Твоя работа! Не гулял он ночами, не было такой привычки! Ты, ты, гнида, его выманил! От моего имени!!

Лицо Граева искривилось болью, ритм движений сбился, рука с пистолетом потянулась к правому рукаву – и тут же, словно опомнившись, он восстановил прямую линию, проходящую через мушку, целик и живот Воронина. Заговорил снова через несколько мгновений – тихо, медленно, с трудом:

– Что ты ему сказал, чтобы он поверил? Сказал, что я раскопал что-то важное… Приоткрыл какой-то кусочек тайны… вашей вонючей и гнусной тайны… вашего ненаглядного оборотня…

Воронин почувствовал слабину. И решил перейти в контратаку. Пока в словесную.

– Ты идиот, Граев! Ты не понимаешь, с чем и с кем связался! Тут не один человек, не банда и не шайка! Против тебя Контора! Государство, идиот!

– Не блефуй, Дима… – устало сказал Граев. – Какое, к черту, государство. Одна-две начальственные задницы, боящиеся расстаться с теплыми креслами… И пара отморозков вроде тебя для мокрых дел. А может быть, и ты один… Больно уж много всего ты сам делал…

– Не храбрись, Граев… Ничего ты с одной рукой не навоюешь – в порошок сотрут. Арестуют вполне законно посторонние люди, за любую мелочь, за неправильный переход улицы. И – в камеру. В общую, по ошибке. А там шепнут, кто ты такой, – живым не выйдешь… Послушай меня внимательно, Граев! Ты так глубоко влез в это дело, что отойти в сторону и остаться при этом в живых уже не сможешь. Выход один – присоединиться. Да, нам позарез нужны люди! А что нужно тебе? Деньги? Сам знаю, что деньги… Будут. Вылечишь свою руку и…

– И буду ловить с тобой по кустам сбежавших из вашего милого зверинца оборотней?

– Да при чем тут оборотни! Колыванов – досадный прокол, несчастный случай, накладка, неизбежная в любом грандиозном деле… Лекарства! Вакцины! Сыворотки! Чего только нельзя извлечь из… Ты знаешь, сколько людей в мире страдают болезнью Паркинсона? Известных, богатых – нефтяные короли, миллиардеры, бывшие президенты… Им всего-то и не хватает, что вырабатывающих двигательный гормон клеток в мозгу… У ликантропа мозг на четверть из этих клеток… И со стопроцентной приживляемостью! Это не миллионы, Граев, это миллиарды! А регенерация? Да твоя рука через час была бы как у младенца! Да что я, я дилетант, тебе бы поговорить с Эскулапом…

– Поговорю, – зловеще пообещал Граев, и Воронин сразу осекся.

Ну вот и все. Слово сказано, и пора заканчивать, времени не остается. Ладно, парень, почему бы не дать тебе шанс. Небольшой, но шанс.

– Да ты гуманист и идеалист, Дима. И твой Эскулап тоже… Но маленький вопрос: скольких вы уже убили и скольких вылечили? И сколько лет все это тянется? Короче: твоих работодателей можно вычислить и без тебя. Наверняка, конечно, они не сидят там, на Петроградской, там пешки, знающие лишь кусочки мозаики… Но они сильно наследили, использовали втемную много самых разных структур – и вычислить, откуда ветер дует, не так уж невозможно. А можешь сдать их ты – и избежать пули в голову. Решай. Быстро. Времени нет.

Дима не сломался. Он почти уверился, что Граев блефует и не выстрелит, а доказательств никаких нет и не будет никогда. И никто никому ничего вычислять не позволит. За Ворониным стояли большие люди и большие деньги, а у Граева была всего лишь одна рука. И зажатый в ней пистолет Макарова.

– Ты тоже идеалист, Граев, а? Никогда не брал взятки, не убирал из дел доказательства? Не отпускал виновных за деньги?

Граев скривился, не удержав вырвавшийся сквозь зубы стон. И заговорил быстро, торопливо, словно желая заглушить нарастающую боль:

– Да не брал взяток, Дима, не брал… Кубышку один раз взял, был грех, жирную кубышку… Так ведь тогда в казну нести было… разворовывали все на корню… И гадов, Дима, убивал, тоже есть грех, когда доказать ничего нельзя было… Помнишь такого генерал-майора Трепольского… у-у-у…

Глаза Граева закатились, он вцепился в правый рукав, чуть не выронив пистолет. Дима помнил загадочно убитого генерала, подозреваемого в связях с мафией, и понял одно – такие слова Граев мог сказать только без пяти минут трупу. Понял – и среагировал мгновенно, распрямившись со скоростью пружины и пулей пролетев расстояние, отделявшее его от скорченной болью фигуры.

Выстрел грохнул запоздало, когда от этого расстояния ничего не осталось.

Глава XX

Аккуратная дырочка в виске, вокруг – венчик порохового ожога, а на затылок лучше не смотреть – неприятное зрелище.

Танцор и не смотрел, торопливо, но продуманно завершая обставу; двигался он снова легко, уверенно, быстро – все сегодняшние недомогания были чистейшей воды симуляцией. Приложил к мертвой ладони ПМ, бросил рядом с телом – смазанные отпечатки снаружи ерунда, такое изобразить недолго, а вот внутри, на обойме и на патронах… (Никакой обоймы на колывановской даче он, понятно, не находил – подсунул Воронину свою, от нигде не числящегося пистолета, хотя не был уверен в таком исходе дела; любил Граев стелить солому во всякие неожиданные места – что-то да пригодится.)

Выстрел идеальный, недаром он столько просчитывал это финальное па, вычисляя любые траектории движения противника: пуля прошла точно так, как если бы ее пустил застрелившийся правой рукой человек – от правого виска до левой части затылка…

Граев осторожно собрал со стола половину фотографий с пальчиками Димы и спрятал – недалеко, за стоящими в полках книгами. Кто знает, что придет в голову вернувшейся дамочке при виде таких веселых картинок, может и сжечь сгоряча… А в так – в любом разе найдут. Те, кто будет искать.

Теперь самое главное. Едва ли он держал «жучков» в доме на такой вот случай, скорей уж… Точно, так и есть… Граев вынул из внутреннего кармана пиджака Воронина диктофон – кассета крутилась. Он извлек ее, поставив взамен чистую. Ладно, будет дубликат собственной пленки…

Посмотрел еще раз с порога – картина ясная: мужик узнал об извращенных амурах жены, и нервишки не выдержали… Очень просто, если знать, что и как делать.

Глянул в глазок, послушал, что творится на лестнице, и ушел, захлопнув дверь. Быстро, но не бегом отшагал квартал темными дворами, поймал машину на другой улице и покатил в «Лепаж». Сорвал с пальцев не оставляющую отпечатков пленку, глянул на часы – уложился.

Настоящую фамилию убитого им Димы Воронина, известного узкому кругу лиц под прозвищем Капитан, Граев так никогда и не узнал.

– …ты мне не поверишь. А если поверишь – не будешь спать ночами и потеряешь аппетит днем. И проклянешь меня за эту правду. Ты по-прежнему хочешь все знать?

– Да. Я давно не сплю ночами. Любую, самую страшную правду можно пережить… Неизвестность плодит в мозгу чудовищ… Я опознавала Сашу, Павел… И не испугаюсь ничего.

Конечно, она не поверила. Ничему. Как поверить, что ее любимый и любящий муж убил Сашу, и не голыми руками – зубами; что убил еще многих; что перестал быть человеком, превратился даже не в животное – в чудовище, в мифического монстра…

Граев не сдавался, бил и бил в одну точку, как бьет окованный медью таран в крепостную стену – или сломается сам, или подастся кажущаяся несокрушимой кладка.

На стол легли слепки зубов Филы и фотографии истерзанного Саши (значительную площадь снимков по просьбе Граева заретушировали); другие фотографии, запечатлевшие жертв оборотня, там не ретушировали ничего – кровь, куски мяса, разбросанные по сторонам кишки… Прозрачный пакет с длинной темно-бурой шерстью, маленький пакетик со смертоносным серебром; копия заключения Марина с марийским же рукописным добавлением…

Он включил запись последнего разговора с Ворониным – до самого конца не докрутил, нажал «стоп» и тут же запустил кассету снова – стирая запись. И – говорил, говорил, говорил…

Оставался последний козырь – рассказ старика. Граев собрался выложить и его, когда Катя замолчала. Совсем. Сидела и глядела в одну точку, ни на что не реагируя…

Граев навел беспорядок в закусках, сходил и вылил часть вина из бутылок (за маленькой дверцей действительно был санузел) – Катя оставалась в том же положении; вышел в зал, попросил подавать горячее, убрал в «дипломат» все вещдоки – она сидела бледной восковой фигурой…

Принесли что-то мясное, безумно ароматное и вкусное, Граев ковырял вилкой в тарелке, с отвращением смотрел на коньяк и тоскливо размышлял: что же хуже, ложь или правда? И почему они одинаково жестоко убивают любящих женщин? Ему хотелось что-то сделать, но он не знал – что… Вытащить ее из-под пуль было бы проще. Хотя и пули еще вполне вероятны…

Она заговорила. И Граев понял, что опять в ней ошибся. У Кати не было прострации или приступа аутизма – все это время шла огромная и напряженная работа безупречно, без малейшей паники и смятения мыслящего мозга. Она пыталась найти брешь, изъян в его выкладках – и не находила изъяна.

Ни ошеломления, ни истерики – страшные боль, и горечь, и желание любой ценой понять все до конца, вскрыть все нарывы и вытряхнуть из шкафов все скелеты…

А еще Граев чувствовал ее кошмарное одиночество…

Она задавала вопросы – четкие, острые как бритва вопросы, последовательно и с железной логикой восполняя все пробелы его рассказа. Об ответах на некоторые из них он мог лишь догадываться – но и догадки идеально ложились в схему.

– Как она отравила Михаила?

– Не знаю. У нее было много времени, больше года. Терпеливо искала случай… Например, могла подойти к даче под видом деревенской тетки и предложить купить парного молока. Или соленых огурчиков. В лицо он ее не знал.

(О достаточно случайной фразе Марина про нью-йоркский водопровод Граев вспомнит много позже.)

– Как могла такая тема, такая лаборатория, по на откуп кучке преступников?

– Девяносто первый год. Другого ответа нет. Тогда приватизировали не только фабрики и заводы… И у Конторы, и у армии тоже хапнули немало… Про сгинувшее армейское имущество и эшелоны с оружием, всплывшие в мятежных республиках, писали много… А Контора… После путча Контора просто рухнула. Череда самоубийств и вроде естественных смертей. Волна перебежчиков за границей. Исчезнувшие архивы. Хаос расформирований, переименований, дроблений на отдельные структуры. Наверняка в этой кутерьме нашлись бесхозные и резидентуры, и внутренние осведомители, и секретные лаборатории… А здесь в перспективе пахло очень большими деньгами…

Граев отвечал, и в нем крепло убеждение в том, что она сама, без его помощи, вполне могла распутать дело. И распутала бы, будь мужчиной и имей крепкие кулаки…

– Что с Ворониным?

– Застрелился. Под тяжестью улик и грузом раскаяния…

– А стоило ему стреляться? – Зеленые глазищи уперлись в Граева так, что он и сам на секунду ощутил сомнение.

Он подумал, как Воронин разбивал суставы пальцев умирающего с заточкой в сердце Марина (рукоятью пистолета? подвернувшимся камнем?) – и, наверное, разбивал равнодушно, без всякой злобы, просто чтобы сбить с пути следствие… И сказал твердо:

– Стоило.

– А эти, которые главные? Ты признал свое поражение?

– Я признаю одно поражение, последнее и окончательное, – смерть. Все остальное – отложенная партия. Но доиграть хочу двумя руками.

И тогда она сама сделала вывод, о котором он ей ничего не сказал:

– Значит, если он был там не один такой, ты сейчас под прицелом. И я тоже. Так?

Именно так оно и было. Если в этой мутной заводи есть еще зубастые щуки – брать их нужно на живца. На Катю. Он решил, что таить это от нее не следует – к чертям, пусть страх за жизнь и азарт борьбы забьют, заглушат то жуткое и мрачное, что она сегодня узнала. А она будет бороться, Граев был уверен.

– Так. Если это тебя утешит – меня убьют на час раньше. А я постараюсь, чтобы этого не случилось. Чтобы они поверили всей дезе, что я пихнул через Воронина…

– И что нам надо делать, чтобы они наверняка поверили? Мы в одной лодке, Граев, и не пытайся меня высадить. Я плавать не умею.

Ну вот, и для нее он стал просто Граев.

– Ничего особенного делать не надо. Самое главное – надежно залегендировать этот вечер… Мы с тобой тут хорошо поужинали (оба не съели ни крошки), хорошо выпили… Были вместе все время. «Жучков» тут нет, я проверял.

Он глянул на часы. Все по графику… Взгляд на дверь – защелка повернута. Ну и последний штрих…

– Сейчас к двери подойдет официантка – спросить насчет десерта. Открывать не будем. Я пока в темпе сделаю кучу бычков в пепельнице, а ты, если не трудно, изобрази минут на десять скрип диванных пружин и охи-вздохи по-сладострастнее… Наведем легкий беспорядок в одежде – и уходим.

– Ну-у-у, Граев… – сказала она серьезно. – На карте стоит собственная жизнь, как можно доверять ее такой дешевой имитации? Нет уж, создавать алиби, так непробиваемое…

Она расстегнула верхнюю пуговицу. Потом вторую. Потом третью…

Граев посмотрел ей в глаза и понял, что если сейчас уйдет и оставит ее – ему будет плохо, он станет выть и рычать, как после ухода Саши, и бессильно проклинать самого себя… А каково будет Кате, со всем грузом, что он на нее вывалил?..

…это лекарство для нее… анестетик… обезболивающая таблетка… но до чего сладкая…

Алиби они создали железобетонное.

– Когда ты вернешься из Швейцарии, место вице-директора по безопасности, я думаю, будет свободно… – сказала она спустя почти час.

– Пожалуй, я не гожусь на роль принца-консорта, – покачал головой Граев.

– Граев, Граев… Солдафону, которого ты старательно изображаешь, не к лицу знать такие слова, как «принц-консорт»… И зачем ты вечно всем врешь, что окончил милицейскую школу? Ведь ты оканчивал юрфак?

– Из конспирации… – самым таинственным тоном ответил Граев.

– «…Воистину, вам не придумать себе лучшей маски, чем ваше собственное лицо! Кто может узнать вас?» – так говорил Заратустра.

– Заратустра? Хм… Где-то я слышал эту фамилию… Проходил по какому-то делу? – задумчиво протянул Граев, и Катя не сразу поняла, что это шутка. А потом засмеялась.

Смех был горький, смех сквозь слезы, многое лежало на душе тяжким камнем, чтобы смеяться по-настоящему, – но Граеву вдруг показалось, что из всего, сделанного им за два месяца, только этот смех имеет истинную цену…

Эпилог

Две недели Граев кружил вокруг Кати и «Ориона», как овчарка-волкодав кружит вокруг отары – напряженная, готовая к броску за мелькнувшим вдали волчьим силуэтом.

Ничего не случилось. Генералы действительно остались без армии и Воронин был их последним солдатом, или они проглотили инсценировку с его самоубийством – было уже не так важно.

В любом случае потенциальные источники разглашения гасят сколь возможно быстро – выжидать дальше не имело никакого смысла. В сентябре Граев улетел в Швейцарию.

Лечение оказалось и дольше, и дороже, чем он рассчитывал, – слишком запущенный случай. Граев застрял в Лозанне надолго, до следующего года, и не знал, что в середине весны Катя продала через агентство дом в Александровской – со времени трагедии двухлетней давности она так там ни разу и не побывала.

Купившая дачу молодая пара ничего не знала о тех событиях.

Об остатках 57-го штамма не знал вообще никто.

– Ну вот, разобрался… Только и надо было вентиль наверху отвернуть… Попробуй, агент говорил – вода тут особая…

– Вкусная…

– Артезианская скважина, самая глубокая в поселке! Муж у тебя молодец, знает, что выбрать… Может, забросим все дела, установим в подвале линию по розливу в бутылки, да и заживем на свежем воздухе вольными помещиками? Целебная вода «Редкокузьминская» – помогает от кариеса, перхоти и ранней импотенции! Еще по стаканчику?

Телефон – старый, потрепанный жизнью, с замотанной изолентой трубкой – противно задребезжал. Граев снял трубку. Легко снял правой рукой.

– Граев. После паузы:

– Когда? И наконец:

– Ошибка исключена?

Звонил старик. Спокойно, чересчур спокойно, сообщил, что все началось снова. А одному ему уже не справиться. Врачи так прямо и сказали: третий приступ станет последним. Старик говорил о собственной смерти уверенно и равнодушно – наверное, много лет назад именно таким тоном он давал задания подчиненным – задания, неизбежной платой за выполнение которых была смерть.

Проклятие! Граев с тоской посмотрел на окно своей новой крохотной квартирки – за давно не мытым стеклом догорал ласковый майский вечер. Он только что переехал, даже не успел разобрать вещи. Впрочем, вещей осталось не так уж много – дороги жизнь и лечение в Швейцарии…

Хотелось отказаться, сославшись на важные и неотложные дела, но дел никаких. Он был один. Где искать Сашу, не знал; Катя куда-то уехала, после прилета из Лозанны Граев так до нее и не дозвонился. И он пообещал коротко:

– Завтра утром буду.

Повесил трубку, нашел в куче вещей и распаковал двустволку-бюксфлинт; сел и задумался о патронах. Где-то у него валялись пара серебрянных ложек и старый нэповский полтинник…

Выходя из дома, Граев подумал, что звонок старика по большому счету – подарок судьбы. Появилось дело. Как всегда – грязное и кровавое. Так других у него и не бывало. Швейцарская тоска, усилившаяся по приезде, ушла.

Он ошибался. Насчет подарка – ошибался. Подарок он еще не получил.

Утреннее солнце ударило в глаза, ослепило – он зажмурился. К подъезду подходила молодая женщина, судя по всему – на последнем месяце беременности.

Волосы как у Саши, но короче, машинально подумал Граев. И вдруг понял – она. «Зачем же ты подстриглась, натуральные блондинки такая редкость…» – хотел сказать он это и многое что другое и не сказал ничего, потому что в голове защелкал калькулятор, складывая и вычитая месяцы.

Ответ выходил однозначный…

Он хотел сказать, что любит ее, но вместо этого сказал другое:

– Я ухожу. Неотложное дело. На сколько – не знаю. Еда в холодильнике. Видео нет, телевизора нет, бара нет. Зато… – Он высоко подкинул ключи, играючи поймал их правой рукой и протянул Саше. – Если не дождешься – опусти в почтовый ящик. Желательно без свидетелей.

Но она все поняла.

– Я обязательно дождусь… – просто сказала Саша. – Ты возвращайся…

Я вернусь. Главное – чтобы было к кому возвращаться.

Потом пришла мысль, год назад не представимая:

Обязательно повенчаемся. В церкви.

А обручальные кольца сделаем из серебра; плевать, что не принято…

Редкие утренние прохожие удивлялись, чему так радостно улыбается этот рослый молодой человек, шагающий куда-то в комбинезоне и с охотничьим ружьем, хотя весенняя охота две недели как закончилась.

Примечания

1

ПББС – прибор бесшумной и беспламенной стрельбы. Порой весьма полезная штука.

2

В окрестностях испанского местечка Паломарес американцы умудрились потерять четыре атомные бомбы, сброшенные с самолета в результате нештатной ситуации (ни одна, по счастью, не взорвалась). Одна шлепнулась прямо на грядки крестьянского огорода, две другие тоже отыскались быстро, а вот четвертую, рухнувшую в море на приличной глубине, искали и поднимали несколько месяцев.

3

Й. Менгеле – врач-нацист, ставивший садистские опыты на людях.

4

Здесь и далее: доезжачий – в старинной комплектной охоте руководил гончими; выжлятники – его помощники; остров – небольшой окруженный полем лес; выжловка – гончая-сука; мастерить (для собак) – сходить со следа зверя, срезая путь напрямик; по зрячему – не спуская глаз с бегущего зверя; щипцы – челюсти (у борзых собак).

5

Кунг (правильнее – КУНГ) – кузов универсальный герметичный, зеленый армейский фургон на базе грузовика. Служит для перевозки людей и грузов, монтажа мобильной аппаратуры и т. д. и т. п.

6

Протофибриллы – сократимые белковые волокна мышц.

7

РЭБовцы – специалисты радиоэлектронной борьбы. Треугольник ошибок (сильно упрощая) – приблизительное расположение на местности пеленгуемого передатчика.

8

Миопатия – слабость, атрофия мышц; гипертонус – обратное явление.

Content

Виктор ТОЧИНОВ
ПАСТЬ

Пролог

Часть первая ВЕСНА. ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ЛИКАНТРОПИИ

Место действия

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть вторая ЛЕТО. НЕ ВСЕ ТВАРИ – БОЖЬИ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть третья ОСЕНЬ. ЦЕПЬ И ПЛАХА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть четвертая ЗИМА. СИЛЬНОЕ ЗВЕНО

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть пятая СНОВА ЛЕТО. МЕТОД ГРАЕВА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Эпилог

Примечания