Николай Иванович Леонов

Алексей Викторович Макеев

Медвежий угол

Глава 1

Гуров проснулся от тупой сверлящей боли в висках. В тишине гостиничного номера он явственно слышал, как бухает в груди сердце – в унисон с размеренными щелчками механического будильника, который предоставила в его распоряжение милейшая Алевтина Никаноровна, исполнявшая в этом «отеле» странную смесь обязанностей. Эта женщина совмещала в одном лице портье, коридорную и ответственного администратора. Ни в одной из этих ролей она, как и следовало ожидать, не преуспевала, но нисколько этим не смущалась. Представления Алевтины Никаноровны о гостиничном сервисе застыли на уровне семидесятых годов двадцатого столетия, когда разрешение переночевать на жестком диване в неотапливаемом вестибюле могло сойти за акт милосердия, а холодная вода в номере рассматривалась как дополнительная услуга.

При всем том женщиной она была, несомненно, душевной и отзывчивой. Перед импозантным гостем из Москвы она ужасно робела и старалась угодить ему изо всех сил. Когда Гуров по столичной привычке мимоходом сообщил Алевтине Никаноровне о своем желании подняться не позднее шести часов, она приложила все старания, чтобы раздобыть для него исправный будильник. Мысль самой выступить в роли такого будильника не могла прийти ей в голову – женщины в поселке Накат не любили вставать рано, неважно, дома ли они находились или на ночном дежурстве.

Вообще, этот ничем не примечательный рабочий поселок, затерянный в лесной глуши по другую сторону Уральского хребта, показался Гурову местом тихим и непритязательным – самый настоящий медвежий угол. Медведи, правда, как успел выяснить Гуров, тут не водились – то ли охотники их повыбили, то ли зверь ушел из этих мест сам, не выдержав соседства тяжелой и прочей промышленности. В самом Накате до сих пор действовал комбинат по производству минеральных удобрений, а километрах в шестидесяти, за почерневшим от дымов лесом стоял крупный промышленный центр Светлозорск, буквально нашпигованный предприятиями самого широкого профиля. Здесь был и металлургический комбинат, и оборонное производство, и химические заводы – и все это чадило, воняло и наполняло свалки, окружающие город, разнообразными отходами своей деятельности. Звери первыми почувствовали дискомфорт и ушли поглубже в леса.

Люди были терпеливее, да и приспосабливаться они научились к чему угодно. Правда, не все. Например, даже в сонном поселке Накат появились отдельные товарищи, вдруг заговорившие об экологической катастрофе, о таких удручающих вещах, как отрицательный прирост населения, растущая смертность, повальные болезни среди лиц обоего пола. По-видимому, заговорили об этом достаточно громко, и, наверное, нашелся кто-то достаточно влиятельный, пожелавший все это услышать, но так или иначе в Накат из самой Москвы нагрянула высокая комиссия по экологии.

Почему она нагрянула именно в рабочий поселок, где вредностей было раз, два и обчелся, а не в индустриальный гигант Светлозорск, для Гурова было не столь существенно. Его интересовал совсем другой вопрос – при каких обстоятельствах погиб один из участников высокой комиссии, и нет ли в его смерти состава преступления. Чтобы выяснить истину, Гуров и приехал в эту забытую богом и людьми дыру, и, как и его предшественники, он тоже миновал большой город Светлозорск.

С основной информацией о недолгой деятельности экологической комиссии Гуров в общих чертах ознакомился уже в Москве. Это не составило никакого труда – информации было кот наплакал. Однако кое-какие выводы Гурову все же удалось сделать. Не столько на основе тех скупых фактов, которыми снабдили его в главке, сколько по собственным впечатлениям, полученным уже в Накате.

Прежде всего даже ему – отнюдь не специалисту – показалось, что с экологией в поселке дело действительно обстоит не самым лучшим образом. Гуров не мог считать простой случайностью тот факт, что с первого же дня пребывания в Накате он почувствовал себя отвратительно. Беспокоили необычные разбитость и сонливость, постоянно болела голова, во рту появился какой-то медный привкус, пошаливало сердце. Правда, сначала Гуров решил, что таким образом на него повлиял перелет, смена часовых поясов, нервотрепка и бытовые неудобства на новом месте. Но на следующий день все повторилось. Он, как сонная муха, бесцельно бродил до вечера по поселку, выпил, наверное, целую упаковку анальгина и абсолютно ничего не сделал.

Такого с ним никогда не случалось. Гуров постоянно поддерживал себя в отличной физической форме, а его работоспособности завидовали даже молодые коллеги. Полковник Гуров, пьющий таблетки и страдающий от мигрени, – это было что-то из области абсурда. В такое просто никто бы не поверил. Он и сам не хотел верить, но что было делать?

Решив, что ему просто нужно как следует выспаться, Гуров поклялся встать наутро пораньше и вплотную заняться расследованием. Об этой клятве и напоминал сейчас противный лязг механического будильника на подоконнике.

Во всяком случае, одна часть плана уже сработала – встать пораньше ему удалось. Гуров с некоторым недоверием посмотрел на циферблат будильника – тот показывал без десяти три – и понял, что заснуть уже не удастся. Он с преувеличенным усердием потер пальцами виски, хотя догадывался, что это не поможет, а потом встал с кровати и подошел к окну.

Небольшая пыльная площадь перед фасадом гостиницы была погружена во мрак. Скудное сияние одинокого фонаря на выкрашенном белой краской столбе не могло разогнать ночную тьму. Гуров даже различил крошечные точки звезд над черной зубчатой стеной леса, которая окружала поселок с трех сторон.

Лес здесь был непременной деталью пейзажа, в какой бы точке поселка вы ни находились. Первое, что видел житель Наката, открывая глаза, – это трубы химкомбината и тощие выцветшие верхушки старых сосен, нависавшие, казалось, над самыми крышами. Даже в солнечную погоду лес здесь выглядел угрюмым и неприветливым, и, наверное, поэтому жители Наката предпочитали проводить большую часть времени в поселке. В лес ходили в основном дети и редкие любители поохотиться, но таких в Накате почти не осталось. Вместо того чтобы бродить по чащам и болотам, молодежь предпочитала теперь сидеть у телевизора.

Последние события, как предполагал Гуров, должны были окончательно отбить у жителей Наката тягу к лесным прогулкам. Кроме болот и буреломов, в здешнем лесу можно было запросто наткнуться на заброшенную штольню – говорили, что в девятнадцатом веке в этих местах вовсю искали золото. Золота, однако, не нашли, а бесхозные штольни превратились в коварные ловушки. Ходили слухи, что за последние тридцать лет в лесу бесследно пропало не менее дюжины охотников. Предполагали, что виной этому были те самые золотоискательские штольни. Так это или не так, Гуров не знал. Достоверно ему было известно только одно – труп члена московской комиссии, молодого ученого-эколога, был обнаружен именно в заброшенной штольне – в километре от поселка. Оставалось выяснить, каким образом он туда попал.

Гуров включил в номере свет и сел на кровать. Боль в голове утихла, но превратилась в какую-то странную тяжесть, будто на макушку нахлобучили стальную каску. Гуров подумал, что хорошо бы сейчас выпить чашку настоящего кофе, ароматного и обжигающего. Думать об этом можно было сколько угодно, однако воплотить в реальность не представлялось возможным – в номере не было ни нагревательных приборов, ни кофе, ни даже чашки. В принципе, Гуров был доволен уже и тем, что здесь для него нашелся одноместный номер – увидев в первый раз местную гостиницу, он вообще на это не надеялся. Строго говоря, номер все-таки не был одноместным – изначально он был рассчитан на двоих. Но из-за отсутствия наплыва туристов жилой площадью здесь не очень дорожили. Тем более Гуров сразу предупредил, что ждет товарища, и попросил зарезервировать свободную койку за ним.

Приехать должен был Стас Крячко, но почему-то задерживался. Вообще-то дело, из-за которого он задержался в Москве, было не самым быстрым – Стас собирался побеседовать с коллегами погибшего в Накате ученого – необходимо было хотя бы в общих чертах уяснить, что представлял собой этот Константин Сергеевич Подгайский. Без этого расследование пришлось бы вести практически вслепую, а в министерстве этому делу, похоже, придавалось большое значение. Заявлять напрямую о возможном убийстве никто пока не решался, но сам факт, что расследование было поручено старшему оперуполномоченному главка полковнику Гурову, говорил о многом.

О высоком доверии, оказанном ему руководством, Гуров узнал, можно сказать, из первых уст – от начальника главка генерала Орлова. Тот вызвал их к себе с утра обоих – Гурова и полковника Крячко, – старых друзей-соратников, людей, которых Орлов знал как облупленных и которым доверял безоговорочно, и с ходу их огорошил.

– Ну что, братцы, не надоела еще Москва? – спросил он нарочито небрежным тоном, словно речь шла о чем-то совсем незначительном. – Засиделись небось в каменных джунглях?

– Не знаю места краше, чем родная Москва! – напуская на лицо особенное простодушие, ответил полковник Крячко. – Сколько лет в ней живу, а все равно каждый день открываю для себя что-нибудь новенькое!

– Ты это пивные бутылки имеешь в виду? – скептически заметил Орлов. – Или что покрепче?

– Ваше превратное мнение об оперативных работниках сформировалось на дешевых телевизионных сериалах, товарищ генерал! – с упреком сказал Крячко. – Жизнь гораздо сложнее и многоцветнее… Между прочим, и опера тоже тянутся к прекрасному. Я, например, который год собираюсь сходить в Третьяковскую галерею, не говоря уже о Большом театре! Если бы не загруженность на основной работе, я вообще бы оттуда не вылезал!

– Опер просится в оперу… – задумчиво подытожил Орлов и сказал: – Ну что ж, одобряю! Вот приедешь из командировки и сразу сходи! Только, смотри, не перепутай – а то завалишься вместо оперы в пивной бар…

– А я разве еду в командировку? – удивился Крячко. – Какой неприятный сюрприз! Надеюсь, это не очень далеко?

– Совсем рядом, – успокоил его Орлов. – За Уралом. А чтобы тебе одному не было скучно, посылаю с тобой и твоего начальника. Пусть съездит, проветрится!

Гуров переглянулся с Крячко и спросил:

– Выходит, дело серьезное, Петр, если ты на него нас обоих бросаешь?

Орлов значительно поджал губы и с расстановкой ответил:

– А ты думал, я вам увеселительную прогулку предлагаю? В том-то и штука, что действовать вы будете по особому распоряжению министра. Он взял это дело под свой личный контроль. Поэтому подойдите к нему со всей ответственностью!

– До сих пор нам для этого не требовалось распоряжение министра, – усмехнулся Гуров. – Ну да бог с ним… Рассказывай, что случилось!

– Что случилось, вы мне расскажете, – строго заметил Орлов. – Когда раскрутите дело. А я вам дам самую общую информацию. Пять дней назад, а именно двадцать третьего августа, в поселке Накат Светлозорской области погиб член правительственной экспертной комиссии Подгайский Константин Сергеевич. Ученый-эколог с европейским именем – говорят, крупный специалист. Случай сам по себе неприятный, а тут еще сопутствующие обстоятельства наводят на всяческие размышления… Дело в том, что комиссия работала в поселке Накат, а тело Подгайского обнаружили в лесу по соседству, в какой-то заброшенной шахте. Местная милиция мудрствовать не стала – посчитала, что Подгайский сам туда ухнул, когда пошел прогуляться. Говорят, такое там бывало и раньше. Следователь из Светлозорска, который прибыл позднее, подтвердил этот вывод. Но кое-кто забил тревогу – в случайную смерть поверили не все.

– И кто же не поверил? – поинтересовался Гуров.

– Не поверил главный врач местной больницы, – сказал Орлов. – Дмитрий Тимофеевич Шагин. Штука в том, что такая серьезная комиссия оказалась в поселке с его легкой руки. Когда-то Шагину посчастливилось учиться в институте на одном курсе с нынешним главным санитарным врачом России. Обычно студенческая дружба кончается где-то на подступах к вершинам, но тут мы имеем дело с исключением из правил. Не имею желания вникать в отношения старых сокурсников – просто обращаю ваше внимание на этот факт. Шагину удалось встретиться с главным санитарным врачом страны и передать ему лично в руки свой доклад о катастрофическом падении здоровья среди вверенного ему населения. Доклад попал к одному из заместителей премьера – и дело закрутилось… Здесь у меня есть копия, потом почитаете. Суть там в том, что с некоторых пор люди в поселке повально болеют и вдобавок мрут как мухи. Шагин связывает этот нюанс с экологией. Прав он или нет – не нам разбираться. Одни вон уже разбирались…

– Шагин считает, что кому-то не понравилась деятельность комиссии? – спросил Гуров.

– Скажем так, смутно подозревает, – ответил Орлов. – Никаких доказательств у него на этот счет не имеется. Даже косвенных. Но после того, как случилось несчастье, он сразу рванул опять в Москву, к старому другу. Тот вышел на нашего министра, а министр…

– Ясно, – сказал Гуров. – А что же, комиссия свернула свою деятельность?

– Да, все уже вернулись к своим обычным обязанностям. Представили формальный отчет правительству и разошлись по своим министерствам и ведомствам. Эта копия тоже у меня присутствует. Чистая отписка. Я так понимаю – никто из членов комиссии всерьез свою миссию не принимал. Вот такой печальный каламбур.

– Кроме господина Подгайского, разумеется, – вставил Крячко.

Генерал строго покосился на него и свел на переносице брови.

– Возможно, – скупо сказал он. – Вам разбираться. Время и так уже ушло, поэтому предлагаю полковнику Гурову вылететь в Накат немедленно. Забирай материалы по этому делу, в дороге почитаешь – и вперед! На месте вникнешь в детали, посмотришь, чем там за Уральскими горами дышат – и в прямом и в переносном смысле.

– А я? – недоумевающе спросил Крячко. – Ты же сказал, что обоих нас отправляешь!

– Так оно и есть, – кивнул генерал. – Только Лева пусть сразу на место летит, а ты тут пока кое-чем займешься. Поскольку фигура Подгайского является ключевой, тебе нужно встретиться с его коллегами по институту, с родственниками, с друзьями, побеседовать с ними – возможно, они что-то знают, о чем-то догадываются… С ними ведь никто толком не беседовал. Происшествие считается несчастным случаем. Прах Подгайского вчера был доставлен в Москву и вчера же захоронен.

– Не мешало бы встретиться с остальными членами комиссии, – заметил Гуров.

– Правильно говоришь, – согласился Орлов. – Только это потом. Штука-то ведь в том, что даже если это убийство, то ведь не столичные чистоплюи убили! В комиссии, кроме Подгайского, было три женщины из экологического ведомства, два молодых карьериста из Министерства химической промышленности и старый хрыч из Главного санитарного управления, мечтающий о персональной пенсии. Народ, конечно, такой, что палец в рот не клади, но на убийство не пойдет. Искать концы надо на месте.

– Согласен, – сказал Гуров. – Однако не учитывать их мнения было бы странно.

– Нет у них никакого мнения, – проворчал Орлов, брезгливым жестом толкая по столу папку с какими-то бумагами. – Вот здесь все их показания и докладные записки. Никто ничего не знает, ничего не ведает. Такое впечатление, что они и с Подгайским не были знакомы. Сейчас они и тебе то же самое плести будут. Поэтому выезжай, не откладывая…

– А кто назначил этого Подгайского в комиссию? – поинтересовался Крячко.

– Тот самый заместитель премьера, которого я упоминал, – многозначительно ответил Орлов. – Я же говорю, Подгайский являлся крупным спецом в своей области. Видимо, решили, что одного толкового человека в комиссии будет достаточно. Теперь об этом назначении наверняка жалеют, но одновременно испытывают определенный дискомфорт – кому будет приятно, если твоего назначенца находят мертвым где-то на краю света, в глуши! Никому такое не понравится. Наверху требуют расследования.

– Кто следователь? – спросил Гуров.

Генерал немного замялся.

– Скажу откровенно, – смущенно признался он. – Официально уголовное дело никто пока не возбуждал. Смерть Подгайского рассматривается как несчастный случай. Но, учитывая вышеизложенное, министр пришел к выводу, что нам следует проявить определенную активность. Если что-то нароете, уголовное дело будет открыто незамедлительно. Если за этой смертью ничего нет, то и нет смысла беспокоить занятых уважаемых людей – такое есть мнение. Понимаете теперь? Поэтому и прочих членов комиссии не рекомендовано пока беспокоить.

– В общем, мы тоже получаемся вроде санитаров, – заключил Крячко. – Санитарная разведка и дезинфекция, – он обернулся к Гурову и с серьезной миной добавил: – Будешь там ходить по лесу – смотри под ноги! Не ровен час тоже свалишься в яму! Может, там все крупные специалисты падают в ямы? Может, в тех краях обычай такой?

– Ладно, кончаем трепаться! – заявил Орлов. – Задание понятно. Сейчас ты, Стас, возьми у секретаря адреса, с которыми тебе придется работать, и за дело! Только… – генерал недовольно покосился на Крячко и поморщился. – Ты бы, брат, оделся бы поприличнее, что ли… К интеллигентным людям все-таки пойдешь. Что они о нас подумают?

Крячко с деланым удивлением внимательно осмотрел свою одежду – выцветшую ковбойку и удобные, но не слишком красивые джинсы.

– А что они могут подумать? – сказал он. – Что в милиции свои в доску парни – ничего другого они не подумают…

– Вот это меня и смущает, – кивнул генерал. – Что ничего другого они не подумают. По-хорошему-то, с интеллигенцией Гурову беседовать следовало бы… Посмотри на него – какой молодец! Галстучек, костюм, рубашка белоснежная… Как по телевизору говорят – морозная свежесть! Вот только Гурову на место нужно ехать. Ты правильно сказал – он у нас главный специалист. Поэтому, хочешь не хочешь, а своей внешностью тебе заняться придется. Я не хочу, чтобы о нас судили по жалкому образу полковника Крячко. Полагаю, что это будет превратное мнение! – закончил он ядовито. – Хуже, чем в телесериале!

Глава 2

Над поселком, с трудом пробиваясь сквозь розоватую дымку, вставало солнце. Гуров, только что вышедший из ресторана при гостинице, деловито зашагал через площадь, как человек, твердо знающий цель и не испытывающий никаких сомнений. Костюм безукоризненно сидел на его высокой фигуре, воротничок свежей рубашки сверкал белизной, строгий галстук тоже был на месте – генерал был бы доволен.

На самом деле Гуров чувствовал себя неважно. Сказывалась бессонная ночь. Голова по-прежнему оставалась тяжелой, а незамысловатый завтрак в ресторане не прибавил бодрости. Гуров возлагал большие надежды на утренний кофе, но этим надеждам не суждено было сбыться – кофе здесь оказался мутным и мерзким на вкус. Может быть, все дело было в воде. Смешно было думать, что местный общепит станет применять для приготовления пищи минеральную воду, а то, что вытекало из водопровода, водой можно было назвать весьма условно. Причина этого была Гурову непонятна: он уже успел выяснить, что поселок снабжается водой из подземных источников – обычно это самая лучшая вода, но здесь все было шиворот-навыворот.

Несмотря на все эти неудобства, Гуров решительно вознамерился всерьез взяться сегодня за дело. Собственно, и накануне он бы не дал себе поблажки, но те люди, с которыми Гуров предполагал встретиться в первую очередь – начальник милиции и главный врач Шагин, – были вчера в отъезде. Оба зачем-то наведывались в Светлозорск. Сегодня они должны были вернуться.

Гуров решил начать с коллеги. Тем более что отделение внутренних дел находилось в двух шагах от гостиницы. Он добрался туда за пару минут.

Коллеги располагались в двухэтажном здании из красного кирпича, крытом листами оцинкованного железа. У входа стоял «УАЗ» с синей полосой и мигалкой и еще три-четыре легковые машины с местными номерами. На крыльце курили три молодых милиционера в форменных кепках и в рубашках с закатанными рукавами. Они о чем-то разговаривали между собой, громко смеясь и обильно пересыпая речь матом.

Гуров поморщился. Он терпеть не мог сквернословия, и современная привычка вставлять похабные слова куда надо и куда не надо вызывала у него тоскливый гнев. К сожалению, новые веяния коснулись и органов правопорядка – и, может быть, даже в большей степени, чем кого-либо еще. Это было самое печальное.

Гуров поднялся на крыльцо и остановился. Молодые люди как по команде повернули к нему головы. Они рассматривали его без страха, по-хозяйски. Гуров в ответ смерил каждого тяжелым взглядом и сухо сказал:

– Постыдились бы, орлы! Погоны ведь на плечах! А выражаетесь, как шпана подъездная! А на вас, между прочим, люди смотрят…

Милиционеры напряглись. У того, кто стоял ближе к Гурову – голубоглазого, широкоскулого парня, с едва заметными пшеничными усиками над губой, – от раздражения побагровела шея и запылали уши. Он невольно потянулся рукой к поясному ремню, на котором среди прочей амуниции висела увесистая дубинка, и с недвусмысленной угрозой в голосе сказал:

– В чем дело, мужчина? У вас какие-то проблемы?

Его товарищи столь откровенно лезть на рожон не стали, но все равно по одному их виду было ясно, что они полностью солидарны с коллегой и наезд Гурова им также не по душе.

– Боюсь, что проблемы могут возникнуть у тебя, мой юный друг, – негромко сказал Гуров пшеничноусому. – Здесь не мой курятник, но, если ты не умеришь свой пыл, неприятности я тебе обещаю. Не вызываешь ты у меня доверия как представитель власти, понимаешь? Здесь на крыльце ты просто Бэтмен какой-то, а вот интересно, каков ты на службе?

Самый щуплый из милиционеров, невысокий кудрявый парнишка с цыплячьей шеей, неожиданно фыркнул – слова Гурова показались ему забавными.

– Понял, Серега, ты у нас теперь еще и Бэтмен! – насмешливо сказал он.

– Заткнись! – зло бросил ему пшеничноусый.

Он еще больше покраснел от унижения и не на шутку разозлился. Уверенный тон Гурова сбивал его с толку, но сдаваться Серега не собирался. Он, правда, оставил попытки схватиться за дубинку и лишь официальным тоном потребовал от Гурова предъявить документы.

– Я вас, гражданин, что-то не знаю, – издевательски сдержанно сказал он. – А здесь все-таки управление внутренних дел. Кого попало пропускать не имеем права.

– Матом ругаться не имеешь ты права, – заметил Гуров. – А документы я дежурному предъявлю, если понадобится. И заруби себе на носу – по тому, как ведет себя рядовой милиционер, народ судит о власти в целом. А на тебя глядя, что о власти можно сказать?

– Тоже мне учитель нашелся!.. – угрюмо буркнул Серега, глядя на Гурова исподлобья. – Из каких университетов, интересно?

– В свое время узнаешь, – пообещал Гуров и открыл тугую дверь управления.

Дежурный лейтенант никаких документов у Гурова не потребовал. Похоже, здесь вообще не было принято спрашивать документы, и сердитый Серега просто набивал себе цену. Узнав, что Гуров из Москвы и что ему нужен начальник, лейтенант быстро и толково объяснил, как найти нужный кабинет. Он даже выдал дополнительную информацию, о которой Гуров его не просил.

– Николаич сегодня не в духе! – ухмыльнувшись, сообщил лейтенант. – Наверное, вчера в области пистон вставили. Так что если он на вас кобелей спустит – не обижайтесь. Он у нас мужик горячий…

Гуров вежливо поблагодарил дежурного и отправился на второй этаж – искать кабинет горячего мужика. В коридорах управления стоял привычный казенный запах. Мелькали знакомые синие мундиры. У Гурова появилось странное ощущение, что он оказался у себя дома. Много лет назад в точно таком же провинциальном отделении он начинал работать. И был он тогда не старше Сереги с пшеничными усиками. Только держался чуточку поскромнее и на людях не сквернословил. Тогда такое и представить было невозможно.

Дверь в кабинет начальника была раскрыта настежь, и оттуда в коридор вырывались раскаты такого страшного мата, по сравнению с которым бесхитростные высказывания милиционера Сереги могли показаться лепетом младенца в песочнице. Гуров невольно остановился.

Тут же из кабинета кубарем выкатился вспотевший толстяк с майорскими погонами и куда-то понесся, бормоча на ходу. Следом за ним выскочил молодой симпатичный лейтенант и крикнул вдогонку: «Семен Григорьевич, подождите! А сводка?..» Толстяк даже не оглянулся. Молодой лейтенант озабоченно наморщил лоб, потом махнул рукой и повернулся в сторону Гурова.

– Вы к начальнику? – спросил он. – Проходите. Он как раз освободился.

– Вижу, – сказал Гуров. – Не в духе Николаич, а, сынок?

Лейтенант неопределенно пожал плечами и ответил:

– Да нет, ничего… Это так, свои разборки. Вы не волнуйтесь. Александр Николаевич, в принципе, хороший мужик…

Постепенно бесплотная фигура милицейского начальника обрастала жизненными подробностями. Из горячего мужика он превратился теперь в мужика хорошего в принципе. Обнадеженный такой характеристикой, Гуров усмехнулся себе под нос и вошел в кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Начальник РОВД – полковник Заварзин Александр Николаевич».

Полковник сидел за столом и яростно накручивал диск телефона. Это был коренастый плотный мужчина с широким, изборожденным морщинами лицом. Волосы на его голове стояли ежиком. Из глубоко посаженных глаз летели молнии. Одна из них предназначалась вошедшему без стука Гурову.

Собственно, стучаться было некуда, потому что и внутренняя дверь в кабинет была открыта – похоже, полковник Заварзин не привык прятаться от народа. Хотя неожиданное вторжение постороннего не слишком пришлось ему по душе – это было понятно и без слов.

Однако просто проигнорировать появление Гурова полковник не смог – уж слишком заметная была фигура. Он в раздражении бросил трубку на рычаг телефона, налег грудью на стол и в упор посмотрел на Гурова. Он был похож на взъерошенного зверя, выглядывающего из норы.

– Я без доклада, потому что секретарь сказал, вы не заняты, – мирно заметил Гуров. – Но если вы заняты, я могу подождать.

– А чего ждать-то? – неприветливо спросил Заварзин.

– Поговорить надо, Александр Николаевич, – ответил Гуров. – Я из Москвы. Старший оперуполномоченный Гуров Лев Иванович. Вот мои документы.

Полковник Заварзин высоко поднял брови и оторвался от стола. Он вдруг самым чудесным образом преобразился – на суровом лице заиграла улыбка, а молнии, летевшие из глаз, превратились в какую-то смешливую рябь.

– Хо! – воскликнул он, тыча в Гурова указательным пальцем. – А я ведь тоже когда-то опером начинал, представляешь?! А ты, значит, из главка? Знаю, мне уже сообщили. Давно приехал? Вообще-то по-человечески нужно было тебя встретить, да я закрутился – вчера вот в область ездил… Сам понимаешь, текучка! Так что не обессудь – обещаю вину свою загладить в кратчайшие сроки. Ты где остановился?

Гуров пожал плечами.

– Да у вас тут, по правде сказать, небольшой выбор, – ответил он.

Заварзин сочувственно покачал головой.

– Это ты верно заметил, – печально сказал он. – Выбора нет. Как говорится, дыра дырой! Представляю, как тебе тут после московских проспектов! Тошно небось?

– Я вообще-то в провинции начинал, – сообщил Гуров. – Но дело не в этом. Я работать приехал. А в этом случае антураж не имеет значения. Да и не так уж у вас тут плохо. Вот только никак в форму не войду. Воздух, что ли, у вас тяжелый?.. Комиссия-то по экологии не зря приезжала, наверное?

Заварзин непонятно посмотрел на Гурова и, не ответив на вопрос, заговорил о другом.

– Форму мы тебе поможем вернуть! – весело пообещал он. – У нас с этим тут налажено – шашлычки на природе, охота, рыбалка… Любишь рыбалку?

– Не знаю, – сказал Гуров. – А вот шашлычки на природе не люблю – это точно. Особенно в чужой компании. И не для этого я сюда приехал. Так что давай, Александр Николаевич, не о рыбалке, а сразу о деле!

Заварзин укоризненно усмехнулся.

– Вот ведь ты какой, Лев Иванович! Не даешь гостеприимство проявить! А я еще хотел предложить тебе из гостиницы ко мне перебираться – дом у меня большой, всем места хватит. И жена прекрасно готовит… Но чувствую, ты и этот проект зарубишь… А ведь я от чистого сердца!

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Гуров. – За приглашение спасибо, но дислокацию менять не стану. Я, понимаешь, как тот кот, который сам по себе ходит. Такая уж у меня привычка. А в моем возрасте, говорят, привычки опасно менять.

– Ну, как знаешь, – разочарованно сказал Заварзин и тут же добавил: – Но ты имей в виду, если что, мой дом – твой дом! Всегда милости просим! И насчет шашлычков – зря! – покачал он головой. – Мы ведь не в здешнем дерьме отдыхаем. Берем транспорт – и за сто километров к северу! Там отличные места – настоящая тайга! А воздух просто целебный. Там бы ты мигом в форму вошел!

– Да я и здесь войду, – сказал Гуров. – А разъезжать правда некогда – в Москве результатов ждут. Мне надо скоренько с этим делом разобраться – и назад.

– С этим делом? – задумчиво спросил Заварзин, ероша свой ежик. – Надо понимать, смерть Подгайского имеешь в виду? Хотя чего я спрашиваю – в нашем гадюшнике ничего такого больше не случалось, что могло бы столицу заинтересовать… А Москва, значит, своих в обиду не дает? – Он испытующе посмотрел Гурову в глаза. – Сильно там расстроились из-за ученого этого?..

– А ты как думаешь? – в тон ему ответил Гуров. – Ученый с европейским именем. Такими не бросаются. А ты вроде недоволен этим? Ты бы предпочел, чтобы как в песне: «Отряд не заметил потери бойца»? Слишком равнодушно мы стали относиться к человеческой жизни, Александр Николаевич, тебе не кажется?

– Как они к нам, так и мы к ним! – неожиданно зло ответил Заварзин, но тут же пояснил более мирным тоном: – Это ты верно заметил – элемент равнодушия присутствует. Но что поделаешь – жизнь у нас теперь такая… равнодушная. Каждый к себе тянет… Умри ты сегодня, а я завтра! А ученого мне, может, не меньше твоего жалко – я слышал, мало их у нас теперь осталось, ученых-то… Все на Запад переселились. А какая наука была! – он покрутил головой. – Какая техника! Держава какая! Все просрали, извини за выражение!

Гуров вспомнил выражения, которые совсем недавно гремели из кабинета начальника, и про себя с удивлением отметил, что в разговоре с ним Заварзин употребил бранное выражение и то не из самых крепких – видимо, старался не ударить в грязь лицом перед гостем.

– Только, по большому счету, зря ты, Лев Иванович приехал! – с сожалением в голосе продолжил Заварзин. – Со смертью этой и разбираться нечего. Стопроцентный несчастный случай! Пошел человек в лес без проводника, без карты – ничего здесь не знает… человек сугубо городской… Долго ли до беды!

– Наверное, ты прав, Александр Николаевич, – сказал Гуров. – Я и сам рад буду убедиться, что все обстоит именно таким образом – хотя, пожалуй, слово «рад» здесь и не очень-то уместно… Только прежде я должен еще раз все проверить, познакомиться, так сказать, с местностью, с людьми поговорить… Особенно с теми, кто общался с Подгайским. Ведь наверняка же он с кем-то общался? Потом, обязательно нужно встретиться с теми, кто обнаружил тело…

– Это пожалуйста! – легко сказал Заварзин. – Это мы тебе устроим. Только одна закавыка… Того, кто первым наткнулся в лесу на труп – есть у нас тут один охотник-любитель, Смига по фамилии, – его вполне сейчас на месте может не быть. Он на этом деле повернут – сутками в чаще пропадает! Все окрестности облазил – как свои пять пальцев знает. Собственно ничего удивительного, что он тело и нашел. Больше, собственно, некому. Если бы не Смига, так бы и лежал, сердешный, до второго пришествия…

– Хорошо, ты мне адресок его дай, – попросил Гуров. – Я загляну. А кто из твоих людей на это место выезжал? С ними-то я, надеюсь, смогу увидеться?

– Вот с этим проще! С этим проблем нету! – жизнерадостно сказал Заварзин. – Двое там были – на месте происшествия-то – Калякин и Савинов. Вызвать их, что ли?

– Буду очень признателен, – ответил Гуров. – Познакомиться надо, о встрече договориться. Беседовать в официальной обстановке не стану, – улыбнулся он. – Боюсь, при тебе у твоих молодцев язык к гортани присохнет.

Заварзин некоторое время молча смотрел на него, словно колеблясь. Потом покладисто сказал:

– Ну, твое дело! Не мне тебя учить. Как считаешь нужным, так и поступай. Ребят я тебе сейчас приглашу – они как раз на месте. Адресок Смиги – вот он, пожалуйста… – полковник быстро пролистал ежедневник на столе и вырвал оттуда бледно-зеленый листок. – Ты, наверное, и штольню ту злосчастную проверять пойдешь?..

– Обязательно! – сказал Гуров.

– Тогда тебе обязательно провожатого нужно, – озабоченно наморщил лоб Заварзин. – По этим чащобам в одиночку лучше на лазить – один вон уже долазился…

– Так я в одиночку и не собираюсь, – сказал Гуров. – Если бы ты мне этих Калякина и Савинова дал – было бы самое то. Лучше, как говорится, и увидеть и услышать.

– Дам, – пообещал Заварзин. – Ты когда хочешь отправиться?

– А чего откладывать? – пожал плечами Гуров. – Прямо сейчас и отправлюсь.

– Вот, значит, как! – крякнул Заварзин. – Быстрый ты! Сразу москвича видать! Ну что ж, вольному воля. Тогда я сейчас распоряжусь…

Он нажал кнопку селектора на столе и, низко наклонившись, пророкотал в микрофон:

– Калякина и Савинова ко мне – срочно! Одна нога здесь – другая там! – и, поглядев на Гурова, самодовольно улыбнулся.

– А ведь ты и тут прав! – с некоторым удивлением заключил он. – При мне мои парни не шибко разговорчивые. Они закон мой знают четко – побольше помалкивай и слушай, что говорит старший!

– Удобный закон, – насмешливо заметил Гуров.

– А законы для того и придуманы, – ответил Заварзин. – Для нашего с тобой удобства. Разве не так? – хитро прищурился он.

– А я думал, законы для всех существуют, – сказал Гуров. – Для удобства каждого. Иначе какой в них смысл?

– Ну это-то понятно! – преувеличенно бодро заявил Заварзин. – Те законы, о которых мы с тобой печемся, они, конечно, для каждого – переходи улицу в положенном месте, не воруй по мелочам, пьяный на улице не валяйся… Без них тоже нельзя, согласен. Но я имел в виду другое, сам понимаешь… – он выжидающе посмотрел Гурову в глаза, словно опасаясь быть неправильно понятым, и продолжил свою мысль: – В наше время самое главное – тылы, верно? Обеспечь себе крепкий тыл – и можешь быть спокоен. Ну, а тыл – это прежде всего экономика.

– Никак не соображу, куда ты клонишь? – перебил его Гуров.

На лице Заварзина промелькнуло сожаление – его опасения оправдались. Он хотел что-то добавить, но в этот момент на пороге, стуча каблуками, возникли две крепкие фигуры в мундирах.

– Товарищ полковник! Вот, по вашему приказанию прибыли, – простуженным голосом сообщил один из милиционеров. – Калякин и Савинов. Какие будут распоряжения?

Гуров обернулся. Один из вошедших был ему незнаком, зато во втором он с некоторым удивлением узнал сквернослова Серегу. Взгляд, который тот от порога бросил на Гурова, был мрачен и презрителен.

«Вот так попали, – весело подумал про себя Гуров, хладнокровно рассматривая напряженную фигуру грубияна. – На ровном месте, да мордой об асфальт!»

Глава 3

– Я пойду «Урал» подгоню, – сипло сказал Калякин Гурову. – Вам, товарищ полковник, конечно, неудобно в люльке-то будет… Только, понимаете, туда на машине никак не проехать. Даже вездеход не пройдет. На мотоцикле-то едва ли протиснемся. И то не до самого места… – он говорил так, словно покойник оказался в таком глухом месте по его личной вине.

– А я, признаться, меньше, чем на «Мерседес», не рассчитывал, – серьезно сказал Гуров. – Привык, понимаешь, в «Мерседесах» раскатывать…

Но, поймав недоумевающий взгляд Калякина, он ободряюще похлопал его по плечу и добавил:

– Ты не пугайся, сержант! Не бери в голову. Я ведь оперативный работник, а не проверяющий из министерства. В крайнем случае могу разок и в люльке прокатиться. Подгоняй свой «Урал»!

– А, ну да, – озадаченно пробормотал Калякин и пошел за мотоциклом.

Гуров остался наедине с грубияном Савиновым. После того как милиционер узнал, кто такой Гуров, и убедился, что тот не наябедничал на него начальнику, он несколько успокоился, но все равно держался настороже и всячески пытался наладить отношения.

– Вы, товарищ полковник, это самое… – заговорил он, переминаясь с ноги на ногу и сконфуженно глядя куда-то в сторону. – Вы не думайте… Кто же знал, что вы из нашего ведомства? Ошибка с каждым может случиться. Виноват, больше не повторится…

– Мне от твоей ошибки хуже не будет, – заметил Гуров. – Можешь не извиняться. Я за других беспокоюсь. За какую-нибудь старушку на базаре или за мужичка подвыпившего… Ведь для них ты царь и бог, верно? Хочу казню, хочу милую. А такого быть не должно, Савинов! Мы не цари, а наемные работники. Нанятые той же старушкой и тем же мужичком и, между прочим, на их же деньги нанятые! Улавливаешь мою мысль?

– Так точно, – послушно сказал Савинов, по-прежнему пряча глаза. – Так вы, значит, не в претензии?

Гуров поморщился.

– Прошлое забыто и похоронено, – ответил он. – И давай больше об этом не будем. Лучше расскажи мне все, что тебе известно об этой смерти. Протокол повторять не надо – его я и сам читал. Расскажи свои словами – что видел, что вообще об этом думаешь… Может, какие соображения есть, о которых раньше не захотел сообщить… Может, что-то запало в память, что кажется незначительным. Мне все важно.

Савинов захлопал светлыми ресницами и нахмурил лоб.

– В память запало? – проговорил он. – Да ничего вроде не запало… А-а, вот! Дождь в тот день шел! Правда, не сильный, а так, накрапывало помаленьку. Хотя мы с Никитой в конце все-таки промокли. Долго больно пришлось возиться… Пока, значит, вытащили, пока досмотр провели, погрузили… Мыслимое дело – мертвяка сто метров тащить до мотоцикла! Тут и в сухую погоду взмокнешь.

– И в тот раз на «Урале» ездили? – спросил Гуров.

– А на чем же? – пожал плечами Савинов. – Это же в лесу. В километре от дороги. Туда просека ведет – только на мотоцикле и проехать. И то не до конца. Просека метров сто не доходит. А еще там кругом камни, бурелом… Я вообще сомневаюсь, что мы сегодня доедем. На нашем «Урале» по лесам гонять – тот еще фокус!

– Не доедем, пешком дойдем, – заметил Гуров. – А сообщил о покойнике вам охотник? Фамилия у него еще странная…

– Смига, ага! – кивнул Савинов и презрительно плюнул в пыль. – Только какой он охотник! Чокнутый он, по-моему! Шляется по лесу без толку! А чего ему не шляться? Пенсионер, времени свободного навалом… А в здешних лесах зверья уж сто лет никто не видел. Ну, там, может, суслики какие, мыши… А серьезный зверь, он к северу ушел.

– Что так? – спросил Гуров.

– Экология, – важно ответил Савинов. – Дышать ему тут нечем. От Светлозорска химией дует. Да и свой комбинат добавляет. Так что тут, кроме человека, ни одна тварь не уживается!

Он хрипло засмеялся. Гуров попытался поймать взгляд милиционера, но у него опять ничего не вышло. Савинов будто опасался, что Гуров прочитает в его глазах неприязнь. На этот счет Гуров не обманывался. Заискивающий тон Савинова еще ничего не значил. Наверняка в душе он посылал в адрес Гурова проклятья. Такие люди за один день не меняются. Но если им не противостоять – они не изменятся никогда.

– Экология, говоришь? – задумчиво произнес Гуров. – Так ведь она у вас и раньше была – разве нет? Химкомбинат с какого года работает?

– Да я еще маленький был – помню, трубы уже тогда дымились, – ответил Савинов. – Мне сейчас двадцать три, значит…

– И уже тогда зверь в лесах не водился? – поинтересовался Гуров.

Савинов ненадолго задумался, а потом равнодушно сказал:

– Да кто его знает… Может, и водился… На охоту мужики ходили. А уж добывали чего или нет – не скажу, не помню…

– А сам ты за последнее время хуже себя не стал чувствовать? – спросил Гуров. – Ведь не зря же к вам сюда комиссия по экологии нагрянула. Смертность, говорят, высокая, заболеваемость… Что-то неладно у вас в последние годы.

Савинов пожал плечами и криво усмехнулся.

– Кому как, – уклончиво сказал он. – По-моему, терпимо. А если что, народными средствами лечимся. Примешь двести с прицепом и наутро как новенький…

Сказав это, он тут же осекся, сообразив, что подобные методы лечения вряд ли могут понравиться строгому полковнику из столицы. Однако Гуров сделал вид, что пропустил все мимо ушей. В отношении народных методов он и сам бывал небезгрешен.

Из-за угла здания послышался треск мотоцикла, и на середину двора вылетел сержант Калякин на грохочущем «Урале». Он затормозил в двух шагах от Гурова и, не глуша мотора, крикнул:

– Садитесь, товарищ полковник! Только шлем наденьте – я специально для вас захватил, а то не ровен час…

Наблюдая, как Гуров забирается в коляску, сержант с сожалением заметил:

– Вам бы костюмчик-то попроще надеть! Я там протер вроде, а все равно перемажетесь ведь! Жалко костюм – хороший! В таком только в театры ходить…

– Да ведь театра-то у вас, сержант, здесь нет! – шутливо заметил Гуров, втиснувшись наконец в тесную коляску. – А с костюмом, надеюсь, ничего не случится. Ведь вы не допустите, чтобы еще один ваш гость свалился в штольню?..

– Упаси бог! – с суеверным ужасом сказал Калякин. – Что вы такое говорите! Тьфу-тьфу-тьфу, как говорится. Нам и одного хватило… У нас не Москва, чтобы каждую неделю покойник!

– Эх, сержант! – покачал головой Гуров. – Если бы! А каждый день несколько трупов не хочешь? И все – насильственная смерть. Вот что такое Москва! Так сказать, оборотная сторона медали… Но здешнюю статистику мы общими усилиями постараемся больше не портить.

– Это хорошо бы, – заметил Савинов, пристраиваясь на заднем сиденье. – Да как знать? Все под богом ходим…

Грохот мотора заглушил его слова. Мотоцикл сорвался с места и, поднимая тучи пыли, вылетел со двора. Снулый пегий пес, дремавший у ворот, едва успел выскочить из-под колеса. «Урал» сделал лихой разворот на площади перед гостиницей и понесся вдоль главной улицы поселка. Немногочисленные прохожие лениво оглядывались ему вслед.

С оглушительным треском они выехали на окраину Наката, миновали длиннющий бетонный забор комбината и наконец выбрались на шоссе, теряющееся среди зарослей тощих красноватых сосен. По этому шоссе Гуров прибыл в Накат со светлозорским автобусом, но теперь путь его лежал в другую сторону.

Ехали не слишком долго. Свернув вскоре с асфальта, некоторое время петляли по грунтовой дороге, проскочили какую-то деревню, и тут наконец Калякин свернул на едва заметную просеку, углубляющуюся в сосновый лес. Мотоцикл запрыгал на ухабах, и Гурову пришлось изо всех сил вцепиться в люльку. Ему казалось, что вот-вот – и у него оторвутся все внутренности.

Калякин был мастером своего дела – он вел мотоцикл так же уверенно, как если бы ехал по знакомой дороге – и в ту минуту, когда Гурову уже казалось, что они обязательно влетят в ближайший смолистый ствол, Калякин хладнокровно поворачивал руль и неизменно выправлял положение.

Такая гонка продолжалась всего минуты две или три, но Гурову они показались вечностью. Вдруг просека оборвалась, впереди образовалась зеленая стена, и Калякин с разгона затормозил, едва не врезавшись в молодую поросль густейшего кустарника. Потом он стащил с головы шлем и с облегчением сказал:

– Ну вот и доехали! Теперь только пешочком…

Гуров выбрался из коляски, с удовольствием разминая затекшие мышцы. Кстати, он обнаружил, что пророчество сержанта сбылось гораздо быстрее, чем он ожидал, – костюм его был в пыли и паутине, а к правому колену прилип кусочек сосновой смолы.

– Что выросло, то выросло! – заключил Гуров, заметив сочувственный взгляд Калякина. – Веди, Сусанин!

Сержант слегка замялся и обернулся к Савинову.

– Серега, ты вроде лучше помнишь, где тут чего? – неуверенно сказал он и тут же поспешил объяснить: – Я-то, товарищ полковник, сам не местный, здешних лесов, можно сказать, вообще не знаю…

– Можно подумать, я знаю! – угрюмо отозвался Савинов. – Только мне и делов, что по лесам шляться. Пошли вон туда! – он решительно рубанул рукой воздух. – Смига вроде туда нас тот раз водил. Я сейчас вспомню разве?

– Нам главное – до камней добраться, – пояснил Гурову Калякин. – Там у подножия холма лесу поменьше, а камней побольше – там я скорее сориентируюсь… А вообще тут недалеко, не бойтесь!

– А вы и впрямь под Сусанина работаете, ребята! – с неодобрением заметил Гуров. – Не ожидал! Кабы знал, так лучше бы сначала к охотнику заглянул. Бояться я не боюсь, а вот времени жалко. Если заблудимся, совсем некрасиво получится.

– Вот и я предлагаю – вернуться, да подождать, пока Смига объявится, – неожиданно предложил Савинов, с отвращением разглядывая верхушки тощих сосен. – Тоже прыгать тут по камням не хочется. Ноги-то не казенные!

Гуров обвел обоих внимательным взглядом и сказал твердо:

– Ну вот что, орлы! Вы мне теперь кашу по тарелке не размазывайте! Знаете пословицу «взялся за гуж – не говори, что не дюж»? А раз знаете, приступайте к делу! И попомните мое слово – из леса не выйдете, пока место не найдем! И советую мой характер не проверять – неблагодарное это занятие.

Милиционеры стояли, опустив головы, и ничего не говорили. Потом Калякин вздохнул, снял с головы форменное кепи и пригладил мокрые волосы.

– Простите, товарищ полковник, – виновато сказал он. – Неловко, конечно, получилось. Надо бы кого из знающих с собой взять – не сообразили. Но делать теперь нечего – искать будем…

– К вечеру найдем, – негромко буркнул Савинов, однако тут же добавил: – Ладно, пойдемте! Только я ни за что не отвечаю…

Наклонив голову, он решительно зашагал в чащу по едва заметной тропе между кустов. Гуров пошел за ним, а сержант пристроился рядом.

– Что за человек был Подгайский? – спросил Гуров. – В небольшом поселке гость на виду. Какое у вас сложилось о нем впечатление?

– Так это… – растерянно сказал сержант. – Я извиняюсь, товарищ полковник, только так вышло, что я этого Подгайского только мертвого и видел. Слышал, что вроде комиссия к нам в поселок приезжала – экологию проверять, да только я лично их и в глаза не видел.

– А их тут мало кто и видел, – сказал вдруг Савинов. – Они сюда не очень-то… Тут ведь не Москва – метро нету…

Гуров с любопытством посмотрел на него и переспросил:

– Как это понимать – мало кто видел? Они здесь не работали, что ли?

Савинов, не оборачиваясь, презрительно плюнул в кусты.

– Этого я не знаю – работали они или груши околачивали, – ответил он. – А вот что они тут почти не появлялись – это точно. Были один или два раза – в больницу ходили и в администрацию… А так все в Светлозорске… И жили там, между прочим. Наша гостиница им не показалась. Один этот Подгайский как патриот…

– Если я тебя правильно понял, из всех членов комиссии в поселке постоянно проживал один Подгайский? – спросил Гуров. – Остальные бывали здесь наездами, так, что ли?

– Вы правильно поняли, – сказал Савинов. – Так оно и было.

– Любопытно! – заметил Гуров. – Об этом я не знал. И чем же занимался здесь в одиночестве Подгайский?

– А кто его знает? – неохотно сказал Савинов. – Я за ним не наблюдал. Говорят, лазил везде, анализы какие-то собирал… Фигней, в общем, занимался.

– Отчего же так категорично? – удивился Гуров. – Работал, значит, человек…

Савинов махнул рукой.

– Толку от ихней работы! – зло сказал он. – Только воду мутят, а результату – ноль.

– Это как же надо понимать? Не веришь в науку, Савинов? – спросил Гуров.

– А я никому не верю! – убежденно сказал милиционер. – Сейчас такая жизнь, товарищ полковник, что каждый за себя. Я знаю, что вы из воспитательных целей со мной не согласны, но про себя то же самое думаете. Разве не так?

– А ты, оказывается, у нас еще и мысли читаешь! – насмешливо заметил Гуров. – Только тут ты что-то напутал. Я не из воспитательных целей с тобой не согласен, а в принципе. Каждый за себя – это закон зоны. Чувствуешь разницу?

Савинов, видимо, поняв, что снова попал впросак, предпочел смолчать. Гуров тоже испытал некоторую неловкость – все-таки он приехал сюда работать, а не воспитывать чужие кадры. Идеологические споры с этим упрямым и малообразованным юнцом уже начинали его утомлять. К тому же опять начала побаливать голова и вдобавок во рту появилась противная сухая горечь, словно он наелся древесной коры.

К счастью, продолжать утомительную дискуссию не потребовалось – они вдруг вышли из зарослей на относительно открытое пространство, где среди колючих кустов и пучков жесткой травы лежали россыпи огромных серых валунов. Россыпи эти тянулись куда-то вверх по склону холма и скрывались в тени сосновых деревьев.

Увидев этот пейзаж, Калякин оживился и принялся вертеть головой.

– Ну вот, примерно где-то здесь! – с облегчением сказал он. – Только еще надо немного правее взять, кажется… Правее надо, а, Серега?

Савинов задумчиво осмотрел окрестности, а потом уверено махнул рукой.

– Туда! – сказал он.

Они пошли дальше, перепрыгивая через камни. Вокруг стояла удивительная тишина. Даже свиста ветра не было слышно. Солнце ослепительно пылало высоко в небе. От нагретых камней поднимался вверх теплый воздух, слегка искажая очертания сосновых стволов.

– Последние деньки! – с жалостью сказал Калякин. – Скоро осень навалится – дождь, снег, слякоть… Не люблю холодов! Я вообще-то на юге вырос, товарищ полковник, в Краснодарском крае.

– Чего же ты сюда приперся? – грубо поинтересовался Савинов.

– Я не сам приперся, – с обидой сказал Калякин. – У меня отец военный, переезжал все время. Вот сюда я уже сам приехал. Супруга моя родом из Наката. И такая патриотка – никуда отсюда ехать не хочет. Познакомился-то я с ней в Казани, когда…

– Стой! – вдруг сказал Савинов. – Вот оно, это место! Точно, оно! Вот и то дерево, куда мы трос привязывали… Узнаешь, Никита?

– Узнаю, – с иронической усмешкой ответил сержант. – Правильно, то самое место! Я же говорил, что ты скорее найдешь!.. А вы, товарищ полковник, теперь поосторожнее – тут на каждом шагу ямы – запросто шею себе сломать можно.

– Понарыли, гробокопатели хреновы! – в сердцах сказал Савинов. – Не знаю уж – хоть грамм золота здесь кто-нибудь находил когда? Как говорится, дурака заставь молиться – он лоб расшибет… Ляпнул кто-то, что тут золота немерено, они и пошли копать!..

– И где же та самая штольня? – перебил его Гуров.

– А вот она, прямо, – показал Савинов. – Ее не видать, потому что трава, и землей присыпало. А вы, правда, поосторожнее!.. Шутки шутками, но если с вами что случится – Николаич с нас головы поснимает!

Медленно шагая и обшаривая взглядом каждый сантиметр, они подошли к самому краю штольни. Среди дикой травы и камней темнел провал, казавшийся бездонным. Он не был широким – от силы метра два, но, возможно, просто осыпались края ямы. Гуров посмотрел вниз, почесал подбородок.

– Какая тут глубина? – спросил он у Савинова.

Тот пожал плечами и задумался.

– Да метров двенадцать-пятнадцать будет! – ответил он наконец. – Навернуться можно за милую душу!

– Спуститься бы туда, – сказал Гуров. – Не захватили веревку?

– Вы что – в эту дыру полезете? – изумился Савинов.

– Но вы же лазили, – возразил Гуров.

– Мы по нужде, – заметил Калякин. – А вам-то это зачем? Яма – она и есть яма.

– В данном случае это не яма, а место происшествия, сержант! А, между прочим, в ваших протоколах описание места происшествия отсутствует начисто. Как и описание трупа, кстати. То, что там написано, – детский лепет.

– А мы чего – следователи, что ли? – недовольно сказал Савинов. – Вот следователь из Светлозорска приезжал – у того все написано как надо. Наверное…

– Вы мне сказки не рассказывайте, – сердито ответил Гуров. – Следователь – это одно, а у вас тоже голова на плечах имеется. Вы первыми здесь были, и ваши показания особенно важны! У следователя, между прочим, тоже в бумагах хаос сплошной – у вас, что ли, списывал? А из вашей писанины ничего нельзя уразуметь – ни как труп лежал, ни как он одет был…

– Да как одет? Обыкновенно одет, – буркнул Савинов. – Типа камуфляж на нем был – верно, Никита? А лежал вниз головой со свернутой шеей. Чего там в темноте разберешь? Я и не разглядывал его больно-то – петлю на туловище закрепил и – вира! Ребята его вытащили, а потом меня тоже. Вам сейчас хорошо говорить, а там с ним возиться не больно интересно было. Труп уже вонять начал, и на башку все время камни падали – того и гляди засыплет.

– Ну вот чтобы у вас не создавалось впечатление, что я только говорить умею, мне и хочется вниз спуститься, – спокойно заметил Гуров. – Значит, веревки никто не догадался захватить? Ладно, моя промашка. В следующий раз захватим.

– В следующий раз? – забеспокоился Калякин. – Вы опять сюда собираетесь, что ли?

– Обязательно, – сказал Гуров. – Но вы зря беспокоитесь. Вас я больше тревожить не стану. Признаться, разочаровали вы меня, мужики! Честно скажу, к себе в отдел я бы вас не взял. Поворачиваетесь вы долго.

Оба милиционера угрюмо молчали, отвернувшись в разные стороны. Гуров почувствовал, что сейчас он вряд ли сможет рассчитывать на симпатию даже покладистого сержанта. Но Гурова уже действительно начинали сердить их нарочитая безалаберность и равнодушие. Они не понимали простейших вещей и, кажется, ничуть из-за этого не расстраивались. Таков был их жизненный принцип, с которым Гуров никак не мог согласится. Однако он опять заставил себя вспомнить о цели своей поездки и не стал развивать свою мысль.

– Занимайтесь старушками на базаре, – добродушно сказал он. – Пьяных ловите – или что вы там умеете… На каждого верблюда грузят столько, сколько он сумеет унести. Спасибо, хоть место показали.

– Пожалуйста, – вызывающе отозвался Савинов. – Значит, можно назад ехать?

– Ничего другого не остается, – сказал Гуров. – Лучше с охотником сюда съезжу. Может, он толковее вас окажется.

Обратный путь проделали в полном молчании, недовольные друг другом. Правда, в отличие от своих спутников, Гуров пытался про себя проанализировать ситуацию, задаваясь вопросом, не перегнул ли он палку с самого начала, и так ли уж виноваты его провинциальные коллеги, и на самом деле не дурное ли самочувствие всему виной.

Ни к какому окончательному выводу он так и не пришел. Почему-то накатовские служители закона вызывали у него какую-то подсознательную неприязнь. Оставалось надеяться, что с толковыми людьми ему еще предстоит встретиться.

Когда въезжали на окраину поселка, произошло небольшое происшествие, в очередной раз заставившее Гурова испытать неприязнь к сквернослову с пшеничными усиками. Заметив у крайнего дома с красной жестяной крышей небольшую толпу, Савинов хлопнул Калякина по плечу и что-то прокричал ему в ухо. Сержант притормозил, а Савинов, спрыгнув с мотоцикла, искательно сказал Гурову:

– Я на секундочку, товарищ полковник! По службе… А то этих артистов сроду не поймаешь… – и, не дожидаясь ответа, резво поскакал к мужчинам, собравшимся возле дома.

Гуров промолчал. Вмешиваться в дела чужой службы ему совсем не хотелось. «Был бы от этой службы толк хоть какой!» – с сомнением подумал он про себя.

– Цыгане! – с затаенной усмешкой пояснил Калякин. – Вредное племя. Житья от них нету. А у вас в Москве, я слышал, тоже проблемы?

– Бывает, – сухо ответил Гуров.

Вернулся Савинов и, усаживаясь на заднее сиденье, подтвердил слова Калякина.

– Это я с цыганами базарил, – сказал он. – Прошлой ночью драка в пивбаре была, одного блатного порезали. Говорят, цыгане. Только свидетелей, как всегда, нема… И эти тоже – ничего не знаем, ничего не ведаем… Противные морды! Моя бы воля – я их всех за сто первый километр!

– А ты, Савинов, еще и расист к тому же? – неприязненно спросил Гуров.

– Чего это я расист? – мрачно сказал в ответ милиционер. – Я правильно говорю. Волю им дали. Скоро русскому человеку дыхнуть нельзя будет. Вы что – не знаете – они и наркотой торгуют, и воруют что попало, и с оружием ходят…

– Ну, а милиция на что? – поинтересовался Гуров.

Савинов не ответил. Сержант, которому слова Гурова явно пришлись не по душе, газанул от души и погнал «Урал» по кривой улочке к центру поселка.

Гуров обернулся. Смуглые мужчины в мятых пиджаках внимательно смотрели вслед удаляющемуся мотоциклу.

Глава 4

Гуров распрощался с милиционерами, не доехав двух кварталов до управления. Его спутники восприняли такое решение с облегчением. Гуров казался им непонятным, а потому опасным. Лучше было держаться от него подальше.

Встречаться второй раз с полковником Заварзиным Гуров пока не собирался. Ему уже и так было ясно, что милиция в поселке с самого начала не придавала никакого значения смерти заезжего ученого. Дело было закрыто и благополучно забыто. Если бы не нагрянувший внезапно Гуров, больше о нем никто бы наверняка и не вспомнил. Злиться было бесполезно – эти люди действовали в пределах своей компетентности.

Гуров решил направить поиски в другое русло. В поселке были неравнодушные люди, и в первую очередь главный врач местной больницы. К нему Гуров и пошел.

Дмитрий Тимофеевич Шагин оказался громадным и мрачным человеком с испепеляющим взглядом. У него была абсолютно лысая голова и пудовые кулачищи. Даже в белом халате он производил впечатление не врача, а заматеревшего борца или боксера-тяжеловеса. Между тем он оказался вполне коммуникабельным человеком, и они с Гуровым как-то очень быстро и незаметно перешли на «ты».

– Ты понимаешь, я до сих пор простить себе этого не могу! – восклицал Шагин, уставясь в упор на Гурова своими жуткими глазами. – Как ни крути, а вина в смерти этого замечательного человека и на мне лежит! Не подними я волну, он ведь до сих пор жив был! Это же золотая голова, талантище, редкой души человек! Ну, а с другой стороны, как не поднимать волну? Как?!

Он подскочил в кресле и с грохотом распахнул дверцу книжного шкафа. На стол посыпались папки с бумагами, тяжелые как камни.

– Вот, полюбуйся! – рявкнул Шагин. – Это мои наработки по наболевшему вопросу, отчеты, доклады, статистика, письма во все инстанции… Ты скажи, почему всем стало наплевать на человеческую жизнь? Куда мы вообще катимся? Обратно в тридцать седьмой год?.. Я докладываю, что в районе катастрофически растет младенческая смертность, множатся врожденные уродства, люди страдают непонятными болезнями, а мне отвечают, что я создаю панические настроения!.. Как это назвать, я спрашиваю?

Гуров предпочел дипломатично промолчать.

– Хорошо еще, наверху остались порядочные люди, – продолжал Шагин. – Но они погоды не делают, к сожалению. Ты, наверное, в курсе, что мой старый студенческий друг – он теперь главный санитарный врач – все-таки нашел возможность меня выслушать? Даже комиссию организовал… А что толку? Приехали фанфароны, у которых одна забота – как бы свои белые ручки не запачкать, да перед начальством воздушные замки выстроить… Жалоба проверена – факты не подтвердились! Сволочи!.. Один порядочный человек был, который все понимал и что-то делал, – и того угробили!

– Ты это серьезно? – спросил Гуров, настораживаясь. – Ты в самом деле считаешь, что смерть Подгайского – это не несчастный случай?

– Да не верю я в случаи эти! – раздраженно бросил Шагин. – Какой, к черту, случай? Подгайский в корень проблемы вгрызся. Он сразу мне сказал, что в поселке экологическая катастрофа. Только причину найти не успел – не дали.

– Так, стоп! – предупреждающе сказал Гуров. – Давай по порядку. Что за катастрофа и кто не дал – конкретно.

Шагин развел огромными ручищами.

– Ну ты даешь! – изумленно сказал он. – Я над этой проблемой два года бьюсь, до сути докопаться не могу, а ты сразу – конкретно! Я бы и сам хотел знать конкретно. И Подгайский тоже. Видишь, что получилось?

– Получилось скверно, – согласился Гуров. – Но ты не меня не совсем понял. Может быть, я неточно выразился. Ну, допустим, не конкретно, но ведь какие-то подозрения, какие-то гипотезы у тебя, у Подгайского были? Кто виноват, короче говоря – может быть, здешний комбинат?

Шагин помотал головой.

– Комбинат, конечно, зараза, – сказал он. – Строился он в те времена, когда о здоровье людей заботилась партия и лично товарищ Леонид Ильич. Про экологию тогда никто и слыхом не слыхивал. Но с ним, по крайней мере, никаких неясностей нет. Они там минеральные удобрения производят – отравляют окружающую среду потихоньку, но в допустимых пределах. А сейчас у них вообще объемы производства сократились, так что комбинат – это только цветочки. Тут что-то другое…

– Может быть, соседство со Светлозорском сказывается? – предположил Гуров.

– А вот с этим сложнее, – наморщил лоб Шагин. – У меня тоже сомнения на этот счет имеются. Только я механизма не вижу. Далековато Светлозорск для такого мощного воздействия. Да и в самом Светлозорске, надо признать, статистика не такая удручающая… Нестыковка получается. Я уж грешу – не завелось ли тут у нас поблизости какое-нибудь оборонное предприятие особой секретности… Со всякими вредными выбросами, излучением и прочими прелестями. Ты ничего такого у себя там в Москве не слышал? – он испытующе посмотрел на Гурова.

– Нам, Дмитрий Тимофеевич, ничего такого не докладывают, – ответил Гуров. – Но, если ты прав в этом отношении, то дело худо, я думаю. Конечно, отступать не будем. Общественность поднимем, ведомства… Ты, однако, скажи – в смерти Подгайского ты кого-нибудь подозреваешь?

Шагин почесал в затылке и с досадой бросил:

– Да кого я подозреваю! Чую я, что дело тут нечисто, и все!

– Чутье вещь хорошая, – кивнул Гуров. – Необходимая, я бы сказал, вещь. Но в конечном итоге работать все-таки удобнее с фактами. Что-нибудь по части фактов имеется?

Шагин с силой хлопнул тяжелой ладонью по кипе папок с бумагами.

– Тут, тут все факты! – сказал он. – Других у меня нет. Может быть, я и попробовал бы их поискать, но у меня на это просто нет времени. Больница много сил отнимает. Знаете, наверное, в каком состоянии находится сейчас медицина? Каждый литр бензина, каждый гвоздик – все приходится выбивать и выпрашивать! А тут еще из Светлозорска на меня с комиссиями навалились – вообще зарез! Через день ездят. Вот вчера опять на ковер вызывали… Думаю, снимать меня хотят.

– Снимать? – удивился Гуров. – За что?

– За что у нас всегда найдут, – ответил Шагин. – А подоплека, как я догадываюсь, все та же – сор из избы вынес. Теперь должен быть наказан – в назидание остальным – чтобы не высовывались. Только ни хрена у них не выйдет! Обломают они об меня зубы. Я до генеральной прокуратуры дойду, до страсбургского суда! Мне бояться нечего – я особняков себе не строил, на Канарах не отдыхал, за каждую бюджетную копейку могу отчитаться…

– Значит, причины ваших бед все-таки в Светлозорске нужно искать, – задумчиво проговорил Гуров. – Почему-то я так с самого начала и подумал. Но Светлозорск большой, а в твоих бумагах я без специального образования и без эксперта вряд ли сумею разобраться… Поэтому начну-ка я с того, что мне знакомо. Нужно узнать, что послужило причиной смерти Подгайского. Мне кажется, тогда многое должно проясниться.

– Вот и я так же думаю! – горячо воскликнул Шагин. – А насчет бумаг ты зря – я тебе все объясню…

– Времени нет, – покачал головой Гуров. – Не моя это грядка. Ты мне лучше расскажи поподробнее, чем тут Подгайский занимался – куда ходил, с кем разговаривал, какие выводы тебе сообщал…

– Тут дело такое, – почесав в затылке, с сожалением сказал Шагин. – Мало мы с Константином Сергеевичем общались. Он с моими трудами ознакомился и с головой в работу ушел – пробы воды, грунта брал, с жителями беседовал, по лесам бродил – я так понимаю, источник загрязнения искал. Прочие же его коллеги ему ни в чем не помогали. Он вообще среди них как белая ворона был. Те просто чиновники, а он ученый был, увлекающийся человек. Но с выводами он не торопился – думал, что времени у него впереди еще много…

– Выходит, ты ничего вообще не знаешь? – вздохнул Гуров. – Жаль. Я так на тебя надеялся…

Шагин развел руками.

– Извини, – сказал он. – Вот такие дела. Кашу заварил, а расхлебывают, получается, другие… Я ведь тоже хотел-то как лучше. Думал, не буду мешать человеку – когда все выяснит, сам расскажет… Кто же знал, что все так обернется? Знать бы заранее – ни на секунду бы от него не отходил, все дела свои забросил…

– Знать бы, где упасть… – философски заметил Гуров. – Ладно, что выросло, то выросло. Но ты сам говоришь, Подгайский с людьми встречался. Как бы теперь мне с теми же людьми встретиться?

Шагин на минуту задумался.

– А ведь верно, – пробормотал он. – Такие люди есть, и они наверняка должны что-нибудь знать. Как же я сразу не сообразил, что тебе лучше с ними потолковать? Замыкаешься на своих заботах, на своем "я" – остальное как-то проходит мимо поля зрения. Вот и я не сообразил простой вещи – если мне Подгайский ничего не говорил, это вовсе не значит, что он никому ничего не говорил. Каюсь, сплоховал!..

– Да брось ты, Дмитрий Тимофеевич! – сказал Гуров. – Здоровый ты мужик и руководитель, наверное, крепкий, а тут раскис, как… И в том виноват и в этом… не бери все к сердцу, будь проще и чаще сплевывай! Вопрос об экологии ты правильно поставил и комиссии своевременно добился. А то, что все закончилось трагедией, не твоя вина. Ты все-таки не господь Бог. Лучше припомни, с кем Подгайский имел здесь дело.

– Ну-у, знаю, что в администрацию он ходил – машину просил. Там ему мягко отказали – сослались на трудное положение, конечно. А, по-моему, все дело в том, что председатель комиссии заранее с администрацией условился, что проверка будет формальной, а Подгайский просто одержимый, на которого не стоит обращать внимания. Собственно, Подгайского это не удивило. Больше он, по-моему, никуда официально не обращался. Даже со своими коллегами старался не встречаться. Тем более они в Светлозорске осели. Слыханное ли дело – проверять приехали Накат, а устроились в Светлозорске! Ну, это к слову… А встречался Подгайский, я знаю, с Фомичевым – это наш учитель биологии, прекрасный человек! И ребята его уважают, и родители. Настоящий интеллигент. Вот он и мальчишки из биологического кружка помогали Подгайскому. Подробностей не знаю – сам спросишь. Но, когда его мертвого нашли, переживали все страшно! Ну, кто еще? Смига, охотник наш! Вот они с Подгайским постоянно общались. Еще Легкоступов… – Шагин слегка замялся. – Почему с ним, не знаю. Горький пьяница, забулдыга, можно сказать. Давно бы и дом свой пропил – только кому он тут нужен, этот дом? Ни семьи, ни работы – чем живет и зачем живет – непонятно. Только небо зря коптит. А ведь был когда-то хорошим летчиком, говорят, офицером! Что-то у него на личном фронте приключилось, какая-то трагедия…

Неожиданно Шагин оборвал свою речь и, поколебавшись, заговорил совсем о другом.

– Да, вот еще что! Чуть не забыл. Ты говоришь, какие у меня есть подозрения… А как тебе нравится тот факт, что труп Подгайского доставили к моему патологоанатому в одном исподнем? Он, что же, в трусах в лес ходил – так получается? Я полагаю, что кто-то снял с него верхнюю одежду. И тут уж одно из двух – или этот кто-то покуражился над мертвым, или ради этой одежды его убили. Но почему-то в милиции никто на это не обратил внимания. Или предпочел не обращать?

– Ясно, – сказал Гуров. – С этим вопросом я обязательно разберусь… А вообще, спасибо за информацию – теперь какой-никакой, а круг очерчен. Можно начинать работать. А ты, Дмитрий Тимофеевич, не отчаивайся. Если такие, как ты, отчаиваться начнут – кто же страну спасать будет?

– Эх, Лев Иванович! – только и сказал в ответ Шагин.

Гуров пообещал, что будет поддерживать связь с главным врачом и в дальнейшем, а потом отправился разыскивать охотника Смигу по тому адресу, который значился на листке из настольного календаря полковника Заварзина.

Это оказалось не таким простым делом, потому что, как выяснилось, Смига жил у черта на куличках – даже не на окраине поселка, а несколько в стороне от него, на некотором подобии хутора, окруженного с трех сторон сосняком.

Из-за высокого деревянного забора доносился звон металлического ведра, кудахтанье кур и неразборчивый женский голос, увещевавший кого-то. Гуров толкнул калитку и вошел во двор.

Две громадных овчарки в два прыжка подскочили к нему и оглушили громовым лаем. Гуров усилием воли заставил себя не суетиться и замер на месте. Собаки тоже остановились в шаге от непрошеного гостя, грозно рыча и роняя горячую слюну.

– Казбек! Улан! На место, фу!

Навстречу Гурову от раскрытого курятника торопливо шла женщина с озабоченным, темным от загара лицом. На ней была старая телогрейка, выцветшая сатиновая юбка и калоши на босу ногу. Голова была повязана серым платком. На вид женщине было лет сорок пять.

Голос ее подействовал на овчарок как щелчок бичом. Они прижали уши и, смерив Гурова неприязненным взглядом, отошли в сторону. Гуров почувствовал себя значительно лучше.

– Здравствуйте, – сказал он, улыбаясь. – А у вас защитники хоть куда! Честно скажу, у меня даже ноги отнялись.

Женщина не приняла шутливого тона и ответила хмуро:

– Нам без защитников нельзя. На отшибе живем. А вы по делу или адрес спутали? – она изучающе разглядывала гостя, явно не испытывая от его визита ни малейшей радости.

– Возможно, и спутал, – покладисто сказал Гуров. – Я ведь не местный. Вообще-то я разыскиваю Смигу Павла Венедиктовича. Он не здесь живет?

– Ну, здесь, – ответила женщина, но взгляд ее при этом не сделался ни капельки теплее. – А чего вы хотели?

– Поговорить мне с ним нужно, – сказал Гуров. – Могу я его увидеть?

– Не можете, – отрезала женщина. – Нет его. В лесах он.

– А когда появится? – не отставал Гуров.

– А я знаю? – парировала хозяйка. – Он мне не докладывается. Хочет – уходит, хочет – приходит. Иной раз по две недели шляется.

– Понятно, – улыбнулся Гуров. – А в этот раз давно он ушел?

– Да уж девятый или десятый день, пожалуй, – неласково сказала женщина. – А что это вы все спрашиваете? Я, между прочим, не знаю, что вы за человек!

– Это верно, – согласился Гуров и достал из кармана удостоверение. – Гуров Лев Иванович. Из Москвы. Вот мои документы.

Предварительно отерев ладони о полы ватника, женщина недоверчиво взяла удостоверение и, шевеля губами, прочитала, что там написано. После этого на лице ее появилось выражение крайней растерянности, и она поглядела на Гурова совсем уже по-другому – робко и виновато.

– Ой, – сказала она смущено. – Вы вон какая важная птица, оказывается! А я вас за шаромыгу приняла – вот незадача! Простите уж ради бога!

– Это вы меня простите, что вторгаюсь в ваши владения и отвлекаю от дел, – ответил Гуров. – Смотрю, у вас тут целое хозяйство! И вы одна справляетесь?

– Ясно, одна, – кивнула хозяйка. – Кто же еще? Конечно, Павел Венедиктович тоже. Но он у нас дома не любит сидеть. Чистый цыган! – на ее губах впервые появилась улыбка.

Вдруг спохватившись, она потянула Гурова за рукав.

– Да чего же я вас тут мариную? Идемте в дом! Я вас чаем с вареньем угощу!

Гуров не стал протестовать и вскоре уже сидел на уютной чистой кухне перед накрытым столом и слушал преобразившуюся хозяйку. Она успела не только все приготовить, но переодеться, распустить волосы и даже слегка подкраситься, чего Гуров от нее уж никак не ожидал.

В красивом новом платье, с густыми каштановыми волосами до плеч женщина казалась совсем другой. «А она еще вполне ничего, – удивленно подумал Гуров. – А ведь говорили, что муж у нее чуть ли не пенсионер! Хотя, может, именно поэтому ей и хочется пококетничать перед незнакомым мужчиной…»

– Вас как зовут-то? – добродушно спросил он. – Вы ж так и не представились.

– Ой, верно! – хозяйка слегка покраснела. – Марией меня зовут. Можете Машей звать. Только мне, по правде говоря, мое имя совсем не нравится. Я бы хотела, чтобы меня каким-нибудь необычным именем звали. Глорией, например, или даже Скарлетт… – мечтательно закончила она. – Здорово бы было, правда?

– Вы, наверное, книги любите читать? – улыбаясь, сказал Гуров. – А насчет имени не знаю… Мне лично Мария нравится гораздо больше, чем какая-то посторонняя Скарлетт.

– Не скажите, – покачала головой Мария. – Мне даже кажется, что если бы у меня другое имя было, у меня бы и жизнь по-другому сложилась, а не так, как… – Она отвернулась и безнадежно махнула рукой.

– У вас какие-то проблемы, Маша? – осторожно спросил Гуров. – Может быть, я могу чем-то помочь?

– Да чем же помочь? – иронически отозвалась женщина. – Жизнь прожита… А как и не видала ее, – вдруг в глазах ее мелькнул озорной огонек, и она добавила с вызовом: – Разве что возьмете и в Москву меня увезете? Что, не хотите? Не нравлюсь?

Гуров даже поперхнулся от неожиданности. Он смущенно прокашлялся, а потом с натянутой улыбкой сказал:

– А у вас язычок! Любого в тупик можете поставить. Я ведь, Мария, тоже уже не мальчик, чтобы судьбу менять. Поэтому откровенно скажу – в Москву увозить вас не стану. Даже если вы мне понравитесь до полусмерти. С этим вы как-нибудь сами разбирайтесь…

– Ну вот, а говорите, что можете помочь! – насмешливо проговорила Мария. – Не хвалитесь заранее!

– Больше не буду, – пообещал Гуров. – Научен уже. Но вообще-то я имел в виду проблемы иного характера. Я слышал, вашего мужа считают в поселке человеком странноватым. Наверное, случаются какие-то конфликты?

– У кого они не случаются? – вздохнула Мария. – А вы что же, из Москвы приехали наши конфликты решать?

– В каком-то смысле так оно и есть, – сказал Гуров.

– Интересно, – покачала головой Мария. – Сами, значит, уже не справляемся… А что касается Павла Венедиктовича – человек он, между прочим, хороший. А что странности – так у нас тут половина жителей с прибабахом. А Павел Венедиктович поумнее, может, их всех. Вот, например, он раньше докторов понял, что в поселке с водой неладно. Так мы, между прочим, здешнюю воду с ним вообще не пьем, даже мыться стараемся пореже – уж извините за откровенность! Здоровье дороже.

– Простите, не понял, – сказал Гуров. – В первый раз слышу, чтобы причиной неблагополучия в поселке конкретно называли воду. Это что же – вывод комиссии?

– Да нет же! – досадливо сказала Мария. – Я же объясняю – Павел Венедиктович сам во всем разобрался. Раньше докторов и комиссий всяких. За животными наблюдал, за лесом, за людьми тоже… Он давно сказал, что здешняя вода чем-то отравлена и пользоваться ей нельзя. Она не сильно отравлена, но с каждым годом становится все хуже. А мы себе воду за семьдесят километров возим – вон с той стороны, – она неопределенно махнула рукой. – Там источники другие, и там все в порядке. Павел Венедиктович раз в месяц машину нанимает, мужиков и едет за водой. Нам ведь не больно много надо – скотины мы крупной не держим…

– Интересно, – покачал головой Гуров. – А он кому-нибудь сообщал о своем… открытии?

– Сообщал, а как же? – равнодушно сказала женщина. – Поэтому его за дурачка тут и держат. И еще за воду эту. Которую за семь верст возит… Да плевать – здоровье дороже.

– Это верно, – сказал Гуров. – Здоровье дороже. Надо понимать, у вас с Павлом Венедиктовичем со здоровьем все в порядке? Это я в порядке любознательности спрашиваю, потому что общая ситуация в поселке…

– Павлу Венедиктовичу уже седьмой десяток, – спокойно сказала Мария. – А он любого молодого в тайге загонит. Сами соображайте – может больной человек две недели в лесу выдержать?

– Не в бровь, а в глаз, – заключил Гуров. – Сдаюсь. И поскольку у нас с вами полное примирение, может быть, вы мне расскажете поподробнее о трех важных вещах?

– Смотря что за вещи, – лукаво заметила Мария.

– Нет, я буду спрашивать о серьезных вещах, – предупредил Гуров. – Во-первых, что вы знаете о том, при каких обстоятельствах ваш муж нашел в лесу тело московского ученого Подгайского – вы не могли об этом не слышать… Во-вторых, какие отношения были у вашего мужа с Подгайским? Они ведь встречались и разговаривали, вы знаете? И в-третьих, когда вы все-таки ждете возвращения Павла Венедиктовича?

Пока Гуров говорил, Мария смотрела на него с каким-то благоговейным испугом, а потом, облегченно вздохнув, сказала:

– Уф! А я уж боялась, что вы никогда не кончите и я вообще ничего не пойму… Сижу дура дурой. Гладко вы говорите! У нас тут никто так не может. Ну, если только некоторые… А насчет отношений моего мужа ничего не знаю. Вы, конечно, удивляетесь, а ничего удивительного нет – так уж у нас заведено. Со мной мужские дела не обсуждаются. Павел Венедиктович вообще молчун, а уж насчет каких дел – упаси боже! Никогда и ничего! Мое место – на кухне вон, в курятнике… – в голосе ее послышалась глубоко затаенная обида.

– Сочувствую вам, – испытывая неловкость от чужой откровенности, сказал Гуров. – Значит, вы абсолютно ничего не знаете?

– Про ученого вашего ничего, – подтвердила Мария. – А про мужа… Могу только рассказать, как он в лес собирался. Он еще первый раз дня на три уходил. С собой много набрал, будто на двоих рассчитывал. Я уж думала, опять на полмесяца пропадет. А он скоро вернулся, сердитый такой, и сразу начал опять собираться. Я его спрашиваю – куда, а он одно знай – не твое дело! В этот же день и ушел – к вечеру.

Гуров испытал непонятное волнение.

– Мария, постарайтесь вспомнить, какого числа это было? Ну, когда он вернулся и опять ушел?

Женщина испугалась его тона и тотчас будто постарела. От ее слегка игривого настроения не осталось и следа. С тревогой всматриваясь Гурову в глаза, она медленно проговорила:

– Господи, да в чем дело-то? Убил он кого, что ли? Вы так прямо и скажите, а нечего тут душу тянуть… Когда ушел, когда пришел… Откуда я сейчас помню? Хотя, постойте, это же в тот самый день было, когда в лесу покойника нашли! Точно!

Она ахнула и, будто спохватившись, зажала ладонью рот. Тревога в ее глазах превратилась в настоящий ужас. Она прошептала:

– Это муж того ученого убил, да?..

– Ну что вы такое говорите! – возмущено откликнулся Гуров. – С чего вы это взяли? Выдумываете неизвестно что! Во-первых, никто никого не убивал, а во-вторых, перестаньте фантазировать! Давайте по существу… Значит, вы уверены, что муж ваш вернулся из леса двадцать третьего августа и в тот же день к вечеру ушел опять? Не помните, в каком часу он появился?

– Да к обеду примерно, – тихо сказала Мария. – Покушал наскоро, собрался…

– Дело в том, что покойника именно ваш муж и обнаружил, – объяснил Гуров. – Он же и в милицию сообщил. Кстати, помогал милиционерам труп из штольни поднимать. Неужели он ничего вам об этом не сказал?

– Ни словечка, – печально ответила Мария. – Только я сама догадалась, что какая-то беда случилась. Злой он был, расстроенный… И озабоченный тоже. Торопился, когда собирался… Да, может вам интересно – и собаку он взял, Пиночета. Это овчарка у нас. Злющая – ужас! А обычно ведь он без собаки ходит.

– Выходит, опасался чего-то? – спросил Гуров. – С овчаркой вроде ведь не охотятся?

– А кто его знает, может, и опасался, – сказала Мария. – Наверное, опасался. У меня сейчас будто глаза открылись. Павел Венедиктович у нас не робкого десятка, а тут вроде как не в себе был… Верно, опасался он чего-то! И чего же теперь делать? Где он теперь?

– Не знаю, Мария, – сказал Гуров. – Но если он появится, скажите ему, чтобы сразу меня нашел. Я в гостинице живу – пятнадцатый номер. Обязательно скажите!

Глава 5

Вернувшись в гостиницу, Гуров первым делом позвонил Заварзину. Идти в управление ему совсем расхотелось, и он надеялся, что удастся договориться с начальником милиции заочно. Полковник оказался на месте, но к просьбе Гурова отнесся неожиданно сдержанно.

– Говоришь, хочешь завтра еще раз посмотреть штольню? – задумчиво спросил он. – Ну что же, может, ты и прав. Согласен, мои люди действовали не слишком профессионально. Но ты имей в виду, что здесь не Москва, а Накат. Совсем другой уровень! Приходится работать с теми кадрами, какие есть. А вот транспорт вряд ли смогу тебе завтра выделить… Все машины в ремонте, представляешь? А что поделать – парк изношен до крайности – и никому нет никакого дела! Мотоцикл?.. Так после вашей поездки Калякин с ним возится – что-то с мотором. Если починит… Но на твоем месте я бы все-таки не рассчитывал на завтра. Давай послезавтра, а? Послезавтра я тебе найду машину – слово даю!

Гурову надоело выслушивать этот словесный поток, и, чтобы отвязаться, он согласился на послезавтра. Его покладистость привела Заварзина в восторг, и он с облегчением распрощался.

Далее Гурова ждал сюрприз. На просьбу выдать ему ключ от номера Гуров получил неожиданный ответ от Алевтины Никаноровны.

– Так это… ключ-то ваш я отдала… – неуверенно сказала она. – Сами же предупредили, что знакомый ваш приедет. Вот я и отдала. Фамилию вашу он назвал, сам из Москвы тоже… Может, что не так сделала?

– Все так, милейшая Алевтина Никаноровна! – радостно ответил Гуров и поспешил в номер.

Стас Крячко уже валялся на постели, задрав ноги в разношенных полуботинках на спинку кровати. Увидев Гурова, он мгновенно поднялся и с восторженным ревом обнял друга, словно не видел его несколько месяцев.

– Ну, здравствуй! – сказал Гуров, постепенно освобождаясь из его медвежьих объятий. – Как добрался? Голоден, наверное? Я тоже сейчас от обеда не отказался бы… Правда, искусство здешних поваров оставляет желать лучшего и вообще…

– Любая закуска приобретает благородный вкус, когда принимаешь ее под рюмочку «Смирновской»! – жизнерадостно объявил Крячко. – А я с собой захватил! Я подумал – мало ли какую гадость могут здесь подсунуть. Вот и подстраховался на всякий случай… Значит, сейчас тяпнем за встречу…

– Погоди, остынь, – прервал его излияния Гуров. – Ты для чего сюда приехал? Работы по горло, а ты со своей «Смирновской»! Ладно еще вечером… Да и то, скажу тебе откровенно, никакого желания на это дело. Никогда я на самочувствие не жаловался, а здесь совсем раскис. На себе чувствую – что-то в поселке не то…

– Как это чувствуешь? – с любопытством спросил Крячко. – Пятна по телу пошли? Или, может, понос? Воду здешнюю пил – из-под крана?

Гуров подозрительно посмотрел на него.

– А ты откуда про воду знаешь? Догадался?

– Как же, догадался! – сказал Крячко, снова укладываясь на кровать. – У меня информация… В воде вся суть дела! И Подгайский из-за нее пострадал, больше ни из-за чего. Это мое глубокое убеждение.

– Ты говори толком! – рассердился Гуров. – Откуда информация?

– Ну, я же остался для чего? Окружение Подгайского прощупать, – сказал Крячко. – Ну, и прощупал… В целом результаты, можно сказать, нулевые. Ну, рассказали мне биографию раз десять, научные труды перечислили, объяснили, какой был честный, бескомпромиссный ученый – светило, одним словом… Я без насмешки, ты не думай – просто нам с тобой все это мало что дает, верно? С родней вообще разговаривать бесполезно было – они все до сих пор в шоке. Вообще такое впечатление, что этой смерти никто не ожидал. Никаких предпосылок. И последнюю командировку, судя по всему, ни Подгайский, ни его близкие не воспринимали как нечто фатальное. Он уже не первый раз выезжает с комиссиями в неблагополучные регионы – никогда никаких проблем.

– А про воду откуда узнал? – нетерпеливо спросил Гуров.

– Подожди, – поморщился Крячко. – Теперь про воду. Встречался я с одним коллегой Подгайского – можно сказать, с его близким другом – с Варенцевым Леонидом Ивановичем. Сначала он ко мне неважно отнесся – как к менту позорному, – но ты же знаешь, что я с любым общий язык найду. В общем, отксерил он мне письмо Подгайского, которое тот отсюда отправил. А в письме Подгайский все свои здешние перипетии описывает, все свои научные выводы относительно экологии в Накате. Я, конечно, в этой абракадабре половину ни хрена не понял, но суть примерно следующая… Взял он тут кое-какие пробы и пришел к выводу, что уже в течение трех-четырех лет в подземных водах идет накопление какого-то вредного агента. Там еще химическая формула была на полстраницы – если хочешь, можешь ее себе срисовать – я ксерокопию тебе специально привез… Ну, и вроде агент этот может быть только антропогенного происхождения, как результат человеческой деятельности то есть. Значит, как полагает Подгайский, где-то рядом с поселком должно существовать какое-то вредное производство. Но это не химкомбинат. Такого агента там быть не может.

– А где же этот агент может быть? – перебил его Гуров. – Этого Подгайский не написал?

– Представь себе, написал, – сказал Крячко. – Это химическое вещество возникает при производстве высокопрочных пластмасс и стойких красителей. Производство это высокотехнологичное – смешно думать, что где-то тут в лесу за последние годы возник современный химзавод. Я специально задержался немного в Светлозорске и навел справки о тамошних предприятиях, – он торжествующе посмотрел на Гурова и объявил: – Там есть такой химзавод! Теперь он в частном владении и уже года три как процветает. Объемы производства растут, экспорт растет, доходы соответственно… Тебе это ни о чем не говорит?

– Между Светлозорском и Накатом не менее десятка деревень, – задумчиво сказал Гуров. – Однако там караул никто не кричит… Или просто никто не слышит?.. Да нет, в самом Светлозорске картина не такая уж печальная. Если верить статистике, конечно.

– Правильно, – кивнул Крячко. – Потому что интересующий нас химический агент не попадает в тамошние водоисточники. Это химическое вещество, грубо говоря, отход производства. Куда его выбросят, там он и будет отравлять все вокруг.

Гуров пораженно уставился на него и пробормотал:

– Куда его выбросят, там он и будет отравлять… Куда выбросят… Слушай, так, может, Подгайский где-то здесь свалку химических отходов нашел? Может, в этом все и дело?

– Судя по содержанию письма, еще не нашел, – с сожалением сказал Крячко. – Но предположения у него такие были. Он даже запрос на дирекцию Светлозорского химзавода сделал относительно того, куда они сплавляют свои отходы, коих, кстати, должно быть порядочное количество.

– И каков был ответ? – поинтересовался Гуров.

– Неизвестно, – откликнулся Крячко. – В письме об этом ничего нет. Видимо, ответ еще не получен. Может быть, глава комиссии что-нибудь знает?

– В отчете комиссии об этом не было ни слова, – покачал головой Гуров.

Он в раздумье несколько раз прошелся по комнате, а потом сказал:

– Итак, поскольку карты перемешали, следует подумать, во что мы играем и какие козыри… Не думаю, чтобы такой авторитетный ученый, как Подгайский, стал просто так бросаться подобными выводами. Значит, он действительно нашел здесь эту отраву. Само собой, о Светлозорске он подумал в первую очередь и о сбрасывании отходов тоже. Однако на его запрос ответ не был получен, а сам он погиб, якобы свалившись в заброшенную штольню. Все это наводит меня на нехорошие размышления. А что, если кому-то очень не понравилась активность Подгайского? Утилизация отходов – болезненный вопрос. Если делать все по уму, это требует бешеных денег. Гораздо проще свалить их где-то в укромном месте – например, под Накатом…

– Значит, нужно искать это укромное место! – с энтузиазмом воскликнул Крячко. – И голову ломать нечего!

– Как раз на таких поисках Подгайский голову и сломал, – возразил Гуров. – Он, говорят, все время по лесам шастал – с местным охотником связь имел, с кружком краеведов… Охотник, кстати, тот самый, который труп обнаружил. Смига его фамилия. И вот что интересно – я сейчас с его женой разговаривал – в тот день, когда Подгайского в морг привезли, Смига снова вечером в лес ушел. Капитально снарядился и ушел. И с тех пор о нем ни слуху ни духу.

– А не он? – осторожно спросил Крячко. – В смысле, прикончил Подгайского? Мало ли какие могут быть варианты?

– Не думаю, – покачал головой Гуров. – Если он прикончил – зачем в милицию пошел? А если пошел – зачем скрылся?

– Ну, мало ли! – повторил Крячко. – Сначала думал от себя подозрения отвести, а потом страх одолел. Он и кинулся в бега…

– Не знаю, не знаю, – сказал Гуров. – Между прочим, жена Смиги меня просветила, что ее муж уже давно насчет отравленной воды догадался – без анализов и без комиссий… Сдается мне, все гораздо сложнее, чем может показаться. И тут еще одна странность имеется – по словам главного врача здешнего, труп Подгайского попал на стол прозектора в одном белье. Как это могло случиться? Обращает на себя внимание и то, что в протоколе вопрос об одежде также полностью проигнорирован. Что-то тут не так!

– Думаешь, чего-то менты местные крутят? – спросил Крячко. – Прижать их хорошенько! Допросить тех, кто на место происшествия выезжал!

– В некотором роде уже допрашивал, – усмехнулся Гуров. – Без пристрастия – скорее дружеская беседа… Результат почти нулевой. Абсолютное благополучное равнодушие и огромное самомнение. Однако, насколько я мог понять, никаких замечаний о необычном облачении погибшего не поступало. Одет, сказали, был как обычно. Вопрос – кто и зачем раздел покойника, прежде чем отдать в руки патологоанатома?

– Не такой уж это и вопрос, – заметил Крячко. – Поручи это дело мне – ручаюсь, что завтра же я тебе дам ответ.

– Извини, Стас, – сказал Гуров. – Но работу на завтра я тебе уже придумал. Придется тебе обратно в Светлозорск сгонять.

Крячко даже подпрыгнул на кровати и с негодованием уставился на Гурова.

– Ни фига себе! – воскликнул он. – С какой это радости? Курьер я, что ли – взад-вперед мотаться? Может, передумаешь?

– Нет, не передумаю, – сказал Гуров. – Понимаешь, нужно до конца довести, так сказать, вопрос с запросом. Наведаешься на тот химзавод – тем более что ты о нем все теперь знаешь – и выяснишь, в каком количестве возникают у них отходы, куда они их девают и где ответ на запрос правительственной комиссии. В выражениях не стесняйся – в конце концов, Подгайский обладал вполне определенным статусом, даже если запрос посылал от своего имени.

– Ну ладно, попробую, – проворчал Крячко. – Только тогда мы с тобой обязательно вечером примем. Должны же быть и у меня в жизни маленькие радости?

– Ладно, посмотрим, – уклончиво ответил Гуров. – Вообще-то я собирался встать пораньше. Хочу до злосчастной штольни еще раз прокатиться. Думаю вниз спуститься. Сегодня мои помощнички меня разговорили, но, чувствую, надо! Вопрос бы с мотоциклом решить… Место-то недалекое, а пешком тащиться все равно не хочется. Вот только с коллегой связываться… Сейчас просил у него машину на завтра – от винта! Пообещал на послезавтра, но, чувствую, надежда плохая… Здесь начальником полковник Заварзин. Говорит – бывший опер.

– Значит, вдвойне коллега, – заметил Крячко. – Потому и протоколы писать не любит. Это профессиональное.

– Шутки здесь плохие, – возразил Гуров. – Речь о смерти человека идет. Каждая буква значение имеет. А от начальника прежде всего зависит, как подчиненные к делу относятся.

– Да я не возражаю, – сказал Крячко. – Просто версию выдвигаю. Хотя паршивый, наверное, он был опер, раз машину для тебя пожалел.

– Да черт с ним, – ответил Гуров. – Вот только мне, кроме мотора, люди нужны – для подстраховки. Говорят, яма там глубокая. В одиночку лезть не хотелось бы.

– А вообще есть необходимость? – поинтересовался Крячко.

– Думаю, что есть. Тот, кто труп поднимал, непростительную небрежность проявил. Мало того, что с одеждой что-то непонятное, так еще и штольню осмотреть не догадались. Или не захотели. Поэтому я должен убедиться, что там внизу ничего не осталось.

– Резонно, – согласился Крячко. – Так ты бы меня в напарники взял. Я-то уж человек проверенный. А Светлозорск подождал бы, а?

– Нет, не подождал бы, – неуступчиво сказал Гуров. – Шевелиться нам надо, Стас! Время уходит. У нас же главная задача не экологией заниматься, а причину смерти Подгайского установить.

– Тем более, при чем тут Светлозорск? – пробурчал Крячко.

– Очень даже при чем, – возразил Гуров. – Прямая связь, я бы сказал.

Крячко снова хотел заспорить, но в этот момент раздался робкий стук в дверь. Оперативники переглянулись.

– Открыто – входите! – крикнул Гуров.

Дверь отворилась, и на пороге появился мужчина интеллигентного вида, в тяжелых роговых очках, лет сорока – сорока пяти. Одет он был немодно, но аккуратно. Взгляд у него был доброжелательный, но необыкновенно серьезный.

– Здравствуйте! – сказал мужчина. – Разрешите? Моя фамилия Фомичев. Я преподаю биологию в местной школе. А вы из Москвы? Уголовный розыск, да? Мне недавно позвонил главврач Шагин и сказал, что вам необходима информация о Подгайском. Я мало чем могу помочь, но я готов. Константин Сергеевич был кристальным человеком. Мы все еще будем его вспоминать, как настоящего подвижника и героя. К сожалению, ему не удалось довести до конца свое дело, поэтому мы должны в силу своих скромных возможностей хоть как-то восполнить потерю.

– Вы присаживайтесь, – предложил Гуров. – Очень удачно, что вы зашли. Я собирался сам вас разыскивать. Ведь вы, вероятно, часто общались с Подгайским?

– Теперь я понимаю, что недостаточно часто, – печально сказал Фомичев. – Однако с Константином Сергеевичем у нас создалось полнейшее взаимопонимание. Редко встретишь человека, чьи жизненные установки так близко совпадают с вашими. Надеюсь, вы меня понимаете? Конечно, я простой учитель биологии, а он, так сказать, звезда на небосклоне науки, но нам было о чем поговорить. Мы могли часами спорить с ним об экологии, о политике, о дальнейшем пути России…

– Все это прекрасно, Андрей Григорьевич, – мягко заметил Гуров. – Но сейчас нас не судьба России волнует. Нам нужно как можно скорее выяснить, как погиб Подгайский. Есть серьезные подозрения, что смерть его связана с поисками, которые он здесь вел. Вы что-нибудь об этом знаете?

Фомичев пожевал губами и на некоторое время умолк. Он, видимо, настроился на долгий искренний разговор, и прагматичный подход Гурова ему не очень понравился. Однако вскоре он поднял глаза и сказал:

– Да, я знаю, что он искал. Одно время мы даже собирались помочь ему в этих поисках. Мы – это я и мои ребята из кружка краеведов. Отличные, по-хорошему одержимые ребята!.. Но, к сожалению, по объективным причинам существенной помощи мы Константину Сергеевичу оказать не могли. Мальчишки есть мальчишки – они просто физически еще не готовы к таким нагрузкам. К тому же отпускать их в лес с неопытным человеком просто опасно! Ведь тут кругом штольни. Да еще болота… Очень, очень непростой ландшафт! А я, видите ли, обременен большой семьей, и к тому же жена последнее время частенько стала прихварывать. Поэтому теперь я все реже пускаюсь в дальние походы, увы! А раньше с ребятами мы выбирались в тайгу на день, на два, а то и больше… Обшарили все окрестности!

Гуров с надеждой посмотрел на него.

– Значит, вы хорошо знаете окрестные леса? – удовлетворенно сказал он. – Отлично! Это может очень нам пригодиться. Однако что же искал Подгайский? Вы сказали – знаете.

– Знаю, – кивнул Фомичев. – Он нам с ребятами все объяснил. Уникальный человек! Ведь без пяти минут академик, а как серьезно и увлеченно беседовал он с нашими мальчишками! Это крайне редкий дар, между прочим. Мало кому удается это сочетать – серьезные занятия наукой и популяризацию оной – да так, чтобы это было увлекательно и познавательно одновременно! И такой человек, к сожалению, погиб! Чудовищная несправедливость!

– Совершенно с вами согласен, – сказал Гуров. – Но мы опять немного уклонились от темы…

– Простите, – виновато отозвался Фомичев. – Но я не могу… Одна мысль о том, что Подгайского больше нет с нами… Но не буду! Перейду к сути. Константин Сергеевич взял тут некоторые пробы – вода, воздух, почва… Анализы делали в Светлозорске. Когда он получил результаты, то уже почти не сомневался – Накат на грани экологической катастрофы. Основная причина в воде. Вода, поступающая в наш водопровод из подземных источников, содержит значительные примеси нескольких химических веществ, явно промышленного происхождения. Вещества эти обладают значительным токсическим и канцерогенным действием, и накапливание их в почве – а именно этот вариант событий предполагал Подгайский – приведет к самым печальным последствиям не только для поселка, но для всего района.

– Откуда же взялись здесь эти вещества? – спросил Гуров.

– Именно это и намеревался выяснить Подгайский, – уныло сказал Фомичев. – Ближайший возможный источник подобных реагентов находится в Свелозорске – Константин Сергеевич не называл конкретных предприятий – видимо, не хотел озвучивать непроверенные подозрения. Сами понимаете, Светлозорск далеко и напрямую влиять на нашу экологическую ситуацию не в состоянии. Значит, источник нужно искать где-то здесь – считал Подгайский. Он не исключал того варианта, что химические предприятия могли устроить где-то здесь свалку токсических отходов. Вредные вещества просачиваются в почву, заражают ее, заражают подземные источники, и в итоге губят все живое…

– Подгайский что-то нашел? – спросил Гуров.

Фомичев покачал головой.

– Не успел, – сказал он. – В радиусе десяти километров от поселка все чисто. Константин Сергеевич убедился в этом лично – не пожалел ни сил, ни времени. Один раз я сам сопровождал его в этих поисках. К сожалению, никто из официальных лиц навстречу Подгайскому не шел. Пожалуй, даже наоборот – я бы сказал, его начинания всячески саботировались, несмотря на то, что официально он являлся членом правительственной комиссии. Этому, конечно, способствовала позиция остальных членов комиссии – они с самого начала предпочли отнестись к своей миссии формально. Большинство из них практически не появлялось в поселке – квартировали в Светлозорске. А здесь дальше администрации не заходили. По-моему, их целью было убедить правительство, что в Накате все спокойно, а Шагин и иже с ним просто паникеры.

– Да, мы об этом наслышаны, – сказал Гуров. – Так как же с вашими поисками? Говорите, поблизости вы с Подгайским все обшарили и ничего не нашли? Что же вы собирались делать дальше?

– Константин Сергеевич очень тщательно изучил геологические карты района – высоты, почвы, залегания подземных вод… Он предполагал вести поиски немного южнее. Он пришел к такому выводу, сопоставив картографические данные с рассказами одного нашего жителя – охотника Смиги Павла Венедиктовича. Вы слышали о нем? О, это тоже замечательная личность! Угрюмый, но острый и самостоятельный ум. И при это никакого образования. Однако природу знает как свои пять пальцев. Так вот он утверждал, что к северу от Наката лес совсем другой – и растительность отличается и зверья побольше. Выходя на охоту, он никогда не отправится к югу – бесполезно. Да вы, наверное, и сами обратили внимание, как безжизненно выглядят леса поблизости… Короче говоря, обсудив все со Смигой, Подгайский наметил себе сектор на юге, где он собирался вести дальнейшие поиски. Мне известно, что он пытался склонить Смигу к участию в этом мероприятии, но тот заартачился…

– Как понимать – заартачился? – спросил Гуров.

– Смига очень своеобразный человек, – пояснил Фомичев. – Непростой характер. Переубедить его в чем-то невозможно. Если уж он кого-то невзлюбит, то реабилитироваться такому человеку не удастся никогда. А если он что-то решил, перечить уже бесполезно. Так и на этот раз вышло. Подгайский предлагал Смиге вместе отправиться на поиски. Это было где-то числа двадцатого августа… А тот ни в какую! Видишь ли, у него намечена охота, и он уходит на три дня – за лисой, что ли – не помню. Как Подгайский его ни уговаривал – бесполезно. Смига вбил себе в голову, что идет на охоту, и все. И ушел. Подгайский решил больше его не дожидаться. Звал меня… – тут Фомичев развел руками. – Увы, как раз в этот день жене опять стало хуже. Ни о каком походе и речи быть не могло. Подгайский ушел один. А на следующий день его труп нашел возвратившийся из лесов Смига.

– Вам это не показалось странным? – спросил Гуров. – То, что именно Смига его нашел? Какое-то невероятное совпадение, вы не находите?

– Мне другое кажется странным, – понизив голос, сказал Фомичев. – Константин Сергеевич ведь на юг собирался, далеко – километров за сорок, а нашли его совсем рядом в северном направлении. Как это могло случиться? Не мог же он юг с севером спутать!

– Да уж, пожалуй, не мог, – согласился Гуров. – И все-таки, вас не насторожило, что именно Смига нашел тело Подгайского?

– Нет, не насторожило, – слегка озадаченно проговорил Фомичев. – Вы клоните к тому, что Смига мог быть причастен к смерти Подгайского? А с какой стати? Смига никакого отношения к химической промышленности не имеет, никогда ни в каком криминале замешан не был – браконьерство не в счет, на него здесь никто не обращает внимания – с Подгайским он был в прекрасных отношениях… Не вижу, какую выгоду он мог извлечь для себя из смерти Константина Сергеевича… А то, что именно он нашел тело, меня ничуть не удивляет. Смига в лесу как у себя дома – видимо, заметил что-то неладное, заинтересовался… Впрочем, всех подробностей я не знаю. Может, вам лучше с ним самим поговорить?

– Наверное, я так и сделаю, – сказал Гуров. – Когда Павел Венедиктович в очередной раз вернется из леса. Вы ведь в курсе, что в тот же день, когда было обнаружено тело, Смига опять ушел в тайгу?

На лице учителя отразилось неподдельное удивление.

– Не слышал об этом, – признался он. – Хотя, надо сказать, Смига ведет такой замкнутый образ жизни… Так вы хотите сказать, он ушел и до сих пор не вернулся?

– Именно так.

– Странно, – пожал плечами Фомичев. – Хотя… Я же говорю – Смига человек своеобразный. Никто не знает, что у него на уме.

Наступило короткое молчание. Фомичев, не отрываясь, своим серьезным взглядом смотрел на Гурова, словно ждал от него распоряжений. Гуров повернулся в сторону Крячко.

– Ну, видишь, слова Андрея Григорьевича подтверждают твою информацию на сто процентов, – сказал он. – Однозначно надо тебе ехать в Светлозорск.

– Считай, уже еду, – вздохнул Крячко. – А ты что будешь делать? Машину где возьмешь?

– А вам нужна машина? – услужливо спросил Фомичев. – А то у меня есть. «Москвичонок» старенький, правда, но еще вполне бегает – если по ровной дороге…

– В самом деле? – заинтересовался Гуров. – Гм, а что, если… Вы не согласились бы мне завтра помочь, Андрей Григорьевич? Есть у меня намерение осмотреть штольню, в которую упал Подгайский. Глубина там большая – нужен помощник, чтобы, в случае чего, принял какие-то меры.

– Я с превеликим удовольствием! – искренне заявил Фомичев. – Можете мной располагать.

– Тогда подъезжайте завтра к гостинице к шести утpa, – сказал Гуров. – И веревку захватите подлиннее и покрепче. Найдется у вас?

– С этим проблем не будет, – деловито сказал учитель. – Я еще и карту местности захвачу – у меня есть отличные карты! Вся округа как на ладони.

Гуров одобрительно кивнул и, немного подумав, сказал доверительно:

– И, знаете, что еще, Андрей Григорьевич? Пожалуй, не говорите никому, что мы с вами затеяли, ладно? Есть у меня такое ощущение, что будет лучше, если это останется в тайне.

Глава 6

Когда Гуров с Фомичевым отыскали знакомую просеку, над лесом уже вовсю занимался рассвет. Рассеивался холодный туман, и в жемчужно-розовом свете все яснее выступали вокруг мрачные силуэты взлохмаченных сосен. Фомичев притормозил у края дороги, а потом, подумав немного, съехал вниз и чуть в сторону, пристроив свой потрепанный салатного цвета «Москвич» за густолистным кустарником.

– Береженого бог бережет, – пробормотал он, словно извиняясь.

Гуров вышел из машины. Утренний холодок проник ему под рубашку, растекся по телу.

– Свежо! – сказал Гуров, поеживаясь.

Фомичев не ответил – он копался в багажнике, доставая оттуда рюкзак со снаряжением – похоже, он отнесся к делу со всей ответственностью и одной веревкой не ограничился.

Гуров осмотрелся. Пустынная грунтовая дорога, по-змеиному извиваясь, выползала из лесной чащи, чтобы тут же в лесу и исчезнуть. В отдалении осторожно и печально насвистывала какая-то птица. У подножий сосен стелился туман.

– Я машину запер, – объяснил, подходя, Фомичев. – Место, конечно, пустынное, но мало ли что…

Рюкзак он уже взвалил на плечи и стал похож на туриста или геолога – в потрепанной ветровке, брезентовых штанах и вязаной шапочке на макушке. Гуров, памятуя о судьбе своих брюк, сегодня тоже нарядился попроще – он был в джинсах и толстом длинном свитере, который хорошо маскировал спрятанный за поясом табельный пистолет.

Собираясь в командировку, Гуров вначале не хотел брать с собой оружие. Но внутренний голос сказал – бери! – и он подчинился. Теперь Гуров начинал понимать, что внутренний голос, кажется, был прав. С какого-то момента Гурова стало постоянно беспокоить предощущение неясной, но очень близкой опасности. В этом холодном диком лесу оно чувствовалось особенно сильно.

Возможно, виной этому было уже ставшее привычным недомогание, которое Гуров про себя называл «накатовской лихорадкой» – разбитость, тяжесть в голове и легкая тошнота никуда не делись – они беспокоили Гурова так же, как и в первый день. Просто теперь он к ним немного привык.

Возможно, причина крылась в этом, но Гуров привык доверять своей интуиции и посчитал, что в создавшихся обстоятельствах лучше быть ко всему готовым.

– Ну что, идемте? – нетерпеливо спросил Фомичев.

Как абсолютно штатский и мирный человек, он, конечно же, мечтал о приключениях, погонях, рифленой рукоятке «кольта» в ладони и о прочей опасной чепухе. Нынешняя вылазка наверняка была для него чем-то вроде поисков затерянного ковчега, а сам он себе наверняка казался Индианой Джонсом, не менее. Это было видно по восторженному блеску глаз за стеклами его очков.

Гуров ничего не имел против – в мужчине до седых волос сидит мальчишка, начитавшийся Купера и Жюля Верна. Весь вопрос в том, кто из них победит, когда наступит по-настоящему ответственный момент – так сказать, момент истины. Гуров был уверен, что учителю хладнокровия и рассудительности не занимать и в трудную минуту он не подведет.

– Пошли! – сказал он и первым зашагал по узкой просеке в глубь леса.

Фомичев без труда поспевал за ним, несмотря на свою ношу. Гуров только сейчас оценил, насколько учитель оказался опытнее и предусмотрительнее его. Гуров поменял одежду, но совсем забыл про обувь – в городских ботиночках сложно было расхаживать по лесным кочкам.

«Оторвался ты от земли, Гуров! – с юмором думал он, перепрыгивая через сухой валежник. – Засиделся в кабинетах – прав генерал!»

– А что вы надеетесь найти в этой штольне, Лев Иванович? – деловито спросил Фомичев. – Есть какие-то конкретные соображения?

– Абсолютно никаких, – ответил Гуров. – Просто я уже привык – когда что-то ищешь, то обязательно в конце концов находишь.

– Кто ищет, тот всегда найдет! Понятно, – хмыкнул Фомичев. – А я вот все думаю, почему Подгайский здесь оказался? Я ведь точно знаю, в этом месте он уже был и интереса к нему никакого не проявил. Он, по идее, гораздо южнее должен был отправиться. Я карту захватил – могу показать вам его предполагаемый маршрут.

– Обязательно покажете, – сказал Гуров. – Но сейчас не будем отвлекаться. Лучше сосредоточимся на поисках. Я не вполне уверен, что легко отыщу то место. Все-таки сугубо городской человек, понимаешь…

– Не беспокойтесь! – легко сказал Фомичев. – Мы с ребятами тут сто раз бывали. Я хорошо знаю это место. Между прочим, я что-то сразу не сообразил – ведь к этой штольне можно добраться еще проще. Туда можно проехать по другой дороге – по километражу получается дольше, а по времени все равно быстрее, потому что там пешком меньше идти. Но, в общем, это несущественно – выигрыш не слишком большой. Только что обувку поберегли бы…

«Заметил, черт! – подумал Гуров. – Мелочь, конечно, а неприятно все-таки! Вот и сложится мнение, что кабинетный работник приехал – простых вещей не знает…»

На самом же деле учитель Фомичев ни о чем таком не думал. К Гурову он испытывал огромное уважение и действительно переживал, что тому приходится портить хорошую обувь. Он и про другую дорогу вспомнил только по этой причине – выигрыш во времени там был совсем небольшой, зато пешком идти было ближе.

Впрочем, постепенно они разговорились и за разговором даже не заметили, как добрались до конца просеки. Фомичев начал опять нахваливать Подгайского и сетовать, что такой человек ушел из жизни, но постепенно увлекся и рассказал Гурову о краеведческом кружке в местной школе и о ребятах, которых ему удалось увлечь наукой.

– Сейчас времена тяжелые, – сокрушался он. – Во многих семьях денег не хватает даже на полноценное питание, не говоря уже об иных потребностях. У родителей поневоле опускаются руки. На детей никто не обращает внимания. А тут телевидение с его культом сладкой жизни, тут криминал, который готов дать тебе эту сладкую жизнь – в обмен на твою душу… Секс, наркотики, СПИД… Видите, теперь еще и экологическая катастрофа назревает. Положение отчаянное! Но у меня все-таки сохраняется надежда, что новое поколение не целиком еще потеряно. У меня в кружке есть отличные ребята, по-настоящему болеющие за свой край, за свою землю – Максим Быков, Гриша Проклов… И много еще других! Увы, никакой поддержки от власти мы сейчас не видим. Даже в прежние времена и то…

– Можно сколько угодно вспоминать прежние времена, Андрей Григорьевич, – сочувственно сказал Гуров. – Я сам их часто вспоминаю. Только толку-то что? Ничего этого уже не вернется. Нужно жить сегодняшним днем.

– Это верно, – вздохнул Фомичев. – Вот мы и пытаемся. Получается, к сожалению, не всегда. Вот, например, Подгайский… Очень горько!

– Вы когда-нибудь спускались в заброшенные штольни, Андрей Григорьевич? – спросил Гуров.

Учитель замялся.

– Признаться, никогда, – сказал он наконец с улыбкой. – Вообще-то, отчаянным человеком меня никак нельзя назвать, понимаете? Поэтому на такой отчаянный шаг я ни разу не покушался. То есть вру – один раз было! Мне тогда не больше двенадцати лет было. С друзьями мы хотели исследовать одну такую яму… Уже начали спускаться, дураки. Но вовремя испугались и одумались. До сих пор мурашки по спине, как вспоминаю эту сырую бездонную нору. Тогда она показалась мне не меньше, чем дорогой в ад. От этого детского впечатления не могу отделаться всю жизнь… Тем более что время от времени по поселку обязательно ползли слухи, что кто-то опять бесследно сгинул в этих штольнях. Нет, я всегда старался держаться от этих ловушек подальше и ребят предостерегал от необдуманных поступков. Да и в самом деле, что там можно обнаружить? Уже в девятнадцатом веке все махнули на них рукой. Я, признаться, за вас очень переживаю – может, и вам не стоит испытывать судьбу?

– Как же не стоит? – возразил Гуров. – Когда вы сами говорите, что Подгайский никак не должен был оказаться в тот злосчастный день в том злосчастном месте? Мы обязаны проверить каждую мелочь. Кстати, вы вот мою обувь пожалели, а что же Подгайский – неужели он сюда с полной экипировкой прибыл?

– Точно не знаю, – сказал Фомичев. – Но вряд ли. Мне известно, что экипировку он у Смиги брал. Тот ему ни в чем не отказывал. Даже ружьишко старое предоставил.

– Он и в последний раз с ружьем уходил? – заинтересовался Гуров.

– Кажется, – ответил учитель. – Хотя точно утверждать не могу. Вот другое снаряжение всегда при нем было – я имею в виду специальный набор для взятия анализов – большой такой баул. Ну, и рюкзак, конечно. Он с собой тоже веревки брал, крючья и прочее. Запас пищи, естественно…

– А ведь об этом в протоколе ни слова, – задумчиво проговорил Гуров. – Что это – халатность, или действительно ничего не было найдено? Но где тогда все это имущество?

– Вы полагаете, оно может находиться в штольне? – спросил Фомичев.

– Боюсь, его там нет, – сказал Гуров.

– Да, тогда это действительно загадка, – озабоченно заметил Фомичев.

– Или преступление, – отозвался Гуров. – И мне все больше кажется, что так оно и есть на самом деле.

– Полагаете, Подгайского убили? – замирающим голосом спросил Фомичев и признался: – Честно говоря, мне это тоже приходило в голову. Но я гнал от себя эту мысль. Неужели у кого-то могла подняться рука?

– Не будем пороть горячку, – ответил Гуров. – На этот вопрос пока нет ответа. Чтобы ответить на него, нам нужны факты, Андрей Григорьевич!

– Да, вы совершенно правы, – серьезно сказал Фомичев. – Вам нельзя ошибаться. Но, скажу откровенно – сколько ни ломал я голову, мне так и не удалось понять причин этого убийства… Если это убийство, конечно, – поспешно поправился он. – Но я чисто теоретически… Ведь это абсурд! Человек, который желал добра поселку, – кому он мог здесь встать поперек дороги?

– Давайте на время оставим эту тему, Андрей Григорьевич! – мягко, но твердо перебил его Гуров. – И очень вас прошу, не ведите ни с кем в поселке подобных разговоров! Конечно, запретить вам этого я не могу, но прошу убедительно! Видите ли, если преступление все-таки имело место, то будет лучше, если мы сделаем вид, что ни о чем таком не подозреваем, понимаете?

– Ага, понимаю, – кивнул Фомичев. – Но вы не думайте! Я – могила! Это я просто с вами… – любопытство прямо-таки распирало учителя, и он, не выдержав, все-таки спросил: – Но вы что-то ведь предполагаете, Лев Иванович? Как говорится, у вас имеется версия?

– Экий вы неугомонный, Андрей Григорьевич! – усмехнулся Гуров. – В сыщиков в детстве не играли? Версия – вещь тонкая. Скажу откровенно – при всем моем уважении к вам, не стану я с вами обсуждать версии! Вы человек разумный, если хорошенько подумаете – сами догадаетесь, почему.

Фомичев примолк и после короткого раздумья сказал покладисто, со смешком:

– А-а, понял! Действительно, вы правы, Лев Иванович! Ведь я тоже общался с Подгайским – а вдруг у меня были мотивы расправиться с ним! А теперь я вьюсь около вас, чтобы выведать ваши планы поимки преступника… Ну что же, это жестоко, но справедливо! Больше я не буду вас беспокоить, даю вам слово!

– На самом деле, я ни секунды не сомневаюсь, что вы ни имеете ни малейшего отношения к смерти Подгайского, – сказал Гуров. – По заключению судебного медика, он умер от перелома шейных позвонков при падении головой вниз. А вы, по-моему, не настолько крепкий человек, чтобы в одиночку сбросить восьмидесятикилограммового мужика в шахту. Может быть, я ошибаюсь, и вы проделываете это с завидной легкостью, но тогда мне просто пора в отставку, Андрей Григорьевич! Однако тему версий мы все-таки с вами временно прикроем, ладно? Тем более что мы, кажется, уже пришли на место…

Они выбрались из-под полога леса на открытое место. В свете зарождающегося утра оно казалось довольно унылым и даже мрачным. Огромная тень от холма падала на влажную траву, на потемневшие валуны, на молодой сосняк, торчащий среди камней. Сверху медленно сползал редеющий туман.

– Это здесь, верно? – с чувством сказал Фомичев. – Жуткое местечко! Веет от него чем-то кладбищенским…

– Ну, это вы уж чересчур, Андрей Григорьевич! – укоризненно заметил Гуров. – Место как место, мне даже нравится… А то, что здесь человек погиб, место же не виновато! Давайте-ка левее возьмем – тут еще метров тридцать осталось, не больше. Там деревце приметное есть – на нем веревку удобно фиксировать будет.

От сырой травы ботинки Гурова моментально промокли, и это окончательно испортило ему настроение. Учитель в своем походном облачении не испытывал никаких неудобств, и это еще больше раздражало Гурова. Однако он старался загнать эмоции как можно глубже.

«Никто не виноват, что ты, Гуров, такой лопух! – уговаривал он себя. – Начисто отвык от жизни! Дитя асфальта, понимаешь! В следующий раз проси генерала дальше ботанического сада тебя не отпускать!»

У самой штольни Фомичев вырвался вперед и первым заглянул в чернеющий лаз. Когда он обернулся к Гурову, на его интеллигентном лице был написан азарт первооткрывателя.

– Преисподняя! – торжественно заключил он. – Я камешек бросил – так, поверите ли, ничего не услышал! Послушайте, Лев Иванович, может, мы зря это?.. Мало ли что? Один я ничем помочь не смогу.

– Не каркайте, Андрей Григорьевич! – поморщился Гуров. – По моему мнению, ничего страшного случиться не должно. Я так рассуждаю – если в эту яму уже и падали и лазали, а она до сих пор не осыпалась, значит, яма прочная. На один-то раз ее хватит. А, с другой стороны, если меня засыплет, так тут и целый взвод не поможет. Так что, давайте, готовьте свое снаряжение – и не будем терять времени!

Пока учитель распаковывал свой рюкзак, а потом крепил на стволе дерева какое-то мудреное сооружение из тросов и блоков, Гуров обдумывал свои дальнейшие действия.

На самом деле он не так уж верил в надежность старой штольни, но старался сейчас об этом не думать. Даже если все технически пройдет без сучка и задоринки, это еще не будет означать, что предприятие увенчается успехом. Гуров был так уклончив в разговоре с Фомичевым не только из соображений конспирации. Откровенно говоря, он и сам не очень хорошо представлял, чего ищет. Возможно, кроме кучки окровавленных камней, на дне этой ямы вообще ничего не окажется. Но, с другой стороны, отрицательный результат – тоже результат. Пусть он не найдет там рюкзака или баула с оборудованием, но что-то там должно остаться непременно – хотя бы пуговица, хотя бы крючок от куртки. А где, кстати, этот пресловутый баул? Где хотя бы камуфляж, про который вспоминал Савинов? Не могло же все исчезнуть бесследно! И если в штольне вообще ничего не будет, тогда вывод напрашивается абсолютно однозначный – Подгайский не по своей неосторожности попал в эту дыру.

– Готово! – деловито сообщил Фомичев. – Я все еще дома проверил, чтобы потом не кусать локти. Вот вам фонарь – батарейки я новые поставил. Вот этот пояс на себя наденете, Лев Иванович… Это для страховки. Вот тут карабин, вот здесь будете отпускать помаленьку, по мере погружения, так сказать… А основной конец я, как и предполагалось, на стволе укрепил – дерево вроде надежное. Но вы все равно поосторожнее! Если что – плюйте на все и сразу поднимайтесь!

– Обязательно плюну, – пообещал Гуров. – Но сейчас – три раза через левое плечо.

Он улыбнулся и принялся за дело. Разобравшись с тросами, он надел пояс, поудобнее поправил пистолет за поясом, взял фонарик и соскользнул в яму. Фомичев смотрел на него сквозь стекла очков с надеждой и тревогой. Гуров начал медленно спускаться.

Из глубин земли поднимался сырой тошнотворный запах. Мелкие камешки градом сыпались вниз. Звуков падения Гуров действительно не слышал, и это слегка напрягало его.

«Может, эта дыра прямиком до Китая идет? – с неудовольствием думал он про себя. – Конца ей не видно!.. Да ведь Савинов-то сюда лазил! И Смига опять же. Между прочим, до сих пор неизвестно, как все-таки Смига догадался, что в штольне труп лежит. И об этом в протоколе ни слова! А ведь что-то он наверняка заметил – след какой-то, тот же баул для анализов… И куда он этот Смига теперь запропастился? Он сейчас нужен мне позарез».

Додумать свою мысль Гуров не успел – бряканье мелких камешков наконец донеслось до него снизу – это приближалось дно штольни. Гуров задрал голову – наверху ничего не было, кроме пятачка голубого света, казавшегося здесь на дне колодца ослепительным.

Ноги Гурова коснулись грунта, и он сразу же зажег фонарик. И сразу же увидел то, что ожидал увидеть с самого начала – россыпь острых каменных осколков со следами бурой крови на них. Он присел на корточки и посветил вокруг фонариком. Разумеется, здесь не было ни рюкзака, ни баула с оборудованием для анализов. Одни камни и влажная серая земля. Когда-то отсюда в сторону уходил боковой штрек, но крепежные бревна давно сгнили, и земля осела, похоронив творение рук человеческих. Да и сама штольня заметно пострадала от времени – на дне скопилась целая пирамида осыпавшейся породы.

Но кое-что Гуров все-таки нашел. Тщательно обшарив все углы, он вдруг заметил какой-то странный предмет ядовито-зеленого цвета, просвечивающий сквозь земляную россыпь. Он стряхнул землю и взял предмет в руки. Это была дешевая мужская расческа из зеленой пластмассы, довольно грязная – видимо, человек, пользовавшийся ей, не отличался большой опрятностью. На расческе отчетливо была видна надпись, сделанная чем-то острым – Караим. Буквы с прихотливыми завитушками выцарапывались старательно, с любовью. Не исключено, что владелец дорожил этим предметом туалета – возможно, он даже был для него чем-то вроде талисмана, потому что, судя по фабричной метке, расческа была сделана еще при царе Горохе, в 1974 году.

Гуров достал из кармана пластиковый пакет и спрятал туда расческу. Для верности он еще порылся в земле, но ничего больше не обнаружил. Еще рано было делать выводы, но Гуров вполне мог себя поздравить – какая-никакая, а ниточка в его руках появилась. И даже не ниточка, а целая расческа, да еще с прозвищем или именем хозяина. Случайно попасть она сюда никак не могла и лежала здесь не слишком давно. И в то же время принадлежать Подгайскому такой безвкусный предмет явно не мог. И уж совсем невозможно было себе представить, чтобы ученый, высунув язык, тщательно выцарапывал на расческе странное имя.

С другой стороны, сейчас, конечно, не мог, а в далеком семьдесят четвертом, будучи беззаботным студентом, вполне мог. Может быть, у него и прозвище было такое – Караим. А еще расческу могли подбросить, чтобы увести Гурова по ложному следу. Одним словом, выводы было делать рано.

Убедившись, что на дне проклятой ямы ничего больше нет, Гуров обвязался веревкой и крикнул Фомичеву, что поднимается. Тот привел в действие свою систему блоков и довольно быстро вытащил Гурова на свет божий.

Унылый пейзаж показался Гурову прекрасным. Щурясь от солнечного света, он с удовольствием разглядывал заросшие соснами склоны и голубое небо.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Фомичев.

Гуров улыбнулся.

– Неуютно там, Андрей Григорьевич! – добродушно сказал он. – Как подумаешь, что придет день, когда придется переселяться туда… – он кивнул в сторону провала. – Так что-то скучно делается… Но что поделать? Мы все чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик. Так странно устроена жизнь. Почему – как вы думаете?

– Я не знаю, – застенчиво сказал учитель.

По всему было видно, что сейчас его волнуют не вопросы жизни и смерти, а нашел ли что-нибудь Гуров в заброшенной штольне. Гуров снова улыбнулся.

– Пойдемте, Андрей Григорьевич! – сказал он. – Наша миссия выполнена. Давайте я вам помогу собраться…

Вдвоем они уложили в рюкзак снаряжение и молча направились обратно к просеке. Учитель был обижен на Гурова, но старался не показывать этого. Обычно словоохотливый, сейчас он мрачно помалкивал и смотрел не по сторонам, а себе под ноги. Гурову стало его жалко.

– Андрей Григорьевич! – окликнул он учителя. – Вы что нос повесили? Расстроились, что ничего не нашли? Еще не вечер! Зато теперь я могу с большой долей вероятности предполагать, что Подгайский стал жертвой не трагической случайности, а преднамеренного преступления. Да-да, это, скорее всего, так! Если верить вам – а у меня нет оснований вам не верить – Подгайский двадцать второго числа основательно подготовился к дальнему походу и отправился на юг, не так ли?

– Именно так, – все еще дуясь на Гурова, сказал Фомичев. – Мы все его видели – учителя из нашей школы, ребята… Он шел с рюкзаком к автобусной станции. Видимо, собирался доехать до Савеловки – это южнее Наката – оттуда прямая дорога в тот сектор, что Константин Сергеевич себе наметил.

– Ну так вот, – сказал Гуров. – В штольне не было ни рюкзака, ни еще каких либо предметов, принадлежавших Подгайскому. Если он сам упал в эту яму, то где его вещи? Не испарились же они!

– Может быть, их достали милиционеры? – рассудительно сказал Фомичев.

– Об этом в протоколах ни слова, – ответил Гуров. – Здешняя милиция, конечно, не слишком расторопна, но не настолько же! Судя по всему, Савинов, который поднимал тело Подгайского, тоже ничего не обнаружил. Но ни его, ни следователя этот факт почему-то не насторожил. По-видимому, работа со свидетелями велась абсолютно формально. Вас, например, по этому делу допрашивали, Андрей Григорьевич?

Фомичев удивленно посмотрел на него.

– Нет, не допрашивали, – неуверенно сказал он. – А должны были? Я думал, следователю этого не требуется. Ведь и двадцать второго и двадцать третьего я с Подгайским не встречался и из поселка никуда не отлучался – меня все здесь видели. Это же алиби, верно? Вот я и подумал, что следователю мои показания не интересны.

– Ну, вам-то простительно, – заметил Гуров. – Однако не будем об этом. Говоря вашим языком, критиковать коллег за глаза, наверное, не очень педагогично… Лучше поговорим о конкретных вещах – вернее об отсутствии таковых. Где снаряжение Подгайского? Это нужно хорошенько обмыслить, Андрей Григорьевич!

– Да, нужно, – согласился Фомичев. – Хорошо бы вам со Смигой побеседовать.

– Хорошо бы, – кивнул Гуров. – Только где его взять? Не «ау» же кричать! Ждать придется. Если верить словам его жены, дня через два он должен появиться. И так уже почти две недели по лесам гуляет. И сдается мне, что он как раз снаряжение Подгайского и ищет.

– Как так? – не понял Фомичев.

– Так он же следопыт, – сказал Гуров. – Тело Подгайского он же обнаружил. Наверняка ему в голову тот же самый вопрос пришел, что и нам с вами. Только, как человек себе на уме, он решил с ним самостоятельно разобраться.

– А что – очень может быть! – воспрянул духом учитель. – Действительно, это очень вероятно… Значит, будем ждать возвращения Смиги?

– Не только ждать, – ответил Гуров. – Сами тоже будем шевелиться… Вот, например, скажите, Андрей Григорьевич – вы никогда не слышали такой фамилии или прозвища – Караим?

Фомичев с любопытством посмотрел на Гурова и спокойно сказал:

– Слышал, конечно… А что?

Гуров в этот момент испытал восторг, какой в свое время испытал, наверное, Архимед, перед тем как крикнуть свое бессмертное: «Эврика!» Он уже собирался хорошенько обо всем выспросить, как вдруг произошло нечто неожиданное. За деревьями ухнул негромкий, но отчетливый взрыв, и под ногами у Гурова едва заметно дрогнула земля.

Они с Фомичевым одновременно повернулись кругом и замерли. Но тут же Гуров сорвался с места и побежал обратно на поляну. После секундного замешательства бросился за ним следом и учитель. Рюкзак мешал ему, но он почему-то упорно не желал с ним расстаться.

Впрочем, Гуров оказался в еще более неудобном положении – он уже сделал вывод, что его полуботинки не очень приспособлены для ходьбы по лесным чащам, однако, как выяснилось только что, для бега по пересеченной местности они не годились вовсе. На первой же россыпи мелких камней правая туфля предательски лопнула, подошва отлетела, и Гуров захромал как стреноженный конь.

Чертыхаясь, он разулся и бросился дальше босиком. Бег без обуви давался Гурову ненамного легче, и на поляну он выскочил со значительным опозданием. Фомичев мог бы опередить его, но намеренно не вырывался вперед – то ли стеснялся, то ли проявлял разумную осторожность.

Поэтому они опоздали оба. У подножия холма никого не было. Гуров быстро осмотрелся – ему все-таки казалось, что взрыв был дальше – как раз на том месте, где они только что вели поиски. Он махнул рукой, то ли приглашая за собой своего спутника, то ли предостерегая его от необдуманных действий, и заковылял вперед, спотыкаясь на острых камнях.

Это было нелегким испытанием, но Гуров выдержал его с честью. Во всяком случае, выжал он из себя все возможное и был за это вознагражден. Выскочив из-за кустарника на открытое пространство, он увидел метрах в семидесяти от себя коренастую мужскую фигуру, неспешно удалявшуюся вверх по склону. Вот-вот и она должна была скрыться за стволами деревьев. На мужчине был темно-зеленый пиджак, коричневые брюки и черная шляпа с короткими полями.

– Кто бы это мог быть? – пробормотал Гуров, оборачиваясь и ища взглядом своего спутника.

Но Фомичев уже обогнал его и теперь стоял возле заброшенной штольни, напряженно всматриваясь вниз.

– Ее взорвали! – вдруг воскликнул он в страшном волнении.

Мужчина на склоне холма услышал его голос и на секунду обернулся. Но затем, точно заяц, скакнул за ближайшее дерево и принялся улепетывать дальше в лес, хрустя валежником.

– Стоять! – грозно закричал Гуров и выхватил из-за пояса пистолет.

С пистолетом в руках он бросился в погоню, уже не замечая каменных обломков и сучков под ногами. Однако бежать вверх по склону было крайне тяжело, к тому же незнакомец имел значительную фору, и Гуров понял, что шансов настичь беглеца у него практически нет. Тогда он передернул затвор, поднял вверх руку с пистолетом и выпалил в воздух, подкрепив таким образом очередное требование остановиться.

Выстрел сильно нервировал беглеца, но и добавил ему прыти. Он в панике метнулся напролом через густые кусты, протаранил их и в одну секунду исчез из виду. Свалившаяся с его головы шляпа весело покатилась вниз по склону, наткнулась на камень и, перевернувшись вверх дном, застряла в траве. Хруст валежника, сопровождающий движение незнакомца, таял в глубине леса.

Гуров выругался, поставил пистолет на предохранитель и спрятал его. Уже не торопясь, пошел вверх, держа курс на шляпу, и через минуту уже держал ее в руках.

Шляпа была старая, засаленная, покрытая пятнами. Некогда белоснежная шелковая подкладка была теперь почти черной от пота и грязи. Зато надпись на ней, сделанная какими-то особенно стойкими чернилами, сохранилась довольно неплохо. Уже знакомым Гурову почерком, с прихотливыми завитушками и загогулинами на подкладке было выведено одно слово – Караим.

Глава 7

– Честно говоря, от тебя я этого никак не ожидал! – с упреком сказал Заварзин. – Может, тебе и не понравится, конечно, но я все равно скажу – обидел ты меня, Лев Иванович! Не по-товарищески поступил, не по-нашему!

Он расхаживал по кабинету, энергично рубя ладонью воздух. Гуров слушал разглагольствования начальника милиции, сидя на жестком стуле около столика с телевизором, и критически разглядывал свои новые туфли.

Туфли они с Фомичевым купили первым делом, едва вернулись в поселок – в местном супермаркете. Учитель утверждал, что в этом заведении можно приобрести очень недурную обувь.

Туфли имели на внутренней поверхности гордую надпись золотом «Salamander», но были скреплены кривоватыми швами и немилосердно жали. Гуров с грустью рассматривал их и в душе ругал себя за непрактичность – в его положении разумнее было купить кроссовки.

– Ну и как это, по-твоему, выглядит со стороны? – громогласно вопрошал его между тем Заварзин. – Демонстративно игнорируешь своего брата-мента и пускаешься на авантюру в компании какого-то учителишки! Нет, Фомичев мужик неплохой, я ничего не хочу сказать… И как педагога его все уважают. Но в какое положение ты ставишь органы? Прямо скажу, в глупое положение ты нас всех ставишь, Лев Иванович! Может быть, ты, как москвич, смотришь на нас свысока и за людей не считаешь, но это неправильно – вот что я тебе скажу! Ты не меня, ты все МВД на посмешище выставил!

Гуров наконец поднял глаза на Заварзина и насмешливо сказал:

– Спасибо, Александр Николаевич, слов произнесено много! Отчитал ты меня как мальчишку-новобранца, поучил уму-разуму… И за честь МВД заодно вступился – молодец! Даже удивительно, как ты с такими способностями и до сих пор не в министерстве служишь!.. Может, потому что твои люди ни хрена не знают, как место происшествия осматривать положено? Или оттого, что протоколы у вас только в качестве туалетной бумаги использовать можно? Или по той причине, что старшему оперуполномоченному из Москвы в нужное время мотоцикла не находится? Или еще в чем-нибудь загвоздка?.. Ты сам-то как думаешь?

Полковник Заварзин после этих слов на секунду оторопел, но нашелся весьма быстро. Он делано рассмеялся и, остановившись напротив Гурова, с жаром возразил:

– Лев Иванович, дорогой! Ей-богу, ты меня все больше удивляешь! Ты будто зуб на меня какой имеешь! А я ведь к тебе со всей душой – со всем гостеприимством… И сейчас готов повторить – мой дом, твой дом! Проси, что нужно – все сделаю, что в моих силах. А эти намеки… Извини, неужели ты и в самом деле решил, что я намеренно без транспорта тебя оставил? Или, что я не переживаю за наши недоработки? Да я, может, ночей из-за этого не сплю! А что делать – здесь не Москва. Ресурсы не те и кадры поплоше… А твое отношение я, извини, иначе, как комчванством, назвать не могу – помнишь было такое выражение у вождя и учителя?..

Гуров опять посмотрел на свои сверкающие башмаки, пошевелил пальцами, в очередной раз ощутив каменную жесткость плохо выделанной кожи, и спокойно сказал:

– Говорить ты мастер, Александр Николаевич! Это я с первого раза понял. Может, ты и на деле не так плох, только пока у меня не было возможности в этом убедиться. Все у нас с тобой как-то наперекосяк получается. Вот ты говоришь, машину мне назавтра, мол, обещал… А зачем она завтра была бы нужна, скажи на милость? Мне заброшенную штольню осмотреть требовалось, а на что там теперь смотреть? Кто-то шашку динамитную внутрь бросил – все к черту засыпало!

– Как шашку? – делаясь серьезным, переспросил Заварзин. – Ты мне об этом ничего не говорил.

– Не успел. Ты же меня сразу воспитывать начал, – усмехнулся Гуров. – Так вот теперь слушай, значит… После того, как мы штольню обшарили и уже обратно шли, появился еще один человек, взорвал штольню и скрылся. Такие вот дела. Хорошо, мы раньше управились, а то, глядишь бы, на твоем участке еще два трупа было бы…

– Типун тебе на язык!.. – озабоченно сказал Заварзин и потер лоб. – Но я никак в толк не возьму… Кому понадобилось старую штольню взрывать? Зачем?!

– Ну, ты, Александр Николаевич, старый оперативник, а такие вопросы задаешь! – медленно произнес Гуров, глядя в глаза полковнику. – Это же не просто штольня была. В ней человек погиб. Ученый с европейским именем!

– Не понимаю, куда ты клонишь, – недовольно сказал Заварзин. – Это что же – надо понимать так, что Подгайского вроде убили? Чепуха!

– Ты не обижайся, Александр Николаевич, – невозмутимо проговорил Гуров. – Но чепуха – это то, что ты сейчас городишь. Я ведь не из школы милиции сюда приехал. У меня за плечами знаешь какой груз? И у меня есть все основания полагать, что Подгайский погиб насильственной смертью.

– Вот как, значит? – глуповато спросил Заварзин, не зная, куда девать руки.

– Вот так, – сказал Гуров. – А ваша контора все это прошляпила. Поэтому ты на будущее свой менторский тон оставь, Александр Николаевич, и давай серьезно работать. Я человек не злопамятный, но наплевательского отношения к делу не потерплю.

Заварзин на какое-то время сник. Он опустился на стул и, задумчиво опустив голову, принялся вертеть в руках сломанный карандаш. На скулах его появился едва заметный румянец. Он молчал, но и без слов было ясно, как сильно он был задет отповедью заезжего опера.

– Ну, вроде поговорили! – сказал он наконец, невесело усмехаясь. – Не хотелось мне так начинать отношения, да что поделаешь!.. Видно, у вас там в Москве по-другому жить привыкли. Ну да ладно, я себя виноватым не считаю и перед тобой, Лев Иваныч, кланяться все равно не намерен. У меня своя гордость есть. А в помощи не откажу – за это можешь не переживать. Как говорится, дружба дружбой, а служба службой… Хотя тут у нас с тобой не дружба получается, а какая-то совсем обратная ситуация.

– А насчет этого ты, Александр Николаевич, не переживай! – ответил Гуров. – Я вообще-то не дружить сюда приехал. Да и ты на одинокого и несчастного совсем не похож. Поэтому чувства побоку и давай поговорим о деле. Раз согласен помочь, то вот тебе первая вводная – нужно мне человека допросить одного. Даже не допросить, а, скорее, пока побеседовать по душам. Поэтому нужно мне каким-то образом с ним об этой встрече договориться. А без местного старожила, мне кажется, у меня ничего не выйдет.

– Это почему так? – заинтересовался Заварзин. – Что за человек?

– Цыган ваш, – ответил Гуров. – Караим прозвище. Слышал про такого?

Лицо Заварзина помрачнело. Он опустил глаза и потер ладонью мутную полировку столешницы.

– Еще бы не слышал! – сказал он с неприязнью. – Эти цыгане нам всем тут плешь проели! Пустой народ!

Гуров терпеливо ждал, что Заварзин скажет дальше. Теперь он не удивлялся настроению среди младшего милицейского состава – оно в точности соответствовало настроению начальства. Но сейчас Гуров совершенно не был расположен втолковывать прописные истины, тем более, как он подозревал, никаких абсолютных истин для полковника Заварзина не существовало.

– А зачем тебе этот конокрад? – осторожно спросил Заварзин, поднимая глаза.

– У вас тут и кони есть? – удивился Гуров.

– Ну, допустим, коней нет, но сути это не меняет, – сказал Заварзин. – У меня, знаешь, отношения с этим племенем тоже не сахар, поэтому ты, уж будь добр, объясни, что тебе от этого прохиндея понадобилось?

– Ладно, объясню, – ответил Гуров. – Этот Караим вольно или невольно имеет отношение к заброшенной штольне, вокруг которой мы все пляшем. Кстати, Караим – это все-таки прозвище или фамилия?

– Фамилия, как ни странно, – сквозь зубы сказал Заварзин и тут же спросил: – А как понимать твои слова – вольно или невольно? Что это значит? Ну, то есть, вольно – это я понимаю. Если ты веришь, что Подгайского убили, то и убийца должен иметь место. Это логично. А вот как может Караим иметь отношение к убийству невольно?

– Ну, например, его подставили, – сказал Гуров.

Заварзин скрипуче, невесело рассмеялся.

– Не могу! – сказал он. – Подставишь этого ушкуйника! Он сам кого хочешь подставит. И потом, подумай, кому в поселке могло понадобиться убивать незнакомого человека? Да еще члена правительственной комиссии!

– Можно подумать, что убивают исключительно по знакомству, – с иронией отозвался Гуров. – И то, что Подгайский был членом комиссии, как раз и сыграло свою роковую роль. Не понимаю, почему в Накате это никому как будто не приходит в голову? Вы же среди всей этой отравы живете и, как страусы, прячете головы в песок! Полагаете, что как-нибудь само рассосется? Не рассосется! Сколько в поселке населения было пять лет назад – тридцать тысяч? А сейчас сколько? Восемь тысяч отрицательный прирост! Да вы в набат бить должны, караул кричать! А у вас на это духу только у одного-двух хватает. Остальные как будто на луне живут…

– Ну, отрицательный прирост… – пробормотал Заварзин. – Нужно же учитывать миграцию, то се…

– Но не восемь же тысяч миграции у тебя тут! – с досадой воскликнул Гуров. – Сам-то ты, положа руку на сердце, что обо всем этом думаешь?

Заварзин вздохнул.

– Эх, брат, мне о своем-то подумать некогда! – с достоинством сказал Заварзин. – Крутишься-крутишься тут как белка в колесе… То отчеты, то запчасти… Ты лучше обо всем этом у мэра спроси. У него голова должна болеть.

– Ага, а у остальных только с похмелья! – саркастически добавил Гуров. – Ну, с тобой все ясно. Так как насчет Караима? Если для тебя этот вопрос неразрешим – скажи, как можно его найти, я тогда сам…

– Ну! Зачем сам? Все сделаем в лучшем виде! – поспешно сказал Заварзин. – Ты его сам вряд ли найдешь. Специфика! Не волнуйся, к вечеру он будет сидеть здесь, и ты спокойно с ним побеседуешь… Только ты мне так и не сказал, в чем наш Караим провинился. Ты говорил что-то про штольню…

– А со штольней получается вот какая штука, – произнес Гуров. – Тебе ни разу не приходило в голову эту самую штольню осмотреть?

– Савинов же осматривал! Нет, говорит, там ничего, – настороженно сказал Заварзин. – А я-то чего туда полезу? Силы у меня не те уже, да и жизнь еще не надоела… А ты, значит, лазил? Ну и что там?

– Лазил, – подтвердил Гуров. – И в том-то и дело, что там ничего нет.

– Какое же это дело? – хмыкнул Заварзин. – Ничего – оно и есть ничего.

– Это смотря какое ничего, – заметил Гуров. – Если бы Подгайский, допустим, сам по какой-то причине в яму упал, при нем его бы вещи остались, верно? А при нем ни-че-го! Как тебе это нравится? Между прочим, эти факты ты мог бы раньше заметить, если бы взял на себя труд немного подумать. Где, например, одежда покойного Подгайского? Твой Савинов утверждает, что на нем был камуфляж. Где он? Ни в показаниях, ни в протоколах не фигурирует ни одежда, ни снаряжение потерпевшего. А ведь Подгайский на поиски в лес уходил – при нем рюкзак был и баул с оборудованием! Почему об этом ни слова? Это ли не безответственность, Александр Николаевич?

– Ну вот, ты опять за свое! – кисло сказал Заварзин. – Вроде обговорили уже… Ну, проворонили – что же теперь – долбать все время? Да и какая разница – где одежда? Что это меняет?

Гуров уставился на полковника с неподдельным изумлением.

– Ну, Александр Николаевич! – сказал он неодобрительно. – От бывшего опера я такого не ожидал услышать! Одежда – это улика. И немаловажная… Неужели не понимаешь? Или делаешь вид, что не понимаешь?

– Ну, допустим, – смущенно сказал Заварзин. – Я насчет одежды выясню. Найдем мы ее. Не может быть, чтобы никто не знал, куда она, проклятая, делась. Ты про Караима мне так и не объяснил.

– Да уж теперь сомневаюсь – стоит ли, – неохотно сказал Гуров. – Что Караим? В штольне я его расческу нашел. Имя на ней написано. А человек, который эту штольню сегодня взорвал, шляпу обронил – на подкладке то же самое имя. Теперь понимаешь, при чем тут Караим?

– Не может быть! – пораженно выдохнул Заварзин. – Вот гнида!

– Опять эмоции? – строго спросил Гуров. – Выводы, Александр Николаевич, рано делать. Тем более такие поверхностные. Я вот тоже думаю, зачем поселковому цыгану ученого из Москвы убивать? Какая ему от этого выгода? И приходит мне в голову только одна версия – кто-то его об этом попросил, Александр Николаевич! Очень хорошо попросил!

– Да ну, чепуха! – неуверенно проговорил Заварзин. – Кому это могло понадобиться? Фантазируешь, Лев Иванович!

– Жизнь покажет, – невозмутимо ответил Гуров. – Вот поговорю с Караимом – там видно будет, что к чему. Только у меня просьба – сами никаких допросов не устраивайте – спугнете. Просьба категорическая, прошу это учесть!

– Ну, этого мог бы и не говорить, – неожиданно покладисто отозвался Заварзин. – Я же понимаю, что это твое дело – тебе и раскручивать… В общем, как все организую – сразу тебе в гостиницу позвоню. Ты у себя будешь?

– Скорее всего, – сказал Гуров. – Ну да городок ваш невелик – в случае чего, найдешь. Вспомни свою сыскную молодость! – закончил он, улыбаясь.

Заварзин тоже улыбнулся в ответ, но улыбка вышла слегка кривоватой и неубедительной.

– Да, кстати, – вспомнил он. – Я слышал, к тебе в номер товарищ подселился. Твой сотрудник?

– Разведка твоя не ошиблась, – сказал Гуров. – Действительно, это мой напарник. Сегодня в Светлозорск уехал по делам. Можешь убедиться, что в Москве очень серьезно относятся к этому делу. Между прочим, оно на контроле у самого министра – догадываешься, какого именно?

– Догадываюсь, – тускло сказал Заварзин. – Только зря ты меня министром пугаешь. Министры приходят и уходят, а наш брат остается. Министр не будет в этой помойке грязь разгребать. И ты не будешь, Лев Иванович. Ты вот пошумишь маленько и уедешь к себе в столицу. А мы останемся.

– Как этот намек понимать? – нахмурился Гуров. – Ты, мол, Гуров, шуми сколько хочешь, а мы все равно по-своему сделаем? Так, что ли?

– Да почему по-своему? – поморщился Заварзин. – Сделаем по-твоему, не беспокойся. Раз я обещал, значит, сделаем!

Глава 8

В оставшееся время Гуров успел наведаться в администрацию поселка, еще раз зайти к жене Смиги, пообедать, прочесть местные газеты и теперь, сидя в номере, гадал, успеет ли Крячко в своих изысканиях по химическому производству уложиться в один день. До прихода последнего автобуса из Светлозорска оставался ровно час. Впечатлений и фактов накопилось уже достаточно, и Гуров испытывал настоятельную потребность обсудить ситуацию с понимающим человеком. По-настоящему понимающим был только Крячко, но его возвращение оставалось под вопросом.

Вторая половина дня мало что дала Гурову. Глава администрации его попросту не принял – секретарша объяснила, что шеф уехал с докладом в Светлозорск и вернется не раньше, чем через два дня. Поездки в Светлозорск, похоже, были основным развлечением здешней элиты, и с этим приходилось поневоле смиряться.

К Смиге он вообще ходил напрасно. Охотник, разумеется, еще не возвратился, зато его жена восприняла визит Гурова крайне болезненно – она старалась этого не показывать, но Гуров почувствовал, что эта, в сущности, не очень счастливая и одинокая женщина уже потеряла душевный покой и долгое отсутствие мужа начинает приобретать для нее совсем иной смысл, чем прежде.

Гуров и сам испытывал определенные сомнения в связи с исчезновением Смиги. Слишком двусмысленными выглядели события, предшествовавшие этому исчезновению. Стоило начать мысленно складывать воедино факты – подобно разрезанной на прихотливые фрагменты головоломке, – как из хаоса вдруг начинала упорно всплывать какая-то мрачная и темная картина, совсем не похожая на обещанную веселую забаву…

Пока Мария Смига сама не проявляла видимого беспокойства, Гуров старался до поры не вникать в мрачную головоломку, но теперь понял, что от этой процедуры, по-видимому, никуда не деться, и все неприятности еще впереди.

Обед, как всегда, оказался тошнотворным – впрочем, как и местные газеты. Их было две – одна развлекательная, другая претендовала на некие аналитические высоты. Однако обе словно повествовали о неких абстрактных стерильных краях, где нет ни проблем, ни болезней, а есть только растущие день ото дня показатели и дебильные викторины с не менее дебильными призами.

Все это настолько разозлило Гурова, что он наконец понял – сидеть и ждать у моря погоды нет никакой возможности. Полагаться на обещания бывшего опера Заварзина ему почему-то хотелось все меньше и меньше. Оставив на всякий случай в номере записку для Крячко, Гуров сам отправился на поиски загадочного Караима.

Никакого определенного плана у него не было. От учителя Фомичева Гуров знал, что Караим был темной личностью даже среди многочисленного семейства накатовских цыган, которые вообще законопослушностью не отличались. Учитель в своих высказываниях был более осторожен, чем Савинов, но неприязни к цыганам не скрывал. Он, как и Савинов, озвучил версию о причастности цыганского племени к наркоторговле, упомянул о частых драках с участием цыган, даже об убийствах и признался:

– Как хотите, Лев Иванович, а не люблю я их! Понимаю, что это не по-демократически и не по-человечески даже, а вот не могу ничего с собой поделать… Как подумаю, что они нашу молодежь, подростков, этим зельем отравляют!.. Мало нам экологической катастрофы, а тут еще и наркотическая, пожалуйста! Ведь они эту гадость уже не таясь продают, Лев Иванович! Как же так можно?

– Как так можно – это вы у своей милиции должны спросить! – жестко ответил Гуров.

– Да спрашивали! Сто раз спрашивали! – махнул рукой Фомичев. – У них один ответ – улик нет, свидетелей нет, ничего у них нет! А цыгане наркотиками прямо возле крыльца торгуют – навынос! И все об этом знают – одна милиция не в курсе! Вы меня извините, Лев Иванович, но такое впечатление, что они все повязаны – и милиция, и цыгане, и власть наша…

Гуров не нашел, что возразить. Вывод, сделанный учителем, может быть, отличался излишней горячностью, но какая-то доля истины в нем присутствовала несомненно. Гуров не исключал даже, что применительно к Накату эта доля могла быть весьма существенной. Учитывая все, что он здесь видел и слышал.

Фомичев объяснил, что основная масса цыган проживает в Накате на улице, которая так и называется – Крайней. Им принадлежит там пять или шесть частных домов, которые расположены по соседству и, в сущности, представляют собой нечто вроде цыганского квартала, куда чужаку вход заказан. Имелись у цыган и еще какие-то обиталища, но Фомичев знал о них только понаслышке.

Гуров решил наведаться в самое логово. С собой он захватил полиэтиленовый пакет, в который завернул имущество Караима – расческу и шляпу. Наряжаться не стал – одежду выбрал ту же, в которой совершал лесную вылазку.

Когда он сел в автобус, идущий на окраину, небо уже приобрело печальный сероватый оттенок. С лесной стороны подул свежий ветерок. По вечерам теперь становилось ощутимо холодно, и Гурову в голову невольно тоже пришла банальная мысль о том, что теплому беззаботному лету приходит конец. Впереди были снега, морозы, долгая тьма за окном и бесконечное ожидание новой весны.

Еще только подъезжая к нужной остановке, Гуров обратил внимание на то, что за окном автобуса творится что-то странное. Он запомнил эту улицу еще с первого раза, когда проезжал тут на мотоцикле с Калякиным и Савиновым. Многолюдной назвать ее было трудно. Теперь же здесь творилось что-то невообразимое. Почти у каждого дома стояли кучки возбужденных людей, тревожно мигали маяки на милицейских машинах, и куда-то промчался белый фургон с красным крестом.

Пассажиры автобуса приникли к окнам, и какой-то пожилой человек в рабочей спецовке удовлетворенно сказал:

– Похоже, этим шаромыгам облаву наконец устроили! Давно пора!

Гуров испытал смутное беспокойство и заторопился к дверям. Он соскочил с подножки и почти бегом направился в ту сторону, где скопилась особенно большая и возбужденная толпа. Оттуда доносились женский визг, ругань и крики в мегафон: «Разойдись!».

Гуров подошел ближе. Теперь стало окончательно ясно, что толпа почти целиком состоит из цыган. Здесь были мужчины и подростки – смуглые, чернявые и злые, – но больше всего было женщин. Тряся юбками и сыпля проклятиями, они напирали на группу бледных, но решительных милиционеров в бронежилетах, с автоматами в руках. Во главе представителей власти выступал некий осанистый широкоплечий мужчина в темно-сером костюме. Надрывая голос, он увещевал беснующихся цыганок. Ситуация была похожа на критическую – Гурову показалось, что в любую минуту может произойти что-то непоправимое.

Он поискал глазами среди милиционеров – ни Савинова, ни Калякина среди них не было. Осанистый мужчина тоже не был ему знаком. Гуров попытался прикинуть, с кем бы ему поговорить, но в этот момент с ним самим заговорили. Откуда-то перед ним возник молодой милиционер с погонами младшего сержанта и весьма категорическим тоном предложил отойти.

– Здесь опасно, не видите, что ли? – строго сказал он. – Нашли развлечение! Шли бы домой, да смотрели телевизор. Вот получите сейчас пулю или ножом в бок – отвечай потом за вас! Проходите!

– А что здесь вообще происходит, сынок? – доброжелательно спросил Гуров, протягивая сержанту удостоверение. – И почему это я получу в бок? Вроде никого не трогаю…

Вникнув в удостоверение, милиционер озадаченно поджал губы, а потом уже совсем другим тоном сказал, прикладывая руку к козырьку:

– Виноват, товарищ полковник! Думал, посторонний… Но вы бы все равно отошли от греха подальше! Уж больно эти цыгане народ ненадежный! Да и наши уже на взводе – запросто пальнуть могут. Ищи потом виноватых…

– Ну, давай отойдем, – согласился Гуров. – Только ты меня все-таки просвети, что за сыр-бор тут у вас разгорелся.

Они остановились около потрепанного автобуса, на котором, видимо, приехала основная масса милиционеров. Сержант сказал:

– Я, товарищ полковник, и сам не очень в курсе. Нас по тревоге подняли и сюда – сказали, цыгане бузят. Вроде кто-то из наших был здесь на задании, кого-то задержать должен был – говорят, Караима, что ли… А тот – в бега! Не знаю, что тут у них получилось, только наш кого-то подстрелил, я слышал. Может, и самого Караима… А он у своих в авторитете, вот они и поднялись. Если Анисимыч их не успокоит, я и не знаю, что дальше будет…

– Анисимыч – это кто? – поинтересовался Гуров. – Вот этот солидный седоватый мужик?

– Ага, – кивнул сержант. – Заместитель Заварзина. Тот и сам должен вот-вот подъехать – может, сделает чего…

Словно в подтверждение его слов в перспективе улицы появилась черная «Волга» и на полном ходу, поднимая тучи пыли и отчаянно сигналя, подлетела к толпе. Из нее выскочил полковник Заварзин в мундире и портупее – кобура у него на поясе была расстегнута.

– А ну, по домам! – дико заорал он, выкатывая бешеные глаза. – Всем разойтись, чертово семя! Сейчас приказ… на поражение… всех положу на хрен!

Он был по-настоящему страшен, и в толпе поняли, что он не шутит. Гуров видел, как какой-то грузный и важный цыган что-то коротко сказал стоящим рядом мужчинам, и те, протиснувшись вперед, произнесли несколько гортанных злых фраз, расталкивая в стороны женщин. Кипящие до той минуты страсти вдруг, словно по волшебству, улеглись, и наступила неестественная тишина. Потом цыганки, глухо ворча, стали медленно отступать назад и рассасываться по дворам. Полковник Заварзин, оскалясь, оглянулся по сторонам и вытер рукавом выступивший на лбу пот.

Приободрившиеся милиционеры подались вперед, грозно выставив перед собой дула автоматов. Коротко посовещавшись, цыгане отступили – не тронулся с места только тот грузный и важный цыган, который, видимо, был тут за главного. Он стоял неподвижно и величественно, заложив за спину руки, и спокойным задумчивым взглядом рассматривал служителей закона. Он держался так, будто происходящее его нисколько не касалось.

Полковник Заварзин подал своим людям знак остановиться и подошел к цыгану вплотную. Теперь они стояли, можно сказать, лоб в лоб, как два быка-тяжеловеса, приготовившиеся к схватке. Только, в отличие от смуглого невозмутимого цыганского вождя, главный милиционер Наката был переполнен эмоциями и не старался скрывать их.

Несмотря на это, Гурову не удалось расслышать, что в этот момент зловещим свистящим шепотом говорил цыгану Заварзин. Вряд ли даже стоявшие за спиной начальника милиционеры могли это расслышать. Короткий диалог двух предводителей так и остался их общей тайной. Однако, обменявшись несколькими негромкими фразами, оба, кажется, успокоились и разошлись.

Грузный цыган повернулся и неспешной походкой двинулся в приоткрывшиеся перед ним ворота, а Заварзин, смерив его вслед ненавидящим взглядом, сплюнул на тротуар и, ни на кого не глядя, быстро зашагал к автомобилю.

– Где этот мудак Саломатин? – вдруг заорал он на ходу. – Иди сюда, быстро!

Гуров с удивлением увидел, как от группы милиционеров отделился давешний осанистый мужчина с проседью в волосах и почти на цыпочках бросился бегом к своему начальнику. На его лице теперь не было ни капли достоинства – он был похож на провинившегося школьника. Однако никого из присутствующих это, кажется, нисколько не удивило.

«Однако субординация у вас, господин Заварзин! – подумал про себя Гуров. – Подчиненные готовы вам ноги мыть и воду пить. И с такой субординацией не уметь наладить работы!..»

Ему на какой-то миг стало жалко заместителя, которого сержант называл Анисимовичем, и Гуров поспешил подойти к Заварзину.

Тот уже готовился обрушить на повинную голову Анисимовича потоки отборной брани, но, узрев внезапно Гурова, мгновенно остыл, сделал кислое лицо и с досадой махнул на заместителя рукой.

– Пошел вон! – сказал он презрительно. – Рожу твою видеть противно. Разговор с тобой потом будет… – он обернулся к Гурову и угрюмо ему пожаловался: – Ну вот, видишь, какие дела… Не ожидал, верно? А кто ожидал? Скажешь, я ожидал?! А ты вообще-то откуда здесь взялся – сообщил кто, что ли?

Гуров спокойно выдержал его недоверчивый колючий взгляд и с расстановкой проговорил:

– Александр Николаевич, объясни толком, что все это значит? Чего я не ожидал, или чего ты не ожидал – тут я совсем ничего не понял… И о чем мне должны сообщить?

Заварзина его слова нисколько не убедили – он продолжал сверлить Гурова подозрительным взглядом, однако тон его речи при этом делался все более сдержанным и даже слегка заискивающим.

– Ты, серьезно, ничего не знаешь? – притворно удивился он. – Я думал, ты в курсе… Понимаешь, какая штука… Не знаю даже, как сказать, – опять ты сейчас меня во всех смертных грехах обвинять начнешь… Короче, поручил я тут своему мудаку Саломатину разобраться с Караимом, чтобы ты смог с ним, как ты выражаешься, побеседовать… Лично велел разобраться! А он то ли меня не понял, то ли посчитал себя умнее всех – послал сюда этого придурка Савинова. А у этого Савинова три класса образования. Он на гражданке бы чушки таскал или улицы подметал – в лучшем случае. Нашли дипломата!

– Сбежал Караим? – догадался Гуров.

Заварзин отвернулся и опять плюнул себе под ноги.

– Хуже! – ответил он с отвращением. – Он вроде хотел дать деру, а дурак Савинов посчитал это попыткой к бегству и выстрелил, представляешь? Ну, не идиот ли? У него ни ордера на арест – ни хрена не было, а он сразу за пушку. Комиссаром Каттани вообразил себя, что ли? Короче, Караим – наповал, а цыгане чуть революцию не устроили – сам видел… Теперь вот еще разборки у мэра предстоят нешуточные. А что теперь цыгане еще выкинут – один бог ведает! В общем, положение теперь у меня – хуже губернаторского!..

– Так, а Савинов где? – сухо спросил Гуров.

– Сидит в управлении, сопли по морде размазывает, – с презрением сказал Заварзин. – Знает, что я с него шкуру спущу… Да только виноват по-настоящему не он, а этот мудак Саломатин – вот кого по полной программе драть надо!

– По полной программе тут многих драть надо, – холодно заметил Гуров и словно невзначай прибавил, кивая в сторону машин с мигалкой: – Кто-то с утра жаловался на развал автопарка?.. А это что – резерв главнокомандующего?

Заварзин скорбно покачал головой.

– Вот ты какой! – с укоризной сказал он. – Везде стараешься только плохое увидеть. Ну, не мог я с утра дать тебе машину, ну, не мог, понимаешь?!! А на форс-мажорные обстоятельства, сам знаешь, всегда запас имеется…

– Ладно, плевать мне на твои обстоятельства! – грубо оборвал его Гуров. – Можешь считать, что я к тебе не обращался. А в связи со смертью цыгана буду настаивать, чтобы прислали следователя по особо важным делам из Москвы. Боюсь, ваше местное следствие по привычке зайдет в тупик, где привыкло уже находиться… Поэтому не советую тебе, Александр Николаевич, заниматься очковтирательством и выгораживать своих мудаков – заплатишь звездами, это я тебе обещаю!

Помрачневший Заварзин смерил Гурова взглядом, полным неприкрытой ненависти, и сказал с растяжкой:

– Ну-ну! Действуй, ковбой! Я сразу почувствовал, что ты та еще гнида! Карьерист столичный! Ничего, еще посмотрим, чья возьмет! Ты особо губы не раскатывай – мы тут тоже не пальцем деланные, и кости у нас крепкие. Не ты первый зубы обломаешь!

Он резко повернулся и, уже не обращая на Гурова никакого внимания, с подчеркнуто независимым видом направился к машине. В раздражении плюхнувшись на сиденье, он с силой захлопнул дверцу и кивнул шоферу: «Гони!»

После отъезда начальства стали расходиться и милиционеры. Настороженно поглядывая на темные окна цыганских домов, милиционеры рассаживались по сиденьям автобуса, не выпуская из рук автоматов. Гуров дождался, пока они уедут, и решительно шагнул к воротам ближнего дома.

Глава 9

Гуров еще не успел дойти до цели, как вдруг навстречу ему вышел высокий парень в черной рубахе, распахнутой на смуглой мускулистой груди, и с угрожающим видом встал поперек дороги. Вьющиеся жесткие кудри низко спадали парню на лоб, глаза из-под них сверкали мрачным огнем.

– Чего хочешь? – грубо спросил он.

Гуров тоже остановился. Поведение цыгана недвусмысленно показывало, что сейчас здесь не ждут гостей и вообще не хотят никого видеть. Но Гурову было просто необходимо выслушать пострадавшую сторону, чтобы восстановить более-менее полноценную картину происшедшего – надежды узнать всю правду от Заварзина, а тем более от Савинова были слишком призрачными, чтобы на них стоило всерьез рассчитывать.

Все это Гуров попытался объяснить парню, одновременно продемонстрировав свое служебное удостоверение. Однако тот даже не взглянул на него:

– Уходи! – категорически заявил он.

– Я хочу во всем разобраться, – сказал Гуров. – Мне нужны свидетели. Кто-нибудь видел, что случилось?

– Уходи! – повторил цыган.

Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Хотя внешне страсти улеглись, внутреннее напряжение еще не улеглось, и любая оплошность могла привести сейчас к непредсказуемым последствиям. Гуров решил не настаивать.

– Если захотите меня найти… – начал он.

– Добром прошу, уходи! – снова сказал цыган, хотя в тоне его не было и малейшего намека на доброту.

Гуров повернулся и пошел прочь, небрежно помахивая пакетом с вещами, которые принадлежали теперь уже покойному Караиму. Еще час назад эти вещи были сильным козырем в игре, которую вел Гуров. Но теперь это были просто грязная расческа и старая шляпа – мусор, до которого никому нет дела. Ни к чему оказались хитроумные замыслы и неожиданные ходы – противник просто поменял колоду.

Гуров испытывал сильнейшую досаду и опустошенность. Ссора с Заварзиным, смерть Караима, унылые серые сумерки над притихшим поселком – это могло доконать кого угодно. Гуров вдруг осознал, что чувствует себя отвратительно, что у него опять раскалывается голова, а самого его знобит и клонит в сон.

Совсем разбитый, добрался он до гостиницы. И тут наконец он получил небольшую дозу положительных эмоций – оказалось, что из Светлозорска вернулся Крячко. Он был бодр, весел и сыпал прибаутками. И еще от него слегка припахивало спиртным.

Сделав вид, что плохого настроения шефа он попросту не заметил, Крячко сразу заявил:

– Ну, брат, сегодня ты от рюмки «Смирновской» никак не отвертишься! Как говорится, после того, что ты со мной сделал, ты просто обязан жениться, ха-ха-ха!.. Таких унижений и мытарств я не испытывал со времен начальной школы, Лева! Меня, попросту говоря, высекли и поставили в угол носом!

– В те времена, когда ты ходил в школу, уже не секли, – через силу сказал Гуров.

– Кого не секли, а кого и очень даже секли! – подмигнул Крячко. – А уж углы, в которых я стаивал, просто были отполированы до блеска – можешь мне поверить.

– Охотно верю, – мрачно сказал Гуров, швыряя на стол пакет и устало присаживаясь на кровать. – Собственно, и насчет первого пункта беру свои слова обратно. Действительно – что касается твоей персоны, то иногда я и сам бы тебя с удовольствием высек. Особенно когда у человека паршивое самочувствие, а ты разводишь свой беспредметный треп, вместо того чтобы все объяснить коротко и ясно.

– У тебя плохое самочувствие? – притворно удивился Крячко. – Можно подумать, это ты трясся в грязном автобусе туда и обратно, питался пирожками и напрасно слонялся целый день вдоль заводского забора, глотая ядовитые дымы!

– А чего слонялся? – поинтересовался Гуров. – Ворота не мог найти?

– За ворота меня даже не пустили, – горько сказал Крячко. – Там у них строгая пропускная система – комар не просочится! А я имел глупость помахать на проходной своим красным удостоверением. Видел бы ты их глаза! Нет, конечно, сначала они сделали вид, что до невозможности уважают правоохранительные органы и меня лично… Полдня созванивались с начальством и утрясали вопрос, пока не выяснилось, что ничего из этого не выйдет. Официальная версия – начальство в отъезде, а лицо, его замещающее, не полномочно решать какие то ни было вопросы. Меня откровенно отшили, а когда я стал настаивать, меня вообще перестали уважать – пригрозили охраной. Видел бы ты их охрану – мрачные дебилы в центнер весом, с квадратными головами. Просто Урфин Джюс и его деревянные солдаты! Не знаю, может быть, такой герой, как полковник Гуров, бросил бы им вызов, а я стушевался. У меня здоровье некрепкое. Один удар такого амбала – и я в ауте. Воображение у меня не очень, но эту картину я представил как живую.

– Значит, ты и в самом деле съездил напрасно? – угрюмо констатировал Гуров. – Если не считать, конечно, рюмочки-другой «Смирновской», которые просто читаются на твоей довольной физиономии…

Крячко хитро улыбнулся.

– Лева, ты меня знаешь чуть не с детских лет, – сказал он. – И говоришь такие унизительные вещи. Когда это Стас Крячко ездил куда-нибудь напрасно? Конечно же, я нашел обходной путь.

– Вот и начинал бы сразу с него, – недовольно заметил Гуров.

– Я делаю полный доклад, – важно заявил Крячко. – Обходной путь я нашел не сразу, и ты должен это принять во внимание. Ты должен четко понимать, что в областном центре я не развлекался, а занимался делом в особо сложных условиях. А «Смирновская» была хотя и употреблена, но исключительно в интересах этого самого дела. Твои упреки неуместны.

– Ладно, проехали, – сказал Гуров. – От твоего пения у меня еще сильнее разболелась голова. Перестань тянуть кота за хвост и переходи к фактам.

– Согласен, перехожу к фактам, – произнес Крячко. – Факты следующие – поняв, что на проходной мне ничего не светит, я начал изучать пути подхода к объекту. Путей практически не было. Забор у них капитальный, трехметровый, с колючкой наверху. Транспорт проверяется еще более тщательно, чем пешая личность. Тогда я решил – раз Магомета не пускают к горе, то будем ждать, когда она сама к нему явится. Ждать пришлось до конца второй смены. После обеда с завода потянулись усталые, но довольные работяги. У всех на лицах было написано единственное желание – выпить.

– Неужели у всех? – не удержался Гуров.

– Ну, разумеется, – кивнул Крячко. – Производство-то токсическое, поэтому организму требуется протектор. Лучшего протектора, чем спиртные напитки, не бывает – это между прочим медицина доказала – я тут совсем ни при чем… Короче, я высмотрел себе работягу поинтеллигентнее и вступил с ним в ненавязчивый контакт. Ты же знаешь, как я умею вступать в контакты… Через пять минут мы уже были друзьями. Я предложил это событие отметить. Мой друг – его зовут Вася – согласился. Мы отметили событие в кафе «Ротонда». Но я был очень сдержан – я все время помнил о долге, не сомневайся!

– Не размазывай кашу по тарелке! – взмолился Гуров. – От твоих загогулин у меня уже глаза на лоб лезут. Говори по существу!

– Я и говорю по существу, – обиделся Крячко. – Мы взяли по сто пятьдесят «Смирновской», харчо, свежей селедочки с луком… Это было достаточно существенно! После такого вступления люди становятся намного добрее и откровеннее. Мой Вася не стал исключением, и, когда мы взяли еще по сто пятьдесят, он заговорил. То есть это я разговорил его наводящими вопросами. Без меня он наверняка начал бы говорить о политике или о бабах. Мы, конечно, и об этом поговорили, но он мне рассказал и про химические отходы.

– Вот ведь какая ты скотина! – в сердцах произнес Гуров. – С этого ты должен был начинать!

– Но тогда бы ты не понял, что «Смирновскую» я пил отнюдь не ради удовольствия, – рассудительно заметил Крячко. – А отходы никуда не денутся. До следующего вторника. Каждый второй вторник месяца бочки с отходами грузятся на специальные трейлеры и вывозятся с территории завода – практически под вечер, чтобы не привлекать лишнего внимания. Собственно, на заводе ни для кого не секрет, что отходы куда-то сплавляют. Народ-то, в принципе, знаком с технологией производства и понимает, что проблема отходов – весьма щекотливая. Многие подозревают, что отходы уничтожаются в обход закона, но, кажется, всем это по барабану. Зарплаты на заводе хорошие, и каждый боится потерять свое место. Лишаться заработка ради жителей какого-то занюханного Наката – да на фиг он сдался!

– Так, понятно, – жестяным голосом сказал Гуров. – И все-таки в какое конкретное место вывозят отходы? Твой Вася тебе этого не поведал?

– Вася этого не знает, – ответил Крячко. – Я же говорю, судьба отходов никого особо не волнует – главное, что не у себя под носом. Но Вася сообщил мне весьма конкретные вещи – второй вторник, часов восемь-девять вечера, десяток тяжелых трейлеров. Машины бывают разные, но, как правило, это платформы, покрываемые сверху брезентом. При каждой машине охранник – думаю, из тех, с деревянной головой… То есть, если пристроиться к их колонне, можно свободно получить по тыкве – да так, что потом, кроме «мама», ничего умного сказать не сможешь…

– А мы не будем пристраиваться ни к чьей колонне, – сказал вдруг повеселевший Гуров. – В конце концов, это не наше с тобой дело. У нас конкретное задание – расследовать причины смерти Подгайского. Все эти отходы и колонны – для нас не более чем сопутствующие обстоятельства. Пусть ими экологическая полиция занимается. Без крайней нужды мы туда соваться не станем. Но ты, Стас, хорошо поработал – свои горячие, но несправедливые слова беру пока обратно. Пожалуй, еще десять тысяч ведер – и золотой ключик будет у нас в кармане! Пока ты ездил, тут такое творилось! Сейчас думаю пойти на почту – свяжусь с генералом. Пусть там наверху нажмут на Светлозорскую прокуратуру. Теперь совершенно ясно, что следствие по делу Подгайского проведено спустя рукава, а сегодня один из местных ментов пристрелил моего главного свидетеля, и я не могу допустить, чтобы это дело тоже спустили на тормозах.

Гуров рассказал другу обо всех перипетиях сегодняшнего дня. С Крячко сразу слетела его напускная веселость – слушая, он то и дело пораженно качал головой, а под конец сказал:

– Это, Лева, просто Сицилия какая-то! И цыгана неспроста убили! Уверен на сто процентов – ему таким образом рот закрыли. С полной гарантией, как говорится… А этот Заварзин, опер бывший – как думаешь, у него тут тоже рыльце в пушку?

– Я не удивлюсь, – хмуро сказал Гуров. – Слишком велеречив и хитер. Но пока у меня нет против него никаких фактов. Одна личная неприязнь. Нет, пожалуй, уже целая война. Но даже этого маловато для серьезного обвинения. Однако вся эта история с убийством Караима наводит на размышления. Пока они тут не успели спрятать концы в воду, надо действовать. Я иду звонить генералу, а ты пока, так и быть, можешь заняться ужином. Слетай в магазин и купи чего-нибудь повкуснее. Я уже не в состоянии пользоваться услугами местного общепита.

– Понял! – с энтузиазмом вскричал Крячко, вскакивая на ноги. – Мы устроим шикарный ужин – с икрой и цыганками!

Гуров досадливо поморщился.

– Ты бы не поминал сейчас про цыганок! – сказал он. – Не к месту это сейчас. И не надо икры. Купи чего-нибудь попроще. И хлеба не забудь…

Гуров ушел, а Крячко, пересчитав наличные деньги и натянув на плечи пиджак, уже собрался бежать в магазин, который находился через дорогу от гостиницы, как вдруг в дверь номера постучали. Крячко, полагая, что это кто-то из обслуживающего персонала, спокойно предложил заходить. Дверь открылась, и в комнату вошла цыганка.

У Крячко глаза полезли на лоб. «Легка на помине, – с иронией подумал он. – Хорошо бы, Лева не вернулся раньше времени. Он сейчас меня просто убил бы. Решил бы, что это я специально подстроил. А мадам-то вполне ничего…»

Цыганка была классическая – в цветастых юбках, с монистами на смуглой шее, с сумасшедшим огоньком в черных глазах. Лицо ее вполне можно было бы назвать красивым, если бы не суровое выражение, которое придавало этой женщине неприступный и даже таинственный вид. Было в ней что-то от прекрасной бронзовой статуи, перед которой бессильно время. Крячко очень ясно все это почувствовал и испытал какое-то странное душевное волнение – почти робость, – которое поспешил тут же скрыть за своим обычным балагурством.

– Мне, голубушка, гадать не требуется! – натянуто улыбаясь, сказал он. – Я сам все наперед знаю. А то, может, ты дверью ошиблась?

Цыганка посмотрела на Крячко, как ему показалось, с полнейшим презрением и сказала глубоким завораживающим голосом:

– Я не гадать пришла. Мне другой мужчина нужен – видный, на артиста похожий…

Крячко слегка растерялся от такого вступления, но тут же с юмором ответил:

– Ушел он. Правда, скоро вернется. Будешь ждать или с невидным пообщаешься? Я, конечно, в артисты не гожусь – рылом не вышел, но какой-нибудь совсем простой номер исполнить могу… А у вас что – своих артистов не хватает?

Губы цыганки сложились в неприязненную гримасу.

– Пустой ты человек! – сурово сказала она. – И говоришь пустое. Для тебя цыгане – артисты да гадалки. Коней воруют да песни поют – вот и все, что ты знаешь… Ничего-то ты не понимаешь, дорогой!

– А ты объясни, – предложил Крячко. – Я вообще-то понятливый, хотя по лицу и не скажешь. Может, ты по поводу сегодняшнего убийства пришла?

– Не твое это дело! – отрезала цыганка.

– А вот тут ты ошибаешься, – хладнокровно заметил Крячко. – Мы с тем красавцем, которого ты ищешь, одним делом занимаемся. Можешь даже документы мои посмотреть, если читать умеешь. Я, между прочим, полковник и старший оперуполномоченный, понятно?

– Так ты из Москвы тоже? – заколебалась цыганка, недоверчиво разглядывая коренастую фигуру Крячко. – И кто же тебя, неказистого, полковником-то назначил?

– Ну это тебя не спросили! – возмущенно фыркнул Крячко. – У нас не за внешность, между прочим, звания дают, а за заслуги!

Цыганка еще несколько секунд рассматривала его, а потом вдруг резко сказала:

– Показывай свой документ!

Крячко осуждающе покачал головой, но удостоверение все-таки достал и подал, грозно предупредив при этом:

– Только без фокусов! Слямзишь книжечку – под суд пойдешь!

Цыганка ожгла его уничтожающим взглядом.

– Дурак ты, хоть и полковник! – сказала она.

Она презрительно отбросила удостоверение, а когда Крячко поспешно схватил его и спрятал в карман, неожиданно проговорила:

– Ладно, скажу тебе! Нельзя мне тут задерживаться. Ты своему товарищу передай обязательно! Мы с Караимом не были мужем и женой, но любовь у нас была безумная. Этот мент его сегодня нарочно убил. Боялся, что Караим вам все расскажет. Пришел к нему, будто поговорить, а сам пистолет достал и в грудь выстрелил. Караим и охнуть не успел. Только этот мент не знал, что я за занавеской у Караима сидела и все видела.

– Постой, – озабоченно перебил ее Крячко. – Какой мент? Ты опознать его сможешь? И как это он тебя не заметил? Если он на убийство решился – обязательно должен был место проверить.

– Да не успел он! – сказал цыганка. – Туда сразу все цыгане сбежались – он едва выскочить успел… Только они никто не видел, а я видела! Он теперь будет говорить, что Караим на него напал, а это неправда!

– Повторяю, ты опознать его сможешь? – спросил Крячко.

– Да чего его опознавать! – презрительно сказала цыганка. – Его все знают – Сережка Савинов. Он сам у цыган кормился, а такой сукой оказался!

– Что значит, кормился? – поинтересовался Крячко.

– А то и значит, – уклончиво сказала цыганка. – Ты уполномоченный – сам и думай! Только если вы Сережку не накажете, большая беда может быть. Наши мужчины барону прямо сказали, что мстить будут…

– Ну, это они зря! – протянул Крячко. – Так и передай своим мужчинам. Это уже большими сроками пахнет. Отправят вас всех куда Макар телят не гонял… Хотя почему тебя это волнует, не совсем понимаю. По идее, ты эту месть приветствовать должна, а ты к нам прибежала. Почему?

– Потому что пусть все по закону будет, – упрямо ответила цыганка. – Заварзин, полковник, своего выгораживать будет, может, даже спрячет его куда-нибудь… А наши все равно мстить станут. Невинные пострадают – зачем? Караима все равно не вернешь уже…

– Ох, темнишь ты что-то! – покачал головой Крячко. – Никогда не поверю, чтобы цыгане закон вдруг уважать стали. Что-то у тебя, голубушка, на уме!

Цыганка несколько секунд молчала, а когда заговорила, голос ее зазвучал совершенно иначе – умоляюще, с затаенной болью.

– Я тебе одному это говорю! Больше нигде не скажу – ни разу, не надейся! Не нравится мне, что мои братья делают, честно тебе скажу. Наркотиками торгуют, с милицией делятся. Плохо это! Вся округа нас ненавидит, а ведь раньше этого не было… И еще одно мне сердце рвет – ведь мой Караим хорошего человека убил! Милиционер его попросил – он и убил. В лесу выследил и по голове ударил. А чтобы не догадались, он его еще живого в другое место отнес и в штольню сбросил. А тот человек ничего плохого ему не сделал, даже и не видел его никогда. Неправильно это. Цыгане никогда так не делали. Наркотики всех до этого довели. Ведь цыгане торгуют, пока милиция им это позволяет, понимаешь? Отсюда и зло все идет.

– Та-а-ак! – произнес Крячко врастяжку. – Если я правильно тебя понял, ты утверждаешь, что ученого Подгайского из Москвы убил твой друг Караим по просьбе некоего милиционера. Это так?

– Так, – строго сказала цыганка.

– Расскажи, где это случилось и как все было, – попросил Крячко. – Никогда не поверю, что Караим все это в одиночку проделал. Голову даю на отсечение – с ним еще кто-то был. Признайся, был?

Он страшно жалел, что встреча с цыганкой произошла так внезапно и не удалось приготовить заранее диктофон.

– Ты правильно решил, полковник, – усмехнулась цыганка. – Караим крепкий мужчина, а все равно один не управился бы. На Черных болотах это случилось. Вдвоем они были. Есть тут один нехристь – Смола прозвище. Ему человека убить – все равно что стакан водки выпить. Он не цыган, а так, сволочь безродная. Только он хитрый. Когда из области следователь приехал, Смола из поселка ушел – от греха подальше. Он как чувствовал, что горячо будет. А Караиму всю жизнь не везло. Он в ту штольню расческу свою обронил. С тех пор она ему покоя не давала, как заноза в пятке. Тогда он пошел и взорвал штольню, чтобы никто ничего уже не нашел, а друг твой, красавец, за ним погнался, и Караим шляпу свою обронил. Значит, суждено было ему за свой грех расплатиться… Только зря твой друг про это в милиции рассказал – они ведь Сережку специально послали, чтобы Караима убил.

– Кто они? – жестко спросил Крячко. – Кто за всем этим стоит?

– Ничего больше не скажу, – непреклонно заявила цыганка. – И так уже много сказала. Если наши узнают, что у тебя была, – не жить мне. Я тебе сказала, где искать, а уж искать ты сам должен. Тебя на это учили, полковник! А мою молодую жизнь ты пожалеть должен – у меня другой нету.

– А я думал, у цыган, как у кошек – по семь жизней в запасе, – пробормотал Крячко. – Ладно, что с тебя взять! Сказала бы хоть, как зовут-то тебя!..

– Это скажу – все равно ведь сам узнаешь, – усмехнулась цыганка. – Тамарой меня кличут. Только не надейся, что отзовусь, когда окликнешь.

– Да уж какая тут надежда! – растерянно проговорил Крячко.

Ему вдруг на секунду показалось, что он у себя в кабинете, в Москве, и захотелось срочно позвонить Гурову. Крячко оглянулся в поисках несуществующего телефона. А когда повернулся, цыганки в номере уже не было. Он выглянул в коридор, но, кроме подвыпившего командированного из Светлозорска, копавшегося ключом в скважине соседнего номера, никого не увидел.

Крячко мигом забыл об ужине – он сгорал от нетерпения поделиться с Гуровым сенсационной новостью. Черные болота, Смола, преднамеренное убийство – какая жалость, что у него не было под рукой диктофона!

Крячко уже приготовился бежать на почту, чтобы перехватить Гурова по дороге – ему необходимо было куда-то выплеснуть накопившееся возбуждение, но тут Гуров сам вошел в номер.

Он выглядел сейчас усталым и постаревшим. Не говоря ни слова, снял пиджак, аккуратно повесил в шкаф на плечики и, не поворачиваясь к Стасу, скептически заметил:

– Ужином, однако, и не пахнет! Это саботаж или халатность?

– Какой ужин! – воскликнул Крячко. – Только ты ушел… Слушай, ты что-нибудь слышал про Черные болота?

Гуров задумчиво посмотрел на него и сказал:

– Есть тут такой район неподалеку. Я не очень вникал, но, кажется, это тот самый район, где формируются подземные источники. Практически водоносный район, вокруг которого тлеют наши страсти. Судя по всему, именно туда должен был отправиться в свой последний поиск Подгайский. А почему ты про него вдруг вспомнил?

– Потому что там его и убили! – объявил Крячко. – На пару – Караим и Смола. Живет тут такой головорез. То есть сейчас как раз уже не живет – смылся. А убили по просьбе кого-то из милиции. За что и получили гонорар свинцовой валютой. Смолу искать надо, Лева! И на Черные болота сходить…

– А тебе видение было, что ли? – вяло спросил Гуров.

– Ага, видение – в образе цыганки Тамары, – кивнул Крячко. – Вообще-то она до тебя приходила – где, говорит, тут у вас красавец-москвич? Ни за что уходить не хотела, собиралась тебя дождаться – автограф взять. Еле разговорил…

– Трепло, – констатировал Гуров. – Ужина не приготовил и врешь к тому же… Помешался на цыганках!

– Да клянусь, приходила! – вскричал Крячко. – Совесть в ней цыганская заговорила, и она мне все выложила. Только сразу предупредила, чтобы в суде на нее не рассчитывали. Так что информация эта сугубо внутренняя.

– Я бы сейчас внутрь посущественнее чего-нибудь принял, – устало сказал Гуров. – Темно уже. С цыганками завтра разбираться будем. С генералом я разговаривал – он пообещал прямо с утра пойти к министру – наверное, пришлют кого-нибудь нам на подмогу… А ты все-таки шуруй в магазин, пока он не закрылся. Красавец-москвич есть хочет!

Глава 10

С утра у Гурова снова побаливала голова. Только теперь он уже не мог точно сказать – экология это или последствия употребленного накануне «протектора» – они с Крячко довольно прилично выпили. Ясно было одно – целебного действия, которое сулил Стас, «Смирновская» не оказала.

Крячко был не согласен с Гуровым категорически.

– Ты просто предвзято ко всему относишься, – заявил он. – Мне один знакомый доктор говорил, что человек обязательно должен доверять своему лекарству, иначе оно впрок не пойдет. А ты все подвергаешь холодному анализу, и поэтому тебе ничего не помогает. Ты посмотри на меня – как огурчик!

Стас и правда выглядел бодрым и свежим, несмотря на вчерашние приключения. Гурову оставалось только завидовать. Он решил не сосредотачиваться на болячках, а сразу с головой погрузиться в дела.

– Сейчас ты давай сразу в милицию! – сказал он Стасу. – Выясни, как они решили вопрос с Савиновым и когда приедет следователь. Права особенно не качай. Пусть пока думают, что козыри у них. А я сейчас проведаю жену Смиги. Должен же он наконец появиться! А если до сих пор не появился, я считаю, это уже сигнал – искать его надо!.. Встретимся здесь.

За окном заурчал автомобильный мотор, хлопнули дверцы. Крячко выглянул в окно и сообщил:

– Переиграть ничего не хочешь? По-моему, милиция сама к нам пришла. Я вижу черную «Волгу» и какого-то полковника, хмурого, но бравого. Это, наверное, и есть Заварзин?

– Интересно! – сказал Гуров. – Что это его принесло? Почуял, что запахло жареным?.. Ладно, тогда сделаем так – ты двигай к Смиге, а я тут побеседую… Ну и что – тебя там не знают? А как же твое уникальное умение вступать в контакт? Давай, отправляйся – вот тебе адрес. У Смиги замечательная жена – симпатичная, волевая женщина. Между прочим, лет на двадцать его моложе, как я полагаю…

– Умеешь ты заинтересовать подчиненного! – одобрительно заметил Крячко, подхватил листок с адресом и вышел.

Не успели в коридоре затихнуть его шаги, как загремели другие и раздался решительный стук в дверь. Гуров сел на стул спиной к окну и крикнул:

– Входите, не заперто!

Открылась дверь, и вошел Заварзин. Он опять был при полном параде, наглажен и чисто выбрит. Глаза на осунувшемся лице смотрели настороженно и зорко. Он поздоровался и, недовольно всмотревшись в Гурова, заметил:

– Я присяду, не возражаешь? И ты бы пересел, ей-богу! Мне тебя плохо видно. Зачем тебе эти штучки – я же не подследственный…

– А разве я говорил, что ты подследственный? – заметил Гуров. – Психиатры называют это, кажется, фрейдистской оговоркой?

– Я у психиатров не лечился, – с затаенным превосходством сказал Заварзин. – Я к тому, что зря ты против меня настроился. Ну, погорячились оба – с кем не бывает? Сам видел, какая каша заваривалась. Тут никакие нервы не выдержат. Я предлагаю не лезть в бутылку, а просто обсудить наши позиции – чисто по-мужски!

– Боюсь, что разные у нас позиции, – сказал Гуров. – Диаметрально противоположные.

– С чего это вдруг? – сердито возразил Заварзин. – Одно дело делаем. Мне, между прочим, потяжелее приходится, чем тебе. Ты уедешь, и взятки гладки, а мне с этими людьми жить да жить. А в провинции, знаешь как? Здесь ничего не прощают и не забывают!

– У тебя удивительная способность говорить много, ничего по сути дела не сказав, – усмехнулся Гуров. – Извини, я ничего не понял.

Заварзин был, однако, на редкость терпелив сегодня.

– Я говорю, у меня нет возможности – вот как ты – кавалерийским наскоком… – пояснил он. – Все время оглядываться приходится, как бы дров не наломать. Ведь тут в каждом дворе своя специфика. Традиции, кровные связи… Тут все не так, и закон, между прочим, уважают куда меньше, чем традиции…

– Я это заметил по местной милиции, – перебил его Гуров. – Вообще, Александр Николаевич, ты зря стараешься! Если у тебя возникла мысль, что я могу взглянуть на вчерашнее происшествие сквозь пальцы, то можешь сразу выкинуть ее из головы. Считаю необходимым поставить тебя в известность, что уже связался с начальством и попросил установить особый контроль за следствием по делу о смерти Караима. Если ты надеялся вывести каким-нибудь оригинальным способом Савинова из-под удара, то лучше бы ты поостерегся. Никаких скидок не будет!

Заварзин некоторое время молчал, исподлобья разглядывая Гурова. Свет, проникавший в окно из-за спины Гурова, мешал как следует видеть его лицо, и это злило Заварзина едва ли не больше всего.

У него вдруг пропала охота продолжать разговор. Хлопнув ладонями по коленям, он поднялся и тускло сказал напоследок:

– Никаких скидок я у тебя и не прошу. И не собираюсь никого выводить из-под удара – ни Савинова, ни кого-либо еще. И любому следователю посмотрю в глаза прямо и открыто. Тебе одно только хочу сказать – может, ты и сделаешь у себя там карьеру, но уважение простых людей здесь вряд ли заслужишь…

– Это ты, что ли, простой человек? – насмешливо спросил Гуров, не двигаясь с места. – В это я никогда не поверю. Ты, Александр Николаевич, на простачка меньше всего похож. Да и уважение твое мне теперь как-то без надобности…

– Ты ничего не понял, – сказал Заварзин. – Ничего, потом поймешь.

Он открыл дверь и вышел. Гуров продолжал сидеть у окна и раздумывать, что означали последние слова Заварзина – угрозу или просто бессильную ярость. Он не боялся угроз, но игнорировать их было бы непростительной глупостью. Весь вопрос теперь заключался в том, что у Заварзина за душой и как далеко он решится зайти. Начальнику милиции явно было что скрывать и чего опасаться. Он почти открытым текстом предлагал Гурову умерить пыл в своих поисках, значит, истина ему была не нужна. Странно только, что начал он все-таки с угроз. Обычно начинают все-таки с подкупа. Неужели Гуров кажется Заварзину настолько незначительным соперником? Или он чувствует за своими плечами чью-то солидную поддержку? Вряд ли в самом Накате кто-то способен оказать такую поддержку. Тогда в Светлозорске? Поверхностно проведенное следствие по делу о смерти Подгайского – это халатность или сознательные действия? Подгайский вплотную подошел к ответу на вопрос о причинах экологического неблагополучия в поселке. Это могло помешать только тем, кто является виновником этих причин. С большой долей вероятности виновников нужно искать за трехметровым забором химического завода в Светлозорске. Его хозяева – вот кто реальная сила. Ничего удивительного, если они в определенный момент надавили на Заварзина. Если уж прокуратура пошла у них на поводу…

Гуров понимал, что все это пока только размышления – доказательств у него никаких не имелось. Более того, у него не было даже четких подозрений против конкретных людей. Многие вели себя здесь подозрительно, но в причастности к смерти Подгайского обвинить их было невозможно. Единственный человек, который на это претендовал, тоже был убит, и теперь на его место встал недалекий и пустой Савинов. Ничего не оставалось, как тянуть за эту ненадежную ниточку. Гуров намеренно предупредил Заварзина о принятых мерах – Заварзин вполне был способен выкинуть какое-нибудь коленце, чтобы убрать Савинова с глаз долой. Теперь он вряд ли на это решится.

Однако целиком полагаться на это все-таки не стоило, а в горячке спора с Заварзиным Гуров допустил серьезную оплошность – ему нужно было настоять на немедленной встрече с арестованным Савиновым. Формально Заварзин мог ему, конечно, отказать, но на деле вряд ли он рискнул бы до такой степени обострять отношения с представителем главка. Ведь по сути дела за спиной Гурова маячила грозная тень министра.

Так или иначе, но ошибку следовало исправлять. Крячко все не возвращался, и Гуров, оставив ему записку, отправился в милицию.

Прибыв на место, он лишний раз убедился в справедливости пословицы «Куй железо, пока горячо» – Заварзина увидеть ему не удалось. По словам заместителя Саломатина, тот уехал по делам, и когда вернется, неизвестно. Саломатин уже пришел в себя после вчерашнего потрясения и, как всегда, смотрелся солидно и внушительно. На Гурова это не произвело никакого впечатления, и он в резких тонах потребовал допустить его к арестованному. Саломатина это требование несколько обеспокоило, но он, стараясь держаться независимо и уверенно, пояснил Гурову:

– У вас немного устаревшие сведения, товарищ полковник. Савинов вчера действительно был задержан. Но сегодня распоряжением начальника он был выпущен. До прибытия следователя из Светлозорска.

– Отпустили человека, совершившего убийство? – переспросил Гуров.

Саломатин поморщился.

– Я не стал бы так категорично… – сказал он. – Наше мнение, что это была необходимая самооборона. Слишком много сотрудников погибает из-за нашего собственного либерализма, вы не находите? И, потом, учитывая положительную характеристику Савинова, безупречную службу… Полагаю, что и следователь не будет настаивать на аресте – ограничится подпиской о невыезде. Мне кажется, вы несколько преувеличиваете серьезность того, что произошло… На вашем месте я бы занял более конструктивную позицию. Все-таки мы в одном ведомстве работаем, товарищ полковник!

– На моем месте вы вряд ли окажетесь, подполковник! – сдерживая гнев, сказал в ответ Гуров. – Уж скорее на месте Савинова – это выглядит намного реальнее. И насчет работы в одном ведомстве я не совсем уверен – по-моему, вы работаете лично на полковника Заварзина. Вчера я имел возможность убедиться в вашей полной от него зависимости. Поэтому не трудитесь поучать меня и давать советы! Лучше подумайте о своем двусмысленном положении в этой истории. Наверное, Заварзин не сообщил вам, что следствие по этому делу возьмут под контроль в Москве? Так намотайте себе это на ус, пока не поздно…

Кажется, Заварзин действительно не делился со своим заместителем свежими новостями – услышав про Москву, Саломатин заметно побледнел и сразу растерял всю свою вальяжность. Он даже как будто сделался ниже ростом, а в тоне его мгновенно появились заискивающие нотки.

– Виноват, товарищ полковник, – торопливо сказал он. – Ничего подобного и в мыслях не имел – в смысле давать вам советы… Если что не так сказал, извиняюсь… Наверное, вы правы – все-таки не стоило слишком поспешно выпускать Савинова, но таково было распоряжение начальника. Да он никуда не уйдет, не бойтесь! Куда ему идти? Он местный, у него нигде больше родственников-то нет. Живет с матерью, которая в нем души не чает… Кстати, можете хоть сейчас его увидеть – он дома. Заварзин категорически велел ему никуда носа не показывать. Вот его адрес, пожалуйста…

Саломатин слегка дрожащей рукой начеркал на листе бумаги несколько слов и передал листок Гурову.

– Это недалеко, – сказал он. – Всего три-четыре квартала отсюда. Вы сразу найдете. Я полагаю, вы имеете полное право побеседовать с Савиновым.

– А что – кто-то в этом сомневался? – спросил Гуров.

Саломатин замялся и, отводя глаза, сказал:

– Нет, что вы! Просто, видимо, неудачно выразился… Не припомню, чтобы кто-то обсуждал этот вопрос.

– Боюсь, вы слишком часто поступаете неудачно, подполковник! – заметил Гуров. – То выражаетесь не так, то приказы начальника выполняете спустя рукава… Почему вы не пошли вчера к цыганам лично, как того требовал Заварзин, а отправили туда Савинова?

Саломатин испуганно посмотрел на него.

– Христом богом клянусь… – пробормотал он. – Тут какая-то ошибка. Я отправил Савинова, потому что Заварзин так распорядился. Он еще сказал – пусть Савинов ко мне в кабинет зайдет – я его, мол, проинструктирую лично… Вот и все. А никакого разговора, чтобы я шел к цыганам, не было! Это потом Александр Николаевич все шишки на меня… – он делано улыбнулся. – Ну что ж, известно – стрелочник во всем виноват…

– А не надоело в стрелочниках до седых волос ходить? – осведомился Гуров.

– Ну, знаете, – развел руками Саломатин. – Не всем в жизни удается в начальники выбиться. Я вырос в многодетной семье – отец-пьяница, безденежье, за братьями приходилось одежду донашивать – по всем приметам, я должен был на дно скатиться. Так что, можно сказать, мне еще неслыханно повезло. Остальные-то братья – один спился, другой в тюрьме умер, третий вообще пропал без вести… Мне грех на судьбу жаловаться, товарищ полковник! Хотя, наверное, по вашим меркам, мне действительно не место в органах…

– Ладно, не мне это решать, – буркнул Гуров. – Только все-таки пожестче надо быть, подполковник, – и не только с подчиненными!

– Я учту, – покорно сказал Саломатин.

– А насчет того, что Заварзин лично инструктировал Савинова, прежде чем к Караиму отправить, – это точно? Ошибки никакой нет?

– Абсолютно, – вздохнул Саломатин и произнес с просительной интонацией: – Только, если можно, не говорите Заварзину, что это я вам сообщил! Он все равно отопрется, а мне опять отдуваться…

– Жизнь покажет, – неопределенно сказал Гуров.

Он покинул милицию в чрезвычайно скверном расположении духа. Заместитель Заварзина выглядел скорее жалким, чем злокозненным человеком, и, наверное, заслуживал снисхождения, но у Гурова его поведение ничего, кроме раздражения, не вызывало. Из-за аморфной позиции таких, с позволения сказать, сотрудников люди, подобные Заварзину, чувствуют себя слишком вольготно.

Но слова Саломатина об инструктаже Савинова были похожи на правду, и это настораживало. Похоже, Заварзин погряз во всех этих неприятных делах гораздо глубже, чем предполагал до сих пор Гуров.

Дорога к Савинову, как выяснилось, проходила мимо местной больницы, и Гуров решил этим воспользоваться. Прежде всего ему хотелось встретиться с патологоанатомом, но, поскольку он никого здесь, кроме Шагина, не знал, Гуров сразу направился в кабинет главного врача.

Секретарши почему-то не было на месте, и Гуров без стеснения проследовал в кабинет, хотя из-за двери доносились громкие голоса – там происходил какой-то горячий спор.

Первое, что увидел Гуров, – была лысая голова Шагина, вся багровая от гнева и возмущения. Вцепившись ладонями в края письменного стола и слегка наклонившись вперед, главный врач яростно спорил с посетителями, вальяжно рассевшимися в креслах напротив. Здесь были две женщины бальзаковского возраста с надменными холеными лицами и круглощекий жизнерадостный живчик лет сорока, похожий на чиновника.

– Я усматриваю в этом тенденцию с вашей стороны, Эльвира Константиновна! – шумел на них Шагин. – Неприкрытую тенденцию! Кому-то очень хотелось бы освободиться от такого неудобного человека, как ваш покорный слуга, вот вы и выискиваете всяческих блох!.. Но я вас сразу предупреждаю – этот номер у вас не пройдет! Уволить меня не удастся!

– Всех нас могут уволить, Дмитрий Тимофеевич! – философски возразил круглощекий. – И тебя и меня, и даже Эльвиру Константиновну. Министров увольняют!

– Вот министров пусть и увольняют! – огрызнулся Шагин. – А меня…

– А вас проще всего! – фыркнула дама в платиновом парике, которая, по-видимому, и являлась Эльвирой Константиновной. – Посмотрите, сколько нарушений у вас в очередной раз найдено! – она небрежно перелистала какой-то пухлый том, лежавший на столе. – Это же букет! Других и за меньшее увольняют, Дмитрий Тимофеевич. Вас мы еще долго щадили…

– Ну, спасибо, милосердные вы мои! – издевательски прорычал Шагин и в этот момент заметил застывшего у порога Гурова.

Гуров сделал ему знак, предлагая на минуту выйти, но Шагин поступил по-другому. Выпрямившись в полный рост, он шагнул из-за стола и, обведя компанию гостей плавным движением огромной ручищи, сообщил:

– Вот, полюбуйтесь, Лев Иванович! Снова то же самое! Помните наш разговор? Кому-то в области нет покоя, пока Шагин в этом кресле сидит! Снимать меня приехали! Да не держусь я за это место, будь оно проклято, но ведь речь идет о том, чтобы посадить сюда удобного человека, который не станет будоражить общественного мнения и выносить сор из избы… А поселок – черт с ним! Мало ли у нас в стране поселков?..

– Дмитрий Тимофеевич! – негодующе возвысила голос дама в парике. – Что вы такое несете? Вы выбирайте выражения – тем более при посторонних!

– А почему здесь вообще возникли посторонние? – недовольно произнес круглощекий. – Разве мы не договаривались, что нам не будут мешать? Товарищ, вы по какому вопросу? – раздраженно обратился он к Гурову.

– А я любопытный, – улыбнулся Гуров. – Меня многие вопросы интересуют. В частности, я был бы не прочь узнать, по чьему конкретно распоряжению вы проводите проверку.

– Ну, заявочки! – несколько растерянно проговорил круглощекий. – А кто вы такой, собственно говоря, чтобы требовать от нас отчета?

– А я ничего, собственно говоря, от вас не требую, – сказал Гуров. – Я просто сказал, что было бы любопытно узнать… А вообще, я старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник Гуров – из главка МВД, между прочим. Ведомства у нас разные, конечно, но Дмитрий Тимофеевич кажется мне человеком ответственным и разумным. Поэтому я приложу все старания и возможности, чтобы не дать его в обиду. Советую это хорошенько запомнить!

– Нас здесь, кажется, уже органами пугают? – с надрывом произнесла вторая дама, с крашеными соломенными волосами. – Между прочим, сейчас не тридцать седьмой год…

– Именно поэтому вам и не удастся уничтожить главного врача Шагина, – сказал Гуров. – В общем, вы пока подумайте, а мы с Дмитрием Тимофеевичем отлучимся по неотложным делам…

Гуров почтительно открыл перед главным врачом дверь, и они вышли.

– Приобрели себе врагов на всю жизнь, – усмехаясь, сказал Шагин. – Эти трое в областном управлении самые злопамятные и вредные.

– Черт с ними! – отозвался Гуров. – Тремя больше – тремя меньше… Ты тоже не тушуйся. Когда я эту историю раскручу, многим придется притихнуть…

– А я и не тушуюсь, – намеренно громко сказал Шагин, чтобы услышали за дверью. – Тупость бесит, понимаешь? Дремучий идиотизм!..

– Ну, здесь не столько тупость, – заметил Гуров. – Пожалуй, наоборот даже – ребята себе на уме, сразу видно… Но я к тебе чего пришел – мне твоего патологоанатома повидать нужно. Чтобы он конкретно мне про вскрытие Караима рассказал. Дай распоряжение, чтобы он меня без проволочек…

– А я тебя к нему отведу, – сказал Шагин. – Признаться, надоели мне эти пираньи! Пусть друг друга пока тут погложут, а я хоть воздуха глотну…

Вдвоем они вышли из больничного корпуса и, обойдя здание, попали на хозяйственный двор, где в дальнем конце, у забора притулился деревянный угрюмый домик под крытой шифером крышей.

– Увы, это наш морг, – вздыхая, сказал Шагин. – Скажи спасибо, что такой есть, а то пришлось бы покойников каждый раз в Светлозорск возить – представляешь себе? Никак не могу из администрации деньги на строительство выбить, а ведь смертность в Накате растет. Ну да тебе это неинтересно – просто, как говорится, у кого что болит… Алексахин сейчас должен на месте быть. Это наш патологоанатом – по совместительству судебный медик. Парень толковый и, главное, непьющий – не знаю уж, как это в наших условиях считать – за достоинство или за недостаток?

Едва вошли в морг, в нос Гурову ударил тяжелый застоявшийся запах, который менее привычного человека вполне мог сбить с ног. Запах не выветривался, несмотря на открытые настежь окна. «Что же здесь зимой-то творится?» – подумал Гуров.

Навстречу им уже выходил Алексахин – ничем не примечательный молодой человек с сердитым выражением на лице. По этому выражению Гуров догадался, что у патологоанатома накопились очередные претензии к главному врачу и он не прочь был бы их немедленно высказать. Но при Гурове Алексахин постеснялся это делать. Он только хмуро поздоровался и, сунув руки в карманы халата, внимательно выслушал, чего от него хотят.

– Караима я уже вскрывал, – сказал он странной для Гурова, почти невнятной скороговоркой. – Там все ясно. Больше всего я опасался, как бы цыгане права качать не начали. Прошлый раз они своего вскрывать не дали – грозили всю больницу разнести… Но в этот раз обошлось. Я удивился даже. Никого не было, ни одного цыгана – чудно, правда?

– Пожалуй, странновато, – согласился Гуров. – Так что насчет причин смерти? Можно познакомиться с протоколом вскрытия?

– Это наш гость из МВД, – сообщил Шагин, намеренно повышая Гурова в статусе. – Я тебе о нем говорил. Ты ему копию заключения сделай! И не тяни, слышишь? А то я тебя знаю!

– У меня все готово, Дмитрий Тимофеевич, – с обидой ответил Алексахин. – Хоть сейчас берите, пожалуйста… А причина смерти простая – проникающее огнестрельное ранение грудной клетки, перфорация стенки левого желудочка, массивная кровопотеря, шок. Стреляли практически в упор – следы пороховых газов на одежде видны очень отчетливо. Всего два выстрела – один под левую лопатку, другой в левый бок. Я предполагаю, что первый выстрел был сделан в спину, потому что он-то как раз был не смертельный – там пуля пошла по касательной, с трещиной кости, а когда раненый стал оборачиваться – тут ему и влепили… Если бы было наоборот, он бы просто упал как подкошенный. Но это мое мнение – чтобы сказать точно, нужна более квалифицированная экспертиза.

– В принципе, что выросло, то выросло, – сказал Гуров. – В спину, в бок – разница небольшая, если в упор. Так сказать, врасплох застал. Так я копию заключения попрошу?

– Да ради бога, – сказал Алексахин.

Он сходил куда-то и принес бумаги. Гуров наскоро просмотрел их и спрятал в карман.

– Спасибо. Пожалуй, пойду, – сообщил он. – Куча дел. Надеюсь, в твоей епархии, Дмитрий Тимофеевич, можно будет всегда надеяться на достоверность информации? Это я к тому, что у вас тут крепко умеют давить. Да и не сопротивляются люди давлению-то. Я не тебя конкретно имею в виду, но есть все-таки экземпляры…

– Нам, Лев Иваныч, отступать некуда – сам видел, – сказал в ответ Шагин. – Если дрогнем, затопчут! Так что на нас можешь смело рассчитывать. В любое время дня и ночи… А цыгане, правда, странно себя ведут сегодня. Обычно, когда у них покойник, они шебутные – по всему Накату стон стоит. А тут притихли. Вроде как перед грозой. Не нравится мне это…

– Говорят, цыгане теперь не те пошли, – заметил Гуров. – Может, на них тоже экология повлияла? А, может, внимание усыпляют. Вот я сейчас и иду проверить – все ли у нас на месте. А к тебе, Дмитрий Тимофеевич, я еще загляну, если не сегодня, то уж завтра обязательно.

Когда Гуров добрался до дома, где жил Савинов, подул сильный ветер и пошел дождь. Сразу же заметно похолодало. Тревожно загудели деревья. Гуров не был суеверным человеком, но невольно воспринял это как дурное предзнаменование.

Квартира Савинова располагалась в обшарпанном четырехэтажном доме, который, по меркам Наката, мог считаться небоскребом. В подъезде пахло кошками и подгоревшей картошкой. Гуров поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру.

Открыла ему простоволосая изможденная женщина, казавшаяся почти старой, хотя на самом деле вряд ли ей было больше пятидесяти лет. Она с тревогой и недоверием уставилась на Гурова, не торопясь приглашать его в квартиру.

Гуров церемонно поздоровался и назвал себя. К его разочарованию, это нисколько не успокоило женщину, а даже, кажется, огорчило еще больше.

– Вы, наверное, мама Савинова? – спросил он. – Мне сказали, что ваш сын сейчас дома. Мне необходимо с ним поговорить.

Хозяйка мрачно смотрела на него, ничего не отвечая и не двигаясь с места. Она казалась странно заторможенной.

– Вы не сможете с ним поговорить, – сказала она наконец с каким-то странным выражением.

– Почему? – насторожился Гуров. – Его нет дома?

Мать Савинова колебалась, о чем-то размышляя. Вдруг на глазах ее появились слезы, и она с истерической ноткой в голосе выкрикнула:

– Что вам всем от нас надо? Оставьте нас хотя бы на минутку в покое! Приехал из Москвы, хлыщ! А моему Сереже из-за тебя страдать? Я не посмотрю! Я до самого министра дойду!

На ее крики выглянули соседи – молодая женщина в бигуди и пожилой мужик в майке с молотком в руке. Впрочем, на лице у него не было никакой агрессии – одно любопытство.

– Чего случилось, Петровна? – спросил он, искоса разглядывая Гурова. – Я думал, твой опять набрался… А тут, значит, у тебя гости?

– Такие гости! – язвительно закричала Савинова. – Хуже всякого татарина! Из Москвы приехал, чтобы моего Сереженьку со света сжить!

Она сделала попытку захлопнуть перед Гуровым дверь. Ему пришлось выставить ногу, чтобы помешать ей.

– Вы бы с ней не связывались, молодой человек, – понизив голос, сказал Гурову мужчина. – У нее сынок в милиции. Такой, скажу вам, фрукт!..

– Я тоже из милиции, – ответил ему Гуров. – Из Главного управления МВД.

– Тю! – пораженно произнес мужчина и приблизил голову к двери, на которую изнутри изо всех сил налегала Савинова. – Петровна! Ты в своем уме? Человек из Москвы! Большой начальник! Лично к тебе пришел, а ты номера откалываешь! Нехорошо… Вот вычистят твоего Сережку из органов – тогда поздно будет!

Наверное, этот человек пользовался у Савиновой авторитетом, потому что после его слов она вдруг ослабила напор и отступила. Дверь распахнулась.

– Ладно, заходите в дом, – глядя исподлобья, тихо сказала Савинова, будто это не она кричала только что на всю лестничную клетку. – Я своему сыну зла не желаю. Только вы уж пожалейте его…

Она пошла в глубь квартиры, разговаривая на ходу. Гурову ничего не оставалось, как последовать за ней. Уже в соседней комнате в нос ему ударил сильнейший запах перегара. Гуров остановился.

– Ваш сын пьян? – догадался он.

Савинова обернулась и, скорбно сложив на животе руки, кивнула.

– Срам, конечно, но уже нервы у него не выдержали, – сказала она. – Выпил теперь без меры. К утру хорошо если очухается. Почему я и не хотела пускать – не поговорите вы с ним. Мне уж не впервой, знаю…

Гуров, не слушая ее, шагнул в спальню. Поперек застеленной кровати, бессильно свесив руки и ноги, лежал Савинов. Он был смертельно пьян. Лицо побагровело от неудобной позы, изо рта бежала слюна. Гуров понял, что привести его в чувство удастся не скоро.

Глава 11

Он с досадой оглянулся по сторонам. Старая мебель, вытертый ковер на стене, какие-то картиночки, салфеточки, фотографии сына – Савинов-школьник, Савинов в армии, Савинов в новенькой милицейской форме. Похоже, эта рано постаревшая издерганная женщина действительно души не чаяла в своем не слишком путевом чаде. «Тоже вроде в люди выбился, – со смешанным чувством жалости и презрения подумал Гуров. – Милиционер, представитель власти! Мать жалко, но и тех, кто под такую власть попадет, тоже жалко».

– Когда же он успел так напиться? – спросил Гуров у матери. – Ведь его сегодня только из КПЗ отпустили.

– Да вот как пришел, так сразу с собой и принес, – виновато сказала Савинова. – Нервы у него… И обида, конечно. Он все старается как положено сделать, а все шишки сроду на него. Его товарищи половчее – умеют как-то всегда вывернуться. А он – нет, потому что характер такой бесхитростный… Вы бы пожалели его!

Гуров с трудом выдержал ее страдальческий умоляющий взгляд. «Черт знает, что за профессия! – со злостью подумал он. – Приеду – заявление Петру на стол, и никаких разговоров! Как я могу объяснить матери, что ее сын-милиционер, скорее всего, преступник? И кем она меня будет считать после этого?»

– А вы знаете, что ваш сын человека убил? – спросил он, глядя куда-то в угол.

– Случилась такая беда, – подхватила Савинова. – Да ведь это цыган был! Он преступление совершил и бежать хотел, а Сережа ему воспрепятствовал. А разве теперь за это судят?

Гуров не ответил. Подняв голову, он прислушался. На улице возле дома происходило что-то необычное. Послышался шум нескольких автомобильных моторов, хлопанье дверок, гортанные крики. Гуров быстро подошел к окну и выглянул наружу.

За стеклом, перечеркнутым штрихами холодного дождя, он увидел безлюдную улицу и три забрызганных грязью «Лады» возле подъезда – должно быть, хозяева этих автомобилей спешили сюда изо всех сил. Но никого не было ни в машинах, ни на мокром тротуаре.

– Вот так попали, на ровном месте, да мордой об асфальт! – пробормотал Гуров сквозь зубы.

Он обернулся и напряженно посмотрел на хозяйку дома, которая в полном оцепенении стояла над неподвижным телом своего непутевого сына. Она, казалось, вообще ничего не замечала вокруг.

Зато Гуров совершенно явственно услышал нарастающий шум, который возник где-то на лестнице. Впечатление было такое, словно прорвался какой-то бурный поток. Но эта иллюзия продолжалась всего мгновение – в шуме потока явственно прорезались человеческие голоса – и стало ясно, что это просто возбужденный топот многих ног. А в следующую секунду уже загрохотали кулаки, ломясь во входную дверь.

Савинова оторвала взгляд от сына, и на лице ее появилась растерянность, обильно приправленная страхом. Она метнулась к дверям, но тут же остановилась, ломая руки, и, бледнея на глазах, обернулась к Гурову.

Страх невольно проник и в его душу – в размеренных ударах в дверь и в угрожающем гуле голосов было что-то древнее, мистическое, что-то похожее на неодолимый зов судьбы. Но Гуров не дал этому страху воли, он зажал его в кулаке и сумел почти забыть о нем. Он действовал хладнокровно и точно – как всегда.

Ему сразу стало ясно, что происходит. Цыганская община жаждала мести. Мнимой покорностью усыпив бдительность милиции, они теперь собирались взять реванш, расправившись с тем, кого считали главным обидчиком. То, как откровенно они действовали, доказывало, что настроены мстители весьма решительно.

Телефона в квартире Савиновых не было, поэтому Гурову оставалось надеяться только на собственные силы и сноровку и ждать, когда соседи сообразят позвонить в милицию. Но прежде всего следовало каким-то образом задержать нападающих, хотя бы на короткое время.

Савинова, кажется, тоже начинала понимать, что происходит. Она заметалась по квартире, пытаясь сообразить, что делать. В нелепой попытке спрятать сына она набросила на его безжизненное тело старое пальто, зачем-то задернула на окне штору, а потом схватила за рукав Гурова, искательно прошептав:

– Помогите, пожалуйста!

Гуров понял, что дверь вот-вот взломают и тогда возбужденную орду уже не сдержать. Он решил опередить всех и появиться там, где его никто не ждет. Взяв за плечи хозяйку, он решительно вывел ее на балкон и приказал оставаться на месте, что бы ни случилось. А затем одним прыжком перемахнул через перила и приземлился рядом с забрызганной вишневой «Ладой».

В ту же секунду из-за угла неожиданно выбежал чернявый разболтанный парень в расстегнутой рубахе и пиджаке на два номера больше. В руках у него был внушительных размеров стальной прут. Не говоря ни слова, чернявый подскочил к Гурову и, весело оскалясь, взмахнул прутом.

Гуров услышал, как свистнула в воздухе тугая сталь, и, не раздумывая, резким коротким ударом двинул парня в солнечное сплетение. На смуглом лице цыгана на короткий миг появилось выражение обиды и удивления. И тут же Гуров нанес ему мощнейший удар снизу в подбородок. Голова парня едва не слетела с плеч, а сам он, совершив обратное сальто, рухнул на мокрый асфальт, выронив из рук железяку и теряя сигареты, в изобилии посыпавшиеся из карманов.

Гуров быстро оглянулся по сторонам, но никого больше не увидел – видимо, самоуверенные цыгане не посчитали выставить дополнительных часовых. Гуров бросился в подъезд, на ходу выхватывая из наплечной кобуры пистолет. Дождь хлестал по лицу, но Гуров не замечал его совершенно.

Он птицей взлетел на промежуточную площадку и, вскинув пистолет, зычно гаркнул:

– А ну, отставить! Кто двинется – стреляю! Выходить по одному и садиться в машину! Оружие оставлять здесь на площадке!

Гуров вовсе не рассчитывал, что разгоряченная цыганская толпа сразу подчинится, но надеялся, что нападающие на какое-то время растеряются и тот накал, который приобретали события, хотя бы чуть-чуть ослабнет. Это помогло бы выиграть спасительное время.

Появление Гурова действительно явилось для нападающих полной неожиданностью. Они вдруг разом умолкли и в десять пар глаз мрачно уставились на незнакомого человека в хорошем костюме, целящегося в них снизу из пистолета.

Цыган было даже побольше, чем десяток человек – позднее Гуров насчитал их тринадцать. В основном это были молодые белозубые парни с бесшабашным огоньком в глазах. Оружия Гуров у них не заметил и грозную фразу выкрикнул больше для профилактики, но держались они все крайне агрессивно. После секундной растерянности они сбились в кружок на лестничной площадке и, бросая на Гурова загадочные взгляды, хором загалдели по-своему. Похоже, они нисколько не верили в серьезность намерений Гурова, и пистолет в его руке не производил на них никакого впечатления.

Гуров понял, что безнадежно теряет инициативу. Стрелять бы он все равно не стал ни при каких обстоятельствах, а размахивать пистолетом просто так было бессмысленно и глупо. Оставалось утешаться тем обстоятельством, что какие-то секунды он все-таки выиграл и дверь в квартиру Савиновых до сих пор не взломана. Теперь нужно было выбирать из двух зол, и Гуров решил перевести огонь чужой ненависти на себя.

Он не стал дожидаться, пока цыгане придут к единому мнению, как лучше поступить со свалившимся неизвестно откуда чужаком, и перешел в наступление. Он взбежал еще одной ступенькой выше и, схватив за руку ближайшего к нему парня, с силой рванул на себя и спустил вниз по лестнице, проводив ощутимым пинком в зад для надежности. Не ожидавший подобного поворота цыган с коротким криком слетел на площадку первого этажа и на какое-то время пропал из виду.

А Гуров уже отправлял вслед за ним второго. Этот пытался сопротивляться, но Гуров удачно провел подсечку, и второй цыган загремел вниз по ступеням. Но тут наконец опомнились остальные. Они ринулись на Гурова все разом, как стадо бизонов, размахивая кулаками и оглушительно вопя. Гурову показалось, что в общей каше сверкнуло лезвие ножа.

Отступать было некуда – удары посыпались на Гурова градом со всех сторон. В таких переделках ему не приходилось бывать уже давненько, и все могло бы кончиться очень скверно, но, во-первых, на лестничной клетке было тесно, и разъяренные парни мешали друг другу, а, во-вторых, в этот день на Гурова что-то нашло – он полностью оправдал свое имя и дрался как лев. Ему тоже досталось, но от его сокрушительных ударов в нокаут отправилось не менее трех человек.

В пылу схватки нападающие начисто забыли о первоначальной цели своего визита и опомнились только, когда на улице завыла милицейская сирена. К этому времени против Гурова бились шесть человек – остальные куда-то рассосались. На ступенях лестницы темнели капли крови, валялись выбитые зубы и клочки одежды. Пиджак Гурова тоже был весь изорван, лицо перемазано в крови, но он держался. Милицейский сигнал даже придал ему сил, но они уже не понадобились. Цыгане, наскоро обменявшись гортанными возгласами, вдруг оставили его в покое и помчались вниз, словно опаздывали на поезд.

В подъезде вдруг стало тихо. Только с улицы донеслись приглушенные крики и звуки, похожие на удары резиновой дубинкой, но и они скоро стихли.

Гуров обессилено прислонился к стене и закрыл глаза. В голове все плыло. На губах был тошнотворный привкус крови. Сердце бешено стучало. Только сейчас Гуров почувствовал боль. Болели ребра, болели колени и лодыжки, саднили сбитые кулаки. Лицо казалось раздувшимся как воздушный шарик – несколько серьезных ударов в голову Гуров пропустил. Несмотря на то что сотрясение мозга он все-таки получил, можно было считать, что в целом отделался он до смешного легко. Учитывая характер сборища, его запросто могли здесь прикончить. Но он успел вмешаться как нельзя вовремя – цыгане так и не сумели воплотить в жизнь свои замыслы и растратили пыл на Гурова, хотя и здесь не преуспели.

«Внезапность была и остается нашим главным оружием, – подумал он с мрачной иронией. – И еще неорганизованность противника. Будь среди этих обалдуев хотя бы один спецназовец, мне пришлось бы туго. А так получилось толковище в сельском клубе. Спасибо тому, кто милицию вызвал…»

Однако милиция что-то долго не показывалась. Несколько удивленный этим обстоятельством, Гуров вышел на улицу. Он увидел «УАЗ» с мигалкой, милиционера за рулем и еще одного милиционера в кожаной куртке с поднятым воротником, беседующего с мужчиной в дождевике – по-видимому, жильцом дома. Цыган уже не было. Исчезли и все их «Лады». Там, где Гуров оставил лежать своего первого спарринг-партнера, был только мокрый асфальт.

Милиционер оглянулся и широко открыл глаза. Гуров узнал Калякина – тот, видимо, был сегодня в патруле. Зато Калякин совсем не узнал Гурова – он просто видел перед собой избитого человека и теперь пытался угадать, кто это. Прекратив беседу, он быстро направился к Гурову и озабоченно проговорил:

– Эге, уважаемый! Это цыгане вас так отделали? Вот порода! А вы что же не остереглись? Они когда злые, им под горячую руку лучше не попадаться!

– Вы меня не узнали, сержант? – недовольно спросил Гуров. – Неужели я так плохо выгляжу? Вот черт!..

Калякин всмотрелся и пораженно ахнул:

– Товарищ полковник! Беда-то какая! Так это они вас?.. Ну, дела… Так вам скорее в больницу надо. Вы садитесь, мы вас мигом сейчас домчим!

Гуров оглянулся на окна Савинова. Хозяйки на балконе, конечно, не было. «Наверное, свое чадо сторожит, – подумал Гуров. – Мать всегда остается матерью… А не похоже, чтобы Калякин сюда по вызову прибыл. По-моему, он тут случайно оказался. Неужели так никто и не позвонил? Ну, ты, Гуров, везунчик – поздравляю!»

Неожиданно в голову ему опять пришла мысль, которая не давала ему покоя с тех пор, как Крячко встретился с цыганкой. Он требовательно посмотрел на Калякина и спросил:

– У вас в поселке есть уголовник по кличке Смола?

Калякин растерянно заморгал глазами – вопрос застал его врасплох. Наверное, он не ожидал, что Гуров будет сейчас говорить о делах. Но, быстро собравшись, он деловито кивнул.

– Точно, есть такой! – подтвердил он. – Сволочь редкая! То есть, если вы ему лишний рубль дадите, он родную мать не пожалеет – зарежет. А может и так зарезать – под пьяную руку. Совершенно неуправляемый экземпляр. Он все больше с цыганами якшается, но и те его долго терпеть не могут. Только что-то я его уже давно не вижу – может, подался куда? А почему вы про него спросили?

– А почему он у вас на свободе? – не отвечая, задал новый вопрос Гуров. – Если на нем пробы ставить некуда?

– Так это… – растерялся опять Калякин. – Не было повода. Он как в прошлом году с зоны вернулся, ни на чем серьезном не попадался пока…

– А с Караимом он часто общался? – не отставал Гуров.

– Да в основном только с ним и общался, – ответил сержант. – Одного поля ягода…

– До гибели Подгайского Смола был в поселке? – спросил Гуров.

Сержант заколебался. Он почувствовал, что за вопросами Гурова стоит что-то серьезное, и не хотел попадать впросак.

– Так… сейчас надо прикинуть… – проговорил он. – Не могу сказать точно, товарищ полковник, но что-то за пару дней до смерти ученого я вроде Смолу в пивной видел… С Караимом они вино пили. Они у нас только на вино налегали. Так-то народ у нас больше водку и пиво уважает, а эти – вино…

– Ну вот что, сержант! – решительно сказал Гуров. – Я до больницы пешком дойду. Проветрюсь заодно. А ты, будь другом, слетай на машине в свою контору и привези мне немедленно все данные по Смоле – ну, паспортные данные, особые приметы, срока заключения – все как полагается… Найдешь меня в больнице у главного врача. Только не вздумай чудить, как тут у вас заведено – плохо это для тебя кончится, учти!

– Да вы что, товарищ полковник! – жалобно сказал Калякин. – Мне же не трудно! Я мигом… А вы зачем у главного будете? – деликатно добавил он. – Вам, наверное, к травматологу надо.

– Это мы потом разберемся, – сказал Гуров. – Ты делай, что сказано. И не задерживайся!

– Слушаюсь! – автоматически произнес Калякин и торопливо пошел к автомобилю, оглядываясь через плечо на Гурова с озабоченным выражением на лице. Видимо, внешний вид приезжего полковника внушал ему опасения.

Едва отъехал «УАЗ», как на улицу, несмотря на дождь, высыпали соседи. Здесь были мужчины и женщины, в основном преклонного возраста. Упрекать их в том, что они не посмели дать отпор разошедшимся молодчикам, было бы слишком несправедливо. Однако Гуров все-таки полюбопытствовал:

– В доме телефона не имеется, граждане?

Жильцы смотрели на Гурова с уважением, смешанным с ужасом. Никто из них не решался заговорить первым. Наконец это сделал мужчина, которого Гуров уже видел. Теперь он был без молотка и держался скованно, точно в избиении Гурова была и его вина.

– Телефон имеется, – сообщил он. – Молочковы – это вот соседи наши с третьего этажа – они сразу в милицию позвонили. Как только эти ломиться к Савиновым стали.

– И что же? – спросил Гуров.

– А ничего, – хмуро сказал жилец. – У нас как? Прибьют кого-нибудь – тогда едут. Сказали, что пришлют машину, а где она?

– Была же машина, – сказал Гуров.

– Была, – вмешался человек в дождевике, с которым недавно беседовал Калякин. – Мимо ехала. Никита Калякин… Я его еще пацаном помню. Он ни сном ни духом! Да и цыгане-то все уже разбежались, когда он тут тормознул. Он, конечно, догонять никого не стал… Сейчас ведь милиция тоже за так ничего делать не будет – пускай тебя хоть раздевают, хоть убивают.

– Ну вы за всю милицию не высказывайтесь, – не выдержал Гуров. – Я, между прочим, тоже из милиции…

Его слова повергли жильцов в полное смущение. Разговор совсем увял. Дождь между тем становился все сильнее, и Гуров, махнув рукой, отправился в больницу.

Холодные потоки воды остудили гудящую голову и как будто умерили боль во всем теле. Однако к тому времени, когда Гуров вошел в больничный корпус, его начал разбирать озноб, и он уже мечтал только об одном – как бы согреться.

Шагин, никак не ожидавший так скоро увидеть Гурова, да еще в таком растерзанном виде, выкатил глаза. Он сидел в кабинете один и что-то сосредоточенно писал. Но тут же, отшвырнув в сторону ручку, выскочил из-за стола навстречу Гурову и едва удержался, чтобы не подхватить его на руки.

– Лев Иванович! Что стряслось? Кто тебя? И весь промок к тому же! – загремел он, кружась вокруг оперативника и осматривая его профессиональным взглядом. – Так-так-так, ну-ка, быстренько приляг вот здесь на диван, а я мигом вызову травматолога… – распорядился он. – Это шутки плохие…

– Не надо пока травматолога, – жестко сказал Гуров и решительно шагнул к столу. – По твоему телефону можно соединиться с Москвой?

– Что? Конечно, можно, – с досадой ответил Шагин. – Если надо, за полчаса соединят. Только какая тебе сейчас Москва…

– Не спорь, – перебил его Гуров. – Срочно звони на переговорный – или что там у вас? Вот тебе номер – заказывай!

Гуров уселся на диван, закинув ногу на ногу, и выжидательно посмотрел на хозяина кабинета. Тот, ворча, накрутил диск телефона и, бросая на Гурова грозные взгляды, заказал переговоры с Москвой. Но следом он тут же позвонил куда-то в отделение и потребовал к себе травматолога. Теперь на очередные попытки Гурова протестовать Шагин отвечал лишь сердитым сопением. Он почти силой заставил Гурова снять промокшую одежду и нарядил его в больничную пижаму. Вопрос с личным оружием был решен очень просто – главный врач запер гуровские документы и кобуру с пистолетом в сейф, а ключ положил во внутренний карман пиджака.

– Швейцарский банк! – обнадежил он Гурова и вдруг с улыбкой сказал: – Между прочим, ты мне удачу приносишь, Лев Иванович! Стоило тебе здесь появиться, как мою комиссию точно корова языком слизнула. Уехали! Не скажу что довольные, но утомленные – это точно!

Появился травматолог – озабоченный суровый человек с закатанными до локтей рукавами. Увидев Гурова, он слегка присвистнул и сразу полез ощупывать его кости. Потом он пробурчал что-то насчет рентгена и категорически потребовал переместить пациента в отделение.

– Вот это не выйдет! – заявил Гуров. – В пижаму я переоделся и даже дал осмотреть синяки, но по отделениям у меня совершенно нет времени мотаться. Мне в Москву звонить, меня Крячко в гостинице ждет, ко мне из милиции должны подъехать…

– Крячко твой никуда не денется, – вкрадчиво сказал Шагин. – Из милиции тем более. А когда Москву дадут, тебя уже обработают. Ты лучше сам время не тяни – оно лучше будет. Посмотри на себя в зеркало – куда ты в таком виде пойдешь?

Гуров подумал и махнул рукой. Шагин, в сущности, был прав – в таком виде идти было некуда. Потом Гурова довольно долго осматривали в отделении, накладывали швы, перевязывали и делали рентген. Наконец повеселевший травматолог объявил Гурову, что он родился в рубашке и счастливо отделался – оказалось, что он таки обнаружил на теле Гурова ножевое ранение. В горячке драки Гуров и не заметил, когда и кто успел его пырнуть. Лезвие распороло кожу на левом боку и воткнулось в ребро, проделав в нем трещину, но это было все.

– Вот сантиметром выше, – жизнерадостно объявил травматолог, – и вы бы уже не спорили, идти вам в отделение или нет. Вас бы туда отвезли. Или сразу в морг. В церковь сходите – в таких случаях свечку ставить положено.

– Я атеист, – сказал Гуров.

Поскольку ничего слишком серьезного врачи у него не обнаружили, Гуров решительно настоял на том, чтобы ему немедленно была предоставлена свобода, и поспешил назад – в кабинет Шагина. Он был весь в бинтах и наклейках и чувствовал себя полным идиотом.

Оказалось, что в кабинете его уже полчаса терпеливо дожидается сержант Калякин. Он смущенно сидел на краешке дивана и рассматривал свои ботинки – похоже, громадного и самоуверенного Шагина он слегка побаивался. При появлении Гурова он с облегчением поднялся и протянул ему листок бумаги.

– Вот, товарищ полковник, – все, как вы просили, – сказал он. – Тут биография этого уркагана и его родственные связи. Его же в розыск не один раз подавали… Я могу идти? Или, может, еще что нужно?

– Спасибо, сержант, – сказал Гуров. – Можешь быть свободен. Кстати, а что твое начальство поделывает? Или Заварзин еще не появился?

– Только что подъехал, – равнодушно ответил Калякин. – Чего-то сразу заперся с Анисимовичем в кабинете. Не знаю, сейчас, может, освободился… А он вам нужен?

– Да нет, пожалуй, – покачал головой Гуров. – Пока без него обойдусь. А что, сержант – у вас в Накате не принято на вызова ездить? Цыгане чуть вашего сотрудника в собственном доме не грохнули, а у вас никто даже пальцем не пошевелил. Как это понимать?

– А бог его знает, – вздохнул Калякин. – Честно, не знаю, чего они сегодня… Могли бы хотя бы мне по рации сообщить. Хорошо, я как раз мимо проезжал. Конечно, один в поле не воин, но все-таки в чувство их маленько привел… Милицию они все-таки чуть-чуть опасаются, цыгане… А вы вот в гражданке были – это для них как красный цвет для быка. Да, нехорошо получилось! Обычно у нас такого не бывает – правда…

«Ну, положим!..» – хотел сказать Гуров, который имел совершенно противоположное мнение о том, что бывает и чего не бывает в Накате, но в этот момент затрещал телефон, и с телефонной станции сообщили, что на проводе Москва. Гуров поспешно схватил трубку, а сержант Калякин на цыпочках вышел из кабинета – в обществе главного врача и столичного полковника он чувствовал себя неловко, хотя, в принципе, ни в чем не был перед ними виноват.

– Здравия желаю! – обрадовано прокричал в трубку Гуров, услышав голос генерала – он не слишком надеялся, что удастся застать Орлова на месте.

– Это Гуров, что ли? – сердито прокричал в ответ генерал. – Ты чего такой довольный? Озадачил, понимаешь, и радуется! Насчет того, что просил, придется пока отложить. Министр считает, что следователя отсюда направлять нет оснований… Ну и что – убийство? Там должен следователь из Светлозорска подъехать – решайте на месте. Ты вообще-то откуда звонишь?

– Из больницы, – проворчал Гуров и раздраженно добавил: – Как это нет оснований? Убили свидетеля, убил милиционер – я же объяснял в прошлый раз…

– Объяснял-объяснял, – скороговоркой отозвался Орлов. – Мне сейчас с тобой дискутировать некогда – у меня важное совещание. Ты сделай вот что – скоренько подготовь отчет поподробнее и отправь его сюда по факсу…

– По какому, к черту, факсу! – сердито сказал Гуров. – Где я тут факс найду? Если тебе некогда, то срочно записывай – я диктую. На этого человека надо немедленно объявить розыск – он может быть причастен к смерти Подгайского. Пишешь?

– Секретаря нашел! – пробурчал генерал. – Так ты что – на сто процентов уверен, что это убийство?

– Убежден в этом, – коротко сказал Гуров. – Доказательств нет.

– Ладно, диктуй! – мрачно распорядился генерал.

Гуров заглянул в листок, который принес Калякин.

– Колобаев Антон Дмитриевич по кличке Смола, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения… – прочел он. – Четырежды судимый…

Когда он закончил, генерал сказал:

– Ладно, сейчас же отдам распоряжение, чтобы этим делом занялись. Но ты и сам шевелись поживее. Местные кадры подключай…

– Местные кадры… – начал Гуров, но тут же махнул рукой. – Ладно, это не телефонный разговор. Пойду факс искать. А ты, Петр, как только по Смоле что-то будет, распорядись, чтобы меня в известность поставили, ладно? Связывайся не через милицию, а через главного врача больницы. Вот его телефон…

Выслушав Гурова, Орлов засопел и не без ехидства сказал:

– Прописался, что ли, там? Поближе к бесплатному харчу?.. Ладно, будь здоров!

Закончив разговор, Гуров с сомнением посмотрел на застиранные рукава своей пижамы. Шагин хохотнул и предложил:

– А то оставайся! Полежать денек-другой тебе сейчас не помешает. Да и целее будешь… Знаешь, что я тут подумал? Вся эта история, по-моему, неспроста. Савинова специально отпустили – в расчете на то, что его цыгане сгоряча прихлопнут и он уже никому и ничего не расскажет. А заодно надеялись, что и приезжему оперу достанется – ведь ты же в любом случае должен был с Савиновым встретиться, верно? А если бы так вышло, то вообще красота – и виноватых, главное, нет. С цыган какой спрос? Наверное, ты и сам сейчас никого из них опознать не сможешь?

– Ты так меня без куска хлеба оставишь, – мрачновато пошутил Гуров. – Шерлок Холмс нашелся! Предполагать можно что угодно – жалко суд не все учитывает! Лучше верни мне имущество – лежать некогда, у меня там Крячко не кормленный…

Когда Гуров в отлично высушенном, но безнадежно испорченном костюме вернулся в гостиницу, его ожидал еще один сюрприз. Крячко в номере не было. Заодно исчез запасной костюм Гурова, в который он как раз рассчитывал облачиться. Не слишком презентабельный пиджачок Стаса висел в шкафу, а мятые брюки выглядывали из-под кровати. Но самое поразительное – документы Крячко и его табельное оружие тоже остались в номере! Причем пистолет самым бесхитростным образом лежал у Крячко под подушкой – слава богу, разряженный.

Ломая голову, куда мог отправиться его друг – легкомысленно бросив оружие и нарядившись в костюм с чужого плеча, заведомо ему великоватый, – Гуров спустился вниз и разыскал хозяйку гостиницы.

Милейшая Алевтина Никаноровна, испуганно косясь на его свежие наклейки, сообщила, что «товарищ Крячко» вернулся уже давно, но около часа назад за ним на «Мерседесе» подъехала роскошная дама и увезла с собой в неизвестном направлении. Судя по всему, Алевтина Никаноровна не лгала, и невероятная история с дамой и «Мерседесом» произошла на самом деле. Но что все это могло означать, Гуров, хоть убей, не мог придумать.

Глава 12

Гуров мог ломать голову сколько угодно, равно как и расспрашивать вероятных свидетелей – никто ничего внятного сказать ему не мог. Действительно, около гостиницы ненадолго останавливался «Мерседес» – то ли черного, то ли синего цвета, – но что это была за машина и откуда, никто не знал. Все сходились только в одном пункте – в Накате «Мерседесов» никогда не было.

Эта невероятная история чрезвычайно смутила Гурова. Он предчувствовал, что ничем хорошим исчезновение Крячко окончиться не может, и это предчувствие мучило его как зубная боль. Психологический дискомфорт усугубил и общее самочувствие – Гуров вдруг ясно ощутил себя человеком, которому набили физиономию и переломали кости. Вдобавок начали действовать успокаивающие лекарства, которыми его напичкали в больнице. Гуров махнул на все рукой и, совершенно обессилевший, завалился спать. Однако по каким-то неясным соображениям он предварительно тоже положил под подушку свой пистолет. Он больше не хотел никаких неожиданностей.

Пробуждение наступило гораздо раньше, чем ожидал Гуров. За окнами было еще совершенно темно, когда он услышал шкодливое поскребывание во входную дверь. Гуров резко сел на кровати, зажег настольную лампу и посмотрел на часы. Шел пятый час – утра или ночи, уже не имело никакого значения.

Поскребывание повторилось. Не спуская глаз с двери, Гуров вытащил из-под подушки пистолет и медленно опустил предохранитель. Потом на цыпочках он подошел к выходу и, встав сбоку у стены, негромко осведомился, кого в такую рань принес черт.

– Лева, открой, пожалуйста! – прозвучал из-за двери жалобный голос Крячко.

Гуров поспешно отпер замок. Крячко перешагнул через порог и застыл, с ужасом глядя на Гурова.

– Ни фига себе! Лева, что случилось?! Что с тобой сотворили?! – завопил он, забыв, что на дворе глухая ночь.

Гуров не ответил. Он с не меньшим удивлением всматривался в облик друга, который, надо сказать, вполне заслуживал этого удивления. Если раны Гурова после вмешательства хирурга и перевязок уже приобрели некоторое благородство, то Стас Крячко представлял из себя нечто жутковатое, похожее на кусок свежего мяса. Вся его физиономия была разбита, во рту не хватало зуба, а запасной костюм Гурова представлял из себя настолько жалкое зрелище, что сразу становилось ясно – на обновление гардероба Гурову рассчитывать уже не приходится.

И Гуров не выдержал. Он отступил назад и без сил повалился на постель, зайдясь в приступе неудержимого смеха. Он хохотал как безумный, до слез, сотрясаясь всем телом и выронив из рук пистолет.

Такая реакция окончательно смутила Крячко. Он тревожно посмотрел на Гурова, почесал в затылке и вдруг, что-то сообразив, быстро подошел к висевшему на стене зеркалу.

Увиденное сразило его наповал. Помолчав, он растерянно выдавил:

– Да, смешно…

Эти негромкие слова привели Гурова в чувство. Он оборвал смех и сел. Крячко обернулся, и глаза их встретились. У Крячко был совершенно незнакомый Гурову печальный взгляд.

– Ладно, извини, – сказал Гуров виновато. – Нервы, наверное… Но мне действительно показалось, что это ужасно смешно. Ты приходишь ночью неизвестно откуда, весь в крови и выражаешь мне соболезнования… Извини…

– Да нет, ничего, – грустно сказал Крячко. – Просто жрать хочется невыносимо! Я ведь со вчерашнего утра ничего не ел, представляешь? А морда – что? Морда заживет…

– Жрать не получится, – вздохнул Гуров. – Это тебе не Москва. Зато можешь умыться, хотя здешняя вода и вызывает сомнения.

– Черт возьми, – потерянно сказал Крячко и сел на свою койку, уронив руки между колен. – Самое противное, что и спать нисколько не хочется.

– Ну раз не хочется, рассказывай, где куролесил! – предложил Гуров. – Я тут теряюсь в догадках, душу себе рву… Куда ты исчез?

– Ты не поверишь, – виновато сказал Крячко. – Такая дурацкая история! Но у меня просто не было выбора.

– Да, я слышал – дама в «Мерседесе», – усмехнулся Гуров. – Какой уж тут выбор!

– Верно, дама, – кивнул Крячко. – Но она тут пятое колесо. Она вроде приманки, понимаешь?

– И кому же понадобилось тебя приманивать? – заинтересовался Гуров.

– В том-то и дело, что не меня, – ответил Крячко. – Это тебя приманивали.

Гуров поднял вверх брови.

– Тут, понимаешь, что получилось… – нехотя заговорил Крячко. – Тебя не было, а я как раз от Смиги пришел. Кстати, чтобы ты знал – завтра утром… нет, уже сегодня мы идем на поиски самого Смиги. Так мы с его женой решили. Конечно, собирались еще с тобой согласовать. Хотя, собственно, если ты откажешься, она одна пойдет – с собаками. У нее плохое предчувствие. Она думает, что с мужем что-то случилось.

– Подожди-подожди, – пробормотал Гуров. – Мы идем на поиски? Сегодня? И куда же мы отправимся? Да еще в таком неприглядном виде?

– Вид не имеет значения, – равнодушно сказал Крячко. – Потому что искать надо на Черных болотах – Смига наверняка туда отправился.

– Допустим, – согласился Гуров. – Но ведь туда еще добраться надо. Пешком туда плестись не слишком весело. А мой друг Заварзин наверняка сошлется на разруху в автопарке.

– Мы попросим машину у того же учителя, – сказал Крячко. – Только надо пораньше за ним зайти.

– Ага, и напугать всех домашних, – скептически заметил Гуров. – Ну, ладно, это потом! Ты давай о себе!

– Ну что о себе? Вернулся я, значит… Настроение такое… Ты опять будешь смеяться, но у меня и без того душевная травма. Очень мне жена этого Смиги понравилась. А жене – ты. Она через каждое слово про тебя вспоминала. И стало мне так грустно, Лева! Ну почему везде Гуров, Гуров? Чего в тебе эти бабы находят? Не понимаю, честное слово! Ну, и решил я тут твой костюмчик без спроса примерить – может, думаю, вы с Петром правы, и одежда меня преобразит…

– Так он велик тебе, костюмчик! – с удивлением сказал Гуров.

– Ну, не сильно-то он и велик! – возразил Крячко. – В принципе, пиджак-то как раз, а вот брюки подкачали. Ну, я их чуток подвернул – и тут входит она.

– Представилась? – сразу спросил Гуров.

– Не-а, – покачал головой Крячко. – А вот мое имя спросила. Вы, говорит, Гуров? Ну, а я-то в роль как раз вживаюсь. Вот и говорю безо всякой задней мысли – я, мол. А она сразу – вы мне нужны, пойдемте со мной. Я, конечно, иду…

– Бросив в номере пистолет и документы, – напомнил Гуров.

– Ошеломлен был, Лева! – покаянно сказал Крячко. – Женщина была – ты не поверишь – королева красоты. Звезда экрана! Я и не хотел, может, идти, а ноги сами пошли. Ну, а если серьезно, я подумал, что какую-то информацию она мне слить хочет. Нельзя было не пойти. А пистолет я оставил, потому что думал, недалеко отойду… Но дверь-то я запер!

– Твое счастье, что ее потом никто не отпер, – сказал Гуров. – Ладно, давай дальше!

– А дальше она вывела меня на улицу и предложила сесть в «Мерседес», – продолжил Крячко. – При этом так улыбалась и вообще была такая милая – ну никак нельзя было ее заподозрить!

– Короче, из «Мерседеса» тебя не выпустили, – заключил Гуров.

– Не выпустили, – вздохнул Крячко. – До самого, значит, поместья…

– Что еще за поместье? – насторожился Гуров.

– А черт его знает, что за поместье! – с досадой ответил Крячко. – Не успел я разобраться, Лева! Меня по пути два тяжеловеса придерживали, чтобы головой не вертел. И очки мне темные надели – как у слепых, знаешь? В общем, все культурненько… А когда внутрь заехали, там уже и смотреть не на что было. То есть посмотреть там как раз есть на что – сад такой постриженный, газон с фонтаном, дом с колоннами… Если не видеть этих рож вокруг, то вполне можно представить, что где-то, например, в Англии оказался.

– Ну, а ты, пока везли, объясниться не пробовал? – поинтересовался Гуров.

– Ну как не пробовал! – воскликнул Крячко. – Ты же меня знаешь! Сначала у нас с дамой даже разговор светский завязался. Она своим нежным голоском начала мне заливать, что я – вылитый Джеймс Бонд и произвожу на нее неизгладимое впечатление, представляешь?.. Конечно, я понимаю – твой костюм, то-сё, но Джеймс Бонд – это уж слишком! Я слегка растаял, но до конца ей так и не поверил. Тем более – потом один из тяжеловесов заявил, что шеф дал ему четкие инструкции, и напялил на меня эти дурацкие очки, через которые ни черта не было видно! Джеймс Бонд в роли Паниковского – ничего себе! После этого я понял, что женщинам верить бессмысленно, и замкнулся в себе.

– Ну, а что же поместье? – спросил Гуров.

– Ехали мы примерно минут сорок, – сказал Крячко. – Наверное, могли бы и быстрее, но дороги здесь – сам видел какие. «Мерседес» новенький, берегли машину… В принципе, в сторону Светлозорска ехали – куда же еще? Я так прикидываю, это место где-то недалеко от областного центра. Сейчас ведь модно становится в загородной зоне жить. Сюда эта мода тоже докатилась. Хозяин, видно, богатый человек – домик он себе забацал очень неслабый. Но мне, признаться, в деталях его рассмотреть не удалось, потому что меня очень быстро разоблачили.

– Разоблачили? – удивился Гуров.

– Ну да, я же говорю, они за тобой приезжали, – сказал Крячко. – Только мы приехали, как появляется господин средних лет, с залысинами, с важностью на лице, в роскошном костюме – и прямо к нам. А вокруг «шестерки» так и вьются! Только тоже не простые, а каждый с виду вылитый дипломатический представитель! Держат марку, значит. Ну, и только этот важный меня увидел, как сразу улыбку с его морды сдуло, и он начал на мою даму орать – мол, кого это она привезла… Она, бедняжка, растерялась, залепетала что-то, а этот грубиян – р-р-раз ей по физиономии! «Где твои мозги? – кричит. – Это не Гуров! Я же тебе фотку показывал, дура!» Она пытается что-то сказать в свое оправдание, но этот тип ее уже не слушает и ко мне теряет всякий интерес. Его гориллы выворачивают мне карманы – ищут документы, значит – и ничего, естественно, не находят. Спрашивают – кто такой. Что мне делать? Сказать, что мы с тобой практически одно целое? Так ведь кто знает, может, они тебя извести хотят! Прикинулся шлангом – говорю, мол, командированный из Свердловской области, по делам приехал – минеральными удобрениями интересуюсь. А почему, спрашивают, Гуровым назвался? Да, говорю, женщина здорово понравилась, познакомиться надеялся, вот и сморозил. Тогда уже без слов меня ведут в какой-то подвал и там запирают. И сижу я там в холоде и голоде до темноты… А когда стемнело, меня посадили в машину и окружными путями вывезли подальше на шоссе. Там как следует отлупили, в канаву бросили и уехали. И самое обидное не то, что избили, а то, что били-то как-то не по-русски – без азарта, без ненависти – будто номер отбывали…

– Да, обидно! – с иронией сказал Гуров. – Мне в этом отношении больше повезло. Меня-то как раз по-русски били, хотя и цыгане. Самую малость нож в бок не загнали… Ну, это ладно. Как же ты сюда вернулся?

– А я попутку поймал, – объяснил Крячко. – Повезло. Какой-то парень покрышки сюда вез – он меня и подобрал. Рисковый парень! Это я еще своей рожи в тот момент не видел – сел в машину, как будто так и надо. Всю дорогу анекдоты ему травил – денег-то у меня не было, – а он даже ни разу меня ни о чем таком и не спросил. Я и думал, что у меня с мордой все в порядке. Это надо же! – он покрутил головой.

– Это тебе наука, – усмехнулся Гуров. – Жалка участь самозванца!

– Ну ты сказал! – возмущенно фыркнул Крячко. – У меня и в мыслях не было. Ляпнул механически. А потом надеялся информацией разжиться.

– Разжился? – спросил Гуров.

Крячко развел руками. Гуров встал и прошелся по комнате.

– Хорошо, хоть живой вернулся! – сказал он. – И на том спасибо. Да-а, неприятно вышло! Чертовски любопытно, что эти люди мне предложить хотели?

– А ты думаешь, они хотели? – скептически спросил Крячко. – Мне так не показалось.

– Хотели-хотели, – заявил Гуров. – Просто ты им, как говорится, кайф обломал. Вот видишь, оказывается, не костюм красит человека! Да, признаться, и не очень-то убедительно ты в нем смотришься. Твоя знакомая погорячилась, когда назвала тебя Джеймсом Бондом.

Крячко почесал в затылке и скосил глаза на измаранный, порванный костюм, в который был одет.

– Да нет, это сейчас костюмчик не смотрится – помялся немного, – добродушно сказал он. – Сначала-то ничего было…

Потрясение понемногу улеглось, и привычный юмористический настрой постепенно возвращался к Стасу. Гуров был чрезвычайно этим доволен, хотя в обычные дни частенько ругал друга за треп и несерьезное отношение к делу. Он-то прекрасно понимал, какое унижение должен был испытать сегодня Стас, став беспомощной жертвой каких-то самоуверенных подонков. Было очень важно, чтобы хорошее настроение как можно быстрее вернулось к нему.

– Ладно, что выросло, то выросло, – заключил Гуров. – Давай пока выкинем все это из головы. На поиски этой дамы и ее поместья нужно время. С цыганами разбираться – тоже сказка про белого бычка. Пожалуй, мы с тобой действительно поддержим Марию в поисках мужа. Надеюсь, она не перепугается насмерть, увидев сразу две такие рожи… Из нас ведь сейчас даже из обоих одного Джеймса Бонда не сложишь!

– Она женщина практическая, – заметил Крячко. – Ее рожами не напугаешь. А я вот насчет машины – на здешнюю милицию ты совсем, выходит, рукой махнул? В принципе, коллеги должны бы оказать содействие, а?

– Эти окажут, – мрачно ответил Гуров. – Не верю я Заварзину, понимаешь? Крутит он чего-то. Все, что касается гибели Подгайского, вызывает у нашей милиции какую-то странную нервозность и провоцирует на абсолютно неадекватные действия. Не могу сказать, что Заварзин занимается саботажем и укрывательством – прямых доказательств нет, – но очень хочется! Нет, как ты и предлагал, придется за помощью к общественности обращаться.

– Пожрать бы сначала! – мечтательно сказал Крячко.

– Придумаем что-нибудь, – обнадежил его Гуров. – У меня сейчас, например, простая, но ясная мысль мелькнула – к Марии пораньше наведаться надо. Уж тарелка щей у нее наверняка найдется! Только прежде нужно себя в порядок привести.

– Мне-то проще, – сокрушенно вздохнул Крячко. – Моя одежда вон под кроватью валяется – целехонькая! А у тебя и тот костюм и этот… Разрушен, можно сказать, имидж!..

– Ничего, у меня еще тот, первый остался, – сказал Гуров. – Брюки, правда, слегка в смоле испачканы, но пиджачок еще хоть куда.

Глава 13

Рассвет получился серым и унылым. Дождь, правда, уже не шел, но низкие тучи, проносившиеся над поселком, были до предела насыщены влагой. Густой туман цеплялся за верхушки сосен и медленно сползал на крыши поселка. Было сыро и холодно.

Приготовления к походу уже заканчивались. Учитель Фомичев, испуганный и сонный, возился в моторе своего «Москвича», изредка беспокойно поглядывая на ожидавших его оперативников. На самом деле его больше волновали собаки, которые топтались возле своей хозяйки, жарко дыша и нетерпеливо переступая лапами.

Мария, одетая в брезентовую куртку и по самые брови укутанная в платок, опять приобрела облик обыкновенной деревенской бабы без определенного возраста и внешности. Но ее это, похоже, нисколько не волновало. Она отрешенно смотрела в сторону, на темнеющий в тумане лес. О чем были в этот момент ее думы, знала только она сама.

Помощь оперативников и Фомичева Мария приняла как должное, но без особого восторга. Гуров был убежден, что сегодня она даже в одиночестве отправилась бы на поиски, не испытывая при этом ни малейших сомнений. Впрочем, в компании таких волкодавов трудно было чувствовать себя совсем одиноким.

Но Мария надеялась не только на своих собак. Гуров видел, как она прятала под куртку обрез охотничьего ружья, и предпочел закрыть на этот факт глаза. Он тоже был при оружии и в любом случае надеялся, что пользоваться запрещенным обрезом Марии в этот раз не придется.

Мнение, что искать нужно в районе Черных болот, поддерживали все. Наверное, резоны у каждого были свои, но цель экспедиции определилась как-то сразу и без горячих споров.

Мария и в самом деле накормила всех завтраком – даже учителя Фомичева, который ушел из дома голодным и с большим скандалом. Гурову было очень неловко, что так получилось, но сам Фомичев отнесся к случившемуся философски.

– В сущности, ничего страшного не случилось, – сказал он. – Скандалом меньше, скандалом больше… Такова семейная жизнь. Перетерплю – не в первый раз. Зато представьте, как я буду паршиво чувствовать себя весь остаток жизни, зная, что проявил слабость как раз тогда, когда был нужен! Только бы мотор по дороге не сдох – последнее время он то и дело барахлит…

Гуров и сам испытывал сомнения относительно выбранного ими способа передвижения. Он представлял себе разбухшие после дождя дороги, бурелом на обочинах и невольно морщился, будто ему досаждали тесные ботинки.

Новые ботинки и правда все еще жали, но теперь значительно меньше – после всех пертурбаций они удивительным образом обмякли, словно посчитали, что их хозяину и так уже досталось.

Крячко, наоборот, пребывал в прекрасном состоянии духа. Обильный завтрак примирил его с жизнью. Ссадины на лице он обработал йодом и остатками «Смирновской» и выглядел теперь немного получше, чем ночью.

Впрочем, как и ожидалось, болячки обоих не произвели никакого впечатления на Марию – или она сделала вид, что не произвели. По-настоящему встревожен был этим обстоятельством учитель Фомичев – плачевный вид московских оперативников произвел на него неизгладимое впечатление. Однако расспрашивать о причинах он постеснялся, а ни Гуров, ни Крячко сами не спешили давать никаких пояснений.

– Ну все, можно ехать! – объявил Фомичев, закрывая капот. В тоне его, однако, не чувствовалось полной уверенности – он и сам не имел понятия, как далеко удастся уехать на его заслуженной колымаге.

Начали рассаживаться. На правах старшего Гуров занял переднее сиденье. Мария с собаками полезла назад. Псы послушно втиснулись рядом с ней и замерли, вывалив горячие красные языки. Последним забрался в машину Крячко, убедившись, что ему не придется соседствовать с собаками.

Фомичев включил зажигание и, тоскливо шмыгая носом, отъехал от ворот. Видимо, что-то нехорошее слышалось ему в гудении мотора, потому что он то и дело с беспокойством ерзал на сиденье и заглядывал под приборную доску, точно мог что-то там увидеть. Гуров в его размышления не вмешивался, рассудив, что коррективы вносить уже поздно и лучше целиком положиться на судьбу.

Путь их опять лежал мимо цыганского квартала, и Гуров невольно насторожился, увидев, как из тумана выступают очертания добротных, крытых жестью домов на краю поселка. Однако никакого движения возле них он не заметил – улица оставалась холодной и пустынной – наверное, все еще спали.

Вообще, пока они ехали, навстречу им попалось не более трех-четырех нахохлившихся прохожих и ни одного автомобиля. Не было видно и патрульной милицейской машины, чему Гуров нисколько не удивился – он уже давно понял, что милиция в Накате работает только днем и то не всегда.

Натужно урча, «Москвич» уже выезжал за пределы поселка, как вдруг сзади послышались какие-то странные приглушенные крики. Все, кроме Фомичева, повернули головы. Беспорядок на сонной, затянутой туманом улице происходил около одного из цыганских домов. Что именно там происходило, разобрать было трудно, но Гурову показалось, что это очень похоже на драку. Два легко одетых молодых человека – на них были только нательные рубахи и подштанники – били третьего, одетого в куртку и брюки. Калитка в заборе, возле которого происходило все действие, была открыта, и не было никаких сомнений, что молодые люди в подштанниках появились именно оттуда. Откуда свалился третий, было не совсем ясно, но, вернее всего, оттуда же.

– Ну-ка, сдайте назад! – негромко распорядился Гуров, всматриваясь в туманную перспективу улицы. – Там опять драка. Нехорошо будет, если мы сделаем вид, что ничего не происходит. Некрасиво.

Фомичев не стал спорить, хотя по выражению его лица Гуров догадался, что учителя не слишком вдохновило это возвращение. Однако он тут же послушно затормозил и, развернувшись, покатил назад.

Все это время Мария оставалась совершенно равнодушной. Зато ее псы, угадав некоторую нервозность, охватившую людей, сразу насторожились и подняли уши.

Вдруг Фомичев разочарованно сказал:

– Да это же… Лев Иванович, это же Легкоступов! В своем репертуаре! Наверное, опохмелиться захотелось – поперся к цыганам в долг просить. Ну, и попал под горячую руку. Он вообще-то скандальный ужасно. Вполне мог напроситься.

– Я бы сказал, что попал он под горячую ногу, – сердито заметил Гуров. – Потому что бьют его, похоже, ногами… Подъезжайте ближе – сейчас разберемся!

Фомичев пожал плечами и остановил «Москвич» почти у самой калитки. Гуров открыл дверцу и вышел. За ним выскочил и Крячко.

Человек в куртке уже лежал на земле и только неловко дергался, уворачиваясь от ударов, которыми его награждали не на шутку распалившиеся молодцы в подштанниках. Оскалив белые зубы, они приплясывали босыми ногами на мокрой земле и со знанием дела пинали беспомощную жертву, стараясь попасть по голове и в живот. Подъехавшую машину они, конечно, заметили, но не обратили на нее никакого внимания.

– А ну, отставить! – испытывая отвращение, рявкнул Гуров и грудью пошел на парней.

Крячко тут же присоединился к нему. Цыгане, тяжело дыша, остановились и враждебно уставились на оперативников. По странному выражению, промелькнувшему на лицах у обоих, Гуров догадался, что его узнали, но это ничуть его не смутило, а, наоборот, разозлило еще больше.

– Что здесь происходит? – гневно сказал он. – Что вы себе позволяете? Попомните мое слово – эта вольница скоро кончится. Под суд все пойдете! И никто вас не прикроет, не надейтесь!

Цыгане переглянулись, и один из них сказал, не скрывая обиды:

– Чего встреваешь? Это наше дело. У тебя свои дела, у меня – свои. Эта тварь в мой дом пришла, моих родных оскорбила – я терпеть должен? Нет такого закона, чтобы за это под суд!

– А сотрудников МВД ножом пырять – тоже твое личное дело? – спросил Гуров. – Не трудись врать – ты был в той банде! Дайте срок – я с вами разберусь!

– Не верь, не верь! – с наивной горячностью проговорил второй цыган. – Не были мы нигде! И тебя не трогали – вот, перекреститься могу – не трогали! А этот – пьянь! Его весь поселок знает. За водкой с утра пришел! У меня магазин, что ли? Пусть в магазин идет, если деньги есть!

– Выходит, все дело в том, что у этого бедолаги денег при себе не оказалось? – заключил Гуров. – Ну что ж, все это при свидетелях происходило. Так что, считай, влипли вы, ребята! Сейчас наряд вызову…

Договорить ему не дали. Человек в куртке, словно только что очнувшись, вдруг заорал дурным, не вполне трезвым голосом:

– Ну, попомните вы, суки, Борьку Легкоступова! Всех на портянки порву! Поодиночке передавлю гадов! У-у, нерусь поганая! Хотите нас всех извести, как Костю извели? Не выйдет, падлы! Проснется великая Россия!

Он сидел на земле, жалкий, небритый, весь перемазанный в грязи, и потрясал заскорузлым кулаком. Все, что он кричал, могло показаться пьяным бредом, если бы не одно имя, слетевшее с его уст. Костей звали покойного Подгайского, и Гуров сразу же вспомнил, что главный врач упоминал о каких-то странных связях Подгайского с пьяницей Легкоступовым. Гуров не мог пропустить это мимо внимания.

– Вот посмотри, начальник! – брезгливо заметил один из цыган, указывая пальцем на ругающегося Легкоступова. – Вот что ты с ним сделаешь? Пришел, шуметь начал, в драку кидаться – точно как сейчас. Разве я не имею права защитить свой дом?

– Ты не дом свой защищал, – резко сказал Гуров. – Ты беспомощного человека ногами бил. И по этому поводу мы с тобой еще разберемся. Сейчас мне некогда, но этот разговор между нами не закончен, не надейся! А пока оба свободны!

На лице цыгана отразилось неудовольствие, но на этот раз он смолчал. Тронув за локоть своего приятеля, он кивнул ему головой, и они исчезли за забором. Легонько хлопнула калитка. Гуров обернулся к елозящему по земле Легкоступову.

– Встаньте! – требовательно сказал он ему. – Что, так и будете до вечера тут сидеть?

– Руку дайте! – капризно потребовал пьяный, которому то ли трудно было подняться, то ли просто лень было это делать. – Руку! Подайте же человеку руку!

– А ведь вы, говорят, офицером были? – негромко произнес Гуров, демонстративно закладывая руки за спину. – И что же – нисколько сейчас не стыдно?

Легкоступов перестал вопить и сумрачно подсмотрел вокруг. Потом, кряхтя и постанывая, он все-таки привел себя в вертикальное положение и с вызовом сказал Гурову:

– Ну, допустим, не стыдно! И что дальше?

– А мне вот за вас стыдно, – сообщил Гуров. – Неприятно, все-таки – мужик, летчик, офицер, а ползает в грязи… Как-то и себя при этом ощущаешь неловко.

На опухшем бесформенном лице Легкоступова не отразилось никакой реакции. Он, должно быть, давно привык к подобным нотациям. Тем более что мысли его были сейчас заняты совсем другой проблемой.

– Лучше бы дали двадцать рублей! – неожиданно сказал он.

– А что – поможет? – с любопытством спросил Крячко.

Легкоступов покосился на него и с надеждой произнес:

– Ну, можно тридцать. Я через неделю отдам. Нет, не через неделю – через две. Я дом продаю…

– Знаем мы про этот дом, – перебил его Гуров. – Кому он нужен, этот дом?

Легкоступов поглядел на него с разочарованием и буркнул:

– Все-то вы знаете, как я посмотрю! ЦРУ просто!.. Не дадите, значит? Ну, и хрен с ним! Плевать я на вас на всех хотел! – и тут он прибавил такое грязное ругательство, что даже невоздержанный на язык Крячко только почесал в затылке.

– Ты с языком поосторожнее! – смущенно заметил он. – Все-таки с представителями власти разговариваешь!

– Какими такими? – недоверчиво пробормотал Легкоступов. – Знаю я наши власти… Если только Сашку Заварзина наконец поперли – нет? Между прочим, давно пора! Продажная тварь! Всех нас продал, весь поселок… На пару с главой администрации. Я бы их обоих собственными руками… Гниды!

– А ты к властям просто неравнодушен, – посмеиваясь, сказал Крячко. – Чем они тебе так не угодили? И кому тебя, например, продать можно? Я бы лично не купил!

Легкоступов с презрением посмотрел на него и театральным жестом скрестил на груди руки.

– Легкоступов очень дорого стоит! – заявил он. – Денег у вас не хватит купить Легкоступова! Не гляди, что у Легкоступова сегодня трудные времена – цыплят по осени считают! Легкоступов знает кое-что такое…

– Кстати, а чем ваша личность так привлекала погибшего Подгайского? – прервал его излияния Гуров. – Мне говорили, что он с вами часто встречался. Это правда?

Бывший летчик горделиво усмехнулся:

– Костя Подгайский человек был! Вы ему в подметки не годитесь. Извели парня! А мы с ним большие дела задумывали!..

Крячко не сумел удержать смешка. Легкоступов надменно посмотрел на него и с вызовом сказал:

– Раньше за такие смешки я без разговоров бил в морду. Но сегодня, так и быть, живи. Я вижу – тебе уже начистили. Правильно сделали. А про меня всю правду только Костя знал. А больше я вам ни хрена не скажу!

– Спасибо, что раздумал нам морды бить, – серьезно сказал Гуров. – Но вот насчет Кости ты нам все-таки расскажи побольше. Для нас это очень важно. И для твоего поселка, между прочим. Что это за большие дела, которые вы с ним задумывали? Расскажешь – я тебе не тридцать, я тебе пятьдесят рублей дам!

Но в голове пьяницы уже произошел некий сбой. Он ударился в благородство и предложение Гурова отмел с негодованием.

– Легкоступов не продается! – несколько непоследовательно заявил он. – Ни за пятьдесят, ни за сто рублей, понятно?! И свою тайну он унесет в могилу! Только Костя ее знал, и больше никому, ни единой живой душе…

– Может, поедем, Лев Иванович? – низким недовольным голосом позвала из машины Мария. – Что вы с этим алкашом время теряете? Нам еще до Черных болот добраться и там еще…

Легкоступов вдруг оживился.

– А вы на Черные болота? – с пьяным любопытством спросил он. – Какие у вас там дела, интересно?

– Эту тайну мы тоже унесем с собой в могилу, – невозмутимо ответил Гуров и, кивнул Крячко, шагнул к машине. – Пойдем, Стас, а то и правда, только время теряем…

Горделивое выражение все еще не сходило с опухшего лица Легкоступова. Он смотрел вслед оперативникам с превосходством человека, которого нельзя прельстить ни деньгами, ни автомобилями, ни высоким чином. Если бы не грязная одежда и не шаткая походка, издали это могло даже произвести впечатление.

Но Гуров рассудил, что, в крайнем случае, Легкоступова всегда можно будет при необходимости разыскать и в более спокойной обстановке выведать его страшные тайны – если, конечно, таковые у него действительно имеются. Пообщавшись с этим человеком, Гуров быстро в нем разочаровался. Вначале он рассчитывал на большее. Легкоступов же оказался примитивным и банальным алкашом, каких в России можно отыскать под каждым кустом. Непонятным для Гурова оставался лишь один неоспоримый факт – зачем-то Подгайский все же встречался с этим забулдыгой? Вряд ли он пошел бы на это из чистой благотворительности – у него просто не было на это времени. Чем же Легкоступов мог заинтересовать ученого? На этот вопрос у Гурова не было ответа, и от этого оставалось какое-то смутное беспокойство в душе.

Однако Мария Смига уже теряла терпение. Она, похоже, считала сегодняшнюю вылазку своей личной затеей и, в свою очередь, не понимала, для чего Гуров так бездарно теряет драгоценное время. Фомичев не считал возможным вмешиваться в действия представителей закона, но по его виду было заметно, что в душе он тоже их не одобряет. Сомнения Гурова мог понять только Крячко – которого, кстати, пьяная болтовня Легкоступова заинтересовала даже больше, чем Гурова. Но в продолжении беседы с отставным летчиком он тоже не видел сейчас смысла.

Они сели в машину, и Фомичев с большим облегчением отъехал подальше от цыганского обиталища. Он уже собирался прибавить газу и окончательно выбросить из головы неприятное происшествие, как вдруг за «кормой» «Москвича» снова послышались крики. Гуров обернулся и попросил Фомичева остановиться.

– Его опять бьют? – тоскливо спросил учитель, съезжая на обочину и тормозя.

Нет, Легкоступова не били, но он, размахивая руками и нечленораздельно вопя, зачем-то бежал вслед за автомобилем, тщетно стараясь выдерживать ровную траекторию. Мария тяжело вздохнула и поправила на голове платок. Гуров сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал спокойно ждать.

Легкоступов добежал наконец и, тяжело дыша, навалился на багажник «Москвича». Лицо его посинело от напряжения, слезящиеся глаза вылезли из орбит. Но он торопливо просипел, измученно глядя на Гурова:

– Ладно, ваша взяла! Расскажу вам все – сто рублей дадите?

Гуров посмотрел на серое небо, на полосу леса в отдалении и бесстрастно заметил:

– Сначала расскажите, а потом видно будет – стоит ваш рассказ ста рублей или нет…

Легкоступов в отчаянии плюнул и утерся грязным рукавом. Чуть не плача, он заговорил:

– Я больной человек, понятно? Раньше самолеты в воздух поднимал, а теперь сам едва держусь. Любой считает своим долгом об меня ноги вытереть – ну и что с того? Такое с каждым может приключиться – жизнь еще и не такие номера откалывает. Так что нечего тут передо мной нос драть, понятно?

– Никто перед вами нос и не дерет, – ответил Гуров. – Но сделка есть сделка. Переплачивать я не намерен.

– Переплачивать! – возмущенно воскликнул Легкоступов. – Да вы хоть понимаете, о чем речь идет? Вы же менты из Москвы, я правильно понял?

– Понял правильно, – усмехнулся Гуров. – Сформулировал немного грубовато…

– Неважно! – отмахнулся Легкоступов. – Я вижу, тут Мария Ивановна с вами… Муж у нее пропал, знаю… На Черные болота собрались – его искать?

– Ну, допустим, – помедлив, ответил Гуров. Он вдруг почувствовал, что этот жалкий человек сообщит ему что-то очень важное.

– Ну и зря вы туда собрались! – торжествуя, сказал Легкоступов. – Не найдете вы его там. Потому что он в другую сторону пошел – за Моисеев лес, к затопленным шахтам. Вкругаля, на машине это не меньше шестидесяти километров будет, а напрямую туда пешком идти надо.

– К затопленным шахтам? – переспросил Гуров. – А вы это откуда знаете?

– Беседовал я с ним, со Смигой, – важно ответил Легкоступов. – Как раз когда он туда направлялся. С собакой он был, при ружье… раз не вернулся, значит, худо дело!

– А с какой стати он с вами откровенничать стал? – спросил Гуров.

– Думаете, со мной уже ни один человек знаться не хочет? – с кривой улыбкой проговорил Легкоступов. – Между прочим Павел Венедиктович меня уважал… И Костя Подгайский всегда с сочувствием… Это ведь я его на мысль о затопленных шахтах навел! – горделиво сообщил он.

– Как это понимать? – осведомился Гуров.

– А так и понимайте, – отрезал Легкоступов. – Дадите сто рублей?

– Пятьсот дам, – сказал Гуров. – Только откровенно! – он, не торопясь, полез во внутренний карман, достал бумажник, отсчитал пять сотенных купюр и протянул их Легкоступову.

У того на лбу выступил пот. Глядя как завороженный на деньги, он пробормотал, задыхаясь от счастья:

– Серьезно? Это мне? Вот угодили, гражданин начальник! Это ж теперь король с такими бабками!

Он схватил деньги и запихал их поглубже в карман. Потом с благодарностью посмотрел на Гурова и услужливо сказал:

– Извиняюсь, конечно, за свой неприглядный образ жизни – я действительно выгляжу свинья свиньей. Но если речь идет о серьезных вещах, душа моя по-прежнему радуется и негодует. Я сам разыскал Костю, когда он в поселок приехал. Сказали мне, мол, человек заразу тут ищет. А чего ее искать? Я его сразу нашел и надоумил. Дело в том, что когда я еще при деньгах был и с родственниками еще не со всеми переругался, ко мне в гости брат приезжал двоюродный. Он в Светлозорске на химическом заводе работает – каким-то начальничком… Вот он мне еще тогда и намекнул, что из Наката лучше перебираться, потому что скоро тут все передохнут как мухи. Выпивши мы оба были крепко – вот он и намекнул. Так-то из него и слова не вытянешь.

– А при чем тут затопленные шахты? – спросил Гуров.

Легкоступов махнул рукой.

– Так все просто, – сказал он. – Брат мой по отходам специалист. У них же там отходы производства, правильно? Отрава страшная! Куда-то девать их надо? Вот и придумали – за Моисеев лес возить и в затопленные шахты сбрасывать. Там места глухие – это с одной стороны… А с другой стороны, там дорога имеется – старая, но довольно приличная. Вот они по ночам грузовики пригонят, бочки поскидывают под землю – и назад. Дешево и сердито. Только бочки под землей гниют, и вся отрава – фью-ю-у-у! Насыщает здесь все вокруг. Пропитывает почву и воду.

– А почему вы думаете, что Смига в те места пошел? Что ему-то там делать? – поинтересовался Гуров.

– Не знаю, – твердо сказал Легкоступов. – Он со мной не делился. Только я думаю, он что-то заподозрил. Туда ведь Костя собирался – перед тем, как погибнуть. Вот Смига и засомневался, я думаю. Костя-то в одно место собирался, а тело нашли совсем в другом! А раз Смига нашел, значит, он еще что-то знал такое, чего никто больше знать не мог…

– А почему вы никому не рассказали про затопленные шахты, про своего брата и вообще? – пытливо спросил Гуров. – Почему только сейчас?

– Ну вы даете! – горько сказал бывший летчик. – Как это никому? Косте я рассказал – раз! Смига знал – два! Вам – уже три! А колоться перед следаком из Светлозорска… Или перед нашим Заварзиным – извините-подвиньтесь! Да они все тут повязаны! Они же меня первые после таких признаний в ту же самую шахту и спустили бы! А мне жизнь еще не надоела, хотя, по существу, она может показаться совершенно ничтожной – это я признаю.

Последние его слова прозвучали чересчур напыщенно, но Гуров сделал вид, что не заметил этого. Он на минуту задумался, и это обеспокоило Легкоступова. Волнуясь, он заговорил снова:

– Вы что – не верите мне? Но я вам ни слова не соврал, клянусь! Смигу вот как вас сейчас видел. И не пьяный я был тогда, нет… А с Костей мы выпивали, правда, но понемногу. Он в этом вопросе очень воздержанный был человек – мне, увы, подобное недоступно! Но, между прочим, абсолютно негордый. Вот Дмитрий Тимофеевич Шагин – тот не такой. Тот со мной заговорить побрезгует, это точно! И хотя он человек правильный и за поселок душой болеет, а к нему я исповедаться не пойду, хоть ты меня режь. Потому что у меня тоже гордость есть. Может, кто и думает, что у Легкоступова в душе ничего не осталось, а на самом деле…

– Послушайте, но мне говорили, что Подгайский собирался в последний раз на Черные болота, – сказал Гуров. – Ни слова о Моисеевом лесе и затопленных шахтах…

– Кто говорил-то? – устало пробормотал Легкоступов. – Сволочь какая-нибудь… Мозги вам пудрила.

– Не исключено, – согласился Гуров. – Ну тогда мы поехали. Фомичев-то знает, как к Моисееву лесу проехать?

– Учитель все должен знать, – вяло сказал Легкоступов. – А не знает, так спросит. Я, честно говоря, тут пас! По лесам ходить не любитель. Мне небо подавай! – Про небо он сказал механически и не слишком убедительно, скорее по привычке.

– Да, небо… – неопределенно проговорил Гуров и протянул Легкоступову руку. – Ну, спасибо! Проверим мы вашу версию. Может быть, нам повезет. И тогда, обещаю, в поселке все изменится!

Легкоступов на его слова не отреагировал – вспышка активности у него закончилась, и теперь наступил некий откат. Бывший летчик сгорбился, сделался серым, глаза его помутнели, а руки начали трястись отвратительной мелкой дрожью. Он кое-как ответил Гурову на рукопожатие, развернулся и, покачиваясь, побрел прочь.

Гуров с сожалением посмотрел ему вслед и вернулся к машине.

– Знаете, где Моисеев лес? – спросил он у Фомичева.

– У-у! Это кругом ехать надо! – настороженно сказал учитель. – А зачем вам? Неужели этот вам что-то наплел?

Мария пристально посмотрела на обоих и резко сказала:

– Мы едем на Черные болота! Павел Венедиктович наверняка туда пошел. Значит, и выдумывать тут нечего!

– А вы ведь не знаете, куда он пошел, Мария! – негромко, но твердо сказал Гуров. – Он вас в это не посвящал – сами жаловались. Поэтому едем мы в Моисеев лес, к затопленным шахтам – Легкоступов божится, что Смига туда пошел. Похоже, не врет.

– Там глухомань, и я там ничего не знаю, Лев Иванович! Машину придется бросить! – уныло сказал Фомичев. – Заблудимся мы там.

– А собаки на что? – подмигнул Гуров.

Глава 14

Моисеев лес был пуст и мрачен. Туман уже рассеялся, но в лесу от этого не сделалось светлее. Вокруг беспорядочно и часто торчали чахлые почерневшие стволы. Сосны в этих местах казались выцветшими и облезшими. Остатки хвои на ветвях были мертвенного желтого цвета. Все пространство между деревьями загромождали сгнившие стволы, сухие ветки, трухлявые пни. Набухшая влагой прель под ногами издавала при каждом шаге противный хлюпающий звук.

Даже у Гурова поубавилось сначала оптимизма, лишь только они попали в то место, которое учитель совершенно справедливо называл глухоманью. Оно выглядело так, будто здесь никогда прежде не ступала нога человека. Это было обиталище нечистой силы, лесных духов, ночных кошмаров – трудно было представить себе, что в этом лесу тоже иногда светит солнце и поют птицы.

Впрочем, Гуров очень сомневался в том, что птицы здесь обитают. Пробираясь сквозь бурелом, он внимательно присматривался ко всему и приходил к неутешительному выводу, что все здесь подтверждает справедливость старой поговорки «Чем дальше в лес, тем больше дров». Действительно, по мере того как они углублялись в чащу, вокруг появлялось все больше дров и все меньше здоровых полноценных деревьев. Моисеев лес был почти мертв. Но именно этот печальный факт опять вдохновил Гурова. Он все больше убеждался, что в словах Легкоступова было много правды.

Но если Гуров на что-то надеялся, другие участники «экспедиции» были скорее разочарованы. Даже Крячко приуныл и примолк. А Мария и вовсе не скрывала своего раздражения – она была убеждена, что мужа следует искать на Черных болотах. До сих пор она молчала, целиком подчиняясь указаниям Гурова, но чувствовалось, что терпение ее подходит к концу.

Они уже битый час пробирались через залежи валежника, уходя все дальше и дальше в чащу, но не обнаруживали даже малейших намеков на присутствие человека. Учитывая, что поиски Смиги были их основной целью, результат можно было признать удручающим. Гуров чувствовал, что очень скоро на него посыплются упреки. Но не это волновало его. Сейчас его гораздо больше заботил вопрос, сумеют ли они найти до темноты пресловутые затопленные шахты. Хорошенько все взвесив, он вполне допускал, что Смигу следует искать именно там. Если все, что происходит в поселке, так или иначе крутится вокруг проблемы химических отходов, то и Подгайский и Смига неизбежно должны были выйти на затопленные шахты. Ничего удивительного, если для Смиги одна из них стала могилой. С точки зрения потенциального убийцы лучшего места спрятать труп не придумаешь.

Задумавшись о своем, Гуров пропустил момент, когда терпение участников похода истощилось, и всех их охватила апатия. Они как раз вышли на открытый участок, который назвать поляной не поворачивался язык, и остановились. Собаки, насторожив уши, зорко всматривались во тьму близкой чащи, но не проявляли ни малейших признаков волнения. Другое дело – люди. Донельзя раздраженная Мария с отвращением вертела по сторонам головой, кусая губы и едва сдерживая рвущиеся наружу злые слова. Фомичев деликатно вздыхал и скептически поднимал брови. Крячко, сделав вид, что его ничего не касается, достал из кармана сигареты и задымил. Гуров понял, что пора напомнить, кто в доме хозяин.

– Андрей Григорьевич! – окликнул он учителя. – Вы у нас главный Сусанин! Как полагаете, далеко еще до затопленных шахт?

Этот простой вопрос вызвал бурю эмоций. Учителя вдруг прорвало.

– Лев Иванович! – с чувством сказал он. – Я очень вас уважаю и очень ценю то, что вы делаете… Но, признаться, совершенно не понимаю, что мы с вами здесь ищем! Вы же сами соглашались, что Подгайский скорее всего намеревался обследовать Черные болота! А теперь мы мотаемся здесь, потому что вам что-то такое брякнул какой-то алкаш!

– А если не брякнул? – насмешливо прищурился Гуров. – Посмотрите вокруг! Чем дальше мы идем, тем страшнее лес. Я, конечно, не специалист, но я бы сказал, что с этим конкретным лесом что-то неладно. Может быть, в почве что-то – как вы думаете?

– Вы можете рассуждать, сколько вам угодно, – неожиданно вмешалась Мария, сердито глядя в сторону. – А я возвращаюсь. В конце концов, найду попутку – можете обо мне не беспокоиться. У вас тут свои дела…

– Дела у нас общие, Мария Ивановна, – робко сказал Фомичев, давая понять, что совсем в этом не уверен.

Мария, не слушая его, резко повернулась и пошла прочь, взяв чуть левее той точки, от которой они пришли сюда – так ей было удобнее обойти кучу слежавшегося бурелома. Собаки мгновенно бросились за ней, совершенно проигнорировав оставшихся на поляне людей.

Оперативники переглянулись, а потом посмотрели вслед Марии. Она невольно продолжала отклоняться от первоначального маршрута, двигаясь быстрым, совсем не женским шагом. Через минуту ее худощавая фигура пропала за деревьями.

– Ну что ж, – разочарованно вздохнул Гуров. – Что выросло, то выросло. Не бросим же мы женщину одну в лесу! Конечно, при ней охрана солидная, но все равно неудобно. Да и пошла она, по-моему, куда-то не туда…

– Поворот все вдруг! – бодро объявил Крячко. – Честно говоря, покидаю этот сосновый бор без малейшего сожаления. Как будто по кладбищу погуляли…

– Значит, возвращаемся? – с деланым равнодушием спросил Фомичев.

– Значит, возвращаемся, – подтвердил Гуров.

Они пошли обратно, поневоле взяв тот же курс, что и Мария. Она оказалась гораздо более прыткой, чем они ожидали – пройдя метров сто, они все еще не сумели нагнать ее. Гуров начинал потихоньку волноваться – ему почему-то пришла в голову мысль, что Мария, желая досадить им, вполне может затаиться где-нибудь и заставить бесполезно шарить по лесу. Он прибавил шагу.

И вдруг совсем недалеко за деревьями прозвучал глухой, но отчаянный женский крик. Одновременно надсадно залаяли собаки. Все трое мгновенно сорвались с места и бросились бегом туда, откуда доносился шум.

Гуров увидел, как Крячко достает на бегу свой пистолет, немного подумал и сделал то же самое. Вид оперативников с оружием в руках произвел на учителя огромное впечатление – он даже изменился в лице и немедленно отстал, а в дальнейшем уже постоянно держался на некоторой дистанции. Похоже, он совсем не любил оружия.

Гуров не знал, что он ожидал в этот момент увидеть – зверя, разбойников или какую-нибудь лесную нечисть, но что-то вроде этого ему мерещилось, поэтому, когда они продрались сквозь заросли и валежник к тому месту, где находилась Мария, он был даже разочарован. Никого там не было, кроме Марии и обоих собак, живых и здоровых.

Однако Мария несомненно нуждалась в помощи – совершенно бледная и потерянная, она стояла на коленях у груды почерневших от сырости веток. Руки ее были трагически прижаты к груди, головной платок сбился набок, а на длинную юбку налипли грязь и сосновые иголки.

Гуров, чертыхнувшись, спрятал пистолет и хотел подбежать ближе, чтобы помочь Марии подняться, но оба пса тут же оборотили к нему перекошенные от ярости морды и с рычанием преградили путь. О них-то он совсем забыл.

Гуров отступил на шаг. Следовавшие за ним мужчины остановились. И вдруг Крячко тихо сказал, показывая в сторону Марии пальцем:

– Смотри-ка, Лева!.. А ведь это же собака!

Как ни странно, Мария услышала его. Не поворачивая головы, она с болью в голосе сказала:

– Это наш Пиночет. Павел Венедиктович его с собой брал, когда в последний раз уходил…

Это «в последний раз» прозвучало так зловеще, что у Марии перехватило горло. Она умолкла.

Присмотревшись, Гуров увидел, что Мария действительно стоит над останками крупной собаки, кое-как забросанными гнилыми мокрыми ветками. Тело собаки, с потускневшей, свалявшейся шерстью, казалось бесформенной мокрой грудой и уже с трех шагов было почти неразличимо, сливаясь в одно целое с лесным мусором. Видимо, обнаружили своего собрата овчарки – по запаху. И эта находка привела их в состояние агрессивного возбуждения. Они мелко дрожали и смотрели на людей с ненавистью, справедливо полагая, что виновников следует искать именно среди этого племени.

– Мария, уберите собак, – мягко попросил Гуров. – Нам нужно осмотреть тело.

– Чего уж теперь осматривать, – неприязненно сказала Мария, но все-таки поднялась с колен и отозвала собак.

Потом она отошла в сторону и присела на какой-то пень, равнодушно глядя себе под ноги. Верные псы застыли рядом, внимательно наблюдая за каждым движением незнакомых мужчин, но пока не двигаясь с места.

Гуров и Крячко присели возле собачьего трупа и отбросил в стороны прикрывавшие его ветки.

– Такое впечатление, что специально закрывали, – негромко сказал Крячко. – Только поленились до конца дело довести. Посчитали, что никто не найдет. Ну, а найдет, тоже ничего страшного – кому какое дело до собаки! Только собака-то непростая – настоящий лось! Наверняка из крупного калибра срубили.

– Не говори гоп! – перебил его Гуров. – Калибр уже определил!

Он озабоченно осмотрелся по сторонам, будто надеясь прямо сейчас увидеть виновника собачьей гибели.

– Жаль, дождь сильный был… – пробормотал он, качая головой. – Пораньше бы, эх!.. Ладно, ты, давай, ищи входное отверстие, раз ты такой умный, а я тут вокруг пошукаю…

Крячко покорно вздохнул и, выбрав в куче хвороста сук покрепче, принялся ворочать собачью тушу, а Гуров медленно пошел в сторону, внимательно глядя себе под ноги. Сомневаться не приходилось – с охотником Смигой случилась беда. Просто так такие собаки не дохнут. Наверняка ей кто-то в этом помог и, скорее всего, именно с помощью огнестрельного оружия – Крячко тут прав.

Но тогда следом возникал неизбежный вопрос – где сам Смига? Или его тело, что представлялось Гурову гораздо вероятнее. Рассчитывать, что его могли бросить так же просто, как овчарку, не приходилось. Но он не считал, что труп должен быть где-то далеко. Те, кто совершил это страшное дело, вряд ли решатся повторить тот же сценарий, что и в случае Подгайского. Нести покойника по этим буеракам, а потом переправлять в какое-то иное место было слишком тяжело и опасно. В принципе, лучшего места для захоронения, чем этот мертвый лес, и придумывать было нечего. Никто о нем всерьез и не думал, кроме тех, кто уже умер, и алкоголика Легкоступова, о котором, видимо, просто забыли. И уж тем более никому бы и в голову не пришло идти сюда на прогулку или охоту. Гуров был уверен, что тело Смиги должно быть где-то рядом.

Кто провернул это грязное дело и кто был заказчиком, оставалось не вполне ясным. Гуров полагал, что охотника выследили сразу – в то же самый день, когда он обнаружил мертвого Подгайского и, засомневавшись в чем-то, отправился снова в леса. Скорее всего, здесь не могло обойтись без милиции и без тех же цыган. Тело Подгайского поднимал из-под земли Савинов в присутствии Смиги, и он вполне мог сообразить, что охотник подозревает неладное. И Караим со Смолой – не исключено, что их подписали и на второе убийство. В этом плане появление в гостиничном номере цыганки Тамары и ее признание вполне могут оказаться просто ловким ходом. Решив пожертвовать «честным» именем Караима, которому к этому времени было уже все равно, она ненавязчиво подбросила оперативникам мысль насчет Черных болот, где на самом деле нет и не может быть никаких следов. Между цыганами и милицией, конечно, возникло напряжение в связи с убийством Караима, но корыстные интересы взяли верх. Допустить разоблачение убийц не могли ни те, ни другие – слишком большие деньги стояли за всем этим.

А это уже был косвенный ответ на вопрос о возможных заказчиках. Поднять руку на местного охотника было не слишком сложно, но заказать убийство известного ученого могли только очень могущественные люди. Мысль Гурова неизбежно поворачивала, если можно так выразиться, в сторону химического завода в Светлозорске. Однако завод был сейчас слишком далеким и туманным объектом. Гурову казалось, что наиболее реальный способ приблизиться к нему – найти непосредственных исполнителей. Он считал, что, попав в руки независимой от местных властей прокуратуры, преступники долго запираться не станут.

Гуров отошел уже метров на сто от того места, где остались его спутники. Неожиданно его внимание привлек то ли неглубокий овражек, то ли специально вырытый когда-то ров. Склоны его поросли молодыми скрюченными сосенками, а на дне скопилось немало всякого мусора – рыжих сосновых лап, гнилых сучьев, переломанных стволов и камней – на взгляд Гурова, даже чересчур много скопилось. У него сложилось впечатление, что кто-то очень здорово помог мусору перебраться в этот овраг.

Он подошел к краю и сделал несколько шагов вниз по склону. Постоял над наваленными в беспорядке ветками, все больше укрепляясь в подозрениях, что не все они оказались здесь случайно, а потом наклонился и принялся разбрасывать их во все стороны. И тут в ноздри ему ударил пока еще слабый, но явственный трупный запах. Гуров на минуту остановился и, выпрямившись, посмотрел вокруг. Он колебался, стоит ли звать на подмогу. Если здесь под завалом лежит труп Смиги, может получиться очень неприятная сцена. Неважно, любила Мария своего мужа или нет. Увидеть такое – не всякому по плечу.

Вдруг где-то неподалеку послышалось вкрадчивое чавканье, будто кто-то старался незаметно, но быстро пробежать между деревьями. Гурова это слегка удивило, потому что звук донесся совсем не с той стороны, где остались его спутники. Он уже хотел подняться наверх, но в этот момент воздух над головой у него прочертил какой-то непонятный предмет, перелетел через овражек и упал на землю с противоположной стороны. Прежде чем Гуров успел сообразить, что это может быть, небо над ним будто лопнуло, а его самого тряхануло оглушительным взрывом и швырнуло лицом в бурелом. Сверху на него дождем посыпалась земля, куски дерева и мелкие камни.

На какое-то мгновение он перестал соображать, и в голове назойливо вертелась единственная, но зато абсолютно верная мысль: «Ручная граната! В меня влепили ручной гранатой!» Тошнотворный запах смерти, сочащийся сквозь гнилые сучья, на которых лежал Гуров, стал гораздо отчетливее – будто энергия взрыва как-то могла повлиять на его обоняние.

Но эта мысль в конце концов подстегнула Гурова. Он нашел в себе силы оторваться от своего жесткого ложа и отползти в дальний конец овражка. Там он начал все так же ползком подниматься наверх. Голова начала работать яснее.

«Перестарались ребята, – подумал он о тех, кто метнул гранату. – Но если у них есть запас и они швырнут сюда еще одну – тут мне и крышка! Ну, Гуров, теперь молись!»

Не надеясь, однако, на одни молитвы, он, прежде чем выглянуть наружу, полез за пазуху и достал свой «ПМ». Щелчок затвора придал ему уверенности. Гуров осторожно выглянул из-за карликовой елочки, торчавшей перед его носом.

Сначала он ничего не увидел, кроме мешанины бурого, черного и рыжего с прозеленью цвета, но потом зрение его сфокусировалось, и Гуров различил крадущиеся меж стволами две мужские фигуры в бесформенных ватниках и натянутых на лоб кепках. Они казались призраками, уродливым порождением мертвого леса, злыми духами, заманивающими чужаков в гибельные места, где исчезают без следа и откуда никогда не возвращаются.

Но так было только на первый взгляд. Опыт Гурова позволил ему сразу понять, что «призраки» в лесу тоже чужие и боятся ничуть не меньше, чем он. Они медленно пробирались от дерева к дереву, настороженно посматривая в сторону овражка. Лиц их Гуров не мог различить из-за надвинутых на лоб кепок и закрывающих подбородок шарфов. Но он понял, что эта нехитрая маскировка затеяна неспроста – незнакомцы вовсе не были незнакомцами и меньше всего хотели, чтобы их узнали. Оружия в их руках Гуров не заметил, и это обеспокоило его больше всего – в любом случае он предпочел бы большую перестрелку, чем еще одну маленькую гранату.

Он решил, что нет никакого смысла заниматься гаданиями, а нужно поскорее выбираться из ямы, пока она не стала для него братской могилой. Чтобы облегчить себе эту задачу, Гуров выстрелил в направлении противника, намеренно целя значительно выше.

Выстрел переполошил незнакомцев. Они точно по команде попадали на землю и, как полагается призракам, исчезли. Гуров воспользовался этим обстоятельством и, вскочив на ноги, бросился в спасительные заросли.

Тут-то и выяснилось, что было в запасе у этих типов. Едва Гуров сделал несколько шагов, как вслед ему полетела еще одна граната. Когда за спиной ухнул взрыв, Гуров инстинктивно упал на землю и не сразу понял, что остался цел и невредим.

Люди в ватниках тоже это поняли – по той простой причине, что на этот раз в спешке у них получился недолет и граната рванула прямо в овраге. Но теперь они решили идти ва-банк – Гуров в любую минуту мог ускользнуть, а это, видимо, никак не вписывалось в их планы. Они выскочили из-за деревьев и побежали к нему.

Поступили они при этом достаточно хитро – разделившись и намереваясь подобраться к своей жертве с двух сторон. Передвигались они теперь бегом, и Гурову было сложно поймать их на мушку. Он решил выждать, пока кто-то из двоих приблизится. И тут в него полетела третья граната.

Момент броска Гуров не видел, но его спасло то, что граната ударилась о ствол дерева и упала за несколько метров до цели. Но тем не менее тряхнуло его здорово. Оглушенный и засыпанный землей, он с трудом отполз в сторону и уже скорее от отчаянья выстрелил наугад в лесную чащу.

И в этот момент послышались крики и топот с той стороны, где остались Крячко и прочие участники вылазки. Нападающие в замешательстве на секунду остановились. Теперь Гуров отчетливо увидел их обоих. Одного он даже узнал. Шарф у того сбился, и Гуров различил знакомые усики и широкие скулы милиционера Савинова. На его бледном лице страх мешался с тупой яростью. В правой руке он сжимал пистолет.

Савинов тоже понял, что его узнали, – почти не раздумывая, он выстрелил в Гурова и не попал. И тут же из леса, вытянувшись в струну, молча выскочили овчарки. Четко разобравшись в ситуации, они рванули в разные стороны и почти одновременно набросились на Савинова и его напарника.

Савинов с коротким криком выронил пистолет и бросился прочь. Второй действовал хладнокровнее. Он спокойно, как в тире, прицелился и с одного выстрела уложил мчащегося к нему пса. Но вторым выстрелом он не менее хладнокровно встретил летящего к нему со всех ног Савинова. Милиционер споткнулся и рухнул лицом в землю. Стрелявший повернулся и побежал.

Появившийся из-за деревьев Крячко деловито присел на одно колено и включился в перестрелку. Он дважды выстрелил вслед бегущему. Тот нелепо взмахнул руками и упал. Наступила тишина.

Гурова подняли, заботливо ощупали и задали несколько идиотских вопросов насчет самочувствия. Он ничего не ответил, оттолкнул в сторону Крячко и на подгибающихся ногах подошел к самому краю овражка. Мусор на дне оврага разметало взрывом, и теперь глазам любого желающего открывалось страшное зрелище – скорченный изуродованный труп пожилого человека в одежде защитного цвета.

Неслышно подошла Мария и тут же, зажав ладонью рот, точно пытаясь затолкать обратно рвущийся крик, отпрянула. Гуров обернулся и, крепко сжав ладонью ее плечо, заглянул в глаза.

– Вы сильная женщина, – сказал он. – И жить все равно надо – куда деваться?

Крячко, возившийся около неподвижного тела Савинова, вдруг поднял голову и радостно сообщил:

– А ведь этот гусь живой, шеф! У него под ватником, оказывается, бронежилет надет. Предусмотрительный, гад!

– Это к лучшему, – устало сказал Гуров. – Потому что, сдается мне, второго ты завалил по-настоящему.

Глава 15

Возвращение в Накат трудно было назвать триумфальным. Вскоре после перестрелки пошел сильный дождь, в лесу сделалось совсем темно и мрачно, и Гуров понял, что придется уходить. На руках у них с Крячко были омертвевшая от горя Мария, перепуганный учитель и контуженый Савинов, которому выстрелом, похоже, перебило грудину. Он чувствовал себя очень скверно и периодически пытался упасть в обморок. Оперативники даже не стали связывать ему руки.

Его подельником, которого Крячко, как выяснилось, все-таки застрелил наповал, оказался незнакомый молодой человек с русой челкой и стальной печаткой на правой кисти. Больше о нем сказать было нечего – никаких документов при нем не оказалось.

Гуров намеревался поискать машину заговорщиков, а заодно и дорогу – он подозревал, что добрались они в Моисеев лес по той же самой дороге, по которой трейлеры везли из Светлозорска отходы. Но от этих планов пришлось отказаться – в поддержке нуждалась Мария, необходимо было срочно везти в больницу Савинова, а к тому же их единственный проводник Фомичев наотрез отказался продолжать поиски. Ему было очень неловко, но он проявил неожиданную твердость.

Гуров и сам понимал, что довести дело до конца не удастся. Вдвоем они просто не могли всего осилить. Более того, как это ни было страшно, под дождем пришлось бросить даже прах охотника и неизвестного молодого человека – перевозить трупы на «Москвиче» было немыслимо – да и как бы они добрались до «Москвича»?

Одним словом, возвращение было тягостным. Приехали в Накат, когда уже начало смеркаться. Поселок утонул в потоках дождя и казался вымершим. Савинова отвезли в больницу. Гуров предложил было остаться там и Марии, опасаясь за ее психическое состояние, но она отказалась наотрез. На пару с уцелевшим псом она сошла на своей окраине и вернулась в темный опустевший дом. Уходя, она ни разу даже не оглянулась.

Гуров поднял на ноги Шагина и препоручил Савинова его заботам – под честное слово о полной конспирации. Савинова поместили в отдельную палату, в которой окна очень кстати были затянуты решетками. Ему оказали необходимую помощь и оставили в больнице под особой охраной. В качестве охраны Гуров назначил Крячко. В создавшейся ситуации довериться кому-либо еще Гуров просто не мог.

Он сразу же попытался связаться с Москвой, но местные телефонисты только извинялись и говорили о каком-то повреждении кабеля. Гуров плюнул и пошел в гостиницу.

Первым делом он хотел привести себя в порядок, но, вернувшись в свой номер и взглянув на себя в зеркало, понял, что задача эта практически невыполнима. Выглядел он теперь даже хуже, чем бывший летчик Легкоступов, и не только за счет травм и синяков. Весь гардероб его погиб, превратился в жалкие обноски, и разыгрывать роль джентльмена из столицы он теперь не мог при всем желании. Это обстоятельство очень сильно подействовало на Гурова – внешность и одежда были его слабым местом.

Тем не менее он принял холодный душ и принялся за безнадежное дело. Когда он безуспешно пытался в десятый раз отчистить замызганный, потерявший форму пиджак, в дверь осторожно постучали. Гуров открыл. На пороге стояла женщина редкой красоты.

Но даже не это было главным – помимо красоты в ней было что-то даже более манящее – какое-то внутреннее очарование, чарующая улыбка, свет в глазах… Гуров сразу вспомнил, что ее дружки сделали с Крячко, и сухо сказал:

– Ищете Гурова? Это я. Чем могу быть полезен? Учтите, поехать с вами я никуда не могу, поэтому, если у вас есть полномочия, начинайте переговоры, если нет – скатертью дорога! – сомнений, что это ТА женщина, у него не возникло – для Наката она была слишком хороша и слишком роскошно одета.

Женщина растерялась. Такого конкретного подхода к вопросу она никак не ожидала. Чарующая улыбка вдруг сделалась натянутой и жалкой. Но Гуров даже не успел укорить себя за слишком резкий тон, как вдруг следом за женщиной в комнату ввалились два поистине великана в дорогих темных плащах и стильных шляпах. Без разговоров они ткнули Гурову под ребра дула пистолетов и угрожающе прогудели хором:

– Без базара, мент, – едешь с нами! Шеф сказал конкретно – живого или мертвого. Так что шевели ногами и вперед!

По их тону было ясно, что это не шутки. Он оглянулся на кобуру с пистолетом, лежавшую на одеяле, – кажется, ему суждено повторить все ошибки друга. Один из громил перехватил его взгляд и снисходительно сказал:

– Пушка тебе не понадобится… Здесь она, пожалуй, даже целее будет! – Он шагнул к кровати и заботливо прикрыл кобуру подушкой.

«То-то Стас обрадуется!» – с мрачной иронией подумал Гуров.

Его вывели на улицу и запихали в «Мерседес». Шофер рванул машину с места, будто на пожар спешил. Гуров не успел оглянуться, как от Наката остались одни воспоминания. Никто не разговаривал. Только красавица, успевшая отойти от первого шока, посматривала в сторону Гурова с прежней улыбкой. Ему показалось, что она порывается завести с ним стандартный разговор о поразительном его сходстве с Джеймсом Бондом, но остатки совести не позволяют ей пустить в ход эту маленькую лесть – уж слишком неважно выглядел сейчас ее любимый киногерой.

В машине было тепло и уютно, и Гуров, испытывавший чудовищную усталость, решил воспользоваться моментом. Он без стеснения откинулся на подголовник и почти сразу же уснул. Возможно, именно это уберегло его от очередной неприятности – ему не стали завязывать глаза.

Проснулся он уже на месте, услышав сквозь сон шум запираемых ворот и удовлетворенные голоса своих охранников. Гуров открыл глаза и увидел залитый светом двор и силуэт большого дома с колоннами, так же подсвеченный фонарями. Он продолжал идти проторенным путем Стаса.

Женщины в машине уже не было. Она выпорхнула так стремительно, что даже Гуров этого не заметил.

– Выходи, мент! – добродушно сказали ему громилы. – Разомнись! Здоров ты дрыхнуть, между прочим! Наверное, совесть чистая, взяток не берешь? Ничего, скоро возьмешь! – и они сдержанно рассмеялись.

Выполненное задание привело их в хорошее расположение духа, и теперь они были не прочь поделиться им со своим пленником, хотя час назад были готовы, не колеблясь, пристрелить его без разговоров.

Гуров осмотрелся. Все было примерно так, как рассказывал Крячко, только вряд ли его будут принимать во дворе – поздновато и к тому же по-прежнему хлещет противный осенний дождь. Значит, его пригласят в дом.

Гуров не ошибся. Через минуту громилы передали его двум крайне вежливым молодым людям, похожим на начинающих дипломатов, и те в изысканных выражениях предложили Гурову пройти с ними.

– Вас хочет видеть Анатолий Федорович! – значительно сообщили они, заглядывая Гурову при этом в глаза, будто надеясь увидеть там безумную радость. – Он будет разговаривать с вами лично. Просим соблюдать этикет – Анатолий Федорович очень щепетилен в этом отношении!

– Нежный он у вас, – заметил Гуров. – Артист, что ли?

«Дипломаты» озадаченно переглянулись – похоже, они не ожидали от Гурова подобной неосведомленности. Возникшее недоразумение уладил сам Гуров, сказав:

– Да вы не беспокойтесь! Не обижу я вашего хозяина! На меня еще ни один артист не жаловался. Ведите смело!

Его повели, но один из молодых людей по дороге все-таки не удержался от замечания:

– Почему вы все время называете Анатолия Федоровича артистом? Это какое-то недоразумение. И оно может очень ему не понравиться. Разве вы не знаете, кто такой Анатолий Федорович? – он опять подозрительно заглянул Гурову в глаза.

– У меня есть знакомый Анатолий Федорович, – невозмутимо заметил Гуров. – Занимается дрессурой служебных собак. Но вряд ли у него появились деньги, чтобы купить такой домик. Так что, скорее всего, вашего Анатолия Федоровича я не знаю. А кто он?

Совершенно сбитые с толку молодые люди заметно занервничали и в полном смятении доставили Гурова в дальнее крыло на втором этаже, где, как оказалось, располагался кабинет хозяина. Никаких проволочек больше не было – Гурова приняли сразу и чуть ли не с распростертыми объятиями.

Анатолий Федорович оказался довольно живым человеком лет сорока, с лучезарной улыбкой и неподвижными, почти мертвыми глазами. Такое сочетание Гурову не так уж редко приходилось встречать в жизни, и всегда люди с такими глазами оказывались законченными мерзавцами. И всегда они улыбались.

– Дорогой Лев Иванович! – воскликнул хозяин, поднимаясь навстречу Гурову с массивного кожаного кресла. – Знаменитый полковник Гуров! Рад видеть вас в своем доме!

– Интересно, а если бы меня доставили мертвым, – спросил Гуров, – вы бы так же радовались или чуточку больше?

Анатолий Федорович на секунду запнулся, но потом расхохотался звонким искренним смехом.

– Ценю! – воскликнул он. – Юмор я ценю в людях больше всего. Сохранять во всех ситуациях критический взгляд – это очень важно… Но вы зря, Лев Иванович! Это, наверное, орлы мои чего-то там ляпнули? Не обращайте внимания! Исполнительные ребята, но в лингвистическом плане склонны к самодеятельности… Вы нужны живым и мне, и людям, и своему ведомству – родине, наконец!

– Ну, вам-то, наверное, в первую очередь? – сказал Гуров.

– Угадали! – опять засмеялся хозяин. – Однако, может быть, слегка закусим сперва? Вы, вероятно, устали, замерзли… – он окинул фигуру собеседника цепким взглядом. – Да и выглядите неважно! Все в трудах, в поиске? Как говорится, служба дни и ночи… Вот, прошу – чем бог послал… Лимончик, икорка, коньячок, еще кое-какая мелочь…

Гуров невольно проглотил слюну, скользнув взглядом по сервированному столику, на котором зазывно светились серебряные стаканчики, и твердо сказал:

– Устал и замерз, но пить-есть с вашего стола не буду. Раз уж я здесь, готов выслушать, что у вас за дело. Но, предупреждаю, времени у меня в обрез. Может быть, слышали про убийство в Накате? Так я им сейчас как раз занимаюсь. Чертовски много работы!

Анатолий Федорович покачал головой.

– Да-да, наслышан… – произнес он. – Между прочим, именно об этом я и хотел с вами поговорить. И непременно с глазу на глаз. В доверительной, так сказать, обстановке. Однако вы, к сожалению, не спешите мне довериться. Это разумно, но в данном случае крайне непродуктивно…

– Трудно доверять человеку, который, приглашая к ужину, пользуется такими оригинальными методами, – сказал Гуров. – И, потом, я вас совершенно не знаю. Вы часто доверяетесь незнакомым людям?

– Я осторожен даже со знакомыми, Лев Иванович, – улыбнулся хозяин. – Но у вас другой случай. Представление об этом вы должны были получить вместе с моим оригинальным приглашением. Понимаете, о чем я? Ну, а что касается моей личности – тут тоже нет никаких загадок. Вы просто не успели вникнуть. Моя фамилия Воронков, слышали, наверное? Не скажу, что я единственный хозяин в Светлозорске и его окрестностях – образно говоря, до контрольного пакета еще не дотягиваю… – Он негромко рассмеялся. – Но я владею многими крупными предприятиями. Химзавод – тоже мое детище. Без ложной скромности, я – химический король.

– А, так я попал на королевский прием! – с иронией прокомментировал Гуров. – То-то я так себя неловко чувствую!

– А вы расслабьтесь! – посоветовал Воронков. – Присядьте, хлопните коньячка… Увидите, все сразу станет на свои места.

– Я все-таки пока воздержусь, – ответил Гуров. – Давайте дальше.

– Ну что дальше? – пожал плечами хозяин. – Наверное, мне следовало бы сейчас прочесть лекцию о химической промышленности, о том, что прогресс без нее невозможен, а Россия в ее нынешнем состоянии без промышленности и вовсе обречена… Но я не стану этого делать. Вы образованный человек и сами все знаете. Поэтому я сразу начну с главного – Лев Иванович, дорогой, не губите химическую промышленность! Потомки вам этого не простят, уверяю вас!

Воронков говорил как бы шутливо, но при этом очень проникновенно, а глаза его смотрели на Гурова холодно и оценивающе, как у покупателя, выбирающего дорогой товар.

– Я, Анатолий Федорович, может, и рад бы был погубить эту вашу промышленность, – в тон ему ответил Гуров, – но даже не знаю, с какой стороны к ней подступиться. Так что ваши опасения мне совершенно непонятны. Может, вам приснилось что-то, или видение какое было?

Воронков пропустил мимо ушей насмешку и в раздумье потер ладонью щеку. Видимо, он ожидал от Гурова большей сообразительности.

– Промышленности вы, конечно, не погубите, – вдруг сказал он. – Кишка тонка. Но определенную дезорганизацию в налаженный механизм производства вы уже внесли, Лев Иванович. Долго продолжаться это не может, потому что дезорганизация – это всегда убытки. Прикинув все «за» и «против», я пришел к выводу, что будет дешевле заплатить вам некую сумму, нежели терпеть продолжительные убытки.

– Странные вещи вы говорите, Анатолий Федорович! – прикинулся простачком Гуров. – Как же это я, простой мент, могу внести дезорганизацию в такое серьезное производство, как ваше? Это не моя грядка, Анатолий Федорович…

– Именно о том я и говорю, – жестко произнес Воронков. – Не ваша это грядка. И не нужно ее топтать. Некрасиво это.

– А сваливать отходы вашего замечательного производства в окрестностях поселка, где живет тридцать тысяч человек, это красиво? – спросил Гуров, которому надоела игра в прятки.

Воронков, кажется, тоже был рад, что они перешли от намеков к прямому разговору.

– Послушайте, Лев Иванович! – с большим воодушевлением сказал он. – Я готов согласиться с вами, что определенный элемент жестокости здесь присутствует. Но скажите мне, разве бывает война без жестокости? А ведь сейчас идет настоящая война! За сферы влияния, за территории, за будущее, если хотите… Мы вынуждены идти на некоторые издержки. Потому что, если мы будем мягкотелы, мы просто погибнем! А поселок… Поселок этот все равно обречен – разве не так? Да что поселок! Лев Иванович, какая страна погибла – Советский Союз! Но мы-то выжили, правда? И должны теперь думать о будущем.

– Красиво излагаете, – заметил Гуров. – А вот замечательный ученый Подгайский уже лишен этой возможности…

– Увы! Печальные, но неизбежные издержки войны, Лев Иванович! – сказал Воронков. – По-человечески я сочувствую этому человеку, но… Он просто не рассчитал свои силы, не понял, на что замахивается. Если хотите, он действовал согласно устаревшей шкале ценностей. Конечно, тут есть и моя вина – нужно было начинать действовать гораздо раньше и решительнее. Попытка обойтись малой кровью всегда приводит к еще большим потерям. А ведь нужно было просто избавиться от своего возмутителя спокойствия. Сейчас это делается, но мера эта, конечно же, запоздала…

– Имеется в виду главный врач Шагин? – догадался Гуров.

– Он самый, – махнул рукой Воронков. – Уважаю его как специалиста, но как правозащитник и трибун он никуда не годится. Давно следовало его снять и предложить хорошую должность в Светлозорске. Здесь мы недоработали. Но за всем не уследишь, как говорится… Шагина однозначно снимут, а потом предложат очень интересную и высокооплачиваемую работу, где у него не будет ни желания, ни возможности мутить воду. Вы скажете, что в Москве уже заинтересовались проблемой далекого поселка Накат? Полноте! Через неделю о нем благополучно забудут…

– Но чего же вы тогда хотите лично от меня, если все так чудесно для вас складывается? – спросил Гуров.

– Многого, Лев Иванович! – значительно произнес Воронков. – Не буду сбивать цену и делать вид, будто речь идет о пустяках. Вы должны прекратить свои поиски, которые, как я слышал, только множат число несчастий в этом мире, и признать справедливыми выводы следствия о причинах смерти Подгайского. Это условие будет необходимым и достаточным. Признайте, ведь гибель Подгайского расследовали профессионалы – так стоит ли подвергать их выводы сомнению? Каждый должен заниматься своим делом.

– Вот интересно, вы что же – всерьез считаете, что мое дело – подкармливаться из ваших рук и молчать в тряпочку? – спросил Гуров.

Воронков внимательно разглядывал его некоторое время, точно диковинное животное, и ничего не отвечал. Потом он заговорил, и тон его сделался утомленным и назидательным.

– Вы сами вольны выбирать дело, которое вам больше по душе, Лев Иванович, – сказал он. – Каждому свое, как говорили когда-то. Я в таких случаях выражаюсь проще – всяк по-своему с ума сходит. Согласен, гордая бедность тоже может приносить удовлетворение. Если бы дело не касалось лично меня, сам бы первый вам поаплодировал. Но в теперешнем положении ваша бедность может оказаться совсем не гордой, а самой заурядной и утомительной. Если вас попросят освободить место, вам придется туго, Лев Иванович! Ведь нового вам уже не предложат – возраст, знаете ли!

– А вы уверены, что меня попросят освободить место? – спросил Гуров. – Откуда такая уверенность?

– Потому что я об этом попрошу, – небрежно сказал Воронков.

– Вообще-то я направлен сюда по распоряжению самого министра, – заметил Гуров. – Не высоко ли берете?

– Именно о вашем министре я и говорю, – с насмешливой улыбкой сказал Воронков. – Замечательный мужик! И, в отличие от многих, думает о будущем… Между прочим, бывал здесь у нас, на охоту вместе хаживали…

– Наверное, выбирали места как можно дальше от Наката? – поинтересовался Гуров.

– Разумеется, – подтвердил Воронков. – Исключительно в заповедных зонах охотились. Как ни странно, такие у нас тоже имеются. Так как, вы пришли к какому-нибудь решению, Лев Иванович?

Гуров с деланым смущением почесал затылок.

– Да вот запугали вы меня совсем, Анатолий Федорович! – сказал он. – Даже мысли в голове путаются. Министры, капиталисты, война идет… поневоле растеряешься. Только мне вот что покоя не дает – если вы с министрами так запросто, то зачем людей-то убивать? Не вяжется что-то, уважаемый! Мало ли чего они там суетятся – вам-то о чем беспокоиться? Такие связи, такое могущество. Сама история, можно сказать, на вашей стороне…

– Зря фиглярничаете! – пренебрежительно перебил его Воронков. – На вашем месте я бы поостерегся… Ну что вы заладили – убивать-убивать? Никто никого не убивал. Несчастный случай, ясно? Во всяком случае, ко мне все это не имеет ни малейшего отношения!

– Я как раз об этом подумал, – серьезно сказал Гуров. – Когда вы начали предлагать мне продаться. Ну, думаю, этот к убийству не имеет никакого отношения!

У Воронкова под левым глазом мелко задергалась какая-то жилка. В нем произошла мгновенная и неприятная перемена. Перед Гуровым стоял человек, который теперь даже не пытался притворяться цивилизованным и добрым. Он вдруг сложил из пальцев известную фигуру и со злом сунул ее под нос Гурову.

– А вот это ты видел, мент? – спросил он, кривя рот. – Выкуси! На моем горбе хочешь в рай въехать? Не выйдет! Воронкова тебе не взять!

– Да, до тебя добраться будет трудновато, – согласился Гуров. – Это же надо доказать, что ты лично поручал кому-то убить Подгайского. Скорее всего, доказать это не удастся, к сожалению. Но убийц-то мы найдем и обязательно вскроем сопутствующие обстоятельства. И вот тогда я обещаю тебе колоссальные убытки, спаситель России!

В какое-то мгновение Гурову показалось, что Воронков набросится на него с кулаками. В его недобрых глазах горела ненависть. Но он все-таки сдержался и даже, как ни странно, рассмеялся.

– А вы горячий человек, Лев Иванович! – заметил он, отходя к столу и закуривая сигару. – Как это говорится – горячее сердце, холодная голова и чистые руки?.. Вот насчет холодной головы я как-то не уверен. Тут у вас определенно проблемы. По-моему, вы частенько ставите не на ту лошадь. Странно, что вы до сих пор живы и здоровы. Но, я думаю, на этом деле вы все-таки сломаете себе шею.

– Скорее вам, – любезно ответил Гуров, взаимно переходя опять на «вы». – Приложу все силы и старания.

– Не перестарайтесь, смотрите! – снисходительно предупредил Воронков. – А то, знаете же, инициатива наказуема…

– Спасибо, что напомнили, – сказал Гуров. – А теперь, поскольку предмет разговора исчерпан, прошу доставить меня обратно тем же способом, что и привезли. Красавицу можете не беспокоить. Ведь она у вас служит чем-то вроде приманки, а меня теперь скорее надо отваживать…

– Нет уж, Лев Иванович, – покачал головой Воронков. – Доставлять вас обратно мы не будем. Непродуктивно это, а благотворительностью мы не занимаемся. Скажите спасибо, что живым отпускаем.

– А у вас разве есть другой выбор? – удивился Гуров. – Подряд два убийства представителей из Москвы – многовато будет даже для такого титана химической промышленности, как вы.

– Иногда мне кажется, что с вами именно так и надо было поступить, – мечтательно сказал Воронков. – Ну да бог с вами – живите. Я вас иначе прищучу. Гуманными методами.

Он, видимо, нажал какую-то невидимую кнопку, потому что в дверях кабинета неожиданно появился один из молодцев, доставивших Гурова «в гости».

– Проводи милиционера, Костя! – приветливо сказал Воронков.

– Прикажете отвезти? – озабоченно спросил громила.

Воронков покачал головой и злорадно улыбнулся.

– Ни в коем случае! – сказал он. – Полковник хочет немного перед сном прогуляться.

Глава 16

Гурову ужасно не повезло. В отличие от Крячко, попутки с покрышками судьба ему не послала. Когда ворота воронковской усадьбы с громом захлопнулись за его спиной и Гуров остался в одиночестве посреди холодного непроглядного пространства, как ни странно, больше всего он жалел о том, что не успел как следует прибрать свой пистолет и позволил чужому человеку прикрыть его дурацкой подушкой. Теперь эта история вызовет у Крячко недельный приступ безудержного веселья.

Все остальное волновало его гораздо меньше. Он даже не испугался как следует. Гуров был убежден, что у Воронкова не хватит духу приказать, чтобы его прикончили. Пожалуй, для этого человека стало уже большой неожиданностью и то, что смертью Подгайского вплотную заинтересовались московские органы. Гурову показалось, что Воронков изначально не был готов к этому. У себя в области он сумел обставить все наилучшим образом, но состязаться с федеральными службами пока побаивался, несмотря на хвастливые заявления.

С его стороны следовало ожидать каких-то шагов, но вряд ли теперь они будут столь же зловещи. Мясорубку в Моисеевом лесу Гуров оставлял целиком на совести местных кадров – там они спасали только себя. Спасали неловко, грязно – так, как умели. Воронков вряд ли знает об этом. «Когда узнает – за голову схватится, – весело подумал Гуров. – Самонадеянны вы очень, Анатолий Федорович! На бездарей полагаетесь. Думаете, что ваше вдохновляющее слово чудеса творить будет?»

В поисках попутного транспорта Гуров прошагал на холодном ветру под дождем добрых два часа. Но, как назло, ни одной машины, идущей в сторону Наката, ему не попалось. Потом машины вообще перестали останавливаться, и Гуров, плюнув на все, провел остаток ночи в будке путевого обходчика, которую обнаружил возле переезда. Обходчик попался душевный и нелюбопытный. Он накормил Гурова и напоил его чаем, а утром помог сесть на рейсовый автобус, идущий в Накат.

Вернувшись в поселок, Гуров сломя голову помчался в гостиницу, лелея надежду, что все еще можно поправить, и Крячко, занятый своими охранными делами, не обнаружил вопиющего факта неправильного хранения оружия.

Первое, что он увидел, ворвавшись в номер – это помятую, но чрезвычайно довольную физиономию Стаса. Тот полулежал на кровати и добрыми глазами ел Гурова. А улыбка на его губах расползалась все шире и шире.

– С приездом, Лева! – провозгласил он. – Прямо оттуда?

– Откуда оттуда? – недовольно спросил Гуров, останавливаясь и стараясь не смотреть на свою постель. Ему показалось, что подушка лежит совсем не так, как ее оставил вчерашний громила. – А почему ты не в больнице? Что, если Савинов сбежит? Или его прирежут прямо в палате?

– Не беспокойся, – беззаботно сказал Крячко. – Никуда твой Савинов не денется. Тут без тебя столько всего случилось…

– Что еще? – Гуров тревожно посмотрел на Крячко.

– Все в лучшую сторону! – прогудел Стас. – Все в лучшую сторону! Но сперва ты скажи – был в поместье?

– Как догадался? – кисло спросил Гуров.

– По пистолету, – невинно сказал Крячко. – Все, кто туда едет, оставляют пистолет под подушкой. Это становится традицией.

– Трепло! – с презрением сказал Гуров, опускаясь на кровать и уже без стеснения заглядывая под подушку. – Меня самого увели, можно сказать, под дулами… А где же он?!

– Где ему и полагается быть, – с достоинством ответил Крячко. – Поскольку на время твоего отсутствия мне приходится быть твоим правопреемником, сейчас твое личное оружие находится под моей подушкой. Но если это тебя задевает, я могу переложить его обратно, – лицо его оставалось серьезным, но глаза смеялись.

Гуров сердито насупил брови, но не выдержал и тоже рассмеялся.

– Ладно, твоя взяла, – примирительно сказал он. – И на старуху бывает проруха. Давай, докладывай, что тут за новые обстоятельства, а то господин Воронков таких ужасов мне наговорил – впору белый флаг выкидывать. Почему не спрашиваешь, кто такой Воронков?

– Потому что догадываюсь, – сказал Крячко. – А кроме того, эта фамилия вчера здесь звучала неоднократно. Дело в том, что вечером в поселок приехали наши люди. Я имею в виду – дорогие мои москвичи. Два офицера из службы собственной безопасности МВД и следователь из следственного отдела главка – некий Макаров. Он в главке новенький, я его, во всяком случае, не знаю, но мужик – зверь. Говорит, направлен по личному распоряжению министра. А с ним его коллеги из областной прокуратуры. У этих вид такой, будто они уже месяц лечатся у зубного врача. Сначала они искали тебя, ну а когда им сказали, что ты уехал, подняли на ноги всю милицию и до меня добрались. Я им всю ситуацию и прояснил. Знаешь, что они первым делом организовали? Прямо ночью сделали выезд в Моисеев лес. Я ведь только что оттуда. Мне скоро эти леса по ночам сниться будут!

– Вы нашли то место? – спросил Гуров.

– Ясное дело, – кивнул Крячко. – И все наши мертвецы на месте. Должно быть, в стане противника уже начались разброд и шатание, а также полный паралич воли. У них даже нет сил исправлять ошибки. Хотя, возможно, они пытались, но не нашли место? Все-таки ночь… Во всяком случае, спрятать тела им не удалось. Теперь дело за экспертизой. Одно уже ясно – тот гранатометатель, которого я так неловко приложил, тоже носил милицейские погоны. Некий Рахимов… Налицо полное разложение местной власти. И самое обидное – Заварзин исчез. За него исполняет обязанности насмерть перепуганный Саломатин. Услужлив, как парижский гарсон… А уже утром прискакал местный мэр – или как он тут называется, – пытался взять инициативу в свои руки, но Макаров быстро поставил его на место. Теперь вот ждем только тебя и, в некотором роде, Заварзина – Макаров без тебя не хотел начинать допросы.

– Допросы… – повторил Гуров. – Постой, а есть кого допрашивать-то? Кто же Савинова охранял, если ты в лесу мотался?

– Я тебе не совсем правильно сказал, – пояснил Крячко. – Москвичи не втроем приехали. Там их человек семь на самом деле – вот один лейтенантик и охранял… Ты прямо сейчас к Макарову пойдешь, или перекусим сначала? Я-то, честно говоря, больше всего сейчас спать хочу – с ходу бы заснул и не просыпался двое суток!

Гуров решительно сбросил еще влажный пиджак и протянул руку.

– Поднимайся! – категорически сказал он. – Я приехал сюда даже не на грузовике с покрышками. Мне пришлось ждать утреннего автобуса. Господин Воронков вышвырнул меня в ночь без сожаления. Он вне себя и наверняка строит сейчас козни. И еще меня беспокоит Заварзин. Куда он мог деться?

– Вопрос, конечно, интересный, – пробурчал Крячко, вставая. – Может быть, Савинов на него ответит?

Савинова они увидели очень скоро – в кабинете начальника милиции, где по-хозяйски расположившийся следователь Макаров собирался вести допрос. В соседнем кабинете два майора из службы собственной безопасности допрашивали сотрудников местной милиции.

Макаров оказался очень суровым и очень деятельным человеком лет сорока пяти. После короткого рукопожатия он сухо предложил Гурову включаться.

– Мы тут по вашему сигналу, – сухо доложил он. – Уже все леса окрестные перевернули, а вы где-то отсутствуете. Это непорядок. Нужно наверстывать.

Гуров усмехнулся про себя и подумал, что нисколько не удивится, когда в скором времени услышит, что все беспорядки в Светлозорской области выявил и пресек талантливый следователь Макаров. Мысль казалась немного обидной, но зато появлялась уверенность, что уж этот-то наверняка из своих рук никого не выпустит.

– Введите арестованного! – уже не обращая внимания на Гурова, распорядился Макаров.

В кабинет вошел Савинов, закованный в наручники. Выглядел он неважно – горбился, кашлял, усики на бледной верхней губе поникли. В потухших глазах таился страх.

Макаров внимательно оглядел его жалкую фигуру и удовлетворенно кивнул.

– Присаживайтесь, Савинов! – сказал он. – Будем беседовать.

– Я болен, – тоскливо сказал Савинов. – Мне тяжело…

– Мы вас быстро вылечим, – безжалостно ответил Макаров. – У нас сильные средства. Садитесь!

– Хотя бы наручники сняли! – угрюмо проговорил Савинов, присаживаясь на край стула.

– Учитывая вашу особенную социальную опасность, – назидательно произнес следователь, – с этим мы пока повременим. И давайте прекратим посторонние разговоры! Кстати, учтите, это пока не допрос, а репетиция к допросу. Если хотите, что-то вроде оперативной разработки. Кстати, Лев Иванович! – строго напомнил он Гурову. – Все ваши оперативные материалы в письменном виде ко мне на стол – в самое ближайшее время! Порядок есть порядок.

Гуров сделал серьезное лицо и развел руками, изображая полнейшее понимание.

– Какая еще репетиция? – пробубнил Савинов. – Я ни в чем не виноват. Сами видели – Рахимов в меня стрелял. И гранаты он бросал. А я и знать ничего не знал. А меня в наручники!

– А чего же ты с таким коварным Рахимовым в лесную глушь поперся? – не выдержал Гуров. – Да еще бронежилет под ватник надел?

– Рахимов позвал, – буркнул Савинов. – Сказал, у него там дело, помочь просил. Откуда я знал, что у него злой умысел?

– Приехали со стороны затопленных шахт? – спросил Гуров.

Савинов бросил на него быстрый злой взгляд и ничего не ответил.

– Вам задали вопрос, – без выражения сказал Макаров.

– Да не буду я отвечать! – ответил Савинов. – Я ни в чем не виноват. Требую адвоката.

– Хочу вас предупредить, – скучным голосом произнес Макаров. – Что вчера в Москве арестован некий Колобаев Антон Дмитриевич по кличке Смола. Он признался, что вместе с неким Караимом участвовал в убийстве гражданина Подгайского – здесь, в Накате. А непосредственным заказчиком этого убийства были вы, Сергей Алексеевич.

Савинов сделался совсем белым.

– Ложь! – выдохнул он, глядя на следователя, как кролик на удава.

– Не исключено, – кивнул Макаров. – Но тут вот какой интересный момент, Сергей Алексеевич! Смола утверждает, что переговоры велись в присутствии лиц цыганской национальности – некоей Тамары и некоего Николая. Вы еще обещали в случае невыполнения вашего требования перекрыть цыганской общине кислород в плане торговли спиртным и наркотиками. Как мне известно, Караима вы вскоре лично застрелили. Но, полагаю, остальные участники переговоров еще живы? – он невозмутимо сверлил Савинова взглядом. – Может быть, пока будем искать вам адвоката, желаете поговорить с ними?

С милиционером что-то случилось. Теперь он странным образом напоминал Гурову сдувшийся воздушный шарик. Он выглядел даже еще более жалко, чем когда лежал в дым пьяный у себя дома. Однако еще одну попытку выкарабкаться он сделал. Натужно усмехаясь, он с усилием выдавил:

– Бред какой-то! Не было этого ничего. Меня оговорили.

– Очень может быть, – серьезно сказал Макаров. – Но если эти три человека подтвердят показания на суде, вы получите на полную катушку. Тем более что убийство Караима и нападение на полковника Гурова в этом плане косвенно подтверждает вашу виновность.

– Какую виновность? – с тупым отчаянием спросил Савинов.

– В заказном убийстве, конечно, – сказал Макаров.

– Да на хрен бы мне нужно было это убийство! – со слезой в голосе выкрикнул Савинов. – На меня надавили! Я, между прочим, здесь живу – в этом поселке. Это вам не Москва. Здесь каждый человек как на ладони! Вот и стоишь на ладони, да ждешь, когда тебя другой прихлопнут! Такая уж тут жизнь, извините! Здесь не спрашивают, хочешь ты чего-нибудь или не хочешь…

– Это лирика. Нигде не спрашивают, – отрезал Макаров. – Значит, говорите, на вас надавили? Если я правильно понял, настоящим заказчиком убийства Подгайского был кто-то другой. Кто же?

Савинов отвел глаза.

– Понятно кто, – буркнул он.

– Мне не понятно, – резко сказал Макаров. – Выражайтесь яснее!

– Не разбегайся, прыгай! – посоветовал Гуров. – Глядишь, суд учтет твое чистосердечное… Положение-то у тебя – не позавидуешь! Человека убил, на офицера милиции покушался, торговлю наркотиками прикрывал, да тут еще заказное убийство светит – это, пожалуй, на пожизненное тянет! А у тебя мать одинокая – ты о ней хотя бы подумай…

– Мать не трожьте! – понуро сказал Савинов. – А все это Заварзин затеял, козел… Когда в поселок комиссия приехала. И особенно этот, Подгайский, стал везде шарить… Заварзин в область съездил, и там ему хвост накрутили…

– Что значит – накрутили хвост? – недовольно осведомился Макаров. – И в каком плане накрутили?

– Все очень просто. Заварзин, конечно, это дело скрывал, но мы и так скумекали… С областного химзавода сюда на заброшенные шахты отходы свозят – под шумок, конечно, неофициально. Мы тут все передохнем скоро от этих отходов. Но кое-кто на этом деле руки очень хорошо греет. Последним Заварзин нагрел. По кое-каким намекам мы догадались, что Воронков ему хорошие бабки кинул, чтобы он с Подгайским что-то сделал. Остальные-то из комиссии и так не упирались – один он опасен был. Ну, Заварзин деньги и отработал – нашими руками.

– Конкретно чьими? – спросил Макаров.

– Да вот моими же и отработал! Моими, Рахимова, цыгане опять же…

– А почему вы так легко согласились? – жестко спросил следователь. – Если оставить лирику, почему именно вы, почему Рахимов, ну и цыгане, само собой? Что за теплая компания?

– Понятно почему, – угрюмо откликнулся Савинов. – Нужда все…

Макаров поднял брови. В глазах его не было и тени иронии.

– Я вас правильно понял – вы сказали «нужда»? – спросил он.

– Ну, ясно, – растерянно ответил Савинов. – Сами знаете, какая в милиции зарплата. А у меня мать немощная, долги…

– Опять лирика, – поморщился Макаров. – Просто народный поэт какой-то… Сергей Есенин! Сергей Алексеевич, говорите конкретно, какие причины заставили вас вступить в преступный сговор!

– Заварзин лично контролирует цыганский бизнес, – глядя в сторону, произнес Савинов. – Если бы не его благословление, давно бы их всех пересажать можно было. Ну, конечно, он не сам с них дань собирает – это для него слишком опасно. Мы с Рахимовым у него вроде посредников. Ну, и еще другие ребята. Понятно, нам тоже отстегивали… – он мрачно умолк.

– Итак, теперь мне более-менее понятна схема ваших отношений, – заключил Макаров. – Схема несложная, но яркая. Но вы ничего не перепутали? Советую хорошенько подумать – может быть, вы просто пытаетесь переложить все с больной головы на здоровую? Может быть, более продуктивным будет признаться в заказе на убийство?

– Да вы что?! – вскинулся Савинов. – Не хотел я его смерти! На что мне? Заварзин приказал, а я Караима со Смолой подрядил…

– А у самого вроде и руки чистые, верно? – усмехнулся Гуров. – Ну, а Смига? Неужели и тут цыгане? Сейчас в больнице его труп вскрывают. Что, если пули из табельного оружия обнаружат?

Савинов крепко сжал губы, отвернулся к окну и долго-долго рассматривал что-то в сером небе. Заговорил он внезапно, когда никто от него этого не ожидал.

– Все правильно, – сказал он. – Караим Подгайского в Моисеевом лесу поймал. Чтобы следы оттуда отвести, они перевезли его на машине в противоположную сторону – там, где потом его и нашли. Ну и в штольню – головой вниз! Вроде сам упал. Но цыгане – они же неаккуратные! Следов там наоставляли, окурков… Смига, когда труп нашел, сразу что-то заподозрил. Я это еще тогда понял, когда вместе с ним труп вытаскивали. Он помалкивал, притворялся, но я тоже не пальцем деланный. Я Заварзина предупредил, и он велел со Смиги глаз не спускать. Цыганам-то поручать не стали, чтобы опять не напортачили. А Смига тем же вечером – опять уходить. И отправился ведь куда – в Моисеев лес! Тут уж все ясно стало. Смига, если бы чего нашел – а в лесу рюкзак Подгайского оставался, еще разные вещи, – он бы все понял. А нашел бы он обязательно. Цыгане-то божились, что все вещи Подгайского сожгли, но ведь всего не сожжешь, а, кроме того, следы… Короче поехали мы с Рахимовым следом за ним. Уже смеркалось, когда он в лес зашел. Еще немного, и мы бы его упустили. Где его ночью в лесу найдешь? Да еще волкодав при нем… В общем, застрелили мы обоих. Я пса на себя взял, Рахимов – Смигу. Потом оттащили подальше в лес, ветками закидали… По-хорошему-то надо было тщательнее прятать, но уже темно было, и мы машину боялись в крови испачкать…

– По-хорошему! – с негодованием повторил Гуров. – По-хорошему людей не убивают, сынок!

Савинов посмотрел на него снизу вверх и сказал без раскаяния:

– Это как кому повезет, товарищ полковник. Вот, например, ваш-то дружок Рахимова завалил – и ничего! А Рахимов хоть и говнюк был, а тоже, между прочим, живая тварь…

Гуров не нашел что возразить, но ему пришел на помощь несокрушимый как скала Макаров. Он посмотрел на Савинова с презрительной жалостью и нетерпеливо сказал:

– Надо же, какой мне лирический поэт попался! Так и кроет чуть ли не в рифму! «Живая тварь», только подумайте! Чуть слеза не пробила… А ты думал, вас на доску почета вешать будут? Была тварь живая – стала мертвая. Как говорится, от перемены мест слагаемых… Короче, Сергей Алексеевич, лирику закончили, слушаю дальше…

Глава 17

Савинов рассказал все. Перспектива оказаться единственным организатором убийства ученого из Москвы его не прельщала. В то же утро были арестованы еще четверо милиционеров, входивших в личную «гвардию» Заварзина. Это были те, кто непосредственно участвовал в цыганском рэкете. Остальные формально ни в чем не участвовали, хотя наверняка обо всем догадывались. Апатия этих людей объяснялась просто – они полностью зависели от Заварзина, который, кстати, пользовался безусловной поддержкой главы местной администрации. Собственно, все это Гуров уже и раньше слышал от заместителя Заварзина Саломатина. Про себя он называл это «разговорами в пользу бедных».

Наверное, эти люди могли бы заслуживать даже жалости, если бы не последствия. Подряд три насильственных смерти при непосредственном участии работников милиции – это было чересчур лихо даже для такого глухого уголка, как Накат. Уголок вырисовывался уже не просто глухой, а по-первобытному дикий.

Однако Гуров не забывал и про тех, кто дергал за ниточки, находясь при этом в самом что ни на есть центре цивилизации, в выстроенном по аристократическим образцам особняке с колоннами. По его настоянию Макаров отправился после обеда в Светлозорск – там он должен был связаться с местным ФСБ – полномочия у него такие имелись. Нужно было ковать железо, пока оно было совсем горячим – наступал вечер вторника, когда химический завод должен был переправлять в Моисеев лес отходы.

Он с нетерпением ждал звонка от Макарова, сидя в пустом кабинете начальника милиции. Заварзин исчез бесследно, как сквозь землю провалился, а его заместитель заходить в кабинет шефа стеснялся.

Гуров ждал звонка и ломал голову, куда мог деться Заварзин. То, что он почуял запах жареного, было понятно, но непонятно было, когда и каким образом он успел покинуть поселок. Его жена определенно что-то знала, но даже Макарову не удалось вытянуть из нее ни слова. Машина Заварзина – белая «Волга» – стояла в гараже. На рейсовом автобусе он также не уезжал – на автобусной станции клялись и божились, что в глаза не видели Заварзина. В это можно было поверить. В поселке начальника милиции знала каждая собака, и ускользнуть незамеченным он бы просто не смог.

Значит, он до сих пор в поселке? Гурову не давал покоя этот вопрос. Если начальник милиции подастся в бега, неизбежно затянутся сроки суда, начнется обработка свидетелей, получит передышку Воронков… А что, если этот деятель прогресса уже успел расправиться с единственным человеком, который мог обнародовать имена высокопоставленных лиц, по чьей указке он действовал?

Впрочем, Гуров полагал, что это маловероятно. Заварзина еще накануне видели многочисленные свидетели, а исчез он практически сразу после появления в поселке представителей закона из Москвы. Видимо, понял, что везение ему окончательно изменило. Гуров был убежден, что Заварзин скрывается где-то неподалеку, надеясь впоследствии, когда страсти улягутся, незаметно скрыться из поселка. Чтобы уверенно чувствовать себя, находясь в бегах, ему потребуются немалые средства и документы. Вряд ли Заварзин успел все подготовить – до сих пор он чувствовал себя неуязвимым. Значит, ему потребуются время и помощники, чтобы все наладить. Скорее всего, это будет кто-то из семьи Заварзина. Сейчас они молчат, и вполне вероятно, будут вести эту линию и дальше, тем более что закон теперь позволяет не давать показаний против родственников. Значит, следствию тоже понадобится время, чтобы выяснить истину – возможно, немалое.

Хотя все относительно – поселок невелик, и, если от Заварзина отвернутся его высокие покровители, вряд ли все у него пройдет гладко. Своим исчезновением он как бы незримо расписался в своей виновности, и теперь трудно будет пойти на попятную. Рано или поздно Заварзина кто-то вычислит.

Развлекая себя подобными мыслями, Гуров дождался-таки звонка от Макарова. Тот был немногословен и строг как всегда.

– По известному вам вопросу, – сообщил он. – Я нашел здесь полное взаимопонимание. Все необходимые формальности улажены и за объектом установлено наблюдение. При необходимости планируются и дальнейшие мероприятия. А вы чем сейчас заняты? Готовите для меня отчет по оперативным мероприятиям?

Гуров усмехнулся – Макаров опять ненавязчиво дал ему понять, кто теперь в доме настоящий хозяин. Однако ответил ему безо всякого раздражения:

– Вы совершенно правы. Как раз засел за писанину… Но вы меня очень обнадежили – проблема химических отходов представляется мне едва ли не главной в этом деле. Без нее картина будет далеко не полной. Не думаю, что нам удастся посадить того, кто стоит, как говорится, за сценой, но прикрыть его гнусный бизнес нам вполне по силам.

– Будем надеяться, – сдержанно сказал Макаров, а потом после секундной паузы добавил: – Говорить об этом пока рано, но если смерть Подгайского и бизнес, о котором вы говорите, имеют связь – я буду копать до конца. Поверьте, я умею это делать.

– Не сомневаюсь, – заверил его Гуров. – Как и в том, что связь очевидна. И если у вас получится, буду первый вам аплодировать.

– Получится, – с достоинством сказал Макаров. – А иначе я бы не бросил все и не помчался за семь верст киселя хлебать. А что там у вас? Цыгане не бузят? Заварзин, часом, не объявился?

– Нет, все тихо, – сказал Гуров. – Заварзин не появился, но и цыгане не бузят. Поняли, что на этот раз все будет на совсем другом уровне. По-моему, они согласны пожертвовать малым, чтобы сохранить общину.

– Поживем – увидим, – скептически заметил Макаров. – Не доверяю я этой нации. Любого обманут.

– Что, даже вас? – с шутливым ужасом спросил Гуров.

– Я сказал, любого! – после паузы ответил Макаров. – Ни один режим ничего с ними поделать не мог. Загадочный народ!.. Ну, это все лирика. Одним словом, будьте там начеку. Я вернусь сразу же, как здесь все выяснится. До встречи! – И он отключился.

Закончив разговор, Гуров отправился разыскивать Крячко. Постовой внизу у входа отдал ему честь. Ничего подобного до сих пор не наблюдалось. «Нравственный климат в органах оздоравливается, – с усмешкой подумал он. – Осознав ошибки, коллектив стремится к новой жизни. Счастливый финал, как и полагается».

На самом деле Гуров из местных мог выделить одного Калякина. Он единственный казался Гурову человеком, заслуживающим хоть какого-то доверия. По крайней мере, в какой-то степени ему удалось это доказать своим поведением. Гуров не любил делать преждевременные выводы, но остальные сотрудники были для него пока темной лошадкой.

Гуров вышел на улицу и пошел в сторону гостиницы. Он не торопился, хотя над поселком уже начинали сгущаться ранние сумерки. Низкие тучи снова закрыли все небо, и с назойливым постоянством накрапывал мелкий холодный дождь. За какие-то два дня свернулась и пожухла листва на деревьях, и поселок сделался особенно серым и неуютным. Но Гуров ловил себя на мысли, что это несчастливое место, этот медвежий угол странным образом все больше вызывает в нем симпатию и сочувствие. Он начинал чувствовать себя здесь почти своим, и ему хотелось, чтобы потом, когда он уедет, его иногда вспоминали в поселке добрым словом.

«Интересно, удалось Фомичеву уладить скандал в семье? – подумал Гуров. – Ох, женщины-женщины! Гордиться надо таким мужем, перед соседками хвастаться, а они…»

Внезапно Гуров остановился и впился взглядом в несуразную фигуру, которая выросла в сыром предвечернем воздухе всего метрах в пятнадцати от него – неверной походкой она двигалась к ближайшему переулку. Фигура была до боли знакома – мужчина в обвисшей куртке и в штанах с пузырями. В левой руке он держал сетку, битком набитую продуктами и бутылками.

– Легкоступов! – с веселым негодованием окликнул Гуров.

Бывший летчик вздрогнул, метнул на Гурова затравленный взгляд и, словно не узнав его, тут же развернулся и пустился прочь. Он старался изо всех сил, но тяжелая сумка мешала ему, и Гуров без труда сумел свести дистанцию между ними до минимума.

– Легкоступов! – уже с угрозой крикнул он. – Мне некогда с тобой в дурачка играть! Остановись сейчас же! Умрешь ведь от разрыва сердца! Когда последний раз бегал-то?..

Легкоступов остановился и повернулся к Гурову боком, прикрывая свою ношу. Дышал он тяжело и часто, с надсадным хрипом, а глаза его казались измученными и жалкими, как у больного животного. Бег ему действительно был не по силам. Он и ходил-то с трудом.

– Ну довел ты себя! – неодобрительно покачал головой Гуров. – Молодой еще мужик, а посмотришь – просто древнегреческие развалины какие-то… Чего бегаешь-то? Совесть нечиста? – Гуров всмотрелся в лицо Легкоступова, по которому промелькнуло испуганное выражение, и вдруг сообразил: – А-а-а, вон оно что! Так это ты, дорогой, Савинова с Рахимовым на нас навел! Ну да, больше некому! Ты один знал, куда мы собрались. Что же это ты, Борис Владимирович, своих закладываешь? Нехорошо!

Гуров говорил с иронической интонацией – всерьез принимать поступки этого человека было невозможно, его болезнь была сильнее любых этических норм – но Легкоступов тем не менее был очень смущен.

– Лев Иванович, ради бога… – забормотал он, пряча глаза. – Не хватило характера – каюсь. Слабость проклятая! Я ведь вам от всей души… А вон как получилось. Это все водка!

– Заложил, значит, – удовлетворенно сказал Гуров. – А я-то голову ломал, откуда Савинов про наши планы узнал!

– Это все цыгане! – с готовностью подхватил Легкоступов. – Они видели, как я с вами разговаривал, – и сразу Савинову стукнули. У них ведь как – сегодня мордуются, завтра милуются – одной цепью повязаны… Ну, а Савинов потом ко мне домой нагрянул. Я как раз на ваши деньги, извиняюсь, разговелся маленько. А тут он. Тонко подошел, сука! Издалека начал – про здоровье, про пенсию, посочувствовал. Ну, я и расслабился, каюсь. Сами знаете, что у трезвого на уме… И не заметил, как сболтнул лишнего. Рад бы воротить, да слово не воробей… А я слышал, вы в Моисеевом лесу Смигу нашли?

– Еще бы немного, и нас бы там тоже всех нашли – на манер Смиги, – ответил Гуров. – Тебе спасибо.

– Я же извинился! – с отчаянием сказал Легкоступов, нервно дергая кадыком.

– А-а! Ну, это другое дело, – сохраняя на лице полную серьезность, кивнул Гуров. – А сейчас куда летишь, пилот?

– Да вот, пожрать маленько купил, – торопливо проговорил Легкоступов. – Сейчас закушу и на боковую – устал я сегодня что-то… Так я пойду?

– Да что ж с тобой делать – иди, – вздохнул Гуров. – Только ты уж не очень-то… закусывай! Я смотрю, ты этим делом хорошо затарился – на целую компанию хватит! Не многовато тебе будет?

– А? Это вы насчет… – Легкоступов растерянно покосился на сетку, которую старательно прятал от Гурова. – Да я это… Может, ребята зайдут. Знакомые… Я уж чтобы не бегать лишний раз… Ну, до свидания, Лев Иванович!

С этими словами бывший летчик круто повернулся и, спотыкаясь, заторопился прочь. Гуров с некоторым недоумением посмотрел ему вслед и еще раз подивился обильному содержимому драной сумки Легкоступова. Дорогие продукты, хорошая водка, баночное пиво – трудно было поверить, что этот жалкий человек привык таким образом принимать гостей. Да и какие у него могут быть гости?

Гуров смотрел ему вслед, и какая-то неясная мысль постепенно созревала в его голове. Вдруг он махнул рукой и крикнул:

– Эй, Легкоступов, подожди! Еще вопросик имеется!

Легкоступов остановился и напряженно уставился на подходящего к нему Гурова. Дождевые капли стекали по его щекам и застревали в трехдневной щетине. В глазах снова был страх.

– Извини, сразу не сообразил, – сказал Гуров, улыбаясь. – Голова уже не так быстро работает, как бывало. Да и ваша экология, наверное, сказывается… Короче, кто про что, а вшивый про баню… Я опять насчет твоих запасов, – он указал на сумку с продуктами. – Неудобно напрашиваться, но уж больно аппетитно смотрится! Не возражаешь, если я к тебе в гости загляну? Пожалуй, тяпнем с тобой по маленькой, закусим хорошенько… А, что скажешь?

Гуров готов был поклясться, что Легкоступов побледнел. Он затравленно оглянулся и с натянутой улыбкой ответил:

– Да неудобно вроде, Лев Иванович? Вы, такой человек, и в гости к бомжу!

– Да какой же ты бомж, когда у тебя дом есть? – удивился Гуров. – Пенсию получаешь, вон какие разносолы позволить себе можешь… Кстати, вчера у тебя и копейки не было, а сегодня накупил столько, что пятидесяти рублей и близко не хватит! Откуда же у тебя деньги?

У Легкоступова задергалось веко. Глядя мимо Гурова, он неловко засуетился и робко сказал:

– У вас это… сигаретки не найдется? То есть чего это я? Я же купил!

Он полез в карман и достал сигареты – руки мелко дрожали. Теперь ему куда-то нужно было девать свою ношу, чтобы прикурить. Легкоступов с тоской посмотрел на сумку, на пачку сигарет, которая уже промокла от дождя, и с какой-то тупой покорностью спрятал ее обратно в карман.

– Ладно, как хотите, а вам я врать не могу, Лев Иванович! – вдруг проникновенно сказал он. – За горло он меня взял, понимаете? За глотку!

– Это ты о ком? – спросил Гуров, начиная догадываться.

Легкоступов подозрительно огляделся, будто ожидал, что из-за пелены дождя вот-вот появится тот, кто взял его за глотку, и, приблизив лицо, с жаром прошептал:

– Заварзин у меня прячется, Лев Иванович! Каюсь и рву на себе волосы! Но если вы мне не поможете – я погиб! Окончательно и бесповоротно погиб!

– Ну, конечно же, помогу, – сердито сказал Гуров. – Никто не допустит твоей гибели. Надо было сразу сообщить обо всем…

– Вы не понимаете! – страстно прошептал Легкоступов. – К великому сожалению, я этому монстру обязан всем – свободой, жизнью, всем!

– Что за чепуха! – сказал Гуров. – С какой это стати ты ему обязан?

– Вам скажу, – смиренно произнес Легкоступов. – Года три назад было у меня умопомрачение. Взял грех на душу. Взломал ночью киоск со спиртным – в беспамятстве был, понимаете? Напился вдрызг! Ну и повязали меня, конечно. Проснулся уже на нарах, а сам ничегошеньки не помню – как взломал, как меня взяли… Белое пятно! Хозяин киоска разорвать меня хотел. Я ведь не только его ограбил – я ему там, извините, помочился… Не в себе был, что поделаешь! Но ведь у нас как – состояние опьянения считается отягчающим. Так что светил мне срок, Лев Иванович. А какой из меня зэк – с моим-то здоровьем? Это когда-то Легкоступов запросто по утрам пятьдесят отжиманий делал…

– Ну, это лирика, – улыбнулся Гуров, вспомнив любимое выражение следователя Макарова. – Ближе к делу. Как я уже догадываюсь, Заварзин тебя тогда отмазал, и ты ему теперь по гроб благодарен, так ведь?

Легкоступов кивнул, потупившись, как ребенок.

– А теперь припомнил тебе этот должок, попросив у тебя убежища, – продолжал Гуров.

– Всего на неделю, – ответил Легкоступов. – Он сказал, вот уляжется маленько, и только меня и видели…

– Ну что же, задумано неплохо, – сказал Гуров. – Кому придет в голову искать начальника милиции в доме Легкоступова, верно?

– Никому не придет! – заверил Легкоступов. – Вот даже и вы не сразу догадались, правда же? Конечно, у меня обстановка не та, что Александр Николаевич у себя дома привык – грязновато и амбре, так сказать… Но тут уж не до жиру, как говорится… Я так понял, его как главного зачинщика разыскивают? Выходит, это он Подгайского заказал? Тогда, конечно, совсем его не жалко! А ошибки тут никакой быть не может?

– А это мы сейчас у него самого спросим, – сказал Гуров. – Ты же всю эту жратву ему нес? Ну так пошли!

– Это… – замялся Легкоступов. – Может, вы один? Мне неудобно как-то. Все ж таки он вроде как благодетель мой.

– Строго говоря, это я твой благодетель, – заметил Гуров. – А Заварзин сейчас для тебя, как балласт – не сбросишь его, на дно пойдешь. А в одиночку я идти не могу, сам понимаешь. Мне ведь он не откроет. Чего доброго, еще и стрелять начнет.

– Может, – серьезно произнес Легкоступов.

– Вот видишь, значит, без тебя мне никак! – сказал Гуров. – А чтобы нам совсем уж не страшно было, сейчас мы за товарищем в гостиницу зайдем. Бог, говорят, троицу любит.

– Да меня-то богу в любом виде не с руки любить, – вздохнул Легкоступов. – Уж слишком я, это… грешник большой!

– Ничего, – хлопнул его по плечу Гуров. – Для бога раскаявшийся грешник милее десяти праведников. А ведь ты у нас, того, раскаялся вроде?

– Окончательно и бесповоротно, – подтвердил воспрянувший духом Легкоступов.

Деревянный домик Легкоступова с покосившимся забором и висящей на одной петле калиткой угрюмо нарисовался в дождливых сумерках. Его подслеповатые окна были прикрыты ставнями, и сквозь щели не пробивалось ни единого луча света.

– Не представляю, чего он там делает, в этом гадюшнике, в темноте! – без обиняков заявил Крячко. – Тараканов нешто гоняет? У тебя, Легкоступов, есть тараканы?

– Куда же без них? – философски заметил бывший летчик.

– Небось и клопы водятся? – с живейшим интересом продолжил Крячко. – Жуть! Лева, я боюсь клопов!

– Кончай трепаться! – посоветовал Гуров. – Лучше присмотри себе местечко поукромнее. У тебя, Легкоступов, окна только на улицу выходят? Или можно каким другим путем из дома выбраться?

– В основном на улицу, – ответил Легкоступов. – Есть в задней комнатке еще окошко, но мелкое. Крупный мужчина в него не пролезет.

– Ясно, – сказал Гуров. – Заварзин у нас мужчина крупный. Значит, Стас, будешь за этими окнами следить. А мы с Борисом Владимировичем через парадный вход…

– Конечно, начальство всегда выбирает себе местечко потеплее, – проворчал Крячко. – Легко сказать – следить! А спецодежда? На улице не месяц май… Вона как хлещет!

– Для того и начальство, чтобы на своем месте находиться, – назидательно заметил Гуров. – А спецодежду ты одну уже сносил. Костюмчик припоминаешь? – хитро прищурился Гуров.

Крячко горестно покачал головой.

– Так и знал, что теперь мне этого не забудут! – сказал он. – Начальство, оно злопамятно.

Легкоступов с уважением прислушивался к разговору, даже не пытаясь в него вникнуть. По его небритому лицу было видно, что бывшего летчика точит какая-то невеселая мысль. Улучив момент, он ее озвучил.

– Лев Иванович, а может, вообще не заходить? – с надеждой сказал он. – Подождем. Александр Николаевич проголодается и сам выйдет…

Оперативники переглянулись.

– Видишь, к чему приводит твоя болтовня! – с упреком сказал Гуров Крячко. – Люди принимают ее всерьез и тоже начинают фантазировать… А ты, Легкоступов, думай головой! Неужели ты и правда решил, что полковник Гуров будет ждать под дождем, пока господин Заварзин почувствует голод? Неужели не видишь абсурда?

– Ох, вся моя жизнь – большой абсурд! – театрально констатировал Легкоступов. – Ладно, сделаю, как вы скажете. Только вы уж не дайте ему со мной расправиться, Лев Иванович!

– Еще этого не хватало! – грозно сказал Гуров. – Расправиться! Теперь ему даже с ужином не скоро удастся расправиться. Только сделаем так… К дому подойдем вдоль стеночки. Ставни, конечно, закрыты, да и на улице не светло, но чем черт не шутит?

Вместе с Легкоступовым они пошли к дому, прижимаясь к заборам, а Крячко занял наблюдательную позицию под чахлым, насквозь промокшим деревом напротив закрытых окон Легкоступова.

Бывший летчик не без усилия отодвинул в сторону свою изуродованную калитку, и они проникли на крошечный, но ужасно грязный и захламленный двор. Можно было подумать, что на этом пятачке располагается пункт приема старья или даже свалка.

Легкоступов заметил изумленный взгляд своего спутника и уже приготовился по своему обыкновению давать многословные объяснения такому феномену, но Гуров предупредил его, выразительно приложив палец к губам. Легкоступов опомнился, кивнул и с замирающим сердцем поднялся на собственное крыльцо. Гуров обошел его и встал сбоку от двери, приготовив на всякий случай оружие.

Тем временем Легкоступов, поставив на пол сумку с продуктами, выудил из нагрудного кармана связку ключей и, бренча ими, принялся отпирать замок. Ему явно было не по себе, и замок долго не поддавался. Но наконец раздался спасительный щелчок, и дверь со скрипом отворилась.

Они вошли в маленькие сени. Здесь тоже кругом валялись кучи мусора и пахло чем-то кислым. Вторая дверь была заперта изнутри. Легкоступов легонько постучал в нее согнутым пальцем.

Никто не отозвался. Но Легкоступов тут же сказал извиняющимся тоном:

– Александр Николаевич, это я! Не беспокойтесь!

Изнутри послышался негромкий шорох, потом звякнул засов. Дверь медленно приоткрылась, и Гуров услышал недовольный приглушенный голос Заварзина:

– Тебя только за смертью посылать! Где шлялся? Еще, не дай бог, притащил за собой кого-нибудь… Входную дверь запер? Нет, конечно! Эх, и артист ты, Легкоступов! Давай сюда сетку и быстро запирай дверь!

Легкоступов покорно протянул ему сумку и сделал шаг назад. Гуров не стал больше ждать – рванул дверь на себя и с пистолетом в руке оказался лицом к лицу с Заварзиным. В наступившей тишине грохот упавшей на пол провизии показался оглушительным.

Несколько секунд они стояли друг против друга, не делая никаких движений и не произнося ни слова. В полумраке лицо Заварзина казалось совершенно белым, словно маска, вылепленная из гипса. На нем был гражданский костюм, мешковатый и весь измятый – должно быть, полковник спал, не раздеваясь. Темнота за спиной Заварзина тоже пахла кислятиной. По крыше монотонно стучал дождь.

– Ты вроде, Гуров, в гости пришел? – наконец произнес Заварзин. – Признаться, неожиданность, хотя и не сказать, что приятная… А говорил – в гости не ходишь! Сам по себе, мол…

Он храбрился и старался держаться так, будто ничего особенного не случилось, но в его тоне проскальзывало огромное, еле сдерживаемое напряжение.

– Зачем эти отвлеченные разговоры, Александр Николаевич? – негромко сказал в ответ Гуров. – Ты же знаешь, что я не в гости пришел. Если оружие при тебе, советую сдать от греха подальше.

– А ты кто вообще такой, чтобы мне советовать? – сузил глаза Заварзин. – Не ты меня сюда ставил, не тебе и решать, что со мной делать…

– Сюда не я тебя ставил, – хладнокровно заметил Гуров. – Именно сюда ты сам от правосудия спрятался. За компанию с тараканами. И решать, что с тобой делать, я не собираюсь. А вот к тем людям, которые будут решать, я тебя непременно доставлю. Можешь не сомневаться.

– Неужели стрелять будешь? – спросил Заварзин. – Своего, мента? И рука не дрогнет?

– Был свой, – сказал Гуров. – Да весь кончился. Клади, Александр Николаевич, на пол оружие и выходи по-хорошему!

– Дождь на улице, сыро, – с кривой усмешкой сказал Заварзин. – Может, пока здесь посидим, закусим? Чем бог послал… – он кивнул на сумку, валявшуюся у его ног.

– Нечего закусывать-то, – возразил Гуров. – Ты, Александр Николаевич, с перепугу всю водку переколол. Делай лучше, что я сказал…

Заварзин задумчиво посмотрел на него, потер щеку и опустил руку в боковой карман пиджака. Гуров мотнул дулом пистолета и предупредил:

– Только не торопись! Нервы у меня уже не те, что раньше. Вдруг что покажется?..

Заварзин ничего не ответил и медленно-медленно вытащил из кармана свой пистолет. Держа его за ствол двумя пальцами и не сводя глаз с Гурова, полковник присел и положил оружие на пол. Гуров отступил в сторону. Заварзин поднялся и, наклонив голову, шагнул к выходу.

– Доволен? Твоя взяла, да, Гуров? – спросил он сквозь зубы, когда они вышли под холодный дождь.

– А я что – даром пашу огород третий десяток лет? – усмехнулся Гуров. – Можно иногда и урожай собирать.

Эпилог

Чинный коридор министерства неожиданно наполнился совершенно неприличным шумом, эхо от которого понеслось вдоль высоких стен и стыдливо замерло в отдалении. Полковник Гуров и генерал Орлов, оба свежевыбритые, в парадных мундирах, спешившие на прием к министру, невольно умерили шаг и отыскали глазами источник странного шума.

Дверь в приемную заместителя министра Свирского была распахнута, и там на пороге разыгрывалась странная сцена. Какой-то невысокого роста гражданин в прекрасно сшитом костюме доказывал что-то самому Свирскому, да так эмоционально, что чуть ли не срывался при этом на крик. Он был предельно возбужден и плохо владел собой.

Свирский смотрел поверх его головы смущенно и терпеливо, точно разговаривал с душевнобольным и не знал, как от него отделаться. Однако сам держался весьма деликатно и совсем не повышал голоса. Секретарь Свирского, моложавый широкоплечий подполковник, стоял рядом, не вмешиваясь, но и не сводя глаз со странного посетителя ни на секунду.

А тот, видимо, был настолько обманут в своих лучших ожиданиях, что горячился все больше и переходил все рамки приличий и осторожности.

– Нет, я не понимаю, почему это министр вдруг не может меня принять! – натянутым как струна голосом, наверное, в сотый раз произносил он, пытаясь ухватить Свирского за пиджак. – Этого не может быть! Между прочим, мы лично знакомы…

– При чем тут это? Ну как вы не понимаете, Анатолий Федорович, – вздымая брови, втолковывал Свирский. – Это даже еще хуже, при сложившихся обстоятельствах… Поверьте, по-человечески я вам даже сочувствую, но в какое положение вы меня ставите? Ведь на вас заведено уголовное дело! Вы под следствием, понимаете? Вашей деятельностью занимается ФСБ! И в такой ситуации вы настаиваете на личной встрече с министром! Подумайте, как это будет выглядеть со стороны. Нет, это положительно невозможно! Да и, откровенно говоря, Анатолий Федорович, та позиция, которую вы заняли, мне совсем не близка. Совсем не близка! – замминистра поджал губы. – Сейчас, когда правительство придает особенное значение именно экологическим проблемам, вы делаете вид, что ничего особенного не произошло и те отходы, которыми вы отравили половину своей области, не более чем невинная шалость… А кроме того, не забывайте, на вас по-прежнему падает тень от трагической гибели Подгайского…

– Да пошли вы со своим Подгайским! – окончательно взорвался Воронков.

Разумеется, это был он, собственной персоной, подрастерявший несколько прежнюю вальяжность и самоуверенность, но от этого не казавшийся менее опасным. «Впрочем, нервишки у него начинают уже сдавать, – подумал Гуров, с любопытством рассматривая нахохлившегося „химического короля“. – Наверное, здорово его прищучили. Все можно спрятать, но куда денешь кладбище химических отходов? Особенно когда твоих людей взяли там с поличным. Да, господину Воронкову сейчас не позавидуешь, хотя обвинение в убийстве ему так и не удалось предъявить».

– Когда Воронков был нужен, то ему все двери открыты были! – продолжал бушевать «король». – Между прочим, и здесь тоже! А когда Воронков в беду попал, его и знать не хотят? «По-человечески сочувствую»! – передразнил он. – Еще бы не сочувствовал! Забыл, как я тебя в Светлозорске принимал?

Свирский отпрянул и побледнел.

– Вы забываетесь, уважаемый! Это уже переходит все границы! – совсем другим, ледяным тоном произнес он, заложив руки за спину. – Немедленно покиньте министерство, или я приму меры!

Воронков будто опомнился. Он вдруг умолк и опустил плечи. Еще секунду он сверлил Свирского неприязненным взглядом, а потом резко развернулся и быстро пошел прочь, едва не налетев при этом на Гурова. Ноздри его раздувались от еле сдерживаемого гнева.

– Зря охотились, Анатолий Федорович? – добродушно спросил Гуров.

Воронков словно наткнулся на стену. Он поднял глаза и непонимающим взглядом уставился на Гурова. Потом узнал и с отвращением сказал:

– А, это вы! Что вам надо? О какой охоте идет речь?

– Ну как же, – напомнил Гуров. – Вы еще говорили, что охотились вместе с нашим министром и вам только стоит его попросить, как меня сразу лишат должности и отправят в богадельню. Выходит, зря порох тратили?

Воронков снова вперился в смеющиеся глаза Гурова и после долгой паузы сказал:

– Рано смеешься! Воронков еще себя покажет! Я тебя в бараний рог скручу!

Он шагнул мимо и быстро пошел по устланному бесшумным ковром коридору – маленький, взъерошенный и донельзя взбешенный. Гуров с любопытством смотрел ему вслед, когда генерал Орлов дотронулся до его плеча и невозмутимо заметил:

– Что-то сдаешь ты, полковник! Ведь он тебе угрожал – при исполнении, между прочим, при погонах и прочей амуниции… А ты что же?

Лицо его было абсолютно серьезным, и лишь в глубине зрачков прыгали веселые искорки. Гуров почесал в затылке и покаянно сказал:

– А ведь получается, что и вправду угрожал! Вот времена настали – даже в министерстве не чувствуешь себя уверенно. Что делать-то, Петр?

– «Олд Спайс» купи, – посоветовал Орлов. – Только с ним будешь чувствовать себя по-настоящему уверенно.

И они оба рассмеялись, опять нарушив чинную тишину министерства. Свирский посмотрел на них с неудовольствием.

– В театр сатиры пришли, весельчаки? – спросил он и напомнил: – Поторапливайтесь, министр вас давно ждет!

Content

Николай Иванович Леонов
Алексей Викторович Макеев
Медвежий угол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог