Десант в прошлое

ТРУП НА ОБОЧИНЕ

Акт

Мы, ниже подписавшиеся, инспектор Дресвинского дорожного отдела милиции старший лейтенант Кудинов В. А., путевой обходчик 7 дистанции Белозеров К. М., дорожные рабочие Селиверстов К. И. и Дорохин Е. В. составили настоящий акт в том, что 12 сентября 1963 года путевым обходчиком Белозеровым был обнаружен, а остальными осмотрен мужской труп, находящийся у километрового столба с отметкой «219». На трупе светлый костюм шерстяной, на ногах желтые туфли.

На голове трупа видна рана, от которой, вероятно, и наступила смерть. Лицо обезображено. В карманах пиджака обнаружен бумажник, а в нем сто двадцать три рубля и документы на имя Миронова Сергея Николаевича, начальника отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота. На металлическом дорожном столбе виднеются следы крови...

Рапорт

Доношу, что на вверенном мне участке в 06 часов 40 минут 12 сентября 1963 года путевой обходчик Белозеров К. М. обнаружил у железнодорожного полотна, на 219-м километре мужской труп, о чем известил меня. Когда я прибыл на место происшествия, там уже были рабочие дорожной бригады, ремонтирующие путь, но, по их словам, к трупу никто не прикасался. Мною была вызвана оперативная группа и составлен акт первоначального, поверхностного осмотра места происшествия и самого трупа.

Согласно обнаруженным документам, погибший был начальником отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота Мироновым Сергеем Николаевичем. Идентифицировать личность по фотографиям на паспорте и удостоверении не представилось возможным, так как лицо трупа сильно обезображено, очевидно, при ударе о километровый столб при падении с поезда. В бумажнике, помимо денег (123 рубля) и документов, находился посадочный талон на поезд № 14, Москва — Понтийск, вагон седьмой, место восемнадцатое. Поезд Москва — Понтийск проходил на этом участке в 22 часа 30 минут.

Прибывший с опергруппой судмедэксперт Волчанинов А. Т. констатировал, что смерть Миронова наступила примерно в то время, когда проходил указанный поезд, от сильного удара в области головы, приведшего к разрушению головного мозга.

Можно предполагать, что погибший был сброшен с поезда неизвестными преступниками. По линии следования скорого поезда 14, Москва — Понтийск, отправлена срочная телеграмма...

Инспектор уголовного розыска

Дресвинского доротдела милиции

старший лейтенант (Кудинов)

Леденев не любил приходить на вокзал слишком рано и потом ждать, когда станут появляться соседи по купе, такие смешные в своей суетливости и заботах поскорее и поудобнее устроить чемоданы, как будто едут их вещи, а не они сами. Попутчики затем сядут, окруженные родными и друзьями, будут передавать бесчисленные поклоны близким, посыпятся последние просьбы, наставления, советы и даже расспросы, хотя, казалось бы, обо всем переговорили дома. Тут самое время выйти на перрон курить, так как места всем не достанется. За пять минут до отхода, когда проводница сурово удалит «посторонних», — снова взрыв человеческих эмоций, всплескивается суета, последние выкрики с перрона. Но вот поезд трогается, страсти постепенно утихают, люди начинают замечать, что в вагоне есть и попутчики, звучит традиционное: «Вы до конца?», и дорожная жизнь входит в обычную колею.

Юрий Алексеевич Леденев приходил к поезду за несколько минут до отхода. А если располагал временем, то предпочитал побродить по вокзалу, рассматривая пассажиров и пытаясь угадать, кто они, куда и зачем едут. Вещей у него всегда бывало немного, лучшего места в купе для чемодана он не искал, провожающих не имел, поэтому и позволял себе не торопиться.

Но в этот раз он изменил своим привычкам. Поезд из Поморска, на котором Леденев приехал в Москву, прибыл рано утром, ближайший на Понтийск уходил в девятнадцать часов. Весь день Юрий Алексеевич колесил по Москве, дважды побывал в кино и когда в половине седьмого оказался на Курском вокзале, ходить по его залам настроения не было. К тому же вокзал принялись перестраивать, теперь и залов-то как таковых не оказалось здесь вовсе.

Состав только подали, когда Леденев появился на перроне. У него был седьмой вагон. Через два вагона — ресторан. Пассажиров на перроне собралось много — курортный, «бархатный», сезон был в разгаре. Но когда Юрий Алексеевич разыскал семнадцатое место в пятом купе, то там никого не оказалось. Шевельнулась мысль, что придется ехать в одиночестве. «Это не так уж плохо», — подумал Леденев, но тут же обозвал себя наивным чудаком. Разве идут на юг пустые поезда в сентябре?

Он смотрел в окно, наблюдая, как суетились на перроне пассажиры, когда за спиной послышался звук отодвигаемой двери. Юрий Алексеевич повернулся и увидел улыбающегося мужчину. Он был примерно одного с Леденевым возраста, плотный, выше среднего роста, в легкой летней шляпе и светлом костюме тонкой шерсти. В руках мужчина держал чемодан и увесистую дорожную сумку.

— Здравствуйте, — сказал он. — У меня восемнадцатое место.

— Добрый день. Это здесь, — ответил Леденев, — проходите.

— Тогда будем укладываться, — отозвался попутчик.

Прежде чем Леденев пришел ему на помощь, он без видимых усилий забросил чемодан наверх, а сумку они устроили в ящик под нижней полкой.

Потом сосед Леденева снял шляпу и, продолжая улыбаться, присел напротив.

— Вы до конца? — спросил он.

Леденев кивнул головой.

— Отдыхать к нам в Понтийск или по службе?

— Еду в санаторий «Волна», — ответил Юрий Алексеевич.

Попутчик принялся жаловаться на московскую суету, от которой странно устаешь, на бешеный темп, в котором живут а этом городе, на небывалую для сентября жару, — словом, обо всем, о чем говорит провинциал, покидающий Москву после двухнедельного пребывания в столице.

Юрий Алексеевич город этот любил, но уставал он в нем тоже, и поэтому согласился с соседом в том, что Москва, конечно, великий город, но без соответствующей тренировки простому смертному существовать в нем трудновато.

В их купе по-прежнему оставались свободными два места, и так было до тех пор, пока, оборвав бодрую музыку, равнодушный голос не возвестил из репродуктора о том, что до отхода скорого поезда 14, Москва — Понтийск, осталось пять минут. Тогда, вместе с первыми тактами отходного марша, в купе вошел худощавый парень в измятом, не первой свежести хлопчатобумажном костюме, в кепке с пуговкой и в клетчатой рубахе, воротник которой он выпустил поверх пиджака.

Парень не поздоровался, поставил на вторую полку самодельный, сработанный из фанеры, с уголками из жести, чемоданчик с висячим замочком и, не произнеся ни слова, повернул в коридор, на ходу вытаскивая из кармана непочатую пачку «Прибоя» и спички.

Наблюдавшие за ним Леденев и пассажир в светлом костюме переглянулись и одновременно пожали плечами. Они обменялись какими-то незначительными фразами, и тут перрон медленно поплыл назад, замелькали за окном напряженные лица провожающих, поезд, добавляя ход, миновал перрон и, покачиваясь на стрелках, побежал к теплому морю, южному солнцу и фруктам.

Четвертого соседа они не дождались, а парень в кепке курил в коридоре, когда сосед Леденева выложил на стол свертки и сказал:

— Не успел пообедать в этом вавилонском столпотворении. Давайте ужинать. Пива вот только нет... Времени не было захватить. И разрешите представиться: Миронов моя фамилия, Сергей Николаевич...

— Пиво найдется, — сказал Леденев. — А меня зовут Юрий Алексеевич...

Они пожали друг другу руки, Миронов принялся разворачивать многочисленные кульки с закусками, а Леденев приподнял полку, на которой сидел, и достал объемистый портфель, из которого вытащил шесть бутылок пива.

Увидев батарею пивных бутылок, Сергей Николаевич пришел в восторг и заявил, что как раз к этому случаю он оставил для дороги несколько знаменитых понтийских барабулек, и тут же вытащил рыбу на стол.

Юрий Алексеевич почувствовал явную симпатию к попутчику и внутренне порадовался, что поездка складывается гладко, вспомнил о третьем их спутнике и сказал:

— А где же сосед? Надо его позвать.

— Конечно, конечно, — согласился Миронов, приоткрыл дверь и позвал:

— Эй, земляк, заходи!

«Земляк» повернулся, увидел заставленный стол, сунул погасший окурок в пепельницу, вошел в купе, присел на полку и стал снимать туфли. Затем, не вымолвив ни слова, он забрался наверх, пододвинул чемодан к изголовью, лег, не снимая костюма, кепка тоже продолжала оставаться на голове, и отвернулся к стене.

Миронов и Леденев вновь переглянулись, Сергей Николаевич безнадежно махнул рукой и жестом пригласил Юрия Алексеевича сесть поближе к столу.

Они пили пиво, закусывали барабулькой и вели неторопливый дорожный разговор. Впрочем, больше рассказывал Миронов. Леденев узнал, что Сергей Николаевич много лет живет в Понтийске, работает начальником отдела техники безопасности Управления тралового флота, жену его зовут Еленой Федоровной, сын и дочь — двойняшки, им по семнадцать лет, закончили в этом году школу и поступили в рыбный институт. Тут же была извлечена на свет семейная фотография, и Юрий Алексеевич мог засвидетельствовать, что Игорь и Марфа очень похожи на отца.

— Надеюсь, будете нашим гостем в Понтийске, — сказал Миронов. — Возьму вас с собой на рыбалку, в подшефный совхоз съездим, там винограду вдоволь поедите, прямо с лозы... У вас, небось, в Поморске за таким продуктом не разгонишься...

— Самолетами и к нам возят, — возразил Леденев. — Ну, конечно, все больше детям идет, взрослые без винограда обходятся...

— Тяжеловато вашему брату, — вздохнул Сергей Николаевич. — Вы ведь военный? Уж если в «Волну» едете, то...

— В этом ведомстве, — уклончиво откликнулся Юрий Алексеевич. — Хороший санаторий?

— «Волна»? Самый лучший в нашем округе. И место хорошее, и врачи известные. Сердчишко отказывает?

— Да, небольшой ремонт надо, и профилактика не повредит.

— Это точно. У меня жена — врач, так я только и слышу от нее, что хворь легче предупредить... Ну, в «Волне» вас сделают в лучшем виде. Вообще в нашем городе сам воздух целебный. Говорят, что еще до нашей эры, когда в этом краю колония древних греков была, то и тогда в Понтийске курорты существовали. Из Афин на гребных судах больные прибывали и санаторный курс проходили. А ведь в те времена пересечь Черное море посложнее было, чем нынче на Луну отправиться. А плыли... Вот какие знаменитые у нас места!

За окнами посинело, в купе стало темнее, и Леденев, задернув штору, включил свет. Миронов продолжал расхваливать свой город, перечислял его достоинства и примечательные места, Юрий Алексеевич вставлял фразу-другую, а их сосед так и не повернул головы. Не отозвался он и на вопрос проводницы по поводу постели.

— Дал жене телеграмму, — говорил Миронов, — чтоб встретила. Везу всем подарки, люблю дарить... А у вас в Поморске как дела в рыбной промышленности? У вас флот большой... Но вы не связаны, конечно, с рыбаками?

— Как не связаны? — сказал Леденев, улыбаясь. — А рыбу в магазинах разве не покупаю?

— Кстати, мы под рыбку сейчас еще по стакану, — подхватил Миронов. — Ба! Да ведь уже последняя бутылка!

Он открыл ее, разлив пиво, отпил половину из своего стакана и полез в карман пиджака.

— Вы уж извините, Юрий Алексеевич, что я ваше пиво выдул, — сказал Миронов, доставая бумажник, — сейчас побегу в ресторан и куплю еще.

Сергей Николаевич открыл бумажник, пошелестел кредитками. Леденев поднял взгляд и увидел, как их молчаливый сосед смотрит сверху на бумажник Миронова. Юрий Алексеевич встретился с ним глазами, и парень отвернулся.

— Может быть, и мне с вами, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вместе и принесем.

— Не стоит, — отозвался Миронов — Чего нам обоим по вагонам болтаться. Оставайтесь. Я ваше пиво ополовинил, мне и нести, моя очередь.

Из купе вышли они оба. Сергей Николаевич направился по коридору в сторону вагона-ресторана, а Леденев остался у окна, чтобы выкурить сигарету. Когда он решил пойти на место, из купе вышел их попутчик. Юрий Алексеевич посторонился, пропуская его, и принялся наводить порядок: пустые бутылки опустил вниз, рыбные кости и крошки хлеба завернул в бумагу. Вскоре он справился с этим и сидел в одиночестве, просматривая газеты, купленные еще утром в Москве.

Через полчаса он вновь вышел в коридор, закурил и, затягиваясь дымом, смотрел, как коротали время обжившие вагон пассажиры.

«Сосед где-то застрял», — подумал Юрий Алексеевич. Он вспомнил, что в поезде едут сослуживцы Миронова и, наверное, Сергей Николаевич заглянул в их вагон. Дело естественное, но Леденев почувствовал некую обиду от того, что его оставили в одиночестве.

Через некоторое время Юрий Алексеевич решил заглянуть в ресторан. Захлопнув дверь пустого купе, он миновал служебное помещение, где два бравых морячка с буквами «ЧФ» на белых форменках атаковали молоденькую проводницу, и потянул на себя дверь, ведущую в тамбур.

В тамбуре стояли молодой солдат с девушкой. Они даже не шевельнулись, когда Леденев прошел мимо них.

Он помнил, что от ресторана его отделяет два вагона. Юрий Алексеевич миновал первый, уже притихший, — время близилось к одиннадцати часам, — потом прошел на площадку второго вагона. Там была распахнута наружная дверь, за которой летела мимо невидимая в ночи земля, Леденев ругнул про себя нерадивую проводницу, захлопнул дверь и повернул запор.

В ресторане Леденев внимательно оглядел столики, но попутчика своего не обнаружил.

Работники ресторана торопились свернуть свою деятельность. Директор, худой мужчина средних лет, скуластый и горбоносый, в белой поварской куртке, щелкал на счетах и перебирал пачку документов, видимо, накладные. Официантки торопили клиентов с расчетом, буфетчица поначалу не хотела ничего отпускать, но потом сдалась на уговоры и выдала Леденеву три бутылки «Рижского», а высокому седому пассажиру, что подошел к буфету вместе с Юрием Алексеевичем, разрешила унести с собой бутылку сухого вина.

Юрий Алексеевич спрятал две бутылки в карманы брюк, третью оставил в руке, расплатился и повернул к себе, машинально отмечая в памяти седого пассажира.

«Пропал попутчик», — подумал Леденев, возвращаясь в свой вагон.

Исчезновение Миронова почему-то не обеспокоило Юрия Алексеевича. Он снова подумал, что находившийся на легком взводе Сергей Николаевич встретил кого-нибудь из земляков и засел в чужом купе.

Когда Леденев вошел к себе, в купе горел лишь синий ночник. Молчаливого парня еще не было. Леденев разделся, открыл бутылку пива, выпил стакан и принялся укладываться, не заперев дверь, чтоб припоздавшие соседи могли без помех вернуться к своим полкам.

Уже среди ночи сквозь сон ему послышалось, будто кто-то вошел. «Вернулись», — подумал Юрий Алексеевич и снова уснул. Спал он крепко, без сновидений, до самого утра, когда его разбудил голос проводницы: «Кто будет пить чай?» — и ответ: «Оставьте два стакана».

Леденев открыл глаза и увидел, что солнце заливает купе, напротив сидит парень в клетчатой рубашке, а на столике дымятся два стакана с чаем.

— Доброе утро, — сказал Юрий Алексеевич, поднимаясь, и услышал в ответ нечто среднее между «здравствуйте» и «привет».

Он быстро встал и увидел, что постель над ним, принадлежащая Миронову, не разобрана.

— Вы соседа нашего не видели? — спросил Леденев. Теперь его второй попутчик был без кепки, и Юрий Алексеевич внимательно оглядел его крупную и коротко остриженную голову.

— Нет, — ответил парень, — его и ночью не было...

— Странно, — сказал Леденев, — может быть, отстал...

Он выглянул в коридор и увидел очередь в туалет. Ждать бы пришлось не менее получаса. «Надо сказать проводникам про Миронова», — подумал Юрий Алексеевич и тут заметил, что поезд сбавляет ход, а за окнами пробегают строения. По всему было видно, что идет к большой остановке. Это не преминула подтвердить проводница, уже другая, не та, что любезничала вечером с матросами, менее симпатичная и постарше.

— Стоянка десять минут, — сказала она, проходя мимо очереди жаждущих умыться. — Туалет закрываю, граждане.

Юрий Алексеевич вернулся в купе, где коротко остриженный парень пил чай и ел печенье, обмакивая его в стакан. А поезд все тянулся и тянулся пригородами и наконец остановился перед зданием вокзала. Здание было легкое, современное — после войны в этих краях не осталось ни одной целой железнодорожной станции.

Когда поезд встал, Юрий Алексеевич раздумывал, не пойти ли ему на перрон, но тут же рассудил, что неумытому, едва отошедшему ото сна появляться на люди негоже, да и что, собственно, делать на вокзале: еда у него есть, чай носят, а там и в ресторан можно пойти, на второй завтрак.

Сосед безучастно смотрел в окно и медленно опустошал пачку печенья, перейдя уже ко второму стакану чая.

Так они и сидели вдвоем, пережидая остановку, и тут дверь распахнулась, показалось лицо проводницы, потом оно исчезло, и в купе вошли трое мужчин: начальник поезда, старшина милиции и штатский.

Штатский шел последним, он и задвинул дверь, потом они сели, и тогда начальник поезда сказал:

— Вот, граждане пассажиры, товарищи хотят с вами говорить...

— Документы надо предъявить, граждане, — заявил старшина, — беседа будет потом.

Леденев сразу подумал, что этот визит связан с исчезновением Миронова. Он молча повернулся к пиджаку, висевшему за его спиной на крючке, вытащил паспорт и отдал старшине, хотя и понимал, что главный здесь, конечно, не он, а другой, тот, что в штатском.

Старшина раскрыл паспорт, мельком глянул на первую страницу, передал человеку в гражданской одежде и выжидающе посмотрел на второго пассажира. Тот долго копался в бумажнике, Леденев смотрел на его дрожащие пальцы и был уверен, что парень вытащит справку с фотографией, какие выдаются вместо паспорта лицам, освободившимся из заключения.

Так оно и оказалось. Едва увидев этот документ, старшина сразу подобрался, будто охотничья собака, почуявшая дичь, и многозначительно глянул на коллегу. Но тот и ухом не повел: выдержки у него было побольше. Он внимательно изучил документы Леденева и его соседа, потом сложил справку, положил в паспорт и опустил все в карман летнего пиджака с короткими рукавами.

— Нужно побеседовать, гражданин, — обратился он к Леденеву. — Я инспектор уголовного розыска. Пойдемте. А вы побудьте здесь.

Они прошли коридором к служебному купе, которое открыл им начальник поезда.

— На сколько задержат поезд? — спросил инспектор.

— Дали команду на полчаса сверх расписания, — ответил железнодорожник.

— Этого хватит. Садитесь, гражданин Леденев, и расскажите все, что вы знаете о третьем вашем соседе, Миронове Сергее Николаевиче.

— Поскольку времени у вас немного, инспектор, давайте в открытую, — сказал Юрий Алексеевич и протянул свое служебное удостоверение.

— Отлично, товарищ майор, — заулыбался инспектор. — Рад познакомиться с вами — старший лейтенант Еланский...

— Так что же случилось с нашим соседом? — спросил Леденев.

— Мы получили телеграмму по линии, что рано утром на 219-м километре обнаружен мужской труп с документами на имя Миронова. Там же указывалось, что, согласно найденному у него посадочному талону, он ехал в вашем купе. Есть подозрения, что погибший сброшен с поезда. А может быть, и сам прыгнул... Хотя вроде и ни к чему.

— Да, — протянул Леденев. — Ну и дела... А я весь вечер пиво с ним пил. Потом он пошел в ресторан еще принести и не вернулся... А деньги с ним были?

— Ничего не сообщают.

Юрий Алексеевич вдруг вспомнил, как смотрел на бумажник второй сосед, и рассказал об этом Еланскому.

— Это уже что-то, — произнес старший лейтенант, набрасывая фразы на страничке бланка допроса свидетеля. — Мы это зафиксируем, а парня, его зовут Курнаков Федор Матвеевич, мы снимем с поезда: больно он подозрителен, а времени разбираться у нас нет.

«Что ж, — подумал Леденев, — и выхода у нас другого нет — зацепка стоящая, проверить надо... Эх, Сергей Николаевич, как же тебя угораздило?»

— А его жена будет встречать, — сказал он.

— Кого? Курнакова?

— Да нет, погибшего...

— Печальный случай, — отозвался Еланский. — Начальник поезда передаст его вещи семье. А вы вот здесь распишитесь, товарищ майор.

— В ресторане не интересовались?

— Там другой товарищ работает. Да, трудно, у нас примет всего — костюм светлый да туфли желтые, а фотографию с паспорта не успели переслать.

— Когда я пришел в ресторан, его там не было... Но он мог побывать там раньше или не дойти совсем...

— Все может быть.

— Постойте! — вдруг спохватился Леденев. — С какой стороны полотна его нашли?

— С правой по ходу поезда.

— Ну так и есть, — сказал Юрий Алексеевич. — Именно правая наружная дверь была открыта. Значит, в нее он и вылетел.

Старший лейтенант резонно возразил, что если б Миронова выбросили из поезда злоумышленники, то они не забыли бы закрыть дверь.

— Тоже верно.

— А может быть, он сам? Взял — и того...

— Человек, отправляясь в ресторан за пивом, думает о чем угодно, только не о самоубийстве. И потом, я провел с ним вечер в разговорах, и он совсем был не похож на человека, задумавшего такое...

— Да, повесили нам дельце. Правда, доводить до конца будем не мы, а ребята из дорожного отдела, на чьей территории обнаружили труп, но все же... А вам спасибо, товарищ Леденев. Пойду захвачу Курнакова, пусть старшина отведет его в отдел, а сам схожу в тот вагон, где была открыта дверь... Проводниц надо поспрашивать, может быть, и видели что...

Еланский поднялся, пропустил Леденева вперед. Они вместе дошли до купе, где оставались старшина с Курнаковым.

— Вот что, гражданин Курнаков, — сказал инспектор, — вы вещички свои возьмите и со старшиной пройдите в вокзал. Надо с вами поговорить, а времени нет, поезд ждать не может. Мы вас на следующем отправим.

Леденев ждал, что сосед его начнет спорить, ругаться, но тот, не произнеся ни слова, надел пиджак, натянул на стриженую голову кепку, снял с полки чемодан и шагнул в коридор. Старшина милиции вышел за ним следом.

— До свиданья, товарищ майор, — сказал Еланский. — Пойду я... Невеселое дело.

«Да, — подумал Юрий Алексеевич, когда остался один и увидел в окно, как по перрону старшина провел Курнакова. — Был человек... Нет, самоубийство исключается. Несчастный случай? Но не по крышам же вагонов решил он добираться к ресторану?! Значит, преступление... Хотели отнять деньги, раздеть, в поездах такое встречается редко, но встречается... Деньги в бумажнике Миронова видели только Курнаков и я. Правда, деньги мог увидеть кто-нибудь в ресторане, когда он расплачивался. Тогда его должны были там запомнить... Но дошел ли он вообще до ресторана? А Курнаков куда исчезал? Странно все это. Миронов... Как же он так? Шутил, смеялся, радовался, что домой едет. Вот и доехал. Надо подумать... О чем подумать? Товарищи уже занялись этим делом. А ты? Ты едешь в отпуск...»

Когда поезд тронулся, в купе пришел начальник.

— Я решил до самого Понтийска не занимать эти места, — сказал он. — Тут и вещи погибшего, и следы, может быть, какие остались... Да и вам будет спокойнее. Его встречать будут?

— Да, он говорил, что дал телеграмму жене...

— Значит, мне придется сообщать ей и вещи отдавать... Я уж вас попрошу со мной тогда побыть. Знаете, как-то не приходилось мне такие новости людям сообщать.

— Хорошо, — согласился Леденев.

— Вот спасибо, — сказал железнодорожник. — У меня рейс в этот раз суматошный. Здесь человека убили, в соседнем вагоне женщина родила. Вчера вечером... Так, значит, пусть его вещички тут и лежат.

— Пусть, — сказал Юрий Алексеевич, и начальник поезда вышел.

За многие годы работы в уголовном розыске, а затем в органах государственной безопасности Леденев научился отключаться от расследуемого дела, когда ему необходимо было заняться решением другой проблемы. Бывало зачастую и так, что на нем «висело» сразу несколько нераскрытых преступлений, расследование которых Леденев вел одновременно. Умел Юрий Алексеевич и отодвигать в сознании все дела, если нужно было попросту отдохнуть, выспаться, набраться сил перед ответственным допросом или сложной операцией. Но как-то получалось обычно, что в повседневной, житейской действительности вне работы Юрий Алексеевич не сталкивался ни с хулиганством на улице, ни с карманной кражей, ни с дорожным происшествием.

И вдруг свалилось такое... Буквально в нескольких метрах от него произошло преступление. Завтра утром поезд будет встречать жена человека, с которым он весь вечер пил пиво и вел дорожные разговоры...

«Стоп! — пробилась вдруг мысль. — Отпечатки на ручке двери...»

Но тут же Леденев сообразил, что в первую очередь там остались следы его пальцев, когда он закрывал дверь, а потом, до утра, когда в поезд пришла оперативная группа, сколько раз открывали и закрывали эту дверь...

Задержку в связи с допросом свидетелей поезд нагнал в пути и прибыл на конечную станцию в восемь утра, но Леденев был на ногах часа за два до конца маршрута. Спал он плохо, часто просыпался, лежал с открытыми глазами в пустом купе, прислушивался к перестуку колес и думал о случившемся, о судьбе Миронова и стриженном наголо парне со справкой об освобождении из колонии.

Перед приходом поезда в Понтийск Юрий Алексеевич помог проводнице перенести вещи Миронова в служебное купе, и вместе с начальником поезда они принялись ждать той минуты, когда придется им сказать страшную правду ничего не подозревающей женщине. Они условились, что дождутся выхода всех пассажиров, чтоб можно было создать более удобную обстановку для выполнения невеселой миссии.

Жену Миронова Юрий Алексеевич увидел сразу. Она стояла несколько поодаль от толпы встречающих, и глаза ее с нетерпением смотрели на дверь вагона. Рядом с нею никого не было, и Леденев, вспомнив фотографию близнецов, решил, что они, видимо, не смогли прийти. Но это даже лучше.

Юрий Алексеевич увидел вдруг, как начальник поезда, ходивший нерешительно возле женщины, резко повернулся к ней и заговорил. Женщина кивнула, в глазах ее появился страх. Начальник поезда шагнул к двери вагона, Миронова пошла следом. Леденев вздохнул и поторопился зажечь сигарету.

Когда в купе вошла Миронова, Леденев предложил ей сесть. Недоумевая, растерянно глядя то на Юрия Алексеевича, то на железнодорожника, со скорбной миной на лице стоявшего в дверях, она осторожно присела на краешек вагонной полки.

— Вы супруга Сергея Николаевича Миронова? — начал Леденев.

— Да... Где он?

— Видите ли, я ехал с ним вместе... В одном купе.

— Что случилось?

— Крепитесь, — сказал Леденев и скривился, почувствовав, как неестественно, по-книжному прозвучало это слово. — Крепитесь, — снова повторил он и вдруг разом, словно прыгая в холодную воду, сказал:

— Сергей Николаевич погиб...

КТО ПРЯЧЕТСЯ В КАТАКОМБАХ?

«Денек выдался! — подумал Леденев. — Однако пора спать!..» Он знал, что долго не сможет уснуть, но считал необходимым с первого дня подчиниться режиму, иначе не стоило сюда ехать. В назначенное время он разобрал постель, хотел закурить на сон грядущий, раздумал, спрятал пачку сигарет в ящик тумбочки, с интересом глянул на пустовавшее место. Соседа своего — сказали, что он военный врач, — Леденев еще не видел. Юрий Алексеевич щелкнул выключателем настольной лампы и вытянулся под простыней, чувствуя, как все сильнее болит голова, утомленная размышлениями о смерти Миронова. Леденев понимал, что лишь сон снимет нервное напряжение, в котором пребывают его душа и тело.

Окно, выходившее к морю, было открыто, легкий ветерок изредка залетал в комнату, и тогда Леденеву казалось, что он лежит сейчас в рыбацкой избушке среди скал одной из многочисленных губ— заливов, изрезавших побережье, куда он часто приезжал порыбачить в свободные дни. Летом суровое северное море пахло так же, как это, южное, лежащее ближе к экватору на двадцать пять градусов.

Леденев вздохнул, поморщился, опять и опять вспоминая лицо женщины, которой он сообщил трагическую весть.

«И это называется: человек поехал на курорт поправить нервную систему, — подумал Юрий Алексеевич. — Превосходная складывается ситуация».

Сон не приходил. По-прежнему проникали через окно запахи моря, и Леденев поднялся, не зажигая света, закурил.

«Отпуск пропал, — окончательно решил он, затягиваясь дымом. — Где-то здесь Иван Сергеевич служит, Нефедов. Говорили, что именно в Понтийск его направили начальником горотдела. Завтра и поищу».

Иногда Леденев задумывался над смыслом работы, которой он посвятил жизнь, но никогда не рассуждал о ней.

Да и остальные сослуживцы Леденева делали свое незаметное для широкого круга людей, но такое важное дело — без внешнего пафоса, без громких слов о «щите и мече». Все это считалось естественным — защита завоеваний социалистического отечества и карательные санкции против тех, кто на эти завоевания покушается.

Эти люди постоянно сознавали величайшую ответственность, взятую ими на себя, и доверие, которым облекли их народ и партия, и не могли быть равнодушными ни к одной ненормальности нашего бытия.

И Леденев, еще не зная, что он конкретного предпримет в связи со смертью Миронова, понимал, что не сможет просто отмахнуться от свершившихся событий и завтра непременно заглянет к бывшему начальнику уголовного розыска Поморска подполковнику Нефедову.

Ему вдруг вспомнилось дело о таинственном исчезновении художника Воронцова, которое в уголовном розыске окрестили с легкой руки Юрия Алексеевича «Голубой Пикассо». Леденев был тогда капитаном милиции, и Нефедов, переведенный недавно к ним из Саратова, назначил его старшим группы расследования.

Перед мысленным взглядом Юрия Алексеевича поплыли стены квартиры-мастерской Воронцова, увешанные картинами, потом картины слились в один многоцветный фон, и вяло пробилась последняя мысль о том, что дверь он, кажется, не закрыл, соседу стучать не придется...

Утром Юрий Алексеевич проснулся поздно и сразу обратил внимание, что сосед дома не ночевал.

На второй день пребывания в санатории полагалось пройти врачебный осмотр, получить назначение на процедуры, заполнить всевозможные карты и анкеты. Словом, до самого обеда Леденев был занят по горло, а когда вернулся из столовой в палату, на соседней койке лежал плотный мужчина средних лет с короткой шотландской бородкой и серебристым ежиком волос на голове. Одет он был в голубую распашонку и белые репсовые брюки. Коричневые сандалии-плетенки стояли на полу у койки.

— А, соседушка! — гулким голосом заговорил он. — В милицию обо мне не заявляли?

— Если хотите, могу и заявить. Не знаю только, кого разыскивать.

— Извините, не представился. Полковник медицинской службы Ковтун, Иван Никитич.

Леденев назвал себя.

— Только что приехал, Юрий Алексеевич? А я уже третий день и только одну ночь. Сегодня ночевал в соседнем селе у фронтового дружка, крестника своего: операцию ему в Понтийске во время войны делал. Он тут директором совхоза работает в Бакшеевке. Вы ночью не храпите?

— Кажется нет. Жена не жаловалась.

— Это хорошо. Я храпунов не выношу. Из-за них и в санатории почти не езжу. В городе уже были?

— Ехал через него на автобусе вчера, вот и все...

— Если не возражаете, буду вашим гидом: Понтийск знаю хорошо, еще до войны здесь бывал. Сердце, нервы?

— Всего понемногу.

Леденева уже начинал раздражать слишком разговорчивый и, на его взгляд, бесцеремонный сосед, и вдруг тот, будто почувствовав это, сказал:

— Все. Ставлю точку. Вижу: вы готовы вынести мне приговор, зачислив меня в старые болтуны. Не возражайте, дорогой сосед, моя специальность — психиатрия. Оставлю вас одного и советую вздремнуть после обеда. Прекрасное средство для восстановления сил и для нервной системы, а я пойду прогуляюсь, к морю наведаюсь.

— Нового пока к тому, что ты знаешь, добавить не могу. Утром у меня была Миронова. А что я ей могу сказать? И дело это ведут те органы милиции, на территории которых обнаружен труп.

— Позволь, Иван Сергеевич, — возразил Леденев, — но по закону за дело берется тот, на чьей территории совершено преступление. Труп у железнодорожного полотна — лишь следствие преступления, совершенного в поезде, а скорый № 14, как мне известно, формируется в Понтийске, и люди на нем работают ваши, значит, и дело ваше.

— Силен ты, Юрий Алексеевич, — рассмеялся Нефедов. — Хочешь по старой дружбе подкинуть мне гиблое дело? Силен...

Они сидели в полутемном кабинете начальника городского отдела милиции. Послеполуденный зной не проникал сюда из-за плотно закрытых тяжелыми шторами окон, дышалось легко и свободно; бутылки с нарзаном, извлеченные полковником из холодильника, облицованного красным деревом, покрылись сизой изморозью.

Нефедов совсем не изменился за те два или три года, которые они не виделись. Порой Леденеву казалось, что Нефедов несколько переигрывает, стараясь казаться проще, чем был он в Поморске на должности начальника отдела уголовного розыска, чтоб, упаси бог, Леденев не подумал, будто с получением третьей звезды он вроде бы зазнался.

— Да нет, — возразил Леденев, наливая себе нарзан, — никаких лишних хлопот я для тебя не хочу... Но ведь человек из вашего города, попутчиком моим был...

— А я и не собираюсь отмахиваться. Пусть дело числится за теми парнями со станции Дресва, а работать будем вместе. Я уже выделил человека. Есть у меня такой хват-парень, старший инспектор Аркаша Китченко. Сегодня вечером едет на место, а пока допрашивает поездную бригаду. А ты думал: Нефедову лишь бы дело столкнуть?

— Брось, Иван Сергеевич, ничего такого я не думал. Сам понимаю: нелегкая история. Ехал я с ним вместе да вещи жене передавал. И осталось такое чувство, будто сам перед ней виноват — не уберег человека...

— Его я не знал, — проговорил полковник, — а у Елены Федоровны супруга моя лечилась. Ее многие в Понтийске знают, хирург отменный... Сегодня поедет с моим Китченко за телом. Сам-то что думаешь? Ведь видел Миронова в течение нескольких часов и буквально за какие-то минуты до смерти разговаривал с ним...

— Самоубийство тут, к примеру, никак не вяжется, — сказал Леденев. — Уж больно цветущий и жизнерадостный вид был у моего соседа. Да, деньги у него были?

— Бумажник в целости, ограбление как будто отпадает. Может быть, затеял ссору с каким-нибудь хулиганом?

— Все может быть. Ты прав, дело из категории гиблых.

— Хочешь послушать, что мой Аркаша раскопал? — спросил Нефедов. — Он должен уже закончить допросы. Сейчас узнаем.

Полковник позвонил. Заглянувшей в кабинет секретарше сказал, чтоб пригласила капитана Китченко.

Когда Китченко вошел к начальнику милиции, Леденев подумал про себя, что этот инспектор, видимо, лихой парень, из тех, про которых когда-то говорили, будто они «на ходу подметки рвут».

— Слушаю, товарищ полковник, — сказал Китченко, мягко, по-одесски, произнося шипящие звуки.

— Садись, Аркадий Маркович, и доложи нам, что ты узнал по делу Миронова.

— Сущую малость, товарищ полковник. Ни грамма света на это темное дело, — быстро заговорил инспектор, искоса поглядывая на Леденева и явно принимая его за «деятеля» из Центра. — Если позволите, я разложу вам все, что имею, по своим полкам... Из Дресвы доставили протокол обнаружения трупа, акт судебно-медицинской экспертизы и больше ничего. Есть, правда, и бумажка с их версией, но что они пишут? «Считаем, что сбросили с поезда № 14». Ха! У него же посадочный талон в кармане на этот поезд был... Не надо долго думать! Судмедэксперт пишет, что накануне погибший выпил много пива, а смерть наступила от удара о придорожный столб. Это все. Конечно, я поеду сегодня в Дресву и буду искать, но...

— Не надеешься на успех? — спросил Нефедов.

— А на что надеяться? Ведь не стянули же его арканом с поезда дресвинские мужички? Если его кидали, то преступники остались на поезде, на нем и следы какие-то должны быть.

— А тот парень, что ехал с Мироновым в купе? Бывший заключенный, Федор Курнаков, — вступил в разговор Юрий Алексеевич.

— Ха! — воскликнул Китченко. — Теперь он герой, этот Федор Курнаков. Прямо статью в газету с него пиши...

Нефедов и Леденев переглянулись.

— Ну, что ты узнал? — сказал полковник. — Выкладывай...

— У него железное алиби, у Курнакова. Пока Миронов ходил в ресторан, Курнаков принимал роды в соседнем вагоне! Во как!

Китченко торжествующе оглядел собеседников, будто бы он сам отличился.

— Этот Федор, оказывается, фельдшер. Работал в Бакшеевке, в совхозе на медпункте. Сидел по двести шестой, части первой. Подрался, кажется, с кем-то. Он вышел из купе покурить, а мимо девчонки-проводницы бегут и охают: женщина рожает. Он за ними. Все и сделал как положено. Благодарные пассажиры прислали кучу писем в «Понтийское знамя», просят разыскать героя. Ведь он никому не назвался, и если б его не сняли по дороге, никто бы и не узнал...

— Я видел, как его снимали. Он ни словом не возразил. Молчал все время, — вступил Леденев в беседу.

— Этот человек, Аркадий Маркович, ехал с Мироновым в одном купе, — сказал Нефедов. — Знакомьтесь. Юрий Алексеевич Леденев — мой старый сослуживец, можешь поспрашивать его. Но учти: он отдыхающий, так сказать, не у дел, не мучай его...

— Как можно, товарищ полковник, мы тут только и занимаемся тем, чтоб отдыхающим легко отдыхалось. Да и говорить особо не о чем. Если б товарищ Леденев знал что-либо конкретно, то и я бы это знал, а так... Вот допросил я десятка полтора людей из поездной бригады. А толку? Никакого. Не видели, не знаем...

— И все-таки: что вы думаете об этом деле, капитан? — спросил Леденев.

— Тут может быть три варианта. Первый: его сбросили с поезда. Судя по данным судебно-медицинской экспертизы, сбросили живым. Мотив? Грабеж или хулиганские побуждения. Второй вариант: самоубийство. Мотив? Тут надо поломать голову, изучить личность Миронова, его окружение, частную жизнь, положение на службе и прочее, словом, разработать его досконально. И третий вариант: нечто такое, о чем мы еще и не подозреваем, что находится за пределами нашего воображения. Надо искать любые следы. Поездную бригаду я опросил, работников ресторана тоже. В ресторане Миронов не появлялся, буфетчик говорит, что такой человек ничего не покупал. Значит, все произошло на пути между вагоном номер семь и рестораном. Мне переслали ваше свидетельство по поводу открытой двери, товарищ Леденев. Я его приобщил. Вот, пожалуй, все, чем я располагаю. Может быть, в Дресве нападу на что-нибудь. Кроме того, я поручил стажеру Воловику проверить пассажиров из седьмого, шестого и пятого вагонов. По приезде пройдемся широким бреднем, глядишь, чего и заловим...

— А что ты скажешь, Юрий Алексеевич?

— Что ж, капитан Китченко хорошо изложил суть дела, да и версии, предложенные им, любопытны. И с третьим вариантом неплохо придумано. Это значит, что он всегда готов допустить, что выбранная им версия несостоятельна. Только к первому варианту я добавил бы еще один мотив.

— Какой? — спросили одновременно Нефедов и Китченко.

— Месть.

— Но кто может так мстить Миронову? — сказал инспектор.

— Послушай, Иван Сергеевич, — решительно вмешался в разговор Леденев, — а что, если этим делом займусь и я? Не возражаешь?

Нефедов внимательно посмотрел на Леденева.

— Ты? — спросил он после некоторой паузы. — А на кой тебе это нужно?

— Я бы взял на себя отработку версии о самоубийстве или мести. Хочется мне разузнать, каким он был человеком. Сам понимаешь, какой мне теперь отдых...

— Понимаю, — сказал Нефедов. — Так тебя, что ж, в оперативную группу включить?

— Нет, не надо. Я схожу к Миронову домой, на службу, к соседям. Словом, разберусь в его жизни и поищу там зацепку. Конечно, буду держать вас в курсе. Годится?

— Что ж, давай попробуй. Правда, непосредственно дело на нашей шее не висит, но все равно окажешь по старой памяти помощь милиции. Как думаешь, Аркадий Маркович?

— Как можно сомневаться, товарищ полковник, это ж такие кадры, что нам и не снилось. Премного вам благодарны, товарищ майор.

Аркадий Китченко и не пытался скрыть усмешку, и Юрий Алексеевич хорошо понимал капитана милиции, которому совсем не улыбалось вмешательство в его дела этого «сыщика на отдыхе». Леденев поднялся, подошел к инспектору уголовного розыска и взял его за локоть.

— Не злитесь, капитан. Мешать вам не буду... Только стоять в стороне от этого дела тоже не могу. Бывает же...

— Да я что, — уже дружелюбнее заговорил Китченко, — я не против...

— Вот и хорошо, — оживился Нефедов. — Значит, оформляй бумаги и кати в Дресву. Не забудь про Елену Федоровну.

Когда Китченко вышел, полковник сказал:

— Ежели какая будет накладка, сразу звони мне. А вечером мы с женой даем в твою честь ужин. Впрочем, сейчас я закончу кое-что по службе, ты поскучай немного, и поедем ко мне.

Через сутки Юрий Алексеевич уже многое знал а Сергее Николаевиче Миронове, но сведения эти носили в основном анкетный характер. Леденев побывал в отделе кадров Управления тралового флота, беседовал с главным инженером, которому непосредственно подчинялся погибший, со старшим инженером-наставником отдела техники безопасности Нестеренко, замещавшим Миронова, с секретарем парткома тралфлота Дашковым.

Понтийский тралфлот был одной из самых крупных организаций города, испокон веков населенного рыбаками. Большинство жителей так или иначе было связано с морем и рыбой. Два года назад реконструировали рыбный порт, построили новые холодильники, промысловый флот постоянно оснащался новыми кораблями, среди которых основное место занимали большие морозильные рыболовные траулеры Николаевского судостроительного завода и траулеры-морозильщики, поставляемые из Германской Демократической Республики. Такие же суда были и в Поморском траловом флоте, потому Юрий Алексеевич без труда ориентировался в сложном хозяйстве Понтийского рыбопромыслового управления.

Из личного дела Миронова Леденев узнал, что Сергей Николаевич родился 29 марта 1917 года в селе Рыжики, на Смоленщине, в семье сельского учителя. В 1936-м поступил в Московский университет, на физико-математический факультет. В 1938 году был призван в ряды Красной Армии и направлен в артиллерийское училище, которое окончил в канун войны и начал службу в одной из артиллерийских частей Западного округа.

«Летом сорок первого года, — писал в автобиографии Сергей Николаевич, — наш артиллерийский полк попал в окружение, но после тяжелых боев, ценою больших потерь пробился через линию фронта и вышел к своим...»

В 1942 году старший лейтенант Миронов был откомандирован в распоряжение Центрального штаба партизанского движения и до конца войны выполнял различные задания, о которых в анкетах отдела кадров не пишут. Сразу по окончании войны он женился на Елене Федоровне Синицкой. В 1946 году у них родилось двое детей: Игорь и Марфа. В рыбной промышленности Миронов стал работать с организации разрушенного войной хозяйства тралового флота, когда на старых, чудом уцелевших сейнерах понтийские рыбаки принялись ловить в едва очищенном от мин море хамсу, скумбрию и ставриду.

Сергей Николаевич занимал в управлении разные должности, но последние десять лет постоянно «сидел» на технике безопасности.

— Думающий был мужик, — сказал о нем главный инженер, — и строгий. Капитаны и старшие механики прятались, едва вахтенный штурман сообщал, что идет с осмотром Миронов. Зато у нас и травматизм наименьший по министерству, охрану труда Сергей Николаевич поднял высоко. На две недели послали на ВДНХ обмениваться опытом. Послали на свою голову... Что там произошло? Не выяснили еще?

— Идет следствие, — ответил Юрий Алексеевич. — По его окончании вас известят, конечно.

У преемника Сергея Николаевича, угрюмого высокого мужчины лет сорока, обладавшего крючковатым носом и обвисшими усами пшеничного цвета, узнать что-либо обстоятельное было трудно.

Нестеренко отвечал односложно, неопределенно хмыкал, и самая длинная фраза, которую Леденев выжал из него, состояла из трех слов: «Справедливый был человек...»

Более обстоятельный разговор состоялся у Юрия Алексеевича с секретарем парткома Дашковым.

Едва этот разговор начался, машинистка принесла секретарю отпечатанный текст.

— Вот, — сказал Дашков, протягивая Юрию Алексеевичу листок бумаги. — Завтра будет в бассейновой газете.

Леденев прочитал о том, что администрация, партийный и профсоюзный комитеты Управления тралового флота с прискорбием извещают о трагической смерти начальника отдела техники безопасности Миронова Сергея Николаевича и выражают соболезнование семье покойного.

— Елену Федоровну жалко, чудесный она человек. И дети вот...

— А Миронова не жалко? — спросил Юрий Алексеевич.

— Я не так, наверно, выразился. И его жалко, только ему уж ничем не помочь, а вот о семье надо думать.

— Не могли бы вы рассказать о покойном подробнее? Не анкетные данные, они у нас есть, а о том, что он был за человек вообще? Могли, скажем, быть у него сложности, ну... счеты с жизнью, какая-то безвыходность?..

— Ну это уж зря! Если бы вы знали Миронова, никак не подумали бы такое. Веселый, жизнерадостный человек, мы ему всегда поручали организацию отдыха работников управления. Правда, суров он был, когда нарушали правила охраны труда, порой приходилось его сдерживать, палку, бывало, перегибал по отношению к нарушителям, а в остальном: душа человек. Хороший семьянин, служба шла у него как часы, принципиальный, честный... Нет, не вижу никаких оснований для ваших предположений.

— Это не предположения. Просто мы считаем необходимым проверить все версии. Ведь Миронов погиб при крайне загадочных обстоятельствах. Вы давно с ним знакомы?

— Да уж лет пятнадцать.

— Может быть, вам приходилось говорить об отвлеченных вещах?.. Не замечали ли вы что-нибудь странное, несвойственное обычному душевному состоянию Миронова?

— Гм, надо подумать... Конечно, за эти годы всяко бывало. Мы не то чтобы друзья, но добрые знакомые, это точно... В разговоре он вот, бывало, вдруг замыкался, будто мысль прерывалась, и смотрел в одну точку. Потом будто через силу продолжал говорить. Но ведь он фронтовик, был контужен, так что... Да и случалось такое редко...

— Вы не помните, куда был ранен Миронов? — спросил Юрий Алексеевич.

— Вам лучше спросить об этом у Елены Федоровны. Ведь она выходила его в госпитале, там они и встретились. Миронов был тяжело ранен при освобождении Понтийска, его подобрали без сознания на улице, и он попал сразу на стол к своей будущей супруге.

— Это интересно, — сказал Леденев, намереваясь закончить беседу.

Но Дашков протянул ему сигареты:

— Давайте закурим.

Он помолчал несколько мгновений.

— Вот вы про странности спрашивали... Это тоже сложно по-разному понимать. Один раз Миронов немного удивил меня. Были мы с ним как-то в одной охотничьей компании. Охочусь я от случая к случаю, да и Миронов тоже, хотя ружьишки у нас есть, и в обществе состоим. Поехали в горы, обещали нам кабанов организовать. Рано утром я решил до завтрака пройтись. Вышел на площадку перед обрывом и увидел на самом краю Миронова. Он стоял и смотрел вниз, туда, где грохотала горная речка. Я хотел окликнуть его, но подумал, что могу испугать и он от неожиданности потеряет равновесие. Так и стоял позади, ожидая, когда Миронов повернется. И вдруг слышу, как он что-то сказал, слов не разобрал, но говорил Миронов по-немецки. Потом шагнул назад и только тогда повернулся и увидел меня. «Это ты, — сказал он. — Доброе утро». Равнодушно так сказал, каким-то неживым голосом. «Хорошее местечко, — говорит он мне. — Один шаг вперед — и никаких проблем...» — «А какие такие проблемы? — говорю я ему. — Не выспался ты, что ли?» Стало мне чуточку жутко, вот я и обозлился на него. «А у тебя разве их нет?» — спросил он. «А ты бы, — отвечаю, — выбрал место побезопаснее для упражнений в немецком языке». — «Не бойся, — говорит мне Миронов, — ведь я отвечаю за технику безопасности. А «Фауст» Гёте только здесь и читать, над такой пропастью...» Язык он действительно знал прекрасно, во время войны в тыл к немцам ходил... Вот такая история. Я ее потом и забыл.

— Благодарю вас, — сказал Леденев. — Значит, его что-то заботило...

— А разве найдется на этом свете человек, которого ничто и никогда не заботит? — перебил Юрия Алексеевича секретарь парткома. — Не встречал таких... А к вам у меня будет просьба. Держите меня в курсе расследования. В пределах возможного, конечно.

— Постараюсь, — ответил Юрий Алексеевич. — Надеюсь, мы с вами увидимся еще.

...А в санатории майора Леденева ждал неприятный разговор с главным врачом, которому доложили, что вновь прибывший пациент нарушает режим, не является к обеду, не сдал всех анализов, не посещает предписанные процедуры и вообще неизвестно, зачем сюда приехал... Взяв с Юрия Алексеевича слово, что перестанет нарушать дисциплину, главный врач отпустил его.

— Что, — сказал сосед Леденева, когда тот вернулся в палату, — задал вам Пашка трепку?

— Какой Пашка? — спросил Юрий Алексеевич.

Ковтун сидел у тумбочки и подбривал бороду опасной бритвой, заглядывая в круглое зеркальце, приставленное к флакону одеколона «Шипр». Разговаривал он с Леденевым, не поворачивая к нему головы.

— А наш главный, — отозвался Иван Никитич. — Он же мой племянник. И учился у меня. Мог бы стать хорошим психиатром, а вот взялся за курортное дело... Тоже надо, конечно, но...

Он закончил бритье и стал мыть прибор в раковине умывальника. Леденев сел на койку и развернул купленные в городе газеты.

— А верно, где вас носит все время? — спросил полковник. — В городе вы впервые, знакомых у вас быть не должно, на ловеласа не похожи, хотя успехом у женщин должны пользоваться, ваш тип их привлекает... Если б вы не были отдыхающим, я б вас не спрашивал, понятное дело, а так... Впрочем, можете не отвечать — и извините меня за любопытство.

— Нет, отчего же, — сказал Юрий Алексеевич, — я действительно в отпуске и на самом деле приехал подправить здоровье в санаторий. Но по дороге сюда произошло вот что...

И Леденев рассказал Ивану Никитичу Ковтуну о дорожном происшествии.

— Да, загадочная история, — проговорил полковник, убирая бритвенные принадлежности в ящик тумбочки.

— Вот я и пытаюсь независимо от работников милиции проникнуть в ее суть...

— Послушайте, — сказал Ковтун, — а вам не приходило в голову, что все эти события как раз по вашей части, по линии органов государственной безопасности?

— Что вы хотите этим сказать? Уж не считаете ли вы убийство Миронова делом рук иностранной разведки?

— А почему бы и не так? Может быть, его необходимо было устранить. Скажем, отказался работать на своих хозяев, и еще какие причины... По крайней мере в литературе о шпионах вы найдете кучу таких примеров. Так что вам, Юрий Алексеевич, прямой резон этим заняться, а я бы с удовольствием стал помогать...

— Вам, по-видимому, не дают покоя лавры доктора Ватсона, — сказал Леденев. — А мне вы, конечно, отводите роль Шерлока Холмса?

— Безусловно, — подтвердил Иван Никитич и рассмеялся. — Нет, попросту говоря, меня заинтересовала эта история. И как врача, и как любителя детективной литературы. Судя по тому, что вы рассказывали о Миронове, я не могу согласиться с версией самоубийства.

— Я тоже.

— Знаете, Юрий Алексеевич, мне приходилось встречаться с подобными аномалиями в человеческой психике неоднократно. Меня не раз привлекали к участию в дознании по таким делам, беседовал я и с покушавшимися на свою жизнь, когда освидетельствовал их на предмет психической полноценности.

— И что вы думаете об этих самых аномалиях? — спросил Леденев.

— Видите ли, самоубийство — привилегия разумного существа. Очевидно, разум обладает силой, способной одолеть главный фактор любой жизни — инстинкт самосохранения. По всей вероятности, в основе каждого случая самоубийства лежит точный расчет, трезвый подход к тому, что должно совершиться. Случаи самоубийства в состоянии аффекта, когда решение приходит мгновенно, крайне редки и нетипичны. Обычно такое намерение обдумывается, взвешиваются все «pro» и «contra», выбирается способ лишения жизни, сочиняется письмо и так далее.

— И вы считаете этих людей нормальными? — спросил Леденев.

— Вы лучше спросите, существуют ли вообще нормальные люди... В психике любого человека есть отклонения от нормы в том или ином аспекте. Но имеется круг медицинских показаний, определяющих критерий нормальности в общежитейском плане. Например, спасенных самоубийц мы не зачисляем в категорию душевнобольных, но, как правило, направляем на стационарное исследование в психиатрическую больницу.

— И все-таки, что это за люди? Можно ли по предшествующему поведению судить, что человек уже намеревался покончить с собой?

— Вы хотите знать это применительно к поведению Миронова, когда он пил с вами пиво в купе?

— Конечно, — сказал Леденев.

— Веселящиеся кандидаты на тот свет по своей воле — это бывает не так часто. Обычно задумавший самоубийство начинает избегать людей, по-видимому, их присутствие мешает ему вести расчеты. И надо сказать, что принятое решение бывает удивительно стойким. Случайно спасенные нередко снова повторяют свои попытки, на этот раз учитывая предыдущие промахи. Несколько раз пытались покончить с собой Гаршин, Хэмингуэй, вспомните попытку молодого Джека Лондона утонуть в реке.

— Мне известны эти примеры, — сказал Леденев.

— С моим другом была такая история. Он — классный хирург, может из кусков сшить человека. И однажды доставили ему мужчину, перерезавшего себе горло бритвой. Тот остался жив лишь потому, что после разреза голова его склонилась на грудь и рана закрылась. Мой друг спас его. И когда тот выписывался, хирург возьми и скажи ему, что если бы он откинул голову на спинку стула, то спасти бы его не смог и господь бог. И что же вы думаете? Ровно через месяц этот несчастный поступает с учетом слов врача... И теперь его ничто уже не могло спасти.

— Вы сказали «несчастный». Значит, вы не осуждаете самоубийц?

— Как вам сказать... Если человек отказался от борьбы, значит, не видел иного выхода, кроме ухода из бытия... Я не жалею их, но мне обидно, что все мы, и я как психиатр в первую очередь, просмотрели такие повороты человеческого существования, которые привели к фатальному результату. Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы снимать нагрузку, которую бытие взваливает на человеческую психику, и каждый случай добровольного ухода из жизни — мое поражение.

— Значит, вы допускаете, что Миронов мог покончить с собой, выбросившись из поезда на полном ходу?

— Допускаю. Вопрос только в том, что предопределило этот поступок. А это уже по вашей части, дорогой товарищ криминалист. И по моей тоже, конечно. Так что вам, Юрий Алексеевич, от доктора Ватсона не отделаться.

На следующий день Леденеву пришлось добросовестно выполнять все санаторные, назначенные ему, предписания, и он сумел освободиться лишь к вечеру. А утром Иван Никитич договорился, что обедать они будут в Понтийске: пусть, мол, не отмечают их отсутствия в столовой.

Они взяли такси и поехали в сторону Балацкой бухты, где в пещерах скалистого берега укрывались во время войны понтийские подпольщики и партизаны. От секретаря парткома тралфлота Леденев знал, что тот после освобождения Понтийска принимал участие в извлечении и транспортировке больных и раненых из этих пещер.

Тут, во время посещения Балацкой бухты, с Юрием Алексеевичем и случилось происшествие, которое заставило его по-иному взглянуть на дело, за расследование которого он взялся, так сказать, на общественных началах.

Собственно, этот первый факт можно было бы отнести к категории случайного стечения обстоятельств, но...

Словом, они с Ковтуном потеряли друг друга. Когда Юрий Алексеевич проходил мимо отвесной стены крутого обрыва, наверху зашуршало, шум быстро усилился, и Леденев едва успел прижаться к стене, как упал град камней величиной с голову.

Он не шелохнулся. Когда все стихло, Леденев медленно двинулся вдоль гранитной стены, останавливаясь и прислушиваясь.

Солнце садилось, обрыв перекрыла длинная тень, Леденев двигался вдоль стены, раздумывая, где сейчас может быть Ковтун, и вдруг оказался перед входом в пещеру.

Вход чернел прямо перед ним, и Юрий Алексеевич увидел, что козырек над входом надежно предохранит его от каменного ливня. Он шагнул в пещеру, темнота окружила его, Леденев обернулся, посмотрел на светлое пятно выхода и сделал еще несколько осторожных шагов.

Когда Юрий Алексеевич остановился, он вдруг почувствовал, что в пещере он не один. Он отступил вправо, ощупал рукой холодную стенку и услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.

— Кто здесь? — негромко спросил Леденев.

СУБМАРИНА ЛОЖИТСЯ НА ГРУНТ

Жители Понтийска, не успевшие эвакуироваться при подходе германской армии, и сейчас помнят те жестокие бои, которые развернулись в их округе летом 1943 года при освобождении города частями Красной Армии.

За месяцы оккупации немцы значительно укрепили подступы к городу и порту, и советское командование, располагавшее разведывательными данными об усиленной обороне Понтийска, задолго до штурма приступило к тщательной разработке предстоящей операции.

Освобождению города придавалось большое значение. С его утратой гитлеровцы лишались крупного порта, на котором базировались их корабли. Через Понтийск также снабжались армии, сосредоточенные на полуострове. С переходом Понтийска в наши руки германское командование было бы вынуждено спешным порядком выводить войска с полуострова, так как идущие с северо-востока армии могли отрезать понтийскую группировку, немцы оказались бы в гигантском мешке.

Освобождение Понтийска привело бы к выходу нашей армии на ближние подступы к южной границе, позволило бы в перспективе замкнуть сухопутную и морскую блокаду придунайских государств, сотрудничающих с гитлеровцами.

По разработанному плану операции ответственность за нанесение главного удара возлагалась на крупный морской десант, призванный захватить неподалеку от Понтийска плацдарм, достаточный для приема основных частей, участвующих в освобождении города.

Три магистрали шли из города, и все три находились в руках врага: восточная и западная железные дороги и северное шоссе.

Западная дорога пересекала порт, основание мыса Нитрибат, закрывающего бухту от норд-вестовых ветров, и через десяток километров, вплотную приблизившись к морю, круто поворачивала в глубь полуострова.

Восточная сразу выбегала из Понтийска, и через туннель в горе Лысая Голова, изрезанной катакомбами и карьерами каменоломен, уходила в солончаковые и степные районы.

К Балацкой бухте эта дорога не выходила, но из бухты можно было попасть по ту сторону Лысой Головы через катакомбы. Разумеется, без опытных проводников этот путь недоступен. Советскому командованию было известно, что в катакомбах укрывается большой отряд понтийских партизан, с которыми немцам так и не удалось справиться, несмотря на неоднократные карательные операции. В последнее время, повинуясь указанию Центра, отряд «Красное Знамя» почти свернул свою деятельность, так как в недалеком будущем ему отводилась особая роль.

Согласно секретному плану операции по захвату Понтийска часть морского десанта высаживалась в Балацкой бухте и, сняв береговые посты противника, соединялась с партизанами «Красного Знамени». Затем десантники подземными карьерами выходили на другую сторону Лысой Головы и перерезали восточную дорогу.

Западнее мыса Нитрибат выдвигались на огневую позицию корабли Черноморского флота и ударами своих главных калибров уничтожали железнодорожное полотно второй магистрали.

Автомобильное шоссе севернее Понтийска оседлывал воздушный десант, а чтобы немецкие войска, расположенные на полуострове, не ударили на юг с целью уничтожения десантов и восстановления коммуникаций, сухопутные части Красной Армии другого фронта начинали широкие наступательные действия в юго-западном направлении. Одновременно все подходы к Понтийской бухте с моря блокировали советские военные корабли, исключающие любую возможность эвакуации солдат, офицеров и боевой техники германской армии.

Таким образом, гарнизон Понтийска оказывался полностью изолированным от остальной армии. Предполагалось предъявить гитлеровцам ультиматум, где констатировалась бы безвыходность их положения и ставился вопрос о сдаче в плен во избежание бессмысленного кровопролития. В случае отклонения ультиматума Красная Армия при поддержке флота и морской авиации начинала штурм города и порта.

Взбаламученная тяжелым телом опустившейся на дно субмарины вода постепенно прояснилась.

Густой ил и обрывки водорослей медленно оседали вокруг замершей подводной лодки. Лодка лежала неподвижно, и вскоре осмелевшие стаи рыб, неуклюжие крабы и иные морские рачки-паучки перестали обращать на субмарину внимание, покинули укрытия и занялись своими делами.

На крутых скалах, составляющих берег Балацкой бухты, располагались немецкие наблюдательные посты. Скалы были труднодоступны сами по себе. В бухте был лишь один небольшой причал-пирс, принимавший катера. Горная дорога вела от него к Понтийску вокруг Лысой Головы. Гитлеровцы держали здесь гарнизон, чтобы воспрепятствовать высадке десанта, могущего угрожать восточной железной дороге. Бухту перегораживали плавучие заграждения — боны, их немцы поставили для защиты от налета торпедных катеров, хотя, как уже говорилось, в самой бухте не было никаких объектов военного характера. Причал же в ней выстроили до войны в связи с тем, что решено было разместить в Балацкой бухте учебный водолазный отряд Черноморского флота. Каменные корпуса водолазной школы, укрепленные сейчас огневыми точками, белели среди покрытых кустарником скал.

О визите субмарины немцы, вероятно, и понятия не имели. Субмарина легла на грунт у южного мыса бухты, неподалеку от того места, где начиналась линия бон, и потому появление ее осталось для немцев незамеченным.

Прошел час, другой... Старый бычок, прислонившийся к борту лодки, вдруг ощутил сильный толчок и опрометью бросился в сторону.

Из открывшегося носового торпедного аппарата показалась голова человека, одетого в легкий водолазный костюм. Человек выбрался наружу, огляделся и потянул за собой трос, за которым пошел из аппарата продолговатый ящик. Приняв ящик, водолаз осторожно опустился с ним вместе на дно, затем подобрался к лодке и трижды стукнул в борт рукояткой ножа, висевшего у него на поясе. Через несколько минут он уже помогал выбраться из торпедного аппарата второму человеку, который появился, толкая перед собой еще один ящик.

Появление живых существ насторожило обитателей моря. Но люди не задержались здесь долго. Закрепив, помогая друг другу, ящики на спинах, они направились к загражденному бонами входу в Балацкую бухту.

Через час после их исчезновения субмарина тихо приподнялась на грунте и на малых оборотах двигателя отправилась в открытое море.

Оставленные ею люди тем временем пробрались в бухту и приблизились к тому ее берегу, который круто обрывался в воду, представляя собой отвесную скалу, подняться по которой человеку было не под силу.

Но люди с субмарины и не собирались карабкаться по скале. Никто, по крайней мере среди гитлеровцев, не подозревал, что за неприступной стеной скалистого берега находится громадная пещера, вход в которую — на дне Балацкой бухты. Эту пещеру обнаружил инструктор водолазной школы Панас Гордиенко незадолго до начала Великой Отечественной войны. Смекалистый, не склонный к болтливости, мичман доложил о находке по начальству, высказав предположение, что пещера может соединяться с катакомбами Лысой Головы. Предположение мичмана Гордиенко собирались проверить, но тут грянула война. О подводной пещере знали немногие. Когда в катакомбах сформировался партизанский отряд, составленный из участников понтийского подполья и части гарнизона города, была предпринята попытка разведать ход через пещеру в недра Лысой Головы. Для подкрепления необходимо было забросить в отряд, которым командовал секретарь горкома партии Щербинин, опытного разведчика. Вместе с Мужиком, такова была кличка разведчика, в путь отправился Панас Гордиенко, теперь уже старший лейтенант. Вдвоем с Мужиком они обследовали пещеру и нашли ход в катакомбы. Дальше Мужик добирался один. Появление Мужика в отряде вызвало законное подозрение у командира: все посты, прикрывавшие выходы на поверхность, были разведчиком обойдены. Но Мужик посвятил Щербинина в тайну Балацкой бухты. Кроме этих двоих, никто в отряде о существовании подводного хода не подозревал. И сейчас Мужик в кромешной тьме сидел в резиновой лодке, над входом в пещеру, ожидая, когда появится свет фонаря Гордиенко, который, согласно шифровке, должен был подняться со дна бухты, доставленный сюда подводной лодкой.

Старший лейтенант меж тем уже был у входа в пещеру. Он снял с пояса моток тонкого линя и подал конец его своему спутнику, чтобы тот обвязался им. Затем Гордиенко шагнул в темный провал в скале. Следом тянулся едва заметный линь. Вот он натянулся, дернулся, спутник старшего лейтенанта помедлил в нерешительности и тоже шагнул.

Выплывая на поверхность, старший лейтенант включил фонарь, и Мужик увидел поднимающееся снизу светлое пятно. Он тоже зажег фонарь, укрепленный в лодке, и взялся за короткое весло, чтоб подойти к всплывавшему в пятнадцати метрах Гордиенко.

— Значит, останешься с нами до конца? — спросил Мужик.

— Да, ждать уже недолго. Нет смысла за мной одним присылать лодку. Товарищ Клименко когда-то строил этот туннель, ему и взорвать его — пара пустяков.

— За войну я из строителя превратился в разрушителя, — сказал Клименко, и при свете «летучей мыши» было видно, как горько усмехнулся он.

— Ничего... — Гордиенко похлопал его по плечу. — Добьем фрица и начнем строить, второй, строительный, фронт откроем...

— Ладно, товарищи, давайте к делу, — сказал Мужик.

— Задача такая. Разведка показала, что туннеля вам в лоб не взять. Поляжете — и только. А фрицев никак нельзя выпустить по восточной дороге. Тогда вот объявился товарищ Клименко. Он знает, как подобраться к туннелю по катакомбам, да и взрывник он отменный, фугасы мы с собой приволокли...

— Есть ход, который подводит совсем близко к туннелю, — сказал Клименко. — Ежели в том месте пробить еще метров пять, сделать горизонтальный шурф, то от взрыва этих двух ящиков туннель рухнет. Факт!

— Мы этим и займемся. — Гордиенко рассмеялся. — Придется водолазу Панасу Гордиенко переквалифицироваться в шахтера. Что ж, у меня батько и браты проходчики, управлюсь и я.

— Как же мне вас объяснить, ваше появление? — задумчиво произнес Мужик.

— И думать не моги! — встрепенулся старший лейтенант. — Мы тут с товарищем Клименко, так сказать, в роли «инкогнито», секретно, значит...

— Я знаю местечко, где мы можем укрыться, — сказал Клименко. — Там даже подземный источник имеется, а провизии у нас на неделю, больше не понадобится.

— Когда намечен десант?

— Точной даты, сам понимаешь, нам не сообщили, но приказано подготовить взрыв к первому августа.

— Понятно... Осталось шесть дней.

— Лев просил сообщить также, что он встревожен бездействием немцев.

— Да, они уже недели две как прекратили всякие активные действия. Сторожат выходы — и все.

— Связь с подпольем поддерживается?

— У нас сохранились ходы, которые не известны немцам. В город направляем самых проверенных людей.

— Лев советует еще раз проверить и ходы, и этих самых связных. Есть предположение, что гестапо проникло и в подпольную сеть.

— Да... Бездействие немцев действительно неспроста. Видно, они что-то серьезное затевают. Хотят покончить с ними одним ударом. Что еще передавал Лев?

— Приказ о взрыве туннеля последует по радио. На обычной волне открытым текстом будет передано: «Покупайте бычки в томате!»

Мужик рассмеялся.

— Узнаю старика Льва! Все не может забыть родную Одессу! Ну что ж, бычки так бычки.

— После этого сигнала мы взрываем туннель, а отряд тут же выбирается на поверхность, ликвидирует немецкие посты и занимает позиции на Лысой Голове, препятствуя отходу немцев из города.

— Все ясно. Можно идти. Ящики тяжелые?

— Ничего, терпимо. Двинулись?

— Пошли. До Голубой галереи я вас доведу сам, а потом пусть товарищ Клименко показывает дорогу. Мы и не знаем даже, как подобраться к туннелю.

— Никого твоих не встретим?

— Нет. Уже отбой. А постов в этой части катакомб мы не выставляем, никто ведь и не подозревает о пещере.

Камуфлированный легковой автомобиль подвернул к подъезду особняка, где размещалось гестапо. Стоявший на ступеньках оберштурмфюрер СС стремительно сбежал вниз и распахнул дверцу.

— Шестой прибыл, Рильке? — спросил вылезавший из машины высокий плечистый офицер, рядом с которым оберштурмфюрер казался мальчиком.

— Так точно, штандартенфюрер! Ждет...

— Это я его жду, — ворчливо заметил штандартенфюрер, поднимаясь по лестнице и шагая через две ступеньки сразу. Адъютант шефа понтийского гестапо Вайсмюллера семенил за ним.

— Это я его жду, — повторил Вайсмюллер. — Вряд ли у этого типа есть желание встречаться со мной, и потому он совсем меня не ждет, Рильке, совсем наоборот, Рильке... Ну! Где он? Давайте Шестого ко мне!

Когда агента по кличке Шестой ввели в кабинет начальника гестапо, Вайсмюллер сидел в низком кресле, у такого же низкого столика, на котором стояли две рюмки, бутылка с коньяком и сигареты.

Не ответив на приветствие Шестого, Вайсмюллер жестом предложил сесть в кресло рядом с ним. Молча налил он присевшему на краешек худощавому человеку с болезненным нервным лицом коньяку и придвинул сигареты.

— Пейте, — тихо сказал он. — Пейте, Шестой...

Когда агент проглотил коньяк и стал закуривать сигарету, сосредоточив на ней внимание, штандартенфюрер вдруг резко поднялся. Его двухметровая фигура неожиданно взметнулась над низко сидевшим агентом. Эффект был разительным, и Шестой в испуге отпрянул на спинку.

Вайсмюллер довольно хмыкнул. Он нередко применял этот трюк, для чего и усаживал очередную жертву на низкое кресло рядом с собой.

— Вы готовы? — резко спросил шеф гестапо. — Сидите! Можете налить себе еще...

Последние слова звучали как приказ, и Шестой дрожащей рукой налил в рюмку коньяк.

— Да, господин штандартенфюрер, готов...

— Тогда слушайте внимательно. Это наша последняя с вами встреча. Передайте Угрюмому, что настало время приступить к операции «Монблан». Запомнили? «Монблан»...

— Так точно, «Монблан». Это гора в Альпах...

— Да, ведь вы учитель географии... Бывший учитель географии. Так вот — операцию «Монблан» провести в удобное для Угрюмого время, но как можно скорее. Сюда вам больше ходить не стоит. Останетесь у партизан... В целях консолидации сил армии фюрера, мы, по-видимому, оставим Понтийск, а вы предназначаетесь для работы в будущем. Угрюмому передайте, что он может использовать вас в качестве исполнителя в «Монблане». Обещаю вам Железный крест и крупную премию за это дело. Передайте также Угрюмому, что мы с интересом отнеслись к его последнему сообщению и непременно окажем содействие всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Новые люди у партизан не появлялись?

— Нет, господин штандартенфюрер. Разве что в мое отсутствие.

— Мы держим под контролем и те ходы в катакомбы, которые большевики считают надежными. В отношении понтийского подполья, с которым вы якобы связаны, сообщите, что часть явок провалена, но вам удалось встретиться с надежным человеком, оставшимся вне поля зрения гестапо. Я имею в виду нашего агента, которого мы внедрили к большевикам, они его не подозревают, хотя и не слишком доверяют. Впрочем, проверить вас партизаны не смогут: сегодня, сразу после вашего ухода в катакомбы, все, кто нам известен, будут арестованы.

— Благодарю вас, господин штандартенфюрер.

— Ваша благодарность мне ни к чему, Шестой, я пекусь об интересах рейха, а не о вашей шкуре. Надеюсь, что наши помыслы едины. Действуйте!

— Конечно, господин штандартенфюрер, моя жизнь принадлежит Великой Германии!

— Ну-ну, — сказал Вайсмюллер. — Идите, Шестой, в катакомбы, вас ждут партизаны, Угрюмый, и... бессмертная слава. Хайль Гитлер!

Вайсмюллера так и подмывало добавить, что Шестого ждет в катакомбах и безвестная, бесславная гибель, которая давно уже была запрограммирована в расчетах гестапо. Ему очень хотелось бы посмотреть на выражение лица этого ублюдка, а ублюдками Вайсмюллер считал всех, кто на него работал.

— Идите, Шестой, да сопутствует вам непобедимый гений фюрера! — напыщенно, усмехаясь в душе, сказал начальник гестапо, и агент вышел.

ПОЧЕМУ СОВЕРШАЮТСЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ?

Когда Юрий Алексеевич отступил вправо и ощупал рукой холодную стену, он услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.

— Кто здесь? — негромко спросил Леденев.

Он осторожно продвинулся вперед и коснулся при этом шершавой известняковой стены пещеры. Известняк раскрошился под пальцами и с легким шорохом упал вниз. Вдруг рядом зашумело, захлопало, волна затхлого воздуха, кисловатого и терпкого, ударила Леденеву в лицо. У выхода, где было светло, появились хлопающие тени. Леденев понял, кого он потревожил в подземелье.

Это были летучие мыши.

«Вот черти, — подумал Юрий Алексеевич. — Напугали».

Он подумал еще, что неразумно в одиночку углубляться в пещеру, и надо выбираться наружу. Затем пришла мысль, что летучие мыши не могли устроить обвал и, следовательно, загадка неожиданного камнепада остается нераскрытой. Надо пройти другой стороной и попытаться незаметно подняться наверх, посмотреть, кого там носит нелегкая. О случайном падении камней Леденев почему-то не подумал.

Леденев осторожно подошел к выходу из пещеры и поглядел по сторонам. Вокруг было тихо. Он повернул направо и двинулся по неширокой тропе, которая постепенно поднимала его к вершине Лысой Головы. После поворота Юрий Алексеевич увидел внизу синий краешек Балацкой бухты и ползущий вокруг горы поезд от Понтийска. Новая восточная дорога проходила теперь на поверхности, неподалеку от бухты, где была сооружена и станция.

Теперь Юрий Алексеевич повернул влево и был метров на пятьдесят выше того места, где его едва не настиг каменный обвал.

Здесь он увидел редкий кустарник, который цеплялся за скалы вокруг большой осыпи, из нее и посыпались, судя по всему, камни. Леденев подумал, что стоит ему попытаться сейчас пройти осыпь, и тотчас он вызовет новый обвал. Но как миновать ободранный, зыбучий участок горы? Может быть, пройти еще выше?

Леденев поднял голову и, внимательно осмотрев склоны, подумал, что попытаться стоит.

Потом он и сам не мог понять, зачем ему понадобилось лезть в гору, но сейчас Юрий Алексеевич поднялся на уступ, ухватив рукой куст, подтянулся и принялся карабкаться наверх, нацеливаясь на то место, где осыпь была опушена кустарником.

Леденев взял слишком быстрый темп и вскоре остановился, чтобы перевести дух.

Синий кусок Балацкой бухты сейчас расширился, стали видны и входные мысы, а за ними — море и море, до самого горизонта. Железная дорога исчезла, ее закрыл склон Лысой Головы. Юрий Алексеевич подумал, что вид отсюда открывается чудесный, мечта туристов, только не каждому под силу забраться на гору, а вот подвесную дорогу Лысая Голова давно заслужила. Еще он подумал о сигарете — неплохо бы ее раскурить «с чувством, с толком, с расстановкой» на этой высоте — и решительно взялся рукой за свисавший над его головой куст.

Когда Юрий Алексеевич уже обошел верхнюю часть осыпи и стал осторожно спускаться, правая нога его неожиданно встретила пустоту: камень, на который ступил Леденев, вдруг подался, выскользнул из гнезда и помчался вниз. Чтоб сохранить равновесие, Юрий Алексеевич ухватился за куст, но куст оказался высохшим, ветви его слабо хрустнули в кулаке, Леденев рухнул на осыпь. В таких переделках Леденев еще не бывал, но чутье подсказало ему, что попытайся он сейчас ухватиться за что-либо в этом зыбучем месте, тотчас же он увлечет своим телом массу камней и лавиной рухнет к подножью Лысой Головы. Спасение в том, чтобы не двигаться... А дальше? Дальше будет видно.

Юрий Алексеевич, лежа на осыпи ничком, раскинув в стороны руки, осторожно повернул голову и увидел, что до кустов, растущих на твердой почве, метра два, не больше.

«Попытаться прыгнуть? — подумал Леденев. — Всего два метра. Но мне не во что упереться для прыжка. Я пришпилен к этой проклятой осыпи, как жук в коллекции энтомолога. Идиот... Зачем меня понесло сюда? Что же делать? Что делать?»

Пытаясь нащупать хоть какую-то опору, Леденев осторожно подтянул ногу и стал носком ботинка искать место понадежнее. Ему показалось, что нога уперлась во что-то, но едва Юрий Алексеевич перенес на эту ногу тяжесть тела и стал медленно отрывать тело от осыпи, как вдруг упор сорвался, и Леденев заскользил вместе с камнями и щебнем вниз.

На склоне он пытался задержаться. Движение замедлилось, но не остановилось, и не было никакой гарантии, что оно не ускорится, чтобы превратиться затем в стремительное и беспорядочное падение.

«Позвать на помощь? — лихорадочно думал Леденев, испытывая и злость за свою беспомощность, и стыд, что свалял дурака. — Но кто может меня услышать?! Да и неловко вроде такому дяде, как я, кричать: «Спасите!» Добраться бы до кустов...»

Скосив глаза вправо, Леденев увидел, что камневым потоком его поднесло к кустам, но до них оставалось еще более метра. Казалось, протяни руку — и ты спасен. Но чтобы оторвать руки, надо встать на ноги, а тогда — вниз на большой скорости. Хотя попробовать стоит...

«Рискну, — решил Юрий Алексеевич. — Если рывком выскочить и метнуться к кустам... Может быть, я успею ухватиться за них руками прежде, чем обрушусь вниз...»

Он больше не двигался, готовился к прыжку, который мог оказаться для него последним. Вспомнились неизбежные прыжки в ледяную воду фьордов, у тех, далеких отсюда берегов. Прыжок с борта катера, высаживающего на занятом немцами норвежском берегу диверсионную группу. Но те прыжки имели смысл... Были предусмотрены для дела... А сейчас? Как глупо! Но прыгать все-таки надо... И он прыгнул.

Ему не хватило доли секунды. Земля ушла из-под ног, когда пальцы успели ухватить лишь мелкие жесткие листочки. Леденев стал сползать вниз и тут увидел у самого лица чью-то ногу, в белой парусиновой туфле.

— Держись! — закричали сверху, и Юрий Алексеевич, не успев удивиться, ухватился за ногу неизвестного.

Неведомый спаситель держался обеими руками за куст, а тело свое выбросил навстречу Леденеву, помог выбраться на твердую почву. Леденев отдышался, отряхнул от белой каменной пыли брюки, с усилием распрямился и увидел перед собой дорожного попутчика, которого сняли с поезда по подозрению в убийстве Миронова.

Курнаков стоял в стороне и бесстрастно наблюдал, как спасенный им человек приводит себя в порядок. Казалось, он не узнавал бывшего соседа по купе.

Юрий Алексеевич шагнул к нему и крепко стиснул парню руку.

— Здравствуй, Федор, — сказал Леденев. — Не думал встретить тебя при таких обстоятельствах. И спасибо тебе...

Курнаков махнул рукой.

— Чего там, — сказал он, — обычное дело...

Леденев улыбнулся.

— Для тебя, конечно. Ты вон, оказывается, и в поезде, между делом, спас жизнь сразу двоим.

Федор покраснел.

— А, — сказал он, — вы про то... Нормальные роды. Больше шуму было.

— Да, повезло нам с тобой на дорожные происшествия!..

Федор взглянул на Леденева и тут же отвел глаза.

— А я тогда еще понял, в вагоне, что вы... В общем, от Хозяина, — сказал он. — И вижу, что угадал. Вот и имя мое знаете, и за что сидел, поди, известно...

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— А ты, Федор, голова. Глазастый да смекалистый парень. Считай, что ты угадал, только не употребляй слово «хозяин» в том смысле, что сейчас. Хозяин у нас с тобой, Федя, один, русский народ наш, Федя, хозяин. И тебе, и мне хозяин. Усек?

— Усек, — сказал Курнаков и впервые улыбнулся.

— А что ты здесь делаешь? — спросил Леденев. — И не ты ли тут часом камни мне на голову едва на свалил?

— Нет, не я, — ответил Федор. — В этих местах мне ходить не впервой, родом из этих мест. Из Бакшеевки. А здесь, в бухте, дядька мой работает, начальником водолазной школы, Панас Григорьевич Гордиенко, вот и гощу у него.

— Гостишь ты, как видно, в основном на Лысой Голове, — сказал Леденев. — Понимаю, Федор, понимаю тебя. Неохота бывать на людях, так?

— Так, — сказал Курнаков и отвернулся.

Леденев хлопнул его по плечу.

— Ну ладно. Это пройдет, Федор. Значит, камни на меня сами свалились. И так бывает.

— Постойте! — сказал Федор. — Когда я поднимался сюда, а здесь, у осыпи, я уже с полчаса или больше, то заметил человека, он спускался отсюда и, как мне показалось, спешил.

— Близко его видел, Федор?

— Не очень.

— Как он выглядит?

— Волосы сплошь седые... Да! На лбу шрам интересный, как полумесяц.

— Полумесяц, говоришь? Приметный шрам. Как будто бы и я такой видел недавно... А он тебя видел?

— Кажется, нет.

Расстались они на причале Балацкой бухты, откуда Леденев по совету Федора — «не пыльно, и быстрее опять же» — уезжал на «Ракете».

По дороге к причалу Курнаков рассказал Юрию Алексеевичу свою историю.

Вместе с соседом поехал Федор в Понтийск. Сосед встретил дружков, и те напоили его, что называется «до положения риз». Курнаков увидел его затеявшим пьяный скандал и драку в магазине. Бросился разнимать, получилась свалка, разбили витрину. Прибывшая милиция арестовала всех участников, Федора в том числе. У соседа было трое детей, мал мала меньше, да и парень он отличный, во хмелю лишь терял разум, все водка проклятая... Словом, взял Федя все на себя, «потянул» срок за соседа. Вот сейчас вернулся, не по себе ему, все кажется, что люди смотрят, как на прокаженного... Тогда вот и в поезде увидели работники милиции, что из колонии едет, сразу и сцапали...

Леденев слушал Федора и не спорил, слова сейчас парню ни к чему, спросил только, как с работой, на что Курнаков ответил:

— В совхоз не пойду... Работает там дивчина... Вот дядя зовет к себе в школу, водолазам фельдшер нужен. Обещает из меня классного подводника сделать. Интересный он человек, в каких морях только не опускался... Вот и здесь, в этих катакомбах, бывал, к партизанам пробирался подводным ходом.

— Подводным ходом? — переспросил Юрий Алексеевич.

— Ну да. Здесь, со дна бухты, есть ход в пещеру, а оттуда в катакомбы. Дядька все хлопочет перед властями, чтоб подводный туризм организовать.

— И что?

— Говорят, утопленников, мол, в курортный сезон нам и неорганизованных хватает...

Они были уже на причале, и Юрий Алексеевич крепко пожал Курнакову руку.

— И не хандри. Смело иди к людям. Только неумный человек помянет прошлое, а с тех какой спрос... На работников милиции не обижайся. Сам посуди — убийство, обнаружили труп... Ты помнишь нашего попутчика?

— Конечно. Я его и в Понтийске, и здесь, в бухте, встречал. По-моему, у дядьки его видел, в школе.

— У дядьки? Гм... Так вот, раз нашли труп — естественно, милиция должна проверить всех подозрительных... И в зоне их внимания оказываешься ты, со своей справкой об освобождении из заключения.

— Я понимаю, — сказал Курнаков. — Потом они извинились и тут же отправили меня в Понтийск. И здесь, в гормилиции, извинились, хотя наши-то вроде ни при чем, не они ведь задерживали.

— Это они за всю милицию извинялись, Федя, такие теперь люди в нашей милиции. Так ты говоришь, что видел Миронова у дядьки?

— По-моему, видел. А чего это я? Вы сами и спросите у него, у Панаса Григорьевича. Пойдемте к нему, он гостей любит, ему б только свежего человека, он его начисто байками затравит. Идемте? А утром вас отправлю...

— Нет, Федор. Во-первых, без предупреждения неловко, ты все-таки Панасу Григорьевичу скажи обо мне, про Миронова ты, верно, уж рассказал...

— Говорил, только я фамилии не знал...

— Во-вторых, я соседа по палате потерял. А мы условились, если растеряем друг друга, сразу двигаться в город. Не вернусь вовремя, он будет беспокоиться. Давай так. Ты завтра или послезавтра, как тебе будет удобно, придешь ко мне, и мы вместе отправимся сюда. И еще раз — спасибо тебе.

— Да будет вам, — сказал Курнаков, хотел что-то добавить, но тут крикнули от трапа «Ракеты»:

— Эй, на причале! Вы таки едете, да?

Леденев снова стиснул Федору руку, крикнул на ходу: «Жду тебя!» — и вбежал на борт.

Когда «Ракета» приняла на траверс южный входной маяк Балацкой бухты, Юрий Алексеевич увидел вдруг, как открылась светлая проплешина осыпи на Лысой Голове, где он совсем недавно беспомощно распластался, боясь шевельнуться, и только сейчас до конца осознал всю рискованность тогдашнего своего положения.

Ему стало не по себе, и тут пришло в голову, что осыпь скорее не плешь напоминает, а седую прядь на голове, недаром ведь сопку Головой зовут, и по ассоциации вспомнился стройный седой человек, которого видел Курнаков.

«Случайна ли эта встреча?» — подумал Леденев, и вдруг почувствовал, как его тронули за локоть.

— А я вас знаю, — услышал он женский голос.

Юрий Алексеевич повернулся и увидел рядом с собой белокурую девушку в платье горошком. Она держала в руке темные очки, которые сняла, по-видимому, затем, чтобы Леденев ее узнал, и улыбалась.

— Вы из нашего санатория, верно, — сказала девушка, и Юрий Алексеевич, видевший ее раньше не иначе как в белом халате, понял, что перед ним дежурная медсестра Зоя.

— Здравствуйте, Зоя, — сказал Леденев, и девушка, довольная тем, что ее узнали, заулыбалась еще больше.

— На экскурсии были? — спросила она.

— Да так вот, — ответил Леденев, — бухту смотрел, бродил по горам...

— Купались?

— Нет, как-то не удосужился.

— А здесь вода, в бухте этой, особая. Теплее, чем в Понтийске.

— И вы сюда забираетесь, чтобы искупаться?

— Нет, что вы, у нас и в Понтийске неплохо, — возразила Зоя. — Брат у меня здесь, в школе, водолазный инструктор. Малышка у него народилась, вот я и ездила проведать. У меня выходной сегодня...

В разговорах время пролетело незаметно. Вскоре «Ракета» подваливала к причалу местной пассажирской линии, расположившейся в отдалении от пирсов, принимавших солидные лайнеры. Узнав, что Зоя спешит в санаторий, Юрий Алексеевич вызвался сопровождать ее, хотя у него на остаток этого дня были иные планы.

Но из провожатых Леденева отставили, едва он подошел с Зоей, держащей его под руку, к проходной порта.

К ним приблизился высокий рыжеватый парень в шелковой офицерской рубашке с погонами капитана Военно-Воздушного Флота, и Юрий Алексеевич почувствовал, как Зоя, отпустив его руку, так вся и подалась навстречу капитану.

— Знакомьтесь, — сказала она. — Это Павлик, тоже наш, из санатория, второй срок уже... А это...

Леденев назвал себя и усмехнулся, видя, как сердито косится на него парень, нелюбезно буркнувший ему: «Капитан Горбачев».

Он отвел Зою в сторону и принялся шепотом выговаривать ей за что-то. Девушка возражала, разговор затягивался, и Леденев решил вмешаться.

— Теперь, — сказал он, подойдя к молодым людям, — теперь, Зоя, у вас есть более надежный спутник, нежели ваш покорный слуга. Если не возражаете, я вас покину, у меня в городе кое-какие дела.

— Не возражаю, — с вызовом ответил Горбачев, Зоя удивленно глянула на него, а Юрий Алексеевич подумал, что вежливости у капитана не избыток, не мешало б и поучить «летуна» правилам хорошего тона.

Оставив свою попутчицу по «Ракете» и ее капитана-летчика, Юрий Алексеевич направился в городской музей. Директор музея встретил Леденева радушно, он много занимался историей понтийского подполья и был рад, когда судьба сводила его с такими внимательными и серьезными собеседниками.

— Вы говорите, что весь отряд погиб?

— Это странная и запутанная история. Из катакомб Лысой Головы выбрались считанные единицы. Работники музея, те, что были здесь еще до меня, я работаю пятый год, сумели разыскать шестерых партизан, спасшихся оттуда. Это оказались бойцы понтийского гарнизона, из той части, которая не ушла из города при эвакуации, а укрылась в Лысой Голове. Все они жители других мест, ни одного понтийца, связь поддерживать с ними было трудно. Но все они утверждают, что огромной силы взрыв засыпал все входы и выходы, а также большую часть партизан. Оставшиеся в живых в кромешной тьме искали спасения, но натыкались лишь на камень. Из тех шестерых, о которых я говорю, двое были на посту у входа. Взрыв был где-то позади, внутри катакомб. Их засыпало, сильно контузило. Когда они очнулись, то обнаружили, что вернуться в катакомбы не могут, ход туда был закрыт. Тогда поползли наружу и оказались на склоне Лысой Головы. Там отлежались в кустах до утра, а днем их подобрали санитары и спасательные отряды, которые были направлены командованием, уже знавшим о взрывах в катакомбах.

— Вы сказали — «взрывах»?

— Да. Ранним утром раздался второй взрыв. Он обрушил своды туннеля на головы удирающих из Понтийска гитлеровцев. Взрыв был такой силы, что туннель перестал существовать вовсе. В момент взрыва в горе проходил воинский эшелон с фашистами. Все вагоны, набитые гитлеровцами, так и остались в Лысой Голове навечно. После освобождения города туннель не взялись даже восстанавливать, это оказалось нецелесообразным, и дорогу пустили по поверхности Лысой Головы.

— Ну, а остальные четверо?

— Поначалу их было семеро. После взрыва они долго и тщетно искали выход на поверхность. Вскоре стало трудно дышать. Люди совсем отчаялись увидеть когда-нибудь белый свет, и вдруг раздался второй взрыв. Когда оглушенные партизаны пришли в себя, то почувствовали приток свежего воздуха. Значит, решили партизаны, где-то образовался новый ход. Так и было, ход отыскали и через него выбрались к жизни. Но теперь их оставалось только четверо. Трое партизан остались под грудой камней. Такие вот дела...

— И это все, кто спасся?

— Нет. Я знаю одного коренного понтийца, тоже спасшегося из катакомб. У него есть сведения, что кое-кто выбрался в других местах. Но он был контужен во время первого взрыва и помнит все весьма смутно. Рассказывает, что его все время кто-то тащил на себе, вроде бы его дружок по отряду и сосед по улице, оба они были рыбаками, но друг его числится без вести пропавшим.

— А руководство отряда?

— Вроде бы все погибли. Правда, совсем недавно я узнал, что в Понтийске со времен войны остался еще один человек, кажется, он был заброшен в катакомбы с Большой земли и ведал у партизан разведслужбой. Он был тяжело ранен при освобождении города, по ранению демобилизован и остался в Понтийске. Мне не было известно, где находился этот человек во время взрыва — в катакомбах или в городе, и я написал ему письмо с просьбой посетить музей. Он заходил однажды, но очень торопился, обещал зайти еще и вот не зашел до сих пор.

— Как его зовут?

— Миронов. Сергей Николаевич Миронов.

— Он не придет к вам больше, — сказал Леденев. — Миронов погиб.

— Как «погиб»? — вскричал директор музея. — Но ведь...

— Несколько дней тому назад Сергей Николаевич Миронов погиб. Несчастный случай.

— Да... Как же так? А я надеялся с его помощью прояснить кое-какие детали, — сказал директор. — Оборвалась еще одна ниточка. И человека жалко. Он был такой веселый, жизнерадостный.

— Жалко, — согласился Леденев. — Я тоже его знал, Юрий Иванович. Но мне кажется, что я смогу вам помочь. В ответ на вашу любезность, с какой вы позволили мне ознакомиться с музейными документами, я, по-видимому, найду для вас человека, который кое-что добавит к раскрытию тайны катакомб Лысой Головы.

— Буду вам весьма признателен. У меня при высадке десанта в Понтийске погиб отец, старший лейтенант морской пехоты Гавриков, его имя есть на мраморной плите у братской могилы. Иван Яковлевич Гавриков. Потому-то все, что связано с освобождением города, — для меня кровное дело в самом буквальном смысле, — сказал директор. — Буду рад любой информации. А к нам вы можете приходить прямо с утра. Папки с документами я для вас отложу. Можете завтра прямо и приступать.

— И верно, сейчас уже поздновато.

— Да я и не заметил, как прошло время. Тогда — с утра. Хорошо?

— Договорились, — сказал Юрий Алексеевич. — Утром я буду у вас.

Уже на улице Леденев подумал, что одним музеем ему не обойтись. Рассказ о взрывах привлек внимание Юрия Алексеевича. Допустим, думал он, туннель взорвали наши саперы. Но известно, что он рухнул, когда десант еще не добрался до Лысой Головы, не перерезал восточную дорогу. Туннель взорвали партизаны? Но как быть с первым взрывом, закрывшим партизанам выход на поверхность? Судя по всему, этот взрыв явился для отряда «Красное Знамя» полной неожиданностью. Кто и как опередил партизан? И если весь отряд погиб, кем тогда взорван железнодорожный туннель?

«Погоди, — сказал себе Леденев, — это само по себе интересно и загадочно, но какое отношение ко всему этому имеет Миронов и его не менее загадочная смерть?» В санаторий Юрий Алексеевич шел пешком. Солнце медленно шло к горизонту, его лучи вызолотили спокойное море.

Улицы Понтийска были заполнены людьми. Приближался вечер, и многочисленные курортники и туристы спешили покинуть пляжи, приготовиться к вечеру. Загорелые до черноты старожилы и смущающиеся белой кожи новички обтекали Юрия Алексеевича со всех сторон, а он шел, погруженный в мысли, иногда спохватываясь, что приехал сюда вовсе не затем, чтобы ломать голову над загадками, ругался про себя, но теперь уже пойти на попятный никак не мог.

«Конечно, связь есть, — думал Леденев. — Какая — мне еще неясно. Но Миронов был в катакомбах. Надо уточнить, при каких обстоятельствах его подобрали санитары, и где подобрали, в каком месте. Потом поинтересоваться историей подполья в городском комитете партии. Не мешает заглянуть и к коллегам из Понтийского управления госбезопасности. Операцию делала Миронову его будущая жена. Зайду к Елене Федоровне. Она, наверно, пришла немного в себя. Посмотрю, как жил Миронов, с детьми познакомлюсь. И вот еще что. В Балацкую бухту поеду, к этому курнаковскому дядьке-водолазу. Федор неспроста сказал, что Панас Григорьевич знает подводный ход в катакомбы и бывал там, ходил к партизанам. А вот музейный директор про Гордиенко ничего не знает. Нет, туда ехать надо обязательно...»

В вестибюле санатория к Леденеву подбежала Зоя.

— Ой, — сказала она, — вот и вы! А там сосед ваш, полковник Ковтун, все переживает, где вы, спрашивал. Я уж ему трижды растолковывала, что вы со мной на «Ракете» ехали и в городе задержались...

Со ступенек лестницы на них смотрел сумрачный Зоин летчик. Когда Леденев проходил мимо него, то не удержался и весело подмигнул ему. Но капитан, продолжая хмуриться, отвернулся.

Иван Никитич Ковтун сидел на краешке аккуратно заправленной койки и читал книгу.

Увидев Леденева, он захлопнул книгу и встал.

— Фу, — сказал он. — Наконец! Явился, пропащая душа... Я уж тут сам не свой...

— А что со мной сделается?

— Мало ли что... Заставил старика волноваться...

— Да нет, — сказал Леденев, — ничего не случилось.

— Ну, что нового, мистер Холмс? — уже спокойным тоном спросил психиатр у Юрия Алексеевича.

— Ничего, дорогой Ватсон, — в тон доктору ответил Леденев, — пока топчемся на месте. Сплошные окружности, как говорится, вокруг да около и ни одного зигзага, не за что зацепиться. Хотя нутром чую: тут что-то есть...

— Что ж, нутро — это не последнее дело в детективной деятельности, — сказал Ковтун.

ОПЕРАЦИЯ «МОНБЛАН»

Глухие удары металла о камень. Еще, еще раз.

Звуки доносились из темного отверстия, пробитого в стене небольшой пещеры. Пещера была освещена скупым светом фонаря «летучая мышь», он стоял в углублении, выдолбленном сбоку от отверстия. Рядом сидел Панас Гордиенко.

Удары стихли. Старший лейтенант шевельнулся и тронул лежавший на его коленях конец троса. Трос дернулся, Гордиенко встал перед отверстием, поплевал на ладони и принялся выбирать трос.

Вскоре показался металлический короб, наполненный выбранной из шурфа породой. Гордиенко отнес его в дальний угол пещеры, уже засыпанный битым камнем, и опрокинул.

Когда он вернулся к отверстию, оттуда показалась голова Клименко.

— Все, Панас, — сказал он, — готово... Можно закладывать взрывчатку.

Клименко принялся очищать одежду, хлопал руками по брюкам и куртке и окутался облаком белой каменной пыли.

— Что делаешь, бисов сын?! — вскричал Гордиенко. — Чи не понимаешь, шо эта каменюка так в нас въелась, что ее неделю надо выколачивать? Не пыли, дорогой товарищ, и так дышать нечем...

Клименко рассмеялся и сел под «летучей мышью».

— Закурить бы, старлейт, — сказал он. — Махорочки бы, моршанской...

— Не трави души, Николай Петрович, у меня аж уши завяли — так курить охота... Да нельзя здесь, сам знаешь, не та вентиляция, браток... Значит, говоришь, отбой шахтерской доле?

— Можно снаряжать фрицам «гостинец». Отдохнем — и за дело.

— Погодь, — сказал Гордиенко. — Погодь пока. Должен Мужик явиться. Сегодня у него сеанс связи со Львом. Про бычки в томате будут балакать, затем Мужик к нам подгребет и скажет, как быть.

— Давай подождем, — согласился Клименко, и они замолчали.

Командир отряда резко повернулся к Мужику, вгляделся пристально в его лицо.

— Когда очередной сеанс радиосвязи? — спросил Щербинин.

— Радист отбил в конце сообщения «двадцать девять». Это означает приказание ждать сообщения завтра в двадцать часов тридцать минут.

— А пока, значит, объявлена готовность номер один?

— Да, Лев передал: «Готовьтесь к продаже бычков в томате».

Щербинин шагнул к Мужику и стиснул его руку.

— Что ж, спасибо тебе, Мужик, скоро, значит, увидим солнышко над головой. Без малого год я не видел солнца, неба и нашего моря, без малого год...

Щербинин, командир партизанского отряда «Красное Знамя», был до войны секретарем Понтийского горкома партии. Впрочем, и сейчас, командуя партизанами, он оставался партийным вожаком понтийских коммунистов. Щербинин родился и вырос в этом городе, и потомка известной рыбацкой династии знали в Понтийске от мала до велика. Сейчас его портрет был расклеен по указанию гестапо повсюду, и потому еще в первые дни оккупации решением бюро подпольного горкома Щербинину категорически воспрещался выход на поверхность и участие в каких-либо операциях в дневное время. Так он и не видел солнца с того дня, когда во главе отряда понтийских партизан и присоединившихся к нему бойцов гарнизона Щербинин спустился в недра Лысой Головы.

— Пойдешь туда? — спросил командир у Мужика.

— Пойду. Надо предупредить товарищей, чтоб были готовы. Они должны закончить работу сегодня.

— Будь осторожен. Помни о предупреждении Льва. Мы так и не установили, кто из наших людей является гестаповским агентом.

— Плохой я контрразведчик, товарищ Щербинин. Вроде всех тщательно проверили...

— Когда вернешься от Гордиенко, попробуем провести еще одну операцию по выявлению шпиона. В городе остался наш человек, по кличке Пекарь. Он хорошо законспирирован. Именно от него имеет Лев информацию о гитлеровском агенте в нашем отряде. Сейчас тот случай, когда надо рискнуть и выйти на Пекаря. Поскорее возвращайся, и мы будем готовить к вылазке в Понтийске твоего заместителя — Николая.

— Нет, — сказал Мужик, — в город пойду я сам.

— Постой, ты здесь мне нужен, ты осуществляешь связь с Гордиенко.

— Во-первых, я вернусь до утра, а во-вторых, вы не хуже меня знаете, как добраться до них, и Гордиенко вас знает, вы ж его в партию принимали перед войной, так что мне идти — полный резон. Николай — головастый парень, только разведчик он еще зеленый, а дело ответственное...

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Щербинин. — Иди к ребятам. А вернешься — тогда и решим окончательно, кому идти.

Они расстались. Вскоре Мужик, соблюдая все меры предосторожности, пробрался в пещеру, где его ждали Гордиенко и Клименко. Он передал им приказ Льва, а когда собрался в обратный путь, товарищи стали готовиться к закладке зарядов в пробитый ими шурф.

Шарфюрер Груббе начал службу в войсках СС еще до польской кампании. Он был ревностным и исполнительным служакой, и потому именно его команде было поручено наблюдение за тайным ходом из подземелья, которым, по данным гестапо, могли воспользоваться партизаны отряда «Красное Знамя».

Ночью, когда дежурил сам Груббе, в расщелине, куда выходил тайный лаз, появилась человеческая фигура. Партизан двигался осторожно, стараясь держаться в тени, отбрасываемой стеной расщелины, замирая и припадая к земле при подозрительных шорохах. Но его заметили, и теперь Груббе, зловеще ухмыляясь в темноте, ждал, когда партизан достигнет намеченной им, Груббе, черты.

Когда это случилось, шарфюрер нажал кнопку, и яркий свет залил человека с головы до ног. Партизан застыл на месте. Раздался окрик: «Бросай оружие! Руки вверх!»

Груббе ожидал сопротивления, и по его команде четыре солдата выдвинулись вперед, едва не уперлись стволами автоматов в партизана. Но человек стоял с поднятыми вверх руками, не помышляя, видимо, о борьбе. Человеку приказали идти вперед, но он не шевельнулся, и понадобился удар прикладом, чтоб заставить его двигаться.

Когда захваченного в плен партизана доставили в находившееся в километре от расщелины помещение поста, охранявшего туннель со стороны Понтийска, он, не проронивший до того ни слова, вдруг на чистейшем немецком языке потребовал представить его какому-нибудь офицеру. Груббе поначалу опешил, но вывести шарфюрера из равновесия было не просто.

Он молча смерил партизана тяжелым взглядом с головы до ног и, не поворачиваясь, сказал стоявшему у двери эсэсману:

— Послушай, Фридрих, сообщи унтерштурмфюреру Клодту, что с ним мечтает встретиться большевик из подземелья.

Когда появился низенький, приземистый здоровяк унтерштурмфюрер, Груббе доложил ему, что захваченный его командой партизан пожелал видеть непременно офицера...

— Шарфюрер ему, видите ли, не годится, черт возьми, — добавил Груббе. — Но по-немецки он говорит вполне прилично, унтерштурмфюрер.

— Помолчите, Груббе! — тонким, писклявым голосом приказал офицер и обратился к партизану. — Ну, что тебе нужно? Говори!

— Прикажите шарфюреру оставить нас вдвоем, — спокойно сказал партизан.

— Вы его обыскивали, Груббе?

— Так точно, унтерштурмфюрер! Нашли пистолет. Вот он!

— Больше ничего нет? — настороженно поглядывая на партизана, спросил унтерштурмфюрер.

— Нет, — ответил Груббе.

— Тогда оставьте нас вдвоем, шарфюрер...

Когда Груббе по приказанию Клодта вернулся в помещение, он поразился той перемене, что произошла с партизаном. Шарфюрер был поражен надменным видом, с которым захваченный им человек, развалившись на стуле, поглядывал на вытянувшегося перед ним толстяка Клодта и пускал при этом дым сигареты прямо в лицо унтерштурмфюреру.

— Вызовите машину, Груббе! — приказал Клодт и покосился на партизана. — Необходимо доставить...

Тут он замялся.

— Партизана, унтерштурмфюрер, — насмешливо подсказал человек.

— ...Доставить в гестапо! Приказ самого Вайсмюллера.

— Это нижнему чину сообщать необязательно, — строго заметил «партизан». — Поедемте, шарфюрер. Я надеюсь, что лучшего провожатого, нежели этот бравый эсэс-шарфюрер, у меня никогда не будет.

— Нет, — сказал Вайсмюллер. — Шестого не трогайте, штурмфюрер. Он нужен как исполнитель в операции «Монблан». Вы ведь знаете, что это роль кандидата на тот свет, а вы еще нужны нашей партии на грешной земле, штурмфюрер.

— Что же вы предлагаете? Ведь Пекарь погиб от бомбы? Я могу, конечно, сообщить об этом Щербинину, но это его не успокоит, он будет по-прежнему искать в отряде агента гестапо. А мне для завершения операции нужны спокойная обстановка и развязанные руки.

— Я дам вам выход. Можете раскрыть моего человека, которого я ввел в отряд без вашего ведома. Вот материалы на него.

Вайсмюллер протянул Угрюмому папку. Тот раскрыл ее и стал рассматривать фотографию.

— Значит, контролировали и меня, — усмехнулся штурмфюрер. — Шпион шпионит за шпионом... Ловко!

— Дорогой мой, — сказал Вайсмюллер. — А как же иначе? И дело вовсе не в том, что я, скажем, недостаточно доверяю вам, нет. А вдруг у вас провал? Что тогда? Бедный Вайсмюллер лишается и глаз и ушей в отряде Щербинина.

— Резонно, — согласился собеседник штандартенфюрера. — Значит, мне позволительно выдать его Щербинину?

— Да. Вернувшись в отряд, вы сообщите Щербинину, что вышли на Пекаря в тот момент, когда он был смертельно ранен во время бомбежки, но успел передать вам установочные данные на вайсмюллеровского агента. Затем вы вместе с командиром хватаете этого типа за горло, а так как теперь вы, Угрюмый, знаете о нем все, он заговорит, и Щербинин успокоится — вражеский шпион разоблачен и обезврежен. После этого приступайте к операции «Монблан». Вообще-то, я недоволен вами, Угрюмый...

— Чем именно, штандартенфюрер?

— Вам не следовало покидать катакомбы. Мы обо всем договорились через Шестого. Зачем лишний раз рисковать? Вы слишком крупная фигура в игре...

— Благодарю, штандартенфюрер, но так уж получилось. Пришлось на поверхность идти мне.

— Хорошо, оставим это. Берегите для нас главное, Угрюмый. Партизаны хотели нанести нам удар в спину. Ваша задача — не только отвести удар, но и подставить им подножку. Ну, с богом! Сейчас вас доставят обратно.

— К этим кретинам, Клодту и Груббе?

— Нет. Они не узнают, что вы вернулись в катакомбы. Не беспокойтесь, Итак, штурмфюрер, действуйте, и да не оставят вас старые боги германцев! Я возлагаю на вас большие надежды, мой мальчик.

Теплой августовской ночью боевые корабли Черноморского флота, подобравшись на заранее намеченные позиции в открытом море, открыли ураганный артиллерийский огонь по береговым укреплениям гитлеровцев в Понтийске и его окрестностях.

Часть эскадры отошла северо-западнее и взяла под контроль железную дорогу, готовясь начать ее обстрел по команде адмирала, руководящего всей операцией.

На одном из аэродромов Таманского полуострова занимали места в транспортных самолетах воздушные десантники. Им отводилась задача перерезать автомобильное шоссе, ведущее от Понтийска на север.

Между эскадрой и ощетинившимся стволами орудий понтийским берегом накапливались под покровом темноты катера и баржи. Они доставили сюда морскую пехоту, ее оружие и боеприпасы и сейчас готовились сразу после артиллерийского обстрела высадить на захваченный врагом родной берег.

Морской десант... Известно, что при обычном наступлении, при наступлении на суше, число нападающих должно превышать число солдат, занявших оборону. Таков закон войны. Те, кто сидит в обороне, обжили и пристреляли здесь каждый куст, каждый камень, им нет нужды бежать под ураганным огнем, пытаясь достичь позиций противника.

При высадке же морского десанта все усложняется многократно. К высадке готовятся задолго до намеченного срока. Подбирается оружие большой эффективности при малом весе, готовятся плавсредства, отбираются смелые из смелых. Их обучают всем приемам рукопашной борьбы, они должны уметь плавать, видеть в темноте.

Еще и еще раз взвешено и вымерено все. Налажены деловые контакты между моряками и армейцами, Корабли флота приготовились выйти в заданные квадраты для прикрытия десанта артиллерийским огнем с моря. Бомбардировочная авиация и выделенные для ее сопровождения истребители вместе со всеми участниками ждут часа «икс».

И вот он наступил, этот час. Допустим, что метеорологи не ошиблись в прогнозах, и стихия позволила подобраться десанту к вражескому берегу, не разметав его суда штормами. Допустим, сторожевые посты противника и его патрульные корабли не обнаружили подбирающихся к месту высадки раньше времени. Допустим... Словом, их много, этих допущений, потому что морской десант — это морской десант.

Залпы орудий главного калибра были сигналом для решительного броска основных сил десанта.

Баржи, катера и мотоботы устремились к берегу. Находившиеся на них морские пехотинцы вели огонь по противнику, еще не достигнув берега, бросались в воду, толкали перед собой плотики с боеприпасами, пулеметами, минометами и другим снаряжением.

Фашистские катера и БДБ — быстроходные десантные баржи, сумевшие уцелеть от артобстрела, завязывали абордажные бои с нашими десантными судами.

Море в Понтийской бухте и по обе стороны мыса Нитрибат, который командующий десантной операцией выбрал в качестве основного плацдарма, где должны были закрепиться передовые отряды, кипело от разрывов снарядов — береговые укрепления вели жестокий огонь.

Но десант продолжал рваться к желанному берегу, родному берегу, занятому пока врагом.

Руководство отряда «Красное Знамя» уже получило приказ взорвать туннель восточной железной дороги, как только гитлеровцы побегут из Понтийска. Преждевременный взрыв мог принести вред десанту, ибо поставил бы гарнизон города в положение обреченных людей и удесятерил их силы. И Щербинин ждал, когда первые части десанта закрепятся на понтийской земле, командование предъявит гитлеровцам ультиматум, а радист отряда получит приказ в отношении «бычков в томате».

Заряды были уложены и ждали своего часа.

Но тот, кого штандартенфюрер Вайсмюллер называл Угрюмым, снова вернулся в катакомбы, чтоб сообщить Щербинину о выявленном якобы с помощью Пекаря вражеском агенте: Угрюмый вернулся, чтобы выполнить последнее задание Вайсмюллера — завершить операцию «Монблан».

И потому события развернулись несколько иначе, чем думал Щербинин, так мечтавший увидеть наконец солнце.

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

На второй день после посещения Балацкой бухты Юрий Алексеевич хотел сразу после завтрака мчаться в Понтийск, чтобы зайти в городской комитет партии и посетить Елену Федоровну Миронову. Да и к Нефедову, в горотдел милиции, следовало давно зайти, поразузнать, что нового у ребят из уголовного розыска, как вперед продвинулось расследование у бравого одессита Аркадия Китченко.

Но планы его были сорваны самым тривиальным образом: врач перехватил Леденева, когда он собирался улизнуть в город, и самым категорическим образом потребовал выполнить все назначенные им для Юрия Алексеевича процедуры. В противном случае он грозился подать рапорт начальнику санатория, Пашке, как упорно называл своего племянника полковник Ковтун.

Оставалось лишь подчиниться. Леденев отправился в процедурное отделение. В вестибюле Юрия Алексеевича окликнула Зоя.

— Вот иду принимать муки, Зоя, — пожаловался Леденев. — На процедуры...

— Так ведь для вашей же пользы, — сказала девушка. — Для вашего здоровья... Вы на вечер придете?

— Какой вечер?

— Вечер отдыха. Будут танцы. Я вас приглашаю.

— А как же ваш лихой капитан?

— Он будет само собой. И вы приходите. Хорошо?

Леденев не ответил. Он увидел вдруг, как по лестнице, ведущей в их отделение, спускался седой человек. Человек спустился по лестнице. Кажется, он не заметил Леденева и Зою, во всяком случае, не смотрел в их сторону.

— Осторожно повернитесь, Зоя, — сказал Леденев, — и посмотрите на того человека.

Девушка повернулась.

— Кто он? — спросил Леденев.

— Отдыхающий, из новеньких. Красивая такая у него седина.

— Он из нашего отделения?

— Нет, что вы! Своих я всех знаю по именам. Он, наверно, из третьего отделения, из того, что во внутреннем корпусе.

— Скажите, Зоя, а близко вы его видели?

— Вроде... Да! Дорогу в кабинет заведующего отделением показывала.

— Когда?

— Минут пятнадцать тому назад. Вы его знаете?

— Кажется, знаю. А на танцы я приду. Вальс за мной, Зоенька!

Последнюю фразу Леденев выкрикнул уже на бегу, он спешил в процедурное отделение.

— Значит, ничего? — спросил Леденев.

— Глухо, Алексеевич, начисто глухо, — ответил Нефедов. — А что у тебя?

— Накапливаю материал. Накопил уже кое-что, а вот полочки, по которым расположить все, никак не сколочу.

— Чего так?

— Понимаешь, каких-то связующих нитей не хватает. И по личности Миронова не все ясно, но неясность эта больше в области предчувствий, интуиции, нежели в области фактов. Чувствую, что ниточка уводит в прошлое, в историю понтийских катакомб, в годы войны, а вот ухватить не могу.

— Ну, Алексеевич, ты что-то уж больно крупный замах сделал. Рядовой случай, несчастный случай, можно сказать, я, кстати, именно за эту версию, а ты поехал вон куда. Катакомбами после войны не одна комиссия занималась, да и сейчас при горсовете есть постоянно действующая группа. Время от времени находим останки солдат и матросов, расследуем, кто и откуда, ищем родных, торжественно хороним. А тут, как сказал бы мой Китченко, «труп свежий, как огурчик». При чем тут катакомбы?

— И сам еще не знаю. Известно лишь, что Миронов был в отряде «Красное Знамя», который почти весь погиб в катакомбах.

— И про это мы знаем. А взрыв учинили немцы, они давно до этих ребят добирались. И газами травили, и прямой наводкой из орудий по ходам били. Это все история, Алексеевич.

— А бывает, история вдруг повторяется, прошлое бьет по настоящему. Или мы не вместе с тобой расследовали дело об убийстве радиста Груннерта в Поморске? Вспомни Форлендера и субмарину «Зигфрид-убийца», Иван Сергеевич. — сказал Леденев.

— Ведь я тогда сразу сказал, что это дело ты возьмешь на себя, так оно и вышло. Чует мое сердце, что здесь тот же случай.

Леденев рассмеялся.

— Да, постой! Когда же ты в гости ко мне нагрянешь? Жена покою не дает: «Где Леденев? Подай мне сюда моего поморского земляка!»

— Сегодня вечером приду, — сказал Леденев и вспомнил, что обещал Зое быть на танцах.

«А может, так оно и лучше, — решил он. — И печенка у летчика будет в порядке...»

— Сегодня вечером приду обязательно, — повторил Юрий Алексеевич и, пожав полковнику руку, направился к двери.

— Я пришлю машину в санаторий, — сказал ему Нефедов. — В девятнадцать часов, будь на месте.

— Лады, — сказал Леденев и вышел.

Он пересек площадь, заглянул в операционный зал новехонького почтамта, заполненного многоцветной толпой курортников, взял бланк телеграммы и, пристроившись на низком подоконнике, написал:

«Дорогая Веруша воскл жив здоров отдыхаю лечусь врачи хвалят организм немного скучаю безделья много ем загораю пляже часто думаю о тебе тчк целую твой Леденев».

Когда Юрий Алексеевич выходил из здания городского комитета партии, он заметил на противоположной стороне улицы седого человека, которого видел утром в здании санатория.

Седой стоял у дерева и держал перед собой раскрытую газету так, что она закрывала его лицо. Леденев резко повернулся, отошел к киоску «Союзпечати» и остановился за его стеклянными стенами.

«Что это значит? — подумал Юрий Алексеевич. — Не слишком ли часто Седой, — он уже окрестил его так, — попадается на моем пути?»

Леденев наблюдал еще минут пять. Он увидел, что Седой сложил газету, посмотрел по сторонам, затем взглянул на часы, снова огляделся, на этот раз, как показалось Леденеву, с некоторым беспокойством, опять посмотрел на часы и решительными шагами направился к подъезду горкома.

«Если ты надеешься найти там меня, то напрасно», — почти весело подумал Леденев и осторожно вышел из укрытия, чтобы быстро свернуть за угол и смешаться с уличной толпой.

Мысль о странных встречах с этим человеком не оставляла Юрия Алексеевича до самого дома Мироновых.

«Случайно ли я с ним сталкиваюсь? — думал Леденев. — Главное — он был на Лысой Голове в то время, когда начался обвал и камни едва не отправили меня на тот свет. Хотя это могло быть совпадением. Седой мог не видеть, что внизу кто-то есть, и случайно столкнув ногой камень, вызвать обвал. И тогда в поезде, в ресторане...»

Так думал он, подходя к двухэтажному коттеджу Мироновых, стоявшему в глубине ухоженного сада.

Леденев толкнул калитку и оказался на посыпанной измельченным ракушечником дорожке, которая вела к дому.

Едва он приблизился к ступеням крыльца, из дверей вышла женщина. Это была Елена Федоровна.

— Здравствуйте, — сказала она приветливо.

Она усадила гостя в просторной передней комнате в кресло у столика, где стоял сифон с фруктовым соком и лежали сигареты.

Леденев понимал, что хозяйка, возможно, не узнала его, она видела Леденева мельком да еще в ту минуту, когда страшное горе заслонило от нее белый свет, и Юрий Алексеевич решил, что ему следует представиться и объяснить цель своего визита.

— Вы, конечно, не помните меня, — начал он. — Я ехал в одном купе...

— Нет, отчего же, помню, — спокойно и быстро сказала Елена Федоровна. Леденеву было видно, с каким трудом дается ей это спокойствие. — Помню, конечно. Бы передавали мне Сережины вещи. Я даже не успела тогда поблагодарить за участие. Большое вам спасибо...

— Ну что вы, Елена Федоровна! — воскликнул Леденев. — Я выполнял долг.

— Я ждала этой встречи, — сказала Миронова. — Надеялась, что вы придете. Ведь вы видели моего Сережу последним, разговаривали с ним.

— Да, все было так спокойно тогда и хорошо.

Из внутренних комнат вышла высокая девушка. В ее лице явно просматривались черты Сергея Николаевича.

— Знакомьтесь. Моя дочь Марфа.

Леденев встал и наклонил голову.

— Мама, я к Лиде должна забежать, — сказала девушка.

— Иди, доченька, иди.

— Тоскуют дети по отцу, — сказала Елена Федоровна. — Особенно Игорь переживает. — Елена Федоровна помолчала. — Должна признаться, что ждала вас.

Леденев удивленно взглянул на нее.

— Мне звонил сегодня полковник Нефедов. Предупредил, что вы зайдете. Вы ведь коллеги с Иваном Сергеевичем?

«Вот, старый хрыч, — подумал Леденев. — Расчищает мне дорогу».

— Да, коллеги, Елена Федоровна.

— Он сказал мне, что вы жертвуете отпуском, чтобы помочь понтийской милиции расследовать это преступление.

— Невелика тут жертва, Елена Федоровна, но Иван Сергеевич сказал правду: мне не дает покоя смерть вашего мужа и как человеку, и как криминалисту.

— Благодарю вас, Юрий Алексеевич, и от себя и от имени детей. Я готова ответить на ваши вопросы.

— Расскажите, Елена Федоровна, с самого начала... Как вы познакомились с Сергеем Николаевичем?

— Это произошло на второй день после освобождения Понтийска. Как военный врач, хирург, я была во втором эшелоне. Нас доставили в отбитый у немцев город на кораблях. Мы тут же развернули временный госпиталь. Город еще горел, а мы уже приступили к обработке раненых.

У Миронова сильная контузия наложилась на осколочные ранения головы и бедра. Он был без сознания. Я распорядилась готовить его к операции.

— Как прошла операция?

— Операция была трудной, особенно встревожила меня рана на голове. Но все обошлось. Правда, когда Сергей пришел в себя, в течение двух недель у него сохранялась стойкая амнезия.

— Потеря памяти?

— Он не мог вспомнить ни имени, ни фамилии, ни тех событий, которые предшествовали его ранению и контузии. Долгими часами я рассказывала ему о Понтийске, приносила фотографии, знакомила с обстоятельствами оккупации и освобождения города.

— Елена Федоровна, а когда к нему вернулась память?

— Память вернулась к нему, когда я рассказала о взрыве, уничтожившем в Лысой Голове партизанский отряд и железнодорожный туннель. При слове «туннель» он тогда страшно вскрикнул и потерял сознание. А когда пришел в себя, то все уже помнил.

— Туннель? — спросил Юрий Алексеевич. — Он вспомнил все при слове «туннель»?

— Да, это я хорошо заметила. Но, простите, зачем это?

— Елена Федоровна, в таком деле интересны и важны все подробности.

— Хорошо. Но я хочу вас спросить... Что думаете вы о его смерти?

— Видите ли, тут либо преступление, либо... самоубийство.

— Самоубийство? Нет! — вскричала Елена Федоровна. — Я знаю Сережу лучше всех! Я не могу в такое поверить!

Леденев пожал плечами.

— Извините, Юрий Алексеевич. Извините... Но подумайте сами: зачем ему было убивать себя?

— Вот именно это я и пытаюсь выяснить. Равным образом исследуется и версия о преступлении. Скажите, Елена Федоровна, в госпитале Сергея Николаевича никто не навещал?

— А кому особенно навещать? Родных у него в Понтийске нет. Деревню на Смоленщине, где жили его старики, спалили фашисты вместе с жителями. Хотя... Когда он вспомнил свое имя, я сообщила об этом в комендатуру. И в этот же день прибыл в госпиталь морской офицер, кажется, капитан второго ранга. При их беседе я, правда, не присутствовала, но потом Сережа говорил, что это был его начальник из Особого отдела флота. Ведь Сережа не просто воевал, он был разведчиком.

Последние слова Елена Федоровна произнесла с гордостью.

— И больше никого не было?

— Приходили еще матросы с подарками. Но их посылал тот Сережин начальник.

— А имени его Сергей Николаевич не называл?

— Он говорил, что и сам толком не знал, тот все больше под псевдонимом был известен. Его звали Лев.

— Лев?

— Да, Лев, точно!

— И еще один вопрос, Елена Федоровна, заранее простите, вопрос, так сказать, личного порядка. Не замечали вы каких-либо странностей в поведении мужа? Только не торопитесь с ответом, подумайте вначале.

Миронова задумалась. Потом она протянула руку и взяла сигарету.

— Я курю редко, но иногда сигарета помогает сосредоточиться, — пояснила она. — Итак, странности в поведении... Знаете, он был веселым, жизнерадостным человеком. Любил работу, вот этот дом, где мы с ним поселились у отца, тогда он был еще жив, мой отец. Сережу комиссовали из-за ранений, он был одно время даже на инвалидности из-за сильных болей в голове. Родились дети, наши близнецы, он души в них не чаял...

Она вдруг закрыла лицо руками.

— Ну, успокойтесь! — сказал Юрий Алексеевич.

— Простите меня.

Она затихла, погрузившись в воспоминания.

— Иногда я случайно заставала его — в общем-то человека веселого, общительного — в таком, состоянии тоски или отчаяния.., Я пугалась, когда приходило это, но Сережа тут же брал себя в руки и на мой вопрос, что с ним, отвечал: «Голова немного болит, Ленок, не волнуйся, родная». А ведь я сама латала ему эту страшную дырку на голове и знала, как может «немного» болеть у него голова.

За дверью, ведущей во внутренний двор, послышались быстрые шаги, и в комнату влетел рослый парень.

Юрий Алексеевич понял, что это и есть Игорь.

— Мама! — крикнул он. — Мама! Ты только посмотри, что я нашел!

Юноша едва не бегом пересек комнату и положил на стол сверток.

Елена Федоровна слабо ахнула.

На столе, тускло поблескивая, лежал хорошо смазанный парабеллум.

КЕМ БЫЛ СЕДОЙ

Матросы убрали трап, на берегу сбросили с кнехтов швартовы, «Ракета» отвалила от причала и, набирая скорость, помчалась к выходу из бухты.

Юрий Алексеевич Леденев стоял на правом борту и смотрел, как разворачивается, медленно сползая к корме, панорама города. Он видел утопающие в зелени белые здания Понтийска, улицы, сбегающие к морю, кусок желтого пляжа, несмотря на ранний час уже испещренного телами купальщиков, а перед мысленным взором его представало зарево пожаров, разрывы снарядов и бомб, нестерпимый вой пикирующих на город штурмовиков, и серо-голубая вода бухты казалась ему багровой. И море было багровым, и зарево над городом, и сам воздух, казалось, пропитался кровью.

— Этюд в багровых тонах, — вслух подумал и усмехнулся Леденев,

— Вы о чем это? — спросил стоявший рядом Ковтун. — А, вспомнил... У Конан-Дойля есть повесть с таким названием.

— Есть, — согласился Леденев. — Вот мы и в открытом море...

«Ракета» принялась круто ворочать влево, выходя на курс в Балацкую бухту.

...Вчера Леденев вернулся в санаторий, когда отдыхающие уже отужинали и веселились в клубе.

Юрий Алексеевич медленно поднялся в свою палату. Ковтуна в ней не было.

Не зажигая света, Леденев закурил и подошел к окну. За окном были кипарисы, веселый, многое повидавший на своем веку город, за окном было море.

Ему захотелось вдруг лечь, уткнуться головой в подушку, лежать так и ни о чем не думать.

В дверь постучали.

Помедлив, Леденев негромко произнес:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в палату вошел сержант милиции. Не видя никого в темноте, он отступил назад. Леденев включил настольную лампу.

— Вы ко мне? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор! Третий раз приезжаю. От полковника Нефедова. Вас ждут.

На вечере у Нефедова, где Юрия Алексеевича встретили весьма сердечно, Леденев ничего полковнику о событиях дня не рассказал. Говорили о Поморске, жена Нефедова и сам хозяин расспрашивали о сослуживцах, все было мило и непринужденно. Леденев вернулся в санаторий, когда Иван Никитич уже спал.

Утром полковник Ковтун рано разбудил Леденева и сказал, что если тот хочет попасть сегодня, как собирался, в Балацкую бухту, то надо смываться из санатория до завтрака, иначе — хана. Пашка грозился выставить охрану и заарестовать майора-полуночника, а заодно и своего несносного дядю.

Они успели на первую «Ракету», и сейчас Иван Никитич затеял разговор о необходимости сделать налет на ракетский буфет, который, по данным Ковтуна, уже открыт.

Ни о Седом, ни о находке Игоря Миронова Юрий Алексеевич доктору, как и Нефедову, ничего еще не рассказал.

— Вы идите, Иван Никитич, мне не хочется, — сказал Леденев. — Постою тут, подышу соленым воздухом...

— Ладно, дыши, майор, дыши... А я на твою долю что-нибудь прихвачу тоже.

Ковтун ушел.

«Ракета» легла на курс, и теперь перед Юрием Алексеевичем расстилалось открытое море. Он решил, что для его размышлений лучше иметь перед глазами понтийский берег, и двинулся вдоль надстройки на корму, намереваясь перейти там на левый борт.

Когда Леденев миновал надстройку и вышел на корму, он увидел там Седого.

Седой стоял вполоборота к Юрию Алексеевичу и смотрел на Лысую Голову.

Чувство неясной тревоги охватило вдруг Леденева, он шагнул вперед и вот уже стоит рядом с Седым.

Седой отвернулся от Лысой Головы и посмотрел на Леденева. Взгляды их встретились. Седой усмехнулся.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответил Леденев.

— Далеко держите путь? — спросил Седой.

— В Балацкую бухту. А вы?

— Тоже.

Наступило молчание. Наконец Леденев спросил?

— Кажется, мы с вами встречались?

— Да, — ответил Седой.

— Не припомните где?

— Отчего же. В поезде Москва — Понтийск.

«Это так, в вагоне-ресторане», — подумал Леденев, а вслух сказал:

— Тогда давайте знакомиться: Юрий Алексеевич Леденев.

— Очень рад. — Седой вновь усмехнулся и протянул Леденеву руку: — Сергей Николаевич Миронов.

В КАТАКОМБАХ

— Не буду говорить, — сказал Гавриков, — хотя и второй раз иду на этот берег... В прошлый худо было... Шторм нас разметал. А сейчас... Сейчас будем посмотреть, парни...

— Прямо в бухту войдем, товарищ старший лейтенант?

По голосу Гавриков определил, что это спрашивает молодой матрос, родом из Мурома, Руслан Кудряшов. За непомерный рост и медвежью силу десантники прозвали его Ильей Муромцем.

— Боны там стоят, заграждения, значит, — сказал Гавриков, — но к нашему подходу их уничтожат партизаны. Тогда свободно входим в Балацкую бухту и занимаем плацдарм восточнее Понтийска. Закрепимся и ждем команды, как поступить дальше. Главное — зацепиться за берег, хоть зубами, а зацепиться...

Наступило молчание. Десантники сидели, тесно прижавшись друг к другу и к теплому капу машинного отделения. Внизу мерно стучал дизель, и катер с каждой минутой приближался к понтийскому берегу.

Курс катера упирался в вершину Лысой Головы, где сейчас развертывались события, имевшие прямую связь с судьбою и самого катера, и его командира, и десантников старшего лейтенанта Гаврикова.

— ...Все, Панас, — сказал Клименко, — взрывной механизм я присоединил. Нажимаешь эту кнопку — туннеля больше не существует. А жаль его... Хороший был туннель, образец инженерного вдохновения, учебник в качестве примера приводил...

— Ничего, дорогой товарищ Клименко, — сказал водолаз. — После войны новый построишь, еще лучше прежнего будет. А сейчас — надо. Сам ведь понимаешь... А может, все и обойдется, может, Лев отменит продажу этих самых «бычков в томате».

— Все может быть, Панас.

Клименко посмотрел на часы.

— Вот как раз и срок радиосеанса, — сказал он. — Сейчас придет Мужик и сообщит нам, что делать. Давай поедим, Панас, что-то аппетит разгулялся., У меня от волнения всегда так.

— Что ж, поесть — це дило, — откликнулся старший лейтенант.

Он поднялся и ступил в темный угол, где у них хранились продукты.

— Тушенку будешь, Клименко?

— Ну ее к аллаху, давай сюда баночку рыбных, они без этикетки, сойдут и за бычки в томате.

Они приканчивали баночку рыбных консервов, так и не разобрав, что в них за рыба, когда в пещере появился Мужик.

— Подкрепляемся? — спросил он. — Меня не угостите?

— Отчего же? — сказал Гордиенко и достал еще банку. — У нас рыбный стол, а можно и тушенку.

— Давай тушенку, впереди ночь тяжелой работы, следует подкрепиться.

— Это какой еще работы? — спросил Гордиенко. — У нас все готово. Нажать только кнопку осталось. Верно, Клименко, я говорю?

— Так точно. Только кнопку...

— Лев дал нам новое задание, Панас. Тебе и мне. Товарищ Клименко остается у взрывного механизма. Он и нажмет кнопку. А мы идем в подводную пещеру, облачаемся в скафандры и уничтожаем боны, заграждающие вход в Балацкую бухту, открываем дорогу десанту.

— А потом?

— Потом действуем по обстановке. Либо уходим сюда, до выхода всего отряда на поверхность, либо присоединяемся к десантникам и вступаем в бой...

— Конечно, присоединяемся! — воскликнул Гордиенко. — О чем речь?! Только так!

Мужик улыбнулся.

— Ладно, ладно, Панас, — сказал он. — Будет для тебя хорошая драка.

— А как же я? — тихо спросил Клименко.

— Вы останетесь здесь. Сигнал для взрыва примет Щербинин, он пришлет сюда связного. Условная фраза та же. Как услышите ее — нажимайте кнопку.

— А чем рвать боны? — спросил Панас. — Отсюда возьмем?

— Отсюда нельзя! — возразил Клименко. — Иначе я не гарантирую результатов взрыва!

— Успокойтесь, товарищ Клименко, — сказал Мужик. — Взрывчатку я взял отрядную. Панас! Ты сходи за ней в Голубую галерею, там я ее оставил, а я пойду в подводную пещеру, приготовлю резиновую лодку и скафандры. Ну, товарищ Клименко, простимся. Увидимся теперь уже на поверхности, при свете солнышка.

Клименко шагнул к ним, и они оба, Мужик и водолаз Гордиенко, крепко стиснули его с двух сторон.

— Не скучай, дружище, — шепнул Панас. — А будешь кнопку нажимать — о нас вспомни. Мы где-нибудь над тобой будем.

Панас Гордиенко тащил взрывчатку в подводную пещеру и довольно ухмылялся, представляя, какой «шорох» наведет он немцам наверху.

Освещая себе дорогу электрическим фонарем и держа под мышкой ящик с тринитротолуолом, Гордиенко вышел наконец к подводной пещере. Он увидел, что резиновая лодка уже на плаву. Мужик, облаченный в скафандр, но без маски, отошел в ней от берега метров на пятьдесят и возился с буйком, к которому был привязан трос, ведущий в подводный ход.

— Эй, Панас! — крикнул Мужик.

— Я, — отозвался Гордиенко.

— Скафандр на берегу! Одевайся пока... Я сейчас подгребу! Жди меня!

Гордиенко опустил на землю ящик со взрывчаткой и, нашарив лучом фонаря сложенный в стороне скафандр, шагнул, чтоб поднять его.

В то же мгновение сильный удар по голове лишил Гордиенко сознания.

...Десантная группа старшего лейтенанта Гаврикова была уже неподалеку от входа в Балацкую бухту, когда командир катера позвал Гаврикова в рубку.

— Должен быть сигнал с берега, старлейт, — сказал он, — что боны уничтожены. Мы уже близко, а сигнала не вижу. Вон чернеет южный входной мыс, оттуда должен мигать фонарь.

— Странное дело, командир, — хмыкнул Гавриков. — Если б партизаны подорвали боны, то немцы б сейчас такую кутерьму устроили... А тут тихо.

Командир посмотрел на часы.

— Через пятнадцать минут начнут артподготовку корабли и пойдут главные силы десанта. А вот что с твоей группой делать — ума не приложу.

— Высаживай меня на берег. Если сигнала не будет и боны на месте — гони корабль к южному мысу.

— Там скалистый берег, не заберешься.

— Заберусь.

Сигнала они так и не дождались.

Командир сумел подвести катер к скалистому берегу так, словно это был причал. Десантники один за другим покидали палубу катера и карабкались все выше и выше. Над Понтийском уже гремела канонада, и это отвлекло внимание немцев, охранявших подходы к Балацкой бухте, позволило десантникам высадиться незамеченными.

Но когда на катере оставалось еще несколько человек, темноту ночи вдруг прорезал луч прожектора. Он осветил и катер, стоявший у камней, и фигурки прижавшихся к скалам десантников.

— Вот сволочь! — выругался Гавриков и выпустил длинную очередь из «Дегтярева».

Прожектор погас. Но десантников заметили, и разноцветные трассы пуль возникли в темноте.

— Ухожу! — крикнул командир и дал ход.

Не успевшие выпрыгнуть десантники бросились в воду.

— Вперед, парни! — крикнул Гавриков. — Забирайтесь повыше, там нас достать труднее...

Это были его последние слова.

Светящийся уголек пробил сердце старшего лейтенанта Гаврикова.

ПОЯВЛЕНИЕ МУЖИКА

— У вас тоже была кличка? — спросил Леденев.

— А как же! — откликнулся Гордиенко.

— И как вас звали?

Начальник водолазной школы смутился.

— Хлопец... Конечно, по объемам я скорее дядька, но...

— Так вас назвали, видимо, в целях конспирации, — сказал, улыбаясь, Юрий Алексеевич.

— Вот-вот, — оживился Гордиенко. — То все Лев. Веселый был человек, одессит. Любил придумать что-нибудь позаковыристее.

— А кто этот Лев?

— Наш шеф. Начальник военно-морской разведки. Лев — это его кличка. Мы его еще Жоржой звали, про себя, конечно... Георгий Яковлевич Румянцев. Говорят, он сейчас в отставке, живет в Одессе, на Пересыпи.

— Значит, Хлопец... Так. Что ж, продолжайте, пожалуйста, ваш рассказ. Вы говорили, что вас ударили...

— Ну не каменюка же мне свалилась на голову?!

— А почему бы и нет? Ведь вы же находились в пещере...

— Нет, я чувствовал, что это был именно удар. И потом — Мужик. Если б он остался жив, то подплыл бы к берегу, обнаружил меня, привел в чувство... Но когда я очнулся, никого не было. Видимо, тот, кто ударил меня, добрался и до Мужика.

— Кругом была абсолютная темнота, — продолжал свой рассказ начальник водолазной школы, — я лежал неподвижно, все пытался вспомнить, кто я и где нахожусь. Потом нащупал около себя фонарик. Включил — вижу: скафандр-то исчез! Не было на прежнем месте и взрывчатки. Я ничего не мог понять, но одно было ясно: надо спешить к Щербинину, рассказать обо всем. Главное — Мужик исчез. Я вспомнил и о Клименко, и такое меня взяло беспокойство — сил нет! Я решил идти в отряд немедля. Голова адски болела, ноги едва передвигались. Но все-таки добрался я до Голубой галереи. И вдруг почувствовал, как земля ушла из-под ног. Я вновь потерял сознание.

— Это был первый взрыв, когда закрыло выходы из подземелья, — сказал Леденев.

— Да, — ответил Панас Григорьевич. — Взрыв обрушил и ту часть Голубой галереи, которая вела в катакомбы, занятые отрядом Щербинина. Когда я пришел в себя и обнаружил завал, мне ничего другого не оставалось, как поспешить туда, где Клименко. Там меня ждал страшный удар: Клименко лежал навзничь с простреленной головой. Вся проводка, ведущая от взрывного механизма к зарядам, была оборвана, сам механизм поврежден. Я был так потрясен всем этим, что едва в третий раз не потерял сознание. Что мне было делать? Конечно же, довести до конца дело, ради которого отдали свои жизни Мужик и Клименко. При свете электрического фонаря, батарейка которого уже начала садиться, я принялся лихорадочно восстанавливать проводку, чинить механизм. Фонарь «летучая мышь» оказался разбитым. Но мне посчастливилось разыскать в наших запасах кусок свечи. Если бы не этот огарок, я б не сумел закончить ремонт проводки. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня огрели...

— Между первым и вторым взрывами прошло около шести часов, — сказал Леденев. — Туннель рухнул на рассвете, в начале шестого утра. Значит, это вы его взорвали...

— Больше некому было... — просто ответил Гордиенко. — Подай-ка мне спички, Федя.

Курнаков протянул дяде коробок. Панас Григорьевич закурил.

— Не знаю, как уж мне это удалось все наладить, но кнопку я нажал. Меня опять здорово тряхнуло, однако сознания не потерял, добрался до пещеры, за ящиком из-под патронов нашел маску от скафандра... Как выбрался на поверхность — уже и не помню. Осталось в памяти — синяя поверхность бухты, звуки далеких выстрелов (это продолжали сопротивление остатки понтийского гарнизона) и первые лучи утреннего солнца. Я с трудом добрался до берега, сорвал маску и тут уже капитально потерял сознание. Очнулся в медсанбате и сразу драпанул оттуда, несмотря на протесты медиков. Мне говорили, что подобрали меня десантники из группы старшего лейтенанта Гаврикова. Его имя высечено на мраморной плите братской могилы...

— Да, Гавриков погиб, а сын его заведует понтийским музеем, — сказал Леденев. — Я обещал ему, что уговорю вас написать для музея свою историю.

— Что ж, можно и написать, — согласился Гордиенко. — Из отряда «Красное Знамя» мало кто остался в живых... Знал я в Понтийске одного, начальником техники безопасности работал в тралфлоте, так вот Федя говорил мне, что его с поезда какие-то хулиганы сбросили... Погиб человек. В войну уцелел, а тут так нелепо погиб... Не разыскали этих подлецов?

— Пока нет, — сказал Юрий Алексеевич и переглянулся с Иваном Никитичем.

— Как вы думаете, — спросил Леденев у Гордиенко, — кто мог все это проделать с вами и Клименко? И куда исчез Мужик?

— По всей вероятности, тот гестаповский агент, о котором предупреждал нас еще Лев. Правда, Мужик говорил, что из отряда ходили в город за необходимыми уточнениями и предатель был незадолго до всех этих событий разоблачен и уничтожен. Но, видимо, кто-то оставался еще...

— Мужик не говорил вам, кто ходил в город?

— Собирался как будто он сам. Правда, жаловался, что Щербинин не хотел его отпускать. Но он ли ходил или кто другой — не знаю.

— Вы кроме Мужика знали кого-нибудь из партизан отряда «Красное Знамя» в лицо?

— Нет, Щербинина, правда, хорошо знал, но еще до войны, а в катакомбах я и его не встречал.

— Хорошо...

Леденев посмотрел на Ковтуна. Доктор перехватил его взгляд и кивнул головой.

— Я оставлю вас на минутку, — сказал он и вышел из комнаты.

— Скажите, Панас Григорьевич, вы не смогли бы описать внешность Мужика? — обратился меж тем Леденев к начальнику водолазной школы. — Ведь вы с ним виделись не только при свете фонаря в катакомбах, но и на поверхности.

— Да, — сказал Гордиенко, — я видел Мужика перед тем, как нам отправиться в первый раз к партизанам. Каким он был? Высокий, сухощавый такой человек, немногословный, попусту не суетился, но когда надо было делать что-то быстро, он преображался, просто горел весь... О постороннем говорили мы в ту встречу мало, но я чувствовал, что Мужик — образованный и очень толковый человек.

— И вы с ним никогда больше не виделись?

— Разве можно увидеться с покойником? — спросил Гордиенко.

— А вы убеждены в том, что Мужик — покойник?

— А как же иначе? Ведь в противном случае он должен быть заодно с той сволочью, что шарахнула меня тогда в пещере и застрелила Клименко.

— А может быть, и в вас стреляли, и пуля только оглушила, скажем, отрикошетировав от стены или отбив кусок камня, который и ударил вас в голову?

— Черт возьми, — растерянно сказал Гордиенко и ощупал рукой голову. Видимо, он тронул место, куда много лет назад пришелся удар. — Об этом я не подумал. А тогда...

— Тогда можно допустить, что стрелял в вас Мужик. Из лодки стрелял... Допускаете такое?

— Нет, — резко ответил Гордиенко и порывисто встал. — Не поверю этому никогда! Я знал этого человека, ел с ним кашу из одного котелка. Не верю!

В дверь постучали.

— Это хорошо, что не верите, Панас Григорьевич, — быстро проговорил Леденев и крикнул: — ? Войдите!

Дверь открылась, и вошел полковник медицинской службы Ковтун. Он сразу отступил в сторону, чтобы дать возможность присутствующим сразу увидеть того, кто шел следом.

Вторым появился в комнате высокий седой человек со шрамом на лбу.

Леденев улыбался.

Ничего не понимающий Федор Курнаков переводил взгляд то на одного, то на другого.

Продолжавший стоять во весь свой богатырский рост Гордиенко вдруг страшно побледнел. Вошедший человек направился прямо к нему.

— Здравствуй, Панас, — сказал он, — здравствуй, Хлопец. Не ожидал меня увидеть живым?

— Мужик, — прошептал Гордиенко, — это ты, Мужик?!

В ЛАПАХ ВАЙСМЮЛЛЕРА

...Когда Мужик подогнал резиновую лодку к берегу, Гордиенко уже ждал его, подсвечивая фонариком. Он был в скафандре и в маске. Панас передал Мужику ящик со взрывчаткой и забрался в лодку. Они подошли на ней к буйку, и, похлопав Гордиенко по плечу, Мужик знаками показал, что пойдет первым, и почувствовал ответное похлопыванье Гордиенко: понял, мол, давай двигай...

Пройдя подводный ход и оказавшись на дне Балацкой бухты, Мужик, не поднимаясь на поверхность, взял вправо, к южному входному мысу и остановился здесь, поджидая идущего следом со взрывчаткой Гордиенко.

Вдруг толщу воды прорезал свет. Мужик, оцепенев вначале, метнулся в сторону, в темноту, но почувствовал, как бросившиеся к нему тени цепко обхватили его руками и увлекают вместе с собой на поверхность. Он силился вырваться, и в какой-то момент завязавшейся под водой борьбы это удалось ему, Мужик почти выскользнул из крепких объятий, но в это время один из нападавших ловко сорвал с Мужика маску, он судорожно вздохнул, соленая вода ударила в горло, и последней пробилась мысль о идущем следом Панасе со взрывчаткой, которого он не успел предупредить об опасности.

— Буду с вами откровенен, господин Мужик, — сказал штандартенфюрер. — Понтийск войска фюрера так или иначе оставят. Мы не хотим быть отрезанными на полуострове и уйдем отсюда, чтобы спрямить линию фронта, собрать силы в кулак для решительного боя. Германия имеет достаточно сил, чтобы не только противостоять армиям коалиции, но и сокрушать эти армии. Поэтому оставление нами города не окажет никакого влияния на ход войны. Главное — уйти отсюда так, чтобы сохранить живую силу нашего вермахта и частей СС. Вы и ваши пособники пытались помешать нам в этом: вы хотели взорвать туннель. Мы сорвали эти планы...

Мужик усмехнулся. Он пришел в себя еще на катере, на который подняли его захватившие под водой немецкие водолазы. Катер быстро пошел к причалу. Оттуда Мужика на бронетранспортере доставили в город, прямо в кабинет шефа гестапо Вайсмюллера. Ни на катере, ни в бронетранспортере Мужик Гордиенко не видел.

«Пропал Хлопец, — думал он о Панасе, — жалко парня...»

Своя судьба его не волновала. Он знал, что его ждет, и потому давно приготовился ко всему.

«Главное — не потерять лица, — решил Мужик, — не потерять лица...»

— Ваши карты биты все до одной, — сказал Вайсмюллер, — но я могу дать вам шанс отыграться... Предлагаю стать двойником. Мы имеем сведения о том, что вы разведчик высшего класса. Подпишите согласие сотрудничать с нами, и мы оставим вас здесь, дадим даже возможность уничтожить боны в Балацкой бухте, чтоб вам не с пустыми руками явиться к своему шефу.

— А туннель? — спросил Мужик, стараясь протянуть разговор и все еще веря, что слова Вайсмюллера о сорванном гестапо взрыве — пустые слова. Ведь они выявили и уничтожили попавшего в отряд вражеского агента.

— Того взрыва, который планировали вы со Львом, — сказал штандартенфюрер, — его не будет... Туннель нам нужен для эвакуации войск. Когда пройдет последний эшелон, мы подорвем его сами. Если же возникнут какие-то сомнения у ваших, обвиняйте во всем Клименко. Ведь это он должен был нажать кнопку, вы в это время уничтожали боны Балацкой бухты.

«Он знает и о Клименко! Но кто предал, кто?» — лихорадочно думал Мужик.

— А Клименко ничего не расскажет, — проговорил Вайсмюллер. — Он уже мертв. А сейчас... — Штандартенфюрер посмотрел на часы. — Внимание! Слушайте...

С восточной стороны города донесся глухой звук взрыва.

Мужик вскочил.

— Успокойтесь! — рявкнул Вайсмюллер. — Это не туннель, — добавил он уже спокойнее. — Это взорваны все ходы, ведущие из катакомб Лысой Головы на поверхность. Партизанского отряда «Красное Знамя» больше не существует!

Мужик опустил голову. Он не видел, как в кабинет вошел эсэсовский офицер в мундире штурмфюрера.

— Соглашайтесь, Сергей Николаевич, — тихо и проникновенно сказал штурмфюрер, подойдя к Мужику и кладя руку на его плечо. — Соглашайтесь.

Звук нового голоса заставил Мужика вздрогнуть. Он медленно, будто боясь поверить в услышанное, стал поднимать голову. Наконец увидел улыбающееся лице штурмфюрера и вскочил на ноги.

— Ты! — задыхаясь, выкрикнул он. — Ты! Сволочь Предатель!

Он ринулся было вперед, но зашедший сзади Вайсмюллер, рванув Мужика за плечо, отправил его на стул

— Какой же я предатель, господин Миронов? — обиженным тоном заговорил штурмфюрер. — Я — германский офицер, разведчик, как и вы. Вот мы не называем же вас предателем.

— Довольно философии, Угрюмый, — прервал его Вайсмюллер. — Скажите своему коллеге, что мы знаем о нем все. Пусть соглашается работать на нас, компрометирующих документов мы имеем на него предостаточно, знаем всю подноготную, и если не согласится — не только расстреляем, но и подбросим его командованию материалы о том, что он сотрудничал с нами. Пусть не будет ему покоя и на том свете.

— Поверьте, Сергей Николаевич, если уж мы знаем ваше подлинное имя, которое известно только Льву, это говорит о больших наших возможностях, — снова заговорил штурмфюрер. — Есть полный резон...

Он не договорил.

Раздался сильный грохот. Казалось, само небо обрушилось над Понтийском. Это начали артиллерийскую подготовку корабли Черноморского флота.

— Вот вам мой ответ! — крикнул Мужик, — Получайте!

— Уберите его! — приказал Вайсмюллер. — в подвал!

Когда эсэсманы выводили Мужика из кабинета начальника гестапо, Мужик обернулся.

Штурмфюрер смотрел ему вслед, и, как показалось Мужику, во взгляде его было сожаление.

ЭТО ОН!

— Посмотрите, — обратился Леденев к седоголовому человеку со шрамом, — вам что-нибудь говорит эта фотография?

Мужик взял из рук Юрия Алексеевича фотографию и всмотрелся в нее.

Рука его вдруг дрогнула, он отстранил снимок подальше от глаз, затем снова приблизил к лицу и медленно протянул фотографию Леденеву. Лицо человека со шрамом побледнело.

— Это он, — глухо сказал Мужик. — Да, это он...

РАССТРЕЛ

Солдаты торопились.

Они уже слышали о высадке русского десанта у мыса Нитрибат, они видели небо в разрывах, над их головами свистели снаряды, проносились штурмовики, и бой шел уже в предместьях Понтийска.

На вокзале грузился эшелон, который должен был вывезти из города эсэсовскую часть, и там в эшелоне, могло оказаться местечко и для них, и надо спешить туда, на кой дьявол понадобилось копать могилу этому русскому, разве нельзя его пристрелить как собаку и оставить под забором.

Лопаты звякали о попадавшиеся в грунте камни.

Мужик стоял поодаль и курил сигареты, которыми угощал его штурмфюрер. Фрицевские, конечно, сигареты, но почему б не покурить вдоволь перед смертью.

В трех шагах от него торчал автоматчик, а совсем рядом штурмфюрер, словоохотливый, предупредительный, вежливый такой гад...

Он говорил:

— Поверьте, Сергей Николаевич, мне искренне жаль расставаться с вами, да еще при столь печальных обстоятельствах. За время нашей совместной работы я, честное слово, подружился с вами... Но такова логика борьбы. Жаль, что вы не согласились работать на нас. Наше содружество тогда только б окрепло, а теперь... Теперь, увы, я должен проводить вас на тот свет. И даже могилу вам роют по моему приказу, чтоб мне быть до конца уверенным: я вас лично похоронил. А из могил не встают. Еще сигарету?

— Давай, — буркнул Мужик. — Так это ты тот самый, о котором сообщал Лев?

— Я, Сергей Николаевич, я... Еще б немного, и... Но, как вы сами знаете, правда на стороне того, кто первым нанесет удар.

— И ребят ты убрал?

— Увы, Сергей Николаевич, иначе нельзя... Сутки не прошли, как я пожертвовал двумя гестаповскими агентами. Видите, мы не считаемся с затратами...

— Хватит копать, — оборвал его Мужик, — стреляйте так, благодетели...

— Как можно, Сергей Николаевич, могилку сделаем по первому разряду.

— Больно чисто говоришь по-русски, врал, поди, что немец...

— Чистокровный ариец, Сергей Николаевич. Сын иностранного специалиста, десять лет жизни в России, окончил советскую школу, все приятели мои — русские мальчишки. Потому и в разведку пригласили. — Он улыбался.

— Что-то ты больно развеселился, не к добру это, учти, специалист из России. А еще Угрюмым зовут...

— На характер не жалуюсь. Угрюмый — это конспирация. А настоящее мое имя — Герман. Герман фон Штакельберг. Попадете в рай — привет апостолу Петру, он тезка моего папы. Ну а ежели в ад — поклон Вельзевулу. Мой духовный наставник.

— Это точно, — сказал Мужик. — Наставники у тебя оттуда.

Солдаты перестали копать и полезли из ямы.

— Что? Готово! — крикнул фон Штакельберг.

— Так точно, — буркнул один из солдат. — Туда пятерых таких можно засунуть.

В это время в симфонию идущего на окраинах боя влился звук еще одного сильного взрыва, донесшийся от Лысой Головы.

Мужик поднял голову и заметил в глазах гестаповца замешательство. Герман фон Штакельберг был удивлен взрывом.

Мужик затянулся дымом сигареты. Было уже совсем светло. К штурмфюреру подбежал шарфюрер Груббе и, склонившись к уху, что-то прошептал.

— Что?! — закричал фон Штакельберг. — Не может быть!

Он резко повернулся к Мужику.

— Кто взорвал туннель? Отвечай!

Мужик широко улыбнулся:

— Рванули-таки... Теперь и помереть можно.

Штурмфюрер выбросил руку в перчатке и ткнул Мужика в зубы.

— Был второй заряд? Говори! — вновь закричал он.

— Что это ты вдруг веселость потерял? — насмешливо сказал Мужик, сплевывая кровь. — Не было второго заряда... А вот видишь — рвануло. Что ж не веселишься, Угрюмый?

— Вы правы, Сергей Николаевич, — неожиданно спокойным голосом сказал фон Штакельберг. — Я потерял самообладание. Каким-то неведомым образом вы переиграли меня, но последнее слово за мной. Принимая во внимание ваш выигрыш с туннелем, я окажу вам честь: расстреляю лично.

— Валяй, — сказал Мужик, — не возражаю, хотя честь эта для меня сомнительна.

Ему вдруг стало весело. Грохнули-таки туннель!

— Валяй, — сказал он. — Я готов.

— Поставьте его у края! — крикнул Угрюмый солдатам и вскинул взятый им у шарфюрера Груббе автомат.

— Прощайте, Сергей Николаевич, — сказал Герман фон Штакельберг. — Встретимся на том свете.

Он нажал гашетку «шмайсера» и, почти не целясь, выпустил очередь в грудь Мужика.

БЕЗ ПАМЯТИ

Панас Григорьевич Гордиенко взял в руки стакан и поднялся, нависая своим крупным телом над столом, заставленным закусками и графинами с вином.

— За воскрешение из мертвых, дорогой ты мой человек, — сказал он и закрутил головой. — Это надо же такому приключиться!

Сегодня в доме Панаса собрались участники событий, которые привели к такой неожиданной встрече. Юрий Алексеевич Леденев с доктором Ковтуном, племянник хозяина — Федор Курнаков и, наконец, бывший начальник разведки в отряде Щербинина «Красное Знамя» — Сергей Николаевич Миронов, по кличке Мужик.

Жена Гордиенко, веселая, улыбчивая хозяйка, зорко следила, чтоб гости вдоволь ели.

— Признаться, вы здорово ошарашили меня, когда назвали свое имя на «Ракете», — сказал Леденев Мужику. — Хотя я и ждал чего-нибудь в этом роде... Вы уж извините, Панас Григорьевич, что мы так неожиданно представили вам Сергея Николаевича. Это Иван Никитич придумал. Психологический, говорит, эксперимент. А главное в этой истории мне стало понятным, когда мы обо всем переговорили с настоящим Мироновым после встречи на «Ракете».

— А ведь того, другого Миронова, я знал и не догадывался, что это он угостил меня тогда в пещере, — задумчиво сказал Гордиенко. — Вот гад!

— А мне и самому вернули мою фамилию недавно, — заговорил Мужик, — совсем недавно. А до этого я был Юрием Ивановичем Воиновым. Тогда, у ямы, последнее, что я запомнил: бледное — уже рассвело — пламя из ствола «шмайсера». Пламя помнил, а почему оно — не помню. Очнулся уже в госпитале. Хирург мне сказал, что у меня прострелена грудь, пули прошли в сантиметре от сердца. Подобрали меня санитары у края воронки. Наверное, по приказу Штакельберга меня все-таки закопали, а потом рядом упал снаряд, взрывом вытряхнуло из могилы. Взрыв меня и спас, но он же и начисто отбил память.

— Амнезия, — сказал Курнаков. — В результате контузии и сильного нервного потрясения.

— Так и врачи мне объяснили, только положения моего это не облегчило. Не помнил я ни имени, ни фамилии, ни места рождения, ничего... Даже не знал, кто я по профессии. Документов при мне никаких не было. Врачи, правда, сказали, что в бреду я все время кричал: «Взрыв! Взрыв!» Попросили принести руководство по взрывному делу и показали мне. Смотрю — все знакомо. Решили тогда, что был я взрывником. Ну а память пытались вернуть два года. Два года мыкался я по госпиталям, надеясь обрести свое прежнее «я». Не удалось...

— Психика, ставшая tabula rasa — «чистым листком», — заметил Ковтун. — Полная амнезия.

— Да, — продолжал Миронов, — так я и странствовал по госпиталям. Медики определили мой примерный возраст, придумали мне имя, отчество, фамилию. На них и оформили новые документы — и с этим было немало хлопот. Конечно, не сразу, но постепенно меня подготовили к тому, чтобы отказаться от мысли излечиться от амнезии.

Я уехал на Крайний Север и стал бродить по тайге с геологическими партиями. Сначала разнорабочим, потом взялся за профессию взрывника. Документов у меня по этой специальности, конечно, не было, но присмотревшись к работе, я понял, что хорошо знаком с делом. Так и пошло. Сдал экзамены и стал взрывать. Иногда в памяти всплывали неясные образы каких-то людей, сцены военной жизни, я понимал, что мне пришлось и повоевать, я обнаружил у себя знания, которых не могло быть у обыкновенного взрывника. Чтоб не было тяжело, я старался не думать о неизвестном прошлом, жил только сегодняшним днем и теми событиями, которые произошли потом, после госпиталя. Но самое странное в том, что мне было совершенно незнакомо мое лицо.

— Это и немудрено, — сказал Гордиенко. — Вон ты какой сивый, прямо дед-мороз. А тогда волосы были каштановые, красивые такие кудри. Только вот шрам тебя выдает.

— Да, но я не помнил себя прежнего, а седым был уже, когда очнулся в госпитале. А по шраму меня и Угрюмый тогда признал, как вы мне сказали, в поезде...

— Вы сидели в ресторане, когда он вошел туда, — сказал Леденев. — Его вы не заметили, а он вас узнал...

— А что случилось потом? — спросил Федор у Леденева.

— Трудно ответить на этот вопрос...

Юрий Алексеевич закурил.

— Конечно, для Угрюмого, много лет носившего фамилию человека, которого он лично расстрелял и который, тем не менее, остался в живых и ехал сейчас в Понтийск, для Угрюмого это было страшным ударом по психике, несмотря на всю его нечеловеческую выдержку. Иван Никитич, может быть, вы попробуете объяснить поведение фон Штакельберга в поезде, объяснить его с точки зрения своей науки?

— Не так это просто — судить о причинах поведения человека, если ты не присутствовал при этом, и даже не был с этим человеком знаком, — сказал Ковтун. — Одно ясно — чтобы скрыться от настоящего Миронова, у Штакельберга не было причин прыгать на ходу с поезда. Разве он решил, что вы, Сергей Николаевич, станете преследовать его... А так он мог дождаться ближайшей станции и сойти или же забиться в купе и потихоньку доехать до Понтийска, а потом спокойно, не торопясь, принять решение, может быть, даже выследить вас и убрать... Но простите меня, я принялся рассуждать как криминалист, а ведь вы ждете от меня, как я понимаю, анализа психологических предпосылок поведения Угрюмого.

— Это точно, Иван Никитич, — сказал Леденев.

— Мне думается, что скорее всего поступок Штакельберга, а я считаю, что он прыгнул с поезда намеренно, обусловлен неоднозначной причиной. Его психика, находящаяся в постоянном напряжении, сломалась, не выдержала испытания встречей с человеком «с того света». Появилось желание бежать от воскресшего Мужика куда глаза глядят, прыгнуть хоть в пропасть, лишь прекратилось бы это наваждение. С другой стороны, с этой встречей ему могла прийти мысль, что не случайно оказался в его купе Леденев, пивом угощал. Он почувствовал себя в ловушке. Допускаю, что в тот конкретный момент Угрюмый находился в состоянии аффекта, попросту говоря — был ненормален. Другими словами, можно в определенном приближении считать, что он покончил с собой... Хотя эта моя версия нуждается в проверке. Мне нужны сведения о его второй жизни в течение всех этих лет.

— Этими данными вы будете располагать, Иван Никитич, — сказал Леденев.

— Черного кобеля не отмоешь добела, — буркнул Гордиенко. — Хай вин гние у земли, а мы выпьемо за наших славных ребят, что эта собака погубила.

Тост приняли в полном молчании. Потом Леденев вновь обратился к Миронову:

— Как он попал в отряд, а потом в заместители к вам, этот Угрюмый? — спросил Ковтун у Сергея Николаевича.

— У нас его звали Николаем... С этим условным именем он пришел в «Красное Знамя» из партизанского отряда, разгромленного вскоре немцами. Пришел как связной. Рассказал, что у себя в отряде занимался разведкой... Тут возможны два варианта. Или он уже был заслан в этот отряд и сумел, обретя доверие, получить поручение к нам. А может быть, гитлеровцы перехватили настоящего связного, сумели вырвать у него необходимые сведения и по ним составили легенду Угрюмого. Ведь мы запрашивали на него данные по радио. Все, что он рассказал по приходе к Щербинину, товарищи подтвердили...

— В какой степени вы доверяли Николаю — Угрюмому?

— Николай знал все, вернее, почти все. Он не знал лишь о готовящемся взрыве туннеля и подводном ходе. Но, по-видимому, Угрюмый или его подручные узнали о подготовке диверсии. Где-то мы проморгали.

Миронов вздохнул и опустил голову.

— По представлению капитана второго ранга Румянцева еще в том же году вы все трое, Клименко посмертно, были награждены орденами Красного Знамени, — сказал Юрий Алексеевич. — Это награда за взрыв туннеля.

— Мне вручили орден полгода назад, — отозвался Панас Григорьевич. — Вызвали в горвоенкомат и вручили. Но там не говорилось, что за туннель. «За выполнение особого боевого задания». А таких «особых» у меня за войну было не одно и не два.

— В то время в наградных листах про такие операции, как ваша, подробно не расписывали, — пояснил Леденев. — Странно, что вас так долго искала награда. Лжемиронов, Угрюмый, получил орден, принадлежавший Мужику, гораздо раньше. Надо сказать, он никогда не носил его, а хранить — хранил... Теперь орден должен вернуться к своему законному владельцу.

— Как же такое могло случиться? — спросил Гордиенко.

— Можно только предполагать, что фон Штакельберг не случайно так хорошо все знал о Миронове. Видимо, он должен был остаться после ухода гитлеровцев в городе. Во всяком случае подобрали его не в мундире штурмфюрера СС. Став жертвой случайной бомбы или снаряда, Угрюмый, придя в себя после операции, на какое-то время утратил память или же притворялся, набираясь сил, осматриваясь. Затем он принял на себя имя Сергея Николаевича Миронова и всю его прошлую жизнь. Было ли это запрограммировано в гестапо или явилось более поздней инициативой Угрюмого — мы пока не знаем. Хорошо, что вы, Сергей Николаевич, запомнили его настоящее имя — Герман фон Штакельберг. По соответствующим каналам мы узнаем об этом человеке побольше. Итак, он принял в госпитале ваше имя. Это было опасно, вас ведь знали руководители военно-морской разведки, но Угрюмый пошел на это — и выиграл. Он даже встречался в госпитале со Львом...

— Выдавая себя за Мужика? — вскричал Гордиенко. — Ну и артист!

— Да, — сказал Леденев, — «артист»... Кстати, я уточнил у Елены Федоровны, что в это время Угрюмый был обвязан бинтами так, что виднелись одни глаза. И кроме того, Лев видел Мужика лишь перед заброской в Понтийск, и то это было ночью. Так ведь, Сергей Николаевич?

— Точно.

— Конечно, Угрюмый сильно рисковал, но выдержке его нужно отдать должное. Потом он позаботился и о том, чтобы проверить, не осталось ли у Мужика родных... Но об этом уже расскажет сам Сергей Николаевич... Скажу лишь, что после свидания в госпитале с мнимым Мужиком и последующей беседы с врачами капитан второго ранга Румянцев написал две бумаги: наградной лист на всех троих... Постойте!

Леденев вскочил и обвел всех глазами.

— Понял! — воскликнул он. — Понял, почему вы так долго не получали свой орден, Панас Григорьевич! Угрюмый сообщил Льву, что погибли Клименко и Хлопец, т. е. и вы тоже, Панас Григорьевич. Потому вы оба были представлены к награде посмертно, и понадобилось время, чтобы установить, что Гордиенко жив... Мы запросим копию наградного листа, но я уверен, что так оно все и было. Впрочем, у меня еще будет встреча с Румянцевым, придется ехать в Одессу...

— А санаторий? — улыбаясь, спросил Ковтун.

— Какой там санаторий! — отмахнулся Леденев. — Вторая бумага — рапорт Румянцева о тяжелом ранении Миронова, которое не позволяло ему находиться на разведслужбе. Так Угрюмый и остался в Понтийске. Но продолжайте свой рассказ, Сергей Николаевич...

— Это произошло полгода назад. Во время взрывных работ в Билибинском районе, что на Чукотке, я совершил накладку. Собственно, взрывник ошибается только один раз, но, видимо, везучий я... Правда, и ошибка тут относительная. Просто попался некачественный бикфордов шнур. Поджег я его как полагается, но взрыва не было. Выдержав все контрольные сроки, я пошел к шпурам. И тут на полдороге ухнуло. Как заключила комиссия — огонь, бежавший по бикфордову шнуру, дошел до испорченного места, где шнур стал просто тлеть, как трут. Затем, после паузы, шнур снова разгорелся, а я уже вылез из укрытия... Словом, шваркнуло меня о землю прилично, очнулся уже в магаданской больнице, куда меня вывезли самолетом. Очнулся от боли в груди, куда когда-то попали пули Угрюмого. Вот сюда.

Сергей Николаевич распахнул рубашку, и все увидели страшные следы, пересекавшие грудь от плеча до плеча.

— Это было моим первым ощущением — боль в груди. Как и тогда, в госпитале... Затем я увидел бледное пламя, бьющее из ствола «шмайсера», а за ним лицо человека в эсэсовском мундире. Я увидел это лицо — и все вспомнил. Говорили, что я закричал и потерял сознание.

Выздоровел я быстро и едва выписался из больницы, как взял отпуск и улетел в Москву. Мне нужно было найти тех врачей, что лечили меня, чтобы рассказать им о вернувшейся памяти. Теперь я не хотел быть Воиновым, мне нужна была фамилия моего отца. У меня были время и деньги, это ускорило дело, так как я разыскал своих школьных и вузовских товарищей, кое-кого из сослуживцев, которые письменно заверили, что я — это я. Побывал и на Смоленщине, в родной деревне. Ее больше нет, там теперь поле.

После войны решили не восстанавливать старое пепелище, а построить новый поселок для жителей сразу трех спаленных фашистами деревень. В поселке никаких записей не сохранилось, все сгорело. Но кое-кого я сумел найти из тех, что знали и моих родителей, убитых немцами, и меня самого. Заручился и справкой из сельсовета. Там же узнал, что после войны приезжал в эти места якобы мой фронтовой товарищ, рассказывал, что я погиб, все искал кого-нибудь из моих родных. Один старик помнил его, он останавливался у старика на ночлег. По описанию я узнал Штакельберга.

— Он хотел удостовериться, что Мироновым некому интересоваться, — сказал Ковтун.

— Видимо, так, — согласился Сергей Николаевич. — Рассказ о Штакельберге перетряхнул меня. Я понял, что он не ушел с немцами, и едва успел получить новые документы, вернее, не документы, а только справки для их получения, паспорт мне должны выписать в Магадане, по месту постоянной прописки, ну, словом, я решил ехать в Понтийск. Не знаю, почему именно сюда. Ведь Понтийск для Угрюмого был самым неподходящим местом.

— И все-таки он жил здесь, — сказал молчавший до сих пор Федор Курнаков. — В самом опасном месте.

— Может быть, его удерживало болезненное желание находиться рядом с местом совершенного им преступления, — задумчиво произнес Ковтун. — Такой выверт психики наблюдается у преступников.

— Тут у него была семья, — сказал Леденев. — Судя по всему, он дорожил ею. Правда, ему ничего не стоило уговорить Елену Федоровну уехать. Но, по ее словам, он даже ни разу не заикнулся об этом.

— Где-то подсознательно я был уверен, что встречусь с Угрюмым именно здесь, — сказал Сергей Николаевич. — Потому-то я и бродил по городу, по Балацкой бухте, по Лысой Голове, ожидая встретить Штакельберга с минуты на минуту.

— И вместо этой встречи едва не отправили меня на тот свет, — пошутил Леденев.

— Простите меня, — сказал Миронов. — Это я нечаянно столкнул камень, а он вызвал обвал...

— А что вы искали в нашем санатории? — спросил Юрий Алексеевич.

— Заведующий вашим отделением — один из тех врачей, которые лечили меня здесь, в Понтийске. Заходил к нему еще раз расспросить, при каких обстоятельствах попал в госпиталь...

— Ну а в горкоме вы были, чтобы узнать о подробностях деятельности понтийского подполья и отряда Щербинина? — спросил Леденев.

— Совершенно верно, — сказал Миронов. — Так оно и было.

— Да, вот как все просто, — произнес Юрий Алексеевич.

РУССКОЕ МОРЕ

Солнце дало о себе знать еще тогда, когда диск его скрывался за горизонтом. Море в этом месте сначала посветлело, затем в середине светлого пятна появилась темно-синяя сердцевина, она постепенно вытягивалась к берегу, а светлые края росли вширь, превращаясь в крылья. Уже выросли над горизонтом расходящиеся по окружности столбы-лучи, золотистый шар все выбирался и выбирался на поверхность, вот и наступило мгновение, когда возник краешек солнца, синяя дорожка к берегу превратилась в огненную, море вспыхнуло и окрасилось в голубой пламень, лучи достигли берега и возвестили всему живому о наступлении нового дня.

В этот день Леденев и Ковтун уезжали. Поднялись они рано и решили пойти к берегу, чтобы проститься с морем.

Они проходили городской площадью и остановились, склонив головы, у памятника Щербинину. Командир партизанского отряда стоял на мраморном постаменте, протянув обе руки к востоку, туда, откуда вставало солнце. Когда первые лучи коснулись бронзового лица командира, Леденеву вдруг показалось, что Щербинин улыбнулся...

Город постепенно просыпался. Уже спешили закончить свою работу дворники, появились тележки молочниц, к базарной площади торопились зеленщики, энтузиасты южного загара начинали тянуться к пляжу.

— Значит, Угрюмый утратил все прежние связи? — спросил Ковтун Юрия Алексеевича, когда они стали спускаться по каменной лестнице к морю.

— Да, — ответил Леденев. — Мои коллеги тщательно проверили всевозможные варианты. Он действительно сын немецкого специалиста, работавшего в Советском Союзе. Петер Штакельберг, так его звали. А судьбу его сына изуродовал фашизм. Десять лет учился Герман в нашей школе, в 1937 году вернулся с отцом в Германию, где стал активным членом гитлерюгенда. Было бы странно, если б молодым парнем, в совершенстве знающим русский язык, обычаи России, особенности советской жизни, не заинтересовалась секретная служба. С 1938 по 1940 год Угрюмый учился в специальной разведывательной школе, затем был заброшен в недавно образовавшиеся советские республики в Прибалтике. Три личные благодарности рейхсфюрера Гиммлера и благодарность самого Адольфа, есть и награды... Считался разведчиком экстракласса. В деле подшита копия рапорта Вайсмюллера, где штандартенфюрер сообщает, что штурмфюрер Герман фон Штакельберг пропал без вести при оставлении Понтийска германскими войсками. Шеф гестапо предполагает, ссылаясь на показания солдат, что Угрюмый погиб при артобстреле.

— Что нового дала поездка в Одессу? — спросил Иван Никитич.

— Почти ничего к тому, что мы уже знали, Румянцев не добавил. Правда, Лев сказал, что, получив сведения от Пекаря об агенте в отряде Щербинина, он сообщил об этом Мужику. Обитателям катакомб предстояло выйти на связь с Пекарем и тогда тот должен был показать им фотографию Угрюмого. Больше он ничего о нем не знал. Но случилось так, что к Пекарю послали самого Угрюмого. Стечение обстоятельств... Потом, в госпитале, Румянцев встречался с Угрюмым, принимая его за Мужика... Бывший начальник разведки рассказал мне, что он, собственно, и не разговаривал с ним, вернее, говорил он один, а мнимый Миронов, обвязанный бинтами, лишь мигал глазами.

— Пока вы были в Одессе, Юрий Алексеевич, — сказал доктор, — я постоянно размышлял над тем, каким был Угрюмый — к моменту своей смерти... Изменился ли он? Ведь, судя по рассказам сослуживцев, жены, знакомых, это был совсем наш человек. И чего ему было ждать, если, как вы говорите, его считали мертвым...

— Он мог не знать об этом, — заметил Леденев. — И наверняка не знал...

— Но тогда он сам бы стал искать связи с тем миром, — возразил Ковтун. — За границей он не был?

— Ни разу, — ответил Юрий Алексеевич. — Это установлено.

— Мы знаем двух Штакельбергов, — сказал Леденев. — Одного в шкуре Угрюмого, матерого разведчика, опасного врага, и другого — в обличье расстрелянного им Миронова. Против второй половины жизни этого человека мы ничего возразить не можем, против внешней ее стороны.

— Интересно, если б Штакельберг явился с повинной, как бы с ним поступили? — задумчиво произнес Ковтун.

— Тогда было бы еще судебное следствие, — сказал Леденев. — После него суд и вынес бы решения о вине Штакельберга и наказании за нее.

Видите ли, Угрюмый носил звание офицера СС, то есть был членом организации, объявленной на Нюрнбергском процессе преступной. Как обычный офицер СС, Угрюмый отбывал бы установленный срок до амнистии, которая была объявлена нашим правительством несколько лет назад. В случае объявления его военным преступником его бы расстреляли, ибо на военные преступления срок давности не распространяется.

— Он казнил себя сам, — сказал Ковтун. — А что же будет с его семьей?

— Ничего не будет, — сказал Юрий Алексеевич. — Доподлинно установлено, что Елена Федоровна абсолютно ничего не знала. Правда, сильно смутила Миронову находка Игоря, но я заверил ее, что к покойному мужу эта вещь отношения не имеет. Елена Федоровна — уважаемый в городе человек. Многие обязаны ей жизнью. Мы долго советовались, как поступить, и решили ради нее и детей оставить все по-прежнему: и надпись на могиле, и фамилию Миронова в паспорте Елены Федоровны. Она, может быть, еще и пережила бы это. Но каково для детей узнать страшную истину?! Пусть все будет как есть. И Сергей Николаевич Миронов согласился с таким решением...

— Замечательной души человек! — воскликнул Ковтун. — Такое вынести и сохранить в себе все подлинно человеческое.

— Вот мы и пришли, — сказал Иван Никитич и, потянув Леденева за рукав, легко сбежал по ступеням к воде.

У их ног грузно ворочался Понт Эвксинский. Черное море. Многострадальное Русское море.

Содержание

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ... 5

БРЕМЯ ОБВИНЕНИЯ ... 55

ДЕСАНТ В ПРОШЛОЕ ... 155

В 1975 г. в Средне-Уральском книжном издательстве выйдут книги:

Э. Бадьева. ТЕНЬ ОТ БОЛЬШОЙ СОСНЫ

К. Борисов. ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

Г. Дробиз. НЕВЕСТА ИЗ ТРОЛЛЕЙБУСА

Н. Мыльников. НА ВЫСОКОМ ПОСТУ

А. Трофимов. ПЯТЬ ВОПРОСОВ И ЕЩЕ ОДИН

Гагарин С. С.

Бремя обвинения. Свердловск. Средне-Уральское книжное издательство, 1974.

248 с. с илл.

Три приключенческие повести, связанные одним героем. В них ярко выражено антифашистское звучание, призыв к гражданской бдительности.

Станислав Семенович Гагарин

БРЕМЯ ОБВИНЕНИЯ

Редактор С. Марченко

Художник Ф. Божко

Художественный редактор М. Кошелева

Технический редактор К. Проскурникова

Корректоры А. Винокурова, Н. Давыдова

Сдано в набор 18/IV 1974 г. Подписано в печать 19/VII 1974 г. НС 19988. Бумага типографская №2. Формат 84X108/32. Уч. изд. л. 13. Усл. печ. л. 13. Тираж 30 000. Заказ 230. Цена 52 коп.

Средне-Уральское книжное издательство, Свердловск, Малышева, 24.

Типография изд-ва «Уральский рабочий», Свердловск, пр. Ленина, 49.

Content

Десант в прошлое

ТРУП НА ОБОЧИНЕ

КТО ПРЯЧЕТСЯ В КАТАКОМБАХ?

СУБМАРИНА ЛОЖИТСЯ НА ГРУНТ

ПОЧЕМУ СОВЕРШАЮТСЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ?

ОПЕРАЦИЯ «МОНБЛАН»

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

КЕМ БЫЛ СЕДОЙ

В КАТАКОМБАХ

ПОЯВЛЕНИЕ МУЖИКА

В ЛАПАХ ВАЙСМЮЛЛЕРА

ЭТО ОН!

РАССТРЕЛ

БЕЗ ПАМЯТИ

РУССКОЕ МОРЕ

Содержание