Алексей Слаповский

Пропавшие в стране страха

Ракетная гора

В окрестностях поселка Борки находится гора, которую местные жители называют Ракетной. Она похожа на огромный батон, круто обрезанный с одного края. В этом срезе бетонная арка, как в тоннеле, но самого тоннеля нет. А может, и есть, неизвестно: вход перекрыт массивной железной дверью. К ней ведут ржавые рельсы, поросшие травой и мелким кустарником.

По слухам, в пору «холодной войны» второй половины двадцатого века здесь была ракетная база. За дверью пряталась ракета, готовая в любой момент выехать на платформе, подняться острием к небу, взлететь и поразить любую цель. Но она так и не выехала, не взлетела и не поразила любую цель, а потом, говорят, ее вывезли ночью и где-то разобрали или уничтожили.

Со временем эти места стали заселяться. То есть была уже деревня Борки, но ветхая, маленькая – всего несколько домов с престарелыми жителями. А окрестности замечательные: речка, озеро, лес, поэтому и начали строить себе коттеджи обеспеченные люди, к которым принадлежал отец Вика и Ника, Олег, занимающийся финансами.

– Нас в школе классная руководительница спрашивает, кто у кого родители, – подошел однажды Ник к Олегу. – Что сказать?

– Скажи: родители у нас молодые, красивые и веселые люди, – посоветовал Олег.

– Она профессию спрашивает. И должность желательно.

– Может, ей еще декларацию о доходах предъявить? И указать конфессиональную принадлежность?

– Чего? – не понял Ник.

– Религию, – пояснил присутствовавший при разговоре Вик.

– Тебя тоже спрашивали? – поинтересовался у него Олег.

– Еще в прошлом году.

– И что ты написал?

– Работник интеллектуального труда.

– Как всегда – умно! – похвалила мама Настя.

– Расплывчато, – не согласился Олег. – В конце концов, я финансист, и этого не стесняюсь. Так можешь и написать: финансист, – посоветовал он Нику. – И добавь: но честный!

– Ладно, – сказал Ник. – А должность?

– Управляющий совета директоров.

– Я не запомню. Я просто напишу – директор.

– Валяй, – кивнул Олег.

– А меня даже и не спрашивают, – вздохнула Настя.

– Почему? Я собирался, – сказал Ник.

– Со мной все просто: домохозяйка. – И Настя посмотрела на Олега странным взглядом. Он сделал вид, что этого взгляда не заметил. Но почему-то отвернулся.

Итак, разные люди построили здесь коттеджи и стали жить. Получив в наследство слухи о Ракетной горе.

Слухи были такие: хоть гора уже много лет как заброшена, но там явно кто-то есть. Оттуда доносятся какие-то звуки. И даже голоса.

По версии старожилов Борков, там замуровали государственных преступников. Заставили их работать бесплатно, кормят кое-как и не выпускают.

Ник с этой версией не мог согласиться. Работать – значит что-то производить. А из горы ничего не вывозят. Потом, даже чтобы кое-как кормить, еду нужно подвезти и передать внутрь. А как? Ник с друзьями изколесили на велосипедах окрестности Ракетной горы в радиусе не менее пяти километров и не обнаружили ничего похожего на вход. Наткнулись на какую-то нору, стали с азартом ее раскапывать, думая, что это потайной лаз, расковыряли корни дерева, и тут на следопытов набрел лесник, стал ругаться, обижаясь за ущерб дереву, заставил мальчишек закапывать все обратно. Они закопали, посмеиваясь над собой: даже если это и лаз, разве можно через него доставить продукты и тем более вывезти то, что делают в подземелье?

К тому же хоть слухи о звуках и голосах упорно держались, никто из новых поселенцев этих звуков и голосов не слышал.

И все-таки Ник в последнее время проявлял к Ракетной горе особенный интерес.

Причин было целых четыре. Первая: и месяца не прошло с тех пор, как их семья пережила жуткие и удивительные приключения в Бермудии, Стране Желаний, а Нику уже хотелось новых приключений, не менее жутких и удивительных. Вторая: ему было досадно, что заслуга освобождения из Бермудии целиком приписывалась Вику, теперь и он был не прочь куда-то попасть, чтобы придумать способ освобождения. Третья: Ник в это время увлекся детективами и внимательно наблюдал за окружающим, надеясь по каким-то признакам и следам раскрыть преступление, о котором никто не знает. И наконец четвертая, но, возможно, самая главная: на прошлой неделе он кое-что увидел.

Странный автомобиль

Неделю назад Ник ехал на велосипеде по лесной дороге и встретил «москвич» с кузовом. Такую машину называют «пирожок». Очень смешного вида: к кабине приспособили жестяную будку без окон. Ник, любитель автомобилей, не был патриотом отечественного автопрома и «москвичи» презирал. Правда, к этой «пирожковой» модели относился снисходительно: на ней же не ездить нормальным людям, а что-то возить. Для этого она годится, не до дизайна, лишь бы польза.

Ник и раньше видел этот «москвич», но не обращал внимания, кто сидит за рулем. Наверно, кто-то из дачников, тут есть еще и дачи километрах в семи от горы, за лесом.

Но на этот раз, настроенный на детективный строй мышления, он подвергал все анализу. И человека, сидевшего за рулем, тоже подверг.

И удивился: вид его не соответствовал замызганному «пирожку». Костюм с галстуком, очки, седоватая борода и соединяющиеся с ней по бокам усы. Похож на ученого Павлова, который проводил опыты с собаками – портрет его висит в школьном кабинете биологии. Люди за рулем таких машин обычно другие. Даже если на них не работают, не возят что-то, а едут на дачу, они одеты проще. И вид у них проще. А этот, сразу видно, академик какой-то. Ну, пусть у академика тоже дача. Но неужели он на нее отправится в костюме с галстуком? А если все-таки отправится, то не на такой машине.

Что-то тут не так.

Ник решил поехать за машиной, следуя на конспиративном отдалении.

Вскоре «пирожок» свернул на еле заметную дорогу, которая вела к Ракетной горе.

Медленно поехал между горой и лесом. Ник бросил велосипед и пробирался в кустах, не спуская глаз с «москвича». Тот, похоже, пробирался к срезу горы, к воротам. Но ведь со стороны ржавой железной дороги подъехать удобнее – там можно свернуть с шоссе, не делая такой большой крюк.

Это явно неспроста!

Тут Ник оказался в густых зарослях шиповника, цеплявшегося своими иглами, пришлось обходить. Ник заторопился, стараясь при этом не поднимать лишнего шума.

И вот наконец добрался, осторожно выглянул.

И ничего не увидел.

«Пирожок» исчез.

Замок для дурачков

Полтора дня Ник терпел, а потом рассказал об увиденном Вику.

Тот лишь пожал плечами:

– Мало ли…

– Что «мало ли»?

– Ну, кто-то хочет на ничейной земле устроить себе огород, вот и ищет подходящее место.

– Какая она ничейная? Это запретная зона!

Вокруг горы действительно стояли столбы с остатками колючей проволоки, и на одном из столбов была погнутая табличка с надписью «Запретная зона». Но никто посещать эту запретную зону не запрещал. Однако и огородов там не заводили.

– Я тебе говорю – он пропал! – настаивал Ник.

– Ты просто не успел заметить, куда он уехал. Или его вообще не было, – усмехнулся Вик.

Ник завелся:

– Ты хочешь сказать, у меня галлюцинации, что ли?

– Поменьше читай всякой ерунды. – Вик взял со стола Ника книжку, на обложке которой был изображен человек с пистолетом, потряс ею и презрительно бросил обратно.

– Тут, может, и ерунда, а там не ерунда! Я все осмотрел – следы от колес туда есть, но они там обрываются!

– Значит, машина въехала в гору?

– Дошло, наконец!

Дело шло к вечеру, Вик устал сидеть за компьютером и не прочь был размяться. Поэтому он сказал:

– Ну давай сходим посмотрим.

И они отправились к Ракетной горе.

Ник повел его не прямо, а с обратной стороны, где ехал «москвич». И везде указывал:

– Видишь? Видишь? Следы!

– Ну, следы. Что, другие машины тут не ездят?

– То-то и оно, что не ездят! Я рассматривал – отпечатались только протекторы этого «москвича»!

Ник был очень доволен, что ввернул слово «протекторы». Солидно получилось.

Они оказались возле ворот.

У входа была площадка, выложенная бетонными плитами – крепкими и гладкими, хотя им уже много лет. Пригнаны друг к другу плотно, в швах даже не прорастает трава.

Братья осмотрели ворота. Непонятно, как они открывались – две цельнометаллические половины, сомкнутые так, что не просунешь иголку. Но в них была дверца. Такие дверцы делают иногда в гаражах – чтобы зайти и открыть ворота изнутри. Она была заперта висячим замком с толстой дужкой.

– Непонятно, – сказал Ник, – что этот человек тут делал на такой машине и в костюме? С галстуком! И в очках!

А Вик методично обследовал бетонную площадку, особенно по краям.

И, подозвав к себе Ника, показал ему следы колес за пределами площадки. Они были еле заметными – просто чуть примятая сухая трава.

– Ну и что? – спросил Вик.

– Ничего. Пошли дальше.

Они пошли дальше, а дальше была песчаная почва, и Ник, к своему огорчению, увидел, что следы становятся все яснее. И ведут к шоссе.

– Протекторы, – сказал Вик довольно ехидно.

– Это ничего не доказывает! – не сдавался Ник. – Зачем человеку было приезжать сюда и без остановки возвращаться опять на ту дорогу, где он уже был?

– Чудаков на свете много, – ответил ему Вик любимой фразой Насти.

– А замок?

– Что замок?

– Ты видел, какой он? Такая дверь – и такой замок! Как на сарае каком-нибудь!

Вернулись к двери, осмотрели замок.

Вик не любил детективы, но обожал головоломки и интеллектуальные задачи.

– Действительно, странно, – сказал он. – А особенно странно то, что его никто не попытался открыть.

– С какой стати? Все-таки запретный объект, хоть и бывший.

– Это правда. Люди запретных объектов опасаются. Но понимаешь, – рассуждал Вик, – этот замок будто просит, чтобы его открыли. Он такой плохой по сравнению с дверью, будто кто-то прямо предлагает – откройте, попробуйте.

– И попробуем! – загорелся Ник.

– И окажемся самыми глупыми людьми во всех этих местах. Явно же там ничего нет. Это приманка для дурачков. Откройте – и убедитесь. Но дурачков не нашлось, пока ты не пришел.

Вик не издевался над братом, он добродушно посмеивался. Такая манера у человека. Но Ника она выводила из себя.

– Ладно, – сказал он. – Иди домой. А я тут еще поброжу.

– Только не вздумай замок ломать, – предостерег Вик.

– Чем? Только кажется, что легко, а ты попробуй!

Это была интеллектуальная задача, конкретный вопрос.

Вик осмотрел замок и сказал:

– Легко. Пятнадцать минут работы ножовкой.

– Ножовкой и дурак сумеет.

– Тогда просто найти железку подлиннее – чтобы рычаг силы был больше, всунуть в дужку и отломать.

– Будет железка!

Ник, хорошо знавший окрестности, бросился в низину неподалеку, где когда-то собирались вырыть артезианский колодец, пробурили скважину, заранее привезли металлическую арматуру, но вода почему-то не появилась на расчетной глубине, дело бросили. Арматура валялась без употребления.

Он приволок длинный и толстый прут, сунул его с помощью Вика в дужку. Они вцепились в конец и стали дергать. Прут гибко пружинил, замок лязгал, дужка и не думала отрываться.

– Сильней! – кричал Ник.

Попробовали сильней – прут согнулся.

– Надо что-то еще толще, – сказал Вик.

– А что-то толще ты туда не всунешь! Ну? Как тебе приманка для дурачков? – теперь была очередь Ника посмеиваться над Виком.

– Там просто все приржавело, прикипело. Когда-нибудь придем и попробуем ножовкой.

– Зачем когда-нибудь? Сейчас! Подожди меня!

Нику настолько не терпелось, что он за десять минут добежал до дома, а обратно добрался вообще за три, потому что приехал на велосипеде.

– Первый пилю я! – закричал он.

– Хорошо, хорошо… – Вик старался не обнаруживать своей заинтересованности.

Ник начал.

Полотно ножовки все время соскальзывало. Уже вся дужка была покрыта царапинами, а надпил сделать не получалось.

– Дай я, – сказал Вик.

– Постой!

Ник мучился еще минут пять, наконец выдохся и отдал ножовку брату:

– Пробуй.

Но и у Вика ничего не вышло. Зубья скользили по металлу, соскакивали, появлялись новые царапины, вся дужка была в белых полосах, но ни разу полотно ножовки не зацепилось как следует за металл.

– Ты пили, а я сейчас! – закричал Ник, сел на велосипед и уехал.

Вик поширкал еще немного и бросил – бесполезное занятие.

Ник появился через несколько минут. Он привез так называемую «болгарку» – пилу с зубчатым диском. Этот диск прикреплялся к дрели, как насадка. При этом дрель не совсем обычная: Олег любил качественные и хорошие вещи, она могла работать около получаса автономно от встроенного аккумулятора. Правда, была от этого очень тяжелой.

– В гараже взял? – спросил Вик.

– А где же?

– Без спроса?

– А у кого спрашивать? Отец на работе еще, а мама в этих вещах ничего не понимает!

В другое время Вик-буквалист не удовлетворился бы таким ответом, но очень уж ему хотелось, как и Нику, разрезать чертову дужку.

– Я первый! – уговорился Ник.

– Осторожно, она тяжелая. Давай я буду держать.

– Обойдусь.

Но очень быстро Ник понял, что не обойдется – рукоятка дрели запрыгала в руках, корпус отшвыривало в сторону, как только пилящий диск прикасался к дужке. Вик стал помогать, поддерживая дрель. Результат был такой же. То есть никакого.

– Вот тебе и замок для дурачков! – сказал Ник.

– Да…

Пробившись впустую еще около часа, братья устали, плюнули на это глупое занятие и ушли домой. Ник мог ехать на велосипеде, но тоже шел пешком – из солидарности.

Что было скрыто за дверью

Мысль о замке не давала Нику покоя. В своих детективных книгах он вычитал и сообщил Вику:

– Нет такого замка, который нельзя открыть!

– Возможно. Только зачем?

– Как зачем? Чтобы посмотреть, что они там прячут!

– Кто они?

– Ну, не они. Он, этот странный человек. Не просто так он там ездит! Давай попробуем, а?

– Уже пробовали. Слишком твердый металл.

– А мы взорвем!

Вик ничего на это предложение не ответил, только хмыкнул.

Но Ник и сам сообразил – предложение не слишком умное. Где взять взрывчатку? Как с нею обращаться? И потом – услышат, прибегут…

– Лебедка, – сказал Вик.

– Какая лебедка? – не понял сначала Ник, но тут же сообразил и закричал: – Точно!

Их дом стоял на берегу озера. Отец хотел купить небольшой катер, чтобы плавать по озеру. Но берег крутой, спускать и поднимать катер – проблема, а оставлять на воде опасно – могут угнать, поэтому он заранее приобрел лебедку с бензиновым мотором. Правда, катер так и не купил. И пристань не построил, как собирался – все некогда.

Вик и Ник, воспользовавшись тем, что Олег уехал на работу, то есть на целый день, а Настя в супермаркет, то есть тоже надолго, погрузили тяжелую лебедку с мотком троса на садовую тележку и покатили к горе.

Там они прикрепили крюк лебедки к дужке замка, а корпус установили между двух больших железок, торчавших из земли. Это были не просто железки – это были куски рельсов, то есть прочность опоры гарантирована, теперь лишь бы выдержал трос. Запустили мотор лебедки, Вик нажал на кнопку, трос натянулся, мотор загудел и – …

И ничего.

Мотор гудел, трос дрожал, крюк, казалось, даже вытягивался от напряжения. Братья на всякий случай отошли подальше.

Тут мотор стал понемногу подниматься. Куски рельсов были наклонены в сторону двери – совсем немного, но этого хватило, чтобы корпус мотора силой тяги стало тащить вверх. Он сотрясался и от этого подползал все ближе к концам рельсов.

– Надо выключить! – крикнул Вик.

– Попробуй подойди, – ответил Ник.

Вик не стал пробовать.

Они стояли и наблюдали.

И вот мотор соскочил с рельсов, со страшной скоростью подлетел к двери и ударился об замок. После этого он упал и заглох.

Но зато и дужка, и замок рассыпались, разлетелись на множество мелких кусков.

Братья подошли, осмотрели обломки.

– Не понял, – пробормотал Вик. – Что же это за металл такой? Не пилится, но разбивается.

Нику это было мало интересно, он тянул ручку двери.

– Сейчас окажется, что она приварена наглухо, – сказал Вик.

Однако дверь со скрипом начала открываться.

Вик помог.

Они открыли дверь, заглянули: темно.

У Ника, конечно, был при себе фонарь.

Светя им, он смело перешагнул порог. Вик последовал за ним.

Это было что-то вроде пещеры, но пол, стены и куполообразный потолок не каменистые, а из бетона. И в этом бетоне братья, сколько ни смотрели, не обнаружили ни двери, ни шва, ни щели, ни трещины. Ник обстучал все стены на доступной ему высоте, а потом и весь пол – везде одинаковый глухой звук.

Здесь было абсолютно пусто, если не считать дохлого воробья у стены и пары деревянных ящиков у входа, там валялись пустые бутылки, объедки, газетные обрывки. Ник поднял один из таких обрывков, осмотрел и сказал Вику:

– Между прочим, эта газета за прошлую неделю.

– Ну и что?

– Значит, кто-то как-то сюда мог войти. А как?

– Может, у них был ключ.

– Да?

Ник с сомнением покачал головой. Он знал, что настоящие детективы часто с сомнением качают головой, когда им предлагают слишком простую версию. А потом догадываются по мельчайшим признакам о том, что и как было на самом деле. И он продолжил обследование: брезгливо взял двумя пальцами одну бутылку, осмотрел ее на свет, пнул ботинком банановую кожуру. И сделал вывод:

– Точно. Кто-то здесь был совсем недавно.

– И что из этого следует?

– То и следует, – многозначительно сказал Ник, не посвящая брата в тонкости своих размышлений.

Впрочем, никаких тонкостей и не было: Ник сам не знал, что же, действительно, из этого следует.

– А я думаю, все элементарно, – сказал Вик. – Кто-то повесил замок и нанял сторожа.

– Сторожить пустое место?

– Это пока оно пустое. А если понадобится? Под склад или еще что-нибудь. А у сторожа ключ. Вот он сюда и зашел с каким-нибудь приятелем выпить и закусить. И все.

Ник опять с сомнением покачал головой, а сам с огорчением подумал, что, скорее всего, Вик прав, именно так оно и было. Просто, без всяких загадок.

Но куда все-таки делся автомобиль?

Подземелье

Через несколько дней, вечером, Нику надоело десятый раз проходить двадцатый уровень сложной игры, он встал, потянулся, подошел к окну. Их дом был на возвышении. С одной стороны спуск к озеру, с другой видно железную дорогу и шоссе. Было уже поздно, двенадцатый час, но полная луна и звезды безоблачного неба хорошо освещали окрестности, именно о такой ночи говорят – светло как днем.

И Ник увидел «пирожок». Он любую машину мог узнать по одному только силуэту, а уж этот «пирожок» – легче легкого.

– Вик, смотри! Это тот самый! – показал Ник.

Вик подошел к окну.

– Ну и что?

– Он опять туда едет!

– Ну и что?

– Ничего! Ты как хочешь, а я пойду посмотрю!

Ник выбежал из комнаты.

Вик отправился за ним. Он не терпел пустого любопытства, но не оставлять же младшего брата одного. Ночь все-таки.

Они тихо вышли через заднюю дверь.

– Только быстро! – предупредил Вик. – Туда и обратно.

– Ладно!

Машине надо было ехать через лес, а они бежали напрямую.

И успели.

Спрятались в кустах, наблюдали.

Вскоре показался «москвич». Он выехал на бетонную площадку, водитель выглядывал и смотрел под колеса, стараясь остановиться в определенном месте. Остановился, вышел из кабины. Это был тот же самый академик, только теперь не в костюме, а в чем-то вроде комбинезона. Вдруг он повернулся к кустам. Братья замерли, им показалось, что академик смотрит прямо на них. Но нет, отвернулся, осмотрелся еще, потом пошел к дереву, что росло неподалеку, что-то там сделал и быстро побежал к машине, потому что плита под нею стала опускаться. Он успел вскочить, захлопнуть дверь – машина вместе с плитой все больше погружалась вниз. Ник дернулся, Вик ухватил его за руку и зашипел:

– Куда?

Через несколько секунд машина исчезла. Но тут же послышалось тихое гудение – и плита вернулась на место. Без машины.

Братья вышли и осмотрели плиту. Если не знать, ни за что не догадаешься, что она отдельная и может опускаться – выглядит точно так же, как и остальные.

Потом они обследовали дерево, к которому подходил академик, и увидели на высоте около двух метров небольшое дупло. Взрослый человек может дотянуться до него, подняв руку, а им не достать. Ник стал карабкаться по стволу, сорвался.

– Давай на меня, – сказал Вик и присел на корточки.

Ник встал ему на плечи, Вик начал медленно распрямляться.

– Ну, что там? – спрашивал он.

– Кнопка какая-то…

– Не нажимай!

Но было поздно: Ник уже нажал на кнопку.

И, сгорая от любопытства, спрыгнул с плеч Вика, побежал к опускающейся плите.

Ничего там особенного не было: плита опускалась, а по сторонам – темнота. Ник выхватил фонарик, посветил, увидел металлические полозья – вертикальные и горизонтальные. Плита двигалась вдоль вертикальных, как лифт. А что там дальше по сторонам? Ник спрыгнул на плиту, стал светить – такие же переплетения металлических конструкций, больше ничего не видно.

– Эй, хватит, вылезай! – сказал сверху Вик.

– Да она сама сейчас поднимется! – ответил Ник.

– Вылезай, тебе говорят!

– Сейчас!

И тут плита остановилась и вдруг поехала вбок.

Еще немного – и совсем уедет. Ник хотел выпрыгнуть обратно, но понял, что ему не достать до края верхней плиты.

– Кинь что-нибудь! – закричал он Вику, имея в виду палку или веревку.

Тот понял, огляделся и увидел, что кинуть нечего. Он начал сдергиваться с себя куртку, чтобы протянуть Нику, но понял, что уже не успеет. Он может только одно – тоже прыгнуть на плиту, которая вот-вот скроется из вида.

И он прыгнул.

– Говорил я тебе! – начал он сразу же ругаться.

– Ничего, – успокаивал Ник его и себя. – Она сейчас остановится, а потом вернется обратно. Ты же видел, та плита, с машиной…

Он не договорил. Он увидел то, что ему не понравилось: из темноты сбоку появилась другая плита и поехала на место прежней. Поднялась, заткнула отверстие. Если бы не фонарь Ника, стало бы совсем темно.

Плита с братьями продолжала двигаться. Сначала вбок, потом вниз, потом опять вниз, и опять вбок, и опять вниз.

– Я телефон дома оставил, – сказал Ник.

– Я тоже.

– Но мы же думали, что на минутку.

– Индюк тоже думал, – ответил Вик поговоркой бабушки Элеоноры Александровны. Правда, она все любила поворачивать по-своему. Если поговорка заканчивалась словами «да в суп попал», то Элеонора Александровна переиначивала на другой лад: «Индюк тоже думал, но его интеллектуальные способности не спасли его от обычной для домашних птиц кулинарной участи».

А какая участь теперь ждет их?

– Ничего страшного, – сказал Ник. – В крайнем случае тут просто какой-то сверхсекретный военный завод.

– Угу, – иронично ответил Вик. – Ты уж молчи лучше.

Плита продолжала движение.

Теперь она медленно и гладко опускалась вниз. Очень долго. Возможно, они уже опустились на целый километр.

– Я слышал, где-то тут строилось подземное метро, – не удержался Ник и высказал еще одну версию (потому что молчать было очень уж страшно). – В войну. Чтобы правительство могло на нем эвакуироваться в этот…

– В Свердловск, теперь Екатеринбург, – сказал Вик, который тоже где-то когда-то об этом читал или слышал.

Тут стало очень тихо.

Плита остановилась.

Некоторое время братья вслушивались и всматривались.

Никого и ничего.

– Теперь она должна подняться наверх, – предположил Ник.

Но плита не двигалась.

Вокруг было такое же, как везде, переплетение металлических балок.

А от плиты вела вниз лестница с решетчатыми ступенями.

– Пойдем? – предложил Ник.

– Зачем?

– Нет, а что, стоять здесь? – Ник осветил окружающие балки. – Лично я не вижу никакой кнопки, чтобы подняться обратно.

– Подождем немного. Может, она сама назад поедет?

Они ждали минут двадцать или больше. Или меньше: в темноте время идет по-другому.

Тишина. И никакого движения.

– Ладно, пойдем, – сказал Вик и взял фонарь у Ника. – Только никуда не девайся.

– А куда я тут денусь?

Они спустились по лестнице на площадку, оттуда на другую, потом еще на одну – и так все вниз и вниз. А потом лестница вдруг стала подниматься. А потом перешла в горизонтальную эстакаду. И опять спускалась. И опять поднималась.

Ник остановился.

– Ерунда какая-то, – сказал он. – Мы так сто лет будем ходить. Ты же говорил, что у тебя хорошее пространственное воображение. Любые головоломки решаешь. Ну, реши, куда нам идти?

– У любой головоломки есть начало и конец, вход и выход, – ответил Вик. – Ты их тут видишь? Поэтому мы можем идти только вперед или назад. Тут даже нет никаких других лестниц.

Но через несколько шагов им попалась другая лестница – поперек. Они свернули, потому что любой путь, кроме того, каким они шли, казался им предпочтительней. Стали появляться провода, кабели, изредка – тусклые лампы.

Ник повеселел.

– Сейчас выйдем к людям. Ну и пусть это секретный объект. Мы же не шпионы. И дети вообще.

– Да уж, – проворчал Вик.

Людофоб

Наконец кончилось царство металла: одна из лестниц привела в горизонтальную каменистую шахту, по сторонам которой через равные промежутки висели лампы в толстых стеклянных колпаках. Вику понравилась эта упорядоченность – она свидетельствовала об осмысленной человеческой деятельности.

Они пошли по этой шахте.

– Тихо! – прошептал вдруг Вик и остановился.

Где-то впереди слышались осторожные шаги, словно кто-то крался.

Братья переглянулись.

И опять пошли – и опять им послышались шаги.

Остановились – остановился и неведомый человек.

– Эй! – крикнул Ник. – Кто здесь?

Подземелье разнесло его голос и раздробило на десятки голосов – словно разом крикнули десять мальчишек, причем некоторые очень далеко.

Неведомый человек побежал, уже не опасаясь, что его услышат.

Братья побежали за ним. Конечно, страшновато – неизвестно, кто он такой. Но других людей нет. И вряд ли он опасен, если сам так боится.

Тоннель поворачивал несколько раз, потом превратился в узкий лаз. Братьям было еще ничего, а вот человеку, судя по всему, пришлось туго: его шаги становились все тяжелее, он пробирался здесь с трудом; вскоре Вик и Ник услышали его хриплое дыхание.

Еще несколько поворотов – и они оказались в пещере, откуда уже никаких ходов не было.

– Боюсь! – раздался вопль, от которого у братьев мурашки пробежали по коже.

Вик высветил фонарем хилого мужчину в изодранной одежде, который сидел у стены, скрючившись и закрыв голову руками.

– Убейте меня! – закричал он. – Скорее, скорее! Боюсь!

– Алё, вы успокойтесь, – сказал Ник с интонацией мамы – она всегда так увещевала людей, которые в ее присутствии начинали неоправданно нервничать. – Вам никто ничего не сделает!

Человек, прикрывая глаза рукой, раздвинул пальцы.

– Вы дети?

– Подростки, – уточнил Вик.

– Какой ужас!

Человек, вместо того чтобы успокоиться, впал в отчаянье.

– Чем вы меня будете убивать? – жалобно спросил он. – Камнями? Ногами? Ножами? А пистолет у вас есть? Застрелите меня, пожалуйста! Не надо меня мучить!

– Да никто вас убивать и мучить не собирается! – сердито сказал Вик. – Мы что, похожи на убийц?

Он посветил на себя, а потом на Ника, чтобы человек рассмотрел их.

– Похожи! – сокрушенно ответил он.

– Это почему? – поинтересовался Ник.

– Потому что люди!

– Ну и что?

– Все люди убийцы! Убивают животных и едят их! Убивают растения и тоже едят! И друг друга тоже без конца убивают! Это кошмар!

– Ну, вы скажете! – тут же ввязался в спор умный Вик. – Нет, понятно, все биологические существа существуют за счет других биологических существ. Закон природы. Пищевая цепочка. Вам это, что ли, не нравится?

– А еще они заражают друг друга! Мучают! Люди – враги людей! – слезливым голосом выкрикнул пугливый человек.

– Он просто больной какой-то, – тихо шепнул Вику Ник.

– Да, больной! – расслышал пугливый. – У меня людофобия, я боюсь людей! Я людофоб, понимаете?

– Фобия – это боязнь, страх, – пояснил Вик Нику, но тот отмахнулся:

– Знаю!

И приврал: этого слова он до этого не знал. Мания – знал. Означает – чем-то ненормально увлекаться. Мама вечно упрекает его, что он болен игроманией. Это, конечно, неправда. Он играет всего несколько часов в день, а игроманы – сутками подряд.

– Нас бояться не надо, – сказал Вик Людофобу. – Мы попали сюда случайно. Лучше объясните, где мы находимся?

– Вы действительно не знаете? – спросил Людофоб.

– Нет.

– Этого не может быть! Сюда попадают только специально!

– А мы вот не специально!

И тут Людофоб затрясся.

Совсем напугался, подумал Ник.

Но тот не совсем напугался, он так хихикал. Потом начал все громче смеяться и вовсе захохотал.

– Ну и дурачки! – закричал он. – Не специально! Вам же хуже!

– Вы чем смеяться, вы лучше объясните, – обиженно сказал Ник.

Людофоб успокоился, сел, насмешливо осмотрел братьев и сказал:

– Вы находитесь в подземелье страха. Это огромное подземелье, целая страна. Страна Страха! – торжественно произнес Людофоб.

– Как это? – спросил Ник и сделал шаг, чтобы сесть на плоский камень, что выступал из стены неподалеку – он устал.

– Не двигаться! – закричал Людофоб. – Стойте, где стоите, я боюсь! Я поэтому и попал сюда. Я с детства боялся людей. Даже маму с папой. Я боялся в детском саду, в школе, боялся на улице, в кино, дома, везде. Я уже не хотел жить. Наконец я решил лечиться. Мне порекомендовали замечательного доктора. Он привез меня сюда.

– Потому что тут нет людей? – спросил Вик.

– Есть.

– Значит, они не страшные, – догадался Ник.

– Еще какие страшные! Страшнее просто нет на свете! Говорят же вам – тут Страна Страха!

– Зачем же вы сюда согласились приехать? – спросил Ник.

– Доктор Страхов мне все объяснил.

– Доктор страхов? – уточнил Вик. – То есть доктор, который лечит страхи?

– Фамилия у него такая! – сердито ответил Людофоб. – Но он действительно лечит страхи. У него есть замечательные лекарства, стабилизаторы.

– Что-то незаметно, что они вас стабилизировали, – сказал Вик.

– В том-то и дело! – Людофоб скуксился. – Сначала он лечил, мне было хорошо, а потом он вдруг сказал, что мне это не помогает, что мне нужна инъекция страха!

– У вас его и так девать некуда, – заметил Ник.

– И я ему говорил! А он сказал, что это новый метод. Он сказал, что есть верный способ победить страх – довести себя до крайней степени испуга. Надо напугаться так, что после этого уже некуда пугаться. И поэтому перестаешь пугаться – и становишься смелым!

– Ты что-нибудь понял? – спросил Ник Вика.

– В общих чертах, – сказал Вик, хотя понял далеко не все. – Прививка ведь что? От кори, например? Это немного той же кори, чтобы ты переболел, но слегка.

– Какой умник! – ехидно сказал Людофоб. – Тебе бы такую прививку! Тебе переболеть так слегка! Он мне что-то вколол, и я чуть не умер от ужаса. Я дошел до крайней степени, но смелее от этого не стал. И я побежал… Я уже два дня блуждаю в этих пещерах…

– Хотите сбежать? – спросил Ник.

– Да вы что?! Тут людей – несколько сотен, а там, наверху – миллионы! Я там не выживу. Я просто отдыхал здесь, в одиночестве. Но пора возвращаться, доктор подумает, что я в самом деле решил убежать.

– Можно мы пойдем с вами? – вежливо попросил Вик.

– А вы не будете кидаться камнями?

– Нет, – ответили Вик и Ник в два голоса.

– И обзываться не будете?

– Нет.

– И плеваться?

– Нет.

– И вообще не причините мне вреда?

– Нет.

– Это плохо, – огорчился Людофоб. – Доктор Страхов объяснил: я боялся еще потому, что не знал, от кого чего ждать. Когда ты уверен, что все люди хотят тебе зла, ты успокаиваешься. А из-за вас я могу расслабиться. Потерять бдительность. Ужасно!

И Людофоб, схватив камень, метнул его в сторону братьев, они еле успели увернуться.

– Эй, вы что? – крикнул Ник.

– Я хочу вас разозлить. Чтобы вы на меня напали. Чтобы я вас боялся.

– Уже разозлили! – сказал Ник, поднимая камень.

Людофоб тут же скорчился, закрылся руками и закричал:

– Негодяи! Бейте меня! Убивайте!

– Псих, – Ник бросил камень на землю.

– Ну уж нет! – тут же возразил Людофоб. – Я больной, но не псих. Псих тот, кто не понимает, что людей надо бояться!

– Ладно, – сказал Вик. – Проводите нас к этому доктору. Или куда-нибудь, где люди.

– Нет! Там страшно!

– Но вы же хотели вернуться!

– Да, верно. Придется вернуться. Там страшно, но на поверхности страшнее. Что ж, пойдемте.

Крыс Кинг

Людофоб с братьями выбрался из пещеры обратно через узкий лаз и повел их по пещерам и лабиринтам. Вернее, получилось так, будто они его вели: он попросил их идти первыми, потому что боялся оставить братьев за спиной.

Они шли довольно долго в свете редких и тусклых ламп – и вдруг впереди появилась большая и жуткая тень. Братья застыли.

– Пошли назад, – прошептал Ник.

– Это сзади! – также шепотом ответил ему Вик. Он сообразил: тень впереди, но лампа сейчас за их спинами, поэтому то, что отбрасывает тень, находится именно сзади.

Он медленно повернулся. И невольно вскрикнул.

А Ник, тоже повернувшийся, и вовсе завопил от ужаса.

Рядом с Людофобом появилось существо чудовищного вида: мохнатое, с острой мордой, черными круглыми глазами, выступающими вперед зубами и торчащими во все стороны усами. Оно было размером с большую собаку.

От вопля Ника существо присело, а потом скакнуло в сторону, к стене, волоча за собой длинный толстый хвост.

– Нечего орать! – прикрикнул на братьев Людофоб. – Это всего лишь крыс.

– Крыса? – уточнил Вик.

– Крыс, говорю. Крыс Кинг. Самый мощный и большой крыс на земле. И самый бесстрашный.

– Здравствуйте! – сказал Ник крысу на всякий случай.

– Не сходи с ума, мальчик, тут тебе не сказка какая-нибудь, животные не разговаривают. Хотя иногда кажется, что Кинг мог бы – очень умная тварь! Крыся ты мой! Крысеныш! – Людофоб потрепал Кинга по холке, шерсть вздыбилась, и чудовище стало поводить головой туда-сюда. Видимо, ему было приятно.

– Вы его не боитесь? – спросил Вик.

– С какой стати? Это же не человек. Я только людей боюсь.

– То есть он не опасный? – Ник брезгливо морщился, разглядывая крыса.

– Еще какой опасный! Запросто может покусать и даже сожрать. Но со мной дружит. А я его вообще обожаю. Крысы замечательные животные, чтоб вы знали! Живучие, сообразительные, а главное – не имеющие страха. Доктор Страхов хочет найти и выделить у крыс гормон бесстрашия. Он их тут тысячи развел.

Вик и Ник огляделись.

– Да нет, их осталось теперь несколько сотен, Кинг их жрет.

– Поэтому он такой большой? Или он мутант? – разглядывал Вик крыса.

– Естественный отбор, – коротко ответил Людофоб. – Чего стоим, пойдем дальше.

– А нельзя ли как-нибудь ему намекнуть, что мы хотим без него? – спросил Вик.

– Нельзя. Он обидится. И когда он рядом, я меньше вас боюсь.

– Зато мы его боимся! – сказал Ник.

– Ваши проблемы, – беззаботно откликнулся Людофоб.

– Тогда вы идите вперед, – предложил Вик. – Если он будет рядом с вами, вам нечего бояться.

– Пожалуй, – согласился Людофоб.

Он прошел мимо братьев, крыс Кинг вперевалку затрусил за ним.

Ник и Вик прижались к стене.

Кинг на мгновенье остановился и осмотрел их своими страшными глазами, словно прикидывал, слопать ли мальчишек сейчас же или не стоит марать о них зубы.

И проследовал дальше, волоча жуткий хвост.

Идти за этой парочкой было крайне неприятно.

– Я думаю, – негромко сказал Вик Нику, – надо приготовиться, что здесь будет еще много всяких гадостей.

– Ты меня нарочно пугаешь?

– Очень надо. Но есть древняя мудрость: кто предупрежден, тот вооружен.

– От пулемета я сейчас не отказался бы.

Крыс будто понял, о чем речь, и на ходу повернул к ним свою хищную морду.

Ник тут же состроил ему умильную улыбку: дескать, я про пулемет не в том смысле, чтобы стрелять в вас, уважаемый крыс, а так, на всякий случай…

И вот очередной поворот, лабиринт стал темнее, послышались какие-то звуки – попискивание, пощелкивание.

Братья увидели: навстречу им бежит стайка крыс. Они были, конечно, противными, но по сравнению с крысом Кингом показались безобидной серой мелочью. Вик мысленно отметил это и сделал вывод: если бы не встреча с чудовищным Кингом, эти крысы напугали бы их. Может быть, не так уж неправ неведомый доктор Страхов, когда лечит большим страхом от страхов меньших?

Крысы же, обнаружив перед собой огромного собрата, замерли, а потом дружно пустились наутек. Кинг издал урчащий звук и бросился за добычей.

Крысиная стая куда-то свернула, и братьям не пришлось наблюдать за тем, как гигант расправляется со своими соплеменниками, осуществляя процесс естественного отбора. Вряд ли это было приятное зрелище.

Лабиринт Темноты

Людофоб, как только исчез крыс, вернулся на прежнее место – позади братьев.

А им идти было все труднее: лампы стали совсем тусклыми и попадались реже, а потом и совсем исчезли.

И за очередным поворотом они оказались в полной темноте.

– Вперед, вперед, – подбодрил Людофоб.

– А где оно, это вперед? – огрызнулся Ник.

Вик легонько толкнул его локтем: он не любил, когда грубили взрослым. Но вместо бока Ника он ощутил что-то жесткое. Протянул руку и нащупал нечто пупырчатое, прохладное, скользкое, слегка влажное – похожее на кожу лягушки. Вик никогда не брал в руки лягушек и не знал, какие они на ощупь, но на то нам и даны человеческие мозги, чтобы представлять то, чего мы никогда не ощущали.

Вик отдернул руку и голосом, поневоле дрогнувшим, спросил:

– Что это с тобой?

– А чего? – спросил Ник не там, где только что была рука Вика.

Вик вздохнул с облегчением.

– Да так… Показалось.

– Ой! – вскрикнул в это время Ник.

– Что?

– Нащупал что-то! Противное!

– Скользкое с пупырышками?

– Нет. Колючее что-то! Это что, Людофоб?

– Кто знает! – тут же ответил Людофоб. – Может, просто колючая стена, а может, какой-нибудь дикобраз. Мы с вами в Лабиринте Темноты. Не бойтесь, он скоро кончится. И он не страшный, людей я тут почти не встречал.

– А что-нибудь другое? – Вик осторожно водил руками вокруг себя.

– Другого много, но только не знаю чего. Темно же.

– У тебя фонарик, – сказал Ник брату. – Посвети.

Вик достал фонарик, нажал на кнопку, но свет не появился. Батарейка разрядилась.

– Ничего, ничего, дойдем на ощупь! Главное, все время идти прямо! – не унывал Людофоб.

Что делать, они пошли прямо, постоянно натыкаясь на что-то неведомое – жесткое, пушистое, гладкое, холодное, горячее, колючее, вонючее, бугристое, каменистое, слизистое, грязистое, гадистое и просто поганое непонятно что. Да еще звуки какие-то слышались со всех сторон – свистящие, шипящие, шелестящие, шепчущие, шушукающиеся, шебуршащиеся, копошащиеся… Очень неприятно. То есть просто страшно.

А потом начались сюрпризы – кто-то вдруг пробежит рядом, что-то летающее опахнет лицо, паутина облепляет рот, нос, глаза, приходится отцеплять ее пальцами, а вот провели по ноге – то ли хвостом, то ли щупальцем…

Ник и Вик шли, выставив вперед руки. Им меньше всего хотелось касаться стен, но иначе пришлось бы натыкаться на них всем телом. Чтобы не потеряться, они прижались друг к другу плечами. Не очень удобно, зато надежно.

– А вам не страшно? – спросил Ник Людофоба.

– Не очень, – послышался сзади голос. – Я же говорю, людей здесь почти нет, они сюда заходить боятся. А на мелочи я не обращаю внимания. Один раз что-то по уху ударило, потом какая-то гадость на голову свалилась и глаза залепила, бывало, пауки за шиворот сваливались…

– Не надо рассказывать! – взмолился Ник.

– Сам просил.

– Я не просил!

У Ника зачесалось меж лопатками. Возможно, просто зачесалось, а возможно, что-то попало. Нику показалось: живое и гадкое.

– Паук! – закричал он и бросился вперед, что было глуповато: если это даже и паук, он ведь за шиворотом, какой смысл бежать от того, что на тебе?

Вик, боясь, что брат заблудится, помчался вслед за ним.

Они бежали, натыкаясь о стены, ушибаясь о них.

Людофоб тоже прибавил шагу. Топот ног убегающих братьев помогал ему ориентироваться, следовать за ними и не натыкаться на стены.

Вик догнал Ника, уцепил за рубашку, Ник взвизгнул и ударил его по руке.

– Это я! – закричал Вик.

– Предупреждать надо!

Наконец стало светлее.

Вик и Ник увидели обычные каменные стены.

Братья стали успокаиваться.

Впрочем, и до этого, когда бежали, им было уже не так страшно, хотя они и стукались, и ушибались. Вик успел мысленно сделать еще один вывод: когда бежишь, не так боишься. И еще: когда что-то осторожно и боязливо нащупываешь в темноте, оно кажется страшнее, чем если об него стукнуться или просто схватить. В будущем так и буду делать, решил он. Пока в темноте что-то ощупываешь, оно успеет сто раз показаться и жабой, и ящером, и крокодилом. А если сразу ухватишь – тут же понятно что… Что? Что все-таки крокодил? Ну и пусть крокодил. Но только крокодил, а не сразу и жаба, и ящер. Уж что-нибудь одно. Одного, но понятно чего боишься меньше, чем многого и непонятного.

Нормальные пацаны, конкретные парни

Итак, стало светлее.

Братья приободрились, а Людофоб, напротив, помрачнел.

– В чем дело? – спросил Вик.

– Тут уже люди встречаются.

– Вот и хорошо! – обрадовался Ник.

Людофоб метнул на него раздраженный взгляд, но ничего не сказал.

Первыми встреченными людьми, возникшими в полусумраке, оказались два подростка лет примерно четырнадцати. Братьям они показались тоже братьями – очень уж похожи. Прически одинаковые, глаза смотрят одинаково (сурово), у каждого в левом ухе по серьге, на запястье одинаковые татуировки (нарисованные) в виде стрел и черепа, на пальцах каждой руки по два металлических перстня – тоже с черепушками и стрелками, футболки на них были черные с какими-то скорпионами и тараканами, штаны широкие, со множеством карманов, кроссовки на толстых подошвах. Просто близнецы! Но, приглядевшись, братья заметили, что различия все-таки есть: у одного была родинка на щеке, а у второго родинки не было.

Людофоб трясся от страха.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – попросил он.

Но подростки не собирались его трогать и вообще не заинтересовались им. Они уставились на Вика и Ника, и тот, который без родинки, спросил:

– Вы откуда?

– Оттуда, – махнул рукой Вик.

– Лечиться прибыли?

– Нет, мы так.

– Как это так? – не понимали подростки. – Так здесь никого не бывает. Или там есть где-то вход? – Они переглянулись.

– Был. Теперь закрылся, – сообщил Вик.

Подростки заметно огорчились.

– Говорил я тебе, нечего тут делать! – сказал тот, что без родинки.

– А вы не сбежать, случайно, пытались? – полюбопытствовал Людофоб.

– С какой стати? Нам и тут хорошо. Мы просто… Гуляем, – сказал тот, что с родинкой, и Вик с Ником тут же по его интонации поняли, что он врет. Уж как подростки умеют врать взрослым, они прекрасно знали. Но Людофоб оказался таким же наивным и доверчивым, какими обычно бывают учителя и родители, он не усомнился. И посоветовал:

– Ну и гуляйте дальше, только одни! Мне и без вас страха хватает!

Подростки не торопились гулять. Оглядев Ника и Вика, тот, что без родинки, сказал:

– Какие-то вы не крутые.

– И прикид на вас не прикольный! – добавил второй.

Людофоб не понял, о чем речь, хоть и был местным, а Вик и Ник прекрасно поняли: подростки имели в виду, что выглядят они очень уж просто. И пирсинга у них нет (а это модно). И штанов нет со множеством карманов (это тоже модно). И татуировок нет (вот уж что модно так модно!). В их школе многие обзавелись всем этим, чтобы выглядеть круто. Вик, обладая большей, чем брат, самостоятельностью поведения, не обращал на моду внимания, а Ник заикнулся было о том, чтобы проколоть ему ухо, но Олег с усмешкой спросил:

– Хочешь быть лучше самого себя?

Ник не вполне понял, но смутно догадался. И все же сказал:

– Нет, но у нас в классе все так ходят.

Он имел в виду, конечно, не всех, а лучших, авторитетных, тех, кто называет себя нормальными пацанами и конкретными парнями.

– А тебе очень надо быть похожим на всех? – спросил Олег.

– Да нет, не обязательно, – вяло ответил Ник, хотя, если по правде, именно этого он и хотел.

Меж тем тот, который с родинкой, подошел к Вику, как к старшему, и протянул руку:

– Паша!

Вик хотел пожать руку, но Паша хлопнул его ладонь своей ладонью, а потом выставил кулак.

Этот ритуал братья тоже знали: сейчас у нормальных пацанов не принято просто здороваться. Надо так: сначала хлопнуться ладонями, потом стукнуться кулаками, потом локтями, потом рубануть себя по горлу, а потом два раза дернуть сверху вниз обеими согнутыми руками. Это круто. Это значит – ты свой.

Но Вик не стал этого делать. Ему эти глупости никогда не нравились.

Тот, что без родинки, немедленно оскорбился.

– Ты нас в отстое держишь? – спросил он Вика.

– Держу, держу, – кивнул Вик.

– Да ладно тебе! – урезонил Ник Вика. – Ты не видишь, что ли, свои же парни!

И он, подойдя к тому, что без родинки, исполнил вместо Вика ритуал приветствия.

– Ладно, – удовлетворенно сказал тот, что с родинкой. – По любому мы с вами еще увидимся.

– Не уверен, – сказал Вик. – Мы тут ненадолго.

Подростки вылупили глаза и начали хохотать. Они не просто хохотали, они, грубо говоря, ржали, ударяя себя кулаками в грудь, захлебываясь и даже плача от хохота, повторяя:

– Ненадолго! Сдохнуть, как смешно!

Это братьям тоже было знакомо: в их школе нормальным пацанам положено именно так проявлять эмоции. Просто смеются девчонки и ботаники, крутые именно ржут, бугагакают, откидываются, подыхают от прикола и т. п.

Отбугагакавшись, подростки сказали:

– Спасибо, посмешили.

А потом, помявшись, один из них спросил Людофоба:

– Извините, а у вас таблеточки нет?

– Какой таблеточки? Нет у меня никакой таблеточки! Вы стабилизатор имеете в виду? Объявили же: строго по норме! Идите к профессору, он вам выдаст!

– Да уже выдавал, кончились.

Подростки грустно вздохнули и ушли, свернув в один из лабиринтов.

– Чумные какие-то, – сказал Ник.

– Вот-вот, – поддакнул Людофоб. – Они страбыты или страбынеты. По классификации профессора Страхова, стрыбынеты – подростки или вообще люди, которые болеют страхом быть не такими. Не такими, как образцы. У всех же есть образцы, понимаете? Отсюда и название болезни – СТРАх БЫть НЕ Таким. «Страбынет» получилось. Профессор умеет придумывать! А есть еще страбыты. У которых СТРАх БЫть Такими, как все. Страбыты и страбынеты без конца враждуют. Ладно, хватит болтать, мы так за целый день до центра не дойдем. Господи, как я боюсь туда идти!

– А чего же тогда торопитесь? – спросил Ник.

– Чтобы скорее уже испугаться. Потому что ожидание страха хуже самого страха.

– А какие они таблетки просили? Что за стабилизаторы такие?

– О! – сказал Людофоб. – Стабилизаторы – это чудо! Жаль, что профессор мне их отменил, я ужасно себя чувствую, просто ужасно! – Людофоб с опаской оглянулся, хотя вокруг никого не было, и прошептал: – Ходят слухи, что они вообще кончились! Но я вам этого не говорил! Поняли?

– Поняли, – ответил Вик, хотя не все понял, но подумал, что на месте разберется.

И они пошли дальше.

Паша и Саша

Пока они пробираются извилистыми лабиринтами, я вкратце расскажу, что случилось с Пашей и Сашей (так звали этих, как мы узнаем после, страбынетов).

Это очень простая и довольно грустная история.

Паша жил с мамой, а Саша с папой, потому что у Паши папа, как говорила мама, куда-то уехал еще до его рождения, а мама Саши погибла от болезни. Вот так им не повезло. Мама Паши и отец Саши были люди очень порядочные, но не очень обеспеченные. Говоря честно – бедные. Это с порядочными людьми случается – и даже довольно часто. То есть, конечно, им хватало на все необходимое, но ничего лишнего они не могли себе позволить. Оба при этом старались дать детям хорошее образование и перевели Пашу и Сашу из обычных школ в школу престижную – там мальчики и познакомились.

В прежних школах каждый ходил, в чем хотел, обычаи были у каждого свои, хотя какие-то общие правила все-таки существовали, как везде. Положено было драться, если задирают. Не плакать, если упал. И вообще не плакать. С девчонками если заигрывать, то с достоинством, вести себя по-мужски, не сюсюкать. Ни в коем случае не стараться понравиться учителям, особенно тем, которые уроды и придурки.

В общем, был в этих школах обычный кодекс поведения, что тут объяснять.

А новая школа была особенной. Здесь почти все были крутыми пацанами. Супер-нормальными. Они соблюдали множество понятий. Они считали позором ходить не в прикольной одежде – в каких-нибудь обычных кроссовках или футболке с дешевой распродажи. У них были навороченные мобильники, часы, мини-компьютеры и всякое прочее другое. Положено было носить серебряные или хотя бы мельхиоровые перстни на пальцах и серьги в ухе, как у пиратов или рок-музыкантов. Учителя сопротивлялись этой моде, но им грубили и хамили. С девочками в этом классе было принято вести себя галантно, но еще более по-мужски, чем в прежних школах Саши и Паши – пугать их откровенными словами на темы секса, посылать им эротические sms-ки и т. п. Много еще чего, перечислять не буду – знаю, как это бывает: ты рассказываешь в смысле осуждения, но это почему-то нравится, начинают брать пример. Действие литературы непредсказуемо!

Саша и Паша сказали родителям: или забирайте нас из этой школы, или обеспечьте так, чтобы мы не были в отстое, чтобы выглядели нормальными пацанами. Мама Паши и папа Саши пытались их как-то успокоить и урезонить, но мальчики лишь усмехались. По кодексу нового класса слова родителей не следовало воспринимать всерьез, ибо они лишь не намного меньше придурки, чем учителя, а уж в реальной жизни понимают совсем плохо.

Родители Саши и Паши наконец сообразили, что убеждать сыновей бесполезно.

И началась гонка.

Они работали с утра до ночи, влезали в долги, но обеспечивали Пашу и Сашу самым необходимым – крутыми мобильниками, крутой одеждой, а потом и крутыми компьютерами и всем прочим крайне крутым, что требовалось.

Но в нашей жизни все очень быстро меняется: мобильники, часы, одежда одноклассников становились все круче.

Саша и Паша видели это и понимали, что им не угнаться. Они же все-таки были неглупыми и понимали, что ресурсы родителей ограниченны.

Они попробовали компенсировать другим – обращались с учителями грубее всех, говорили девчонкам до предела откровенные вещи, воткнули в уши самые большие серьги, однако правильных пацанов это не могло обмануть: крутизна ими принималась лишь в полном комплекте. И они не считали Пашу и Сашу своими.

Паша и Саша заболели одновременно. Им снились ужасные сны, что они приходят в школу в обычных брюках, обычных рубашках и обычных ботинках, без мобильников, без браслетов и часов, без татуировок – и над ними хохочет вся школа.

Друг с другом они сначала почти не общались – чтобы одноклассники не заподозрили их в желании дружить с не крутым пацаном. Но однажды после школы, встретившись на улице, разговорились. Поняли, что у них общие проблемы и стали дружить тайно.

Но это им не помогло: от нервного расстройства, от сознания того, что они не такие, какими надо быть, у Паши случались дома истерики, а Саша вообще начал падать в обмороки.

Родители уже думали, где и как их лечить, но однажды к Саше и Паше подошла в школе медсестра и позвала обоих в свой кабинет.

Там их ждал человек с седоватой бородой. Смешноватый такой человек. То ли доктор Айболит, то ли академик Павлов.

Но этот смешноватый доктор оказался хитроумным, разговорил Сашу и Пашу, они признались в своих страхах. После этого друзья пошли в класс и смирно досидели там до конца уроков, переглядываясь. А потом вместе вышли из школы – и больше их никто не видел. И ничего подозрительного не заметили. Кто-то припомнил, что в это время у школы стояла машина «пирожок», которая потом уехала, но с исчезновением Паши и Саши это не связали. Мало ли какие машины где стоят и потом уезжают.

Никто не знал, что доктор Страхов увез их в свое подземелье – лечить.

Бояне

Наконец лабиринты кончились, братья и Людофоб вышли в освещенный коридор. Он закруглялся в обе стороны, видно было несколько дверей – одинаковых, белых, без номеров и надписей.

– Мы пришли? – спросил Ник.

– Почти. Все, я дальше не пойду, – мрачно заявил Людофоб. – Там везде люди. А я еще не отдохнул от них.

– Странный вы какой-то! – сказал Ник. – То идете, то не идете! Так нельзя!

Вик тихонько дернул его за рукав: ему не хотелось ссориться с Людофобом. И не хотелось, чтобы тот уходил – все-таки хоть что-то объясняет.

– Мне кажется, вам не следует долго быть без людей, – произнес он тоном деликатного и мягкого совета.

– Почему это?

– Чем дольше вы будете без них обходиться, тем дольше продлится лечение.

Людофоб понурился:

– И доктор Страхов то же самое говорит… Но – страшно. Нет. Даже не просите. У меня истощена вся нервная система.

– А вы бы сами попробовали кого-нибудь напугать, – предложил Ник.

Людофоб хмыкнул:

– Пробовал.

– Получилось?

– Даже слишком. Начал бояться сам себя. Это еще хуже – от себя-то не скроешься. Я же любофоб, а не самофоб.

– Самофоб – тот, кто боится сам себя? – догадался Вик.

– Точно. Вы на них еще полюбуетесь.

– Все равно, вам надо преодолевать страх, – гнул свою линию Вик. – Иначе он никогда не пройдет.

– А я чем занимаюсь? Я даже позавчера толкнул одного старика! – похвастался Людофоб. – И не испугался!

Тут он задумался, глаза его подернулись мечтательной дымкой.

– Знаете, – доверительно сказал он. – Меня с детства все обижали. Били по затылку, по шее, по спине… По всяким местам. А я – никого. Ни разу. Я никому никогда не дал даже элементарного подзатыльника! Я вижу, вы здоровые мальчики. Не опасные. Может, вы позволите…

Людофоб умолк.

– Чего позволить-то? – спросил Ник.

– Дать мне или тебе подзатыльник, – объяснил ему Вик, уловивший ход мыслей Людофоба.

– Да, – подтвердил Людофоб и смущенно опустил глаза. – Я совсем тихонько. Один разочек. Совсем-совсем чуть-чуть. И мне сразу станет легче!

– Еще чего! – рассердился Ник. – С какой стати мы будем терпеть?

Но Вик отнесся к этому не так категорично.

– Ладно, – сказал он. – Если вам действительно будет от этого легче, можете меня слегка стукнуть. Но совсем слегка, а то я обижусь!

– Что я, не понимаю?

Людофоб поднял дрожащую руку, поднес ее к затылку Вика, закрыл глаза и даже не ударил, а только слегка прикоснулся. Но тут же отскочил, упал на землю и закричал:

– А теперь бейте меня! Убивайте!

– Никто вас не будет бить и убивать, – успокоил его Вик. – Вставайте и пойдем дальше.

Людофоб медленно встал, недоверчиво глядя на братьев.

И вдруг улыбнулся:

– А это было неплохо! Мне в самом деле немного полегче! Что ж, пойдемте!

И он уверенно открыл первую попавшуюся дверь.

Но братьев при этом все-таки пропустил вперед.

Они оказались в огромной комнате. Можно даже сказать в цеху, настолько она была большая. Но в цеху стоят станки, а здесь были обычные столы, разделенные невысокими перегородками, поверх которых торчали макушки людей. Все эти люди сидели за компьютерами и напряженно работали. Между секциями муравьиными ручейками сновали другие люди, разнося трудящимся какие-то бумаги и унося от них другие. Эти бумаги стекались в застекленные кабинеты, расположенные равномерно по всему пространству помещения, а из них в свою очередь попадали в центральный кабинет, самый большой и не застекленный, а из чего-то непрозрачного, но, впрочем, даже на вид непрочного. Что-то вроде фанеры.

Еще тут везде были часы, на стенах по всему периметру, с равными промежутками, над каждым столом, расположенные так, чтобы каждый сотрудник видел свой циферблат, и все эти часы стучали, именно стучали, а не тикали, будто единый огромный механизм, что опять-таки делало помещение похожим на цех, только что здесь производили? Время?

Никто из присутствующих не обратил внимания на Ника, Вика и Людофоба.

Только один, совсем молоденький сотрудник, мимо которого они проходили, шмыгнул глазами их в сторону, но тут же спохватился, покраснел, быстро оглядел окружающих – не заметил ли кто его проступка, с ужасом посмотрел на свои часы и с удвоенным рвением погрузился в работу, щелкая по клавишам компьютера и уставившись в монитор. При этом он шевелил губами, помогая себе печатать какой-то текст.

– Ничего себе, – сказал Ник. – Я такого никогда не видел.

– А над чем они работают? – спросил Вик Людофоба.

– Это неважно.

– Но они здоровые?

– Больные, конечно. Тут нет здоровых.

– А чем они больны?

– Доктор Страхов называет их бояне.

– Баяны? – не расслышал Ник.

– Бо-я-не! – по слогам повторил Людофоб. Он сказал это слишком громко – все, кто находились поблизости съежились и пригнулись. Людофоб продолжил объяснять шепотом: – Бояне – то есть те, кто БОЯтся НЕ успеть, не угодить, не сделать.

– Чего не сделать? – не понимал Ник.

– Чего-нибудь, что им велено.

– Придурки, – хмыкнул Ник.

Это замечание задело Людофоба. Бояне, хоть и больные, были его соотечественниками в этой подземной стране, и он решил за них вступиться.

– Ты сам из таких, – сухо сказал он Нику.

– Я?!

– Конечно. Вот, например, ты учишь уроки. Допустим, по географии.

Пример Нику не понравился.

– Я ее не очень люблю, – сказал он. – У нас по географии такая фашистка – заставляет наизусть учить, когда что открыли. Какая разница, открыли и открыли. Я еще понимаю про климат. Хотя тоже – зачем? Надо будет куда-то поехать или полететь, в Интернете посмотрю, какой там климат и какая погода, вот и все!

– Но ты все-таки учишь? – с многозначительной улыбкой спросил Людофоб. – Даже про какую-нибудь Антарктиду, куда уж ты точно никогда не полетишь. Зачем?

– Как зачем? Могут спросить. Двойку поставить.

– Дело не в этом, – вмешался Вик. – Знать про Антарктиду тоже нужно, потому что…

Но Людофоб не дал ему договорить, зачем нужно знать про Антарктиду.

– Минуточку, молодой человек! – сказал он ему. – Вопрос не к вам. Значит, ты боишься не выучить про Антарктиду потому, что боишься не угодить учительнице? – допытывался он у Ника.

– Надо еще мне ей угождать! Говорю же – чтобы двойку не получить.

– Это одно и то же. Суть в чем? Тебе не знания нужны, ты боишься не выучить! Не сделать! Не угодить! Назвать можно как угодно. Это и есть признак болезни – делать что-то не потому, что это нужно тебе, а потому, что нужно кому-то другому.

– Почему же другому? – опять попытался вмешаться Вик, но Людофоб поднял руку:

– Не кипятись. Я не говорю, что твой брат болен, я говорю, что в нем есть признаки болезни. А эти все – больные насквозь. Они каждую минуту и каждую секунду боятся. Не угодить, не сделать, не успеть.

– И от этого здесь лечат? – спросил Вик.

– Само собой.

– А мне кажется, они какие-то неизлечимые, – оглядел Вик зал. – В такой обстановке окончательно свихнешься.

– Не нашего с вами ума дело! – оборвал его Людофоб. – Профессор Страхов знает, что делает. Конечно, если бы не противодействие БГ…

– БГ? Это какой БГ? Это такой, вроде того, рок-музыкант, что ли? Борис Гребенщиков? – заинтересовался Ник.

– Какой еще Гребенщиков? – поморщился Людофоб. – Это Борис, да, но не Гребенщиков, а Гаврилович, поэтому сокращенно БГ. Правда, некоторые говорят, – хихикнул Людофоб, – что это означает – Бешеный Генерал. Потому что он и вправду генерал и, возможно, действительно бешеный.

– А зачем столько часов и почему они так громко стучат? – спросил Ник. – С ума сойти можно.

– Бояне боятся времени.

– Зачем тогда их нарочно пугать? Они же еще больше бояться будут!

Людофоб кивнул:

– Это и хорошо. Не будет страха – нечего преодолевать. А они должны преодолеть.

– Запутано тут у вас все, – сказал Вик.

– Не без этого, – согласился Людофоб. – А как иначе? Люди боятся путаницы, значит, она должна тут быть.

Он сказал это так, словно даже гордился, насколько хитроумно все устроено в Стране Страха.

Страхолюбы

Они прошли эту огромную комнату и попали опять в царство лабиринтов, но благоустроенных, освещенных. Они вели через склады, мастерские, кухни и пекарни: жизнеобеспечение Страны Страха было налажено неплохо. Тут везде тоже трудились бояне, объяснил Людофоб. Всех он страшно боялся, шарахался от них, хотя никто не обнаруживал намерения его обидеть.

Потом опять был коридор с дверьми.

Людофоб отказывался идти дальше.

– Мне надо передохнуть! Я видел уже столько людей, что просто изнемогаю от страха! – жалобно говорил он.

– Никто вам ничего не сделал, – заметил Вик.

– Да уж лучше бы сделал! А то ждешь, ждешь… Вы знаете, как это страшно – ждать?

– Знаем, – заверил Вик. – В приемной зубного врача сидели.

– Ну хорошо, – сдался Людофоб. – Провожу вас, сделаю доброе дело. Но у меня просьба…

– Что, опять подзатыльник? – догадался Вик.

– Да. Крохотный. Маленький. Легкий! – Людофоб показал кончик пальца, демонстрируя, каким будет подзатыльник.

– Ладно, – согласился Вик. – Если вам это поможет вылечиться…

– Очень! – заверил Людофоб.

И отвесил Вику подзатыльник, который был гораздо крепче и увереннее первого.

– Э, вы что это? – вскрикнул Вик. – Мы так не договаривались!

– Извини… Рука сорвалась…

Людофоб, заглаживая вину, бросился к двери, распахнул ее.

Братья вошли – и обомлели.

Они ожидали увидеть что угодно, только не это.

Они поняли, почему Страну Страха называют именно страной.

За дверью оказалась галерея – вдоль каменной стены огромной пещеры. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась долина с зелеными холмами, рощами, причудливыми скалами, посреди долины находился небольшой город, дальше виднелись какие-то однообразные строения вроде казарм. Самое удивительное, что здесь было и голубое небо, и облака, и даже солнце!

– Этого не может быть! – сказал Вик. – Это противоречит законам природы.

– Много ты знаешь, – возразил Ник. – На то она и природа, какие хочет законы, такие и установит.

– Красиво? – спросил Людофоб.

– Да, – согласился Вик. – Но это ведь все искусственное?

– Неважно. Солнце греет, трава как настоящая, какая разница? Нет, само собой, это не солнце, просто тут создали условия, близкие к натуральным. Там какой-то плазменный шар или что-то, я не интересовался. Тут даже дождь идет! Если бы не катаклизмы, – вздохнул Людофоб.

– А они тут бывают?

– Еще какие!

Братьев это не испугало. На всей земле случаются катаклизмы, что ж теперь, не жить? А пока – солнце светит, трава так и манит, чтобы пробежаться по ней. Они хотели спуститься, но шли и шли по галерее, а лестницы вниз не видели.

– Тут спуск есть вообще? – повернулся Вик к Людофобу, который шел с загадочной мечтательной улыбкой.

– Нет, здесь спускаются по-другому.

– А как?

Людофоб промолчал и посмотрел на Вика многозначительно.

– Что, опять подзатыльник?

Людофоб застенчиво кивнул.

– Ну уж нет, хватит! Сами найдем спуск!

Вик бодро пошел впереди. Но спуска нигде не было, галерея тянулась и тянулась, пока не уперлась в боковое ограждение.

– Ладно! – сказал Вик. – Но учтите, если вы больно стукнете, я… Я обижусь.

«А я его сам тогда стукну», – подумал Ник.

Людофоб приблизился к Вику, поднял руку.

– Отвернись, – попросил он Ника. – А то я стесняюсь.

Ник сделал вид, что отвернулся, а сам подсматривал краем глаза.

Людофоб размахнулся и так треснул Вика по затылку, что тот слетел с ног.

Ник тут же бросился к обманщику, чтобы тоже стукнуть его как следует.

Но тот упал, скрючился и по своему обыкновению заныл:

– Бейте меня! Убивайте!

Ник замахнулся ногой.

– Не трогай его, – сказал Вик, поднимаясь и щупая затылок. – Он же больной, что с него взять? Хватит лежать, показывайте, где спуск!

Людофоб медленно встал, опасливо посматривая на братьев и нажал на что-то, что было под перилами. Часть галереи, где они стояли, тут же начала медленно и плавно опускаться.

Вик смотрел вверх. Он увидел, что вся галерея разделена на подобные платформы, а вдоль стены идут полозья, по которым эти платформы опускаются и поднимаются.

«Как же я не догадался, – с досадой подумал он, – я же видел эти полозья!»

Платформа опустилась вниз.

Они сошли на траву – необыкновенно яркую, сочную, густую, похожую на искусственный газон. К тому же не было ни цветов, ни пчел и шмелей, ни бабочек. Вик сорвал травинку, потер ее в пальцах, понюхал. Никакого запаха.

Тут вдали показался грузовой автомобиль с кузовом, закрытым тентом защитного цвета. Людофоб тут же сел на траву и закрыл голову руками.

– Вы чего? – спросил Ник.

– Охрана!

– Ну и что? Это нам надо бояться, мы чужие, а вы тут свой.

– Они солдаты. Они в форме. А человек в форме только наполовину человек, а наполовину он часть целого, так говорит доктор Страхов, – монотонным и безнадежным голосом произнес Людофоб. – Поэтому человек в форме действует не как человек, а как представитель целого, а целое ему разрешает быть не человеком, поэтому он часто не человек.

– Ты чего-нибудь понял? – спросил Ник Вика.

– Не очень, – честно признался Вик.

Машина подъехала на большой скорости, резко затормозила, из кабины выскочил командир с красными восьмерками на черных погонах. А из кузова высыпали солдаты. У них на погонах были четверки, двойки и вовсе единицы.

– Стоять! – крикнул командир.

– Лежать! Лицом к стене! Руки за голову! На колени! Не двигаться! – вразнобой загомонили солдаты.

– Здесь я командую! – зарычал на них командир.

– Есть! – громко ответили солдаты.

– Схватить! Обыскать! Связать! – завопил командир.

Вика и Ника схватили, обыскали и связали.

Набросились и на Людофоба, но тот вдруг взвизгнул и начал убегать от солдат. Убегал он странно: не куда-то в сторону, вдаль, а зигзагами здесь же, словно внутри невидимого круга, не выходя за его пределы. Видимо, совсем убежать он боялся, но и того, что его схватят, тоже боялся. Вот и бегал, увертываясь от солдат, при этом вскрикивал:

– Да поймайте вы меня уже наконец!

И его наконец поймали.

Людофоб расплакался, задергался в руках солдат, но, когда его связали, тут же успокоился и сказал:

– Давно бы так.

Пленников погрузили в машину и повезли.

Они сидели на полу, а солдаты расположились на скамейках.

Один из них, совсем молоденький, со светлой челкой, выбивающейся из-под шлема с поднятым пластиковым забралом, посмотрел на ребят с любопытством и приветливо – так показалось Нику.

И Ник на всякий случай ему улыбнулся.

Тут же челюсти солдата твердо сомкнулись, глаза стали колючими и жесткими, он сказал угрожающе и презрительно:

– Ну, ты! – И замахнулся дубинкой.

Тут же все остальные нахмурились, взмахнули дубинками и хором сказали:

– Ну, ты!

– Как роботы, – шепнул Ник Людофобу. – А может, они и вправду роботы?

– Нет, они живые, – прошептал Людофоб. – Но больные. Они – страхолюбы.

– Это еще что? – спросил Вик.

Вместо ответа Людофоб вдруг тоненько пропел:

– Наша сила велика…

И тут же солдаты грянули:

Наша сила велика, ка-ка, ка-ка!

Одолеем мы врага, га-га, га-га!

Сделай из живого трупа, упа-упа, упа-упа!

И получишь миску супа, упа-упа, упа-упа!

Они пели все дружнее и громче, а слова песни становились все глупее и задорнее.

– Это их марш, строевая песня, – шепотом пояснил Людофоб. И, пользуясь тем, что солдаты самозабвенно пели, вкратце рассказал братьям о страхолюбах: это те, кому доставляет наслаждение видеть страх другого человека. Таким образом они преодолевают свой собственный страх, а заодно у них растет уважение к себе. Очень часто страхолюбы становятся начальниками и наводят ужас на подчиненных. Собственно, в этом и заключается их главная цель: не возглавлять коллектив, не руководить работой, а именно наводить на подчиненных ужас и любоваться результатом. Чаще же всего страхолюбы поступают на военную службу или в милицию: там неограниченные возможности для возбуждения страха в других людях.

– И ваш доктор их лечит? – спросил Вик.

– Он всех лечит. Хотя БГ считает, что эти люди – самые здоровые. И всех надо такими делать.

– Ага, и в форму всех одеть! – хмыкнул Вик.

– Именно! – подтвердил Людофоб. – БГ считает, что форма делает сильнее. И Страхов с ним согласен, но только отчасти. Конечно, человек в форме смелее, но зато он намного трусливее, когда остается без формы. А ведь ее надо когда-нибудь снимать. Поэтому БГ заставляет солдат даже спать в форме.

Пока они так беседовали, у солдат возник конфликт. Один из поющих, надрываясь изо всех сил, косился на своего соседа, того самого солдата со светлой челкой, и вдруг, оборвав песню, заявил:

– Он не поет!

– Пою! – возразил солдат с челкой.

– Не поешь! Ты только рот разеваешь!

– Ну, разеваю, – не стал дальше спорить солдат. – А зачем, если у меня ни слуха, ни голоса? Только вам песню портить!

– Все поют – и ты должен петь! А не хочешь – получай!

И любитель хорового пения стукнул парня с челкой дубинкой по каске. То же сделали и остальные – на бедную голову безголосого солдата посыпался град ударов. И тот принял это как должное.

И солдаты вновь заорали свою песню. На этот раз парень с челкой старательно пел, как и все, страшно при этом фальшивя, хор стал ужасающе разнобойным, но звучал даже более грозно, чего и хотелось солдатам.

Бешеный Генерал

Пленников выгрузили посреди широкого заасфальтированного двора, окруженного по периметру длинными зданиями-казармами.

И тут же к ним подъехал армейский зеленый джип, а из него выскочил человек в генеральской форме, в зловещих черных очках.

– БГ, – обреченно прошептал Людофоб.

Солдаты, окружавшие троих задержанных, вытянулись и замерли.

А генерал, снимая фуражку и вытирая потный лоб, немедленно начал кричать:

– Кто допустил? Это у вас защита называется? Двое пацанов сумели пробраться! Идиоты! Разжалую всех к чертовой матери! Всем по трое суток ареста, к чертовой матери! Кормить кашей и водой, к чертовой матери! Так вас, и растак, и разэтак, и туда, и сюда! – Тут Бешеный Генерал стал просто-напросто неприлично ругаться. Как ругаются пьяные грузчики. Впрочем, трезвые интеллигенты нынче ругаются точно так же. И школьники тоже. Короче, руганью, которую называют нецензурной, у нас никого не удивишь. Но одно дело, когда на тебя ругаются, а ты можешь ответить, а другое – когда на тебя ругаются, а ты ответить не можешь. Это уже не ругань, а просто хамство. Хамства же Вик не любил, потому что мама Настя и папа Олег учили его никогда никому не позволять не только унижать твое достоинство, но и достоинство других в твоем присутствии. Впрочем, Вик давно это понимал и без их науки. Ему было жалко смотреть на солдат, которые скукожились – лицами, потому что телами они скукожиться при всем желании не могли, стояли навытяжку и терпели.

А Вик не в армии, он не подчиненный генерала, поэтому терпеть не собирался:

– Извините, господин Бешеный Генерал…

– Что?! – взревел БГ. – Как ты меня назвал?!

– Извините… Я просто слышал, что вас так называют… Борис… Григорьевич?

– Гаврилович, только тебя это не касается, ты должен обращаться «товарищ генерал», понял?

– Нет, – спокойно ответил Вик. – Я лицо гражданское, а не солдат, я не имею права называть вас товарищем генералом. Я что хочу сказать, Борис Гаврилович, нехорошо, во-первых, ругаться при детях, хотя мы и не такие уж дети, а во-вторых, нехорошо обзывать тех, кто вам не может ответить тем же.

БГ выпучил глаза, приоткрыл рот. Казалось, что у него в организме что-то застопорилось, он потерял дар речи и способность к движениям. Но вот его отпустило, и он оглушительно заорал:

– Ты! Да я сгною тебя, так, растак и растак! Смелый, да? Видал я таких смелых! Сопли зеленые тут меня учить будут!

Поскольку слово «сопли» было употреблено во множественном лице и генерал при этом метнул взгляд и на Ника, подразумевая, что тот, хоть и молчит, такой же наглец, как и Вик, младший брат обиделся и свою обиду не скрыл. Он сплюнул в сторону, как это принято у них в классе при выражении чувства презрения, и сказал:

– Идиот.

– Не выражайся! – тут же одернул его Вик.

– А сам?

– Я все культурно говорю!

Братья имели возможность обменяться этими фразами, потому что БГ опять переклинило. Целую минуту он пялился на братьев и беззвучно разевал рот: видимо, давненько не говорили ему правду в глаза.

А Людофоб, ставший даже не бледным, а каким-то синим от страха, повалился на колени и тихо скулил, ожидая скорой и жуткой смерти – он не сомневался, что БГ в приступе ярости прикончит его заодно с наглыми мальчишками.

– Да вы… Да я… – Наконец из БГ начали вырываться членораздельные звуки. – Да я душу из тебя выну, паршивец! – заорал он, схватил Ника за шиворот одной рукой и поднял его в воздух. Ник болтал ногами и руками, пытаясь вырваться – тщетно.

– Вы что, совсем с ума сошли? – возмутился Вик. – Сейчас же оставьте ребенка в покое!

– Сам ты ребенок! – даже в бедственном положении не согласился Ник с таким обидным определением. – Я вот его… – И он пытался дотянуться рукой до БГ.

– Сейчас сойдет у меня с ума кто-то! – продолжал орать БГ и второй рукой ухватил за шиворот теперь уже Вика. Пришел черед старшего брата болтать ногами и руками. Но он не очень-то болтал, напротив, старался сохранить достоинство, висел спокойно (ну, или почти спокойно) и продолжал выговаривать БГ:

– Даже удивительно, вы взрослый человек, на такой высокой должности, а так себя ведете! Вы что, совсем себя не контролируете?

И тут БГ захохотал.

– Ну и шутник! Ну и умник! – гоготал он.

Солдаты, естественно, тоже хихикали, преданно глядя на генерала, потому что не смеяться в присутствии начальника, когда тот смеется, считается неприличным, а в армии это еще и нарушение дисциплины, которое при желании можно выдать за измену родине.

БГ поднес к себе Вика и зловеще процедил:

– Ты хоть понимаешь, недоносок, что я могу тебя просто уничтожить? И тебя тоже! – рявкнул он в сторону Ника.

– Вас будут судить! – тут же пискнул Ник, который, если честно сказать, в этот момент слегка сдрейфил. Да и как не сдрейфить? Генерал какой? Бешеный. А бешеный что значит? Псих. А психи за свои поступки не отвечают!

Вик поддержал брата:

– Вот именно! – сказал он. – Судить будут и посадят в тюрьму! А наш отец… Я даже не знаю, что он с вами сделает!

– Что? – спросил БГ с искренним любопытством.

– Да уничтожит вас тоже, и всё! – выкрикнул Ник.

– Да? А как он меня найдет? Как он вообще узнает, что вы здесь? А? Кстати, как вы сюда попали? Отвечать! – встряхнул он братьев.

– Как попали, так и попали, – огрызнулся Вик. Он решил не церемониться с этим грубияном.

Но тут вступил Людофоб. Надеясь заслужить милость БГ, он торопливо сказал:

– Я встретил их в дальних лабиринтах. В самых дальних.

– А как они там оказались?

– Не знаю…

– Тоже мне секрет! – сказал Ник. – У вас там вход у Ракетной горы.

– А откуда вы узнали про вход?

– Очень просто, туда машина вашего этого доктора въехала. Доктора Страхова.

Вик делал Нику знаки, усиленно моргал, Ник только пожал плечами, насколько это ему удалось в его положении: он не видел причины скрывать информацию, считая, что этот самый Страхов такой же, наверно, псих, как и БГ – с какой стати его выгораживать?

– То есть вы проследили за ним? – спросил БГ.

И, не дожидаясь ответа, бросил братьев на землю.

Они шмякнулись, но тут же вскочили, отряхиваясь. Возможно, по отдельности они испугались бы этого, хоть и нехорошо так говорить о взрослых, придурка, но друг перед другом не хотели показать себя трусами.

А БГ выхватил из кармана телефон.

– ПрофЭссор? – спросил он ехидно, именно через Э, будто это ученое звание казалось ему очень смешным. Оно почему-то и в самом деле некоторым кажется смешным – как правило, людям малограмотным и туповатым. И это странно, раз БГ стал генералом, учился же он где-нибудь?

Невидимый Страхов ответил БГ.

– Как же это вышло, профЭссор, что два шпаненка вас выследили, а? Да, представьте себе, проникли!.. Не знаю, еще не решил. Отпускать, сами понимаете, не собираюсь. Прибить их, как мух, и дело с концом. При чем тут – дети?

Братья слушали очень внимательно, пытаясь по репликам БГ понять, к чему идет дело. И дело, кажется, шло к чему-то очень плохому.

Но тут БГ умолк. Слушал Страхова.

– Ну-ну, – наконец сказал он. – Но мы же больных собирали, а эти вроде здоровые. Даже не испугались. Ладно. Договорились. Но учтите: ваша ошибка, вы ее и будете исправлять. Я вам доверяю. Хоть и зря, ох зря!

Посетовав таким образом на свою доверчивость, БГ закончил разговор, сунул телефон в карман, оглядел взъерошенных братьев и неожиданно усмехнулся:

– А вы и в самом деле не пугливые пацаны. Как вас зовут?

Братья представились:

– Николай. Ник.

– Виктор. Вик.

– Ну то-то же, Ник и Вик. Бояться надо тоже с умом. Других – не надо. Меня – надо. Я в детстве вот никого не боялся. Кто посмотрит не так – сразу в рыло! Сейчас вас к доктору отправят, он вами займется.

– Нам лечиться не от чего! – сказал Вик.

– Страхов лучше знает, не от чего или есть от чего!

Меж тем Людофоб, уставший стоять на коленях, сел на землю. В таком положении он наблюдал за общением БГ и братьев, и на губах его стала поигрывать странная улыбочка.

– А ведь в самом деле, идиот! – хихикнул он, показывая пальцем на БГ (чтобы ясно было, кого именно он имеет в виду). – А я боялся. Нет, прав доктор Страхов, я скоро стану здоровым! Я так испугался, товарищ генерал, что чуть не умер, – по-свойски сказал он БГ. – Но все-таки не умер. И даже, похоже, перестал бояться. – Людофоб прислушался к себе, будто страх можно было услышать, и подтвердил: – Точно, не боюсь! Я выздоровел! – Он вскочил на ноги. – Я никого не боюсь!

Людофоб начал приплясывать и в порыве восторга пнул одного из солдат кулаком в ребра, а другого стукнул ладонью по каске. Те перенесли это безропотно, потому что без приказания генерала не решались реагировать. В итоге Людофоб и самому БГ показал кукиш:

– Вот вам! – пел он. – Не боюсь, не боюсь, не боюсь!

Генерал, склонив голову, с любопытством рассматривал Людофоба – так собака удивленно наблюдает за какой-нибудь мухой, нагло влезшей в ее миску с кормом. А потом, зарычав, может двинуть лапой – корм, конечно, рассыплется, но и мухе конец.

Понаблюдав, БГ сделал шаг к Людофобу. Другой. Третий.

И Людофоб с каждым шагом генерала терял свою радость, сникал и увядал.

– Точно не боишься? – вкрадчиво спросил БГ.

– Сейчас не уверен…

– Почему это? Только что был такой смелый!

И БГ медленно, очень медленно начал доставать из кобуры пистолет.

– Вы это… – осипшим голосом сказал Вик. – У нас убийства без суда и следствия запрещены законом!

– И поэтому никто никого не убивает? – спросил БГ.

Вик смутился: он не мог этого подтвердить. Он был уже не маленький и знал реалии взрослой жизни.

– То-то, – удовлетворенно кивнул БГ и начал поднимать пистолет.

Людофоб завыл, заплакал, упал на землю и начал кричать:

– Виноват! Не буду! Ваше превосходительство! Господин генерал! Борис Гаврилович! Маршал! Генералиссимус! Не надо!

БГ не спеша засунул пистолет обратно.

Братья отвернулись.

Им не хотелось смотреть ни на Людофоба, ни на БГ, ни на солдат. И даже друг на друга.

Тут их схватили за плечи и повели к машине. Поместили в кузов и Людофоба.

Через десять-пятнадцать минут приехали на новое место.

Место хорошее, веселое: сад, лужайка, белый дом с колоннами.

По белой лестнице к ним спускался человек, похожий на Айболита и академика Павлова. Это был доктор Страхов.

Лицо его светилось добротой и соболезнованием.

Доктор Страхов

– Бедные вы мои, бедные! – сокрушался профессор. – Пришлось же вам натерпеться! Ох уж это мальчишеское любопытство! А я-то как не доглядел, не понимаю! Из-за меня попали в такую переделку!

– А какую? – спросил Вик, который действительно хотел уточнить, в какую именно переделку они с Ником попали.

– Об этом после! – уклонился доктор от ответа. – А вы как себя чувствуете? – поинтересовался он у Людофоба.

– Доктор! – всхлипнул Людофоб. – Мне было так плохо! Доктор! Меня чуть не убил БГ! Доктор! Как я рад, что вас вижу! Доктор! Пожалуйста! Укольчик или таблеточку! Вы обещали! Я все сделал, как вы велели! Я умирал от страха! Доктор! Стабилизатора мне, умираю!

– Хорошо, хорошо, идите в клинику, я распоряжусь.

Страхов сделал знак стоявшим поодаль двум молчаливым санитарам, те взяли Людофоба под руки и увели.

А Страхов пригласил братьев в здание и провел в свой кабинет.

Кабинет был не похож на медицинский: обычный письменный стол, шкафы с книгами, кресла, ковры. Довольно уютно.

Но у братьев не было настроения рассматривать этот уютный интерьер. Ник спросил Страхова:

– А вы на генерала работаете, да?

Вик посмотрел на него укоризненно: кто же так в лоб огорошивает?

Но доктор не удивился вопросу. Спокойно и уверенно он ответил:

– Конечно. Я служу ему верой и правдой. Ему и идее стабилизации!

– Это еще что за идея? – спросил Вик.

– Об этом потом. А сейчас я должен вас осмотреть.

– С какой стати, мы не больные! – воспротивился Ник. Он терпеть не мог осмотров. Особенно у зубного врача.

– Это необходимо! – категорично сказал Страхов.

Он вообще стал как-то строже и жестче здесь, в здании, хотя встретил их очень ласково. Братьям была непонятна такая перемена.

Страхов открыл дверь в соседнюю комнату:

– Прошу!

Вик пошел первым – по обязанности старшего брата.

Эта комната была уже настоящим медицинским кабинетом: все белое, стеклянные шкафчики, какие-то пузырьки, инструменты…

Вик начал стягивать футболку.

– Необязательно, – сказал Страхов. – Здоровье, конечно, важная вещь, но, по моим исследованиям, оно начинает сказываться на наличии или отсутствии страхов лишь в зрелом возрасте. Там кольнуло, там стрельнуло – взрослый человек боится. Дети в этом смысле смелее.

Вику было приятно это услышать.

– Они вообще смелее взрослых, – продолжал рассуждать Страхов. – Потому что не понимают еще настоящей цены жизни.

Вик не согласился с этим рассуждением. Он понимал цену жизни. Просто у взрослых всего больше. Машины, дома, вещи. Вот они за них и боятся. А у детей почти ничего нет. Им терять нечего.

Он не постеснялся высказать эти свои мысли вслух.

– Ты так считаешь? – задумчиво произнес Страхов. – Удивительно. Сам додумался?

– А что тут сложного?

– Ну да, ну да… Ты сообразительный парень… – похвалил Страхов, но тут же встряхнулся, оглянулся и сказал измененным голосом, опять строгим, категоричным. – Не отвлекайся и не отвлекай меня своими глупыми разговорами! Я должен понять, каков градус твоего страха!

– У страха бывают градусы?

– Бывают. Я ввел этот метод измерения для ясности. Максимум – сто градусов. Минимум – ноль.

– А если больше ста, человек что, закипит?

Страхов приподнял очки и удивленно глянул на Вика:

– Надо же. Ты даже умней, чем кажешься. Именно так. Человек, достигнув предела, как бы действительно закипает. И переходит в другое состояние – то есть очень часто перестает испытывать страх.

– Вы так Людофоба лечите, – кивнул Вик.

Доктор Страхов оглянулся и воскликнул:

– Кто тебе сказал, что я его лечу? То есть да, лечу, но не от страха! Он должен быть в норме, вот и все!

– А норма – это сколько? Градусов пятьдесят?

– Нет. По моей градации это равно температуре тела. Тридцать шесть и шесть.

– А бывает, наверно, и около нуля?

– Бывает. Это жуткое заболевание. Человек превращается в лед, ничего не чувствует. Он бесстрашен и уязвим. Но хватит теории, сейчас мы будем определять твою температуру.

Страхов не сунул Вику под мышку градусник, он усадил Вика в кресло, похожее на самолетное, привязал ремнями его руки и ноги, что Вику, конечно, не понравилось, а сам сел за компьютер и начал задавать вопросы:

– Боли боишься?

– Само собой.

– Молодец, что не хвастаешь.

Тут Вика что-то укололо в бок, он ойкнул.

– Так, – сказал Страхов. – Коэффициент болевой чувствительности в норме. Это когда ты не ожидал боли. А теперь посмотрим на коэффициент страха при ожидании.

С потолка начало опускаться телескопическое устройство, на конце которого была длинная и острая игла. Она целила Вику в ладонь. Вик невольно дернулся.

– Не беспокойся, все стерильно, – сказал Страхов.

Вик не беспокоился, но было неприятно: игла опускалась медленно, жужжал какой-то механизм.

– Коэффициент страха растет! – удовлетворенно сказал Страхов.

Вик стиснул зубы.

Игла приблизилась.

Еще немного – и…

И она стала подниматься.

– Ну вот, – сказал Страхов. – Коэффициент страха даже при отсутствии укола в три раза выше, чем при неожиданном уколе. Темноты боишься?

– Вообще-то не очень.

– Посмотрим.

И тут же в кабинете стало темно.

То есть кромешно темно – совсем ничего не видно.

И – тихо. Очень тихо.

И так длилось несколько минут. Вик даже начал ерзать в кресле, чтобы слышать хоть какие-то звуки – от самого себя.

Потом – шаги.

– Вы где? – спросил он профессора. – Вы ушли?

Страхов не отвечал.

Вдруг – шипение.

Оно было все ближе.

И еще ближе.

И еще

И вдруг пахнуло в лицо чем-то горячим. Будто огромная змея раскрыла пасть, готовая слопать Вика.

Ерунда, сказал себе мысленно Вик, у змеи не может быть горячего дыхания. Она – холоднокровная. Верней, температуры окружающей среды. Она – пресмыкающееся. А крокодил кто? Кажется, земноводное. И у него, кажется, тоже холодная кровь. А у кого горячая? Кто так может шипеть?

Стараясь, чтобы голос не дрожал, Вик произнес:

– Может, хватит?

– Да, пожалуй.

Вспыхнул свет. Проморгавшись и не сразу привыкнув к яркому освещению, Вик увидел, что Страхов сидит на своем месте и смотрит в монитор.

– Что ж, и это в порядке, – сказал он. – А родителей ты боишься?

– С какой стати? – удивился Вик.

– Некоторые очень боятся. Так боятся, что даже не хотят возвращаться домой.

– Что же, вы их насильно выписываете?

– Здесь не больница, я никого никуда не выписываю, – заметил Страхов.

– Так все тут и живут? Всегда?

– Именно.

– А мы? Мы тоже тут останемся?

Страхов вздохнул, и в этом вздохе Вику почудилось сочувствие. Но и сам Страхов понял, что сочувствие было слишком заметным, поэтому посуровел и крикнул неприятным, резким голосом:

– Да, останетесь! Навсегда! И даже думать не смейте, чтобы отсюда вырваться, вам товарищ генерал покажет кузькину мать!

– Не кричите! И развяжите меня!

– Ну, ну, не буду кричать, не буду, – примирительно сказал профессор. – Еще несколько вопросов.

Вопросов на самом деле было не несколько, а много – и все о страхах. Вик отвечал, а профессор смотрел на монитор, где всплески синих, красных и желтых волн при ответах Вика что-то говорили ему – наверное, по принципу детектора лжи.

Длилось все это не меньше часа.

Наконец Страхов сказал:

– Вот и все.

Он развязал Вика, тот попрыгал, разминая ноги, сделал несколько упражнений: нагнулся, присел, помахал руками. Разгонял кровь, как говорит в таких случаях папа Олег.

Вика мучил вопрос, почему отсюда нельзя выйти, но он понял, что Страхову его задавать бесполезно. И его уже беспокоило, что там поделывает Ник, в другой комнате.

– Можно идти?

– Постой. Я кое-что тебе еще покажу. Я хочу, чтобы ты понял главное: страх не вовне, страх – в тебе.

– Я это и так знаю.

– Да? Может быть, может быть…

Страхов нажал на кнопку, в стене поднялась панель, и в образовавшееся отверстие въехала металлическая клетка. В ней сидел крыс Кинг. Или его двойник – потому что очень уж быстро он тут оказался. Крыс злобно смотрел на Вика маленькими глазками. И вдруг взвизгнул, бросился на прутья клетки, его огромные зубы лязгнули по прутьям. Вик отшатнулся. Ему было противно, хотя и не очень страшно. Не страшнее, чем в зоопарке.

– Как видишь, – комментировал профессор, – это животное само по себе не так ужасно. Оно становится таким лишь тогда, когда представляет реальную угрозу. То есть, например, без клетки.

С этими словами он вдруг скрылся за белой непрозрачной занавеской, а у клетки крыса поднялась одна сторона. Крыс медленно пошел на Вика, поводя мордой, скаля зубы и топорща усы. Вик отступал, оглядываясь. Он искал, чем защититься, но ничего, похожего на оружие, не было. Вик хотел позвать доктора, но боялся, что его выкрик только раздразнит чудище. Он шаг за шагом приближался к двери, не отводя глаз от крыса. Нащупал ручку. Повернул ее, толкнул дверь. Дверь не открылась.

И тут крыс, дико завизжав, прыгнул на него.

Вик закричал – громче крыса. И упал.

Испытания продолжаются

Он очнулся в кресле.

Клетки с крысом не было.

Доктор Страхов сидел за столом и внимательно смотрел то на Вика, то в компьютер.

– Что это было? – спросил Вик.

– Ты потерял сознание. Обычная реакция организма на чувство ужаса. Страх еще можно как-то контролировать, а ужас нет.

– А вы не знали? Обязательно эксперименты проводить на живых людях?

– Не обижайся, это необходимо.

– Кому?

– Науке.

– Странная какая-то наука.

– Не твоего ума дело! – сердито ответил Страхов. И сказал чуть потеплевшим голосом: – Зато могу тебя порадовать: коэффициент страха у тебя отличный – тридцать шесть и четыре. Отличный, отличный, – повторял он, постукивая пальцами по столу. Но вдруг, словно опомнился, закричал, возражая самому себе: – Ничего хорошего! Слишком мало! Ты должен бояться больше!

– Зачем?

– Никаких вопросов! Надо!

– Кому надо? БГ? – догадался Вик. – Для чего?

– Не твое дело!

– Вы извините, но вы странный какой-то. То нормально говорите, то кричите.

– Я нормально говорю? – возмутился профессор. – Когда это я нормально говорил? Да вас только криком и проймешь! Все, иди отсюда! И позови брата. Стой! Я сам его позову.

Страхов вышел из процедурной комнаты в кабинет. Ник спал, свернувшись калачиком на диване. Вик всегда завидовал этому его умению – засыпать в любом месте и в любой обстановке. И удивлялся: почему он, Вик, человек выдержанный, спокойный, не может заснуть где попало, а Ник, вечно шебуршащийся, непоседливый – запросто. Только что бегал, прыгал, возился, кричал, дурачился, но стоит ему прилечь или даже присесть – все, уже дрыхнет.

Доктор разбудил Ника:

– Юноша, пора!

– А? Куда? – спросонья не понимал Ник.

– Сейчас тебя будут… – хотел предупредить Вик, но Страхов прикрикнул на него:

– Никаких разговоров! Сиди тут и отдыхай!

И увел Ника.

Усадил его в кресло, прикрепил ремни. Ник тут же окончательно проснулся. «Сейчас тебя будут…» – вспомнил он слова Вика. Что будут? Обследовать? А если – пытать? Очень уж у Вика был бледный вид.

– Учтите, я абсолютно здоров, – сказал Ник. – Так что зря время тратите.

– Мне лучше знать, зря или не зря! – ответил профессор.

И тут же Ника что-то кольнуло в бок.

– Вы что? Шутки дурацкие! – закричал Ник.

– Ага, – сказал профессор. – Болевой порог невысокий. А коэффициент страха?

И к руке Ника стала приближаться игла.

Ник задергался и завопил:

– Я жаловаться буду! Я папе расскажу, он вас тут всех в тюрьму посадит! Детей мучаете! Уберите вашу иголку! Садист!

Профессор невозмутимо улыбался. Игла остановилась в миллиметре от кожи Ника и стала подниматься.

Нику очень хотелось вытереть пот – он весь взмок за эту минуту. Но руки были связаны.

Потом наступила темнота.

– Включите свет! – тут же потребовал Ник. – Включите, я сказал! И прекращайте вообще!

– Боишься? – прохихикал профессор откуда-то сзади.

– Не боюсь, а просто… Неприятно!

Тут кто-то начал дышать в лицо.

– Уберите! Фашист! Гад! Убери! Убью дурака!

Ник, как с ним иногда случалось, в приступе ярости забыл все приличия. Да и как не забыть, если с тобой так обращаются?

Наконец появился свет.

– Все, все, успокойся, – сказал Страхов. – Теперь еще несколько вопросов…

– Ни на какие вопросы я отвечать не буду! Только с моим адвокатом! – Ник вспомнил, что во многих фильмах, которые он смотрел, несправедливо схваченный кем-то герой говорит именно так.

– У тебя есть адвокат? – засмеялся профессор.

– У папы есть! И даже несколько!

– Верю, верю. Но ответить придется. Потому что, пока не ответишь, я тебя не выпущу.

– Да? А знаете, как это называется?

– Как?

Ник рад бы сказать, но сам забыл. Всегда помнил, а сейчас забыл.

– Похищение детей по-английски. Ну, то есть на английском, – сказал он.

– Киднепинг?

– Точно. Киднепинг. Десять лет тюрьмы! – наугад сказал Ник. Он был уверен, что меньше за такое преступление давать нельзя.

– Какой же это киднепинг? Я разве вас украл? Вы сами сюда попали. По собственному желанию!

– Не по какому не по желанию, а случайно!

– Хорошо, пусть случайно. Хватит скандалить, Ник. Или ты отвечаешь на вопросы – или будешь сидеть связанный до завтра. И до послезавтра. Пока не образумишься. Понял?

Делать нечего, пришлось отвечать. Хорошо хоть, вопросы легкие. Все начинались со слов: «Боишься ли ты…» – и перечислялось все, чего можно бояться – землетрясения, войны, болезни, аварии и т. п.

Ответ у Ника на все был один: нет. И он не лукавил, он в самом деле не боялся ни землетрясений, ни войн, ни болезней, потому что считал их маловероятными в ближайшем будущем. По крайней мере в его жизни.

Профессор однообразно кивал и смотрел на экран.

И подытожил:

– Что ж, можно даже не выпускать крыса.

– Какого еще крыса? – насторожился Ник.

– Я же сказал: выпускать не будем. Ты чуть трусливее брата, тридцать восемь и восемь, но все-таки слишком близко к норме.

– Что?! Я трусливей? У вас программа какая-нибудь левая, не то показывает! Я сроду трусом не был! Вот попробуйте, напугайте чем-нибудь!

– Я уже пугал: страхом боли и темнотой.

– А вы еще попробуйте! Это я просто не выспался, сейчас ночь, между прочим. Вы попробуйте, попробуйте!

– Нет необходимости.

Страхов развязал его и повел в свой уютный кабинет, где дожидался Вик.

Тот вопросительно посмотрел на брата.

Ник поднял руку в победном приветствии:

– Все нормально! Только у него приборы неправильно показывают!

Он ждал, что Страхов возразит ему, и готов был вступить в спор, но профессор почему-то промолчал.

– А не пойти ли нам в сад? – предложил он.

Братья, конечно, согласились – где угодно находиться лучше, чем здесь, где пугают всякими глупостями и задают идиотские вопросы.

Признания доктора Страхова

В больничном саду было светло как днем. Хотя тут везде был день, несмотря на то, что братья попали сюда глубокой ночью. Наверное, в этом подземелье все по-своему, все наоборот.

Страхов повел их аллеей меж густых кустов, потом они свернули, потом доктор вдруг ускорил шаги, оглянулся и прошептал:

– За мной!

И ринулся в кусты.

Братья решили последовать за ним. Очень уж тут все запутано, без Страхова недолго и заблудиться. К тому же он скомандовал не приказным тоном, а как-то заговорщицки – как своим.

Вскоре они оказались на небольшой укромной полянке.

Страхов отдышался, сел на траву и…

И заплакал!

Это было самое неожиданное.

Взрослый человек, доктор, сидит и плачет, утирая глаза платком.

Поплакав, Страхов высморкался и сказал:

– Ну вот, теперь можно пообщаться нормально и спокойно. Здесь никто не подслушивает и не подсматривает.

– А там? – спросил Вик.

– Там – постоянно. У меня в кабинете камеры и микрофоны. В палатах тоже. БГ следит за всем, что происходит.

– Значит, вы все-таки не на него работаете? – обрадовался Ник.

– Нет, конечно! Хотя, получается, что на него.

– Как это? – не понял Вик. – Объясните, пожалуйста.

– Это издалека надо начинать. С самого детства. Рассказывать?

– Конечно! – воскликнули братья.

И доктор Страхов рассказал.

История доктора Страхва и БГ

Доктор Страхов и БГ учились в одном классе. Конечно, доктор еще не был доктором, но уже был Страховым, а звали его Виталей. А БГ звали Борей, и фамилия у него была – Трусов. Да, Страхов и Трусов, такое вот совпадение – не самое редкое, между прочим. Разные вообще фамилии существуют на свете. При этом, например, Дураков совсем не обязательно дурак, а, например, Умнов, может быть вполне глупым человеком.

Но Виталя фамилии соответствовал – был очень боязлив. Боялся рассердить маму и папу, боялся получить двойку, боялся ссор с одноклассниками, боялся вечерней темноты. Поэтому ему пришлось с детства стать почти идеальным человеком: всегда помогал маме, старался соответствовать разговорам отца, который очень любил побеседовать после работы и пары литров пива, учился отлично, одноклассникам всячески выказывал уважение, а свет в комнате включал еще до наступления сумерек. Но странное дело, чем ловчее и дольше у него получалось избегать повода бояться, тем больше он боялся. Это объяснимо: кто привык к ругани родителей, уже не обращает на нее внимания, кто получил три двойки подряд, четвертую просто не заметит. А вот когда недели и даже месяцы ты живешь ни разу не обруганный отцом или матерью, не получив не только двойки, но даже тройки, напряжение нарастает. Уже малейшее недовольство со стороны родителей тебе может показаться катастрофой, уже единственная четверка в ряду сплошных пятерок кажется провалом, а мысль о возможной двойке приводит в ужас. Не ссориться с одноклассниками тоже трудно – ты-то не хочешь с ними ссориться, а они могут захотеть – мало ли поводов? В результате одноклассники стали считать Виталю подлизой, учителя – малолетним карьеристом, мама ворчала, что нечего ему возиться с посудой, не девочка, пошел бы на улицу, побегал бы с друзьями, отец, мужественный автослесарь, тоже полагал, что в Витале слишком много мягкости, будто он не будущий воин или, как сам отец, автослесарь. То есть всеобщей любви к себе, о которой Виталя мечтал, не получилось, наоборот, ему казалось, что никто его не любит. А вот БГ, то есть Борю, казалось Витале, любят все. Боря без конца дергает девчонок за волосы, сыплет им на головы бумажные обрывки, портит им тетради, вписывая туда разные неуместные слова, с одноклассниками постоянно задирается, может ударить и по шее ладонью, и по лбу щелчком, и под дых кулаком – и что? Его все ненавидят? Наоборот! Да, девчонки пищат, обижаются, жалуются учителям, мальчишки, отбегая от опасного Бори, обзываются. Но те же девчонки почему-то не гонят Борю, когда он плюхается рядом, заявляя, что хочет сидеть на этом уроке тут, а мальчишки горды и счастливы, если Боря вдруг кого обнимет рукой за шею (есть у него такая привычка) и пройдет по коридору, как с лучшим другом. Мама Бори, одинокая закройщица ателье, тоже обожала сына, от которого не видела ничего, кроме неприятностей. Учителя, без конца ругавшие Борю за хулиганство и нежелание учиться, тем не менее не очень-то увлекались порицаниями, зная, что Боря не постесняется ответить и авторитет учителя может пошатнуться в глазах класса. Больше того, в соответствии с тогдашней педагогической теорией о том, что активность хулиганистых и дерзких детей надо не пресекать, а направлять в нужное русло, Борю даже назначили старостой класса – и тут он развернулся вовсю. Все мероприятия теперь проводились под его контролем, и класс стал по всем показателям лучшим в школе. И как не стать: если кто уклонится от общего дела, Боря тут же призовет негодяя или негодяйку к порядку доступными ему средствами, то есть колотушками и тасканием за волосы.

И никто не подозревал, что Боря не был таким уж злым человеком от рожденья, он просто боролся со своей фамилией. Он понимал, что сделать из фамилии Трусов кличку «трус» ничего не стоит, и решил не позволить этого. И не позволил.

Виталя Борю, конечно, недолюбливал, хотя и втайне завидовал ему, а Боря Виталю вообще ненавидел. Это странно: чем ему мог помешать, чем мог его задеть или обидеть такой робкий человек? Тем не менее Боря постоянно цеплялся к Витале, не давал ему прохода, награждая тычками, подножками, щелчками и т. п.

Но временами Борю начинало почему-то одолевать желание сделать из Витали человека. Он отводил его за школу и пробовал научиться драться.

– Ударь меня по уху! – приглашал он. – Ударь, не бойся!

– Зачем?

– Как зачем? Что ты за пацан, если никого ни разу по уху не ударил?

– А ты меня тоже ударишь?

– Конечно! – гарантировал Боря. – А ты меня опять. Давай, ударь! А то я тебя ударю. И если не ответишь, будешь последний трус!

– Зачем ты меня ударишь? – не понимал Виталя.

– Чтобы научить защищаться. Давай, выставляй руки, чего ты стоишь? Я бью – а ты отмахивайся.

Виталя выставлял руки, но отмахнуться не получалось: Боря доставал его по уху или по носу молниеносно, Виталя не успевал среагировать.

Не добившись результатов в обучении рукопашному делу, Боря пробовал сделать из Витали человека хотя бы по отношению к учебе.

– Только дураки учатся на все пятерки, – говорил он. – Ты что, не понимаешь, что это тебе все равно не понадобится?

– Почему?

– Потому что все знать невозможно, а надо знать только то, что надо!

Виталя этой мудрости постичь не мог, и Боря махнул на него рукой – пусть пропадает, если хочет остаться последним трусом!

Так все и шло до старших классов.

Тогда учились десять лет, а после восьмого класса сдавали экзамены, и от этого зависела дальнейшая судьба: кто-то переходил в девятый класс, а кому-то очень настоятельно рекомендовали отправиться в ПТУ, то есть профессиональное техническое училище, что тоже неплохо – квалифицированные рабочие всегда нужны. Но у Бори ни голова, ни руки не были приспособлены для чего-нибудь профессионально-технического: он вечно все ломал, портил, а на уроках труда не мог сделать обыкновенную киянку, то есть деревянный молоток. Трудовик считал выполнение этого задания обязательным для всех, поэтому в его кабинете скопилось невероятное количество этих самых киянок – разной формы и величины. Боря пытался поступить по-своему, по-хулигански: дождаться, когда кто-то соорудит киянку, отобрать ее и предъявить трудовику, как свою. Но тот был бдителен, не любил, как он выражался, захребетников, стоял над Борей и смотрел. Тот потел, пыхтел, злился, но ничего не мог поделать, приходилось пилить и строгать под строгим взглядом мастера. Всего-то две детали: ручка и ударная часть, кругляшка и брусок, но это надо соразмерно отпилить, выстругать, просверлить в бруске отверстие, плотно загнать туда ручку. Это оказалось не по силам Боре: то дырка больше, то ручка толще. Пытается подогнать ручку, стругая и поминутно прикладывая к отверстию, но упускает момент – вот уже ручка болтается в дыре. А бросить работу и поругаться с трудовиком он не мог: тот, в отличие от других учителей, не вступал в споры, он молча смотрел на кипятящегося ученика, а потом говорил: «Истерика кончилась? Давай работай теперь». И спокойствия его ничем нельзя было прошибить.

Короче говоря, в ПТУ Боря не хотел, поэтому взялся за ум и сдал все экзамены – хоть и на тройки. Мать его умолила преподавателей взять сыночка в девятый класс, гарантируя, что он будет прилежен и послушен. Учителя не верили. Но так случилось в тот год, что слишком многие ушли в ПТУ, в единственном девятом классе их маленькой старой школы оказался недобор, Борю взяли.

Большого прилежания и послушания он не проявил, но кое-как все-таки тянулся. Многое вообще изменилось – уже доблесть насчет подраться или потаскать девчонок за волосы не ценилась так, как прежде. Уже коварные девочки не на смелого Борю больше поглядывали, а на робкого Виталю, который по-прежнему учился на одни пятерки и был единственным претендентом на получение золотой медали.

Но чем ближе были выпускные экзамены, тем хуже становилось Витале. Он боялся. Боялся, что не оправдает надежд учителей и родителей, провалится, получит четверку по какому-нибудь предмету, а то и по двум. Он боялся внимания девочек, потому что не знал, как реагировать: бойко отвечая на уроках, он не научился так же смело разговаривать с одноклассницами, мямлил, терялся, краснел и сопел.

Тут пронесся слух, что Боря, провожая после кино Веру Ситкину, не первую красавицу, но миленькую девочку, целовал и обнимал ее в подъезде. Одноклассники приставали с расспросами к Боре, он гордо усмехался. Одноклассницы пытали Веру, она тоже отмалчивалась, но потом написала подруге записку с признанием, эту записку перехватили, содержание стало известно всем. Началось что-то вроде эпидемии. Девочки, то есть девушки уже, шестнадцать лет все-таки, забыли про травоядного Виталю, будто его и не было на свете, они наперебой предлагали (записками или шепотом на перемене) Боре сходить с ними в кино. И Боря ходил. И провожал до дома. И так далее. Но Боря один, а девочек много. Поэтому досталось и другим мальчикам из класса. И из других школ. И даже вообще не из школы. Все только и делали что ходили в кино и провожали друг друга до дома. (Сейчас, конечно, это делается гораздо раньше.)

К весне едва-едва успокоились: экзамены дело серьезное, а после школы многие собрались поступать в институты и университеты. Кое-кто умудрялся сочетать учебу и личную жизнь, но не Виталя – ему сочетать было не с чем, у него не было личной жизни. Один раз он все-таки решился: пригласил в кино самую некрасивую девочку из класса, Решетникову, рассчитывая, что она-то уж не откажет, ее ведь никто никогда не приглашал в кино. Но Решетникова лишь презрительно фыркнула и отвернулась. Она была не настолько низкого мнения о себе, чтобы соглашаться на предложение того, кого остальные девочки давно уже не считают человеком.

И тут вдруг Витале предложила пойти в кино одна из симпатичных девочек класса – Люба Жилкина. Она сама удивлялась, почему ей нравится этот, как сказали бы сейчас, лузер, но что делать, сердцу, как говорили когда-то, не прикажешь, оно само выбирает, в кого влюбиться. Люба не влюбилась, быть может, но интерес к Витале появился, вот она и хотела проверить свои чувства.

Виталя пошел с нею в кино. Умирая от страха, угостил ее мороженым. Сидел рядом с нею в зале, не понимая, что смотрит. Она ждала, ждала и наконец сама взяла его руку. Пальцы Витали тут же стали липкими и холодными, поэтому Люба через минуту убрала свою руку, будто бы поправить волосы, а сама украдкой вытерла ладонь. Потом он провожал ее – молча. Попытался рассказать какой-то анекдот, но, дойдя до середины, не смог вспомнить конца. Люба сама закончила анекдот – почему-то очень недовольным голосом. Тогда Виталя заговорил с нею о будущем – о том, что он собирается поступать в медицинский институт, что медицина – очень увлекательная наука, что лечить людей – самое благородное дело, что, если Люба когда-нибудь тяжело заболеет, он обязательно ее вылечит…

Зашли в подъезд. Дело было в апреле.

– Холодно, – поежилась Люба.

– Дома согреешься, – утешил ее Виталя.

– Ага, – ответила Люба, но домой не пошла. Стояла, ежась, обхватив себя руками.

Тогда и Виталя обхватил себя руками и стал прыгать и стучать зубами, изображая, что ему тоже очень холодно. Он хотел этим развеселить Любу. Ну, и заодно согреться. А Люба смотрела, смотрела на его прыжки, а потом сказала:

– Ну и дурак ты, Страхов. Все, не подходи ко мне больше!

Виталя хотел напомнить, что он и не подходил, она сама подошла, но Люба уже убегала по лестнице.

Он понял, что на самом деле не дурак, а трус. Именно это хотела сказать Жилкина.

Виталя и сам это знал.

Он и в медицинский институт на факультет психиатрии решил поступать для того, чтобы изучить проблему страха, чтобы лечить людей, но прежде всего вылечить самого себя.

А Боря выбрал военное училище, и это было естественно. Он ведь по-прежнему ничего не умел делать руками и плохо соображал головой, а в армии ничего руками делать не надо, да и головой тоже – главное там, как понял Боря, исполнять и отдавать приказы, а для этого много ума не надо. Могут возразить: чтобы отдать приказ, надо все-таки раскинуть мозгами – какой приказ, зачем, для чего. Но в том-то и дело, что в армии все построено на подчинении и исполнении. Солдату приказывает сержант, но сержант исполняет приказ лейтенанта, а тот – капитана, а капитан – майора, а майор – полковника, а полковник – генерала, а генерал – маршала. Получается, только один человек не исполняет, а отдает приказы – министр обороны. Но и тот, если вдуматься, выполняет приказы президента. Значит – президент единственный человек в стране, который приказывает? Нет – ему приказывает страна. Интересы государства. В идеале, конечно.

В общем, Боря поступил в училище, закончил его, стал офицером и быстро продвигался, потому что научился послушно исполнять приказания и даже угадывать, какими они будут, так что ему иногда удавалось исполнить приказ еще до того, как он был отдан, его хвалили за инициативу. Не сказать, чтобы Боре очень нравилось быть послушным, но он знал: надо вытерпеть, если хочешь стать генералом, которому мало кто может приказать. А он очень хотел стать генералом.

Долго сказка сказывается, быстро жизнь движется, Боря стал им.

А Виталя успешно выучился на психиатра, много занимался проблемой страхов, лечил себя – и так успешно, что осмелился даже жениться. Но жена быстро раскусила его, поняла, что он в глубине души трус, а ей нравились смелые люди. И она от него ушла. Страхов пятнадцать лет жил один, продолжая лечить людей и себя, и очень продвинулся. Настолько, что, став уже окончательно храбрым, женился второй раз. У него родилась дочь, которую он назвал Фаиной. Жена Страхову попалась замечательная – добрая и мягкая, но этой ее добротой и мягкостью воспользовался другой мужчина, который уговорил ее не жить со Страховым, а жить с ним. И она послушно согласилась. Но дочь Ина (она терпеть не могла своего имени, поэтому так называла себя) не захотела жить со вторым отцом, осталась у Страхова. Она и с ним была не очень ласковой, строптивая росла девочка – и очень смелая, потому что профессор с малолетства воспитывал ее по особой системе. Он даже начал сомневаться, не переборщил ли с этой системой, но было уже поздно – не перевоспитаешь.

Борис Трусов к этому времени стал генералом при штабе, и ему поручили важную работу: изучить методы психологического воздействия на врага, а заодно и на собственных солдат. То есть – как у врагов ослабить боевой дух, а у своих солдат – укрепить. Генералу пришлось обратиться за помощью к ученым. Тут-то он и встретился опять со своим одноклассником Страховым.

– Это ты, что ли, психологией в смысле страхов занимаешься? – недоверчиво спросил он Виталия.

– Я! – смело ответил Виталий.

И по одному этому ответу генерал понял, что бывший одноклассник стал совсем другим человеком.

Он попросил профессора растолковать ему, что к чему. Страхов растолковывал целый день. Генерал слушал и думал, думал и слушал. И наконец высказался:

– Все это ерунда. Лечить от страхов не надо. Надо просто найти лекарство, чтобы вколол или дал таблетку – и всё.

– Что «всё»?

– И все слушаются. И больше ничего не надо. Делаем так: собираем в одном месте побольше людей под видом того, что будем их лечить. То есть лечить, конечно, будем, но в свою пользу.

Профессору это предложение не понравилось, но он согласился: он подумал, что другие врачи, сотрудничая с генералом, будут послушно выполнять его коварные замыслы, а он, Страхов, попытается, делая вид, что потворствует планам БГ, по-настоящему помочь больным.

Генерал выбил большие средства, в его распоряжение предоставили пустующее стратегическое подземелье под Ракетной горой. Он стал тут полновластным хозяином, устроил искусственный микроклимат, получил в распоряжение многочисленный гарнизон – профессор обеспечил, чтобы все солдаты были страхолюбами, по его определению. Потом Страхов доставил сюда больных (и доставляет до сих пор).

А потом БГ, обуреваемый манией строгой секретности, распорядился перекрыть или вовсе завалить все ходы и выходы. Оставался где-то один-единственный тоннель, ведущий наружу, откуда получали продовольствие и все прочее, необходимое для жизни, но и тот генерал перекрыл, когда начальство усомнилось в необходимости такого жесткого режима, заподозрив заодно генерала в чересчур больших амбициях. Генерал, предварительно зазвав, заманив, соблазнив высокой зарплатой поваров, специалистов по парниковому выращиванию овощей и фруктов и знатоков разведения мелкого рогатого скота и птицы, перевел подземную страну, еще не получившую тогда неофициальное название Страны Страха, на самообеспечение. Подземелье оказалось изолированным. Лишь Страхову разрешается периодически выбираться через ход у ворот Ракетной горы за новым человеческим материалом и химическими веществами для составления стабилизатора – открытого Страховым вещества, которое он генералу представляет как страхонагоняющее, а на самом деле оно позволяет приводить людей в норму. Хотя страхонагоняющие и смелодобавляющие препараты он тоже открыл.

Всем остальным запрещено под страхом смерти даже думать о том, чтобы попытаться удрать отсюда. Нескольких нарушителей посадили в тюрьму, а кое-кого, по слухам, даже казнили.

После этого Борис Гаврилович Трусов и был назван БГ, Бешеным Генералом, а подземная страна получила имя Страны Страха.

Так закончил свой рассказ профессор, и Ник тут же возмущенно спросил:

– И вы служите такому гаду?

– А что делать! – печально сказал Страхов. – Он контролирует каждый мой шаг. Даже открытые мной препараты он присвоил. Его человек выдает мне их для инъекций раз в неделю, но в последнее время БГ ограничил выдачу.

– Почему? – спросил Вик.

– Не знаю. Население было спокойным, но, похоже, ему это перестало нравиться. Он хочет спровоцировать обострение.

– Зачем? – продолжал не понимать Вик.

– Опять-таки – не знаю. Может, он хочет, чтобы бояне взбунтовались и был повод их усмирить. Он говорит: войска должны воевать. А страхолюбы бездельничают, вот он и собирается устроить войну.

– А вы потихоньку вколите всем смелодобавлящее лекарство! – предложил Ник.

– Не могу. Я же говорю – все лекарства под контролем. К тому же БГ поступил подло, он взял в заложницы мою дочь. Она где-то здесь, но я не знаю где.

– Ничего себе! – возмутился Вик. – Да его за это под трибунал и в тюрьму!

– В какую тюрьму, под какой трибунал? – грустно усмехнулся профессор. – Связи с внешним миром нет, управы на БГ нет. Я знаю, был план взять Ракетную гору штурмом. Но побоялись причинить вред находящимся в подземелье людям. Боятся также, что здесь людей заражают вирусом страха, который может вырваться наружу, и будет эпидемия.

– А что, не заражают? – спросил Вик. – Эти солдаты, которые нас привезли, они разве не зараженные?

– Нет, они страхолюбы от природы. И в результате муштры. Хотя, конечно, и таблеточки пьют кое-какие, – с неохотой признался Страхов.

– Ага, значит, все-таки проводите эксперименты на людях! – уличил Ник профессора.

Тот, вздохнув, кивнул:

– Приходится. Если не буду этого делать, БГ никогда не отпустит мою дочь.

– Значит, вам своя дочка дороже всех остальных людей? – продолжал обличать Ник.

Профессор рассердился:

– Не горячись, мальчик! Вот будет у тебя дочь, я посмотрю, как легко тебе будет выбрать между нею и остальными людьми!

Ник хмыкнул. Он с трудом представлял, что у него может быть дочь. Через два дома от них живет очень богатый человек – Шлепаков. Ник учился с его дочерью в одном классе. Девчонка была страшно капризная и злая. Когда ей одна учительница хотела поставить двойку, она заявила: «Не посмеете!» – «Это почему же?» – «Потому что я дочь Шлепакова!» Учительница нервно засмеялась и посмела – поставила ей двойку. И через день куда-то исчезла. Говорили – уволилась по собственному желанию. А девочку эту стали с тех пор называть не иначе как «дочь Шлепакова». Она злилась, обзывалась, даже дралась и кричала: «Отец всем вам надерет задницу!» Но надрать задницу одноклассникам, в том числе и Нику, Шлепаков, конечно, не сумел. Одно дело сладить с учительницей, это несложно, а что ты с детьми сделаешь? Уволишь по собственному желанию? Кончилось тем, что дочь Шлепакова сама уволилась, то есть перешла в другую школу. А может, к ней учителя на дом ходят, Ник не интересовался. Главное, слово «дочь» у него теперь четко ассоциируется (говоря по-русски, складывается) с дочерью Шлепакова. Поэтому Нику и представилось, что дочь Шлепакова – его дочь, и он счел это абсолютно невозможным.

А Вик, осмыслив информацию, спросил:

– Значит, вы и над нами будете экспериментировать?

– Нет. Как вы думаете, почему я так откровенно вам все рассказал?

Братья подумали. И не нашли ответа.

– Потому, – разъяснил профессор, – что вы моя единственная надежда. Вы единственные попали сюда здоровыми. А тут все больные, все чего-то боятся, если же и нормализованы, то боятся утратить свою нормализованность. Вы единственные, у кого естественная, без лекарств, нормальная температура страха. Поэтому я хочу вас попросить найти мою дочь. Не надо пробовать ее освободить, вы этого все равно не сумеете. Просто – найти. Я скажу БГ, что провожу над вами очень важный опыт, для этого вы должны беспрепятственно передвигаться по Стране Страха и…

– И что? – нетерпеливо спросил Ник.

– Ничего. Просто жить. Проявлять свои качества. Я буду вести наблюдение и докладывать БГ. А вы попытаетесь разведать, где находится Фаина. То есть Ина.

– И нас за это отпустят?

– По крайней мере, я сделаю для этого все возможное. А сейчас мы вернемся в лабораторию. Мы и так слишком долго отсутствовали. БГ должен видеть, как я делаю вам инъекции. Он будет считать, что это стабилизаторы или страхонагонятели. Но только мы с вами будем знать, что это смелодобавлятели. Без них вам Ину не найти. Уговор: никому об этом! Поняли?

– Поняли.

«Будет немного больно»

Доктор Страхов привел их обратно.

В процедурном кабинете он сразу же изменился, что братьев уже не удивило. Он сказал им неприятным голосом:

– Ну что, маленькие негодяи, пора делать из вас людей!

И подмигнул им.

Потом достал из стеклянного шкафчика ампулу.

Шепнул:

– Будет немного больно, но вы не пугайтесь. И не подавайте вида, что осмелели!

– А мы сразу осмелеем? – тоже перешел на шепот Ник.

– Сразу. Где же еще одна ампула… – Профессор рылся в шкафчике. – Ага, вот она…

Доктор взял два шприца, набрал в них жидкость из обеих ампул.

– Засучите рукава!

– А сколько это будет действовать? – спросил Вик.

– Примерно две недели. Если боитесь, закройте глаза.

Вик боялся, но не закрыл.

Ник тоже не закрыл, но смотрел в сторону.

Впрочем, и Вик не глядел, как игла входит в вену.

Укол оказался действительно не очень болезненным. Как вливалась инъекция, Вик почувствовал: по руке будто скользнула прохладная змейка. Это было даже приятно.

– Вот и все! – сказал профессор.

Ник и Вик посмотрели друг на друга.

– Ты как? – спросил Вик.

– Нормально! – улыбнулся Ник.

А Страхов хотел выбросить ампулы, но вдруг начал вертеть одну из них в пальцах, потом подошел к настольной лампе и в ее свете внимательно рассмотрел ее, то снимая очки, то опять надевая.

– Что я наделал?! – пробормотал он.

Вику почему-то стало тревожно.

– Что-нибудь напутали?

– Ничего, ребятки, ничего, все отлично! – громко сказал профессор. А приблизившись, зашептал: – Вик, ты только не волнуйся, но я ошибся, я тебе вколол страхонагоняющее.

– А мне? – спросил Ник.

– Тебе смелодобавляющее, не беспокойся… Как же это я… Ампулы перепутал… Главное – противоядия нет, теперь оно будет действовать, пока не кончится… Вот досада! Ничего, Вик, ничего, это пройдет.

Но с Виком уже происходило что-то странное. Он увидел то, на что раньше не обратил внимание: стеклянный стол в углу кабинета, а на нем, на большом металлическом блюде, несколько ножей, иглы, какие-то крючки, щипцы…

– Зачем это вам? – спросил он Страхова. – Пытать меня собираетесь?

– Глупости!

И доктор накрыл инструменты белой салфеткой.

– Я не дамся!

– Уймись, Вик, я не собираюсь тебя больше трогать!

– Да? А зачем тогда здесь эти инструменты? Кого вы ими режете? Отпустите нас! Нам надо домой!

– Действительно, что за произвол? Домой отпускайте! – потребовал и Ник, но если Вик кричал жалобно и довольно робко, то голос Ника был решительным и смелым.

Страхов подошел к Вику и наклонился. Может быть, он хотел его успокоить, утешить, но Вик отскочил в угол и поднял руки к лицу, защищаясь. Теперь все в этом кабинете показалось ему страшным: и многочисленные пузырьки в стеклянных шкафах (Вик подумал, что в них яд, которым его могут в любую минуту отравить), и приборы непонятного назначения (возможно, чтобы пытать током или какими-нибудь электромагнитными волнами), и сам кабинет, потолок которого вдруг словно опустился ниже, и доктор Страхов, который стоял под мощной лампой вроде прожектора, и от этого лицо его было обезображено тенями: глаза почти исчезли, зато выдался вперед нос, а рот стал черным, как у вампира, Страхов приоткрывал рот, беззвучно смеясь, Вику чудилось, что там у него – клыки.

Вик закричал от ужаса и закрыл глаза.

Кто-то ухватил его и начал теребить, Вик открыл глаза и увидел Ника, который тоже что-то кричал, но Вик не мог расслышать его из-за собственного крика. Пришлось замолчать.

– Не надо! – уговаривал Ник. – Перестань, смотреть же страшно! Ты чего? Быстро лечите его обратно! – повернулся он к профессору.

Тот развел руками:

– Я же сказал, ничего нельзя сделать. Придется потерпеть.

– Терпите сами, доктор несчастный! Фашист! И БГ ваш фашист!

– Вот странно! – размышлял вслух профессор. – Почему прибавление смелости сопрягается часто с прибавлением грубости?

– А что, смелости уже прибавилось? – спросил Ник.

Профессор кивнул и, глянув куда-то в сторону и вверх, приложил палец к губам.

– Теперь вам надо отдохнуть, – сказал он.

Нажал на кнопку, вошли санитары.

– Дети хотят спать! Отвезите их в палату! – приказал им Страхов.

Ник хотел сказать, что везти не надо, они и сами дойдут, но почувствовал, что глаза его слипаются, а язык плохо ворочается. Он действительно страшно захотел спать. У Вика вид был тоже сонный, вялый.

Их положили на каталки и куда-то повезли.

Они не узнали, куда именно, потому что по дороге заснули.

Побег

Утром братья проснулись почти одновременно и обнаружили себя в комнате, ничем не похожей на больничную палату. И ванна здесь была с туалетом, которым они тут же воспользовались. И холодильник в углу стоял, и телевизор – в другом углу, и маленький закуток с плитой, чтобы готовить. Но готовить Ник и Вик не стали, нашли в холодильнике молоко, а в кухонном шкафу кукурузные хлопья, ими и позавтракали.

После этого начали обсуждать положение.

– Бежать надо, – сказал Ник.

– Поймают, – уныло возразил Вик.

– А что, сидеть и ждать, пока нас в зомби не превратят?

– Почему обязательно превратят? Может, и не превратят…

Тут Ник вспомнил, что брату ведь вчера вкололи что-то страхонагоняющее.

– Боишься, да? – сочувственно спросил он.

– Не то чтобы… Но настроение не очень…

– Гад он, этот Страхов! Запудрил нам мозги. И дальше будет пудрить!

– Наоборот, – возразил Вик. – Он хочет, чтобы мы ему помогли.

– А почему тогда не отпускает?

– Наверно, он не может. Боится Бешеного Генерала.

Сказав это, Вик осекся и осмотрелся. Если тут везде камеры, за ними наблюдают и слышат, что они говорят. Камер он не заметил, но все-таки показал глазами Нику на потолок.

– Тем более надо отсюда смываться! – прошептал Ник. – Я не в зоопарке, чтобы на меня глазел неизвестно кто!

Он подошел к окну, приоткрыл его, выглянул.

Комната располагалась на втором этаже, но прямо под окном был карниз, который вел к пожарной лестнице. А вокруг здания ни забора, ни охраны не видно. Значит, стоит только выбраться из дома, и они на свободе! То есть не совсем на свободе, они в этой дурацкой подземной стране, но все-таки…

Ник позвал Вика, показал ему на карниз и лестницу. Молча, чтобы подслушивающие не догадались.

Вик понял и закрутил отрицательно головой. И прошептал:

– Высоко!

– Забыл, как ты за мячиком на крышу дома лазил?

Вик не забыл. Он действительно лазил за мячиком, застрявшим возле каминной трубы, и высота там была не меньше, чем здесь. Но там была своя высота, высота своего дома, а тут, хоть и такая же, но высота чужая. Большая разница, кто понимает.

– Ты хочешь, но боишься, – прошептал Ник. – Из-за этой гадости, которую в тебя закачали!

Вик прислушался к себе. Пожалуй, действительно, он хочет отсюда выбраться. Но, пожалуй, действительно, боится. Неужели он так быстро сдался? Неужели он не способен усилием воли преодолеть действие инъекции?

– Давай я первый, – предложил Ник. – Увидишь, как это легко, и перестанешь бояться.

– Ладно.

Ник решительно полез через окно, пошел по карнизу, прижимаясь к стене, добрался до лестницы и быстро спустился по ней на землю. Похоже, смелодобавляющее лекарство Страхова подействовало на него так, что ему подобные трюки стали казаться легкими прогулками. Надо его предупредить, чтобы он не очень увлекался новыми возможностями, подумал Вик.

И тоже полез в окно.

Не глядя вниз, начал передвигаться по карнизу небольшими шажками, расставив руки и прижимаясь к стене. Повернул голову, чтобы посмотреть, сколько осталось до лестницы. Она оказалась почему-то еще очень далеко. Окно гораздо ближе. Может, вернуться? Вик застыл. Он весь покрылся потом. Возможно, потому, что тут очень жарко.

– Ну, чего ты? – послышался снизу голос Ника.

Стыдно показывать младшему брату свой страх. Надо дойти.

И Вик продолжил путь.

И вот наконец лестница. Вик поставил ногу на ступеньку, ухватился за лестницу и не слез, а сполз, ожидая, что вот-вот сорвется.

Но не сорвался, достиг земли, встал на траву ватными ногами.

– Молодец! – похвалил Ник. – Вперед!

И они побежали прочь от клиники.

На бегу Вик оглянулся и увидел в одном из окон доктора Страхова. Ему показалось, что он улыбается. Вик тронул брата за плечо, тот тоже обернулся и увидел профессора.

– Ну и что? – спросил он.

– Сейчас погоню вышлет.

– Не вышлет. Ему же надо, чтобы мы помогли. Он нас нарочно поселил в комнате, из которой легко удрать, неужели не ясно?

Вик подумал, что, кроме смелости, у брата, похоже, прибавилось и ума.

Они оказались в небольшой роще из странных деревьев – похожих на настоящие, но листья у них были не зеленые, а фиолетовые, бледно-розовые, коричневые и даже черные. Вскоре братья наткнулись на почти отвесную стену из поблескивающего черного камня, похожего на гранит.

Пошли вдоль нее. Обогнув большой валун, увидели вход в пещеру.

Ник решительно направился в нее.

– Зачем? – прошептал Вик.

– А чего это ты шепчешь? У них камер не хватит, чтобы везде расставить. Может, тут выход в лабиринты? А по ним проберемся к Ракетной горе, а потом домой.

– Нас Страхов просил помочь отыскать его дочку, – напомнил Вик.

– Ну и что? Может, ее где-то тут, в лабиринтах, и прячут?

– Не понял, мы что будем искать? Дорогу домой или дочь Страхова?

– И то и другое! – нетерпеливо ответил Ник. – Найдем дорогу домой – запомним, где она. Найдем дочь Страхова – еще лучше. Короче, что-нибудь да найдем!

Они вошли в пещеру, которая всё больше сужалась и превратилась в узкий лаз. Но пройти было можно. Братья стали медленно пробираться в темноте, ощупывая стены.

Так они шли довольно долго.

– Давай вернемся, – сказал Вик.

– Почему?

– Похоже, этот лабиринт никуда не ведет.

– А если ведет?

Возражение брата показалось Вику резонным.

Они пошли дальше.

Наконец стало светлее, стены расширились. Братья оказались в такой же пещере, какая была при входе. И такой же лес виднелся – будто они дали круг и вернулись обратно. Но когда вышли, поняли: лес другой, не такой мрачный, как возле больницы, листья на деревьях все больше светлого оттенка. А сквозь деревья виднелся дом. Они пошли к нему, внимательно осматриваясь.

Тут послышался треск веток, и на голову Вику что-то свалилось. А потом и на голову Ника.

Послышались крики, свист, хохот.

Братья, сшибленные с ног, поднялись и увидели себя в окружении подростков, их было человек десять. Одеты они были так же, как встреченные накануне Саша и Паша. Собственно, Саша и Паша находились здесь, просто их трудно было отличить от других.

Подростки умирали со смеху, глядя на братьев.

– Ну и уроды! – кричали они.

– Сами вы уроды! – Ник схватил обломок сухой ветки и замахнулся. – А если будете еще обзываться, сейчас получите, ясно?

Вперед выступил худенький симпатичный мальчик, который казался младше других, но имел при этом заносчивый и командный вид.

– Чего это мы получим? – насмешливо спросил он. – Может, ударить хочешь? Ну – ударь.

– И ударю. Ты кто такой? – спросил Ник.

– Начнем с того, что кто такая! – рассмеялся мальчик, и Ник понял, что это не мальчик, а девочка. Он слегка смутился. Но легко спутать: девочка одета точно так же, как остальные, волосы короткие, никаких девчачьих признаков, кроме разве что симпатичности, у нее не было.

– Вы страбынеты? – спросил Вик. – Или страбыты?

В ответ раздалось дружное улюлюканье.

– Никогда не называй нас страбытами, – строго сказала девочка, похожая на мальчика. – Страбыты – отстой. Вот мы им покажем!

– Покажем! – воскликнули остальные.

– А вас, раз уж попали к нам, можем присоединить к себе, – продолжила девочка. – А если не захотите, вам же хуже.

– Для начала неплохо бы познакомиться, – вежливо сказал Вик и протянул руку. – Виктор. Можно Вик.

– Анька! – ответила девочка. А потом представила остальных, называя так же, как назвала себя, то есть просто – Васька, Петька, Сашка, Пашка и т. д. Кроме нее, тут оказалась еще одна девочка – Танька. Чуть повыше Аньки и светленькая (Анька была темноволосой).

Страбынеты повели братьев к дому, который оказался довольно большим. Он был построен из бревен, досок, кусков жести и фанеры. А внутри, кроме общей большой комнаты, было множество перегородок, у каждого страбынета имелась своя комнатка.

Вику показалось, что дом порядком захламлен – как бывает захламлена их комната в тот день, когда черед Ника убираться, чего он терпеть не может. А Нику все очень понравилось.

– Вот мы у страбытов еще отнимем дом, тогда будет совсем отлично! – сказала Анька.

– У них тоже дом? – спросил Ник.

– Да, кое-как построили.

– А зачем вам отнимать, у вас же есть дом, – сказал Вик. – Вам тут что, места не хватает?

– Места хватает, ну и что? Ты совсем глупый? Не понимаешь, что два дома лучше, чем один? А страбыты вообще должны жить на помойке!

– Почему?

– Потому, что они страбыты, то есть отстой! Посмотрите, он совсем не въезжает в реальность! – обратилась Анька к товарищам, и те засмеялись.

Они смеялись бурно и заразительно, Ник смеялся вместе с ними – он быстро освоился, ему казалось, что он давно уже знает этих симпатичных ребят.

Вик был сдержаннее, смеяться ему не хотелось.

Вик узнаёт все о страбынетах

– Есть хочется! – пожаловался самый маленький из страбынетов, еще меньше Аньки, Сашка. Чтобы не путать с другим Сашкой, который старше, его называли Шурик, а потом Шустрик – очень подходящее для него прозвище, хотя страбынеты предпочитали обходиться без прозвищ, называть друг друга по именам.

Это Вику объяснила Танька, оказавшаяся с ним рядом и позади всех, когда страбынеты шли лесной тропинкой туда, где собирались позавтракать. Шли почему-то как разведчики – осторожно, с оглядкой. Громко говорить запрещалось.

Поэтому Танька шептала.

Она оказалась словоохотливой и успела вкратце рассказать обо всех страбынетах.

Про Пашу и Сашу мы уже знаем.

Про Аньку Танька рассказала, что она помимо того, что страбынетка, еще и лидероманка. То есть она не только боится быть не такой, как все нормальные и конкретные, она хочет быть лучшей из всех нормальных и конкретных.

– Вообще-то каждый человек хочет быть лучше других, – заметил Вик.

– А она больше других хочет.

И Танька, чтобы не быть голословной, рассказала историю Аньки. Ей повезло родиться в семье образованных и обеспеченных родителей – врачей частной клиники. В классе она была лучшей ученицей. Побеждала во всех олимпиадах. При школе была секция легкой атлетики, тренер не хотел брать туда Аньку – мала ростом. Так Анька приходила в спортзал и прыгала, бегала до изнеможения, а когда были школьные соревнования, она без разрешения встала с девочками из секции в ряд, дали старт, она побежала – и прибежала первой. И прыгнула дальше всех, а потом выше всех. Тренер только руками развел. И повел ее уже в серьезную секцию – при спортивной районной школе. Но там девочек подбирали по специальным параметрам, в одиннадцать лет у них был рост метр шестьдесят, а то и выше, и Анька, хоть занималась больше других, не могла превзойти собственные физические возможности. Когда провели первый общий тренинг-забег, Анька оказалась после первого круга последней. Задыхаясь, она прибавила – и после второго круга была третьей. У нее уже кружилась голова и страшно болели икры ног, но она прибавила еще. И все-таки пришла первой. И на финише упала без сознания. Врач спортшколы осмотрел ее и категорически запретил заниматься бегом.

Анька ушла – она доказала, что может быть первой, дальнейшие занятия ее не интересовали.

И так во всем – если Анька в чем-то почему-то оказывалась второй, она мучилась, не спала ночами, она ненавидела лидера или лидершу, напрягала все свои силы – и все-таки оказывалась первой. Родители сначала радовались, а потом встревожились: Анька, и без того худенькая, таяла на глазах, просиживала за учебниками до ночи, после уроков, не отдыхая, шла в музыкальную школу, потом в секцию гимнастики, которой увлеклась в это время, потом в шахматный кружок, потом в городской клуб юных конструкторов… И если где-то вдруг оказывалась не лучшей, тут же начинала гонку на опережение, что плохо сказывалось на ее здоровье и настроении. Да и другим доставалось: например, проиграв районное первенство по шахматам, она схватила доску и разломала ее о голову соперницы. А когда жюри на конкурсе юных пианисток присудило ей не первое и даже не второе, а третье место, Анька в ярости подняла тяжелый стул с винтом (его и взрослым было трудно поднять) и запустила им в судей. Те успели нырнуть под стол, и это их спасло: стол был разбит в щепки – что бы стало с их головами, угоди стул в них?

Родителям посоветовали обратиться к специалистам по детским психологическим отклонениям, они попали на прием к доктору Страхову, он побеседовал с Анькой, она три дня ходила задумчивая, а потом сбежала из дома.

– То есть ее увез доктор Страхов? – догадался Вик.

– Да. Но она сама согласилась. И уж тут она лидер так лидер! – с восхищением сказала Танька. И вздохнула.

– Завидуешь? – спросил Вик.

– Я всем завидую, – созналась Танька. – Всем, кроме себя. Я самофобка.

Вик уже слышал про самофобию и заинтересовался:

– Боишься сама себя?

– Еще как.

И Танька грустно объяснила, что самофобия начинается с недоверия самому себе. Решишь задачу или пример, посмотришь, как решила соседка по парте, а у нее не так, тут же зачеркиваешь и делаешь, как у нее. Выпросишь у родителей джинсы с пятнами, прорехами и дырками, потому что модно, а подруга вдруг покупает без дырок и пятен, и уже кажется, что она моднее и правильнее одета, и ты просишь такие же, а подруга в это время обзаводится новыми – с цветными лампасами, вставками-рисунками на карманах, и ты опять идешь к родителям. Или: замечаешь, что все девочки говорят с растяжечкой, красиво, а ты – скороговоркой (Танька действительно говорила довольно быстро, слегка даже захлебывалась и проглатывала окончания слов), начинаешь учиться говорить, как они. И все равно кажется, что у тебя все не так – выглядишь неправильно, говоришь неправильно и даже думаешь неправильно. В результате и появляется боязнь, когда от собственного вида в зеркале шарахаешься и начинаешь себя ненавидеть.

Появился доктор Страхов, предложил Таньке полечиться в особой клинике. Не предупреждая об этом родителей, она согласилась.

– И тебе здесь нравится? – спросил Вик.

– Да. Здесь весело. Иногда бывает не очень, но Страхов раз в две недели делает укольчик – и опять все нормально.

– Да уж. Самофобия, надо же… Получается, что у каждого тут по две болезни, что ли?

– Почему? Пашка с Сашкой чистые страбынеты. А вот Петька, – показала Танька на полного мальчика, – боится, что его будут обижать за то, что толстый, это обидофобия называется, поэтому он сам любит кого-нибудь обидеть. Шустрик боится, что не вырастет, Страхов еще названия не придумал для такой болезни.

– Бочневыр! – предложил Вик, сложив в уме первые слоги и звуки слов (то есть: БОится, Что НЕ ВЫРастет).

– Нормально, – тихо рассмеялась Танька.

Осталось три страбынета из девяти, о которых не рассказала Танька: высокий, широкоплечий подросток с мужественным лицом, светлый и веснушчатый парнишка с настороженными глазами и страшно растрепанный и всклокоченный мальчик в очках и с ангельским лицом.

Танька по просьбе Вика описала их. Высокий подросток Эдька – детофоб. Он не боится детей, он боится детства. С восьми лет Эдька начал обижаться, что его считают маленьким, считают ребенком. В десять лет он обнаружил, что ему странно находиться в классе со своими ровесниками, которые начали казаться ему сущими младенцами. Он попросил родителей перевести его на обучение экстерном и нанять репетиторов, в результате опередил свой возраст на три класса. Но болезнь не ушла, уже ему стыдно стало, что он учится в школе. А потом, в свои тринадцать лет, он влюбился в учительницу биологии, которая была, страшно сказать, в два раза старше его. Но Эдьку это не смущало. Он принес однажды в школу шампанское и цветы, спрятав их в рюкзак, и после уроков пришел в кабинет биологии, запер дверь на ножку стула, признался учительнице по всей форме в любви, преподнес цветы, попросил ее выйти за него замуж и тут же открыл шампанское, чтобы отметить это событие.

– Но ты же мальчик! – засмеялась учительница.

– Я мальчик?! – спросил Эдька оскорбленным голосом и пошел на учительницу с видом маньяка. Она вскрикнула, юркнула в комнатку при кабинете, где хранились гербарии, чучела, плакаты и другие наглядные пособия по биологии, и, пока Эдька ломился в дверь, вызвала по мобильному телефону сразу и милицию, и «скорую помощь». Так Эдька попал в руки доктора Страхова.

– Но он же не страбынет! – сказал Вик. – Он скоре страбыт.

– Ты только ему не говори. Он считает, что его вообще никем нельзя считать. Он отдельно вообще жил, а потом взял и влюбился в Аньку.

– А его не смущает, что она маленькая? – спросил Вик.

– Конечно, смущает. Он же только во взрослых женщин влюбляется. Но Анька такая девочка, она на самом деле будто маленькая женщина, вот он и запал.

– Ясно. А Васька с Димкой кто?

Танька рассказала про Ваську – который светлый и веснушчатый – и Димку – который растрепанный, но в очках и с ангельским лицом. Васька постоянно боится, что его обманут. И есть причины: у него с малолетства очень доверчивый вид и все окружающие полагали, что ему можно втюхать любую глупость. Старенькая бабушка, когда он просился погулять вечером, уверяла, что по улицам ходят цыгане с мешками и воруют детей. Родители, когда он хотел мороженого, убеждали, что от мороженого кровь делается жидкой и молочной и Васька никогда не будет сильным. А когда он предложил им завести ему брата, ответили, что хотели бы такого же, как Васька, светленького и веснушчатого, но в те магазины, где покупают детей, такого ни разу не завезли. А Ваське, между прочим, было в ту пору уже семь лет, и он прекрасно знал, что детей не в магазине покупают, а рождаются они у мам. От этого сплошного обмана у Васьки развилась страшная подозрительность. Ему стало казаться, что все и во всем хотят его обмануть. Подсказывает Ваське товарищ правильный ответ, когда Васька путается у доски, а Васька не верит. Говорит Ваське одноклассница Люська, что у нее есть новый интересный фильм и она может его Ваське показать, а Васька не верит, считает, что Люська над ним смеется: позвала, наверно, трёх подруг и ждет, когда Васька явится дурак дураком, чтобы начать над ним издеваться. Дальше – больше, Васька перестал верить телевизору и тем редким газетам, что попадались ему на глаза. Но это, впрочем, даже и полезно: в телевизоре врут даже тогда, когда говорят правду. (Как это получается? Очень просто. Показывают, например, пожар. Ведущий как бы сочувствует. На самом деле про пожар – правда, а сочувствие – вранье. В действительности пожар нужен телевизионщикам только для того, чтобы все их канал смотрели. Зря, что ли, сразу после пожара идет реклама пива или шампуня?) Дальше – хуже, Васька перестал верить и учебникам. То есть если взять простой пример, написано, что дважды два четыре, а Васька хмуро думает: темнят! обманывают! И пишет в своей тетради – пять. И получает, естественно, два. Или: написано, что безударные гласные проверяются ударением, если «столы», надо проверить – «стол», если «побежали», то – «бег». А Васька сомневается. Знает он эти штуки, проверил слово «капуста» словом «корень» (потому что есть же у капусты корень!), написал «копуста», а учительница переправила. Вот Васька и писал упрямо – «сталы», «побижали». Когда же Васька перестал верить уличным знакам и сигналам светофора (видя, что и другие не верят, а ходят как попало) и чуть не угодил под машину, родители наконец показали его врачу, а врачом оказался ассистент доктора Страхова, который тут же сообщил своему шефу об интересном случае.

У очкарика Димки самый сложный диагноз – страдая страбынетостью, Димка еще и послушнофоб, чистофоб да еще и бохопос (очередной термин доктора Страхова, расшифровывается: БОязнь ХОроших ПОСтупков). Все из-за своей ангельской внешности. Взрослые, видя аккуратненького, чистенького мальчика Димочку, да еще в очочках, умилялись и вслух высказывали предположения, что он, должно быть, самый послушный, самый чистоплотный и самый вообще хороший мальчик на свете. Родителей это умиляло, а Димку раздражало. Раздражает же вообще, когда все от тебя ждут чего-то такого, что ты обязательно должен сделать. Почему должен? Никто не подписывался! Может, Димка в душе никакой не послушный, не чистоплотный и не хороший? То есть, если честно, он был именно послушным и хорошим, но ему казалось ужасно, что это теперь навсегда. Хочешь ты, не хочешь, а будь хорошим – потому что все от тебя этого ждут. И Димка начал бояться быть послушным, чистоплотным и вообще хорошим. И стал дерзким, безалаберным и как огня начал бояться хороших поступков.

– Хотя, – сказала тут Танька с очень взрослой интонаций, – это всему мужскому полу свойственно.

– Что? – не понял Вик.

– Да все вы боитесь хороших поступков. Всем вам кажется, что если кто хороший по отношению к людям и, в частности, к девочкам, то он не похож на мужчину! – высказалась Танька с грамматической правильностью прирожденной отличницы.

Завтрак в виде грабежа

Танька, благодаря потрясающей скорости речи, выложила все это Вику в течение десяти минут.

Меж тем лес кончился.

Впереди было скучное здание – плоская крыша, стеклянные стены. Видны столы и стулья. Похоже на столовую.

Это и была столовая.

Здесь командование взял на себя Эдька – возможно, потому, что предстоящее дело казалось ему взрослым.

– Так, мальчики и девочки, – сказал он снисходительно. – Всем идти нет смысла. Прошлый раз кто ходил?

– Мы! – сказали Пашка, Сашка и Шустрик.

– Ага. Тогда сегодня пойдут… Анька, Петька и…

– А можно я? – вызвался Ник. – Только объясните, что делать.

– Ты? Ты новенький, обождешь. Пойдет… – Эдька оглядел всех проницательным взглядом. Видно было, что все и хотят, и побаиваются.

– Ты! – ткнул он пальцем в Вика.

– Ничего себе! – возмутился Ник. – Он тоже новенький!

– Не имеет значения.

– Нет, но ты же только что…

– Помолчи! – поморщился Эдька.

Его нелогичность была принципиальной. Он четко помнил и знал, что одно из главных отличий взрослых от детей – они не следуют своим же правилам. Только что было нельзя – потому-то, а через минуту уже можно – по тому же самому. Подобные особенности поведения для Эдьки были признаком взрослости, поэтому он так и вел себя.

– Посмотрите на него, он весь дрожит! – захихикал, показывая на Вика, обидофоб Петька, который сам в душе немного дрожал и боялся, что это разглядят, поэтому поспешил обвинить другого, чтобы отвлечь от себя внимание, это был его излюбленный прием.

– Ничего я не дрожу. Только скажите, что делать?

– Принести нам завтрак!

– И всё?

Страбынеты засмеялись.

– По дороге объясню, – сказала Анька.

И они втроем направились к столовой, прячась зачем-то за кустами и пригибаясь.

Анька вместо объяснений оглядела Вика и сказала:

– Не пойму. С вида ты нормальный парень. А какой-то робкий. Почему?

– Мне Страхов вколол что-то.

– Тогда понятно. Бедный ты бедный, – усмехнулась Анька.

Вику эта усмешка показалась обидной. Он не хочет, чтобы его жалели. И он не трус, хоть ему и вкололи какую-то жидкость. Надо ей это объяснить.

– Между прочим… – начал Вик, но Анька прервала: они были уже у столовой.

– Значит так, – сказал она. – Первым вбегает Петька. Делает вид, что хочет схватить кашу. За ним погонятся. Тогда вбегаешь ты, Витька…

– Я не привык, чтобы меня Витькой называли! Я Вик! – сказал Вик с достоинством.

– Ишь ты какой… Ну, Вик. Вбегаешь, хватаешь посудину с сосисками, все перестают гоняться за Петькой, бегут за тобой, ты оставляешь сосиски, а сам все бегаешь. Тогда вбегаю я, хватаю сосиски, передаю Петьке. Петька убегает, я хватаю кетчуп и газировку. И тоже убегаю.

– А я? – спросил Вик.

– А ты бегаешь, пока не увидишь, что мы совсем убежали. Тогда тоже убегаешь.

– А если поймают?

– Если поймают, БГ посадит тебя в карцер на трое суток. В карцер с крысами. Любишь крыс?

– Гораздо меньше, чем сосиски.

– Хм. Чувство юмора у тебя есть, – оценила Анька.

Вику после этих слов показалось, что у него есть не только чувство юмора, а что-то вроде крыльев, которые готовы его нести навстречу подвигу.

– Петька, вперед! – скомандовала Анька.

И Петька побежал – вперевалку и довольно медленно.

– Ну и бегун! – иронично заметил Вик.

Анька повернулась к нему и сказала, глядя в глаза:

– Запомни: при девушке говорить плохо о другом парне – отстой. Понял?

Прямо уж и девушка, подумал Вик. Лет тринадцать ей, не больше. Но тут вспомнил вычитанные где-то сведения, что на Востоке в тринадцать лет выходят замуж.

«Что это мне в голову лезет?» – удивился он.

Но тут же понял, почему это ему в голову лезет – отвлекает от неприятной мысли, что Анька права. Он поступил подловато. И ведь не потому, что ему бег Петьки в самом деле показался слишком медленным (хотя все-таки он был медленным). Вик просто хотел намекнуть, что сам он гораздо лучше Петьки. Выхвалиться перед Анькой за чужой счет. И Анька, похоже, это поняла. Вику стало досадно – умный ведь человек, а повел себя как последний пацан.

Вскоре Анька и Вик увидели сквозь стеклянные окна, как Петька мечется среди столов и стульев, убегая от двух тетенек в белых фартуках и одного дяденьки, довольно-таки, надо сказать, громоздкого, большого. Он был не очень поворотлив, но если поймает…

– Пошел! – скомандовала Анька.

– Я?

– А кто же?

Вик рванулся – и упал. Ноги почему-то стали тяжелыми, словно налились свинцом. Это лекарство мешает, подумал он. Я не боюсь, а лекарство заставляет бояться.

Он лукавил, он и сам боялся. Он ведь никогда в жизни не занимался воровством и грабежом. Правда, тут это не похоже на грабеж, просто, наверно, страбынетов почему-то не кормят – не помирать же им с голода!

Пересилив себя и чувствуя сзади прожигающий (так ему казалось) взгляд Аньки, Вик вскочил и побежал к столовой. Побежал трудно, мешковато – и выглядел, наверное, похуже Петьки, которого только что раскритиковал.

Обогнув здание, Вик увидел раскрытую дверь.

Вбежал в нее. Слева был зал, там гонялись за Петькой. Справа, откуда наносило жар и запахи, – кухня. Он побежал туда, надеясь, что в кухне никого нет. Но там осталась еще одна повариха.

– Сюда! – закричала она. – Ко мне!

И направилась к Вику с половником наперевес.

Вик заметался между плит и духовых шкафов. Увидел большой эмалированный судок с сосисками, сделал вид, что хочет его утащить.

Тут на подмогу явились две тетки и дядька, что гонялись за Петькой в зале.

Вик побежал в одну сторону, в другую – и оказался зажат в узком проходе между плитами и кухонными шкафами. С двух сторон наступали тетки, у одной в руке был нож, у другой – вилка. Конечно, вряд ли тут позволено резать детей ножами и колоть вилками, но – кто их знает, это ведь Страна Страха. Может, БГ разрешил убивать тех, кто проникнет на кухню? Вик в отчаянии открыл дверцу ближайшего шкафа и нырнул туда, свернувшись калачиком между каких-то банок и мешков.

Его тащили, тянули, рвали за футболку, угрожающе кричали, он как окоченел – уперся руками и ногами. Ему почему-то казалось, что тут его не тронут, не зарежут (испорчу кровью продукты! – мелькнула дурацкая мысль), а когда извлекут, обязательно прикончат. Или посадят на плиту. Это Вику представилось настолько реально, что ему показалось, будто его несчастная задница загорелась. Он даже хлопнул себя рукой, проверяя. Нет, пока не горит.

Тут что-то произошло: тетки и дядька закричали, куда-то побежали.

Вик высунулся: никого. Он вылез и увидел улепетывающих с добычей Петьку и Аньку.

Пора и ему убираться. Он пригнулся, побежал вдоль шкафов, увидел дверь, шмыгнул в нее, попал в коридор, а там еще одна дверь, через которую он вырвался наружу, к боковой стороне столовой, где стояли баки для пищевых отходов.

Вик побежал к страбынетам, чувствуя, как сердце бешено колотится.

Но его беспокоило не это.

Он представлял, какими презрительными насмешками сейчас его встретят: спрятался, чуть не провалил задание!

Но его встретили смехом.

Анька, радуясь удаче, рассказывала:

– Гений! Просто гений! Залез в шкаф, надо же было придумать! Они вчетвером его вытащить не могли! Так увлеклись, что мы с Петькой свободно все взяли! Рисковал собой парень, между прочим!

При этом она глянула на Вика как-то… Как-то так, как умеют смотреть девочки, девушки, женщины и даже старухи, то есть все представительницы женского пола – двояко. Вроде одобряет, а на донышке глаз что-то странное. Легкая усмешка, ирония, еще что-то… И Вик вдруг догадался: Анька поняла, что он залез в шкаф не для хитрого маневра, не собираясь рисковать собой, залез от страха. Но почему она рассказывает по-другому, почему решила пожалеть его?

И ведь совсем недавно она выругала его за отзыв о Петьке, Вик уже решил, что она с этого момента его презирает. Оказывается – не презирает. Потому что ведь тот, кто презирает, он же не упустит случая, чтобы выставить презираемого в дурном свете. Анька этим случаем не воспользовалась. Почему?

«Кажется, я от этой страхонагоняющей инъекции еще и поглупел», – подумал Вик.

Страбынеты расположились на полянке и с удовольствием позавтракали сосисками с кетчупом, запивая их газировкой. Ни гарнира к сосискам, ни хлеба не было, но им, похоже, этого и не требовалось.

– А что, вас не кормят? – спросил Ник сидящего с ним рядом Шустрика.

– Кормят, – ответил Шустрик. – Но по распорядку, а мы этого не любим.

– То есть?

– Ну, надо прийти всем в столовую строем, каждому сесть на свое место, обязательно на завтрак съесть сначала манную кашу, ты любишь манную кашу?

– Нет.

– А потом овсяной кисель без сахара, ты любишь овсяной кисель без сахара?

– Я его и с сахаром не люблю.

– А сосиски – только на обед. И обязательно с макаронами. Так БГ распорядился. Нормальному человеку это понравится?

– Нет, – признал Ник.

– Вот и приходится еду добывать с боем, – подвел черту Шустрик.

– Ясно. А страбыты, наверно, ходят, как миленькие, строем?

– Не ходят. У них своя столовая, и им тоже приходится на нее нападать.

– А почему БГ охрану не выставит?

Шустрик пожал плечами:

– Не знаю. Ну, выставит. А мы все равно нападем. Не будут же они в детей стрелять!

Нападение на лагерь страбытов. Ника берут в плен

Подзаправившись как следует, страбынеты начали совещаться. Вернее, совещались Анька и Эдька, отойдя в сторону. Остальные лежали на травке, ждали.

Вик опять оказался рядом с Танькой. Она расспрашивала его: где учится, какие в школе учителя, с кем дружит, чем интересуется. Вик охотно отвечал и тоже хотел поспрашивать Таньку, но тут, перекатившись по траве, к ним подполз Петька. Бесцеремонно вмешавшись в разговор, он сказал, обращаясь к Таньке, но имея в виду Вика – чтобы она знала, с кем общается:

– Он трухло! Он от страха в шкаф залез.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Танька. – Ты бы сам залез, да не поместишься. Вот и болтаешь на других.

– Я не болтаю, а видел! – настаивал Петька.

– А чего же не сказал, когда Анька рассказывала?

– Неохота было.

– Тебе лишь бы человека обидеть! – обвинила Танька.

– Очень мне надо его обижать. Ты и сам знаешь, что трухло, да? – спросил Петька у Вика.

– Ничего не трухло, – пробормотал Вик.

Ему было очень неприятно. Только что его полностью реабилитировали, но, оказывается, Петька знает правду. Может быть, и другие эту правду почуяли, однако промолчали, чтобы не обидеть Аньку недоверием. И все считают его трусом, только не подают вида.

Вик украдкой оглядел всех, ожидая поймать на себе чей-нибудь насмешливый взгляд. Никто на него не смотрел. Переговаривались лениво друг с другом или просто валялись, глядя в небо сквозь ветки. Это тоже подозрительно.

И Танька почему-то замолчала, хотя Петька уже откатился в сторону…

Очень неприятно, очень. Не объяснять же всем, что он не виноват, виновата инъекция доктора Страхова. Но знали бы они, насколько профессор ему, Вику, доверяет! И Нику тоже. Он им дал задание найти свою дочь. Другим не дал такого задания, а им дал. Это что-то значит!

– Между прочим, – тихо сказал он Таньке, – мне тут кое-что поручили.

– Что? – заинтересовалась Танька.

Но тут Анька и Эдька скомандовали подъем.

Страбынеты нехотя встали.

– Заходим со стороны света, – объяснил задачу Эдька. – Потому что на свет хуже видно. По пути ищете палки. Нападаем по свистку Аньки – сразу, все вместе. Бьем окна, чтобы они испугались и выбежали из дома. Тут мы их и встретим. Вопросы есть?

У Вика был вопрос: зачем страбынетам бить окна в доме страбытов, если они собираются там жить? Можно напугать по-другому. Но он промолчал. Он молчал и думал: почему же я молчу, я всегда задаю вопросы, если мне что-то непонятно! Действует инъекция профессора? Не позволю! Все-таки спрошу.

И он поднял руку.

– Говори, – разрешила Анька.

Спрошу, а она будет считать, что я неисправимый трус, подумал Вик. И скажет правду о том, зачем я залез в шкаф. Нет, не надо спрашивать.

– Я просто хотел сказать, что все понял.

– Этого можно было не говорить, – усмехнулась Анька. – Ну – вперед!

И они стали пробираться через лес. Вперед выслали дозорных – Шустрика и Ника (Ник сам вызвался).

Каждый подбирал себе по руке деревянное оружие ударного боя, то есть палки из толстых веток, коряг и сучьев.

Готовились к схватке.

Вик тоже поднял увесистый сук. Нес его, смотрел на утолщение на конце, что делало сук похожим на дубинку, и думал: если этой дубинкой ошарашить по голове противника, тому станет очень плохо. Но ведь и у противника, скорее всего, имеется аналогичное оружие. Вдруг и он угостит Вика по голове? И дело не в том, что Вик боится, он просто очень ценит свою голову, считая ее самым важным органом человека.

У Ника, тоже обзаведшегося толстой и длинной палкой, были похожие сомнения, но он очень быстро разрешил их в свою пользу: надо просто не допустить, чтобы тебя ударили, надо ударить первым.

Он был очень рад, что, будучи дозорным, находится впереди. Он мечтал о том, чтобы на них с Шустриком сейчас напали разведчики врага, пусть даже в превосходящем количестве – например трое. Вряд ли больше – разведчиков много не бывает. Он тогда сразу одним концом палки одного, вторым – второго, а потом достанет и третьего. Шустрик не успеет даже взмахнуть своим сучком.

– Чего? – увлеченный своими мыслями, он не расслышал Шустрика, который задал какой-то вопрос.

– Я говорю, тебе сколько лет? – повторил Шустрик.

– Мне? А какая разница?

– Просто интересно.

– Ну, одиннадцать.

– Да? А я думал – десять.

– Это почему?

– Ты маленький. В смысле роста, – уточнил Шустрик.

– На себя посмотри! – оскорбился Ник. – Тебе самому сколько? Девять?

– Мне двенадцать, но это ничего не значит. Некоторые не растут, не растут, а потом вырастают. У меня дед до института не рос, был последний на физкультуре. А в институте за пять лет вырос на четырнадцать сантиметров.

– Ага, конечно, – не поверил Ник.

– Я тебе говорю!

– Не ори! Мы разведчики или кто?

И Шустрик послушался, замолчал.

Ник был очень доволен: человек на год старше его, а слушается. Наверно, в моем голосе, подумал Ник, появилось что-то смелое. Ничего удивительного: я ведь и внутри, в душе, чувствую себя намного смелее, чем раньше. Может, я даже стал сильнее и ловчее? Надо это опробовать.

И Ник на ходу взмахнул дубинкой, задев ветку. Она обломилась, как ему показалось, с очень громким хрустом. Ник оглянулся на страбынетов – заметили его оплошность или нет? И наткнулся на Шустрика, который остановился.

– Пришли! – прошептал Шустрик.

Приблизившиеся страбынеты некоторое время разглядывали дом страбытов (похожий на дом страбынетов, только поменьше), потом обогнули его, прячась за деревья, зашли, как и велел Эдька, со стороны света (именно света, а не солнца – солнца же тут не было), потом Анька резко свистнула, они побежали к дому, окружили его и начали бить стекла в окнах.

И тут же после этого бросились к крыльцу, чтобы победоносно встретить перепуганных и растерявшихся страбытов.

Но перепуганные и растерявшиеся страбыты не появлялись.

– Боитесь? – закричала, подойдя к окну, Анька. – Не бойтесь, мы вам ничего не сделаем, только выгоним!

Она подпрыгнула, чтобы заглянуть в окно, у нее не получилось.

Подошел высокий Эдька, сложил руки домиком над глазами, прижался к стеклу, поворочал головой направо и налево и сказал:

– Пусто.

– В подвале спрятались? – предположила Анька.

– Может быть. Так. Смотрите за окнами, а мы с Анькой и ты, ты, ты, – указал Эдька на троих страбынетов, – пойдем в дом.

Они осторожно вошли (дверь оказалась не заперта), обследовали дом – никого.

Потом Эдька открыл деревянный люк подвала, посветил туда фонарем.

Пусто.

– Может, они еще завтракают? – спросил кто-то.

И тут Васька-обманофоб, который сразу почувствовал неладное, сказал:

– Смотрите!

Он увидел на стене листок, приколотый вилкой.

На листке было крупно написано: РАСПАЛАГАЙТЕСЬ. ВАШ ДОМ ЛУЧЬШЕ!

– Сразу две ошибки, – негромко сказал Вик. Не для того сказал, чтобы похвастаться своей грамотностью, просто он не любил ошибок, как и всего вообще сломанного, испорченного, грязного. Аккуратист от природы (и частично от воспитания – именно частично, Ника ведь воспитывали точно так же, а результат, считал Вик, нулевой), он относился к словам с ошибками как к испорченным или испачканным вещам, хотелось тут же их исправить.

Но Аньку расстроили не ошибки, а совсем другое.

– Идиоты! – закричала она. – Какие же мы идиоты! Быстро домой!

И они побежали обратно, к своему дому.

Вик не отставал, успевая на бегу думать. Он думал: вот странно, сюда шли медленно, осторожно, а пришли как-то очень быстро, а обратно бегут изо всех сил, но никак не прибегут.

И все же прибежали.

Ник, вырвавшийся вперед (он всегда неплохо бегал), увидел, как несколько подростков сидят у дома в беседке, сделанной из веток, а один трудится, срывая и набрасывая сверху пучки травы – для тени и прохлады. Хоть Ник и был на территории страбынетов очень недолго, она уже казалась ему своей, поэтому он, кипя возмущением, напал на этого страбыта. Правда, свою дубинку при этом бросил, просто схватил страбыта руками сзади, повалил его и начал возить по земле.

Вступили в схватку и другие.

И, подобно Нику, все побросали палки – всем вдруг показалось, что с ними неудобно. Своих можно задеть, не очень-то размахнешься. И вообще. Поэтому драка была больше похожа на возню: вцепиться в противника, повалить его, зафиксировать на земле и праздновать личную победу.

Ник, один из первых таких победителей, удерживал поверженного противника, но тут кто-то крикнул:

– Назад!

Нику показалось, что крикнул Эдька. Он увидел, как страбынеты припустили обратно в гущу леса. Ему, конечно, не хотелось оставаться среди врагов, потому он побежал за ними.

Страбынеты мчались во всю мочь, Ник не мог понять причины такой скорости: он оглядывался и не видел погони.

Только когда отбежали уже довольно далеко, страбынеты стали притормаживать, а потом и вовсе повалились на траву, тяжело дыша.

– Вы… чего это… побежали? Мы же… их… победили же! – не сразу выговорил запыхавшийся Ник.

И вдруг наступила тишина.

Из высокой травы поднимались подростки. Ник смотрел на них и с ужасом понимал, что это вовсе не страбынеты. Да, одеты так же, просто абсолютно так же, как страбынеты, но… Где Эдька? Где Анька? Где Вик? Ни одного знакомого лица! Подростки смотрели на него сначала грозно, а потом все, будто по команде, расплылись в улыбках.

– Попался? – услышал Ник. – Ну, теперь держись!

– Я перепутал! – вскрикнул Ник.

Это привело страбытов в состояние безудержного веселья. Они начали хохотать, кататься по траве, бить себя по груди, и по коленкам, и по чему попало, приговаривая:

– Перепутал он! Умора! Он перепутал! Вот дурак-то! Перепутал он!

Ник распрямился.

– А ну, хорош смеяться! – сказал он грозно и решительно. – А то сейчас посмеется у меня кто-то!

Смех резко прекратился.

Страбыты, взяв в руки палки, молча пошли на Ника.

Бежать от врагов стыдно. Но когда их в семь раз больше (страбытов было семеро), это получается не бежать, а спасаться. Поэтому Ник принял правильное решение и бросился наутек.

Но далеко убежать не удалось, кто-то дал ему подножку. Ник упал и тут же перевернулся на спину, готовый защищаться даже лежа.

Почему Ник ошибся. Ник рассказывает о задании доктора Страхова

Все дело было в том, что Ник впопыхах не разглядел страбытов, сидевших в беседке, и не обнаружил сразу же их разительного сходства со страбынетами. Потом ему объяснил главный страбыт, Мишка-себяфоб (он боялся себя, но не так, как Танька-самофобка), что это сходство только внешнее. Разница в действительности большая: страбыты, страдающие, по определению профессора, хотя сами страбыты себя страдающими не считают, СТРАхом БЫть Такими, как все, под такими, как все, подразумевают большинство. Большинство, считают они, поголовно не реальные пацаны и не конкретные девчонки – боятся и слушаются родителей, ходят в отстойной одежде, не имеют крутых и навороченных мобильников, смирились со своей серой участью. Страбыты такими быть не хотят. И даже боятся, как считает Страхов. Ничего не боятся, уверял Мишка, просто не хотят. А если и боятся, то по-хорошему. По-хорошему бояться не стыдно. Тем не менее их устремленность быть не такими, как большинство, зашкаливает за все пределы, почему Страхов и счел их больными и доставил сюда.

Страбынеты же, объяснил Мишка, имеют в виду меньшинство. Для них быть такими, как все, означает: все реальные пацаны и конкретные девчонки. То есть они сами из большинства, но хотят быть привилегированным меньшинством. А страбыты – из меньшинства и не желают слиться с отстойным большинством.

– В чем разница-то? – не сразу понял Ник.

– Огромная разница! – втолковывал Мишка. – Страбынет, например, не хочет учить уроки. А страбыт хочет не учить! Улавливаешь?

Ник кое-как уловил. И подумал, что он, наверное, одновременно и страбынет, и страбыт. Иногда он не хочет учить уроки. А иногда вполне осознанно хочет не учить тот же английский, чтобы отомстить учительнице, которая решила, что к Нику нужен особый подход – не ругать его, а гладить по голове и хвалить за самые ничтожные успехи. Нику эта методика была противна, она напоминала ему игру в кошки-мышки, в которой он – не кошка. Поэтому он и не учил английский даже тогда, когда хотелось – для него была противной мысль, что англичанка подумает, будто победила его своими приемами.

– А воюете почему? – спросил он Мишку.

Мишка объяснил, что не воевать невозможно: страбынеты слишком много о себе понимают. К тому же доктор Страхов считает, что воевать полезно: прибавляет смелости. БГ в этом вопросе с ним согласен: ему любая война по сердцу.

Но доверительная беседа Мишки и Ника состоялась после, а пока Ник лежал на земле и мужественно смотрел на стоящих над ним страбытов.

– Ага, конечно! – сказал он. – Семеро на одного, молодцы! А давайте любого одного!

– И что будет? – выступил вперед Мишка, который счел нужным принять вызов – он ведь командир.

– А то! Все рога пообломаю!

– Ну, попробуй!

Ник встал. Мишка оказался почти на голову выше его. Приглашая Ника на бой, он принял боксерскую позу и приплясывал, согнув руки.

Ник тоже согнул руки, сжал кулаки и пошел на Мишку. Мишка начал разить воздух, показывая, что сейчас будет, когда Ник приблизится. Но Ник поступил неожиданно: он вдруг нырнул вниз, под кулаки Мишки, и головой въехал ему в живот. Мишка согнулся, выпучил глаза и прошептал:

– Нечестно!

Ник пихнул его, Мишка повалился. Ник сел на него, схватил за волосы и начал стукать головой о землю. Ему было немного жалко Мишку, но бой есть бой, тут уж ничего не поделаешь.

Изумленные страбыты некоторое время наблюдали, раскрыв рты, как мутузят их командира, потом бросились, оттащили Ника.

– Ну, ну! – урезонивала его единственная девочка среди страбытов, с рыжими всклокоченными волосами. – Отдохни! Не дергайся! Или ты и меня хочешь ударить?

Ник ударить ее не мог, рука не поднималась.

Мишка встал, выплевывая изо рта траву, и закричал:

– Отпустите его, я из него котлету сделаю!

– Он из тебя уже сделал! – ответила ему рыжеволосая девочка. – Лучше давай разберемся, может, он наш?

– Еще чего! Я не больной! – воспротивился Ник.

– А кто тут больной? – удивилась рыжая, оглядываясь на друзей.

Друзья удивились еще больше нее: никто не считал себя больным.

– Конечно, одежда у тебя отстойная, но это не главное, – сказала рыжая. – А вот в классе тебя за кого держат?

– Ни за кого. За меня самого! – ответил Ник. – Буду я еще думать, за кого меня держат!

– Вот! – обрадовалась рыжая. – Это главное доказательство, что ты наш. Потому что страбытам наплевать на чужое мнение!

Ник мысленно засомневался: что-то не встречал он людей, кому совсем наплевать на чужое мнение. Но пожалуй, все-таки есть те, кому наплевать больше, а кому меньше. В этом смысле Ник согласен считать себя страбытом – ему наплевать больше. Да и вообще, симпатичные ребята, и девчонка ничего себе. Помладше Аньки и Таньки. Те его за человека не считают, в упор не видят, общаются больше с Виком, хотя тот и стал трусом (это вообще свойственно девчоночьей нелогичной логике – выбирать не по заслугам, а неизвестно почему), а рыжая страбытка отнеслась к нему с уважением.

Но, вспомнив про Вика, Ник не мог не вспомнить, что они с ним братья и что у них есть общее задание.

– У страбынетов мой брат остался, – сказал он.

– Ну и что? Мы же не убивать их собираемся. Просто надо, чтобы они знали свое место.

– У нас тут с ним дело есть. Важное.

– Какое?

Ник был в затруднении. Рассказать или не рассказать? В конце концов, страбыты местные, они могут помочь, они знают, где тут что. Страбынеты тоже знают, но, похоже, они не собираются отсюда выбираться. А эти? Вот что надо выяснить. И Ник нашел для этого хитроумный способ.

– Вам не понравится, – сказал он. – Потому что если мы это сделаем, то Страхов нас с братом отпустит. Если бы вы помогли, вас бы тоже отпустил, но вы же не хотите?

Так он спровоцировал страбытов на прямой ответ. Ему прямо и ответили – Мишка ответил по праву пусть временно побежденного, но все-таки командира:

– Кто тебе сказал, что не хотим? Хотим! Но Страхов сказал: кто победит, тех он и будет считать выздоровевшими. И отпустит. То есть попросит БГ, чтобы он нас отпустил.

– Но вы же не больные, – напомнил Ник.

– Не больные, – подтвердил Мишка. – Но он-то нас больными считает!

– Тогда так, – решил Ник. – Вы мне помогаете, но мы поставим условие, чтобы отпустили всех. Всех вообще, понимаете?

Страбытам это предложение понравилось. Нормальные пацаны и конкретные девчонки любят быть благородными. Они не жадины, как все. Они могут сделать доброе дело, а пусть другие тоже пользуются его результатами. И Мишка выразил общее мнение, сказав:

– Годится. А чего делать-то?

И Ник рассказал им о задании доктора Страхова – отыскать его дочь. Страбыты слушали внимательно и тут же воодушевились. Одно дело – добывать себе пропитание и воевать со страбынетами с переменным успехом и небольшими шансами на победу, другое – иметь конкретную выполнимую цель. Намного интересней! И они тут же заключили с Ником договор о помощи, но поставили условие: со страбынетами никакого перемирия. Они будут только путаться под ногами, мешать. А брата Вика – освободить при первой возможности. То есть получалось, что Ник не в плену у страбытов, это Вик в плену у страбынетов. Нет, в самом деле, мысленно рассудил Ник, они с братом ведь действительно сначала попали к страбынетам в плен, поэтому его, Ника, поступок можно вполне рассматривать как побег из плена.

Все это ему очень понравилось.

– Будешь у нас начальником штаба! – распорядилась рыжая девочка, которую звали Машка. Мишка, видимо, во всем или во многом ее слушался, поэтому не возражал. Похоже, он был доволен уже тем, что его в командирах оставили, несмотря на то, что малолетний пришелец накормил его травой. Ничего, он еще восстановит авторитет, он еще покажет, кто тут главный!

Ник знакомится со страбытами и разрабатывает план действий

В тот же день Мишка и Машка представили Нику бойцов своего отряда и самих себя. Все оказались незаурядными личностями, Мишка и Машка не скупились на похвалы, поэтому правильней будет изложить их рассказ в сокращенном виде, кое-что уточнив от себя.

Итак:

Мишка, страбыт и дополнительно себяфоб. С самого раннего детства его одолевали разные вопросы и мысли, которые непрерывным потоком откуда-то и куда-то стремились в его голове, часто не находя выхода и накапливаясь. Началось все с того, что заболела и умерла бабушка, у которой он жил, потому что родители были очень занятые люди. Мишка не мог понять: зачем заболела? Зачем умерла? Почему другие живут, а она, такая хорошая, уже нет? Он не знал покоя от этих мыслей, задавал вопросы отцу и матери. Отец отвечал: «Рано тебе это еще знать». А мать, вечно озабоченная, говорила: «Иди, займись чем-нибудь». Но он и так занимал себя как мог, однако, стоило чуть отвлечься, тут же в его растревоженные мозги влезали безответные вопросы. Почему люди умирают? Зачем в школе столько неинтересных предметов? Почему сосед сверху, плохой и грубый человек, ездит на хорошей машине, а сосед справа, человек хороший, вежливый, ездит на плохой? Почему у отца вообще нет машины, хотя он много работает? Почему он, Мишка, родился мальчиком, а не девочкой? Где живет Бог и правда ли, что он все видит? Вот такие непростые вопросы, которых Мишка уже начал бояться. Но когда, например, смотришь кино – не думаешь об этом. Читаешь веселую книгу – тоже не думаешь. Делаешь уроки – тем более не думаешь. Играешь в компьютерную игру – вообще совсем не думаешь, то есть только об игре. Поэтому Мишка всегда был занят и даже чуть было не стал отличником. Тут-то он и примкнул к избранным, к реальным и нормальным пацанам, ибо заметил: у них вопросов нет. Они четко знают про жизнь то, что нужно знать. Они знают правила. Мишка проводил с ними все свободное время в школе и после уроков, но вечером, особенно перед сном, ему становилось худо. Опять лезли всяческие вопросы. А по телевизору ничего интересного, веселые книжки прочитаны, игры все переиграны, в новых же неохота разбираться. Он шел к матери, садился на кухне и молча смотрел, как она готовит ужин. «Чего сидишь без дела? – спрашивала она. – Иди, займись чем-нибудь». Но заняться чем-нибудь, не имея конкретного занятия, для Мишки значило заняться собой, своими мыслями, а этого он боялся. И до того дошел, что однажды в школе, когда он не мог что-то вспомнить у доски, а учитель предложил ему: «Ты подумай, подумай!», Мишка закричал: «Нет! Не хочу больше думать! Не буду думать! Надоело!» Учитель очень обеспокоился и сообщил о происшествии в медпункт. У Страхова во многих школьных медпунктах были его ученицы (он их туда специально направил, дав каждой выдуманные научные задания по теме детского здоровья), вот он и появился, и забрал Мишку. Мишка, оказавшийся в рядах страбытов, быстро понял, что, когда остаешься рядовым членом команды, имеешь слишком много времени: выполнил задание – отдыхай, а командиру отдыхать некогда, поэтому он и выдвинулся в командиры, победив в словесной и рукопашной битве бывшего командира Валерку.

Валерка, длинный, нескладный и добродушный, но при этом довольно едкий: он был, как и толстый страбынет Петька, обидофобом. То есть боялся насмешек, боялся, что его обидят из-за слишком высокого роста. И, защищаясь, начал сам насмешничать и обижать. Учителей это раздражало, одноклассники тоже были не рады, когда Валерка приставал к ним со всякими издевательствами. А он уже не мог успокоиться. Он без конца дразнился и кривлялся. Даже слишком: учительница его, например, спрашивает:

– Ты почему, Валера, опять не выучил?

А он вместо того, чтобы оправдываться и обещать исправиться, передразнивает, изображая учительницу:

– Ты почему, Валера, опять не выучил?

– Клоун! – сердится учительница.

– Клоун! – повторяет Валерка.

– Выйди из класса! – приказывает учительница.

– Выйди из класса! – отзывается Валерка.

– Нет, но он просто ненормальный какой-то! – разводит учительница руками, обращаясь к остальным.

Остальные были согласны.

Доктор Страхов тоже согласился.

Один Валерка не мог согласиться и быстро доказал в Стране Страха, что он не клоун и что он нормальный. Он всех обсмеял и обдразнил и успокоился немного лишь тогда, когда его сделали командиром – командиру кривляться не пристало. Но потом, когда его свергли, опять взялся за свое.

Женька, кудрявый стройный подросток с голубыми глазами, болеет девчонкобоязнью, то есть, по классификации Страхова, является девчонкофобом. Когда он был маленький, его постоянно принимали за девочку, это Женьку злило. Сердился он и на родителей, которые дали ему двойственное имя – девчонок тоже Женями называют. А школа, в которую он пошел, была с французским языком, это натолкнуло его на мысль переименоваться в Жана, хотя это и от другого имени (Иван). Если кто-то оговаривался и все-таки называл его Женей, он принимал меры – с криком: «Какой Женя? Нет тут никакого Жени!» – нападал на одноклассников и одноклассниц с кулаками. Дрался вообще отчаянно – чтобы отличаться от девчонок. Не дружил с ними – чтобы не подумали, что он к своим примазывается. А потом начал вообще их бояться. Если кто из одноклассниц подходил слишком близко, вопил: «Отойди! А то стукну!» Он постоянно посещал парикмахерскую, чтобы выпрямить свои вьющиеся волосы, а потом и вовсе обрился наголо. Тут родители забили тревогу и повели его к детскому психологу. Детским психологом оказался доктор Страхов…

Лешка-учебофоб боится учиться, потому что у него мечта стать бандитом, а он знает из фильмов и сериалов, что бандиты не доверяют слишком грамотным, у которых слов и знаний больше, чем дела. Лешка строит из себя что-то вроде малолетнего вора в законе, но получается не очень хорошо – человек он на самом деле слишком добрый. На вопросы, как же он будет бандитом, если не любит убивать, он отвечал, что воры в законе не убивают. Они вообще ничего не делают, только руководят. При этом, кстати сказать, руководить Лешка тоже не любит.

У Никитки – незнаючегофобия. С детства он боится, а чего боится, не знает и не понимает. Ему просто страшно. Ни с того ни с сего. «Ешь кашу!» – говорит мама. «Не хочу!» – отвечает он. – «Почему?» – «Боюсь». – «Чего боишься? – недоумевает мама. – Растолстеть? Отравиться?» – «Не знаю!» – «А чего не боишься?» – «Не знаю. Бутерброда с колбасой не боюсь». Такие вот странности у человека. Пришлось лечить.

У Федьки довольно распространенная болезнь – боязнебоязнь, или фобофобия. То есть он, довольно смелый парень, боится испугаться. К примеру, приезжает с родителями в аэропорт, чтобы полететь на отдых к морю. И не боится. Но боится, что испугается в самолете. И точно: в самолете его начинает трясти, он покрывается потом, родители вынуждены покинуть самолет и отложить отпуск. Или – надо сдавать экзамены. Опять Федька ничуть не боится: он все неплохо выучил. Но боится испугаться на экзамене. И само собой, по закону подлости (об этом законе читайте в книге про Бермудию) начинает на экзамене бояться, от этого все забывает. Ну, и попал к доктору Страхову.

И наконец Машка. У Машки уникальная болезнь, доктор Страхов даже сначала думал, что она симулирует. Он подстроил так, чтобы во время их беседы в кабинет вошла рыжеволосая ассистентка. Машка тут же вся напряглась, посмотрела на ни в чем не повинную женщину с ненавистью и прошипела: «У, рыжая!» У Машки – рыжефобия. Она, сама рыжая, терпеть не может рыжих, которые оказываются рядом. То есть, когда вдали, еще ничего, а если близко, Машка тут же выходит из себя. Ей кажется, что когда она одна рыжая, то на это не очень обращают внимание, а когда рядом еще один рыжий человек, становится сразу двое рыжих, это, по ее мнению, очень заметно. Страхов предложил ей полечиться в закрытом учреждении, где нет ни одного рыжего (а если и есть, то взрослые, с которыми она не будет пересекаться), Машка согласилась сразу же. А ее родителям, как и родителям многих других подростков и детей, профессор объяснил (не сам, а через ассистентов), что необходимо долгое лечение, не предполагающее контакта с внешним миром. И наивные родители, готовые на все ради блага любимых детей, кивали и соглашались.

Ник, узнав все это, спросил страбытов:

– Так он лечит вас или не лечит?

– Он нас стабилизирует, – ответила Машка. – Раз в две недели укольчик – и все в порядке. Кстати, что-то давно уколов не было.

– Я слышал, ему БГ запретил их делать, – сказал Валерка.

Страбыты заволновались:

– Как это запретил? Почему? От кого ты слышал?

– Не помню. Может, вообще приснилось.

– Говоришь ерунду какую-то! – рассердился Мишка.

– А вы что, без уколов уже не можете? – спросил Ник.

– Почему это не можем! Вполне можем! – сказал Мишка. – Просто, когда кончается действие, нам становится не по себе. Болезни у всех обостряются. Мы даже согласились тебе помогать, чтобы нас отсюда отпустили, а обычно мы никуда не хотим, обычно нам и тут хорошо. Правда?

В голосе Мишки было недоумение: он говорил и сам не понимал, как это получилось, что они согласились помогать Нику, хотя им и тут хорошо. Судя по всему, другие страбыты тоже этого не понимали.

– Ну, вы даете! – сказал Ник. – То говорите, что вы не больные, то – болезни обостряются. Вы уж определитесь как-то.

– Мы не больные, а склонные к заболеваниям, – объяснил Мишка. – Когда нас стабилизируют, мы нормальные. Но если не стабилизировать, можем обостриться.

– И что, хотите всю жизнь на лекарствах прожить? Как ботаники?

Страбыты промолчали. Они не собирались всю жизнь прожить на лекарствах, но осознавали, что уже привыкли к стабилизатору.

Тут Мишка нашел оправдание себе и другим:

– Мы не ботаники! Если бы мы были ботаники, мы бы не грабили столовую и не воевали со страбынетами.

– И каждый день становимся храбрее! – заявил Женька.

– Это правильно, – одобрил Ник. – В школах надо разрешить пацанам воевать. Оружие носить в том числе. Не боевое, а с резиновыми пулями, например. Потому что у подростков в нашем возрасте начинается агрессия, – вспомнил Ник то, что читал во всезнающем Интернете, – и ее надо куда-то реализовывать.

Так он рассуждал, удивляясь сам себе: откуда-то сами собой подбирались нужные слова и выражения. Видимо, смелодобавляющее лекарство доктора Страхова ему еще и ума добавило.

– Короче, – продолжил он с решительностью, достойной начальника штаба (кем он теперь и являлся), – надо подумать, как эту самую Ину искать. Надо обследовать все секретные объекты, то есть все, что охраняют. У вас есть объекты, которые охраняют?

– Дополна, – ответил Мишка. Но тут же насмешливо спросил: – А как ты туда попадешь, если их охраняют?

– Это дело техники! – сказал Ник с таким видом, будто он уже знал способ проникновения, но пока не хотел об этом распространяться.

Меж тем настало время обеда.

Ник ожидал, что они опять нападут на столовую, но выяснилось, что в обед страбыты довольствуются тем меню, что предлагается. Да и ужин ничего себе. Им только завтрак не нравится, вон они и вынуждены слегка разбойничать.

Пообедав, страбыты отправились ремонтировать свое жилище – в кладовке на такой случай был изрядный запас стекол. До ужина работали, а после ужина отдыхали и ждали сумерек, чтобы начать свою первую операцию по поиску дочери профессора Страхова.

Вик идет с Анькой за братом и попадает к трусобоям

Страбынеты, обнаружившие, что Ник убежал со страбытами, решили, что он переметнулся.

– Давай тоже к ним, – предложила Вику Анька. – Будет нас тогда девять на девять.

– Я не хочу к ним. Они просто взяли Ника в плен, – сказал Вик.

– Ничего подобного! – заявил Шустрик – Я видел, он сам за ними побежал!

Шустрику было обидно: ему казалось, что они с Ником уже подружились. И тот вдруг его бросает и бежит к этим гадам страбытам.

А Вик подумал, что если Ник действительно перешел к страбытам, то это, скорее всего, следствие того действия, которое на него произвела инъекция доктора Страхова. Нику хочется подвигов. Но тут ему развернуться не дадут – очень уж велик авторитет Эдьки и Аньки. А страбытов меньше, прийти к ним на помощь значит проявить смелость. Вот Ник и проявляет. Но ему-то, Вику, что теперь делать? Тут все более или менее понятно, он со всеми познакомился, а как примут его там? И Анька может счесть его окончательным трусом. С другой стороны, не пойти выручать брата – тоже трусость.

– Ладно, – сказал Вик. – К страбытам я переходить не собираюсь. Но я хочу выяснить, что там с братом.

– Тоже дело, – одобрительно кивнула Анька. – Может, пойти с тобой?

– Тогда все пойдем! – сказал Эдька.

– Ни к чему! – отрезала Анька. – Им и так сегодня от нас досталось. Победить врага – дело чести, а злить его лишний раз не надо.

И Вик смело направился с Анькой в лес – он готов был сейчас отправиться с нею куда угодно, несмотря на страхонагоняющую инъекцию доктора Страхова.

Они шли быстро, но осторожно, высматривая, нет ли впереди засады.

– Надо вдоль скалы пройти, – сказала Анька. – Страбыты туда редко заходят, трусобоев боятся.

– Это кто такие? – спросил Вик.

– Что-то вроде хулиганов или разбойников. Взрослые, но придурки.

Вик попросил объяснить, в чем их придурочность, Анька объяснила: трусобои похожи на фобофобов, то есть людей, боящихся испугаться, и страхолюбов, то есть тех, кто любит видеть страх других людей, но есть отличия: если фобофобы и страхолюбы могут быть в душе смелыми людьми, то трусобои – прирожденные трусы. И, естественно, больше всего они боятся, что их будут принимать за трусов. Отсюда и название болезни – трусобоязнь. Это начинается с детства: сидят, например, два трусобоя дома, смирно играют во что-нибудь. И вдруг один прислушивается и говорит другому:

– Пацаны на улице еще. А нас нет. Подумают: отсиживаемся, боимся.

– Мы отсиживаемся? Мы боимся? А вот сейчас пойдем и покажем им всем!

И они идут и показывают им всем. Из таких трусобоев получаются драчуны, задиры, а по мере взросления опасные для общества и нормальных людей хулиганы.

Внешне они похожи на смелых людей, но отличие огромное: если смелому человеку не надо каждую минуту доказывать свою смелость (он и так о ней знает), особенно за счет других, то трусобой дня не может прожить, чтобы не выставить напоказ свое фальшивое геройство. Он идет по школьному коридору и толкается, пихается, гогочет, нападает и всегда готов отразить нападение – почему? Потому что без этого никто не узнает, какой он храбрый. И это длится до тех пор, пока кто-то по-настоящему храбрый не остановит его. Останавливают по-разному. Лучше, конечно, убедить словами, что не надо выпендриваться. Но слова трусобои понимают плохо. Они вообще презирают связную речь, по их убеждению, кто красиво говорит, на самом деле просто не умеет драться. Тогда приходится трусобоям давать по лбу. Их это приводит в норму.

В Стране Страха таких типов несколько, а самые противные из них – два великовозрастных балбеса двадцати с чем-то лет, имеющие клички Кил Бил и Бил Кил. Они как-то на досуге (которого у трусобоев всегда полным-полно – все сплошь бездельники) просмотрели фильм «Убить Билла», «Kill Bill» по-английски, и он им очень понравился, потому что все содержание сводится к тому, что какая-то женщина хочет убить какого-то Билла, а попутно убивает разных других людей – очень красиво и интересно убивает, часто просто из-за того, что попались под руку. Это утвердило их в мысли, что они живут правильно, задирая всех встречных и поперечных. Выпив пива, они вышли на улицу, и один кричал, рассекая потоки мирных прохожих: «Кил Бил»! А второй подхватывал: «Бил Кил»! Они даже на футболках написали эти слова – именно так, с одним «л» в обоих словах: трусобои, как правило, безграмотны, ибо полагают, что грамотен только трус, который боится писать неграмотно. Доктор Страхов, проезжая по улице, увидел их и подумал, что они очень пригодятся для его экспериментов. Он сообщил о своем желании БГ, тот выслал оперативную группу, та схватила приятелей и доставила в Страну Страха; трусобои сначала пытались бежать, но, поняв, что тут задаром кормят, а делать ничего не надо, успокоились. Единственное, что от них требовалось – регулярно являться к профессору, который брал у них кровь на анализ, чтобы посмотреть, в каком состоянии у них гормон трусобоязни, и давал микстуру, снижающую или повышающую количество этого гормона.

Анька так живописно описала трусобоев, что Вику даже стало любопытно на них посмотреть. Не сейчас, а при случае. Однако недаром говорят, что желания сбываются (и не только говорят, но и пишут, смотри книгу о Бермудии): трусобои появились.

Было это так: Анька и Вик, выйдя к отвесной скале, шли вдоль нее, и вдруг сверху посыпался песок и мелкие камни. Анька подняла голову, осмотрела скалу. Потом огляделась.

– Вот так оно и бывает, – пробормотала она.

– Что?

– Ничего, пойдем.

Через минуту опять – песок и камешки. А перед этим Вику послышался какой-то звук.

– Камнями, что ли, кто-то кидает? – предположил он.

– Может быть, – сказала Анька.

И тут послышались треск сучьев и шум листвы: кто-то продирался сквозь кустарник.

– Беги! – крикнула Анька.

И Вик побежал.

Он бежал по гальке, которой было усыпано подножие скалы, хруст был громким, и ему казалось, что Анька тоже бежит вместе с ним. А сзади слышались крики: «Кил Бил!» И – «Бил Кил!» И опять – «Кил Бил!» И так без конца (потом Вик узнал, что трусобои обожают орать долго и громко – так они заглушают собственный страх и дают понять всем, какие они смелые).

Крики отдалялись. Вик остановился: он задохнулся от быстрого бега. Обернулся. И увидел, что он один.

Значит, Анька осталась там?

Значит, он оставил ее на растерзание трусобоям?

Но она же сама крикнула: беги!

И Вик был уверен, что она тоже бежит.

Ты не был уверен, возразил Вик сам себе. Ты просто испугался. Ты испугался трусобоев, испугался крика Аньки. Ты испугался за свою шкуру. Ты поступил так, как не поступал никогда в жизни: оставил другого человека в беде. И не просто человека, а девочку. И не просто девочку, а ту девочку, которая тебе нравится. Кто ты после этого?

И Вик ответил сам себе: трус!

Но тут же сам себе и возразил. Да, он никогда никого не бросал в беде, но такой возможности у него и не было, потому что не было беды, в которой он мог или, наоборот, не мог кого-то оставить. То есть просто жизнь не предоставила еще случая проверить себя, все произошло слишком неожиданно. И надо же все-таки учитывать действие инъекции профессора. Если дать кому-то снотворного, человек захочет спать, даже если у него нет такого желания.

Тут Вик подумал, что этими мысленными разглагольствованиями он просто оттягивает время. Надо вернуться и выручить Аньку.

И он пошел обратно.

Шел медленно и с трудом.

Я просто устал с непривычки от бега, говорил он себе. Но понимал, что лукавит.

С другой стороны, нельзя же просто взять и прийти туда. Это глупо – его тоже схватят, вот и все. Поэтому Вик свернул в лес и начал там пробираться, прячась за деревьями и кустами.

Услышал голоса, пошел еще медленней и осторожней.

Вот голоса совсем близко.

Вик выглянул и увидел: Анька сидит на земле, руки связаны сзади, но она не сдается, дергается и кричит:

– Отпустите, уроды!

– Пусть твой дружок вернется, – ответил ей дюжий балбес с широкими плечами, с широкими скулами и узким лбом. Вик каким-то образом догадался, что это – Кил Бил. Второй, Бил Кил, был худой, невысокий, дергающийся. Он подскакивал, потирал руки и хихикал от удовольствия.

– Да, – вторил он Килу Билу, – позови его!

– И что будет? – спросила Анька. – Отпустите?

– Может, и отпустим, – сказал Кил Бил. – А если не позовешь, точно не отпустим.

– Ну и не отпускайте!

Вик поразился Анькиному мужеству. Нет, он себя повел бы так же, несмотря на лекарство доктора Страхова, но он все-таки мужчина, ему положено так себя вести.

Ага, тут же возразил он себе с горькой мысленной усмешкой, а кто сбежал? Как этого мужчину зовут?

– Я сейчас ей муравьев за шиворот напущу! – придумал хулиганскую идею Бил Кил и начал озираться, но муравьев нигде не увидел. Тогда он набрал мелких веток, листьев и прочего лесного мусора и стал приближаться к Аньке, хихикая все более мерзко.

– Только попробуй! – пригрозила Анька.

– А что будет? Что? – потешался Кил Бил.

– Увидите!

– Ничего мы не увидим! – уверенно сказал Бил Кил, протягивая руку.

Вик понял, что медлить нельзя, и вышел из кустов.

– А ну хватит! – крикнул он. – Перестаньте издеваться над человеком!

– Сам пришел? – повернулся к нему Кил Бил. – Вот и молодец! Ладно, перестанем издеваться над человеком. Перестанем? – спросил он Била Кила.

Тот кивнул, понимая, что Кил Бил приготовился сказать что-то смешное.

И не ошибся.

– Перестанем издеваться над человеком, будем издеваться над двумя людьми! – выкрикнул Кил Бил.

И заржал, восхищаясь своим юмором.

Бил Кил поддержал его.

Проржавшись, Кил Бил поманил Вика пальцем:

– Иди сюда.

Но Вик идти не мог. Ноги отказывались слушаться.

Проклятое лекарство профессора!

– Я подойду, – сказал он. – Вы только скажите, чего вам от нас надо? Что мы вам сделали?

Килу Билу легко было отвечать на такие вопросы, ему не раз задавали их безвинные жертвы.

– Ничего не сделали! – согласился он. – За это вас и надо наказать. Вы нам ничего не сделали, понимаешь? – И приказал Билу Килу: – Возьми его!

Бил Кил, подходя, протянул к Вику свои костлявые руки.

И Вик тут же обрел способность передвигаться, причем с невероятной быстротой. Оглянувшись, он увидел сзади дерево и с ловкостью кошки, улепетывающей от собаки, мгновенно забрался на него. И сел на толстый сук. Бил Кил попытался тоже влезть, но у него не получилось.

– Давайте поговорим! – предложил Вик.

– Слезь, тогда и поговорим! – отозвался Кил Бил.

Но Вик понимал, что, если он слезет, разговор не состоится, начнется глупое издевательство.

– Нет, мне просто интересно, – сказал он. – Вот мы шли. Мы просто шли. Вы на нас напали. С какой стати? Я просто хочу понять логику.

– Чего он хочет понять? – переспросил туповатый Бил Кил у более смышленого, хоть и более могучего Кила Била (обычно считается, что физическая сила несовместима с интеллектом, но это не всегда так: есть достаточное количество физически сильных умников и не меньшее количество хилых дураков, правда, к нашим охламонам это не относится: Кил Бил не был умником, он всего лишь был чуть сообразительнее совсем тупого Била Кила).

– Логику. То есть зачем на них напали, – объяснил Кил Бил.

– Опа! – изумился Бил Кил. – А зачем они тут ходят?

– Вот именно, – поддержал Кил Бил глупого друга. – Зачем?

– А почему не ходить? – подала голос Анька.

– Да хотя бы потому, что мы тут живем! – заявил Бил Кил.

– А где это написано? – спросил Вик, ободренный тем, что диалог развивается пока мирно. Он надеялся, что все так и удастся решить, на словах. – Откуда мы знали, что вы тут живете?

– А это неважно, знали вы или не знали, – уверенно ответил ему Кил Бил. – Не надо тут ходить, вот и все!

– Идиот! – тут же отреагировала Анька.

– За идиота ответишь, – спокойно, но с угрозой сказал ей Кил Бил.

– Хорошо! – Вик сделал вид, что объяснение Кила Била он счел разумным. – Хорошо, тут ходить не надо. Вы нас предупредили. Все, не будем ходить. Что вам еще надо?

– Да ничего им не надо, неужели ты не понимаешь? – ответила за Била Кила Анька. – Им просто делать нечего!

Этими словами она попала в самое больное место струсобоев. Большинство своих поступков они действительно совершают от нечего делать, без цели и причины. Вот идет Трусобой по улице вечером, а навстречу девушка. Трусобой делает вид, что ее не замечает. Но, оказавшись рядом, вдруг делает выпад и кричит: «У-у-у-у!» Зачем «у-у-у-у!», почему «у-у-у-у!», что он хочет этим сказать? Да ничего! Может, ему понравилась девушка и он таким образом решил за ней поухаживать? Вовсе не обязательно. Может, наоборот, она ему сильно не понравилась и он таким образом решил ее покритиковать? Тоже сомнительно. Может, в конце концов, он хотел ее ограбить и своим криком ее деморализовал, то есть привел в смятение и растерянность? Нет, и этой цели не было. Остается одно объяснение: он просто хотел ее напугать. Но зачем? Какое ему от этого удовольствие?

Короче, загадка. Но доктор Страхов недаром занимается этими проблемами много лет. Он знает, чем объясняются загадочные и бессмысленные действия, когда трусобои пугают прохожих или вдруг нападают на уличный холодильник с напитками, разбивая его и тут же убегая, даже не попользовавшись этими напитками, пишут всякие слова в лифтах и на стенах подъездов. Причина проста: трусобой боится, что если он ничего этого не будет делать, то окружающие просто не заметят его существования, как будто его нет на свете! Когда человек чем-то занят, его легко заметить: водитель трамвая или автомобиля ведет трамвай или автомобиль, дворник подметает улицу, певец поет, продавец продает – а что делает трусобой? В том-то и дело, что он ничего не делает!

Я не говорил бы об этом так долго и подробно, господа дети, подростки и взрослые, если бы всем нам не было свойственно в той или иной степени это самое трусобойство. Сидит мальчик в классе, скучает, перед ним торчит голова одноклассника Смирнова, и вдруг мальчик берет учебник и ударяет им по голове Смирнова. Смирнов злится и лезет драться, учительница негодует, одноклассники смеются, мальчика волокут к директору, директор, гневаясь, вопрошает: «Зачем ты это сделал, Галкин? А?» Галкин молчит, сопит, ответить не может – он и сам не знает зачем. Зато, когда он сидел спокойно, на него не обращали внимания, а теперь он в центре внимания. Приятно.

Или у взрослых бывает: сойдутся два старых приятеля, выпьют, закусят, начинают разговаривать. И это у них хорошо получается – и выпить, и закусить, и поговорить. Нормальным людям этого достаточно, а трусобоям мало, им надо, чтобы все видели, как они веселятся. И тогда они отправляются в общественные места, продолжают выпивать, часто уже не закусывая, и разговаривать – не только друг с другом, но и с окружающими. Окружающие не всегда изъявляют желание поддержать разговор, трусобои обижаются, предъявляют претензии в грубой и дерзкой форме – и кончается обычно тем, что они добиваются своего, то есть всеобщего внимания, в том числе со стороны органов охраны общественного порядка, иначе говоря – милиции.

В общем, Анька уязвила Кила Била и Била Кила.

– Как это не надо? – спросил Кил Бил. – Надо!

– Чего тебе надо?

– А того!

– Ну, чего?

– А того! Сейчас вот возьму и поцелую тебя, моя крошка! – сказал Кил Бил таким голосом, каким в иностранном кино озвучивают гнусных, но смелых злодеев.

– Только попробуй!

– И попробую!

И Кил Бил вразвалочку пошел к Аньке.

Бил Кил мерзко хихикал.

Вику было страшно, он понимал, что не справится с двумя взрослыми парнями, но усидеть на дереве он тоже не мог – слишком это получается подло.

Он увидел под деревом суковатую палку и понял, что надо сделать.

Но одно дело понять, другое – выполнить: руки Вика намертво вцепились в ствол дерева. Они существовали словно отдельно от Вика – он хотел их оторвать, приказывал им, а они не слушались. Тогда Вик дернулся всем телом – одна рука отцепилась от ствола. Он схватил ею вторую руку и начал отрывать ее от дерева. Рука не хотела, но она была левая, то есть слабее. И Вик сумел-таки ее оторвать.

И тут же кубарем полетел вниз.

Но полетел удачно – ветки смягчили падение, а потом плюхнулся в траву и даже не особенно ушибся.

Тут же Вик вскочил, схватил палку и, умирая от страха, огрел Кила Била по спине. Кил Бил дернулся, ойкнул, резко повернулся. Лицо его было искривлено болью и желанием мести.

– Убью! – завопил он.

И ведь убьет, с ужасом подумал Вик. И до того испугался, что, почти не контролируя себя, начал охаживать Кила Била по плечам, по рукам, тыкал его в живот… По голове не бил – как уже сказано, он слишком уважал этот орган, причем не только собственный. Тут Вик испугался, что Бил Кил нападет на него – а тот действительно приближался сбоку, и ткнул Била Кила концом палки, угодив ему под ложечку. Бил Кил согнулся и закричал:

– Он псих! Он любострах!

Вик не знал, что это означает, но решил воспользоваться.

– Да, я любострах! – закричал, вернее, завизжал он голосом, который был ему самому противен, но зато на трусобоев подействовал сильно – Бил Кил со всех ног побежал прочь, Кил Бил тоже не дожидался, когда его еще разок угостят палкой, устремился за другом.

Вик некоторое время преследовал их, крича:

– Ага! Получили? Приходите – еще получите!

Потом вернулся к Аньке, развязал ее. И спросил:

– Любострах – это кто?

Анька объяснила: в отличие от страхолюбов, которые любят страх других людей, любострахи любят страх собственный. Их хлебом не корми – дай прыгнуть с самолета, не раскрывая парашюта до самой земли, или, еще лучше, с моста, привязавшись ногами к канату, они обожают залезть на высокую гору со стороны отвесной скалы, где еще никто не влезал, проехать на машине по пересеченной местности с бешеной скоростью или промчаться по улицам с опасностью для жизни – своей и тех, кто попадется на пути.

– Стритрейсеры, – кивнул Вик. – То есть экстремалы?

– Да. Это те, кто обожает бояться и бороться со своим страхом. Странные люди, конечно. Тут есть несколько. Их все побаиваются, потому что они никого и ничего не боятся. То есть боятся, но любят бояться. Может, ты и в самом деле такой?

– Нет, – сказал Вик. – Если честно, я просто испугался, что этот гад тебя обидит.

– Да? Мне нравится, что ты испугался. Ну, пойдем.

И они пошли дальше и вскоре добрались до жилища страбытов. Осторожно подобрались к дому, выглянули из кустов. И увидели, как страбыты вставляют стекла в окна, причем Ник работает наравне со всеми и на пленника не очень-то похож. Он даже прикрикнул на кого-то:

– Чего ты суешь, не видишь, стекло больше, чем надо?

И тот, на кого он прикрикнул, не только не огрызнулся, он начал оправдываться, а потом пошел за другим стеклом.

– Ничего не понимаю, – прошептал Вик.

– А чего тут понимать? Он видишь какой? Даже командует. А у нас он за маленького, да ты еще рядом. Если бы у меня была старшая сестра, я бы обязательно от нее сбежала.

А Вик подумал, что причина странного поступка Ника в другом: это действует смелодобавляющее лекарство Страхова. Нику хочется приключений, ему хочется геройства. Наверное, он его уже проявил каким-то образом перед страбытами, вот они и взяли его к себе.

– Если хочешь, останься здесь, – сказала Анька.

Вик глянул на нее – ему послышались в ее голосе насмешливые нотки.

Но она была спокойной и серьезной.

– Нет, – сказал Вик. – Я с тобой. То есть с вами.

Вик опять боится и рассказывает о задании доктора Страхова

Анька и Вик вернулись к страбынетам и рассказали, что увидели.

– Врете вы все! – заявил обманофоб Васька.

– Интересно, зачем нам врать? – спросила Анька.

– А это уж я не знаю! Может, вы с ними сговорились? Может, вы к ним уже перешли?

Подозрения Васьки никто не принял всерьез: страбынеты привыкли, что он все подвергает сомнению.

А Эдька спросил Вика:

– Почему бы тебе в самом деле не уйти к ним, раз уж брат там?

– Он тебе мешает? – спросила Анька.

– Он всем мешает! – вдруг выступил толстый обидофоб Петька. – Он в столовой струсил, в шкаф залез! Он трус вообще! Я его насквозь вижу!

– Заткнись, – добродушно посоветовала ему Анька. – Вик, между прочим, меня от трусобоев защитил. От Кила Била и Била Кила. Они меня поймали у скалы, где водяная пещера, а Вик на них напал.

– Неужели? – усмехнулся Эдька, этой усмешкой намекая, что даже если поступок Вика имел место, то поступок этот – детский, ничего в нем особенного нет.

– Ой, ой! – закричал Петька, ободренный поддержкой Эдьки. – Напал, ага! Напал, побил и прогнал!

– Вот именно, побил и прогнал. Палкой, как собак, – подтвердила Анька.

– Да он от страха это сделал! От страха, да? Напугался, за палку схватился, начал махать, да? Это и дурак умеет! Ведь так ведь? Так? – допытывался Петька у Вика.

Вика подвела его замедленная реакция. То есть вообще-то реакция у него быстрая, когда речь идет о решении задач, тестов и т. п., но в таких вот ситуациях он слегка теряется. Он привык жить по законам логики, но в жизни эти законы не всегда работают. Какая такая логика в словах Петьки, какие у него основания наезжать на Вика? Никаких, он явно просто дразнит, говорит наугад. Но выглядит это так, будто он прав – уже потому, что Вик молчит, а не отвечает мгновенно, как положено в подобных случаях. Вроде того: «Отвали!» Или: «Молчи, дурак!» Или еще что-нибудь в этом духе. Но Вик так отвечать не умел. К тому же его поразило, что Петька, в сущности, угадал, Вик действительно напал не от смелости, а от страха.

И вот он собирался с мыслями, чтобы как-то оправдаться. Это была короткая пауза, очень короткая, всего несколько секунд, но Петька воспользовался. Не дав Вику и рта раскрыть, он закричал:

– Ага, молчит! Соглашается!

– Я… – хотел наконец возразить Вик.

– Всё ясно! – кричал Петька. – Смотрите, он даже покраснел!

И удивительное дело: Вик, который до этого и не собирался краснеть (ему, как человеку выдержанному, это вообще было несвойственно), вдруг, в самом деле, почувствовал, что щеки его начинают понемногу горячеть, словно их припекло солнцем.

– Пусть идет к страбытам своим, нечего ему тут делать! – не унимался Петька. – Кто за?

И вытянул руку.

Неизвестно, почему он самого начала невзлюбил Вика. Вику это было обидно, но не так, чтобы смертельно. Отец в таких случаях говорит: я не доллар, чтобы всем нравиться. Но и другие смотрят на Вика с насмешкой или враждебно. И поднимают руки один за другим. Почему?

У каждого были свои причины. Пашка и Сашка подняли потому, что руководствовались своим чистым страбынетством, боязнью оказаться не такими, как все. Они видели, что все готовы поддержать Петьку, поэтому и поторопились сделать это первыми.

Шустрик, обиженный на Ника, хотел, чтоб и Вик проваливал туда, где находится его брат-предатель. И тоже поднял руку.

Васька поднял руку потому, что не верил Вику.

Димка с одной стороны, как послушнофоб, боялся оказаться послушным воле большинства, с другой, как бохопос, то есть боящийся хороших поступков, он почуял, что в инициативе Петьки есть что-то не очень хорошее. Значит, к ней надо присоединиться.

Танька, увидев, что почти все подняли руку, тоже подняла – а что еще делать ей, самофобке, ориентирующейся не на свое мнение, а на общее?

Эдька тоже поднял руку с видом воспитателя в детском саду, вокруг которого гомонят карапузы, требуя пойти гулять, а он свысока соглашается – ладно, дескать, пойдем. Я и сам не прочь прогуляться. То, что речь идет о прогулке другого человека, его не смущало.

Осталась одна Анька.

– Ты что, против? – спросил Петька.

– Да, я против, – спокойно сказала Анька. – Потому что ты, Петька, наезжаешь зря. Ты видел, как это было?

– Да я и так знаю! – закричал Петька, привыкший брать горлом и уверенностью или, справедливее сказать, наглостью. Но не на таковскую напал, Аньку этим не смутишь.

– Я спрашиваю, ты видел? – повторила она.

– А я говорю…

Но Анька не дала ему продолжить. Повысив голос, она звонко объявила:

– А Петька в памперсах ходит! Я не видела, но знаю!

– Ты что, с ума сошла? – Петька выкатил глаза и даже опустил руку. – Врет она, дура!

– Я вру? А почему ты покраснел, а? Почему покраснел?

Петька, сам применявший такие провокационные методы в спорах, растерялся, когда этот метод применили к нему.

– Ничего я не покраснел! – закричал он, но было поздно.

Петька действительно покраснел.

Это всех страшно рассмешило. Смех перешел в повальный хохот. А хохотать с поднятой рукой было трудно, поэтому руки опустили, хватаясь ими за животы.

– Гады! Сволочи! – со слезами на глазах вскрикивал Петька. – Нате, смотрите!

И он спустил штаны, показывая, что никаких памперсов нет, а есть нормальные и обычные трусы.

Страбынетов это окончательно развеселило, они упали и катались по траве, изнемогая от хохота.

Вик не выдержал и тоже засмеялся. А потом захохотал. А потом тоже начал валяться по траве. Ему приятно было ощущать свое единство с этой буйно веселящейся компанией, чувствовать себя своим.

Понемногу страбынеты успокаивались. Петька натянул штаны, отошел в сторону и надулся, что-то бормоча.

Вик, улыбаясь, посмотрел на Аньку, ожидая увидеть ответную улыбку.

Но Анька не улыбалась. Несмотря на то, что она оказалась победительницей, Анька не хохотала и даже не смеялась, она смотрела на страбынетов со странной гримасой, выражающей чуть ли не презрение.

А Эдька меж тем расценил победу Аньки как свое поражение. И сказал:

– Ладно, посмеялись и хватит. Голосование состоялось. Тебе пора к братику, мальчик.

Это было неожиданно. Только что Вик стал своим и думал, что возвращения к теме уже не будет. И вот – опять. Он с надеждой посмотрел на Аньку. Но та молчала, и лицо ее было холодным и чужим. Неужели и она теперь за его уход? Почему?

И тут Вику в голову пришла спасительная мысль.

– Могу и уйти, – сказал он. – Я вообще-то хотел вместе с вами одно задание выполнить. Доктор Страхов мне кое-что рассказал…

Продолжать он не стал, надеясь, что заинтересуются.

И расчет оказался правильным.

Все заинтересовались. И Васька тоже. При этом Васька заранее не верил тому, что скажет Вик, но надо ведь узнать, чему не верить! Поэтому он спросил:

– Ну, чего он там такого рассказал?

– Про свою дочь. Которую надо найти. И кто найдет, тех отпустят.

– Очень надо! Нам и тут хорошо! – выкрикнул Шустрик.

– Вот именно, – подтвердил Эдька. – А если мы и найдем, то просто так. Из спортивного интереса. Давай выкладывай.

И Вик выложил.

Он вкратце рассказал историю доктора Страхова и БГ, которая, как выяснилось, была страбынетам известна в другом виде, они знали только, что Страхов тайно противодействует БГ. Рассказал об Ине, содержащейся где-то тут в заключении. Добавил от себя, что, возможно, над нею издеваются.

– Гады! – сочувственно сказал Шустрик.

– Да врет он все! – охладил его Васька.

Однако страбынеты склонны были принять рассказ Вика за правду – уже потому, что возникала перспектива приключения, связанного, возможно, с интересными опасностями.

Правда, Танька высказала сомнение:

– Тут охрана везде. Они и пристрелить могут.

– Всех не перестреляют! – заявил Петька, готовый хоть сейчас под пули, лишь бы все забыли его позор с выдуманными памперсами.

Страбынеты не могли допустить, чтобы кто-то в их среде оказался смелее остальных.

– Пусть стреляют! Ерунда! Мы незаметно! – закричали они.

И посыпались предложения, где и как начать поиски.

– Скорее всего, она где-то в лабиринте за водяной пещерой, – сказал Эдька.

– Почему?

– Потому что там труднее всего пройти. А охраны нет. БГ не дурак, он понимает, что, если кто будет искать дочь Страхова, он начнет искать там, где есть охрана. Поэтому прячет там, где охраны нет.

– Очень может быть, – согласилась Анька.

– Решено, начнем с водяной пещеры! – подвел черту Эдька, чувствуя себя опять взрослым и прощая за это всех, включая Вика.

Вик некоторое время был почти счастлив. Его слушали, его задание оценили, оно стало общим, он полноправный член команды… Но какой-то осадок на душе оставался. С чего бы? Подумав, Вик понял с чего: Страхов все-таки доверил свою тайну только им с Ником. А он, получается, разболтал. Для того, чтобы утвердиться.

Но я ведь зараженный, оправдал себя Вик. Во мне сидит инъекция. Инъекция трусости. А трусость и болтливость – родные сестры, вспомнил он вычитанную где-то мудрость. Трус боится не понравиться, поэтому часто разговорчив не к месту – чтобы понравиться.

Вик отмахнулся от этих мыслей, мешающих его радости.

Улучив момент, он подошел к Аньке и сказал:

– Здорово, что все хотят помочь, правда?

Анька усмехнулась, посмотрела ему в глаза и медленно произнесла:

– Скользкий ты тип, оказывается!

И отвернулась.

Ник и страбыты ищут Ину, а находят чей-то череп

С наступлением темноты страбыты начали обсуждать, какой охраняемый объект выбрать для поисков.

– Да любой, – высказался Лешка-учебофоб и, изображая матерого вора в законе, цинично цыкнул слюной себе под ноги. – Просто по очереди прошмонать их все.

– Так сто лет будем искать, – возразил незнаючегофоб Никитка. – Надо подумать, где БГ скорее всего прячет. Я думаю – в дальних лабиринтах. Правда, не всем туда захочется.

– Не надо намеков! – тут же обиделся долговязый обидофоб Валерка.

– Какие намеки? – удивился Никитка.

– Такие! Там узко, тесно, потолки низкие. Хочешь сказать, что мне там трудно идти будет? Что я слишком длинный?

– Ну, не такой уж ты и длинный. Ты просто высокий, – успокоил его Никитка, который, когда не боялся неизвестно чего, бывал очень рассудительным человеком.

– Что ты этим хочешь сказать? – не унимался Валерка.

– Ничего. Сказал то, что сказал.

Мишка поднял руку, прекращая спор:

– Хорош базарить!

– Мы не базарим, а перетираем тему, – заметил Лешка, стараясь выражаться так, как выражаются матерые рецидивисты в бандитских сериалах.

– А что это за дальние пещеры? – спросил Ник.

Ему объяснили, что они начинаются там, где кончается самая большая пещера подземелья. В этой пещере, пещере камней и теней, нет ничего, кроме камней и теней, там очень причудливо и даже красиво, если днем. А дальше есть еще пещеры, вернее, лабиринты, не выкопанные людьми, а образованные самой природой. Что там находится, неизвестно, но их охраняют солдаты.

– Ясно, – сказал Ник. – Вот туда и пойдем.

– За других решать не надо! – осадил его Мишка.

– А у тебя есть другие предложения?

– Нет. Но, может, остальные не поддержат?

Однако остальные поддержали.

И они отправились в дальние пещеры.

Шли сначала лесом. Над головой высились деревья, над деревьями мерцали звезды и светила луна. Впрочем, Ник понимал, что звезды и луна – не настоящие. Да и деревья тоже, наверно, искусственные, какими они бывают в парниках и оранжереях. Ник помнил, что без солнечного света ничего расти не может, но тут ведь растет. Значит, БГ или те, кто обустраивал с самого начала это подземелье, синтезировали солнечный свет. Можно спросить, так ли это, но Ник не хотел, чтобы его приняли за неуча.

Выбрались из леса, перешли через мелкий ручей.

И вот она, пещера камней и теней, вся усыпанная большими валунами и мелкой галькой. И каждый валун, каждый камень отбрасывал причудливые длинные тени – потому что свет проникал сюда косо; казалось, за камнями кто-то прячется.

Страбыты медленно шли, внимательно глядя во все стороны. Ник был впереди, рядом с Мишкой. Он с удивлением чувствовал, что совсем не боится. Хорошее лекарство вколол ему профессор, надежное. Он посматривал на страбытов, на их напряженные лица, ему захотелось их подбодрить.

– Ничего, пацаны! – сказал он. – Ну, допустим, схватят нас. Не расстреляют же на месте!

– Это неизвестно, – сказал девчонкофоб Женька, который был озабочен больше других, имея две задачи – обходить камни и сторониться при этом рыжеволосой Машки, чтобы не подумали, что он к ней клеится. – Тут люди иногда пропадают насовсем. Куда деваются? Никто не знает.

– Помолчи! – приказал Мишка, не желавший, чтобы страбыты были напуганы этими словами. Да и сам не хотел пугаться.

– Тихо! – прошептал Ник.

Он услышал голоса.

Тенями скользя в тенях камней, страбыты приблизились ко входу в дальние пещеры. Вход был один, а потом шли разветвления. Сейчас здесь проводилась смена караула: командир сменял одного солдата другим и давал остающемуся наставления. Солдат четко отвечал: «Есть!» Командир при этом не говорил ничего нового, а повторял те указания, которые он давал изо дня в день. Нормальной человеческой необходимости в них нет, зато есть необходимость армейская: если не повторять одно и то же, то, во-первых, солдаты могут не запомнить, а, во-вторых, в армии тогда, возможно, просто нечего будет делать.

Командир со сменившимся постовым ушел, а оставшийся сел на плоский камень, поставил автомат рядом, зевнул, оперся спиной о стену и, похоже, вознамерился вздремнуть. Мишку это навело на мысль.

– Пусть заснет. И мы тогда спокойно пройдем.

Стали ждать.

Часовой не шевелился – будто заснул сразу же, как только закрыл глаза.

– Пора, – сказал Ник.

– Постой.

Мишка взял мелкий камешек, кинул, тот с легким стуком упал неподалеку от часового. Он тут же открыл глаза, схватил автомат, вскочил и начал прислушиваться и вглядываться. Так он стоял довольно долго. Потом посмотрел вверх, на свод пещеры. И наверное, решил, что камешек упал оттуда.

Сел, поставил автомат между ног, опять закрыл глаза и прислонился к стене.

– Вот тебе и пора! – прошептал Мишка.

Тут Ник вспомнил, как они в школе обманывали охранников. Директор, человек экономный, возложил на охранников за небольшую дополнительную плату обязанность следить за тем, чтобы никто из школьников не проходил без сменной обуви. Он был человек старой закалки, сам учился в школе, окруженной новостройками и непролазной, оставшейся после строительства грязью, без сменной обуви там обойтись было невозможно. И то, что эта школа окружена асфальтовыми дорожками и лужайками, а многих учеников привозили на машинах прямо к крыльцу, он не хотел брать в расчет.

– Школа – второй дом, а дома же они у вас переобуваются! – обосновывал он свои требования на родительском собрании.

Выяснилось, правда, что некоторые дома не переобуваются, но директор не отступился от своих требований.

Так вот, чтобы проскользнуть мимо охранника и не тратить время на канительное переобувание, выбирали того, у кого почему-то была сменная обувь, и тот вдруг падал перед носом охранника, будто его кто-то толкнул, и кричал:

– Ой! Я, кажется, ногу подвернул! Отведите меня в медпункт, пожалуйста!

Охранник, чуя подвох, осматривал и ощупывал ногу, пострадавший очень натурально корчился и вскрикивал. Охранник, поверив, говорил:

– Пусть тебя товарищи отведут.

– Мы не сумеем! – не соглашались товарищи. – Он вон какой большой! Мы ему ногу совсем доломаем, а вы отвечать будете!

Охранник не хотел отвечать за чью-то сломанную ногу и вынужден был вести симулянта в медпункт. Естественно, двух-трех минут его отсутствия хватало всем, кто был без сменки.

Но этот номер годился только один раз, а потом придумывали что-то новое. Например, кто-нибудь кричал: «Пожар! Пожар!» Действовало безотказно.

Ник, вспомнив все это, предложил:

– Его надо отвлечь. Ведь может кто-то сюда просто забрести? Забрел, ногу подвернул. Изобразить и попросить, чтобы он отвел в больницу.

– Не отведет, – сказал Мишка. – Караул вызовет. Но насчет отвлечь – мысль хорошая. Ничего не надо изображать. Надо кому-то потихоньку отойти в сторону, а потом там немного пошуметь. Он обязательно подойдет и посмотрит – хотя бы из любопытства.

– Кто будет шуметь? – поинтересовался Валерка.

– Да уж не ты, – ответил ему хитроумный Мишка.

– Почему это не я? – тут же обиделся Валерка. – Я что, не сумею?

– А сумеешь?

– Конечно!

– Ну, давай тогда.

И Валерка ящерицей скользнул в сторону. Отдалившись от товарищей на приличное расстояние, он начал шуршать ногами по гальке, потом из-за валуна высунулась его голова и тут же исчезла.

– Кто там? – спросил часовой.

Молчание, тишина.

– Стрелять буду! – пригрозил часовой, хватая автомат.

Но стрелять не стал, а медленно пошел в ту сторону, где слышался шум. При этом постоянно оглядывался, и не было никакой возможности выскочить и добежать до входа.

Он был в двух шагах у камня, и тут Валерка не выдержал. Он встал с поднятыми руками и закричал:

– Дяденька, не стреляйте! Я тут случайно! Я заблудился!

– Как это ты заблудился?

– Да я… Я вон там шел… Я шел и шел… И сюда зашел…

Валерка начал путано объяснять, показывая, откуда он шел и как шел, часовой поневоле смотрел и слушал.

– Вперед! – скомандовал Мишка.

И они побежали на цыпочках, но быстро, понимая, что у них всего несколько секунд.

И успели: часовой ничего не услышал и не увидел.

Молча радуясь, хлопая друг друга по плечам, они углубились в тот лабиринт, который вел налево (всего их было три).

Освещали путь фонарями.

Извилистый ход, не сужаясь и не расширяясь, завел их довольно скоро в тупик.

– Хода нет, – сказал Никитка.

– Видим, что нет, – ответил Мишка. – Придется вернуться.

Вернулись, пошли в другой лабиринт, центральный.

Он был точно такой же, как первый. И тоже вскоре кончился тупиком.

– Значит, надо в третий, – решил Мишка.

С ним никто не спорил.

Вернулись, пошли третьим лабиринтом, ничем не отличавшимся от первых двух.

Разве что он был длиннее и извилистей.

Они шли уже минут десять, а то и больше.

– Сейчас будет тупик, – сказал вдруг Лешка.

– Не каркай!

Но Лешка оказался прав: этот лабиринт тоже кончился тупиком.

– Тут ничего нет, – сказала Машка. – Может, вернемся? Я спать хочу.

– Ничего нет? А зачем охраняют? – спросил Ник.

– Мало ли. Для отвода глаз.

– Ага. И тупики для отвода глаз?

Ник сказал это не подумав, но, как только сказал, тут же и подумал: в самом деле, а вдруг это для отвода глаз? Он постучал сначала по боковым стенам – звук был глухой и тихий, а потом по стене, преграждавшей путь, – звук был другой, громче и четче.

– Как у нас в квартире между комнатами, – сказал Женька. – Оргалит или фанера. У меня отец строитель, я знаю.

– То есть пробить можно? – спросил Ник.

– Наверно.

Ник поднял с земли большой камень.

– Прекрати! – сказал Никитка. – Шум поднимешь!

– Часовой далеко, не услышит.

Запротестовал и Федька:

– В самом деле, не надо! Нет, я не боюсь, но вдруг там чего-то такое, что я испугаюсь? Предупреждаю: я заору.

Никитка поддержал его:

– Раз нет хода, значит, нет. И нечего пробовать.

Мишка не хотел выглядеть трусом, поэтому разъяснил Нику с позиции логики:

– Если нас тут просто поймают, мы можем сказать, что заблудились. А если мы стену разрушим, тогда заподозрят.

– А если не разрушим, мы дочку профессора никогда не найдем! – ответил Ник.

Все промолчали. Аргумент был убийственный, возразить нечего.

И Ник ударил камнем по стене. И тут же проломил дырку. Он стал бить дальше, расширяя ее.

Слишком невероятно, чтобы подростки, находясь там, где производят разрушительную работу, не присоединились к ней. И они присоединились, схватили камни и начали азартно крушить стену, будто и не было только что разговора об опасности.

– Там что-то есть! – закричала Машка, которая, чтобы не мешать, стояла сзади и смотрела. – Вон там, смотрите! – указывала она на что-то белевшееся в дыре.

– Сейчас посмотрим! – смело сказал Федька, который перестал бояться потому, что увидел, что нечего бояться. Он сунул руку и достал череп. Человеческий череп.

Он заорал диким голосом, швырнул череп обратно в дыру.

– Ничего страшного! – поспешно закричал Ник, видя, что все готовы запаниковать. – Ну, замуровали человека, бывает!

– Что значит – бывает? – дрожащим голосом спросила Машка. – А может, он тоже, как и мы, сюда пришел, а его взяли и заложили? Может, это ловушка? Может, нас тоже сейчас замуровывают! Бежим отсюда!

И все побежали, мгновенно охваченные ужасом.

– Не надо! – на бегу закричал Никитка. – Не надо нас замуровывать!

– Не надо! – подхватили и другие.

Часовой у входа развлекался тем, что допрашивал задержанного Валерку. Он уже вызвал караул, но тот все не шел, поэтому часовой, коротая время, допытывался:

– Ты разве не знал, что сюда нельзя?

– Не знал, – хмуро отвечал Валерка.

– А почему не знал? Тебе не сказали?

– Не сказали.

– А кто не сказал? – коварно спросил солдат.

– Никто не сказал.

– А почему никто не сказал?

– Не знаю.

– Он не знает! А что ты знаешь вообще?

– Не знаю.

– То есть ты даже не знаешь, что ты знаешь?

– Что я знаю, я знаю. Я только не знаю, чего вы спрашиваете.

– А что я спрашиваю?

– Как я сюда попал.

– В самом деле. Так как ты сюда попал?

– Не знаю.

Этот бессмысленный диалог страшно надоел Валерке, но не надоел солдату, для него это было развлечение. Он даже был рад, что караул задерживается: уведут мальчишку, и опять скучай в одиночестве.

Тут он услышал какие-то звуки.

– Кто-то кричит? Или бежит? – спросил он Валерку.

– Не знаю, – автоматически ответил Валерка.

Часовой вскочил: крики и топот ног приближались.

И вот из правого лабиринта выскочила гурьба подростков.

– Не надо! – кричали они вразнобой и мчались прямо на часового.

– Стой, стрелять буду! – приказал он, вскидывая автомат и ставя его на предохранитель, чтобы, упаси боже, в самом деле не случилось выстрела.

Но на его окрик никто не обратил внимания, и часовому пришлось посторониться, иначе его просто смели бы перепуганные чем-то страбыты. Через несколько секунд они исчезли в лесу.

– Так, – сказал часовой, садясь на камень. – Теперь ясно. Тогда вопрос другой: что вы здесь делали?

Он повернулся к Валерке.

Но Валерки и след простыл: воспользовавшись суматохой, он улизнул, а потом, в лесу, присоединился к друзьям. И хвастал, что выдержал страшные пытки. И в общем-то, почти не врал: разве это не пытка, когда тебе двадцать раз подряд задают один и тот же вопрос?

С другой стороны, какого школьника можно этим удивить: на уроках их так пытают каждый день.

Страбынеты в водяной пещере

Водяная пещера называлась водяной легко догадаться почему – там была вода. Она текла меж камней, со стен, и все это сливалось в один резервуар, подземное озеро, находившееся всего в нескольких шагах от входа. Страбынеты, приведя сюда Вика и показывая ему озеро, заметно гордились, будто оно принадлежало им. Озеро было очень красивым, вода тускло мерцала – сюда проникал снаружи рассеянный вечерний свет и отражался на поверхности озера и на каменистых берегах, состоящих из каких-то кристаллических пород. Кругом были сталагмиты (то, что образуется в карстовых полостях от натекающей воды и растет снизу вверх) и сталактиты (то, что растет сверху вниз, встречаясь со сталагмитами). Все это напоминало сказочный колонный зал. На противоположной стороне озера своды снижались, таким образом получился огромный купол.

– Ну и что? – спросил Васька-обманофоб, подозревая в озере какой-то подвох, хотя и не знал какой. – Нырять, что ли, будем?

– Зачем? Надо связать плот и все обследовать, – ответил Эдька.

– Думаете, дочку Страхова в этой сырости держат?

Вик выдвинул гипотезу:

– Обязательно из озера должен быть какой-то выход. То есть не выход, а… Смотрите, мы тут видим только воду, которая в озеро течет. И нигде не видим, чтобы она вытекала. Но должна же она где-то вытекать, иначе озеро давно бы переполнилось!

– Малыш соображает, – кивнул Эдька. – Значит, тем более надо связать плот.

Пошли вязать плот.

Но дело оказалось трудоемким: надо было найти и напилить достаточное количество бревен, с умом скрепить их, смастерить длинные шесты для управления… Возились до ночи, устали, отложили исследование озера на утро.

Утром позавтракали, совершив обычный набег на столовую (участвовали Пашка, Сашка и Шустрик), принялись стаскивать бревна в пещеру – потому что готовый плот из леса перенести было, конечно, невозможно.

Вскоре он был готов. Спустили на воду, погрузились и отправились, радуясь путешествию.

Оно, правда, очень быстро закончилось: озеро, такое большое, когда смотрели с берега, оказалось на самом деле скромных размеров. Уже через несколько минут плот оказался у противоположного края и плыл по мелководью, стукаясь о камни и крутясь от этого, приходилось то и дело выправлять его шестами.

И вдруг плот потащило куда-то.

– Тормози! Упирайся! – командовал Эдька, сам орудуя шестом спереди.

Сашка справа тормозил и упирался, а Димка только делал вид, потому что, будучи послушнофобом и бохопосом, не мог пойти против своей натуры, сопротивлявшейся выполнению чьих бы то ни было приказов. Тогда шест выхватил у него Пашка. Втроем они пытались остановить плот, но течение убыстрялось, их тащило под своды низкой пещеры, где пришлось нагибаться. А впереди послышался шум воды.

– Водопад! – сказал Вик.

– А мы не поняли! – Эдька и в этой ситуации нашел мужество быть ироничным.

И оказался не прав: Шустрик, например, не всё понял.

– Это что, значит, мы можем упасть? – спросил он.

– Еще как! – бодро ответил Эдька. – В стены, в стены упирайтесь! – крикнул он Пашке и Сашке.

А поток становился все быстрее, он бурлил под бревнами, их уже несло так, что надо было беречься, чтобы не стукнуться головами и не оказаться после этого в воде.

Вик обратил внимание, что у стен-берегов есть небольшие уступы. Он крикнул, показывая рукой:

– На них! На них!

То есть предлагал всем спрыгнуть.

В этот момент Пашка и Сашка выставили шесты, и оба одновременно ткнули ими стены. Пашку отбросило шестом, сам шест полетел в воду. А Сашкин шест сломался.

– Да прыгайте же вы! Ну! – кричал Вик.

Он почему-то представил, что водопад очень высокий. То есть перспектива однозначная: расшибиться, упав с высоты, да еще бревна сверху свалятся. Верная смерть. А Вик умирать не хотел. Он любил жить и думать. Погибнув же, думать не будешь, а жить тем более.

– Прыгай! – подтолкнул он Шустрика, и тот прыгнул. И удержался на камне. Вик прыгнул следующим. Он был уверен, что все последуют его примеру. И может быть, страбынеты последовали бы, да не успели: плот ударился одним краем о камень, его повернуло и тут же ударило другим боком, он застрял, вода хлынула через него, смывая страбынетов, которые все попадали от неожиданного удара.

И они исчезли где-то внизу.

Шустрик захныкал:

– Что мы теперь делать будем?

– Замолчи! Надо посмотреть, что с ними!

Вик начал осторожно пробираться вдоль стены к застрявшему плоту. Добрался и пошел по бревнам, упираясь руками и ногами. Выглянул и увидел: водопад, не такой уж и высокий, метра три, мощным потоком ниспадал вниз, а там, внизу, было еще одно озеро, гораздо меньше того, откуда они приплыли, но с отвесными стенами. Откуда-то здесь был свет – возможно, от камней, вернее, тех бактерий и микроорганизмов, которые на них живут и флуоресцируют наподобие глубоководных существ.

Страбынеты барахтались в воде, цепляясь за стены.

– Все живы? – крикнул Вик.

– Ты не спрашивай, ты делай что-нибудь! – на удивление спокойным голосом ответил Эдька.

– Сейчас!

Первая мысль была – попробовать отвязать одну веревку от плота. Но Вик тут же отказался от этой идеи: плот был и без того расшатан, мог развалиться окончательно и свалиться вниз, на головы страбынетам. Они держатся сейчас подальше от пенящегося потока, но бревна длинные, могут достать.

Вик вспомнил, что от постройки плота остались веревки. Надо как можно быстрее за ними сходить.

И он начал пробираться обратно вдоль потока несущейся воды.

Шустрик, ни о чем не спрашивая, карабкался вслед за ним, то и дело ойкая и зачем-то (наверное, для смелости) комментируя свои действия:

– Правая нога пошла! Встала! Левая рука зацепилась! Пошла правая!

Так они выбрались к берегу озера, а там оказалось еще труднее: не везде было на что встать и за что уцепиться, пришлось в иных местах идти по воде, а в иных и плыть. Шустрик старался, барахтался изо всех сил. Хорошо хоть плавать умеет.

А там, в водопадном озере, все ли умеют плавать? Умеет ли Танька?

Вик, оттолкнувшись от стены, поплыл к выходу напрямик. Опаснее, но быстрее. О том, что в этом озере, в глубине, могут жить какие-то существа (и, возможно, наблюдают сейчас за ним), он старался не думать.

Наконец Вик выбрался из воды. Нашел на месте строительства плота длинную веревку, смотал ее в кольцо. Прикинул: должно хватить. И направился обратно в пещеру.

– А мне надо? – спросил Шустрик, надеясь, что Вик откажется от его помощи.

Вик не умел заставлять людей. Да и просить не любил. Поэтому он сказал:

– Как хочешь.

– Ладно, – сказал Шустрик. – Мы будем так: ты пробираешься, я тебе кидаю веревку, сам пробираюсь, а потом опять ты. С веревкой не получится.

– Соображаешь, малыш! – одобрил Вик.

– Сам ты малыш! – оскорбился Шустрик. – Возьму вот и не пойду!

– Извини, я так, в шутку.

– Дурацкие шутки, – проворчал Шустрик.

Им казалось, что они возвращаются к водопаду мучительно долго. Впрочем, так оно и было, но для страбынетов, барахтающихся в воде и из последних сил держащихся за выступы отвесных стен, время тянулось еще медленнее.

Но вот они увидели голову Вика.

– Держите! – крикнул Вик.

И сбросил конец веревки.

– Танька первая! – распорядился Эдька.

– Это почему?

Таньке было очень страшно, но еще страшнее для нее был страх оказаться не такой, как все.

– Тогда Анька, – предложил Эдька.

– Тут не лифт, чтобы женщин вперед пропускать! – ответила Анька вопреки своей лидеромании. Вернее, не вопреки, а именно благодаря: она понимала, что в деле спасения первый тот, кто последний – он подобен капитану, не имеющему права покинуть борт корабля, пока не спасутся все пассажиры и члены экипажа.

– А в лифт, между прочим, мужчины как раз первыми входят! – подал голос Димка, отлично знающий правила этикета (он выучил их, чтобы не ошибиться и не начать ненароком эти правила выполнять).

Его замечание развеселило страбынетов, вообще чутких на острое слово, они рассмеялись.

– Хватит смешить, так и захлебнуться можно! – закричал Сашка.

А Эдька объяснил Аньке:

– Ты просто меньше всех весишь, тебя легче поднять. А если Петьку, например, он Вика сразу вниз утянет – и все.

Петька, естественно, тут же обиделся:

– Что Петька, что опять Петька?

– Быстрее! – крикнул Вик. – Плот развалится!

Страбынеты поняли, что они рано успокоились: плот действительно изменил положение и краем уже нависал над ними. И продолжал понемногу сдвигаться.

Анька подплыла к краю веревки. Вик и дрожащий от страха и холода Шустрик начали тянуть ее. Это оказалось нелегким делом, но они справились.

Втроем вытянули затем худого Димку, вчетвером Ваську, потом Сашку, Пашку, Петьку, Эдьку и наконец Таньку.

И тут с бревна, которое, выпирая, держало один край плота, соскользнуло веревочное крепление, это бревно стало съезжать вниз, а за ним и другие. Все торопливо пробирались на камни вдоль потока воды – и успели: едва последний спрыгнул с бревен, они обрушились вниз со страшным грохотом.

Семейный день. Ник пытается кое-что выведать

Все это произошло в субботу, после которой, легко догадаться, наступило воскресенье. И страбыты, и страбынеты с утра впали в уныние. Они даже не отправились на обычный утренний грабеж, слонялись и чего-то ждали.

Вик и Ник не могли понять, что с ними происходит, тогда страбынеты объяснили Вику, а страбыты Нику: сегодня семейный день.

Семейный, или родительский, день был введен БГ вынужденно. Бояне, попавшие сюда в разное время и разными способами, в том числе завербованные обманом, быстро смирились со своей участью, безропотно работали, регулярно получали от Страхова порцию стабилизатора, по расписанию кормились, по вечерам отдыхали – смотрели кино, читали, занимались спортом. Не потому, что им так хотелось, ими двигала боязнь не успеть, не сделать того, что делают все в человеческом обществе. То есть, конечно, не все, а те, кто живет правильно. Правильно посмотреть хотя бы десяток фильмов в год, вот они и смотрели и очень переживали, если получалось меньше. Правильно прочитать хотя бы три книги за тот же период – они читали. Правильно заниматься любительски каким-то спортом – гольфом, баскетболом, бодибилдингом и т. п., вот они и занимались и нервничали, если по каким-то причинам не могли этого сделать.

Но через два-три месяца пребывания здесь бояне начали испытывать какое-то смутное недовольство, им чего-то не хватало. И даже стабилизатор не мог их успокоить. Вскоре они поняли: не хватает семьи, детей.

Вообще-то боянам не нужна ни семья, ни дети, но они знают и помнят, что правильно иметь семью и детей, поэтому они там, за пределами подземелья, в своей прежней жизни, почти все вступали в браки и обзаводились потомством. Не испытывая в этом потребности, они играли с детьми, интересовались их делами – потому, что так принято.

Этого в Стране Страха они были лишены – попав сюда не семьями, а поодиночке.

В рабочие дни потребность в семье уменьшалась, но в воскресенье, которое здесь было единственным выходным, бояне слонялись, чувствуя себя обделенными. Распорядок требовал общения с семьей – семьи не было.

И бояне начали роптать.

Ропот становился все сильнее и грозил вылиться в явный бунт. Ситуация осложнялась тем, что начались перебои со стабилизатором: для его производства не хватало компонентов, а синтезировать их доктор Страхов не научился, приходилось добывать во внешнем мире. (Бояне считали, что это отговорки и выдумки, за которыми скрываются козни БГ.)

Предоставить им свидания с чадами и домочадцами ни БГ, ни тем более доктор Страхов, конечно, не могли.

Тогда Страхов придумал, а БГ поневоле одобрил: устраивать в воскресенье семейные дни. Не для всех, а по очереди. Совсем маленьких детей в Стране Страха нет, профессор с ними не связывался, зато подростков почти два десятка. Значит, двадцать пар могут быть осчастливлены.

Эти пары составлялись только на воскресные дни: боянин соединялся с симпатичной ему боянкой, они устраивались в специально построенном для такой цели доме, где все было налажено по среднему евро-американскому образцу: два этажа с холлом внизу и спальнями наверху, небольшой дворик с газоном и клумбой. Пары разбирали подростков и проводили с ними воскресный день, как с собственными детьми. Подростки были против – у всех есть собственные родители, но БГ пригрозил им, что разрушит их дома, запретит шляться по Стране Страха без присмотра, засадит всех в школу за уроки – по двенадцать уроков в день. Пришлось смириться.

– А если я не захочу? – спросил Ник. – Если мне эти люди не понравятся?

– Тогда БГ посадит тебя в карцер или заставит Страхова вколоть инъекцию наказания, – уныло сказал Женька.

– А это что?

– А то, после чего ты будешь всю неделю спать. Другие живут нормально, что-то интересное делают, а ты спишь. Хочешь?

– Не хочу.

– Ну и все, и нечего спрашивать.

Вику сказали то же самое.

Братья поняли, что придется вытерпеть. Без толку размахивать в чужом монастыре своим уставом, если этого устава в упор не видят.

Новоиспеченные родители приехали за предназначенными для семейного счастья подростками очень рано.

Нику досталась довольно молодая пара – энергичный, веселый, спортивный Антон и его жена на этот день, задумчивая и неспешная Антонина. Они не выбирали друг друга по имени, просто так сошлось.

А у Вика было наоборот – веселая, бодрая Лена и сухой, молчаливый, склонный к угрюмости Марк.

Первым делом родители уложили новоявленных детей спать – чтобы исполнена была процедура пробуждения.

– Не спишь? – заглядывал в комнату Ника Антон.

– За ночь выспался.

– А ты еще поспи!

Ник спать не собирался. Но когда лежишь и ничего не делаешь, поневоле задремлешь. Однако, едва он задремал, тут же влетел сияющий Антон, сорвал с него одеяло и закричал:

– Подъем! Подъем! Контрастный душ и зарядка!

В двери появилась Антонина.

– Дай ребенку поспать хотя бы в выходной! – сказала она, улыбаясь доброй материнской улыбкой (она знала, что добрые матери по утрам улыбаются детям доброй материнской улыбкой).

– Не расхолаживать мне сына! – с шутливой угрозой погрозил ей пальцем Антон. – Лень не должна быть наградой, мама! Если лень связывается с выходным днем, с праздником, человек начинает думать, что лениться хорошо, а трудиться плохо!

Странный тип, думал Ник. Гонит какую-то чепуху. На самом деле и лениться хорошо, и трудиться хорошо – когда охота. А когда неохота, то сплошная тоска и от лени, и от труда.

– Я просто хочу, чтобы он выспался, – оправдывалась Антонина.

– А я хочу, чтобы он был мужчиной!

И Антон, схватив Ника в охапку, понес его в ванну, чтобы угостить контрастным душем.

Ник начал брыкаться, Антону пришлось опустить его на пол.

– Не надо меня таскать, у меня ноги есть, – сказал Ник.

– Не надо, папа! – поправил его Антон.

– Вот еще!

– Сынок, это немножко игра, – мягко сказала Антонина. – Это только на сегодня.

– Все равно. Можно я по имени вас буду? Или по имени-отчеству?

– А инъекцию наказания хочешь? – спросил Антон очень неприятным голосом, и стало ясно, что не такой уж он веселый и добродушный, каким кажется.

– Ладно, папа, – сказал Ник.

Действительно, это ведь игра. Пусть с ума сходят, если им охота. Но контрастный душ – ни за что. Пусть в следующее воскресенье с кем-нибудь другим экспериментируют.

И Ник сказал, заходя в ванну:

– Извините, я привык один мыться!

И закрыл дверь.

– Наш сын растет! – многозначительно сказала Антонина.

– Да! – с отцовской гордостью подтвердил Антон.

Потом был завтрак, и Ника заставили съесть овсянку с молоком, потому что это полезно. Антон постоянно поглядывал на часы.

– Поторопись, мы с тобой должны сделать и запустить бумажного змея!

– Какого еще змея?

– Бумажного, – с улыбкой повторила Антонина. – Чтобы ты на него смотрел и мечтал о небе.

– С какой это стати я должен мечтать о небе?

– Потому что ты хочешь стать летчиком. Или даже космонавтом! – воскликнул Антон.

– Кто это вам сказал, что я хочу быть летчиком и тем более космонавтом?

– А кем же ты хочешь стать? – удивилась Антонина.

– Финансистом.

Антон и Антонина в один голос переспросили:

– Кем?!

– Финансистом, как мой па… Как один мой знакомый.

– Но это же неинтересно! – сказал Антон. – Дети не должны мечтать о том, чтобы стать финансистами! Они должны мечтать о небе, о море! О путешествиях!

– Ага, – с иронией сказал Ник. – А на какие шиши я буду путешествовать? Заработать сначала надо. Так что – финансистом. Или предпринимателем. В Москве вот, например, я заметил, до сих пор в туалет сходить проблема. Закуплю тысячу биотуалетов, установлю их по всему городу, знаете, какая будет прибыль?

Ник слегка шутил. То есть он действительно не мечтал о небе, а хотел зарабатывать деньги, как отец. Но необязательно биотуалетами. Он просто немного поддразнивал Антона и Антонину, но с серьезным видом, зная при этом, что взрослых довольно легко провести. Взрослые считают, что только они могут подшучивать над детьми и разыгрывать их, и не подозревают, насколько расчудесно дети умеют им морочить головы. Вот и Антон с Антониной всерьез восприняли слова Ника.

– Это твое воспитание! – упрекнула Антона Антонина.

– Не при ребенке! – веско сказал он.

И они ушли во двор, чтобы там поспорить. Спорить им не очень хотелось, но они знали, что все порядочные родители бурно обсуждают проблемы воспитания собственных детей.

Наскоро поспорив, они вернулись, и Антон сказал:

– Хорошо, будешь финансистом или купишь тысячу биотуалетов. А пока – делаем змея!

– Да не люблю я этих змеев! – воспротивился Ник. – Запускал я их – правда, покупные, но это без разницы. Ты его держишь, он там кувыркается, ну и что? Сам-то ты ничего не делаешь!

Ник действительно предпочитал более активные развлечения.

– Вот мы и будем делать! Змея! Своими руками!

Своими руками Ник не то чтобы не любил работать – мог, если понадобится, он просто не видел в этом смысла: все или почти все можно купить. Каждый должен заниматься своим делом. Кто-то выпускает велосипеды и получает за это деньги. А Ник на велосипеде катается и получает от этого удовольствие.

– А можно обойтись? – спросил он.

– Нельзя! – резко сказал Антон. И тут же исправился: – Мальчик мой, – он протянул руку к голове Ника, чтобы погладить. – Я обещаю, тебе это будет приятно.

– К тому же общение родителей и детей при выполнении совместного дела объединяет их и помогает найти общий язык, – добавила Антонина.

Ник прекрасно знал, насколько нудным и долгим бывает пустословие взрослых, поэтому решил согласиться.

– Ладно, только я не умею, – сказал он.

– Я научу! – обрадовался Антон.

И повел Ника в гараж, где была устроена мастерская.

Антонина осталась дома. Улыбка тут же сошла с ее уставшего лица. Больше всего она хотела бы прилечь перед телевизором и посмотреть какую-нибудь веселую чепуху. Но по обязанности жены и матери она должна была приготовить воскресный обед. То есть могла бы и не готовить, но каждая боянка, как и каждый боянин, больше всего боится не сделать того, что положено сделать. Поэтому Антонина с отвращением на лице достала из холодильника пакет с курицей и двумя пальцами понесла его к кухонному столу. Вообще-то она собиралась приготовить утку с яблоками, но утку в холодильник не положили. Зато яблоки есть. Ничего, курица с яблоками тоже хорошо.

Ник напрасно волновался – создание воздушного змея оказалось не очень трудоемким. После того как он сломал одну планку и испачкал руки и верстак клеем, Антон отобрал у него все и начал мастерить сам, приговаривая:

– Видишь, как я это делаю? Учись! Видишь как интересно?

Ему самому было не очень интересно, он торопился, тоже ломал планки и пачкал руки клеем, поминутно заглядывая в инструкцию. Он не любил и не умел делать змеев, но отцы должны это уметь и любить, вот он и старался.

А Ник, наблюдая, думал, что взрослые зачем-то добровольно себя мучают. Вбив себе в голову, что детям должно что-то нравиться, они сами стараются этим заняться, а потом изо всех сил вовлекают детей, да еще обижаются, когда те не вовлекаются.

Антон посматривал на часы: надо было успеть сделать и запустить змея до обеда.

А еще Антон помнил, что отцы должны вести с детьми познавательные и воспитательные беседы.

– Ты исправил отметки по математике? – спросил он.

– А у меня пятерки, – ответил Ник.

– Тебе трудно ответить: постараюсь? – помрачнел Антон.

– Хорошо, постараюсь.

Антон тут же воодушевился:

– Обязательно постарайся! Математика – это поэзия цифр! В сущности, наш мир построен по математическим законам, и когда понимаешь это, то понимаешь и законы жизни!

– А кто против? Само собой, без математики никуда. Те же деньги считать, – согласился Ник.

Антон перешел к воспитательной части.

– Ты наладил отношения с учительницей литературы?

– А у нас нет никаких отношений.

– Этого не может быть!

– Нет, а какие отношения? Она спрашивает или объясняет, я отвечаю или слушаю, какие отношения?

– Она жаловалась, что ты дерзишь ей! Говоришь грубости.

– А, – догадался Ник, понявший правила игры. – Ну да, сказал ей пару ласковых.

– Это каких? – с неожиданным интересом спросил Антон – не как отец, а просто, как человек.

– Ну… Ну так, по мелочи, – уклонился Ник.

Антона огорчила его неразговорчивость на эту тему, но тут он вспомнил о воспитательном моменте и торжественно произнес:

– Пойми, сын! Принципиальные вещи, свое несогласие с кем-то, в том числе со старшими, можно высказать в твердой, но вежливой форме. А унижая достоинство другого человека, ты унижаешь себя.

– Кого это я унизил?

Антон, глянув на часы, торопливо сказал:

– Это я вообще. Пора выпускать нашего красавца.

Красавец вышел кривобоким, но Антон надеялся на успех, тем более что с утра в подземелье дул приятный, теплый ветер – наверное, устроенный специально для запускания змеев, их уже около десятка вилось в небе над окрестными домами.

– Мама! Мама, посмотри, какое чудо сотворил наш сын при моей помощи! – закричал Антон.

Антонина вышла, вытирая руки о передник и стараясь улыбаться, хотя только что злилась, потому что курица, оказавшаяся страшно тощей, пригорела, яблоки тоже, Антонине пришлось срезать обуглившиеся места, в результате от курицы остался лишь остов, а от яблок – кучка чего-то буро-зеленого.

Антон торжественно взмахнул руками и выпустил змея. Тот рывком поднялся на высоту примерно пяти метров, там повихлялся, покрутился и упал на землю.

– Ничего, – утешил Ника Антон (хотя Ник и не переживал), поднял змея и еще раз швырнул его в небо. На этот раз змей даже не предпринял попытки взлететь, упал сразу же.

И тут Антон не выдержал. Он бросился к змею и стал топтать его ногами, крича:

– Ненавижу змеев! Ненавижу детей! Ненавижу семейную жизнь! Скройся! – заорал он на Антонину.

– Псих! – Она пожала плечами и пошла в дом. На пороге обернулась: – Через полчаса приходите обедать.

– Ты успокойся, – сказал Ник. – Не надо змеев, не надо вообще ничего. Делай что хочется, я никому не скажу.

– При чем тут – скажу, не скажу! – раздраженно ответил Антон. – Мне это самому надо. Чтобы чувствовать, что все в порядке, все идет, как надо!

– Странный порядок, – удивился Ник. – А что ты хочешь на самом деле делать?

– Я-то? Вообще-то выпил бы пива, полежал бы в гамаке. И помолчал бы! – мечтательно вздохнул Антон. – И чтобы ни одна душа меня не беспокоила!

– Ну и займись, – посоветовал Ник.

– А кто будет тебя воспитывать?

– Дети лучше всего воспитываются, когда их не воспитывают. В смысле – не воспитывают нарочно. Надо просто с ними жить и… И все.

Антон уставился на него, обдумывая услышанное, и оценил:

– Ты даже не представляешь, насколько умную вещь ты сказал!

– Вполне представляю! – возразил Ник, который начал уже привыкать к тому, что он не только смелый, благодаря снадобью профессора, но и умный человек.

Антон сходил в дом, вернулся с бутылкой пива, завалился в гамак, растянутый между двумя деревьями, и стал созерцать искусственное подземное небо, отпивая из бутылки. Ему было так хорошо, что минут через десять он размягчился и сказал Нику, который лениво валялся на траве и тоже смотрел вверх:

– Можешь поболтать со мной, если хочешь.

А у Ника, между прочим, как раз созрела тема. Но он знал, что взрослых пугают серьезные разговоры, с которыми к ним лезут дети. Поэтому он спросил нарочито легко, будто между прочим, будто его это не очень интересует:

– А вы ничего не слышали про дочку доктора Страхова?

Антон вскочил как ужаленный, пролив на себя пиво.

Отряхивая брюки, он прошептал:

– Откуда ты про нее знаешь?

– А вы откуда?

– Я? Я не знаю. Я вообще первый раз слышу! И молчи! Ни слова больше! Мама, скоро там обед?

Обед был ужасным: куриные кости, облепленные кусочками мяса, и по ложечке яблочного пюре. Но на столе был хлеб, было масло и варенье, поэтому Ник нашел выход из положения, бодро делая бутерброды.

А Антон мужественно глодал куриные кости, морщился и выдавливал из себя:

– Великолепно! Очень вкусно! Спасибо!

То есть вел себя так, как и должен вести порядочный муж по отношению к жене.

После обеда Ник хотел пойти в свою комнату и поиграть на компьютере, который он там видел (это входило в обязательный семейный комплект), но Антон заявил Нику:

– А теперь ты хочешь погулять с товарищами!

– Не хочу. Я к себе пойду.

– А как же я буду искать тебя и звать на ужин? – растерянно спросила Антонина.

– Не надо меня искать, никуда не денусь.

Антон и Антонина переглянулись.

Ник не стал ждать, когда они что-нибудь придумают, взял яблоко и апельсин, поднялся в комнату и там с удовольствием играл до вечера.

У Антонины по распорядку была уборка дома, Антон тоже должен был что-то сделать по дому – что-нибудь починить, исправить.

Но все оказалось цело, чинить и исправлять нечего. Тогда Антон решил, что ограда палисадника поставлена не так, как нужно, он разобрал ее, оторвав все планки штакетника и выкопав столбики, потом вырыл новые ямки, поставил в них столбики и заново прибил штакетник к поперечным рейкам. Он очень устал, зато был страшно доволен, чувствуя себя настоящим хозяином дома, мастером на все руки.

Вечером семья дружно поужинала грибным супом-пюре, который Антонина умудрилась не испортить, дружно уселась перед телевизором и начала дружно смотреть фильм про детей, который Антону и Антонине был абсолютно не интересен, но они считали необходимым просмотреть его с ребенком для создания задушевной атмосферы единения, а Ник подумал, что эти странные взрослые почему-то любят детские фильмы, поэтому промолчал, хотя предпочел бы посмотреть боевик с лихим сюжетом.

Но к середине фильма он очень устал. Ерзал, ерзал, взял пульт, сделал звук громче – на случай, если подслушивают, и спросил:

– А отсюда бежать никто не пробовал?

Антон и Антонина сделали вид, что не слышат.

– А вы не хотите отсюда бежать? – спросил Ник.

– Нет! – вскрикнула Антонина. – Ни за что! Нам тут хорошо! Ведь хорошо же? – обратилась она к Антону.

Тот кивнул, поморщившись так, будто у него заныл зуб.

Тогда Ник, взяв листок и ручку, написал: «Может, вы знаете выход?» И дал листок Антону. Тот прочитал, тут же порвал листок в мелкие клочки и застыл, напряженно глядя в телевизор. Потом повернулся к Нику и медленно закрыл и открыл глаза. Это, как понял Ник, означало: «Знаю».

Ник взял другой листок и написал: «Где?»

Антон ответил: «Не могу сказать. В среду, в семь вечера, в спорткомплексе».

Ник прочитал и взглядом показал, что он понял, после чего порвал записку.

Кажется, у него появился союзник. Или хотя бы информатор. Время покажет.

День закончился не так уж плохо: Антон и Антонина достали игру «Эрудит», в которую Ник играть умел и любил, правда, немного жульничал: придумывал слова, которых нет, и горячо доказывал, что они существуют, что «иглоперка» – это такое морское животное, а «щелконос» – птица, живущая в таежных лесах и щелкающая кедровые орехи. Носом, то есть клювом, поэтому такое название. Антон разгорячился, спорил, возмущался придумками Ника. Антонина пыталась его вернуть в русло правильного отцовства:

– Ты должен поощрять фантазию ребенка.

– Это не фантазия, а хитрость! – кричал Антон. – Не засчитываю!

Он нравился Нику все больше, и Ник твердо решил подружиться с Антоном – не сейчас, ясно же, что он тут сам не свой. Наверное, за домом наблюдают, вот они и ведут себя так странно, думал Ник.

На ночь Антонина пришла поцеловать Ника и рассказать ему сказку.

– Как ты любишь!

Ник сообщил, что ни поцелуев, ни сказок он терпеть не можешь. С детства.

– Одну только сказочку! – упрашивала Антонина.

– Нет, спасибо.

Тут пробило двенадцать: семейный день кончился.

Антонина вздохнула с облегчением:

– Все, отбой. Буду я тебя еще уговаривать! Дрыхни так!

И ушла, хлопнув дверью.

И Ник поймал себя на мысли, что зря он так сопротивлялся. Без поцелуя можно, конечно, обойтись, а сказку он бы послушал. Давненько не рассказывали ему сказок…

Вик, веселая Лена, мрачный Марк

Вик был рад перерыву в отношениях со страбынетами. Очень уж они непросто складывались. Вчера, когда возвращались после пережитого приключения, Вик не то чтобы ждал благодарности, но надеялся, что оценят его действия. Он видел, что Танька смотрит на него одобрительно. Да и у Аньки взгляд был дружелюбным. И Эдька хлопнул его по плечу и, возможно, собирался похвалить его, а другие, возможно, поддержали бы.

Но Петька-обидофоб опередил всех, он закричал, тыча пальцем в Шустрика и Вика:

– Передрейфили малыши! Спрыгнули!

– А кто вам мешал прыгнуть? – огрызнулся Шустрик.

Петька с ответом не задержался:

– Мы не прыгнули, потому что не испугались!

– Ага. И в воду упали поэтому.

– Ну, упали! – не отрицал Петька. – Но не испугались же! А? Я правильно говорю? – обратился он к спасенным страбынетам.

И спасенные страбынеты промолчали.

Они понимали, что на самом деле такое геройство выглядит глупо. Но признаться в собственной глупости не очень-то легко. И даже если это получилось глупо, но ведь геройство же. Это ведь лучше, чем умная трусость.

Так они рассуждали или не так, главное, они промолчали. А молчание – знак согласия.

Шустрика это очень задело, он спросил дрожащим голосом:

– Это что же, мы вас спасли – и мы трусы, получается?

– Ну, ну, не горячись, малыш, – успокоил его Эдька. – Когда вы спасали, вы были не трусы.

– А до этого трусы, да? Так, да?

И Шустрик убежал, чтобы не показывать слез, которые невольно, от обиды, выступили на его глазах. И где-то скрывался до самого вчера.

Больше тему спасения не поднимали: страбынетам было немного неловко, а Вик с печалью думал, что, как ни крути, Петька прав: причиной его прыжка с плота была трусость. Потом он исправил оплошность, да, но – потом.

Ему очень хотелось знать, что Анька думает об этом, но спросить не решался, а сама она ничего не сказала. Зато сказала Танька:

– Не грусти. Ты все правильно сделал.

И тут же отошла. Она сама была поражена, что у нее вырвались эти слова. Ведь Танька по причине своей болезни может только повторять за другими или соглашаться, а тут вдруг вырвалось что-то самостоятельное. Почему, с какой стати? Она не понимала.

Вику повезло больше, чем брату: Лена и Марк не укладывали его спать. Лена была сторонницей вольного воспитания детей. Она изучила разные книги по педагогике и вычитала там, что энергичные безобразники, досаждающие одноклассникам и учителям, становятся потом очень успешными людьми. Это ее вдохновило, она предоставляла всем питомцам, попадавшим к ней, полную свободу. А Марку было все равно, потому что он играл роль плохого отца. То есть сначала он пытался изобразить хорошего, ориентируясь на то, какими бывают отцы, но это у него не получалось. Тогда он вспомнил, что отцы бывают плохими – и не так уж редко. Все зависит от того, что взять за образец. Почему бы не сделать примером образ плохого отца? Тем более что он, как и Лена, где-то вычитал, что у плохих отцов очень часто получаются хорошие дети. Потому что они, дети, стараются заслужить похвалу угрюмого и необщительного отца. Это старание остается с ними всю жизнь и помогает им во всем.

Вик засел в своей комнате и начал обдумывать положение. В водяной пещере входа в какие-то другие пещеры не оказалось. Да и не могло оказаться. Рассудим: БГ заинтересован в Страхове? Конечно – без него он не сможет проводить эксперименты над людьми. БГ когда-нибудь должен отпустить Ину, вернуть ее отцу? Конечно. Но если он будет держать ее в плохих условиях, где-то в дальнем подземелье, Страхов может рассердиться и навредить БГ. Нет, скорее всего, Ина находится в каком-то тайном, но комфортабельном месте. И никому это в голову не приходит. Так умный человек кладет на виду ценные вещи, а воры, забравшиеся в дом, ищут по закоулкам и тайникам, не замечая того, что у них под носом…

Размышления Вика прервала Лена. Постучав в дверь, она, не дожидаясь ответа, открыла ее, вошла, оглядела комнату и удивилась:

– Какой у тебя порядок! Вещи не разбросаны, ничего не сломано! Почему?

– А что, надо ломать и разбрасывать?

– У всех подростков – страсть к разрушению. Не надо ее сдерживать! – бодро воскликнула Лена, и, чтобы поощрить Вика, взяла с полки керамический стакан, где были карандаши и ручки, и с размаху бросила его в стену. Стакан разбился, карандаши и ручки рассыпались. Вик начал поднимать их, потому что не терпел беспорядка.

– Что ты делаешь? – поразилась Лена. – Ты не заболел?

– Я-то не заболел… – негромко сказал Вик.

– Ага, ты со мной споришь! – обрадовалась Лена. – Ты возражаешь! Ты грубишь! И правильно! Бунт против родителей – естественное выражение неприятия правил окружающего мира, которые навязываются детям! Ты не хочешь вылезти через окно?

– Зачем?

– Сбежать из дома. Устроить на дереве шалаш и там жить по своим правилам.

– Я не люблю шалашей. И зачем? Могу и тут жить по своим правилам.

– Тебе просто не из чего его построить! – догадалась Лена. – Это не проблема! Надо сломать эту ужасную, эту правильную мебель! – И она начала отдирать доски от стеллажа, на котором стояли книги; они с грохотом посыпались на пол.

Появился Марк.

– Можно не шуметь?

– Мешаем тебе ничего не делать? – ехидно спросила Лена, считавшая, что скрывать от детей родительские скандалы означает лицемерить перед ними.

– Да, мешаете! Я хочу ничего не делать в тишине! – откровенно сказал Марк.

– Заткни уши ватой! – посоветовала Лена.

– А ты заткни рот! – тут же отреагировал Марк.

– Проваливай! – Лена бросила в него книгой.

Марк ловко схватил ее и бросил в Лену, но та в свою очередь увернулась.

После этого Марк пошел вниз. Там ему было скучно, телевизор надоел, читать не хотелось, работать по дому тоже, он не знал, чем себя занять. В душе он жалел, что принял решение не заниматься сыном – все-таки какое-то развлечение. Но это не сочеталось с ролью плохого отца, которую он принципиально для себя выбрал. Марк зевнул, сел перед телевизором и начал переключать каналы, нигде не останавливаясь.

А Лена, доломав стеллаж, накидала на пол груду досок:

– Вот. Теперь тебе есть из чего сделать шалаш! Настоящее убежище!

Вик хотел согласиться, чтобы Лена отстала от него, но сообразил, что послушный ответ может вдохновить ее на дальнейшие действия. И он нарочито вредным голосом крикнул:

– Ничего не хочу! Выйдите отсюда и больше не приходите!

– Молодец! – похвалила его Лена. – Так и надо. Но шалаш все-таки построй.

И ушла, очень довольная.

Вик не стал строить шалаш, он продолжал думать: какое место может быть на самом виду, оставаясь при этом относительно неприступным? Первый вариант, пришедший ему в голову, казался невероятным, но именно в силу этого правдоподобным: БГ держит Ину где-то рядом с собой. Второй вариант был еще невероятнее и поэтому еще правдоподобнее: Ина находится где-то в клинике Страхова.

А что, это мысль! Надо обязательно встретиться с профессором и расспросить его, нет ли в клинике каких-то тайных помещений, куда самому доктору нет доступа.

День прошел довольно скучно. Обеда не было, потому что Лена читала в одной из книг, что родители не должны в угоду детям издеваться над своей жизнью и, в частности, проводить время на кухне. Марк заказал пиццу (тут была служба доставки) и этим удовольствовался. Пиццу привезли большую, на восемь кусков, Марк намеревался справиться в одиночку, однако не осилил, оставил один кусок, который съела Лена. А Вику пришлось шарить в холодильнике, но там было пусто: Лена все оттуда вынула и отнесла в подвал, где стоял другой холодильник, старый. Так она рассчитывала развить в подростке предприимчивость. И оказалась права: когда захочешь есть, предприимчивость поневоле разовьется, Вик залез в подвал и обнаружил там продукты. Он собирался уже откусить колбасу, и тут Лена выключила в подвале свет, а потом заперла дверь: подросток должен уметь находить выход из затруднительных ситуаций. Но Вик этим не затруднился: он на ощупь съел колбасу, на ощупь достал из холодильника пакет с соком, который приметил, когда был свет, выпил сок, лег на топчан, что стоял рядом с холодильником, и продолжал напряженно размышлять. Этот процесс так его увлек, что он даже не обратил внимания на то, что совсем не боится темноты.

Через некоторое время Лена открыла дверь и шутливо спросила:

– Ты живой?

Вик не ответил.

– Эй, ты где?

Лена забеспокоилась: в книгах не было описано случаев, чтобы уморить ребенка ради его блага (хотя и такое иногда бывает). Она включила свет, спустилась и увидела, что Вик лежит себе на диване, посапывая, не проявляя никакой предприимчивости.

Естественно, она не дала ему разлеживаться – достала из холодильника бутылку минералки, открыла и плеснула на Вика…

Эти назойливые забавы длились до вечера, хорошо хоть, что Марк в них не участвовал.

Вечером, когда Вик собрался лечь спать, радуясь, что день кончился, Лена ворвалась в комнату с криком:

– Это что такое? Почему ты не ложишься?

– Да лег я уже! – обратил ее внимание Вик.

– А почему? Все подростки засиживаются. А матери их укладывают. То есть я такого мнения, что этого не нужно делать, но, если честно, – Лена глянула на часы, – мне надоело уже с тобой возиться.

– Хорошо, сейчас встану.

Вик встал, сел за стол, моргая глазами, через минуту Лена опять вбежала, отругала Вика, он с тяжелым вздохом лег на постель, а она с тяжелым вздохом вышла.

Спускаясь по лестнице, она наткнулась на веревку, протянутую поперек: это Марк пошутил, зная, что плохие отцы и мужья время от времени подстраивают домочадцам такие каверзы. Ему вовсе не хотелось этого, ему даже нравилась Лена, но он не мог пойти против правил игры, им же самим установленных.

Лена с криком кубарем полетела с лестницы, упала и затихла.

Естественно, Марк не подошел и ни о чем не спросил. Но тут раздался бой часов: двенадцать. Теперь можно и поинтересоваться:

– С тобой все в порядке? – он нагнулся над Леной.

– Вроде бы да… – Лена утирала слезы. – Ох, как мне все это надоело!

– Мне тоже.

– А почему бы нам не…

– Тс-с-с! – поняв, что она хотела сказать, Марк приложил палец к губам и огляделся.

Лена обреченно кивнула.

Новый план Ника

На следующий день подростки встретились с такой радостью, будто сто лет не видели друг друга. А ведь им не запрещали видеться, они могли бы даже поиграть, но, во-первых, страбыты со страбынетами на этой мирной территории, где нельзя всерьез выяснить отношения, не хотели встречаться, а во-вторых, они просто стеснялись – почти всех переодели в дурацкую одежду, такую, в какой, по мнению новоиспеченных родителей, должны ходить подростки, то есть на самом деле никуда не годящуюся, а возразить нельзя – тут же тебе могут укольчик вставить.

Ник не стал рассказывать о том, что у него назначена конспиративная встреча с боянином. Сначала надо понять, нет ли тут подвоха. Может, он служит БГ и шпионит? Хотя, похоже, все бояне служат БГ. И как не служить, если БГ всех фактически взял в плен? Ну, допустим, кто-то возмутится. БГ посадит в тюрьму и все. Или замурует, как замуровал неизвестного человека, и ты превратишься в скелет. Или лишит еды. То есть все равно превратишься в скелет…

– Скелет! Скелет! – раздавалось в задумавшейся голове Ника. Как-то даже слишком четко и громко.

Тут он понял, что это не в его голове раздается, это страбыты спорят.

– Скелет – для картинки, в натуре, нам на шары мозоли бьют! – доказывал Лешка, будущий вор в законе, уже сейчас злоупотребляющий жаргоном, словарь которого он нашел в Интернете и старательно выучил.

Все сделали вид, что поняли его – боялись, что Лешка обвинит их в незнании элементарных вещей, но Машка, будучи девчонкой, то есть человеком, в некоторых ситуациях более свободным (в частности, девочки не обязаны знать блатную феню, т. е. жаргон), спросила:

– А по-человечески?

Лешка снисходительно расшифровал:

– Я говорю: скелет для видимости. Для отвода глаз. Чтобы мы подумали, что всех, кто куда-то сунется, тоже в стенку запихают.

Женька не согласился:

– А я все-таки думаю, это она. Дочка Страхова. Мне не очень-то ее жалко, – поспешил он добавить, чтобы его не заподозрили в сочувствии женскому полу. – Но тоже человек все-таки.

– Там череп большой был, – не согласился Никитка. – Жуть вообще: как вывалится… Давно, наверно, там находился, мяса не осталось.

– Фу! – поморщилась Машка. Ей не понравились эти подробности.

– Постой, постой! – Ник вмешался в спор, заинтересовавшись этой деталью. – Ты говоришь, он там давно находился?

– Ну да. Гладкий, как обглоданный, – это Никитка добавил специально для Машки. Чтобы поддразнить ее.

– Но он не мог там долго быть! Эта же страна ваша подземная сколько существует?

– Лет пять, – неуверенно ответил кто-то.

– И вы думаете, за пять лет от человека ничего не останется? Там не то что мяса нет, там ничего не было, я заметил! Скелет видно было, и все! Никаких остатков одежды! Голый скелет!

Мишке-командиру не понравилось, что Ник опять вылезает вперед со своими рассуждениями. Он сказал насмешливо:

– Много ты понимаешь! Может, его голого замуровали? А если и одетого, он же стоя стоял! Одежда вся сгнила и упала.

Недаром Ник увлекался детективами – он читал их не просто так, а с пользой для себя, он научился подмечать детали, на которые другие не обращали внимания.

– Слушайте меня, – сказал он. – Никакой там не череп и никакой не скелет!

– Ага. Это нам показалось, – хмыкнул Мишка.

– Не показалось. Это был этот, ну, у нас в кабинете биологии такой стоит…

– Муляж! – вырвалось у Лешки-учебофоба. Он тут же смутился: вору в законе не положено знать таких мудреных слов. И поспешил оправдаться: – Я случайно это слово слышал.

– Муляж, правильно! То есть ты, Лешка, в точку сказал: это для отвода глаз все сделано.

Хоть Лешка и был старше Ника, хоть и не пристало будущему вору в законе гордиться похвалой за что-то не криминальное, обычное, Лешка невольно улыбнулся. Тут же он кашлянул, делая вид, что губы его растянулись не для улыбки, а для того, чтобы лучше кашлянуть, и сказал сиплым басом:

– Ну. О том и базар!

Страбытам эта версия понравилась.

Но Мишка спросил:

– И что из этого следует?

– А то, что зря мы будем искать где попало. Тут, может, везде такие муляжи поставлены. И охрана понарошку. Надо вот что, – осенило Ника, вспомнившего детективно-приключенческий роман «Взрыв изнутри», где в охрану президента внедряется целая группа диверсантов, – надо сказать БГ, что мы хотим стать, ну, кем-то вроде пионеров, что мы будем детской боевой группой у него на службе!

– Умнее ничего не придумал? – спросил Мишка. – Мы сейчас свободные люди. Делаем что хотим. А ты что предлагаешь? Чтобы нас в казармах поселили?

– Это вы-то свободные? Какие вы свободные, если вы отсюда уйти не можете? Да БГ нарочно позволил вам ничего не делать и в лесу жить, чтобы вы под ногами не путались! Тоже мне, гордятся: завтрак они грабят! А прикажет БГ, не завезут в столовую продуктов, и грабить будет нечего! Что, не так?

Все молчали.

Мишка напряженно размышлял, как возразить Нику, но не находил возражений. Как ни крути, Ник был прав.

– И мы же не в самом деле на службу к нему пойдем! – привел Ник главный довод. – Мы только сделаем вид. А сами будем искать выход. То есть дочку профессора, а заодно и выход. Представляете, сколько у нас будет возможностей?

Все задумались.

И все находили для себя плюсы в неожиданном предложении Ника.

Мишка-себяфоб подумал, что для вида или не для вида, а придется, пожалуй, много заниматься всякой ерундой вроде строевой подготовки и изучения оружия, это отвлечет его от опасных собственных мыслей.

Валерка-обидофоб сообразил, что он постоянно обижается и это ему надоело, а если он станет юным солдатом, как и другие, то поводов будет меньше: солдата обижают не из вредности, а по службе.

Женька-девчонкофоб вспомнил, что у военного гораздо меньше возможностей для общения с ненавистным Женьке женским полом.

Лешка-учебофоб и будущий крупный преступник знал, что многие современные воры в законе дружат с властью и даже в нее входят, поэтому ему при БГ – самое место.

Никитка-незнаючегофоб решил, что ему будет легче там, где не надо выбирать, бояться тебе или не бояться: командиры укажут.

Федька-фобофоб надеялся, что в армейских условиях он будет меньше пугаться собственного возможного страха – там все расписано и всегда знаешь, что тебя ждет.

Машка-рыжефобка знала, что все военные почти всегда ходят в головных уборах и, значит, даже если кто там попадется рыжий, этого не будет заметно.

А еще сверх этого каждый помнил, что он страбыт, человек, не желающий быть, как все. А все вряд ли решились бы на такой интересный поступок – пролезть под самый нос Бешеного Генерала и вести там подрывную работу.

Короче говоря, все согласились и стали выбирать, кого послать с предложением к БГ: ясно же, что всем идти нельзя.

Выбрали Мишку – из уважения к его командирству, Ника – это его инициатива – и Машку – взрослые мужчины к девочкам относятся уважительней, чем к мальчишкам. Причина простая: в мальчишках они видят собственное детство, которое им, выросшим, кажется глупым, а в девчонках они, само собой, своего детства увидеть не могут, они вспоминают, что девчонки их чуть ли не с самого детского сада умудрялись водить за нос, поэтому они их, не отдавая себе в этом отчета, побаиваются.

В такие рассуждения страбыты, конечно, не углублялись, они просто руководствовались подростковой интуитивной мудростью.

Визит страбытов к БГ

И вот делегация из трех страбытов отправилась в сторону казарм – там, за этими казармами и за высоким забором, находилась резиденция БГ, в которой никто из страбытов не был, но о которой они были наслышаны. Будто бы там целый дворец, но подземный: всего два этажа сверху, а вниз уходят этажей десять. Имеются и бассейн, и теннисный корт, и кинозал, и все остальное, необходимое для комфортной жизни.

У КПП (контрольно-пропускного пункта) воинской части стоял часовой.

– Здравствуйте! – сказали ему делегаты. – Нам бы Бешеного… То есть БГ… То есть Бориса Гавриловича… Товарища генерала бы нам увидеть!

Солдат испугался и сказал:

– Идите отсюда!

– Если не доложите, мы потом скажем, что приходили к генералу, а вы не пустили.

Солдат испугался еще больше.

Он и доложить боялся, и не доложить боялся.

Но к счастью, у него есть непосредственное начальство. Пусть оно и отвечает.

Он вызвал из здания КПП (одноэтажного маленького домика) сержанта и сказал:

– Вот, к БГ, к товарищу генералу просятся.

– Зачем? – спросил сержант.

– А это мы самому генералу скажем! – ответил Ник.

Сержант вызвал лейтенанта, лейтенант вызвал майора. Майор, побледнев от страха, позвонил кому-то, ему что-то сказали, он повел страбытов через КПП, зачем-то вынув из кобуры пистолет.

Они прошли мимо казарм, по плацу, и оказались перед высоким забором. У ворот находился часовой в звании прапорщика. Хотя он был ниже званием майора, но состоял в личной охране БГ, поэтому майор не имел права приказать ему пропустить кого-либо к генералу. Да майор и сам не хотел этого, он был рад свалить ответственность на прапорщика.

– Вот, к генералу просятся! – сказал он и тут же ушел.

Прапорщик растерянно посмотрел ему вслед и шепотом сказал что-то нехорошее.

Он позвонил своему майору, майору охраны, тот пришел, тоже шепотом что-то такое сказал, позвонил подполковнику. Подполковник позвал полковника. А полковнику деваться было некуда – он являлся начальником охраны БГ. Он пытался выяснить, зачем подростки идут к генералу, пытался их отговорить, они уперлись, говоря, что все объяснят самому БГ.

Но все-таки у полковника была лазейка – доложить не БГ, а его начальнику штаба, тоже полковнику, и он позвонил, назвав его очень длинно:

– Товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский! Полковник Смурков беспокоит!

И доложил обстановку.

Через несколько минут прибежал начальник штаба, очень озабоченный человек.

– Вот напасть! – всплеснул он руками. – Вот еще горя не хватало!

И отвел страбытов в сторонку и начал допытываться:

– Кто вас подучил сюда прийти?

– Никто! – заверили они. – Мы сами!

– А зачем вам нужен БГ?

– Мы ему расскажем.

– Мне можно, я его начальник штаба.

– Ладно. Мы хотим… – начал Ник, но Мишка перебил его, решив, что Ник слишком много на себя берет и на глазах превращается в главное действующее лицо. Да и не хватит ему слов, чтобы все толково изложить полковнику.

– Мы хотим, – сказал он, – образовать молодежное воинское формирование при генерале, чтобы защищать нашу родину.

– Это какую родину вы имеете в виду?

– Страну Страха, – уверенно ответил Мишка.

– Как она может быть вашей родиной, если вы здесь не родились?

– Родиться одно, а чувствовать другое! – сказала Машка.

Полковник кивнул: он знал, что девочки разбираются в чувствах. И задумался. Он думал так тяжело и трудно, что у него даже вспотел лоб. Сняв фуражку, он вытер лоб и сказал:

– Ума не приложу, что с вами делать!

– Доложить генералу, – подсказал Ник.

– А вдруг ему эта идея не понравится? Он меня убьет тогда! А вдруг вы окажетесь шпионами?

Страбыты насторожились, но полковник, не остановившись на этом предположении, перечислял дальше:

– Вдруг вы это делаете под воздействием лекарств доктора Страхова? А может, вам просто надоело шляться? Или настолько не боитесь генерала? Или, наоборот, боитесь? Все это может ему не понравиться! Впущу вас, а вы меня подведете! Не впущу, а он узнает, будет еще хуже!

Так он довольно долго размышлял вслух и явно тянул время. Тут со стороны казарм показалась машина. Она подъехала и оттуда высунулся сам БГ:

– Кто такие?

– Да вот, к вам просятся.

– Кто пустил?

– Это там пустили! – полковник махнул рукой в сторону КПП, сваливая вину на других.

– Ладно. Ко мне в машину, быстро! – распорядился генерал.

Страбыты, которым надоела вся эта канитель, побежали к машине.

Полковник тоже подошел к машине, но замешкался, не влезая в нее. Да, была команда генерала, но команда непонятная: «В машину!» А кому в машину? Детям – или ему тоже? Или только детям? Или только ему?

– Опять маешься? – спросил его БГ.

– Маюсь, – признался полковник.

– Садись.

Полковник с облегчением залез в машину, ворота открылись, машина въехала во двор.

Страбыты увидели не дом, а целый дворец или даже замок: три этажа, мраморные лестницы, колонны, галерея на третьем этаже, две башни по бокам, а вокруг замка настоящий ров с водой, как в Средневековье. Опустился подвесной мост, машина въехала внутрь.

Там оказался еще один двор, довольно мрачный, окруженный со всех сторон каменными стенами, в которых были прорезаны узкие окна-бойницы.

БГ вышел из машины и пошел в дом, на ходу бросив:

– За мной.

Страбыты направились за ним, а полковник опять замялся.

– Тебя тоже касается!

Полковник присоединился к детям.

Они оказались в огромном зале с камином, антикварной мебелью, с большими люстрами, спускающимися на тросах с высокого сводчатого потолка.

БГ оставил их здесь, а сам удалился.

– Вы, наверно, удивляетесь, что я такой странный? – неожиданно спросил полковник.

– Да нет, ничего… – вежливо ответила Машка.

– Удивляетесь, я вижу. Хотите, расскажу, почему я такой?

И, не дожидаясь согласия, рассказал.

История товарища начальника штаба полковника Ильи Ильича Обломского

Все началось с того, что родители Илюши решили развестись. Они были хорошие и добрые люди, просто почему-то не могли жить друг с другом. При этом не злились, не ссорились и не делили имущество, обо всем договорились полюбовно. Не спорили также из-за Илюши, с кем он будет жить, а предложили ему выбрать самому. Вечером сказали, а утром ждали ответа.

Илья всю ночь не спал и думал. Он хотел жить и с веселым, энергичным папой, и с ласковой, нежной мамой.

И утром спросил:

– А нельзя по очереди?

– Нельзя, – сказали ему. – Это получится – и там, и там.

– К тому же я уезжаю за границу, – добавил папа. – Поэтому ты должен выбрать.

Думай еще.

Илья опять не спал ночь. Ему и за границей пожить хотелось, и дома было неплохо. К тому же не очень-то он любит иностранные языки. Но рано или поздно надо же будет их выучить. Он терзался, ворочался и наконец сообразил, что надо предложить родителям. И предложил:

– Давайте я хотя бы месяц поживу с папой, а потом месяц с мамой. Или наоборот, сначала с мамой, а потом с папой. И будет понятно, куда я больше хочу.

– Ты хитришь, мой умненький, – ласково сказала мама. – Так и будешь скакать туда-сюда и дергать нам нервы? Нет уж, тебе придется определиться раз и навсегда.

И родители строго-настрого велели ему к следующему утру принять окончательное решение.

Опять не спал Илья, опять ворочался…

Утром родители встревожились, что сын долго не идет завтракать, вошли к нему в комнату – комната была пуста, окно открыто. Они с ужасом бросились к окну: квартира ведь была на восьмом этаже. Несчастные родители успели вообразить себе лежащее у дома бездыханное тельце ребенка.

Но Ильи у дома не было – ни бездыханного, ни, извините за неловкое слово, дыханного, ни вообще никакого.

Родители оглядели перегородки между балконами и поняли, что Илья слез по ним вниз. Они изумились: их сын всегда боялся высоты!

Это верно, Илья боялся высоты, но выбора боялся еще больше. Он неделю блуждал по Москве, потом наконец был найден милицией, сдан родителям, и те, уже не надеясь на его способность выбрать, выбрали сами: сдали Илью в очень хороший, привилегированный детский дом в Подмосковье.

Но Илья уже успел тяжело заболеть выборофобией, так по терминологии профессора Страхова называется, легко догадаться, боязнь что-то выбрать.

Вообще-то этой болезнью в той или иной мере болеют все люди, но у Ильи она приобрела особо мучительную форму. На уроках было еще ничего: дают задания – ты выполняешь. Иногда, правда, учителя предлагали решить задачи или выполнить упражнения на выбор, но Илья не затруднялся – делал все подряд. А вот когда надо выбрать, в какой команде ты играешь, если класс на физкультуре делился, уже сложнее. Или когда компания друзей улизнет из детдома и решает, куда махнуть – в кино, на озеро купаться или в парк на аттракционы, Илья мечется душой – и в кино охота, и на озеро, и на аттракционы. Или того хуже: Илье сразу две девочки предложили дружить. А ему и та нравится, и другая нравится. Он весь извелся, в результате нетерпеливые девочки, не подождав и недели, перевлюбились в кого-то, кто умел выбирать.

Ну и так далее, все понятно. Илью замучила бессонница, несмотря на юный возраст, он потерял аппетит (потому что в хорошей столовой этого замечательного детдома всегда был выбор – либо, например, сосиски с капустой, либо сардельки с макаронами, но и то, и то нельзя, а не можешь выбрать – оставайся голодным, вот он и оставался), он похудел, осунулся, стал нервным и подозрительным. Подойдет к нему товарищ: «Помнишь, что ты мне обещал?» А Илья обещал ему вчера в лоб дать за что-то, но потом сказал, что подарит марку страны Бурунди из своей коллекции. Илья мнется, не знает, как поступить, а потом и в лоб дает, и марку дарит.

Тогда он принял решение – пойти в Суворовское училище. Там, говорят, почти как в армии, никакого выбора. Что прикажут, то и делай, чем кормят, то и ешь. Он попросил родителей помочь, и они, внимательные люди, душевно отозвались на его просьбу, помогли.

Так Илья стал суворовцем, а потом и профессиональным военным.

Но болезнь его не отпускала. Он остался холостым, потому что не мог выбрать, на ком жениться. Он едва-едва добрался до звания майора и засиделся в нем – потому что слишком долго принимал решения, когда возникала необходимость их принять. Тут его уволили по выслуге лет и ввиду сокращения армии, и Илья Ильич окончательно захворал. Гражданская жизнь каждый день и каждую минуту ставила его в тупик. Постоянно возникали ситуации выбора. Он с ностальгией, то есть со светлой печалью, вспоминал времена своей молодости, которые пришлись на переломный период в истории России, когда в магазинах был тотальный дефицит, ввели талоны, зато – никакого выбора. Мыло одного вида, макароны одного сорта, колбаса тоже – и еще скажи спасибо, если она есть. Зато никаких мучений.

В довершение всех бед Илья Ильич поселился в доме на углу оживленных улиц, а магазин был через дорогу, а переходить нужно на светофор, но как перейти, если на красный, само собой, нельзя, а на зеленый едут машины, которые заворачивают. Илья Ильич решил ходить на желтый и очень скоро попал под машину.

Лежа в больнице, он наткнулся в газете на объявление доктора Страхова: «Лечение неврозов, фобий, навязчивых состояний», вырезал это объявление и в первый же после выписки день отправился к профессору.

Так он попал сюда.

И пригодился: БГ, склонный к категоричным решениям, чувствовал необходимость присутствия рядом человека, который сдерживал бы его своими сомнениями. Поэтому он присвоил Илье Ильичу звание полковника и назначил начальником штаба.

Здесь Илье Ильичу стало получше, но болезнь пока не прошла. Например, полковник долго не мог решить, как к нему обращаться. Просто «полковник» – неудобно, он не совсем настоящий полковник. «Илья Ильич» – слишком по-граждански. «Начальник штаба» – безлико. И он придумал: «Товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский». Подчиненные так его и называли. Иногда называл и БГ – подшучивая, но считаясь с хворью Ильи Ильича.

Полковник закончил свой откровенный рассказ как раз в тот момент, когда БГ вернулся в зал. Он переоделся в цветастый халат с поясом, свисавшем кистями. Видимо, генерал не чужд был роскоши. И он совсем не был похож на того грубого вояку, который встретил Вика и Ника в день их прибытия.

Генерал, усевшись в глубокое удобное кресло, спросил Ника:

– Сбежал, значит, из больницы?

– Я? Нет. То есть… Мы просто ушли.

– Ладно. Если было бы надо, я бы вас вернул в одну минуту. Скажи спасибо профессору, он меня убедил, что это необходимо для эксперимента. Ну, и как тебе здесь?

– Мне здесь очень нравится!

– Неужели? И ты пришел мне это сообщить?

– Нет, мы по другому поводу, – солидно сказал Ник.

– У, как все серьезно! Ну, излагай, чего вам не хватает?

– Дисциплины! Командования! Мы хотим тоже быть солдатами! – храбро сказал Ник.

– Да? Как ты думаешь, господин-товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский, врет он или нет?

– Я? – не ожидал вопроса Обломский. – Одно из двух: либо врет, либо говорит правду. Или даже одно из трех. Третье: лукавит.

– Ничего я не лукавлю! – обиделся Ник.

– Вот именно! – поддержал Мишка. – Мы на полном серьезе!

– В казарме жить, строем ходить, учиться военному делу настоящим образом? – уточнил БГ.

– Да.

– И ты тоже? – приветливо посмотрел генерал на Машку.

– А что я, хуже? Только в мальчишеской казарме я жить не буду. Или хотя бы занавеску мне сделайте.

БГ подумал, постучал пальцами по ручке кресла.

– Ну что, возьмем их? – спросил он полковника.

– С одной стороны, почему не взять: смена нам нужна. С другой стороны, от них сейчас никакой военной пользы. С третьей стороны, пусть все видят, что наши дети – патриоты. С четвертой стороны, подумают, что мы их заставили. С пятой стороны, это поможет нам держать подростков в подчинении. С шестой стороны, они и так фактически в подчинении…

Полковник насчитал восемь сторон «за» и ровно столько же «против», то есть всего шестнадцать. БГ внимательно слушал. Он не ждал от Обломского решения – все равно ведь решать не начальнику штаба. Он именно хотел выслушать аргументы за и против, потому что Обломский, рассуждая, забирался в такие глубины вопроса или проблемы, до которых БГ сам никогда бы не додумался.

На этот раз равный баланс аргументов и контраргументов его смутил. И он позвонил Страхову.

– ПрофЭссор, у меня тут айнэ кляйне проблемка, – сказал он. – Молодые люди, страбыты, просятся, чтобы из них воинское формирование образовали. Типа, ну, кадетский корпус, что ли. Как ты считаешь?

Страхов что-то говорил – довольно долго.

БГ, выслушав, сказал:

– Я, в общем-то, тоже так думаю. Просто – как бы посоветовался.

Он отключился, сунул телефон в карман и осмотрел страбытов, отечески улыбаясь. Он улыбался так широко, так добродушно, что невозможно было удержаться и не улыбнуться в ответ. И Машка улыбнулась первой, а за нею Ник, а потом уж и обычно очень серьезный Мишка.

И тут же БГ сомкнул губы резким движением – как рыба захлопывает рот, проглотив малька. И глаза выпучил – тоже как рыба. И заорал – уже не как рыба, естественно, а как тепловоз, если уж с чем-то сравнивать, который оглушительной сиреной прогоняет шального человека, оказавшегося перед ним на пути.

– Вы как стоите, недомерки! Руки по швам! Головы выше! Глаза ниже! Молчать и слушать! Хотите в солдаты – сами напросились! Назад дороги не будет! Буду муштровать вас сам лично с утра до вечера! Служба вам не мед и не сахар, ясно?

– Ясно! – пискнул Ник.

– Тебя не спрашивают! Говорить только с моего разрешения. Ясно?

На этот раз Ник был умнее, промолчал.

– Я спрашиваю: ясно? – заревел БГ.

– А сейчас можно говорить? – спросила Машка.

– Не можно, а нужно! Я спрашиваю!

– Но вы прошлый раз тоже спрашивали… Хотелось бы просто понять, когда нужно отвечать, а когда нет.

– Догадываться должны! В этом талант настоящего солдата: угадывать, чего хочет командир! Ясно?

Страбыты, совсем запутавшиеся, не знали, отвечать или нет.

– Ясно или нет? – повторил БГ.

– Да, – сказал Ник.

– Не «да», а «так точно»! И – вместе!

– Так точно! – вместе выкрикнули страбыты.

– То-то же. Всё, решено, остаетесь здесь. За другими послать! – распорядился БГ, обращаясь к полковнику.

– За другими всеми или только страбытами?

– Страбытов хватит. Так даже лучше – устроим потом настоящую войну, а то одно хулиганство и никакого страха!

Вик в больнице. Чердак. Рука из ящика

Вик с утра сделал вид, что у него разболелся живот. Он лег, держался за него и печально смотрел перед собой.

– Он просто на столовую нападать не хочет! – тут же обвинил его Петька, у которого тоже побаливал живот, но он не успел, как Вик, лечь и схватиться за него, а теперь поздно: когда один с животом, это еще ничего, а когда второй, уже смешно получается, Петька же больше всего боялся казаться смешным. Поэтому и торопился всегда первым выставить других в смешном свете.

Васька, ничему и никому не верящий обманофоб, поддержал его:

– Точно! Симулянт!

– Между прочим, все равно не ему сегодня в столовую идти, – сказала Анька. – Что, сильно болит?

Вик кивнул.

Решили сообщить профессору – как обычно, когда кто-то заболевал.

Вскоре явились на машине два санитара и забрали Вика.

Доктор Страхов встретил Вика во дворе.

– Сам идти можешь?

– Могу. У меня к вам разговор, – шепнул Вик.

– Идите, я сейчас, – сказал Страхов санитарам. – Ну, говори.

– У меня идея. Насчет вашей дочери.

В глазах Страхова тут же появилась отцовская тревога.

– Какая идея?

– Я подумал: легче всего ее спрятать там, где вы не ищете. И никто не ищет.

– А где я не ищу и никто не ищет?

– У вас в клинике!

Страхов рассмеялся.

– Мальчик, на тебя слишком действует лекарство, я, наверное, не рассчитал дозу! У тебя появился не только страх, но и странные мысли. Впрочем, так оно и бывает. В моей клинике нет помещений, куда я не имею доступа… Хотя…

– Что? – насторожился Вик.

– Пожалуй, это не совсем так. Подвал у нас разделен на две половины. И во вторую вход запрещен всем. Так было с самого начала. Я спрашивал БГ, что там, он, естественно, не ответил. И еще – чердак. Он заперт, ключей ни у кого нет. Туда никогда никто не заглядывал.

– А я бы заглянул. Потихоньку.

– Думаешь? Что ж, может, ты и прав. Значит, живот на самом деле у тебя не болит?

– Нет.

– Это плохо. Тут агенты БГ, они могут заподозрить неладное. Но ничего, это поправимо. Пойдем.

Страхов повел Вика в свой кабинет и дал ему таблетку, после которой живот у него заболел по-настоящему. Профессор вызвал санитаров, они отвели скрюченного Вика в палату. Вик очень натурально постанывал, а когда споткнулся в коридоре, вскрикнул:

– Осторожней, пожалуйста!

Пришлось санитарам взять носилки и уложить на них Вика, а потом перетаскивать на кровать.

Палата была трехместной. Это плохо: за Виком будут наблюдать. Неужели не нашлось одноместной палаты? Может, и не нашлось. А может, профессор решил, что, если поместить ничем не выдающегося мальчишку в одноместную палату, это будет выглядеть подозрительно. Тогда все правильно. Лишь бы соседи оказались не вредные.

Они оказались не вредными: молчаливый, артистически лохматый мужчина лет сорока и молодой человек лет примерно тридцати, очень веселый и разговорчивый. Молчаливого звали Лев Николаевич, как великого писателя Толстого, а разговорчивого – Вася, как никого не звали, то есть звали, конечно, и даже очень известных людей, но их слишком много, чтобы с кем-то сравнивать, а Лев Николаевич Толстой один. В смысле – один такой великий писатель. Лев Николаевич болел словофобией, а Вася однобоязнью, или аутофобией. Словофобия, то есть боязнь слов, причем собственных, началась у Льва Николаевича с того, что он заметил: когда он думает про себя, он очень умен. Он все понимает, все может сообразить, объяснить и тому подобное. Но как только он возьмется размышлять письменно или вслух, что-то происходит – слова получаются очень глупыми, да еще и безграмотными, когда письменно, и косноязычными, когда устно. И еще бы ничего, если бы Лев Николаевич этого не замечал – таких людей, пишущих и говорящих глупости, но не замечающих этого и даже умудряющихся быть очень счастливыми, много на земле, но Лев Николаевич, на свою беду, осознавал собственную, проявленную словами, глупость. Он учился, тренировался – ничего не помогало. Начинает в уме отвечать урок – все отлично, выходит к доске – трех слов связать не может: первое вылетает сразу же, второе запаздывает, а третье торопится и спотыкается, налетая на первые два. Или, тоже в школе было: влюбился в девочку, решил объясниться. Составил в уме речь, выучил ее наизусть, назначил девочке свидание у ее дома, между мусорными баками и автостоянкой, она пришла, это был добрый знак. Лев Николаевич, то есть тогда еще Лева, набрал в грудь воздуху и сказал:

– Ты это… Ну, типа того. Ну, как бы тебе… Это самое… Ну, понимаешь, да?

Девочка не поняла и ушла, посмеиваясь.

Лев Николаевич, раздосадованный, выкрикнул вслед ей единственное слово, которое вылетело гладко и без запинки:

– Дура!

Догадайтесь с двух раз, что она ему ответила.

Вот именно.

В институт Лев Николаевич поступил с четвертой попытки, хотя был очень умный. Поступил на математический факультет – там надо было больше писать формулы, чем говорить, хотя говорить все же пришлось.

Учился он отлично по всем предметам, где не надо было много говорить, и довольно средне по остальным.

А дальнейшая жизнь сложилась скверно: ни приличной работы, ни верных друзей, ни близкой подруги или, тем более, жены – потому, что Лев Николаевич, боясь своих глупых слов, все больше замыкался и стал наконец окончательным молчуном. Таким молчуном, что его некоторые принимали за немого. Лев Николаевич понял, что это даже выгодно, и уже нарочно притворялся немым. Он даже выучил азбуку жестов. И уже привык к такой своей жизни, к тому, что она не удалась, не заладилась, но тут наткнулся на объявление доктора Страхова и увидел в нем последнюю надежду. Страхов с удовольствием взял в работу такого замечательного пациента. Но случай оказался трудным, выздоровление шло медленно. Лев Николаевич крайне редко разговаривает и только односложными словами. Он отчаялся и не раз просил Страхова выписать его, но Страхов сумел его убедить, что нужно еще немного потерпеть.

Вася же с детства не мог оставаться один. Однобоязнь, или аутофобия – это и означает: боязнь одиночества. При этом Васе не везло: один он быть не мог, следовательно, искал компанию, а компании все как-то попадались не те, в каких ему было бы приятно. Он мечтал стать таксистом, чтобы возить людей, но выяснилось, что таксисты возят людей не всегда, часто ездят в одиночку, значит, этот вариант исключается. Тогда Вася стал автослесарем и попал в мастерскую, в коллектив. Этот коллектив ему не нравился, но без коллектива было еще хуже. Потом Вася женился. Не мог же он прожить один, без жены. Но женился слишком поспешно, так как торопился прекратить свое одиночество. Тогда он развелся и женился вторично – и опять не на той женщине, на какой хотел. Он опять развелся и опять женился, но выяснилось… Нет необходимости рассказывать, что выяснилось, и так понятно. Устав от своих ошибок, Вася пришел на прием к Страхову и попросил его вылечить, чтобы он научился быть в одиночестве и не страдать от этого. Профессор пообещал, и вот Вася умеет уже целых две минуты находиться в закрытом помещении один. Правда, после этого сразу же стучит в дверь, кричит и зовет на помощь. Но он и этому успеху рад.

Страхов назначил Вику лечение, а сам, осмотрев его еще раз в палате, сказал громко и явно рассчитывая на камеры (которые были спрятаны так ловко, что Вик, как ни старался, не сумел их разглядеть):

– Что ж, молодой человек! Случай тяжелый, но не смертельный. Надо исключить гепатит, гастрит, язву и прочие гадости. Недельку поваляетесь.

– Так много? – воскликнул Вик с огорчением, подыгрывая ему.

– Не меньше! – отрезал профессор.

И Вик, не теряя времени, решил тем же вечером обследовать первым делом чердак.

Он прогулялся для вида в коридоре, а сам искал лестницу, которая вела бы вверх.

И нашел ее в дальнем конце коридора.

Но лестница упиралась в металлическую дверь. У двери нет ручки, только маленькая дырочка для ключа.

Вик вспомнил: когда он глядел со двора на дом, заметил на крыше два слуховых окна. Что если попробовать добраться до них. Но как?

А вот как: добраться до внешней пожарной лестницы по карнизу, как Вик уже делал, убегая отсюда с Ником, и полезть не вниз, а вверх. На крышу.

Вик выглянул в окно.

Увиденное его не обрадовало: лестница не доходила до края крыши. Не хватало метров двух. Если встать на верхнюю ступеньку, Вик все равно не дотянется. Но можно подпрыгнуть и уцепиться за водосток, который проходит по краю крыши. Он загнут, цепляться удобно. А если не получится допрыгнуть? Если водосток оторвется?

Вик старался об этом не думать. Вот стемнеет, надо будет попробовать. На месте все будет понятно.

Ему было, конечно, страшно. Но он говорил себе, что это всего лишь действие страхонагоняющей инъекции. Ничего страшного нет. Все равно что ползать по шведской стенке в школьном спортзале.

Через час, когда стемнело, Вик, оглядевшись и никого не увидев, полез в окно.

Он встал на карниз и застыл.

То, что и при дневном свете было жутко сделать, сейчас казалось еще опаснее.

Какая разница, уговаривал себя Вик, мало ли что кажется! Ведь даже необязательно хорошо видеть, можно идти на ощупь – карниз довольно широкий.

Но он не мог заставить себя сделать даже шага.

И тут услышал шепот, от которого так вздрогнул, что чуть не свалился.

В окно высунулась голова Васи:

– Ты куда?

– Я? Я так…

– На крышу? – догадался Вася. – Я с тобой. Давно хотел слазить, посмотреть, что там.

– Не надо, я один.

– Он один! Ты-то один, а я что буду делать? В коридоре никого, все в своих палатах закрылись, Страхова нет.

– Лев Николаевич есть.

– Дрыхнет твой Лев Николаевич. А мне жутко. Нет, я с тобой, решено!

Вик подумал, что Вася, пожалуй, поможет ему вскарабкаться на крышу. Да и вообще, вдвоем не так страшно.

– Ладно, – сказал он. – Только я просто так. Подышать свежим воздухом.

Вася не удивился:

– Я тоже люблю подышать на крыше свежим воздухом! Ну, вперед!

Отступать теперь было некуда, Вик пошел вперед.

Добрался до лестницы, вцепился в прутья-перекладины и, не давая себе времени испугаться, полез вверх.

Сзади пыхтел Вася.

Достигнув края лестницы, Вик, не оборачиваясь, сказал:

– А тут меня подсадить надо.

– Подсадим!

Вася одной рукой обхватил его за ноги и, помогая плечом, приподнял, Вик схватился за край слива и начал подтягиваться. Вася держал его и толкал вверх. Еще одно движение – и вот Вик на крыше.

А следом ловко вскарабкался гибкий и крепкий Вася.

– Вид какой! – восхитился он, вставая на скате крыши.

– Пригнись, увидят!

Вася пригнулся.

И сказал:

– Интересно, а что там на чердаке?

– Ты и раньше об этом думал? – спросил Вик.

– Мало ли я о чем думал. А ты разве не для этого полез? – лукаво спросил Вася.

– Слишком много вопросов! – ответил Вик одной из фраз отца.

– Ну, давай без вопросов, – согласился Вася.

И пошел на четвереньках к слуховому окну.

Оно было деревянное, со створками, сделанными на манер жалюзи. Вася толкнул его, оно легко и бесшумно открылось.

Вася смело полез в темноту.

Вик – за ним.

Сначала на чердаке показалось кромешно темно, но потом глаза привыкли, они начали различать предметы. Собственно, никаких предметов и не было: балки, стропила, кирпичные столбы вытяжных труб. Но в дальнем конце виднелось что-то громоздкое, смутно вырисовываясь неровным силуэтом.

Вася, который, похоже, был бесстрашным человеком, направился туда.

Вик не отставал.

Они подошли и увидели что-то накрытое плотным полотном защитного цвета – брезентом. Вася, не сомневаясь в правильности своих действий, откинула край полотна. Они увидели большие продолговатые ящики, поставленные один на другой. Но не в строгом порядке, а так, будто кто-то очень торопился – края ящиков торчали вкось и вкривь.

Вася ощупал и осмотрел верхний ящик.

– Чем бы мне его… – пробормотал он, озираясь.

– Не надо, – сказал Вик.

– Боишься?

– Нет.

Вик не мог сказать Васе, почему он не интересуется содержимым ящиков: дело не в боязни, а в том, что БГ вряд ли будет прятать Ину таким образом.

А Вася подобрал с пола ржавую железку, поддел крайнюю доску ящика и резко дернул вверх. Отскочила не доска, а вся крышка ящика целиком. И тут же из ящика высунулась рука с растопыренными пальцами, готовая ухватить. Одновременно раздался не то писк, не то свист. Вася вскрикнул и помчался к слуховому окну. Вик бросился за ним.

Они вылезли на крышу, потом Вася спустился на лестницу и, стоя на ней, помог спуститься Вику.

Вернувшись в палату, они шепотом обсуждали, что там такое могло быть.

И пришли к выводу: абсолютно непонятно, что там такое могло быть. Поэтому надо либо перестать об этом думать, либо наведаться на чердак еще раз, предложил Вася.

– Лучше не думать, – сказал Вик.

Вася согласился.

«Вы можете спросить»

(самая короткая глава)

Вы можете спросить: а как же родители Вика и Ника? Как же родственники всех остальных, оказавшихся в Стране Страха? Неужели они не ищут, неужели не горюют?

Отвечаю: ищут и горюют. Но я об этом не буду рассказывать: я не люблю описывать бесплодные поиски и безысходные горести.

А если бы и хотел, не могу: я ведь сейчас нахожусь в подземелье со своими героями, поэтому о том, что творится наверху, ничего не знаю.

Военизированные страбыты

Страбытов доставили в расположение воинской части, разместили в небольшой казарме, выделив отдельную крошечную комнатку для Машки, отобрали у них одежду и выдали одинаковую форму камуфляжной расцветки (коричнево-зеленую). Страбыты были в сомнении. С одной стороны, главная их болезнь заключалась в том, что они не хотели быть, как все. А получалось теперь, что они будут похожи друг на друга. Да, но зато все вместе они не будут похожи на остальных других. Этой мыслью они и успокоились.

Потом явился парикмахер и всех постриг наголо. Это ни у кого не вызвало протеста, а Машке-рыжефобке, Женьке-девчонкофобу, будущему вору в законе Лешке и длинному Валерке даже понравилось. Вообще-то обидно, если тебя не спрашивают, но Валерка боялся, лишь когда обижают его одного, когда же всех вместе, это даже прикольно. То есть смешно.

А потом началось. Подъем в шесть утра, холодные обливания, зарядка, строевая подготовка, завтрак. Уборка помещения и окружающей территории, окраска стен и травы искусственного газона, рытье окопов в специально отведенных местах с закапыванием их после того, как командир одобрит работу, изучение уставов, строевая подготовка, обед. Продолжение изучения уставов, физическая подготовка на турнике, брусьях, шведской стенке, бег по стадиону на время, строевая подготовка, ужин. Назначение караула на ночь, изучение уставов, воспитательная работа, строевая подготовка, в десять вечера отбой. Страбыты не представляли, что кто-то способен уложить их в десять часов, но в первый день так умаялись, что упали на кровати и немедленно заснули.

Занятия проводились под руководством и под присмотром сержанта. Тот не знал ни жалости, ни пощады, потому что он не мог спокойно видеть солдата, который ничего не делает. Но на следующий день было еще хуже: страбытами взялся командовать сам БГ.

– Так, уродики! – сказал он. – Сегодня назначу вам командира.

– А у нас есть! – не подумав о последствиях, выскочил из строя Валерка.

БГ оглядел его, долговязого, ростом почти с самого генерала, и зловеще спросил:

– Я тебе из строя выходить приказывал?

– Изви…

– Надо говорить: никак нет!

– Никак нет!

Валерка встал обратно в строй. Генерал тут же его одернул:

– А теперь я тебе не приказывал вставать обратно! Два шага вперед!

Валерка опять вышел.

– Я тебе говорить чего-то приказывал? – продолжил допрос БГ.

– Никак нет…

– Громче!

– Никак нет!

– А чего же ты выскакиваешь?

– Я хотел…

– Молчать! – заорал БГ. – Заткни свою свинскую пасть! Отвечать будешь по моей команде! А пока: упал!

– Кто? – не понял Валерка.

– Ты, кто же еще!

– Я не упал.

– Так падай!

Валерка, подумав, что это такая военная игра, упал на землю. Но генерал указал ему, что надо не просто упасть, надо опереться на вытянутые руки, стать в позицию.

– Двадцать раз отжался! – приказал генерал.

Валерка уже не пытался обсуждать странную форму приказа, когда желаемое командиром выдается за уже сделанное исполнителем. Он начал отжиматься. Страбыты мысленно считали: раз, два, три… Но уже после пятого отжимания Валерка без сил повалился на траву. Ему было обидно, он чувствовал себя ужасно, если бы командовал не БГ, он бы сказал все, что думает о дурацких отжиманиях. Но он теперь в армии…

– Слабак! – презрительно сказал БГ. – Следующий – ты! – указал он на Мишку.

Мишка был покрепче, посильнее Валерки, к тому же ему необходимо было доказать, что не зря его выбрали командиром – и, следовательно, он может остаться командиром и здесь. Но ему удалось отжаться лишь пятнадцать раз.

Другие отжались еще меньше, и только Женька удивил всех. Дело в том, что Машка отжалась четырнадцать раз, только на одно отжимание меньше Мишки, поэтому Женька никак не мог проиграть девчонке. И он, напрягшись, покраснев, надув щеки, изо всех сил старался, и вот отжался пятнадцать раз, и тут почувствовал, что у него, как ни странно, остались силы. И отжался еще два раза.

Настал черед Ника.

Ник отжиманий не любил и на школьных занятиях по физкультуре всегда от них отлынивал. В их классе, надо сказать, учились довольно крепкие ребята, некоторые отжимались и по двадцать раз, и больше, а Брыкишев пятьдесят раз, но он уникум, он и на голове стоять умеет, у него папа йогой увлекается. И Ник стеснялся перед ними обнаруживать свою слабосильность. Дома пробовал отжаться, но доходил до десяти и не то чтоб уставал – скучно становилось. Бессмысленное занятие, оправдывался он перед собой. Когда играешь в компьютерную игру, усилия приносят результат, победу. А тут какой результат, какая победа? Дергаешься туда-сюда, как дурачок.

Но сейчас ему очень не хотелось ударить в грязь, то есть в траву лицом. К тому же он чувствовал действие лекарства Страхова, ему казалось, что мышцы словно налились силой, он даже украдкой их ощупывал.

К восьмому отжиманию он почувствовал, что выдохся. Но решил дотянуть хотя бы до десяти. А когда отжался десять, попробовал еще пару раз. Получилось. Так он мучился до пятнадцати, слыша, как тихо хихикает Валерка и, волнуясь за него (как и за всех других), вслух считает Машка. А после пятнадцати что-то случилось. Наверное, то самое второе дыхание, о котором Ник слышал и читал, но никогда этого не испытывал. Ник уверенно и легко, будто только что начал, сделал еще пять отжиманий, а потом еще два и наконец, преодолевая разом навалившуюся усталость, еще одно. Двадцать три!

БГ отругал всех. Ник думал, что сейчас он похвалит его, но БГ почему-то промолчал. Нику это было слегка досадно, однако он не подал вида.

Потом преодолевали полосу препятствий, ходили строевым шагом, а потом БГ привел их на полигон и заставил рыть окопы.

– Значит, так, – сказал он. – Всем рыть не надо, поэтому нужны три добровольца. Кто хочет?

Страбыты переминались. Добровольцем быть в таком деле…

А Ник помнил цель: втереться в доверие к генералу. Значит, нужно быть послушными, а когда надо, и инициативными. И он шагнул вперед. За ним и Женька – боясь, что выскочит Машка. А третьим был Федька – неизвестно почему.

– Значит, так, – сказал БГ. – Нужно три окопа. Один полного профиля, второй по пояс, третий для стрельбы лежа.

– Я лежа! – тут же вызвался Женька, сообразив, что копать меньше.

Федька выбрал сидячий окоп, а Нику досталось работы больше всех. Валерка и Федька давно уже закончили, а он еще ковырялся. Полный профиль – это в рост, дело трудное.

Наконец и он закончил.

БГ достал телефон и сказал в него:

– Запускай!

На поле показался танк. Настоящий, с дулом, очень грозно выглядящий.

Танк направился к ним, но, не доехав метров тридцати, остановился.

– Задание! – сказал БГ. – Каждый помещается в свой окоп. Танк едет. Каждому даю по две гранаты. – БГ вручил испытуемым по две деревянных болванки с ручками. – Надо танк поразить ДО того, как он подъедет, а потом ПОСЛЕ того. В тыл ему.

– А где он проедет? – спросил Федька.

– Над вами. Это в армии обкатка называется. Ну? Чего стоим?

Притихший танк заурчал, мотор заработал, железная махина двинулась вперед.

Женька, Федька и Ник попрыгали в свои окопы.

Женьке, конечно, было страшнее всего. Он лежал и ругал себя за то, что не догадался выкопать поглубже. Страшно было и Федьке. Не сейчас – он боялся, что испугается и выскочит из окопа, когда танк будет рядом, а это очень опасно. Да и Ник боялся, хотя он умом понимал, что никакого вреда танк ему не причинит – просто проедет над ним, да и все. Гусеницы у него расставлены широко и длинные, маловероятно, что он провалится.

Танк приблизился к Женьке. Пора было кидать гранату, но Женька вжался лицом в землю, закрывая голову руками, и не мог пошевелиться.

– Бросай! – закричал генерал. – Бросай, трус!

И Женька, схватив болванку, не глядя кинул ее вперед. Тем не менее она угодила в броню, стукнула и отскочила. Танк на мгновенье замедлил ход, потом рыкнул, будто разозлился, и рванул вперед. Женька закричал от ужаса, но его не было слышно. Стало темно, а потом светлее – танк проехал, догадался он. Радуясь, что все обошлось, Женька схватил гранату и запустил вслед танку. Не добросил, правда, но не важно, главное – выдержал испытание!

Выдержали его и Федька с Ником.

Танк остановился. Друзья бросились к своим героям, начали их тормошить, бить по плечам, поздравлять.

БГ тоже был доволен.

– Ну, молодцы, молодцы, – добродушно сказал он.

И все почувствовали себя счастливыми, особенно Ник, Федька и Женька. Всем показалось, что он не такой уж и страшный и жестокий человек, этот БГ. Да, он заставил их делать очень сложные вещи. Но как иначе – это же армия. Армия, открыли они для себя, на том и строится: тебя заставляют преодолевать трудности, зато потом, когда преодолеешь, тебе становится очень хорошо.

– Ну вот, ребятки, теперь слушаем, – сказал БГ. – Командиром вашего молодежно-патриотического отряда назначаю… – Он сделал паузу, обвел глазами страбытов и в глазах каждого увидел волнение и готовность стать командиром. Ему это очень понравилось. Но решение он уже принял. – Ника!

Большинству выбор понравился. Им уже надоело, что все время командует Мишка, подростки не любят, когда ими долго руководит кто-то один, они охотно принимают перемены. К тому же Ник младше всех, ему сложно завидовать. Вот если предпочитают твоего ровесника, тогда да, тогда досадно.

И они стали поздравлять Ника: жать ему руку, трепать его волосы, давать дружелюбного тычка в ребра. Ник улыбался до ушей, но тут он поймал взгляд БГ. Взгляд был странным: испытующим и сомневающимся. БГ словно жалел, что доверил Нику командование. И Ник понял свою оплошность. Резко отведя от себя руки лезущего обнять его Никитки, он закричал:

– Это что такое? Встать в строй всем! Равнение на…

– Налево, – подсказал БГ.

– Налево! Смирно! Повернули головы! Вперед смотрим! – Ник, оказывается, успел запомнить кое-что из строевого устава, который они изучали накануне. Он четко повернулся к БГ, подошел, рубя шаг (жалея, что тут не асфальтовый плац, где подошвы ботинок впечатываются четко и звонко), вытянулся, вскинул руку к берету и доложил:

– Товарищ генерал! Боевой отряд юных патриотов построен для… для…

– Просто – построен.

– Построен! – повторил Ник.

– Как ты сказал? Боевой отряд юных патриотов? Неплохо придумано, – одобрил БГ. – Сокращенно получится – боюп. Можно расшифровать как – «боюсь предательства». Это будет ваш девиз!

Сказав это, БГ внимательно посмотрел на страбытов – сначала на всех вместе, а потом на каждого в отдельности. У них мурашки пробежали по спинам: вдруг недаром генерал произнес это слово – «предательство»? Вдруг он что-то подозревает?

– Так что будете теперь боюпы, а не страбыты, – решил БГ. И, достав из кармана две зеленые звездочки, собственноручно прикрепил их на погончики Ника, которые были до этого, как у всех, пустыми. – Настоящее воинское звание ты еще не имеешь права носить, – сказал он. – Будешь называться… Старбой! Старший боец. Нравится?

– Да. То есть – так точно!

– Ну вот и славно. А теперь – продолжайте занятия.

И БГ ушел.

Страбыты, то есть теперь боюпы, тут же расслабились, повалились на траву – сегодняшние занятия их очень утомили. Нику тоже хотелось лечь на траву, но долг командира не позволял ему этого сделать.

– Команды отдыхать не было! – строго сказал он.

– Да иди ты! – ответил Валерка. – Тут все свои остались, чего ты выдрючиваешься?

– Встать! – завопил Ник. – Встать, я сказал!

– А если не встану? – лениво поинтересовался Валерка.

– Наряд вне очереди! На кухню – картошку чистить!

Валерка сообразил, что малыш, похоже, не шутит. Доложит генералу – и отправят, в самом деле, на кухню картошку чистить, а Валерка этого терпеть не может.

Пришлось подняться.

– Всех касается! – не успокаивался Ник.

Все поднялись и молча построились.

– Равняйсь! Смирно! – скомандовал Ник. – Второй раз повторять не буду! Лешка, ты чего, не понял? – спросил он Лешку, который успел расстегнуться и снять ремень, а теперь нехотя приводил себя в порядок.

– Да понял…

– Не «да понял», а «так точно, понял, товарищ старбой!» – поправил Ник.

Лешка хмыкнул, помешкал, заканчивая свои манипуляции, а потом распрямился и сказал хоть и негромко, но четко:

– Так точно, понял, товарищ старбой!

– Не слышу! – крикнул Ник.

Лешка повторил – уже громче.

Ник этим удовлетворился. Скомандовал еще раз:

– Равняйсь! Смирно! А теперь – вольно! Разрешаю полежать и отдохнуть. Не больше десяти минут.

– А считать как будешь? По солнечным часам? – спросил Мишка.

Действительно, у Ника, как у всех, не было наручных часов. Надо попросить у БГ, подумал Ник, а то как-то несолидно получается – командир без часов.

Вик и Танька в подвале

Когда доктор Страхов производил утренний обход в сопровождении помощников и ассистентов, Вик, конечно, не мог рассказать ему о результатах вылазки.

В течение дня он не раз появлялся в том крыле здания, где находился кабинет профессора, но там всегда были больные или врачи. Поговорить с доктором наедине никак не удавалось. Вик возвращался в палату и размышлял, вспоминая вчерашний вечер.

Что хранится в странных ящиках? Или кто?

Вик отметал версии, которые возможны были бы в фильмах ужасов – всякие мумии, ожившие трупы, призраки. Оживших мумий и призраков не бывает. Следовательно, все должно быть объяснимо. Вик попробовал представить, что его заколотили в ящик. Зачем, почему – не важно. Заколотили, и все. Он лежит. Ему тесно и плохо. И вот он слышит шаги. Что можно подумать? Либо это идет тот (или те), кто заколотил, либо забрел кто-то посторонний. От того или тех, кто заколотил, добра ждать не приходится. А вот посторонний может спасти, освободить из ящика. С какой тогда стати пугать, высовывать руку? Да еще молча. Какая в этом логика? Никакой. Тогда зачем?

Вик вспомнил, как высунулась эта рука. Она не по-человечески как-то высунулась. Она была как резиновая. Точно. Высунулась и закачалась – так покачивается надутый воздушный шар. Да еще звук был, как у мяча или надувной игрушки, у которой вылетела затычка и выходит воздух. То есть это была надувная большая кукла? Очень похоже на то. Но зачем ее запихнули в ящик? Для отвода глаз, вот для чего. Все очень просто: куклу надувают, уминают ее крышкой, а как только крышка открывается, она тут же резко расправляется. И может быть, от этого движения пробка выскочила или частично откупорилась, пошел воздух.

Точно, точно, так оно и было! – радовался Вик своей догадке.

Значит, с чердаком все ясно. Теперь нужно каким-то образом попасть в подвал.

Вик спустился на первый этаж больничного здания и, делая вид, что прогуливается, обследовал его.

Вход в ту половину подвала, где, как понял Вик, находились холодильники с препаратами и еще что-то медицинское, никто не собирался маскировать – туда вела лестница, а у лестницы сидел охранник.

Но зато никаких признаков входа в другую половину подвала.

Вик вышел из здания и не торопясь обошел его. Здесь он увидел Людофоба. Тот прогуливался в отдалении, сторонясь других пациентов. Но другие пациенты не очень-то стремились приблизиться – многие тоже болели людофобией. Вик, человек вежливый, поздоровался с Людофобом, приветственно помахав рукой. Людофоб отвернулся, будто не заметил его.

Зайдя за угол, Вик увидел то, что искал: еле заметная, заросшая травой тропинка вела к ступеням, а ступени спускались к металлической двери. Открыть эту дверь вряд ли удастся. Но зато неподалеку – зарешеченное окошко на уровне земли. Вик, оглядевшись, подошел к окошку и слегка пнул решетку ногой. Потом еще. Посыпались цемент и кирпичная крошка, решетка немного подалась. Значит, она закреплена не очень-то основательно, можно вынуть.

Еще бы фонарь раздобыть.

Возвращаясь в корпус больницы, Вик проходил мимо поста охранника и увидел, как тот, отойдя на несколько шагов, разговаривает с девушкой-медсестрой. Вик подумал, что в столе охранника должен быть фонарь. На случай, например, если кто-то убежит ночью и придется разыскивать в окрестностях. Охранник стоял спиной, но в любой момент мог оглянуться. Вик весь взмок от страха. И очень на себя рассердился: нельзя так бояться! Пусть это действует страхонагоняющее лекарство профессора – все равно нельзя!

Он быстрым движением открыл ящик стола, увидел фонарь, схватил его, сунул в карман, задвинул ящик. И прошел мимо охранника, и даже нашел в себе мужество улыбнуться ему и медсестре и приветливо сказать:

– Здравствуйте!

– Иди, иди, нечего тут! – отозвался охранник.

Вик пошел в палату и начал нетерпеливо ждать вечера.

Вася и Лев Николаевич играли в шахматы. Лев Николаевич по обыкновению молчал, а Вася каждый свой ход комментировал:

– А вот сейчас мы этой пешечкой походим и на ваш левый фланг, Лев Николаевич, нападем. Бэ-четыре, бэ-пять, извините за неприятность!

В палату постучали.

– Можно! – отозвался Вася.

Вошла Танька.

Вик удивился и обрадовался:

– Привет! Ты как тут?

– Заболела. Простудилась. – И Танька закашлялась.

– Девушка, вы тут микробов не разбрызгивайте! – сделал замечание Вася. Но тут же, оглядев Таньку, смягчился: – А как вас зовут?

– Таня, – сказала Танька.

Вику странно было слышать и Васю, и Таньку. Вася назвал Таньку девушкой – какая она девушка, она школьница еще! Ей всего тринадцать лет. И тут же Вик возразил себе: а разве школьница не может быть девушкой? В том числе школьница тринадцати лет? Вполне может. И Аньку уже можно назвать девушкой, особенно если не знать, сколько ей лет. Эта мысль была для Вика новой, он словно другим взглядом увидел и Таньку, и (мысленно) Аньку. Удивил его и ответ Таньки: ведь у страбынетов не принято называть себя нормальными именами. Только – Танька, Сашка, Васька. А она вдруг взяла и представилась нормально. С чего бы это?

Вася меж тем встал, галантно вытянулся перед Танькой и даже хлопнул пятками, как военный, а потом склонился и пожал Таньке руку. И она даже не хихикнула, подала руку с достоинством, будто так и надо.

После этого Вася сказал:

– Лев Николаевич, пойдем прогуляемся – молодому человеку и даме пообщаться надо.

Вик насторожился – ему почудилась в этих словах насмешка. Но лицо Васи было абсолютно серьезным. И Лев Николаевич был серьезен. Он начал подниматься, но тут Танька сказала:

– Не надо, мы сами прогуляемся.

Они вышли во двор.

Танька рассказала, что страбынеты в отсутствие Вика продолжают строить планы, где и как искать дочку профессора, но попыток никаких не предпринимают, потому что нет единогласия.

– Наверно, тебя ждут, – сказала она.

Вику это было приятно. Но он проявил скромность и сказал:

– А что я? Я не больше других знаю. У меня только догадки.

И не удержался, рассказал о вчерашнем посещении чердака и о сегодняшних планах насчет подвала.

– Я с тобой! – тут же заявила Танька.

Вику этого очень хотелось, но он возразил:

– Нельзя. Ты кашляешь, чихаешь. Могут услышать.

– Я не кашляю и не чихаю! Я разве кашлянула или чихнула хоть раз?

– А что, все прошло уже?

– Ничего и не было.

– Зачем же ты в больницу попросилась? – спросил Вик.

Танька рассмеялась:

– Угадай с трех раз!

– Ну… Просто отдохнуть захотелось? – предположил Вик.

– Нет.

– Тогда… Тоже решила поискать тут Ину?

– Нет!

– Тогда… Не знаю, – сдался Вик.

Сам же подумал: а вдруг Танька в него влюбилась? Нет, не может быть. Танька же самофобка, она ничего не делает сама, по своей инициативе – значит, берет с кого-то пример? А с кого она может брать пример, если не с Аньки? Что же, и Анька в него влюбилась? Но это совсем уж невероятно. Слишком она гордая. А было бы приятно: Анька Вику нравится. Но может, ему это только кажется, что Анька нравится? Танька ведь, пожалуй, даже симпатичней. И это нелогично, когда больше нравится менее симпатичная… девушка, выражаясь словом Васи…

– Ладно, проехали! – сказала Танька, так и не объяснив причину своего появления, а Вик не стал допытываться.

Они договорились встретиться во дворе около десяти часов вечера – когда начнет смеркаться.

Вик вышел раньше, еще засветло – чтобы у охранника не было никаких подозрений.

Обошел дом и нигде Таньку не увидел. Потом услышал из кустов тихий смешок. Подошел и разглядел, что Танька там прячется.

– Конспирация! – объяснила она.

Совсем еще девчонка, подумал Вик, и от этой мысли ему стало почему-то легче. Ему проще стало общаться с Танькой.

Скользя вдоль стены дома, они тенями пробрались к зарешеченному окошку.

Вик встал на колени и начал осторожно расшатывать решетку. И вскоре вынул ее, положил на траву. Сунул голову в окно, посветил фонариком. Какие-то трубы и коридор, больше ничего не видно.

Надо лезть, чтобы понять, что там.

И Вик полез.

Потом помог забраться Таньке.

Вместе они пошли по коридору. Кроме труб, кабелей и проводов, протянутых по стенам и потолку, здесь ничего не было.

Свернули один раз, потом еще.

– Запоминай! – прошептал Вик. – Раз направо и раз налево.

– Раз направо и раз налево, – повторила Танька.

Тут послышался какой-то звук. Они замерли. Прислушались. Вроде ничего. Пошли дальше. И опять какой-то звук. Они опять замерли.

– Нас кто-то выслеживает, – шепнула Танька.

– Ерунда, – успокоил ее Вик. – Вон еще поворот. Посмотрим, что там, и назад.

Они приблизились к повороту, Вик высунулся и увидел крыса Кинга. Крыс топорщил усы и помахивал концом своего ужасного хвоста.

– Что там? – спросила Танька.

Вик не успел ее удержать, она выглянула и немедленно завизжала так, что у Вика заложило уши. Крыс тяжело скакнул в сторону и встал на задние лапы.

– Он бросится, бросится, он сейчас бросится! – закричала Танька, вцепившись в Вика. – Бежим!

И они побежали. Танька оказалась впереди.

– Раз направо! – вскрикивала она. – Раз налево! Где выход, Вик, где выход?

Они оказались в тупике.

– Ты неправильно считала! – сказал Вик. – Это туда было раз направо, раз налево, а обратно надо было наоборот – раз налево, раз направо!

– А что же ты меня не удержал?

Вик хотел объяснить, что удержать ее не было никакой возможности, но слова застряли у него в горле: в конце коридора появился крыс. Медленно, вразвалочку, будто издеваясь, он направился к ним.

Танька опять завизжала:

– Не надо! Уйди, гадость! Вик, сделай что-нибудь!

Вик и рад бы сделать что-нибудь, но что? В руках у него ничего не было, кроме фонаря. И тут – никакой железки, палки, ничего, чем можно защититься. Только трубы, кабели и провода.

Провода! Это мысль! Вик ухватился за один двойной провод, не самый толстый, рванул его. Он хотел оторвать его и ткнуть в крыса, отпугнуть его электрическим разрядом. Но провод оказался крепким, не рвался. Вик дергал его, а крыс все приближался.

Танька не переставала визжать и вдруг стащила с себя куртку и начала ею размахивать:

– Я тебя сейчас! По усатой морде! – закричала она.

На крыса это не произвело никакого впечатления.

Он был уже совсем рядом.

Он присел на задние ноги, чтобы прыгнуть.

И вдруг застыл. Словно к чему-то прислушивался.

И – повернулся, потрусил обратно, переваливаясь, таща за собой опавший хвост.

Вик и Танька постояли еще некоторое время, потом вышли из тупика. Тут Вик заметил решетку. Она была вделана в скалу, за нею виднелся довольно широкий лаз.

– Посмотрим! – шепнул Вик.

– Не надо! – попросила Танька.

Вик остановился, подумал.

– Я сам знаю, что не надо. Но ты пойми, я трус. То есть не трус, доктор мне вколол что-то такое, от чего я стал бояться.

– Зачем вколол?

– По ошибке. И я с этого момента все время боюсь. А я не хочу бояться. Я боюсь идти туда. Значит – надо идти. Понимаешь?

– Нет, – сказала Танька. – Если я чего-то не хочу, то и не делаю. Если этого другие не делают, конечно. Если делают, то и я делаю.

– Вот и делай, как я! – пошутил Вик.

Он подошел к решетке, попробовал ее расшатать. Она, как и та, что была в подвальном окошке, оказалась ржавой и разболтанной. Несколько минут энергичных усилий, и Вик сумел отодвинуть ее с одного края. Пусть не до конца, но пролезть можно.

И Вик полез.

И Танька, вся дрожа от страха, тоже полезла.

Лаз оказался круглым тоннелем с бетонными стенами. Широкие пологие ступени вели вниз, спирально закругляясь.

Они пошли по этим ступеням, спускаясь все ниже и ниже.

И шли так довольно долго.

– Слышишь? – спросила Танька.

– Что?

– Похоже на поезд.

Действительно, где-то очень далеко шел поезд. Земля слегка подрагивала.

– Как в метро, – сказала Танька.

Вик согласился: действительно, похоже на тот звук, который исходит из тоннеля метро, когда стоишь на станции, а поезд приближается.

– В этом районе метро нет.

– А может, оно какое-нибудь другое? Тайное?

– Может. Идем дальше?

– Только не очень долго! – попросила Танька.

Долго идти и не пришлось: ступени уперлись в толстую металлическую дверь.

– Вот и все, – сказал Вик. – Путешествие кончилось.

И они отправились назад.

Поднимались быстро: им очень хотелось оказаться на свежем воздухе, вырваться из подземелья.

Вот уже видна решетка.

Но она была задвинута.

Вик подскочил, вцепился в прутья руками, тряс их – бесполезно. Он бил по ним ногами – никакого толка.

– Кто там? Кто нас закрыл? – громко спросила Танька.

Послышалось хихиканье, и по ту сторону решетки Вик увидел Людофоба, вышедшего из темноты.

– Здравствуйте, дети! – сказал он ехидно.

– Здравствуйте, откройте, пожалуйста! – попросила Танька.

– Ни за что!

– Вы что, следили за нами? – спросил Вик.

– Именно! Следил и выследил! По заданию БГ. БГ обещал, что он за это выделит мне из личных запасов пару доз стабилизатора. Но! – Людофоб поднял палец и сделал многозначительную паузу. – БГ сказал мне, что одного из вас я могу отпустить. Так что – решайте.

– А второй останется тут? – спросила Танька.

Людофоб засмеялся:

– Надо же, какие вы глупые! Ясно, что если можно отпустить одного, то второй останется тут! Решайте, решайте! Смотрите сюда! – Людофоб достал из кармана песочные часы. – Вот я ставлю эти часики. Песочек начинает сыпаться. Когда он закончится, я уйду. И вы останетесь тут – оба!

Людофоб поставил часы, а сам уселся рядом, поглядывая то на них, то на Вика и Таньку.

– Ладно, – сказал Вик. – Давай иди.

– Я не пойду! – запротестовала Танька. – Я буду жаловаться! – крикнула она Людофобу. – Вы не имеете права издеваться над детьми!

– Не такие уж вы и дети! – заметил Людофоб. – А сколько я от вас вытерпел всяких гадостей!

– Тань, послушай, – сказал Вик. – Если мы оба останемся, у нас никаких шансов. Тут ничего нет. Ни воды, ни еды. И батарейка в фонарике кончится. А если ты выйдешь, ты сумеешь как-нибудь мне помочь.

– Ага, так они и дадут мне помочь! – возразила Танька. – Нет, или мы оба выходим – или оба остаемся!

Вот девчоночья логика, подумал Вик. Ясно же, что обоих не выпустят. Значит, кто-то должен выйти один. Потому что в этом случае пятьдесят процентов вероятности, что и второй спасется. Если же нет, сто процентов – они тут погибнут.

Он попробовал объяснить это Таньке.

Она, выслушав, сказала:

– Хорошо. Тогда иди ты. У тебя лучше получится мне помочь.

Вик с этим не мог согласиться. Он один раз уже бросил человека в беде – Аньку, когда напали трусобои. И до сих пор презирает себя за это. И больше такого презрения к самому себе испытывать не хочет.

Песок сыпался, они смотрели.

Осталось совсем немного.

Струйка стала совсем тонкой, слабела… И вот последние песчинки скользнули змейкой…

– Что тут происходит? – раздался голос.

Людофоб вскочил, заметался, но бежать тут было некуда.

Появился доктор Страхов – разгневанный донельзя.

– Чем ты тут занимаешься? – спросил он Людофоба.

– Я не сам… Это БГ… – забормотал Людофоб.

– Сколько раз я говорил тебе, что наш уважаемый генерал – провокатор и обманщик?

– Да, – захныкал Людофоб, – а он говорит, что вы обманщик! Что лечить не хотите! Стабилизатор прячете! Одну дозу, доктор, только одну!

– Хорошо, хорошо. Дай ключ и иди в свою палату!

Людофоб беспрекословно дал ему ключ: он, оказывается, привязал цепью решетку к металлическому столбу, прикрепленному к стене, просунул в цепь висячий замок и закрыл его.

– Бедные вы мои, – приговаривал Страхов. – Вот вы страху-то натерпелись! Или нет? – спросил он Вика. – Что-то ты довольно бодро выглядишь. Инъекция перестала действовать? Рановато!

– Да нет, действует, – сознался Вик.

– Это хорошо! То есть ничего хорошего, но я ничего не могу поделать. Терпи!

Катаклизм

Ник неустанно и непреклонно муштровал боюпов: заставлял маршировать, учить уставы, бегать, кидать деревянные гранаты в фанерные цели, окапываться. Малейшие попытки недовольства пресекал строго, говоря, что без такого старания они не сумеют понравиться Бешеному Генералу, а понравиться надо обязательно – чтобы втереться к нему в доверие. При этом он и сам маршировал, учил уставы, бегал кросс, кидал гранаты и окапывался. Потому что, если с кого-то что-то требуешь, обязан сам подавать пример. Как ты будешь проверять те же уставы, если сам их не выучил, и тебя могут на этом подловить? Как ты будешь укорять за медленное рытье окопа, если сам не умеешь быстро его вырыть? Ник на своей шкуре понял, что командирская доля не так легка, как может кому-то показаться. Но все же быть старбоем ему очень нравилось.

А вечером он, согласно Уставу Гарнизонной Службы, объявил личное время.

– Что это значит? – спросил Никитка, который испугался – по своему обыкновению не зная, чего он испугался.

– Можно посмотреть телевизор, написать письма родным, почистить или постирать форму.

– Ага, – ответил длинный Валерка, который и без того недолюбливал Ника, а сейчас почти его ненавидел. – Очень хорошо объяснил, спасибо. Телевизора тут нет, письма все равно не дойдут. Остается форму стирать.

– Вот и стирай, – разрешил Ник. – А можно прогуляться, если кто хочет.

И подал пример, отправившись гулять сначала по территории военной части, а потом вышел за ее пределы – теперь ему как старбою это разрешалось. Он спросил у часового, где тут спорткомплекс, часовой объяснил, и Ник через несколько минут оказался на территории, где располагались теннисные корты, футбольное поле, бассейн, беговые дорожки и множество тренажеров. И повсюду были бояне и боянки, старательно занимавшиеся – так, будто каждый дал себе определенное задание.

Вскоре Ник увидел Антона. Тот бежал трусцой, поглядывая на хронометр, который показывал время, скорость передвижения, частоту пульса и все прочее, что нужно знать для оптимального бега.

– Здравствуйте! – поприветствовал Ник Антона.

Тот кивнул, не останавливаясь.

Пришлось Нику пристроиться и тоже бежать.

– Вы что-то сказать хотели! Про выход! – напомнил он.

– Я? Может быть. Не знаю.

– Как это не знаете? Вы же написали!

– Ничего я не писал! И не сбивай мне дыхание!

– А вы бы остановились!

– Не могу. Я должен бегать еще двадцать минут.

Ник понял, что двадцать минут за Антоном он гоняться не может.

Поэтому сел на траву и смотрел, как тот наматывает круги по беговой дорожке.

Наконец Антон закончил свой бег и пошел, поднимая и опуская руки.

Ник направился к нему, но Антон в это время снял шорты, оказавшись в плавках, и нырнул в бассейн.

– Двадцать раз туда и обратно! – крикнул он Нику.

Пришлось опять ждать.

После бассейна Антон направился к тренажерам. По его виду было ясно, что у него нет никакого желания общаться с Ником. Но Ник решил быть настойчивым. В конце концов, взрослые ведь никогда не отстают с первого раза, почему детям вести себя иначе?

– Вы только скажите, где? – спросил он Антона.

– Не знаю. Знаю только… Что… Есть ход… – Антон говорил с паузами, поднимая руками противовес и экономно расходуя силы. – Ход ведет… В другое метро…

– Какое еще другое?

– Не знаю… Так… Его… Называют…

– А где… Оно… Может… Быть? – Ник невольно стал говорить, как Антон, попадая в такт его движениям. – Хотя бы… Приблизительно?

– Где-то… Здесь… Неизвестно… – ответил Антон. – И все… И уходи… Отсюда.

Ник понял, что больше информации он не получит. Да и служба зовет: пора возвращаться к своим подчиненным.

Выходя из спорткомплекса, он оглянулся и увидел, что Антон, перестав делать упражнения, смотрит в его сторону. Но тут же отвернулся и с удвоенной энергией продолжил свои занятия.

Странно, подумал Ник. Антон, судя по его мускулам, довольно сильный человек. И другие тоже – он видел много крепких мужчин и стройных, спортивных женщин. Почему же они не взбунтуются, не попытаются захватить власть и выйти отсюда?

И так получилось, что объяснение он узнал очень скоро. Вернее, одно из объяснений.

Он уже подходил к КПП, когда послышался вой сирены – очень неприятный, тревожный звук, знакомый Нику по фильмам о войне. Одновременно с Ником к КПП подъехал на военном джипе товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский.

– В укрытие! – крикнул он Нику.

– А где оно?

– Не знаю! Их несколько, но никто заранее не знает, где они! Надо искать!

А сирена продолжала выть.

Отовсюду повыскакивали люди. Все были одинаково напуганы – и бояне, и солдаты, и прочее население Страны Страха, все кучками и в одиночку метались с места на место. Обломский, схватив Ника за руку, тоже бегал и осматривался.

– Осталось две минуты! – прозвучал громовой голос откуда-то сверху.

Все заметались в панике.

– Туда! – показал Обломский на скопление людей вокруг чего-то, чего не было видно. Таких скоплений, на бегу заметил Ник, образовалось несколько.

– Что там? – спросил он, задыхаясь от бега.

– Люк! Люк в убежище!

– А что будет?

– Неизвестно!

На всей территории подземелья царила паника. Только в больнице было относительно спокойно: услышав угрожающий сигнал, профессор распорядился, чтобы персонал вывел всех больных к люку, который находился во дворе, у входа. Это был единственный люк, не менявший своего положения, все остальные оказывались всегда в разных местах, так объяснил профессор Вику, когда они скрылись в убежище.

– Почему? – спросила Танька, которая, естественно, тоже была здесь.

– Потому что так придумал генерал. Время от времени он устраивает катаклизмы, это помогает ему держать людей в подчинении. Все помнят, что, если они будут вести себя неправильно, БГ может их наказать. Устроить камнепад, страшный ливень, землетрясение. Здесь же все искусственное и управляемое, это легко сделать.

– А откуда управляемое? – спросил Вик.

– Этого никто не знает.

– Значит, кто-то повел себя неправильно! – догадалась Танька.

– Необязательно. Это делается и просто так, для профилактики, – грустно сказал профессор.

– Ну и гад этот БГ! – высказался Вик.

– Не могу не согласиться, – вздохнул профессор. – С другой стороны, его можно понять. Как иначе научить людей вести себя в экстремальных ситуациях? Когда устраивались первые учения, они толпились, толкали друг друга, даже дрались. А теперь научились быстро находить люки и спускаться туда без давки, в порядке очереди. То есть я, конечно, не оправдываю, но с точки зрения психологического тренинга… – Доктор Страхов задумался.

Он просто успокаивает себя, подумал Вик. Кому приятно служить такому идиоту, а он служит. Вот и ищет себе оправдание.

Ник тем временем имел возможность на практике увидеть, каковы результаты тренинга. Действительно, у того люка, к которому они прибились с Обломским, не было суеты и давки – все выстроились в очередь и проворно спускались.

– Осталась одна минута! – раздался голос.

Все заспешили.

И тут, когда по самым грубым прикидкам оставалось не меньше полминуты до начала катаклизма, сверху полилась вода.

Это не было похоже на дождь или, к примеру, на сильную струю огромного душа, поток был сплошным, мощным и ровным. Вода тут же разлилась по всей поверхности и поднималась с каждой секундой.

Она хлынула и в люк.

– Затопит! – крикнул кто-то из убежища.

И люк закрылся.

На поверхности остались два десятка людей, включая Ника и Обломского.

– Это нечестно, товарищ генерал! – закричал полковник куда-то вверх.

– Кто там гавкает? – спросил насмешливый голос, разнесшийся по всему подземелью. – Ты, товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский?

– Да, я! Еще оставалось время!

– И это ты, военный человек, говоришь мне? Когда противник нападает в точно назначенный срок? Это смешно!

– Но вы же не противник!

– Я – вероятный противник, – спокойно ответил голос. – Лучше думай, что делать, пока вас не унесло в пещеры.

БГ напомнил об этом вовремя: поднявшаяся вода, устремившаяся к естественным стокам, то есть к пещерам, образовывала быстрые течения и водовороты. Бояне бросились к лесу, рассчитывая забраться на деревья и отсидеться.

– Куда? – закричал Обломский. – А если деревья затопит?

– Что же делать? – растерянно спросили его.

– Туда! – Обломский указал в сторону спорткомплекса.

Бояне поверили полковнику и стали пробираться вслед за ним по воде, которая все поднималась (а сверху продолжал литься мощный равномерный поток). Ник уже не доставал ногами дна, полковник поднял его и посадил себе на плечи. Положения для старбоя довольно унизительное, но Нику пришлось с ним смириться: утонуть будет еще унизительнее.

Обломский привел людей к бассейну, вернее, к тому месту, где он был, и тут стало ясно, зачем он это сделал: там, для тех, кто только учился плавать, было много приспособлений – мячи, поддержки для рук и тела, сделанные из пенопласта и других не тонущих материалов, сейчас они беспорядочно плавали на поверхности. Бояне вцепились в них, кое-кто прихватил сразу несколько поплавков – не для лучшей устойчивости, а чтобы помочь другим, кто не попал в люки и остался на поверхности. Удалось даже сделать небольшой плот, связав несколько поплавков, на этом плоту Обломский, Ник и еще один боянин поплыли, высматривая барахтающихся боян, чтобы помочь им.

Держась на плаву, люди цеплялись за верхушки деревьев, за крыши построек, чтобы их не унесло потоками воды.

Катаклизм продолжался долго, не меньше часа.

– Только бы он не начал еще и камни швырять, – с опаской сказал Обломский.

Но видимо, БГ на этот раз был в благодушном настроении, не стал швыряться камнями.

Ливень наконец прекратился. Вода довольно быстро убывала – будто кто-то открыл шлюзы.

И вот заголубело небо, засияло солнце, то есть осветительное устройство, засверкала под ним мокрая трава.

Страхов вывел больных и персонал из убежища.

– Ох, как все вымокло! – огляделась Танька. – Теперь все надо будет сушить, чистить.

– Да, – подтвердил профессор. – Но по крайней мере, это осмысленная деятельность. Я заметил, что многим даже нравится наводить порядок после катаклизмов. И вообще, после того, как переживешь такое потрясение, жизнь представляется намного прекрасней. Разве вам не кажется, что свет стал ярче, трава зеленее?

– Она просто мокрая, вот и кажется, – хмуро сказал Вик.

– Безрадостный ты человек! – укорил профессор.

– Я не безрадостный, вы в меня просто что-то вкололи, вот я и стал таким. А когда кончится действие инъекции?

– Полагаю, еще недельку придется потерпеть.

Вик понурился.

Танька взяла его руку и сочувственно пожала ее. Вик посмотрел на нее с благодарностью.

Обстановка накаляется

После катаклизма население подземелья чувствовало себя очень скверно, поэтому неудивительно, что у клиники Страхова собрались толпы людей, желающих подлечиться. Лекарство всем требовалось одно – стабилизатор.

Тут-то и подтвердились слухи, давно уже бродившие среди боян – о том, что количество стабилизатора ограничено. Страхов, выйдя на крыльцо, прямо объявил об этом и попросил всех разойтись по домам и по рабочим местам. Бояне не разошлись, начали роптать.

– Это БГ спрятал инъекции! – крикнул кто-то. – Мало ему нас водой заливать, он хочет, чтобы все с ума сошли от страха!

– Генерал тут ни при чем, – сказал профессор неубедительным голосом, и это все заметили. – А если бы он это и сделал, – продолжил он, стараясь выглядеть искренним, но это ему плохо удавалось, – то я, пожалуй, согласился бы с ним! Сколько можно жить на лекарствах? И откуда у вас время углубляться в свои страхи, вам нужно заниматься делом – восстанавливать дома! Прошу разойтись!

Бояне не послушались. Они были поражены: профессор, который всегда был на стороне мирного населения, чуть ли не открыто поддерживает диктатора! Это их возмутило. Кто-то даже крикнул:

– Предатель!

И толпа двинулась к зданию, идущие впереди, самые нетерпеливые и гневные, призывали разнести клинику по кирпичику, но отыскать вожделенный стабилизатор.

Тут из-за углов здания и из самой клиники выступили солдаты с автоматами наперевес.

Пришлось отступить.

Страдая и мучась, бояне тем не менее все-таки последовали совету профессора, занялись восстановлением и ремонтом построек, благоустройством территории. Они понимали, что, если не отвлечься работой, тоска и страхи съедят их заживо. Вскоре работа увлекла людей, как увлекает любая осмысленная деятельность. А общность интересов сдружила тех, кто до этого дня жил поодиночке. Поэтому бояне, вместе восстанавливая дома, производственные и хозяйственные постройки, почувствовали себя лучше. Некоторые даже стали улыбаться, перебрасываться шуточками, в двух местах даже запели.

БГ выехал на бронированном джипе, чтобы проинспектировать ход работ. Его машину провожали недоброжелательными или откровенно враждебными взглядами.

– Посмотри-ка, – сказал БГ сопровождавшему его полковнику Обломскому. – Какие неблагодарные люди! Я их пожалел, я их, можно сказать, спас! Ладно, я не жду криков «Ура!» и цветов, хотя можно бы. Но хоть бы спасибо сказали!

Обломский, как истинный выборофоб, не мог ни поддержать генерала, ни возразить ему.

– С одной стороны, – сказал он, – действительно, это невежливо. С другой, их можно понять – им грозила гибель, они чуть не утонули.

– Ты их поддерживаешь, что ли?

– Ни в коем случае! Только отчасти. Не поддерживаю, но понимаю. Не сочувствую, но разделяю. Не одобряю, но пытаюсь быть объективным.

– Будь им молча! – приказал БГ, которому надоели рассуждения Обломского.

Генерал, велев шоферу остановиться, наблюдал за тем, как восстанавливают крышу одного из домов. К нему подъехала машина с пластиковой черепицей (настоящую здесь не использовали из экономии), одни проворно сгружали эту черепицу, другие, выстроившись в конвейер, передавали к дому, третьи поднимали на крышу, четвертые укладывали, пятые закрепляли… Все происходило быстро, весело, дружно. Но БГ это отнюдь не радовало.

– Надо же, как быстро оклемались… Я-то думал, они бунт устроят, когда узнают про нехватку стабилизатора. Нет, съели. Опять дома возводят… Кстати, а зачем им вообще дома? Обломский, как ты думаешь? Дома ведь для чего? Чтобы защищать от холода, от ветра, от дождя. Я устрою им тут климат без ветра, без холода и без дождя. Нет, дождь иногда будет. Но можно закрыться тентами. Или под зонтиками посидеть. Не восстанавливать надо дома, а окончательно разрушить! Как ты думаешь?

Полковник понимал, что БГ не интересует, что он думает, генерал уже принял решение. Но вместо того чтобы просто согласиться, он ответил, как всегда, двойственно:

– С одной стороны, это мудро, с другой, люди могут впасть в отчаяние. А люди, доведенные до отчаяния, опасны, так считает доктор Страхов.

– Ну и пусть. Может, я как раз хочу посмотреть, насколько они опасны? А то развели тут тишь да гладь – а впереди большие испытания! Значит, ты не одобряешь мой план?

– Почему? Я одобряю, но…

– Ох и надоел ты мне! – сказал генерал, вытаскивая пистолет. – Сейчас пристрелю тебя – и все. Чтобы ты научился отвечать по-человечески…

– Если вы пристрелите, – возразил полковник, – то я никогда…

– Молчи! Пристрелить тебя или нет? Говори!

Генерал ехидно улыбался. Он понимал, что поставил Обломского в безвыходное положение. Из-за своей болезни полковник ведь не может однозначно сказать «да» или «нет». БГ наставил пистолет на Обломского и ждал, как тот будет выкручиваться.

– С одной стороны, вы имеете на это право как командир, – забормотал полковник, вытирая со лба холодный пот и заодно словно защищаясь дрожащей рукой от возможного выстрела, – а с другой…

– Да или нет?!

– Нет!

– Ну вот, – удовлетворенно сказал БГ. – Когда человека припрешь к стенке, он забывает про все болезни. И начинает вести себя натурально. Вот я и хочу посмотреть, как они будут себя вести в натуральном виде. Составь приказ – и чтобы сегодня к вечеру тут не осталось ни одной стены. Попытки сопротивления подавлять.

Через полчаса из расположения воинской части выбежали солдаты с лопатами, ломами и кирками в руках и небольшими группами распределились по всей территории. Они принялись ломать крыши и крушить стены, растаскивая обломки и устраивая из них костры. Попыток сопротивления не было, зря опасался генерал. Жители молча стояли и смотрели на это невиданное дело. Да и кому захочется сопротивляться, если у каждого солдата за плечами автомат?

Дом страбынетов тоже был разрушен. Они были единственные, кто попробовал защитить свое жилище: Анька ругала солдат, Эдька иронизировал, Петька смеялся над ними, Шустрик их дразнил, Сашка и Пашка залезли на дерево и оттуда нахально свистели, Васька кричал, что не верит своим глазам, Димка предлагал: «Только попробуйте, заставьте меня помочь, ни за что не буду!» – но его не заставляли. Солдаты вообще не обращали на подростков внимания. Вик и Танька, выписавшиеся из больницы, громко возмущались и говорили, что надо пожаловаться Страхову.

– А что он может? – спросила Анька.

– Например, скажет, что детям нельзя без дома! – предположила Танька. – По медицинским показаниям!

Анька отнеслась к этому насмешливо:

– Ага. А в подземелье нам вообще можно находиться? По медицинским показаниям? Нет своего ума – молчи, Танечка!

Танька вспыхнула: Анька оскорбила ее в двойном размере: обвинила в отсутствии своего ума и назвала Танечкой.

– Ума у меня, Анечка, хватит на троих таких, как ты! – дерзко ответила она.

Анька очень удивилась: никогда тихая Танька не вступала с нею в пререкания. Наоборот, всегда ловила чуть не каждое ее слово и во всем поддерживала. Анька проницательно посмотрела на Таньку, на стоящего рядом Вика и сказала:

– Вот оно в чем дело!

– В чем? – Танька поняла, на что намекает Анька, но сделала вид, будто пребывает в полном недоумении.

– Да в том! – многозначительно сказала Анька.

– Нет, в чем, в чем?

– Сама знаешь!

– Ничего я не знаю! Скажи в чем, я буду знать!

– Не надо притворяться!

– Кто притворяется? Это ты притворяешься! – сделала ответный выпад Танька.

– Я?! – изумилась Анька. – Я-то в чем?

– А в том!

– В чем в том?

– Во всем!

– Что?

– А то!

Страбынеты, посмеиваясь, слушали этот бессмысленный с их точки зрения диалог, а солдаты тем временем закончили работу, раскатав дом по бревнышку. У них было задание сделать это за три часа, а они управились за два с половиной, поэтому улеглись на траве, используя полчаса отдыха.

– Ладно, хватит спорить! – сказал Эдька. – Давайте восстанавливать дом.

И все взялись за работу. Солдаты спокойно наблюдали, не препятствуя: у них был приказ разрушить дом, они его выполнили, а дальше – не их дело. Прикажет командование – опять разрушат.

К вечеру все было кончено.

Жилые кварталы Страны Страха выглядели теперь очень странно: под открытым небом (то есть под сводами подземелья) стояли шкафы, столы, диваны, кровати, кресла, стулья – чаще по периметру, то есть вдоль стен, как это обычно и бывает, только самих стен не было.

Представьте, если в вашем доме или в вашей квартире вдруг исчезнут стены, даже и объяснять не надо, насколько это неуютно. Сидите вы, к примеру, как я сейчас, за столом, перед компьютером, за которым стена, и вдруг нет стены, и перед вами, например, задняя часть телевизора, который смотрит, сидя на диване, дружная соседская семья. И вы ничего такого не делаете – работаете, и они ничего такого не делают – отдыхают. Но – неприятно! Поневоле вы встанете из-за стола и отойдете куда-нибудь в сторону, чтобы не глазеть на чужую жизнь, а они перестанут получать удовольствие от телевизора, пусть даже оно по определению сомнительное.

Остались только перегородки, где были туалеты и ванные – понятно почему. БГ хватило ума не приказывать разрушить эти места уединения. Вот бояне и отсиживались в них часами или бесцельно слонялись, ловя на себе взгляды соседей, и сами невольно подглядывали за их жизнью, вовсе того не желая.

Росло недовольство. Бояне ведь привыкли к распорядку: поработать, потом заняться культурным досугом, потом прийти домой и отдохнуть. А как теперь придешь домой, если дома фактически нет? Это их нервировало. Обычно склонные вечером жить автономно, не влезая в жизнь соседей и не допуская их в свою жизнь, они сбивались в кучки и о чем-то говорили – все более взволнованно и возбужденно. К тому же все чувствовали, как кончается в их организмах действие стабилизатора, моменты безотчетной тревоги сменялись всплесками необоснованной смелости.

Шпионы в штатском, изображавшие физкультурников, занимающихся вечерними пробежками, на ходу высматривали, подслушивали и доставляли в резиденцию БГ сведения о настроениях народа. БГ выслушивал и удовлетворенно кивал: похоже, его эти настроения ничуть не пугали.

БГ откровенничает

Стемнело. Подземелье погрузилось в темноту, потому что никто нигде не зажигал света. Остались только уличные фонари, они освещали окружающие дома, то есть бывшие дома, но вот кто-то кинул камнем – погас один фонарь, тут же был разбит другой, потом третий… Вскоре стало окончательно темно.

– Ага! – воскликнул БГ. – Это уже бунт! Как вы считаете, товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский?

– С одной стороны…

– А я говорю – бунт! Привести войска в боевую готовность!

Приказ есть приказ, начальник штаба довел его до сведения командиров.

Юных страбытов-боюпов это тоже касалось: их подняли, заставили одеться и ждать дальнейших указаний.

После этого БГ собрал командный состав у себя и произнес речь. Речь была краткой:

– Готовьтесь ко всему!

Командиры ждали, что генерал разъяснит, к чему именно готовиться, но он не счел нужным комментировать. Сказано – ко всему, значит, ко всему.

И БГ отпустил их, оставив только Ника.

– Ну как, старбой, дела? – спросил он.

Ник вытянулся и выкрикнул:

– Все в порядке, товарищ генерал!

– Молодец, молодец, стараешься. Есть проблемы, пожелания, вопросы?

– Никак нет! – крикнул Ник.

– Ладно, можешь говорить нормально, по-домашнему. Чаю хочешь?

– Так точно! То есть… Спасибо, не откажусь.

Принесли чай с печеньем.

На самом деле, отвечая генералу, Ник немного лукавил: вопросы у него были. Вернее, один, но важный. И он решился его задать:

– А скажите, если они все-таки… Ну, если бунт… Если они начнут что-нибудь…

– Собьются в банды и начнут боевые действия?

Ник не был уверен, что имел в виду банды и боевые действия, но решил не углубляться в детали.

– Ну да, вроде того. Если они это начнут, мы что, воевать с ними будем?

– А ты как думал?

– То есть стрелять?

– И стрелять тоже. Не беспокойся, дружок, я не заинтересован в том, чтобы уничтожить собственный народ. Пули у нас – нервно-паралитического действия. Человек, в которого попадет такая пуля, несколько дней дергается или, наоборот, лежит и не двигается, но потом все проходит.

– А если в глаз попадешь, можно же выбить? Все-таки пули, а не жвачкой кинуть.

– Никто не застрахован от случайностей. Я давно запланировал устроить тут войну. Мне нужно, чтобы проявили себя крепкие и смелые люди. Доктор Страхов должен был их вырастить, но у него не очень хорошо получается. То передозировка, то недозировка. На самом деле он был обязан изобрести такую вакцину, чтобы мои солдаты никого не боялись, только меня. Война все расставит по своим местам, я быстро пойму, из кого я могу сформировать свои ударные боевые части.

– А зачем они вам?

БГ помолчал, подумал и сказал:

– Ладно. Учти: об этом никто не знает. Если проболтаешься, я тебя просто расстреляю по законам военного времени.

– Хорошо, – сказал Ник, имея в виду не то, что БГ его может расстрелять, это как раз не хорошо, а то, что он согласен хранить тайну под страхом смерти.

– Ты знаешь, малыш, что происходит в мире?

– Много чего происходит.

– Нет, я имею в виду главное?

Ник напрягся, чтобы сообразить, что же в мире главное. Но главного слишком много. А самое, пожалуй, главное, это жизнь. Так он и ответил:

– Жизнь происходит.

– Нет. Это не жизнь. Это существование. Люди живут в вечном страхе. Они боятся смерти, болезней, бедности, голода. Они боятся соседей, людей других национальностей, начальников, подчиненных. Женщины боятся мужчин, мужчины боятся женщин. Дети боятся взрослых, взрослые боятся детей. Учителя боятся школьников, школьники боятся учителей. И наконец, все боятся сами себя. Ведь так?

– Ну, более-менее, – уклончиво сказал Ник. Он понимал умом, что БГ в чем-то прав, но сам он не боялся смерти, болезней, бедности, голода, соседей, людей других национальностей. Он не замечал также, чтобы женщины очень уж боялись мужчин, а мужчины женщин, скорее, наоборот, если особенно судить по телевизору, они только и делают, что стараются понравиться друг другу, вся реклама на этом построена: то и дело показывают женщин, которые изо всех сил хвалятся своим внешним видом, и мужчин, которые выставляют напоказ свои автомобили, костюмы, часы и так далее. И уж тем более Ник не мог понять, с чего БГ взял, будто учителя боятся школьников, а школьники учителей.

Все эти мысли мелькнули в его голове за долю секунды, а БГ успел рассердиться.

– Ты ничего не понимаешь! Я тебе говорю – все боятся! Но, как я понял, а доктор Страхов подтвердил, на самом деле все сводится к одному: все боятся будущего. Боятся будущих болезней, будущей смерти, будущей бедности. И выход один. Какой?

– Сделать так, чтобы не было болезней, смерти и бедности? – предположил Ник.

– Это невозможно! Слушай внимательно. Я сказал, что люди боятся, но я не сказал, что это плохо! Они мало боятся, вот что плохо! Надо сделать так, чтобы они полюбили свой страх! Чтобы они все стали бесстрашно трусливыми! Потому что все несчастья от людской смелости! Человек не боится быстро ехать – и давит других. Не боится высоты – и падает с горы. Не боится хулиганов, нападает, в результате получает по голове и оказывается в больнице!

– Что же, бежать от хулиганов? – спросил Ник.

– Конечно! Ты только представь: все ездят тихо – боятся. Не лезут ни на какие горы, не рискуют, ведут здоровый образ жизни – то есть смело и спокойно боятся. Убегают от хулиганов, да, убегают, ну и что? Это приведет к тому, что хулиганы исчезнут!

– Как это?

– Очень просто! Представь: идут хулиганы по улице. Хотят кого-то избить и ограбить. Но все сразу же разбегаются! Хулиганы бродят и не могут никого поймать! И бросают свое бессмысленное хулиганство.

Ник сомневался, что настоящие хулиганы не смогут никого поймать и бросят свое бессмысленное хулиганство, но не стал возражать: БГ вдохновился, впал в раж, глаза его горели.

– Скоро на земле будет мир! Профессор заразит инфекцией страха микробов, мы запустим их в организмы людей, и начнется эпидемия страха! Но конечно, нужны люди, которые все это будут контролировать. Смелые люди. Поэтому Страхов проводит эксперименты в двух направлениях – он создал вирус страха и вирус смелости. Смелостью он заразил тебя, а страхом твоего брата. И вирус уже распространяется – ведь твои друзья согласились стать бойцами, они заразились от тебя смелостью. А друзья Вика заразились страхом. Теперь надо проверить, что лучше действует в бою – страх или смелость!

– Значит, бой все-таки будет?

– Конечно! Народ обязательно взбунтуется если не сегодня, то завтра!

Вышка мужества. Патрулирование

Но ни сегодня, ни завтра народ не взбунтовался.

Бояне понемногу приспособились к новым условиям. Они так расставляли мебель, чтобы образовывались укромные уголки, в которых и отсиживались. А если и не отсиживались, то постепенно перестали обращать внимание на окружающих. Это только сначала кажется, что на тебя все смотрят, а потом понимаешь: не очень ты нужен, чтобы на тебя глазеть.

Тогда БГ начал готовиться к войне в одностороннем порядке. С утра до вечера солдаты тренировались, развивая выносливость, меткость, силу и ловкость.

Тренировалось и подразделение Ника.

Он был горд доверием, которое ему оказал БГ, поделившись своими планами, и хотел оправдать это доверие, установив железную дисциплину, требуя от подчиненных неукоснительного исполнения приказов и ставя перед ними все более трудные задачи.

БГ как-то поприсутствовал на занятии по метанию деревянных гранат (настоящего оружия страбытам-боюпам пока не давали) и остался доволен командованием, но был недоволен исполнением.

– Какие-то они вялые у тебя, старбой, – сказал он Нику. – Азарта не вижу, смелости не вижу.

– Деревяшки кидать – много смелости не надо, – отозвался Мишка.

– Кто там вякает без разрешения? – тут же взвился БГ.

Мишка, приученный уже к армейскому порядку, вышел из строя, вытянулся:

– Я!

– В карцер хочешь?

– Никак нет, товарищ генерал!

– А чего рассуждать взялся без спроса?

– Виноват, товарищ генерал!

БГ вгляделся в выкаченные глаза Мишки и заподозрил неладное:

– Ты, часом, не смеешься надо мной, а?

– Никак нет, товарищ генерал!

– То-то. Устрой-ка им испытание на вышке мужества, – приказал он Нику.

– А что это?

БГ объяснил: вышка мужества – это десятиметровая вышка, с которой надо прыгнуть. Внизу – батут, на него надо попасть. Попал – твое счастье, не попал – будет очень неприятно. Да еще на батуте надо попрыгать, чтобы не сразу спрыгнуть на землю, иначе тоже ноги отшибешь.

Генерал не только объяснил, но и, проявив доброту, сам привел их к этой вышке.

Подростки глянули и обомлели: она показалась им очень высокой, а круглый батут, растянутый перед нею, – очень маленьким.

– Действуйте! – сказал генерал и ушел.

– Я умру, а не полезу туда! – заявила Машка-рыжефобка.

– Я тоже, – сказал Никитка.

– Не скулить! – бодро крикнул Ник. – За мной! – И первым полез на вышку.

Но никто за ним не последовал.

Пришлось ему вернуться.

Построив боюпов, он прошелся взад-вперед перед ними:

– Так. Значит – боимся?

– Мы вообще-то собирались дочь Страхова найти, – напомнила Машка. – А занимаемся неизвестно чем!

– Если мы не будем замечательными солдатами, мы никогда не узнаем, где она! Мы же договаривались! – сказал Ник не приказным, а вполне дружелюбным голосом: он понял, что придется действовать мягче. – Ну, чего нам стоит прыгнуть по разику?

Боюпы стояли и молчали.

– А знаете ли вы, – сказал Ник, – что на самом деле вы гораздо смелее, чем вам кажется? Вы вспомните, как мы обкатку прошли! Женька, вспомни, и ты, Федька, вспомни! Мы же не испугались! Знаете почему? Только по секрету?

Боюпы заинтересовались. А Женьке и Федьке было приятно, что Ник похвалил их подвиг.

– Ну, почему? – спросил Женька.

– А потому! Потому, что вы все заразились от меня! Мне БГ объяснил: Страхов закачал в меня вирус смелости. Он заразный. А я с вами сколько уже нахожусь! Значит, вы все уже заразились.

Боюпы переглянулись.

Они вспомнили события последних дней. Действительно, они, пожалуй, стали смелее, чем раньше.

– А ты не гонишь? – спросил Лешка.

– Попрошу в армии не выражаться блатным языком! – осадил его Ник.

Лешка не сразу вспомнил, какое слово он имел в виду.

– Я это… Я хотел сказать… Ты это… Не придумываешь?

– Ни в коем случае! И это легко проверить: залезть на вышку. Там сразу поймете, какими вы стали смелыми!

Это показалось боюпам заманчивыми. Стать смелее, пусть даже благодаря вирусу, кому это не понравится?

– Ладно, полезть можно, – сказал Мишка. – Но прыгать – это мы еще посмотрим.

И они полезли на вышку по крутым деревянным ступеням.

И вот стоят на довольно большой площадке с перилами и проемом посередине и заглядывают вниз, тут же шарахаясь от края.

Сверху высота казалась еще больше, а батут – совсем крошечным.

Нику самому стало немного жутковато, но он не подал вида.

– Ничего страшного! Все очень просто, вы смотрите – батут же прямо под нами, надо просто прыгнуть – и все.

– Вот ты и прыгни первым! – посоветовал Валерка.

Это была, конечно, провокация. И Ник ответил:

– Я не могу. Как вы тут останетесь без командира?

– Ничего, не пропадем! – усмехнулся Мишка.

– Ты прыгни, а потом возвращайся командирствовать, – сказала Машка.

Ник понял, что у него безвыходное положение.

Он подошел к краю, посмотрел вниз.

Конечно, страшно.

Но если он не прыгнет, его будут презирать. А БГ снимет с должности старбоя.

С каждой секундой промедления становилось все страшнее. Ник понял: еще немного, и он не сумеет прыгнуть.

И, закрыв глаза, шагнул в пустоту.

Но в полете открыл глаза, чтобы видеть, куда приземляется.

Батут спружинил и подбросил Ника обратно до середины вышки. Но потом прыжки были все ниже и ниже.

– Ого-го! Ага-га! – не удержавшись, закричал Ник от восторга. – Здорово!

И он побежал к своим товарищам.

Те стояли, нахохлившись, ничуть не вдохновленные примером Ника.

Но они понимали, что деваться некуда, придется прыгнуть. Тем более, что у большинства для этого были основания. Себяфоб Мишка знал, что если сейчас не прыгнет, а начнет думать, то не прыгнет уже никогда. Обидофоб Валерка боялся насмешек. Девчонкофоб Женька боялся, что его начнут сравнивать с испуганной Машкой, которая крепко держится за перила, не глядя вниз. Будущий вор в законе Лешка боялся оказаться трусливее тех, кто никогда не будет уважаемым вором в законе.

А вот Никитка не скрывал своего испуга.

– Как хотите, а я боюсь! – сказал он.

– Чего? – спросил Ник. – Разбиться? Даже если захочешь, не получится! Видел, как я прыгал? Мимо батута не пролетишь.

– Все равно боюсь.

– Да чего?

– Не знаю.

Все рассмеялись, и этот смех разрядил обстановку.

И Мишка, опасаясь своей задумчивости, прыгнул. И удачно. За ним прыгнул Лешка, потом Женька, потом Валерка… Короче, прыгнули все.

И это так им понравились, что они добровольно полезли опять на вышку и спрыгнули еще по разу, а потом еще и еще.

За ужином они веселились, радуясь, что преодолели страх, и гордясь собой.

– А в самом деле, – сказал Федька, – я, наверно, зараженный. Я даже не очень боялся испугаться.

– А я совсем ничего не боялся! – сказал Никитка.

– Да? А кто кричал: боюсь, боюсь? – подколола его Машка.

– Это я так, для смеха!

– Почему ты сразу не сказал, что мы теперь смелые? – упрекал Ника Женька.

Боюпам не терпелось испытать свою смелость и продемонстрировать ее перед другими.

Но Ник уже знал, что в армии проявляют храбрость только с разрешения командира, поэтому нашел дежурного по части и доложил ему, что хочет видеть БГ. Тот позвонил генералу, генерал принял Ника, Ник рассказал ему о настроениях вверенного ему отряда, умолчав о причине, то есть о том, что разболтал тайну. Но Ник ведь действовал в интересах службы, поэтому он не чувствовал себя виноватым. БГ обрадовался, похвалил Ника за умелое командование и дал задание: патрулировать улицы и смотреть, не вздумал ли кто самовольно восстановить стены. Попытки – пресекать. Он вызвал Обломского и приказал ему сопровождать подростков – на всякий случай.

Ник попросил у БГ часы, телефон, чтобы напрямую связываться с генералом, и, если можно, пистолет.

– Часы могу дать, а остальное ни к чему, – сказал генерал. – Зачем тебе телефон? Когда ты мне понадобишься, я тебя сам найду. А пистолет рано.

И он вручил Нику собственные часы – замечательные, командирские, с одним большим циферблатом и двумя маленькими, с компасом, на толстом кожаном ремне, в котором пришлось сделать дырочку, иначе часы болтались бы на руке.

В сопровождении полковника боюпы отправились на первое свое боевое задание. Оно, правда, было не совсем боевым, но они таким его считали.

Вскоре заметили непорядок: хозяин одного из домов, вернее, жилец, хозяев тут не было, соорудил из мебели что-то вроде комнатушки, куда входил через дверцу шкафа, выломав его заднюю стенку.

– Разрешите действовать? – спросил Ник Обломского.

– С одной стороны, частная жизнь неприкосновенна. С другой, у нас почти военное положение, какая может быть частная жизнь?

Ник истолковал это как разрешение и дал команду бойцам.

Они дружно налетели и мигом разбросали и разломали всю мебель, храбро не обращая внимания на унылого владельца, который, не шелохнувшись, сидел в кресле и безнадежно взирал на происходящее.

Потом боюпы обнаружили жилище, завешанное со всех сторон простынями и одеялами, и тоже разорили эту незаконную маскировку.

Работы по наведению порядка оказалось много, Нику даже пришлось разделить отряд на две части, назначив командиром второго подразделения Мишку.

Через некоторое время Ник, успешно ликвидировав очередное укрытие, увидел, что у Мишки и его подчиненных возникли трудности: они не могли подступиться к дому, который был со всех сторон огорожен: его владелец разломал всю мебель и из ее частей соорудил если не настоящие стены, то что-то на них очень похожее. Он оставил только дыру для входа и оборонялся из этой дыры: кидал в юных бойцов помидорами, яблоками и апельсинами, громко при этом ругаясь. Начальник штаба стоял поодаль и молча наблюдал.

Ник поспешил на помощь.

– Что вы все тут столпились? – напустился он на боюпов. – Обходите со всех сторон и расшатывайте!

Боюпы рассредоточились, налетели на стены, но умелец все сделал крепко, расшатать и сломать их не удалось.

– Стоп! – сказал Ник. – Товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский, у вас есть зажигалка или спички?

Зажигалка у полковника нашлась. Ник приказал найти побольше сухих листьев, бумаги, боюпы бросились выполнять приказание. Они нашли и листья, и бумагу во дворах соседних домах (и в самих домах, ничем не огороженных), притащили и стали обкладывать дом.

Ник поджег сразу в нескольких местах.

– Вы что это там делаете? – спросил жилец, почуявший неладное.

– Сейчас узнаете! – ответил Ник.

Пламя занялось быстро, и скоро деревянные стены были охвачены пламенем.

Кашляя, отмахиваясь от дыма, из дыры вылез человек.

– Негодяи! – кричал он. – Что вы делаете?

– Выполняем приказ! – с достоинством ответил Ник.

И тут он понял, что это – Антон.

Ему стало немного неловко.

– Здравствуйте, – сказал он. И повторил: – Мы выполняем приказ.

– Других дураков не нашлось? – спросил Антон.

– Не знаю. Нам приказали…

– Приказывают тем, кто может выполнить. Я вижу, ты делаешь успехи, мальчик.

И Антон пошел куда-то, взвалив на плечо узел, в который он успел увязать самые необходимые вещи.

Ник отвернулся.

Посмотрел на часы.

– Все, – сказал он. – Скоро отбой, пора в казармы.

Тут он спохватился: нельзя отдавать команды в присутствии старшего по званию. И спросил полковника:

– Разрешите?

Полковник махнул рукой:

– Валяйте.

Вик оказывается сволочью и признается Аньке в своей трусости

Страбынеты тем временем были заняты наведением порядка. И так как-то получалось, что Танька всегда оказывалась рядом с Виком. Возьмется он за длинную жердь, чтобы отнести ее для строительства ограды, и Танька тут же – помогает. Начнет он эту самую жердь отпиливать, потому что оказалась великовата, Танька ее держит, чтобы ему было удобнее. Приколачивает он доску и хочет взять гвоздь, а Танька уже гвоздь подает.

Вик поглядывает на Аньку и видит, что она усмехается.

Чему?

Наверно, думает Вик, она считает, что у нас с Танькой какие-то отношения. Может быть, она даже решила, что это я к Таньке примазываюсь, а, между прочим, все ровно наоборот. Как бы ей это показать?

Тут Эдька, сплетавший крышу для беседки, крикнул:

– Эй, кто-нибудь! Веток принесите мне! У ручья их навалом!

Естественно, никто не шевельнулся в указанном направлении. Пашка и Сашка, чистые страбынеты, не могли быть не такими, как все, а все не откликнулись, следовательно, и они остались на месте. Анька не собиралась идти за ветками, потому что лидероманке не пристало быть на побегушках. Петька-обидофоб расценил просьбу Эдьки как потенциальную личную обиду: он что, хуже всех, чтобы за ветками тащиться? Шустрик знал, что на подхвате работают только маленькие, а он не маленький, хотя некоторые так считают. Васька-обманофоб решил, что Эдьке ветки не нужны, он обманывает – лишь бы заставить других работать и показать, кто тут главный распорядитель. Димка, бохопос и послушнофоб, не мог послушаться в силу специфики своей болезни.

– Ну, чего вы? – крикнул Эдька.

И понял свою ошибку. И ткнул пальцем в Вика:

– Давай ты, притащи! Побольше!

– Я помогу! – тут же вызвалась Танька.

– Не надо! – сердито ответил Вик. – Чего ты вяжешься ко мне вообще?

– Я вяжусь? – возмутилась Танька.

– А то нет, что ли?

– Вяжется, точно, она вяжется! – Петька даже заплясал от радости: он соскучился по тому, чтобы кого-нибудь обидеть, а случая давно не выпадало. – Она в него влюбилась! Нашла в кого! Умора!

– Идиот! – закричала на него Танька.

– Сама идиотка!

– Да идите вы все вообще!

Танька вскинула голову и пошла прочь – в лес.

– Чего это она на всех? – удивился Васька.

– Сволочь, – сказала Анька.

– Точно! – подтвердил Петька.

– Это я тебе, – уточнила Анька. – И ему, – кивнула она в сторону Вика.

– Почему я сволочь? – запротестовал Петька. – Я не сволочь, я правду сказал! Все же видят! Они как полежали вместе в больнице, она от него не отходит!

А Вик промолчал.

Он думал, что Анька права. В который уже раз он совершает трусливый поступок. Подлый и сволочной, вот именно. Потому что даже если Танька и в самом деле к нему вяжется, она же не виновата. Так часто бывает: человек тебе нравится, ты хочешь с ним дружить и не всегда понимаешь, есть ли у него желание ответной дружбы. У Вика был подобный случай в жизни, только не с девчонкой: в их класс пришел новенький. Его родители были дипломаты, он учился во Франции, в Швейцарии, родители вернулись на полгода и собирались опять уезжать в Канаду. Вот он эти полгода и пробыл в школе Вика. Был умный парень, ироничный, хорошо разбирался в точных науках, Вик это оценил и стал с ним общаться. Причем он не навязывался, он просто заговорил с ним раз, другой. И вот как-то подсел к нему на перемене и что-то спросил, новенький поднял на него равнодушные глаза и громко, на весь класс, сказал: «Слушай, чего ты лезешь ко мне? Я тебя звал?»

Вику тогда было очень обидно. Вовсе он и не лез. На предыдущей перемене новенький сам к нему подходил. И зачем орать на весь класс? Все могут подумать, что он действительно лезет. И Вик на протяжении всего времени, пока этот паршивый сноб учился у них, не подходил больше к нему и не заговаривал с ним. Но обида осталась и запомнилась.

И вот теперь, получается, он сам повел себя так же?

Но это же разные вещи! – оправдывал себя Вик. Я к этому парню вовсе и не лез, это он все так выставил, будто я лез. А Танька действительно привязалась, это все заметили. Человек имеет право на свободу? Имеет. Он имеет право выбирать, с кем дружить? Имеет. Он имеет право вообще быть один? Имеет.

Эти мысли Вику понравились, и он стал искать случай, чтобы высказать их вслух – Аньке.

Но рядом с нею постоянно кто-то был.

Наконец она взяла ведро и пошла к ручью, чтобы принести воды.

Вик, увидев это, незаметно шмыгнул в кусты и быстро побежал к ручью, чтобы оказаться там раньше Аньки.

И успел.

И, скинув футболку, начал горстями зачерпывать холодную воду и окатывать себя.

Появилась Анька.

– Жарко, – сказал он.

– Не заметила, – сказала Анька.

– С чего это ты сказала, что я сволочь? – спросил Вик.

– Если кто не понимает, объяснять бесполезно, – ответила Анька.

Тут она поскользнулась, пошатнулась, ойкнула.

Вик тут же подскочил к ней, схватил ее за руку, но поскользнулся сам. И они оба плюхнулись в воду. Здесь было неглубоко, поэтому, побарахтавшись немного, они вылезли на берег. Анька смеялась, отряхивалась, отжимала одежду, Вик тоже вовсю веселился, он был рад, что Анька не рассердилась на его оплошность, приняла все с юмором.

Он вытирал мокрое лицо, и тут Анька расхохоталась, глядя на него.

Вик сначала не понял, а потом посмотрел на свои руки, увидел, что они все в тине, и понял, что размазал грязь по лицу. Чтобы еще больше рассмешить Аньку, он стал яростно тереть лицо, окончательно пачкаясь, но она вдруг прекратила смеяться.

– Ладно, повеселились и хватит. Зачерпни воды и пойдем.

Вик сполоснул ведро, зашел на середину ручья, где вода была чище, зачерпнул и вынес на берег. Потом умылся и спросил:

– Значит, не хочешь говорить?

– О чем?

– Почему ты меня сволочью назвала?

– Я же сказала: если кто не понял…

– Я понял. Это, может, ты не поняла. Как ты думаешь, я имею право на свободу? Имею право дружить с тем…

Анька не дала Вику высказать так здорово сформулированные им – в уме – замечательные мысли.

– Имеешь, имеешь! А обижать человека – не имеешь права!

– Чем я обидел? Я правду сказал!

– Да? Это какую такую правду?

– Ты слышала, – буркнул Вик.

– А ты повтори, повтори!

– Ну, что она это…

– Вяжется, ты так сказал.

– Ну так. А что, нет?

– А если она просто о тебе заботится? Ты новенький, ты слабый, робкий, вот она и взяла над тобой шефство. Чтобы ты знал – на будущее пригодится – у девочек очень рано проявляется материнский инстинкт.

– Этого мне еще не хватало!

– А ты, наверно, – продолжала Анька, – вбил себе в голову, что она в тебя влюбилась. Да? Да? Может, тебе показалось, что и я в тебя влюбилась? Я ведь тоже сначала о тебе заботилась. Не показалось? А?

– Ничего мне не показалось!

– Показалось!

Вик внимательно смотрел себе под ноги. Под ногами была травянистая кочка, глупо торчавшая на ровной поверхности. Настолько глупо, что ее хотелось сровнять, чем Вик прилежно и занимался, пиная ее носком ботинка.

Ему очень не нравился этот разговор, а Анька стала похожа на учительницу по истории Инессу Павловну. Та обладала каким-то сверхъестественным чутьем. Подняв, к примеру, умного, но периодически ленивого Локачева, она спрашивала: «Ну что, Локачев, выучил сегодня?» – и Локачев не успевал даже рта открыть, не успевал даже моргнуть честными глазами, Инесса Павловна говорила: «Не выучил!», догадавшись об этом по неизвестным признакам.

Вот и Анька сейчас попала в точку. Но сознаваться в этом Вик не хотел.

– Нечего стоять, неси воду! – сказала Анька. – И запомни раз и навсегда: если девушка к тебе хорошо относится, то это еще ничего не значит. Это раз. А обвинять ее при всех, что она вяжется, самая последняя на свете подлость! Это два. Понял?

Никогда Вика так не отчитывали – ни родители, ни учителя и уж тем более ни одноклассники. И он решил защищаться.

– Я не виноват. То есть виноват, но я не сам. То есть сам… – путался Вик. – В общем, это все доктор Страхов.

– А Страхов при чем?

– При том. Он мне вколол инъекцию трусости. Случайно, по ошибке. Из-за этого все и происходит. Ты даже не представляешь, как мне плохо. Я все время с собой борюсь. Мне все время страшно, а я себя заставляю быть смелым. На трусобоев даже напал, – напомнил Вик не для хвастовства, а для того, чтобы Анька оценила, насколько успешно он иногда борется со страхом. – Но не всегда получается.

Анька к его словам отнеслась серьезно. Она сочувственно спросила:

– Что же ты сразу не сказал?

– Гордиться нечем.

– Ладно, – сказала Анька. – Тогда извини. Я же не знала.

И она взялась за дужку ведра, чтобы помочь Вику.

Вик хотел сказать, что, если он болен страхом, это не значит, что он и физически ослабел. Но не сказал. Нести ведро вдвоем и легче, и приятней.

Заговор

В Стране Страха наступили тревожные дни: все чего-то ждали, но не знали, чего именно. Войска к чему-то готовились, везде были выставлены двойные и тройные посты, велось круглосуточное патрулирование. Бояне, продолжая работать и жить в своих разоренных домах, почти перестали общаться: каждый боялся, что его слова истолкуют как-нибудь неправильно, заподозрят в причастности к заговору. А в том, что заговор существует, они были уверены.

В это время из дальних пещер вернулись любострахи-спелеологи. Год назад БГ заманил их в подземелье, соблазнив возможностью первыми обследовать таинственные провалы, подземные реки и длинные, неизвестно куда ведущие щели. Они с азартом занялись этим, а Страхов, под видом профилактического осмотра и контроля за здоровьем, регулярно брал у них кровь на анализ с целью выделить гормон абсолютного бесстрашия. Через некоторое время любострахи захотели домой, но БГ объяснил им, что это невозможно. Все выходы разрушены или замурованы. Любострахи возмутились, но войска БГ быстро их урезонили одним только своим появлением. Любострахи хоть и экстремалы, но не настолько, чтобы с голыми руками идти на автоматы.

– Найдете сами где-нибудь выход, ваше счастье, – сказал им БГ. – Не найдете – будете торчать здесь.

Вот любострахи и занимались поисками выхода, а заодно удовлетворяли свою страсть к подземным исследованиям.

После очередной экспедиции любострахи отдыхали, разбив палатки на опушке рощи и с удивлением посматривая на разрушенные дома боян. Они не могли понять, что тут творится, бояне же, увидев их, тут же решили, что любострахи явились руководить заговором. Несколько представителей боян пробрались ночью в лагерь спелеологов и задали их руководителю, Матвею Унциферову, несколько вопросов. В частности: когда ждать сигнала? Нужно ли готовить оружие? Каков план действий?

Унциферов был человек беспримерной храбрости, основанной на беспримерной трусости, которой он отличался в детстве. В детстве он боялся всего. Боялся утонуть, поэтому не мылся в ванной, только под душем. Боялся высоты, поэтому в классе, находившемся на третьем этаже, сидел подальше от окна. Боялся холода, огня, острых предметов. Эти постоянные страхи сводили его с ума, и он решил победить их. И когда стал взрослым, победил. О его подвигах постоянно писали журналы «Вокруг света», «GEO» и «National Geographic», о нем снимали фильмы: Унциферов пересек Атлантический океан на суденышке, размерами едва превышавшем обычную ванну, поднялся на 12 000 километров на самодельном воздушном шаре, достиг Северного полюса, передвигаясь на инвалидной коляске (у него в тот момент были отшиблены ноги после неудачного прыжка с парашютом в горах Кордильер), спустился в кратер действующего вулкана и чуть не погиб, но его вынесло лавой, чуть не испекшегося заживо в термозащитном костюме, он ходил босиком по стеклу, после чего ел его…

Вот такой это был человек.

Но он всегда знал, что самое экстремальное связано с победой не над силами природы, а людьми, ибо люди гораздо коварнее и хитрее природы.

Поэтому вопросы боян не застали его врасплох.

Он охотно ответил: да, заговор существует. Готовится восстание. Оружие понадобится. Сигнал будет дан, план разрабатывается. И, отправив назад делегацию, оставил двоих боян для разработки плана. Остальные любострахи, узнав о готовящихся событиях, пришли в восторг: им прискучило бесконечно ползать по пещерам, хотелось чего-то нового, незаурядно экстремального.

На следующую ночь любострахи, нацепив на лица маски и повязки, напали на патруль страхолюбов. Страхолюбы растерялись. Они были храбрые и умелые вояки, но для успеха и победы им необходимо было видеть страх на лицах противников, а как его увидеть, если лица закрыты? Поэтому они безропотно отдали напавшим оружие и снаряжение.

БГ был в бешенстве, он отправил отборных солдат на поиски негодяев, сам возглавив эти поиски, но разбойники как растворились, а оружие нечего было и думать искать в многочисленных пещерах.

БГ, страшно ругаясь и злясь, отдал приказ: каждый патруль должен теперь сопровождаться патрулем охраны, а оба этих патруля пусть скрытно охраняет третий патруль, прячась за кустами и камнями.

Так и было сделано.

И кончилось новым конфузом: неизвестные лица напали сначала на скрытый патруль, быстро завязав всем рты, чтобы не успели пикнуть, потом разоружили патруль охраны в то время, как другая группа разоружала основной патруль.

БГ собрал командиров, долго кричал, а потом вдруг успокоился и даже улыбнулся. И сказал:

– Ну что ж. Это даже хорошо. Они сами виноваты. Вечером проверьте, чтобы у всех солдат было в исправности оружие, обмундирование. Выдать сухой паек на три дня. Пусть лягут пораньше. В пять часов утра начнем наступление. Мир принадлежит смелым, мир принадлежит нам! Правда, малыш? – отдельно обратился он к Нику, и тот смутился, даже немного покраснел от гордости, но тут же взял себя в руки, приосанился, откашлялся и сказал мужественным голосом:

– Так точно, товарищ генерал!

БГ хлопнул его по плечу и распорядился, чтобы боевому отряду юных патриотов выдали оружие, строго приказав: не стрелять до приказа, магазинов и обойм ни в коем случае не разбирать, пуль не касаться.

Ник пробирается к брату. Очень важный разговор

Боюпы были в восторге: они и до этого держали оружие в руках, но именно только держали, упражняясь на скорость сборки и разборки АКМ (автомат Калашникова модернизированный). Это в армии традиционно самое популярное занятие с оружием. Сержант, которого прислали для инструктажа, продемонстрировал несколько раз, как это делается, попутно объясняя, как называется каждая деталь.

– Все понятно? – спросил он.

– Никак нет! – ответил Мишка, не утративший привычки задумываться над сутью вещей, вместо того чтобы принимать их такими, каковы они есть.

– Что тебе непонятно?

– Непонятно – зачем?

– Что зачем?

– Разбирать зачем?

Сержант не мог показать себя в глазах детей несведущим человеком.

– Чудило! – сказал он. – Затем, чтобы посмотреть, все в порядке или нет!

– Если автомат стреляет, и так понятно, что все в порядке.

– Ну, для профилактики. Чтобы смазать.

– А зачем тогда с такой скоростью?

Сержант был озадачен. Он своих инструкторов и командиров никогда об этом не спрашивал. Пришлось думать своим умом, поэтому сержант снял пилотку и почесал затылок – наверное, для того, чтобы стимулировать работу мозгов. И ответ был найден:

– А вот когда заклинит в бою, тогда поймешь, зачем с такой скоростью!

– То есть чтобы починить? А как починить без инструментов и если все равно не поймешь, что там испортилось?

Сержант опять задумался. Он давно служил, он разбирал и собирал автомат сотни, а то и тысячи раз, выполняя нормативы, но ни разу он не задался вопросом, зачем это, действительно, нужно. Зато он хорошо усвоил, как поступают командиры в случаях, когда им задают глупые вопросы.

– Ты вот что, – сказал он Мишке. – Тебе задание дадено – разобрать и собрать? Дадено. Норматив установлен? Установлен. Вот и действуй – без разговорчиков!

И он ушел, а боюпы начали действовать, и это их увлекло. Для них установили подростковые нормативы: разборка 13 секунд, сборка 15. Они тут же устроили соревнование и очень скоро перекрыли не только подростковые, но и взрослые рекорды скорости, всех при этом удивила Машка: с завязанными глазами она разбирала автомат за 7 секунд, а собирала за 9.

Нику повезло больше всех: ему выдали как старбою пистолет. Пистолет был восхитительно тяжелым, черным, волнующе пах оружейной смазкой. Ник великодушно дал посмотреть его всем, не выпуская из своих рук.

Петька, хоть и завидовал, сказал:

– Нет, автомат лучше. Как наставишь, как польешь очередью – и страбынетов нету!

Ник над его словами задумался.

До этого ему предстоящие боевые действия представлялись как-то абстрактно. А тут он впервые увидел мысленно страбынетов, в которых надо будет стрелять хоть и не убивающими пулями, но и не камешками. И в Вика тоже.

Надо бы их предупредить, чтобы не ввязывались, спрятались пока в какой-нибудь пещере.

Но как предупредить? Это ведь надо сделать тайно (БГ вряд ли одобрит его инициативу), а сейчас уже ночь, везде патрули.

Однако Ник чувствовал себя настолько храбрым, что возможные трудности его только раззадорили. Ну и пусть ночь, и пусть патрули. Зато это будет настоящая опасная вылазка в тыл врага.

И он, дождавшись, когда все уснут, тихо вышел из казармы, пробрался вдоль забора к КПП. Там стоял часовой. Вик мог бы пройти, пользуясь правами старбоя, но он не хотел, чтобы об этом доложили начальству. Он лежал в траве у забора и размышлял, как быть. В это время засигналила машина, часовой бросился открывать ворота, Ник тут же вскочил и помчался к проходной. Когда машина проехала и часовой закрыл ворота, Ник был уже далеко от расположения военной части.

Он приблизительно помнил, где находится дом страбынетов. Задача: пройти лесом, подобраться к дому, минуя часовых, если они там есть, прокрасться в дом, разбудить Вика и вывести его во двор для разговора. Сделать это непросто, но Ник чувствовал себя смелым, как никогда, готовым к встрече с любой опасностью.

И опасность не замедлила себя ждать в виде уже знакомых нам Кила Била и Била Кила, которые, как все бездельники, дрыхли до полудня, долго потягивались, раскачивались и приходили в себя только к вечеру, когда у нормальных людей уже кончался рабочий день; это, кстати, всегда дает трусобоям преимущество: граждане, на которых они нападают, уставшие, а трусобои – свежие, выспавшиеся и только что позавтракавшие, если можно назвать завтраком то, что едят во время ужина.

Кил Бил выскочил из кустов слева и закричал страшным голосом:

– У-у-у!

А Бил Кил прыгнул справа и тоже закричал как можно страшнее:

– У-у-у!

Ник ничуть не испугался – он был готов к любым неожиданностям. Про трусобоев, которые водятся в лесу и в пещерах, ему уже рассказывали, он знал, что это за типы. И решил проучить их. Он весь затрясся, закрыл голову руками (внимательно посматривая из-под рук) и закричал:

– Не надо!

– Чего не надо? – с любопытством спросил Кил Бил, желая узнать, чего, в самом деле, боится малыш, чтобы этим самым его и напугать.

– Ничего не надо! Не трогайте меня.

– Ишь ты! – сказал Бил Кил. – Не трогайте меня! Это с какой такой стати? Всех трогаем, а тебя не трогать? Чем ты лучше других? А? Я тебе так скажу: ты много о себе думаешь. Мы тебя накажем. Выбирай, что тебе сделать? Подвесить тебя вверх ногами и так оставить?

– Не надо!

– Это почему? – удивился Кил Бил.

– Это вредно! Кровь прильет к голове. Я умру!

– Ну и что? – спросил Бил Кил, искренне не понимая, какая беда в том, если какой-то пацан умрет. Мало ли на свете пацанов. Зато им с Билом Килом будет весело.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда мы тебя разденем и привяжем к дереву. И пусть тебя съедят комары!

– Не надо!

– И это не нравится. Ладно, – покладисто сказал Кил Бил. – Тогда третий вариант: зароем тебя в землю по самую голову. С руками. Чтобы откапываться нечем было.

– Не надо! – канючил Ник, изображая перепуганного малыша.

Кил Бил рассердился:

– Привередливый какой! Ничего ему не надо! Нет уж, давай выбирай: подвесить тебя, привязать или закопать?

– Не хочу!

– Ну, тогда мы сами решим. Что будем с ним делать? – спросил Кил Бил своего друга.

Билу Килу не хотелось копать землю или раздевать мальчишку, который наверняка будет брыкаться, поэтому он выбрал наименее трудоемкое:

– Подвесить!

– Согласен!

И Кил Бил вытащил из кармана веревку.

– Боюсь! – завопил Ник.

– Это хорошо, – одобрил Кил Бил. – А сейчас будет еще страшнее.

И он скорчил зверскую рожу.

Тут Ник вытащил пистолет. Он стоял с пистолетом и улыбался.

– Игрушечный! – уверенно сказал Бил Кил.

– Точно! – согласился Кил Бил, но при этом сделал шаг назад.

– Чего же ты? – спросил Ник. – Давай, связывай меня, подвешивай.

– Очень надо, – сказал Кил Бил. – Мы пошутили. Мы всегда так шутим.

– А я не шучу! Так. Прислоняй его к дереву! – указал Ник стволом на Била Кила. – И привязывай. Быстро!

И Ник для острастки выстрелил вверх.

Кил Бил тут же подскочил к приятелю и начал привязывать его к дереву.

– Не очень старайся, оставь веревку для себя! – приказал Ник.

Кил Бил послушно оставил, и Ник этой веревкой привязал и его, держа Кила Била на прицеле и внимательно следя за тем, чтобы тот не попытался выхватить у него пистолет. Но тот, похоже, даже и не думал об этом.

– Отдыхайте! – попрощался с ними Ник.

– А как же мы? Кто нас развяжет? – взывали трусобои.

– А зачем вас развязывать? – ответил Ник.

И пошел своей дорогой, не оглядываясь.

Через некоторое время он увидел сквозь деревья забор и крышу дома страбынетов.

Подкрался, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

Было тихо.

Он взобрался на забор, осмотрелся. Во дворе никого. Ник перелез, спрыгнул, пригнувшись, побежал к дому. В доме было темно.

Ник осторожно взошел на крыльцо, тронул дверь. Она оказалась не заперта (у страбынетов просто не нашлось замка и засова, чтобы ее запереть), Ник открыл ее и проскользнул в дом. Тусклый свет еле-еле освещал окружающее.

В доме теперь не было комнат для каждого, как раньше, только для Аньки и Таньки выделили каморку с занавеской, все спали на самодельных деревянных нарах, сооруженных вдоль стены. Вик спал с краю. Ник начал пробираться туда. Вдруг чья-то голова поднялась и уставилась на него. Ник тут же потянулся, зевнул, изображая, что он выходил и вернулся, чтобы продолжить спать.

– Это ты? – спросила голова.

– Я-у-а-уа! – ответил Ник измененным голосом, продолжая зевать.

И лег рядом с Виком.

Голова спрашивавшего опустилась на подушку.

Выждав некоторое время, Ник стал тихонько толкать брата. Тот наконец проснулся, хлопал глазами.

– Ник? – удивился он, увидев брата.

– Тихо! Жду тебе во дворе. Выходи не сразу.

И Ник тенью скользнул обратно к двери.

Через несколько минут во двор вышел Вик, Ник молча поманил его и повел в дальний угол, к беседке.

– Ну ты даешь! – сказал Вик. – Что случилось?

– Пока ничего. А завтра будет война. Почти настоящая. Поэтому пойдем со мной.

– Куда?

– Туда. К БГ.

– Ты теперь у него?

– У него.

И Ник вкратце рассказал о тех событиях, которые произошли за последнее время.

– Не понимаю, – сказал Вик. – Ты говоришь, что начал сотрудничать с генералом для вида, чтобы выведать, где прячут Ину. А получается, Ина теперь уже ни при чем, ты уже воевать собрался.

– Ина никуда не уйдет, просто сейчас все равно не до нее. И вообще, я подозреваю, Страхов морочит нам головы.

– Может быть, – согласился Вик.

И рассказал о чердаке, о надувной кукле, о подвале, где на них с Танькой напал крыс, о странном поведении Людофоба. И о том, как они с Танькой слышали в подземелье далекие поезда.

– Это интересная информация, – оценил Ник.

И задумался.

Его детективные мозги усиленно работали. И в результате он заявил:

– Вот что: профессор нас обманывает! Я это теперь стопроцентно понял. Он нас нарочно сюда заманил, в это подземелье!

– Зачем?

– Не знаю.

– Нет, а с чего ты решил, что заманил?

– Вспомни про замок. Ты сам сказал: его будто нарочно повесили. Чтобы мы заинтересовались. А когда мы его открыли и туда зашли, что там было?

– Ничего.

– Ошибаешься, Вик, там был дохлый воробей! И недавняя газета! То есть дверь там была открыта, туда можно было пройти, а потом там взяли и повесили замок. Я вспомнил, мы раньше там с пацанами ездили на велосипедах, замка там не было.

– И дверь была открыта?

– Закрыта она была, но мы даже не пробовали открыть. Мы думали, она наглухо. Вот профессор и повесил замок, чтобы мы обратили внимание!

– Ну допустим, и что из этого?

– Выводы потом, пойдем по фактам, – сказал Ник голосом профессионального детектива. – Профессор нам позволил сбежать из больницы, ведь так?

– Похоже на то.

– Дальше. Эти ящики, эта кукла на чердаке – это все тоже он сделал! Для отвода глаз! И искусственный скелет в пещеру засунул тоже он. Или кто-то по его приказу.

– Зачем ему это нужно?

– Чтобы навести нас на ложный след! – уверенно сказал Ник. – Ты смотри, что получается: он тебе сказал, что подвал закрыт Бешеным Генералом и его самого туда не пускают, так?

– Так.

– А кто тогда впустил в подвал крыса? Крыс же только ему подчиняется, это же ясно! Наверно, у него какой-нибудь датчик, профессор подает команды, а Кинг слушается. Ты же сам сказал – он вас чуть не разорвал, а потом взял и ушел.

– Да, – Вик передернул плечами от неприятного воспоминания. – Так и было.

– Вот!

– Постой. Зато он нас выпустил, когда Людофоб нас запер.

– А откуда ты знаешь, может, Людофоб на него работает? Почему Страхов появился в подвале – куда ему нельзя, между прочим? И как раз тогда, когда надо было вас выпустить? А?

– Да… Слушай, ты стал очень сообразительным, – похвалил Вик брата.

Ник чуть было не улыбнулся, так ему было приятно слышать эти слова, но сдержался и даже напустил на себя еще большую деловитую суровость.

– Из всего этого понятно, что…

Тут он сбился. На самом деле хоть и ясно, что Страхов ведет себя как минимум странно, но вот зачем это ему – загадка!

– Считаешь, что на самом деле никто его дочь в заложницах не держит? – попытался подсказать ему Вик.

– Неизвестно. Если генерал Страхова действительно через это заставляет работать, тогда, может, и держат. А если нет, если он не сопротивляется БГ, а добровольно сотрудничает с ним, тогда… Тогда вряд ли. Она, может, где-то вообще рядом с нами, а мы не знаем! – озарило Ника. – А он нарочно говорит, что она в плену, чтобы никто не подумал, что она здесь, и не начал бы ее искать, и не навредил ей! Понимаешь?

– Логично, – согласился Вик.

Они некоторое время молчали. Вик вспоминал Аньку и Таньку, а Ник рыжеволосую Машку, и они мысленно прикидывали, кто из них больше похож на дочь профессора Страхова. Кстати, подумал Ник, если она тут, то, скорее всего, ничем не болеет, неужели Страхов неспособен вылечить собственную дочь? В таком случае Машка может быть Иной – очень уж странная болезнь у нее, эта самая рыжефобия. Выдуманная какая-то.

Вспомнив о болезни Машки, он вспомнил о болезнях вообще. В том числе об инъекциях доктора Страхова.

– Я же главного тебе не сказал! В чем еще обман Страхова: он нам вколол эти самые инъекции, но не сказал, что они заразные! Мы с тобой ходячие вирусы!

– Как это?

– А так. Мои страбыты от меня уже вовсю заразились, такие смелые стали, что вообще! А твои от тебя, наверно, заразились трусостью. Не замечал?

Вик пожал плечами.

– Тебе трудно заметить, ты сам такой, – сказал Ник. – Поэтому я тебе и предлагаю: пойдем к нам. Заразишься от нас смелостью.

– А кто тебе это сказал?

– БГ сказал.

– С какой стати?

– Ну… Он мне доверяет.

– А ты не допускаешь мысли, что он тебя тоже обманывает?

– Вряд ли. Я ему нужен. Все, хватит разговоров, Вик. Пойдем!

– Как это я один пойду? Тогда уж все…

– Ты что, с ума сошел? – выкрикнул Ник, но спохватился, огляделся и зашептал: – Как ты не понимаешь? Одного тебя мы нейтрализуем, а вместе вы всех перезаразите трусостью!

– Ну и что? Страхов вылечит. Зато войны не будет. Зачем она вообще?

– Это не настоящая война, а тренировочная. Чтобы отобрать лучших.

– Для чего?

Ник замялся. Он вспомнил о планах БГ: привить большинству людей страх, а избранным смелость. Ник будет в этих избранных, что само по себе приятно. Ну, и родителей он попросит записать в смелые. А остальные этого недостойны.

Но он вдруг почувствовал, что эти планы, так заманчиво звучавшие в изложении БГ, в пересказе потеряют свою красоту. И все же попробовал, как мог, втолковать Вику, в чем заключается замечательность этих планов.

Вик слушал внимательно, задумчиво.

– Люди будут бояться для своего же счастья! – убеждал Ник. – Дошло? И еще плюс в чем? Чем быстрее он тут закончит подготовку, тем быстрей мы выйдем наружу. Ну, все понял? И хватит уже болтать, мне хоть недолго поспать надо, завтра командовать, я же старбой все-таки.

– А не кажется ли тебе, братик, что это фашизм? – спросил Вик.

– Начинается! Какой фашизм, ты что? Мы же никого не собираемся убивать!

– Вот, ты уже говоришь – «мы», – заметил Вик. – Потом начнешь говорить «они». С этого и начинается фашизм.

– Я вижу, ты ничего не понял! – с досадой сказал Ник.

– Да нет, все я понял. Иди к своим бойцам. А я останусь здесь.

– Хочешь навсегда остаться трусом?

Вик хотел ответить, что трусом лучше быть, чем фашистом, но не успел: скрипнула открывающаяся дверь, кто-то спросил с крыльца (вернее, не кто-то, а Танька, Вик узнал ее голос):

– Вик, ты? С кем ты там?

– Я? Ни с кем. Я так… Я иногда вслух… Стихи читаю.

– Стихи? Как интересно.

Стихи

Танька спустилась с крыльца, а Ник в это время растворился в темноте, зашуршал у забора, потом забор качнулся – это он перелезал через него, потом послышались тихие удаляющиеся шаги…

– Что там было? – спросила Танька, подойдя.

– Где?

– Там. Шуршало что-то.

– Мало ли. Какая-нибудь лиса.

– Тут нет лис. И вообще нет животных, не заметил?

– Заметил…

Танька села рядом.

– И какие ты стихи читал? Свои?

– Я? Нет.

– А чьи?

– Пушкина, – наугад сказал Вик.

– Да? А что именно?

– Я?

Вик знал довольно много стихов, хотя и в рамках школьной программы. И Пушкина в том числе. Но сейчас в голову приходили какие-то все не те. «У Лукоморья дуб зеленый», например. Танька не поверит, что можно самому себе ночью читать «У Лукоморья дуб зеленый». Или «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Это совсем уж невероятно. Еще Вик из Пушкина помнил: «Я помню чудное мгновенье», но не стал бы его читать – наверное, понятно почему. Если кому из плохо учившихся все-таки непонятно, напомню, там дальше: «Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

И Вик вместо того, чтобы читать Пушкина, спросил:

– А ты на меня не обижаешься?

– Обижаюсь, конечно, – ответила Танька. – Я вообще хотела с тобой не разговаривать. Потом подумала, что это глупо. Ты же не виноват. Ну, не нравлюсь я тебе, и что теперь, повеситься, что ли? Бывает. Твое право. А ты мне нравишься. Мое право. И я ведь понимаю, что ты не очень хороший человек. Настоящие парни так себя не ведут. Просто так вот получилось почему-то – я тебя увидела и поняла, что нравишься. Я думала, что ошиблась. Потому что с какой стати? А потом поняла – ни с какой. Влюбилась, вот и все.

Вику было и страшно, и приятно, и жарко, и холодно. Впервые ему объяснялись в любви – да еще вот так, ночью, в тишине…

Танька сидела рядом и молчала. Она слегка раскачивалась, опираясь руками о скамью, одна рука была совсем рядом. И Вик вдруг дотронулся до этой руки.

– Что? – сразу же повернулась к нему Танька.

– Я просто еще не разобрался… – сказал Вик.

– В чем? Я тебе тоже нравлюсь, да? Это ты просто сам себе сопротивлялся, да? Поэтому и наорал на меня, да?

Танька помогала Вику, предлагала готовые ответы. И они были похожи на правду. Вику в этот момент действительно казалось, что он сопротивлялся сам себе и именно поэтому наорал на Таньку. Она ему действительно нравится. Она красивая, а в этом полусумрачном свете еще красивее.

И Вик сказал:

– Да.

И сжал руку Таньки.

Она прижалась к нему (то есть Танька, а не рука) плечом, а потом шепнула:

– Обними меня.

Вик обнял, как умел: обхватил за плечи и замер, не зная, что делать дальше.

Но Таньке, похоже, ничего и не требовалось.

– Завтра будет война, – сказал Вик. – Или что-то вроде войны. Надо всех предупредить. И еще – я вас всех заразил, наверно.

– Что? – спросила Танька. Она или не расслышала, или вообще не слушала.

– Я говорю: я заразил вас всех.

– Ерунда. Посидим еще немного? Не против?

Вик был не против. Он даже решил, что сейчас соберется с духом и поцелует Таньку. Но время шло, духу все не хватало. А сидеть вот так, застывшим, тоже плохо. Она подумает, что Вик окончательный трус и не умеет обращаться с девушками. Тогда Вик придумал: досчитать в уме до десяти – и поцеловать.

И начал отсчет.

Один, два, три, четыре, мысленно считал он, пять, шесть… семь… восемь… – продолжал он все медленнее, но сбился, ему показалось, что он после шести перескочил сразу на восемь, поэтому повторил: шесть, семь, восемь, девять, де…

– Холодно, – сказала Танька. – Пойдем. А то еще увидят, подумают что-нибудь. А ты ведь этого не хочешь?

– Почему это? Мне все равно.

– А мне не все равно. – Танька встала и пошла к дому, не дожидаясь его.

Вику показалось, что она на что-то обиделась.

Но на что?

Нормально сидели, обнимались…

«Женская логика непостижима!» – говаривал иногда Олег, отец Вика.

И Вик сейчас, вспомнив его слова, полностью с ними согласился.

Напуганные страбынеты

Если бы Вик вечером не сказал Таньке о том, что он, возможно, всех заразил, то, может быть, и не стал бы заводить об этом речь. Но он сказал Таньке, значит, обязан сообщить всем. И Вик с утра пораньше сообщил.

Страбынеты, выслушавшие это натощак, приуныли.

Сашка и Пашка, которым вместе с Васькой выпала очередь грабить столовую и добывать завтрак, сказали:

– Вот почему нам так не хочется сегодня на столовую нападать! Мы зараженные, оказывается!

– Ерунда. Не верю я в это! – сказал обманофоб Васька. – И что нам теперь, голодными оставаться?

– Можно просто пойти и съесть, что дадут, – предложила Танька.

– Надо же, наша Танечка сама что-то придумала! – удивилась Анька с дружелюбным ехидством. – Может, ты от самофобии вылечилась почему-то?

– Да я знаю почему! – крикнул толстый обидофоб Петька. – Я ночью встал, смотрю – они сидят и лижутся!

– Скотина! – сказала ему Танька. – И вовсе мы не… тьфу, даже говорить с тобой противно! – И отвернулась.

Вик подошел к Петьке и сказал:

– Извинись.

– С какой стати? За правду не извиняются!

– За то, что подглядывал.

– Я не подглядывал! Я просто в окно посмотрел! Смотрю: надо же, ухватил ее и…

Петька не договорил: Вик ударил его кулаком по скуле. И с удивлением посмотрел на свой кулак. Ему показалось, что кулак сам поднялся и ударил, без ведома Вика.

Петька выкатил глаза, приоткрыл рот и смотрел на Вика так, словно не мог поверить, что тот его стукнул. Он даже спросил для верности:

– Ты меня ударил, гад?

– Ударил, – подтвердил Вик. – Будешь еще глупости говорить – еще ударю.

– Да я тебя… – задохнулся от возмущения Петька. – Я тебя в порошок сотру! Я тебя с землей сровняю! Я тебя закопаю, понял? Я тебе все уши оторву! Я твой глаз на пятку натяну и моргать заставлю! Я твои кишки на руку намотаю! Тебе не жить, понял? Я тебя об коленку переломлю!

И долго он еще перечислял, что сделает с Виком, и, однако, ничего не сделал. Заметив, что Васька над его словесными выпадами посмеивается, Петька перенес гнев на него:

– А ты чего лыбишься? Смешно ему! Ты видишь, что со мной делается? Я раньше его сразу уничтожил бы, а теперь не могу! Я заразился!

– Странно, – заметил Эдька, спокойно наблюдавший за ссорой малышей, – что Вик хоть и больной, то есть трусливый, а по физиономии тебя съездил все-таки.

– Да он от трусости! Был бы он смелый, он бы предложил подраться честно, а он исподтишка ударил, сволочь!

– Неправда, не исподтишка, – сказала Анька. – Но и не очень смело, тоже верно.

– Мы есть будем или нет? – подал голос Шустрик.

И страбынеты отправились в столовую необычным порядком: открыто, без намерения грабить. Увидев их, поварихи и повар тут же пришли в боевую готовность, схватив половники и разделочные доски. Но страбынеты смирно вошли, смирно расселись за столами.

Не веря своим глазам, поварихи потащили на столы завтрак. Вика пугали в день его прибытия к страбынетам обязательной манной кашей и овсяным киселем без сахара, но оказалось, что в меню, по крайней мере сегодняшнем, не было ни каши, ни овсяного киселя, а был омлет, были хлопья, тосты, джем, масло, чай и кофе с молоком, сок, фрукты – все довольно пристойно и даже вкусно.

Позавтракав, начали обсуждать положение.

– Надо идти к Страхову и потребовать, чтобы он дал нам противоядие, – сказала Анька.

– Не даст, – тут же возразил Васька. – Они с БГ над нами эксперименты проводят, зачем они будут собственный эксперимент портить? Вы заметили, Страхов стабилизатор перестал нам колоть. И осмотра сколько уже не было!

– Может, все не так плохо? – спросил Димка. – Я, например, ничего особенного не чувствую.

– Ага, а кто в пещере кричал «Мама, мамочка»? – напомнил Сашка.

– В какой пещере?

– В водяной! Когда мы с водопада упали. Ты рядом со мной барахтался и орал: «Мама, мамочка!»

– Все орали.

– Я не орал.

– Потому что боялся захлебнуться. Ты же плавать не умеешь.

– Я?

– Ты!

Сашка, не вынеся оскорбления, бросил в Димку абрикосовой косточкой. Тот увернулся, крикнув:

– Ну ты, урод! Полегче!

– Видите, видите! – тыкал в него пальцем Сашка. – Раньше бы он в меня тоже бросил, а теперь только ругается. Все ясно, мы больные насквозь!

– Ты за себя говори! – обиделся Петька.

Страбынеты продолжали спорить, а Вик поглядывал то на Аньку, то на Таньку и размышлял, кто из них может оказаться дочкой профессора.

Может ею быть Анька?

Вполне. Очень уж она уверенная, чувствует себя всегда хозяйкой положения – как будто у нее есть какая-то подстраховка. Только что сказала о противоядии. Термин, который не все знают и не все помнят. Врачебный термин. Похожа ли на Страхова? Трудно сказать. У Страхова из-за бороды, усов и очков лица не видно. И еще плюс в пользу этой версии: если имя Ина прочитать наоборот, получится Ани. Почти Аня. Есть о чем подумать…

А может быть дочерью Страхова Танька?

Тоже может. Почему? Хотя бы потому, что она болеет самофобией, то есть боязнью самой себя (хотя в последнее время у нее эта болезнь, кажется, заметно поубавилась). Доктор Страхов придумал отправить ее к сверстникам, чтобы ей было повеселее. И потом, дочь профессора, зная, что ее кто-то может попытаться обнаружить, постарается быть незаметной. Анька – лидероманка, она стремится быть на виду, а Танька к этому не стремится.

Тут размышления Вика и споры страбынетов были прерваны какими-то звуками.

Они прислушались.

– Стреляют! – сказал Васька.

– И все ближе! – заерзал на стуле Шустрик.

Если бы они не были заражены страхом, они, конечно, помчались бы посмотреть, кто стреляет, зачем, нельзя ли как-то принять участие. Но теперь им было не стыдно пугаться, и они испугались.

Только Эдька сохранял хладнокровие.

– Никакой паники! – приказал он. – Будем укреплять дом!

Война. Победоносное отступление

Матвей Унциферов оказался дельным полководцем. Он предположил, что войска Бешеного Генерала вот-вот должны сделать вылазку. Значит, к этому нужно приготовиться. Отобранного у патрулей оружия было недостаточно, поэтому Унциферов распорядился смастерить пращи, луки, арбалеты, пики. Любострахи под его руководством окружили расположение военной части ямами-ловушками, прикрытыми ветками и травой. В одной из пещер устроили склад продуктов и вещей первой необходимости – на случай, если придется отступать: эта пещера тогда будет последним рубежом обороны.

Но самым трудным оказалось мобилизовать население, состоящее почти поголовно из боян, а бояне, как вы помните, означает – люди, которые БОятся НЕ успеть, не сделать, не соответствовать тому, чему принято соответствовать. В этом и заключалась проблема: инициативная группа, направившая к Унциферову делегацию, на следующий день засомневалась в правильности своей инициативы. Они сомневались, как и прочие бояне, чему правильнее соответствовать – настроениям бунта или настроениям противоположным: может, не надо бунтовать, заниматься своим делом и все как-нибудь обойдется? Надо учитывать и то, что они, не получив привычной дозы стабилизатора, чувствовали себя крайне неуверенно, страх у них обострился.

Тут пронесся слух об эпидемии. Как он возник, кто его распространил, неизвестно. Может быть, это было сделано не без участия БГ в целях создания паники. Напуганные бояне шепотом передавали друг другу новость: в больнице Страхова кто-то подхватил сильнейший вирус страха и этот вирус уже распространяется с ужасающей скоростью. Но были и те, которые утверждали: нет, не вирус страха, а вирус смелости. И заражают им людей нарочно – чтобы они потеряли осторожность и бросились с голыми руками на войска, на пули и гранаты.

Бояне – народ мнительный. Стоит в присутствии боянина рассказать о какой-то болезни, и он тут же обнаруживает у себя ее симптомы. Поэтому те, кто услышали про эпидемию страха, почувствовали себя настолько напуганными, что готовы были залезть под свои рабочие столы, если были на работе, или под кровати, если были дома, и не высовываться, а те, кто услышал про эпидемию смелости, поймали себя на том, что задиристо посматривают по сторонам и могут, если понадобится, броситься с голыми руками на войска, на пули и гранаты. Чтобы не допустить этого, сдержать себя, некоторые, как и напуганные, залезли под столы и кровати, привязав себя для верности и выкрикивая оттуда смелые и агрессивные слова о необходимости бороться за свободу.

Унциферов лично обходил всех и убеждал, что слухи преувеличены, что никакой эпидемии нет. Они не верили. Тогда Унциферов поступил по-другому. Да, сказал он, возможно, эпидемия началась, но еще не разгорелась. Если остаться здесь, в подземелье, то повально и неизлечимо заболеют все. Боян с симптомами трусости он убеждал, что самое страшное место именно под столом и под кроватью, а боян с симптомами смелости уговаривал выйти и реализовать эту смелость, иначе можно впасть в опасное состояние гнева, направленного на самих себя. Вы просто на себя руки наложите, не находя применения своей храбрости, доказывал он смелым боянам.

Главное было сделано: бояне стали собираться перед расположением воинской части. Трусливые в массе чувствовали себя более защищенными, смелые стали еще смелее. Унциферов знал, что толпа подобна сухому хворосту, сложенному в кучу, достаточно одной искры, чтобы она загорелась. Но искры все не было, поэтому он сам ее организовал: заслал в гущу боян любостраха, одетого, как все они, и тот крикнул громко и взволнованно:

– Свобода или смерть! На штурм!

– Свобода или смерть! На штурм! – тут же подхватили все, и Унциферов, пользуясь моментом, начал раздавать палки, луки, арбалеты и пращи. А кому не досталось, просто камни.

Пронзительно затрубила труба, открылись ворота, и выехали три бронетранспортера. БГ хранил их в тайных, строго охраняемых пещерах, и вот настал момент продемонстрировать мощь военной техники. Она была неуязвимой: все люки и щели закрыты, кроме маленьких отверстий-бойниц, откуда высовывались дула автоматов, и амбразуры водителя, защищенной толстым стеклом.

Унциферов приказал открыть огонь и сам несколько раз выстрелил, но это было все равно, что мухобойкой стучать по бегемоту: бронетранспортеры продолжали ползти, угрожающе урча.

Из бойниц начали стрелять. Стреляли, правда, не по людям, а в воздух, но бояне страшно перепугались. То есть перепугались те, кто считали себя зараженными вирусом страха. Они тут же побросали оружие и пустились наутек. Те же, что считали себя смелыми, поступили ненамного умнее – подскочили к бронетранспортерам, тыкали их палками, стреляли в них стрелами, сделанными из веток с самодельными наконечниками из консервной жести, бросали в броню камнями, а некоторые просто стучали кулаками. Находящимся внутри солдатам это, естественно, не причиняло никакого вреда.

Но вот один из бронетранспортеров резко дернулся, накренился набок: застрял колесом в яме-ловушке. Мотор взревел, машина пыталась выехать, колеса бешено крутились на месте, из-под них летела пыль и щебенка.

Солдаты рискнули: выскочили из бронетранспортера и начали подкладывать под колесо доски и толстые палки.

– По врагам – пли! – приказал Унциферов и выстрелил в сторону солдат, но промахнулся.

Остальные же и вовсе не выстрелили, никто из них никогда не стрелял в живых людей. Они были экстремалы, они не раз рисковали собственной жизнью, но жизнью других рисковать не привыкли, не умели.

Тогда Унциферов скомандовал:

– Окружить!

И любострахи окружили страхолюбов и начали кричать:

– Сдавайтесь!

Но страхолюбы, считая, что они сильнее, наставили на любострахов свои автоматы и тоже закричали:

– Сдавайтесь!

В это время солдаты из двух других бронетранспортеров выскочили, окружили кольцо любострахов и тоже закричали:

– Сдавайтесь!

А бояне окружили этих страхолюбов и тоже закричали:

– Сдавайтесь!

Так они и стояли вокруг завязшего бронетранспортера четырьмя кольцами, и все кричали: «Сдавайтесь! Сдавайтесь! Сдавайтесь» – и совершенно непонятно было, кто же кому должен сдаться, а стрелять никто не мог, потому что слишком велика вероятность попасть в своих.

В довершение всего показался джип с открытым верхом, в нем стоял БГ, он размахивал пистолетом и кричал:

– Сдавайтесь!

Джип подъехал к сгрудившимся любострахам, страхолюбам и боянам, БГ скомандовал:

– Я приказываю всем сложить оружие!

И все сложили оружие – и солдаты, и экстремалы, и бояне.

– Не всем! – исправился генерал. – Врагов не касается!

Тогда все опять взялись за оружие, так как все считали себя врагами.

– Придурки! – выругался генерал. – Что это за война? Это не война, а сплошная неразбериха! Товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский! Что будем делать?

Обломский вышел из джипа и начал рассуждать:

– Ввиду превосходства наших солдат, у которых больше вооружения и крепче военная выучка, бояне и любострахи должны сдаться. Но, учитывая численное превосходство боян и любострахов, которым нечего терять, сдаться должны мы.

– Понял, – сказал БГ. – Солдаты, слушай мою команду: мы победили! Враг морально сломлен – они даже боятся стрелять, хотя могут. Объявляю перемирие, возвращайтесь на территорию военной части! Бронетранспортер не забудьте вытащить.

Солдаты радостно бросились к бронетранспортеру, бояне и любострахи помогли им, и, действуя сообща, они руками вытолкали застрявшую боевую машину.

После этого противоборствующие стороны отошли, как принято писать в военных сводках, на заранее подготовленные позиции.

Боюпы против страбынетов. Штурм

Боюпы во главе с Ником не участвовали в военных действиях, утром вестовой передал им распоряжение БГ: взять в плен страбынетов, нацепить на них марлевые повязки, чтобы они никого не заразили, и привести к генералу, а уж тот решит их судьбу.

Ник повел свой отряд вдоль скалистой стены.

Вскоре они услышали крики.

– Помогите! Спасите! Спасите! Помогите! – равномерно и отчаянно взывали два голоса.

– Интересно, кто это? – спросила Машка.

– Совсем забыл! – воскликнул Ник. – Это два придурка, я их к дереву привязал!

Они пошли на голоса и оказались у дерева, где, привязанные, томились Кил Бил и Бил Кил.

– А! – закричал Валерка. – Попались! Давно я хотел вам отомстить!

И он начал бросать в трусобоев щепками.

Остальные присоединились: каждому Кил Бил и Бил Кил успели насолить, то и дело подстерегая и подстраивая разные пакости. Трусобои дергали головами, увертываясь от веток, щепок, пучков травы и другого лесного мусора.

– Не надо! – кричали они. – Перестаньте!

Машка, не участвовавшая в этом, встала перед трусобоями и подняла руку:

– Хватит! Не стыдно вам – они связанные!

– В самом деле, – сказал Ник, тоже не бросавшийся в трусобоев. – Им и так досталось. Будете еще на людей нападать? – спросил он Кила Била.

– Нет! – поклялся тот. – Никогда!

– Ни за что! – подхватил Бил Кил.

– Ладно. Развяжите их, только осторожно.

Боюпы исполнили приказ: двое развязывали, а двое стояли с автоматами по бокам, подстраховывая.

Но трусобои и не думали нападать. Они тут же повалились на траву: затекшие от долгого стояния ноги не держали их.

Но оставаться тут, среди страшных подростков с автоматами, они тоже не хотели. Поэтому поползли на четвереньках в кусты.

И там, оказавшись на безопасном расстоянии, Кил Бил оглянулся и выкрикнул:

– Всех поубиваю!

И скрылся в кустах с удивительной для человека, бегущего на четвереньках, скоростью.

– А обещал! – удивился Никитка.

– Слушай их больше, они наобещают, – сказал Лешка, считавший, что держат слово лишь серьезные люди, например воры в законе, каковым он хочет стать отчасти еще и по этой причине: он любит держать слово и отвечать за свои поступки.

Они пошли дальше.

Ник поглядывал на Машку и все больше утверждался в мысли, что она-то и есть дочь Страхова. Ведет себя очень уж смело, иногда так, будто она здесь главная. Болезнь слишком неправдоподобная. И потом, разве допустил бы Страхов, чтобы его дочь находилась среди страбынетов, подвергающихся опасности?

Но нельзя подавать вида, что я ее подозреваю, думал Ник. Она будет как запасной вариант: если захочется отсюда выйти, можно будет взять ее в заложницы и потребовать освобождения. Не сейчас, конечно. Сейчас Нику здесь нравилось. Он представлял, как весело будет брать в плен страбынетов. Для их же блага – они больные и заразные, их надо лечить. В том числе и Вика.

А страбынеты засели в своем доме и ждали, не осмеливаясь выходить.

Время тянулось мучительно долго и каждый коротал его, как умел. Сашка и Пашка играли в японскую игру «камень-бумага-ножницы», проигравший получал щелчок по лбу. Толстый Петька задирал маленького Шустрика:

– Подвинься, огромный, разлегся тут!

– Тебе, тонкому, и так места хватит, – находчиво отвечал Шустрик.

Обманофоб Васька осматривал стены и окна, пробовал их на прочность и качал головой: он не верил, что они выдержат в случае серьезного штурма.

А Вик сидел рядом с Танькой. Она, не стесняясь, держала его за руку и негромко говорила о том, как любит литературу, в частности, стихи. И даже цитировала кое-что.

Петька услышал и закричал:

– Ой, не могу! Стихи рассказывает, будто в школе!

– Стихи не рассказывают, а читают, – поправила Анька. – А тебе не нравится – не слушай.

– Чума! – покрутил головой Петька. Для него было нелепо, что можно читать стихи где-то помимо школы, да еще добровольно.

Вообще, надо сказать, поведение Вика и Таньки всех, как сейчас выражаются, напрягало. Они ведь, напоминаю, были страбынеты, обуреваемые СТРАхом БЫть НЕ Такими, как все, то есть как уважаемые ими образцы, правильные пацаны и девчонки. У правильных пацанов и девчонок всегда было нормальным дружить, но без всяких сюси-пуси, без соплей, без подержаться за ручку и чмокнуть в щечку. Вик и Танька нагло нарушали эту норму. Но страбынеты вместо того, чтобы смеяться и издеваться над ними, как-то притихли и задумались. Они, каждый по-своему, приходили к мысли, что норма может меняться. То, что было смешно и неправильно год назад, сейчас, может, не так уж смешно, не так уж неправильно. Не исключено, что Вик и Танька как раз ведут себя нормально, а они все остаются ненормальными.

Эдька тоже об этом думал. Ему, детофобу, страшно боявшемуся детских поступков, всегда казалось, что подкатываться к одноклассницам со словами про всякую там любовь – чистое детство. Они же все еще маленькие, какая может с ними быть любовь? Но теперь он и Аньку, и Таньку увидел новыми глазами, и ему открылось, что не такие уж они маленькие. Они вполне уже большие. Ну, не совсем, конечно, но и не так, чтобы с этим не считаться. У них уже и фигуры есть со всем, что положено иметь женскому полу. И мозги у них имеются, у Аньки особенно, с нею поговорить всегда интересно.

Эдька слонялся по дому, желая подойти и заговорить с Анькой, которая сидела с ногами на подоконнике и довольно уныло смотрела в окно, но он боялся – вдруг подумают, что он, почти уже взрослый человек, берет пример с Вика? Надо сделать не так, как Вик. Надо поступить по-взрослому. Подойти, спокойно и крепко обнять одной рукой Аньку за плечи, второй рукой небрежно потрепать ее по щечке и сказать: «Ну? Чего грустим, крошка?»

Он так и сделал: подошел, спокойно и крепко обнял одной рукой Аньку за плечи, а второй рукой небрежно потрепал ее по щечке и спросил:

– Ну? Чего грустим, крошка?

Анька взглянула на него так, будто он с луны свалился, толкнула его локтем и сказала:

– Отвали, дурак!

Эдька был оскорблен: Анька обошлась с ним как с пацаном. Кто-то коротко хихикнул. Эдька не мог допустить позора. Он сказал покровительственно и добродушно, показывая своим тоном, что не принимает всерьез Анькиных слов, что она для вида грубит, а сама, небось, втайне обрадовалась, когда ее обнял самый взрослый парень в этой детской компании:

– Ну-ну, не будем капризничать!

– Да отвали, я сказала! – крикнула Анька и пихнула Эдьку так, что он упал.

Но, падая, продолжал крепко держать Аньку за плечи, поэтому она тоже свалилась.

Они некоторое время барахтались на полу, потом встали, красные, взъерошенные. Страбынеты вовсю бугагакали, радуясь посрамлению Эдьки. Танька тоже звонко смеялась.

Вику не понравилось бугагаканье страбынетов и смех Таньки. Он вообще все это время мысленно ругал себя за то, что повел себя с Танькой глупо. Дал ей повод считать, что она ему тоже нравится. А это не так. Нет, нравится в общем-то, но меньше Аньки. Он пошел на поводу у Таньки, и Анька теперь считает, что он с Танькой дружит. И как быть? Опять сказать Таньке, чтобы отвязалась, а она скажет: «Я не привязываюсь, ты сам!» – и будет в какой-то мере права. Потихоньку сказать Аньке, что все не так, как ей кажется, а наоборот? Она не поверит и посмеется.

Так он размышлял, угрюмо слушая стихи в Танькином исполнении, и вот Эдька подошел к Аньке, обнял ее, от чего где-то в области живота у Вика стало сначала холодно, а потом горячо, потом она его пихнула и упала и вот стоит, растерянная, готовая заплакать, что для нее невероятно.

И Вик громко сказал:

– А ну хорош ржать! Как маленькие совсем! Даже смотреть противно!

Это вырвалось у него невольно, но при этом очень искренне и очень веско. Страбынеты вдруг и в самом деле почувствовали себя глупыми и маленькими и перестали бугагакать. Только Димка-послушнофоб еще досмеивался.

Анька коротко глянула на Вика – с благодарностью. И тут же села опять на подоконник. А Эдька никакой благодарности не чувствовал. Наоборот, он был раздосадован, что за него вступился какой-то малец.

Он придумывал, что бы такое сказать или сделать, чтобы, выражаясь по-взрослому, восстановить статус-кво. Но в это время послышались удары, треск: кто-то ломал забор и пытался открыть ворота.

– А у нас ни оружия, ничего… – тоскливо сказал Шустрик.

– Интересно, с какой стати на нас вообще нападают? – возмущенно спросила Анька.

– Ни с какой, – сказал Вик. – БГ веселится. Хочет всех в плен взять.

– Будто мы тут и так не в плену! – удивился Васька.

– Что вы сидите, как эти? – спросила Танька. – Будем защищаться!

– Как?

– А как получится! – И Танька схватила камень из груды, которую страбынеты заранее натаскали для защиты.

– Может, они не сумеют забор сломать? – с надеждой предположил Шустрик.

Но нападавшим боюпам этого и не понадобилось.

Дело в том, что за минуту до их штурма Петька, вдоволь насмеявшийся, отлучился в туалет. Он страшно напугался, услышав удары, а потом крики:

– Откройте, хуже будет! Стрелять начнем!

И тут же раздался первый выстрел (его услышали и страбынеты).

Петька, на ходу застегивая штаны, выскочил из дощатого строения и побежал к воротам.

– Не надо! – закричал он. – Не надо стрелять, я сейчас открою!

Он с усилием отодвинул большой деревянный засов и распахнул ворота.

– Только вы не подумайте, – торопливо сказал он, увидев вооруженных страбытов-боюпов, – я не предатель, я просто боюсь. У нас все боятся, мы все зараженные.

– Вперед! – закричал Ник.

Храбрые боюпы бросились к дому.

Они с ходу попытались выломать дверь, но она оказалась крепкой, и ее чем-то приперли изнутри.

Тогда побежали к окнам, и тут Мишка получил камнем в лоб. Камень был небольшой, а лоб у Мишки крепкий, но все равно – больно и обидно. Мишка вскинул автомат и закричал:

– Сейчас перестреляю всех!

– Не бойтесь, не будут они стрелять! – успокаивала страбынетов Танька, метясь в Женьку, который не счел нужным уклоняться от броска какой-то девчонки и напрасно сделал – Танька угодила ему прямо в нос, откуда немедленно потекла кровь.

– Откуда ты знаешь? – спросил Вик.

– Я так думаю! Не с ума же генерал сошел, чтобы стрелять в детей!

– Так не он стреляет, а они! – показал Вик на страбытов.

– Тем более, детям боевых патронов не дают!

– Ошибаетесь! – выкрикнул Лешка и прицельно выстрелил – так, как стреляют в фильмах солидные воры в законе, демонстрируя свою меткость. Он выстрелил в банку из-под газировки, которая стояла на лавке возле дома. И наверное, не попал. Лешка разозлился, подбежал ближе и еще выстрелил. Банка не шелохнулась. Он подошел вплотную, приставил дуло. Выстрел – банку смело, но не пулей, а потоком воздуха.

– Ха! У них патроны холостые! – обрадовался Шустрик.

И в боюпов полетел град камней.

Они побросали бесполезные автоматы и стали отбиваться чем попало.

Перестрелка камнями, палками, щепками велась с переменным успехом. Пострадавшие были с обеих сторон, но у боюпов их было больше – они находились на открытом пространстве.

Пришлось отступить к забору, а потом к беседке, где Ник наскоро провел военный совет.

– Так, – сказал он. – Они обнаглели. Но это не страшно. Они чем бросаются? Камнями. Откуда у них камни? Запаслись. Но ведь не может же быть так, чтобы они у них не кончились! Поэтому мы сейчас сделаем вид, что опять нападаем. А сами будем увертываться от камней, чтобы они их все побросали.

– Будто мы раньше не увертывались, – заметил Валерка.

– Лучше надо увертываться! Вперед!

И боюпы опять пошли на приступ.

Они бегали перед окнами, кривлялись, дразнились, время от времени сами кидали чем-нибудь, но главная их задача была вызвать на себя огонь, заставить страбынетов израсходовать запас камней. И похоже, к тому шло: камни из окон летели все реже и реже. А потом и вовсе перестали лететь.

– Ага! – закричал Федька. – Нечем кидаться?

И он нарочно встал перед окном, приплясывая и как бы приглашая страбынетов кинуть в него.

– Ура! – закричал Ник. – На штурм!

Боюпы опять стали ломиться в дверь, полезли в окна.

Дверь неожиданно распахнулась, на крыльцо выскочил Эдька и резкими движениями смахнул с крыльца Мишку, Никитку и Женьку.

А Валерку, Ника и других пихали из окна палками.

Тогда Ник вновь приказал отступить в беседку.

Опять стали совещаться.

И тут Мишка, который, даже находясь в состоянии активных действий, не мог избавиться от привычки думать на посторонние темы, вдруг сказал:

– Не понимаю.

– Чего ты не понимаешь? – спросил Ник.

– Ты нам что сказал? Что мы от тебя заразились смелостью. Так?

– Так. Вы вон как воюете! – похвалил товарищей Ник. Но товарищи, вопреки его ожиданиям, не приосанились и не покраснели от удовольствия, они трогали свои синяки и шишки, шмыгали разбитыми носами. Мишка продолжил.

– Хорошо. А они, – он кивнул в сторону дома, – заразились от твоего брата страхом, так?

– Ну.

– Вопрос: почему они так храбро защищаются?

– От трусости! – уверенно сказал Ник. – Они боятся попасть к нам в плен.

– Да? И начали бросать в нас камни, когда еще не знали, что у нас холостые патроны? Какая-то это странная трусость.

– Вот именно, – вытер Лешка нос, из которого все еще сочилась кровь.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросила Машка Мишку.

– Ничего. Я просто думаю.

– Надо не думать, а напасть всем сразу – и смелее! – распорядился Ник.

– Ага, щас прям! – ехидно отреагировал Лешка.

Ник решил напомнить о дисциплине:

– Не «щас прям», а» так точно, товарищ старбой»! И встань, когда с тобой разговаривает старший по званию!

– Да иди ты! – огрызнулся Лешка. – Раз я смелый, то я никого не боюсь. И тебя тоже. Старбой, выдумали тоже глупость.

– Не глупость, а старший боец! – сказал Ник.

– «Старбой» по-английски – звездный мальчик, – невпопад сказала Машка. И добавила: – А я вот что-то не чувствую, что очень осмелела. Я больше на штурм идти не хочу.

– И я не хочу! – многозначительно поднял палец Мишка. – И никто, я вижу, не хочет. А это значит что?

– Что? Что? – наскакивал Ник, сам, однако, начинавший смутно о чем-то догадываться.

– А это значит то, – веско произнес Мишка, – что нам вешают лапшу на уши! Никакой эпидемии, скорее всего, нет. Да и вообще, что-то я в последнее время перестал чувствовать, что я больной. Это мне Страхов там, – Мишка показал вверх, – внушил, что я больной. Сюда привез. И будто бы лечит. А как лечит? Чем лечит? Стабилизатором? Я от него только два дня спать хочу, а потом – ничего особенного. Я это к чему? Пора нам отсюда убираться. Родственники беспокоятся, об этом тоже надо подумать. И вообще, зачем нас разделили на страбытов и страбынетов?

– Чтобы мы враждовали и не думали, как выбраться! – догадался Федька.

– Вот именно. Дочку профессора искать еще заставили, скелет подбросили… Может, никакой дочки и нет?

– Есть! – уверенно сказал Ник. Он видел, как власть сама собой переходит обратно к Мишке, бывшему командиру, и не хотел этого допустить. Поэтому решил побить его информацией, которая известна только Нику. Правда, в виде версии, но – тем не менее.

– Есть! – повторил он. – Просто, по некоторым данным, она скрывается или среди страбынетов, или среди нас.

– Ничего себе! Ты меня, что ли, имеешь в виду? – рассмеялась Машка.

Но все, ошарашенные словами Ника, смотрели на нее и не смеялись.

– Ну вас! – рассердилась Машка. – Совсем чокнулись?

– Чокнулись или нет, а расклад такой, – солидно сказал Лешка. – Разборку на ноль, забиваем стрелу, устраиваем сходняк и перетираем тему.

– Переведи, – попросил Никитка.

Мишка, знавший жаргон, перевел за Лешку:

– Он имеет в виду: хватит воевать, надо собраться и все вместе обсудить. Главное – как отсюда выбраться.

– И разоблачить дочку профессора, а то она нас продаст! – добавил девчонкофоб Женька.

Перемирие

Страбынеты, затаившиеся возле окон, держа наготове палки и обломки досок, увидели Петьку, который шел к дому и размахивал курткой, повешенной на шест.

– Чего это он? И почему он там? – удивился Димка.

– Я его, кстати, давно не видел, – сказал Васька.

– Наверно, он выходил, а они его в плен взяли. И теперь отпустили, – предположила Танька.

– Это нам перемирие предлагают, – объяснил Эдька. – Просто у них белой тряпки не нашлось. А Петьку пустили – чтобы мы его не трогали. В чем дело? – спросил он Петьку.

– Хотят поговорить! – ответил Петька.

– Ну, пусть идут сюда!

– Они в дом боятся. Они предлагают тут, во дворе. Чтобы видно было, что ни у кого нет камней и палок.

Страбынеты переглянулись. Предложение им понравилось, учитывая, что бросаться камнями и пихаться палками надоело, победителей все равно нет, а время, между прочим, близится к обеду. То есть перемирию – самое время.

– Ладно, – сказал Эдька.

– Они согласны! – закричал Петька, оборачиваясь.

Страбыты медленно вышли из беседки.

А страбынеты медленно вышли из дома.

Не спеша, по одному шагу, поглядывая друг на друга, они сошлись на поляне перед домом, уселись в круг на траву. Шустрик неудачно сел на камень, схватил его и, увидев, что все на него уставились, торопливо кинул камень в сторону, говоря:

– Камней тут – девать некуда.

Следуя его примеру, все, отыскав камни в своих окрестностях, бросили их как можно дальше в сторону.

– Ну, о чем будем говорить? – спросил Эдька.

– Разобраться надо, – сказал Мишка.

И изложил свою версию насчет того, что никакой заразы нет. Страбынеты внимательно выслушали. Версия им понравилась уже потому, что Мишка вывел ее в том числе из их необыкновенной храбрости, которую они не должны были бы проявить, если действительно заразились страхом.

– Ну, разве что один у вас заразился, – указал Мишка на Петьку. – Он нам от страха ворота открыл.

– Предатель! – тут же обвинил Шустрик.

– Я не предатель, я действительно испугался! – оправдывался Петька. – Я думал, раз я зараженный, то все правильно, я должен бояться. А если бы я знал, что я не должен бояться, я бы не испугался!

– Да, Петька, ты не зараженный. Ты просто по природе трус! – констатировала Анька.

Петька тут же обиделся:

– А вы не трусы? Забыли, с чем сюда попали? У каждого фобия какая-нибудь!

– То-то и оно! – сказал Мишка. – Что-то я начал сомневаться вообще в этих фобиях. Вот вы, Вик и Ник, вы сюда попали сами, вас не привезли. Как мы вам со стороны кажемся – больные мы или нет?

Вик, сразу зауважавший Мишку за разумные речи и увидевший в нем сходство с собой, рассудительно ответил:

– Конечно, стопроцентно здоровых людей нет. Но сказать, чтобы вы были такие уж больные… Да у нас таких больных вся школа!

– Вот именно! – подтвердил Ник.

– У вас просто какие-то отклонения, – сказал Вик. – А Страхов, может, для того вас сюда и забрал, чтобы отклонения стали больше.

– Зачем? – спросили сразу несколько страбытов и страбынетов.

– Мне Бешеный Генерал сказал зачем, – ответил Ник. – Он хочет с помощью профессора заразить большинство людей трусостью, а некоторых смелостью. Чтобы они управляли.

– Диктатура это называется! – солидно высказался Эдька.

– Но у них не получилось, что ли? – спросил Никитка. – Если с нами ничего не вышло? Или зараза слабая оказалась?

Ему не ответили: ответа никто не знал.

– И что будем делать? – спросила Танька.

Страбынеты посмотрели на нее как-то странно. И на Аньку. И на Машку.

– Чего это вы уставились? – усмехнулась Анька.

– А того, – многозначительно сказал Мишка. – Есть предположение, что одна из вас – дочка Страхова. И все, что мы тут сейчас скажем, будет профессору известно.

– Девочки, они сошли с ума! – закричала Машка. – Будет профессор свою дочь посылать к кому попало!

– Ага. Значит, мы – кто попало? – тут же спросил Петька. – Это интересное мнение! Дочка Страхова так бы и сказала!

Машка вскочила:

– Вы так? Да я тогда уйду от вас на фиг!

– Нет, – сказал Эдька. – Извини, девочка, но ты никуда не уйдешь. И вы не уйдете, – обратился он к Таньке и Аньке. – Предлагаю следующее: либо одна из наших дам сознается, что она дочь Страхова, либо мы их всех трех берем в плен. Прячем, а сами идем к профессору и требуем, чтобы он нас отпустил.

– Чтобы всех отпустил вообще! – уточнил Мишка. – Придумали – над людьми опыты проводить!

Последовала пауза. Все смотрели на Аньку, Таньку и Машку и ждали.

– Мне не в чем признаваться, – сказала Машка. – Никакая я не дочь Страхова. У меня папа – мастер спорта.

– Какого спорта? – спросил Женька.

– В хоккей на траве играет.

– Очень хороший спорт, – ехидно одобрил Женька. – Я ни одного игрока не знаю. И никто не знает.

– А я даже оправдываться не буду! – заявила Танька.

– Я тоже, – поддержала ее Анька.

– Ваше право, – пожал плечами Эдька.

После этого он отвел Мишку в сторону, они пошептались, подозвали Ваську и Лешку, пошептались и с ними, и Эдька объявил:

– Мы сейчас поведем наших дам в одно место. Знать о нем будем пока только мы – осторожность не помешает. Остальные сидят здесь, за нами никто не идет!

– А вы их не упустите? – спросил Шустрик.

Четверо переглянулись, еще пошептались и решили:

– Ладно, пусть еще Женька и Димка с нами пойдут. И все, на этом хватит. Ждите нас, потом пойдем обедать.

Девчонок увели.

Страбыты и страбынеты, утомленные битвой и разговорами, разлеглись на траве.

Вик и Ник в сторонке обсуждали свои дела.

– Значит, мы не заразные? – спросил Вик.

– Получается, что нет, – ответил Ник.

– А может, профессор нам вообще пустые уколы сделал? Для вида?

– Вряд ли, – не согласился Ник. – Я себя чувствую намного смелее.

– А я трусливее, – признал Вик, вспомнив взгляд Таньки, который она бросила на него, когда ее уводили. Но что он мог сделать? Это не его решение, это общее решение. И все-таки можно было как-то… Что-то… В общем, нехорошо получилось. Опять трусливо.

– Вот пойдем все вместе к Страхову, – сказал Ник, – и потребуем, чтобы он нас выпустил, а заодно всем вколол что-нибудь смелое. На всю жизнь.

Вскоре Эдька, Мишка, Васька и Лешка вернулись. А Женька и Димка оставлены были в неизвестном месте на карауле.

Страбыты и страбынеты отправились обедать.

Но столовая оказалась закрыта.

– Ну вот, начинается, – сказал незнаючегофоб Никитка.

– Что начинается? – испуганно спросил проголодавшийся Шустрик.

– Это я уж не знаю, что начинается, но начинается.

– Военное положение, – сказал Эдька.

– Точно, – согласился Мишка.

Попробовали сломать дверь – не получилось. Тогда полезли через окно.

Обнаружили, что плиты на кухне горят, обед варится, но никого нет, все в спешке брошено. Удивительно, как еще закрыли дверь. Страбыты и страбынеты, как умели, доварили обед, а что-то съели и не вполне доваренное.

Сашка и Пашка достали противни, порезали хлеб и начали его поджаривать.

– Зачем это вы? – спросили их.

– Сухари будут, – ответили Сашка и Пашка.

Все оценили дальновидность друзей и решили из всего имеющегося хлеба наделать сухарей. Запаслись также водой в бутылках: похоже, впереди будут трудные времена.

Инъекция стабилизации

Унциферов, как мог, поддерживал боевой дух в повстанцах и уговаривал их не дожидаться, когда противник оправится от первой неудачной вылазки, напасть самим. Но боян, привыкших к распорядку, тянуло на свои рабочие места, в офисы, полукругом расположенные на верхнем ярусе, куда они попадали с помощью подъемников. Однако выяснилось, что подъемники отключены. Бояне впали в панику. Годами они и там, на поверхности, и здесь, в Стране Страха, привыкли утром идти на работу, сидеть там до шести часов, возвращаться домой, ужинать, а потом заниматься досугом, и вот у них нет такой возможности. Как жить, зачем жить? Те, кто чувствовал себя зараженным смелостью, сбивались в кучки и договаривались устроить демонстрацию в защиту своих прав, но не могли решить, против кого выступать – против БГ или против Унциферова и его любострахов, стремившихся захватить власть. А те, кто ощущал зараженность страхом, бродили поодиночке, всего шарахаясь и боясь.

Тут раздался голос сверху:

– Уважаемое население!

Все застыли. Все узнали мягкие, добрые интонации доктора Страхова. Все поняли, что, если его допустили к микрофону тотального вещания, которым до этого пользовался только БГ, значит, сейчас последует важное сообщение.

И оно последовало.

– Должен вам признаться, что я отказывался делать вам инъекцию стабилизации по очень простой причине: ее не было. Возникли перебои со снабжением. Но теперь при помощи товарища генерала проблема решена, инъекция получена в достаточном количестве. Желающие могут получить ее в порядке очереди немедленно. Жду вас в клинике. Просьба соблюдать очередность.

И осмелевшие, и струсившие бояне вздохнули с облегчением. Осмелевшим надоело чувствовать себя храбрее, чем они были на самом деле, а струсившим надоело так сильно бояться. И они бросились к клинике. Несмотря на увещевания охранников, в двери лезли толпой, отпихивая друг друга, причем, что интересно, в деле отпихивания трусливые оказались намного смелее храбрых. Видимо, все-таки трусость – такая штука, которая делает человека смелым, когда речь идет о спасении собственной шкуры, и робким во всех остальных случаях.

Пришлось привлечь для наведения порядка войска.

– Не волнуйтесь, не бойтесь нас! – кричал прибывший на головном бронетранспортере полковник Обломский. – БГ решил отложить боевые действия и послал нас на помощь! Быстро стройтесь по одному, иначе начнем стрелять!

Все выстроились, дело пошло на лад.

Страхов и пятеро ассистентов трудились в поте лица: бояне нескончаемой чередой входили в одну дверь и выходили в другую – с блаженными улыбками, спокойные, веселые. Их тревожило только одно – невозможность немедленно вернуться в офисы.

Но тут пришло известие, что заработали подъемники.

Выздоровевшие бояне бросились к ним, и толкучка там была не меньше, чем возле клиники. Первые поднявшиеся разбежались по своим офисам, к своим столам, компьютерам, бумагам, и можно было видеть, как растроганные бояне любуются мониторами, степлерами, подставками для бумаг – словно путешественники, вернувшиеся из далеких странствий и умиляющиеся родному дому, виду из окна, знакомой с детства березке и даже пятну на потолке. Один из боян настолько преисполнился чувствами, что расцеловал свой компьютер, после чего включил его и с наслаждением погрузился в какие-то вычисления.

Унциферов, увидев, что повстанческое движение подавлено, вернее, само собой сошло на нет, зарекся впредь верить революционным настроениям боян и собрал очередную экспедицию в пещеры. Поэтому любострахам не успели сделать инъекции. Зато выловили Кила Била и Била Кила и еще нескольких трусобоев, вкололи им стабилизатор, и они смирно уселись на лужайке перед клиникой играть в шашки, шахматы, маджонг и другие не азартные игры, исключающие проявления агрессии.

Страбыты и страбынеты, услышавшие объявление, тоже хотели по привычке отправиться в клинику и получить свою дозу стабилизатора, но Ник сказал:

– Вам что, не надоело? Сейчас успокоитесь и не захотите отсюда выбраться! А там родственники с ума сходят!

– Если мы не придем, столовую не откроют, – печально ответил Шустрик.

– У нас сухари есть, продержимся! Или будем грабить! Боян-то ведь кормят, у них будем брать!

– Ничего не выйдет, малыш, – со взрослой мудростью сказал Эдька. – Если мы не придем, за нами пришлют войска.

– Спрятаться в пещерах! – предложил Ник.

– Чтобы нас там замуровали? – испугался Васька.

Вик решил поддержать брата:

– Мы отступаем от собственных планов. Мы же что хотели? Объявить Страхову, что его дочь у нас в плену, и потребовать, чтобы он нас отпустил!

– Чтобы это объявить, – сказал Мишка, – нужно к Страхову прийти. А там нас всех возьмут, вколют стабилизатор или еще какую-нибудь гадость, и мы расскажем, где девчонки. Как миленькие расскажем.

– Тогда надо не всем идти, а запустить кого-то! – выдвинул Вик идею. – А остальные пока спрячутся. А этим, кто пойдет, им надо изо всех сил сопротивляться, чтобы ничего не вкололи. Сказать: если вколете, никогда не увидите свою дочь!

Подростки переглянулись.

Им хотелось вернуться в блаженное состояние спокойствия и равнодушия, которое бывало у них после инъекции стабилизатора. Но они понимали, что Ник прав: родители на поверхности сходят с ума. Да и вообще, лучше все-таки быть самим собой без лекарств, чем кем-то неизвестно кем с лекарствами.

– А кто пойдет? – спросил Федька. – Я не смогу. Я испугаюсь и сразу вас всех выдам.

– Нику надо идти, – сказал Мишка. – На него еще инъекция смелости действует.

– Одному нельзя, – возразил Эдька. – Он там нагрубит, нахамит, разозлит Страхова, и тот позовет солдат, чтобы его схватили. Кстати, надо потихоньку к нему пробраться, чтобы никто не видел. Я предлагаю: Вик пусть с ним идет.

– Я не против, – сказал Вик. – Но вы же знаете, во мне инъекция трусости.

– Это и хорошо, – сказал Эдька. – Будешь брата удерживать от глупостей.

– Никаких глупостей не будет! – заверил Ник. – Но если вы так решили, ладно. Я не против. Как ты, Вик?

– Можно попробовать…

Ник и Вик пробираются к Страхову, который саморазоблачается и пытается вколоть братьям стабилизатор

Страхов отдыхал в своем кабинете, сидя в кресле и попивая кофе. У него даже руки подрагивали от усталости: столько уколов пришлось сделать.

Он глянул в окно – показалось, что какая-то большая птица села на подоконник.

Но это была не птица, это высовывалась голова Ника.

– А, юный друг! – поприветствовал Страхов. – А где остальные? Почему никто не идет за стабилизатором?

– И не придут! Не дождетесь! – ответил Ник.

– Ник, не груби! – послышался громкий шепот.

Профессор встал, подошел к окну. Увидел Вика, прижавшегося к стене, боящегося глянуть вниз.

– Страшно? – участливо спросил он его.

– Очень, – признался Вик.

– Видишь, как плохо твоему брату! – укорил Страхов Ника. – А ты втягиваешь его в авантюры. Лезьте сюда.

Братья влезли.

– Мы вот что, – сказал Ник. – Нам никаких стабилизаторов и вообще инъекций больше не надо. Мы все хотим домой. Вы нас обманули, БГ вашу дочь в заложницах не держит! А вот мы теперь ее держим! И если вы ее не отпустите, мы…

Ник запнулся. Они ведь не обсудили, как именно пугать Страхова, а с ходу он не мог придумать, что они сделают с Иной, если профессор не пойдет навстречу их требованиям.

– Ну, ну? – благодушно подбодрил Страхов Ника. – Что вы сделаете с нею, если я вас не отпущу? И почему вы решили, что это зависит от меня?

– Ой, только не надо морочить нам голову! – грубо сказал Ник.

– Ник! – воскликнул Вик. – Не надо так! Это ваше же лекарство действует, – объяснил он Страхову.

– Понимаю, понимаю, – сказал тот. – А ты стал намного трусливее?

– Да.

– Хорошее лекарство, очень хорошее! – порадовался Страхов. – Все идет, как надо. Значит, я морочу вам голову?

– Конечно! – сказал Ник. – Вы на самом деле заодно с Бешеным Генералом, мы это поняли.

Профессор вместо того, чтобы запираться, улыбнулся:

– Не исключено. Ну, так что же вы сделаете с моей дочерью? Кстати, кто она?

– Неважно. Мы их всех трех спрятали.

– То есть вы сами не знаете?

– Не беспокойтесь, узнаем! А что сделаем? Издеваться будем! Обижать!

– Всех трех?

Ник затруднился с ответом. Действительно, издеваться над всеми тремя будет несправедливо – ведь только одна дочь профессора.

Вик помог ему:

– Когда мы начнем издеваться, ваша дочь не выдержит и сознается. Что у нее, совсем, что ли, совести нет?

Профессор рассмеялся. Он смеялся долго, с удовольствием.

Потом вытер слезы, выступившие от смеха, и сказал:

– Нет у нее совести, молодые люди!

– Это почему? – растерянно спросил Вик.

– А потому что никакой Ины нет!

Ник и Вик переглянулись:

– Как нет?

– А вот так и нет. Я ее выдумал. Я никогда не был женат и никогда не имел детей, потому что, говоря между нами, детей ненавижу. С детства!

– Зачем вы ее выдумали? – не понимал Вик.

– А затем, чтобы вы ее искали. Я предположил, что вы вовлечете в поиски других, так оно и вышло. Надо же было вас чем-то занять. Ничем не занятые подростки – это потенциальные бандиты. Ну, заодно и проверил, как на вас действуют инъекции. Отлично действуют. Так что отпустите бедных девчонок и приходите все сюда, будем стабилизироваться.

– Врете вы! – крикнул Ник. – Вик, не верь ему! Он нарочно так говорит, чтобы мы их действительно отпустили! А на самом деле дочка у него там! Точно говорю!

– Хватит фантазировать! – резко сказал Страхов. – Вы и так мне все дестабилизировали! Ты, Ник, между прочим, обещал помочь генералу навести порядок. А вместо этого что вышло? Напомнить, как назвали ваш отряд? Боюпы – от слов «боюсь предательства!» А вы именно оказались предатели – и ты в первую очередь!

Страхов нажал на кнопку, в кабинет вошли два санитара.

– Пора мальчикам прийти в норму! – сказал профессор.

– Только троньте меня! – закричал Ник, отступая к окну.

Вик тоже отходил к окну, но молча.

Санитары, самоуверенно ухмыляясь, шли на них.

– Надо прыгать! – крикнул Ник и вскочил на подоконник.

Но там неизвестно откуда взялся еще один санитар – возможно, пролез через соседнее окно.

Он легким движением сбросил Ника на пол.

Ник упал, ойкнул, схватился за ногу.

– Вы что делаете, сволочи! – завопил Вик с несвойственной для него грубостью (успев мимолетно подумать, что это следствие страха). – Ребенка бьете? А ну, отойдите от него! Я сказал!

Один из санитаров протянул к нему руки, и тут Вик схватил штатив, на котором сверху были прикреплены пустые банки с трубками. Штатив оказался тяжелым, но не настолько, чтобы не поднять. И он поднял его, и ударил по рукам санитара.

Тот зашипел от боли:

– Ах ты, гаденыш!

Вик продолжал размахивать штативом. Он был металлический, поэтому санитары сторонились: кому охота получить железкой по рукам, или ногам, или тем более по голове?

Страхов рассвирепел:

– Это что такое? – закричал он. – Кого испугались? Отнимите! Свяжите!

Один санитар схватил стул и подставил под штатив, Вик ударил, удар больно отозвался в руках, он чуть не выронил штатив. Санитар, воспользовавшись этим, отбросил стул и хотел схватить Вика, но неожиданно согнулся, лицо его искривилось. Это Ник, лежавший на полу, ударил его ногой – очень удачно, угодив носком ботинка под коленную чашечку.

А потом Ник выхватил пистолет. Да, он знал, что патроны холостые, но санитары этого не знали и попятились. Для пущей острастки Ник выстрелил в открытое окно и приказал:

– Не приближаться никому!

– Не бойтесь! – закричал Страхов. – У него пустой пистолет!

– Вы уверены? – направил на него дуло Ник. – Да, там были холостые патроны. Но ведь их можно заменить и боевыми, особенно если склад оружия под боком! Хотите проверить?

Профессор побледнел. Проверять ему явно не хотелось. Он попытался изобразить улыбку, в результате вышла кислая мина, и с этой миной он произнес:

– Мальчик, не надо шутить…

– Вик, к окну! Быстро слезай, а я прикрою! – скомандовал Ник.

Вику было страшно, но он понимал, что медлить нельзя.

Он прыгнул на подоконник, прошел по карнизу и слез по лестнице.

Стоя внизу, увидел, как лезет и Ник, направляя пистолет вверх, в окно, откуда высунулись четыре головы – Страхова и санитаров.

– Вас все равно поймают! – крикнул профессор.

– Посмотрим! Кто будет гнаться – стреляю без предупреждения!

Братья ищут девчонок. Солдаты ищут братьев

Братья неслись по лесу, поминутно оглядываясь, и чуть не наткнулись на страхолюбов.

– Ложись! – успел шепнуть Ник, сам падая в траву.

Вик тоже упал.

Из кустов они наблюдали: два десятка солдат, распределившись по сторонам, вели понурых страбытов и страбынетов.

– На уколы, – сказал Вик, провожая глазами удаляющихся пленников.

– Угу.

– Не успели мы их предупредить…

– Но хотя бы девчонки остались. И Женька с Димкой. Как их теперь найти?

– Ты действительно считаешь, что Страхов врет и его дочь все-таки у нас? То есть среди этих девчонок?

– Не знаю. Он такой хитрый, что не поймешь. Сумел же он всех убедить, что он будто бы против генерала! А на самом деле заодно. А может, даже еще и хуже. А может…

Ник замолчал. Глаза его словно остановились или остекленели. Вик знал – так с братом бывает в двух случаях: когда тот объестся и прислушивается, что творится в его бедном животе, и когда ему в голову приходит неожиданная мысль. Вик еще любил подшучивать: тебе, Ник, говорил он, мысли так редко в голову залетают, что ты каждый раз удивляешься, как они туда попали. Ник, естественно, обижался.

Но сейчас Вик отнесся к мыслительному процессу Ника с полным уважением. А Ник все молчал. Видимо, мысль на этот раз была очень уж большой и неожиданной.

– Ну? – не вытерпел Вик. – Что?

– А то. Откуда он знает, что БГ нас назвал боюпами? А помнишь, когда мы к Страхову первый раз попали, он сразу нас назвал по именам, хотя мы ему их не называли?

– БГ ему по телефону сказал. И про боюпов тоже. Они же общаются, если сообщники.

– Постой, постой! БГ изображает, что он тупой и грубый. Но про боюпов – это он придумал! Профессора там не было! А кто любит придумывать такие сокращения? Профессор! А еще – ты видел, какие у профессора усы, какая борода? Ненатуральные какие-то. И все время одинаковые, будто он их не стрижет, а они не растут. Помнишь Андреева?

Вик помнил Андреева: друг отца, литератор, бескорыстнейший, как говорила всегда о нем мама, человек, носивший старомодные усы и бороду.

– Да, и что?

– А то. Ты извини, у тебя взгляд неразвитый, а я наблюдаю, я тренируюсь. У Андреева каждый раз усы и борода другие, то больше, то меньше, смотря когда пострижется. А у Страхова всегда все одинаково. А еще БГ говорит всегда ненатурально. Хрипит, будто простуженный. Но не может же он быть все время простуженным! А еще – ты хоть раз видел БГ и Страхова вместе?

Вик начал догадываться:

– Ты хочешь сказать…

– Именно. Я хочу сказать, что Страхов и БГ – одно и то же лицо!

– Ничего себе! А зачем?

– Не знаю. Ну, может, чтобы один сваливал на другого. То есть Страхову надо проводить эксперименты, а он делает вид, что его заставляет БГ!

– Точно! – согласился Вик. – Известный исторический принцип: разделяй и властвуй. Хотя нет, не совсем так. Короче: когда у власти один человек, то на него все шишки, а когда два, то люди всегда думают, что виноват кто-то один из них. Все восстали на БГ, война чуть не началась, Страхов тут же отыскал где-то стабилизатор. И все считают, что он их спас. А он из людей баранов сделал! – гневно сказал Вик.

– Надо искать, где девчонки спрятаны. Есть там дочка Страхова или нет, это мы выясним, но там еще Женька с Димкой. Все-таки нас уже будет не двое, а четверо!

И браться, соблюдая повышенную осторожность, стали пробираться по лесу.

Сначала обследовали становище страбынетов и нашли там большой пакет с сухарями и несколько бутылок воды, чему очень обрадовались.

Потом пошли к скалистой стене, к пещерам.

Входов в разветвленные лабиринты здесь было много – в какой идти? Если уж любострахи-экстремалы бродят там неделями, то им туда соваться нет смысла.

– Я вспомнил, – сказал Ник, который продолжал мыслить аналитически и детективно, – они ходили не очень долго. Значит, девчонки должны быть где-то здесь. С другой стороны, если в ближних пещерах, слишком легко найти. Мы где все были, когда они ушли?

– Во дворе.

– Во дворе. С одной стороны дома. А они могли зайти за дом, и все.

– Что все?

– А то. Под домом – подпол. В него никто никогда даже не смотрит. Эдька умный, да и Мишка тоже, они сообразили: под носом искать не будет.

– Мы так уже думали, – напомнил Вик. – Думали, что Ину спрятали рядом – на чердаке или в подвале. И что оказалось?

– Ничего не оказалось. Страхов поступил умнее, он ее у нас спрятал. Если она есть. Короче, надо вернуться и посмотреть в подполе.

Они вернулись, заглянули в маленькое окошко, Ник позвал:

– Эй, есть кто-нибудь?

Молчание.

– Придется лезть. – Ник собирался уже залезть в подпол, но Вик остановил его:

– Давай я.

– Ты же боишься.

– Боюсь. Поэтому и хочу полезть.

Ник понял брата и великодушно уступил:

– Ладно, давай.

Вик полез в окошко. В подполе стало темнее, потому что он загородил свет своим телом, когда влезал. Но вот отполз в сторону и, когда глаза привыкли, смог рассмотреть окружающее.

Правда, рассматривать было нечего. Продвинувшись немного вперед, Вик сумел окинуть взглядом все углы подпола. Никого.

Он хотел уже выбраться обратно, но тут услышал голоса и увидел, что Ник поспешно вползает в окошко.

– Солдаты! – шепнул Ник.

Братья затаились.

Они слышали шаги над головой: солдаты ходили в доме.

Потом увидели ноги в армейских ботинках, ходившие вдоль дома.

Потом в окошко еле-еле протиснулась голова.

Братья, заползшие в угол, сидели там затаив дыхание.

– Есть кто-нибудь? – спросила голова так же, как недавно спрашивал Ник.

– Ты не спрашивай, ты залезь! – посоветовал кто-то снаружи.

– Тут узко!

– Тогда гранату кинь.

– Если бы она была! И приказано же – брать живыми!

Голова исчезла.

То, что их приказано брать живыми, братьям понравилось, хотя лучше было бы, если б вообще не приказывали их брать.

Вскоре шаги и разговоры солдат отдалились и вовсе стихли.

– Вылезаем, – сказал Ник.

– А если засада?

– Что же, нам всю жизнь тут сидеть?

Засады, к счастью, не оказалось.

Братья пошли по лесу – наугад, направляясь к скалистой стене. Придется все-таки искать девчонок и Женьку с Димкой там, среди множества пещер.

Они были осторожны, двигались короткими перебежками от дерева к дереву, от куста к кусту, после этого замирая, оглядываясь и прислушиваясь.

После очередной перебежки увидели, что впереди, между деревьями, что-то висит и покачивается.

Это был гамак, а в гамаке лежал человек. Ник присмотрелся и увидел Антона. Он поневоле обрадовался знакомому человеку. К тому же появилась возможность как-то оправдаться за нападение на дом Антона, за его разорение. Извиниться хотя бы. Ник негромко позвал:

– Антон!

Тот повернулся, Ник вышел из-за куста.

– А, это ты, – не удивившись, сказал Антон. – Юный командир юных хулиганов. Ты и тут не даешь мне покоя?

– Вы не сердитесь, – сказал Ник. – У нас приказ такой был.

– Да ладно, мне теперь все равно. Мне вкололи стабилизатор, мне теперь хорошо! – Антон потянулся и зевнул.

– А вы, случайно, не видели здесь трех девочек и двоих мальчишек? – спросил Вик.

– Нет. Крики слышал. Похоже, именно девчонки кричали.

– Давно?

– Да они постоянно кричат. Утихнут ненадолго – и опять кричат.

Тут братья и сами услышали: откуда-то со стороны пещер доносились крики.

– Спасибо! – сказал Ник.

– Не за что! – ответил Антон и повернулся на другой бок.

Ориентируясь на крики, братья нашли пещеру, откуда они раздавались. Она была узкой, извилистой и чем дальше, тем все более темной. Вскоре они пробирались уже в кромешной темноте.

– Караул! – кричал кто-то из девчонок. – Убивают!

– Спасите! Кто-нибудь! – подхватывала другая.

В их голосах не было страха, они были даже какими-то смеющимися. Ясно, что девчонки кричали и для того, чтобы их услышали, и дразнили этими криками охраняющих Женьку и Димку.

– Надоело! – послышался тут и голос Женьки. – Давай их выпустим!

Димка-послушнофоб, конечно же, не мог согласиться, то есть послушаться. И ответил:

– Скоро сменят.

– Когда сменят? Полдня сидим, надоело! Еще подумают, что мне с этими дурами нравится.

– Сам дурак! – тут же ответили ему.

– Эй, вы где тут? – окликнул Ник.

– Ой, пришли! – обрадовался голос Машки – Ник узнал его. – Это кто?

– Это мы, я и Вик. Темно тут у вас.

– Сейчас посветим, это мы батарейку экономим! – Димка посветил фонариком сначала на Ника и Вика, а потом на перегородку, сделанную из досок и палок; к ней были придвинуты два больших камня, которые не позволяли отодвинуть перегородку изнутри.

– Вы, что ли, на смену пришли? – спросил Женька.

– Нет.

– Как это нет? Мы сто лет тут торчать будем? – возмутился Димка. – И есть охота!

– Насчет поесть поможем.

Ник дал Женьке и Димке сухари, воду. Дал и девчонкам.

– А что вообще происходит? – спросила Анька.

– Всех в плен взяли, – ответил Ник. – По вашей вине.

– Почему это по нашей?

– Потому. Если бы вы признались, кто дочка Страхова, мы бы потребовали, чтобы он всех освободил.

– Мы уже признались.

– Ну и кто?

– Никто! Он вам все наврал!

– Да он и сам признался, что нет у него дочери, – сказал Вик. – Но как ему верить? Если он наврал, что его дочь где-то прячут, мог наврать и про то, что ее у него нет.

– Вот именно, – жуя сухарь, согласился Женька. – Девчонкам тоже верить нельзя.

– Слушайте, вы верьте или не верьте, но вы нас выпускайте! – потребовала Анька. – Вы соображаете вообще, что делаете? Мы сидим тут в полной темноте, без ничего, тут даже туалета нет!

Женька хихикнул.

– А что смешного? – спросила Танька. – Сами уже по два раза бегали, куда надо. А нам куда бегать? Уроды!

Вику показалось, что это определение относится и к нему.

– В самом деле, – сказал он. – Надо выпустить их. И быстрее уходить отсюда, потому что сейчас всем вколют стабилизатора, и они признаются, где вы прячетесь.

Догадка Вика оказалась правильной, но запоздалой: едва они выбрались из этой темной и извилистой пещеры, как увидели со всех сторон солдат-страхолюбов. Те шли прямиком к пещере, выставив автоматы, а рядом с ними были страбыты и страбынеты в полном составе. Они улыбались, махали руками и радовались, увидев друзей. И не чувствовали никакой вины.

– Эх вы, – упрекнул их Ник. – Выдали, да?

– Почему выдали? – удивился Мишка. – Просто сказали. А чего вы? Нам хорошо – и вам сейчас будет хорошо!

– Ага, хорошо! Вы не видите, что вы на идиотов похожи?

Страбыты и страбынеты посмотрели друг на друга и увидели, что они, в самом деле, смахивают на идиотов: все улыбаются, у всех глаза глупые и слегка сонные. И они начали смеяться друг над другом, тыча пальцами, хватаясь за животы и падая от хохота на траву.

А солдаты окружили девочек, братьев и Димку с Женькой и повели в клинику – к профессору на уколы.

Стабилизация. Идея Ника

По пути, конвоируемые солдатами, подростки успели окончательно выяснить вопрос насчет мифической Ины, дочери профессора Страхова. Девчонки рассказали, что они честно поговорили друг с другом и, если бы одна из них была профессорской дочкой, обязательно призналась бы.

– То есть вы на слово друг другу поверили, что ли? – засомневался Женька.

– Конечно, – сказала Анька. – Потому что если бы кто-то соврал, мы бы поняли. Это мальчишки не разбираются, когда им врут, а когда нет, а мы сразу понимаем!

– Тогда плохо, – сделал вывод Ник.

– Что плохо? Что мы понимаем?

– Да нет. Плохо, что дочери нет. Шантажировать профессора нечем. Ну ладно. Раз никакой Ины среди вас нет, мы вам сейчас одну вещь скажем, вы попадаете!

И Ник шепотом, с оглядкой на конвой, рассказал о том, что профессор и БГ – одно и то же лицо.

Девочки удивились, но не попадали, а Танька даже заявила, что давно об этом догадалась.

– Это как? – ревниво спросил Ник.

– А так. Я всегда замечала, что Страхов только с виду добрый, а глаза у него злые.

– Чего же никому не сказала?

– Вот еще. Мало я о чем догадываюсь – про все говорить?

– Вот за это я вас и терпеть не могу, – проворчал Женька. – Сроду не поймешь, о чем вы думаете. Пацан проще, он что думает, то и говорит.

– Да неужели? – засомневалась Анька.

– Конечно!

– Ну и врешь, – уличила Анька. – Ты вот говоришь, что нас терпеть не можешь, а сам так не думаешь.

– Я не думаю? – вскипел Женька. – Я только так и думаю!

– Ага, – посмеивалась Анька. – Если бы ты нас терпеть не мог, ты бы перед нами не хвалился. А ты хвалишься.

– Я? Когда?

– Да только что!

Женька сначала онемел от такой несправедливости, а потом набрал в грудь воздуха, собираясь разразиться целой речью по поводу ненавистного и коварного девчачьего рода, но было уже поздно, они уже пришли, и сам профессор встречал их на крыльце.

– Ну вот и славно! – приветливо закричал он. – Пора лечиться, пупсики!

– Сам ты пупсик, – негромко сказал Димка.

Профессор велел санитарам отвести подростков в процедурный кабинет. Они отвели и тут же связали всем руки и ноги, чтобы они не сопротивлялись, когда профессор будет вкалывать благотворную инъекцию.

Зато они могли возмущаться и ругаться, и, когда профессор появился в процедурной, он услышал в свой адрес много нехорошего. Но его это не смутило, он посмеивался и спокойно набирал в шприцы инъекцию, а потом ввел ее всем по очереди. После этого их отвели в отдельную палату – специальную, звуконепроницаемую, чтобы подростки не тревожили своими криками остальных больных.

Но им уже надоело кричать – все равно бесполезно. Они улеглись на кровати и стали ждать, как будет действовать лекарство.

– И чего мы дергались? – вдруг сказал Димка. – Не так уж и плохо. Светло, чисто. – Он оглядел палату. – Постели мягкие. Туалет – вон, пожалуйста, кто там был озабочен? Пожрать скоро принесут. Нормально.

– И это ты говоришь? – поразилась Танька. – Ты же всегда терпеть не мог чистоты и порядка! И слушаться не любишь.

– Точно, – кивнул Димка. – А после стабилизатора мне всегда было легче. Я даже мог носки поменять. Думаете, интересно неделю ходить в грязных носках?

– А без лекарства ты не мог их поменять? – спросила Машка.

– Не мог. Принципы мешали.

– Жень, а ты как? – поинтересовалась Анька. – Ты мне что-то возразить хотел.

Женька вяло махнул рукой:

– А, не хочу!

– Может, ты теперь даже девчонок любишь? – спросила Анька довольно ехидно.

– Может, даже и люблю, – спокойно ответил Женька и повернулся на бок с явным намерением подремать.

– Все, – сказала Машка. – Сейчас будем овощами.

Танька не хотела быть овощем. И Вика не хотела таким видеть. Она подсела к нему и спросила:

– Как ты?

Вик, глянув на Аньку, которая тут же отвела глаза, ответил:

– Не знаю. Еще не понял.

– Может, хочешь чего-нибудь?

– А ты что, санитарка? – спросил Вик шутливо. Без всякого, как некоторые выражаются, подтекста. Но Танька обиделась.

– Если я тебе мешаю, так и скажи.

– Да нет, почему… – смутился Вик. – Я просто… Извини. Все нормально, ничего не надо.

Анька вдруг запела ни с того ни с сего популярную песню одного популярного певца, вернее, не совсем певца, рэппера:

Эта гадина-любовь за любым углом,

за мусорным баком, в тусовке под столом,

в метро и на крыше, в моем «мерседесе».

Я спрошу тебя, ты тута? Ты ответишь – я здеся!

Танька поняла, в чей адрес Анька так распелась. И сказала гордым голосом:

– Ну, и любовь! Тебе завидно, что ли?

– Вообще-то да, – неожиданно призналась Анька. – Тоже иногда влюбиться хочется. В тебя, Ник, что ли?

Это было так неожиданно, что Ник, растерявшись, торопливо сказал:

– Не надо!

Все рассмеялись, даже задремывающий Женька.

– Я в смысле… Я это… – пробормотал Ник. – Я к тому, что некогда сейчас. Надо думать, что делать.

Он подошел к окну. На этот раз профессор не играл в двойную игру, окно было зарешеченным. И решетка оказалась крепкой.

– Ну, выйдем отсюда, и что? – спросил его Вик. – Разоблачим профессора?

– Это само собой. Только этого мало. Я уже все продумал, у меня план есть, – сказал Ник. – Надо уничтожить запасы стабилизатора. Ты говорил, тут подвал есть, где они хранятся?

– Да, – подтвердил Вик. – Но там всегда охрана. И туда вообще надо сперва попасть, то есть как-то выбраться из палаты. А как?

Ник оглядел комнату.

– Вот как! – указал он на решетку вентиляции в потолке. – Надо поставить стул на стол и залезть туда. И через нее выбраться.

– И кто полезет?

– Я полезу. И ты, если хочешь.

– А как в подвал попадем?

– Надо отвлечь охранника.

– И кто будет отвлекать?

Ник подумал. И поднял палец, показывая этим, что есть идея:

– Возьмем Машку, Аньку или Таньку. Они у нас девчонки все красивые. Ты представь: сидит охранник, ему скучно. И вдруг он видит в коридоре красивую девушку. Он к ней подойдет или не подойдет?

– Ну, допустим. И что?

– А то, что она будет с ним заигрывать, а мы с тобой попробуем проникнуть в подвал.

– Там дверь на замке!

– Действительно.

Ник опять задумался. Надолго, минуты на три. А потом опять поднял палец:

– Он дверь сам откроет!

– Кто?

– Охранник.

– С какой стати?

– А вот увидишь! Девчонки, кто с нами пойдет?

– Не я, – отказалась Танька. – Я с охранниками заигрывать не умею.

– Хочешь сказать, что я умею? – спросила Анька.

– Я за других не отвечаю, говорю о себе.

– Ладно, я пойду! – вызвалась Машка. – Я тоже заигрывать не умею, но если для дела нужно…

Поиски стабилизатора

Дождавшись, когда стемнеет, приступили к реализации плана Ника. Димка и Женька смирно посапывали, ничем этим уже не интересуясь, а девочки помогали пододвинуть под вытяжную решетку стол, установить на него стул. Потом придерживали эту конструкцию, когда Ник и Вик полезли. За ними полезла Машка.

Вытяжная труба оказалась очень тесной. Она вела сначала прямо, потом несколько раз заворачивала. И вот они сквозь решетку увидели под собой коридор. Некоторое время лежали, прислушиваясь. Никого. Вынули решетку, спрыгнули вниз. Спустились на первый этаж. Выглянули из-за угла. Охранник сидит за столом и клюет носом.

Машка, увидев его, испуганно отпрянула.

– Ты чего? – прошептал Ник.

– Он рыжий!

Ник выглянул: действительно, охранник был рыжим, причем хорошо рыжим, медно-рыжим, без примеси. Но Ник сказал:

– Не такой уж и рыжий. Ты что, все сорвать хочешь? Ну, тогда иди, лезь обратно и зови Таньку или Аньку.

– Ладно… Я сама… Я постараюсь…

Услышав шаги, охранник очнулся, увидел Машку.

– Эй, ты чего? – спросил он.

– А чего? – спросила Машка. – Прогуляться нельзя? – И улыбнулась охраннику такой улыбкой, что Ник и Вик переглянулись с восхищением: надо же, как умеет! Прямо как в кино!

– Ишь ты, рыжая! – усмехнулся охранник. – Я сам рыжий. Давай дружить!

– Ну, не знаю! – жеманно сказала Машка. – Надо подумать.

И направилась в дальний конец коридора.

– Ты постой! Поговорим! – Охранник встал и пошел за нею.

Ник и Вик тут же побежали на цыпочках к двери. Она была за выступом стены, поэтому из коридора, где находился сейчас охранник, ее не было видно. А рядом стояла тележка, занавешенная белой тканью, с разными моющими средствами для уборки.

Ник постучал в подвальную дверь, после чего залез с Виком в тележку.

Послышались шаги. Охранник подошел, осмотрел дверь. Пожал плечами.

И опять ушел к Машке.

Через минуту выскочил Вик, постучал – и обратно в тележку.

Ник, чуть отодвинув полотно, видел, как охранник, подойдя, приложил ухо к двери и недоуменно прислушивался. И, ничего не услышав, опять отошел.

Пришлось стучать в третий раз.

Теперь уж охранник не выдержал, он захотел узнать, кто это там стучит изнутри (что кто-то может стучать снаружи, ему даже в голову не пришло), он открыл дверь, включил свет, осмотрелся – и тут Машка вскрикнула. Такое у нее было задание: вскрикнуть. Схватиться за ногу и сказать, что оступилась.

Охранник, естественно, как галантный кавалер бросился к ней. Братья быстро спустились в подвал и спрятались за каким-то шкафом. Охранник помог Машке дойти до стула, стоящего у стены, усадил ее и быстро пошел обратно. Заглянул в подвал, пожал плечами и закрыл дверь.

Вик и Ник немедленно приступили к осмотру подвала.

Но осматривать было нечего – подвал оказался пуст. Стоял внизу у лестницы шкаф с какими-то коробками, за которым прятались братья, и больше ничего не было. Они обошли подвал, ощупали и обстукали все стены, вернулись к шкафу, открыли его. В коробках стояли пузырьки с наклейками: «“H_2O”, вода дистиллированная». А еще – множество пустых ампул. И какое-то устройство с чем-то вроде горелки.

– Не понял, – сказал Вик. – А где стабилизатор?

– Ты меня спрашиваешь? Тут только вода. Наверно, для разбавления.

– Если было чего разбавлять! – вдруг сказал Вик.

– Ты это о чем?

Вик отвел Ника в дальний угол подвала, чтобы его голос не услышал охранник, хотя он и так не услышал бы, и там высказал озарившую его догадку:

– Что мы знаем? Что были перебои со стабилизатором. Так?

– Так.

– А потом он появился. Так?

– Ну?

– А я думаю, он не появился! Просто когда люди ждут чего-нибудь, то у них это бывает. Это похоже на то, как… Ну, помнишь, отец растительное масло пил?

Ник помнил: это была одна из смешных семейных историй. На день рождения к отцу собралось много гостей, он веселился и, как выражалась мама, позволил себе. Утром ему захотелось пива после вчерашнего позволения. Открыл холодильник, увидел бутылку – запотевшая, холодная! Схватил и выпил до половины. И только тогда сообразил, что вкус какой-то странный. И дошло: ведь это масло! Он рассердился, подумал, что это мамины проделки, но та, явившись на его крик, со смехом объяснила: треснула бутылка с оливковым маслом, вот она и перелила в пустую пивную. И очень удивлялась, как смог отец столько выпить, неужели сразу не понял? Отец плевался, ругался, но потом успокоился. И не только успокоился, а полюбил рассказывать эту историю гостям, обязательно в конце объясняя:

– Понимаете, я ведь настраивался на пивной вкус! И хотите верьте, хотите нет, я первые секунды именно его и чувствовал! Я половину бутылки выпил и только тогда понял – не то!

Гости радовались и смеялись от души – как всегда радуются люди, если какая-нибудь глупость приключилась не с ними.

Ник сказал:

– Хочешь сказать, на что все настраиваются, то и получают?

– Да! Если только у них нет другой задачи или чего-то вообще другого. Ты заметь, вот Танька. Она… ну, как бы тебе сказать…

– Говори прямо, я не маленький. Влюбилась.

– Ну да. И на нее стабилизатор не подействовал! И на тебя!

– Точно. И Машка решилась на подвиг – она ведь к рыжим близко боится подходить! То есть…

– То есть вот он, стабилизатор, – показал Вик на пузырьки с водой. – Никакого стабилизатора нет! Знаешь что? Я теперь думаю, что и страхонагоняющей и смелодобавляющей инъекции тоже нет. То есть, возможно, такие лекарства существуют, но Страхов нам их не вкалывал!

Нику идея Вика понравилась. Не понравилось лишь то, что не он до нее додумался. С другой стороны, если бы не он придумал, как попасть в подвал, Вику это не пришло бы в голову. Этой мыслью Ник успокоился и сказал:

– Точно. Потому что, если бы тебе что-то вкололи, ты бы так себя не вел. Ты бы всего боялся. А ты как-то не очень боишься, я смотрю.

– Я боялся! Но из-за самовнушения! Наверно, Страхов на это и рассчитывал! И ты был смелым из-за самовнушения!

– Почему был? Я и сейчас в норме.

– Значит, мы можем быть в норме без всяких лекарств!

Эта мысль брата Нику понравилась еще больше. Все-таки приятней быть смелым не из-за инъекции, а благодаря самому себе.

– Надо теперь выбраться отсюда и всем про это рассказать.

– Легко сказать выбраться! А как?

– Не бойся, я и это продумал!

Ник подошел к двери и смело постучал.

Охранник открыл сразу же. Увидел двух мальчишек, удивился:

– А вы… Это как же… Это вы почему?

– А потому, что не надо было дверь открывать! – сказал Ник. – Мы мимо шли, видим, открыто, взяли и зашли. Просто так. Если спросят, мы так профессору и скажем.

– Не надо! – попросил охранник. – И я никому не скажу, что вы тут были.

– На том и договоримся! – согласился Ник. – Всего хорошего, спокойной службы!

И братья беспрепятственно удалились. Машка присоединилась к ним.

– Маша, а ты куда? – спросил охранник.

– Спать! – ответила Машка.

Охранник сел на стул. Он понимал, что его каким-то образом околпачили, но не мог сообразить, в чем заключался смысл околпачивания.

ЦУП

Вернувшись, братья рассказали о том, что видели и до чего додумались в подвале. Разбуженные Димка и Женька моргали сонными глазами.

– Так я не понял, – сказал Димка. – Вкачали в нас чего-то или нет?

– Нет!

– А почему я спать хочу?

– Потому что ночь!

– Да? – Димка огляделся. – А чего это тут такая отвратительная чистота? Ха! Значит, на меня ничего не действует?

– Вот именно! – сказал Ник. – Но мы будем делать вид, что действует! Чтобы нас отсюда отпустили!

Так и поступили: когда Страхов явился утром с обходом, все были вялые, послушные, тихие.

– Ну? – спросил Страхов Ника. – Будешь кому-нибудь рассказывать о своих дурацких подозрениях?

– Каких подозрениях? – Ник прикинулся, что ничего не помнит.

Но Вик подумал, что это выглядит слишком неправдоподобно, профессор может насторожиться. И сказал:

– Мы тут поговорили и решили, что все это ерунда. Мы успокоились. А вы нам еще стабилизатора вколете?

– Понравилось?

– Очень, – потянулся Вик. – Так бы и лежал, и спал…

– Понадобится – вколю, – пообещал Страхов. – Ну что ж. До вечера вас понаблюдаю и, может быть, отпущу.

И ушел.

Неизвестно, что он имел в виду, когда говорил про наблюдение – весь день их никто не беспокоил, лишь к вечеру Страхов опять наведался, осмотрел, задал несколько незначительных вопросов. Все отвечали так, чтобы он убедился в их покорности и спокойствии. Но профессор был не так прост и сказал:

– Слишком быстрый и хороший результат – неправильный результат. Побудете еще здесь!

Стало ясно, что придется покинуть клинику без его разрешения.

Уже известным путем, через вентиляционное отверстие, выбрались в коридор, спустились на первый этаж, тихо открыли в коридоре окно и вылезли; никто ничего не заметил и не услышал.

– И что теперь? – спросила Машка Ника: он ведь был командиром страбытов и ее командиром, она уже привыкла к тому, что он указывает и распоряжается. Страбынеты тоже смотрели на Ника вопросительно: для них он являлся инициатором всех действий.

– Надо как-то оповестить людей, – сказал Ник. – Только проблема: нам могут не поверить. Мы для них дети все-таки. Если бы им кто-то взрослый рассказал.

– А кто?

– Я знаю кто!

И Ник их повел к тому месту, где они с Виком наткнулись на гамак с Антоном.

Антон крепко и безмятежно спал и был очень недоволен тем, что его разбудили.

Потом долго пытался понять, о чем ему толкуют эти странные подростки.

И наконец до него дошло.

– Постойте, – сказал он. – То есть я, например, валяюсь здесь, как последний бомж, не потому, что мне вкололи стабилизатор, а потому, что считаю, будто мне его вкололи?

– О том вам и говорят! – подтвердил Ник.

– Дела… – Антон тряхнул головой, прогоняя остатки сна. – И остальные думают так же?

– Конечно!

– То есть, может, он и раньше нам воду вкалывал, а мы считали – лекарство?

– Скорее всего!

– Вот жулик! Хотя он не виноват, его генерал заставляет жульничать.

Тут Антону объяснили, что генералу не надо заставлять доктора, потому что БГ и профессор – один человек. Это Антона изумило и привело в состояние праведного гнева.

– Ах он подлец! Да его тогда повесить мало!

– Почему мало? – спросила любознательная Машка. – Если человека повесить, то куда уже больше?

– Это такое выражение, – ответил Антон. – Необходимо его схватить и отдать под суд.

– Сначала людям нужно объяснить, что к чему, – сказал Ник.

– Обязательно! Пойдемте! – заторопился Антон. Но тут же остановился, о чем-то вспомнив.

– А ЦУП? – спросил он.

– Какой ЦУП? – не понял Ник.

– Центр управления полетами, – сказал всезнающий Вик.

– Не полетами, а подземельем. Я специалист по электронным системам, я помогал устанавливать и налаживать этот самый ЦУП, – рассказал Антон. – Пока мы будем объяснять людям, что к чему, БГ, то есть профессор, проберется в ЦУП и может устроить что угодно – ливень, камнепад, он может со злости вообще все разрушить.

– Значит, нужно разрушить этот самый ЦУП! – сделал вывод Димка.

Все согласились с ним:

– Точно! А где он?

– Я знаю, – сказал Антон. – Идите за мной!

Они пошли, а по пути Анька спросила Димку:

– Как это ты не боишься?

– Чего?

– Ну, ты первый сказал: разрушить ЦУП. Но это же ведь хороший поступок, а ты боишься хороших поступков.

Димка смутился от неожиданного вопроса. Но тут же нашелся:

– А чего хорошего? Люди старались, строили.

– Атомные бомбы тоже стараются, строят, – заметил Вик.

– Для Страхова это будет плохо, значит, все-таки плохой поступок! – оправдывался Димка.

– А для всех остальных хорошо, значит, все-таки хороший! – настаивала Анька.

Вик понял, что она завела этот разговор неспроста. И догадался о причине, и сказал:

– Димка, Аня просто хочет сказать, что ты перестал бояться. То есть Анька, а не Аня, извини, – исправился он.

– Ничего, я тоже не боюсь теперь, меня и так можно звать.

– И меня, – сказала Танька.

– И меня, – присоединилась Машка. – Только не сразу, непривычно как-то.

– Не понял, – сказал Димка. – Мы что, все теперь не боимся? Почему? Лекарства потому что не действуют? Ну, если их нет, как оказывается?

– Лекарства ни при чем, – объяснил Вик. – Ты и без лекарств чего-то боялся, и с лекарствами боялся. Значит, не бояться можно тоже и с лекарствами, и без лекарств. Просто так.

– Это я понял, но почему?

– Потому, – сказал Антон, шедший впереди и слушавший умную беседу подростков, – что нам всем теперь не до этого. Потому, что мы хотим на свободу.

– А раньше разве не хотели? – спросил Женька.

– Значит, не хотели. Или хотели, но не так сильно.

Вскоре Антон привел их к пещере, одной из многих в скалистой стене. Они вошли внутрь, Антон через несколько шагов остановился.

– Здесь.

– Так близко? И охраны нет? – удивился Ник.

– Близко – чтобы оперативно проникнуть в экстренных случаях. А охраны нет – чтобы не привлекать внимания, – объяснил Антон. – Все равно, кроме генерала, никто не может попасть внутрь, дверь открывается на его голос. Но я кое-что предусмотрел. – Антон достал крохотный диктофон. – Здесь у меня есть его голос. Записал на всякий случай. Я знал, что рано или поздно пригодится!

– Вам повезло, что я к вам попал, когда мы семью изображали, – сказал Ник. – А то бы остались тут на всю жизнь.

– Ну, рано или поздно я все равно пришел бы к такому решению, – не согласился Антон.

Он включил магнитофон, послышался голос БГ, хрипловатый, неприятный: «И если кто попробует тут диверсию устроить – уничтожу!»

И скалистая стена, в которой, казалось, нет ни единой щели, вдруг раздвинулась. За нею оказались дверцы обычного лифта, они тоже открылись.

Все вошли, лифт плавно поехал вверх.

Через некоторое время они вышли в большой комнате, тускло освещенной, с единственным маленьким окошком. В это окошко было видно все подземелье – только, конечно, смутными ночными контурами.

Антон, нажав на какие-то кнопки, первым делом превратил ночь в день. Все пространство ярко осветилось. Из домов, вернее, из того, что от них осталось, стали выбегать люди, глядя на светило и не понимая, что происходит.

После этого Антон взял микрофон и сказал:

– Здравствуйте! Извините, что побеспокоил. Меня зовут Антон, я работаю в офисе Б, сектор три, вам подтвердят те, кто меня знает. Сейчас я нахожусь в Центре управления подземельем, у меня важное сообщение. Никакого стабилизатора нет. Возможно, никогда и не было. Прислушайтесь к себе и вы поймете, что это правда. Вам внушили, что инъекция должна вас успокоить, вот вы и успокоились. Это первый обман профессора. Второй обман: он не профессор. То есть и профессор, но он еще и генерал. Вспомните, вы хотя бы раз видели их вместе?

Из окошка не было слышно, что кричат бояне, но, судя по их жестам, они ответили отрицательно.

– Вы и не могли их видеть, потому что это – один человек! Профессор прикрывается генералом для того, чтобы проводить свои эксперименты. И мы должны потребовать у него объяснений, для чего они нужны!

– Охотно объясню, – послышался голос.

Появление Страхова. Неожиданный поступок Обломского и еще более неожиданные действия Ника

Увлеченные речью Антона и разглядыванием возмущенного народа, подростки не заметили, как появился профессор. С ним были Людофоб, полковник Обломский, в сторонке замер ужасный крыс Кинг, а сзади стояли страхолюбы с автоматами.

– Охотно объясню! – повторил Страхов, снимая с себя усы, бороду и очки. Теперь он не был похож на профессора, но не стал похож и на БГ. Что-то среднее получилось.

– Ловко! – оценил Ник.

– Да и вы молодцы с Виком, – любезно ответил генерал-профессор. – Догадались, надо же!

– То есть никакого Бори Трусова, с которым вы учились, тоже не было? – спросил Вик. – Вы его придумали?

– Только отчасти, – улыбнулся генерал-профессор. – Я так давно его придумал, я так реально его воображал, что иногда мне кажется – он реально существует. Когда меня обижали в школе, когда надо мной издевались, он мстил за меня. Я поступил в медицинский институт, а он уговорил меня перейти на кафедру военной медицины. И мы стали учиться вместе. Я брал умом, а он напором и энергией. В результате я стал профессором, а он генералом. И мы заняли высокий пост при Министерстве обороны.

– Вы так говорите, будто вас действительно двое, – сказала Анька.

– Привычка, Анечка. Кстати, когда я сочинил себе дочь, я думал о тебе. Надеюсь, тебе это приятно?

– Еще чего! – фыркнула Анька.

– Так для чего вам с генералом все это было надо? – спросил Антон.

– Ехидничаете? – поморщился генерал-профессор. – Это мелко. Вы спрашиваете, для чего? Отвечу. Всю жизнь у меня было два желания. Первое – чтобы я никого не боялся. Этого достичь оказалось сравнительно легко. Второе – чтобы меня боялись все.

– Прямо все? – с насмешкой перебила Танька.

Генерал-профессор насмешки не заметил или сделал вид, что не заметил, и спокойно сказал:

– Да, все. Но для этого мне нужен был полигон. Полигон для экспериментов в области человеческого страха. К счастью, среди военных очень много людей, которые боятся вражеской угрозы. Такова их профессия. И они позволили мне занять вот это замечательное подземелье и сделать его Страной Страха. Но я, то есть мы с генералом, пошли неправильным путем. Профессор много сил отдал тому, чтобы синтезировать лекарства, добавляющие страха или уменьшающие страх, он сделал величайшее фармакологическое открытие – получил стабилизатор. Но вот проблема – компоненты для стабилизатора можно достать только там, во внешнем мире. А выбираться туда было все опаснее, за мной установили наблюдение, хотя Министерство обороны этому препятствовало по требованию генерала – генерал заявил, что это помешает важнейшему стратегическому эксперименту. Поэтому профессора не тронули, но и доступ к компонентам перекрыли. Должно было настать время, когда стабилизатор кончится, как и все остальное. Да и вообще, держать лекарствами в повиновении ограниченную группу людей, даже большую, несложно, но как напугать, к примеру, население страны и даже мира? Засыпать порошок в водопровод? Трудоемко и неэффективно. Перед нами встал принципиальный вопрос: чем заменить стабилизатор? Мы решили: личной властью и внушением. Мы вспомнили примеры, когда личная власть, внушение, сила убеждения, идущая от одного человека, творят чудеса. Александр Македонский, Тамерлан, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Сталин… Неплохой ряд.

– Вы захотели в один ряд с Гитлером? – с отвращением спросил Димка.

– А чем тебе не нравится этот дядя, мальчик?

– Есть дураки, которым нравится? – ответил Димка вопросом на вопрос.

– Есть – и очень много, только они не дураки! – воскликнул генерал-профессор. – Но это отдельный вопрос, не будем отвлекаться. Техническое обеспечение власти у нас было: перекрытые входы и выходы, лабиринты, наполненные всякими страшилками, этот ЦУП, в конце концов, позволяющий держать людей в страхе перед угрозой наводнения или камнепада. Но надо было позаботиться и о психологическом обеспечении в условии отсутствия стабилизатора. Мы провели очередной эксперимент. Заманили сюда двух малышей (Ник насупился, поняв, кого Страхов имеет в виду), внушили им, что они получили дозы смелодобавляющего и страхонягоняющего лекарств. Убедились, что средство отлично действует. И для Ника, и для Вика мы создали такие условия, чтобы они могли проявить свои качества. Они и проявили: один стал командиром, второй все время боялся, хотя и искал то, чего нет. Потом был запущен слух об эпидемии. Тоже подействовало. Тогда мы решили, что пора успокоить население чистой водой вместо стабилизатора. Результат превосходный – все пришли в норму. Вывод?

Генерал-профессор обвел всех лучистым взглядом, в котором была победоносная доброта человека, уверенного в своей правоте и в том, что он умней всех на свете. Никто ему не ответил, хотя Нику очень хотелось сказать, что вывод напрашивается единственный: профессор – дурак. Но он сдержался, он хотел, как и все, понять, к чему клонит Страхов, он же Трусов.

Генерал-профессор, не дождавшись ответа, удовлетворенно кивнул: ему нравилось, что вывод способен сделать только он сам.

– Вывод таков! – сказал он торжественно. – Не нужно никаких лекарств, никакого стабилизатора! Одного нашего слова достаточно, чтобы все сделали то, чего мы хотим! Еще немного – и мы выпустим отсюда несколько сотен насмерть перепуганных и послушных нам людей, которые разбредутся по всему миру и будут сеять страх! Человечество будет заражено вирусом страха – и прелесть в том, что этого вируса не существует! Но все будут уверены, что он есть!

– У вас ничего не получится! Мы вас разоблачим! – выкрикнул Женька.

– Да? Я и это учел. Я позволил вам разоблачить меня – и что делает население? Оно напало на казармы? Ищет меня? Нет. Оно стоит и возмущается. Оно готово нас растерзать, но остается на месте. Чего оно ждет? Я знаю чего. Команды. Сильного голоса. Отойди! – пренебрежительно сказал он Антону.

– Люди! – крикнул Антон, но больше ничего сказать не успел, солдаты схватили его и оттащили от микрофона.

– Не дергайся, а то напущу крыса! – пригрозил генерал-профессор. И, взяв в руки микрофон, сказал ласково, но четко – голос разнесся по всему подземелью:

– Граждане! Это я, ваш доктор Страхов. И, как верно заметил только что один авантюрист, генерал. Да, я един в двух лицах. Ну и что? У христиан Бог един даже в трех лицах, это никого не смущает.

– Постыдились бы глупости говорить! – одернула его Машка, но генерал-профессор даже не посмотрел в ее сторону.

– Братья мои и сестры, – продолжал он. – Правда и то, что стабилизатора нет и больше не будет. Но он и не нужен. Зачем он вам, лучшим представителям человечества? Вам, кому будет принадлежать мир! Именно для этого я держал вас тут и подверг некоторым испытаниям! Еще немного – и стройными колоннами вы отправитесь завоевывать землю! Достаточно вы боялись, теперь будут бояться вас. – Тут голос Страхова изменился, он закричал хрипло и грозно: – А вы, сукины дети, будете бояться только меня! И тот, кто пойдет против меня, пожалеет, что родился на свет! – И опять его голос смягчился, речь полилась сладко и усыпляюще. – Вспомните, милые мои, ведь вы приходили ко мне уже не из-за стабилизатора, а чтобы увидеть меня и успокоиться только из-за того, что меня лицезреете. Разве не так?

– Так! Так! – раздались крики – это Страхов нажал на кнопку обратной связи.

– Спасибо, милые! – растроганно произнес он. – За вашу любовь обещаю вам, что ваши дома восстановят в течение недели. Вы будете вставать в семь часов, к девяти идти на работу, в шесть возвращаться и заниматься чем хотите, – все по распорядку, как всегда.

– Слава профессору! Слава генералу! – донеслось снизу.

Страхов нажал на кнопку, и сверху сначала посыпались цветы, а потом опустилось на веревках множество корзинок с угощением.

– Объявляю выходной день! – прокричал Страхов.

– Ура! – тут же ответило благодарное население. – Ура! Ура! Ура!

Крики были такими дружными, такими единодушными и радостными, что генерал-профессор даже слегка прослезился.

– Видите, как они меня любят, – сказал он, утирая глаза. – Надеюсь, вы все присоединитесь к ним.

– Нет, – сказал Антон.

– Нет! – сказали и все остальные.

– Что ж. Тогда… – Страхов поднял руку, щелкнул пальцами, и солдаты сделали шаг вперед.

– Товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский, отведите их в тюрьму.

Обломский вытянулся, щелкнул каблуками и ответил:

– Никак нет!

– Не понял?

– Я должен подчиниться генералу как своему командиру, но не имею права подчиняться гражданскому лицу, то есть профессору!

– Подчиняйся как генералу! – рассерженно сказал Страхов.

– С одной стороны, вы действительно генерал. С другой, вы профессор. И вообще, я хочу на волю.

– А это с какой стороны?

– Ни с какой, – ответил Илья Ильич. – С моей стороны. С моей собственной. Я посмотрел на этих детей – и мне стало обидно. Они уже почти свободны, несмотря на свои страхи. Почему же я ношусь со своей выборофобией? Вы морочили мне голову, вы говорили, что эта болезнь неизлечима, и я верил – еще бы, я всю жизнь болею! И вдруг я понял, я четко понял, господи профессор и товарищ генерал, что хочу свободы – и никакого другого выбора мне не надо. Я выздоровел!

– Ну что ж, – зловеще сказал Страхов. – Мой крыс питается и здоровыми особями.

Он выхватил из кармана маленький приборчик, похожий на автомобильный брелок, с помощью которого управляют включением и выключением машины, нажал на кнопку, крыс прыгнул на полковника. Тот, обладая выучкой и тренировкой военного человека, успел среагировать, прыгнул в сторону и на пол. Крыс недовольно заурчал, громоздко повернулся и пошел на Обломского.

И тут Ник, неожиданно прыгнув, выхватил брелок из руки Страхова и начал нажимать на все кнопки подряд. Крыс то пятился, то скалился, то подпрыгивал вверх – и вдруг замер, как окаменел.

– Отдай! – Страхов протянул руку.

– А вот фиг тебе! – сказал Ник, бросил брелок на пол и растоптал его.

– Солдаты! – закричал Страхов.

Солдаты клацнули затворами и пошли на Ника.

Но Ник сам пошел в это время – на профессора.

– Чего солдаты? – завопил он. – Раскомандовался тут! Бармалей нашелся! Смотрите, у Витали в мозгах две детали! – рассмеялся Ник, тыча пальцем в Страхова. Надо сказать, Ник вообще при желании умел удачно и обидно дразниться, чем славился в школе, поэтому с ним не очень-то связывались. – Да я таких, как ты, – продолжал Ник кричать и наступать, – на руку наматываю и живьем проглатываю! Я тебе в страшных снах буду сниться! Ты по ночам писаться будешь, Виталя-бормоталя! Что, уже? Смотрите, он уже описался!

Конечно же, генерал-профессор не описался. Но он стоял с таким дурацким видом, так был растерян, и при этом у него был до того уморительный вид, будто он в самом деле вернулся в детство и, напуганный, готов был действительно описаться.

И Антон с Виком рассмеялись. А потом рассмеялись и девочки, и Женька с Димкой, и полковник Обломский. Не выдержав, прыснули и солдаты.

И тут произошло самое неожиданное: Страхов заплакал. Не от умиления, как тогда, когда наблюдал ликование боян, он заплакал по-настоящему, как плачут взрослые люди от горя и дети от обиды.

Он сел на стул, закрыл лицо руками и сквозь слезы сказал:

– Зачем вы надо мной смеетесь?

Даже жалко его стало.

– Сам виноват, – пробормотал Ник.

Но тут Страхов встал и крикнул:

– Взять их!

– Не двигаться! – тут же скомандовал и Обломский. – Солдаты, вы не имеете права подчиняться какому-то доктору!

Солдаты застыли в растерянности. Воспользовавшись этим, все побежали к лифту.

– Задержать! Уничтожить! – бушевал Страхов.

Но было уже поздно: двери лифта закрылись.

Таинственное метро

Когда лифт приехал вниз, Антон застопорил его: нажал на кнопку экстренного открывания дверей и сунул туда камешек, чтобы кнопку заклинило.

– Это даст нам несколько лишних минут. Вы знаете, где выход? – спросил он Обломского.

– Знаю. За мной!

Все побежали вслед за полковником и вскоре поняли, что он направляется к клинике.

– Подвал? – на бегу спросил Вик.

– Да!

– Но там же дверь!

– Я помню.

– Надо взять остальных!

– Не успеем! – крикнул Обломский. – И кого остальных? Здесь слишком много людей. Важно, чтобы мы выбрались и рассказали, что здесь происходит. А если не выберемся, шансов ни у кого нет!

Вик остановился.

– Я не говорю, что всех. Но детей надо вывести. То есть наших товарищей.

– Каких еще товарищей? Вперед!

Но тут остановились и девочки, и Вик, и Женька с Димкой. Антон тоже остановился. Он помнил, что в опасной ситуации надо в первую очередь выручать детей. Он, как истинный боянин, не мог поступить так, как не поступают. И в этом случае его болезнь оказалась полезной.

– В самом деле, – сказал он. – Это недолго, надо только забежать в лес, где стоят их дома.

– С одной стороны… – завел полковник свою привычную песню, но тут же оборвал сам себя: – Ладно, только быстро!

И они помчались к дому страбытов, который был первым на их пути, но там никого не оказалось.

Все валялись на лужайке возле дома страбынетов. Блаженствовали, дремали, ничего не желали, всем были довольны. На прибежавших друзей не обратили внимания.

– Что это вы валяетесь? – напустился на них Димка. – Вы что, ничего не слышали?

– А чего? – спросил Мишка.

– Вот люди! Мы только что по радио объявили, что нет никакого стабилизатора.

Страбыты и страбынеты один за другим начали подниматься, протирая глаза и с недоумением глядя на запыхавшихся друзей, Обломского и Антона.

– Только дураки радио слушают, – лениво сказал Лешка, который как вор в законе, презирал официальную информацию. Выяснилось, что и остальные не слушали, кроме Васьки-обманофоба, который, естественно, ничему не поверил. И сейчас не верил:

– Как это нет стабилизатора? – спросил он. – А что есть?

– Ничего нет!

– А что на нас действует?

– Ничего на вас не действует, кроме самовнушения! – втолковывала Анька.

– Внушение или не внушение, а нам и так хорошо, – высказался за всех Федька, опять укладываясь и вытягиваясь на мягкой траве.

Остальные тоже приняли прежнее расслабленное положение, молча согласившись с Федькой.

– Вы что, совсем, что ли, невменяемые? Вставай, говорят! – Ник, не выдержав, пнул ближайшего к нему Петьку. Пнул не в бок или по ноге, а в ботинок, чтобы было не больно, а обидно. И Петька обиделся, вскочил:

– Ты чего? Получить хочешь?

– Ага! – закричал Ник. – Видите – Петька злится! Значит, ничего на него не действует, как и на вас!

Страбыты и страбынеты переглядывались. Похоже, к ним возвращалась способность соображать.

Тут Обломский прислушался.

– Погоня! – закричал он. – Некогда разговаривать, кто хочет выбраться отсюда – за мной!

И побежал в направлении клиники.

На бегу оглянулся и увидел, что все последовали за ним.

Когда они выскочили из леса, увидели, что с другой стороны к зданию больницы приближается джип, в котором стоял Страхов, размахивал руками и что-то кричал. За джипом мчались бронетранспортеры. А за ними, отстав, но изо всех сил догоняя, бежали солдаты-страхолюбы.

– Быстрее! – закричал полковник.

Они успели – прибежали к подвалу, Антон и полковник вышибли наружную дверь, пропустили всех в подвал, потом забрались сами.

Дверь в подземный ход с лестницей оказалась открыта.

Но внизу была еще одна – металлическая, массивная, на которую наткнулись в прошлый раз Вик и Танька.

– Всем отойти! – приказал Обломский.

Дождавшись, когда все поднимутся на несколько поворотов, он достал гранату, которой запасся на этот случай, и, тоже поднявшись на безопасное расстояние, бросил гранату. Та покатилась по ступеням к двери. Раздался взрыв.

Дверь вышибло ударной волной, она, вся исковерканная, болталась на одной петле.

И опять спускались вниз по бесконечным ступеням, кружась бесконечной спиралью.

– Случайно, это не в центр земли ведет? – спросил Эдька, которому было страшновато, но он этого ни в коем случае не хотел показать.

Все слышали, как где-то идут далекие поезда, но звуки не становились ближе.

И вот наконец спуск закончился – еще одной дверью.

– Приехали! – сказал Сашка.

– А чего ты радуешься? – спросил Пашка.

– Я не радуюсь, я это… Констатирую.

Но полковник оказался запасливым, у него была еще одна граната. И он ею воспользовался.

Все почему-то ожидали, что за дверью окажется вход в тоннель, и очень огорчились, когда увидели, что там все те же ступени.

– А потом будет еще одна дверь, и еще одна, и еще одна, – предположил Никитка.

Но оказался не прав: после трех или четырех витков спиральная лестница кончилась. И двери тут никакой не было, а был просто проем в стене, через который все вышли в тоннель с закругленным потолком. Это было похоже на метро: рельсы, шпалы, закругленный потолок, лампы через равные промежутки светят по бокам.

– Куда пойдем? – спросил Антон Обломского. – Налево или направо?

– С одной стороны… Направо! – сказал полковник.

– Почему?

– А не почему. Когда есть два одинаковых варианта, выбирают какой попало.

– Это верно, – кивнул Антон.

Пошли направо.

– Я кино видел про метро, – сказал Никитка. – Там всякие монстры, уроды и маньяки.

– Очень вовремя напомнил, – сказал Федька.

– Ты чего? Боишься, что ли?

– Да не особенно, – ответил Федька, внимательно глядя под ноги.

Идти было трудно, и это мешало ему бояться: бетонные шпалы уложены часто, не под человеческий шаг, приходилось семенить и следить за тем, чтобы не повредить ногу, угодив в глубокий проем между шпалами.

Вскоре Обломский, идущий впереди, с огорчением воскликнул:

– Вот черт!

Впереди была решетка, перегораживающая тоннель.

Они подошли к решетке, осмотрели ее. С виду крепкая, прутья вмурованы в бетон.

– А еще гранаты нет? – спросил Антон.

– Нет, – с сожалением сказал полковник. – Ну что? Попробуем в другую сторону?

– Не уверен, что там тоже нет решетки.

– Смотрите! – показал Ник.

В одном месте прутья не доставали до рельсов и шпал. Но пролезть было невозможно даже самому маленькому из них – Шустрику. Он попробовал, встал на коленки, сунул туда голову, но только голова и прошла.

– Нет, – сказал он. – Не получится.

Тут Обломский увидел неподалеку несколько ломов, лопату и кувалду – наверное, оставили рабочие, которые когда-то сооружали этот тоннель.

– Попробуем! – сказал он и дал инструменты Антону, Эдьке, Валерке и другим крепким подросткам.

Начали долбить бетон. Сначала отлетали мелкие крошки, но потом дело пошло лучше, отваливались уже целые куски.

Подростки сменяли друг друга – каждому хотелось поучаствовать.

Наконец отверстие расширилось до необходимого размера – пролезть мог даже самый большой из них, полковник Обломский. Он и пролез первым, чтобы в этом убедиться. За ним быстро пролезли и остальные, девочки при этом умудрились не испачкаться.

– Падла буду, – сказал Лешка на своем блатном языке, – этим дело не кончится!

И как только он это сказал, впереди вспыхнул свет. Он очень быстро приближался, вместе с нарастающим грохотом.

На них шел поезд.

Все торопливо оглядывались и видели, что спрятаться негде. А рельсы близко у стен, следовательно, вагоны еще ближе, вплотную, поэтому, даже если прижаться к стене, все равно заденет. И не просто заденет, а размажет.

– Спокойно! – сказал Обломский. – Все думают! Назад бежать бессмысленно.

Все лихорадочно соображали, как быть, и осматривались.

Хоть бы какой-то выступ, какая-то ниша…

А внизу хорошо бы не рельсы, а продольная яма, как бывает на станциях метро, в такой яме запросто можно спрятаться.

А Ник посмотрел туда, где никому в голову не пришло искать спасения – вверх. И увидел, что бетонные стены не просто переходят в закругленный потолок, а имеют небольшой уступ. На этом уступе – провода и кабели.

– Туда! – показал он.

– Молодец! – похвалил полковник.

И тут же начал с Антоном подсаживать подростков, чтобы они забрались на этот уступ. Потом помог взобраться Антону, а потом и сам подпрыгнул, подтянулся и с помощью Антона взобрался на уступ.

Они лежали, прижавшись к стене, еле помещаясь на этом уступе, а поезд был совсем близко. Раздался оглушительно громкий и противный сигнал, и еще раз, и еще. И вот это металлическое смертоубийственное чудовище налетело. Шустрик, не выдержав, вскрикнул и закрыл глаза руками. И тут же начал сползать вниз. Он хотел схватить руками кабель, промахнулся, сполз еще ниже – и исчез.

Все закричали от ужаса.

Раздался лязг – поезд налетел на решетку. И почему-то остановился. Разве может решетка остановить поезд? Он же сметет ее! Это было непонятно.

Тут послышался голос Шустрика:

– Вы там так и будете лежать?

Он стоял внизу – целый и невредимый.

– Не может быть! – удивился Антон.

– Может, – ответил Обломский, спрыгнул и пошел к решетке.

За ним пошли остальные и увидели: в решетку уткнулось небольшое устройство вроде электромотора. Впереди был прожектор, который теперь разбился и погас. А двигалось оно на рельсе, прикрепленном к потолку, который до этого все видели, но никто не понял, для чего он.

– Нас пугают, – сказал полковник. – Ладно. Пусть пугают дальше.

И они пошли в прежнем направлении, готовые ко всему.

Но больше ничего не было. Тоннель плавно закруглялся; остальное не менялось: все те же шпалы, рельсы, тусклые лампы…

Послышался какой-то звук. Сначала тихий, но с каждым шагом все громче. Это было похоже на звук трубы, взявшей одну нескончаемую ноту – пронзительную, высокую, и вот она уже режет уши – и все громче, громче…

– Кто-то очень не хочет, чтобы мы шли дальше! – закричала Анька, прижимая руки к ушам.

– Значит, мы пойдем! – ответил полковник.

Идти оказалось трудней, чем при сильном ветре, ливне, урагане – казалось, жуткий звук пытался смести их, отшвырнуть, уже некоторые не могли идти во весь рост, упали на шпалы и двигались на четвереньках, вернее, на коленях, потому что руки были заняты – зажимали уши. Но звук проникал сквозь череп, от него вибрировало все до последней клеточки. Обломскому стало жаль детей, и он хотел уже дать команду повернуть, но тут звук резко оборвался.

В ушах еще звенело, но постепенно все пришли в себя.

– Профессор! – в ярости закричал Антон. – Если вы нас слышите, то знайте, вы подлец! Я вам морду набью!

– Да неужели? – благодушно удивился голос профессора.

Голос послышался откуда-то спереди.

– Назад! – приказал Обломский.

– Нет смысла! – хихикнул Страхов. – Вы придете туда же!

– Он прав, – мрачно сказал Ник. – Я уже понял – тоннель все время загибается в одну и ту же сторону. Я так и думал, что мы придем обратно. Просто не хотел говорить.

И действительно, через несколько шагов они увидели Страхова, который стоял в окружении солдат на том самом месте, где они начали свой путь, и приятно улыбался.

– Побегали – и хватит, – сказал Страхов. – Вот как полезно вбрасывать ложную информацию! Многие были уверены, что выход здесь.

– А где? – спросил Вик, изображая наивность.

Страхов только рассмеялся.

Выход

Беглецам устроили импровизированную тюрьму – в том самом подвале клиники, который казался им преддверием свободы. На окошке поставили крепкую решетку, на входе – новую металлическую дверь. А подземелье оставили открытым – как бы в насмешку: дескать, кто хочет, может дать еще один круг.

Генерал-профессор, оставляя их здесь, произнес небольшую речь:

– Посидите, подумайте. Ах, глупые вы, глупые! Ведь я о вас забочусь! Хотите навсегда остаться со своими страхами и фобиями? Ведь их никакими лекарствами не вылечить, говорю вам как врач! Можно только купировать – на время. А я вас от них избавлю, если захотите. Вы посмотрите на страхолюбов. Они счастливы, довольны, они никого не боятся, кроме меня. Почему? Потому, что у них есть ясная цель: война. Они чувствуют себя избранными. Я предлагаю вам присоединиться. И мы все вместе наведем порядок там! – Страхов ткнул пальцем в потолок. И этим же пальцем погрозил узникам: – Только не пытайтесь меня обмануть и сделать вид, что вы формально согласны и готовы мне помогать! Я это сразу пойму! Итак, милые мои. Я оставляю вас здесь в темноте – без еды и без воды. Думайте, решайте. Кто раскается – пусть стучит. Если я увижу, что раскаяние искреннее – прощу. Но если, – загремел Страхов хриплым голосом Бешеного Генерала, – вы попытаетесь меня обмануть – пеняйте на себя! Мне некогда вас перевоспитывать! Еще неделя, две, и я начну высылать передовые отряды, которые распространят в массах благотворный и успокаивающий ужас! Начнется эпидемия страха с последующим общим счастьем! Поняли?

Никто не ответил, но Страхов кивнул:

– Молчание – знак согласия!

И вышел

Залязгали замки.

– Молчание – знак того, что с дураками не спорят, – сказал Вик.

– Верно замечено, – усмехнулся полковник. – Ну, что будем делать?

– Думать, – предложил Ник.

И все разбрелись по подвалу, и каждый начал думать, как быть, как найти выход в такой ситуации.

А Вика заботило совсем другое.

То есть и это тоже, но он почему-то был уверен, что рано или поздно выход найдется. Уж на что безвыходной казалась Бермудия, а нашелся ведь способ ее разрушить и тем самым из нее исчезнуть! Подземелье, правда, разрушить не получится, слишком опасно.

Вик думал об отношениях с Танькой. Он о них размышлял еще тогда, когда они были в тоннеле и когда освобождение всем представлялось очень вероятным. Хорошо, выйдем мы на свободу, думал Вик. И что? Надо будет продолжать дружбу с Танькой. И если бы дружбу, то оно бы ничего, но тут уже не дружба, а любовь. Причем так получилось, что и с его стороны вроде бы любовь. То есть так поняла Танька. С его, надо честно сказать, подачи. Поэтому лучше сразу сказать ей всю правду – дальше будет еще хуже.

И сказать сейчас. Мало ли что может произойти. Сумасшедший генерал-профессор (а в том, что он сумасшедший, Вик не сомневался) может их здесь запросто уморить. И другой возможности не представится.

А Танька сидела в сторонке одна. Она словно предчувствовала, что Вик подойдет к ней, поэтому и устроилась в дальнем углу, где им будет удобней говорить.

Вик подошел, сел рядом на трубу, обмотанную теплоизоляционным материалом.

Помолчал.

Потом кашлянул.

Потом поводил носком ботинка по земле.

Потом, не глядя на Таньку, сказал:

– Я вот что хотел…

– Не надо.

– Ты же не знаешь…

– Знаю.

– Откуда? Я тебе ничего не говорил.

– Но ведь собираешься сказать?

– Вообще-то да. Но ты же не знаешь о чем!

– Знаю. Я сразу поняла. Это я дура, дала себя обмануть. То есть не дала обмануть, сама себя обманула. Не беспокойся, ты ни в чем не виноват.

Вик посмотрел на нее, увидел, как у Таньки блестят глаза – и блестят все больше, и что-то в них начинает дрожать и мерцать.

Он поспешно отвернулся.

И подумал, что опять запутался. Только что он собирался сказать, что относится к Таньке хорошо, но не так, как ей хотелось бы. А сейчас, сев рядом, посмотрев на нее (она все-таки очень красивая!), усомнился – а действительно ли он относится не так? Странно при этом: Танька сказала, что он ни в чем не виноват, но как-то так сказала, что он почувствовал себя виноватым. Нет, не осуждающе, наоборот, в ее голосе слышна была готовность все простить, но именно поэтому Вик и чувствует себя виноватым.

Психология, подумал он. Вик уже знал, что такое психология, а побывав в Бермудии, понимал этой психологии некоторые закавыки. Упрощенно говоря, если ум – это то, что ты думаешь, то психология – то, что ты чувствуешь. Тут-то и засада: думаешь иногда одно, а чувствуешь совсем другое.

Чтобы окончательно не запутаться, Вик встал и отошел от Таньки. Она его не остановила. Значит, все правильно. Теперь надо сделать еще одно дело: объясниться с Анькой. Сказать ей, что она ему нравится. Без вариантов.

Анька сидела рядом с Эдькой, поэтому Вик хотел пройти мимо, но Анька сказала:

– Присаживайся.

Вик сел.

– Погуляй, – предложила Анька Эдьке.

Тот хмыкнул, поднялся и сказал:

– Ох, детство, детство!

И отошел вразвалочку.

– Ну? – спросила Анька.

– Что?

– Говори.

– Это ты поговорить хотела, как я понял.

– А я поняла, что ты. Ну, извини тогда.

И Анька собралась уже позвать обратно Эдьку, но Вик торопливо сказал:

– Да, я хотел. Я хотел сказать, что все это было из-за того, что я считал, что в меня закачали инъекцию страха.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, то, как я себя повел. С Танькой в том числе. И с тобой.

– А как ты повел себя с Танькой и со мной? – улыбаясь, спросила Анька.

– По-дурацки. Все наоборот. То есть… Короче, на самом деле не такой уж я и робкий. И сразу собирался сказать, что ты мне нравишься.

– Спасибо, мне приятно, – поблагодарила Анька.

– И все?

– А что еще? Хочешь узнать, нравишься ли ты мне?

– Не помешало бы.

– Нравишься. Мне многие нравятся. Почти все.

– Да? – Вик растерялся. – А зачем же ты тогда…

– Что? – Анька пытливо смотрела на него.

– Ну… Какие-то намеки были…

– Разве? Тебе показалось.

– Да? Тогда извини…

Вик отошел, окончательно обескураженный. Долгие годы своей жизни он был уверен, что мальчишки умней девчонок. Лучше соображают в математике и вообще. Недаром же большинство политиков, ученых и чемпионов мира по шахматам – мужчины. Женщины в шахматы с мужчинами даже и не играют, если только неофициально. Слишком большая разница в интеллекте. И вот теперь он чувствовал, что и Танька, и Анька оказались гораздо умнее его. Но в чем?

В отношениях, понял он. Вот в чем женская сила – это надо уяснить на всю жизнь. Если начинаются какие-то отношения, женский пол умнее.

При этом, размышляя на эти темы, Вик не был очень уж опечален. Напротив, что-то в его душе появилось даже радостное. Он вдруг почувствовал, что за эти дни в Стране Страха очень повзрослел – и не из-за тех испытаний, которые ему выпали, не из-за дурацкой мнимой болезни страха, а из-за этих вот как раз отношений – пусть они ничем не кончились. Хотя – как сказать. Отрицательный результат – тоже результат, говорит математик Евгений Абрамович…

Тут Вик заметил, что Ник сидит с Антоном и Обломским и они что-то серьезно обсуждают. Вик подошел:

– Какие-то секреты?

– Никаких, – сказал Антон. – Другим тоже полезно послушать. Эй, народ, идите-ка сюда! – позвал он.

«Народ» собрался, и Ник продолжил развивать идею, которую он начал излагать Антону и полковнику.

– Я что подумал, – сказал он. – Лечат тут кого-то или не лечат, но все равно все сюда попали как больные и считают себя больными. Вот профессор, то есть генерал, на это и рассчитывает. Все запуганные – он пугает еще больше. А если на самом деле больных тут нет?

– Сомневаюсь, – сказал Обломский. – Я уж точно больным сюда попал. И к сожалению, болею до сих пор.

– А он вам пытался объяснить, что, может, вы на самом деле не болеете?

– Зачем? Нет, он подтвердил диагноз.

– Вот! – воскликнул Ник. – В этом моя и мысль! Если у кого-то что-то, да мало ли у кого чего есть, он тут же говорит: точно, у вас это есть! Он внушает, понимаете?

– Ты так договоришься, что вообще никаких болезней нет, – усмехнулась Машка.

– Есть. Грипп, простуда. Живот заболит. А все остальное здесь! – постучал себя по голове Ник. – И лечиться не надо, а надо просто понять, что это ерунда. Ты, например, – сказал он Машке, – сумела же с охранником поговорить, хотя он был рыжий?

– Это один раз.

– Значит, можешь и другой! А если подумаешь, то поймешь, что это ерунда! Рыжефобия, с ума сойти. Да придумала ты все это себе!

– Ничего я не придумала! – рассердилась Машка.

– Хорошо, не придумала. Но он, профессор-то, вместо того, чтобы сказать: Маша, ты дурочка, не бери в голову, а, наоборот, организуй общество рыжих и оттягивайся! – он тебя еще больше запугал, разве нет?

– Вообще-то сказал, что это серьезная болезнь…

– Вот! И вы все тоже подумайте – может, ерунда все это? А? Мы вот с Виком сюда попали сами, мы не больные, мы со стороны видим, правда, Вик? И вы нам больными не кажетесь! Вы вспомните, как мы недавно в тоннеле шли – хоть кто-нибудь о своей фобии вспомнил? Нет! Потому, что не до этого было! Потому, что все хотели на свободу. То есть если кто хочет на свободу, ему болеть некогда. Если он вообще болеет, в чем я сильно сомневаюсь! – заключил Ник, и Вик невольно залюбовался братом, поражаясь тому, как быстро тот научился гладко и грамотно излагать свои мысли.

Полковник, Антон, страбыты и страбынеты отнеслись к аргументам Ника с полным уважением. Они задумались.

Действительно, все они привыкли к своим фобиям, к своим страхам, а может, они не такие уж и страшные? А может, их вообще нет?

Нет, правда, думал Сашка, так ли уж я боюсь быть не таким, как все, то есть все реальные, нормальные и конкретные пацаны? А вот взять, например, да и попробовать одеться так, как никто не одевается, и вести себя так, как никто не ведет, то есть АБСОЛЮТНО НОРМАЛЬНО? Что будет? Ну, посмеются, может быть. День будут смеяться, два, три. Ну, неделю. И все. Надоест. А главное – от этого я сам-то хуже не стану! Я же останусь таким, как я есть, ничего во мне не изменится!

Примерно так же думал и Пашка.

Анька лирично представила, что через пару лет она станет совсем взрослой – и зачем ей тогда лидеромания? Зачем быть первой для всех, если захочется быть первой для кого-то одного, кто ей понравится? Пока, увы, никто не понравился. Немного Вик, но – терпимо, без эмоций, так зачем ждать пару лет, если с лидероманией можно покончить уже сейчас?

Толстый Петька вспомнил, что на свете миллионы людей с достаточным весом, но не обижаются же они все, как дураки, с чего он вдруг стал обидофобом? Обижаться на самом деле страшно надоело. Уже как обязанность – не хочешь обижаться, а обижаешься. Глупость это все.

С этим мысленно был согласен Валерка, тоже обидофоб, хоть и не знал, что Петька думает на ту же тему.

Шустрик впервые откровенно сказал себе, что он псих. Как можно всерьез бояться, что не вырастешь? Все вырастают, и он вырастет. Ну, замедленное развитие, и что? Учитель истории говорил, что Наполеон был маленький. А адмирал Нельсон вообще лилипут. Это жизни не мешает. И почему я раньше этой простой вещи не понимал? – недоумевал Шустрик. И сам себе объяснил: понимал, конечно, просто заигрался в свою болезнь, как в игру. Защиту придумал: чтобы другие не тыкали пальцем – смотрите, какой маленький, он первый спешит объявить: да, я маленький! А зачем защищаться сильному человеку? В том же, что он сильный человек, Шустрик за последние дни не раз убеждался. Друзей из водяной пещеры помогал освободить? Помогал! В тоннеле упал и не разбился? Не разбился! Ну и все!

Эдька заглянул в будущее и увидел себя там окончательно взрослым мужчиной, главой семьи и отцом детей. Будет он их бояться? Нет. Будет он бояться казаться ребенком? Нет – потому что настоящему взрослому это и в голову не придет. Вон отец, ему за пятьдесят уже, а иногда дурачится, как маленький. Следовательно, детофобия не признак взрослости, а, наоборот, свидетельство не закончившейся детскости! И как он раньше об этом не догадался?

Васька-обманофоб, привыкший бояться обмана, признался себе, что бывает даже разочарован, когда его не обманывают. Это неправильно и неестественно. Это значит, что он привык к своей болезни. Так было однажды – когда у него болел зуб. Он болел сильно и долго, а потом вдруг прошел. Но через несколько минут Васька взял да и надавил на десну – и зуб взвыл опять. Но вскоре успокоился. Зачем он это сделал? Чтобы еще раз испытать боль? Нет, чтобы еще раз порадоваться, когда она будет проходить. Так пусть и эта дурацкая болезнь пройдет, а если по ней соскучишься, можно будет на время к ней вернуться. Чтобы тут же выздороветь и получить от этого удовольствие.

Димка, послушнофоб, чистофоб и бохопос, сначала не согласился с Ником: как это нет болезни, есть болезнь! Я никого не слушаюсь, мусорю вокруг себя и терпеть не могу чистоты, я боюсь совершить хороший поступок… Но! Но, подумал вдруг Димка, себя-то я слушаюсь, сам-то я грязной одежды, между прочим, носить не люблю и для себя хорошие поступки очень даже совершаю! Что это значит? Это значит, что для себя я, получается, не болен, а для других – болен? Но это же чистый идиотизм – болеть для других! – озарило Димку. И он почувствовал себя моментально и полностью выздоровевшим.

А Мишка-себяфоб подумал, что глупо бояться себя и своих мыслей, а надо просто отделять хорошие мысли от плохих и на хороших зацикливаться, а плохие игнорировать.

А Женька-девчонкофоб подумал, что глупо бояться девчонок, потому что на самом деле они давно уже ему нравятся, особенно некоторые – например, Анька.

А Лешка-учебофоб подумал, что глупо не учиться, потому что он очень хочет пойти в школу – соскучился, как ни странно, и еще глупее хотеть быть вором в законе, потому что они довольно рано погибают, а Лешка хочет жить долго.

А Никитка-незнаючегофоб подумал, что глупо бояться неизвестно чего.

А Федька-фобофоб подумал, что глупо бояться заранее, что испугаешься.

А Машка-рыжефобка подумала, что глупо было бы все на белом свете, если бы рыжие боялись рыжих, черные черных, белые белых, да и когда рыжие белых или белые черных – тоже неправильно, глупо бояться кого бы то ни было вообще (кроме тех людей, конечно, которых все-таки стоит бояться – маньяков, дураков и приставучих полудурков).

Вот так их всех разом осенило с подачи Ника.

В том числе и Антона с полковником.

Они решили: выход один – сделать вид, что все смирились со своей участью и готовы дальше болеть под руководством Страхова или, наоборот, выздоравливать, если тому этого захочется.

– А если он нам не поверит? – усомнился Васька по своей остаточной обманофобской привычке.

– Поверит, – сказал полковник. – Хотя, конечно, будет подозревать.

– Это как?

Обломский объяснил: он в свое время изучал военную историю, и у всех диктаторов была одна и та же особенность: они очень любили лесть и уверения в преданности, приближали к себе льстящих и преданных, но очень быстро в силу общей для диктаторов мнительности начинали подозревать их в заговоре и сажали в тюрьму, ссылали или вообще уничтожали.

– Поэтому надо использовать момент, – объяснил полковник, – когда Страхов нам поверит, но не дожидаться, когда перестанет верить. И все сделать быстро.

– А что? – спросил Никитка.

– Есть один план…

Торжество Страхова

Прошла неделя.

Генерал-профессор Страхов с утра занимался своим любимым делом: он стоял перед большой картой мира и размечал ее.

Вот первая партия обученных и подготовленных боян отправится в Москву. Каждого боянина контролирует страхолюб. Через день разносятся слухи об эпидемии страха. Через два дня заболеет половина москвичей. Через три дня – все. Эпидемия валом покатится по миру. Диверсионные группы будут заброшены в Северную Америку, в Южную Америку, в Африку, в Австралию, в Юго-Восточную Азию, в Европу… Страхов рисовал красные стрелы, а потом штриховал черным карандашом части света, которые в ближайшем будущем охватит пандемия страха.

Вскоре весь мир оказался заштрихован.

Люди в ужасе, люди мечутся, люди не знают спасения. Лекарства не помогают. И тут появляется он, доктор Страхов, всемогущий, карающий и жалеющий. Все плачут от страха и от радости…

Страхов вспомнил время, когда он еще был Виталиком и когда сам болел страхом. Каждую минуту, каждый час, каждый день он боялся всех и всего, но наступал вечер, он залезал под одеяло, укрывался с головой и там, в кромешной темноте, которая сначала тоже пугала, но потом становилась своей, он думал только об одном: отомстить! Он придумывал бесчисленные способы мщения одноклассникам, учителям, родителям, всем вообще взрослым, всему вообще миру.

Тогда-то он и придумал себе двойника Борю. И это очень облегчило ему жизнь. Если раньше, получив линейкой по лбу, он сопел от злости и сдерживался, чтобы не заплакать, или жаловался учительнице (за что потом получал по лбу в двойном размере), то теперь он улыбался. Из воздуха выныривал его двойник и наказывал обидчика: валил на пол, таскал за волосы, пинал ногами. Обидчик, глядя на улыбающегося Виталика, пучил глаза, ничего не понимая. Не имеет ведь смысла обижать, если человек не обижается! Тогда обидчик ударял Виталика еще раз, и еще, и еще – но Виталик лишь улыбался, потому что с каждым ударом обидчику становилось все хуже, воображаемый Боря завязывал его узлом, заклеивал рот и запихивал под парту.

Виталик так ясно представлял этого Борю, что тот стал для него реальным, он с ним разговаривал, советовался, в школьной столовой брал две порции – одну себе, вторую Боре. Причем у Бори появились свои собственные вкусы: если Виталик не любил молоко с пенкой, то Боря его, наоборот, обожал: он считал, что от этого молока становятся сильнее. Поэтому Виталик подцеплял ложкой пенку из своего стакана и перекладывал в стакан Бори, а потом выпивал свое молоко – без пенки и молоко Бори – с двойной пенкой. А однажды, когда Виталику показалось, что Боря не справляется с мощным второгодником Сутулкиным, он пришел на помощь, вцепившись Сутулкину ногтями в лицо, разодрав ему кожу до крови. Сутулкин заорал от боли и от удивления, Виталик отошел от него, сказав Боре:

– Ладно, брось его, с него хватит!

На эти странности поведения Виталика обратили внимание одноклассники и учителя, они известили родителей, те встревожились, начали расспрашивать Виталика. Но Виталик быстро раскусил их коварство: они хотят, чтобы он выдал Борю! И тогда Борю схватят и куда-нибудь денут, и Виталик останется без защитника. Виталик схитрил, он сказал, что просто играет в такую игру, будто у него есть друг, а на самом деле, конечно, его нет, это всего лишь игра. Родители посоветовали ему завести друга настоящего, живого, не придуманного. Виталик пообещал, а сам мысленно смеялся: как ловко он провел родителей.

С этих пор ему пришлось скрывать Борю. Он тайком кормил его, тайком гулял с ним после уроков, играл с ним в шахматы или в снежки зимой. Часто, когда родителей не было дома, они устраивали с Борей соревнования: вешали на стену самодельную мишень, втыкали в карандаш иголку, делали оперение из плотной бумаги, получался такой самодельный дартс (потому что настоящих дартсов в то бедное советское время достать было невозможно). Кидали по очереди, по десять раз. Боря часто оказывался более метким и ловким, зато когда удавалось выиграть Виталику, Боря сердился, ругался, один раз даже полез драться, загнал Виталика в угол, прижал его головой к полу и кричал:

– Ты жулик! Ты шаг вперед делаешь и ближе оказываешься!

– Смотреть надо! – оправдывался Виталик. – Я сначала на шаг отхожу! Поэтому все получается правильно!

– А почему я не отхожу?

– Какая разница? Мне так удобнее!

– Ага, ты еще с разбегу будешь кидать?

– И буду!

– Да? Тогда на тебе, на тебе, на, получай! – Боря пинал Виталика по ребрам, то есть Виталик сам себя стучал кулаками по бокам и так увлекался, что ему казалось, будто это действительно Боря его лупит. Он не выдерживал боли и кричал:

– Ладно, сдаюсь, не буду!

– Проси прощения!

– Прошу прощения.

– Лизни пол три раза!

– Не буду!

– Я кому сказал!

Случилось так, что в это время мама пришла с работы и открыла дверь своим ключом. Она услышала эти крики и решила, что Виталик позвал в гости соседа или одноклассника и они из-за чего-то дерутся.

– Виталик! – позвала она и открыла дверь в комнату сына.

Виталик успел вскочить, весь красный и растрепанный.

Мама недоуменно огляделась:

– С кем это ты?

– Я? Ни с кем.

– А кто это второй тут кричал? Другой какой-то голос, не твой…

– А… Это я это… Я передачу слушал. Театр у микрофона, – Виталик показал на транзисторный приемник, стоявший у него на столе.

– Странный какой-то театр, – пожала плечами мама.

Виталик стал еще осторожней. Он закончил школу, поступил в медицинский институт, вернее, они с Борей закончили и поступили, и все это время они следили за тем, чтобы их тайну никто не раскрыл. Виталий был по-прежнему трусоват, но, когда его пытались обидеть, он говорил, что позовет своего друга и тот разберется. И друг действительно иногда появлялся – в черных очках, в черной кепке, наглый, сильный, смелый. Одного его появления в студенческом общежитии и вопроса: «Ну? Кто тут на моего дружка выступает?» – было достаточно, чтобы конфликт тут же затухал и к Виталию начинали относиться с должным уважением.

По сути, то, что Страхов рассказал при первой встрече Нику и Вику о себе и БГ, было правдой, он только не уточнил, что Борис и Виталий соединялись в одном лице.

Теперь и они, и все остальные жители Страны Страха это знали, но катастрофы не произошло. Генерал-полковник быстро их успокоил, произнеся несколько подряд речей, в которых объяснил, как хорошо будет всем послушным и как плохо всем непослушным. Бояне, окруженные кольцом страхолюбов с автоматами, выслушали эти речи внимательно и не обнаружили признаков неповиновения. И жизнь вошла в прежнюю колею. К боянам присоединились и намеревавшиеся сбежать подростки, и переметнувшийся на их сторону товарищ начальник штаба полковник Илья Ильич Обломский – все смирились, все успокоились.

Страхов отошел от карты, где закончил победоносную войну, и посмотрел в окно на просторы подвластного ему подземелья. Везде он видел марширующих правильными рядами страхолюбов и боян. Страхолюбы, конечно, идут ровнее, они солдаты, а боян приходится учить, чем и занимаются приставленные к ним сержанты. Увлеченно занимаются маршировкой и боюпы, объединившиеся со страбынетами, под руководством старбоя Ника. Сегодня должен состояться Праздничный Парад Преданного Послушания. Красиво звучит: Праздничный Парад Преданного Послушания, ПППП. Страхов всегда любил выдумывать слова и всякие сокращения.

– Как вам эта картина, товарищ генерал? – спросил он, обводя рукой пространство.

И сам ответил себе хриплым и сердитым голосом:

– Игрушки это все! Пора уже делом заниматься!

– Нельзя без подготовки и проверки кадров, – последовал успокаивающий ответ. – Люди должны участвовать в нашем великом деле не по принуждению, а добровольно!

– А вот я их спрошу, негодяев, добровольно они будут участвовать или не добровольно! И пусть только скажут, что нет!

– Но… – хотел возразить себе Страхов и сам себя оборвал:

– Никаких «но»! Сегодня смотр, завтра выпускаем передовой отряд.

– А если неудача? Если там окажутся изменники?

– Тогда пошлем карательный отряд и расстреляем каждого третьего!

– А если…

– Молчать!

Этот диалог слышал Обломский, который сидел в маленькой комнатке с табличкой «Начальник штаба». Он улыбался. Он знал, что должно произойти сегодня вечером.

Конец Страны Страха

Генерал-профессор стоял на трибуне, любуясь проходящими мимо стройными колоннами. Он то по-военному вытягивался и прикладывал ладонь к виску, то по-граждански расслаблялся, милостиво улыбался, помахивал приветственно рукой. Рядом с ним стояли командиры, включая Ника и полковника Обломского.

Вот подошла колонна, направляющим в которой был Антон. Он многозначительно посмотрел на Ника, тот кивнул.

Пора.

Колонна неожиданно остановилась.

Движение застопорилось.

Военный оркестр некоторое время играл, но сбился и умолк.

Страхов вертел головой, не понимая, что происходит. Он повернулся к Обломскому, но в это время из группы подростков, следовавшей за колонной Антона, выбежал Вик. Он с перепуганным лицом встал перед трибуной и закричал:

– Товарищ генерал, важное известие! Разрешите обратиться к профессору!

– Разрешаю, – прохрипел генерал.

– Доктор, тревога! Только что я узнал, что генерал готовит против вас заговор! Он один хочет захватить власть, возглавить войска и завоевать мир! А вас упрячет в дальнюю пещеру, замурует и уморит голодом! Вы ему больше не нужны!

Страхов оторопел.

Пока он стоит так, вытаращив глаза и ничего не понимая, объясним, в чем заключался план, который беглецы придумали в подвале. Полковник обратил общее внимание на то, что генерал-профессор явно не в себе: говорит за двоих, непонятно, кем он себя считает – генералом или профессором.

– Но ведь нельзя же быть двумя людьми сразу! – сказала Анька.

Вик и Ник переглянулись. Они вспомнили, что произошло с их отцом в Бермудии. И Вик сказал:

– Еще как можно!

– Можно, – подтвердил и Обломский. – Я вот долгое время был тоже как бы сразу двумя людьми. Раздвоение личности это называется. Во мне всегда один говорил «да», а другой «нет». У Страхова хуже, то есть хуже для нас: в нем оба человека – заодно. И оба против людей.

– А если их поссорить? – задумчиво спросил Ник.

– Вот! Это я и имел в виду, когда говорил, что у меня есть план!

Итак, Страхов смотрел на Вика (которому поручили стать инициатором в ссоре профессора и генерала), осмыслял информацию и никак не мог осмыслить.

Наконец до него дошло.

– Это правда, товарищ генерал? – спросил он обиженным голосом.

И ответил грубо и резко:

– Да врет он все! Как это я могу сам против себя пойти!

– Не верьте ему, профессор! – закричал Вик. – Он обманывает, он хочет от вас отделиться! Он уже отделился!

– Это ты меня обманываешь! – закричал Страхов. – Солдаты! В изменника – целься!

Страхолюбы разом повернулись и направили автоматы в сторону Вика. Но получилось, что и в сторону трибуны, потому что Вик стоял перед ней.

– Видите! – воскликнул Вик. – Они в вас целятся! Генерал вас предал!

И Страхов, запутавшийся, поверил Вику.

– Генерал, это подло! – сказал он. – Солдаты, в этой стране я хозяин! А он изменник, взять его!

– Отставить! – закричал он тут же после этого. – Не имеете права подчиняться приказам гражданского лица! Я ваш командир! Взять его!

Страхолюбы побежали к трибуне и схватили Страхова.

– Да не меня, идиоты! – кричал генерал-профессор.

Они отпустили его.

– Его! – генерал-профессор ткнул себя пальцем в грудь.

Солдаты схватили его.

– Отставить! – закричал Страхов.

Солдаты отпустили.

– Схватить! – закричал Страхов.

Солдаты схватили.

И тут полковник Обломский подошел к микрофону.

– Граждане подземелья! – обратился он к столпившимся, расстроившим колонны и смешавшимся боянам и страхолюбам. – Кого мы видим перед собой? Больного человека, страдающего раздвоением личности! И вы такому хотите подчиняться?

– Я не больной! – завопил Страхов. – Я вас уничтожу!

– Вы больной, да еще и трус! – обвинил Обломский.

– Что???

Страхов задергался в руках солдат. Для него не было страшнее обвинения, чем обвинение в трусости.

– Трус, трус! – подтвердил Обломский. – Вы, например, побоитесь сказать, где выход! Трус!

– Трус! – подхватили Вик и Ник.

– Трус! Трус! – скандировала колонна Антона, которую тот заранее подговорил.

– Трус! Трус! – подхватили и солдаты, считая, что они кричат это профессору.

– Трус! Трус! – кричали все остальные, считая, что кричат Бешеному Генералу.

– А вот и не боюсь!

– Не верим! – ответили ему.

– Ах так? Тогда все за мной! Я покажу!

И генерал-профессор, поддерживаемый и удерживаемый солдатами, устремился к стене с подъемниками.

Он повел население Страны Страха тем путем, которым сюда попали Вик и Ник, но никто не мог здесь выбраться – слишком все было запутано, да еще эти страшные лабиринты темноты, где мог встретиться крыс Кинг и где ползали, шипели неведомые чудовища. Но на этот раз не было ни Кинга, ни чудовищ: Страхов достал из кармана пульт вроде телевизионного, нажимал на кнопки, в результате освещались тоннели с нарисованными на стенах стрелками, которыми все вскоре вышли к металлическим конструкциям. Прошли по лестницам и эстакадам, оказались у площадки лифта. Обломский, увидев, какие кнопки нажимает Страхов для перемещения лифта, взял у него пульт и занялся отправкой людей наверх равномерными партиями, не допуская толчеи и лишнего скопления.

Наконец все оказались на свободе и бурно радовались.

Показалась колонна грузовиков и автобусов: кто-то словно ждал их появления. Так оно и было: люди от правительства, МВД, МЧС и Министерства обороны, не добившись толку от генерала-профессора, с которым до этого вели переговоры по единственному каналу связи, уже собирались взять Ракетную гору штурмом.

Но теперь в этом не было необходимости.

А Ник увидел бегущего к горе Олега и, спрятавшись за Вика, тихо сказал:

– Ну, будет теперь…

Но тут же ему стало стыдно, он вышел из-за спины брата и встал с ним рядом. Уж отвечать, так поровну.

А Обломский внимательно изучал пульт.

Какой-то высокий военный чин, спрыгнувший с передовой машины, выкрикнул:

– Не трогать! Нам это еще пригодится!

Обломский понял, что он имел в виду, но сделал вид, что не расслышал.

– Наверное, эта, – пробормотал он и нажал на красную кнопку с маленькой надписью «fire» (огонь).

И тут же показалось, что земля приподнялась, послышался глухой, но мощный звук взрыва, Ракетная гора на глазах стала расти – и тут же опала, ухнула вниз всей своей массой.

И на ее месте осталась продолговатая впадина.

Страна Страха прекратила свое существование.

– Что вы наделали? – в отчаянии закричал военный чин.

– А что? – поднял на него Обломский невинные глаза. – Я нечаянно нажал. Какая досада!

И он отвернулся, пряча улыбку.

Эпилог

Всех людей, вышедших из Страны Страха, подлечив, вернули к нормальной жизни. Страхолюбов отправили в антитеррористические военные соединения, бояне стали опять примерными работниками и членами семей, если они у них были, причем умные врачи объяснили им, что БОязнь НЕ успеть, не сделать, не соответствовать и т. п. – дело не такое уж плохое, если в меру. Не надо из-за этого нервничать, вот что главное. Как ни спеши, быстрее самого себя жизнь не проживешь. Математически доказано: если кто прожил на земле 70 лет, то именно столько он и прожил – не 50 и не 90, а ровно 70, минута в минуту. Бывают фантастические случаи: человек пропадает в одном месте тридцатилетним, а оказывается через минуту в другом – сорокалетним. Но это именно фантастика, а мы имеем в виду только реальные вещи.

Страхова, конечно же, засадили в психушку. Там с ним было много хлопот – он постоянно путался, считая себя то генералом, то профессором, а соединиться, как бывало прежде, уже не мог. Но дело понемногу идет на поправку: опытный психиатр Кукушкин договорился с ним, что по понедельникам Страхов будет генералом, по вторникам профессором, по средам опять генералом – и т. п. А в воскресенье у него выходной, поэтому он не генерал и не профессор, а просто человек, читает книги, смотрит телевизор, общается с соседями по палате, с другими пациентами клиники, с персоналом, и все в этот день не нарадуются на него: милейший, интеллигентнейший, добрейший человек, только очень робкий. «Ах, коллега, коллега, вам бы всегда так, – с улыбкой говорит ему Кукушкин. – Вы же сами знаете: самое страшное – это то, что человек о себе придумывает!» И Страхов соглашается, но в понедельник просыпается опять генералом, начинает командовать, кричать, распоряжаться и грозить расстрелом или тюрьмой.

Страбыты и страбынеты вернулись в свои школы. Они отличаются от многих своей ненавязчивой независимостью. Одноклассники считают их странноватыми. Например: начнет кто-то дразнить бывшего страбыта или страбынета, что у него телефон не крутой, одежда не прикольная, что он разговаривает не так, как принято в этой школе, начнет хихикать, обзывать, цепляться, а бывший страбыт или страбынет вместо того, чтобы обидеться, задраться или срочно исправить ошибки, чтобы стать таким, как все, или не таким, как все (в зависимости от понимания этого понятия), спокойно смотрит, улыбается и спрашивает:

– Ну и что?

– Как «ну и что»? Это же отстой! – кричит задирающийся.

– Ну и что? – повторяет бывший узник подземелья страха.

– Да с тобой и дружить-то никто не будет! – убежденно вопит задира.

– Ну и что?

И странное дело: сам же наскакивающий вдруг чувствует, что он первый хочет дружить с таким интересным человеком – которого ничем не прошибешь и который ориентируется не на других, а сам на себя и на рассуждения здравого смысла, которые, как известно, для всех общие.

Самое удивительное произошло с Людофобом: как только ему объяснили, что он на самом деле не боится людей, а ему это только кажется, он ударился в другую крайность: начал любить всех людей подряд, не разбирая, кто хороший, а кто плохой. И некоторые жулики пытались этим воспользоваться, один, например, напросился в гости, и, пока Людофоб готовил для него на кухне ужин, украл все, что было ценного, и уже собирался выйти, тут Людофоб его и застукал.

– Чего это вы? – спросил он, улыбаясь.

– А того, – злобно ответил жулик. – Обокрал я тебя! И только попробуй останови, прирежу!

– Да не собираюсь я вас останавливать. Только как же вы пойдете – не поужинав?

И жулик повел себя странно: бросил все украденное и ушел с проклятьями, крича, что если все станут такими идиотами, то ограбить никого будет невозможно.

Вик и Ник, конечно же, получили нагоняй за то, что полезли в какое-то подземелье. Но нагоняй не свирепый, очень уж Олег и Настя были рады, что дети остались живы и здоровы.

Вик некоторое время созванивался с Танькой. Они даже встретились один раз, но Вик почему-то почувствовал себя неловко, не знал, о чем говорить.

Тогда он позвонил Аньке, она тоже оставила ему номер своего телефона. И тоже встретился с нею, но заметил, что тут, на поверхности, в обычной жизни, она кажется намного старше. Ему стало еще более неловко, чем с Танькой.

И он решил, что не надо торопиться, это еще не любовь, а так, неизвестно что. Всему свое время.

Content

Алексей Слаповский
Пропавшие в стране страха

Ракетная гора

Странный автомобиль

Замок для дурачков

Что было скрыто за дверью

Подземелье

Людофоб

Крыс Кинг

Лабиринт Темноты

Нормальные пацаны, конкретные парни

Паша и Саша

Бояне

Страхолюбы

Бешеный Генерал

Доктор Страхов

И еще

Испытания продолжаются

Признания доктора Страхова

«Будет немного больно»

Побег

Вик узнаёт все о страбынетах

Завтрак в виде грабежа

Нападение на лагерь страбытов. Ника берут в плен

Почему Ник ошибся. Ник рассказывает о задании доктора Страхова

Ник знакомится со страбытами и разрабатывает план действий

Вик идет с Анькой за братом и попадает к трусобоям

Вик опять боится и рассказывает о задании доктора Страхова

Ник и страбыты ищут Ину, а находят чей-то череп

Страбынеты в водяной пещере

Семейный день. Ник пытается кое-что выведать

Вик, веселая Лена, мрачный Марк

Новый план Ника

Визит страбытов к БГ

Вик в больнице. Чердак. Рука из ящика

«Вы можете спросить» (самая короткая глава)

Военизированные страбыты

Вик и Танька в подвале

Катаклизм

Обстановка накаляется

БГ откровенничает

Вышка мужества. Патрулирование

Вик оказывается сволочью и признается Аньке в своей трусости

Заговор

Ник пробирается к брату. Очень важный разговор

Стихи

Напуганные страбынеты

Война. Победоносное отступление

Боюпы против страбынетов. Штурм

Перемирие

Инъекция стабилизации

Ник и Вик пробираются к Страхову, который саморазоблачается и пытается вколоть братьям стабилизатор

Братья ищут девчонок. Солдаты ищут братьев

Стабилизация. Идея Ника

Поиски стабилизатора

ЦУП

Появление Страхова. Неожиданный поступок Обломского и еще более неожиданные действия Ника

Таинственное метро

Выход

И вышел

Торжество Страхова

Конец Страны Страха

Эпилог