Вячеслав Ворон

И тут случилась война

Посвящается моим родителям, Борису Константиновичу и Елене Павловне!

Уважаемый читатель!

Эта книга о войне, о детях, переживших ужасы и страдания, боль и разлуку. Дети войны – так сейчас записано в удостоверениях уже глубоких стариков. Дети войны – они называют себя сами. А задумывался ли ты, читатель, когда-нибудь, что это такое – Дети Войны? Со времени последней ужасной войны, развязанной фашистской Германией и унесшей более 20 миллионов жизней нашей многострадальной страны прошло уже 70 лет, а значит, тем, кому в начале ее было 6-10 лет, сегодня под 80 и за 80. И они смогли прожить эту войну и выйти из нее победителями. Эти жуткие четыре года, которые шла война, научили этих детей ценить каждую минуту собственной жизни. Война заставила 6-летних детей встать во главе семьи, пятнадцатилетних мальчишек и девчонок – отправиться на заводы и фабрики, а семнадцатилетних идти на фронт умирать. Это был их вынужденный выбор, ибо другого выбора их детство им не предоставило. Они так, по-детски, защищали свою Родину. Эти дети очень рано повзрослели, т. к. их детство было беспощадно украдено теми, кто, видимо, забыл, что сам был ребенком, кто забыл, что самое ценное, для каждого человека – жизнь и что никто не вправе лишать ее. Кто эти нелюди? Есть ли у них сердце, душа, страх перед Богом? Способны ли они к состраданию? Эти вопросы так и останутся риторическими, потому что нет на них однозначного ответа.

В памяти каждого человека навсегда остаются впечатления его детства. В памяти детей войны остались только война, голод, холод и жуткое желание выжить, всем врагам назло.

Что же такое – Война? Сколько боли, горечи, одиночества и смерти приносит она человеку? Неужели человек рожден для войны? Вопросы, вопросы, вопросы… Зачем человеку рождаться для разрушения? Человек рождается в любви и приходит в этот мир для познания, созидания и любви. Любви к родителям, детям, друзьям, Богу. Война противоречит нашему рождению. Она отторгает любовь. Она умерщвляет жизнь. Но жизнь всегда побеждает смерть!

На небе томны тучи загуляли,

От солнца заслонили часть земли.

Набатом тьмы грома загрохотали,

Пытаясь разлучить тебя с детьми.

Но узы твои, сшитые ветрами, —

Без брака и без лишних узелков.

Любовью с верой соткана веками,

Из ста народов, тысяч покровов.

Душа твоя чиста и непорочна,

Краса видна с высот небесных птиц.

При этом, свой кулак сжимая прочно,

Врага встречаешь у своих границ.

Так собери сестёр своих и братьев,

Верни в свой дом сынов и дочерей.

А из цветов лесных пошей рушник и платье,

Для встречи возвратившихся детей.

Открой свои широкие объятья,

По-матерински всех их нежно обними.

Истосковались без любви они, без счастья,

Вдали от своей матушки Руси.

Пора, пора расправить свои крылья

И белым ангелом на небе воспарить.

Пусть на тебя равняются, Россия!

Пусть учатся по-новому любить!

Рассказы, представленные в этой книге, – реальные истории, записанные со слов моих родителей, моих близких родственников, которым довелось пережить и испытать все тяготы и лишения Великой Отечественной войны 1941–1945 гт.

И тут случилась война

Старая, раздолбанная подвода то и дело погружалась в размокшую, ухабистую дорогу, застревая в глубоких выбоинах, залитых доверху водой. Не прекращающийся неделю дождь не давал уснуть младенцу на руках совсем еще молодой женщины, бежавшей от ужаса войны вместе с мужем и еще тремя малолетними детьми. Полудохлая кобыла из последних сил вывозила телегу из ям, а глава семейства, суровый крепкий мужчина с землистым цветом лица и глубокими впадинами на щеках, время от времени прикрикивал на нее, когда та замирала на секунду перед очередным ухабом. Старшие ребятишки спали, невзирая на моросящий дождь и сырую погоду, укрывшись брезентовой тканью. И ни одна яма не могла пробудить их от усталости, накопившейся от длительного пребывания в пути. Отец семейства восседал в начале подводы, держа в обеих руках поводья и устремив тяжелый взгляд в горизонт, выискивая верный путь, ведомый только ему одному. Осень 1941 года выдалась ранней и дождливой. Война подступала все ближе и ближе к городу. И, как только танковые бригады фашистов появились на окраине Орла, глава семейства, не раздумывая, побросал необходимую утварь в телегу, запряг кобылу, усадил в неё семью и отправился в лес, дабы спасти своё, родное. Мысли о войне рождали в нем противоречивые чувства. Он, молодой, крепкий мужчина, не восстал против войны, а бежал от нее. И тут же находил себе оправдание, что бежал не из трусости и не по собственной воле, сама жизнь вынуждала это сделать ради самого сокровенного, что у него было. Ради четверых детей и жены. Не будь их, защищал бы он свою Родину вместе с такими же молодыми парнями, коих десятки, сотни тысяч ушли на фронт. И только мысли о детях, жене и их будущем оправдывали его решение. Семьей он дорожил. Жену и детей любил. И не допускал мысли, что кто-то или что-то может её разрушить. И даже война не способна это сделать. Возможно, таким отношением к семье он был обязан своим родителям, которые чтили и хранили семейные традиции своих предков. А возможно, и своему детству, в котором он повидал и детдомовских бродят, и сирот, живущих по соседству в подвалах. В те предвоенные времена много осиротевших детей бродяжничало, скитаясь по городам и весям нашей необъятной страны, в поисках лучшей доли. Как бы там ни было, но, ещё, будучи юнцом, дал он себе клятву, что когда женится и родит детей, его отпрыски ни когда не будут испытывать лишения и тяготы жизни. И, тут случилась война.

Мокрый, продрогший, но не сломленный, мужчина умело управлял подводой. Он знал, что там, в глубоком лесу, его ждёт совершенно другая жизнь, полная лишений и страданий, и единственное, что согревало его душу, это то, что семья была с ним, и она была свободна. На горизонте появилась первая гряда деревьев. Глава семейства натянул поводья, дабы придать ходу кобыле, она взвизгнула, но ход не изменила. От её взвизга пробудились дети.

– Тять, а тять, чё это, бомбят? – спросил старший ребёнок, восьми лет от роду.

– Не, Иван, не бомбят. Вишь, кобыла прихрамывает, той она фыркнула, – ответил отец.

– А,далече нам ещё?

– Нет, сына, вона, вишь, деревья спереди, туды мы.

Леса на Орловщине были густые и непроходимые и для местного знатока представляли идеальное убежище. Дождь потихоньку начал отступать. Подвода въехала в лес. Дневной свет проникал сюда крайне затруднительно, кроны деревьев были раскидистые и мощные. Дети, прижимаясь друг к другу, своими тщедушными телами, задрожали. Не то от страха, не то от холода.

– Фёдор, чего-то зябко и боязно тута, – запричитала женщина.

– Не боись, Матрона, я рядом, а стало быть, все хорошо, – успокоил её глава семейства, и продернув поводья, тут же добавил: – Ну, пошла, плюгавая. Не бойтесь, дитятки, я от вас никуды, я жо ради вас и приехал сюды, ежели б не вы, то взял бы ружжо да пошёл немца лютого бить, – грубым и утвердительным тоном сказал Фёдор.

– И я с тобой пошёл бы, тять, – выпалил старшенький, Иван, приподнялся над телегой, сложил руки в автомат-пистолет и прокричал: – Тра-та-та-та-та.

– А ну, цыц, сядь, Иван, смотри ты, какой вояка отыскался, лес тишину любит, нечего его будить, – в приказном тоне пробасила Матрона.

Голос у неё с детства был тяжёлый и грубый: видать, от отца достался. Он у неё был моряком, командовал в Первую мировую сторожевым. После войны вернулся и стал пить, запойно и безбожно. Долго Матрона это терпеть не смогла и сбежала к бабке своей под Орёл. Так и росла она у бабки до шестнадцати. И, возможно, и дальше бы все так шло, но помогать надо было по хозяйству, бабуля уже была слаба. И устроилась Матрона, в свои шестнадцать с небольшим хвостиком, в коровник, находившийся недалеко от дома, и стала там трудиться. Через два года бабушка её померла, Матрона продала дом, собрала свои пожитки и отправилась из района в город, в Орёл. Устроилась на машиностроительный завод Медведева, в отдел кадров, поступила в вечернюю школу. Поселилась в общежитии от завода, завела себе новых подруг. Так и жила, днём работала, вечером училась, а по выходным с подругами гуляла. И в один прекрасный вечер в городском саду, на танцплощадке, повстречала своего Фёдора. Он её защитил от назойливых ухаживаний городской шпаны. Был один фрукт, который добивался её расположения, и, приметив её на танцплощадке, тут же взял дело в оборот и стал усердно домогаться её на танец. Отказы на него не действовали, и тут появился он, Фёдор, крепко сложенный, спортивный и подтянутый молодой человек, с землистым цветом лица и глубокими впадинами на щеках. Он вежливо попросил надоедливого кавалера не приставать к девушке, кавалер ретировался, а Фёдор предложил Матроне прогуляться по саду. Прямо так и сказал:

– Пойдём отсель, тута неспокойно, глядишь, наведет шпаны этот ухарь, горя потом не оберешься.

В Фёдоре чувствовалась сила, такая природная, животная, кулачищи были, словно гири, большие и тяжёлые, а лицо, казалось, высечено из гранита. Глаза выражали уверенность, и когда Матрона в них взглянула, она без колебаний согласилась. Они вышли с танцплощадки на зависть подругам и назло злопыхателям, и направились по аллее вглубь сада. Сколько длился их первый вечер знакомства, она не запомнила. Он был бесконечно долгим, они гуляли по парку, рассказывая друг другу свои воспоминания детства, смеялись по поводу и без, пока горизонт не зардел первыми лучами солнца. Фёдор проводил Матрону до общежития, пожал ей руку, взглянул в её большие серо-голубые глаза и произнёс полушепотом:

– Ты, Матрон, на танцульки-то эти не особо ходи, всякие шалопаи есть, дабы не искушать судьбу.

– А с тобой ежели я буду ходить, не страшно? – спросила Матрона.

– Со мной-то? – переспросил Фёдор. – Со мной не страшно, вся эта шпана меня чурается, я их с малолетства гоняю по задворкам.

– Ну, Фёдор, жду тебя через неделю, пойдем на танцы вместе, ежели ты не против? – нежным томным голосом пробасила Матрона.

Фёдор на секунду замешкался, землисто-серое лицо стало пунцово-красным, и голос едва сдерживал волнение:

– Я вот тоже хотел тебе это предложить. Его немного деревенский акцент на букву «о» придавал голосу определённый шарм.

– Тоды на том и порешим, – ответила Матрона, резко потянулась к Фёдору и поцеловала в щеку. После пристукнула каблучками и скрылась в дверях общежития. По коридору, дошла до своей комнаты, вошла внутрь, и, не снимая платья, упала в кровать. От ночного гуляния она мгновенно погрузилась в объятия Морфея. Ей снился Фёдор, его волевое лицо с впадинами на щеках, крепкие натруженные руки, сжимающие её упругое молодое тело, жгучие черные глаза, и щетина на лице, которая слегка покалывала её губы, целующие Фёдора.

Всю неделю Матрона была загружена работой. Завод совершенствовался и требовал новых рабочих и инженеров. И молодая страна, взяв курс на модернизацию и индустриализацию своего хозяйства, взращивала, обучала и воспитывала ускоренными темпами молодых квалифицированных специалистов. Но каждый рабочий день её был наполнен им, Фёдором. Мысли о нем занимали все её свободное время. Она влюбилась, влюбилась, словно по мановению волшебной палочки, с первого взгляда. Ещё, будучи подростком, Матрона читала романы, в которых авторы повествовали о любви с первого взгляда, но в то время ей казалось, что такая любовь возможна только на страницах книг. Она даже представить не могла, что пройдёт совсем немного времени и она, подобно героине одного из романов, встретит свою любовь. Подруги её очень скоро заметили общую рассеянность и мечтательность Матроны. Она допускала ошибки в формулярах сотрудников, а иногда и вовсе их не заполняла. Ближе к выходным начальник отдела кадров вызвал к себе Матрону:

– И что это у вас, Матрона Ивановна, столько брака в работе, не иначе ваше внимание рассеянно, – поинтересовался он. И тут же добавил: – Впереди выходной, у вас есть время, чтобы все исправить, в противном случае я вынужден буду ходатайствовать перед директором завода о переводе вас на другую должность и даже другой отдел, где сейчас требуются рабочие руки, а не головы. Знаете ли, возможно, не всем дано работать с документами, кто-то и со станками управляться должен. Уяснили?

Матрона молча кивнула.

– Ну, коль так, потратьте этот день на исправление всех недостатков. Все, можете быть свободны.

Она вышла из кабинета, едва сдерживая слезы. Когда вернулась на рабочее место, подруги уловили её настроение и не преминули расспросить о разговоре. Выслушав ее до конца, соседка по комнате Лида, предложила ей свою помощь:

– Не дрейфь, подруга, я приду, помогу тебе, к вечеру управимся, пойдёшь ты на танцы со своим Фёдором. Ну, девчата, поможем нашей красавице? – Лида обратилась к окружившим Матрону девушкам.

– Поможем, где наша не пропадала, – дружно ответили подружки.

– Ой, девчата, ну что вы, а если начальник прознает? Что я ему скажу? – поинтересовалась Матрона.

– А чёй-то он прознает, мы ему не скажем, да и ты не проговоришься. Верно? – спросила Лида.

– Верно-то оно верно, а коль прознает? – засомневалась Матрона.

– А хоть и прознает, что же это, мы своей подруге помочь не можем? Мы же комсомолки.

– Да, мы, если надо, до парткома дойдём, мы за тебя горой, Матрона.

На следующее утро Матрона и подруги пришли в отдел кадров и стали проверять все формуляры, которые она же всю неделю заполняла. Работа спорилась, Лида с подругами находили ошибку, а Матрона тут же своим почерком переписывала формуляр. И уже к пяти часам вечера все недочёты были исправлены. Расправив плечи, затёкшие от долгого сидения, она поблагодарила подруг:

– Спасибо вам, мои дорогие, без вас бы я тут застряла надолго. Айда в общагу, я сейчас борща наварю, устроим себе праздник живота.

И дружная девчачья компания направилась в сторону общежития, где проживала Матрона. По пути они зашли в продуктовый магазин, купили все необходимое для приготовления борща, карамельных конфет к чаю и бутылку красного сладкого вина. Ближе к семи вечера стол был накрыт небогато, но сытно. В центре стояла кастрюля наваристого борща с половником, по периметру стола аккуратно были расставлены тарелки, рядом лежали ложки, нарезанный ровными дольками чёрный хлеб был сложен в плетёную корзину.

– Девочки, ну что, заждались? Давай к столу, налягай на борщец, – пригласила Матрона.

Девчата спрыгнули с кроватей и в секунду оказались за столом. Кастрюля борща вмиг оказалась в тарелках подруг. Проголодавшись за целый день, девчата быстро опустошили содержимое, открыли бутылку вина, разлили её по стаканам, высыпали на стол карамель, и Лида сказала тост:

– Подруги мои, за многие годы, и учёбы, и совместного проживания мы уже сроднились с вами, миленькие, и сегодняшний день только это подтвердил. Подтвердил то, что мы способны, как настоящие комсомолки, подставить плечо помощи нашему другу. И я хочу пожелать нам и впредь быть чуткими и отзывчивыми, и чтобы никакие трудности нас не пугали. И ещё я хочу добавить от себя лично тебе, Матрона. Фёдор мужик видный, за него подзавода девчат хотело бы пойти замуж. Но повезло тебе, и я, подруга, хочу, чтобы счастье вам было, ежели вы поженитесь. А что? Чем черт не шутит, глядишь, и свадьбу вам с Фёдором сыграем.

Она протянула гранёный стакан, и все дружно, подбадривая Матрону, чокнулись и выпили залпом.

Слегка охмелев, Матрона стала говорить:

– Спасибо вам, девчата, за помощь вашу, за дружбу. Я ведь, когда в школе обучалась, ни с кем толком и не дружила. Семья у нас была большая, у мамки было восемь детей, и все почти погодки. Я – старшая, а стало быть, и помощница, и прачка, и хозяйка по дому. Пока матушка управляется с маленькими, я средненьких и в школу соберу, и завтраком накормлю. А уж когда сама до школы дойду, так устану, что до парты дотяну и сплю с открытыми глазами.

Девушки весело расхохотались.

– Да, так и было, – продолжала Матрона. – Сяду на последнюю парту и сплю, и слушаю, голова моя так хорошо все запоминала, особенно во сне. Приду на следующий день, меня преподаватель спросит: «Расскажи-ка нам, Матрона, про войну 1812 года?». И, только я подумаю: «Чё я про неё знаю-то?» – как, бац, все в моей голове выстраивается по памяти. А ничегошеньки же не учила, не успевала я. Так и жила, однокашники за глаза называли меня вундеркиндшей и дружбу со мной не водили, с утра до вечера мамке помогала, то постирать, то убрать чего, то воды наносить, то в магазин сходить, то огород прополоть. Батька мой, выпивоха был, и гуляка. Мать его боялась. Он как маханет самогонки или этой, белой, как её, водки, дык вся семья под кроватями и прячется. Буйный он от выпивки становился. Мог и матушку поколотить, и нас тоже. Было дело. А когда я стала уже в девку превращаться, он глаз на меня свой положил. Демоны взыграли. Я, дабы не доводить дело до греха, к бабке своей и сбежала под Орёл. Матери только сказала, что боле не могу прятаться и бояться. У бабули полегче было, но тож не малина. Старая она была, слабая, чтобы учить меня денег не хватало. А тут из дома мне похоронку прислали, уснул пьяный батя с махоркой своей в руке и спалил дом, со всей родней. Бабка от горя совсем слегла, да так до самой своей смерти и не встала. Я помогала ей, как могла, устроилась в коровник, школу оставила, а после её смерти все продала и уехала. И теперь я здесь, с вами, и я поняла, что такое дружба.

Её веко заметно дернулось, и слезы градом покатились по Матрониным щекам. Лида разрыдалась вместе с ней. Подруги наперебой начали успокаивать то Матрону, то Лиду.

В дверь постучали. Девчата, словно по команде, застыли в молчаливом недоумении. В дверь снова постучали.

– Кто это? – пробасила Матрона, утирая слезы.

– Это Фёдор, – ответили из-за двери.

– Ой! – прошептала Матрона. – Чё, делать-то?

– Чё, чё, иди открывай. Он же к тебе, поди, пришёл, – сказала одна из подруг.

Матрона окончательно вытерла слезы, поправила ситцевое платье, шагнула к двери и открыла её. На пороге стоял Фёдор в штанах-трубах, рубахе-косоворотке, в одной руке держал букет из ромашек, в другой – чёрный льняной пиджак. Безусловно, он был красив и статен. Его широкие плечи и волевое лицо выдавали в нем сильную личность.

– Проходи, Фёдор, познакомлю тебя с девчатами, – сказала Матрона.

– Да чего уж там, на вот, – он протянул ей цветы. – Я тебя подожду здесь, гулять пойдём?

– Пойдём, – ответила Матрона. – А с подругами, стало быть, знакомиться не будешь? – она взяла цветы из рук Фёдора. – Лид, поставь в банку, пожалуйста, – и тут же протянула их Лиде.

– Я подожду, – сухо ответил Фёдор и прикрыл дверь.

– Ух, какой, строгий, но красив зараза. Глаза – словно выстрелы, ранят. Смотри, Матрон, не обожгись, – посетовала одна из подруг.

– Да уж постараюсь.

– Да уж постарайся, а мы, чем можем, тем поможем, – сказала Лида, набирая в трехлитровую банку воды.

Матрона подвела карандашом стрелки под глазами, припудрила заплаканные щеки, накрасила красной помадой губки и выпорхнула за дверь.

– Ох, влюбилась наша Матреша, – съязвила Лида.

Девушки расхохотались.

Фёдор стоял у окна в конце коридора общежития. Она подошла, взяла его за руку, и они вышли на улицу. Пройдя несколько метров, Матрона обернулась и взглянула на окно своей комнаты, выходившее во двор. Все подруги, прильнув к окну, не стесняясь её взгляда, таращились на Федора. Она кивком головы дала понять им, чтобы они скрылись, но никто её не послушал. Так и проторчали они у окна с нескрываемой завистью, пока их подруга не исчезла за углом общежития.

В этот вечер Матрона говорила без умолку. Возможно, хмель в её голове ещё давал о себе знать. Под её монолог они незаметно для себя оставили позади танцплощадку, парковые аллеи и оказались на берегу реки. От воды веяло холодком. Фёдор предусмотрительно накинул на плечи Матроны пиджак и приобнял её. Его крепкие руки и нежная забота о ней заставили её замолчать. Матрона неожиданно для себя почувствовала непреодолимое влечение к Фёдору. Её тело, словно та река, у которой они стояли, наполнилось бурлящими потоками естественного желания. Фёдор развернул её к себе и поцеловал в губы. Теплота и припухлость девичьих губ разбудили в нем неистового любовника. Он принялся целовать её шею, плечи, руки. Потом снова губы. Опять плечи. Матрона совсем не сопротивлялась, она покорно отдавалась природному инстинкту, её руки обвили шею Фёдора, и губы податливо принялись зацеловывать его лицо. Фёдор, словно опытный любовник, дюйм за дюймом покрывал её поцелуями, Матрона отвечала взаимностью. Ситцевое платьице вмиг оказалось на траве. Поцелуи Фёдора не давали ей опомниться, и она покорно прилегла на платье. Её точеная фигурка оказалась в крепких объятиях мужчины, которого она видела второй раз в жизни, но чувствовала, что он её, – навсегда. С ним не страшно и в первый раз. Фёдор с присущей мужской напористостью резко вошёл в неё. Боль и одномоментная радость завладели её ощущениями, доселе ей незнакомыми, но боль быстро отступила, оставляя девичью невинность в прошлом и уступая место нерастраченной нежности и неземной любви. Обнимая её тело, Фёдор искусно покрывал грудь поцелуями, непорочная Матрона пахла ромашками и молоком одновременно. Их тела двигались в такт с мерцанием первой звезды на вечернем небе, и сама матушка земля помогала в этот момент им обрести друг друга. Матрона все крепче обнимала Фёдора, её страсть, неизвестная даже ей самой, переполняла её молодую упругую грудь. В какой-то момент она почувствовала, что теряет сознание, наслаждение от удовольствия достигло своего апогея, она застонала и обмякла, словно от усталости. Тело Фёдора наоборот напряглось, как сталь, голова запрокинулась за спину, он издал звук, похожий на рык льва, и крепче обнял Матрону. Яркая вспышка экстаза повергла обоих в оцепенение. Минуту они лежали и смотрели на звёздное небо, первым заговорил Фёдор вкрадчивым нежным голосом:

– Ты, это, Матрон, как?

От такого нелепого вопроса Матрона расхохоталась. Её смех эхом разлетелся по прибрежной полосе, и казалось, что сама река вторит ей.

– Фёдор, что как, не пойму я тебя? – чуть погодя ответила Матрона. – Я-то хорошо, Федя, только как это получилось, я в толк взять не могу, но что есть, то уже случилось.

– Я и сам-то не понял, как это я, ну, сама понимаешь, – смущенно ответил Фёдор.

– Я-то понимаю, Федя, что люблю я тебя, люблю всего тебя, мой милый. Родной ты мне, вот и отдалась я без стыда за себя. С первого взгляда люблю тебя.

– Матрон, а я-то что, я тож тебя люблю, и не мене тваво, с первого самого, как ты говоришь, взгляда. Так это, чё нам теперь-то делать, после этого?

– Чё делать? – переспросила сама себя Матрона. – Откуда же мне знать? Может, у девчат моих спросить, чё будет и чё делать? Я в этих делах неопытная, ежели ты успел заметить.

– Вот и я неопытен, не было у меня до тебя никого, и такого тож не было.

Матрона повернулась к нему и положила свою голову на грудь Фёдору. Лёгкий ветерок начал холодить распаренное тело, и ей захотелось обычной человеческой теплоты, которая исходила от Фёдора.

– А знаешь, Матрон, может, нам пожениться? Я так-то готов взять тебя в жены, – добавил Фёдор.

– Может, – прошептала Матрона. – Может, пойдём, Федь, домой, поздновато уже и холодеет.

Они встали, оделись в свои одежды и направились в сторону общежития. Весь путь они шли молча, обдумывая случившееся. Войдя во двор, Матрона заметила, что окно её комнаты не светится. Фёдор остановился у подъезда, приобнял её, поцеловал в распухшие от поцелуев губы и сказал:

– Что ж, Матрона, жди сватов. Да не откажи жениху.

Она погладила его по роскошной шевелюре и низким голосом ответила:

– Будет тебе дурачиться. Ты разве не понял, твоя я, Федя, твоя и ничья боле.

Она тихонько пробралась в свою комнату, на цыпочках дошла до кровати, сбросила платье и улеглась в неё. Голова по-прежнему была занята Фёдором. Мягкая нега разлилась по её телу, и она крепко уснула.

Прошла почти неделя, Матрона нигде не встречала Фёдора и никаких сватов не появлялось. Она начала страдать, и не оттого, что потеряла девственность в первую встречу, а оттого, что не могла себе представить, что она без него. Но страдания её были недолгими. В субботу, вернувшись с работы вместе с подругами в общежитие, она заметила, что крыльцо украшено цветами.

– Ой, девчат, а кто это у нас замуж собрался? – спросила подруг Лида.

– Да вроде никто. Не знаем, – ответила одна из подруг.

Матронино лицо стало пунцовым.

– Надо выяснить, – не унималась Лида. Айда, девчат. Она увлекла всех подруг внутрь здания. Весь пол коридора был устлан лепестками роз до самой комнаты, где проживала Матрона с подругами. Лида распахнула дверь в комнату и застыла в изумлении.

Вся их небольшая комнатушка была декорирована цветами. Цветы были везде – на кроватях, люстре, подоконнике. Они были перевязаны атласными лентами. В центре комнаты стояли четыре дородных парня в белых косоворотках, штанах, заправленных в черные яловые сапоги.

– Проходите, девицы красные, мы к вам свататься присланы, – сказал один из парней.

– И кем же это вы присланы и по чью из нас? – спросила Лида. – Ах, дайте-ка я угадаю. Неужто к Матроне сваты?

– К ней самой, к Матроне Ивановне, – ответил парубок и добавил: – От Фёдора мы.

– А коль так, то вот она. Лида выдвинула Матрону перед собой. Один из парней подошёл к окну перегнулся через подоконник и присвистнул. Через мгновение на пороге стоял Фёдор в красной шёлковой рубахе, подпоясанной черным широким поясом, штанах-трубах и туфлях лодочками.

– У вас, девчата, есть цветочек, а у нас – глядите, какой горшочек, нельзя ли ваш цветочек пересадить к нам в горшочек? – затрубили сваты.

– Наш цветочек – то, что надо, посмотри на стебелек. Он и тонок, и высок, требует к себе вниманья, чтоб не ведать увяданья.

– Ну, пропасть мы не дадим, если надо – подсобим. Пересадим ваш цветочек в наш брильянтовый горшочек.

– Пересадим, коли так, только раз и на века.

Девчата дружно рассмеялись. Федор подошёл

к Матроне приобнял её за талию и спросил:

– Матрона, выйдешь за меня замуж?

– Выйду, Федя, люб ты мне, – моментально ответила Матрона.

– Ой, да что же вы стоите, присаживайтесь за стол. Ну-ка, девчата, помогите сватьёв накормить, – сказала Лида.

Девушки немедля покрыли скатертью стол, нарезали хлеб, вытащили из запасников соленья и консервы, разжарили картошки и поставили заранее припасенную бутылочку красного полусладкого. Парни из карманов штанов повытаскивали всевозможные сладости от пряников до карамельных конфет, Федор поставил рябиновую настройку. В этот вечер они ещё долго не расходились, все говорили о предстоящей свадьбе, пели, шутили и даже плясали. В одиннадцатом часу к ним заглянула дежурная и предупредила, чтобы хлопцы не засиживались, т. к. режим нарушать не положено. Прощаясь, Фёдор поцеловал Матрону в щеку, дабы не смущать остальных обитательниц комнаты, пообещал назавтра зайти за ней, чтобы познакомить её с его родителями, пристукнул туфлями-лодочками и, абсолютно счастливый, удалился. Сваты ушли вместе с ним. Девушки оперативно убрали со стола, помогли

Матроне помыть посуду. И, уже лежа в кровати, Лида вдруг шёпотом спросила:

– Матреша, не спишь? Скажи, ты и вправду любишь его?

Матрона не спала, от внезапно навалившегося счастья сердце девушки вырывалось из груди.

– Нет, Лид, не сплю. Очень люблю его, девчат, вот с первого дня, как увидала, так он мне в душу и проник. Ни дня не было, коли б я о нем не думала.

– Матреш, в народе говорят про таких, как он, что бабы к нему льнут, сами на шее виснуть будут. Не боязно?

– Отчего ж не боязно? Боязно, только не могу я без него. Люблю его. Да разве все мои душевные тайны вам расскажешь. Чему быть – того не миновать. Кажись, так ещё в народе говорят. Все, девчат, давайте спать. Утро вечера мудренее.

Матрона отвернулся к стене, обняв подушку руками.

– Ох, и счастливая ты, Матреша. Первый парень на районе – и сразу твой. А мне этот кучерявенький приглянулся, дружок его. По мне так тож хорош, – добавила Лида.

– Это Сашка, что ли? – переспросила одна из подруг.

– Да, он самый, – ответила Лида.

– Ну, ты, подруга, не промах, смотри, влюбишься.

– А что, и влюблюсь, сколь мне в девках-то сидеть?

– Сашка – парень видный и толковый. Гляди, за год уже помощник мастера участка, того глядишь начальником станет.

– Девчат, давайте спать, сосватаем мы тебя Сашке. Только не сегодня, – пробасила Матрона.

Лида согласилась с Матроной и замолчала.

Лежа на животе и обнимая обеими руками подушку, Матрона незаметно для себя погрузилась в глубокий сон. Ей снилась её деревня под Орлом, её мать и отец в военном кителе, при орденах. Они сидели за большим столом, по правую руку отца расположились её братья и сестры, а рядом с матерью – бабушка. Матрона вместе с Фёдором стояла на пороге и пыталась рассказать родителям про него. Но голос был беззвучным, словно она говорила, а её никто не слышал. Отец переспрашивал её после каждого слова, мать разводила руками, не понимая её, и только бабушка все слышала и понимала. Она кивала головой, когда Матрона представляла Федора. По её просветленному лицу было видно, что она одобряет выбор внучки. Отец показал жестом, чтобы она присела с Федором напротив, но бабушка запричитала и указала ей на выход. Она махала руками и что-то причитала себе под нос. По отрывкам её фраз, Матрона услышала, возможно, то, что впоследствии определило ее дальнейшую судьбу: «Ты иди, внучка, не надо с нами за стол, не время ещё. Иди, рожай детей, и расти их. Это твое житие. Мы тут сами по-семейному управимся». Стол стал удлиняться, и мама, отец, братья и сестры, и бабуля – вместе с ним. Внезапно появившаяся дверь перед столом вдруг резко захлопнулась с характерным стуком. Матрона от испуга вздрогнула и проснулась. За окном было раннее утро, а на пороге у двери стояла Лида с полотенцем наперевес и взъерошенными после мытья волосами.

– Извини, подруга, что разбудили тебя, сквозняк, вот и не удержала дверь. – оправдываясь сказала Лида.

Матрона одобрительно моргнула, но ничего не сказала. Странный сон ещё оставался в ее памяти, и она прокручивала его в голове бесконечно. Ей хотелось все рассказать подругам, но что-то глубоко внутри ее запрещало это делать. Так, не вставая с кровати и уткнувшись в подушку, она пролежала до обеда. Как раз к этому времени пришёл Фёдор. Узнав, что Матрона ещё отдыхает, присел на лавочку во дворе общежития ждать её.

Ждать пришлось долго. Но любовь умеет ждать. Через пару часов, Матрона, в новом платьице из синего льна в крупный белый горох, в туфлях-лодочках на каблучках, с пышными начесом на голове, вышла из общежития. В лучах летнего солнца она ступила на дорожку, утопающую в зелени акаций, и её походка была столь грациозна, а фигурка тонка, что Фёдор застыл, в изумлении приоткрыв рот.

– Федя, что с тобой, милый? – спросила Матрона, подходя к Фёдору.

– Да со мной приступ от твоей красоты, – проокал Фёдор. – Ты, Матрон, неземна, ты – моя богиня.

Он взял её за руку и поцеловал в щечку. Подруги, все это время торчавшие в окне, дружно захлопали в ладоши. А Лида ещё и прикрикнула:

– Федь, ты это, смотри, не проморгай нашу Матрешу, и Саньке от меня привет передай.

– Не проморгаю, не боись, я её крепко держу.

Он сжал её руку в своей с силой. Матрона посмотрела на него с улыбкой.

– Сашка мой приглянулся тебе, да, Лидок? – спросил Фёдор.

– Ну, не знаю, поживем увидим, – пококетничала Лида.

Он махнул рукой в сторону окна, где была Лида, и обратился к Матроне:

– Ты как, Матреша? Как спала?

В её голове снова возникла немая сцена сна. Но та же сила не позволила ей рассказать свое сновидение.

– Нормально, Федя, о тебе все думала.

Она прижималась к его руке своим плечом и вся светилась от счастья. Её походка была легка и непринуждённа, каблучки отрывались от земли и словно по ветру несли её к этому счастью.

Фёдор жил у самого завода, можно сказать – прямо за воротами. И чем ближе они подходили к его калитке, тем сильнее она ощущала дрожь в коленях, которая постепенно передавалась всему телу. Фёдор успокоил её:

– Не дрейфь, Матрон, я рядом, а если я рядом, то что?

–.. То я ничего и никого не должна бояться, – продолжила Матрона дрожащим голосом.

– Дык и не бойси. Чего дрожишь, будто осиновый лист. Поди, не съедят тебя там, а токмо накормят, – пошутил Фёдор.

– Ага, Федь, тебе легко говорить, то ж твои родичи, а мне каково?

Они вошли во двор дома. На улице их встречала женщина с распущенными иссиня-черными волосами, вьющимися от природы, щеки её были слегка впалые, с заметными ямочками, глаза – черные-пречерные, даже зрачков не видно. Фёдор походил лицом на неё. Не поднимая взгляда, женщина пригласила их в дом. Войдя внутрь, Матрона слегка опешила: картина, представшая перед её глазами, уж больно напомнила ей ночной сон.

Во главе стола сидел отец Фёдора, по левую руку его – две сестры, место матери было свободно, и для полноты картины не хватало только бабушки. Отец заговорил первым:

– Что, Федор, усаживай гостью, бум знакомиться.

Фёдор ловко отодвинул из-за стола стул и указал на него Матроне. Она послушно присела, рядом разместился он сам.

– Вот, батя, это и есть моя Матрёша, – не дожидаясь вопроса, выпалил Федор.

Мама Федора начала подавать на стол всевозможные кушанья, приготовленные ею заранее. Сестры умело управлялись с ложками и половниками, да так, что тарелка Матроны вмиг наполнилась разносолами. Батя открыл бутыль вина, разлил себе и Федору.

– Традиционно в нашей семье женщины не пьют, поэтому, барышня, вам не наливаю. Наши женщины воспитаны хранить очаг и рожать детей.

Говорил он строго, и в его словах присутствовал небольшой акцент.

– Меня зовут Андреас Анастасович, род наш берет начало от греческих переселенцев, пришедших вначале на Азов, а уж после переехавших сюда, на Орловщину. Отца моего, то бишь деда оного, – он указал на Федора пальцем, – служить направила сюда страна. Жена моя, Анна, тоже

гречанка. Ты присядь, Аннушка.

Она, повинуясь предложению Андреаса Анастасовича, покорно присела по его правую руку.

– А вы, Матрона, чьих будете? – задал вопрос отец.

– Я… – неловко начала Матрона. – Сама-то из местных, здеся мы жили, под Орлом, родители мои рано померли (она намеренно скрыла семейную трагедию, уж больно строго в нее впились глаза матушки Федора), я росла с бабушкой, а когда и она померла, я приехала на завод и работаю здесь, в отделе кадров.

Мама Федора наклонилась к отцу и что-то прошептала ему на ухо.

– А живешь-то где?

– Здесь, недалече, на Комсомольской, в общежитии.

Матушка опять, что-то прошептала на ухо отцу.

– Фёдор нам сказал, что хочет тебя взять в жены, мы противиться его решению не станем, не в наших это традициях, коль решил он, то его это ноша будя. Токмо жить где будете? У нас вон ещё две девки, а комнат, сама вишь, негусто, зала и спальня.

Матрона приободрилась и почувствовала некое облегчение в нелёгком, похожем на допрос, знакомстве.

– Я, Андреас Анастасович, в отделе кадров тружусь, попрошу начальство, выдадут нам комнату в общежитии, как молодой семье.

Отец перевел взгляд на Фёдора и обратился к нему:

Ну, а ты, Федя, что молчишь, словно воды в рот набрал, расскажи мне и матери, как с семьёй будешь управляться? Барышня, как я погляжу-то, не промах, за себя постоять может.

– Чё, бать, как? – робко переспросил Федор. От этой робости Федор походил на неоперившегося птенца. – Я же работаю, неплохо зарабатываю, попервости хватит, а там посмотрим, на очередь встанем на квартиру или дом начну строить, пора мне, батя, и это… – он понизил голос. – Люблю я её, батя, никто мне окромя Матреши не нужон.

Отец посмотрел на Матрону, потом на своих дочерей-подростков, на жену свою, Анну, взял стакан и сказал:

– Коли любишь, то мы, Федя, с матерью даем добро, парень ты уже самостоятельный, с шестнадцати годков трудишься, и работы не чураешься, женись.

Он протянул стакан к Фёдору, они чокнулись ободками, и выпили залпом. Затем, не говоря ни слова, словно по команде, все дружно принялись есть. До вечера отец ещё часто обращался с вопросами, то к Матроне, то к Фёдору, выпивал вина, закусывал. Потом пили чай с конфетами и пряниками, но ни мать Феди, ни сестры так за все время знакомства и не проронили ни слова. Иногда

Анна что-то шептала отцу на ухо, после чего он почему-то обращался с новым вопросом к Матроне. В целом знакомство оказалось не столь простым, коим его себе представляла Матрона. Она чувствовала, что мама Фёдора была далеко не в восторге от предстоящей свадьбы, а сестёр, похоже, совсем не заботила будущая жизнь брата. В конце вечера согласовали время будущей свадьбы, которую решили отыграть в конце лета или, на худой конец, в начале осени во дворе родительского дома, накрыв столы для родственников, друзей и соседей.

В этот вечер, провожая Матрону в общежитие, Фёдор уже по-мужьи прижимал за плечо Матрону. Шли молча, и только подойдя к общежитию, Фёдор сказал:

– Не дрейфь, Матрона, все будет хорошо, со мной тебе никогда не будет страшно, я тебе обещаю, разве ты ещё этого не поняла?

– Что ты, Федя, все я уже давно поняла, только больно родичи у тебя строгие, матушка, вон, ни слова не проронила.

– Ну, тебе не с матушкой жить, а со мной. Хотя она така. Я её тока и боялся в детстве, могла она мне поддать за мое озорство. Батя, он голова, он все работает, а мать воспитывает.

– Оно и видно, батя все меня расспрашивал, а матушка все ему подкидывала на ухо новые вопросы, – Матрона едва усмехнулась.

– У нас не принято, чтобы женщина задавала вопросы незнакомому человеку, вот когда мы поженимся, она своё ещё возьмёт, – тоже усмехнулся Федя, в нём чувствовалось, что играет винный градус. Он приобнял за талию Матрону, притянул её к себе и тихо прошептал ей на ухо:

– Я, Матреш, не могу забыть тот вечер и снова хочу все повторить, токмо не на речке, зябко все же там.

Матрона расхохоталась в полголоса.

– До свадьбы ни-ни, – повела она указательным пальцем перед лицом Фёдора и тут же добавила: – Ладно, Федь, шучу я. Я же не из камня и тоже хочу быть с тобой. Не дрейфь, как ты говоришь, найдем время.

Она поцеловала Фёдора в кончик носа, пристукнула каблучками, вырвалась из цепких объятий и удалилась в общежитие.

Конец июля и весь август Матрона и Федор провели в заботах о будущей свадьбе. Периодически они находили время побыть вдвоем, и, естественно, их отношения и любовь крепли. По просьбе Матроны Сашка стал свидетелем на свадьбе со стороны жениха, а Лида – со стороны невесты. Их отношения начали развиваться не менее стремительно, нежели Матронины с Федором. В начале осени сыграли-таки свадьбу. Был погожий осенний денек, столы выставили прямо во дворе Фединого дома. Со стороны Матроны гостей было немного, все ее подруги по общежитию, несколько подруг по работе, начальник отдела кадров, и все. А со стороны Федора присутствовала вся его этническая родня и также многочисленные друзья. Подарков надарили много, что для начинающей свой путь молодой семьи явилось хорошим подспорьем в будущем. Празднование длилось до пяти утра следующего дня, но молодожены удалились ранее. Их на милицейской «Волге» отвез в общежитие двоюродный брат Федора, который работал в органах водителем. Комнату для будущей семьи завод выделил загодя, Матрона даже успела ее обустроить. Кровать, правда, смогла достать только полуторку, но зато новую, без скрипа и полностью из нержавейки. К концу осени стало ясно, что она в положении, и молодая активная работница отдела кадров выбила себе от завода квартирку, небольшую двухкомнатную, с крошечной кухней, но зато свой кусочек семейного счастья. На скопленные деньги смогли купить только платяной шкаф, стол со стульями и от родителей Феди получили в подарок трюмо. Кухню Федор сколотил сам, руки у него были мастеровые. Кухня получилась что надо, на фасадах шкафчиков он умудрился сделать резные наличники и накладки, выкрасил ее голубой краской, установил и навесил петли. На заводе смастерил и выточил на токарном станке ложки, вилки, ножи и другую кухонную утварь. Потихоньку молодая семья наладила быт. Матрона на восьмом месяце ушла в декрет и довела начатое обустройство семейного очага до завершения. Появилась одна двуспальная кровать, соседи подарили ей деревянную детскую кроватку, Лида, к тому времени уже вышедшая замуж за Сашку, подарила коляску и много ползунков. Так они и жили в ожидании рождения ребёнка. И он не заставил себя долго ждать, родился сразу после зимы. Его нарекли Иваном в честь Матрониного отца. А через год Матрона понесла ещё одного пацана, через полтора – ещё. Детки росли ладные, здоровые, Фёдор хорошо зарабатывал, и семья крепла и расцветала. На шестое лето от рождения Ивана Матрона снова родила, но уже девочку. И тут случилась война.

Немецко-фашистские захватчики начали активно наступать. На Орловщине в первые дни войны началась мобилизация. Все предприятия были переведены на круглосуточный режим работы. В июне случился первый вражеский налёт. Линия фронта стала неумолимо приближаться к городу, все предприятия подлежали немедленному демонтажу и передислокации в тыл. Завод Медведева не стал исключением. Семья готовилась к отбытию в восточные области страны. Отца

Фёдора с первых же дней призвали на фронт. Фёдор и сам несколько раз ходил в военный комиссариат и добивался своей отправки. Но постоянно получал отказ по семейным обстоятельствам. Комиссар так и говорил: «Вижу, что ты, Фёдор, рвешься на фронт, и даже приветствую твое рвение, но коль нарожали вы с Матроной детишек, то их тоже должен кто-то вырастить, и кто, если не вы, если не ты, их отец и родитель». И когда осенью случились первые бои на окраине Орла, Фёдор, не раздумывая, собрал все свои пожитки на подводу, одолженную у заводского хозяйства, погрузил туда свою семью и направился в Медведевский лес.

Фёдор ещё с раннего детства отличался решимостью и сообразительностью. Он был рождён в семье этнических греков, переселенных в XVII–XVIII веках в Приазовье. По тогдашнему указу Екатерины II в 1779 году был в этом районе образован греческий округ, состоящий из 24 поселений, жители которого освобождались на десять лет от всех повинностей. Далёкие предки Фёдора, прибывшие в эти места, были мельниками, но впоследствии сельский быт и разрастание самой семьи расширили сферу деятельности глав семейств. Женщины традиционно занимались детьми, приготовлением пищи и домом, а мужчины работой и обеспечением семьи. Отец Фёдора после окончания школы милиции получил направление в Орел. По прибытии на службу государство его обеспечило служебным жильём. Это была квартира в двухэтажном бывшем бараке, переоборудованном для проживания, с отдельным входом и собственной придомовой территорией, где разместился небольшой курятник, в котором отец выращивал кур и кроликов, собачья будка, а также сарай для угля, которым топили печь для приготовления пищи и обогрева зимой. Здесь родился Фёдор, через три года родилась средняя сестра, а ещё через два – младшая. До четырнадцати лет Фёдор ничем особым не выделялся среди сверстников. В школе учился так себе, по некоторым дисциплинам даже приходилось нанимать репетиторов, дабы совсем не отстать от одноклассников. Но в четырнадцать он неожиданно для всех окреп, в его фигуре появилась спортивная стать, широкие от природы плечи, развитая мускулатура и огромные кулачищи привели его в секцию бокса, где он день за днём проявлял недюжинные способности волевого и перспективного спортсмена. Его природный физический талант помог достичь небывалых успехов в спорте за короткий срок. Так, с начала занятий и по прошествии трёх месяцев Фёдор, выступая на районных соревнованиях, победил сразу трёх соперников – титулованных и имеющих спортивные регалии. А уже через полгода он уверенно защитил титул чемпиона местных боксерских клубов. Дальше – только больше, Фёдор понял, что в его руках инструмент, которым он может не только защищаться, но и приводить в восторг местную шпану и одноклассниц. За год он заработал непререкаемый авторитет среди уличного хулиганья и заслужил пристальное внимание сверстниц из школы. Но его это не интересовало, Фёдор с каждым днем наращивал свой спортивный уровень и готовился к городским, областным и всесоюзным соревнованиям. Каждый его успех на ринге, безусловно, радовал отца и младших сестёр, но вызывал недовольство матери. Она, как и все мамы, считала этот спорт для своего ребёнка опасным и безжалостным.

– Спорт, сынок, должен приносить удовольствие всем, а в вашем мордобое один страдает, его родные страдают, и только победитель – нет, хотя и ему для своей победы тоже надо пройти через страдания. Что же это за спорт? Другое дело – бег, прыжки или шахматы, там только переживания, – говаривала она сыну.

– Мам, но не всем же быть шахматистами, для этого голова нужна, как Дом Советов, а мне не под силу эти многоходовки, зато бокс, мам, это моё, – отвечал Федор.

Был один случай. Пошли они как-то с мамой на рынок, она взяла его помочь сумки донести. И, лавируя среди рядов, вдруг малолетний вор, возраста Федора, выхватил у неё сумку и бросился наутёк. Женщина машинально бросилась вдогонку за ним, и Фёдор соответственно тоже. Пробежав несколько метров, воришка неожиданно для себя оказался на заднем дворе рынка, откуда совсем не было выхода. Возможно, свою смелость Федор унаследовал от мамы, женщина, не испугавшись преступника и загнав его в угол, решительно двинулись на него. Малолетний негодяй стал ругаться и огрызаться на неё, словно загнанный пес, который лает на своих преследователей. Он выбросил в сторону сумку, но к этому времени подоспел Фёдор, сгруппировавшись и не раздумывая, он нанес сокрушительный удар в подбородок. Зубы вора клацнули, будто стальные засовы, и, издав гортанный рык, он опустился на одно колено, в правой руке у него сверкнул перочинный нож. Фёдор, не раздумывая, резким движением ноги выбил нож из рук преступника и левым боковым ударом уложил воришку в нокаут. Поднял мамину сумку и сказал:

– Теперь ты понимаешь, что такое бокс?

– Сынок, а дышит парень-то этот, не зашиб ты его?

– Дышит, чё с ним будет, я же так, не сильно приложился.

В этот момент, распластавшийся на земле хулиган приподнял голову, из опухшей губы его сочилась кровь.

– Вона, гляди, мам, он ещё и голову держит. А ну, лежать, гад! – Фёдор сделал устрашающий жест из комбинации кулаков. Преступник съежился от страха.

– Будя тебе, Федь, пойдем домой, не заладилось сегодня с рынком, – позвала его мать.

По дороге к дому она попросила Фёдора не говорить отцу о происшествии. Он был строгий и крайне раздражительный, сказывалась профессиональная деятельность, и после пережитого собственного стресса женщина совсем не хотела подвергать мужа психическим переживаниям.

Достигнув шестнадцатилетнего возраста и значимых успехов в спорте, Фёдор решил уйти из школы на завод. Семь классов он кое-как окончил, но вот учиться дальше не желал. Оно и понятно, к наукам он был неохочий, да и спорт занимал все его свободное время. Отгуляв лето, Федор устроился в механический цех подмастерьем и стал трудиться. Днём работа, вечером тренировки. По выходным тренировки, по праздникам тренировки, каждый день, каждую свободную минуту. Даже в цеху Фёдор смастерил из кожи и опилок грушу и повесил её возле курилки. И когда мужики устраивали перекур, он неистово лупил грушу.

– Ты, Федька, не иначе как железным стать хошь? – говаривали курильщики.

– Я вашу махорку не признаю, она мне нелюба, и железным стать не смогу, вона на мне кожа, – серьёзно отвечал Фёдор.

На заводе он очень быстро снискал к себе уважение у старших. Работу свою выполнял добросовестно, от дополнительной не отказывался, природный ум, воля и хватка позволили ему за короткий срок овладеть всеми премудростями профессии, и уже к девятнадцати годкам он получил должность мастера цеха. Только с боксом пришлось распрощаться. И не по собственной воле, а по настоянию врачей. Как только ему исполнилось восемнадцать, тренер решил подготовить Фёдора к всесоюзному турниру среди взрослой категории. И в одном из спаррингов, отрабатывая защиту от боковых ударов, Фёдор пропустил один из таких ударов. Тренер готовил парня серьёзно, и силу свою не рассчитывал, удар пришёлся строго в челюсть, Федор попал в тяжелый нокаут и в момент падения ударился головой о табурет, стоявший в углу ринга. Мало того что получил сотрясение мозга, так ещё и рассечение затылочной части. Врачи настоятельно рекомендовали забыть про спорт на полгода минимум, а отец, не без помощи матери, строго наказал завязать со столь опасным занятием. И, по прошествии полугодичной вынужденной дисквалификации, Фёдор понял, что ему уже не догнать упущенного мастерства. А периодические головные боли не позволяли ему полноценно вернуться в спорт. Время от времени он приходил в зал поколотить грушу, но без особого рвения, которое присутствовало ранее. По утрам перед работой совершал пробежки, в курилке продолжал бить по своей самодельной груше, но даже мужики заметили в нем перемены. Не было прежней молодецкой злости, так необходимой для победы. Все реже он посещал вечерние тренировки. И, чтобы занять высвободившиеся вечера, Фёдор поступил в вечернюю школу. Как и прежде, учеба давалась ему с трудом, но приобретенные за годы тренировок упорство и воля к победе приносили свои плоды успеха, и через два года у него уже был полноценный аттестат зрелости. Дальше – больше. На производстве Федор вступил в ряды Коммунистической партии и начал стремительно подниматься по служебной лестнице. Окончил Институт Маркса и Энгельса, был избран в профком завода, где возглавил сектор профессионально-технического воспитания молодежи. Будучи совсем еще молодым человеком, он делал головокружительную карьеру, этого не могли не замечать лучшие комсомолки и передовицы производства. Он вдруг заметил, что противоположный пол интересуется им. Это выглядело по-разному, но всегда предсказуемо. Иногда в заводской столовой на обеде к нему за стол могла подсесть девушка, а более решительные особы женского пола приглашали его на танцы в парк. Федор никогда не отказывался от предложения посетить танцы. Случалось, что две, а то и три одновременно девушки назначали ему встречу в городском саду. И он со всеми появлялся на танцплощадке. Шпана ему бесконечно завидовала и даже подражала. Причем во всем – в походке, в прическе и даже в одежде. Однажды мама Федора из старых штанов отца пошила для него брюки, она иногда перешивала старые вещи, был у нее такой дар. Брюки получились достаточно широкими в штанинах и походили на трубы. И после посещения Федором в них городского сада все завистники и пересмешники пошили себе подобные. Так в городе стал проявляться свой стиль. Но ни девушки, ни танцы так не увлекали молодого парня, как работа и карьера. Он жаждал своей работы, он был в нее влюблен. Федор не пропускал ни одного мероприятия, будь то субботник, или вечёрка. Все заводские собрания, проходившие по партийной линии, не обходились без его выступления с трибуны. Он искренне верил в светлое будущее своей страны, в свое будущее и будущее своей семьи, ставшей в два раза больше после его женитьбы на Матроне и рождения детей, и старался всеми силами приблизить это будущее. И тут случилась война.

Федор, умело управляя подводой, въехал в лес. Он знал здесь только одно место, где можно было остановиться на время. Это охотничий дом, выстроенный еще после Первой мировой охотниками. До него подвода могла не доехать, дождь размыл дорогу. Но Федор не позволял себе таких мыслей, ему, во что бы то ни стало нужно было думать о хорошем. И хотя подвода то и дело грузла в выбоинах, его полудохлая кобыла умудрялась все же ее вытащить из ямы и продолжать движение. Через некоторое время Федор завидел охотничий дом.

– Вона, вишь, Матрона, очертания дома, туды мы и путь держим, – прошептал Федор.

– Вижу, Федь, вижу, и сдается мне, мы не одни такие умные с тобой, погляди на трубу.

Федор взглянул на трубу дома, из нее шел еле заметный дымок.

– Ничего, Матрон, выбора у нас нет и назад дороги – тож. Ночь нам надо где-то спать, вон, гляди, у нас детей воз и маленькая тележка, – улыбаясь, пошутил Федор.

– Я уж попривыкла, Федя. Знаю, что с тобой и горы свернуть можна, – ответила Матрона.

Они, добрались до дома, Федор приказал Матроне оставаться в подводе, а сам пошел в дом. У порога остановился, прислонил ухо к двери, прислушался и громко постучал. Внутри залаял пёс. Дверь отворилась, и в дверном проёме, держа керосиновую лампу в руках, появился мужчина.

– Ты кто таков? – грозно спросил обитатель охотничьего дома. Это был высокий крепкий мужчина, лет около сорока, с округлой бородой.

– Федор я. Сын Андреаса из Орла, – ответил Федор.

– Андреаса, говоришь? Того, что в ментуре работает? И чё тебе надо, Федор? – переспросил незнакомец.

– Я с семьей, у меня жена и четверо детей, мне ночлег нужен, другого дома здесь я не знаю.

– А где твой батя-мент, чё он тебя не приютил? – оскалившись по-собачьи, ответил грозно мужчина. – Шел бы ты, Федя, отсель, нету тут места тебе.

Внутри дома послышался громкий кашель.

– Ладно, раз так, поеду я дальше.

– Вот и ладненько, езжай, Федя, и про нас особо не говаривай никому, понял ты, отпрысок лягавый. Дверь громко захлопнулась, внутри опять послышался лай.

Федор вернулся к подводе.

– Матрон, тут такое дело. Похоже, кто-то, кого мы не знаем, в доме прячется, но батю моего они знают. Эти мужики там, недобрый у них взгляд, видать, скрываются здесь от комиссара и от войны. Но ты не дрейфь, я сейчас вас подальше в лес завезу, а сам вернусь, разведаю, кто и сколько их тут отсиживается.

– Федь, страшно, может, пёс с ними, в подводе переночуем, укутаемся в одёжи, вона у нас их сколько, – она кивнула головой в сторону края подводы.

– Может, ты права, Матреш, а коли они найдут нас, у нас и еда, и одежа. Ну, пошла! – он прикрикнул на кобылу. – Тоды как? А у них может и ружжо быть.

– Мне страшно, Федор, а коли они тебя убьют, как я без тебя?

– Меня не убьют, я их выманю по одному, поломаю слегонца и свяжу. А потом выпытаю, откуда они и чего не на войне, чего не защищают нашу Родину?

– Федь, а может, завтра? Ты устал, сноровка, поди, уже не та. Давай, Феденька, завтра, днем приглядишься за ними, оно-то при свете все ж видней.

– Умная ты у меня, Матреша, завтра – вернее. Решено. Сейчас надо найти ночлег. Где деревья погуще и кусты почаще.

Моросящий и неприятный дождь к вечеру стих. Лес и деревья защищали беглецов от попадания отдельных капель, пытавшихся сорваться со свинцовых туч. Он увёл подводу вглубь леса, нашёл местечко, где, по его мнению, было безопасней всего, распряг кобылу и привязал ее к дереву, закрепил колеса телеги, подложив под них мох, нарвал еловых веток и обложил ими периметр вокруг телеги. Матрона покормила детей и мужа, заранее приготовленной кашей из овсянки, а остатки отдали лошади, чтобы та совсем не издохла. Федор достал из запасов, собранных ранее, теплые одеяла, накрыл их сверху непромокаемым брезентом, в каждый из четырех углов телеги вставил по штакетине в заранее проделанные отверстия и натянул на них еще один отрез брезента. Огромные баулы с утварью расставил по углам и краям телеги, так что она стала походить на небольшую кровать – палатку.

– Вот, Матреш, на сегодня у нас дом готов, – обратился он к жене.

– Какой же ты у меня молодец, что бы я без тебя делала? – ответила Матрона.

– Не боись, прорвемся, где наша не пропадала!

Дети подбежали к отцу и обняли его.

– Так, детвора, айда со мной, уж темнеет, надо всем вместе держаться. Сходим в гальюн и спать. Ты доньку покормила? – он снова обратился к Матроне.

– Нет, она спит, зачем ее тревожить, у меня молока много, ей хватит, – Матрона сжала руками свою грудь.

– Ещё и нам останется? – пошутил Федор. Дети расхохотались. – Цыц, я пошутил. Айда, – он махнул им рукой, зазывая за собой.

Дети с отцом удалились за раскидистые кусты. В лесу ночь наступает мгновенно, а после моросившего целый день дождя над деревьями повис густой туман.

– Федя-я-я, – полубасом позвала Матрона.

– Что, Матрёш? – донеслось из-за кустов.

– Боязно стало, вона: ни вас ни кобылы не видать, а я одна с донькой на подводе.

Дети и Федор вернулись к ней.

– Ты-то пойдешь? Поди, засиделась уж? – спросил Федор.

– Пойду, только не далече, чем оглобли. За них буду держаться, а то, глядишь, потеряюсь я. Лес для меня – потемки.

Она спрыгнула с телеги и, держась за оглобли, скрылась в тумане.

Федор уложил в центре детей, сам лег с краю, а с противоположной стороны телеги легла Матрона. Ночь была для них беспокойной, фырканье кобылы, треск сухих веток и еще какие-то непонятные лесные звуки то и дело заставляли просыпаться. К утру стало холодать. Федор проснулся, когда начало светать. Туман еще стелился по-над землей. Он заботливо укрыл одеялами всех членов своего семейства. Обошел вокруг телеги и вдруг заметил, что кобылы, которую он вчера привязал к дереву, нет. Он подошел к дереву и внимательно осмотрел его. Поводья и бечевка, которой он привязывал лошадь, оставались связанными между собой и деревом. Федор посмотрел по сторонам. Кобылы и след простыл. Чуть погодя проснулась и Матрона. Надо было кормить малышку, тем более что она начинала о себе напоминать, периодически вскрикивая. Завидев Федора у дерева и не увидев там кобылу, она шепотом спросила:

– Федь, чё стоишь там и где лошадь?

– Не могу взять в толк, куды она запропастилась.

– Может, волки утащили?

– Волков бы мы услыхали, она бы так не далась, нет, Матрон, ее отвязали, причем не от дерева, а от поводьев. Значит, в лесу кроме нас и этих в охотничьем домике еще кто-то есть.

– А может, эт они? – поинтересовалась Матрона.

– Ежели б они, то мы бы не проснулись, таким свидетели не нужны, – он провел пальцем у горла, указывая на то, как бы его могли перерезать.

– Ладно тебе, Федь, чего меня пугаешь, я вона и так вся от страха трясусь, гляди, молоко пропадет.

– Не боись, Матреш, я всегда рядом. Надо разведать, куды она могла подеваться и кто ее утащил?

– А как? Мы тута без тебя не останемся, нам с тобой не страшно.

– А коли мы все пойдем на разведку, и подводу утащат, где мы спать будем, на земле сырой, что мы есть будем? Ты подумала? Нельзя тебе, токмо я. А ты детей корми, и ждите.

Федор достал из мешка охотничье одноствольное ружье, взял коробку с пятью патронами, один вставил в ствол и перезарядил ее.

– Федя, а ты не заблукаешь? – с тревогой в голосе поинтересовалась Матрона.

– Не заблукаю, я этот лес как свои пять пальцев знаю, я тут с детства со шпаной бегал, каждый куст и тропинку помню. Я вернусь быстро, кобыла дохлая, далеко не могла уйти. Жди.

И Федор скрылся в рассеивающемся тумане. Для начала он решил добраться до охотничьего дома, пока туман совсем не рассеялся. Подобно рыси, ступая мягко и широко, Федор быстро добрался до него. Вокруг дома не было ни души, раннее утро и туман придавали ему сказочный вид. Федор подошел к двери и прислушался. Внутри раздавался еле слышный храп. Нажал на дверь, но та оказалась заперта. Он обошел дом с правой стороны от крыльца и заглянул в окно. На деревянных нарах, укрытых соломой, лежал бугай и храпел, поодаль от него лежал еще один человек, меньшего роста, руками сжимая двуствольный обрез. Больше в доме не было никого. Федор еще с минуту постоял, подумал и так же, как пришел, удалился восвояси.

Вернувшись к Матроне, рассказал ей про дом и его обитателей, поцеловал в щеку и пошел искать кобылу в другом направлении. Он обнаружил для себя, что следов животного видно не было. Туман уже окончательно рассеялся, свет все сильнее пробивался сквозь кроны деревьев, и видимость становилась лучше, но следы будто испарились. «Как же она могла пройти, не оставив ни следа? – думал Федор. – У нее что, крылья? Не понятно все это». Он по-прежнему двигался с большой осторожностью, ступая исключительно на мох. И вдруг он услышал громкий командный голос:

– Стой, кто идет?

Федор обернулся, но никого не заметил, голос продолжил:

– Положи ружье на землю, а то я стрелять буду.

– Ты для начала покажись, с кем я говорю, а то, может, это у меня в голове голоса звучат.

– Это не в голове голоса, клади ружье наземь, как тебе говорят.

Федор осторожно наклонился, не спуская взгляда с деревьев, и послушно положил ружье. В эту же секунду из-за дерева показался человек, полностью замаскированный под это дерево. На его голове была водружена каска, к которой, в свою очередь, были прикреплены ветки и листья деревьев, вся его форма была сшита из темно-зеленой ткани, к которой тоже были прикреплены листья и ветки. Сапоги черные измазаны грязью. На груди красовался черный ППШ.

– Руки подними, паря! – скомандовал человек-дерево. – Ты как сюда забрел и что забыл в лесу?

– Я охотник, вот решил, может, кабанчика подстрелю, – ответил Федор.

– Охотник, а ну, охотник, отойди на шаг или два назад. – Федор сделал два шага назад.

Человек-дерево в два прыжка оказался у ружья Федора и ударом ноги отбросил его в овраг.

– Ты мне не бреши, охотник, видал я тебя у телеги твоей, там еще с тобой воз и маленькая тележка охотников.

– Так это ты кобылу увел? – поинтересовался Федор.

– А кабы и я, ты-то её все одно проспал, – ехидно ответил незнакомец. – Говори, чё в лесу забыл?

– То же, что и ты. Немцы в городе, слыхал? Вот. А у меня четверо детей и баба молодая еще, на войну меня не берут, что я, по-твоему, должен был делать, на фашистов горбатиться? Нет, эт не по мне, не бывать этому.

Человек-дерево на минуту потерял бдительность, Федор в два прыжка оказался на расстоянии вытянутой руки и профессионально провел двоечку[1]. Противник обмяк и упал навзничь наземь. Федор снял с него ППШ, сорвал веревку, которой тот был подпоясан, связал ему руки за спиной и усадил, прислонив к дереву. Поднял из оврага своё ружье. Незнакомец медленно возвращался в реальность. В его замутненном взгляде застыло недоумение.

– Ну что, герой, понял, кто в лесу хозяин? – спросил Федор. – Теперь ты мне говори, чё ты в лесу моем забыл? Я-то тут с детства, а вот тебя раньше не видал.

С трудом разжимая зубы и открывая рот, человек-дерево начал говорить:

– Послушай, паря, развяжи, не бери грех на душу. Ох, как голова болит.

– Ага, я тебя развяжу, а ты опять хозяина тайги начнёшь из себя строить. Нет, друг, посиди-ка ты у дерева, а я кобылу свою поищу. Говори, куда ты ее спрятал и как умудрился без следа ее увести. Я носом в землю впивался, а так и не нашел следов.

– Дурья ты башка, кобылу я твою на рассвете увел и каждый след мхом проложил, чтобы ты по нему не пошел, но у тебя чуйка, паря, ты все одно туды, куды надо, пришел, – уверенно сказал незнакомец.

– А коли так, почему её нет с тобой?

– Кобыла твоя в надежном месте стоит, отпустил бы ты меня, паря…

– Давай так, дружище, я тебя отпускаю, а ты мне кобылу мою вертаешь. Дашь на дашь.

– Пусть буде по-твоему, помоги подняться и айда за кобылой.

Федор помог встать незнакомцу, но развязывать не стал.

– Веди меня к кобыле, там и развяжу, – сказал Федор.

Впереди пошел человек-дерево, а за ним, не спуская взгляда, Федор. Они шли вглубь леса, Федор отметил для себя, что он хоть и местный, и бывал в этом лесу, и знал его, эта тропинка ему не знакома. Но, не подавая виду, он двигался вслед за незнакомцем уверенно, иногда обламывая ветки у больших кустов, чтобы найти путь обратно. Прошли довольно приличное расстояние, Федору стало казаться, что за ними кто-то следит.

– Слышь, вояка, тебе не кажется, что мы тут не одни? – обратился Федор к незнакомцу, озираясь по сторонам.

– Когда кажется, тогда креститься надо, знашь таку пословицу? – ответил тот.

– Что-то больно далеко мы ушли, а ну, стой, – Федор остановился, незнакомец продолжал двигаться вперед. – Я сказал, стой, вояка. Иначе…

Не успел Федор договорить, как со всех сторон из-за деревьев показались такие же люди-деревья с автоматами и ружьями.

– Клади оружие на землю! – приказал один из них.

Федор послушно опустил на землю весь свой боевой арсенал и поднял руки.

– Ты кого привел, Митрич? Хотя тебя самого привели… – спросил тот же, кто и приказал.

– Кого, того. Он свою кобылу проспал утром, а вон, глядишь, искать ее пошел. Резкий он очень, не смог я совладать с ним, удар у него что надо. Вмиг меня наземь усадил. И настырный очень. Все свою кобылу не может забыть.

– Тебе зачем кобыла?

– Как зачем, у меня там жена и четверо детей, одни в лесу, на подводе, мне их от немцев прятать, я, что ли, вместо кобылы буду запрягаться? – переспросил Федор.

– А чё в лес пришел, чё тебе в городе не сиделось?

– Немцы там, говорю ж тебе, а у меня жена.

– Жена, жена. Заладил, у нас тоже жены есть, мы же их в лес не тащим с собой.

– А вы кто такие, лесники? – поинтересовался Федор.

– Не тваво ума дело, – грубо ответил Митрич.

– Кобылу верните, дорогу я найду.

– Да уж, слыхал я, как он ветки обламывал, теперь не только он найдет.

– А что мне оставалось делать, я с этим местом не очень знаком, ваще в первый раз здесь.

– Ты из местных? – спросил тот, что приказывал.

– Да, тутошний я, а вот вас не признаю никого.

– Это и правильно, мы не местные, но ты бы нам пригодился, ежели ты так хорошо лес знаешь.

– А чё надо-то?

– Чё надо, помогать Красной армии. Будешь?.

– Так это я завсегда. Буду. Я же в Орле к комиссару носил заявление, чтобы меня на фронт отправили, а он мне сказал: не положено, детей на ноги ставить приказал.

– Здесь твой фронт, в лесу. Тебя как зовут?

– Меня – Федор.

– А меня – Степан, я командир партизанского отряда. Это – Митрич, который кобылу твою увел, а это… ну, в общем, познакомишься со всеми позже. Чё про лес знаешь этот, ну, схроны там всякие?

Федор рассказал про охотничий домик, про незнакомцев, не пустивших его на ночлег, про то, что город полон фашистов и что остались у него там мама и две сестры, что Митрич схлопотал за дело, то бишь за кобылу, и что он в прошлом боксер. Узнал от командира и Митрича, что их забросило командование Красной армии для подрывнои и диверсионной деятельности в тылу врага и что кобыла его им нужна для вылазок в город, что окопались они тут и успели разбить лагерь. Привели и показали лагерь, состоящий из землянок и нескольких блиндажей. Дали ему откормленного дородного коня, вместо старой кобылы и в помощь бойца, чтобы он привез свою Матрону к ним в лагерь.

Все это время Матрона занималась детьми, умывала их, кормила, переодевала. На брезенте разложила влажную после ночи и тумана утварь, чтобы слегка просушить ее. И в заботах даже не заметила, как Федор с красноармейцем и конем оказался рядом. От неожиданности она даже вздрогнула.

– Чур тебя, Федя, напугал. Как ты дошел, словно по пуху шел?

– А тот, кто нашу кобылу увел, он мхом все проложил, вот и ступал я по нему бесшумно. Знакомься, Матреш, боец Красной армии, сержант Иван Иванов, так он мне сказал.

– Ну, Иван, так Иван, – безучастно отреагировала Матрона.

– Собирайся и детей собирай, мы к ним в лагерь отправляемся, у них будем, – радостно сообщил Федор и направился, держа за узду коня.

– Федя, в какой лагерь, у кого у них? У этих, что ль? – она кивнула на Ивана.

– Да, Матреш, у этих.

– Ты голова, тебе и решать. Как скажешь. Ванька, поди-ка сюда. Собираемся и едем, куда батька скажет. Давай помогай мне одежу собрать.

Самый старший стремглав очутился на брезенте и вмиг собрал всю одежду, которую Матрона разложила на нем.

– Тять, а тять, надо эту брезенту сымать? – обратился он к отцу.

– Не, не надо, Иван, путь недолгий, ничё с ней не станется. Это мой старший, тоже Иваном зовут, как и тебя, – обратился Федор к бойцу. Тот кивнул головой.

Федор быстро запряг коня, все дружно уселись в подводу, включая солдата, и проследовали в лагерь к остальным. По прибытии в лагерь Фёдору с семьёй была выделена одна землянка, куда он со свойственной ему молодецкой удалью быстро перетащил всю утварь и запасы еды. Разместил все это внутри, и пока Матрона знакомилась с территорией, отправился к командиру, находящемуся в блиндаже поодаль от них.

– Товарищ командир Степан, хочу спросить у вас.

– Спрашивай, – ответил Степан.

– Этих в доме, что на опушке, когда брать пойдём?

– А вот завтра на рассвете и пойдём. Ты с нами пойдёшь?

– А как же, я бы их и сегодня мог, они утром храпака давали, но не рискнул, за Матрону и детей опасался. А коли бы они меня, как она одна в лесу, без кобылы и с детьми?

– Экий ты прыткий. Тут, Федя, так шустро может не выйти, матерые они могут быть и лютые, одной молодецкой удали мало, тут стратегия нужна.

– Я же тебе говорил, Степан, шустрый он, – вмешался в разговор Митрич. – Вона, гляди, уже четверых успел настрогать.

– Ну, дурное дело нехитрое, – ответил Степан.

– Я, товарищ командир, люблю свою Матрону, и детей тоже очень.

– Вот дурья башка, а кто же их не любит. Да ежели бы не бабы и дети наши, нужна была ли нам земля и дома наши. Вот то-то и оно. Без них нам ничего не надо, окромя коня и степи, – сказал командир.

– Оно верно, командир, бабы и дети – наше всё, – добавил Митрич.

– Значит, уясни, Фёдор, никакой самодеятельности, все решаем сообща.

Весь остаток дня Фёдор и Матрона занимались обустройством своего нового жилища. Утепляли, маскировали. Сколько им предстояло жить в землянке, было неизвестно, но то, что придётся пережить здесь зиму, они понимали. В лагере была оборудована импровизированная кухня.

Между четырьмя соснами был натянут брезент, наподобие того, как Фёдор приладил на телеге, высотой в полтора человеческих роста, под ним из напиленных брёвен из сухостоя стояли стол и продольные лавочки. Здесь же расположилась полевая кухня. Один из бойцов отряда колол дрова, заготавливая их на будущее. Дети Матронины, приноровившись их ловить, помогали ему эти дрова аккуратно складировать рядом. Малышка спала в телеге, время от времени просыпаясь для кормления, свежий лесной воздух действовал на неё успокаивающе. Так за заботами и всевозможными приготовлениями наступило время ужина. Матрона достала из припасенных запасов тушёнку, разжарила её с картошкой, выставила на стол квашеной капусты, малосольных огурцов. Бойцы принесли шмат сала, зелёного лука, неизвестно откуда-то появившегося осенью, обычного репчатого лука и пакет чёрного чая. Все бойцы отряда уселись за стол, но есть не стали, решили дождаться командира, который по какой-то причине задержался с Митричем.

– Серег, поди за батей и Митричем, уж больно голодно, – обратился сержант Иван к одному из бойцов.

– Так он тебе батя? – спросил Фёдор у Ивана.

– Конечно, он для нас на войне для всех батя, это мы его так величаем. Так-то у меня есть свой родной, но он о нас заботится не хуже родного. Ты опосля поймёшь, – ответил Иван.

Серёга убежал в дальний блиндаж и вернулся вместе с командиром и Митричем.

– Ого, гляди-ка, Митрич, какой у нас сегодня праздничный стол, вот что значит женщина в доме, – прищурясь, усмехнулся товарищ Степан. – А коли так, может, нам по маленькой пропустить? Сгоняй-ка, боец, в штабной, принеси фляжку нам, – он обратился к бойцу Серёге.

Они присели за стол, Серёга принес зелёную флягу, командир разлил содержимое по алюминиевым кружкам. Матрона с Фёдором отказались.

– Не пьём, мы, товарищ командир, – ответил за двоих Фёдор. – Матрёша, сам понимаешь, ещё кормит Дарью, дочь нашу, а я не употребляю. Поем плотнее, больше толку.

– Ну, дело такое, и даже похвально, что ты, Федя, не пьёшь, а мы выпьем. Будя, братцы! – он поднял над собой кружку.

– Будем, бать! – дружно ответили бойцы.

Весь отряд насчитывал человек двенадцать.

Это были молодые ребята, лет двадцати двух – двадцати пяти, в хорошей физической форме и со зверским аппетитом, потому что уже после второго поднятия кружки, стол заметно опустел. Ни картошки, ни капусты, только несколько малосольных огурцов и лук оставались на столе.

Матрона, было, решилась доложить на стол солений, но командир остановил её:

– Ты, Матрон, не суетись, отдохни. Еда нам тут ой как пригодится, сколь тут зимовать, одному Богу известно, а у тебя вона, еще мальцы. Их тоже кормить и растить надо.

В лесу уже совсем стемнело, на стол поставили две керосинки и по кружкам разлили чай, всем раздали по куску сахара. Больше всего обрадовались дети, сахар им заменял конфеты. Наступила молчаливая пауза, и в этой тишине было что-то тревожное, необъяснимое. При прыгающих огоньках керосиновой лампы лица бойцов выглядели взрослее и суровее. Как у римских легионеров, они словно были высечены из камня. Первым нарушил тишину сын Иван. Он вдруг попросился в туалет, за ним последовали два его брата, и Матрона была вынуждена отвести детей в специально выстроенный для этих нужд блиндаж. Федор вызвался ей помочь. Командир приказал двоим бойцам убрать со стола, ещё двоим встать на ночное дежурство для охраны лагеря, а другим выспаться до рассвета. Он вкратце объяснил остальным план утренней операции и отправился в свой блиндаж.

Землянка Фёдора и Матроны с трудом вмещала всю их семью. По всему периметру в земле были вырублены лежанки, всего их было три, по бокам и в торце. Их размеры были настолько малы, что едва вмещали взрослого человека. Комфортно в них можно было спать только на определенном боку, поджав ноги к животу. Матрона застелила их и утеплила ещё днём всем, чем могла и что было с собой привезено. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. В одном лежаке уложили Ивана со средним, в другом легла Матрона с Дарьей, а в третьем разместился Фёдор с младшеньким. Ночь прошла достаточно спокойно, вот только, когда Федор проснулся поутру, он понял, что разогнуться не может. Все мышцы затекли и застыли в том положении, в котором он уснул. Потребовалось достаточно времени для их отогрева. Он на четвереньках сполз с лежака и принялся разминать тело. Для начала он попробовал выпрямить одну ногу, это далось с трудом и явным болевым синдромом, потом соответственно вторую. В таком нелепом положении и увидела его Матрона, когда открыла глаза. Её разбудили хруст его затекших конечностей. В полусонном состоянии и с поволокой во взгляде она обратилась к Федору:

– Милый, что с тобой? Почему ты на коленях? Ты молишься?

Фёдор было потянулся рукой ко рту, дабы изобразить жест, когда палец прикладывают к губам, указывающий на молчание, но простреливающая боль в мышцах не позволила ему это сделать, и он вскрикнул:

– Тише, Матреш, не буди детей. Затек я так, что разогнуться не могу. Сейчас все будет нормально.

– Так пробегись вокруг лагеря или расходись.

– Я это сделаю, но позже, надо разогреть мышцы. Вона, руки-ноги не слушаются, – он попробовал отжаться на руках от пола. Потом приподнялся на ноги, сделал пару приседаний.

– Во, кажись, отпустило. Эдак ежели кажну ночь так будет, то воевать я не смогу, – улыбнулся Фёдор.

– С кем ты воевать собрался? Вот твой фронт, – она указала на спящих детей.

– Ладно, Матреш, пойду пройдусь.

Он вышел из землянки в утренний прохладный осенний лес. Глоток чистого воздуха моментально взбодрил Фёдора. Сон улетучился. Федор прошёл вокруг лагеря медленным шагом, поздоровался с постовыми и перешел на бег трусцой. Многие бойцы тоже, как и Фёдор, проснулись раньше намеченного подъема и занимались гимнастикой. С ними были и командир Степан, и Митрич. Завидев Фёдора, командир поприветствовал его:

– Здорово, Фёдор, ну как, сжились на новом месте?

– Еле разогнулся, товарищ Степан, все мышцы за ночь сковало. Как следующую ночь пережить, ума не приложу.

– А ты и не прикладывай, иди к нам в блиндаж, у нас кровати, как настоящие, из сосны рубленные, или на подводу свою, все же легче. Так, бойцы, пять минут на сборы! – скомандовал Степан.

Они выдвинулись в сторону охотничьего домика в количестве шести человек. Командир Степан, Митрич, сержант Иванов, Федор и еще двое бойцов. Утренний лес едва рассеял туман. Федор вел всю группу за собой и передвигался достаточно живо для человека, который еще несколько минут назад жаловался на несгибаемость мышц. Расстояние от лагеря до домика составляло примерно километров пять. И надо было потрудиться не только физически, чтобы беспрепятственно преодолеть столь значительное расстояние. Природная выносливость и абсолютная топографическая память делали Федора незаменимым проводником в этих лесах. И уже на подходе к месту назначения Федор замедлил темп, его поступь приобрела осторожность, каждый шаг был выверен. Группа последовала его примеру и шла шаг в шаг за ним. Вдруг неожиданно перед их взором показался небольшой дом, органично вписанный в общий ландшафт леса, срубленный из кругляка, спрятавшийся за небольшими кустарниками. Из трубы на крыше струилась тоненькая полоска дыма.

– Ну, ты, Федор, и глазаст, я бы ни в жисть не заметил сей сарай, спрятали его что надо, – еле слышно сказал командир.

– А зачем ему на виду стоять, он так построен, от лишних глаз, для охотников строили, да и стоит он тута давненько, весь мхом и покрылся. Его и зверь-то не всякий учует, а люди и подавно мимо пройти могут, – шепотом ответил Федор. И добавил: – Глядите, дым еще остался, видать, с вечера тлеет, значит, там эти бандюги. Они мне сразу не приглянулись, злые и негостеприимные. Еще, это, собака у них, я слышал, она лает там внутри, но какая, не видел.

– Значит, так, бойцы, – скомандовал тихим приглушенным голосом командир, – сейчас рассредоточимся. Ты, боец, – он указал на одного из солдат, – становишься под окно, что с торца. Вы двое – по боковым окнам, я с Митричем – подле дверей, и ты, Федор, стучишь к ним, но без самодеятельности, как только они откроют, ты отходишь в сторону, мы входим в дверь, кладем их на пол, а там

– по ситуации. И смотрите в оба, чтобы ни одна веточка не надломилась, ни один листик с дерева не упал, вы все мне живые нужны. Всё поняли?

Солдаты одобрительно моргнули. Команда молниеносно заняла свои позиции. Федор неслышно подошел к двери, нажал на ручку, дверь скрипнула, но не подалась. За дверью раздался собачий визг, который перерос в лай. Федор постучал. Ответа не последовало. Федор постучал с еще большей силой и прикрикнул:

– Откройте, мне нужна ваша помощь!

Внутри дома послышались невнятное бормотание и лязг железа, похожий на передергивание затвора. Федор поднял руку, чтобы снова постучать, но звуки выстрелов и треск древесины, вырывающихся через дверь пуль заставили его без промедления и раздумий отскочить в сторону. Внутри дома все стихло. Командир жестом указал Федору не шевелиться. Через минуту дверь приоткрылась, и из нее выбежала собака черного окраса, породой, походившая на лайку, и сразу же закрылась. Ни Митрич, ни командир не ожидали такого поворота событий, и не успели среагировать на дверь. Собака с оскаленными зубами, выбежав на крыльцо, замерла от растерянности, но уже через мгновенье, определив жертву, с лаем бросилась к Федору. Федор, ни секунды не мешкая, сделал шаг влево, схватил пса за туловище и навалился на него всей массой тела.

– Вы окружены, сдавайтесь и выходите с поднятыми руками! – приказал командир.

Выстрелы снова прошли навылет через закрытую дверь.

– Может, туда гранату кинуть? – громко спросил Митрич. – На кой они нам, Степан?

– Гранату, говоришь, а можно и гранату, коль не сдадутся, – громко ответил командир.

В это время послышался треск стекла и выстрелы. Командир жестом приказал Митричу оставаться на месте, а сам стремглав обежал дом. Через окно свисал простреленный в голову труп амбала с автоматом наперевес, а рядом стоял боец, держа наготове свой автомат.

– Товарищ командир, он как ринулся в окно, я ему: «Стой стрелять буду», – а он свой автомат на меня, ну я и выстрелил.

– Не оправдывайся, боец, ты поступил верно. Еще кто остался внутри, выходи с поднятыми руками, иначе вам не уйти живыми! – крикнул в окно Степан и добавил громко:

– Митрич, будь начеку, ежели что, стреляй без промедления.

Федор к этому времени скрутил пса, связал бечевкой ему пасть и передние лапы, чтобы тот не искусал никого. Дверь в дом распахнулась, и на пороге появился худой, изможденный человек с поднятыми вверх руками.

– Только не стреляйте, – сиплым голосом сказал он.

– В доме есть, кто еще? – поинтересовался Митрич.

Преступник отрицательно покачал головой.

– Шаг вперед и в сторону, – продолжил Митрич. – Эй, здесь есть кто-нибудь?! – крикнул в дверной проем Митрич. Ответа не последовало.

– Да нет там никого, двое нас было, я и Валет, да еще этот пес-приблуда, черт бы его побрал.

Митрич вошел внутрь и осмотрел избушку, в доме никого не было.

– Отбой, товарищ командир, внутри никого нет, – сказал Митрич.

– Всем оставаться на местах, пока я не скажу, – скомандовал Степан. Он подошел к преступнику. – Руки опусти, кто это был с тобой, говоришь?

– Валет, кликуха у него такая, – опуская руки, произнес незнакомец.

– Ну и дела, кликухи у них, что же у вас, как у нелюдей, а имена, что при рождении вам даны были, вы хоть помните? Говори, как зовут! – пригрозил Степан.

– Артамонов Сергей Иваныч, тысяча девятьсот первого года рождения, августа месяца, отбывал наказание в Орловском централе, бежал вместе с Валетом полгода назад, – отчеканил преступник.

– Не ошибся ты, Федор, глаз у тебя что надо, бесспорно определил классовую принадлежность, – сказал командир.

– Ну, а автомат у вас откуда? Вы хоть знали, что война началась и уже в Орле немцы правят?

– Знали, Валет делал вылазки за продуктами, там у него хаза и маруха его, она ему и сказала. Автомат он тоже притащил из города, сказал, что знакомый вор ему продал, а там как знать. Я-то в город не ходок, у меня туберкулез, большие расстояния уже не под силу, – ответил Артамонов.

– Бойцы, обыщите весь дом, всё, что вызовет сомнение, и оружие несите сюда, будем посмотреть.

Федор улыбнулся, фраза «будем посмотреть» часто была слышна в их семье. Отец очень любил ее употреблять, когда его что-то интересовало. Он вместе с остальными бойцами проник внутрь дома. Его взору предстали полнейший беспорядок, множество открытых консервных банок. В нос ударил затхлый запах пережженного чая. Обыскав с бойцами дом, они нашли еще несколько целых банок консервов, добротный охотничий нож с рукояткой из оленьих рогов, пару новых теплых бушлатов и много чая. Все это они вытащили на крыльцо.

– Да, Артамонов, негусто тут у вас, а чаю-то зачем столько?

– Чифирили мы, командир, – ответил он.

– Вот, все у вас, как не у людей, и чай вы не по-людски пьёте, и чего вам не живётся, как всем? Фёдор, развяжи пса, больно жалостно скулит. Только пасть сразу не отвязывай, а то, неровен час, искусает всех. Вишь, какой злой, аж пена брызжет, небось били?

– Я не бил, а Валет мог приложить его, он и кормил его. Пёс только с ним и ладил, ко мне не подходил.

Фёдор взял на руки собаку, развязал ей передние лапы и ослабил верёвку на пасти, пёс, извиваясь, вырвался из Фёдоровых крепких объятий и убежал за дом, где стал скулить, учуяв что-то неладное со своим хозяином.

– Вот она, собачья верность, он теперь не отойдет от окна, надо его, Федя, приручить и забрать с собой, иначе подохнет он тут от тоски и без еды. Отлови его, у тебя уже опыт есть, с собой возьмём. Иван, ты снял автомат с этого Валета?

– Так точно, товарищ командир, – ответил сержант.

– Значит, так, Артамонов, это все мы у тебя экспроприируем, забираем, стало быть. Ты своего другана схорони, ну, веток наломай и ими прикрой, и иди в город, к его марухе, пусть она за тобой смотрит и лечит, нам ты не нужен. И о нас молчи, скажешь, что медведь заломал твоего Валета. Уяснил?

Артамонов согласительно кивнул головой.

– Все, бойцы, нам тут делать нечего. Операция завершена. Уходим.

Они собрали в один из ватников все, что экспроприировали у бандитов, Фёдор подвязал пса на манер поводка, и так же незаметно, как пришли, исчезли в чаще леса. Артамонов ещё посидел на корточках с минуту, приходя в себя от пережитого шока, а когда отошёл, резко вскочил, прокашлялся и дал деру изо всех сил, что у него ещё оставались.

Отряд двигался в сторону лагеря уже менее аккуратно, под ногами бойцов сухостой трещал и ломался, оставляя заметные следы от сапог. Фёдор тянул за собой на привязи собаку, сопротивлявшуюся её насильственному походу.

– Степан! – обратился Митрич к командиру. – Вот, мне невдомёк, зачем мы сделали эту вылазку, зачем нам было убивать этого Валета, зачем нам светиться?

– Ну, во-первых, Митрич, они видели Федьку и рано или поздно начали бы его искать, а это лес, здесь закон зверя – кто кого. Во-вторых, и ежели бы они тебя обнаружили, то не известно, чем бы все могло закончиться. В-третьих, команды не обсуждаются! – резюмировал командир.

– А коли так, на кой мы этого, чахлого, отпустили, он же немцев наведет?

– Скорее да, чем нет, наведет, но мы для чего сюда прибыли, чтобы в лесу отсиживаться, тушёнку лопать или в бой вступать, немца бить? На то и расчет, они зайдут в лес, а мы их встретим во всеоружии. Нас мало, в открытый бой мы вступать не можем, я рисковать пацанами не имею морального права, но сократить численность фрицев – наша обязанность, диверсия и партизанщина – вот наш удел. Фёдор, много ли со стороны Орла входов в лес?

– Нет, товарищ Степан. Одна дорога, по которой я приехал, и ещё полем можно, ежели пешком.

– Вот и чудненько, слыхал, Митрич, мы ежели чё, их в лес не пустим. Завтра вернёмся, заминируем поле и дом. И когда услышим первый взрыв, он нам и будет звоночком для атаки.

– Да, голова ты, батя, – сказал Митрич. – Я поначалу и не понял, на кой мы его отпустили, и вообще, на кой они нам сдались.

Так, за разговорами, отряд прибыл в расположение лагеря. Дети Фёдора проснулись, видимо, давно и уже резвились недалеко от полевой кухни, где Матрона что-то стряпала. Ей помогал красноармеец – колол дрова и подбрасывал в топку.

– Где Дарья? – пройдя к Матроне, поинтересовался Фёдор.

– Вона, у блиндажа командира, – Матрона указала пальцем в сторону блиндажа.

Дарья лежала внутри завязанного узелком одеяла, закреплённого между двух молодых берез таким образом, что выходило что-то наподобие люльки. Рядом стоял боец и покачивал её.

– Эко ты, Матрона, быстро освоилась. Держи ещё трофеи, – командир приказал выложить всё добытое у бандитов на стол. – Значит, так, бойцы, за обедом разработаем план, как нам сохранить свои жизни и жизни этих детей. А сейчас можно отдохнуть.

Все солдаты, которые участвовали в операции, разошлись по блиндажам и землянкам. Фёдор привязал скулящую собаку, к которой тут же подбежали дети. Он объяснил им, что трогать её нежелательно, невзирая на связанную пасть, что ей нужно привыкнуть к новым людям и месту и что она пока посидит на привязи. Старший, Иван, понял это отчетливее других и строго начал следить за указанием отца, не давая своим меньшим братьям подходить к ней и дразнить. И через непродолжительное время дети потеряли к собаке интерес и вернулись к прежней игре. Собаке, видимо, тоже надоело скулить, и она прилегла. Фёдор присел за стол рядом с Матроной.

– Ну что, Федя, как все прошло? Расскажи, мне не терпится, – заговорил Матрона.

– Все нормально, Матреш, все живы.

Фёдор в красках стал рассказывать ей утреннюю операцию. В этот момент незаметно для него с другого края стола подсел командир и внимательно прислушался к его рассказу. Он достал из кисета махорку, скрутил цигарку и закурил. Фёдор так был увлечён пересказом событий, что заметил командира лишь после того, как кончил свое повествование.

– Здорово гутаришь, Фёдор, складно получается. Тебе книги писать надо, глядишь, Горького затмишь, – улыбнулся командир. – Ладно, все верно, Матрона, так все и було, как Федя твой поведал.

– Да, товарищ Степан, я его речи очень люблю слушать. Ещё когда мы не женаты были, он мне много чего интересного пересказывал, чего ранее я не учила или не знала. За то и полюбила.

– Мужик он у тебя смелый, а смелость, как известно, города берет, – он докурил свою цигарку и потушил сапогом. – Пойду прилягу, надо часик отдохнуть. Ты тоже, Федя, шел бы поспать, завтра снова рано уйдём. Минировать будем.

– Хорошо, товарищ командир, непременно пойду.

Они разошлись каждый по своим землянкам. Час для солдата пусть и отдых, но пролетает в одно мгновение. Создаётся впечатление, будто только прилёг, как уже пора вставать. Фёдор не исключение. Не успел он прикрыть глаза, как Матрона начала созывать всех на обед. Пробуждение далось нелегко, тяжёлая голова и ватные ноги никак не позволяли окончательно очнуться от сна. В землянку заглянул Иван и начал громко звать отца:

– Пап, вставай, мамка, уже все приготовила, айда за стол, – он потянул Фёдора за рукав гимнастерки.

– Встаю, Иван, иди уже, сейчас я буду.

Фёдор собрал свою волю и по-спартански

вскочил на ноги. Вышел наружу и выпрямился во весь рост, потянулся, расправил плечи. День задался не по-осеннему теплый, отдельные жёлтые листья березок и зелёные макушки елей в пробивающихся сквозь них лучах солнца будоражили воображение молодого отца семейства. Хотелось жить, любить, мечтать, растить детей и просто быть счастливым. И только мысли о войне не давали покоя. Сколько она ещё продлится, смогут ли они своим отрядом выстоять против интервентов, смогут ли их дети жить и не слышать разрывов бомб и выстрелов автоматов? Все это беспокоило Фёдора. Дойдя до импровизированной полевой кухни, Фёдор уселся за стол, усадил рядом своих детей, дал в руки каждому ребёнку по алюминиевой ложке. Матрона наполнила тарелки гречневой кашей с тушёнкой. Медленно подтянулись остальные бойцы отряда. Командир сел во главе стола, поблагодарил Матрону за её заботу о солдатах, и все дружно приступили к трапезе. Матрона, опершись одной рукой на край стола, а в другой держа кастрюлю, с нескрываемым наслаждением наблюдала, как проголодавшиеся тринадцать мужчин и трое её детей управлялись с её стряпней.

– Ты бы присела с нами, Матрона, поела, поди, тоже проголодалась? – пригласил её за стол командир.

– Что вы, товарищ Степан, я неголодна. Я, пока кашеварила, заодно и подъедала, вот теперь любуюсь вами и слушаю, как ложки цокают и щеки лопают.

Отряд оценил её остроумие и засмеялся, дети, расхохотались громче и дружнее, подражая взрослым мужчинам в смехе. Это выглядело настолько забавно, что Матрона, глядя на них, невольно сама стала хохотать. После дружного неожиданного веселья Матрона разлила по кружкам компот, приготовленный из сухофруктов, и раздала каждому по песочному печенью.

– Так, солдаты, что мы имеем? – начал командир. – У нас есть один вопрос, который требует немедленного решения. Сегодня утром мы растормошили логово бандитов, один убит, другого мы отпустили. Надеяться на то, что он забудет о нас и не выдаст, нет причин. Стало быть, мы должны заранее подготовиться к любым провокациям и неожиданностям. Мои соображения таковы. Первое, Артамонов, это один из выживших бандитов, пойдёт в город, так как ему ничего другого не остаётся. Еды у него нет, оружия тоже, и чахнет он от туберкулёза, поэтому дойдёт.

Второе, на первом же блок-посту фашисты его арестуют. Я думаю, что это его единственный шанс как-то выжить, если, конечно, его не застрелят при подходе. И тут возникает вопрос? Если его застрелят, догадается ли немец пойти в лес на поиски возможных дружков Артамонова. Возможно, да. Но возможно, что побоится идти в лес. Но врага недооценивать нельзя. А если он попадёт в плен, он обязательно нас выдаст. И в этом случае немец предпримет попытку нас найти. Отсюда вывод: выживет или нет Артамонов, немец все одно захочет узнать, кто в лесу. Поэтому, третье, мы должны его, врага, будем встретить во всеоружии. Что для этого надо? Прежде всего мы должны заминировать все подходы и дороги, первый подорвавшийся на мине фриц будет для нас сигналом о вторжении в наш лес. Я не оговорился, после того как в отряде появился вот этот парень, – он указал на Фёдора, – лес стал наш. Он знает тут все тропинки и опушки, все болота и речушки. Гляди-ка, стихами заговорил. Ну, от этого леса не только поэтом станешь, но и соловьём запоешь. Красотища. Это я отвлёкся. Продолжим, значит. До охотничьего дома час ходьбы, и до дороги час, если мы выдвинемся из лагеря, немец зайдёт в лес, и нам трудно будет с ним совладать. Наша задача – встретить фашистов на подходе, не допустить их в лес и расстрелять на подходе. У кого какие есть соображения?

– Можно мне, товарищ командир? – вызвался сержант Иван Иванов.

– Валяй, Иванов.

– Я завтра поутру с тремя бойцами выдвинусь на позицию, заминирую все подходы и вырою пару окопов. В этих окопах дождёмся немца и не позволим ему пройти.

– Это как? А если их больше, чем мин и пуль? Тогда что? – поинтересовался командир.

– Тогда мы их гранатами закидаем, – ответил боец.

– Эдак на каждого немца гранат не напасешься. Я услышал тебя, сержант, ещё кто хочет высказаться?

– Есть у меня одно соображение, – начал Фёдор. – Тута, ежели пойти от дома охотников вправо, километрах в трех начинаются непроходимые болота, бывал я там с батей. Жуткое место. Нам бы заманить туда немца, зайти с тыла и заставить его зайти в болота. И патроны целы, и гранаты. И немец разбит.

– Это – дельное предложение, Степан, – сказал Митрич. – Дело говорит Фёдор. Только как его туда направить?

– Вызвать бой на себя и уйти в лес, фашисты – за нами, мы их – к болотам, там разойдемся и зайдём со спины. Вот и вся стратегия, – добавил сержант Иванов.

– Экий ты прыткий, как я погляжу, а не заблудишьси? – спросил его командир.

– Могу.

– Вот то-то и оно. Тут голову включить надо. И все обмозговать. Ты, Федя, на карте сможешь место это обозначить, ну, болота? – спросил командир.

– Не знаю, я-то все пешком исходил, карт не пользовал, но попробовать можно, – ответил Фёдор.

– Принеси, боец, карту, – обратился командир к рядом стоящему солдату. Поначалу Фёдор не мог понять, что означают кружки и квадраты, начертанные на бумаге. Но после того как ему объяснили, где город, а где дорога и лес, его природный смекалистый ум помог быстро разобраться в географии их местоположения и указать направление на болота, которые, к удивлению командира, не были нанесены на ней.

– Значит, ты утверждаешь, что в этом квадрате, – командир указал пальцем на определённый участок карты, – находятся болота? Странно, что на карте они не указаны, эдак и мы могли в них зайти?

– Да, товарищ командир, дык, может, нам их пойти разведать?

– Успеешь ещё. Нам надо разобраться, как на случай входа немцев в лес мы их выведем на эти болота и как сами с тылу зайдем?

– Надо разделиться на две группы, одна будет в засаде сидеть, а вторая заводить. Вторая зайдёт в болота и через волчью тропу пройдёт вглубь, а потом по ней же назад выйдет, – сказал Фёдор.

– Ай да Федя, ай да стратег. А что это ещё за волчья тропа?

– Это, батя, так называют в болотах тропинку, по которой животные ходят. Они-то знают, где можно в лесу ходить, а где нельзя, – добавил Митрич.

– А ты знаешь эту тропу? – поинтересовался командир у Фёдора.

– Знаю, хаживал по ней, и не раз. С виду она неприметна, только опытный глаз и бывалый лесник может идти по ней, не всякому она открывается.

– Значит, хлопцы, слушай мой план. Завтра на рассвете мы выдвигаемся к опушке леса, к дороге. Минируем все подходы. Проходим все к болотам, находим тропинку и пробуем по ней ходить, потом ищем схрон для засады. Сержант Иванов, возьми сейчас бойцов, и заготовьте заранее мины и растяжки. Времени делать это на месте не будет. Все всё уяснили?

– Так точно, батя! – хором ответили бойцы.

– Тогда расход, каждый – по своим местам согласно штатному расписанию. Кто не в карауле, разрешаю раньше «отбиться». Утро вечера мудренее, – добавил командир.

Солдаты по очереди сдали дежурным по кухне тарелки с кружками и разошлись по своим делам. Фёдор собрал детей, чтобы вместе пойти по грибы. Спать ему ещё совсем не хотелось, а в послеобеденное время требовал молодой организм движений, вот он и решил провести его с пользой для себя и детей. В грибах Фёдор разбирался с раннего детства, этому научил его отец. Ещё лет семи от роду отец начал брать его с собой в лес. Поначалу маленький Фёдор брал все, что попадалось под ноги, не срезая, а выкорчевывая почти со всей грибницей. Естественно, мухоморы превалировали над остальными, съедобными видами. Они были ярче, заметнее и чаще других попадались на глаза Феде. Но постепенно, изучая и вникая в отцовы премудрости, он стал постигать искусство грибника. Отец подарил ему маленький перочинный нож, научил правильно подрезать ножку гриба, объяснил, для чего это нужно, и Фёдор к десяти годам слыл заядлым грибником с опытом и превосходным знанием леса. Да настолько умело постиг сие умение, что не в самый удачный грибной год он таки умудрялся собрать внушительный урожай. Как пройдёт дождь, так батя, зовёт его по грибы. Обычно с утра уходили в лес и в обед возвращались с доверху набитыми лукошками. С отцом он познал лес со всеми его опасностями, хитросплетениями и премудростями. Познал коварство болот, был лично свидетелем, когда батя оступился с волчьей тропы, и чуть было не сгинул в них. И только своевременная помощь Феди помогла отцу спастись. Научился имитировать несколько звуков животных, от воя волков, до звука куропатки. И уже будучи женатым, он не оставлял полезную во всех смыслах привычку и с завидной регулярностью хаживал по грибы. И так же, как и в детстве, возвращался всегда с доверху набитым лукошком разнообразных съедобных грибов. Матрона их жарила, сушила и к зиме обычно солила. Все излишки либо отдавала подругам по общежитию, либо раздавала на работе, а уж совсем в урожайный год – родителям Фёдора для домашнего скота. Куры и хрюшки очень любили полакомиться дарами леса. Когда подрос их первенец Иван, Федор, следуя семейным традициям, стал его брать с собой. И так же, как и Фёдор в раннем детстве, Иван постигал с родителем науку грибника. Так и в этот раз Фёдор позвал Ивана, младших сыновей, отвязал пса, который еще продолжал огрызаться, но постепенно привыкал к новым местам и хозяевам, и всей дружной компанией отправились в лес. Впереди шли те, кто поменьше, потом Иван и завершал грибную процессию Федор, волоча за собой строптивого пса. Шли они тропами, которые Федор находил по наитию, но как раз именно на них показывалось больше всего грибниц. Попутно он рассказывал детям о съедобных и несъедобных грибах, о том, как мухоморы могут умело маскироваться под съедобные и как их можно легко угадывать по срезам на шляпке или же по самой ножке. Рассказывал, как нужно подрезать гриб, чтобы не разрушить его жизненный цикл, как правильно укладывать в лукошко для большего сохранения и какими травами и листами каких кустарников прокладывать само лукошко. Так, за сбором и рассказами, Федор и дети набрали доверху пару больших лукошек, которые были у Федора, и еще пару поменьше, которые соответственно были у Ивана и младших братьев. И перед тем как стало вечереть, счастливые и немного усталые, они вернулись в лагерь. Матрона их встретила в землянке, где она за время их отсутствия прибралась, развесила внутри одеяла для просушки, т. к. влага проникала во все, что находилось ниже уровня земли. Дарья спала, сладко посапывая, завернутая в один продолговатый сверточек. При виде огромного количества грибов Матрона радостно похвалила детей и мужа:

– Ого, это надо же было столько собрать. Какие вы у меня молодцы, значит, сейчас отнесём все это на кухню, поможете мне чистить грибочки, и к ужину я разжарю их с картошкой. Да так, что пальчики оближешь.

Они всей семьёй отнесли грибы на кухню, дружно их очистили, и Матрона приготовила для всех бойцов ужин. А после того как простая деревенская еда была съедена, она получила массу похвал от командира за умение вкусно и сытно накормить.

Стемнело. Дети ушли спать, и Матрона с ними. Солдаты разожгли небольшой костер и расселись по кругу подле него. Такие вечера им помогали отвлечься от гнетущих мыслей бытия. Это были минуты откровений, где каждый солдат рассказывал собственные истории из далёкого, безвозвратно ушедшего детства и отрочества, внезапно перепрыгнувшего во взрослость.

Наутро отряд отправился минировать подходы и оборудовать стрелковые позиции для будущего ведения боя. И уже к полудню следующего дня оборонительная дуга была полностью готова к встрече врага. Чтобы сократить время прибытия на местность, часть группы из пяти человек было решено оставить на дежурство в охотничьем домике. Им выдали сухпайки и снабдили спальными мешками. Командир распределил среди них обязанности, оставив старшим Митрича, дал наставления сержанту Иванову, по бойцам, сохранности жизни и соблюдению дисциплины. Фёдор со своей стороны предупредил оставшихся о диких животных, которые иногда забредают бессознательно к охотничьему дому и способны напугать даже бывалых охотников. Мало кому принесёт радость внезапно появившийся на тропе боров с красными белками глаз и черными бусинами зрачков, гипнотически сверлящими изнутри потенциальную для него угрозу или жертву. При таком повороте событий визави обычно столбенеют и теряются, когда животное, наоборот, инстинктивно это осознает и нападает на свою жертву, оскалив белые острые клыки. Бывали случаи, когда раненые в ногу охотники не успевали дойти до ближайшей деревни или позвать на помощь и умирали, истекая кровью. Чтобы избежать подобных оказий, солдат должен по возможности отойти в сторону, уступая тропу животному, снять с предохранителя или перезарядить ружьё, животные понимают опасность лязга железа, охотники это подметили, и ждать, провожая взглядом животное, пока оно не уйдёт восвояси. Ещё несколько дельных советов добавил командир по ведению боя. Из засады не высовываться, оборону держать строго по намеченному плану, в соответствии с его командой. Второй группе необходим минимум час для прибытия к засаде на болотах. Отступление раньше этого категорически запрещено. Стоять до последнего бойца. И только в случае, если из пяти бойцов четыре погибли, возможен отход, дабы вытянуть на себя немецкую гадину и утопить её в болотах, жертвуя собственной жизнью.

Бойцы разделились, одна группа отправилась к охотничьему дому, другая – к себе в лагерь. Настало время мучительного ожидания.

Артамонов был арестован ещё на подходе к городу, на первом же фашистском блок-посту. Отсутствие документов не могло не вызвать подозрения у матерых немецких ищеек. Его доставили в комендатуру, которую открыли в бывшей школе. Полуподвал, где раньше находилась раздевалка, превратили в камеру предварительного заключения. Обнесли её решёткой из стальных прутьев, заварили сваркой запасной выход и в довершение ко всему обмотали колючей проволокой. В комендатуре к нему в камеру подсадили преступника-«утку», который без особого труда разговорил холодного и больного урку. И через двое суток, выведав все подробности, его расстреляли на заднем дворе школы. Для операции по выявлению и задержанию или уничтожению партизанского отряда командованием городской комендатуры было выделено около тридцати солдат, пять мотоциклов, одна самоходная гаубица и десять псов-овчарок.

Наступление началось ранним утром через неделю после ареста Артамонова. Весь карательный поисковый отряд двигался в сторону леса, выстроившись, в пять рядов по линии опушки. Впереди шли солдаты с овчарками, за ними – автоматчики, за которыми медленно двигались мотоциклы и самоходная гаубица.

Первым эту группу заметил в бинокль сержант Иванов, патрулировавший в эту ночь окрестности леса, и сообщил дежурному, который оставался в охотничьем домике. По тревоге был поднят остальной состав из четырёх бойцов во главе с Митричем, который выдвинулся на позиции у опушки. Прибыв на место за максимально короткое время, бойцы заняли заранее подготовленные бойницы и окопы. Враг был уже совсем близко. Овчарки, чуя за версту запах чужого, буквально тащили вперед своих хозяев на натянутых струной поводках. Их бесконечный озлобленный лай вкупе с рокотанием двигателей мотоциклов и самоходки заставил весь лес проснуться и зазвучать своим лесным шумом. Деревья от порывов осеннего ветра гудели, вороны вторили им своим карканьем, сухостой трещал под сапогами, и только мох сохранял молчаливое спокойствие. Первым подорвался солдат, идущий крайним справа. Его собака, нарвалась на растяжку. Граната сработала моментально, как только, чека выскочила из взрывателя. Осколки косой смерти срубили его и отправили в мир иной. Остальной отряд, как по команде, упал наземь и прикрыл голову руками. Собаки ещё злее залаяли.

– Митрич, может, шмальнем их отсюда, чтобы, суки, знали, на чьей они земле лежат? – спросил один из бойцов.

– Отставить, солдат, без команды не стрелять. Ты сейчас шмальнешь, а расстояние, поди, с версту, не попадёшь. Тем самым выдашь наши координаты. Вот они нас и накроют со своей гаубицы. Нет, пока не подойдут ближе, огонь не открывать. Я дам отмашку.

А между тем отряд карателей продолжил свое движение, но уже более осторожно и внимательно, изучая каждый сантиметр земли. Следующий взрыв не заставил себя ждать. Мотоцикл колесом наехал на мину, она сработала, техническая колесница взлетела в воздух, сделала пол-оборота и приземлилась аккурат на голову своего наездника. Несколько осколков угодили в броню гаубицы, но не повредили её. Среди фашистов началась паника, кто-то попытался повернуть вспять, но оставшиеся четыре мотоциклиста и гаубица предотвратили бегство, кто-то начал бесконтрольно стрелять в сторону леса, кто-то, напротив, побежал в атаку и снова задел растяжку. Новый взрыв лишь отбросил ударной волной карателя на несколько метров и оглушил его, но оставил в живых: видимо, осколки от разорвавшейся гранаты прошли мимо. Отряду фашистов снова и снова приходилось падать на землю. После очередного разрыва мины и гибели солдата поле перед лесом начала расстреливать гаубица. Разрывающиеся снаряды подрывали мины и растяжки, вся передовая линия превратилась в один сплошной взрыв. Когда канонада прекратилась и рассеялся дым, земля, принявшая сокрушительный удар на себя, была испещрена воронками от снарядов. Карательный отряд продолжил движение в направлении леса, теперь ему ничего не мешало, кроме рытвин от взрывов. Но фашисты умело преодолевали подобные препятствия. И вот когда расстояние сократилось до прицельной видимости, Митрич отдал команду на уничтожение противника. Со стороны леса в направлении карательного отряда застрекотали ППШ и пулемёты Дегтярёва. Несколько карателей пали замертво, остальные забежали за самоходку, мотоциклисты перевернули коляски и начали их использовать как защитные укрепления от попадания пуль. Завязался бой. Из гаубицы было произведено два выстрела, снаряды упали в нескольких метрах от стрелковых укрытий, осколки со свистом пронеслись над головами партизан, но никого не зацепили. Ранее выкопанные сооружения надежно укрывали бойцов от шальных пуль и осколков. Продвижение немцев вперед было невозможно. Но фашисты продолжали жестко огрызаться, и очередной выпущенный из гаубицы снаряд все же угодил в один из окопов, где заживо похоронил молодого бойца. Сержант Иванов решительно выдвинулся на помощь товарищу, но было уже поздно. Изрешеченный осколками ватник начал пропитываться кровью. Он приподнял своего фронтового друга на руке и ладонью другой прикрыл ему глаза.

Душевная рана, нанесенная смертью, заставила его разрыдаться.

– Сержант Иванов, не раскисать, бой не окончен. Бей фашистов, а после с почестями схороним бойца, – скомандовал Митрич.

Сержант крепко сжал в руках автомат и с остервенением начал стрелять по противнику:

– Врешь, гад, не возьмёшь! Не таких ломали, – срывалось с его уст.

Между тем огневые запасы отряда иссякали, а немцы все ещё лупили из гаубицы. Митрич приказал остановить стрельбу и выждать ответных действий противника. Автоматы и пулемёты партизан замолкли. Фашисты также прекратили стрельбу. Воцарилась тишина, которую нарушил громкоговоритель, установленный на самоходке:

– Русский партизанен, здавайс, тебе будет тепло, дом, хлеб, мьясо, млеко.

Эта фраза была закольцована и повторялась несколько раз. Не дождавшись ответа, немцы осторожно начали новое продвижение вперед, ещё больше сокращая расстояние между ними и партизанами. Митрич жестами указал на сосредоточение внимания и тишину, дабы ввести противника в заблуждение, чтобы он решил, что уничтожил огнём из гаубицы всех партизан. И, надо сказать, подобная стратегия возымела успех. Фашисты уже двигались менее осторожно, оставшиеся в живых пара собак после активной фазы боя стали пугливыми, скулили и прижимались к своим хозяевам, то и дело, пытаясь повернуть вспять и путаясь в кожаных поводах. Подпустив фашистов ближе к лесу, Митрич махнул наотмашь рукой, обозначая новую атаку на немцев, и снова затрещали затворы автоматов и пулемётов, заставляя карателей в очередной раз прижаться к земле. Они открыли ответный огонь. Злополучная гаубица продолжала прицельно бить по укреплениям партизан. Каждый боец прекрасно понимал, что с самоходкой фашисты имеют боевое преимущество и что её необходимо обездвижить или уничтожить, но решения не было. Она находилась на открытой местности, окружённая вооружёнными до зубов врагами, а чтобы её нейтрализовать, требовалось зайти с тыла.

– Так, бойцы, отходим вглубь леса, иначе, эта дура нас здесь похоронит, – скомандовал Митрич.

– В лес она не войдёт, ну максимум – до первого рва, потом мы её уничтожим, нам сейчас надо всю эту шайку к болотам оттянуть.

Бойцы по команде Митрича начали отступать, по заранее намеченному пути. Оставшиеся в живых собаки беспрестанно лаяли, и направляли карателей вглубь леса за отрядом партизан. Добравшись до укреплений со стороны леса, самоходка произвела по ним ещё несколько залпов, окончательно их разрушив. Дальнейшее её продвижение становилось невозможным: лес с его густотой кустарников и частоколом деревьев препятствовал этому. Её каратели оставили у опушки, как, впрочем, и уцелевшие мотоциклы, и продолжили преследование партизан. Углубляясь по мере преследования все дальше в лес, каратели не заметили, как оказались у кромки болота. Кто-то нашёл длинный сухой дрын и, ощупывая с помощью него дно болота, устремился вперед, за ним последовали немногие, около двадцати карателей принялись ждать остальных. И когда немногочисленная группа фашистов во главе с проводником с дрыном скрылась в тумане болот, они стали периодически выкрикивать их по именам, получая в ответ отклик из болот и убеждаясь в их целости.

После того как прогремел первый взрыв, красноармейцы, находившиеся в лагере, выдвинулись к болотам, к заранее построенному и замаскированному из еловых веток и сухостоя блиндажу. И пока шел бой на опушке, они смогли беспрепятственно добраться до места назначения и подготовиться к предстоящей атаке. А когда первая группа из уцелевших четырех партизан, которая сражалась на опушке, добралась до болот, там их ожидал Фёдор. Он-то и увёл их по известной только ему тропинке вглубь болот. Фёдор настолько хорошо знал местность, что ни туман, ни зловонный запах, исходящий от перегнившей воды, не могли сбить его с верного пути. А когда немецкие преследователи оказались у болот, отряд отступавших красноармейцев был уже далеко в топях, на одном из многочисленных островков. Фёдор прекрасно понимал, что ни один из смельчаков-карателей, осмелившихся пойти за ними, ни за что в жизни не дойдёт до них и уж тем более не выйдет обратно. И первоначальный необдуманный задорный поисковый порыв через какое-то время сменится паникой и отчаянием.

Так и случилось. Поначалу крики и отклики достигали своего назначения, но по мере углубления эхо, отражённое от густого воздуха, насыщенного болотными испарениями и газами, и от остовов обуглившихся деревьев, некогда сраженных попаданием в них молний, разносило их по всей болотистой местности, и уже было сложно разобрать, откуда идёт основной окрик, а откуда отклик. И, когда проводник с дрыном осознал, что они заблудились в топях непроходимых болот, он решил повернуть обратно, но в густом стелющемся тумане повернуть обратно означало повернуть вникуда. Карателей охватили ужас и паника, они начали топтаться на месте, прижимаясь, друг к другу плечами, издавая нечленораздельные выкрики о помощи, которые почему-то долетали до оставшихся на берегу солдат с разных сторон болота. И как раз со стороны леса, откуда они пришли, начали раздаваться отдельные автоматные очереди. Собаки снова оскалили зубы и принялись неистово лаять. Несколько пуль с треском врезались в стволы деревьев и скосили кустарник. Карателей это повергло в шок, часть из них бросилась наутек в болота и моментально погрязла в трясине, которая с жадностью изголодавшегося животного в считаные минуты их поглотила. Другие, осознав фатальность отступления в болота, принялись бессмысленно отстреливаться по макушкам деревьев, не видя явного противника. Но пули партизан все чаще достигали цели, и фашисты один за другим, словно скошенные невидимой косой, падали замертво наземь. Фёдор со своей группой начал выходить с болот. Таким образом, можно было взять фашистов в кольцо и разоружить. И хотя командир предупредил, что пленных не брать, убивать их тоже не было надобности, дабы не тратить столь драгоценные боеприпасы и пули. Та немногочисленная группа, зашедшая в топи, в панике начала совершать непростительные ошибки, каратели, напугавшись и потеряв последнюю надежду на выход из болот в тумане, вверглись в хаотичное бегство. Болото же таких ошибок не прощает, и они, словно слепые птенцы, один за другим тонули в топях. И когда партизаны, заманившие карателей в болота, поняли, что в живых никого не осталось, они вместе с Федором вышли к берегу по волчьей тропе. Теперь и со стороны болот красноармейцы расстреливали немцев, паника среди которых достигла апогея и повергла их в неописуемый страх. Они побросали свое оружие и подняли руки над головой. Те же, кто держал собак на поводках, спустили их. Собаки с лаем бросились от болот в сторону замаскированного блиндажа. Их озлобленность не оставляла выбора. Собак уничтожили меткими выстрелами снайперов. Красноармейцы, держа наготове автоматы, с двух сторон окружили немцев. Бойцы собрали брошенные наземь немецкие автоматы.

– Ну что, товарищ командир, с этими делать? – спросил Фёдор, указывая дулом автомата на немцев.

– А что делать, пусть идут на все четыре стороны, может, кто и дойдёт до города, в плен их не берём, кормить их нечем, содержать негде. Завяжите им глаза, нам надо отходить к себе. Операция прошла успешно, погибшие есть?

– Так точно, – с грустью ответил сержант Иванов. – Рядовой Сумангалиев пал смертью храбрых.

– Жаль, сержант, что мы теряем бойцов, жаль. Представим его к награде, документы подготовить и похоронить надо с почестями.

– Есть, представить к награде. Похороним его, батя, сегодня возле охотничьего дома, а после войны перезахороним на родине.

– Отходим, бойцы, домой, – скомандовал Степан.

Несколько человек из отряда партизан перевязали глаза карателям и присадили их на корточки на землю. Сделав несколько предупредительных выстрелов, в воздух отряд удалился в направлении лагеря.

После успешно проведённой операции слух о ней разлетелся по всей округе. Город и близлежащие деревеньки и села только и говорили о непобедимых партизанах, которые окопались где-то в дремучем лесу. Для оккупантов они в одночасье превратились в головную боль. Командование фашистов для обнаружения и уничтожения партизан объявило местному населению вознаграждение в надежде на то, что кто-то из местных обязательно продаст их. Но местные, напротив, не то чтобы продать, сами стали уходить в лес. Отряд ширился за счет новобранцев, вылазки партизан становились масштабнее. Пускались под откос поезда с продовольствием, следующие к войскам вермахта, подрывались мосты и уничтожались склады с боеприпасами. Подрывная деятельность отряда отдельными вылазками в тыл врага не ограничивалась. Подполье выпускало газету и патриотическую листовку, направленную на деструктивную пропаганду среди населения, вынужденного жить в оккупации.

Фёдор за три с половиной года пребывания в отряде возмужал, отрастил бороду, принял под свое командование отдельный боевой расчет, состоящий из девяти бойцов. Иван, старший сын, за время пребывания в партизанском отряде освоил совсем не детскую профессию, изготовление всевозможных подрывных элементов, от коктейлей Молотова, до взрывпакетов, двое его братьев также успешно помогали партизанам. Маленькая Даша не выжила в суровых условиях леса. На вторую зиму она заболела тифом и умерла. Матрона очень болезненно переживала её смерть. Все убивалась, винила себя, мол, не сберегла, не согрела, недосмотрела. Но тиф кого-то хоронит, а кому-то оставляет шанс выжить. Маленькая Даша была совсем ещё слаба, чтобы победить в этой борьбе за жизнь. Фёдор в те дни ни на шаг не отходил от Матроны, дабы успокоить её душу, да и отряд помогал, чем мог, кто за повара, кто за прачку. Матрона оказалась сильной женщиной и стоически перенесла невосполнимую утрату. Вместе с Фёдором они твёрдо решили, что по окончании войны они обязательно ещё родят ребёночка. Так все у них и сложилось.

Уже в августе 1943 года Красная армия после ожесточённых боев в ходе Курской битвы освободила Орёл и Белгород. За 22 месяца оккупации фашисты превратили Орёл в мощный укрепрайон, с которого вермахт планировал начать своё генеральное наступление на Восточном фронте. Однако планы их не осуществились. Наши войска нанесли упреждающий удар по вражеским позициям. В результате этого гитлеровская армия понесла значительные потери, как в живой силе, так и в технике. Красная армия сражалась за каждую пядь земли, показывая беспрецедентное мужество и боевое мастерство. За время оккупации городу был нанесен значительный ущерб. Разрушены и сожжены красивейшие здания города, население Орла подверглось жестоким репрессиям, многие, в основном молодежь, были угнаны в рабство на территорию Германии, численность жителей сократилась более чем в три раза. Подготовленные противником подрывные группы уже с середины лета планомерно уничтожали город. Были взорваны завод, на котором трудились Фёдор и Матрона, водопровод, электростанция, мосты, телеграф, полностью разрушен железнодорожный узел, швейная и трикотажная фабрики, все почтовые отделения, школы, кинотеатры и библиотеки. Взорван драмтеатр.

Но, несмотря на кажущуюся безысходность, после освобождения города красноармейцами жители принялись восстанавливать Орёл. За год, после изгнания фашистов, было восстановлено более трети ранее утраченных школ, кинотеатров, жилого фонда. Помогать возрождать город откликнулись из Тулы, Ельца, Татарской АССР, Казахстана и других республик и областей нашей страны.

Но ещё долгие годы потребовались орловцам для того, чтобы полностью залечить раны, нанесённые им войной. Чтобы вернуть городу прежнюю красоту, а его жителям радость. Чтобы снова зазвучали духовые оркестры в парках и садах, и молодёжь, как когда-то их родители, могла свободно и беззаботно гулять в них до рассвета.

Ленка

Она родилась в стране, в которой произошла революция и которая целенаправленно шла к своему светлому будущему. Страна воспитывала собственных литераторов и поэтов, композиторов и певцов этого будущего, воспевала новых художников, развивалась индустриально и наращивала свои военные мускулы. Возводила гидроэлектростанции, металлургические предприятия, строила новые Дома культуры, театры, кинотеатры и школы. Запускала первые самолеты в небо и даже провозгласила свои амбиции на космос. А в год ее рождения в столице даже запустили первые станции метрополитена. Но то в столице, а провинциальный город И особо ничем не выделялся среди тысячи таких же городов. Никто здесь не прокладывал метро, не строил новые школы и детсады, не возводил электростанции. Этой участи были удостоены столица и города, носившие особое название «столица республики». Вместо этого здесь пустили трамвай и открыли известный по тем временам дом, где учились дети иностранных коммунистов, да еще наладили производство хлопчатобумажных тканей. Чем и снискали славу. Как и все ремесленные города того времени, город И избрал себе ткацкое дело за основополагающее и достиг невиданных высот на сем поприще, за что и прослыл в народе «городом невест», т. к. вся рать работников легкой промышленности состояла в основном из представительниц женского пола. И подтверждая высокое звание женщины, местные бабы рожали по пять-шесть детей, из которых добрая половина обязательно были девчонки.

Их семья в поисках лучшей доли во времена Голодомора в Поволжье на быках да на подводах перебралась из одной губернии в другую, где и поселилась в городе И. Это уже после они сыграли здесь свадьбу и стали жить-поживать да добра наживать. Нарожали детей, построили добротный дом из сосны без единого гвоздя на окраине города. Глава семьи освоил ремесло плотника-строите-ля деревянных домов и краснодеревщика и зашибал по тем временам неплохие деньжищи. Жили в достатке, что позволяло его жене полностью вести домашнее хозяйство да приглядывать за детьми. В семье их было четверо, двое девчат и двое парней. Парни – постарше, девчата – помладше. И все бы ничего, но тут случилась война…

Шел сорок первый год. Страна уже полгода как воевала против интервентов, которые вплотную приближались к границам столицы. И на ее защиту было демобилизовано все активное мужское население. И стар, и мал подались в солдаты, оставив баб с их детьми в полуголодных городах. В коих они своим самоотверженным трудом помогали фронту и впроголодь старались во что бы то ни стало выполнить свою работу и добыть победу, пусть не в бою, но в доблестном труде.

Отца ее призвали, как и многих, летом сорок первого. Молодая женщина по имени Анна осталась с четырьмя малолетними детьми на руках без ремесла и образования и в силу этих обстоятельств была обречена на полуголодное существование. Именно существование, и по-другому ту жизнь не назвать нельзя. Выживать ей приходилось с помощью продовольственных карточек, выдаваемых местным городским Советом, и тем, на что их можно было обменять на центральном рынке. А спекулянты и негоцианты того времени, не вдаваясь в подробности происхождения карточек, бессовестно обменивали и торговали ими, не страшась быть расстрелянными по законам военного времени. Все ткацкое производство города И переквалифицировалось на производство одежды для солдат, и город работал в три смены, дабы обеспечить фронт необходимым обмундированием. За работу трудоспособный люд получал соответственно прибавку к карточкам и возможность улучшить свое социальное положение, обменивая излишки на мясо и сгущенку. В целом город жил достаточно спокойной жизнью, потому как находился в трёхстах верстах от линии фронта. И только ночные канонады бомбовых орудий, несмотря на расстояние, доносились до окраин города. И тогда вся семья из пяти человек, замирая от страха, пряталась в подвале и сидела там до тех пор, пока эта канонада не стихала. Электричества не было, водопровода тоже, отопление в доме было печное. Поэтому вся работа по поддержанию жизнеобеспечения распределялась среди детей по старшинству. Старшему, звали его Сашкой, необходимо было запастись углем и дровами, тому, что помладше, Лёньке, надо было наколоть топором эти самые дрова, Нинке, что поменьше Лёньки, прополоть огород или подмести двор и убрать дом, а младшенькой, Ленке, стало быть, натаскать воды. Сама же Анна спозаранку уходила на рынок, где продавала старые платья, ставшие ненужными в военное время, или обменивала кое-какую кухонную утварь на кусок сала или буженины. Так и жили.

Братья и сестры, что постарше Ленки, учились в школе, и частенько Ленка, оставаясь одна, выполняла часть работы за них. И так к этому привыкли старшие, что в выходные дни, пока старшие отсыпались, она с раннего утра уже как пчелка трудилась. И дров натаскает, и печь затопит, и воды принесет, и даже обед разогреет. Как раз к нему и просыпались остальные. Матушка к тому времени возвращалась с рынка и баловала ребятню всякой всячиной, которую только там и можно было достать.

Но шло время, война не унималась, а только сильней распалялась. И уже к весне продовольствия на складах поубавилось. Пайку, положенную на карточки, стали урезать, рынок тоже обнищал, да и запасы Анны истощились. Уже не было платьев для обмена, да и утварь ее поиздержалась. Дети стали болеть из-за нехватки витаминов, в пищу пошли даже картофельные очистки. Ленка, будучи от природы смышленой, приловчилась из них лепить драники, скрепляя их остатками крахмала и обжаривая на сковороде без малейшего намека на присутствие на ней масла. Но и это не спасало семью. И, чтобы хоть как-то продержаться, мать послала Ленку на рынок обменять оставшиеся карточки на мясо и хлеб.

В свои шесть с половиной лет она была совершенно взрослой и хорошо разбиралась в премудростях обмена и даже владела умением торговаться. Остальные дети не проявляли столь значимых способностей в торговле, поэтому мать безапелляционно доверила эту миссию ей. Надев полуботинки старшего брата, которые ей были на три размера больше, и зажав в руке заветные талоны, она вышла на большую дорогу и зашагала в сторону центрального базара. Идти было долго, и, чтобы не было скучно, она стала напевать незнакомую мелодию, случайно возникшую в ее маленькой головке. Дул пронизывающий весенний ветер, по улицам после зимы сбегали ручейки, и многочисленные лужицы поблескивали на мостовой. Шлепая по лужам в огромных ботинках брата и напевая легкую мелодию, незаметно для себя она добрела до рынка. Всевозможные пестрые лавчонки торгашей заворожили маленькое создание. Ленка стояла перед центральным входом с открытым ртом и с нескрываемым удивлением. Весенний рынок не похож на рынок зимний. Многие торговки вывешивают свои шубы, перины, подушки для просушки на первых солнечных лучах и, естественно, для удачи, авось повезет и залежалый товар купит какой-нибудь негодяй-негоциант, урвавший на продкарточках за зиму куш. Зимой же рынок сам выживает и работает в основном по натуральному обмену, где нет буйства красок.

– Чо рот раззявила, а ну, брысь отсель, мелюзга, – прорычал старый калека, сидящий у ворот и просящий милостыню.

– Я ни чо не раззявила, я, дяденька, на рынок пришла, скупляться, – ответила Ленка.

– Ну, коль пришла, то проходи, не мешай, а то встала, понимаешь ли, по центру, как королева, и ни туды, и ни сюды, – пробурчал калека.

Ленка, не отвечая, прошла внутрь рынка, высоко задрав белокурую голову, и тотчас же столкнулась с подростком. Парнишка налетел на нее, навалившись всей массой своего подросткового тела. И только чудо спасло ее от падения. Взрослый дяденька, идущий сзади, поддержал маленькую Ленку, тем самым избавив ее от падения. Поблагодарив спасителя, она прошла вдоль старьевщиков вглубь базара, к мясным рядам. Подойдя к мясной лавке, она обратилась к продавцу:

– Вы мне на мясо обменяете карточки?

– Скока? – поинтересовался мясник.

И тут Ленка обнаружила, что карточки, которые еще несколько мгновений назад были у нее в руке, попросту исчезли. Она осмотрела карманы и даже заглянула в ботинки. Карточек нигде не было. Внутри маленького создания, как в замедленном кино, пронеслись последние события. Подросток, дяденька. Стоп. Дяденька, который её подхватил, он же и выхватил из ее рук, карточки, а она впопыхах и не заметила этого. Мысль маленького человечка лихорадочно искала решения. Огромные, на пол-лица, глаза Ленки выискивали того дяденьку среди толпы снующих покупателей и одновременно наливались слезами. Она понимала, что мама, узнав о пропаже, не пощадит ее и, со свойственной детской гиперчувствительностью, считала, что убьет. Слезы предательски вырвались наружу и покатились по истощенным щекам Ленки. Она разрыдалась, всхлипывая от нехватки воздуха и вытирая стекающие слезы. Моментально вокруг нее собралась толпа зевак, и каждый считал своим долгом успокоить ее и расспросить о случившемся. Немного успокоившись, она прерывисто, продолжая утирать руками остатки слез, рассказала свои догадки о дяденьке и подростке.

– Дык ясно все, это ж щипачи здешние, их так-то все знают, Петька Мороз и Сашка Щипач, – пробасил дворник рынка, стоявший чуть поодаль от толпы.

Толпа, как по указке, обернулась к нему. Дворник стоял, опершись на метлу, держа в зубах папиросу, замусоленную грязными ручищами. Он был небрит, глаза поблескивали от принятых на грудь двести граммов.

– Ты почём знаешь? – спросил гражданин из толпы.

– Дык я тут мету, знамо дело, ведаю, – ответил тот.

– А коль знаешь, выкладывай, где эти гниды пасутся, мы их к стенке сейчас же поставим, – выкрикнул неизвестный гражданин в серой шляпе.

– Дык кто их знает, где они. Набегают, как янычары, и в кусты. Их теперя долго не будя.

– А много ль было карточек? – поинтересовался у Ленки гражданин в шляпе.

– На две недели, дяденька, мамка велела все на мясо обменять, – ответила Ленка.

– М-да, многовато будет. Ну, лады. Товарищи, что же мы с вами оставим эту девочку без мяса? – обратился он к толпе.

Толпа заметно поредела. А те немногие зеваки, что остались, выглядели так, что сами нуждались в дополнительных карточках. Гражданин в шляпе оглядел зевак и, не дожидаясь ответа, обратился к мяснику:

– А ты, мил человек, чем можешь помочь?

Щекастый торговец воровато завертел глазками и выдавил:

– Могу пятьдесят граммов мяса дать ей.

– Не граммов, а грамм, – поправил его гражданин в шляпе. – Это уже неплохо. А почём торгуешь?

– По пятьдесят рублев за сто грамм, – четко выговорил торговец.

– Однако, у вас цены. За сто грамм? – переспросил гражданин.

– За сто.

Ленка уже совсем успокоилась и смотрела на двух взрослых людей с нескрываемым интересом. Она понимала, что происходит. Кто-то из поредевшей толпы сунул ей в руку несколько продовольственных карточек, а кто-то вложил в свободную горбушку черного хлеба.

– Давай, бесстыжая душа, завесь ей сто грамм, я оплачу. И добавь свои пятьдесят, – приказал гражданин в серой шляпе и протянул полтинник.

Торговец проворно отрезал мясной мякоти и кинул на весы. Стрелка весов точно показала 150.

– Да уж, профессионализм не пропьешь, – подшутил гражданин в шляпе.

Торговец завернул кусок в газету и протянул Ленке. Та искоса посмотрела на гражданина в шляпе, затем схватила кусок рукой, в которой были карточки, и прижала все, что было в руках, к своей тщедушной груди. Её глаза опять набухли.

– Полно тебе, девочка, неси домой свой провиант. И смотри в оба, – добавил гражданин.

– Спасибо вам большое, дяденька, мамка бы меня точно убила, ежели б я пришла ни с чем, – прослезилась Ленка.

– Не убила бы. На то она и мамка, – сказал гражданин и удалился восвояси.

Довольная и абсолютно счастливая, девочка, держа на груди весь провиант, беззаботно зашагала в сторону дома. Прошла метров триста, когда город накрыла сирена воздушной опасности. Но Ленка шла, не сворачивая, она понимала, что важнее всего для нее в тот момент было доставить продукты домой. Там ее ждали мама и сестра с братьями. Их нужно было кормить. И никакая тревога не могла помешать ей.

Вернувшись домой с небольшим количеством продуктов и несколькими карточками, она выложила содержимое своих рук на стол и посмотрела маме в глаза.

– Энто што? – строго спросила мать.

– Это хлеб и мясо и вот еще карточки, – искренне ответила она.

– Эт я вижу, маловато как-то? – поинтересовалась мама.

И Ленка с нескрываемым удовольствием поведала историю, произошедшую с ней на рынке. Выслушав ее внимательно, мать сняла полотенце со своего плеча, о которое вытирала руки во время приготовления пищи, и изо всей силы перетянула им напротив стоящую Ленку. Мокрая тяжелая ткань от сильного удара обожгла руки девочки. Ленка вскрикнула и зарыдала. Остальные дети внутренне сжались и закрыли глаза.

– Марш в угол, и бушь стоять там, пока я тебе не разрешу выйти из него, – в приказном тоне прокричала мать. – Там этих карточек-то на полмесяца, а тута энтой еды на один рот.

Ленка, рыдая и всхлипывая, послушно поплелась в угол, а мать, присев возле продуктов, заплакала от безысходности. Сашка, Лёнька и Нинка тут же подбежали к ней успокаивать, попутно журя Ленку.

Если бы они могли знать, как ей хотелось быть рядом с мамой. Также успокаивать её и обнимать, ведь она так старалась добыть продукты семье, и ей очень хотелось оправдать оказанное доверие. Она все понимала, она же взрослая.

Наутро Ленку стало лихорадить и трясти. Ранняя весна и ветер сделали свое дело, и она заболела. Она позвала осипшим голосом маму. Но той не оказалось дома, мать с раннего утра, отыскав в комоде старое подвенечное платье, ушла на рынок в надежде выменять его на крупу или картошку. Сашка, Лёнька и Нинка тоже отсутствовали по причине обучения в школе. Ленка попыталась встать с кровати, но сил не хватило даже приподнять голову. Её знобило, тщедушное детское тельце содрогалось в конвульсиях. Она потеряла сознание. К полудню вернулась мама и позвала дочь. Не услышав ответа, решив, что та где-то бегает с мальчишками по двору, принялась стряпать обед. К обеду вернулись из школы Сашка, Лёнька и Нинка. Пройдя в комнату, где лежало бездыханное тело Ленки, Нинка закричала так, что Ленка очнулась из небытия и открыла глаза. На крик Нинки сбежалась вся семья. Увидев ее в постели, Анна по одному виду поняла, что Ленке нездоровится.

– Сашка, поди сюда, – сказала она. – Знаешь, где живет доктор?

Сашка закивал головой.

– Ну, коль знаешь, беги, милай, за ним. Вишь, Ленке совсем худо, кабы не померла.

Сашка стремглав удалился из дома.

– Нинка, неси сюды воды грел ой, не стой как истукан. Лёнька, а ты поди принеси мне самогону от Тамарки, крестной ейной, да её саму тож позови. Спасать надо Ленку. Ой, совсем захворала дитя моё, – запричитала Анна и приложила руку ко лбу Ленки.

Температура у Ленки поднялась огромная, термометров в то время в домах не водилось, но было и так понятно, что температура критичная. Ленка начала бредить.

Ей казалось, что она совсем маленькая-премаленькая, словно песчинка, а вокруг нее пространство такое теплое и очень большое. Такое большое, что глазами и не усмотреть. И она, песчинка, не понятным ей образом, вибрирует в этом пространстве, словно струна музыкального инструмента, который она видела на центральном рынке. И одновременно влетает в него, вылетая обратно назад, и мчится через него, оставаясь на месте. И пространство тоже как-то странно себя ведет, то сжимаясь до самой песчинки, а то, раздуваясь, как воздушный шар, устремляется во все стороны. Постепенно связь её с пространством становилась сильнее, и в какой-то момент все пространство осветилось яркими неоновыми красками, пронизывающими всю эту темную и теплую материю. Она испытала огромный прилив силы. Руки ее сжались, и Ленка, обхватив ими боковины, кровати привстала.

– Что «это» мама? – спросила она.

– Что, дочка? – переспросила Анна.

– Я вижу свет и яркие лучи, они идут оттуда, – она указала рукой на маленькое темное окно.

При свете керосинки окно вообще выглядело черной дырой.

– Успокойся, доченька, нет там никакого света, это тебе кажется, Боже праведный, – перекрестилась мать.

– Но я вижу!

В комнату вошла Нина с тазиком теплой воды и тряпками. Анна обмакнула одну из тряпок в воду и приложила ко лбу дочери. Ленка замолчала.

– Мам, а что с ней, она жить будет, уж больно бела? – поинтересовалась дочь.

– А мне почём знать, вот доктор придет, он и скажет, будет, али нет.

Нинка расплакалась и вышла из комнаты. Через полчаса пришла крестная Тамара с самогоном и бинтами.

– Что случилось, Нюр? Прибежал твой Лёнька весь в слезах и сказал, что Ленка померла. Как же так?

– Да не померла она, но слаба, очень слаба. Он-на смотри, кака бела.

– Ой, батюшки. И прямь бела. Захворало дитя. Дык за дохтором бежать нада.

– Побег Сашка. Давай свой первак, разотрем малость ее.

Крестная Ленки откупорила бутыль, оторвала часть бинта, вылила на бинт самогона и принялась сама растирать Ленку. За этим занятием ее и застал вошедший доктор.

– Что ж вы, гражданочка, делаете, зачем же вы трете девочку этим зельем?

– Дык она ж совсем горит, надо спасать, – ответила Тамарка.

– А кто вам сказал, что самогоном можно спасти. Самогон – вещь зловредная, может и сгубить. Интоксикация. Слышали такое выражение?

– Мы, товарищ дохтор, институтов не кончали и слов таких не знамо, но издревле обтирали себя самогоном, дабы тело спасти. Чтобы дух не ушел.

– Да уж, темный вы народ. Ладно, где у вас тут руки можно помыть?

– А здеся и обмой, – сказала Анна, указывая на тазик, принесенный Нинкой.

Доктор вымыл руки, вытер их полотенцем, аккуратно открыл свой портфель и достал стетоскоп. Водрузив его себе на шею и вставив в уши, он тут же принялся слушать Ленку. Его брови и глаза задвигались в такт вдоха-выдоха, то выражая тревогу, а то и недовольство. Через минуту он посмотрел через очки-велосипеды на двух женщин и произнес:

– Дела неважные, надо в больницу везти. Кто мать?

– Я, – покорно произнесла Анна, и в ее голосе улавливалась печаль.

– Есть на чем везти? – спросил доктор.

Анна развела руками.

– Есть! – прокричала Тамарка. – Нюр, у меня корова пока еще не издохла, пусть поработает. Запряжем ее в оглобли да повезем вдвоем.

– Втроем. Я поеду с вами в больницу, девочка крайне тяжела, подозрение на крупозное воспаление. Необходима срочная терапия, – вмешался доктор.

Прошел месяц. Анна в делах и заботах об остальных детях так ни разу ее не навестила. И времени не было, и сил не оставалось. Крестная, зайдя намедни к Анне, поинтересовалась о Ленке, да так и не услышав вразумительного ответа, удалилась восвояси. Анна была всецело занятая на хозяйстве, о Ленке даже не вспоминала. День у женщины начинался с первыми петухами и заканчивался глубоко за полночь. Иногда, она засыпала, склонив голову над столом с непотушенной керосинкой, и только легкое прикосновение обмякшей руки к раскаленному стеклу лампы вырывало ее из уз Морфея и возвращало к быту. Шли дни и месяцы, и Ленка, свыкшись и пообжившись в больнице, не только выздоровела, но и окрепла. Больница, в отличие от остальных объектов городской инфраструктуры, снабжалась продовольствием без задержек. И, будучи девочкой неординарных способностей, Ленка ела за себя и за того парня. После завтрака она обычно прохаживалась по коридорам, привечая персонал, или выходила во двор больницы, где были смонтированы рукодельные качели, на коих она каталась до обеда. Персонал клиники тоже привык встречать в коридорах веселую озорную девчонку со светлой копной волос и приветливой улыбкой. Она стала неотъемлемой частью социума клиники. При ней привозили новых больных, при ней увозили умерших в морг, при ней сменился главврач, ушедший по преклонному возрасту в мир иной, и она на правах постоялицы вместе с персоналом вышла проводить его в последний путь. При ней стали ремонтировать обветшалое здание, сохранившееся еще с дореволюционных времен, при ней построили новый хирургический корпус. За время пребывания в больнице Ленка умудрилась подхватить вшей от цыганчонка, привезенного с хутора, что на окраине города, с признаками желтухи. Признаки, однако, не подтвердились. Но цыганчонок остался жить в больнице. Это был маленький черноволосый парнишка лет десяти, с глазами-буравчиками и желтым цветом кожи. Из-за нее и подумали на желтуху. Парень был талантище. Каждый вечер для персонала клиники и для постояльцев, которых к тому времени набиралось человек этак двадцать, устраивал представление, где пел песни, показывал фокусы с картами и выполнял акробатические пируэты. Причем репертуар его менялся от его же настроения. Все девочки от семи и до пятнадцати лет, естественно, были влюблены в талантливого чернобрового паренька и по возможности пытались угодить ему во всем. Кто отдавал ему часть своего ужина, кто заправлял за ним постель, а кто и стул подставлял во время представлений. А он, словно цыганский барон, почивал на лаврах. Но лишь до того момента, пока вся больница не зачесалась. И когда обнаружились вши и их источник проникновения на территорию лечебницы, все разом рухнуло. И его господствующее положение, и его талант, и его вечерние представления. Главврач тут же приказал отвезти его на хутор, а всю клинику и ее постояльцев обработать дустом и обрить налысо. Вмиг рыжеволосые, белобрысые, каштановые и чернявые девчонки сделались похожими на мальчишек, с абсолютно гладкой макушкой и торчащими ушами. Не избежала этой участи и Ленка. Однако своей привлекательности от пострига она не утратила, а только приобрела более мальчишеский вид, с яркими веснушками на лице, которые придавали ей вид этакого озорника.

Минуло шесть месяцев с той поры, как Ленка заболела. И вот в конце осени, в дождливое утро, старшая медсестра позвала ее и спросила, не ждет ли она кого в гости. Ленка угрюмо опустила голову и тихо ответила:

– А кого мне ждать-то, с той поры, как я здесь, у меня только тетя Тамара была еще летом, и все.

– Ну, ступай вниз, там к тебе посетитель, – сказала медсестра.

Ленка не поверила ушам своим, она каждый день верила, что это произойдет и за ней придет ее мама, и каждый раз подходила к окну в надежде ее увидеть. Она стремглав рванула по лестнице вниз. Пролетев два пролета и пробежав по длинному коридору, она заметила долговязую фигуру отца. Сердце забилось с неимоверной частотой. И казалось, вот-вот вырвется наружу.

– Папка! – закричала она и со всей скорости запрыгнула ему на руки.

– Доченька моя! – подхватывая ее, вскрикнул отец.

– Папка, папочка, я так соскучилась, где же ты был? – слезы катились из ее огромных глаз прямо ему на плечи.

Отец прижал ее к груди и закрыл глаза. Слезы радости покатились по его небритым щекам. Он сжимал ее своими крепкими ручищами, и она становилась от этого только счастливее. Так они простояли с минуту. Потом он опустил ее на пол, присел на корточки и посмотрел ей в глаза.

– Ну, здравствуй, моя хорошая, а ты уже совсем у меня большая, – отец погладил ее по голове ладонью. – Долго же мы не виделись. Ну, ничего, теперь будем вместе.

– А как ты узнал, что я тут? – спросила Ленка.

– Да так и узнал, пришел с войны и спросил у матери, где Ленка, а она мне говорит: мол, была в больнице, да, поди, померла уж, нету её. Однако я не поверил и вот пришел за тобой. Иди собирайся, домой пойдем.

– Я щас, пап, жди здесь.

Она по-мальчишески побежала наверх, спросила у медсестры разрешения и, получив утвердительный ответ, быстро собрала свой скарб в котомку, накинула ватную фуфайку, перешитую на нее, надела мальчишечьи ботинки и в таком виде спустилась к отцу. Он оглядел ее, улыбнулся, взял у нее котомку, теплой ладонью обхватил ее за руку, и они вдвоем зашагали в сторону дома. По дороге Ленка узнала, что ее отец был ранен в руку и долго лечил ее в госпитале, а когда стало ясно, что рука его больше не годится даже для поддержания лопаты, был комиссован с формулировкой: «Не пригоден к службе в армии». И что сама эта война – сущий ад на земле. Что людская жизнь в ней не ценится ни на копейку. И она со знанием дела вторила ему, что в больнице, где она жила, тоже много разного люду умирало. И что здесь, где нет войны, она все же есть. И к смертям начинаешь относиться так же, как и на фронте, – спокойно, только привыкнуть к этому нельзя. Неправильно, когда умирают от голода мамы, и женщины, носящие в своем чреве будущих детей, и сами дети. И отец смотрел на нее, маленькую, худую, лысую, в огромных ботинках и фуфайке, не по-детски рассуждающую о жизни и смерти, и его сердце сжималось от того, что эта война отбирала у его детей детство.

Борис

Шел тысяча девятьсот сорок первый год, немцы беспрепятственно оккупировали город М и обосновались в нем надолго. Часть мужского населения, не успевшего уйти на фронт, они согнали в концлагеря, а тех, кто помладше, в саму Германию. В городе оставались дети, немощные старики и мамаши с младенцами на руках. В отдельных многодетных семьях мужчин все же оставляли, понимая, что кто-то должен их кормить. А сами бесчинствовали жутко. За любую провинность расстрел на месте или прикладом в морду.

Борис рос в селе, недалеко от города М. Село их оккупировали румыны, которые слыли более жестокими и суровыми против немцев. Не щадили они ни малых детей, ни немощных стариков, ни беременных женщин. И, ежели случалось какое ЧП на селе, то скрыть его от вездесущих румын пытались всем миром. День и ночь, утро и вечер сменялись, но ничего не менялось. Каждый день в шесть утра старосты поднимали трудоспособное население на работы и отправляли, кого в город на металлургический завод плавить сталь для немецкой оборонки, кого в свинарники, а кого и в поля. По городу ходили слухи, что один сталевар по имени Макар Мазай отказался плавить сталь для немцев, за что был брошен в сталеплавильную печь, где сгорел заживо. Маленького Бориса эта история потрясла до глубины души, и он дал себе клятву, что, когда он вырастет, станет обязательно сталеваром. А пока он каждый день пытался подработать, где придется, чтобы прокормить свою семью, где он был самым старшим, на тот момент ему уже шел девятый год от роду. Мама Бориса тоже подрабатывала на хлебозаводе, что и позволяло прокормить троих малолетних детей. Кроме Бориса у нее еще было две девочки – семи и четырех лет. И всё же заработки малолетнего работника оставляли желать лучшего. Хватало разве что на пятьдесят граммов сливочного масла, а порой и того меньше. Карточки в оккупированном городе выдавались только на продукты первой необходимости, а все, что можно было достать на местном рынке, обменивалось и продавалось за эти же самые карточки. Вот и выходило так, мать зарабатывала на основной рацион питания, а Борис – на дополнительный. А поскольку детей неохотно брали на подработки, то у него оставалось много времени для бездельного шатания по городу и детальному изучению городских трущоб. Так, в очередной бесполезный приезд в город, шатаясь без особого дела, Борис набрел на заброшенный гараж в отдаленной его части. Чем-то он его приманил. Гараж стоял, одиноко высясь над посохшей травой, и большая старая акация обнимала его своей тенью. Подойдя ближе, Борис приоткрыл ржавые железные ворота и шагнул внутрь. Сырая вязкая прохлада обволокла все тело мальчика. Он ощутил запах мазута, но природная пытливость заставила двигаться вперед. По правой стене постройки выше человеческого роста виднелись окна с наклеенными на них крест-накрест белыми полосками бумаги для защиты от растрескивания в случае бомбардировки города. Окна почти не пропускали солнечный свет из-за копоти, налипшей снаружи. Однако это не испугало маленького Бориса, и он продолжил продвижение. В конце постройки он приметил огромный мешок, туго стянутый сверху бечевкой. Потрогав его рукой, Борис ощутил податливость и мягкость мешка. Он снова нажал на него рукой, потом еще и еще и в конце навалился всем своим воздушным весом. Мешок был, словно подушка, и с нежной прохладой принял мальчишку в свои объятия. Борис не раздумывая, взобрался на него и, улегшись на спину, закинув нога на ногу, а руки за голову, уставился в потолок. На такой перине ему еще не доводилось возлежать. Он прикрыл глаза и заснул. Заснул крепким детским сном. Сколько он проспал, он не знал, разбудил его лай собак. Мальчик от страха и неожиданности сжался, словно часовая пружина, и затаился. Лай собак усиливался, и стали слышны еле различимые голоса людей. Борис спешно забрался на самую верхушку мешка и попробовал развязать бечевку. Тугая бечева не поддалась. По усиливавшемуся звуку и едва слышимым шагам он сообразил, что нежданные гости уже совсем близко. Борис, что было силы, вцепился зубами в узел и стал рвать его в разные стороны, подобно загнанному маленькому волчонку. Узел под действием возвратно-поступательного движения и натиска зубов сдался, расшатался и развязался. Ловким движением руки он сорвал бечевку, и в тот момент, когда заскрипела ржавая петля ворот, Борис нырнул вглубь мешка. Сердце паренька колотилось с частотой маленькой колибри. Через крохотную дырочку в мешке он увидел троих фашистов с овчарками накоротке. Собаки с лаем, разбрызгивая слюни, рвались к мешку. Солдаты, сдерживая порыв овчарок, сняли с плеч винтовки, достали из ножен штык-ножи и прикрутили к ним. Подойдя ближе к мешку, один из трех бойцов передал поводок другому солдату и воткнул штык в мешок. Винтовка беззвучно вошла в вязкое содержимое мешка. Молниеносно, как его учили в армии, фашист вернул винтовку в исходное положение. Собаки залаяли на отверстие, образовавшееся от ножа в месте прокола. Нож прошел на расстоянии руки от маленького Бориса. Мальчик испугался, а маленькие кулачки его сжались с такой силой, что на ладонях от соприкосновения с ноготками появилась сукровица. Он стоял внутри мешка остолбеневший и онемевший. Овчарки продолжали изрыгать слюну и лаять на мешок.

– Und, naja, Hans, gib mir deine Pistole. Ich selbst habe durchstechen, der verdammte Tasche[2], – сказал второй солдат, передавая поводки от двух собак, первому.

– Halten Friedrich. Tun Sie, was Sie wollen[3].

По жесткому тону немцев мальчик понял, что сейчас произойдет что-то необратимое для него, и он не выдержал эмоционального напряжения и закричал:

– Не-е-е-ет!

Крик его был настолько сильный и пронзительный, что на мгновение овчарки перестали лаять и присели на задние лапы. Немцы тоже не ожидали такого поворота событий и перезарядили затворы на винтовках, направив их на мешок.

– Нет, нет, нет! – донеслось изнутри. – Не надо стрелять, я боюсь.

Второй немец кивком руки указал другим, чтобы они опустили оружие.

– Эй, малчек, ти что там дейлаеш? – ломая язык, произнес фашист.

Второй немец ловко отстегнул штык-нож от винтовки и разрезал им мешок по центру. Из него посыпались мягкие плюшевые игрушки: зайчики, белочки, мишки и лисички. Мешок разверзся, и по центру огромной кучи высыпавшихся игрушек стоял он, Борис, маленький житель оккупированного города М. Он стоял и плакал от беспомощности:

– Мама! Мама, я хочу к маме, отпустите меня, дяденьки солдаты.

– Ми тебья отпустьим, но скажи, малчек, как ти найшель это гаражь? – спросил офицер и протянул ему поднятого с пола плюшевого мишку.

– Я гулял, а мама на работе, я ее должен ждать был там, у хлебозавода, мы вместе поедем домой.

– А где ти живешь? – не унимался солдат.

– Здесь недалеко, в селе.

– Ти хотеть украсть игручка, да, малчек? – спросил фашист.

– Нет, что вы, дяденька солдат, я спал здесь на этом мешке, – ответил Борис, прижимая к груди плюшевого мишку, случайно оказавшегося у него в руках.

– А почьему ти прятается?

– Я-я-я и-и-спугался, – заикаясь, ответил малец.

– Нье надо ньас пугатца, ми добро, поньял, малчек, – солдат лукаво подмигнул рядом стоявшим фашистам.

Борис затряс головой, еще крепче сжимая плюшевую игрушку. Глаза налились слезами.

Солдат поднял белого зайца, перевернул его, взял с пола черный уголь и написал на нем: «Dieses kleine Dieb gehangt werden»[4].

– Вот, малчек, я тьебе привьязать на шее заец, и мы пойдем. Гуд?

Борис снова кивнул. Фашист завязал на шее у мальчугана зайца, так что надпись стала видна со спины и сказал:

– Ну, пойдьом, малчек.

Они вышли из гаража: три немца, с овчарками накоротке и винтовками наперевес, и маленький мальчик Борис девяти лет, прижимающий к груди плюшевого мишку с перекинутым через шею белым зайцем.

Максим

Первого сентября 1941 года Максим не пошел в первый класс. Вот его старший брат, который и старше-то всего на год, год назад пошел. И он, Максим, тоже мечтал стать первоклашкой. Он представлял себе, как оденет его мама в коричневый костюм, черные кожаные туфли, и он гордо, с высоко поднятой головой зашагает в них по школьному двору. Но его мечте не суждено было сбыться. В июне пришла война, и к сентябрю все восточные границы страны были охвачены жестокими оборонительными боями. И маленький поселок С-узловая, отдавший всех своих мужчин на защиту рубежей Родины, среди которых были учителя школ, решил в первый год войны использовать помещение школы под госпиталь. Сам поселок находился в нескольких километрах от линии фронта, что давало возможность быстро доставлять раненых для их лечения. Но Максим в свои семь лет не понимал, как и кто украл у него первое сентября. Ночью доносились раскаты артиллерийских обстрелов, не то врагов, не то наших красноармейцев, и Максим, лежа в кровати, сжимался и тихонько плакал. Он плакал не от страха, он плакал от обиды, что он не надел свой коричневый школьный костюм, купленный его мамой еще весной, и кожаные ботинки исси-ня-черного цвета и не понес в своей детской, но уже совсем взрослой руке портфель первоклассника. А как ему этого хотелось! Он ненавидел войну, ненавидел ее за то, что она нагло ворвалась в его маленькую жизнь и отобрала его первое сентября. Что она насильно заставила всех отказаться от счастья. Она – война – заставила его, Максима, стать старшим, а старшего – заменить отца младшим. Он лежал в своей кровати, съежившись комочком, и казалось, что вся вселенная ненавидит вместе с ним эту войну. Так и минуло первое сентября. Настало утро второго, и Максим проснулся от доносившейся утренней канонады безжалостных орудий смерти. Нежное осеннее солнышко, проглядывающее сквозь занавеску, освещало половину комнаты. Это была маленькая, уютная комнатенка с окном в глухой части небольшого дома, в котором жила их семья. Дом этот им достался от деда, отца матери, который тот выстроил незадолго до войны. Отца у Максима не было, его в тридцать шестом арестовали по подозрению в антисоветизме, и с тех пор его никто не видел и не слышал, ну, а деда, крепкого моложавого мужчину, вдовца, вырастившего дочь в одиночку, забрали на фронт. Вот и жили они втроем – он, его старший брат и мать – в доме из двух комнат, с печью в одной из них, и прихожей. Старший брат еще в июле подался на узловую в кочегары паровоза, перевозившего из близлежащей станции до узловой уголь. А мама, чтоб хоть как-то прокормить, пусть и небольшую, семью, подрабатывала санитаркой в госпитале. И Максим часто оставался один. Так что весь дом в такие дни, когда остальные члены семьи затемно отправлялись на работу, казался ему пустым и неуютным. И второе сентября не стало исключением. Еще чуть-чуть поежившись в теплых лучах солнца, Максим по-армейски встал, потянулся и, проделав несколько физических упражнений, отправился умываться. За ночь вода в умывальнике охладилась, и Максим нехотя все же омыл руки и лицо, посмотрел в затертое от времени старое зеркало, и в его голове промелькнула первая несбывшаяся мечта. Глаза моментально налились слезами. Он всплакнул, но тут же собрался, вытер тыльной стороной ладони слезы и прошел внутрь дома. За ночь он для себя решил, что больше не будет ждать первое сентября, а так же, как и его брат, устроится на паровоз. Надев свою школьную коричневую форму и новые ботинки и зачесав волосы расческой, смоченной в сахаре, назад, на манер Бернеса, он вышел из дома с твердой верой в то, что он обязательно получит работу кочегара на паровозе.

Депо железнодорожного узла С-узловая находилось в получасе ходьбы от дома Максима. Он шел по испещренной ухабами дороге с высоко поднятой головой, в новом коричневом школьном костюме, и его новые ботинки, укрытые придорожной пылью, едва поблескивали на солнце. С легкостью преодолев расстояние до депо, Максим уверенно вошел внутрь и оказался в центре большого овального помещения с множеством дверей по периметру. На каждой из них висела табличка с надписью и имелась большая дверная ручка с замком. Но Максим не умел читать, подготовительная дошкольная группа в этом году была отменена, и все будущие первоклашки даже не знали алфавита, Максим не исключение. Он постоял, повертел головой и, немного подумав, вошел в дверь, находящуюся прямо перед его взором. В кабинете за огромным столом, заваленным кучей непонятных для него бумаг, сидел маленький толстенький дяденька в нарукавниках и очках и что-то судорожно считал на больших деревянных счетах. Увидев вошедшего мальчика, он оторвался от подсчетов, привстал со стула и сдвинул свои очки на кончик носа.

– Чем могу быть полезен? – произнес он, сверля черными маленькими глазами поверх очков Максима.

– Я хочу у вас работать, – бойко ответил Максим.

– О как! И кем же, если не секрет?

– Я хочу быть кочегаром, как мой брат.

– Что ж, похвально. А сколько же тебе годков? – спросил дяденька в нарукавниках.

– Осемь будет! – гордо ответил мальчик.

– Да, совсем большой. А ты говоришь, как твой брат, стало быть, он уже работает?

– Работает кочегаром на паровозе, он и сейчас уже работает, с утра пошел.

– Что ж, похвально, – снова повторил дяденька. – Ну а сколько у вас в семье таких вот работяг? – он пальцем указал на Максима.

– Чаво? – переспросил Максим.

– Работников сколько?

– А. Да я, и брат мой. Вот сколько, – сказал Максим.

Дяденька вышел из-за огромного стола, подошел к мальчику, взял его за руку:

– Пойдем, я тебя отведу к начальнику депо, ему все и изложишь. Они вышли из кабинета в общий овальный зал и свернули направо. Войдя в кабинет к начальнику, маленький дяденька приказал сесть на стул, стоявший рядом со входом, а сам несколько раз кашлянул в руку. Дремавший за таким же огромным столом человек неожиданно дернулся и приоткрыл глаза. Широкое лицо с небритыми щеками, большими усами и заспанными глазами выдавало усталость.

– Что тебе, Лев Михалыч? – спросил усатый.

– Я вам мальчика привел, на работу просится, в кочегары.

– В кочегары, говоришь? Где этот мальчик? – спросил еще не до конца отошедший от дремоты начальник.

– Вот он. Поди-ка сюды! – приказал дяденька в нарукавниках.

Максим встал, поправил коричневый костюм и подошел к столу.

– Ну, вид-то у тебя важный, малец, а что ж ботинки-то такие грязные? – спросил начальник.

Максим опустил голову и осмотрел свои ботинки. Они были покрыты толстым слоем пыли, и их иссиня-черный цвет поблек и стал серо-грязным. Он постоял в недоумении с минуту, потом лихо закинул одну ногу за другую, протер ботинок о штанину, со вторым проделал то же.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся начальник, обнажив свои коричневые большие зубы. – Смышленый, однако, ты, пацан, но штанцы-то у тебя сзади теперь грязные, что мамка скажет?

– Я выстираю. На работу возьмете? – обиженно произнес Максим, и тут же добавил: – Кочегаром.

– Ну, раз ты такой серьезный малый, отчего ж не взять, возьмем, – ответил начальник. – Возьмем, да, Лев Михалыч, нам такие работники, о, как нужны, – он взметнул правую руку вверх, сжав в кулак.

Лев Михалыч ничего не ответил, лишь закачал головой в знак согласия.

– Ты вот что, малец, иди сейчас домой, стирай свой костюм, а завтра приходи, будешь с Сашкой работать в помощниках, он постарше тебя будет, и нелегко ему одному.

– Так это ж мой братец! – выпалил Максим.

– Вот и ладненько, будете вместе трудиться на одном паровозе. Проводи его, Лев Михалыч, и выдай ему робу да паек дневной.

– А как же, Степан Ильич, я выдам, он у нас не на довольствии пока, как я это проведу?

– О, видишь, малец, все у них по бумажкам должно быть, а то, что пацан на работу идет, это норма, бумажку о годках его ни хто не спрашивает. Мой паек отдай, я сегодня не буду получать провизию.

– Не надо, дяденька, у нас дома картошка имеется, мне важно, что я работать у вас буду, – не по-детски ответил Максим.

– Дай, я сказал, а ты бери, коль дают! – грозно приказал начальник. – Все, идите, мне тут кое-чё доделать треба.

Человек в нарукавниках взял парнишку за руку и потащил на выход. Оказавшись снова в овальном помещении, он прошел уверенным шагом на другую сторону, подошел к двери, достал из кармана ключ, отворил и вошел внутрь, волоча за собой маленького Максима. Это была вытянутая прямоугольная комната со стеллажами по внутренним стенам. От количества их содержимого у Максима округлились глаза. Чего тут только не было. И одежа, и обувка, и рукавицы разные, а сахару и соли, то не сосчитать. Лев Михалыч со знанием дела подошел к первому стеллажу вытащил снизу из-под множества вещей робу и сунул Максиму в руки.

– Это тебе, малец, мамка пускай ушьет за ночь, меньше нет.

Потом достал рукавицы на взрослую мужскую руку, ботинки явно большего размера и тоже отдал Максиму. Глаза мальчика блестели от радости. Пройдя вглубь к очередному стеллажу, человек в нарукавниках достал с него жестяную банку и буханку черного хлеба.

– Вот еще, – он протянул это Максиму. – Здесь каша перловая с тушенкой и хлеб на неделю вам с братом, ножа нет, а то б отрезал токмо на тебя. И давай иди домой, и чтобы завтра не опаздывал, ждать никто не будет. В шесть отправляется твой паровоз. Усек?

– Усек, Лев Михалыч! – присвистнув, отчеканил Максим и с нескрываемым восторгом вырвался на улицу. Обе его руки занимали роба и провиант. Он бодро зашагал в сторону дома. Дорога домой показалась ему короче. Придя домой, он вывалил все на стол, разделся до майки и трусов и оглядел свой школьный коричневый костюм. Пиджак слегка покрылся пылью и частично крошками от хлеба, но брюки повергли маленькую душу в ужас. Обе штанины были испачканы вытертыми о них ботинками, а довершали все это грязное великолепие прилично потрепанные и засаленные от дорожной пыли подолы. Максим вытащил из-под печи большой железный таз, вылил в него ведро воды, достал из шкафа кусок темно-коричневого хозяйственного мыла, окунул в воду брюки и стал их натирать мылом, как это делала мама. Он не раз наблюдал, как она стирает в тазу вещи, и ему казалось, что это совсем не трудно. Проделав эту процедуру несколько раз, он прополоскал штаны в той же мыльной воде, отжал, что было силы, и вывесил их над печью. Оставив таз на печи, Максим отряхнул пиджак от пыли и повесил его на стул, потом намочил тряпку и протер ею пыльные ботинки. По его детскому разумению, его новый коричневый школьный костюм больше не нуждался в очистке, Максим успокоился и прилег на кровать. Сон незаметно укутал теплым одеялом маленького будущего кочегара. Ему снилось утро следующего дня, где он в новой робе и больших ботинках стоит на паровозе с лопатой и с высоты машинного отделения наблюдает за проносящимися внизу деревьями, а встречный ветер надувает его щеки и щекочет ресницы. Солнце пролетало меж деревьев, придавая паровозу большую скорость, чем она была, и Максим любовался этим зрелищем, завороженный невиданной доселе игрой света.

– Эй, Максимка, что застыл, подкидывай угля! – донеслось издалека.

Максим со знанием дела набрал в лопату угля и изо всей силы вбросил в топку. Языки огня вырвались наружу, обдавая жаром все лицо юного кочегара. Он снова опустил лопату в угольную кучу и снова вбросил содержимое в топку. Раздался пронзительный свист паровоза. Шум машинного отделения и стук колес придавали мистическое движение всей огромной железной махине. Свист повторился, только звучал он как-то по-другому. Что-то в нем встревожило юного кочегара. Он привстал на подножку кабины машиниста и навострил уши. Свист растягивался, словно он был не свист, а резиновый жгут, который можно было тянуть и тянуть. На секунду ему показалось, что кто-то невидимый тянет этот жгут перед поездом, а поезд, упираясь в рельсы, пытается этому препятствовать, и его огромные железные колеса, скрежеща о них, выдают этот оглушительный душераздирающий свист. Максим, отставил лопату в сторону и зажал уши. Свист неистово проникал в них, минуя руки, и нарастал все с большей силой. На мгновение Максиму стало больно в голове и теле, руки стали ватными, и от этого он разомкнул их. Свист-жгут засвистел подобно реактивному самолету и внезапно взорвался. Боль отступила. Солнце погасло. По всему телу юного кочегара разлилась нега. Паровоз, словно в замедленном кино, оторвался от железной дороги и устремился вместе с Максимом вверх. Звезды, будто лампочки, высветили путь паровозу. Внезапно на горизонте перед ним образовались сотканные из тысячи звезд врата. Это были огромные узорчатые врата, имеющие замысловатый рисунок. При этом левая часть их зеркально повторяла правую. Здесь звезды собирались в спирали и шары, напоминающие облака и круги на воде, мерцали и искрились разноцветием. Они жили и завораживали своей исключительной яркостью, но врата были закрыты, и паровоз двигался прямо на них. Максим захотел зажмурить глаза, но у него не получилось. И вдруг за секунду до катастрофы они растворились, и Максим увидел яркий проникающий свет. Свет моментально охватил все его тело и увлек за собой.

Бомбардировка С-узловой началась ровно пополудни. Неистовые вражеские мессершмитты с регулярной наглостью налетали на поселок и сбрасывали свои смертоносные безжалостные бомбы, которые, не зная преграды, сокрушали все живое и неживое под собой. Пролетая до земли, они издавали жуткий свист, предвещая надвигающуюся смерть, и разрывались после удара оземь. Они не щадили никого и ничего. Все, кто успел, спустились в бомбоубежища, а кто не сумел по каким-либо причинам этого сделать, прятались в подвалах собственных домов. Максим не слышал предупреждения о воздушной опасности, он не слышал жуткого свиста снаряда, летящего прямо в его дом. Он спал.

Бомбы уничтожили депо с человеком в нарукавниках и строгим усатым начальником, превратили в руины бывшую школу, переделанную под госпиталь, со всеми медсестрами и ранеными в ней, разрушили сотни домов с подвалами. Выжили немногие, а те, кому посчастливилось, запомнили этот сентябрьский день навечно. А часовня, построенная еще при царе, уцелела. И осталась одна среди прогалин, ям, и пожарищ в разбомбленной фашистскими мессершмиттами С-узловой.

Васька

В январе сорок первого года Ваське исполнилось шестнадцать. И он ощущал себя абсолютно взрослым мужчиной. К этому времени он снискал себе уважение всего двора, да что там двора, всего района города. Про таких говорят: дворовая шпана или, чего хуже, бандит. Родители подростков района запрещали его к дружбе со своими чадами, а он и не стремился. Рос он в неблагополучной семье, где отец беспробудно пил, иногда трезвея и пытаясь давать сыну нравоучения, которые тот, конечно, не принимал в серьез, а мать вела разгульный образ жизни, возвращаясь домой под утро и отсыпаясь в течение дня. В общем, до Васьки никому из родителей не было дела. Жила с ними еще Васькина бабушка, мама отца, но она была стара, слегка глуха, и ей самой нужна была поддержка. Она, конечно, как могла, присматривала за ним, кормила, обстирывала, но что касаемо воспитания, то, будучи сердобольной, часто жалела Ваську и была безгранично к нему добра, закрывая глаза на его проступки. И Ваську привлекала всякая нечисть в лице карманников и мелких воришек. К шестнадцати годкам он имел несколько приводов в местное отделение народной милиции и два жестких предупреждения от участкового. Одно – за украденную на рынке кастрюлю и второе – за драку в подворотне. Кастрюля Ваське, конечно, была не нужна, выкрал он ее из-за собственного любопытства. Мол, заметит хозяин торговой лавки или нет, как лихой малец умыкнет ее. И хозяин заметил, догнал и отвел его в отделение к участковому. А драка, это же святое для пацана. Он и не собирался ни с кем выяснять отношения, это к нему привязались старшие из района и затребовали с него денег и сигарет в грубой, наглой форме. Ну, Васька был не из робкого десятка, отломал жердину от рядом стоящей лавчонки и перетянул ею троих парней, да сил не рассчитал, одного из шалопаев увезли, на «скорой» с сотрясением. А Ваське пришлось доказывать свою невиновность уже в участке. А по двору быстро разнеслись слухи о его природной бесстрашности, и многие парни из района предпочитали с ним не связываться. Так он добился законного уважения района и пристального внимания участкового. Конечно, была у Васьки и своя лихая банда, но она состояла в основном из таких же неблагополучных пацанов младшего возраста, которые годились только для мелких воровских делишек и для праздного времяпрепровождения. Вместе болтались по району, обворовывая зазевавшихся прохожих, ходили на речку, где распивали добытое воровским способом вино и курили махорку. И был у них свой подвал, где они собирались вечерами и делились наворованным за день. Жили, надо сказать, неплохо. Всегда были тушенка, колбаса разного сорта, махорка и сахар, а уж фруктов и овощей, так вообще не сосчитать. Иногда водилась черная икорочка, сворованная самым мелким из них из-под прилавка рыбного отдела. Это был верх их мастерства. Васька, будучи старшим и выглядевшим так же, подходил к прилавку рыбного отдела и объяснял продавщице, что его мамка послала за рыбой, но вот название ее он запамятовал. Продавщица тут же вовлекалась в навязанную ей игру «Угадай рыбку», предлагая ту или иную рыбину, а в этот момент самый маленький из них пролезал под прилавком и загружал под рубаху все, что могла нащупать его рука. И делал он это так ловко, что продавщица не могла заметить кражу сразу. А после Васька делал раздосадованный вид, что, мол, вдруг принесет не ту рыбу, за что будет бит мамкой, вежливо извинялся и удалялся. Ловкачи своего дела. Милиции редко удавалось задержать его сорванцов, уж больно мелкие и юркие они были.

В те редкие облавы, которые совершала милиция вместе с дружинниками по подвалам, им удавалось только лицезреть объедки награбленного. Сорванцы, словно кошки, вмиг устремлялись во всевозможные открытые заранее форточки и фрамуги, куда большим дяденькам было не пролезть. Вот они и почивали на лаврах собственной беззаботности и безнаказанности.

В июне, за день до войны, на рынке к Ваське подошел взрослый мужик, представившийся Толяном, и приказал проследовать за ним. Васька не то чтобы испугался, но все же насторожился. Мужика этого он и раньше видел здесь в компании урок, иначе и не назовешь. Всегда небритые, с прищуром в глазах и папиросой в зубах, у некоторых виднелись наколки на руках и пальцах. Васька знал про таких и понимал своей смышленой головой, что до хорошего дружба такая не доведет, и интуитивно их сторонился. А тут этот Толян сам подошел, сплюнул сквозь зубы слюну и процедил что-то невнятное, из которого Васька понял одно – надо идти. И уж если ты «работаешь» на рынке, ты принимаешь правила игры этого сообщества, и ему ничего не оставалось делать, как проследовать за Толяном.

Они прошли между мясных рядов, свернули к рыбным и проследовали до самой последней лавчонки. Здесь рынок обрывался высоким кованым забором, в котором не хватало несколько прутьев. Толян умело пронырнул сквозь отверстие и оглянулся на Ваську. Не медля, Васька проследовал за ним. Вырулив в квартал, где он вечерами промышлял со своей шпаной, и пройдя около ста метров, они вошли в незнакомый подъезд. Это был огромный подъезд, сохранивший свое величие еще с царских времен, огромные двери окаймляли вход, а высокие потолки залы венчала огромная, раскидистая люстра. Но светила она слабо, так как из-за положенных дюжины лампочек на ней всего горела одна, видимо, из экономии электроэнергии. Они, дойдя до лестнице, ведущей от парадной, поднялись на этаж, подошли к такой же огромной двери, что и при входе. Толян позвонил в механический звонок.

– Кто там, чё надо? – глухо раздалось за дверью и показалось чем-то знакомым.

– Это я, Червоный, – шипя, ответил Толян.

Дверь распахнулась, и на пороге Васька увидел свою мамку. Он замер. Все его подростковое тело остолбенело от неожиданности.

– Ну, что ты встал, как истукан, входи уже, – скомандовала мать, а Толян подтолкнул его внутрь. Дверь за ними закрылась. – Васька, ты чё застыл-то, проходи, Червоный, запри дверь.

Червоный, который Толян, запер дверь и удалился в уборную. Мать взяла Ваську и увлекла его за собой по коридору. Через секунду они вошли в большую темную комнату, зашторенную тяжелыми занавесями. Посреди нее стоял огромный стол с разными яствами и питьем. А по кругу сидели урки, те, которых временами он видел с Толяном на рынке. «Но как с ними оказалась его мамка?» – недоумевал Васька. Она подошла к суровому седому мужику со взглядом вепря и указала на Ваську:

– Вот, гляди, Секач, это и есть гроза всех пацанов нашего района, мой сын Василий Шальнов.

Секач поднял тяжелые брови и устремил свой взгляд на Ваську:

– Стало быть, ты и есть Васька, про которого все трезвонят, что бесстрашен и напорист. И фамилия у тебя серьезная, прям как по судьбе твоей дана. Ты проходи, садись за стол, откушай, небось не видал столько еды. А?

– Видал, и поболи видал, вон, в кооператив зайдешь, там все прилавки ломятся от еды, – сострил Васька, вызвав неподдельный смех среди присутствующих.

Секач поднял руку, и тотчас же все умолкли. В комнату вошел Толян и сел рядом с Секачом. Налил себе из бутылки вина и вмиг осушил бокал.

– Слышь, Червоный, на вино-то не налегай, упьешься, – проскрежетал Секач. – А ты, я смотрю, парень не из робких. Сюда пришел, не боясь, и отвечаешь смело. А кто я, знаешь? Ну, да ладно. Я тебя вот зачем позвал. Мамка твоя переживает, чтобы ты со своей шпаной глупостей не натворил, вот и обратилась ко мне. А я добрый, никому не отказываю, – он пристукнул Васькину мамку по ягодицам.

– Я и не собираюсь никаких глупостей творить, с чего это вы, дяденька, взяли? – ответил Васька.

– Да земля слухами полнится. К ментам попадал? Попадал! Участковый тебя предупреждал? Предупреждал! А Секач и без мамки твоей все сечет.

Все дружно засмеялись. Он снова поднял руку, и тут же замолкли.

– Вот что, Васька, с сегодняшнего дня я тебе и отец родной, и мамка, и бабка. Я буду блюсти твою нравственную честь, и марать ее о всякую шваль, тырящую у пьяных по карманам мелочевку, не позволю, – он хмуро сдвинул брови, и его лицо стало похоже на голодного волка, напавшего на жертву. – Садись за стол, Червоный, а ну подвинься.

Червоный встал, метнул злобный взгляд на Ваську и пересел поодаль от Секача. Васька присел на место Толяна.

– Налей ему вина полстакана, взрослый уже, да пожрать положи, – обратился Секач к Васькиной мамке. Та беспрекословно выполнила приказ. Секач поднял свое вино и расплылся в улыбке:

– Друзья мои, вот посмотрите, это – наше всё, наше будущее. С такими, не страшно и ментов встречать. Выпьем же за нового члена нашей организации, Василия Шальнова. С этими словами все дружно чокнулись бокалами и осушили их до дна. Васька немного отпил вина и поставил стакан на стол.

– Я что-то, дяденька, не пойму, что за организация у вас такая?

– Зови меня Иван, – предложил Секач. – Просто Иван, Ваня. А организация у нас самая что ни на есть серьезная. Мы, Василий, по мелочам не размениваемся. Слышал про Сберкассу на Приморской, так это мы ее взяли, а про магазин золота на Торговой? Вот он, герой, Червоный, обчистил. Не зря кликуху свою носит. Я тут подумал, коль у тебя есть твои пацаны, мы могли бы им тоже применение найти. Нам такие во, как нужны, – он провел большим пальцем у горла, как бы разрезая его. Мы вам подкидываем квартирку, вы тудысь проникаете, открываете, и всё, дело в шляпе, и волки сыты, и вы обуты и одеты. Идет?

– Надо обмозговать всё, – молниеносно ответил Васька. – С пацанами погутарить, мож кто зассыт.

Все дружно рассмеялись. Секач снова поднял руку:

Ну что ж, погутарь, только тихонько, чтоб легавые не прослышали о нас. Усек? А то я не погляжу, что мамка твоя с нами, порешу обоих. Усек?

– Да усек я, дядь Вань, не бойся, все будет в ажуре. Пацаны у меня крепкие по духу, хотя и маленькие в теле, но это от недоедания. Я к тебе завтра загляну вечером. И это, как его, благодарствую за вино и жрачку, я пойду, а?

– Ух и нравишься ты мне, Васька. Складно чешешь, по-нашему, по-пацански, – похлопал его по плечу Секач. – Проводи его, Клавдия, и яблок дай, пусть своим раздаст, – обратился он к Васькиной маме.

– Идем, Василий, – Клавдия указала рукой на коридор. Перед самой дверью она достала из мешка, стоящего рядом, яблок, уложила их в импровизированный пакет, сооруженный из газеты «Правда», и отдала Ваське.

– На, сынок, накорми своих архаровцев, небось заждались своего предводителя, – с грустинкой в глазах сказала женщина. – И не держи на мать зла, это я попросила Секача тебя к делу приобщить, переживаю я, Василий. Внутри меня беспокойство за тебя и в общем. Что-то в воздухе витает нехорошее, а что, сама не пойму. Батьке не говори, ежели свидишься. И бабуле тожа. Ну, давай, бывай.

Васька вышел из квартиры, держа в двух руках огромный пакет яблок, и зашагал в сторону своего района. Войдя в подвал и вывалив на стол яблоки, он изложил своим пацанам о его сегодняшнем визите и разговоре с главарем шайки. Шпана дружно накинулась на фрукты и принялась бурно обсуждать свое будущее. Так, за яблоками и разговорами, пацаны досиделись до полуночи. Надо было расходиться, и Васька, имея право последнего голоса, объявил:

– Ну все, пацаны, хорош трепать языком, надо с этим всем переспать, а завтра утром на рынке каждый скажет свое решение. По рукам?

– По рукам! – дружно ответили парни.

– Тоды расход. Утро вечера мудренее, – резюмировал Василий и удалился в проеме подвала. Все остальные последовали за ним.

И тут случилась война.

Утро 22 июня 1941 года было омрачено тревогой. Ровно в 4 часа город подвергся массированной бомбардировке со стороны границы и в одночасье превратился в руины. Через три часа наступило затишье, артобстрел прекратился. Воспользовавшись паузой, городская военкомендатура объявила по радио о досрочной мобилизации всего активного населения, способного держать в руках оружие и готового защищать город и страну. Ваську эта новость застала в бомбоубежище, где он и его бабушка пережидали блицкриг. Здесь он твердо решил, что никакой Секач ему не друг и не товарищ, что он, Василий Шальнов, обязательно должен встать на защиту своих пацанов.

– Ба, ты тут, короче, посиди, пока я сбегаю в одно местечко, а после приду за тобой, – сказал Васька твердым и решительным подростковым басом.

– Куды ты, окаянный, собралси? Сидел бы ужо рядом, ан нет, неймется яму. Все дружки его покоя не дають. Тута вона што, война, Василий, – по-матерински осадила его бабушка.

– Не причитай, ба, я туда и обратно.

И с этими словами Василий выбежал из бомбоубежища и направился в комендатуру. Вбежав, нет влетев, в кабинет к коменданту, он с порога выпалил, чтоб его срочно записали в отряд бойцов Красной армии. И что он и стрелять может, и окопы копать, и война его совсем не страшит.

– А годков-то тебе сколько, Василий? – поинтересовался военком.

– Да семнадцать в январе исполнилось, – соврал он.

– Семнадцать, говоришь? Но что-то я тебя не припомню, чтобы ты у нас вообще числился?

Тут в кабинет вошел участковый. При виде его у Васьки внутри все сжалось.

– Погляди, Степаныч, какие бойцы рвутся в армию, у них еще молоко на губах не обсохло, а они уже на войну, – обратился военком к участковому, и тут же добавил Ваське: – Ты хоть знаешь, что такое война, что такое смерть?

Васька виновато опустил голову.

– Во как! С чем пожаловал, Степаныч? Тож на войну хошь? О как, а кто же порядок будет в городе блюсти, от воровства, от мародерства?

– Я, товарищ майор, на войну хочу, тут и без меня есть кому порядок блюсти. Мне Родину защищать совесть велит. А мальца я этого знаю, бывал он у нас в отделении, и не раз. Отчаянный, сорвиголова, но так вроде надежный, своих не выдает.

– А лет-то ему сколько? Уж больно молод, этот твой сорвиголова.

– Семнадцать вроде исполнилось, – соврал участковый.

– Вроде?! Вот все у вас как не у людей, а где его документы? Почему в комендатуре их нет? – строго спросил комендант.

– Он дворовый, бродяжничал, вот, видать, не встал к вам на учет, зато у нас был частый гость.

– Хорошо, Степаныч, поверю тебе на слово. Вечером формирую первый батальон для отправки на линию. Пойдешь под началом Степаныча?

И Васька, и участковый одновременно застыли в удивлении и, словно по команде, дружно вскричали:

– Да!

– Ты-та чё дакаешь? – грозно спросил военком. – Чё, родители живы?

– Да живы у него родители, только отец совсем спился, бродяжничает по вокзалам, а мать, она… – повесил паузу участковый. – Я после тебе все обрисую, майор.

– Ну, давай, воин, иди, собирайся, а я тут с майором потолкую.

Васька вышел из военкомендатуры с ощущением полного счастья и самоудовлетворения. Не знал тогда он еще, что одна из бомб угодила в дом, где он вчера разговаривал с Секачом и брал яблоки из рук матери. Не знал он, что все, кто там спал после ночной попойки, были погребены под обломками обрушившегося дома и что там остались его мамка, суровый Секач и страшный небритый Червоный. Участковый ему намеренно это не сказал, дабы не сломать решимость характера будущего сына полка.

Василий Шальнов отчаянно и смело сражался на полях яростных атак Красной армии против немецко-фашистских захватчиков в составе батальона под командованием Степаныча, который пал смертью храбрых в неравной схватке против врага в одном из страшных боев. Неоднократно за отвагу и проявленную смелость награждался орденами и медалями. Дважды был ранен, но твердый и упрямый характер возвращал его в строй. Дошел до самого Берлина. Вернулся в свой город возмужавшим и окрепшим двадцатилетним мужчиной, с сединою на висках. Женился, родил троих детей. Поступил на службу в тот же отдел милиции, откуда был его участковый-герой, и прослужил на благо своего народа еще пятьдесят лет. Перед выходом на пенсию был удостоен звания подполковника и награжден орденом «За заслуги перед Отечеством». Он и сейчас жив. Это он идет на параде девятого мая с полной грудью медалей и абсолютно седой головой. Это он знает, помнит и поминает героев того времени. Это он – наше всё.

Медсестра

Ее мечте не суждено было сбыться, а мечтала она стать артисткой театра. В свои тринадцать с хвостиком она без труда на память цитировала сложного Маяковского и романтичного Есенина, по выходным выступала с танцевальным номером в городском саду и вместе с мамой посещала театр. При одном только упоминании театра она дрожала словно осиновый лист, и ладони ее рук увлажнялись. Что-то необъяснимое происходило в ее сознании. Ей виделось будущее. Как рукоплещет огромный зрительный зал, и букеты ярких роз летят от тысяч поклонников прямо к ее ногам. Как афиши с ее изображением украшают улицы города. Как она из верхнего окошка у самой крыши городского театра подсматривает за столпотворением публики, пришедшей на нее, перед входом. Как сотни молодых людей перед самим представлением спрашивают лишний билетик на ее спектакли. И в такие минуты по телу разливалась нега, приводящая ее неокрепшую душу в неописуемое возбуждение, граничащее с бессознательным, полуобморочным состоянием. Театр манил ее, он был для нее ее смыслом жизни. Театр – это магическая феерия, буйство страстей и актерского мастерства перевоплощения, это завораживающий ритуал, возбуждающий и распаляющий воображение зрителя, это эмоциональный взрыв. И она мечтала стоять на подмостках городского театра и нежиться в лучах славы и любви преданных поклонников. И тут случилась война.

Немецко-фашистские захватчики оккупировали их город одним из первых. Прежде цветущие улицы и проспекты после продолжительных боев превратились в руины. Школы, институты и театры – в администрации и резиденции немцев, объявивших себя новыми хозяевами города. За малейшую провинность мирных горожан безапелляционный расстрел или ссылка в Германию. В эту самую Германию ссылали каждый день, в основном молодых девушек и парней. Евреев – в концлагеря. Но ей, можно сказать, повезло. Будучи еврейкой, её мама реально осознала всю плачевность их положения, и уже на следующий день после оккупации собрала дочь, пожитки и фамильные драгоценности и ушла в леса к партизанам. Медицинское образование, национальность и работа в городской поликлинике старшей сестрой не позволили ей остаться в городе, долг обязывал. И по прибытии в отряд была она определена в медсанчасть на должность главного врача. Первое время командир отряда, высокий черноволосый мужчина с огромной бородой и усами, сокрушался по поводу того, что малолетняя дочь ее оставалась в отряде, что значило – практически на передовой, но убедительные доводы мамы о зверствах немцев в отношении евреев окончательно внушили ему мысль о неотвратимости положения, и он в конце концов смирился.

Отряд жил и готовился к чему-то грандиозному. И она это понимала по тому, как все партизаны серьезно, изо дня в день, выполняли свою работу. Мужчины, что постарше, рыли новые землянки, что помладше – овладевали боевым искусством с командирами подразделений, совсем сорванцы угоняли скот с вражеских пастбищ, а женщины стряпали на кухне, шили обмундирование и обстирывали отряд. Те же, кто оставался при медчасти, ежедневно обучались сестринскому делу. Так она невольно стала слушательницей медицинского ликбеза, организованного ее мамой в отряде. Внутри себя она ощущала протест, и порой ноги после утренней зарядки отказывались идти на лекции, но она собиралась, сжималась в пружину и повторяла сама себе, что это маленькая повинность, которую она обязана нести ради своей мамы. Вечера в отряде оставались самым любимым ее временем. Несколько сбежавших с ними из города артистов городского театра, которых она почему-то раньше не знала, устраивали на небольших холмиках импровизированную сцену и показывали для партизан миниатюры. Иногда это были смешные истории, иногда драматические сценки, а иногда и просто пели под баян. Песни в основном были грустные и о войне, они моментально разлетались по всем партизанским отрядам и становились истинно народными.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза[5], —

неслось по верхушкам сосен и разлеталось еле слышимым ветром по лесу. И березы шелестом листвы аплодировали и рукоплескали им. Так пришла осень, а за ней – зима. В сорок первом выдалась она не на шутку суровой, и, чтоб как-то сохранить тепло в землянках, приходилось непрерывно топить буржуйки. Тонкие серо-белые струйки дыма поднимались из-под земли до самых верхушек сосен и невольно выдавали свое расположение немецким разведгруппам. Немцы уже осенью догадались, что в лесах сформирован партизанский отряд, и даже несколько раз засылали разведгруппы и агентов, завербованных из местных. Но все разведгруппы сталкивались с непроходимой частью заболоченного леса, где тропы были известны не многим даже внутри отряда, а завербованные агенты, сумевшие пробраться к отряду, ломались при первом же допросе и по законам военного времени тут же уничтожались. Командование вермахта несколько раз предпринимало попытки добраться до отряда, но безуспешно, и, в конечном счете, перестало засылать диверсантов, построило на окраине города наблюдательный пункт для круглосуточного мониторинга горизонта леса, усилило его пулеметами и легкими семидесяти пятимиллиметровыми пехотными пушками. А партизаны выживали. Зима в лесу – это само по себе война. Холод, голод. Скот, угнанный летом с пастбищ и не набравший веса, помер в начале ноября. Что было возможно, спрятали в специально оборудованных схронах, остальное съели. Вылазки в город сократились из-за угрозы быть убитым, да и маршруты подходов к нему изменились. Теперь напрямую через опушку было нельзя, и продотряд, состоящий в основном из пяти пацанов лет этак шестнадцати и одного командира лет двадцати, пробирался в город окольными тропами. Путь занимал в одну сторону почти целый день, и обратно ночь. Иногда приходилось задерживаться в городе из-за внезапно начавшейся снежной бури. А после нее, когда покров снега достигал пояса и тропа была полностью занесена, поход отряда с провизией мог растянуться на сутки. Пацаны возвращались с обмороженными конечностями. У некоторых начиналась гангрена, и тогда ее мама принимала решение об ампутации, по-другому спасти отмирающую конечность не представлялось возможным. И все же они мужественно шли изо дня в день за провизией в город, в пугающую неизвестность. Были и такие, кто не доходил вовсе, замерзал. Маленькие герои большой войны. Ранняя весна не принесла облегчения. Снег стаял, залив талой водой землянки, выгнав людей наружу. Заготовленные за предыдущее лето дрова для буржуек заканчивались, пища – тоже из-за невозможности ее доставки в отряд по причине размытых ручьями и мелкими озерами путей и троп. Началась цинга. Чтобы как-то повлиять на оздоровление отряда, ее мама начала готовить отвары из высушенных сборов летних трав. Что это были за сборы, никто не знал, но то, что они действовали, было заметно. Через неделю после приема сборов цинга сама собой улетучилась, у партизан, истощенных длительной зимой и отсутствием витаминов, появился блеск в глазах, наполненный жизненной силой. И даже ночи, доселе сковывающие тело и пронизывающие его своим холодом, казались теплее. Сборы пили все, от мала до велика. Вместо чая, еды и даже сна, потому как бодрили и придавали недюжинные силы. Однажды командир отряда подошел к ее маме и спросил:

– Валентина Львовна, скажите мне на милость, чем же вы нас таким поите, что отряд хоть сейчас готов идти в бой?

– Да так, ничего особенного, – отвечала ему мама. – Мелисса, одуванчик, эфедра, петрушка, хрен и, конечно же, полынь. Ее я побольше кладу в отвар, она и придает сил.

– А вот бы нам, как потеплеет, перед боем, какой-нить придумать отвар, чтоб силенок солдатам подбавить. Мы, как окрепнем, так и двинем на город, иначе они нас тут перещелкают за лето как семечки.

– Это можно, добавлю я сюда зверобоя, ну и ты, Степан Михалыч, по сотке грамм сообразишь, и будет боец, что надо. Горы своротит, и не заметит.

– Ну, ладно, Валентина Львовна, договорились, а пока обучай своим премудростям девчат, они нам ух, как будут нужны.

Пришло тепло, лес зазеленел молодой листвой, ушла вода из землянок, и солнце их осушило. Отряд вернулся к обычному укладу. Бойцы по-прежнему обучались военному делу, а девушки – медицине. Она тоже продолжила постигать азы врачевания у мамы. Только вот что-то витало в воздухе. И она это чувствовала своим не по-детски сообразительным умом. И вот это что-то беспокоило ее, не давало ей сосредоточиться на обучении. И уже когда совсем стало тепло, командир собрал весь отряд и объявил о масштабном наступлении, в котором они тоже примут участие и первое крещение боем. Само наступление было назначено на первые числа мая.

Она не обманулась в своем предчувствии.

Наступление, несмотря на превосходство в силах над противником, закончилось значительными потерями и переходом к глубокой обороне. Немецко-фашистская группировка нанесла сокрушительный удар, оборона фронта была прорвана, наши войска были вынуждены оставить город. Отряд партизан был полностью уничтожен. Погибла ее мама, героически спасая раненых на поле сражения, командир, уверовавший в силу отвара ее мамы, и все те, кто вышел навстречу смерти, не успев насладиться первым теплом после долгой холодной зимы. Остальных пленили и отправили в лагеря.

Ее мечте не суждено было сбыться. Она не стала актрисой, да и не мечтала уже ею стать. По-еле окончания войны и освобождения из плена, она окончила вечернюю школу, поступила в медицинский техникум, а после и в институт. Вышла замуж, родила троих детей, а дети – внуков. Как ее мама, дослужилась до главврача городской больницы и, уйдя на пенсию, от ничегонеделания записалась на курсы актерского мастерства при городском ДК. Она и сейчас там играет в самодеятельном театре пенсионеров, и у нее есть свои поклонники. И уже не важно, что им далеко за семьдесят, они дарят ей цветы и аплодируют исключительно ей, той девочке, которая все же вернула себе мечту.

Антонина

История, которую я хочу вам поведать, произошла перед самым окончанием войны.

Весной сорок пятого наши войска вели бои в Берлине и по всей Европе, освобождая километр за километром, город за городом. Города Чехии, Польши, Австрии рукоплескали нашим воинам-освободителям. Страна гордилась победами своих сыновей и была преисполнена радостью в предвкушении победы. Освобожденные города силами самих горожан отстраивались и поднимались из руин. Открытые улыбчивые лица все чаще встречались на их улицах. И ничто не омрачало вкус победы. И в глухой украинской деревушке, где жила Антонина, освобожденной от фашистских приспешников ОУН УПА[6], все возрождалось к жизни. Селяне разбивали огороды, восстанавливали хаты, строили новые планы на будущую жизнь…

Когда началась война, Антонине шел тринадцатый год. Отец, уходя на фронт, приказал матери:

– Дивчина у нас гарна, так шо сбереги ее. На вулицю не выпускай, хай сыдыть дома, я возвернусь, тоды и побачим.

Наказ мужа она выполнила и дочку сберегла от немцев и от бендеровцев. Прятала по подвалам да по катакомбам, коих в тех краях было немало еще с незапамятных времен. Мужа не дождалась. Через год прислали с фронта треугольник-похоронку. Потом в село вошли немцы, бендеровцы и румыны. Бендеровцы убивали, не щадя ни малых ни старых. Ох, и лютовали. Бесы в них жили в ту пору. Могли зайти в хату и изрубить всех топором. Ничто не останавливало. Видимо, верили в черта, а не в Бога, коль позволяли себе бесчинствовать и убивать своих же односельчан. Изверги за четыре года войны загубили немало божьих душ. Ей повезло, она уцелела, и дочь ее тоже. Одному Богу известно, как ей удалось сберечь свое дитя, постоянно пряча ее, и вздрагивая от малейшего шороха или стука. За годы оккупации она построила и вырыла целую сеть лазов и схронов под собственным домом. Да так искусно, что любой нашедший хотя бы один лаз, попав внутрь, в нем и оставался. Система упреждающего заваливания грунтом лаза или схрона работала безотказно. Так, забредший однажды в дом пьяный фашист, выпив еще пару стаканов самогонки, сваренной специально для подобных случаев, решил поживиться разносолами из подвала, где внезапно для себя обнаружил потаенный лаз. Из любопытства и при притупленном чувстве опасности от ударившего в голову шнапса влез туда. Углубившись на пять-шесть метров, он обнаружил свисающую сверху бечевку, его ума хватило ровно настолько, насколько это было предложено самой конструкцией, он потянул на себя, и после нескольких неудачных попыток, обхватив двумя руками веревку, повис на ней всем своим весом, оторвав от земли ноги. Веревка через опорно-рычажную систему сдвинула тяжелый деревянный щит, который удерживал грунт, выкопанный из лаза, и многотонная вязкая глина завалила его полностью, погребая под собой всю его любопытную натуру. Потом его искали, ходили по домам, спрашивали у сельчан, но так и не нашли. А война из оборонительной, постепенно перешла в наступательную. Оставив бендеровцев в селе, фашисты передислоцировали свои войска по фронтам.

Если при самих немцах бендеровцы все же имели какой-то страх и лютовали, но с оглядкой на фрицев, то после их ухода бесчинствам не было и предела. Беспредел, который они чинили против сельчан, иначе как адом и не назовешь. Расстрелы, повешения, сожжения, изнасилования, пытки и всевозможные изощренные надругательства над личностью стали нормой их поведения. Получив безграничную власть над селом, они объявили себя новым сельсоветом, со своими бандитскими законами. Каждый крестьянин обязан был начинать работу с первыми петухами и оканчивать вместе с заходом солнца, Перерыв полагался днем, в обед. На обед – вода и сто граммов хлеба. Ослабленные пожилые люди не выдерживали адского голодного труда в полях, на пастбищах и фермах и умирали. Их тут же сваливали в общую яму, и когда она наполнялась пятью-десятью трупами засыпали. Эдакие братские могилы. Сельчане, из тех, кто помнил имена, ставили им крест, где были вырезаны их инициалы, и продолжали тяжкий каторжный труд. Число трудоспособного активного населения катастрофически уменьшалось, и новые хозяева стали выгонять на поля детей и взрослых женщин. Так мать Антонины впервые попала на пастбище пасти сельское стадо. Рано утром одного дня вломился в ее дом верзила и, стукнув ее прикладом винтовки в плечо, приказал быстро собраться и идти в коровник. Не имея должного опыта и сноровки, женщина в первый же день не смогла собрать к вечеру стадо, разбредшееся по полям, за что была бита розгами до полусмерти. Ее принесли к дому, когда уже стемнело и бросили у входа. Антонина сразу почувствовала неладное. Находясь в схроне не один год, она научилась слышать землю, слышать ее вибрацию и даже тон. Ее слух стал настолько чутким, что она научилась различать шаги мамы, когда та несла ей еду или питье, когда в дом приходили чужие или соседи, она безошибочно угадывала, с доброй волей к ним пришли или с дурной. Вот и в этот раз: услышала глухой звук упавшего маминого тела, и ее сердце заколотилось, а страх от безысходности сковал все тело. Она понимала, что там, наверху, нужна ее помощь, но ранее данный наказ матери ни при каких обстоятельствах не покидать схрона удерживал ее под землей. Однако невидимая связь ребенка с родителем, та, которую называют шестым чувством, и глухие, проходящие сквозь толщу земли стоны заставили Антонину пренебречь безопасностью. Она осторожно пролезла на коленях через сырой лаз, потом протиснулась между двух глиняных стен и оказалась в узком коридоре, ведущем в центр подвала. Оказавшись у лестницы, ведущей наверх, она еще раз прислушалась к тишине и, не услышав ничего подозрительного, выбралась из подвала в дом. Внутри было пусто и темно. Но для ее глаз, привыкших жить без солнечного света и только при лучине, он показался достаточно освещенным. Она с осторожностью пробралась к входной двери и словно кошка, охотившаяся за добычей, замерла возле нее. Постояв с минуту, Антонина приоткрыла дверь, и ослепительный диск новой луны заставил ее захлопнуть. Она уже почти четыре года не видела ни солнца, ни луны. И глаза моментально среагировали на свет, а руки машинально захлопнули его источник. Внезапно за дверью она услышала треск сухостоя и грубый мужской голос:

– Гэй, хто тут е?

Антонина на цыпочках попятилась назад. К первому голосу добавился второй, более грубый и низкий:

– А ну, Василь, шмальни по хате!

– А шо, зазря пули вытрачати? Давай спалымо, тай справа с кинцем, – ответил первый голос.

– Ни. Треба шмальнуть, авось хто зьявыться.

– Хто? Колы никого нема. Нечиста сыла.

– Може, це та бабка, що мы прынеслы, може вона хлопнула двери? – спросил второй.

– Побач, вона, як лэжала, так и лэжить, а двирь хлопала. Пидэм побачим.

Антонина снова спустилась в подвал и пробралась в схрон. Гул и приближающиеся шаги заставили ее спуститься глубже, в самую потаенную часть укрытия. Теперь она могла различать только приближение и удаление. Голосов не слышала и не различала. Между тем, двое вооруженных головорезов, подошли к крыльцу, ткнули в безжизненное тело прикладом винтовки женщину. И она невольно издала гортанный стон. Бандит с грубым голосом моментально выхватил свою винтовку и выстрелил женщине в живот, она машинально скорчилась, подтянув ноги к груди. Второй стал неистово бить прикладом женщину по голове, пока не превратил ее в кровавое месиво.

– Шо ты, Василь, так засмутывся, я ж ее вбив вже.

Под землей Антонина услышала глухой отзвук выстрела. Щемящая боль пронзила юную душу. Та многолетняя невидимая нить, что связывала ее с мамой, вмиг разорвалась. Ей не надо было этого видеть, она бы смогла прочувствовать это и за тысячу верст, и даже без глаз и ушей. Сама земля в этот момент передала всю боль утраты и вложила в ее маленькое сердце, которое сжалось от горечи и на миг остановилось.

– Мааааамммммаааа! – прокричала Антонина.

Но там, наверху, два отморозка не слышали

Антонину. Они и не могли это услышать: заняты были своим мерзким делом. Притащив из сарая сухой соломы, они обложили ею по периметру весь дом и подожгли. Деревянная постройка моментально зарделась ярким пламенем, и пожирающий огонь поглотил в себе весь дом.

Антонина поняла, что ее подожгли, по температуре. Она увеличивалась с быстротой ветра, раздувающего огонь. Конечно, ей ничего не угрожало, благо схрон был вырыт достаточно глубоко, но поволноваться заставил, тем самым отвлекая ее от мыслей о тяжелой утрате. Капельки пота, нагреваясь от раскаленного воздуха, доставляли тысячу неудобств, растекаясь по телу. Она разделась до ночнушки и, интуитивно понимая, что снимать рубаху нельзя, дабы не раскалить тело до опасной температуры, прилегла в углу ямы, прислонившись к холодному грунту пола, что и спасло ее от перегрева.

Когда утих пожар, она не знала, так же, как и настало ли утро. Антонина проснулась от прохлады, исходящей от земли. Она оделась и пробралась в свое прежнее подземное жилище. Подойдя к боковой нише, обустроенной ранее, взяла спички, керосинку и отточенным движением зажгла ее. Блеклый мерцающий огонек от закопченной лампы тускло осветил маленькое помещение. Это была квадратной формы комната, вырытая в одиночку ее мамой с помощью кирки и лопаты, высотой чуть более полутора метров и длиной около двух. В стенах были оборудованы ниши, в которых стояли банки с солеными огурцами, патиссонами, помидорами и т. п. Тут же стояли консервированная тушеная говядина, сало. В корзине лежали яблоки и груши, припасенные ранее. В одной из стен был оборудован лаз, который вел через систему узких коридоров в подвал. У противоположной стены стояла кровать-нары, сбитая из бревен и досок, и устланная соломенным матрацем. Девочка присела, закрыла лицо грязными руками и заплакала.

Она выжила в этой страшной борьбе за жизнь. После того как село освободили от последних негодяев, жители в поисках уцелевшей утвари в пожаре наткнулись на подвал, вскрыли его и обнаружили замысловатую систему ходов и тайный схрон, в котором выживала Антонина. Была длительная реабилитация по восстановлению и адаптации девочки в обществе. И она сумела вернуться к нормальной наземной жизни. Выучилась в институте, стала большим ученым в области геологоразведки. Открыла много полезных месторождений редкоземельных металлов для нашей страны и воспитала не одну плеяду таких же ярких звезд науки, как и она сама.

Эпилог

Война. Что это? Почему это слово по своему фонетическому восприятию не тождественно слову «смерть», «угроза». А звучит мягко и вкрадчиво, даже по-женски привлекательно. Вот «смерть», одна гласная и пять согласных, придающих данному слову жуткое звучание. «Смерть». «Ужас». Жуть, а не слова. Даже если заглянуть в словари и посмотреть переводы на разные языки мира, «война» только у нас и близких к нам групп языков звучит мягко. А у них: War, guerra, krieg, zhanzheng[7]. А вспомните из детства: войнуха. Дети намеренно коверкали это слово, дабы придать ему более грозное значение. Но всегда находились те, кто пытался смягчить звучание и произносил: «войнушка». Неужели из-за этой небрежной фонетической особенности нашего языка мы относимся к ней как к чему-то легкому, ветреному? И не воспринимаем или не хотим воспринимать это слово со всей серьезностью его значения. А если вдуматься, война это не только смерть, страдания и ужас. Это украденное детство у детей, не зависимо от того, захватническая она или оборонительная. Германия объявила войну СССР. И что, дети этой страны стали счастливее и увидели больше солнца и тепла, больше родительской ласки? Нет! Дети везде одинаковы. На то они и дети. И так же, как наши, страдали от того, что провожали на войну своих отцов и получали похоронки, недоедали и недосыпали, прятались от бомбежек, попадали под обстрелы, погибали и умирали. Но, разве думают их родители об их судьбе, развязывая войну, пусть и не у себя дома? Нет!

Родители думают о себе, о том, как стать богаче, заработав на войне. Тем самым отбирая детство ради наживы. Простят ли им это дети? Нет! Не простят! Потому что эти дети родились и стали взрослыми в одночасье. Одним безумным приказом человек разумный лишает целое поколение детства. И ввергает в пучину страха, боли и унижения. Достоин ли такой человек носить имя «Человек»? Нет! Это не человек и даже не зверь, звери гуманнее и разумнее, это – выродок человеческой плоти. Недочеловек.

Наш мир – стекло, тонкое и хрупкое. Одно неловкое движение способно породить трещину, которая, в свою очередь, может расколоть его. А если стрелять по нему из пушки…

Примечания

1

«Двоечка» – в боксе удар последовательно сначала левой рукой сбоку в челюсть и правой прямой в подбородок.

2

А ну-ка, Ганс, дай мне свое ружье. Я сам проткну, этот чертов мешок.

3

Держи, Фридрих. Делай, как тебе вздумается.

4

Этот маленький вор будет повешен.

5

«В землянке» {«Землянка», «Бьётся в тесной печурке огонь…») – песня времён Великой Отечественной войны. Музыка Константина Листова, стихи Алексея Суркова.

6

Организация украинских националистов (бендеровское движение) и ее вооруженное крыло Украинская повстанческая армия.

7

War (англ.), Guerra (исп.), krieg (нем.), zhanzheng (кит.).

Content

Вячеслав Ворон
И тут случилась война

Уважаемый читатель!

И тут случилась война

Ленка

Борис

Максим

Васька

Медсестра

Антонина

Эпилог

Примечания