Франсуаза Саган

В туманном зеркале

Глава 1

От наступившего в Париже лета веяло чем-то давно забытым, старинным, так оно было серьезно, добросовестно и романтично: ранние рассветы, мимолетная утренняя прохлада с запахом полевой свежести и долгие дни с безжалостным палящим солнцем посреди ослепительно синего по-египетски неба – неба, словно с почтовой открытки, – неба, что терпеливо дожидалось вечера, чтобы стать обычным, парижским: мягкого неопределенного тона, с серыми и розовыми облачками, какие витали здесь уже тысячу, десять тысяч, сто тысяч лет. Поседевший Париж летом вновь забывал о возрасте и наслаждался свободой, роскошью, безмятежностью, не обращая внимания на кочующие толпы туристов. Как великолепен он был, как многозначителен с восклицательными знаками своих башен, скобками бульваров, тире и дефисами зеленых шпалер и плавной, медлительной, гибкой запятой Сены – город, который зима одевала туманом химической отравы, чужеродной земле, чужеродной ему самому, враждебной самым преданным ему обитателям, – и Париж тогда больше не защищал, не обольщал, не завораживал своим ритмом – он страшил…

Повернув ключ зажигания, шофер остановил машину, и Сибилла услышала безнадежное покашливание мотора, – так покашливает, перед тем как умолкнуть навеки, героиня в последнем акте «Травиаты». На улице пустынно, только солнце зажигает окно за окном, сначала «Бара-сигареты», потом окна театра «Опера» напротив, отражаясь, играя на всех блестящих поверхностях узкой улочки, главным на которой был все-таки театр. Их с Франсуа театр, а вернее, который вот-вот станет их театром… А Франсуа? Где же он? Почему не распахнул еще дверцу такси, сияя торжествующей улыбкой, как распахивал и улыбался вчера и позавчера, и все предыдущие дни, тогда как ей становилось все беспокойнее. А почему? Разве она не знала, что их пьеса будет всего лишь очередной пьесой в очередном парижском сезоне, очередным успехом или очередным провалом? Так чего же она боится? И почему ей все время чудится ловушка? Конечно, отчаянной она никогда не была, что бы там про нее ни говорили. Ей всегда приписывали куда больше характера и силы, чем у нее было на самом деле: обманывали, должно быть, твердые скулы, крупный рот и особая мягкость движений – наследство предков-чехов, прижившихся в Пуату. Но она-то знала, что ни в близком ее прошлом, ни в самых давних глупостях не прибегла к пресловутым славянским чарам и не проявила темперамента, о котором так любили говорить. Вот Франсуа – тот был по-своему необычен: каштановые с рыжинкой волосы, карие с той же рыжинкой глаза, матовая кожа и угловатые, но какие-то очень цепкие движения, – да, в обаянии Франсуа не откажешь.

– Ну что? Они раздумали?

Франсуа открыл дверцу, нагнулся и протягивал Сибилле руку; увидев, в каком она беспокойстве, он невольно улыбнулся.

– И ты готова на попятный? А ты знаешь, что они и без нас поставят нашу пьесу? Возьмут на главную роль Лефранка, пригласят ультрамодного режиссера, а мы с тобой, скромные переводчики, останемся, как всегда, в тени. Ну может, станем чуть позаметнее после успешной премьеры. А впрочем, как скажешь, моя радость…

Франсуа улыбался, но, похоже, не от души. Он тоже волновался, но не так явно. Вот уж кто был отчаянным, так это Франсуа, он всегда готов был рискнуть и собой, и близкими, и если бы не его уступчивость… она как-то облагораживала его безудержную погоню за удачей, придавая безоглядности что-то романтическое, геройское. Однако если бы Сибилла отказалась, он принял бы ее отказ без единого упрека. Уступчивость была его главной силой, а может, уловкой, а может, тактикой: Сибилла по своей воле делила одно его безумство за другим, он ни к чему не принуждал ее, но и не пенял за отказ. И в чем она ему отказала за все эти десять лет? Ни в чем.

Интересно, почему же тогда в глазах окружающих Франсуа хотел выглядеть терпеливым и осмотрительным, а ее, Сибиллу, представить порывистой и непостоянной?

Неуступчивость Сибилла проявила один-единственный раз, когда наотрез отказалась делить авторские права с вдовой Антона, страшно истеричной чешкой. Скандал был тогда жутчайший. Время показало, что Сибилла была права: все, кто впоследствии пытался договориться с этой женщиной, остались ни с чем. Однако… Однако вспоминая с друзьями – между прочим, их общими с Сибиллой друзьями, – историю с «волчицей», как прозвал Франсуа вдову, он всякий раз недоуменно пожимал плечами и снисходительно посмеивался, словно речь шла об очередном капризе Сибиллы. А почему? Она и вправду ничего не понимала… Все десять лет, что они прожили с Франсуа, Сибилла чувствовала себя правой и понимала всю неправоту своей правоты. Больше того, она не одобряла в себе этого ощущения, она была не из тех, кто любит судить или осуждать…

Сибилла потянула Франсуа за полу пиджака. Все еще сидя в машине, она уткнулась в его пиджак лицом, разом покончив со всеми разногласиями. Важнее всех разногласий была их до нелепости пылкая влюбленность, чудесная, необыкновенно долгая, и еще то, что оба они продолжали быть одержимыми, верными, в общем, достойными той любви, в которой признались друг другу десять лет назад, прекрасно понимая, в чем признаются. Точнее, прекрасно понимая, что представляют собой любовь и любовные связи между людьми их круга и их возраста в современном Париже.

И Сибилле, и Франсуа судьба подарила благополучное детство и крепкое здоровье, оба они любили литературу, питали склонность к романтике, ненавидели жестокость, злобу и мазохизм. Объединяло их и стремление к тому, с чем, похоже, окончательно расправится наш мучительный и измученный век, над чем он бился и чего не добился, что и Сибилла, и Франсуа по-прежнему называли затасканным словом «счастье». Затасканным и все-таки самым дорогим.

– Идем! – услышала она голос Франсуа у самого уха. – Они ждут тебя!

Он вытянул ее за руку из машины, расплатился с таксистом и потащил к театру. Войдя в театр, Сибилла, словно в стане врагов, понизила голос до шепота и спросила:

– А почему меня?

– Потому что они ждут блистательную, всем известную своей серьезностью переводчицу с языков стран Восточной Европы, долгое время занимавшуюся елизаветинским театром. Ждут куда нетерпеливее, чем Франсуа Россе, ее верного соавтора и любовника.

Франсуа говорил, как обычно, не громко и не тихо, ведя Сибиллу по серой, сильно полысевшей ковровой дорожке пыльного вестибюля. Он толкнул скрипучую дверь, отыскал невидимый выключатель и чуть ли не бегом потащил ее по зловещему коридору – зловещему, как и весь «их» театр. Театр, в котором Сибилла пересмотрела тридцать, а то и больше спектаклей, но понятия не имела, каков же он изнутри, за кулисами: крутая лестница, неудобные перильца, слишком большое неправильной формы фойе… Сопровождавший их запах затхлости никак не напоминал о том радостном возбуждении, смешанном с острой нервной дрожью, что царили здесь когда-то и наверняка в иные вечера царят и сейчас. Франсуа по-прежнему вел Сибиллу за руку, и хорошо, что за руку, потому что она спотыкалась на каждом шагу. Сам он шел впереди – проводник в причудливом лабиринте коридоров со стрелками: «Уборные», «Администратор», «Дирекция» – и чувствовал себя здесь как дома, показывая пальцем: три помеченные белой полоской ступеньки опасны; осторожнее – тут порожек, а следом – резкий, неожиданный поворот. Он устранял с пути Сибиллы то и дело возникающие препятствия. А Сибилла послушно следовала за ним.

И вдруг остановилась, вглядываясь в двух людей, внезапно возникших в туманном зеркале, большом, со старинной резной деревянной рамой. Ее удивила высокая красивая блондинка, что растерянно шла позади тоже высокого и очень независимого мужчины, несомненно, повелителя здешних мест и красивой растерянной женщины. «Зеркало с воображением романиста», – подумала Сибилла, намеренно отвлекая себя от беспокойства посторонними мыслями. Не совсем посторонними, а как бы теснящимися вокруг главной заботы, от которой она, пусть на время, но избавляла себя сознательным ощутимым усилием, – так оставляют слишком горячий чайник, чувствуя, что не донести, так запрещают себе вспоминать мучительное горе и нестерпимое счастье. Сибилла давно приучала себя по возможности не зацикливаться на так называемых серьезных проблемах и еще на тех, серьезность которых и хотела бы, но не могла преуменьшить.

А зеркало туманно намекало, что ему известна вся история театра, все любовные приключения, все финансовые крахи, что на своем веку оно перевидало множество влюбленных пар, да, вот так же ловило их на протяжении многих десятилетий, и, должно быть, вели они себя точь-в-точь как Сибилла: заметив себя в зеркале, инстинктивно пытались вырваться и сбежать.

Однако Сибилле стало легче. Бег-погоня по преисподней занял у них минуты три, не больше. Они пришли как раз вовремя, не позже, но и не раньше, сколько бы ни спешил Франсуа. За руки они больше не держались, Сибилла, прислонившись спиной к стене, ждала, когда у нее стихнет сердцебиение. Франсуа смотрел на нее и улыбался, галстук у него сбился набок, растрепавшиеся волосы лезли в глаза. Он сделал глубокий вдох и потом сквозь зубы с присвистом выдохнул, словно здешний воздух был не только вреден, но и враждебен ему. Живые блестящие глаза Франсуа с тайным вызовом уставились на Сибиллу, и на миг она растерялась: да полно, понимает ли он ее?..

– Тебе лучше? – спросил Франсуа.

Она кивнула, ища ответ на свой мысленный вопрос и не находя ответа.

Примерно с полгода назад, работая над переводом пьесы, они вдруг загорелись желанием поставить ее – поставить так, как она им увиделась, так и никак иначе. Но постановка требовала денег, и немалых, а их-то у них и не было, это означало, что деньги придется занимать, но затраты предстояли не только материальные, но и душевные – впервые они брали на себя такое ответственное дело. Судьбу их должен был решить один-единственный вечер: победят они или провалятся, войдут в когорту признанных талантов или прослывут амбициозными бездарностями, – разумеется, речь шла не о высшей справедливости, и они прекрасно понимали, что многое тут будет зависеть от случая. Понимали, что и провал не будет для них непоправимой катастрофой. Да, им простится и неуспех: в своем деле они давно не новички, их ценят как профессионалов, прежняя работа в театре говорит сама за себя и послужит им капиталом. В общем, они «доросли» до того, чтобы отважиться на завоевание Парижа. А их длительная верная любовь подтверждает их человеческую добротность. К 1990 году осталось не так много пар, успешно сдавших экзамен на совместную жизнь и подтвердивших свою устойчивость. Обычно стояли каждый за себя, а не за общие совместные интересы, но Сибилле с Франсуа как раз в этом смысле не стоило беспокоиться: успех только углубит то ласкающее ощущение, каким баловала их совместная жизнь, а неуспех сблизит еще теснее, позволив посостязаться в остроумии. В чувстве юмора и взаимном согласии не могли отказать им даже самые близкие друзья. Наконец-то Сибилла рассмеялась, открыла сумочку, вытащила пудреницу и, придирчиво оглядев себя в зеркальце, припудрила блик на щеке и подбородок, потом подкрасила верхнюю губу и резко, чуть ли не яростно, прижала к ней нижнюю. Сунула пудру и помаду обратно в сумку и, вновь взглянув в большое зеркало, невольно задумалась, какое отношение имеет будничная Сибилла из пудреницы – фотокарточка на удостоверении личности, которую она только что подретушировала, – к портрету женщины в полный рост, обрамленному тяжелой резной деревянной рамой, женщины со сложным и смутным выражением лица. Удивив Сибиллу, в зеркало скользнул и еще кто-то – мужчина, которого женщина прятала позади себя или который сам за нее прятался, мужчина с упавшей на лоб прядью, казавшейся черной в тусклом желтоватом свете, он пригнулся и положил подбородок женщине на плечо. Она уверилась, что это Франсуа, только почувствовав шеей его щеку.

Франсуа уже обнял Сибиллу, просунул свои руки под ее опущенные и сомкнул у нее на талии. Голову Франсуа поднял и тоже смотрел, как на незнакомцев, на пару, что отражало изголодавшееся зеркало. Светло-бежевый костюм Сибиллы и бежевая, но чуть темнее, блузка оттеняли ее загар, – загореть она успела за ту неделю, что они скромно провели в Турени. Золотистые волосы Сибиллы мягко светились в полутьме, тело в тумане зеркала теряло очертания, и из телесного облака, казалось, рождался мужчина с рыжиной в каштановой гриве волос и карих глазах, его руки с тонкими мальчишескими запястьями и большими мужскими кистями смыкались на измятой юбке женщины. «Парочка под хмельком, образца 1990 года», – мгновенно определила Сибилла с откровенной насмешкой, смешок у нее даже вырвался, и они тут же двинулись бы дальше, но тут тусклый, в духе дома свиданий, свет внезапно погас, оставив их в потемках и запечатлев на сетчатке двойной образ, странный и чем-то смущающий. Что за световые эффекты в духе театра Гиньоль? Сибилла даже растерялась. Зато не растерялся Франсуа. Он тут же повернул Сибиллу к себе и, тесно прижав и не отпуская, маленькими шажками двинулся с ней в глубину потемок за поворот все того же адского коридора, где – Сибилла вспомнила – стояло плетеное кресло-качалка, что неведомо как забрело сюда из туманной дали времен. «Да они же ставили Оскара Уайльда… „Как важно быть серьезным“, вот в чем дело!» – сообразила она, опускаясь в кресло, а ее любовник, прерывисто дыша, прижимался к ней все теснее, и она не противилась, она уже отвечала ему, она уже успокоилась.

Глава 2

Анри Бертомьё напоминал постаревшего героя-любовника, только из очень уж давних, неведомо до какой из войн, времен. Прилизанные волосы, двусмысленно подведенные глаза – намек на пороки, к которым он не был привержен, – маленький, слишком твердо очерченный рот, слишком ровные и слишком белые зубы – все говорило, что их хозяин не столько дорожит модой определенного времени, сколько пренебрегает современной, – но то была ложь: за современной модой Бертомьё следил очень внимательно.

Вот уже двадцать лет он называл себя директором театра «Опера», будучи его владельцем, и все эти двадцать лет, прячась за созданный им из себя самого призрак, повторял постановки заурядных, но обеспечивших себя успехом пьес или сдавал сцену труппам из провинции, словом, на целых два десятилетия превратил театр в обычное коммерческое предприятие. Но и коммерция себя не оправдала, и ему пришлось искать помощи, так появился второй директор, а вернее, содиректриса, соуправительница или совладелица – точно не знал никто. Но если говорить правду, то Бертомьё был вынужден продать половину своих прав на театр одной даме, достаточно богатой, чтобы ее купить. Новая совладелица не была парижанкой, но лет двадцать или тридцать назад играла в Париже, не оставив по себе ни малейшей памяти. Забыли ее настолько прочно, что и сейчас о ней было известно одно: она – вдова богатейшего из промышленников Дортмунда и вернулась в Париж после долгой и небезвыгодной ссылки. Не сохранив ни единого воспоминания о Муне Фогель, все знали ее имя, и именно с ней и предстояло сегодня встретиться Сибилле и Франсуа.

Муны еще не было в кабинете, а вернее, в гостиной, где их ждал и наконец дождался Бертомьё. Войдя в просторную комнату, освещенную дорогими бра, появившимися, очевидно, вместе с новой владелицей, Сибилла взглянула в висящее над камином зеркало, – на этот раз совершенно равнодушное, – вновь проверила, как выглядят они с Франсуа, и вновь удивилась безмятежности, почти бесстрастию отразившихся в нем двоих, еще секунду назад кипевших страстями; ее всегда изумлял тот глубинный покой, какой наступает за неистовством наслаждения, и еще то, что исчезает оно бесследно, не оставляя на лицах никаких примет.

Бертомьё усадил их, и – что было тому виной: обстоятельства или место? – но только директор театра показался им пародией на самого себя. Свою привычную роль Бертомьё расцветил новыми словечками и ужимками, которые в других условиях позабавили бы Сибиллу, но обращены они были исключительно к Франсуа, а тот из деликатности отводил глаза в сторону. Сибилле же было так странно и удивительно хорошо, так она была далека от финансовых проблем, которые вот-вот будут здесь обсуждаться: нет, она не создана для прозы. Зачем ей вникать во всякие деловые формальности? Хватит того, что она случайно набрела на пьесу в чешском журнале, страстно в нее влюбилась, заразила своей страстью Франсуа, потом разыскала автора и познакомилась с ним, потом узнала о его безвременной смерти и, работая вместе с Франсуа над переводом так серьезно, так вдумчиво, всеми силами стремилась передать суть пьесы как можно точнее. «Вот что главное!» – твердила она про себя в романтическом порыве, считая романтизмом и неожиданную остановку в коридоре, хотя остановка была всего лишь лирикой. Для Сибиллы главными были найденная пьеса и никому не ведомый молодой человек, умерший таким одиноким среди больных и врачей жалкой больницы. Талант этого молодого человека, его отчаяние и пронзительный юмор она и постарается воскресить на сцене, растрогав им заинтересованных и не слишком заинтересованных зрителей.

– Наша дорогая Муна приносит свои извинения, она задерживается на десять минут, – произнес Бертомьё, потирая руки то ли от радости по поводу отсутствия своей компаньонки, то ли в раздражении. – Разумеется, мы можем начать разговор и без Муны, – продолжал Бертомьё, и несколько презрительная небрежность его тона невольно выдала, что разделение власти – вопрос для него совсем небезразличный.

– Мы никуда не спешим, – тут же откликнулся Франсуа, – а начинать разговор без госпожи Фогель было бы, я думаю, не слишком любезно. Я не имел еще удовольствия познакомиться с ней, и тем больше оснований ее дождаться.

– Как хотите, как хотите, – отозвался Бертомьё со снисходительным, но совсем невеселым смешком.

И Сибиллу опять поразило, как быстро можно нажить себе и врагов, и друзей в Париже: Бертомьё просто из себя выходил, ему приходится дожидаться какую-то несчастную Фогель, которая десять лет прожила где-то в Германии и теперь покоряет Париж с помощью своих марок. Так что наверняка госпоже Фогель приходилось в Париже несладко. И Сибилла невольно прониклась к ней симпатией, обладая неискоренимым и порой совершенно безосновательным сочувствием к людям, оказавшимся, по ее мнению, в уязвимом положении.

За дверью кто-то кашлянул, словно бы не решаясь постучать, и Бертомьё с радостным восклицанием бросился навстречу долгожданной Муне.

Госпожа Фогель была из тех женщин, о которых уже лет с тридцати говорят, что они хорошо сохранились: миниатюрная, близорукая, она ошибалась, представляя друг другу гостей и слишком долго благодарила их прощаясь, – воплощенная беспомощность, которую может обидеть каждый, но почему-то именно у таких беспомощных женщин за спиной всегда оказывается покровитель, и вдобавок очень могущественный. Чем-то необыкновенно трогательным веяло от тонких мягких волос Муны, от ее больших сиреневатых глаз и красивых, тонко очерченных и слегка вздрагивающих губ. Взгляд Сибиллы задержался на нитке жемчуга, на кольцах, – вот только руки Муны показались ей куда старше лица, – потому что все, что было на Муне, было безупречно. И хотя Сибилла плохо разбиралась в драгоценностях, она мгновенно и по достоинству оценила украшения Муны, впрочем, как оценила бы любая, даже самая простая женщина такие драгоценности.

– Муна, дорогая, познакомься – это Сибилла, чьи статьи тебе так нравятся, а это Франсуа, ее верный помощник, который не хотел начинать разговор без тебя.

Вот уже шесть лет Франсуа с Сибиллой работали вместе, вместе переводили, вместе делали инсценировки как на заказ, так и на собственный страх и риск, но стоило Сибилле сделать несколько интервью для популярных женских журналов с большим тиражом, вроде «Женщины работают», журналов, которые подняли шумиху вокруг своего последнего открытия: оказывается, и элегантная женщина может интересно и самостоятельно работать! – в общем, этих нескольких интервью в последних номерах оказалось достаточно для того, чтобы имя Сибиллы стерло имя Франсуа и во всех других газетах и журналах. Франсуа отнесся к этому безразлично, Сибилла нервничала, она уже открыла было рот, чтобы все расставить по местам, но опоздала – Франсуа сам наклонился к Муне:

– Надеюсь дожить до того дня, когда вы оцените и мою работу, – улыбаясь, сказал он.

С этими словами он взял руку Муны и легонько коснулся ее губами, как принято было в пьесах 1900-х годов. Муна расцвела счастливейшей улыбкой, все остальные расцвели ей в ответ, после чего Муна непринужденно расположилась в кресле, слегка тряхнув перед Сибиллой волосами, будто в изнеможении от их изобилия. «А волос-то не так уж и много», – отметила про себя Сибилла.

– Жаль, что едва успела проглядеть вашу пьесу, времени у меня так мало, но пьеса – прелесть, прелесть, – прощебетала Муна детским голоском, да так звонко, что все от неожиданности вздрогнули.

Так поверхностно и легкомысленно они и прощебетали весь отведенный им час. Пьесе было уделено минут десять, не больше, зато, прощаясь, все долго уверяли друг друга во взаимной симпатии и в будущем плодотворном сотрудничестве.

И еще… еще в том, что, имея совершенно иные взгляды на режиссуру и на предложенную пьесу тоже, дирекция театра «Опера» готова на будущий сезон сдать Сибилле Дельрей и Франсуа Россе как постановщикам стены, сцену и свой обслуживающий персонал, а это означало, что вместо ожидаемой субсидии Сибилла и Франсуа сразу же получали миллион франков долга. Неприятная неожиданность. А следом была приятная, и она слегка утешила Сибиллу: в гостиной обнаружилась вторая дверь – благодаря ей они, обойдясь без всяких коридоров и прочих препятствий, сразу же оказались в вестибюле, но только с противоположной стороны. Сибилла не могла скрыть своего изумления, а Бертомьё рассмеялся:

– Не говорите, что вы пришли через «туннель»! В Париже не осталось ни одного человека, который пользовался бы этим лабиринтом!

Франсуа, невольный виновник, недоуменно поднял брови, смотрел на Сибиллу, а она почему-то опять усомнилась в его искренности: нет, они оказались там не случайно. Но зачем Франсуа это понадобилось?.. Но он же хотел дать ей время успокоиться… Но сама-то она не знала, как идти… Но… Как всегда не меньше сотни «но» клубилось вокруг каждого шага Франсуа…

Глава 3

За тот час, что они беседовали, никто не избежал ни банальностей, ни общих мест, но самые блистательные изрекала Муна. Бертомьё на будущей неделе давал банкет в честь возвращения госпожи Фогель в театральный и светский Париж, и, судя по всему, Париж как театральный, так и светский не разочаруется в своем новом приобретении. У Муны имелся солидный запас добрых чувств и прописных истин, наивности и непосредственности, каких в Париже не сыщешь днем с огнем. Со слезами на глазах она рассказывала, как страдала от театральной всеядности Дортмунда, индустриального города в бассейне Рура, где ее дорогой муж составил себе состояние «на каких-то там шарикоподшипниках, в которых я, честно признаюсь, ничего не смыслю. Но Гельмут, сущий ангел, никогда и не настаивал». Она ставила себе в большую заслугу, что устояла перед парижскими соблазнами и не вернулась на сцену сразу же после замужества, «но тогда бы милый Гельмут сидел один при своих заводах по субботам и воскресеньям. Нельзя же быть и хорошей женой, и хорошей актрисой одновременно, не правда ли?» – спросила она с самым искренним огорчением у Бертомьё, и у того даже глаз задергался от раздражения, Сибилла вся порозовела, изо всех сил стараясь не рассмеяться, зато Франсуа – о, чудо из чудес! – воплощал собой само одобрение: «Муна! Как она права! Какая доброта, человечность!» Сибилле стало неловко. Хотя куда чаще им обоим вредили резкие выходки Франсуа, его нетерпимость, язвительные суждения, продиктованные иногда его интеллектуальными пристрастиями, а иногда той широкой образованностью и подлинной культурой, какие у него, несомненно, были. Временами Франсуа доходил чуть ли не до приступов бешенства, сталкиваясь со «всякой сволочью», как он называл самодовольных тупиц, тщеславных невежд и снобов, которые заняли немало ведущих мест в обществе, благодаря как общему падению нравов, так и снижению интеллектуального уровня из-за телеоболванивания. Так что Сибилле надо было бы радоваться проявленной Франсуа терпимости, потому что он зачастую пугал ее полной глухотой к посулам успеха или выгоды. Франсуа всегда возмущался в полный голос, чем отчасти и объяснялось их не слишком стабильное финансовое положение, что, однако, не мешало им жить вполне благополучно: преданные друзья баловали их теми благами, какие обычно приносит достаток, о котором они очень мало заботились. Кроме дома на бульваре Монпарнас, чудом купленного в кредит десять лет назад – они расплатились за него совсем недавно, – скудных поступлений за проданные за границу авторские права на их общие переводы, ежемесячной минимальной зарплаты, которую платил Франсуа один издатель поэзии, ценя его познания и увлеченность, и зарплаты Сибиллы в одном женском журнале, в меру нравоучительном, в меру развлекательном и дающем практические советы праздным франкоговорящим женщинам, – в общем, кроме суммы этих очень скромных сумм, никаких других доходов у них не было. Впрочем, изредка они получали чек от дядюшки Эмиля, загадочного женоненавистника, который время от времени радовал своего единственного племянника, и случалось, что их богатые друзья удваивали по отношению к ним свои дружеские заботы. Да, их приглашали всюду и часто, но они уже вышли из возраста неоперившихся птенцов, когда естественно жить нахлебниками то у одних, то у других, пришло время и им принять бремя собственной зрелости и не пренебрегать ею с тем легкомыслием, опасность которого (и не только преступность) так явственно обнаружил двадцатый век.

С такими мыслями Сибилла ехала домой в автомобиле Муны Фогель, пахнущем кожей и розовым деревом. Новая их знакомая была очень озадачена отсутствием у них машины: «Не представляю себе, как вы обходитесь», – и настояла на том, чтобы самой отвезти Сибиллу. Погрозив мужчинам пальчиком в лайковой перчатке, она прибавила: «У нас будет женский разговор», – и уселась в машину, оставив Франсуа и Бертомьё на тротуаре, причем с одинаково утомленными лицами.

– Бульвар Монпарнас, – обратилась Муна к шоферу, потом с удовольствием откинулась на мягкую подушку и задумчиво повторила: – Бульвар Монпарнас… именно там я когда-то веселилась, да, да, я прекрасно помню!

И она удовлетворенно вздохнула, покивав головой, то ли вспоминая добром давнее веселье, то ли одобряя собственную памятливость. Каждое свое слово Муна непременно подкрепляла жестом, что выглядело некоторым чудачеством.

– Мне кажется, что теперь никто не умеет устраивать праздников… Молодежь разучилась веселиться, – продолжала опечаленно Муна Фогель. – Безработица! СПИД! Бедняжки… не захочешь и молодости в наше время…

– А я хочу, и иногда даже очень! – откликнулась Сибилла.

Ее искренность так поразила Муну, что она умолкла.

– Конечно, мы горюем о собственной молодости, – продолжала Сибилла, – но чтобы не показаться завистниками, говорим, что теперешней молодежи и не позавидуешь. Но если есть проблема, стоит ли ее упрощать?

– Правы! Вы совершенно правы! (Чего в Муне не было, так это упрямства.) Как-то моя старинная подруга сказала: «Возраст? Я в возрасте моих сосудов». И я ей так посочувствовала… Но, наверное, – прибавила она, задумчиво покачивая головой, – лучше не сообщать этого людям, которые… которые хорошо вас знают… вас и ваш возраст…

Сибилла рассмеялась; после того, как рассеялось ее раздражение против миллионерши, которая в последний момент пожадничала и не дала ни франка на их с Франсуа постановку, что означало для них новые и трудные поиски денег в ближайшем будущем, Муна стала ей даже симпатична. Париж еще не закалил в своей огненной печи беленькую фигурку, слепленную по образцу какого-то давнего фильма.

– Жаль, что вы не будете работать с нами, – сказала Сибилла, скорее все-таки из любезности, чем из искреннего сожаления: она не верила в удачу осторожных в щедрости. И удивилась неожиданному воодушевлению своей спутницы.

– А знаете, Сибилла? Вы позволите называть вас Сибиллой? Вот только с одним «л» или с двумя? Впрочем, какая разница… В общем, дело в том, Сибилла, что… Ведь несчастный юный чех именно вам оставил авторские права, не так ли? Так вот, кроме режиссуры, кроме актерской игры, можно поработать над пьесой и по-другому, и эту работу… да, ее можно обсудить. Поговорите еще с Бертомьё, он лучше все объяснит. У себя в Дортмунде я совсем разучилась вести деловые разговоры, да и думать тоже. Посоветуйтесь еще с Франсуа. Именно! Так будет еще лучше. Франсуа поймет, что я имею в виду! Да! Да! Да! Публика ходит на имена, дорогая Сибилла, или для того, чтобы повеселиться. Вот-вот, поговорите с Франсуа, – закончила она детским, доверчивым голоском, все сильнее и сильнее хлопая Сибиллу по руке, словно та уже готова была упасть в обморок.

Шофер открыл дверцу. Приехали. Сбитая с толку Сибилла пробормотала несколько раз «спасибо» Муне, а та с восхищенной улыбкой посылала ей через стекло воздушные поцелуи до тех пор, пока машина не скрылась из виду.

Дом Сибиллы и Франсуа находился примерно посредине бульвара Монпарнас, во дворе, позади выходившего на улицу здания. Нужно было войти в арку, а за аркой на общипанном лужке дремали, будто случайно залетев туда, два деревенских домика: первый – пустой и заколоченный, а за ним второй – Франсуа и Сибиллы. В год их встречи, когда Франсуа только снял его, он казался им слишком большим, и чуть позже, когда они уже его купили, тоже. Сначала в нем была одна только комната, и размещалась она вокруг постели, одна-единственная комната, где любовь сплавляла воедино ожидание и спешку, страсть, нечистую совесть и наслаждение, большая комната с наглухо закрытыми ставнями и окруженная другими, нежилыми комнатами без значения и назначения.

По мере того как они потихоньку стали высвобождаться из взаимного плена, для того, чтобы начать жить вместе и любить друг друга всерьез, ставни стали отворяться все шире, а потом им понадобились и другие комнаты, – они разместили в них чемоданы, одежду, ванную, кухню и, наконец, пишущие машинки. Теперь у них были даже комнаты для «других», где диванчик в один миг превращался в кровать. И все же спальня, где началась их любовь, где полыхали первые пожары, так и осталась для них «домом». Стоило им услышать: «У нас дома», как каждый из них, сам того не желая, оказывался в полутьме на старом матрасе, низком, без спинки, возле которого стояла табуретка с комом сброшенной в спешке одежды.

В этой же самой комнате, на том же самом матрасе, который стал теперь кроватью из светлого дерева с полкой, зеркалом и двумя тумбочками по бокам, очень скоро и уляжется Сибилла. И будет любоваться висящими напротив нее, по обе стороны от застекленной, распахнутой на лужайку двери, двумя пейзажами неизвестного художника, неброскими, словно бы выцветшими, но «чья утонченность услаждает Сибилле взор», как высокопарно выражался Франсуа. Глубокое кресло, журнальный столик с горой кассет, пластинок и пишущей машинкой со стороны Франсуа и еще один складной столик в углу, с горшком вьющегося плюща – вот и вся мебель. На другой стене висели три полуабстрактные картины в оранжеватых тонах, и вместе с оранжевыми занавесками они словно бы наполняли комнату солнцем, тепла и света которого Сибилла так ждала от лета. Вот только чтобы добраться до летнего солнышка, нужно будет сначала справиться с зимой, с треволнениями, работой и еще с бесчисленными беспокойствами, которые приносит и будет еще приносить Сибилле ее любимая пьеса. А пьеса была так прекрасна и в своей прелести так щемяще грустна, что Сибилла смертельно боялась нарушить ее хрупкое совершенство. Ее автор, совсем еще юный чех, при их встрече в Париже уже был смертельно болен чахоткой. Вскоре он умер в ужасной нищете и перед смертью переслал ей письмом авторские права. Так что она ощущала себя скорее соавтором, чем переводчиком. Бедный Антон, он был немножко влюблен в нее. «Страстно влюблен!» – настаивал Франсуа, считая всех мужчин страстно влюбленными в Сибиллу, что ей, безусловно, льстило… и льстило бы еще больше, если бы Франсуа так же неколебимо не верил, что она совершенно, абсолютно глуха ко всем любовным излияниям, кроме его собственных.

Но сначала она обошла дом. Вещи валялись где попало: Сибилла не успела с утра разложить по местам все, что по рассеянности разбросал Франсуа. Когда она заглянула в большую комнату, то долго припоминала, когда же у нее в гостях побывала компания перепившихся мальчишек, – судя по царящему там разгрому, совсем недавно. Кабинет был завален грудами черновиков, они с Франсуа сделали не меньше шести вариантов перевода своей обожаемой пьесы. К тому же в углу стоял еще и компьютер, дожидаясь, когда его вернут хозяину. Франсуа попробовал работать на нем, но у него ничего не вышло. Его мозги не желали подлаживаться под механические.

Впрочем, и под человеческие, но чужие, тоже. Сибилла, насколько смогла, привела в порядок оставленное ею поле битвы, приняла душ и улеглась на свою широкую светлого дерева кровать. Франсуа наверняка сейчас бродит один по городу – он всегда отправлялся побродить, когда нужно решить очередную неотложную проблему, как, например, сейчас: где взять денег для постановки «Шквала»? Сибилла протянула руку и взяла с тумбочки рукопись – сколько раз она уже читала и перечитывала ее! Вторая, точно такая же, лежала на тумбочке Франсуа. Очень скоро Сибилла опять страдала и любила вместе с Сержем, главным героем пьесы, таким несчастливым в своей любви и таким любящим…

Франсуа вернулся домой около десяти и увидел, что Сибилла уже спит. Это значило, что сегодня они больше никуда не пойдут, и он весь вечер ходил на цыпочках, чтобы не разбудить ее. Потом долго лежал в темноте с открытыми глазами. Чтобы не скрипеть, он не стал закрывать ставни, и уличный фонарь протянул длинную полосу света через лицо и плечи Сибиллы. И Франсуа залюбовался мягким овалом ее лица, длинной шеей, вдыхал запах волос – Сибилла, любимая… Как удивительно, что можно любить так долго, так неизменно и почти что благоговейно. Но может быть, все так любят? Даже эта самая Муна?.. Неужели Муна и в самом деле погасила в коридоре свет? Он мог поклясться, что видел ее в дали туманного зеркала за своим плечом… А потом он опустил Сибиллу в качалку… И что же? Муна потом его и зажгла? Занятная, однако, дамочка эта, всеми забытая актрисуля, вернувшаяся из Вестфалии…

– А почему ты мне не говорил, что Муна Фогель такая чудаковатая? – говорила Сибилла, сидя на кровати на следующее утро. Она с любопытством поглядывала на Франсуа, который, похоже, вчера выпил лишнего. Он тер заросшие щетиной щеки, поминутно зевал и с отращением поглядывал на крепкий, почти черный чай, который сам же себе и заварил. Потом помешал чай ложкой, закрыл глаза и выпил как микстуру.

– Так ты все-таки знаком с ней или нет?

– Нет. Но один раз видел ее вместе с Бертомьё на прошлой неделе. Мне хотелось, чтобы ты составила собственное мнение. У тебя гораздо лучше интуиция, – тут же прибавил он, и Сибилла расхохоталась.

– Не оправдывайся. К ней я тебя не буду ревновать.

– Почему? Она что, такая старая?

– Да нет, просто не от мира сего, вне времени, вне пространства, вне жизни… нашей, я имею в виду… просто «невозможная» какая-то!

– Пожалуй, ты права, – очень серьезно согласился Франсуа после настолько долгого раздумья, что Сибилла расхохоталась, до того ей показалось нелепым его глубокомыслие.

А Франсуа между тем думал про себя, что любую женщину можно назвать «невозможной», пока с ней не переспишь. Все невозможные, каждая на свой лад. Только в неблагодарном подростковом возрасте, когда желание тебя так и распирает, возможны все. Вывод понравился ему самому. Для мужчины, который не нашел своей Сибиллы, не желал ее постоянно, жизнь должна быть похожа на непристойное сновидение, в котором он пристраивается к любой и каждой… Надо сказать, что Муна произвела на него престранное впечатление. Какого дьявола его занесло в тот день на обед с журналистами, и почему именно в этот день Сибилла осталась в Турени? Почему после этого обеда он затеял дурацкую комедию в духе тридцатых годов с Бертомьё и что-то вроде флирта с бывшей примадонной? (Муна ведь совсем недурна: отлично сложена, ухоженная и какая-то ужасно во всем старательная. В общем, в ней было все, чего в женщинах он терпеть не мог. Но в привыкшей всеми распоряжаться и фантастически богатой Муне ему это почему-то понравилось.) Но ведет она себя по-идиотски: она же предложила ему взять половину постановочных расходов на себя сразу, как только прочитала пьесу. Он подготовил Сибиллу. А потом? Что произошло? Мнения о пьесе она не переменила, у нее вообще нет никакого мнения. Сама сразу так и сказала. Может, Бертомьё ей наговорил, что будут трудности с публикой? Конечно, трудности будут… Но интуиция подсказывала Франсуа, что вернее всего его вчерашнее предположение: Муна видела их в коридоре театра у зеркала и внезапно погасила свет, а из-за качалки зажгла. Потому и пришла после них с опозданием, да еще с таким странным выражением лица… Бертомьё, который знал Муну лучше всех (или, по крайней мере, она хотела, чтобы так думали), сообщил Франсуа, что в свое время Муна не чуждалась радостей парижской жизни. Так что, если бы Франсуа вдруг изменил бы с ней Сибилле, то изменил бы не в первый раз, но впервые – с женщиной, которая имела самое непосредственное отношение к их общим с Сибиллой замыслам. До сих пор Сибилла и не подозревала ни об одном из его приключений. Он никогда не гордился ими, да и гордиться было нечем. Честно говоря, Сибилла и представить себе не могла, что он может ей изменить. Ее трогательная уверенность слегка задевала Франсуа, но в то же время была необыкновенно удобна. И справедлива. Разве можно считать изменой его болезненную нелюбовь к одиночеству? Тем более со своими случайными знакомыми он и бывал раз или два, не больше. Внезапная мысль о Муне, о сближении с ней за кулисами театра, а возможно, и противоборстве с ней за теми же кулисами обдала его холодным потом: предчувствие говорило, что лучше бы ему как можно скорее покончить с этой историей. Но Франсуа не относился к тем, кто верит в предчувствия, судьбу и прочие предрассудки. Жизнь сама по себе и жестока, и своенравна, стоит ли заранее чувствовать себя жертвой и затягивать на шее петлю?

Глава 4

Франсуа вернулся домой, наверное, поздно. Сибилла слышала, как он негромко похрапывает в темноте, и знала, что утром ему придется преодолевать похмелье. Она видела его запрокинутую голову на другой половине кровати, приподнялась на локте и всмотрелась: костистые скулы, синева под глазами и ресницы – когда-то такие называли стрельчатыми – до того густые и длинные, что дотягивались чуть ли не до щек. А на щеке уже появилась щетина… Рука с длинными пальцами, ноготь на одном сломан, он сломался в качалке, и, когда они разговаривали в театре, Франсуа прятал его. Рука почему-то старила Франсуа, как старили Муну ее руки. Может, и ее руки старят? Сибилла посмотрела – нет, руки у нее были мягкие, гладкие, изящные. Сибилла была на пять лет моложе Франсуа, и вот эти-то пять лет и состарили его руки. Складки у рта приходят раньше, она их обнаружила у себя три года тому назад, они появились, словно две скобки, выдавая много смеха и поцелуев, невыплаканных слез и принужденных любезных улыбок. И теперь эти морщинки больше не разлучались с ней, подчеркивая каждую радость и каждую боль их совместной жизни с Франсуа, свидетели ее прошлого, свидетели неумолимой власти времени, его неустанных трудов и человеческой уязвимости.

Франсуа проснулся, приоткрыл глаза, слабо улыбнулся Сибилле и опять закрыл их, а она совершенно неожиданно для себя спросила:

– Ну и что? Что мы теперь будем делать?

В ее ласковом покорном взгляде светилось недоумение… и недоверчивость. А вдруг он ответит: «Как что? Откажемся. Откажемся, потому что спектакли не окупаются, а если окупаются, то только смешные. Люди слишком устали, угнетены, подавлены, им не до психологических изысканий юного никому не ведомого чеха, даже если он до безумия талантлив. К тому же автор умер, его не покажешь по телевизору, не разрекламируешь. Можно было бы на что-то надеяться, если бы самый великий режиссер нашей эпохи вцепился бы в пьесу с восторженными возгласами. Может, ему бы и поверили… Но кто у нас самый великий? И загорится ли он восторгом?», и так далее и все в том же духе…

Сибилла очень задумчиво сказала:

– А мне… Я почему-то была уверена, что договор у нас в кармане…

Она еще только искала причину своего неожиданного разочарования, а он знал, что виновником был он, Франсуа, и еще легкомыслие Муны, которая заинтересовалась пьесой и пообещала сотрудничество так поспешно, что ни ее интерес, ни обещание не могли быть искренними. В общем, неважно, обманулся он сам или Муна ввела его в заблуждение, он досадовал только на себя, а не на Муну. Кто не знает, что и в театре договор заключен тогда, когда поставлены подписи и дата.

– Да, вышло очень обидно, – говорила Сибилла без тени упрека, ни секунды не сомневаясь, что он сделал все возможное, и Франсуа разозлился на себя еще больше. В самом деле, обидно: в кои-то веки вместо того, чтобы делить права на пьесу с автором, его литагентом и прочими посредниками, они могли бы получить все двенадцать процентов целиком, они заработали их, они их заслужили; и если бы спектакль пользовался успехом, зажили бы полегче. Еще бы! Кто заслуживал облегчения больше, чем Сибилла, после стольких лет работы, если не сказать рабства, у всех этих кровососов? Франсуа накалялся. Почему Сибилла, которая не была ни прижимистой, ни транжирой, постоянно должна была считать каждый франк?.. В средствах они были стеснены куда больше своих друзей, и ответственность за это лежала на нем. Положение пары в обществе зависит от мужчины, от занимаемого им места, его веса – Франсуа никогда в этом не сомневался.

Конечно, прекрасно в наше время играть в честных интеллектуалов, сознательно согласившихся на проигрыш, но при этом желательно точно знать, что это твой выбор, а при желании ты можешь стать и одним из заурядных и вороватых везунчиков, которые не упустят ни одного выгодного предложения, которыми ты, в свою очередь, презирая, пренебрегаешь. Как бы ни было пошло и вульгарно преуспеяние, его все-таки нужно добиться. Да, Франсуа предпочел бы не ставить своей фамилии под всеми подряд пьесами и инсценировками, но обеспечить материальное благополучие Сибиллы он хотел. Будущее никогда его не интересовало, и он никогда не думал о себе в старости. А Сибилла? Может, Сибилла относится к старости иначе? И потом, если он так уверен, что умрет раньше Сибиллы, то что она будет делать одна, без него и без франка в кармане?

«Шквал», единственное свое наследие, она перевела трижды. И как была счастлива, когда он как последний кретин сообщил ей, что театр Муны собирается его поставить! Наверняка ей показалось, что судьба впервые ей благосклонно улыбнулась… Нет, вышло все хуже некуда! Он немедленно должен выяснить, что стоит за отступничеством Муны, и попытаться ее переубедить. Если бы он был в парадном костюме, если бы был готов к выходу в свет, если бы когда-нибудь носил шляпу, то тут же бы подхватил ее и помчался на всех парах в театр… Интересно, почему самые серьезные намерения облекаются у него вдруг в дурацкие детские картинки?

Сибилла ушла в редакцию, и Франсуа мог спокойно заняться обшариванием карманов своих брюк – отыскались сто франков, сумма ничтожная, но его вполне устраивала, поскольку в его чековой книжке не осталось ни единого чека. «Нет, хватит жить, полагаясь на милость вывернутых карманов», – решительно подумал он. Он немедленно отправится к Муне Фогель. В другое время он не стал бы ни на чем настаивать, но теперь! Хватит! Как ни глупо, но он потребует объяснений у легкомысленной дамочки – объяснений и возмещения за крах их надежд. Разбитая надежда – что может быть серьезнее?

Вряд ли телефон Муны Фогель можно отыскать в обычной адресной книге, как любого из простых смертных. Так что просто чудо, что она во время их первой встречи дала ему сразу же свой домашний телефон, но еще большее чудо, что он его записал. «Судя по номеру, живет Муна в самом центре», – отметил Франсуа и взглянул на часы: половина одиннадцатого, вполне подходящее время, чтобы позвонить женщине, которая дерзает браться за управление парижским театром. До полудня спят только светские дамы и прожигательницы жизни. С каждым годом люди встают все раньше, чтобы заниматься все более бессмысленной деятельностью. И все-таки Франсуа медлил. Что он скажет Муне Фогель? Как только обида из-за Сибиллы отхлынула, бессмысленность и телефонного звонка, и предстоящей встречи стали ему совершенно очевидны. Для начала он заглянул в бар и выпил с хозяином пару стаканчиков белого, – настроение сразу улучшилось.

Потом он отменил встречу со своим издателем и уже не мог не позвонить Муне. Звонок ей стал делом чести. Тем более что защищал он не свою работу: Франсуа ни слова не знал по-чешски и только помогал Сибилле шлифовать французский текст. Основную работу проделала Сибилла, а за другого просить не унизительно. Что касается его самого, то сам бы он никогда не взялся за такой перевод: пьеса ему безусловно нравилась, он восхищался ею не меньше Сибиллы, но жил он в сегодняшнем дне и прекрасно чувствовал, что этот день диктует. Ну не день, а последние несколько лет…

Разговор о политике с соседом в бистро затянулся до полудня, в полдень он и позвонил Муне Фогель. В ответ раздался смеющийся голос:

– Нет! Не может быть! Неужели это вы, Франсуа? То есть, простите, господин Россе?

– Называйте меня Франсуа.

– Хорошо, но только если вы будете называть меня Муной.

Ох уж эти любезности! Франсуа даже присвистнул от раздражения и с большой неохотой согласился.

– Хорошо, Муна. А что уж такого невозможного в моем телефонном звонке?

– Невозможное совпадение! Потому что именно в эту секунду я думала о вас. А вы знаете, что в Дортмунде меня звали цыганкой?

Франсуа тут же представил себе полк дельцов на фоне пламенеющей доменной печи – современная декорация для вагнеровского «Золота Рейна», – и все они, поблескивая очками, вспоминают о колдовстве Муны Фогель. Франсуа прикрыл глаза.

– Вы предсказывали будущее?

– Я предсказываю только то, чего мне бы хотелось, дорогой Франсуа. А почему вы говорите о моих предсказаниях в прошедшем времени?

– Зато я думаю только в будущем.

– А я думаю, что обмен любезностями сейчас не главное, – с внезапной суровостью отрезала Муна, словно звонила она и по очень серьезному делу. – Нам нужно поговорить о пьесе, наедине и как можно скорее.

– У вас действительно дар предвидения, – признал Франсуа. – Именно это я и хотел вам предложить.

Франсуа улыбнулся. Решив позвонить Муне Фогель, он про себя приготовился поучаствовать в странноватой комедии, которая не имела ничего общего с его собственной жизнью, потому что Муна, судя по их прежним встречам, всегда пребывала в состоянии некой романтической приподнятости – не изображала, не притворялась, не делала вид, как свойственно большинству женщин, – она жила в своем вымысле, и в этом было что-то нелепое и чудаковатое.

– Вы освободитесь к шести часам? – спросила Муна детским голоском, а вернее, ей очень хотелось, чтобы звучал он по-детски. – Я напою вас чаем с тостами и угощу дортмундским медом, лучше которого нет ничего на свете. Только не говорите, что вы не любите меда, господин Россе, то есть, простите, Франсуа. Этого я не вынесу. Я опасаюсь людей, которые не любят меда.

Она опять рассмеялась и повесила трубку. А Франсуа с минуту не вешал свою. Давным-давно он не слышал, чтобы в жизни люди говорили, как будто на сцене. Даже по телевизору такого не показывали…

Глава 5

У Муны Фогель и квартира была не без странностей: мебель в стиле Людовика XV, подлинная, основательная, с тяжелыми, теплого тона драпировками – и вдруг на самом видном месте фарфоровая собачка или довоенный целлулоидный пупс, шаль с бубенчиками и прочая безвкусная дребедень, намекающая на тайное присутствие в квартире совсем еще маленькой девочки. «Интересно, Муна поместила всю эту ерунду из издевательства или они в ее вкусе, под стать всем ее словечкам и манере разговаривать?» – думал Франсуа, разглядывая себя в «псише», которое служило своеобразной ширмой, загораживая дверь. Он видел высокого мужчину в пиджаке спортивного стиля, однотонной рубашке, фланелевых брюках и вязаном галстуке, если не сверхмодного, то вполне серьезного и положительного. Своей положительностью он был обязан Сибилле: когда ему исполнилось тридцать пять, она запретила ему носить в городе джинсы, футболки и бутсы. «Терпеть не могу состарившихся подростков», – повторяла она к месту и не к месту, и Франсуа, просто-напросто сравнив себя со старичками в джинсах, убедился в ее правоте. Вышла Муна, и довольство Франсуа собой удвоилось: бежевое с черной отделкой домашнее платье из шуршащего шелка никак не потерпело бы рядом с собой ковбоя. Франсуа удивился, как мала ростом хозяйка дома. Ему-то казалось, что она гораздо выше, и, только когда Муна села, он заметил, что она босиком.

– Я вас не шокирую? – спросила она, показывая свои босые ноги с кровавым голливудским педикюром, – но мне хорошо, только если я чувствую у себя под ногами землю… или, на худой случай, ковер… Ощущение моих подошв меня успокаивает.

Она говорила с улыбкой, полулежа на слишком просторном для ее фигурки канапе, как ни странно, не теряясь на нем. Франсуа вспомнил, что она была актрисой как раз в то время, когда главным для актера считалось умение «завоевать территорию» – или сцену; когда понятие «присутствовать» имело не только физический, но и психологический смысл. Франсуа никогда не был равнодушен к тем качествам, а вернее, умениям, которые вырабатывает актерское ремесло. От многих современная сцена отказалась, но его по-прежнему завораживали хорошо поставленный голос, умение владеть своим телом, обставить выход, уход, держать паузу, превратить молчание в крик… Но в Муне Фогель и эти умения выглядели чудачествами, настолько устаревшей казалась даже ее сияющая моложавость. Интересно, были ли у нее любовники? И любила ли она своего промышленника? Впервые Франсуа всерьез заинтересовала всеми забытая примадонна. Было время, когда, и не интересуясь актрисами, все невольно знали их подноготную, так велика была поднятая вокруг каждой шумиха. Но Франсуа, даже изредка ими интересуясь, никак не мог доискаться до их подлинного лица за двойным покровом – славы и репутации.

– Я была уверена, что когда-нибудь вы придете, – заговорила Муна, робко и боязливо, – и я просто в восторге, что случилось это так скоро, – прибавила она любезно. («В чем ей не откажешь, так это в вежливости», – отметил Франсуа, который, едва войдя в гостиную, уже спрашивал себя, что он тут делает.) – Но сначала скажите, что вы будете пить? Что обычно пьют в шесть часов вечера? Может, попробуете немецкий коктейль? Я знаю один, очень вкусный, правда, немного крепковатый, с водкой. Хотите? Курт! Курт! – позвала она своего мажордома, который незримо присутствовал, стоя в коридоре позади двух медных с золотом сфинксов, несколько великоватых даже для этой гостиной. – Курт, два «Бисмарка», пожалуйста! Курт приехал со мной из Дортмунда, – Муна понизила голос до шепота. – Представляете, какая это для меня поддержка? Расставаться с Парижем очень больно, но и возвращаться в него тоже, знаете ли, господин… ой… то есть Франсуа.

Она продолжала говорить все с той же словоохотливостью, ее чудаковатость могла бы раздражать Франсуа, но не раздражала, потому что были они только вдвоем. Человек зачастую совсем не похож на того, каким мы его себе представляем или каким он показался нам поначалу. Все люди, без исключения, крайне уязвимы и в каких-то своих черточках трогательны. И, конечно, уж куда более сложны, чем хотелось бы нашему пресыщенному ироничному взгляду. Поскольку Франсуа понятия не имел, какова Муна на самом деле, то в разговоре ему приходилось ограничиваться подслащенными общими местами. Но с другой стороны, знай он ее хоть сколько-нибудь: какую-нибудь историю из ее жизни, пусть заведомо неправдоподобную, но конкретную, или что-то о ее прошлом или настоящем, Муна лишилась бы в его глазах благодетельного света неопределенности и той насмешливой, но уважительной заинтересованности, какую он испытывал благодаря своему полному неведению… И все-таки Франсуа недоумевал: что он делает в этой парадной и нелепой гостиной, понимая заранее бессмысленность их встречи, сожалея об испорченном дне, – кстати, пропавшем и у этой женщины тоже, значит, о двух даром пропавших днях, загубленных их обоюдными усилиями.

Муна протянула ему стакан с красноватым мутным немецким коктейлем, который должен был все уладить. Вкусным коктейлем, в самом деле вкусным, что правда, то правда: крепким, сладким, вливающим силы и уверенность… Сибилле бы очень понравился этот коктейль!

– Замечательно вкусно, – одобрил он.

– Правда? Я попрошу принести еще по одному, и вам и мне. Нам будет легче говорить о пьесе. Вчера при Бертомьё я ни о чем не могла говорить. Вы ведь знаете, хотя, вполне возможно, и забыли, что театр наполовину принадлежит ему, а это так осложняет дело…

Муна не казалась уже ни старомодной, ни чудаковатой – благодаря коктейлю или благодаря ей самой? – говорила живо, рассуждала здраво, и тон у нее был вовсе не раздраженный, а снисходительный и ироничный. Нет, не ее безликость привлекла к ней немецкого магната, который оставил ей потом все свои богатства. И, как видно, не из-за ее ничтожности Бертомьё занимается театральной рутиной, пожертвовав директорскими полномочиями: судя по всему, Муна Фогель достаточно умна, чтобы не выставлять напоказ ту власть, которой пользуется; а бедняга Бертомьё по-прежнему полагает, что хозяйничает в театре он!

Квартира была на шестом этаже, закатное солнце светило в окна, небо стало багровым, времени, похоже, было уже немало… У коктейля «Бисмарк» был только один недостаток – он пробуждал жажду. Но из-за этой жажды Франсуа и не возражал против появления очередной порции коктейля. Он терял время, свое, их общее с Муной, но терял не без удовольствия. Давно уже спиртное не оказывало на него такого приятного действия, он стал вдруг очень легким, беззаботным, все знал, все предвидел, – он будто снова стал школьником и впервые пил.

Муна зажгла небольшую настольную лампу, смеялась, помолодела. И была очень и очень привлекательна, эта Муна Фогель… Да, очень соблазнительна на свой лад, – кокетливая и всегда будто немного смущенная. Для женщин ее поколения главным в жизни были мужчины, мужчинам они себя и посвящали, теперь таких женщин больше нет… Ностальгическая печаль защемила сердце Франсуа, но тут же он представил себе, насколько смешон со своей печалью. Бонвиван с ностальгическим дребезжанием – с таким Франсуа он еще не был знаком и нашел нового персонажа весьма комичным.

– Пьеса прекрасная, – между тем говорила Муна, – но чересчур грустная. Ваш Антон – идеалист. Его герой притворяется, что ни о чем не догадывается, он готов все терпеть, и это действует на нервы. Такое мучительство свойственно славянам, но нас оно удручает. Представьте себе на секунду другой вариант, но только не обижайтесь. Представьте, что главный герой и в самом деле ни о чем не догадывается, не понимает, что выделывает его жена, и вот этот слепец разыгрывает то великодушие, то скромность… Разве не забавно? Представьте себе…

– Одним словом, вам нравится Фейдо,[1] а не Чехов, – довольно резко подвел итог Франсуа, хотя резкости не хотел.

Сама по себе идея Муны ему понравилась, отличная театральная идея – умная, ловкая, выигрышная – эти три эпитета Франсуа вообще-то недолюбливал. Но для не им написанной пьесы, текст которой он, однако, знал лучше, чем кто-либо, эта идея напрашивалась сама собой. Именно потому, что ставила все с ног на голову. «Герой сразу становится человеком заурядным, а стало быть, правдоподобным», – сказал он себе с горечью, которая показалась ему столь же комичной, как и недавняя ностальгия по женщинам былых времен. Похоже, что и тогда, и теперь в нем горевал коктейль, – коктейль выжимал необыкновенно сильные эмоции, и за них человеку тут же становилось стыдно, как сейчас ему стыдно из-за крайне странного тянущего желания добраться наконец до источника запаха – знакомого, но исчезнувшего вот уже много лет тому назад, – запаха рисовой пудры, который плавал между его креслом и канапе, на котором раскинулась Муна Фогель. И канапе, и кресло были одинаково низкими, но, чтобы добраться до этой рисовой пудры, ему пришлось бы встать, сделать два шага и наклониться низко-низко, и желание сделать эти два шага в нем все росло и росло…

– Помните сцену, когда жена назначает ему встречу у Кати, и он целый вечер ждет ее. В конце концов она приходит. Представьте себе, что он ничего не знает. До чего смешная получается ситуация, правда?

– Нет, – ответил он, хоть и рассмеялся вместе с Муной, – нет, – повторил он еще раз, стараясь сохранить серьезность, – нет, не нужно таких переделок.

– А почему? Кто нам может их запретить?

Франсуа встал. Всё им их запрещало. Всё. Он не хотел этой женщины, но ему хотелось втягивать в себя будоражащий запах, словно щенку, словно взрослой собаке, словно взрослому мужчине, смутно бормотал он про себя. С удивлением он отметил, какие плотные у Муны ноги. Едва он прикоснулся к Муне, едва положил ей на шею ладонь, она тихонько застонала, словно он уже брал ее, словно она этого давным-давно ждала, словно в его поведении не было ничего неожиданного и предосудительного… Немного позже она шепнула ему: да, она видела его, а потом Сибиллу, их вдвоем, в позабытом всеми туманном театральном зеркале, в том самом коридоре-лабиринте…

Часом позже, уже на бульваре Пор-Руаяль Франсуа злобно сравнил себя с подлецом Вальмоном из «Опасных связей», мерзопакостным негодяем и кретином. Извиняло его в собственных глазах только то, что приливы его любовной страсти были исключительно нелепы и неуместны. Стоило погаснуть свету в коридоре, как он набросился на свою, можно сказать, законную любовницу; возбудившись запахом рисовой пудры, который уж никак не был для него любимым запахом, он обрушился на лежащую на канапе немолодую женщину, хотя поначалу единственной его целью было отстоять работу и талант любовницы. В общем, он извинял себя тем, что ни извращенности, ни цинизма не было в его приступах чувственности, не таких уже теперь частых. У Франсуа, впрочем, как у большинства мужчин его возраста и темперамента, с годами накопилась некоторая усталость; и эта усталость вместе с боязнью подцепить какую-нибудь болезнь привела его к относительной верности. Той самой, с которой громко поздравляли себя те из его друзей, кому меньше везло в любви. На деле для большинства мужчин за пятьдесят, которых женщины волновали куда меньше, чем им хотелось бы, СПИД стал хорошим алиби, а верность – любимой добродетелью, о тяготах соблюдения которой они без конца толковали, словно их покой ежедневно подвергался тяжелейшим испытаниям.

Франсуа всегда благодарил небо за то, что родился в довоенное время. За то, что пережил сексуальный голод, длительный, безнадежный, потому что его поколению трудно было его утолить. Но, когда все запреты испарились, с каким неистовым наслаждением он стал утолять его, и никак, никак не мог насытиться… Предел его чувственным наслаждениям положила не столько усталость, сколько боязнь, что расплачиваться за его похождения придется Сибилле. Ему повезло: чувствуя себя на любовном поприще удачливым охотником, он связал свою жизнь с женщиной, которую уважал, желал и которая была ему верна. В которую он влюбился и продолжал любить.

Особенно он ценил в Сибилле надежность, она была из женщин надежных по самой своей природе и стала еще надежнее в силу своей любви к нему. Встретились они тоже очень вовремя: не такими уж молодыми, но совсем еще нестарыми. Именно поэтому его уверенность в Сибилле не вызывала у него скуки, а продолжительность их любви не казалась угрожающей – как могла бы казаться несколькими годами раньше. Было время, когда Франсуа очень нравился женщинам, он даже разыгрывал из себя настоящего донжуана, года два или три, и теперь эти годы казались ему самыми дурацкими и пошлыми в его жизни. Может, потому он так уничижительно охарактеризовал Вальмона, с которым издевательски сравнивал себя из-за глупейшей истории с Муной. Нелепейшее приключение вновь вернуло его, казалось, в те неблагодарные времена донжуанства, которым, что бы ни говорилось в семьях обывателей, не было ни конца, ни границ, ни возрастных пределов.

Глава 6

С препротивным муторным ощущением возвращался Франсуа к себе в дом, но свежий травяной запах, царивший на их крошечной луговинке посреди Парижа, удивил его и на этот раз. Франсуа вставил ключ, открыл дверь. И сразу же услышал любимую мелодию Сибиллы – она опять увлеклась старыми записями Дюка Эллингтона. А следом получил в объятия душистую растрепанную Сибиллу с сияющими глазами. Она прижалась к нему, она была так счастлива… пока еще счастлива – и Франсуа вдруг сделалось страшно. Но чего? Сибилла смеялась, целовала его прохладные после улицы щеки (они были почти одного роста, только она была моложе его, а выглядела еще моложе). Сколько у Сибиллы было преимуществ по сравнению с той, другой женщиной, с которой он только что занимался любовью по недоразумению, из-за какой-то своей извращенности. Он ненавидел себя, но все-таки улыбнулся в ответ на торжествующую улыбку единственной своей любви.

– Представляешь, – начала Сибилла, – дурачок Эрувиль поручил мне вести в нашем журнале парижскую хронику для всех франкоязычных стран. Две странички в месяц, десять тысяч каждая. Как раз то, что нам нужно, чтобы быть на плаву. Ну, что скажешь?

– Слов нет! Потрясающе! – одобрил он. – Ты становишься асом журналистики, а я твоим альфонсом.

Сибилла сейчас действительно зарабатывала больше него… Правда, в те времена, когда они встретились, все было наоборот, и именно он купил дом на бульваре Монпарнас, хотя и в кредит! Правдой было и то, что, расплатившись с кредитом скудным наследством своей матушки, он переписал этот дом окончательно и навсегда на Сибиллу, о чем она узнала только три года назад, так что жил он теперь у нее, и она ничего уже не могла изменить. Своим подарком (Сибилла так и чувствовала) он как бы навеки привязал ее и к себе, и к дому. Оформляя дарственную, он действовал так, будто прекрасно изучил Сибиллу и был уверен, что она никогда не выставит его за дверь, а если вдруг решит расстаться с ним, то оставит и дом, и все остальное… Но… тогда он шел на риск, тогда он как следует еще не знал ее, разве только с одной стороны – чисто чувственной. И даже если в глазах Сибиллы он не рисковал ничем, то в глазах любого другого мужчины, менее романтичного и более практичного, чем Франсуа, его поступок казался риском. Впрочем, что сказала, подумала или совершила недостойного или низкого Сибилла за все эти десять лет? Ничего. Хотя вполне возможно, она продолжала поиски партнера. Но искала ли она всерьез? Лучшая подруга Сибиллы Ненси, которая и к Франсуа относилась с большой симпатией, любила повторять, что никто никогда никого не ищет. Находят – это да, и искать тогда нет смысла, а если не находят, то и не ищут. Логика Ненси была недалека от здравого смысла, и если Сибилла и могла в чем-то упрекнуть свою подругу, то разве что в здравомыслии.

В общем, пока любитель рисковать Франсуа лежал, вытянувшись на кровати и, прищурившись, с невольной счастливой улыбкой на губах ласково наблюдал за странствиями Сибиллы по комнате: от двери в спальню она подошла к балконной и приоткрыла ее, потом отправилась к шкафу, уложила на полку свитер, расправила на вешалке юбку, повернулась на сорок пять градусов и подошла к кровати, наклонилась и с мимолетной нежностью чмокнула его в висок и в уголок рта, подошла к столу, пробежала еще раз несколько малозанимательных писем, вернулась к двери в комнату, потом к балконной и прикрыла ее, снова подошла к шкафу… Все новости, все счастливые и несчастливые повороты в жизни Сибиллы были поведаны Франсуа во время этих неизменных повторяющихся изо дня в день хождений. Когда повествование было грустным или конец особенно несчастливым, Сибилла останавливалась напротив Франсуа и, заслонив ладонью полные слез глаза, – Сибилла никогда не позволяла себе плакать, – досказывала все до конца, не шевелясь и без единого жеста.

Франсуа, напротив, любил заставать своими новостями врасплох: все, кроме дурных, он сообщал ей внезапно, в такси или в ресторане, зачастую час или два спустя после их встречи, словно бы внезапно вспомнив.

Сейчас Франсуа смотрел на счастливую Сибиллу: она веселилась так, словно выкинула невесть какую шутку со своими работодателями и заставила их раскошелиться, хотя получила разве что треть того, что на деле заслуживала. Своим удачам Сибилла радовалась без удержу, зато разочарованиям – даже такому серьезному, какое пережила вчера с пьесой, – старалась уделять как можно меньше места. И Франсуа поступал точно так же, они оба ценили радость куда больше, чем огорчения, и огорчений старались не замечать. Именно этого и искал всегда Франсуа в женщинах: кроме сердца, они должны были обладать еще и мужеством. Поэтому он и любил так Сибиллу, и любил долго-долго. Он открыл было рот, чтобы сказать, как любит ее, но ее переполненный счастьем взгляд отмел все его слова, и он вспомнил свой вчерашний неожиданный всплеск страсти в театральном коридоре, который для Сибиллы и сегодня оставался волнующим, непостижимым. Вспомнил, что она помнит и чувствует себя счастливой, удовлетворенной любовницей пылкого и страстного мужчины. Вспомнил, что ее не было с ним сегодня вечером, что не она пила коктейль «Бисмарк», застонал и тут же схватился за живот: ему частенько приходилось ссылаться на воображаемые боли в желудке…

Отпраздновать свою неожиданную удачу Сибилла пригласила лучшую подругу Ненси и ее мужа Поля, с которым Франсуа, по счастью, неплохо ладил.

Праздновать отправились в ресторан «Джокер», куда этим летом ходили все. Пока обе пары пробирались между столиками просторного первого зала, чтобы попасть в относительную полутьму второго, они то и дело здоровались кивками – сохранить инкогнито в этом ресторане было невозможно. Наконец они расселись на мягких банкетках, болтая втроем: Сибилла, Ненси и Франсуа, потому что Поль все продолжал оборачиваться и кивать, следя за входной дверью и до крайности раздражая своим любопытством жену. Когда-то Поль был красивым светловолосым юношей, писал стихи и был даже известен как поэт. Но с тех пор обрюзг и жил тем, что снабжал всяческими сплетнями средней руки еженедельники, хотя сам от этого всячески открещивался. Упорно отрицала подобную деятельность мужа и Ненси, своим упорством восхищая и изумляя Сибиллу, которая считала подругу воплощенной прозорливостью. Ненси знала об изменах Поля и терпела их, терпела, что свои политические пристрастия он меняет вслед за главным редактором, но согласиться, что ее муж не только копается в чужом грязном белье, но и получает за это деньги, она не могла. В конце концов, Ненси переубедила Сибиллу, но не Франсуа, который знал, как обстоит дело, и поначалу спорил, злился и раздражался, но потом махнул рукой и стал следовать раз и навсегда избранному для себя правилу, которое гласило: лучше слыть полным идиотом, чем быть плохим другом. Наблюдая, как суетится Поль, Франсуа не мог не подмигивать Сибилле, а она в ответ посылала ему грозные взгляды. Ненси потихоньку накалялась: насколько она всегда была безупречной, настолько по временам могла быть бешеной. Мысль о предстоящей семейной сцене повергала Франсуа в панику, а это свидетельствовало о том, что и у него нервы были не совсем в порядке.

– За твои успехи! – обратился он к Сибилле, поднимая бокал.

– И твои доходы, – подхватила Ненси.

Ненси была полной противоположностью Сибилле – маленького роста, темноволосая, обидчивая, но при этом она очень дорожила взаимным покоем, не завидовала и не стремилась к той неискренней искренности, которая часто оборачивается жестокостью и свойственна не слишком счастливым женщинам, каких всегда боялся и не любил Франсуа. Из-за своего давнего мимолетного увлечения Франсуа оказался как-то в руках Ненси, но она не только ни словом не обмолвилась Сибилле, она ничего не сказала и Полю. Да, повезло с женой этому толстому оболтусу. Собственное пренебрежение внезапно поразило Франсуа: ведь были времена, когда он благоговел перед Полем, Поль был надеждой поэзии, и сам он тогда много бы дал, чтобы писать, как Поль… С каких же, собственно, пор Поль бросил писать? Когда от всего отказался?.. От литературы? От преуспеяния? Вероятно, с тех пор, как поменял местами свои цели, поставив преуспеяние на первое, а литературу на второе. А он сам? Франсуа отвел взгляд от Поля и на секунду прикрыл глаза. Нечего делать вид, что проблема творчества существует у одного Поля. А его собственный знаменитый роман, тот самый, пресловутый, который он так и не начал писать?.. О котором даже Сибилла больше не упоминает?.. И сам он уже не убеждает себя, что будь у него побольше времени, или денег, или уединения, или еще чего-нибудь… Даже он перестал себе врать, по крайней мере, насчет своего романа… Но и он был не без способностей – чувствовал сцену, реплики получались точные, естественные, его интеллект находил пусть неверную, зыбкую, но связь с его даром слова, и само по себе это было потрясающе! Необыкновенно! Сколько он видел людей умных, блестящих, которые превращались в тупиц и бездарей, стоило им взять в руки перо, сколько знал преданных литературе подвижников, образованных, скромных, увлеченных, которые по сто раз переделывали вялую, нескладную фразу и не могли сдвинуться с места… И лишь немногие из них сами это осознавали… Несправедливость. Неизбежная несправедливость таланта. А ведь Поля, обрюзгшего толстяка Поля, два или три года одолевала непогрешимая изысканность стиля, как болезнь, как нервная депрессия… Так по какому же праву он презирает Поля?

– Смотри-ка, вон твой директор, – сообщил ему в это время Поль, который опять обернулся и заметил входившего Бертомьё.

Они обменялись рукопожатием. Бертомьё более чем когда-либо походил на гравюру начала века – слишком приталенный пиджак, слишком серебристая седина, а может, наоборот, слишком седое серебро… Сибилла определенно ему нравилась. Он то и дело одобрительно кивал ей, будто наслаждался игрой актрисы. Франсуа занервничал, когда Бертомьё, будто уже все зная, обратился к нему:

– Ну так что же с нашим сотрудничеством? Вы уже все обсудили с нашей дорогой Муной?

Неожиданно для самого себя Франсуа как-то глупо хихикнул: он понятия не имел, что отвечать. Муна что, уже рассказала о его визите старому болтуну? Или только упомянула, что они вскоре должны встретиться? Так или иначе, но если он, Франсуа, виделся с Муной, то непременно должен был бы рассказать о своем визите Сибилле. Значит, еще не виделся. Значит, он должен пойти на очередной риск.

– Надеюсь увидеться с ней завтра или послезавтра, – ответил он. – И надеюсь, что мы еще раз обсудим наши проблемы.

Сибилла с удивлением подняла на него глаза. Франсуа чувствовал, что она на него смотрит, но не поворачивался к ней. Он не отрывал взгляда от Бертомьё и продолжал улыбаться. («Как идиотик, – подумалось ему внезапно, – у меня, наверное, совершенно идиотическая улыбка».) Улыбался и Бертомьё, он произнес еще несколько ничего не значащих фраз… простился поклоном и отошел. Теперь и Франсуа мог тоже усесться. Да ведь он, собственно, и не вставал… Франсуа увидел у себя на тарелке великолепнейший лист салата, взялся за вилку, поддел его и стал жевать. По крайней мере, он больше не улыбался по-идиотски, уже кое-что!

– Ты же мне еще ничего не рассказала! Так о чем вы договорились? – спросила Ненси у Сибиллы.

– Ни о чем хорошем. И сдается мне, и не договоримся. Разве что у Франсуа есть свой тайный план…

Сибилла улыбнулась, но без всякого воодушевления, а он подмигнул ей, словно в самом деле знал какой-то секрет, но предназначен он был только ей одной.

– Я все тебе расскажу, – пообещал он, – есть шанс, вернее, десятая доля шанса…

– Так расскажи же, – начал Поль и осекся, встретив красноречивый взгляд Ненси. («Бедняга… Запрет наложен на любое проявление любопытства, даже самое естественное».)

– Ты знаешь Бертомьё, Поль?

– Был когда-то знаком немного. Муна Фогель, мне кажется, куда занятнее. Вы ее уже видели? Свой торжественный выход в парижский свет она, кажется, еще не осуществила.

– Да какой может быть торжественный выход у допотопной мумии! – воскликнула Ненси, а Франсуа опустил глаза: его душил безумный смех.

Поль запротестовал:

– Не преувеличивай. Она уехала в Германию со своим промышленником в самом расцвете. С тех пор прошло лет пятнадцать. Как-никак она была последняя…

– Последняя кто?

– Куртизанка, – оживился Поль. – Для начала она сыграла несколько главных ролей у своего первого мужа-режиссера, потом встретила директора какой-то фирмы электроприборов или что-то в этом роде, потом банкира и, по-моему, миллионера. Настоящая кокотка начала века, но вполне преуспевающая и в середине, и в конце, это я могу сказать точно. Вполне естественно, что вы о ней ничего не знаете. Вы тогда только-только познакомились, и вам было не до Муны. Повернись тогда земной шар не в ту сторону, вы бы и то не заметили.

– А ты считаешь, что повернулся в ту? – поинтересовался ехидно Франсуа.

Ему очень хотелось увести разговор куда-нибудь подальше, потому что маленькая кудрявая Ненси стала очень похожа на ищейку. Она уже взяла след, она вся превратилась в слух.

– Франсуа! Интересно, а ты сколько лет дашь дорогой Муне? Только серьезно, без шуточек.

Что подобало делать джентльмену? Как-никак, он только что побывал в объятиях у допотопной мумии. А положение в таких случаях обязывает, не так ли?.. Смех, идиотский смех щекотал ему горло, раздувал ноздри, растягивал уголки губ…

– Нисколько не дам, – как можно равнодушнее ответил Франсуа.

– Считаешь, что и так перебор?

И Поль, как всегда, громче всех расхохотался собственной шутке.

– Да будет тебе! – оборвал Франсуа Поля. – Просто не в моих привычках интересоваться возрастом женщины, с которой я собираюсь сотрудничать.

– И совершенно напрасно. Все в мире взаимосвязано, и если будешь знать ее возраст…

– То ничего не узнаешь. Может, с возрастом она смягчилась, а может, стала жестче. Кто это может сказать? Все эти, знаешь ли, общие места…

– Скажи лучше, обобщения, не уточняя, общие это места или не общие! Что с тобой сегодня, слова тебе не скажи!..

Собеседники было разгорячились, но женщины тут же вмешались в разговор и смягчили его. Франсуа стал необыкновенно весел, он веселел всегда, когда чувствовал, что опасность, пусть даже на время, как было на этот раз, миновала.

На деле – и Франсуа нисколько не умалял смехотворности своего ощущения – он невольно чувствовал себя задетым несправедливостью к Муне Фогель Сибиллы и ее друзей. А несправедливость их, что бы о ней ни думать, уязвила его мужское тщеславие, и не только.

Глава 7

Нервы у Франсуа разыгрались, он чуть было не повздорил с Полем, в общем, вел себя глупо. Ничего другого не скажешь об их ужине с Ненси и Полем в ресторане, но Сибилла не придала значения его глупостям и была права. Она прекрасно понимала, какое наступает трудное и напряженное у них время. А с другой стороны, и хорошего было немало: во-первых, они наконец закончили замечательнейшую пьесу, и рано или поздно она станет не только их достоянием, но и найдет своего зрителя – зрителя, который всерьез любит театр. Во-вторых, та чистая случайность, благодаря которой именно Сибилле досталась вновь открытая в журнале рубрика и вместе с нею десять тысяч франков, и, в-третьих, их любовь, не остывающая, пылкая, что Франсуа опять подтвердил Сибилле на днях за кулисами театра (несмотря на риск оказаться в нелепейшем положении, появись там внезапно кто-нибудь).

Недолгое и пошловатое донжуанство Франсуа Россе все-таки кое-чему его научило, он узнал, что если у женщины появляются вполне оправданные подозрения, то любовный пыл к ней нужно удвоить, и еще: все предпринятые предосторожности себя оправдывают. Как бы ни умна была женщина, в неостывающем желании своего партнера она видит безусловное доказательство отсутствия у нее соперниц: желание в глазах женщины предполагает исключительность. Франсуа знал, что это не так, но со временем перестал удивляться этому всеобщему женскому заблуждению. Действительно, занимаясь любовью со своими многочисленными любовницами, он и в самом деле успокаивал их, и чем он больше занимался любовью, тем больше ему хотелось ею заниматься, и верен он был не одной какой-то женщине, не двум и не трем, а своему любовному влечению, самой любви, нескончаемой череде женских тел, над которыми склонялся он, Франсуа, всегда любящий и всегда жаждущий. И так было всегда, даже если неделю за неделей у него заранее сводило скулы при одной только мысли о физической любви. Полученное от физической любви удовольствие он и не думал сравнивать со своей любовью к Сибилле. Сибилла была сущностью его жизни, но из-за того, что в Сибилле не было того же неукротимого любовного пыла, он испытывал к ней какое-то смутное и опасливое снисхождение, только из-за отсутствия неутоленности, больше не из-за чего.

«Хорошо бы, – думалось Франсуа в нечастые минуты озарений, – хорошо бы вновь заняться проблемой любви и с точки зрения эмоциональной, и с психологической, и с литературной, в конце концов!» Страх – вот что в первую очередь тяготеет над любящими – не страх за самого себя, а страх будущего – не будущего своей любви, а будущего, которое ждет того, кого ты любишь. И если свести любовь к боязни, к ее самому обыденному, но вместе с тем и самому правдивому и искреннему проявлению, то она выльется в вопрос, который невольно задает себе каждый любящий, – как? В каких условиях будет доживать свои дни твой возлюбленный? Статистика говорит, что он должен умереть раньше Сибиллы, и поэтому он был готов отдать все, только бы быть уверенным, что на склоне дней она будет согрета теплом и привязанностью друзей, окружена комфортом, которым даже сейчас, в полном расцвете сил, он не мог ее окружить. К сожалению, он не был в силах надежно обеспечить ее в будущем деньгами, как в настоящем не был в силах стать ее надежным спутником в чувствах. Сибилла об этом и не подозревала. Но у него было дурацкое иудео-христианское, ребяческое ощущение, что каждой своей изменой, каждой мимолетной интрижкой он уменьшает свой грядущий капитал, портит свое будущее, которое на деле, он прекрасно знал это, никак не зависит, по крайней мере в денежном отношении, от его верности или неверности. Чтобы убедиться, достаточно посмотреть на Муну Фогель, слабую, ненадежную, – но не осталась же она забытой актрисой-неудачницей, наоборот, купила один из лучших парижских театров, купила квартиру… ну-у, можно сказать, вполне комфортабельную… Последнее определение, которое он произнес про себя, как произносил каждое слово всякий раз, когда читал себе мораль, невольно заставило его рассмеяться.

Сибилла, по своему обыкновению, сомневалась, стоит ли ей выведывать у Франсуа его секреты и причины дурного настроения. Но она нисколько не сомневалась в том, что настроение у него дурное и что-то происходит, а если бы и попыталась убедить себя в обратном, то вопросительный знак, поставленный Ненси, поглядевшей на неуверенно сгорбленную спину Франсуа, когда они возвращались, помешал бы ей. Больше всего огорчало Сибиллу – и не без оснований, – что ее уверенность в неблагополучии превратит что-то пока еще смутное и необязательное в неизбежность. Будучи по натуре человеком цельным, Сибилла безотчетно во всем стремилась к некоему максимуму, но не понимала этого и перед другими не гордилась. Будучи во всем максималисткой, она стремилась и к максимальной терпимости и в самом деле была очень терпимой, хотя кое-какие уязвимые точки ставили ее терпению предел, но пока она еще не знала ни о своей уязвимости, ни о пределах, потому что жизнь ее с ними не сталкивала.

В общем, Сибилла спросила только и даже не слишком вслушивалась в ответ, с чего он так развеселился, увидев Бертомьё. Франсуа сослался на фасон его пиджака, манеру говорить и прочее, Сибилла согласилась с ним. И сама, спустя несколько минут, сказала, что Муна Фогель совсем не похожа на допотопную мумию, Поль и Ненси, пожалуй, тут сильно преувеличили. Она даже прибавила, что Муна, на ее взгляд, вполне «приемлема». На что Франсуа, после вполне нелицеприятного размышления, сказал, что на этот раз, пожалуй, преувеличивает она. И тут же добавил, что очень скоро скажет Сибилле что-то куда более определенное насчет Муны, так как действительно звонил ей и договорился о встрече по поводу их пьесы, что надеется повидать ее без Бертомьё, так как ему кажется, что противится постановке старый разнаряженный франт-ретроград. «Может, и так, – согласилась Сибилла. – Посмотрим, там будет видно». А пока они отпраздновали новую рубрику в журнале Сибиллы. «И прекрасно отпраздновали, и день, что ни говори, был отличный», – признал Франсуа.

Глава 8

К сожалению, Франсуа понял, что сумма в десять тысяч франков, получаемая в две недели раз за шесть страничек машинописного текста для журнала «Французская женщина», кажется грандиозной не только Сибилле, но и главному редактору. Эти десять тысяч франков Сибилла должна была заслужить: для обездоленных читательниц, которые не имели счастья обитать в городе Светоче, она должна была воссоздавать обаяние театральных пьес, очарование балетов, напряжение модных фильмов, с ее помощью они должны были побывать на самых престижных празднествах. («Престижный» – а что, собственно, имеется в виду под этим определением?) И если Сибилла не кривя душой восхищалась изысканным и оживленным праздником, устроенным фирмой «Герлен», то усаживать своих доверчивых читательниц в кресло за двести франков, с тем чтобы они познакомились с претенциозной мурой или, хуже того, с мурой без всяких претензий, она не могла. Сибилла и сама не хотела пичкать своих читательниц всякой ерундой, она искала чего-то всерьез стоящего, в общем, упорствовала в профессиональной добросовестности, которая разлучала их по вечерам, несмотря на то, что запасы терпения у Франсуа были еще меньше запасов снисходительности у Сибиллы. Вообще-то Франсуа охотнее посмеивался, чем злился, но, честно говоря, даже на свои критические статьи он тратил раза в три меньше времени, чем Сибилла на свою хронику, и так оно и бывало, чем, смотря по обстоятельствам, либо он сам, либо Сибилла втайне гордились. Короче говоря, получилось так, что между Франсуа и Сибиллой возник подспудный спор, и при том, что на личности они не переходили, одна личность копила раздражение против другой – подобных противостояний они всегда старались избежать, и вот теперь каждый считал, что именно он сглаживает острые углы, и только пуще раздражался, виня в неуступчивости другого.

У Франсуа не было никаких новостей ни от Бертомьё, ни от Муны Фогель, которые тем временем поставили в своем театре пьесу английского драматурга, обеспечив успех своей постановке в основном подбором актеров. Пользовалась успехом и хроника Сибиллы, благодаря ее добросовестности и таланту. Она недаром тратила на нее столько времени; успех, которого она добилась, можно было считать серьезным. Что касается Франсуа, то его серия «Поэты XX века» продвигалась в издательстве с грехом пополам. Писал он статьи и для газеты, но из-за своей политической позиции она была на грани краха, и ее ничто уже не могло спасти. Статьи Франсуа по-прежнему выделялись обширностью его культурного багажа и незаурядной остротой, за что кое-кто называл их саркастическими до претенциозности, и Франсуа соглашался. «Если бы не Сибилла, мы бы и концов с концами не сводили», – повторял он друзьям на каждом шагу и довел кроткую Сибиллу до белого каления. За прожитые с Франсуа десять лет она привыкла к его сдержанности и тактичности, но теперь!.. Наконец, не выдержав его очередной жалобы, она позволила и себе сказать тем же самым друзьям: «Франсуа болтает невесть что! Только и знает что жаловаться…» Ответом ей было потрясенное молчание. Она так редко сердилась, что ее вспышка произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Домой из гостей они возвращались по бульвару Пор-Руаяль, рядом, но не вместе, в не свойственном им молчании, за которое Сибилла винила себя лишь наполовину.

– Объясни наконец, что происходит? – попросил Франсуа, беря ее под руку.

Сибилла попыталась вырвать руку, но он только крепче сжал ее, и больше она не сопротивлялась.

– Распсиховалась, – ответила она и ускорила шаг.

Ему пришлось довольно грубо дернуть ее за руку, чтобы остановить, иначе одна за другой две машины могли подтолкнуть ее, и на совершенно законном основании.

– Осторожнее! Шоферы не в курсе, что ты психуешь. А позволь узнать, из-за чего?

– Из-за того, что всех достали твои разговоры о деньгах и мужчинах-содержанцах! – сердито ответила Сибилла. – Куда важнее, что вот уже десять лет мы все делаем вместе, как любая другая пара.

– Конечно, – не менее сердито отозвался Франсуа, – но разве я не должен был отметить и поздравить себя с тем, что ты меня кормишь?

– А я у тебя живу!

– Может, не будем считаться? Не опускайся до мелочного убожества! Понять не могу, почему нельзя затронуть проблему денег и не впасть в постыдную мелочность. В цифрах ведь нет ничего дурного, они отчетливые, очевидные, разве что скучные. Постыдного в них нет ни капли, если только не считать их постыдными.

– Совершенно с тобой согласна, – подхватила Сибилла, – ты совершенно прав, говоря, что и счеты, и цифры скучны до ужаса…

Они улеглись спиной друг к другу, но Франсуа тут же вновь поднялся, собираясь дочитать книгу. Сибилла очень вежливо осведомилась, что именно он читает. Он так же вежливо сообщил ей название. Чуть позже он собрался даже поделиться с ней забавным резюме прочитанного, но Сибилла уже спала или делала вид, что спит. Не в правилах Франсуа было нарушать чужой сон или хотя бы его подобие. В общем, он признавал, что Сибилла вела себя безупречно, а он так себе. На этот раз она не кричала, что он возводит на себя напраслину, что хватит ему выдумывать, потому что благосостояние их держится на нем, и только на нем – на его силе, уме, основательности. А он как раз это и хотел бы от нее услышать, хотел, чтобы именно так она и думала. Впервые в жизни для Франсуа было важно, чтобы Сибилла верила в его практическую сметку, в его умение приспособиться к новым требованиям времени, в наличие в нем тех самых качеств, над которыми они всегда посмеивались, но которые, – он и сам хотел в это верить, – при необходимости всегда сможет проявить, хотя пока еще его серия «Великие поэты XX века» не самая прибыльная для издательства «Мессидор», а его слишком вольные статьи могли появляться только в таких же слишком уж вольных, а значит, и малоимущих газетах. И вот теперь выходило так, что когда он захотел изменить свою денежную ситуацию, то не понимал как. И ему особенно была нужна поддержка. Потому что если он и зарабатывал в своей жизни какие-то приличные деньги, то зарабатывал их только театром: инсценировками, переводами. И сейчас поклялся себе, что в следующий раз не будет швырять на ветер свои авторские, а отложит их для Сибиллы на старость. Обеспечит ее. «Если возможно – во времена Чернобыля – хоть что-нибудь обеспечить», – подумал он с нежностью к Сибилле, уменьшив свою вину, а значит, и раздражение своей будущей щедростью. И, как всегда, несколько утешившись приступом раскаяния, уснул.

* * *

– Как у вас дела? Я решила, что вы обо мне совсем позабыли, и мне стало грустно. У вас все в порядке? А как Сибилла Дельрей? Вы продумали наши театральные планы?

Да, ничего не скажешь, Муна Фогель была необыкновенно любезной женщиной и совсем незлопамятной, а может, и вовсе беспамятной. Франсуа по достоинству оценил ее непринужденный светский тон.

– Нет, как я мог позабыть? – отвечал он, но, как ему показалось, не слишком убедительно. – Я ведь знаю, как вы перегружены и работой, и успехами тоже. Мне очень понравилась пьеса Эсмонда. Уверен, что публике она тоже нравится.

– Но не настолько, чтобы не думать о следующей. Театр теперь не тот, что в былые времена, вы же знаете. Так, может, мы поужинаем вместе в ближайшее время? Не в самое, пожалуй, ближайшее – на будущей неделе. Как вы на это смотрите?

«Она не торопится», – меланхолически отметил про себя Франсуа. Но после двух месяцев молчания Муны ужин через неделю его не удивил. А он так заволновался, когда как-то случайно зашел в парфюмерный магазин и продавщица, открывая коробку, обдала его запахом рисовой пудры. Будто в свете вспышки он увидел и ощутил свою допотопную мумию. Когда-нибудь он расскажет Муне о рисовой пудре, если только им доведется дожить до дружбы, которая завязывается в Париже даже между очень непохожими людьми, – и чаще всего на почве совместного успеха… (Совместный провал укрепляет отношения куда реже…)

– Когда вам удобнее. Я целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Ну, например, в четверг, в восемь часов. У меня появилась идея по поводу вашей пьесы, по-моему, замечательная… Так что же? Я записываю: четверг, 17-го, господин Россе, да? Разумеется, во избежание случайностей в четверг утром вы мне позвоните.

– Хорошо… непременно… договорились… – отвечал Франсуа, так и не собравшись задать еще один вопрос.

Его задала Муна, окликнув его, когда он уже приготовился повесить трубку.

– Мы ужинаем вдвоем, втроем или вчетвером? Я должна знать заранее – Бертомьё всегда так занят!

– Вдвоем, если вас это устроит, – услышал Франсуа свой ответ, и ему показалось, что голос у него звучит вполне нейтрально… и светски.

Ну что ж, если в дальнейшем возникнут какие-то осложнения, он не будет чувствовать себя ни при чем…

Счастливая случайность или нет, но 17-го числа Сибилла должна была ехать в Мюнхен на премьеру балета. И еще – взять интервью у Дальдо Монтерана, которого газеты называли «новым чудом из Большого», гением танца, с нажимом еще и на то, что женщин он предпочитает мужчинам. Говорили вдобавок, что он необычайно хорош собой, называли его из-за красоты чуть ли не дьяволом, соблазнителем, распространяющим вокруг себя запах адской серы, что на деле свидетельствовало только о том, что наше время окончательно сбилось с толку, потому пугали и страшили самые естественные наклонности танцовщика. Сибилла должна была уехать дня на три: она хотела еще подробно описать картины мюнхенской пинакотеки для французских женщин, которым не посчастливилось проживать в Мюнхене. Отдавая должное серьезности ее культурной и интеллектуальной миссии, главный редактор вознамерился отрядить с ней двух фотографов: аса съемки, который виртуозно работал с цветной пленкой, и второго, умевшего придать новый ракурс даже самому избитому сюжету, – его талант Сибилла ценила куда больше мастерства первого. «Что ж, несколько дней разлуки пойдут нам с Франсуа на пользу», – великодушно думала она. В последнее время оба они стали так раздражительны, а Франсуа вдобавок еще и каким-то вялым и отстраненным. Он уже не так мрачно смотрел на их будущее, зато ко всему стал относиться фаталистически – позиция, в глазах Сибиллы, малодостойная и затягивающая в трясину. Но она давно привыкла к неровному характеру Франсуа и не придавала большого значения перепадам, зная, что по натуре он беззаботен, впечатлителен, великодушен и добр. Сибилла не верила, что он может внезапно совершенно перемениться и стать равнодушным и нечистоплотным обывателем. Нет, эти добродетели были не по нему.

– Что будешь делать? – спросила она ласково утром в день отъезда, глядя на Франсуа, потягивающегося в их кровати.

Она видела его ребра, старую футболку, в которой он спал, и он казался ей мальчишкой-худышкой, правда, с легкой проседью где-то за ухом… Он хорошо смотрелся бы в прошлом веке: фрак, длинные узкие панталоны, белая овальная манишка, а то и крахмальный пластрон, которые по бедности надевали прямо на голое тело. Где же она читала про воротнички и бедность? У Золя? Какой же он молодой, Франсуа, на вид совсем подросток, вот только кожа стала тоньше и уязвимее, чем десять лет назад. В приливе нежности Сибилла сбросила черную шелковую ночнушку прямо в раскрытый чемодан, присела на край кровати и обняла Франсуа.

– Мой большой-пребольшой мальчуган, – прошептала она, – милый мой, мой любимый…

Она прижалась к Франсуа и по-детски что-то лепетала. Солнечный луч пробрался в щелку между ставен и задержался, слепя открытые неподвижные глаза Франсуа. Потом, смущенный собственной нескромностью, солнечный луч исчез. Но солнце в это утро было слишком уж ярким и скрылось оно не настолько быстро, чтобы не затуманить чем-то вроде пелены зеркало глаз лежащего в объятиях Сибиллы мужчины.

– Так что ты будешь делать сегодня вечером?

День только-только начинался, но уже потемнело из-за наплывающих грозовых туч.

– Ничего, – ответил Франсуа, – абсолютно ничего не буду делать. Лягу спать пораньше, а то голова у меня раскалывается… Похоже, простудился.

На самом деле вечером он ужинал с Муной и, разумеется, не только мог, но и должен был бы сказать об этом Сибилле. Но ведь идея Муны насчет пьесы могла ему не понравиться. И встреча их могла окончиться ровно ничем. Так что зачем заранее готовить очередную неприятность? Зато если дело пойдет на лад, Сибиллу по возвращении будет ждать приятный сюрприз, и они вместе отпразднуют победу. Только поэтому, когда зазвонил телефон и незнакомый голос известил Сибиллу, а она машинально повторила известие вслух, что рейсы в Мюнхен как «Эр-Франс», так и всех других авиакомпаний отложены из-за грозы, Франсуа ощутил раздражение. Он почувствовал себя мужем под каблуком у ревнивой жены. И не сумел скрыть своего недовольства, оно было настолько явным и откровенным, что не могла его не заметить и Сибилла, даже не могла сделать вид, что не заметила. Оба понимали неловкость возникшей ситуации, только у Сибиллы не было чувства вины: она стояла посреди их спальни, она повернулась к Франсуа спиной, виски у нее заломило от напряжения. Она искала выход из положения, выход для Франсуа, выход для них обоих.

– Знаешь, – наконец сказала она, – хотя меня очень беспокоит твоя простуда, но ехать мне просто необходимо. Как ты думаешь, ведь есть, наверное, и поезд?

Она вполне могла полететь в Мюнхен завтра с утра, рано утром в Мюнхене делать ей было нечего, тем более что от идеи картинной галереи в журнале отказались, и она это прекрасно знала, точно так же, как знал это и Франсуа, но они должны были как-то выйти из неловкого положения, в которое сами себя поставили (неловкость сама по себе не имела никакого значения, дело было не в ней, а в какой-то подспудной ситуации, Сибилла сразу поняла это, но если ситуация серьезная, то у них еще будет время с ней разобраться). Пока, по крайней мере, Франсуа должен был отдать хотя бы должное ее изобретательности, потому что благодаря ее пусть лишь правдоподобной выдумке они избавлялись от семейной сцены, то есть от потока вопросов, то есть от инстинктивного следствия, какое мгновенно провела бы ревнивая женщина. Сцены опасны всегда, вне зависимости от того, есть для них основания или нет. Вокруг влюбленных, даже любящих так, как любили они, сохраняя на протяжении долгих лет взаимное влечение, – всегда бродит слепая сила, о которой любящие и не думают, которую не ощущают даже подспудно, но для которой достаточно случайного толчка, чтобы проснуться и заставить их вцепиться друг в друга, орать, кусать и травить до скончания дней. Неведомая сила, демон, дремлющий в каждом, демон невольной, но смертельной обиды на своего партнера по любви, такой, в конечном счете, несовершенной. Демон обиды на то одиночество, в котором один любящий непременно оставлял плутать другого, за то ужасное ледяное одиночество, которое они иногда делили, даже говоря о любви…

Сердце Сибиллы громко стучало, но она не говорила ни слова. Франсуа стоял у нее за спиной и не подозревал о ее внезапном ужасе и о той жестокости, которую всегда порождает ужас. И в ту самую секунду, когда Сибилла осознала собственную жестокость, поняв, что может уйти, может оставить Франсуа, что непоправимое может случиться, что лицо Франсуа может исчезнуть из ее жизни и его может заменить лицо другого мужчины, в ту секунду, когда она с цинизмом глубоко оскорбленной невинности, цинизмом, какого она в себе и не подозревала, представила свой уход, их двойное убийство, как вполне естественную закономерность, как равнодушный террор справедливости, – подбородок Франсуа лег на ее плечо, и его правая щека прижалась к ее левой. И прижавшись, показалась слишком горячей.

– Ты правда болен, да? – спросила она виноватым шепотом, подкошенная одной только мыслью о болезни Франсуа… У него, может быть, даже воспаление легких, а она тут выдумывает пошлые мелодрамы!

– Что ты! – И Сибилла щекой почувствовала его улыбку. – Что ты, я – идиот, конечно, но я не болен, а если и болен, то чуть-чуть, не беспокойся…

Наконец он отвечал так, как должен был отвечать десять минут, десять лет, десять жизней, десять веков назад, завершив свой ответ спасительной фразой, которую Сибилла сама невольно ему подсказала:

– Поезжай лучше на поезде, мое солнышко. Я так не люблю, когда ты летаешь.

Сибилла откинула голову, прижалась спиной к его груди и несколько секунд покачивалась с носка на пятку, словно бы выздоравливая. Большого зеркала у них в спальне не было, и они смотрели через застекленную дверь в сад, уже немного потрепанный, с пожухлой травой, – смотрели, но не видели.

По счастью, поезд со спальными вагонами «Париж – Мюнхен» нашелся, он отходил в семь часов вечера и прибывал ранним утром. По счастью, потому что гроза, что все собиралась грянуть над Парижем, гнала и гнала на восток тяжелые черные тучи, нагруженные молниями и ливнем, и их свирепые отряды настигли бы самолет Сибиллы гораздо раньше, чем он долетел бы до Мюнхена. В воздухе пахло серой, а в небе стоял тот мертвенно-оранжевый свет, который очень бы беспокоил Франсуа, лети Сибилла на самолете. Франсуа внес чемодан Сибиллы в купе, положил его в сетку. Он охотно поздравил бы себя с выпавшим ему счастливым случаем, если бы не знал, что устроил этот счастливый случай сам. Потом он стоял на перроне, смотрел на Сибиллу, которая улыбалась ему через грязное стекло, кричал и писал пальцем на этом грязном стекле, чтобы она непременно позвонила как только приедет, забывая, что телефонный звонок может не застать его дома или застать не в одиночестве… Поезд дышал, будто огромный пес в жару, потом испустил вздох преждевременной усталости, вздрогнул, встряхнулся и потихоньку стал отделяться от перрона. Франсуа быстро-быстро замахал рукой, которую поднял слишком рано.

Когда он вышел из здания вокзала, битва на небесах уже разгорелась всерьез: молнии с грохотом раздирали небо и обрушивали громы на крыши. Город, замерший, насторожившийся, похожий на черно-белую гравюру, пах по-деревенски озоном, травой и влажной листвой, что предвещало близкий дождь. Франсуа побежал бегом, чтобы не попасть под ливень, но ливень застиг его прежде, чем он успел добежать до противоположного конца площади – прямо посередине. Не потоки воды, а один плотный поток хлынул на Франсуа с яростным и равномерным гулом водопада, будто суровое возмездие природы, которая иногда карает без конца досаждающих ей людей. За всю его жизнь не обрушивалось на Франсуа столько воды, и домой на бульвар Монпарнас он вернулся промокший до костей. Франсуа зажег свет. Дом без Сибиллы был, как всегда, пустым и грустным. Франсуа присел на край кровати, огляделся, пожалел себя немного и стал искать полотенце, чтобы вытереться, и что-то сухое, чтобы переодеться.

Вот уже примерно с месяц Сибилла не наводила порядок в его гардеробе, твердо заявив, что больше не намерена тратить силы на эту неблагодарную работу. Что ведет он себя, как неряха-подросток или взрослый, которому совершенно наплевать на старания других. Поэтому она и пальцем больше не шевельнет и не будет без конца убирать за ним.

Однако один вполне пригодный для выхода темный костюм у него остался, предназначался он для театральных премьер, обедов с иностранными издателями и первых причастий, на которых ему приходилось бывать ежегодно благодаря семейству Сибиллы, состоящему из тридцати девяти взрослых и примерно шестидесяти детей (тридцать из них были пуатовенцами, а тридцать – славянами), – обе ветви жили совершенно независимо друг от друга, но одинаково гордились своей редкостной плодовитостью. «Я из семейства кроликов, – смеясь, говорила Сибилла, – и не просто кроликов, а очень набожных кроликов: и пуатовенцы, и славяне одинаково плохо говорят по-французски, так что телевизор смотреть им скучно, и любовь для них единственное развлечение, они занимаются любовью, но ничего не делают, чтобы избежать последствий… Похоже, что обе мои невестки соревнуются, кто скорее… Настоящее сумасшествие, правда? Просто жуть! Думаю, что их мужьям эта любовь уже поперек горла!» Сама Сибилла тоже выросла под сенью деревенских лип и в юности сильно отставала от современных нравов: ее первым любовником стал тот, кто был ее первой любовью.

Глава 9

Была уже половина восьмого, а между половиной девятого и девятью он должен был быть у Муны. Без четверти девять Франсуа поднимался по лестнице. Взглянув в зеркало, он нашел себя вполне элегантным, несмотря на то, что его ботинки чавкали на каждой ступеньке. Он позвонил и улыбнулся, внезапно обрадовавшись, что сейчас увидит Муну, старинную свою приятельницу. Муна открыла дверь, темное шерстяное платье классического покроя удивительно шло ей. «Воплощение семейных добродетелей», – подумал Франсуа. Она радушно усадила его в просторной гостиной и предложила выпить виски.

– Сегодня без «Бисмарка», – сказала с улыбкой Муна, – мой дорогой Курт отдыхает.

О «Бисмарке» таким образом вопрос был закрыт. Себе Муна налила шерри, села напротив Франсуа, и разговор о театре, простой и непринужденный, потек, словно они расстались вчера, словно всегда только и делали, что разговаривали, симпатизируя друг другу. Обстановка гостиной и на этот раз понравилась Франсуа. Единственное, чего ему недоставало, так это запаха рисовой пудры. Наверное, он не чувствовал его из-за насморка, но невольно время от времени искал, потягивая носом, очевидно, не слишком красиво, однако Муна не обращала внимания на его сопенье и увлеченно и очень здраво высказывала свои суждения о пьесе:

– Пьеса прекрасная, – говорила она, – но слишком жестокая… и… и, как бы это сказать, неудачно… не очень удачно выстроенная. Вы не находите?

– Может, и так, пожалуй, вы правы, – промямлил он. – Вот уже почти год, как я… как мы бьемся над ней, стараясь придать ей побольше… побольше живости. Но чем глубже постигаешь ее достоинства, тем отчетливее понимаешь, как трудно ее поставить и надеяться на успех. Огорчительная ситуация, не так ли?

– Ее нужно сократить, – предложила Муна, – и безжалостно! Думаю, что вы и сами это понимаете. Сократить и еще – изменить побудительные мотивы героя. Сделать его менее безупречным – и более смешным. Вы согласны? А что скажет на это… мм… Сибилла?

Муна не знала, как назвать ее: мадемуазель Дельрей или Сибилла, и выбрала все-таки имя. Зовет же она по имени Франсуа. Ну что ж, замечательно, все встало на свои места: пьеса, их добрые отношения… но Франсуа почему-то стало до противности скучно. Ему хотелось повеселиться, наделать глупостей, закатиться в какую-нибудь старинную русскую кафешку, пошляться бог знает где. Или пойти потанцевать с Муной в «Берлин» или еще куда-нибудь, но только непременно танго…

– Если говорить начистоту, – начал он решительно, – все проблемы с пьесой мне понятны. Я первый сказал Сибилле, что ее невозможно ни переделать, ни поставить как есть. И если говорить еще откровеннее, то сам обвинил Сибиллу в святотатстве, когда она заговорила о необходимости переделок: просто не могу себе представить, что опять работаю над ней. Думаю, вы меня понимаете?

– Нет. Неужели вы отговорили Сибиллу от переделок? Отговорили, понимая, что это единственное спасение? Ох уж эти интеллектуалы! – вознегодовала Муна. – Несчастные интеллектуалы!

Она утомленно откинулась на спинку кресла, словно главным мучением ее жизни были одержимые и раздираемые противоречиями интеллектуалы.

– Вы вкладываете в это слово раздражение, восхищение или насмешку? – уточнил Франсуа.

– По отношению к вам, дорогой Франсуа, я произношу это слово с безусловным уважением и приязнью… да, с большой, с огромной приязнью… поверьте, с приязнью, с уважением и…

Что-то перехватило Франсуа горло или яростно забурлило в крови, что-то непредсказуемое по своей неистовости. «Что-то, в чем никогда не раскаиваются, – подумал он, – и тем более никогда не объясняют».

– Хватит говорить со мной в таком тоне, – заявил он бесстрастно, но под этим бесстрастием клокотала такая ярость, что Муна невольно отпрянула. Она всерьез испугалась и, защищаясь, даже инстинктивно подняла руку, словно он собирался ее ударить.

«У бедняжки мания преследования, честное слово», – подумал Франсуа. Хотя чувствовал, что секунду назад он не только мог, но и охотно бы ее отколотил. Он сидел раздраженный, пристыженный, но пристыженный не всерьез, чувствуя вину, но не свою. На самом деле он никогда бы не ударил женщину просто потому, что считал это страшной вульгарностью, пусть бы даже мужчина едва дотягивался женщине до подбородка. Между ними воцарилось молчание. Вполне объяснимое, потому что объяснимой была и вспышка, и ее нетрудно было уладить. Только от Муны зависело принять или не принять правду: Франсуа влюблен в Сибиллу, а не в нее, в Муну. И только от Франсуа зависело принять или не принять реакцию Муны, которая могла быть и такой: «Ваши отношения мне совершенно безразличны, меня они не интересуют. Главное – трезвость, здравомыслие и логика». Да, их взаимоотношения с Муной именно таковы, и Муна поняла это раньше него. Франсуа рассмеялся и похлопал Муну по руке. Без снисходительности, но и без нервозности, похлопал и задержал ее руку в своей, и в его ласковом неторопливом прикосновении не было ни малейшей бесцеремонности. Ведь оба они были так чувствительны к нюансам…

– Где бы вы хотели поужинать, Франсуа? – донесся голос Муны из маленькой гостиной вместе со звоном льдинок в стаканах и хлопком пробки: лучшей музыкой для Франсуа, который понял, что всерьез простужен. И, конечно, лечить его некому, разве что бедная Муна за неимением «Бисмарка» предложит ему таблетку!

– Вас все еще мучает жажда?

– Просто мечтаю что-нибудь выпить!

– И это после того, как вам досталось столько воды! Трудно поверить! (Она еще и издевается!) Держите, Франсуа, старое доброе виски. И примите таблетку аспирина. Серьезно, прошу вас. Вы весь красный, а под глазами круги. Примите, сразу станет лучше. А ужинать мы отправимся к «Доминику».

Муна спускалась по лестнице впереди него, мурлыкая «Две гитары», а когда они вышли на улицу, указала ему на темную, блестящую от дождя машину.

– Вы водите, Франсуа?

Франсуа с сомнением оглядел великолепный «Мерседес», устаревший ровно настолько, чтобы казаться еще элегантнее. Длинный, коричнево-вишневый, с сильным и явственным запахом кожи в салоне.

– Таких ракет мне давно не доводилось водить, – сообщил он для очистки совести и сел за руль.

Муна пожала плечиком. Было совершенно очевидно, что в ее глазах дороги, километры, автострады, автосервис и все прочее в том же духе принадлежало и повиновалось мужчинам. Франсуа быстро разобрался во всех рычагах и переключателях, не нашел только рычажка включения фар, и Муна молча зажгла их, как только заметила, что именно он ищет. Машина тронулась с места, Рон-Пуэн и площадь Согласия они пролетели стрелой и ехали уже по бульвару Сен-Жермен – вдоль иссиня-серебристых деревьев. Муна, очарованная Парижем, таяла от восхищения.

И правда, завеса ливня упала, и над городом вновь расстелили чисто вымытую синеву ночного неба, ее высушили, ее отгладили раскаявшиеся прилежные ангелы, и, несмотря на сверкание в ней ледяных искорок, она манила теплом, пленяла романтикой и после долго бушевавшей грозы наполняла сердце и взгляд смутным чувством, похожим на счастье. (Счастье, приходящее так редко, необъяснимое, бессмысленное, – и физическое, и поэтическое одновременно, – счастье, что родился в безумии звездных вихрей, в мощных потрясениях миллионов былых катастроф, счастье чувствовать себя частичкой могучего, своенравного, непостижимого и неведомого мира.) Иногда Франсуа доводилось отчетливо ощущать, как сквозь него одновременно текут два временных потока – одно время бежало быстро-быстро, другое тянулось медленно-медленно. А сам он тогда становился состарившимся младенцем, хрупким и уязвимым.

С невольной улыбкой Франсуа подумал, что и Муна знает о двух потоках времени и что живет она молодой и старой дольше него, потому что она его старше, а значит, сильнее и надежнее. Эти смутные откровения и восторг перед сверкающей синевой неба осенили Франсуа не по дороге к «Доминику», а на обратном пути, после не одной поднятой и выпитой рюмки водки.

Но если в воздействии водки не было ничего непривычного, то что-то еще в самом Франсуа будило чувство, родственное любви. Хотя их ужин с Муной мог быть их сотым ужином и за ним могло последовать еще сто точно таких же как бы случайных и совершенно невинных в глазах любого постороннего человека…

Франсуа вышел из автомобиля, обогнул его и помог Муне Фогель выйти. Поддерживая ее под руку, он провел ее через арку до двери, и она повернулась к нему. Мутный свет новых парижских фонарей как нельзя лучше подходил к прощанию.

Франсуа наклонился, поцеловал Муну в шею, вдохнул, ища запаха рисовой пудры, но не нашел. Нос был забит. Он ничего не чувствовал, не ощущал никакого запаха и вдобавок плохо ее видел… Старый, глупый и к тому же пьяный осел…

– Я поеду домой, – сказал он быстро. – У меня страшный насморк. Остановка такси направо, да?

– В двух шагах, – подтвердила Муна своим обычным ровным голоском.

И, приподнявшись на цыпочки, вежливо коснулась губами его подбородка, достала ключи и мигом проскользнула в холл. Муна исчезла, а он отправился на поиски такси, совершенно не понимая, удался ли ужин или провалился.

Муна Фогель понимала еще меньше и, войдя в спальню, долго и холодно изучала себя в зеркале – себя, свое такое простое и такое изумительное платье, свое ожерелье, тоже простое и тоже изумительное – тот безупречный, исполненный достоинства стиль, какой она выбрала для себя на этот вечер. И который не выберет больше никогда! Никогда в жизни!

Глава 10

Телефон молчал. Франсуа не смог заснуть, его знобило, он успел забыть ощущение космического счастья и чувствовал только серую ночную тоску, такую же безнадежную, как безнадежен был и мутный, мертвенный свет, освещавший их лужайку. Он признался себе, что если и предполагал полную невинность вечера с Муной, несмотря на возникшее недоразумение с Сибиллой, то сейчас чувствовал себя опустошенным – он словно бы лишился некой направляющей силы, того импульса к будущему, какой возникает благодаря любому ожиданию, сопряженному вдобавок с точной датой, как бы смутно и неопределенно это ожидание ни было. «Впрочем, – говорил он себе, – все дело в Муне». Она ни единым жестом не намекнула на прошлое. Хотя ужинали они вдвоем, но ее безупречно добродетельное платье, доброжелательно-любезный разговор отстраняли его. А когда они попрощались, она мгновенно ушла. Нет, если у нее и возникло влечение к нему, то как короткая, слишком короткая вспышка, не предполагающая никаких последствий. А зачем тогда этот ужин? Или присутствие в его жизни Сибиллы усложняло для Муны их отношения? Или Муна была директрисой, всерьез влюбленной в свой театр и готовой на все ради его успеха? (Таких директрис Франсуа в своей жизни еще не встречал: актрисы – да, они были готовы на все ради роли, режиссеры – ради фильма, но директорам театров, занятым больше экономикой, чем творчеством, постоянно озабоченным доходами и налогами, такой безудержный энтузиазм был неведом.) И потом, той пьесы, которую хотела Муна, еще не существовало. А если и нужно было кого-то уговаривать на переделки, то Сибиллу. Так что нет, не профессиональный интерес заставил Муну ужинать с ним. Значит, ее все-таки тянуло к нему, когда она лежала в гостиной на своем канапе, но, возможно, только благодаря «Бисмарку», а сегодня из-за отсутствия коктейля, отсутствия желания все замерло. А он сам? Он хотел ее? Франсуа задумался. Да, в нем возникло бы желание в ответ на ее влечение к нему, если бы он почувствовал, что он ее волнует, а не просто сидит за столом, исполняя заранее отработанную роль, без права изменить сценарий. Ну что ж, тем лучше, что ему нечего добавить к этой роли. Хватит ему неприятностей с Сибиллой и глупейших измен! Зачем ему еще одна из-за чистого тщеславия?

Франсуа уселся за машинку: время еле ползло, а его статья для рубрики «Текущие события», на этот раз о политике ООН, еще не была написана. Когда главный редактор предложил ему эту тему, он разозлился и, возражая, даже начал заикаться от злости, зато теперь злость оказалась хорошим подспорьем, она помогала ему писать, наверное, потому, что горячность была в его натуре, она его подстегивала, будоражила. А вообще-то он старел. Сидел за своей машинкой в домашнем мятом халате и чувствовал, как ноет у него спина, а еще больше затылок, как всегда, когда он работал за журнальным столиком. От окна дуло. Ему не хватало Сибиллы за спиной, ее волос, падающих на скуластую щеку. Сибиллы и ее ровного дыхания. Он опять лег. Хорошо бы поспать, хотя бы часа два, а потом снова можно будет засесть за статью. Он улегся поперек кровати и, как малый ребенок, уткнулся носом в соседнюю подушку – подушку Сибиллы. Но насморк не имел предпочтений – ничего, ни малейшего запаха, только немного шершавое полотно наволочки, и Франсуа улегся на своей половине.

– Алло! Простите, могу я попросить господина Россе?

Голос был не из знакомых, но когда Франсуа узнал его, он показался ему самым успокоительным и родным из всех возможных.

– Муна, – сказал он.

– Вы не спите?

Он взглянул на часы: половина второго, а расстались они в двенадцать, так что впереди оставалась, а вернее, им принадлежала почти целая ночь. Но Муна и внимания не обратила…

– Конечно, нет, я не сплю.

– Я была уверена, что вы точь-в-точь как я, что вам тоже не спится. С тех пор как вернулась, я все брожу и брожу по квартире, «такой интимной, такой роскошной», – прибавила она с восхищенной и глуповатой интонацией, удивив его, и тут же пояснила: – Как твердит повсюду Адриен Лекурбе, этот телеграфный столб, он ведь автор моего интерьера. – В голосе прозвучала такая безнадежность, что Франсуа не мог не улыбнуться.

– А почему вы не поискали кого-то еще? Хотя интерьер у вас и правда очень хорош, мне не в чем его упрекнуть…

– Мне тоже, – сказала она. – Это-то и обидно. К тому же несчастный Лекурне был так рад, что я не мешаю ему хвалиться всюду, где только можно. Бедняжка Лекурбе, который всегда вынужден скромничать и оставаться в стороне… Какое все-таки ремесло…

– Вашего дизайнера зовут Лекурсе.

– Лекурсе?! – воскликнула она, словно Лекурсе было именем куда более забавным, чем ее предыдущие Лекурне и Лекурбе.

Муна расхохоталась так звонко, что Франсуа позавидовал ее соседям по улице Петра I Сербского: больше всего он любил звучащий в ночи женский смех.

– Я должна устроить прием, – продолжала Муна, – отпраздновать новоселье, но и, конечно, спектакль, думаю, где-то в конце месяца, – голос ее опять звучал уныло. – Старые друзья, новые знакомые, да, в общем, вот так…

Франсуа спросил себя, а что было бы, если бы и у «Доминика» Муна вот так тосковала, а потом смеялась, как сейчас? У него вдруг защемило сердце.

– Вам тоскливо? – спросил он.

– Что вы! Просто налетела какая-то меланхолия сегодня вечером, – сказала она так виновато, что он невольно поднял руку, преграждая готовый политься поток извинений, которые ни за что на свете не должны были предназначаться ему.

Будто Муна могла видеть его поднятую руку, которой он защищал ее…

– И все-таки, – голос Муны звучал тише, – благодаря вам я развеселилась у «Доминика», я ведь люблю посмеяться, – закончила она с нескрываемым удовлетворением гурмана, который признается не только в своем пристрастии к лакомым блюдам, но и в своей готовности приносить жертвы своей страсти.

– Я тоже, – подхватил он с небольшой заминкой.

Франсуа отметил у себя некое несовпадение между произносимыми словами и сопровождающими их движениями. Он улыбнулся в пустоту, чувствуя, что рот у него кривится, нос вздергивается, и наконец он все-таки яростно чихнул, потом еще и еще. Балконная дверь была открыта, по комнате гулял сквозняк, и его вновь забила неприятная дрожь от озноба, пока он шарил правой рукой под подушкой, ища бумажные платки и надеясь, что положил их туда, прежде чем улечься. Тихий обеспокоенный голос Муны время от времени доносился из трубки между чиханиями Франсуа. Рекорд чихания он поставил в Риме: двадцать два раза. Почему в Риме? Откуда он знает…

– Франсуа, вдыхайте очень глубоко и очень медленно, а потом очень медленно выпускайте воздух, – учила его Муна, – попробуйте, прошу вас, необходимо привести в порядок ваши дыхательные пути.

Теперь он уже не чихал, а кашлял, ему не хватало воздуха, он задыхался: славный бронхит, а то и пневмонийка… Он умрет в одиночестве на этой измятой постели, в старом халате, в ледяной комнате… И вместе с тем он всегда знал, всегда чувствовал, что бессмертен…

– У меня с утра не топят, – сказал он наконец, – жутко холодно.

– А где же Сибилла?

Вопрос прозвучал сурово. Муна сердилась на Сибиллу за то, что она так плохо следит за Франсуа. Странные все-таки существа женщины!

– К счастью, в Мюнхене, – сообщил он сочувственно. – Иначе мне пришлось бы переселить ее в гостиницу.

– Переселяйтесь в гостиницу сами и немедленно. Иначе вконец разболеетесь.

– Ни за что! Да! Мне тут холодно, тоскливо, но все-таки я дома, и мне хорошо. Выходить на ледяной ветер только для того, чтобы оказаться в чужой зловещей комнате без единого друга? Спасибо за совет!

Пожалуй, он хватил через край, признал и сам Франсуа, все сказанное им было вымогательством, причем грубым, неделикатным; так жалобно он не говорил ни с одной женщиной, а эта совершенно равнодушно оставила его два часа назад и, напевая, ушла – оставила по своей собственной воле…

– Ну а если, – голос Муны звучал устало, – вы возьмете такси и приедете ко мне? У меня две спальни и есть витаминизированный аспирин, а главное, у меня топят. Я живу по-прежнему в доме 123-Б, на пятом этаже.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Он не мог не поздравить себя с успехом своих детских уловок и упорством, благодаря которым в два часа ночи он все-таки отправится на другой конец Парижа, отвратительно себя чувствуя, измотанный и разбитый. Вообще-то Франсуа всегда относился к себе критически, особо собой не восхищался, но и не презирал тоже, но если он и ценил в себе что-то, то именно вот такие неразумные, бессмысленные порывы; ему нравилось, что его рассудок вдруг становился слугой фантазии, верным зрителем ее творений, всегда удивляющих неожиданностью, но не всегда талантом. Франсуа натянул водолазку прямо на пижаму, обнаружил, что натянул задом наперед, ругнулся, стал переодеваться, запутался, устал, прилег, в конце концов все-таки переоделся и добрел до двери. Вспомнил, что не вызвал такси, вернулся, позвонил и ждал еще полчаса на улице, чувствуя, что вот-вот умрет.

Когда Муна открыла ему, он, в прямом смысле, падал с ног, и она, подставив ему плечо, довела до спальни для гостей, где в камине уже горел огонь. «Браво, – смущенно сказал себе Франсуа, – прибавим по двадцать лет каждому из действующих лиц и будем считать, что мы разыгрываем „Беса в крови“».[2] Он уселся на кровать и смотрел на огонь, ему уже не было ни холодно, ни страшно, ему не хотелось ни чихать, ни кашлять, он не был одинок, не был несчастен. Муна, которая вскоре вернулась с грогом – половина чашки чая, половина рома, – увидела обращенное к ней благодарное, разгоревшееся от жара лицо. И когда Франсуа протянул к ней руки, она, конечно же, подошла к нему, и тогда он раздвинул полы ее шелковистого лиловатого халатика, мягкие и скользящие, спрятался под ними и в душистых потемках лилового шатра прижался щекой к ее животу, вдохнул запах нежной кожи и рисовой пудры.

Глава 11

Спальня выходила окнами в тихий двор, главными обитателями которого были болтливые голуби, и они уже ворковали в туманном молоке, приникшем к ставням. Франсуа чувствовал толщину и надежность окружавших его стен, – все стены в квартале Плен-Монсо, где вырос и он сам, были прочными и надежными. Проснулся он напротив окна, лежа на боку, подогнув к животу колени, пижама уютно и тепло согревала ему спину. Ни жара, ни головной боли он не чувствовал. Зато чувствовал успокоительное присутствие Муны у себя за спиной – женщины, которая приютила его в своем доме, потом в своих объятиях, согрела своим теплом, лечила, доставила удовольствие. Мысль о том, что она здесь, на противоположном краю кровати, волновала его, туманила нежностью, благодарностью, не имевшими ничего общего с грубым и мимолетным сладострастием. Больше того, мысль о близости Муны будила в нем неожиданные для него самого картины: «что-то старинное, идиллическое, в духе Милле – наивное, набожное… да, да, идиллическое…» Пастушка Муна и пастушок Франсуа прогуливаются в Булонском лесу в семь часов вечера… колокол призывает к вечерней молитве: Франсуа снимает свой берет. Муна откидывает вуаль, и оба молитвенно складывают руки, дожидаясь, когда наступит пора отправиться к Муне и выпить по «Бисмарку»… У Франсуа вырвался неуместный смешок, похожий на икоту: знай Муна, куда могут завести его мысли, она, наверное, поостереглась бы укладывать посреди ночи к себе в постель интеллектуала. Франсуа закрыл глаза, пытаясь снова заснуть. Но голуби ворковали так громко и так близко – протяни руку и достанешь, – и словно бы подначивали его.

– Совсем с ума сошли эти голуби, – произнес он тихо-тихо, словно в кровати их было трое: Муна, которой он жаловался на голубей, неведомо кто, кого нельзя было будить, и он сам. Или, может, он все-таки не хотел будить Муну?.. Интересно, сколько сейчас времени? В любом случае Сибилла приедет только к вечеру, если вообще сегодня приедет. Вчера, вернувшись домой, он не завел часы и теперь нервничал.

– Муна, – позвал он громко, отведя взгляд от окна и перевернувшись на спину.

Он взглянул на противоположный край кровати: еще десять минут назад – он мог поклясться – там спала Муна, но теперь никого не было.

– А-а… – начал он обиженным и жалобным тоном.

Потом торопливо обшарил простыню, на которой должна была лежать его любовница, и только тогда окончательно признал, что ее нет.

Да, Муны не было. Он был один в спальне с воркующими голубями, не знал, сколько времени, не знал, что ему и думать. Следующие десять минут он строил всевозможные предположения. Конечно, он мог бы немедленно встать и отправиться на поиски Муны, но, во-первых, на нем была только пижамная куртка, и хотя она была длинная, и вид у него был вполне пристойный, ему совсем не хотелось наткнуться в коридоре на верного Курта, прибывшего из Дортмунда, и, во-вторых, он не знал ни расположения комнат, ни привычек, ни распорядка дня Муны, что могло повлечь за собой какую-нибудь нежелательную встречу – нежелательную, в первую очередь для Муны. Его одежда наверняка осталась в ванной, но какая из дверей ведет в ванную? Франсуа чувствовал, как он смешон, но пенять было не на кого: он сам сделал все, чтобы приехать сюда, сам вынудил Муну принять его и оставить у себя. А что, если она привыкла к таким ночным визитам? Что, если уже уехала в театр, оставив ему в прихожей записку? А он так и пролежит все утро один в комнате, которую Муна еще не успела до конца обставить, слушая, как воркуют сумасшедшие голуби, и не зная, на что решиться?

Франсуа в четвертый раз опустил ногу, ища ковер, и тут заметил, как дверь медленно приотворяется, кто-то проскальзывает в нее и закрывает дверь за собой. Некто скользнул в постель, улегся возле него, всеми силами стараясь не нарушить его предполагаемый сон, и сопровождающий этого некто запах рисовой пудры окончательно подтвердил присутствие Муны. Успокоенный, обрадованный, полный нежности, Франсуа принял Муну в свои объятия.

Его снова приятно удивила ее округлость, плотность, удивительно нежная кожа; нравилась ему и ее манера говорить – любезная, кокетливая, доброжелательная, очень устаревшая в наш век всяческих звукоподражаний, но тем более отрадная. Франсуа нравились именно те изъяны Муны, которыми она была обязана своему возрасту. Начало было хорошим: к этой женщине он испытывал нежность. Нежность была причиной и приятного утра, и беспокойной ночи, нежность и чувственность, конечно, тоже. Хотя чувственность в таких случаях его удивляла больше, чем нежность. Недобрые чувства к женщинам ему давались труднее: враждебность, презрение, ненависть он должен был еще нажить. Правда и то, что у него никогда не было любовницы, которая нужна была бы ему только физически, – в его глазах физиологическое отношение к женщине было крайностью, и он его не понимал. Тот факт, что мужчина прилагает усилия, чтобы свою единственную свободную ночь провести с некой женщиной (даже если в начале вечера он только предполагает такую возможность, а в середине и вовсе от нее отказывается), факт, что мужчина добивается этой ночи, а утром вновь эту женщину хочет, означал безусловную привязанность. Явную и неоспоримую.

Утром Муна и сказала ему ласковым и немного жеманным тоном, каким говорила все, что задевало ее за живое, что казалось ей любопытным или всерьез ее трогало, – сказала, что он безумно красив…

– Безумно, – сказала Муна, – необыкновенно, потрясающе красив.

Франсуа растерялся. Хотя, конечно, бывало, что его любовницы восхищались им, но ни одна не доходила до таких крайностей. В конце концов он рассмеялся. Ему польстило преувеличение, исходящее от молчаливой и очень сдержанной женщины, которая, казалось, даже забыла об их первой близости.

– Почему ты смеешься? Тебе что, не говорили этого? Может, тебе вообще никогда такого не говорили?

И она тоже рассмеялась, но недоверчиво, потому что «такого не может быть».

– Уверяю тебя, – настаивал Франсуа, – никому и в голову не приходило…

– Не верю! Неужели тебе никогда не говорили, что невозможно устоять перед…

Одной рукой она обняла его, а указательным пальцем другой водила по его лицу и шепотом, очень серьезно говорила что-то совершенно сумасшедшее и в то же время конкретное об уголках его потрясающего рта, волнующем абрисе щеки, расстоянии между губой и носом. И пока Муна рассказывала ему о его собственном лице, он чувствовал, как ее ресницы щекочут ему шею, «длиннющие», как было принято говорить у Сибиллы и ее молоденькой приятельницы.

Потом Муна стала рассказывать ему, как он входит в комнату, как двигается, и Франсуа невольно хмурился, хотя ее слова удивляли его, забавляли и вызывали нежность, потому что неловкости, какую он должен был бы испытывать, он не испытывал, – чего-чего, а никакой неловкости с Муной не возникало, как это ни странно. Он и сам удивлялся той непринужденности, какую чувствовал, находясь рядом с этой совершенно чужой ему женщиной – женщиной другого круга, другого поколения, другой профессии и, по существу, даже не соплеменницы.

– Ты безумица, – ласково сказал он.

И вдруг ее веки, два крыла, трепещущие у основания его шеи, взлетели, Муна подняла голову.

– Боже мой! Ты проголодался! – воскликнула она. – И, конечно, хочешь пить!

Описание донжуана, которое она только-только начала, было вмиг оставлено, и, набросив халатик, Муна полетела на кухню, а Франсуа усмехнулся, неожиданно почувствовав укол разочарования, когда ее рассказ прервался.

Сибилла должна была прилететь вечером с последним самолетом «Эр-Франс», как сообщила Франсуа секретарша в журнале, куда он позвонил где-то около двенадцати. Он сказал о возвращении Сибиллы Муне, а Муна предложила ему взять с собой и прочитать исправленное начало «Шквала»: кто-то уже переделал первый акт по ее замечаниям.

– Разумеется, я понимаю, – сказала Муна, – что по-авторски распоряжаться текстом имеет право только Сибилла и, может быть, еще ты. Но если мое предложение устроит Сибиллу, то я с удовольствием поставлю вашу пьесу у себя в театре, так что все зависит только от нее.

Но поскольку времени до вечера было еще очень много и Франсуа хотелось провести его у Муны, а не торчать одному в доме на бульваре Монпарнас, тем более что с утра туда должна была прийти прислуга, которая раз в неделю приходила к ним прибираться, и все убрать, а от него, Франсуа, только и жди, что беспорядка, – в общем, Франсуа уступил уговорам Муны, уселся на канапе в большой гостиной и принялся за чтение.

Серж, герой «Шквала», был человеком в высшей степени благородным и чувствительным; жена изменяла ему, выставляла на посмешище, но из любви к ней он все терпел. Кротость Сержа по отношению к жене трогала куда больше Сибиллу, чем Франсуа, который по исконной мужской природе невольно негодовал, над чем они оба с Сибиллой посмеивались. Славянская душа, Серж был необыкновенно трогателен, но играть его нужно было крайне сдержанно, чтобы в глазах западной публики он не выглядел бесхарактерным слюнтяем, непонятным и отталкивающим. Муна предлагала совершенно другое истолкование характера Сержа: он лишь претендовал на благородство – нелепый, ходульный, претенциозный, он невольно раздражал всех своей снисходительностью и был уморительно смешон. Измена, таким образом, становилась понятной, жена вызывала почти что симпатию, любовник тоже. Акценты были переставлены так, что начинало даже казаться, будто именно таков был изначальный замысел автора, и невольно возникал вопрос: а так ли уж удачен последующий, та трогательная, чистая, сентиментальная пьеса, которую, в конце концов, автор оставил Сибилле? Франсуа не ожидал, что будет, читая, хохотать во весь голос – как-никак, и он немало потрудился над переводом и заранее отметал смешную, на его взгляд, идею переделки. И в чем-то оказался прав: пьеса стала смешной до невозможности. А Муна оказалась права в одном, но очень существенном пункте: такую пьесу легко было ставить, легко играть и легко надолго удержать в репертуаре (с некоторых пор в театр стали ходить в основном для того, чтобы посмеяться).

Муна уехала в театр раньше, чем Франсуа кончил чтение. Он побродил еще немного по комнатам, просто так, без всякой цели. Верный Курт стряпал на кухне что-то вкусное, и по квартире ползли аппетитные запахи. Франсуа насмешливо представил себе, что это его дом, что вечером он возвращается сюда и садится с Муной за ужин, заботливо заказанный ею для своего донжуана, и вдруг сердце у него опять ностальгически защемило, словно более полного счастья он и представить себе не мог… Дома спагетти, вне дома ресторан – вот извечные два сосца, которые поддерживали его жизнь. Чтобы после своего сумасшедшего рабочего дня Сибилла еще захотела баловать его лакомой домашней стряпней – такого он и представить себе не мог.

Франсуа купил несколько роз, чтобы поставить их на столик в прихожей. Со знаменитым танцовщиком Сибилла должна была встретиться где-то в полдень, она с ним обедала, а потом вскоре и на самолет. Наверняка она почти не спала в поезде, наверняка вернется совершенно измотанная, так что на всякий случай он купил еще пиццу и холодную курицу. Дом, слава богу, был убран и блестел чистотой. Франсуа успел даже дописать свою статью и отправил ее в редакцию по факсу Сибиллы. Гораздо дольше он решал, куда бы деть исправленную рукопись «Шквала». Бросить где попало – глупо, положить на виду – тоже, и в том, и в другом случае придется немедленно давать объяснения, а к ним он еще не был готов. В конце концов он положил ее к себе на стол под бумаги. Сибилла никогда не роется на его столе, а тем временем он, сам или с помощью Муны, что-нибудь да придумает, – да-да, Муны, помощь которой еще вчера казалась ему невозможной, а сегодня само собой разумеющейся и естественной.

Дожидаясь, когда прилетит самолет, и потом еще полчаса, которые уходят на дорогу от Орли до дома, Франсуа проглядывал рукопись, прикидывая, можно ли ее переделывать и дальше в ключе, предложенном Муной. Текст ложился отлично, реплика за репликой, которые они так мучительно продумывали с Сибиллой. Работа шла быстро, складно: мелкими изменениями, которые, казалось бы, почти не затрагивали текста, он вытягивал на поверхность смехотворную нелепость ситуаций и менял пьесу по существу. Любопытно, что в таком виде она становилась куда правдоподобнее. Наивность изначального варианта казалась Франсуа менее оригинальной, чем цинизм нынешнего. Он невольно вздрогнул, когда пробило девять часов, быстро сунул рукопись под стопу исписанных бумаг и потянулся с ощущением, что эти несколько часов он вбирал мысли, витающие над текстом, – чужим, ему не принадлежащим, – и воплощал их на бумаге совсем по-новому.

В десять часов – три звонка, потом звяканье ключей, но Франсуа все-таки успел первым, и сам широко распахнул дверь. Растрепанная, ненакрашенная, помолодевшая, чудеснейшая Сибилла бросилась ему на шею. «Девчонка, просто девчонка», – думал он, тая от нежности и неизменного радостного изумления перед ее красотой. Франсуа прижимал Сибиллу к себе, вдыхал родной запах, и ему хотелось что-то или кого-то за нее благодарить.

– Какая встреча! – смеялась Сибилла, счастливо блестя глазами. – А расстались мы только вчера! Ты что, удивлен, что меня видишь?

– Я удивляюсь, только когда тебя не вижу, – ответил он, не заметив двусмысленности своего ответа.

А для Сибиллы этой двусмысленности не существовало, она чувствовала совсем не то, что чувствовал Франсуа. Напряженность промелькнувших суток: поезд, такси, самолет, опять такси, бессонница, утомление, усилия, потраченные на то, чтобы получить номер в гостинице, купить билет, ее спешка, ее ожидание встречи, напряженность ее стремления обратно, конечно, необязательная при их прочных, устоявшихся отношениях, но такая естественная из-за ее любви к Франсуа, – в общем, эта напряженность теперь спала, оставив после себя смутное ощущение горечи, недостаточности, неполноты и какой-то обманутости, но Сибилла если и винила в нем кого-то, то скорее жизнь вообще, а вовсе не Франсуа – ни его характер, ни поведение. Подобную горечь, известную всем влюбленным, она испытывала и раньше и не сочла ее за новость.

Чтобы привести себя в порядок, она улеглась в теплую ванну – испытанное средство от любой усталости. Франсуа присел на краешек и рассказывал о своей статье, потом прочитал ее и с любопытством стал расспрашивать о Мюнхене и знаменитом танцоре. Вопросы были ничуть не ревнивыми: подсознательно он считал донжуанство танцовщика сильно преувеличенным. Еще он потер Сибилле спинку, внезапно изумившись, до чего его большая девочка женственна. В ответ на его комплимент Сибилла рассмеялась, но любовные притязания отклонила: она слишком устала. Сил не было даже на ужин – ни пиццы, ни курицы. Франсуа не настаивал. Чувственность его сейчас была не здесь. Он не подозревал об этом, не задумывался, не пытался понять где, но чувственность его сейчас была не с Сибиллой.

На бульваре Монпарнас ни единого голубя, его навещали иногда дрозды, само собой, прыгали и чирикали воробьи, по ночам частенько кричала сова. Порой Сибилла и Франсуа слышали, а может, хотели услышать крики чаек: в последнее время орнитологи сообщали, что они покидали моря, в которых скопилось слишком много ядовитых отходов, и предпочитали сушу. Мысль об отравленных морях больно задевала и Франсуа, и Сибиллу, точно так же, как волновали их и все другие природные катастрофы, о которых все чаще и чаще говорили не только экологи, но и другие перепуганные своими наблюдениями жители Земли.

Сон Сибиллы потревожило чириканье воробьев. Она открыла глаза, поняла, что в Париже, у себя дома, рядом со своим любимым, и вновь прикрыла их, наслаждаясь ощущением покоя. Однако стрелки приближались к девяти, и Сибилла бегом побежала под душ, потом бесшумно оделась, стараясь не разбудить Франсуа, хотя при этом все же уронила нечаянно сумочку, случайно задела стул, выдавая свое неосознанное желание перемолвиться с ним хоть словечком. Но Франсуа спал как сурок, зарывшись лицом в подушку, что случалось с ним нечасто. И Сибилла сбежала, будто воришка.

Как только хлопнула дверь, Франсуа поднял голову. Он проснулся уже давно, но упорно цеплялся за неверную дремоту, отгораживаясь ее туманной пеленой и от себя, и от Сибиллы, баюкая себя полусном, чтобы не возвращаться к дневным мыслям. Он опять почувствовал себя простуженным: душевный неуют у него всегда совпадал с физическим. На глупости и безумства он был способен, только чувствуя себя здоровым, усталость возвращала его, впрочем, как и большинство людей, к нравственным устоям ответственности и житейским заботам.

Одеваясь, он увидел мирно лежащий на кресле свитер Муны или ее мужа, а может, любовника. Вчера он совершенно позабыл о нем, а теперь его голубизна так отчетливо выделялась на фоне темного пиджака. С ума сойти! Он так тщательно упрятал вчера рукопись, убрал все следы, оставленные предыдущими сутками, – и оставил на самом виду несомненное доказательство! Франсуа мигом прикинул все возможные объяснения: когда-то свитер одолжил ему приятель, и он вдруг обнаружил его на полке. Не годилось. Сибилла куда лучше него знала весь его нехитрый гардероб. Пошел вчера и купил? Франсуа подумал и решил, что вариант покупки самый подходящий, даже несмотря на оторванный ярлычок. Вот только где? Да неважно! В любом из магазинчиков на бульваре! Но и тут, как и во всем остальном, он не будет забегать вперед и дождется вопроса Сибиллы. Вполне возможно, что она и не заметила голубого свитерка. Иначе сказала бы сразу. Сибилла не из тех, кто копит подозрения, она из тех, кто незамедлительно их разрешает. А пока ему непременно нужно позвонить Муне, чтобы застать ее, – до одиннадцати она дома! И Франсуа с удивлением отметил, насколько звонок Муне, еще позавчера почти что невероятный, сегодня кажется ему естественным и будничным, хотя эта естественность и совершенно противоестественна для его прямого долга.

«Во что ты ввязываешься?» – впервые спросил он себя, водя бритвой по щеке перед зеркалом. Ответить он не мог, но твердо знал одно: он никогда не причинит зла Сибилле. Вот это ему было ясно. «Никогда!» – повторил Франсуа вслух с той решительностью, которая как раз и говорила, что именно в этом он и не был уверен. Если Сибилла вдруг узнает о Муне, о них с Муной, что она почувствует – боль? Обиду? Или презрение? Подсознательно он предпочел бы издевку Сибиллы – над ним самим, над возрастом Муны; заурядность реакции Сибиллы подчеркнула бы незаурядность его отношения к Муне. (Мстительная пристрастность его прежних любовниц при разрыве позволяла ему расставаться с ними даже без угрызений совести.) Но, в общем-то, ему было не по себе, как всегда, когда он не бывал наказан за свои проступки.

– Мадам ушла, – сообщил ему верный Курт, – она просила господина Россе позвонить ей в театр.

Когда Муна взяла телефонную трубку в театре, то заговорила тем светским, но слишком громким голосом, который невольно выдавал ее возраст, – так говорят по телефону женщины старшего поколения.

– Добрый день, – сказал он, – это Франсуа Россе.

– А-а, господин Россе, – отозвалась она. – Какое приятное совпадение! А мы только что говорили о вас с нашим другом господином Бертомьё.

– Да что вы? Совпадение? – Франсуа вдруг почувствовал прилив безудержного озорного веселья, которое удивило и взбудоражило его самого и которое наверняка чувствовала в себе и Муна, если только бедняжка… (Муна и в самом деле была уж слишком безупречна), – и он продолжал: – И о каком же совместном падении, милая Муна, вы сказали нашему прекрасному другу Бертомьё, у которого, как вы знаете, такая ужасная репутация?

– Что? Что? Я не расслышала! Я очень плохо вас слышу…

– Я говорю, что Бертомьё славен пристрастием к голубому. Моя точка зрения покажется вам специфически мужской, но уверяю, я физически предпочитаю вас и только вас, милая Муна. Я нахожу вас в тысячу, в миллион раз привлекательней Бертомьё, понимаете?

– Да! Да! Если вы настаиваете! (Она чуть ли не кричала в трубку.) Так когда вы приедете?

– А вы гарантируете мне безопасность? Не скрою от вас, милый друг, что, если прекрасный и достославный Бертомьё применит по отношению ко мне насилие, я тут же обращусь в полицию. Префект – мой друг.

– Мы все уладим, не сомневайтесь, – мялась она.

– Я приеду, если вы поклянетесь…

В трубке послышался шум, возглас: «Пожалуйста, осторожнее!», и следом голос Бертомьё:

– Алло! Господин Россе? Из слов Муны я ничего не понял. Так вы приедете или нет? Приедете? Великолепно! В общем, я и не сомневался. Господин Россе, если вы позволите, я буду вас называть Франсуа? Прекрасно! А вы, Франсуа, зовите меня Анри, так будет проще. Так я жду вас, дорогой Франсуа. Подождите секунду, не вешайте трубку!

Мгновение телефон молчал, потом опять послышался голос Муны, бесплотный, бесстрастный, вымотанный, выдохшийся голос, тот самый, который называют «бесцветным». Франсуа расхохотался.

– Ну что? Убедились? Атака началась. Он хочет, чтобы я называл его Анри, а сам будет звать меня Франсуа…

– Да. До скорого… я вас… жду, – пробормотала она, насилу спровадив «целую», которое само просилось ей на язык.

Трубку она, как видно, опустила со скоростью, с какой швыряют гранату с выдернутой чекой.

(И она руководит театром?.. И ей уже за пятьдесят?.. И она прожила бурную жизнь?.. И соблазняла магнатов немецкой индустрии?.. Ну-ну-ну! Какие, значит, все это пустяки!) Франсуа, озорно улыбаясь, вышел из телефонной будки и направился к театру.

Давным-давно он не слышал той робости восхищения, от которой почти срывался голос Муны. Конечно, юмор был армейский, но все равно смешно. Жаль только, что он никогда бы не позволил себе так шутить, если бы не был ее любовником. Разве это не абсурд? А в Муне была какая-то детская «завоспитанность», она и подталкивала Франсуа на дурацкие шутки. Сибиллу бы они смешили не больше минуты. Сначала бы она сказала: «Ну и дурачок же ты!» – и засмеялась. А потом: «Ну будет! Что тут смешного?», если бы он продолжал так плоско шутить. И ей действительно совсем бы не было смешно, и если всерьез, то она была бы права. А вот Муна, несмотря на свой возраст, находила его со всеми его выходками неотразимым, как неотразим для ребятишек в классе лентяй-заводила. Франсуа впервые сравнивал Сибиллу и Муну, еще вчера между ними не было никакого сравнения, еще вчера все достоинства, в его глазах, были на стороне Сибиллы. Подспудно он чувствовал, что сравнивая, предает обеих и мельчает сам, превращаясь в заурядную посредственность. Но все, по существу, сводилось к тому, что Сибилла была для него менее благодарной публикой, чем Муна, что, впрочем, после десяти лет совместной жизни было более чем естественно. Дело было еще и в том, что Франсуа бессознательно всегда искал для себя облегченных вариантов и избегал трудностей; очевидно, с этой его особенностью и были связаны его неудачи, именно она и была в ответе, – если только в подобных случаях можно говорить об ответственности, – за его главный провал на житейском поприще, за то, что он так и не стал писателем…

В вестибюле театра Франсуа на секунду застыл в нерешительности, выбирая дверь; одна вела в директорский кабинет прямо через небольшой двухметровый холл, а другая длинным извилистым коридором метров в пятнадцать. Он толкнул дверь в коридор, зажег тусклую лампочку и заглянул – заглянул из любопытства, желая встретить там живительное воспоминание, но вялость, неуверенность, медлительность мешали ему, и чувствовал он скорее вину и раскаяние, а не подъем чувств, поэтому он поторопился захлопнуть эту дурную дверь и отворил хорошую.

– Ну вот и вы! Вот вы и пришли, а то мы уже начали беспокоиться. Добрый день, голубчик!

Анри Бертомьё, как всегда, разыгрывал или пытался разыграть какую-то роль. В свое время он выдержал экзамен в Консерваторию и сразу же сыграл несколько небольших ролей, требующих приятной внешности, но его внешность почему-то очень быстро и безнадежно устарела. И он пустился в погоню: отпустил себе усики под Дика Поуэлла в 1939 году, нарастил десять килограммов мускулатуры и обрился наголо накануне дня, когда прогремел Жерар Филип, оставил кожаную куртку и подчеркнутую мужественность, чтобы воплотить своего кумира «Орленка» за две недели до «Вестсайдской истории». Что бы ни делал Бертомьё, ему ничего не шло на пользу.

Двадцатый век пожирал сам себя, одно десятилетие соперничало с другим, достижения одного поколения устаревали для следующего, которое очень скоро начинало тосковать о потерях (так 1962 год уже тосковал о 50-х), но во всей этой пестрой мозаике, в этом слиянии самых противоречивых устремлений никак не находилось места для Бертомьё. И вот что удивительно – со временем он усвоил немало дурных актерских привычек, и они оказались куда прочнее, чем его природное естество. Так, что бы он ни играл, он пышно обставлял свои появления и уходы, бросал бесцветные реплики как значительные и хлесткие, и непосвященный зритель недоумевал, почему нужно было так выделять их из баюкающей монотонности однообразия. Игру Бертомьё похвалили один-единственный раз: очень крупный и очень пьющий критик назвал его гениальным исполнителем роли господина Перришона. После этого Бертомьё стал играть большого актера, который пожертвовал своим талантом во имя служения французскому театру, скромно, но прозрачно намекая на свою блестящую карьеру, разбитую самоотверженностью.

– Да вот и я, вот я и пришел, – любезным эхом вторил Франсуа, который не вникал в тонкости игры Бертомьё. – Я не заставил вас ждать слишком долго?

– Нисколько, нисколько… Ничего неотложного, раз мы отложили вашу пьесу на полгода, ведь тогда мы так и не пришли к согласию.

Бертомьё рассмеялся.

– Что доказывает, – прибавил он, – несущественность согласия для принятия решения…

И он выпятил губу с такой важностью, словно процитировал Макиавелли. Муна опустила глаза, чтобы не встретиться взглядом с Франсуа.

– В любом случае решение зависит от мадемуазель Дельрей, – сказала она неожиданно сухо.

– Я предполагаю, что господин Россе, что наш друг Франсуа убедит мадемуазель Дельрей…

– Ваше предположение ошибочно: я никак не могу повлиять на решение мадемуазель Дельрей, которой целиком и полностью принадлежит эта пьеса.

Бертомьё воздел руки к небу – во всяком случае по направлению к небу, так как руки у него были чрезвычайно коротки.

– Тогда, спрашивается, что изменилось после нашей последней встречи? – вопросил он. – Милая Муна, почему среди всех предложенных нам пьес вы остановились…

– Потому что по сравнению со всеми шедеврами, которые нам были предложены, я нахожу, что эта и в самом деле шедевр…

«Ирония… Деловитость, сухость и вдобавок ирония», – отметил Франсуа. Дело явно не клеилось, но, взглянув на Муну, Франсуа успокоился: бледная, напряженная, она теребила в руках носовой платок, словно играла роль, срежиссированную Бертомьё.

– Я думаю, что мы сможем убедить мадемуазель Дельрей, только предоставив в ее распоряжение законченный вариант переделанной пьесы, – сказала Муна Фогель. – И я вижу только одного человека, который способен эту пьесу переделать.

– Тут я совершенно с вами согласен, – торжественно произнес Бертомьё. – Но согласен ли этот человек проделать работу, которая может оказаться совершенно бессмысленной?

– Этот вопрос я предоставляю решать вам, – отозвалась Муна с меланхоличной улыбкой женщины, привыкшей во всех важных вопросах покоряться решению мужчин.

И она вышла из кабинета, пробормотав на прощанье: «Мы еще увидимся, я в театре», оставив изумленного Франсуа наедине с царственно важным Бертомьё, который широким жестом предложил ему пересесть со стула в кресло – место более почетное или, вернее, денежное.

– Разговор предстоит очень серьезный, – сказал Бертомьё, – и я очень рад, что Муна оставила нас наедине.

Хвалил ли он Муну за ее необыкновенную тактичность или в очередной раз намекал на неспособность женщин к деловым разговорам? Передергивать плечами было невежливо, и Франсуа недоуменно вздернул бровь.

– Так вот, – продолжал Бертомьё, – поскольку Муна считает – и она права, – что нам нужна переделанная пьеса, чтобы ознакомить и переубедить вашего друга мадемуазель Дельрей, а у вас есть время и желание поработать над переделкой, то нам нужно обговорить условия.

– Вне зависимости, примет мадемуазель Дельрей переделанную пьесу или нет, – резко закончил Франсуа.

– Безусловно, но если не примет, то получится, что вы потрудились зря. То есть выйдет так, что наш театр заставил вас работать понапрасну…

– Это я уже понял.

Франсуа колебался, какой ответ ему предпочесть: в его распоряжении был добрый десяток, один оригинальнее другого – от «Какой ужас!» до «Кто ничем не рискует, тот ничего не имеет!», «Работа – это здоровье», и кончая глупейшей на свете поговоркой – она казалась ему глупой и сейчас, когда он уже достиг возраста, в котором банальные истины поражают нас своей истинностью, тогда как в двадцать лет поражали своей банальностью, – так вот, той самой поговоркой, которая гласила: «За дело берись, а за успехом не гонись». В применении к театру ее и без того очевидная нелепость становилась просто вопиющей.

– Именно на эту сторону вопроса я и указал Муне, и она как совладелица театра просила именно меня как-то уладить ее с вами. Женщина может иметь дело с деньгами постоянно, и все равно никогда не научится их считать, вы согласны?

– Согласен, – кивнул Франсуа, – но исключительно по неведению, я мало знаком с богатыми женщинами.

– Что служит к вашей чести, – высокопарно одобрил Бертомьё, становясь на секунду клакером.

– Что чистая случайность, и случайность по отношению ко мне весьма нечестная, как мне кажется.

Что-то вроде сообщничества теперь сближало мужчин, тем более отрадного, что возникло оно как необязательное и не предполагало никаких обязательств впоследствии. Франсуа скользнул по Бертомьё взглядом, который был похож на вздох, и получил в ответ точно такой же.

– Ну что ж, вернемся к нашим баранам, – предложил Бертомьё, и лицо его стало подчеркнуто сдержанным, – мы предлагаем вам двести тысяч франков с троекратной выплатой: треть при подписании договора, вторая треть при получении вашего текста, третья по одобрении театром и, разумеется, вашей подругой нового варианта. Если текст будет одобрен, полученная вами сумма будет считаться авансом по отношению к положенным вам шести процентам авторских. Если нет, то с нашей стороны потраченная сумма будет некомпенсированным вложением.

Франсуа даже присвистнул: ну и ну, в деловых людях есть что-то жуткое, так и берут тебя за горло.

– А вы понимаете, чем это вам грозит? Двести тысяч франков могут просто уплыть от вас…

– Профессиональный риск, ничего не поделаешь, – ответил Бертомьё. Бескорыстие его невольно внушило Франсуа опасение, что деньгами рискует только Муна.

– Я не понимаю одного, – сказал он. – Госпожа Фогель показала мне переделанный первый акт, и лично мне он очень понравился. Могу я узнать, почему автор переделки отказался продолжать начатую работу? Что его не устроило?

– Вы что, шутите? – воскликнул Бертомьё. – Чтобы Муна сама продолжала работу?! Или… Неужели она вам не сказала?

Озадаченность на лице Бертомьё сменилась на миг чем-то похожим на смятение. «Если существует чувство, неведомое Бертомьё, – подумал Франсуа, – то именно смятение». Неведение и неуверенность по самой своей природе неприемлемы для лгуна, и Франсуа наконец понял, в какой области милейший Бертомьё все-таки стал крупнейшим специалистом. И, конечно же, весь Париж – то есть узкая театральная элита, – прекрасно знал об этом – все, естественно, кроме Франсуа. Обилие того, чего Франсуа не знал, было феноменально, и даже Сибилла, обладавшая деликатностью, граничившей с равнодушием, порой изумлялась его непосвященности.

– Прелестнейшая Муна, – заговорил тем временем смягчившийся Бертомьё, – так скромна… так деликатна… на свой лад, – тут же уточнил он, и его уточнение немало прояснило для Франсуа. – Если бы вы только знали, дорогой Франсуа, какой жизнью живет эта женщина…

Франсуа умоляюще поднял обе руки. Он не хотел ничего знать, не хотел узнать, например, что Муна в такой-то день занималась любовью с таким-то, а он его видел потом за бильярдом. Впрочем, нет, он был бы не прочь и узнать кое-что, только без дат, без чисел, хотя желание его было глупым, грубым и подловатым, то есть совершенно естественным и понятным. Франсуа куда больше изумляло то, что в нем просыпался рыцарь, который немедленно поднимал щит, едва услышав имя Муны. Как-никак ему уже не двенадцать лет. И если он должен кого-то оберегать, то высокую, молодую женщину с роковым лицом и детским сердцем, беззащитную, как все простодушные люди, как все влюбленные любовницы, одну из тех верных, нерасчетливых, безоглядных женщин, которые изредка попадаются в закромах продажного города, – женщину, какой была Сибилла.

Франсуа встал, потянулся и повернулся спиной к Бертомьё, которого он, как последний дурак, вот уже целых полчаса считал чуть ли не единомышленником. А Муна? Куда она делась? Она оставила его один на один с собственным характером, с безрассудством, с будущим? Она не помогала ему бороться. Бороться, собственно, с кем? С чем? С самим собой? Что за идиотизм! На самом деле ему хотелось, чтобы Муна всегда была с ним заодно, заодно в хорошем, заодно в плохом – во всем; чтобы она одобряла все, что бы он ни делал, заведомо, безусловно, как не мог одобрить он сам (он одобрял себя, но не безоговорочно). Хотел, чтобы Муна стала тем самым пособником, каким отказывалась быть Сибилла, за что и была достойна самой искренней любви.

– Ну так что? Мы можем рассчитывать на вас, дорогой Франсуа?

Бертомьё протягивал ему контракт, где на каждом листке пестрели «читал и одобрил», «согласен», и вместе с контрактом чек на обещанный аванс – соблазнительный, обольстительный. Франсуа, хмуря брови, сделал вид, что внимательно читает контракт, потом аккуратно подписал его, чувствуя на себе загадочный взгляд улыбающегося Бертомьё, а затем, небрежно сложив чек вдвое с безразличным видом, сунул его во внутренний карман. Разумеется, сумма была баснословной, тем более что никаких оснований надеяться, что Сибилла примет изменения, не было. Разумеется, Бертомьё не подписал бы такой договор ни с кем другим, кроме него, Франсуа, предполагаемого возлюбленного Сибиллы, который мог повлиять на ее решение. Разумеется, Бертомьё ничего не стал бы подписывать и ничем бы не стал рисковать, если бы не Муна. Разумеется, одна мысль в голове Франсуа лихорадочно сменяла другую, оставляя беспокойство и смуту. В конце концов он подумал, что если как следует поднажмет, то рано или поздно заработает такие деньги и даже гораздо больше (мысль о работе, как всегда, сделала все и честным, и приемлемым). А сейчас – сейчас он знал, чем ему порадовать Сибиллу, а значит, избавить себя от тягостного чувства вины перед ней. Он купит ей маленький подержанный «Фиат» с крыльями в шашечку, трогательный и наивный, с гарантией на год, выставленный на продажу в гараже по соседству с ними, – покупка, после которой у него еще останется двадцать тысяч, так как театр ему выдал семьдесят. Он представил себе, как обрадуется Сибилла, которая так любила водить машину, но вот уже пять лет лишена этого удовольствия из-за их стесненного положения, и по сравнению с ее радостью все остальное показалось ему настолько несущественным, что больше никакие угрызения совести его не мучили. На своем «Фиате» Сибилла сможет ездить к себе в редакцию, к черту, к дьяволу, в Нейи, по всем своим журналистским надобностям, а по вечерам в ресторан, чтобы поужинать с ним и с друзьями, а по воскресеньям за город, – словом, он подарит Сибилле одно сплошное счастье. Вот только как ей объяснить, откуда у него вдруг появилась возможность делать ей такие необыкновенные подарки? Особенно после того, как он так по-дурацки всем плакался, что не способен заработать даже на необходимое? Ни в чем нельзя забегать вперед – погоришь и на плохом, и на хорошем, и самоуничижение подведет, и непомерные притязания.

Франсуа довольно долго искал Муну в театре и в конце концов выяснил, что она уже ушла. Не попрощавшись, вообще не сказав ему ни слова после их такой оригинальной беседы с Бертомьё, будто из Бальзака или Куртелина. Исчезновение Муны несколько раздражило Франсуа: она что, держит его за этакую литературную прислугу, наемного писаку, который подпишет любой контракт, лишь бы он сулил выгоду?..

Билетерша посоветовала ему поискать госпожу Фогель в баре напротив, и он последовал ее совету. Муны там тоже не было. Однако, к его удивлению, она только что была там и ушла совсем недавно, выпив на прощанье рюмочку с хозяйкой, – еще одна неожиданность, – прежде чем уехать на своей машине, о чем сообщила Франсуа сама хозяйка с тягучим родезийским акцентом.

Франсуа пытался разозлиться на Муну всерьез, но не мог. «Глупость и ничтожество», – твердил он себе, как только вспоминал ее, но тут же слышал ее тихий, детский голосок, и он успокаивал его и заставлял улыбаться. «Ты такой красивый, – говорил голосок. – А почему ты смеешься? Тебе что, не говорили этого? Разве ты не знаешь, до чего у тебя соблазнительная ямочка над верхней губой»… и еще, и еще, все в том же духе. Франсуа тогда останавливался, словно от внезапного приступа слабости, и чувствовал, что смешон до безумия. Чувствовал, что молод, красив и ужасно смешон. И любим, да, любим, по-другому не скажешь…

Глава 12

Сибилла насвистывала, напевала, бегая чуть ли не бегом по коридорам издательства. Она спешила – спешила без особых причин, просто чувствуя, что ей необходимо спешить. Чувствуя, что ей нужно очень спешно что-то наладить в своей жизни, вернуть ритм, то ли свой собственный, то ли работы, то ли вообще жизни, хотя она не понимала, что разладилось в житейском потоке. Сбой, по логике вещей, должен был произойти у Франсуа, потому что она всегда жила в его ритме. А ведь как хорошо они жили все последнее время: весело, приятно, складно, его радовало все, что исходило от нее, ее радовал их совместный лад, и она не отделяла своей жизни от их общей. Если говорить точнее, – но Сибилла затруднялась точно определить эту особенность Франсуа, – в нем не было того тайного опасения, настороженности, подспудной слежки, доводящей порой до бесчувствия, всего того, что делает каждое дыхание любви подозрительным, что невольно превращает каждого влюбленного в могучего воителя и ревнивого стража своей любви. Поэтому им и жилось хорошо, но любовь трудное и совсем не ровное чувство. Сибилла уверилась в этом, любя Франсуа, но сейчас дело было не в неровностях любви, а в том, что ее любовь была встревожена явно ощутимым разладом, сменившим только что царившую между ними гармонию, в которой ей так хорошо жилось. Франсуа-возлюбленный, Франсуа-любовник, Франсуа-единомышленник – все было налицо: он был чуток к каждому ее желанию, к словам, к наслаждению. Она не могла сказать, что ей чего-то недостает – ей недоставало всего. В общем, кто-то в ней или что-то в ней очнулось и насторожилось.

В том, что с Франсуа что-то творилось, Сибилла знала точно, она звонила ему из Мюнхена и не дозвонилась ни ночью, ни рано утром, на кресле лежал незнакомый светло-голубой свитер – не женский – мужской, два или три раза Франсуа подходил и тут же обрывал разговор по телефону – всему этому она не придала бы никакого значения, если бы Франсуа не вел себя так неестественно. Дело в том, что он совершенно не умел врать, и его неловкость невольно привлекла ее внимание к тому новому, неизвестному, что внезапно появилось в их жизни. Чтобы избавить его от неловкости, ей приходилось в нужную минуту зажигать сигарету или менять тему разговора. Неспособность Франсуа ко лжи даже растрогала бы Сибиллу, но сейчас она была в угнетенном состоянии, и ее неуверенность и тревога только возрастали.

«Ох уж эти мужчины!» – вздыхала в таких случаях ее лучшая подруга Ненси, удручая этим еще больше: расхожие сентенции не успокаивали, а только раздражали усталую Сибиллу.

Обычно, если все обходилось без осложнений, Сибилла уходила из редакции часов в семь. И в зависимости от обстоятельств, влияющих на перемещение парижских пешеходов, садилась на автобус, метро или такси. В этот день осложнения были: Сибилла битый час отстаивала репортаж, который ей казался куда остроумнее другого, так что домой она добралась только часам к одиннадцати. Она миновала арку, потом прошла положенные несколько метров от ворот до их аллейки и в потемках наткнулась на что-то огромное, что, мешая проходу, перегораживало пятачок перед их дверью, тот самый пятачок, где они собирались сначала ставить коляски для детей, а потом инвалидные коляски для самих себя, а пока складывали дрова для камина и еще много чего другого, и куда их соседка в самом деле ставила колясочки своих многочисленных невесть от кого нагулянных малышей на протяжении восьми лет, пока не уехала с латиноамериканцем, к крайнему изумлению всех соседей. С тех пор их пятачок пустовал. И вдруг… Нет, это же надо было кому-то так обнаглеть – занять их пятачок! Все знают, что тут лежат их дрова зимой, их цветочные горшки летом и еще всевозможные велосипеды, на которых время от времени пытается передвигаться Франсуа. Конец этих транспортных средств неизменно плачевен из-за их полной несостоятельности с точки зрения механики, но Сибилла бывает счастлива, так как ей всегда грезится кровавая катастрофа.

Короче, больно ударившись коленкой о неожиданное препятствие, Сибилла пнула его еще разок и окончательно охромела. Она как раз чертыхнулась сквозь зубы, когда на пороге появился смеющийся Франсуа – Сибилла видела только его силуэт в желтом квадрате света из кухни: этакий черный дьявол из низкопробного ужастика.

– Что случилось? Из-за чего ты собираешься разбудить весь дом? – спросил он, подхватывая ее под руки, так как из-за резкой боли в щиколотке она не могла сделать ни шагу.

– Не задавай глупых вопросов! – сердито отозвалась Сибилла. – Кто посмел поставить сюда свою машину? Какой наглец?! – громко возмущалась она, подняв негодующий взор к верхним окнам.

– Не жди, что кто-то откроет окно и крикнет: «Это я!» – урезонил ее Франсуа. – Идем скорей домой! Мне так жаль твою ножку…

– Ты тут совершенно ни при чем, – отозвалась она, с облегчением усевшись и сняв туфли.

Сибилла села в кресло возле кровати, а не улеглась немедленно в постель только потому, что совершенно неожиданно увидела у себя на тумбочке совершенно неожиданную бутылку: стало быть, сон на неопределенное время откладывался.

– Шампанское? – изумилась она, указав подбородком на бутылку, и невольно улыбнулась: шампанское всегда рождало в ней ощущение праздника, хотя она не понимала, что они будут праздновать сегодня.

– За твою ножку и за твою терпеливость, радость моя! – сказал Франсуа. – Хотя шампанское было предназначено, чтобы отметить что-то совершенно другое.

– Другое – это машина? – внезапно осенило Сибиллу.

На одной ноге она подскакала к окну, оглядела машину и, потрясенная, снова уселась в кресло.

– Из соседнего гаража? «Фиат», выставленный в витрине на углу. Как тебе это удалось?

– Ты лучше скажи, он тебе нравится?

– Он – чудо! Я влюбилась в него, как только его выставили.

– Я это знал.

Франсуа сиял, во всяком случае лицо его излучало сияние. Вопрос: «Как удалось? Как? Как?», который стучал в виски Сибиллы, казался ему наипошлейшим в мире, а она никак не могла от него избавиться. Еще бы! Однажды она не устояла, зашла в гараж и спросила, сколько он стоит, так что она знала цену этому «Фиату»!

– Вот, держи! – сказал Франсуа торжествующе. – Все документы. В страховке я расписался вместо тебя. Ты застрахована на треть стоимости.

– Застрахована на треть? – машинально переспросила Сибилла. Франсуа кивнул и повернулся к двери.

– Иди, – предложил он, – полюбуйся своей машинкой. Она не с иголочки, но бывшие владельцы любили ее.

Сибилла уже забыла про ногу, она вышла в темный двор, восхищенно обошла машину и села за руль. Франсуа уселся рядом. Спустя полчаса она снова спросила: «Как?», и Франсуа попросил ее потерпеть, ему нужно время, чтобы окончательно увериться, что дело выгорит, и тогда он все ей расскажет. Сибилла кивнула. Они стали мечтать о путешествиях, в которые отправятся на «Фиате», и «Фиат» очень быстро превратился в «Фиату», любимую лошадку Сибиллы. Каких только планов они не строили, хохотали, листали старые путеводители. И целовались тоже. Но уснули, едва положив головы на подушку, утомленные один ролью щедрого дарителя, другая – счастливой обладательницы. И все-таки они прижались друг к другу, их животам и спинам было спокойно и привычно вместе. Среди ночи Франсуа проснулся: он весь в долгах! С завтрашнего дня ему нужно приниматься за работу! Но какую, спрашивается? И где ее взять? Липкий ледяной пот прошиб его… Он знал, что не сможет служить ни в одной конторе: ему были нужны, необходимы исписанные листки бумаги, – хоть какие-то следы проделанной работы… А где он может писать? Писать у них дома было невозможно, в редакции газеты тоже, в издательстве тем более. Оставались, конечно, столики в кафе… Но фальшивая романтика писания в кафе вместе с фальшивой романтикой его прожектов даже ему показалась чрезмерной и скорее обезнадеживала, чем сулила удачу. Ведь нуждался он не в волшебном амулете, а просто-напросто в тишине, удобном столе, одиночестве, покое, которые необходимы для любой творческой работы, но ничего этого у него теперь не было, а может, не было и вообще никогда, и Франсуа, ощущая это, как всякий мужчина, склонен был бессознательно винить в отсутствии покоя свою любовницу, а не самого себя. Хотя Франсуа по натуре принадлежал к тем благородным мужским особям, которым легче переложить вину на стечение обстоятельств, чем на близких.

Утром Сибилла испробовала «Фиату», потом заставила сесть за руль Франсуа, но он слишком нервничал, мотор у него не заводился, и Сибилла, в конце концов, сама повела «Фиату» – ехали они вдоль бульвара в сторону журнала Сибиллы. Франсуа сказал, что выйдет у площади Альма. Он с удовольствием наблюдал, как Сибилла ведет машину, и немного удивлялся темным кругам у нее под глазами, – как будто за его бессонницу расплачивалась она. Он вышел возле моста и еще какое-то время провожал взглядом маленькую машинку в шашечку, которая уверенно бежала вверх, к Елисейским полям, – многозначительный символ их будущего.

День был мягкий, щадящий, и ту же щадящую мягкость Франсуа чувствовал и в себе. Он вошел в большое кафе на площади, собираясь выпить чашку чая и просмотреть утренние газеты, прежде чем честно признаться себе, что находится в двух шагах от улицы Петра I Сербского. И вскоре он набрал номер Муны, чтобы поблагодарить ее за оказанное ему доверие. А как же иначе? Естественнейшая вещь на свете! Госпожа Фогель оказалась дома, она собиралась звонить ему, она поздоровалась с ним, чуть задыхаясь, как здоровалась всегда, и сразу же извинилась, что должна была позавчера уйти так срочно, что даже не успела с ним попрощаться. Да, да, она была этим так огорчена, так огорчена. (Любезность Муны по-прежнему трогала Франсуа – эпоха Регентства, да и только! Все телефонные разговоры с Муной можно было записывать на пленку, до того они были изысканны и безупречны.) И потом, она так рада, что он принял их предложение, такое неблагодарное, такое неприбыльное. Бертомьё никак не желал согласиться на большую сумму, он вечно всего боится, экономия стала у него настоящей манией… каждый волосок делит на четыре части…

– На три, – поправил Франсуа, – но поверьте, аванс в нашем ремесле – вещь нечастая. Я хочу поблагодарить вас… Больше всего меня огорчило позавчера то, что мы не могли отпраздновать с вами наш контракт, так сказать, спрыснуть его, как полагается…

– Да, досадно, очень досадно… Но может, мы выпьем по бокалу шампанского сегодня?

– Прямо сейчас, – отозвался он смеясь, потому что смеялась она, потому что, похоже, она была рада его смеху, – сейчас, потому что я на Альма, совсем рядом с вами.

– Тогда я вас жду. Только дайте мне четверть часа, чтобы привести себя в благопристойный вид.

Франсуа забавляла манера Муны оценивать свою внешность с нравственной точки зрения: непристойно растрепалась, постыдно не следит за собой (хотя причесана была волосок к волоску и следила за собой крайне тщательно). В общем, к эстетике Муна прибавляла всегда неожиданный оттенок морали. Увидев цветочницу, Франсуа остановился в нерешительности: «Покупать Муне цветы, за которые она же и платит, – раздумывал он, – или будет куда галантнее, если я куплю самому себе коробку самых дорогих сигар?» Ну и циник! Ему тут же стало стыдно. И он тут же накупил роз, пожалуй, даже слишком много. Прошелся туда и обратно по Иенской улице и спустя полчаса с огромным букетом он появился у дома Муны. Войдя в арку, Франсуа машинально поднял голову к окну с голубями, к окну «своей» спальни и увидел смотрящую на него Муну; он отвел глаза с той же быстротой, с какой она отпрянула от окна.

Верный Курт отворил ему дверь с обычной невозмутимостью, попытался получить у него если не пальто, то хотя бы плащ или зонт, но не получил ничего и повел Франсуа к гостиной – в руках у Франсуа был только букет, который Курт окинул оценивающим взглядом (Франсуа буквально слышал, как щелкает счетная машинка в голове Курта: пересчитанные розы были перемножены на приблизительную, а то и точную цену – цветочница-то стояла в двух шагах от дома), и через две секунды к Франсуа была обращена одобрительная улыбка.

– Мадам ждет месье, – произнес Курт по-французски перед дверью в гостиную, на этот раз с полным отсутствием всякого акцента.

Он посторонился, пропуская гостя. Франсуа отметил его высокий рост, густой стальной ежик, загорелое лицо – честное слово, именно о такой внешности и мечтал Бертомьё, Франсуа готов был в этом поклясться.

Сидя на подлокотнике кресла, Муна покачивала ножкой, помогая Джанго Д. Рейнхарду играть в тысячный раз, по крайней мере в тысячный для Франсуа, его «Облака». Солнце помогало светиться серебристым, стальноватым, голубоватым волосам Муны. На ней была иссиня-белая блузка и, еще синее, светлый костюм, а ожерелье, подчеркивая хрупкость шеи, играло такими яркими фальшивыми огнями, что не могло быть ненастоящим. «Да, она опять преуспела в благопристойности», – подумал Франсуа, чувствуя, как подхватывает его пенистая волна веселья, затягивая в свое кружево и эту комнату, и эту женщину, и ее дворецкого, превращая их в легкую, волшебную, неумирающую пьесу Гитри, воздушную и нереальную, будто воспоминание детства. Ему захотелось танцевать, сейчас, немедленно, с улыбающейся ему Джинжер Роджерс, которая говорила:

– Неужели вы действительно хотите шампанского? Мне оно кажется… слишком водянистым, а вам? И эти пузырьки… Может, вы предпочтете коктейль Курта?

– Я боюсь коктейлей Курта, – отрезал он с ходу и тут же прикусил язык, увидев, как Муна покраснела, и тут же расхохотался.

В гостиной они были одни, и он нежно прижал ее к себе.

– Потанцуем, – предложил он.

И закружил ее в вальсе, словно пушинку. Вот оно, главное очарование покорных женщин былых времен: они следовали за мужчиной в любом предложенном им ритме. С той же легкостью Муна перешла бы на рок, если бы он только захотел.

– Мы… я… я понимаю, как смешно, как нелепо не только напоминать о коктейлях Курта, но еще и краснеть, – произнесла она.

– Будто вы и вправду чего-то подмешали в добрый и честный Берлин, – подхватил он.

– Не Берлин, а «Бисмарк», – печально уточнила она.

– Именно! «Бисмарк»! Да вы настоящая гетера! Золото, приворотное зелье, чары… Где тут устоять бедному интеллектуалу!

– Кстати, – сказала она ему в плечо, потому что они все еще танцевали, только пушистый ковер, его длинный ворс, казалось, вот-вот предаст Франсуа, – кстати, по счастью, я сумела изменить один пункт в контракте Бертомьё. Вы его не заметили. Но если бы он остался, вы были бы у него в руках… то есть у нас в руках, – прибавила она со смехом.

– Что же это за пункт?

Франсуа не ощутил и тени беспокойства. Он продолжал валять дурака, разыгрывать подростка, мальчишку, ставя под удар будущее, карьеру, репутацию, доходы свои, да и Сибиллы тоже, просто так, потому что его вдруг потянуло к женщине старше него, которая возвращала ему пьянящее чувство молодости. Как быстро он уговорил себя принять ее деньги и как мгновенно их потратил, купив машину, целиком отдав себя в распоряжение Муны (о Бертомьё говорить не стоило, он был тут ни при чем). Да, он, Франсуа, сделал все, чтобы оказаться загнанным в угол, чтобы не иметь возможности сбежать или расстаться с Муной так, чтобы их разрыв не выглядел бесстыдным хамством. Он сделал все, чтобы их идиллия, поначалу всего лишь заведомо смешноватая, стала мучительной трагедией, хотя могла остаться чарующим воспоминанием, будь она короткой и мгновенной.

– Что вас вдруг так огорчило? – окликнул его голосок Муны.

Франсуа наклонил голову и, увидев поднятое к нему робкое лицо и грустные глаза, ответил в общем-то вполне искренне:

– Да ничего, скорее я даже рад. А почему вы мне не сказали, что сами правили пьесу?

– Боялась, что вы подумаете…

– Дурно?

– Да, дурно. И о пьесе, и обо мне.

– Вам кажется, что я зол на язык или недобр к женщинам?

– Что вы! – возразила она. – Напротив, вы так милы, так снисходительны ко мне, так добры…

Она приникла к нему, словно слабый стебелек или плющ, что оплетает деревенские ограды. Они плавно двигались, прижавшись друг к другу, – Муна, уткнувшись подбородком ему в плечо, заведя левую руку ему за спину и положив правую прямо на сердце, прижимаясь ногами к его ногам. А он, склонившись лицом к ее надушенным волосам и вдыхая легкий запах теплого, только что отглаженного шелка ее блузки. «Мы будто персонажи старого-престарого фильма, – два актера, по-прежнему юные и давным-давно устаревшие». И ему захотелось сказать ей то, что она наверняка слышала и что наверняка мечтала услышать: «Нет, любовь моя, нет, моя девочка, мы никогда с тобой не расстанемся, мы состаримся вместе, не спеша наживая сладостное и надежное бремя лет». И вдруг Муна едва не соскользнула на предательский пушистый ковер, запутавшись острыми каблучками в его ворсе, но он подхватил ее в самый последний миг и, почувствовав тяжесть ее ослабевшего тела, понял, что дело вовсе не в том, что она оступилась. Мгновенно, неизвестно по какому тайному зову, появился Курт с подушкой в руках, и они вместе положили Муну на канапе. Курт задал своей хозяйке два или три вопроса на немецком языке из фильмов Второй мировой войны, гортанном и громком, и она ответила ему слабым и тихим голосом жертвы, после чего Курт ушел. Франсуа почувствовал себя здесь чужим – чужим вдвойне: Муна отстранилась от него своей внезапной дурнотой и еще чужим языком. Но он все-таки приблизился к убежищу, которым сделалось канапе, и с величайшей осторожностью, словно вплывал в безопасную гавань, присел на краешек, взял руку Муны, нежно похлопал, погладил, оставил и снова взял. Зеленые тени расплылись вокруг водянистых глаз Муны, и глаза стали больше, голубее, а сама она стала похожа на измученную русалку со своими растрепавшимися волосами, со своим незнакомым, чужим, вынырнувшим из бездны непонимания лицом.

– Франсуа… – окликнула она его шепотом.

Эмоциональная память вмиг очнулась в нем, расшевелив груду книг, старых фильмов, воскресив череду эпизодов, образов, лиц. «Франсуа», – жалко шептала брошенная женщина вслед уходящему мужчине. Ох уж эти фильмы, один печальнее другого. Марта из «Беса в крови» тоже звала: «Франсуа… Франсуа…», умирая одна в своей комнате. В Пуасси, в больнице, мать позвала его в последний раз: «Франсуа!» В нем до сих пор были живы все невысохшие, непролитые слезы, которые сделали из него неприкаянного, а порой и жестокого паяца. Но, пожалуй, ему все-таки не стоит рыдать на груди у престарелой примадонны, которая подыскивает себе под старость костыль. «Стоп! Стоп! Стоп! – приказал он себе. – Что за гадость ты вздумал разыгрывать!» Обеими руками он ласково приподнял голову Муны, поцеловал в губы и губами высушил на щеках слезы, бормоча что-то бессмысленное, утешительное. Как он мог позабыть, сколько они выпили проклятых коктейлей. Очередной графин был снова пуст. И вот они оба готовы были плакать, как дети… Грустные дети. А детям и вовсе не положено грустить.

– Что случилось? – спросил он. – Ты поскользнулась?

– У меня иногда бывают перебои с сердцем, сердечные спазмы-систолы. Они у всех бывают, только я знаю название – систола. Сердце останавливается или кажется, что останавливается. Но всякий раз веришь, что…

Она улыбнулась, склонила голову. И Франсуа вдруг понял две очень важные вещи: во-первых, что внезапная и загадочная смерть Муны Фогель в объятиях незнакомца моложе ее, ее любовника (или смерть этого любовника), – единственный реальный конец их любви. И во-вторых, что это и впрямь любовь. Теперь он смотрел на Муну с растроганным удивлением, «удивлением пассажира, который не сразу понял, в какой класс на пароходе он попал», – подумал Франсуа и не мог удержаться от невольной улыбки. Муна тоже улыбнулась и погладила его по щеке с обычной своей ласковостью.

– Ты такой бледный, – сказала она. – Ты меня испугал, побледнел, как мертвец…

И Муна, Муна тоже смотрела на него с беспокойством. Может, она тоже опасалась за его жизнь? Почему бы и нет? Ведь самые обыденные, распространенные и самые жестокие драмы обычно упускают из вида. Любовников разлучает не смерть их любви, а автомобильная катастрофа, сердечный припадок, болезнь – миг, песчинка, которой довольно, чтобы превратить тебя в мраморное надгробие. По современной статистике, у него есть шанс распроститься со всем первым, первым из них троих. И он хотел, чтобы так оно и было. Хотя… может быть?.. Нет, потерять сейчас Муну ему совсем, совсем не хотелось. А жить без Сибиллы? Такого он вообще представить себе не мог. Ни за что! Никогда! Да, конечно, в детстве, например, он представить себе не мог, что сможет жить без матери. Но вот ее все-таки нет… Когда она умерла, ему хотелось покончить с собой. Но для того чтобы убить себя, мало стремиться к смерти, нужно еще и расхотеть жить, каждой жилкой устать от жизни и больше ничего уже у нее не просить, а это куда труднее.

– Скажи, – начал он, – а можно нам выпить еще что-нибудь? Похоже, что наш последний графин развеялся, будто сон… Хотя мне кажется, что сердечный спазм у тебя тоже от коктейля.

Муна Фогель испуганно посмотрела на него.

– Ты тоже так считаешь? Мой муж говорил, да, говорил, что я… я слишком много пью. Но ты знаешь, Германия… нет, не Германия, а Дортмунд… до того тоскливое место! А какой коктейль ты предпочитаешь? Позвать Курта, да?

Голос Муны, когда она звала Курта, звучал просто чарующе, особенно если довелось услышать и тот лай, который был способен издавать Курт. Впоследствии Франсуа опасался, как бы Курт мимоходом еще и не укусил его.

– Да, пусть Курт угостит нас тем, что сочтет полезным, – сказал он. – А ты завтракала? Хочешь, пообедаем вместе? Я повезу тебя в самый роскошный ресторан Парижа, хочешь?

Муна смотрела на него счастливыми глазами, она была счастлива, что он отделался шуткой от признания, которое мог бы принять всерьез и которое могло так ему не понравиться. Она еще не знала, на что был способен по своему обывательскому цинизму этот славный Франсуа Россе, да, славный, серьезный, интеллектуальный, демократичный Франсуа Россе…

А Курт был настоящим убийцей! Его коктейли лишали аппетита, зато множили сердечные спазмы, как господь бог хлеба! Муне следовало опасаться преданных мужчин, какое бы место в ее жизни они ни занимали: опасны все. Что она знает о Курте, кроме того, что до нее он был предан ее мужу и, действительно, до конца… До его конца, ее мужа… «Ну, разумеется, – сказал Франсуа, – странно было бы, если б он исчез до того, как нотариус огласил завещание». Что? Что? Он ужасный человек? Он, Франсуа? Да нет, ужасные люди – это она со своим мужем! Ну, например, как Муна может верить, что Курт отдал свое сердце очень симпатичному (развешенные там и сям по квартире фотографии тому свидетельство), так вот, что Курт посвятил всю свою жизнь очень симпатичному супругу Муны ради сомнительного удовольствия перестирывать его носки?! Да быть такого не может! Нет, нет и еще раз нет! Если человеку и нужны сомнительные удовольствия, множество сомнительных удовольствий, неистовых, сумасшедших, – и он просветит на этот счет в ближайшем будущем, – то они не имеют ничего общего со стиркой носков!

Франсуа собирался всерьез перейти к их совместным удовольствиям, но перейти он собрался не в спальню мужа Муны. Пусть даже этот муж никогда уже их не увидит. Франсуа предпочитал спальню для гостей, «его спальню» – с голубями, без мебели, без люстры и штор, – спальню с закрытыми ставнями. Она была самой подходящей для дневной любви, так в ней было темно и тихо. Но в ней было и светло, и спокойно, когда хотелось поработать. Пустое пространство, что окружало кровать, маленький столик и стул, – все это нисколько не смущало взгляда Франсуа, напротив, оно было притягательно для человека, который собирался переписывать пьесу, то есть у которого был уже один экземпляр готовой пьесы и начало будущей, иными словами, уже было очень много бумаги и ее должно было стать еще больше, и она требовала места и беспорядка – особого упорядоченного беспорядка, родного для каждого пишущего. Вдобавок человек, у которого в кармане лежал ключ от квартиры, куда он может приходить и откуда может уходить по собственному желанию, уже мог чувствовать себя наполовину спасенным (речь идет, естественно, о пишущем человеке), а если он к тому же еще и знал, где находится холодильник, и в заведомо респектабельном доме для богатых ему не грозила никакая неожиданная встреча, потому что никому из его друзей и в голову не придет его там встретить… И наконец, если этот человек знал, что хозяйка этой квартиры, этой земли обетованной, совсем не будет чувствовать себя в ней хозяйкой, поскольку чтит до безумия, до обожествления интеллектуальный труд, хозяйка, которая пустится бежать, если повстречает его в коридоре, словно увидев привидение, и ему придется ловить ее за руку и едва ли не связывать для того, чтобы она все-таки вспомнила, что они еще к тому же мужчина и женщина…

Короче, или наконец, или в конце концов, по мере того как жизнь выстраивала фразу, расставляя в ней союзы по своему желанию (и могла заменить со временем сочинительный союз подчинительным, а потом выбрать не причинный, а уступительный и довести до гибели чью-то жизнь), в общем, к шести часам вечера для Муны Фогель и Франсуа Россе стало очевидным, что на земле есть только одно-единственное место, где возможно осуществить их совместный замысел, и место это – та самая комната, где они находятся: шестой этаж, дом 123-Б, улица Петра I Сербского. И как большинство нормальных людей, а значит, людей романтичных, сентиментальных, чувственных и одиноких, они сочли, что эта комната, то солнечная, то затемненная, где их дожидалась постель для удовольствий и стол для трудов, – две возможности безумствовать, что она и есть земной рай.

Глава 13

Первые дни промелькнули, будто во сне. Франсуа очень увлекся работой над пьесой; в свое время, работая над трагедией, он переделывал по десять раз каждую реплику, чтобы передать все оттенки чувств, и теперь искренне радовался легкости, с какой трагедия превращалась в лихую комедию. Он работал в квартире Муны, но почти не видел хозяйки, хотя наверняка она была дома, и ему приходилось громко звать ее, прежде чем она появлялась. В Муне Франсуа обрел увлеченную слушательницу, и они так хохотали вместе, что любой директор театра мечтал бы о таком хохоте на поставленном им спектакле. Смеялись до икоты, до колик. Слезы текли по лицу Муны, размывая всю ее наиблагопристойнейшую косметику. Ее слезы трогали сердце Франсуа-писателя, Франсуа-любовника и Франсуа-друга, как растрогали бы, впрочем, и любого другого автора. Правда, у Франсуа иной раз возникало смутное ощущение предательства, казавшееся ему совершенно неоправданным, возникало как раз в тех эпизодах, которые, как он помнил, тоже вызывали слезы, но только у Сибиллы, и совсем не от смеха, и тогда они тоже его трогали чуть ли не до слез. Но вот что любопытно: смех заражает, и все одинаково тепло вспоминают, как весело вместе смеялись, тогда как слезы лишены этой счастливой объединяющей силы. Кто, говоря о фильме или пьесе, растроганно говорит: «А ты помнишь, как мы с тобой вместе поплакали?», или «Помнишь, как нам было горько, когда ее не стало…», или еще что-нибудь подобное… Франсуа, во всяком случае, что-то не припоминал четы, гордящейся совместно пролитыми слезами. Может быть, именно поэтому в Париже и шли «на ура» только те пьесы, что слыли или на самом деле были забавными? И выходило, что то, из-за чего он себя корил, было, по существу, общей для всех глупостью, вошедшей в современный быт, нравы, моду – той самой глупостью, которая сделалась потребностью наших дней и которой все труднее и труднее становилось избежать.

Работа над первым действием была идиллией – и уж до того безоблачной, что должна была бы внушать опасения. Муна не делала вид, она была на вершине блаженства: жизнь Франсуа, при которой она присутствовала, наполняла, казалось, смыслом и ее собственное существование. Отношения их были скорее дружественными, чем чувственными; любовь – редко страстной, чаще игривой, а порой проникновенной и очень нежной, и всегда на волосок от признания, которое они выражали друг другу прикосновениями, а не словами. Устаревшие словечки, жесты, ласки, которые проскальзывали у Муны (потому что и в физической любви существуют и мода, и свой снобизм), ничуть не шокировали Франсуа, а скорее умиляли. Все остальное время, которое они проводили вместе, они прекрасно ладили между собой, равновесие их сил, если только можно так это определить, было настолько очевидным, настолько естественным, что разница в годах, о которой порой говорили их лица или манера поведения, никак не влияла на их каждодневное обыденное существование. Казалось, они живут вместе давным-давно, что жили вместе всегда, и будь они братом и сестрой в средние века, будь любовниками при Бен Гуре, кузеном и кузиной во времена Лакло – ничто бы и никогда не нарушило их безоблачных и безмятежных отношений. И если бы одновременно существовало два Франсуа, и один Франсуа был всегда с Муной, а другой с Сибиллой, то любой сторонний наблюдатель был бы убежден, что подлинное согласие, понимание и равновесие царит именно между Франсуа и Муной, что именно они наилучшим образом подходят друг другу.

Счастлива была Муна, счастлив Франсуа, заваленная работой Сибилла тоже была счастлива, видя Франсуа довольным и спокойным. Озабочен был только Бертомьё, хотя, собственно, пока еще точно не знал, чем именно. Время от времени Муна Фогель передавала ему для прочтения десять-двенадцать страниц новой пьесы, будто вручала драгоценный подарок, и Бертомьё уже с грустью думал о чеке номер два, который вот-вот покинет своих собратьев по чековой книжке ради беспечного Франсуа Россе с таким легкомысленным выражением лица. «Долго это не протянется», – мрачно пророчествовал он, тем более мрачно, что ни перед кем не мог похвастаться своей прозорливостью получить одобрение – ведь он поклялся молчать, когда выведал тайну, поклялся Мальтийским орденом, которому, кто его знает, почему, был всерьез предан.

Троянским конем в нашей истории в результате оказалась «Фиата» с шашечками, крайне наивная и невинная на вид. Франсуа отвез ее в автосервис для серьезного техосмотра: она странно постукивала, трогаясь с места, при торможении, а иногда и на ходу, что, безусловно, требовало вмешательства специалистов. Когда Франсуа забрал ее из мастерской, постукивание уменьшилось, и он торжественно возвратил «Фиату» ее законной владелице Сибилле, позабыв под сиденьем перебеленный экземпляр новой редакции пьесы. Нечего и говорить, что Франсуа обыскал все в поисках пропавшего экземпляра, но, к сожалению, искал не там. Разыскивая рукопись, он строил до того устрашающие предположения, что сам же инстинктивно от них открещивался, но Сибилла, читающая новый вариант без всякой психологической подготовки, – это было хуже всего.

Пьеса лежала под сиденьем уже десять дней, и шансов, что кто-то ее оттуда похитит, было мало, скорее украли бы «Фиату». Мог на нее наткнуться и сам Франсуа, ища, например сигареты или кассету. Но нет, судьба уже завертела свои колеса, выбрав самый окольный путь… А ведь если хорошенько подумать, сколько было возможностей: какие-нибудь их общие друзья могли столкнуться с Муной и Франсуа в одном из ресторанов. Сибилла могла поднять голову и увидеть, как ее возлюбленный целует блондинку в окне пятого этажа дома на улице Петра I Сербского, или кто-то из знакомых мог сообщить об этом Сибилле. Словом, открытие могло бы произойти благодаря демону, обладающему даром речи, подученному злым умыслом, злобой, жестокостью или, наоборот, благодаря чистой, ангельски непосредственной случайности, бесполой и рассеянной, что так часто витает на уровне человеческих небес.

Но нет, открытие произошло благодаря сиденью немолодой машины в шашечку и оказанным этой старушке обычным для автомобилей заботам.

Однако между понедельником, когда Франсуа подложил под сиденье мину и бикфордов шнур начал, тлея, потрескивать, и средой, когда мина взорвалась, прошло ни много ни мало десять дней, счастливых, спокойных, но все-таки отмеченных кое-какими предваряющими взрыв событиями.

В тот же самый роковой понедельник Сибилла приехала на такси в бар Лоти, чтобы встретиться и взять интервью у Джона Керка, американского кинорежиссера, больше известного своими кинотеориями, чем кинофильмами. Керк принадлежал к тем теоретикам, что заправляют сейчас во всех видах искусства, и которые всегда наводили на Сибиллу либо скуку, либо ставили ее в тупик. По присущей ей добросовестности она приехала на встречу заранее, заняла столик и принялась терпеливо ждать. Перед стойкой спиной к Сибилле сидел какой-то высокий мужчина, и прошло минут пять, не меньше, прежде чем Сибилла узнала его, – до того он изменился за последние три месяца. Перед стойкой сидел Поль, бывший муж ее лучшей подруги Ненси, с которой она тоже не виделась, по крайней мере, с месяц. Об их разводе Сибилла знала только одно: подала на него Ненси, причем совершенно неожиданно для Поля, так что внезапное решение ее подруги было еще и жестоким, и толстяк Поль, обманщик и притворщик Поль, очень страдал. Но Сибилла и не подозревала, что страдал он до такой степени – до сих пор худоба была исключительной привилегией ее подруги, а теперь Поль исхудал настолько, что она с трудом узнала его. Он обернулся как раз в тот миг, когда Сибилла наконец его узнала, и, поскольку Сибилла нисколько не изменилась, Поль с радостным возгласом бросился к ней. Двадцать лет назад Поль был необыкновенно хорош собой – в нем тогда было что-то от породистого щенка: великолепные глаза, густые волосы, белоснежные зубы и веселый от природы нрав; вот и сейчас, когда он рванулся со своего места навстречу Сибилле, он был похож на поджарую охотничью собаку. Хотя нет, время не пощадило и его; торопясь мимо, оно обошлось с Полем со свойственной ему жестокостью: навстречу Сибилле потрусил сильно постаревший сеттер. В общепринятом смысле слова Поль Сибилле никогда не нравился, вернее, она не видела в нем мужчину просто потому, что он принадлежал другой, а она в силу присущей ей добропорядочности никогда не заглядывалась на чужое. Поль уселся напротив нее, оба они выразили свою радость и обменялись взаимными упреками. Прошло несколько минут, и Сибилла удивилась тому, насколько Поль стал привлекательнее. Вместе с изрядным количеством килограммов он утратил и апатичное безразличие, которое давно уже сделалось его неизменным спутником. Теперь Поль не казался несокрушимым монументом, зато стал подвижнее, колючее, острее на язык, словно стена между ним и жизнью рухнула, словно внезапно ему открылось многое, к чему раньше ему просто не было доступа. В общем, с бедой, в которую он внезапно попал и о которой помимо воли оповещал своим видом, он справлялся, хотя и лишился сейчас всего: положения, денег, подруги, друзей – словом, всего, что еще совсем недавно было для него если не счастьем, то благополучием. Пока они беседовали, на лице Поля иногда мелькала улыбка совершенно искренняя и веселая, может, несколько неожиданная, но без всякой фальши или нарочитости. Такой улыбки Сибилла у Поля еще не видела. Много лет она наблюдала, как он разыгрывает из себя счастливчика и баловня успеха, и теперь ждала, что он будет разыгрывать отчаявшегося страдальца, но нет – Поль был естественен, искренен, явно несчастен, но без малейшей рисовки и самолюбования. У людей, привыкших втискивать свою жизнь в общепринятые роли (втискивать даже тогда, когда гордость их встает на дыбы), ни чувственность, ни тщеславие, ни лень не одолевают этой привычки. И зная Поля именно таким, Сибилла удивилась естественности этого незнакомца, которого звали по-прежнему Поль. Во взаимоотношениях мужчин и женщин мало чувств, которые были бы длительны и постоянны, но равнодушие – одно из них: и если уж отсутствие взаимного влечения возникло и укоренилось, то оно практически непреодолимо. И тем не менее Сибилла с удивлением отметила, что любуется шеей и подбородком Поля, его скулами, волосами на висках, детскими ушами, видит красоту рук, которым так долго пели дифирамбы, утверждая, что он обладает всесильными руками творца, во что он и сам в конце концов поверил. Но теперь она видела мужские руки, мужчины-писателя, разумеется, изящные с длинными, ровными пальцами, но по-настоящему красивые, влекущие, мужественные, руки мужчины, любящего женщин, руки мужчины деятельного, что было вдвойне удивительно, потому что работал этот мужчина всегда спустя рукава, а женщинам приносил скорее горе, чем радость. И Поль впервые в жизни видел, что Сибилла, за которой он всегда без всякой надежды ухаживал, смотрит на него совсем другими глазами. В конце концов он ей об этом сказал, запинаясь, охваченный желанием, на которое уже считал себя неспособным из-за обрушившихся на него несчастий. Сибилла тоже вдруг остро почувствовала внезапное страстное желание Поля, похожее на любовное помрачение подростка. Очень быстро шепотом они обменялись телефонами, которые знали наизусть, и простились, пожав друг другу руки с внезапной неловкостью чужих людей, – они, которые были знакомы вот уже добрых двадцать пять лет. Расставшись, Поль и Сибилла разошлись в разные стороны, и каждый заглянул в бар поблизости, чтобы выпить рюмку чего-нибудь крепкого.

Интервью с Джоном Керком было для Сибиллы мучением, она и не подозревала, что такое с ней может произойти: она слушала и никак не могла заставить себя услышать то, что он ей говорил. Вывезла ее в очередной раз профессиональная добросовестность; она заставила себя покориться своему долгу.

Встреча с Полем при других обстоятельствах могла бы иметь даже какие-то последствия, но не имела, потому что события понеслись галопом, и Поль оказался ни при чем. И все-таки встреча с Полем могла бы насторожить Сибиллу – насторожить, а не позабавить. Впервые с тех пор, как она полюбила Франсуа, ее всерьез взволновал мужчина, и вдобавок старинный приятель, на которого она вдруг посмотрела совершенно другими глазами.

В первый раз посторонний мужчина взволновал ее настолько, что на протяжении почти часа она не могла думать ни о ком другом. О своей запоздалой любви с первого взгляда она рассказала тем же вечером Франсуа, и он тоже должен был бы насторожиться и встревожиться. Но он, напротив, успокоился, почувствовав, будто с его совести – и прежде не слишком его мучившей – сняли еще один камешек. Оба они хохотали как безумные, так как Сибилла передавала ситуацию с неподражаемым юмором, и оба потом долго еще вспоминали свой безумный смех на мосту через Сену – окна машины открыты, ветер треплет волосы, и под одним из сиденьев мина замедленного действия.

Вскоре Сибилла уехала: приближалась Пасха, а в семье Сибиллы было заведено встречаться на Пасху в Пуатье, в уютном чистеньком домике, купленном ее отцом. Именно в этом домике укрывались от свалившихся на их головы бед все члены этого разветвленного семейства, в нем крестили новорожденных, праздновали свадьбы и оплакивали разводы. Франсуа, которого никогда не осеняла тень семейственности, так как позади не стояло никакого родословного дерева, отстранял от себя многочисленную чужую «листву» как незаслуженную привилегию. А Сибилле длинный деревенский дом на розовато-желтой глинистой земле всегда напоминал о ее корнях. (Хоть и родилась она в Праге.) Дом стоял в двухстах пятидесяти километрах от Парижа, в двухстах километрах от моря и всегда был защитой и ей, и родителям, и братьям, и кузенам, потому что ядовитые испарения столицы никогда не дотягивались до этих бескрайних зеленых полей и непробиваемо синего неба.

Так вот, когда старший брат Сибиллы Дидье вытаскивал из машины ее чемодан, он вытащил из-под сиденья и небольшой плоский сверток. Сибилла, если и удивилась, то не слишком, узнав на страницах почерк Франсуа… Ведь Франсуа всегда разбрасывал свои бумаги, они валялись как попало дома, рассыпались на столиках кафе. Наверняка и эти были нужны ему, и поэтому следовало переправить их как можно быстрее, скорым поездом, а может – почему бы и нет? – просто факсом. Интересно, а есть ли факс в этой мирной глуши?

В общем, вышло так, что Франсуа все-таки ухитрился добраться до этой глуши, да, да, Франсуа, такой по временам возбужденный и нервный, все-таки оказался среди мирных дремотных равнин и сонных коров, чье мычанье почти не тревожило ночной тишины.

Дидье, старший брат Сибиллы, нес ее чемодан и распахнул перед ней ворота. По посыпанному гравием двору они шли рядом, попадая в ногу. В левой руке Сибилла держала листки, подобранные в потемках в «Фиате». Они вошли в желтый круг света прихожей, потом в освещенную лампой гостиную с простодушным и радостным ощущением привычности и надежности всего окружающего, как и должно быть в доме детства. Если бы Сибилла только заподозрила, если бы поняла, что она вносит в дом, она бросила бы эти листки на землю, разорвала бы в клочки, растоптала бы, сожгла, но она не ведала, что классически правильные прямоугольники своими каббалистическими знаками вот-вот разрушат и разрушат надолго безмятежную надежность ее родного дома.

Но сначала прозвучали радостные, теплые приветствия, традиционные семейные шуточки сомнительного свойства, потом был ужин с куском пирога, специально оставленным для Сибиллы, а потом отдых на широкой кровати, где она спала всегда одна, под знакомый-знакомый шорох листвы о ставни. Извечной битве ветвей со ставнями вторил топот собачьих лап во дворе и еще гуденье запоздалого автомобиля, донесшееся совсем уж издалека, с дороги, сквозь толщу тумана. Сибилла заснула быстро, утомленная долгим днем, тряским путешествием в «Фиате» – за секунду до сна она еще колебалась, а не заглянуть ли ей в листки, положенные на письменный стол здесь же в спальне, колебалась, но истома и усталость взяли свое – как же часто лень и усталость бывают к нам добрее и милосерднее, чем любознательность и энергетичность. И Сибилла заснула, подложив руку под голову, и увидела во сне Франсуа Россе.

В тот же час, только на двести пятьдесят километров севернее, в Париже, Франсуа Россе, снившийся Сибилле, потягивался на персидском ковре – каждый оттенок, каждую ворсинку которого создал неутомимый труд ловких женских пальцев в прошлом веке, – самом красивом из бесценных серовато-розовато-сиреневых ковров, купленном благодаря неисчислимым прибылям Гельмута Фогеля, покойного мужа хозяйки ковра. А сама хозяйка, сильно состарившаяся девочка-подросток, лежала рядом со своим любовником и смотрела сквозь застекленную балконную дверь на звезды, в эту ночь очень яркие и очень грозные, какими обычно в Париже они не бывают. Чаще всего городской смог, дым, облака или тучи прячут их царственный блеск, лишь намекая случайному прохожему о том божественном трепете, восхищении и любви, какие испытывали к ним минувшие поколения. Но в этот вечер над Парижем звезды не только пылали, но, ярко, тревожно вспыхнув, еще и падали, и гасли, и Франсуа Россе все пытался припомнить строчки из Виктора Гюго, которые когда-то учил в школе, но память с трудом поддавалась на его усилия:

Моавитянка Руфь

Та-та-та вечном диве

Та-та задумалась, какой небесный жнец

Работал здесь, устал и бросил под конец

Блестящий этот серп на этой звездной ниве?[3]

Наступает час, миг – один и тот же для всех, – и человеческие существа покоряются колдовству звезд. Они поднимают голову, запрокидывают ее, чтобы полюбоваться ими. Случается такое чаще всего тогда, когда звезды падают дождем, когда все вокруг дышит теплом, когда земля благоухает, когда знатоки называют падающие звезды метеоритами, а поутру удивляются, что не нашли следов от этих метеоритов на своих огородах. Мнимая, но ученость, и пусть самая скудная, но поэзия всегда были чем-то милы Франсуа, а сейчас ему было интересно, почему лежащая с ним рядом женщина по имени Муна, всегда ровная и очень ласковая, не дивилась нежданному беззаконному звездопаду у себя над головой. Вот одна из звезд безрассудно разделила небо пополам между Инвалидами и Монмартром и сгорела в своем мерцающем полете. Франсуа обернулся к Муне и, оперевшись на локоть, смотрел на нее в мягком свете изящной лампы с матовым абажуром, поставленной между ними, – лицо Муны казалось нереальным, некий кинопризрак сороковых годов, которому он все пытался подыскать эпитет, но так и не подыскал. Франсуа никогда не задумывался о ее возрасте, скорее он отмечал качества, какие у нее появились с возрастом, и, как это ни смешно, они казались ему приобретениями, а не потерями.

– Тебя не пугают звезды? – спросил он. – Звезды, которые загораются, падают и опять загораются?..

– Но мы же видим всегда одни и те же звезды, – ответила Муна. – Я знаю, что какие-то из них умирают, гаснут, но наши звезды всегда на небе, наши или почти что наши…

Ресницы Франсуа дрогнули, он повернулся и улегся на спину, улыбнувшись про себя. Да, ничего не скажешь – суждение было женское и к тому же слишком уж уравновешенной женщины – такой женщине все может представиться собственностью, в ее глазах все неизменно и неподвижно. Однако сколько браков разрушилось из-за ощущения нерушимости и чувства собственности, сколько жизней скатилось в бездну, безумие, хаос? Сколько художников творили, не желая смириться с кошмаром неизменности? Шуман… и кто еще? Нет, к курсу истории искусств он сегодня вечером не готов. Они лежали на ковре в легких брюках, босые, и рядом с каждым стояло по бокалу с коктейлем, а открытая в небо балконная дверь предлагала им лицезрение звездных потусторонних миров. Все готов был принять Франсуа в этот вечер, все, кроме ощущения остановившегося времени, когда прошлое выдают за настоящее, а о будущем забывают вовсе… Но обсуждать подобные сдвиги сознания с женщиной он никогда бы не стал – не возникало желания, он и про себя-то иногда спрашивал, а не засела ли у него в голове какая-нибудь махистская дурь?

Франсуа придвинулся к Муне, погладил плечо и стал целовать грудь, вдыхая сумрачный запах духов, да, очень сумрачный для такой, казалось бы, безобидной женщины. Время перевалило за полночь. Сибилла наверняка уже мирно спала у себя в большой детской, куда ему выпало однажды счастье заглянуть одним глазком. И, должно быть, ей снится он, Франсуа, на кровати в доме на бульваре Монпарнас между двумя тихими двориками. И сон Сибиллы не казался Франсуа ложью. Сон ничему не противостоял, он был просто отдален от него, им просто снился один и тот же сон.

– Из чего вон тот твой свитерок? – спросил Франсуа у Муны.

Серо-голубой свитерок Муны напоминал нежнейшее облачко, пух, но чей – птичий, кошачий, одуванчиковый? – в общем, воздушный, но какой, Франсуа не мог догадаться.

– Он из… – начала она, – понятия не имею, из чего…

– Но стоит целое состояние?

– Да, конечно…

И Франсуа заговорил о другом, потому что разговор о свитерке был для него единственной возможностью поговорить о Сибилле, так он выяснял, чем сможет ее порадовать, «этакий мелкотравчатый Сван», – оценивал он себя.

Звяканье графина о стакан вторглось во взволнованный мучительный диалог фортепьяно с виолончелью, в могучий бетховенский прилив. У Муны был не один десяток пластинок, много опер (когда-то она собиралась стать оперной певицей), много классической музыки (два-три конверта, правда, остались нераспечатанными), что-то из Шопена, что-то смутно знакомое из Штрауса и еще много старых оперетт, которые Муна, похоже, прятала, а Франсуа всегда отыскивал. Ему нравились все эти вальсы, польки, чардаши, соблюдавшие строгие правила и в то же время такие кокетливые, веселые, но порой и с каким-то отчаянием: танцы, которые легко было сделать из радостных печальными, из быстрых медленными.

По ковру потянуло неожиданно холодным ветром, и Муна, вздрогнув, прижалась к Франсуа. Он перегнулся и достал из-за ее спины серо-голубой свитерок и накинул ей на плечи, хотя знал, что это не поможет. Слишком долго ей было холодно, так долго, что согреть ее мог только алкоголь, и, может быть, иногда он, Франсуа. Муна жила, дышала в каких-то иных пространствах, даже если любила его, если полюбила больше, чем предполагала. Муна… бедняжка Муна, которую в комедию жизни дурной режиссер ввел на пуантах, и она мечтала любить, петь и пить, как поют, пьют и любят в опереттах Штрауса, но оставалась, в конце концов, наедине с алкоголем, хоть и не теряла никогда благопристойности, и вот теперь, без всяких особых причин, всерьез влюбилась в Франсуа. Франсуа разобрался во всем этом не сразу, а вернее, как следует понял только сейчас. Может, потому, что они себе не лгали, не разыгрывали комедий, не внушали иллюзий. Они на самом деле были друг другу по душе, а не воображали это, не говорили этого, может, поэтому Муна и попросила его только об одном: поработать вместе с ней над пьесой, которая принадлежала другой, точно так же, как другой принадлежал и сам Франсуа. Он все понимал, но не чувствовал, что может сказать ей, что может всерьез поверить, будто между ними уже все кончилось. Как можно сказать «кончилось» о том, что никто не собирался длить, что даже не начиналось? Возможно, главной роскошью их недолгой истории, ее очарованием, возможностью ее и ее правдой и была та самая неспособность как Франсуа, так и Муны хоть однажды заговорить о себе в будущем времени. Ни слова об отдыхе вместе, о путешествии, ни одной совместной мечты. Их единственным будущим было туманное будущее театральной пьесы, которая им не принадлежала и не будет принадлежать никогда, что было заведомо ясно с самого начала. И вместе с тем пьеса была той единственной реальностью, которую они могли обсуждать совместно; в политических вопросах Муна слушала Франсуа, в поэтических пыталась ему подсказывать, хотя память у нее была не лучше, чем у него. Казалось, они должны были бы умереть со скуки, но, как ни странно, непосредственность настоящего и их собственная непосредственность протягивала между ними какие-то полусемейные, получувственные узы, связывая чем-то вроде привычки к непривычному, на что среди всех женщин, которых знал Франсуа, оказалась способна только Муна. А может быть, первым и главным связующим звеном был алкоголь, который и расслаблял их, и поддерживал ту целительную дистанцию, в которой нуждались их сердца? Да, было бы легко, было бы очень удобно свести все особенности Муны к этой одной ее склонности, в общем-то такой естественной, распространенной да и скрываемой очень рассеянно, и этой же склонности приписать отсутствие любых просьб и любовных призывов, хотя порой Франсуа на протяжении целого часа выискивал, подстерегал, не мелькнет ли на ее аккуратно накрашенном детском личике что-то вроде страдания или обделенности, – ловил, ждал, но не дожидался.

Было в Муне еще и стремление к изысканности и желание каждую минуту выглядеть элегантной, было неустанное охорашивание, словно он не сводил с нее глаз, и эти ее постоянные усилия и льстили Франсуа, и вызывали уважение, и наполняли ответственностью. Он спросил Муну шепотом: «Ты хорошо себя чувствуешь?» – без всякой надежды на ответ и поменял пластинку одним нажатием клавиши, даже не посмотрев, какую ставит. Он никогда не задавался целью заведомо получить удовольствие – в любви ли, в музыке: он предпочитал прислушаться к первым аккордам, иногда терпеливо подождать минуты три, слушая то, что было ему не по вкусу, с тем чтобы все-таки дождаться пассажа, который вновь привлечет его внимание и одарит радостью. Он был слишком ленив, он не любил никакой утрированности ни в искусстве, ни в жизни, как не любил и определенности, которая неминуемо к чему-то обязывала. Да, он был слишком ленив или, наоборот, чересчур внутренне возбудим и чувствителен.

– Нет, – отвечал ему полусонный голос Муны, дремлющей на его плече, отвечал из полутьмы авансцены, а в глубине, на заднике, цвели и ликовали звезды, светились и переливались городские огни, там, в огромном парижском небе, – нет, я себя чувствую скверно: слишком много выпила, слишком долго живу, я…

– Ты слишком мало меня любишь, – произнес он, желая избавить ее от самоуничижения – впервые он почувствовал, что она к этому близка.

– О нет, неправда, – произнесла она со своим неизменным придыханием. – Знаешь, все началось с коридора, где ты стоял вместе с Сибиллой. Ты наклонился к ней, ты был сама решительность, а она сама красота, и твоя, вся твоя… Да… и с тех пор я люблю тебя с каждым днем все больше, и ты это знаешь сам…

Но Франсуа больше не слушал, не слышал. У него вдруг как-то странно свело ухо, и не только ухо – сердце. И голос сказал: «Сибилла… Господи! Что же я делаю? Я же потерял ее! Потерял Сибиллу… Что же я такого совершил, что потерял Сибиллу, которая любит меня?..»

Как будто он мог ответить…

Глава 14

Первый акт начинался именно этой фразой, Сибилла прекрасно помнила ее: «Так еще рано! Что же ты делаешь здесь один, среди этих пустынных полей? Ищешь кого-то? Нет. Ты уже никого не ищешь». Вот. А дальше все было очень похоже на прежнее, но совсем другое – хоть плачь, хоть смейся. Идиот, который с утра пораньше слоняется по полям, сам не зная, чего ему там нужно, и был тем самым Сержем, которого ей доверил Антон, юный чех, родившийся в родной ей Праге.

Свою пьесу Антон продолжил в манере необычной и трогательной, но, к сожалению, не успел закончить и доверил завершить ее Сибилле, которая очень точно чувствовала ее эмоциональную тональность. Но вторгся третий – настоящий грабитель. Он превратил пьесу в вызывающую утробный смех пошлятину, и грабителем этим был ее возлюбленный, самый близкий ей человек на земле, ее спутник, ее друг, ее брат, ее любовник и покровитель, ее демон и ее наставник, радость и забота: но теперь выходило так, что он оказался некой противоположностью того, каким она себе его представляла, каким считала своего возлюбленного. Слезы не красили Сибиллу Дельрей. Но сейчас, уперевшись локтями в подоконник, она безутешно плакала, читая и перечитывая пьесу, которую получила на чешском языке, которую перевела, пьесу, которую ей доверили. Медленно перелистывала она страницу за страницей, и упавшая слеза размывала слово или два, а случалось, падала и на пометку, сделанную красным карандашом поверх строки, несомненно, женской рукой – рукой, которую Сибилла могла бы нарисовать по памяти, рукой, которая – она знала точно – принадлежала Муне Фогель. Так значит, у Муны Фогель Франсуа проводил свои таинственные часы второй половины дня – зарывшись в ее простыни или зарывшись вот в эти бумаги, что было совершенно одно и то же, или даже хуже, потому что для человека пишущего бумаги и дороже, и ближе. Муна Фогель… так звали женщину, о возрасте которой говорить было бы неприлично. Впрочем, дело было совсем не в Муне Фогель, а в Франсуа. Франсуа, вместе с которым Сибилла жила, кажется, с тех самых пор, как узнала, что такое мужчины, или жизнь, или природа, или Париж, или метро, или книги…

Сибилла чувствовала, что жизнь ее зашла в тупик, что сама она мгновенно и навсегда состарилась и сделалась очень жалкой и, вполне возможно, истеричной, в общем, одной из тех несчастных женщин, каких в Париже бесчисленное множество, – сбитых с толку, со странностями, той же Ненси, утратившей свой стержень, женщиной без привязанностей, возможно, выскочкой или интриганкой, помешанной на успехе, какой она никогда не была и надеялась, что никогда не будет, благодаря или просто из-за Франсуа и той влекущей опасности, какой он всегда умел ее подразнить. Нет, дело было совсем не в том, чтобы вернуть себе Франсуа или найти кого-то в его духе, что было бы вполне возможно… Дело было в том, что любила она совершенно другого человека и любимый ею человек был неповторим.

Неповторима была и пьеса, и для нее не будет двух премьер: шутовской и сентиментальной под одним и тем же именем никому не известного чеха. Не будут петь дуэтом и критики, не будет дифирамбов и насмешек в адрес двух совершенно противоположных версий одной и той же истории. Сибилла немедленно отошлет текст своему другу-венгру, пусть он поступит с пьесой, как сочтет нужным, но уж в одном она будет уверена твердо: водевиля он из нее не сделает. Сама она больше к ней и не прикоснется. И Сибилла заплакала еще горше, кусая пальцы, как плакала в пятнадцать лет.

Франсуа звонил ей в деревню трижды, и по голосу Сибиллы понял, что она прочитала новый вариант пьесы, и тогда вдруг внезапно вспомнил, куда засунул этот проклятый вариант вместе с папкой. Он прямо-таки увидел, как запихивает пачку листков под сиденье и, прекрасно зная свою рассеянность, клянется себе вспомнить о ней на следующее утро, так как сейчас руки у него заняты: и журналы, и взятая из химчистки по просьбе Сибиллы одежда, и кое-какой инструмент, прихваченный из гаража. Как же он был нагружен, припомнил он огорченно, но не без сочувствия к самому себе. Бедное, несчастное двуногое – что, в конце концов, с него взять! Но ведь он же чувствовал себя героем, когда Бертомьё загорелся желанием устроить на будущей неделе ужин и пригласить Сибиллу, – героем дурацкого телесериала: он так и видел себя в безупречном смокинге, протягивающим с широчайшей улыбкой Сибилле безупречно отпечатанную рукопись: «Перелистывай, дорогая, я тут кое-что набросал, мне очень важно, что ты об этом думаешь…» И дальше, все в тех же радужных тонах: «Я писал эту пьесу вместо своей работы в издательстве, поэтому мы и купили машину и расквитались с кое-какими долгами, все благодаря таинственным трудам на квартире у совладелицы театра, а иногда даже у нее в постели…» Каким же самонадеянным идиотом он был!

Франсуа припомнил, какие делал подарки Муне – мелочь, пустячок, но из самых дорогих, – делал из чувства неловкости, щепетильности, чтобы сохранить достоинство в собственных глазах. Нет, хоть этого Сибилла не знает… Хоть не испытывает к Муне… Он попытался набрать воздуха, попытался сказать себе: «Я дышу», но легче не стало. Лжеца, лицемера, ненадежного друга, двурушника и предателя уже презирала в нем Сибилла. И то, что пошел он на это ради того, чтобы купить ей «Фиату», о которой она мечтала, совершенно ничего не меняло.

Сибилла задержалась на четыре дня, ни о чем не предупреждала, и Франсуа застал ее уже дома на бульваре Монпарнас – дома, где больше не было ничего домашнего: удивительно, как быстро все пришло в запустение, ведь и недели еще не прошло. Но Франсуа дома и не жил. Он приходил, как обычно, часам к пяти или семи вечера и ждал, лежа на кровати, когда убеждался, что Сибилла не приедет, то где-то около полуночи возвращался к Муне. К ней по-прежнему испытывал какую-то особенную нежность, правда, несколько апатичную – вовсе не в том смысле, что они не занимались каждый вечер любовью, но когда он говорил ей вдруг: тише, тише, то совсем не потому, что Муна готова была сказать или сделать что-то необычайное. Она вообще ничего не говорила.

Муна возвращалась домой около шести часов и тоже ждала, неподвижно сидя перед телевизором в обществе графина с каким-нибудь коктейлем и Курта, ожидавшего распоряжений на кухне. Всерьез она напилась только однажды и спала у себя в спальне, так что Франсуа пришлось лечь одному в комнате с голубями, растянувшись поперек кровати. Франсуа казалось, что за это время произошло неисчислимое количество событий, что было принято множество необратимых решений, но принято не им, и не Муной, и не его красавицей Сибиллой, там, в ее далекой деревенской глуши. Париж то радовал солнышком, то огорчал дождем, как оно и свойственно весне.

Когда на четвертый день он увидел, что Сибилла дома, а вернее, сначала увидел во дворе «Фиату», то испытал легкий шок, как будто за это время машина должна была рассыпаться. Именно в этот день они впервые договорились с Муной встретиться где-нибудь в городе и поужинать в ресторане, так что теперь он чувствовал себя пойманным в ловушку. Потом он собрался с силами и вошел. Сибилла стояла у шкафа, укладывая вещи. Когда он ее увидел, то с неодолимой ясностью, как всегда, почувствовал, ощутил, что никого в своей жизни не любил, кроме нее, – очевидность, пусть истрепанная, но тем более неоспоримая. А все его мысли о жизни без нее, все кошмары последних четырех дней показались ему чем-то надуманным, иллюзорным, бред, да и только. Перед ним стояла Сибилла, он так хорошо знал ее: выражение глаз, впадинка у виска, все ее гибкое подвижное тело, горячие и такие свежие губы, плотная крепкая шея – все это принадлежало ему, он завоевал все это, взял под свое покровительство, защищал, оберегал почти всю свою жизнь, а точнее, ему казалось, что будет оберегать всю оставшуюся.

Он шагнул навстречу Сибилле, а она стояла, не двигаясь. «Красавица, настоящая красавица, – думал Франсуа, – и моя, всерьез, по-настоящему моя». Предположение, что какой-то человек или какие-то обстоятельства способны посягнуть на их прошлое, разрушить их совместную жизнь, погубить их любовь, такую неистовую и нежную, было до того жестоким и неправдоподобным, что на секунду ему стало смешно и необыкновенно спокойно. Он глуповато улыбнулся и протянул к ней руки, протянул и тут же опустил.

Сибилла так привыкла видеть в каждом шаге, каждом поступке Франсуа только хорошее, оборачивать каждый его промах в удачу, во всем видеть его правоту, что его горе показалось ей – как это и бывает именно у таких женщин – справедливым воздаянием, а значит, полным правом на жестокость, какую предполагает справедливость. Поэтому сейчас ей было сладостно презирать его, ненавидеть и считать не только возможным, но и необходимым их бесчеловечный разрыв. В ее глазах он был неизбежен. Франсуа винил себя только в неверности, она считала его воплощением подлости и низости. Как опасно не понять существа обиды близкого тебе человека. Сибилла и думать забыла о Муне, она думала только об Антоне, о его пьесе, о театральной администрации, которая постаралась заманить ее в ловушку, чтобы предать покойного Антона. Она видела в этом трагедию, потому что трагедию переживала сама, хотя называлась ее трагедия «Горе» или «Разочарование». Сибилла и в мыслях не допускала стать участницей водевильной истории с изменой – нелепой, унизительной, если не для них обоих, то уж для Франсуа во всяком случае, из-за преклонного возраста Муны, хоть она о нем и не вспомнила. Но Муна для Франсуа обладала притягательностью, будоражила воображение, была для него желанна, обольстительна, опасна, как бывает любая соперница.

Однако в глазах Сибиллы, которая никак не могла чувствовать соперницей женщину на двадцать лет старше себя, увлечение Франсуа было еще одним постыдным маневром, способом заполучить поддержку несчастной стареющей женщины, чью привлекательность другой женщине не дано было понять. Почти не опасаясь Муны, Сибилла даже жалела ее. И когда Франсуа сказал: «Ты же знаешь, я люблю только тебя… Я никогда не любил никого, кроме тебя…», Сибилле и постель, и верность показались куда менее важными, чем казались они Франсуа. Она смотрела на него со снисходительной горечью. Ни единой секунды она не сомневалась, что он любит только ее! Но, кроме нее, он, оказывается, любит еще и деньги, и власть, и успех, и ради всего этого пошел на постыдный компромисс, и завяз в той поганой тине, которой они всегда брезговали. На этом взаимном непонимании они и расстались, том же самом непонимании, которое начало их отдалять друг от друга год назад.

Сибилла укладывала в чемодан вещи, и у Франсуа было время открыть ящик и показать ей контракт, который передавал ей в полное владение дом.

– Ты же здесь у себя… – сказал он прерывающимся голосом.

Еще какое-то время назад она бы заколебалась, но сейчас точно знала: это его право всегда сюда вернуться.

– Сибилла… – произнес Франсуа, и в глазах его стояли слезы, а она ждала, когда же он уйдет.

Уже совсем другой Франсуа смотрел на совсем другую Сибиллу. Потом он ушел, пошатываясь.

Чуть позже Франсуа позвонил Муне, сказал, что очень плохо себя чувствует и зайдет ее навестить завтра. Ночь в жалкой гостиничке на Елисейских полях была ужасающей. Франсуа думал и передумывал их историю, а вернее, отсутствие всяких историй между ними, и не мог упрекнуть никого – ни себя, ни Муну, ни Сибиллу.

На другой день в назначенный час он был у Муны. Но нашел только записку, Муна писала, что сейчас не в силах что-либо для него сделать, что должна поехать отдохнуть и провести свой обычный весенний курс лечения в немецком городке, о котором он и знать не знает, и что, если он захочет, они увидятся после ее возвращения. Вернуться она собиралась числа двадцатого марта, а сейчас было только первое. В общем, у Франсуа было вполне достаточно времени, чтобы забыть Муну или дожидаться, забыть Сибиллу или ждать ее. Вполне достаточно времени, чтобы страдать.

1996 г.

Примечания

1

Жорж Фейдо (1862–1921) – французский драматург, автор водевилей.

2

Роман французского писателя Реймона Радиге (1903–1923), трагическая история любви юноши к замужней женщине старше его.

3

Гюго В., Стихотворения / Пер. Н. Рыковой. М., 1981, с. 223.

Content

Франсуаза Саган
В туманном зеркале

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания