Валерий Георгиевич Шарапов

Список чужих жизней

© Шарапов В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава первая

Сентябрь, 1974 год.

Вода в Пионерских прудах серебрилась в лучах мутного сентябрьского солнца. Обильный листопад еще не начался, но процесс шел – павшие листья метили береговую зону, плавали в воде. Клонились плакучие ивы к воде, наливались багрянцем листья ясеней и кленов. Никита Платов вышел из служебной «Волги», закурил. Майору из Второго Главного управления недавно исполнилось тридцать четыре – поджарый брюнет с тонко очерченным лицом – из тех, по которым трудно что-то прочесть. «Аристократ вы, батенька, – шутили коллеги. – Ваших предков, случайно, в Гражданскую баржами не топили?» Нет, не топили. Дед работал мастером на Путиловском заводе в тогда еще Петербурге, бабушка – типографская работница. Родители, мир их праху, трудились по преподавательской линии – вбивали в бестолковых школяров азы научного коммунизма…

Пионерские (когда-то Патриаршие) пруды окружала растительность, далее возвышались крыши зданий. Местечко было частью Краснопресненского района вблизи Садового кольца, включало пруд, садово-парковую зону, несколько улиц и переулков. Вокруг водоема традиционно было тихо, люди приходили отдохнуть от трудов по закладке основ коммунистического общества. Но сегодня что-то выбилось из рамок. Утро выдалось пасмурным, дул ветер. На обратной стороне водоема возились люди. В стороне милиционеры отгоняли зевак. Никита машинально глянул на часы – начало десятого, двинулся в обход пруда. Миновал обветшалую беседку, невольно покосился. Словно кот Бегемот скорчил рожицу за решеткой, приятельски подмигнул. Мелькнула тень старины Воланда. «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова майор недавно прочел – разумеется, по служебной необходимости. А затем – перечитал, дабы заполнить неусвоенные места. Чтением, как ни странно, остался доволен, не считал его потерей времени.

Сержант из оцепления двинулся наперерез, кивнул, прочтя удостоверение, и отступил.

– Недоброе утро, Никита Васильевич, – проворчал умудренный тридцатилетним опытом работы медэксперт Корчак, закрывая лежавший на коленях чемоданчик.

– И вам здравствовать, Роман Карлович. Уже закончили?

– Пока да. – Криминалист поднялся. – Остальное после вскрытия, то есть после обеда. Приятно поработать, Никита Васильевич.

Потерпевший, видимо, был непрост, раз к выяснению обстоятельств подключили Второе Главное управление. Милицию держали на поводке, не подпуская к месту происшествия. Покойник сидел на скамье – словно живой, казалось, просто задремал. Он не падал – возможно, оттого, что ноги были расставлены. Голова опущена, руки на коленях. Одет прилично – дефицитная замша, плотные брюки – явно не отечественного пошива, демисезонные ботинки – тоже не московской обувной фабрики «Парижская коммуна». Сам не молодой, но какой-то благообразный – полностью седой, но лицо холеное, породистое, даже, выражаясь специфично, фактурное. Оно казалось немного напряженным, глаза полуоткрыты. Ни крови, ни признаков внешнего воздействия. Со стороны пруда лавочку и тело прикрывали ветви ивы.

– Доброе утро, товарищ майор, – поздоровался капитан Белинский, вставая с корточек – он что-то разглядывал под лавкой.

Возраст сотрудника приближался к сорока, но с карьерой не складывалось, хотя парень был с головой. Высокий, жилистый, ни капли жира. Виктор предпочитал одежды, скрывающие худобу.

– Вы уж определитесь, насколько оно доброе, – проворчал Платов. – Приветствую, товарищи. Что за шум с утра пораньше? Уверены, что это наша юрисдикция?

– Так начальство захотело, товарищ майор, – подал голос Олег Яранцев, молодой работник отдела. – А мы с начальством не спорим.

Парню на днях исполнилось двадцать семь, он казался даже моложе своих лет, всегда старательно хмурился, чтобы выглядеть старше и представительнее. Нарекания заслуживал редко, старался, имел способности. И удобно иметь под рукой человека, которого всегда можно отправить туда, куда самому идти не хочется.

– Гаранин Игорь Валентинович, – представила потерпевшего тридцатидвухлетняя Зинаида Локтева – невысокая, но длинноногая, с приятным, но не сразу запоминающимся лицом. – Руководитель отдела в Министерстве среднего машиностроения. По долгу службы занимался поставками расходных материалов на Семипалатинский ядерный полигон. По этой причине нас и пригласили. Гаранина опознала соседка-физкультурница – женщина каждое утро бегает по дорожкам, в том числе вокруг пруда. Она же и обнаружила тело. Проживают в одном доме на улице Адама Мицкевича, в одном подъезде, но на разных этажах. Женщина не молодая, устала, забралась под иву, чтобы передохнуть на скамье. Рядом сидел бездыханный сосед. Сначала не заметила ничего странного, поговорила с ним, потом присмотрелась. Истерить не стала, поскольку медик, работает в бюро судебно-медицинской экспертизы, то есть насмотрелась на таких товарищей… – Зинаида немного смутилась. – Побежала к ближайшему телефону-автомату…

– Ну, да, монетка не потребовалась, – зачем-то сообщил общеизвестный факт Яранцев. – Вызов экстренных служб – бесплатно.

– Именно, – согласилась Зинаида. – В МВД есть свои списки, сориентировались – им же лучше, не делать лишнюю работу. С гражданкой Захаровой, обнаружившей труп, мы еще поговорим, но это формальность. Корчак считает, что смерть наступила в промежутке от одиннадцати вечера до полуночи, то есть как минимум девять часов назад. В то время гражданка Захарова еще не вернулась с дежурства.

– Он местный, говорите… – задумался Платов. – С улицы Адама Мицкевича…

В польских поэтах, публицистах и общественных деятелях майор разбирался плохо. Но деятель, безусловно, прогрессивный, если его именем назвали целую улицу в центре Москвы. При проклятом царизме ее знали как Большой Патриарший переулок.

– Да, несколько минут ходьбы, – согласилась Зинаида. – Жена Гаранина уже была здесь, металась, плакала. Вдову увели сотрудники милиции. По ее словам, был поздний телефонный звонок, Гаранин расстроился, оделся и ушел. Сказал, что скоро вернется. Охрана чиновнику не положена – только водитель со служебным транспортом. Жена особо не волновалась, легла спать. Утром проснулась, стала нервничать, звонила зачем-то мужу на работу… Это точно соседка ей проболталась. – Зинаида тряхнула обработанными лаком волосами. – Мы долго Захарову не держали, выслушали и взяли координаты места проживания.

– Так я не понял, – нахмурился Платов, – это убийство или естественная смерть?

– Хороший вопрос, Никита Васильевич, – хмыкнул Белинский. – Это может быть даже самоубийство. Принял, например, яд и умер мгновенно. Обратите внимание, лицевые мышцы заметно напряжены. Или, скажем, случился инфаркт – сел на лавочку после волнительной встречи, почувствовал недомогание, но даже встать не успел – случился удар…

– Обе версии Захарова опровергает, – сказала Зинаида. – Во-первых, Гаранин был здоров как бык, несмотря на свой не юношеский возраст. Проблемы с суставами, садящееся зрение, бронхи от длительного курения – этим можно пренебречь. Даже волнительная встреча едва ли повлечет такой удар. С суицидом тоже мимо – человек был улыбчивый, добродушный, со всеми здоровался. Недавно купил дачу в ближайшем Подмосковье. Завтра, в субботу, собирался с женой в Большой театр на «Князя Игоря», уже билеты взяли. Супруга убивалась, вы не слышали: как она пойдет с мужем в театр, если муж умер? Действительно… как? Я к тому, что он не производил впечатления человека, готового свести счеты с жизнью. Всякое, конечно, бывает… разбираться надо.

– Я бы точно с собой что-нибудь сделал, заставь меня пойти на «Князя Игоря», – признался Олежка. И пояснил, когда все на него уставились: – Не люблю балет и оперу, тоску наводят. Моя Светлана до сих пор вспоминает, как я в Новосибе лезгинку танцевал на ступенях тамошнего театра, когда узнали, что спектакль переносится.

– Да ну тебя, – отмахнулся Никита.

Он пытливо разглядывал покойного, подошел ближе. От мертвеца уже попахивало, хотя процесс разложения еще не начался. Игорь Валентинович, кем бы он ни был, имел представительную внешность. Он продолжал недоумевать. Но, видимо, начальство знало больше рядовых исполнителей. «Оперативно среагировали, – мелькнула мысль, – еще ведь только утро». Он задержался в архиве, куда поехал к восьми утра – того требовали текущие дела. Коллеги уж работали, его перехватил вахтер в архиве, вовремя снявший трубку.

– Сколько лет потерпевшему?

– Пятьдесят восемь или пятьдесят девять, – откликнулся Олежка.

«Скоро на пенсию», – подумал Никита.

– Родственники есть, кроме жены?

– Выясняем, – отозвался Белинский. – Вроде дочь, замужем… или была… разберемся.

– По следам эксперты отработали? Кто-нибудь подходил к этой лавочке?.. Что в карманах?

– Следов множество, – вдохнула Зинаида. – Место популярное… целоваться на эту лавочку молодежь приходит. За ветками не видно, что происходит, гм… Все истоптано, мусор, собачьи экскременты… Несколько свежих отпечатков обуви люди Корчака зафиксировали, в отчете опишут детально, но, сами понимаете… Вчера на этой скамье кто только не сидел… В карманах у убитого ключи от квартиры, сигареты «Уинстон», зажигалка «Зиппо», больше ничего… А что вы удивляетесь, товарищ майор? Не «Приму» же ему курить и не от спичек же прикуривать. Представьте, какие связи и возможности у таких людей… Эксперт на шее обнаружил подозрительную отметину, похожую на след от укола. Сейчас ее не видно, голова наклонена. Увезут в морг, проведут вскрытие – тогда и скажут, что к чему… Скоро должны подъехать. – Зинаида посмотрела на часы. – Наши труженики посмертных дел, конечно, не разгонятся, но свою работу пока делают.

«Интересно, – подумал Платов, – патологоанатомы и их подручные тоже борются за перевыполнение плана? Принимают повышенные обязательства, участвуют в социалистическом соревновании?»

‒ Хорошо, будем ждать заключения специалистов, – резюмировал Платов, – и только после этого – действовать. Пусть решает руководство. Нам же есть чем заняться? – Он испытующе оглядел своих подчиненных.

Люди были грамотные, работалось с ними комфортно, но не всегда хватало одного доброго слова, чтобы придать им ускорение в работе. Сотрудники, соглашаясь, закивали: работы много, кто бы еще разрешил самим распоряжаться своим рабочим временем…

Машина из морга подошла минут через десять. Безмолвные санитары переложили тело на носилки, укрыли простыней и загрузили в «буханку» с красным крестом. «Вот и нас так когда-нибудь», – шепотом произнес Белинский и покосился на начальника. Начальник промолчал – не поспоришь. Милиция снимала оцепление, коллеги потянулись к служебному «РАФу», стоящему за деревьями. Расходились зеваки. Майор Платов не спешил покидать место происшествия, озирался, прислушивался к ощущениям. Ощущения были разные, но в целом ничего хорошего. Из-за беседки определенно выглядывал и подмигивал кот Бегемот…

От работы майор не прятался, но все же рассчитывал на другой вердикт. «Искренне жаль, Никита Васильевич, – безжалостно поведал Роман Карлович Корчак, – ни о каких инфарктах или инсультах речь не идет. У товарища Гаранина были здоровые сердце и сосуды, нам бы с вами такие. В шею сделали укол, и в организм проникла лошадиная доза препарата на основе строфантина. Это гликозид, сердечное средство. В малых дозах помогает бороться с аритмическими проявлениями сердечной деятельности. В больших – вызывает мгновенную остановку сердца. Доза была такой, что не оставила потерпевшему ни малейшего шанса выжить. Дальше решайте сами. Теоретически он сам мог уколоться и ввести себе препарат, но как-то сложно. Есть множество других доступных способов покончить с собой. И где в таком случае шприц? Впрочем, сами мозгуйте. Я вас не сильно огорчил, Никита Васильевич?»

Генерал-майор Вахмянин Петр Иванович был настроен решительно. Невысокий, седоватый, он вышагивал по кабинету, сцепив руки за спиной.

– Текущую работу передай Жирову, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – С сегодняшнего дня ты и твоя группа занимаетесь Гараниным. Убийство должно быть раскрыто, причастные лица – обезврежены и должны дать признательные показания.

– Я чего-то не знаю, товарищ генерал-майор? – осторожно спросил Платов.

– Мы все чего-то не знаем, – огрызнулся генерал. – И чем больше узнаем, тем меньше мы знаем. И это, знаешь ли, не гипербола с параболой. Пока для тебя хватит. Есть над чем работать. Появится необходимость – получишь информацию в полном объеме. Все это может быть писано вилами по воде, а может… Не приведи бог, конечно…

Генерал-майор изъяснялся загадками, но фронт работ обеспечил. Информацию собирали по крохам, медленно. Нехватка людей в отделе никого не волновала. Ночь Никита провел в каморке, смежной с рабочим кабинетом, на старом кожаном диване. Четыре часа на сон – и все удовольствие. Ехать домой – а это не куда-то, а в Строгино, – значит, вовсе остаться без сна. Дома, к счастью, не ждали (впрочем, к счастью ли – еще не разобрался). Жена помахала ручкой и растворилась в неизвестном направлении, заявив, что мечтала не об этом. Дети остались в нереализованных проектах. Сестра Екатерина проживала в славном городе Поронайске в южной части Сахалина – то есть в наиболее отдаленной от Москвы точке Советского Союза. С Марьей Павловной, смешливой особой, мнящей себя актрисой, Никита расстался месяц назад. В этой взбалмошной барышне что-то было, но, чтобы докопаться до этой изюминки, пришлось потратить кучу нервов и в итоге расстаться. Новой пассией пока не обзавелся, да и не ставил перед собой такой цели. Все приходило само, в нужный день и час. Утром проснулся, извлек из шкафа свежую сорочку, отправился в общий санузел чистить зубы…

Супруга убиенного Гаранина обладала повышенной чувствительностью. Слезы лились, как вода из водопада. О том, что мужа убили, пришлось сообщить, иначе беседа потеряла бы смысл. Объявилась дочь, помятая, хотя и молодая (та, что замужем или нет), неумело успокаивала мать. Инна Савельевна горстями пила таблетки, насилу пришла в себя. Ничего ценного она не сообщила, Игорь Валентинович был прекрасным человеком, беззаветно любил свою семью, особенно внуков, оставшихся без отца, когда «этот козел» сбежал от ее Наденьки. Дочь живет в Зеленограде, примчалась по первому зову. Никита терпеливо выслушивал, задавал наводящие вопросы. Игорь Валентинович занимал ответственную должность, работал с чем-то связанным с ядерными испытаниями. Про свою работу не рассказывал – это запрещалось. У него никогда не было врагов, кому и зачем понадобилось его убивать? С работы он в дом никого не приводил, застолья устраивали редко, только с родственниками. На работе, конечно, задерживался, но как иначе на такой-то должности?

– Как вы познакомились, Инна Савельевна? – вкрадчиво выспрашивал Никита. – Вспомните молодые годы. Вы же знаете биографию собственного мужа?

Еще бы ей не знать биографию собственного мужа!

– Вы уверены, товарищ, что это уместные вопросы? – насупилась дочь. – Неужели не видите, в каком состоянии моя мама?

– Мы все понимаем, – кивнул Никита. – Можем уйти, проявив деликатность и такт. Но преступник должен быть пойман, согласны? Так что завтра опять вернемся и продолжим задавать вопросы. В том числе вам, Надежда Игоревна. Может быть, закончим уже сегодня?

– Наденька, я отвечу на все вопросы, – всхлипывала безутешная вдова. – Спрашивайте, товарищ, если всерьез считаете, что я могу помочь…

Игорю Валентиновичу было 58 лет. Еще два года – и на пенсию с чувством выполненного перед страной долга. Уже прикупили домик на зеленоградском направлении, вернее, продали предыдущий и купили новый – чуть просторнее. Это не запрещено законом – к тому же заслуженным людям. В Министерстве среднего машиностроения, управляющем атомной отраслью промышленности, Игорь Валентинович трудился с 53-го года – считай, с момента его образования. Квартиру на улице Адама Мицкевича (кубатуру помещений Никита оценил) получили десять лет назад – не просто так, а за заслуги перед отечеством. До этого перебивались, жили в Серпухове, потом в Химках, ютились в «крохотной квартирке» в Новых Кузьминках… Сам он родом из городка Осташков, что Калининской (бывшей Тверской) области. В эпохальных событиях по понятным причинам не участвовал. В 34-м году, как обычный советский человек, отправился служить в Красную армию, долг Родине отдавал на Дальнем Востоке, где было неспокойно, вернулся в 37-м… На этом месте Инна Савельевна споткнулась, с усилием продолжала. Были перегибы, знаменитое «лес рубят, щепки летят». Об этом официально признано на XX съезде партии… Ее отца, преподавателя в техникуме, арестовали, дали десять лет без права переписки. Родители Игоря тоже пострадали, но до тюремных сроков не дошло, получили поражение в правах. Но оба поступили в Калининский инженерный институт, где и познакомились. Окончить не дала война, враг рвался к Москве. Игорь Валентинович записался добровольцем, не стал ждать, пока мобилизуют. Инну Савельевну с семьей эвакуировали под Владимир, она была беременна Надеждой. Страшные годы, перебивались, как могли, жили надеждой (и той, которая подрастала, – тоже). Работала на заводе в ночную смену, утром бежала к матери, которая сидела с Наденькой. Но страшнее всего – неизвестность. Когда врага погнали, вернулись в Осташков (без матери, та скончалась в эвакуации). В один прекрасный день появился Игорь Валентинович, живой, хотя и не совсем здоровый – с хроническим бронхитом! Это не имело значения, Инна Савельевна цвела и пахла. Гаранин попал со своей частью в окружение, долго выбирались, потом отправили на переформирование. Адрес любимой он просто не знал, тоже мучился от неизвестности. Война закрутила, опять окружение, партизанский отряд, в котором он воевал больше года, пока немцы не устроили облаву и не уничтожили весь личный состав. Спаслись несколько человек, скитались по деревням в немецком тылу, примкнули к подполью. Все проверки НКВД после завершения боев Игорь Валентинович прошел, чист перед Родиной и партией. Дальше тоже было тяжело, но это такая ерунда! Выжили, были вместе! Дочурка подрастала, охотно признала папу. Доучились, одновременно работали. С 50-го года Игорь Валентинович – в системе, связанной с атомной промышленностью, поднимал на своем посту страну на ноги, потом был Семипалатинский полигон, ездил туда в командировки, участвовал в испытаниях…

С этим все было понятно. Испытания на Семипалатинском полигоне проводились с 49-го года. В среде специалистов объект носил название «двойка». Атомное оружие, водородное, пуск первой в мире баллистической ракеты с ядерной начинкой. Проводились испытания на прочность к воздействию поражающих факторов – ракетной техники, шахтных пусковых установок. За тридцать лет провели сотни ядерных испытаний. Их мощность в тысячи раз превышала мощность «Малыша», сброшенного на Хиросиму. По неофициальным данным, от испытаний на казахстанском полигоне пострадали сотни тысяч людей – лучевая болезнь от утечек радиации, прочие приобретенные хвори, заражение почвы, многочисленные аварии с человеческими жертвами…

– Постарайтесь вспомнить, Инна Савельевна, в последнее время с Игорем Валентиновичем все было в порядке?

Странно, женщина вспомнила. Собственно, никогда и не забывала. В последнее время с Игорем Валентиновичем ВСЕ было не в порядке. Это началось примерно десять дней назад. Он пришел поздно, был мрачен, на редкость немногословен. Сказал, что все в порядке, просто устал, попросил жену его не доставать. Ночью мужа в постели не оказалось, он, угрюмый, сидел на кухне, пил коньяк. Обычно к спиртному он был равнодушен, выпивал по праздникам, мог перехватить стопочку в выходной день. Инна Савельевна испугалась, на цыпочках ушла в спальню. Наутро пыталась выяснить, в чем дело, но нарвалась на грубость. В последующие дни супруг пытался выглядеть как обычно, но что-то его грызло. Откровенничать не хотел, увиливал, ссылался на временные трудности на работе. Запасы коньяка в доме иссякли, утром вставал тяжело, через силу отправлялся на работу. Несколько раз опоздал, и водителю пришлось ждать. Вдова пошутила сквозь слезы: пил коньяк, просто как маньяк… Помимо прочего, Игорь Валентинович стал пропадать в личное время. Но у него точно не было любовницы – когда он приходил, от него не пахло духами, он чего-то боялся. В роковую пятницу вернулся с работы часов в восемь, отпустил водителя. Сидел в кабинете, с мрачным видом перебирал старые журналы – «Наука и жизнь», «Моделист-конструктор». Поздно вечером зазвонил телефон. Инна Савельевна как раз проходила мимо. Но Гаранин опередил жену, оттолкнул – чего обычно себе не позволял, схватил трубку. Голос абонента Инна Савельевна почти не слышала, вроде звонил мужчина. Гаранин помедлил, буркнул: «Хорошо, я буду», положил трубку. Затем начал спешно одеваться, на расспросы не реагировал, только бросил, что скоро вернется. Дальше все известно.

– В какое время состоялся этот телефонный разговор?

Примерно в половине одиннадцатого – на часы она не смотрела. Может, и позднее. Гаранин выскочил из квартиры, даже не обернулся, чтобы попрощаться. На этом месте Инну Савельевну накрыла новая волна рыданий. Сотрудники Комитета деликатно попрощались и удалились.

Выходные пропали самым безжалостным образом. Большинство организаций не работали, запросы не принимались. Даже для сотрудников Комитета не все двери открывались. Достучаться до телефонной станции было невозможно. Уточняли этапы биографии Гаранина – никаких разночтений со словами супруги. Нормальный советский человек, прожил достойную жизнь, достойно вел себя в годы Великой Отечественной войны. В криминале не замешан. Чем занимался по работе – выяснили только в общих чертах. Сомнительно, что это имело отношение к убийству. Выдача разрешений на проведение испытаний, работа с организациями, отвечающими за безопасность проведения работ, контроль грузов, отправляемых в район полигона. Что-то крылось в его прошлом или в «параллельной жизни», наличие коей предположил капитан Белинский.

– Обрати внимание, Никита Васильевич, потерпевшего убили не ножом, не шилом, не отверткой. Не множеством других популярных и доступных способов. А инъекцией смертельно опасной дозы лекарства – то есть с помощью шприца. Заранее подготовили, держали в кармане или в сумке. Во время разговора улучили момент и применили. Оружие шпионское, как ни крути. И навыки нужно иметь, чтобы его применить. Жалко, что у Захаровой алиби, но что поделать? Нечисто с этим Гараниным, Никита Васильевич. Не промышлял ли он шпионажем в свободное от работы время?

Вопрос был законный. По запросу подключили Первое Главное управление – внешнюю разведку. Те в свою очередь – осведомленные источники за рубежом. Все было чисто – по крайней мере, на первый взгляд. Информация по линии данного учреждения Минсредмаша за бугор не сливалась. В поле зрения контрразведчиков этот сектор не возникал. Это было странно. Имела ли место шпионская деятельность?

Осень между тем на месте не стояла. С понедельника зарядили дожди, усилился ветер. Народ утеплялся, извлекали из домашних хранилищ шарфы и перчатки. Олежка Яранцев кашлял и чихал, жаловался, что в доме из лекарств – только градусник, и он совсем не помогает. Отсутствует у молодежи склонность запасаться таблетками, а бегать по аптекам – так расточительно. Зина Локтева вошла в отдел мокрая и жалкая. Прическа развалилась, тушь потекла, и в глазах блестели слезы. Зонт был вывернут – ветер постарался, пока бежала от остановки до управления. Чуть не унесло – как девочку Элли вместе с ее домиком. Олежка, как истинный джентльмен, тут же бросился ремонтировать зонт, доломал окончательно, чем только усилил тягостное состояние сотрудницы. Зинаида сидела за столом, приводила себя в порядок и скорбно смотрела на Платова. Муж был, но весь вышел, с детьми тоже не сложилось. Начальник вызывал интерес, но сама инициативу не проявляла. Сделай начальник первый шаг – и все бы пошло как по маслу. Но правило было железным – никаких отношений на работе. Мороки и так хватает. Верный товарищ, украшение кабинета – это другое дело…

Виктор Белинский появился в отделе, намного опоздав. Объяснил, что работал. В глазах сотрудника поблескивал подозрительный огонек. Он снял непромокаемый плащ с капюшоном, пристроил на вешалке.

– Я все-таки достал телефонную станцию, командир. Лично поехал, корками тряс. На домашний телефон Гараниных в вечер пятницы поступил только один звонок, в 22:38. Звонили из телефона-автомата, находящегося у дома 34 по улице Молодогвардейской. Это окрестности станции метро «Молодежная», западная часть нашего города. Во всем квартале единственный таксофон. Разговор длился сорок секунд. Достаточно, чтобы назвать место встречи и выслушать ответ.

– Минутку, – встрепенулся Олежка, – от «Молодежной» до Пионерских прудов – изрядный крюк. Гаранину пришлось бы долго ждать на той лавочке.

– Во-первых, не факт, что они встречались у той лавочки, – отрезал Белинский. – Могли присесть на нее позднее. Свидетелей все равно не было. Во-вторых, без вариантов, Олег Михайлович, – другого звонка на телефон в квартире не было. Звонил убийца. В-третьих, крюк не изрядный. В-четвертых, вряд ли он поехал на метро, хотя и мог. Зачем привлекать к себе внимание? Использовал такси или личный транспорт, вышел, скажем, не доехав квартал. В одиннадцать вечера улицы пустые и светофоры желтые, можно домчать с ветерком. В-пятых, Гаранин мог и подождать, чай, не барин – он наверняка считал, что будет решаться важный вопрос.

– В принципе не ошибся, – хмыкнула ожившая Зинаида.

– Я все правильно сказал, Никита Васильевич? – повернулся к начальнику Белинский.

– Правильно, – кивнул Платов. – Одного не понимаю – зачем ты разделся? Ниточка, конечно, слабая, но отработать надо. Выезжайте с Яранцевым – немедленно.

Это была единственная ниточка, и отработать ее следовало по полной программе. Окрестности пруда прочесали вдоль и поперек, опрашивали граждан – может, кто-то гулял в вечернее время. Таковых не нашли, преступнику дико повезло. У искомого здания по улице Молодогвардейской находились два жилых четырехэтажных дома (включая сам 34-й), небольшая типография и склады фабрики фотохимикатов. Местечко – не проходное. Аппарат в телефонной будке работал. Снимать отпечатки пальцев было бесполезно, сколько людей уже хватались за трубку! Чекисты не отчаивались, навестили типографию, вход в которую располагался напротив таксофона. Каморка сторожа была здесь же, и окна выходили на дорогу. Человек отдыхал, его адрес дали. Гражданин оказался непьющим, ходил с палочкой. Корочки КГБ чуть не довели до инфаркта. Что он сделал? Он такой маленький человек… Товарищу популярно объяснили, что его не арестовывают. Сторож успокоился. Он очень ответственный работник – это касается того, что находится внутри здания. Совершает регулярные обходы, проявляет бдительность. Но вот относительно того, что находится через дорогу… Курить на крыльцо он не выходит, курит с разрешения начальства в своей будке. В окно не видно, что происходит на другой стороне дороги. В пятницу была обычная рабочая ночь, никаких происшествий. Иногда проезжали машины. Одна из них остановилась, простояла минут пять – не исключено, что возле той самой будки…

Сторож на складах тоже не был в восторге от встречи. Его владения находились наискосок от 34-го дома, и теоретически он мог что-то видеть. От человека попахивало, но в это время суток он выпил еще немного. Да, он знает эту будку, сам иногда бегает звонить, но в вечер пятницы – извините… В означенное время он на крыльцо не выходил. Покурил в половине одиннадцатого, а в следующий раз – уже после полуночи, выпив на ночь крепкий чай. Он видит эту будку, ну и что? Как можно ночью запомнить человека, который из нее звонит? Темнота, фонарь далеко, и дистанция – метров сто…

Платов приказал довести эту тему с поиском свидетеля до конца. Разбиться в лепешку, но сделать все возможное. К работе привлекли местного участкового и нескольких патрульных. Начался планомерный обход жилых зданий по соседству, въедливые беседы с гражданами. В первый день обнаружили притон – попутно составили протокол. Выявили гражданина в наколках, скрывающегося от правосудия, отвезли в отделение. Оказалось, гражданин состоит в республиканском розыске за разбой и со дня на день собирается махнуть на юга. «Ну, хоть что-то, – ворчали милиционеры. – Жаль, не мы получим премии и грамоты».

На второй день… произошло невероятное. Нашелся очевидец!

– Представь, Никита Васильевич, сработало! – впоследствии докладывал Белинский, и его обычно невозмутимое лицо было в эту минуту еще какое «возмутимое»! – Некий гражданин Свистунец, работает мастером в райкомовском гараже, основательный такой, степенный дядя. Примерно в десять тридцать пять вышел покурить на балкон. Время запомнил – в 22:30 закончилась очередная серия «Четыре танкиста и собака» – ну, польский многосерийный фильм, он сейчас идет… Жена заставила слазить на антресоли, что-то достать. За пять минут справился – и на балкон. Живет на третьем этаже, та будка – четко под ним. Половину папиросы выкурил, машина подъехала и встала у тротуара. Двигатель выключили, фары погасили. По очертаниям «Жигули» первой модели. Цвет не поймешь, ночь кругом – но темный. На улице, по его словам, вообще не было прохожих. Редкие авто проезжали. Из машины вышли двое, один закурил, остался на месте, другой отправился к будке. Говорил не больше минуты, вышел. Лица Свистунец не разглядел, и оно ему надо? Но вроде высокий, худой, не молод, в коротком прямом пальто. Знаете такие, драповые, модные – их наша фабрика шьет… Второй – значительно ниже, в кепке, курточка на нем куцая. Переговорили минуту, затем тот, что длинный, двинулся пешком по тротуару в противоположную от центра сторону, а второй докурил и сел в машину. Сначала двигатель заработал, затем фары включились. Свистунец смотрит, что-то не то, левая фара не горит, только подфарник слабо иллюминирует. Он в этих вещах понимает, ездить с такой неисправностью нельзя. Но если очень хочется… то можно. Дорогу в принципе видно. Тот парень тоже заметил, что фара не горит, вышел, осмотрел фару. Глухо так выругался. Конечно, запасной лампочки нет, купить только утром можно, и то не факт. Хрен их купишь, дефицит, за ними побегать надо. Ну, что делать? Гаишники остановят – на первый раз предупреждение. В общем, развернулся и поехал в направлении центра. Я так думаю, Никита Васильевич, это и был наш убийца. А точнее, исполнитель. Банда у них. Но тот, что высокий, руки не марает…

– И что нам это дает? – задумался Платов. – Невысокий, в кепке, ездит на «копейке» темного цвета… Таких тысячи в Москве, Виктор. А свою фару он уже наверняка починил.

– Вот и я так подумал, – кивнул Белинский, – А потом задумался. До утра-то он точно не мог починить фару. Имей в запасе лампочку, сразу бы и поставил, не стал бы рисковать. Значит, поехал, как есть, на мокрое дело. Судя по всему, доехал. А дальше… Эх, думаю, была не была, почему бы не проверить? Ведь теоретически его могли остановить – куда он мог поехать после посещения Пионерских прудов? Сделал запрос в ГАИ, подняли базу. И представляешь, точное попадание! В начале первого ночи на стационарном посту на Волоколамском шоссе инспекторы остановили машину с горящим левым подфарником!

– Так, продолжай. – Никита напрягся.

– Темно-синий ВАЗ‐2101, внешность водителя соответствует приметам, и куртка, кстати, короткая. Убегать не стал, остановился. Трезвый, правила в целом не нарушал, вел себя адекватно. Сокрушался, вроде все работало, и вдруг – бац. А где он ночью эту проклятую лампочку найдет, если ее и днем-то не найти? В общем, сжалился инспектор, отпустил автолюбителя. Добрые они у нас.

– Номер машины запомнил? – Никита начал вставать из-за стола.

– Он даже фамилию запомнил – ведь первым делом просмотрел водительское удостоверение. Память хорошая у человека, помнит все, что не надо. Колчин Николай Петрович, житель Волоколамска. Даже в паспорт глянул – прописан по адресу: улица Пермская, 29, это частный сектор. Я позвонил тамошнему участковому – да, есть такой, мужику под сорок, одинокий, сидел, но исправился, работал медбратом в местной больнице, но уволился после конфликта с начальством…

– Не вспугнули? – От волнения дышать стало трудно.

– Уверен, что нет, товарищ майор. Я участкового на Чукотку сослать обещал, если Колчин что-то заподозрит.

– Так, мужики и бабы, давайте думать и планировать…

Могли ошибиться. Мало ли машин с неработающими фарами? Но так гладко все складывалось! Дождь зарядил с раннего утра. В частный сектор въехали на двух машинах – обычных, с гражданскими номерами. Привлекли милицию – заблокировали выезд с обратной стороны. Картинка депрессивная – деревянные дома, кое-где кирпичные, асфальт отсутствовал – словно здесь и не город. «Фигурант в доме», – сообщила по рации наружка. К дому двинулись одновременно с трех сторон. Пришлось побеспокоить соседей. Участок заперли – мышь не проскочит. Предполагаемый преступник мог быть вооружен. Группа захвата проникла на участок, бросилась к крыльцу. Надрывалась на цепи злобная овчарка. В доме что-то упало, покатилось. Люди рассредоточились вдоль стены, держались подальше от окон. Никита, пригнувшись, перебежал за беседку. Пистолет нечасто приходилось доставать, но сегодня был тот день, когда пришлось. В доме что-то происходило, скрипели и хлопали дверцы шкафов. Высунулся из калитки любопытный нос Олежки Яранцева. Белинский схватил его за шиворот, оттащил. Каждый должен делать свое дело. Покрутил, глядя на командира, пальцем у виска – а ты-то куда? Геройство в заднем месте заиграло? В голову не приходило, что преступник может открыть огонь?..

Двое подкрадывались к двери, когда преступник ударил дуплетом из охотничьего ружья. Тяжелые заряды пробили дверь, полетели щепки. Сотрудники присели, переглянулись. «А преступник не такой уж предполагаемый», – мелькнула мысль. Дверь была закрыта на замок. По ней и стали стрелять смышленые сотрудники. Обвалилось крепление, замок повис с обратной стороны, и дверь приоткрылась. Снова прогремели два выстрела. Никто не высовывался. Дверь благополучно превращалась в труху.

– Колчин, кончай дурить! – крикнул Платов. – Срок же себе наматываешь!

Преступник хрипло засмеялся. В принципе, его правда. За убийство, вооруженное сопротивление, возможное участие в шпионской и антисоветской деятельности – уже с лихвой хватит, чтобы получить большой срок. Подумаешь, лишняя пара выстрелов.

Боезапаса хватило еще на один залп. Сыпались на пол стреляные гильзы. Стрелок чертыхался. Потом отбросил свою берданку, куда-то затопал. Двое прыжками взлетели на крыльцо, отшвырнули покалеченную дверь. Колчин еще на что-то надеялся, видимо, не знал, что участок окружен. Он скачками взлетал по лестнице. Что там у него – чердак, мансарда, бельэтаж? Но высота частного дома была приличной, конек крыши со слуховым окном взмывал высоко вверх. Группа захвата потеряла секунды, преступник был уже наверху. Лестница еле фиксировалась, он откинул ее ногой – и сотрудники бросились врассыпную. Захлопнулась крышка люка. Колчин топал наверху, скрипели половицы. Никита вывалился из-за беседки, побежал к дому. Со звоном распахнулось слуховое окно с правой стороны, и он бросился туда. Ударил ногой по ограде, разделяющей соседние участки. Посыпался плохо закрепленный штакетник. Он перепрыгнул на его другую сторону, увяз во вскопанной земле. Мог бы не спешить – здесь тоже стояли люди. В палисаднике росла чахлая липа, стоял здоровенный ржавый короб с водой – метра два на полтора. Жители частных домов устанавливают такие штуки, чтобы набирать воду про запас – для полива, прочих хозяйственных нужд. Короб был открыт. Он находился под слуховым окном. На что рассчитывал этот парень?.. Он выдавил раму, стал карабкаться. Мелькнуло искаженное от страха лицо. Он не видел, что дом окружен, ослеп со страха. Перевалился через узкий проем. Прыгать с такой высоты – только ноги ломать, очевидно, планировал угодить в воду, а потом перевалиться через борт лодки, забравшись внутрь нее. Все бы удалось – упади он аккуратно и прорвись сквозь оцепление. Но не рассчитал, не успел сгруппироваться. Ахнули милиционеры за кустами. Туловище плюхнулось в воду, голова ударилась о кромку борта – пусть сгнившую, но железную! Тряслись кусты, рвался через малину возбужденный Олежка Яранцев. С воплем «Попался, который кусался!» он перегнулся через борт, схватил Колчина за шиворот. Никита подбежал следом, начал помогать. К черту чистые ботинки!..

– Накупался, паршивец… – кряхтел и тужился Яранцев.

Подбежали милиционеры, мокрого злодея перевалили через борт. Он не сопротивлялся, небритое лицо было искажено. Раскинулись конечности со скрюченными пальцами. Из раскроенной височной кости вытекала кровь. Олежка ахнул, упал перед Колчиным на колени, схватил за ворот шерстяной кофты, стал трясти. Странный какой-то способ реанимации…

– Очнись, урод… – хрипел старший лейтенант и отвешивал утопленнику оплеухи. Голова того моталась из стороны в сторону. – Товарищ майор, что за ерунда? – пожаловался сотрудник. – Скажите ему…

– А ты дыхание рот в рот сделай, – мрачно посоветовал Белинский. – Сдох он, не видишь? Хрен теперь допросишь…

Никита еле сдерживался. Столько усилий, такая кропотливая работа, и все коту под хвост! Какие-то сантиметры – влево, вправо… Колчин был мертв – тут и к экспертам не ходи. Левый висок пузырился, как вода в сифоне, теперь из него потекло что-то черное. Колючие глаза затянула болотная муть. Вздохнув, Никита опустился на корточки.

– Командир, в этом никто не виноват, – забормотал Белинский. – Не мы же его к этому окошку потащили. Сам, дурак, прыгнул. Хотя, конечно, могли бы действовать и продуманнее…

Вот именно! Платов резко поднялся, хрустнули колени.

– Вызывайте медиков. Осмотреть дом, прилегающую территорию. Опросить соседей, может, его кто-то навещал. Есть еще один субъект – рослый тип, которого видел Свистунец. Сдается мне, что эта фигура важнее…

Глава вторая

Начальство песочило со всей душой, но вряд ли назревали оргвыводы. Колчина никто не просил прыгать в этот короб, ихтиандр хренов… Обыск в доме и на участке ничего не дал. Безработный медбрат Колчин не бедствовал. Дом был основательный, добротный. Участок запущен, но это вопрос не финансов, а склонностей. Наличие женской руки не чувствовалось. Убираться в своих хоромах Колчин не любил, но имел дефицитный цветной телевизор «Радуга». Производить их начали лет шесть назад, но похвастаться их наличием могли лишь единицы. Приличная электроплита из Югославии, кухонный гарнитур, стиральная машина, элегантный пленочный магнитофон с логотипом «Тошиба». В шкафу – пара дубленок, куртки из кожи и замши. Городской телефон. Откуда, интересно, деньги? Согласно поступающим сведениям, карьеру медработника Колчин сменил на карьеру сторожа. Трудился на кирпичном заводе – ночь через три. Зарплата курам на смех, зато в тунеядстве не обвинят. С соседями практически не общался, дома бывал редко, имел личный автомобиль – темно-синий ВАЗ‐2101. Граждане пожимали плечами, что они могли рассказать о своем соседе? Да ничего – ни хорошего, ни плохого. Жил сам по себе, здоровался сквозь зубы, особо не пил, девок не водил. Часто отъезжал на своей «копейке». Гости не приходили, по крайней мере, в последние несколько месяцев. Представительного рослого субъекта – точно не видели…

– Зачем им светиться, товарищ майор? – логично предположил Олежка. – Да еще тащиться в эту глухую волоколамскую даль. В доме телефон, а Колчин – вполне мобилен, чтобы подскочить, куда потребуется. Машину содержал в порядке, несколько раз отгонял на ремонт в гараж автобазы. Там запрещено чинить личный транспорт, но чего не сделаешь за деньги? Перегоревшая лампочка – просто досадный случай, за всем не уследишь, на ней и погорел…

В доме не нашли никаких вещей, подтверждающих преступную деятельность Колчина. Ни писем, ни телеграмм, ни фотографий. На заднем дворе стояла закопченная бочка, где он что-то жег. На охотничье ружье нашли разрешение в шкатулке. Соседи пожимали плечами, не могли припомнить, чтобы Колчин ходил на охоту. Вот рыбалка – другое дело, это бывало, в здешних водоемах ловятся отличные карпы… С обувной полки извлекли две пары демисезонных ботинок, эксперты соскребли засохшую на подошвах грязь. Грунт на модных чехословацких полуботинках соответствовал грунту вблизи Пионерских прудов, то есть последние сомнения в том, что Колчин и есть убийца Гаранина, отпали.

– Короче, сели в лужу, товарищи, – подытожил Платов. – Преступник понес заслуженное наказание, но легче от этого не стало. Продолжаем работу. Колчин, как мне представляется, был человеком, бравшимся за выполнение деликатных поручений – понятно, какого толка. Работал не на всех, общался лишь с проверенными клиентами, проявлял осторожность. Медик – мог добыть и применить препарат. Обладал неплохой фантазией. Сумел не вспугнуть и подпустить к себе ожидавшего у пруда Гаранина. Есть вероятность, что субъект, с которым видели Колчина, заказал ему это убийство. Понимаю, что ищем иголку в стоге сена, но такая уж наша доля.

Ближе к вечеру позвонили из приемной генерал-майора Вахмянина и пригласили для беседы. «Продолжается нагоняй?» – размышлял Никита, покидая кабинет. Секретарь с тридцатилетним опытом работы кивнула: вас ждут. В кабинете, помимо Вахмянина и в рамочке Феликса Дзержинского, присутствовало смутно знакомое лицо с погонами полковника. Товарищу было в районе пятидесяти лет, суховатый, гладко выбритый.

– Знакомьтесь. – Вахмянин был спокоен и невозмутим – словно и не выходил из себя несколько часов назад. – Полковник Сарнов Юрий Михайлович, Третье управление.

Возникли вопросы, но майор помалкивал. Учтиво приветствовал старшего по званию, обменялись рукопожатием. У полковника был негромкий голос, пытливые глаза.

– Предлагаю без церемоний, Никита Васильевич, – по имени-отчеству. Петр Иванович вас заочно представил. Дело, с которым я пришел, несколько отлично от того, чем вы занимаетесь, но это может быть обманчивое представление. Помимо контрразведки в войсках, мы занимаемся бывшими нацистскими преступниками… – Сарнов сделал паузу, видимо, задумался, бывают ли бывшие нацистские преступники. – Обойдусь без затяжных преамбул. Вы садитесь, не стойте… Знакомо вам это лицо?

Сарнов положил на стол старую, мутноватую фотографию. Фотограф запечатлел сравнительно молодого мужчину в штатском – стриженного бобриком, выбритого, с немного вытянутым лицом. У человека был волевой подбородок, неприятный, какой-то щиплющий взгляд. Снимку было несколько десятилетий.

– Смутно знакомое лицо, – допустил Никита. – Видел, но давно и не помню, в связи с каким делом. Мы его точно не разрабатывали.

– Охотно верю, – кивнул Сарнов. – Старчоус Федор Григорьевич, 1912 года рождения, уроженец белорусского Гродно, тогда еще принадлежавшего Польше, но входящего в Российскую империю. Одиозная личность, военный преступник. До войны работал бухгалтером на конезаводе под Оршей, отслужил в Красной армии, вернулся после демобилизации в родные края, трудоустроился на прежнем месте. Попадал в поле зрения НКВД в связи с антисоветской агитацией и участием в заговоре против Советской власти… – Сарнов пристально смотрел в глаза собеседнику. – Мы сейчас говорим о реальных преступлениях, Никита Васильевич, не было нужды что-то подтасовывать, вы понимаете? Я продолжу. Перед войной следы Старчоуса теряются, мы не знаем, где он был целый год и чем занимался. Всплыл после того, как немцы оккупировали Белоруссию. Возглавлял полицейское управление в своем родном Гродно – то есть пользовался полным доверием оккупационных властей. По его приказу казнили красноармейцев, коммунистов, евреев, лично расстреливал людей и, по свидетельствам современников, получал от этого колоссальное удовольствие. Одно имя Старчоуса наводило ужас на людей. Он был одержим какой-то патологической ненавистью ко всему советскому. С немцами ладил, самостоятельности не жаждал, выполнял все инструкции и приказы. Его подчиненные славились небывалой жестокостью – он набрал целый полк таких же выродков. В начале сорок третьего за особые заслуги перед рейхом Старчоус получил звание оберштурмбанфюрера СС – по армейской классификации это подполковник. В том же году перешел на другую работу. Теперь в ведении этого субъекта находились несколько абверштелле – школ абвера, учебных заведений, где готовили диверсантов и шпионов для засылки в Советский Союз. И на этом поприще Старчоус особенно преуспел. Он лично готовил людей, которым доверял. Специализировался больше не на диверсантах, а именно на шпионах. Их забрасывали на территорию Союза, они внедрялись в войска, в советские и партийные структуры. В начале сорок четвертого стало ясно, к чему идет дело. Но школы продолжали работать, агентов внедряли на длительное, так сказать, залегание. Одних ловили, другим удавалось раствориться в советском обществе. Старчоус за полтора года создал самую разветвленную сеть в СССР. Немцы рассчитывали вернуться. Но не вернулись. Они откатывались на запад. Поначалу использовали своих шпионов по мере возможностей, потом такая возможность пропала. Война окончилась. Прошло тридцать лет. Кого-то выявили, другие сами сдались – не выдержала совесть, третьи вымерли. Но кое-кто остался. Они теперь обычные граждане, с хорошими легендами, у них подлинные документы, обзавелись потомством, кто-то сделал карьеру…

– Прошу прощения, что прерываю, Юрий Михайлович, – сказал Никита. – Кажется, я вспомнил этого персонажа. Если не ошибаюсь, он умер?

– Да, мы все так считали. – Сарнов поморщился. – В Польше в январе сорок пятого советские артиллеристы хорошо отстрелялись по расположению коллаборационистов, в котором, кроме солдат Старчоуса, находились вояки небезызвестного Каминского. Тогда убили не меньше сотни предателей. Несколько взятых в плен участников событий уверяли, что своими глазами видели обезображенное тело Старчоуса. Лицо оказалось не настолько обезображенным, как все остальное. Договориться эти люди не могли – органы проверяли. Поэтому их показания приняли на веру. Отыскать труп не представлялось возможным. Тела после обстрела скинули в яму и завалили снегом. То, что вскрылось весной, идентификации не подлежало… Теперь к событиям недельной давности. Некий гражданин Батурин – бывший узник концентрационного лагеря в польской Зрешнице, ныне добропорядочный советский человек, хотя и отсидевший за то, что оказался в плену, – явился в Комитет с заявлением: он случайно столкнулся на Химкинском речном вокзале со Старчоусом… Он думал, что мы такого не знаем, начал рассказывать – как тот приезжал в концлагерь, вербовал людей в свои карательные подразделения. Этот вурдалак ему запомнился. К тому же кто-то нашептал, что представляет собой этот тип. Старчоус обещал роскошную сытую жизнь, славу и почет. Присматривался к красноармейцам, имеющим боевой опыт. Особо интересовали недовольные советской властью. У Батурина репрессировали брата, Старчоус об этом узнал. Беседовал лично – и от этой беседы до сих пор мороз по коже. Отказников просто вешали или бросали на растерзание собакам. Батурин схитрил, прикинулся туберкулезником, только потому и выжил. Умирать не хотелось, смерть в концлагере – не самая геройская. Гражданин не врет, у Старчоуса он точно не служил – иначе зачем было бежать к нам? Он сильно волновался, когда беседовал с нашими коллегами, человека просто трясло.

– Обознался? – предположил Никита.

– Мы тоже так думали, – кивнул Сарнов. – Популярно объяснили товарищу, что Старчоуса больше нет и не будет. Но Батурин настаивал, при этом не производил впечатления умалишенного. Ему показали вот эту фотографию – и последние сомнения у товарища развеялись, он продолжал утверждать, что видел именно этого человека. Постарел, но лицо, осанка остались прежними. Он был хорошо одет, на плече висела спортивная сумка. За минуту до этого взял билет на прогулочный теплоход, изучал карту маршрута, выданную вместе с билетом. Напоминал туриста, прибывшего в Москву для знакомства с достопримечательностями. Улыбался москвичам и гостям столицы, погладил по головке ребенка. Батурина он не заметил. Посмотрел на часы и заспешил к причалу…

– Прошу прощения, что перебиваю, Юрий Михайлович, но какого роста Старчоус?

– Высокий, примерно метр девяносто, осанистый, не сутулится… Есть мысли, Никита Васильевич? – Сарнов насторожился.

Никита переглянулся с генералом. Петр Иванович был в курсе происходящих событий, тоже заинтересовался. В памяти всплыл сообщник Колчина – высокий, прямой, как шпала, с размытым сумраком лицом. По ощущениям очевидца, немолодой. Да нет, просто совпадение…

– Да, Юрий Михайлович, но пока ничего конкретного. Я вас слушаю. Раз вы здесь, значит, Батурину удалось вас убедить?

– Дело не только в Батурине. Информацию от гражданина приняли к сведению. Теоретически можно допустить, что в сорок пятом Старчоус инсценировал свою смерть. Не дурак был, понимал, что дела рейха плохи, Германии отпущено несколько месяцев, и нужно что-то делать. С немцами пора завязывать. Сдаваться Советам – вообще не вариант. Вся надежда – на западных союзников. Не забываем, что он создал в Союзе крупную агентурную сеть, о многих фигурантах списка знал только он. Должен был понимать, что эти сведения бесценны. Сегодня агент работает на Германию, завтра – на западную разведку. А нет желания – информация сольется, и добро пожаловать в советские застенки. Эти люди на привязи, понимаете? Исходя из этих соображений, Старчоус должен кататься на Западе, как сыр в масле. Мы побороли скепсис, стали копать. Допустим, так и есть. Старчоус сдался союзникам, был обласкан, получил достойную работу. Прошли годы и десятилетия, возникла необходимость «разбудить» своих агентов…

– Почему раньше не возникла такая необходимость? – очнулся генерал Вахмянин.

– Мы не знаем, – пожал плечами Сарнов, – может, и возникала. Старчоус мог и раньше приезжать в СССР, просто не попадал в поле зрения. Список ранее завербованных у него обширен. «Будят» не всех, а по мере надобности. Сегодня западную разведку интересует, например, ремонтная база подводных лодок в Балаклаве, завтра – шахты пусковых установок в Крыму…

«Послезавтра – Семипалатинский ядерный полигон», – подумал Никита.

– Надеюсь, улавливаете мысль. Много лет под нашим носом происходили негативные события, о которых мы даже не подозревали. Итак, допустим, неделю назад Старчоус был в Москве. Есть вероятность, что он до сих пор здесь. Прибыть мог откуда угодно, в том числе из социалистической страны, и паспорт иметь – любого государства. За всеми иностранцами не уследишь, тем более если они из нашего лагеря. Разумеется, он уже не Старчоус. Но документы надежные, легенда убедительная. Мы подключили все необходимые службы, Девятое управление, внештатную агентуру. Фигура все же заметная. Опросили сотрудников аэропорта Шереметьево. И вот тут повезло. Сотрудник досмотра по старой фотографии, что лежит перед вами, вспомнил пассажира. Представляете? У человека фотографическая память на лица, и работает он явно не в той организации. Да, постарел, но в принципе тот же. Фамилию пассажира он, к сожалению, не знает, проводил лишь визуальный досмотр. Дата прибытия и рейс – то же самое, ориентировочно две недели назад. Мы проверяем списки. Возможно, установим его данные – фамилию, аэропорт вылета. Но это вряд ли поможет, Старчоус может иметь несколько комплектов документов. Итак, с большой долей уверенности можем допустить: Старчоус в Москве. Вылететь не сможет – службы в аэропортах получили соответствующие указания и ориентировки. Но раствориться на просторах Советского Союза – это он может…

– Иностранное подданство ему не поможет, – подал голос Вахмянин. – Он считается военным преступником, подлежит аресту, кем бы ни являлся по документам. Кстати, его нынешним работодателям об этом известно.

– Да, наши западные коллеги люди не брезгливые, – кивнул Сарнов. – Петр Иванович посвятил меня в дело Гаранина, я полностью в курсе событий. Вы видите связь?

– Пока нет, Юрий Михайлович, – признался Платов. – Подобные измышления – вилами по воде, извините… Слишком надуманно. Но должен признать, сообщник исполнителя Колчина, а возможно, и тот, кто оплатил убийство, – рослый, осанистый, предположительно немолодой человек. Лица его свидетель не видел. Хорошо, примем версию за рабочую. Давайте рассуждать, Юрий Михайлович. Старчоус жив, прилетел в Москву. Кто его узнает через тридцать лет? Какова цель? «Разбудить» агентов абвера, завербованных в сорок третьем, сорок четвертом годах. Во всяком случае, одного агента – Гаранина. Возможно, он лично его вербовал, или есть условная фраза. Чиновник Минсредмаша, курировал секретные проекты, связанные с Семипалатинским испытательным полигоном. Западным спецслужбам это интересно? Безусловно. В пользу этой версии, кстати, говорят два факта. Первый: во время войны Гаранин находился на оккупированной территории. Выход из окружения, партизанский отряд, подполье. Гаранина проверяли, но в абвере ведь не дураки работали? Второй: в зоне ответственности Гаранина утечки информации не было. Об этом свидетельствуют наши источники на Западе. Они не всеведущи, но, думаю, информация бы просочилась. То есть Гаранин не шпионил, вел жизнь законопослушного гражданина. Его могли завербовать в конце войны. Оставить на «консервации», но война закончилась, и его услуги больше не требовались. Закончил образование, устроился на хорошую работу… Является Старчоус, и весь мир рушится. Допускаю, что он уже вычеркнул из памяти свое постыдное прошлое, считал себя добропорядочным гражданином. И вдруг возвращается демон из прошлого, заявляет, что теперь Гаранин будет работать на ЦРУ или, скажем, на МИ‐6… Оттого и ходил перед смертью как в воду опущенный. Версия приемлемая. Одно непонятно: зачем его убивать?

– Отказался сотрудничать? – предположил Вахмянин.

– Вопрос не снимается, товарищ генерал-майор. Зачем убивать? Это не то предложение, от которого можно отказаться. Можно шпионить, но сохранить жизнь, свободу и привычный уклад жизни – если не попадешься. В случае отказа от сотрудничества – пригрозить передачей сведений в органы. Бывшего шпиона абвера арестуют уже на следующий день. Отказаться Гаранин не мог, но мог замыслить какую-то встречную игру, за что и поплатился…

– Пока это не важно, – сказал Сарнов. – Что имеем, то имеем. Подкинул я вам загадку, товарищи?

– Да уж, подкинул, Юрий Михайлович, – крякнул Вахмянин. – Но в случае успеха поджидает дополнительный приз: есть возможность одним махом накрыть всю сеть, расставленную фашистами. А это серьезно. Старчоус физически не способен обслуживать их всех. Многие до сих пор работают – теперь на Запад, и одному богу известно, какой вред уже нанесли. Так что работай, Платов… А мы поможем, чем сможем.

Глава третья

Очередное убийство произошло на следующий день, в среду.

– Не исключаю, что наша тема, Никита Васильевич, – объявил Белинский, входя в отдел. – Лисовец Евгений Борисович, пятьдесят семь лет, ответственное лицо в Минсвязи, курировал по гражданской линии строительство секретного объекта вблизи Чернобыльской атомной электростанции. Объект – станция раннего обнаружения высоколетящих целей. Это не просто избушка, а гигантский частокол антенн, потребляющих колоссальное количество энергии. Оттого и ведут строительство рядом с атомной станцией. Срок сдачи объекта – первая половина восемьдесят шестого года. Стройка идет в режиме строгой секретности. Но угадайте с трех раз, известно ли о ней нашим западным коллегам?

– Будь я главой ЦРУ, таким объектом заинтересовалась бы в первую очередь, – проворчала Зинаида.

– Человек не вышел на работу, – продолжал капитан, машинально глянув на часы (часовая стрелка приближалась к отметке «один»). – А сегодня у него на связи целый «Смольный», и его присутствие крайне необходимо. Телефон молчит. Кто-то из сотрудников вспомнил, что жена Лисовца уехала с сестрой в Крым – там сейчас бархатный сезон. Единственный сын проживает в Благовещенске. Директор откомандировал двоих, те помчались, звонили в дверь, никто не открыл. Соседи Лисовца в это утро не видели. А без него на работе все прахом идет! Человек он ответственный, положительный, никогда себе такого не позволял. Возникло опасение, что ему стало плохо. Вызвали участкового, слесаря, в общем, взломали дверь, которая, кстати, оказалась заперта на задвижку.

– Внутри – труп, – утробным голосом чревовещателя произнесла Зинаида.

– Вы как в воду глядите, Зинаида, – похвалил Белинский. – Участковый вызвал опергруппу, назвал фамилию потерпевшего. А в опергруппе народ бывалый, сверились со списками и от греха подальше перезвонили в Комитет. И правильно сделали. Им запретили входить в квартиру, так что сидят в подъезде, охраняют квартиру с выбитой дверью.

– Где это, Виктор?

– А я не сказал? – встрепенулся Белинский. – Район Измайлово, улица 2-я Парковая, 9-этажный дом. Район для столь ответственных лиц, мягко говоря, неподходящий, но уж больно хороша квартира… Едем, товарищ майор?

– В квартиру, где бог знает сколько времени лежит труп? – поежилась Зинаида.

– Да, забыл сказать, – вспомнил Белинский, – труп лежит в лоджии, так что в квартире можно дышать полной грудью.

Район Измайлово существенно отличался от других районов столицы. Улицы запутывались в узел. Преобладала пятиэтажная застройка. В районе была хорошо развита социальная инфраструктура – школы, детские сады, поликлиники. Много зелени, просторные дворы. Девятиэтажных строений было немного, но именно в одном из них – добротном и кирпичном – проживал убиенный Лисовец. Улицы – полупустые, машины встречались нечасто. В районе отсутствовали крупные предприятия, тротуары не заполняли потоки занятых людей. Измайлово считалось спальным районом, своеобразным провинциальным городком внутри большой столицы. Именно по этой причине многие предпочитали селиться именно здесь.

Искомая девятиэтажка смотрелась прилично – фасад был сложен из разноцветных кирпичей. В несколько рядов тянулись лоджии. Перед домом росли старые тополя, заслоняя жителям обзор. На площадке четвертого этажа мялись лица мужского пола – на хулиганов не похожие. Профессия оперуполномоченного уголовного розыска считалась достойной – впрочем, как и все прочие профессии.

– Капитан Шаманов, – представился мужчина средних лет, изучив предъявленное удостоверение. – В квартиру не входили, ждем вас. Но должен предупредить, товарищ майор, первые, что взламывали дверь, могли наследить.

– Разберемся, – буркнул Никита, первым входя в квартиру. – Не уезжайте, капитан, будьте снаружи. Свистнем, если понадобитесь.

Задвижка, крепившаяся шурупами к косяку, была вырвана с мясом – слесарь постарался. «Ну, здравствуй, тетушка Агата, – подумал Никита. – Убийство в запертой квартире – именно то, что нужно для тренировки мозгов». Пока он разглядывал раскуроченный замок, подбежал запыхавшийся участковый – неприлично молодой, с погонами лейтенанта. Он что-то лихорадочно дожевывал.

– Здравия желаю, лейтенант Ложкин…

– Эх, Ложкин, Ложкин, – покачал головой Никита. – И где вас таких берут? Такой молодой, и уже ответственное лицо…

– Так вышло, – развел руками участковый. – Да вы не волнуйтесь, товарищ майор, я вам пригожусь… если, конечно, пригожусь.

Эти молодые еще хотя бы не обленились, не поняли, как работает система, полны энтузиазма и стремления искоренить преступность. А этого не сделать даже повальным уничтожением криминального элемента – от троллейбусных воришек до разъевшихся боссов советской мафии…

– Иди за мной, Ложкин, и ничего не трогай. Знаешь жильцов этой квартиры?

– Да не особо, товарищ майор. – Участковый смутился, покосился на Зинаиду – та кокетливой улыбкой решила окончательно вогнать парня в краску. – Здесь ведь живут приличные люди – не пьют, не безобразничают, дебоши не устраивают…

– Ну и зачем ты нам тогда нужен? Ладно, оставайся, может, и впрямь сгодишься.

Сотрудники осторожно ступали по квартире, заглядывали во все углы. Зинаида стояла в проеме дальней комнаты, морщила лоб, созерцая безразмерную супружескую кровать. Край одеяла был откинут, но простыня не смята – видимо, хозяин готовился отойти ко сну, но так и не лег. Квартира состояла из четырех комнат, просторной кухни и прихожей, где можно было смело припарковать бронетранспортер. Квартиры улучшенной планировки входили в моду. Острый кризис нехватки жилья, кажется, преодолели, хрущевки, столь «модные» в прошлом десятилетии, строить перестали. Семья не роскошествовала, но жили прилично. Мягкая мебель, кресла, красивые шторы на окнах. Ковры на стены здесь не вешали, предпочитали класть на пол – слишком расточительно, по мнению большинства советских граждан. Хрустальная посуда в шкафах, два цветных телевизора. В квартире был порядок, не считая разбросанных мужских вещей. Ничего удивительного, жена в отъезде, убрать некому. «Жене бы сообщить надо, – подумал Платов, – испортить человеку отдых. Ладно, пусть милиция этим занимается…»

Дверь в лоджию была приоткрыта. В щель задувал ветерок, теребил тюлевые шторы. Никита вышел наружу, осмотрелся. До него здесь были люди, но особо не свинячили. Одна из оконных створок была распахнута, лоджия проветривалась. Плотная шеренга тополей закрывала двор. До неба деревья не доставали, но смотрелись исполинами. Лоджия была просторна, не захламлена, только слева у стены громоздились коробки. Справа лежало тело, перевернутая табуретка, стеклянная пепельница на полу, доверху набитая окурками. Еще одна недокуренная сигарета валялась рядом с покойником. Никита присел на корточки, поднял окурок двумя пальцами. Убитый особо не привередничал – курил болгарский «Опал». Майор переместился к телу. Подошел Белинский, тоже присел – места всем хватало. Из проема выглядывали остальные любопытные. Вышла Зинаида, подставила мордашку ветерку. Покойному было пятьдесят семь, примерно настолько он и выглядел. Невысокий, плотный, круглолицый, интеллект просвечивал даже в мертвом лице. Он носил вьющиеся волосы средней длины, седины в них не было, видимо, подкрашивал. В меру упитанный мужчина в полном расцвете сил, – как сказал бы небезызвестный персонаж с моторчиком. Потерпевший ухаживал за собой, использовал омолаживающие кремы, брился, стриг ногти. Гладкая кожа уже посинела, приоткрытые глаза казались сквозными дырами. Уголок рта был как-то сдвинут – предсмертная реакция лицевых мышц. Мужчина был одет в тренировочный костюм – в подобных советские мужчины редко тренировались, но часто носили дома.

– Так, расступились, граждане, что вам тут – колбасу выбросили? – проворчал Роман Карлович Корчак, протискиваясь с чемоданчиком в лоджию. Сегодня он выступал в гордом одиночестве. Эксперт пристроился на корточках рядом с телом, раскрыл чемоданчик. Остальные отошли, курили, выдувая дым в открытое окно. Морщилась некурящая Зинаида, отгоняла дым ладошкой, но не уходила. Внизу по дорожке как ни в чем не бывало прогуливались люди, жили своей жизнью. Что-то не поделили красавица колли и ершистая болонка – последняя заливисто лаяла на первую, но та лишь отворачивала острую мордочку – она была выше этих дворовых дрязг. Слева лоджию отгораживала глухая стенка из облегченного бетона. За ней ничего не было – только окна угловой квартиры. Справа – аналогичная стена, но с отверстиями диаметром в восемь-десять сантиметров – то ли декоративные, то ли технологические. Никакой красоты они не вносили, хотя формировали некое подобие узора. В эти отверстия можно было подсматривать. За стенкой находилась соседняя лоджия. Протиснуться туда не было возможности, эксперт со своим «рабочим материалом» занял все пространство. Сотрудники дымили, меланхолично наблюдали за его священнодействиями.

– Здесь он и помер, – глубокомысленно, открывая вторую Америку, заявил Белинский. – Как пить дать, здесь, никуда его не перетаскивали. Сидел у стеночки, курил перед сном. Я тоже всегда курю на сон грядущий. Жена жалуется, что ее уже достало спать в обнимку с пепельницей… Может, плохо себя почувствовал, сердечко прихватило. Повалился – и адью, а недокуренная сигарета выпала из руки. Табуретка упала вслед за ним. Видите, как они дружно лежат вместе с табуреткой…

– Товарищ истину глаголет, – проворчал Роман Карлович, поднимаясь с рабочего места, – так все и было. Сидел человек, потом взял и помер. Только с причиной смерти товарищ Белинский, думаю, ошибается. Не хочу настаивать, проведем вскрытие – и только после этого дам подробное заключение. Но справа на шее у погибшего, если не ошибаюсь, след от укола. Можете полюбоваться.

– След от укола? – вздрогнул Никита. – Снова шприц? Вы уверены, Роман Карлович?

– Уверен ли я? – удивился криминалист. – Огорчу, молодой человек, я уже давно ни в чем не уверен. Не удивлюсь, если однажды выяснится, что Солнце вращается вокруг Земли. Но укол свежий, думаю, не ошибаюсь. Дальше сами, а меня избавьте. Дам еще одну подсказку: смерть наступила от тринадцати до шестнадцати часов назад, наиболее вероятно – с одиннадцати до полуночи. Я распоряжусь, Никита Васильевич, пусть уносят тело.

– Не спешите, Роман Карлович, пусть полежит, – машинально откликнулся Платов.

– Настраивает на рабочий лад? – понятливо сказал эксперт. – Понимаю, друг мой, ну что ж, не буду спорить. Хоть укройте – это ведь не противоречит вашей эстетике?

Эксперт удалился. Тело накрыли простыней из шкафа – Зинаида предположила, что хозяйка возражать не будет. Попутно выразила удивление: зачем им тело? Никита сам не понимал, скребло что-то смутное. Он поманил пальцем мелькнувшего в проеме участкового, и тот возник, как лист перед травой, разве что во фрунт не вытянулся.

– А скажи, мил человек, кто живет за стенкой? – кивнул он на «дырчатую» перегородку. – Считай проверкой профпригодности. Или и этого не знаешь?

– Знаю, – кивнул Ложкин. – Согласно должностным инструкциям я должен знать всех лиц, ведущих аморальный образ жизни, злоупотребляющих алкоголем и склонных к криминальным действиям. Одинокий алкаш там живет, – сменил он тональность, – Шаховский его фамилия. Однокомнатная квартира. Раньше работал, семью содержал, а сейчас окончательно опустился, бухает по-черному. Мебель пропил, совесть пропил… Но по синьке особо не буянит, в драку не лезет, опасных для общества ситуаций не создает. Поболтать любит, матерится через слово… Я несколько раз к нему заходил, угрожал, что упеку в ЛТП, посажу за тунеядство, квартиры лишим, в конце концов. Бесполезно, с этого субъекта все как с гуся вода. Только скалится да матерится…

– Ну а что, матерый убийца, угроза национального масштаба, – пошутил Олежка Яранцев. – Вы это серьезно, Никита Васильевич?

Он был серьезен как никогда. Смутные догадки, предположения выстраивались в рабочую версию. На соседней лоджии заскрипела дверь – кто-то вышел или вошел. Скорее, последнее, донеслось душераздирающее кряхтение, отдельные слова – явно не из русской классики. Никита переступил через мертвеца, отодвинул ногой перевернутую табуретку. Нагнувшись, примерился к «амбразуре», прикинул, соответствует ли высота уровню шеи сидящего человека. Очень занимательно выходило. Он просунул в отверстие руку, убедился, что она легко проходит. И со шприцем бы прошла.

– Э, не балуй… – хрипло прозвучал голос с лоджии. – Куда лезешь, мать твою за ногу…

На всякий случай Никита убрал руку. Кто знает, что на уме у пьющего товарища. Нагнулся, посмотрел в отверстие. Картинка, конечно… не Крамской, «Неизвестная». Врагу не пожелаешь такой «экзотики» под боком. На колченогом стуле сидел и курил неожиданно приличную сигарету безнадежный алкаш. Рваная тельняшка, трико с обвисшими коленями, небритое одутловатое лицо – просто классика жанра. Волос на голове было немного, и те не знали, в какую сторону расти. Что такое холод, это существо, видимо, не знало. Олежка был прав – типичная угроза национального масштаба.

– Чего зыришь? – захрипело существо. – Уйди, без тебя тошно… Ты же не Женька, нет? Терпеть его не могу, рубля рваного не выпросишь. Что за сосед, в натуре… Эй, погодь, не исчезай. Рубль есть?

– Хреново, товарищ? – посочувствовал Никита.

– Ага, болею…

– Слушай, болельщик… В общем, нет у меня рубля.

В ответ разразилась заупокойная брань. В самом деле, если нет денег, на хрена подглядывать за жизнью добропорядочных членов общества? Алкаш щелчком выбросил окурок на улицу, начал подниматься. Человека вело, «болезнь» прогрессировала, он схватился за косяк, удержался в вертикальном положении.

– Комитет государственной безопасности, – уведомил Никита, показывая в дырку удостоверение. Алкоголика чуть не вырвало.

– Ну и чё?

– Через плечо. Кончай хамить и приходи в себя. А то прошу на нары – там никто не нальет.

– А это еще за что? – Небольшая часть мозга худо-бедно функционировала.

– За убийство, товарищ. На этап и вперед – небо в клеточку и друзья в полосочку. Я не шучу. Поговорим?

– Ну заходи, гостем будешь… – прохрипело похмельное создание и ввалилось к себе в квартиру.

Теоретически можно было перелезть. Но подобные упражнения без острой необходимости майор Платов не практиковал.

– Помощь нужна? – спросил Белинский.

– Отставить, – ухмыльнулся Никита. – Этот кент в квартире, кажется, один. Уж справлюсь с одиноким синяком.

Перед уходом он заглянул в холодильник на кухне, извлек початую бутылку французского коньяка. Много чести, но другого не было. Подобную практику майор применял редко, собственность граждан, даже мертвых, неприкосновенна. Он спустился по лестнице, дошел до соседнего подъезда, поднялся на тот же этаж. Звонок не работал, из-под дерматина вываливалась вата. Пришлось дубасить минут пять – предполагаемый свидетель успел уснуть. Он открыл с осоловевшей рожей, вытаращил глаза.

– Ты кто?

– Конь в пальто. Не зли меня, товарищ.

Майор решительно отстранил квартиросъемщика и прошел в квартиру. Жилец, что-то ворча, тащился следом. Квартирка, в отличие от той, что за стенкой, была тесновата, но мебель почти отсутствовала, поэтому пространство имелось. Видимо, в минуты алкогольного воздержания жилец догрызал обои – их осталось немного. На кухне – шаром покати, только запахи. Такая публика практически не ест, добывает калории из водки. Но все же интересно – сколько водки надо выпить, чтобы наесться? Когда он вернулся в «зал», фигурант уже свернулся на облезлой тахте и заливисто храпел. Пришлось стаскивать его, допуская минимальный контакт. Гражданин что-то вякал, бился об углы. Никакой пользы для общества это существо уже не представляло. Никита раздражался. Добренькими стали, много позволяем собственному населению. Спиваются, мрут как мухи. Репрессии нужны – принудительное лечение, трудотерапия, изоляция от общества и магазинов, чтобы мысль о выпивке даже в голову не приходила! Похмелье было ужасным, беднягу мутило и полоскало. Он мог и отравиться, некоторые симптомы на это указывали. Но в принципе початый коньяк товарища заинтересовал. Он потянулся к бутылке, как младенец к соске, но майор поставил заслон: только в обмен на беседу.

– А ты кто? – изумился алкаш.

Это становилось не смешно. Никита повторно показал удостоверение. Визави всматривался, сбив глаза в кучку, потом задал неожиданный вопрос:

– Бить будешь?

– Буду, – кивнул Платов, – и коньяк сам выпью. Держи, – он поставил на стол мутный стакан, плеснул на полтора пальца, – пей и отвечай на вопросы. Ответишь правильно – еще налью. Нет – поедем в ЛТП.

Упоминание лечебно-трудового профилактория ввергло гражданина в тихий ужас. Он скорчил жалобную мину, вылакал пойло, да еще и сморщился. Денатурат, видать, получше будет. ЛТП был отнюдь не санаторием – фактически зоной с драконьими правилами и жестким распорядком дня – хотя и находился под эгидой Минздрава. Пожалуй, единственное учреждение в стране, где людей меняли на корню.

– Зовут как? – спросил Никита.

– Меня? – изумился выпивающий.

– Нет, соседа. Давай без дураков, пока я добрый.

– Так это… – Человек задумался. Последняя стадия, когда с трудом вспоминается собственное имя. – Тимофей я… Тимофей, как его… Шаховский.

– Разобрались, – кивнул Никита. – С кем пил вчера, Тимоха?

Ответы приходилось вытягивать клещами. Тимофей таращился на коньяк и облизывался. Последние крохи разума подсказывали, что драться с офицером КГБ не дело.

– С этим, как там его, забыл… А, с Брунькой пил… Ну, точно, с Брунькой, он две поллитры принес, закуску еще какую-то…

Час от часа не легче. Бруньки – это почки березы, которые срезают весной и сушат в подвешенном состоянии. Говорят, незаменимое лекарство от множества болезней. Но майор не проверял. Множество болезней – это в будущем.

– А другое имя у этого Бруньки есть? – терпеливо выспрашивал майор. – Вспоминай, Тимон, не то осерчаю, и поедем делать из тебя человека – и учти, коньяк там тебе уже не предложат.

– Да бес его знает, есть, наверное, имя… Не помню. Брунькой его назвал – и баста…

– И часто этот товарищ посещает твои апартаменты?

– Чего? – Тимофей осоловело хлопал глазами. – А-а… Ну да, раза три уже был… Четкий мужик, выпить всегда приносит, закусить… Пришел как-то, улыбается, дескать, я с братишкой твоим в одной армейке служил, наказывал заглянуть к тебе в гости, проведать, как я тут… Я Сашку уж лет пятнадцать не видел, разбросала судьба, даже не знаю, где он сейчас, жив ли… Брунька говорит, что жив, живет во Владивостоке, передает горячий привет…

Никита лихорадочно размышлял. Если лет пятнадцать не виделись, то врать про брата можно что угодно, лишь бы знать, что таковой в природе существует. То есть некто под предлогом нагрянул к Тимофею, зная, что соседняя лоджия принадлежит семейству Лисовец. Будет вникать алкаш в подробности? Приходит добрый человек, поит, кормит, что еще надо? Мир не без добрых людей. Напоил Тимофея, тот вырубился – и делай что хочешь. За стенкой лоджии по вечерам курит Лисовец, и если заказчик вооружит шприцем, а у тебя есть элементарные навыки… Но почему так сложно? Можно в темной подворотне подойти, в подъезде столкнуться… Значит, есть причины. «Брунька» мог и не таиться от Лисовца, поговорить с ним – почему бы и нет? Возможно, Евгений Борисович и не чувствовал исходящей из-за стены угрозы… Мог ли Лисовец передавать секретную информацию? Снова же – почему бы и нет? Убийства Гаранина и Лисовца объединяет укол в шею. Это что, «фирменный знак» гражданина Старчоуса? Нет, причастность к этому делу Старчоуса пока не доказана…

Никита плеснул в стакан и продолжал задавать вопросы. Брунька появился вчера под вечер, выставил на стол аж два фуфыря, высыпал из авоськи горку плавленых сырков. Выпили. Вернее, Брунька лишь сделал вид, что выпил, и все это сокровище досталось Тимофею. Кажется, выпил все – как ни крути, рекорд. С такой дозы недолго и ноги протянуть. Возможно, на это гость и рассчитывал. Но рекордсмен выжил всем смертям назло, «железный» организм справился. Как и когда уходил его гость, Тимофей, разумеется, не помнил. Он выдул третью порцию коньяка и пока пребывал в «ремиссии».

– Брунька оставил? – кивнул Никита на распечатанную пачку «Столичных».

Мог и не спрашивать, не сам же купил. Он осторожно за уголки взял пачку, вытряхнул содержимое на стол, а пачку убрал в целлофановый кулек. Не в перчатках же Брунька ходил по дому. Тимофей без эмоций наблюдал за его действиями.

– Что знаешь о своем новом дружке?

Как и следовало ожидать, ничего. Одно лишь – мировой парень! Не то что эти голоштанные алкаши во дворе! Возраст… да хрен его знает, товарищ майор. Возраст как возраст. Тридцать, сорок, может, больше. Он же не археолог, чтобы возраст определять? Внешность… И в этом вопросе Тимофей безнадежно пасовал, жаловался на плохую память, на садящееся зрение. Еще бы не садилось от таких возлияний! Лицо как лицо, волосы как волосы. Но не патлатый, это точно.

– А, говорит он так смешно, – вспомнил Тимофей.

– Что значит – смешно? – насторожился Никита.

– Да хрен его знает, начальник, смешно, и все… – Тимофей начинал клевать носом. – Ну, не знаю, как объяснить, наши так не говорят…

Тимофей отрубился – рухнул носом в стол и безобразно захрапел. Никита уныло его разглядывал. Песенка зазвучала в голове: «Окончен бал, и ты упал лицом в салат, а за окном привычно вянет листопад…»

Ждать появления загадочного Бруньки, видимо, не стоило. В отличие от Тимофея, у него с мозгами все в порядке. Свидетель из соседа был, мягко говоря, неважный. Размышляя, Никита покинул квартиру, спустился во двор. Надо опросить местных жителей – могли видеть незнакомого мужчину. Машина с операми стояла во дворе. Хорошая работа у парней, главное, голову не надо загружать. Он подошел к машине, переговорил с капитаном Шамановым. Тот помолчал, впитывая скудную информацию, кивнул: сделаем, товарищ. И за квартирой ненавязчиво последим, и с людьми пообщаемся. Во дворе все было тихо, никакого ажиотажа. Подрастающее поколение на детской площадке, редкие прохожие. Возникло ощущение, что за ним наблюдают. Никита украдкой осмотрелся. Ничего необычного, мирная жизнь заурядного советского двора. Кусты, бойлерная, заросли криворуких кленов – масса мест, где можно стоять и не отсвечивать. Преступник вернулся на место преступления? И зачем ему это нужно? Убедиться, что дело сделано и можно отчитываться о проделанной работе? Труп ведь еще не увозили. Завиральная какая-то книжная версия…

Эксперт Корчак еще не уехал, сидел на подоконнике между этажами и дожевывал дежурный бутерброд, мурлыча под нос песенку. Увидев майора госбезопасности, сокрушенно вздохнул, и челюсти заработали активнее.

– Приятного аппетита, Роман Карлович. Все на бегу да на бегу… Держите. – Он вынул кулек с сигаретной пачкой и передал эксперту. – Проверьте на пальчики, может, повезет. Сомневаюсь, что они есть в картотеке, но чем черт не шутит. Отпечатки пальцев Тимофея Шаховского, в квартире которого я только что был, к делу прикладывать не надо. Пусть капитан Шаманов вызовет своего эксперта, и тот с кисточкой пройдет по квартире.

– О, в деле появился подозреваемый? – удивился Корчак. – Быстро работаете, Никита Васильевич, мои поздравления.

– Не без вашего посильного содействия, Роман Карлович. Но давайте без шума и суеты. Не надо будоражить обывателей.

– Понял. – Эксперт начал сползать с подоконника. – Все сделаем, коллега, ведь покой нам только снится, верно? Хотя, признаюсь по секрету, не помню, когда он в последний раз снился. Тело долго будете мариновать? Или мне самому вызвать работников специализированного учреждения?

– Не утруждайтесь, Роман Карлович, мы все сделаем сами. Гражданин Лисовец на нас не обидится.

…Члены группы маялись от безделья в чужой квартире, иногда высовывались в лоджию – проверяли, не сбежал ли потерпевший. Зинаида стояла у застекленного серванта и задумчиво разглядывала коллекцию фарфоровых статуэток.

– С возвращением, Никита Васильевич, – приветствовал начальника Белинский. – Рассказывай. Вижу по глазам, что сходил не зря. И, извини, не пора ли вызывать труповозку? А то уже как-то неприлично…

Они слушали, не перебивая, проявляли интерес.

– Бруньки какие-то березовые… – хмыкнул Яранцев. – Это он убил Лисовца, товарищ майор, точно он, и к бабке не ходи. Почему так сложно – вопрос правомерный, надо разбираться. Запутано все, убийцы разные, но орудие преступления такое же… Подождем заключения экспертов, но держу пари, его прикончили тем же препаратом… Звоню в морг, товарищ майор?

– Не гони…

Терзало что-то неясное. Еще этот взгляд во дворе… Он выглянул в лоджию. Тело лежало, укрытое простыней. Лоджия имела сравнительно высокое ограждение. С подъездной дорожки не увидишь, что происходит в лоджии. Можно отойти во двор, подальше, но вид закроют тополя с еще не облетевшей листвой. Наблюдатель во дворе, если таковой присутствует, точных выводов не сделает. Никита вернулся в квартиру, посвятил коллег в детали сумасшедшего плана. У Зинаиды от удивления вытянулось лицо. Она пробормотала: «Только без меня» и стала как-то таять в тумане. Смутился Олежка Яранцев, начал коситься на «тающую» Зинаиду.

– Стесняюсь спросить, Никита Васильевич, – пробормотал Белинский, – ты, вообще, в порядке? Человек умер, мы не можем выдать его за живого… Считаешь, что этот тип находится здесь? Даже если так… Почему он должен поверить? Двенадцать часов прошло, надо быть полным кретином, чтобы на такое купиться…

– Мы что-то теряем? – резко спросил Никита. – Да, безумие, недостойное нашей уважаемой организации. Логики и правдоподобия нет, совершенно верно, но давайте оставим эмоции и дадим шанс чуду. Не случались подобные вещи? Бывало, и в гробу оживали люди и в сознание приходили через тридцать лет летаргического сна. Главное, оживление, нездоровый ажиотаж, понимаете? Мне плевать, что о нас подумают! Если есть хоть маленький шанс… Нужен четкий план, расставить людей, связаться с Седьмым управлением…

Глава четвертая

Это было форменное сумасшествие. Как пошутил Олежка: заканчиваем, и все в психдиспансер – за справками. «Он живой!» – крикнули на лоджии. Захлопала дверь, замелькали головы. Минут через пять раздался вой сирены. Во двор вкатила машина «Скорой помощи», встала неподалеку от подъезда. Суетились люди в белых халатах, вытаскивая носилки. Останавливались прохожие, проявляли интерес. Носилки втащили в подъезд, женщина-врач с суровым лицом несла медицинский чемоданчик. Люди спрашивали у водителя: к кому приехали, в какую квартиру? Водитель лениво пожимал плечами. Бригада вторглась в квартиру, где им популярно объяснили задумку. «Товарищи, вы не охренели?» – ужаснулась врач «Скорой помощи». Ей шепотом объяснили, что «охреневшие» – сотрудники КГБ. Услышанное не впечатлило. Как будто сотрудники КГБ не могут охренеть! Она возмутилась, пообещала пожаловаться в горздрав. Почему она должна участвовать в каком-то дурнопахнущем спектакле? В городе полно людей, которым реально требуется медицинская помощь! Пусть каждый занимается своим делом! Пришлось прибегнуть к «профессиональному» убеждению. Женщина стушевалась, присмирела. Зинаида украдкой посмеивалась: а ведь гражданка права, Лисовец уже помер, а другие – еще нет… Представление в принципе удалось. «Больного» на носилках вынесли из здания. С головой не укрывали – вроде «живой», не положено. Мертвец был в кислородной маске, лица почти не видно, а то, что бледный, – так не бывает розовощеких больных… «Осторожнее несите», – покрикивала врач, она семенила рядом, держала капельницу. Пациента оперативно погрузили в машину. Подходили зеваки, интересовались, кто такой, из какой квартиры? Довериться оперативникам в эту минуту не могли, отогнали подальше. Сотрудники Комитета тоже не лезли, могли спугнуть потенциального преступника. Собралось не меньше дюжины зевак.

– Так это же Евгений Борисович из восемьдесят девятой! – ахнула женщина средних лет, похоже, местная общественница. – Господи, что с ним? В какую больницу вы его везете?

– Гражданка, отойдите, не мешайте! – сказала доктор. Ей было смешно, она насилу сохраняла серьезность. – Гражданину с трудом запустили сердце, думали, что он мертв, но есть слабые признаки жизни… Все, закрывайте! Сергей Афанасьевич, заводите машину, нельзя терять ни минуты!

– Куда вы его везете? – снова спросил кто-то.

Врачиха отмахнулась: пока сама не знает. В машине свяжется с диспетчерской, определят ближайшую больницу, где смогут принять тяжелобольного пациента…

Никита из окна кухни наблюдал, как «Скорая» уезжает со двора. Кучка людей осталась на тротуаре, вскоре они стали расходиться.

– Занавес, товарищи, – пробормотал Никита, отходя от окна. – Посходили с ума, и будет. Покидаем квартиру по одному, через пять минут все сидят в машине за домом. Дождемся докладов от «семерки» – и за работу. Пуcть милиция работает по гостю Тимофея. А мне вот стало интересно: где находился и чем занимался гражданин Лисовец в годы войны.

– Логично, – кивнул Белинский. – По возрасту он может сойти за залегшего на дно агента абвера.

Через несколько минут вся группа сидела в машине, стоявшей на задворках. Нервный смех переходил в нервную икоту. Олежку Яранцева пробило на черный юмор. «Сестра, ну, может быть, в реанимацию?» – «Нет, доктор сказал – в морг, значит, в морг». Многоканальная рация, встроенная в приборную панель, ожила через несколько минут.

– Старший лейтенант Чеплыгин, Седьмое управление, – донесся сквозь треск эфира голос. – Держимся на удалении от «Скорой помощи». Направляемся в сторону центра. За медиками следует легковая машина – светло-серые «Жигули» второй модели, государственный номер: 8621МСШ. Выехала из соседнего двора и безотрывно следует за «Скорой помощью». Но я бы особо не праздновал, товарищ майор – улица широкая, крупных ответвлений пока не было, здесь многие едут. Следуем, похоже, в городскую больницу номер четырнадцать. Была еще одна машина: «Москвич‐408» сиреневого цвета, регистрационный знак: 2974МСД. Мелькала несколько раз, обогнала машину «Скорой помощи», затем отстала, свернула в переулок. Водитель вел себя странно.

– Что с пассажирами?

– В каждой машине только водитель. Минуточку, товарищ майор… кажется, «Москвич» опять появился…

Спустя четыре минуты Чеплыгин снова вышел на связь.

– «Скорая» въезжает в ворота 14-й больницы, товарищ майор. Решетчатая ограда по периметру… «Москвич» сиреневого цвета притормозил – словно водитель хотел убедиться, что «Скорая» точно туда заезжает… И двинулся дальше по улице. За ним следует наш второй экипаж, старший лейтенант Урганов. «Жигули» тоже здесь. Проехали больничную ограду, переулок, остановились у жилого дома. Водитель открыл капот и подливает масло в двигатель. Это мужчина лет тридцати пяти, на нем безрукавка, кепка, очки… Мы наблюдаем за обоими, товарищ майор. Ждите доклада от Урганова. Других подозрительных машин не было. Данные о госномерах уже переданы в оперативную часть, устанавливаются владельцы авто.

Нервозность усиливалась. Яранцев перестал травить анекдоты, размышлял вслух: может, курить начать? Говорят, успокаивает. Вон, Белинский курит – и хоть бы хны. Снова докладывал Чеплыгин: мужчина в кепке и безрукавке – по-видимому, гражданин Огарев Николай Алексеевич. Невзирая на фривольный вид, трудится ведущим инженером в организации, принимающей подряды от Метростроя. У него жена, трое детей. Он загнал машину в гараж недалеко от дома на Фрунзенской набережной, зашел по дороге в булочную и уже несколько минут находится в своей квартире на четвертом этаже. За домом установлено наблюдение.

Следом вышел на связь старший лейтенант Урганов. Он работал не один, коллега держал связь с управлением. Владельца сиреневого «Москвича» пока не установили – шла работа. Машина миновала Сокольники, взяла курс на Останкино. Водитель остановился на автозаправочной станции, залил бензин, рассчитался. Это был мужчина среднего роста без особых примет. Волосы скорее светлые, чем темные, обычного телосложения. Лицо скорее мрачное, чем жизнерадостное. Завершив заправку, он проехал полквартала, остановился у телефонной будки. Таксофон был занят – в будке щебетала смешливая девчонка лет семнадцати. Фигурант угрюмо на нее смотрел. Девчонке этот взгляд не понравился, скомкала беседу, фыркнула и убежала. Мужчина вошел в будку, закрылся. Старший лейтенант Урганов был уже тут как тут, мялся возле таксофона, выказывал признаки нетерпения. Фигурант повернулся к нему спиной, понизил голос. Различались лишь отдельные слова, вырванные из контекста. Потом субъект заспешил к машине, Урганову пришлось зайти в будку – в итоге чуть не упустили объект. Когда Урганов сел в машину, «Москвич» уже сворачивал за угол. Он ехал в район Бескудниково. Вскоре стало известно: владелец машины – некто Лацис Бруно Янович, уроженец Латвии, переехавший в Москву несколько лет назад. Работает по снабжению на одной из мебельных фабрик, семьи нет, четыре года назад уволился из армии в звании капитана. В Москве на улице Краснолиманской приобрел кооперативную квартиру, куда, судя по всему, сейчас и направляется…

– У него сильный акцент, товарищ майор, – поведал Урганов. – Я слышал, когда он по телефону говорил. Слова произносит гладко, но с таким забавным прононсом… Мы в Бескудниково, товарищ майор. Улица Краснолиманская, дом 29. Объект поставил машину у среднего подъезда и сейчас в него входит… Он здесь живет, товарищ майор. Что нам делать? Стоим в том же ряду, что его «Москвич»…

– Урганов, дорогой, а теперь не оплошай… – Голос срывался от волнения. – Это он, это тот, кого мы ищем… До квартиры провожать не надо, пусть уходит. Почует слежку – все сначала придется начинать… Минуты через три просто войдите в дом и убедитесь, что в подъезде отсутствует черный ход. Если он есть, отправляй туда напарника. Будьте на связи, мы выезжаем… – Он отключил рацию. – Виктор, заводи. Коротким путем – в Бескудниково…

Трясло, как на лютом морозе. Неужели сработало и все эти безумные представления – не такие уж безумные? «Смешно говорит»… Всего лишь прибалтийский акцент. А Тимофей допился до такого, что не понимает элементарных вещей! «Возраст как возраст, внешность как внешность…» Тут он прав, фигура без харизмы. А вот русское слово «брунька» – действительно смешно. Нет в его имени ничего русского. Разве только адаптировать – а потом забыть, как звучало изначально. Не чересчур ли самоуверенный товарищ – представляться настоящим именем? Не предугадал, что выйдут на эту квартиру? Значит, ума не такая уж палата…

– Ну ты даешь, товарищ майор… – восхитился Белинский, выводя служебную «Волгу» из дворовых лабиринтов. – Снимаем шляпу, как говорится. Ты уже не такой сумасшедший, как час назад.

– А что, гениальная идея – выдать мертвого за живого… – захихикал Олежка. – Все ведь гениальное сначала выглядит безумным?

Зинаида с уважением посматривала на начальство. В самом деле, от смешного до великого – один маленький шаг… «Волга» пробивалась на север столицы лабиринтами запутанных улиц. Широкие проспекты сменяли узкие проезды. Алела наглядная агитация. «Все, что наметила партия, – выполним!», «Наш девиз – работать качественно, эффективно!» Бесконечные лозунги на красном фоне стали украшением улиц – за неимением других украшений. Старший лейтенант Урганов на связь не выходил, значит, Бруно Лацис сидел дома.

«Волга» красиво вписалась в поворот, въехала во двор. Здесь было два проезда: ближний, вдоль соседней пятиэтажки, и дальний, за сквером с детской площадкой – вдоль здания, в котором проживал гражданин Лацис. «Волга» отправилась к ближнему проезду, медленно ехала по асфальтированной дорожке. Напротив второго подъезда Белинский прижался к краю полосы. Личный автотранспорт был доступен далеко не всем гражданам, мест хватало. Пассажиры дружно повернули головы. Теоретически (если окна выходили во двор) фигурант мог их засечь. Но в реальности вряд ли – закрывала зеленая зона. На площадке резвилась детвора – цветы чьей-то жизни. Из всех присутствующих лишь Белинский имел сына, да и тот учился в суворовском училище, неделями не видя родителей. Сиреневый «Москвич» стоял на обратной стороне сквера – у входа в подъезд. Грязно-серые «Жигули» наружки – через пару авто. Мужчина вышел из подъезда, решительно зашагал к припаркованным машинам. Екнуло сердце – не видел никогда этого душегуба. Субъект со светлыми волосами, неплохо сложенный – он направлялся именно к «Москвичу». Выбрался из «Жигулей» невысокий сотрудник с темными волосами, окликнул Лациса. Тот встал как вкопанный. Вышел второй, обогнул капот, оба направились к предполагаемому преступнику. Первый предъявил удостоверение, начал что-то говорить. Видимо, предлагал проехать с ними. Это было ошибкой. Но кто же предполагал, что субъект играючи справится с обоими! Лацис сделал вид, что расстроен, опустил руки. И вдруг заработала мельница! Сотрудник получил в челюсть, отшатнулся. Второй попятился, стал вытаскивать табельное оружие из подмышечной кобуры. Лацис бросился к нему, ударил в живот, и парень мгновенно забыл, что хотел сделать. Мелькали конечности, брызгала кровь из рассеченной кожи. Сотрудников Седьмого управления учили не этому! Незадачливый работник повалился на землю, завыл от боли. Первый еще пытался что-то сделать, схватил за ногу Лациса – тот уже готовился к рывку. Преступник споткнулся, но устоял, вырвал ногу и ударил ею парня в бок. Тот застонал, свернулся в позу зародыша. Пассажиры «Волги» обомлели. Все произошло за считаные мгновения. Ахнула пенсионерка с сеткой, проходящая мимо. Сетка выпала из ослабевшей руки. Разбилась бутылка кефира, выпала и запрыгала по асфальту плетенка. Лацис со всех ног удирал к своей машине. У подъезда корчились и пытались встать оплошавшие сотрудники. Дрожащая рука одного из них вытаскивала пистолет, но он застрял. Олежка Яранцев, чертыхаясь, стал выбираться из «Волги».

– Куда? – спохватился Никита. – Сиди, не успеешь!

Но тот не слышал или плохо соображал. Служебный долг звал в дорогу. Олежка перемахнул бордюр, побежал наперерез, через сквер, сразу же увяз, поскользнулся на сырой земле.

– Всем оставаться на месте! – рычал Никита.

Не хватало еще остальных потерять. Преступник в несколько прыжков добрался до машины, ухитрился мгновенно ключом открыть дверцу. Отзывчиво завелся двигатель – за машиной явно ухаживали. Двое так и не смогли подняться – ладно хоть живы. Яранцев ломился через детскую площадку, пугая ребятню. Гавкала болонка, вилась кругами вокруг Олежки, норовила тяпнуть за ногу. Дружно гомонили дети и их родители. Момент был незабываемый. «Москвич» резко вывернул с парковочного места, едва не зацепив соседнюю машину, помчался, разгоняясь, сделал вираж на повороте, уходя за угол. Белинский по команде начал движение, закусил от напряжения губу. На заднем сиденье как-то сладострастно дышала Зинаида, тоже волновалась. Олежка Яранцев запоздало выбежал на дорожку, растерянно завертелся, потом бросился помогать Урганову. Но тот лишь отмахнулся – без тебя, мол, коллега, на душе паскудно. Яранцев что-то заорал, бросился бежать в конец дома, чтобы исправить свою ошибку. Его подбирать не стали, только время бы зря потеряли.

– Извини, приятель, – пробормотал Белинский, вписываясь в очередной поворот. – Кто не успел, тот опоздал…

Яранцев остановился, досадливо махнул рукой и пошел помогать пострадавшим коллегам. Не сказать, что отряд не заметил потери бойца, но беспокоило другое. Лацис петлял по межквартальным проездам, автомобиль вилял багажником, как виляет бедрами падшая женщина.

– Не пори горячку, Виктор, – процедил сквозь зубы Никита. – Он нас пока не засек. Он же не знал, что будет вторая машина. Держись подальше, но не упускай из виду. Проводим гражданина, куда он там собрался, потом по-тихому возьмем.

За параллельным проездом ушли влево, проехали вдоль кленовой аллеи и ограды детского сада. «Волга» пошла резвее, вписалась в очередной поворот. Осталась за бортом школьная хоккейная коробка, напротив – футбольное поле. «Москвича» закрыл фургон с надписью «Хлеб» – водитель пытался протиснуться по узкому проезду. Белинский поддал газу. «Москвич» потерялся из вида. Но снова возник – он шел на бодрой скорости мимо районной поликлиники. До выезда на дорогу, огибающую район, оставалась пара сотен метров. Лацис вел машину ровно – и немудрено: выезды на трассу изобиловали гаишниками.

– Не приближайся, – предупредил Никита, – «Волга» – не самая ходовая марка в нашей стране, простые смертные на них не ездят. Засечет – натворит беды на дороге…

Лацис явно ехал на Кольцевую, в направлении Дмитровского шоссе. Решил сделать ноги из столицы? Это было логично. Гудели, изрыгая чад, автомобили на широкой дороге. Шла колонна самосвалов, ехали пассажирские автобусы. «Волга» не отставала от объекта, их разделяли несколько машин. Вблизи стационарного поста госавтоинспекции Лацис пошел на хитрость – занял левую полосу, и тяжелый самосвал прикрыл его от бдительных взоров инспекторов. В принципе, разумно – пострадавший Урганов наверняка выслал ориентировку. Маневр удался, «Москвич» остался на левой полосе, поехал с ускорением. Белинский, нарушая правила, обогнал по правой полосе вяло ползущий тихоход – и тоже не стал перестраиваться. Вряд ли Лацис уделял внимание соседним полосам. Заработала рация. В эфире объявился старший лейтенант Урганов. Парень прерывисто дышал – ничто на земле не проходит бесследно.

– Товарищ майор, тут незадача вышла…

– Давай без подробностей, старлей, я все видел. Если кинулись в погоню – прекращайте, только все нам испортите. Объект под наблюдением, движется на север по Дмитровскому шоссе.

– А, ну ладно… – облегченно выдохнул Урганов. – Тогда не будем пороть горячку… Две минуты назад мы скинули ориентировку всем постам ГАИ…

– Молодцы, – похвалил Никита, – но это не помешало нашему другу объехать стационарный пост. А следующий, насколько понимаю, будет нескоро. На мобильные посты рассчитывать не стоит, эти парни не всевидящие… Ладно, Урганов, сами разберемся. – Он отключил рацию.

От Кольцевой дороги Лацис отправился прямо. Формально Москва оборвалась. Но вдоль трассы тянулись высотки, работали светофоры. Беглец попал в «зеленую волну» – ни разу не остановился. Белинскому приходилось постараться, чтобы не отстать. «Куда он собрался? – вертелось в голове. – Или уже без разницы, лишь бы подальше от Москвы?» Усилилась тревога: если не взять его сейчас, то процесс поимки растянется на месяцы и годы. Заберется в глушь, затаится… Он снова активировал рацию, сообщил в управление свои координаты, описал ситуацию. Обещали помочь, но при условии, что «кортеж» доберется до мало-мальски значимого населенного пункта. На другое Никита и не рассчитывал. Мелькали складские постройки, строительные площадки на начальном этапе работ. Желтели березовые рощи. Справа показались крыши населенного пункта. Движение на шоссе было интенсивным. «Москвич» не сходил с крайней левой полосы. Белинский чертыхнулся – впереди важно полз грузовик с прицепом. Спешить ему было некуда, рабочий день в разгаре. Пришлось прилипнуть к нему, затем резко перестроиться на среднюю полосу – водитель идущего по ней грузовика предпочел не становиться участником дорожно-транспортного происшествия. «Москвич» отрывался, его полоса была свободна. И снова Виктор не мог уйти вправо – там полз «пенсионерский» «Запорожец» с груженым багажником на крыше. Такие и пешехода не всегда обгонят! Не сталкивать же его на обочину! «Москвич» отдалялся. Белинский решил рискнуть, перестроился на крайнюю левую полосу – и этот маневр не остался незамеченным. Лацис насторожился. На зрение не жаловался, разглядел номера. «Москвич» начал разгоняться. Белинский переключил передачу, бросился в погоню.

– Вот черт, вы у нас прямо молодец, Виктор Павлович… – прокомментировала Зинаида.

– А как еще?! – вскричал Белинский. – Да он бы ушел!

– Ага, зато теперь точно не уйдет…

– Хватит грызться, – бросил Никита. – Что сделано, то сделано. Догоняй его, включай «люстру»…

Взревела сирена, замигал «колпак», прилипший к крыше. Преступник словно того и ждал, выжал газ до предела, казалось, собирается взлететь. «Москвич‐408» был не лучшим произведением Московского завода имени Ленинского комсомола, но машинка вышла неплохой. Она шла на высокой скорости, однако не могла тягаться со скоростной «Волгой». Шарахнулся идущий сбоку «РАФ», но удержался на своей полосе. Возмущенно кричали водители. Перед «Москвичом» возникла старая «Волга» ГАЗ‐21, она шла быстро, но все же не на пределе. Ситуация накалялась. Под пронзительный вой сирены «Москвич» дернулся вправо, рискованно подрезал «собрата» – той же марки, но свежей модели. Водитель последнего не отличался хладнокровием, машинально выкатил машину вправо, допустив столкновение с соседним участником дорожного движения! Корежился металл, водители транспортных средств останавливались одновременно. Все могло бы обойтись причинением материального ущерба, но идущий сзади фургон врезался в 412-го «Москвича», и на дороге возник коллапс. Орали пассажиры и водители, визжали тормоза. Две полосы из трех оказались заблокированы. Участники погони вырвались вперед. Лацис нервно объезжал тех, кто вырастал перед ним. Водители слышали вой сирены и законопослушно смещались в сторону. Две машины шли на полной скорости, но «Волга» все же брала верх. Мелькнул указатель – «Крапивино», небольшой подмосковный населенный пункт. Жилые кварталы – по обеим сторонам шоссе, заводские трубы в удалении, светофор с горящим красным светом, «зебра» пешеходного перехода… По переходу шли люди – взрослые, дети, женщина с коляской. Вой сирены привлек внимание, но не настолько, чтобы бросить все и помчаться обратно. Люди поворачивали головы, кто-то ускорял движение, чтобы быстрее перебежать. Это был страшный момент. Лацис и не думал останавливаться. Пешеходы бросились врассыпную. Мужчина схватил за шиворот ребенка, в последний момент отпрыгнули оба. Перевернулась коляска – к счастью, в безопасной зоне. Истошно заголосила женщина. «Москвич» промчался по переходу, лишь чудом никого не зацепив. Шесть секунд – и пролетела «Волга», больше не нашлось желающих броситься под колеса. Дорога на север была практически свободна, но Лацис понимал, что гонку не выдержит. Справа к шоссе примыкала дорога, он свернул на нее, сбросив скорость, а пройдя поворот, снова начал лихорадочно переключать передачи. Населенный пункт не был перегружен транспортом. Обычный подмосковный городок, хотя с промышленными предприятиями был полный порядок. Тянулся бетонный забор, мелькали двухэтажные бараки – многих жильцов из них уже расселили, зияли глазницы оконных проемов. Второй линией выстроились пятиэтажки, за ними торчали жилые панельки в девять этажей – в последние годы стало модно втыкать такие где ни попадя. Люди на остановке наблюдали за погоней. Не каждый день такое увидишь. «Москвич» беспрепятственно летел вперед, подпрыгивал на колдобинах, терял какие-то запчасти. Лацису уже было все равно – уйдет, не уйдет, но в любом случае отъездился… Белинскому не было все равно, казенную собственность следовало беречь! Ругаясь в полный голос, он объезжал опасные участки, теряя драгоценные секунды. Головы поотрывать этим коммунальщикам! Под боком Москва, там дороги такие, что Европа обзавидуется, а чуть за Кольцевую – страх божий… Дистанция и не думала сокращаться. Было слышно, как у Зинаиды на заднем сиденье от тряски стучат зубы. Сотрудница помалкивала, что тут скажешь, не используя характерные обороты русской речи? Как всегда: одни допускают ошибки, другие их исправляют, набивая себе шишки.

– А вообще мы молодцы, – внезапно повернул искаженное лицо Белинский. – Три часа прошло, а уже вычислили убийцу и даже видим его… Вернее, это ты молодец, Никита Васильевич, а мы склоняем перед тобой головы и обещаем учиться, учиться…

– На дорогу смотри, школяр хренов! – ахнул Никита.

Взвизгнула Зинаида. Колеса провалились в рытвину, машину безжалостно тряхнуло. Напрасно отменили в стране расстрелы ответственных работников…

– Миль пардон, товарищи! – вскричал Белинский. – Не велите казнить! Да все в порядке, товарищ майор, едем дальше, и сядем все! Где наши, Никита Васильевич? Где милиция? Почему мы должны за них отдуваться?

– Все в Москве, – выдохнула Зинаида. – Работают люди, а мы тут лезем со своими капризами.

Белинский злобно хохотнул. Порой этим людям многое прощалось, Никита закрывал на это глаза. Лишь бы работали. В самом деле, где все? В Дмитрове ждут? А то, что преступник может свернуть, не доезжая Дмитрова, вообще не рассматривалось? Из-за угла медленно выворачивал пассажирский «Икарус» с «гармошкой», тянулся, как гусеница. Лацис сделал маневр влево – пространство пока позволяло, пронесся прямо под носом водителя автобуса. Сирена продолжала реветь, тот видел, что на него несется служебная «Волга», смотрел на нее, вытаращив глаза, но даже не думал тормозить.

– С дороги, Гастелло хренов! – взревел Белинский и в придачу к сирене врубил звуковой сигнал. До водителя дошло, выжал тормоз. Вздрогнула удлиненная каракатица, встала посреди перекрестка. Белинскому пришлось заехать на тротуар, попрыгать по бордюрам, но это уже не впечатляло. Мирно гулявшие парень с девушкой прижались к стене, парень шутливо поднял руки. Лацис значительно оторвался, все еще гнал по большой дороге. И вдруг повернул влево – в узкий проезд с бетонными заборами. Приближалась промышленная зона. Машину хочет бросить, – догадался Никита. Белинский прибавил скорость, вписался в тот же поворот. «Москвич» оторвался метров на сто, похоже, у транспортного средства назревали проблемы. Машина вздрагивала, дым из выхлопной трубы валил, как из паровоза. И заднее колесо стало выделывать «восьмерки». Но машина все еще ехала, миновала проезд, свернула. Это были задворки индустриальной части города, заброшенные склады, цеха. В проеме кирпичного строения появился человек в робе, отступил, здраво решив не высовываться. Пространство расширилось, пустырь был завален мусором. «Береги металл!», «Не теряй рабочих минут!» – взывали со стен обветшавшие плакаты. Справа на всю стену: «Труд на благо Родины – высшее счастье!»

Преступник бросил отказавшую машину и стал убегать по широкому проезду между серыми строениями. Коммунизм в этой локации уже не строили, здесь царило запустение. Огнестрельного оружия у Лациса не было, иначе он его давно бы уже применил. Белинский выкрутил баранку, объехал мусорку. Догнать преступника – дело нескольких секунд. Но все опять пошло не так, «Волга» едва не клюнула в вырытую поперек проезда канаву. Какого черта?! Белинский ударил по тормозам, вывалился наружу. Захлопали двери. Никита первым пересек метровую канаву, подал руку Зинаиде, но та лишь отмахнулась. Канаву можно было перешагнуть, но Белинский решил ее перепрыгнуть. Закричал от боли, подвернув щиколотку – и снова потеряли время! Он сделал шаг, охнул, присел.

– Ну что еще? – всплеснул руками Никита.

– Конец котенку, Никита Васильевич… – хрипло объяснил капитан. – Повредил что-то, давайте сами…

– Возвращайся к машине! – прокричал Платов на бегу. – Вызывай подкрепление!

И уже не глядя, как Белинский повторно перебирается через канаву, побежал, вытаскивая из-под полы куртки табельный ПМ. Зинаида не отставала, раскраснелась. Хорошо хоть не на шпильках на работу пришла.

– Оружие есть? – бросил на бегу Никита.

– Да, взяла… – Она уже запыхалась. – Правда, никогда не применяла…

Вот и не надо его применять без острой на то необходимости! Никита обогнал коллегу, передернул на бегу затвор. Проезд был длинный. Валялись обломки кирпичей, досок. Можно подумать, что здесь взрывались бомбы… Сверкали пятки убегающего убийцы. Лацис оборачивался, лицо было синим от страха и напряжения. Этот будет бежать до последнего, пока ноги шевелятся, – понимал, что за свои художества сядет всерьез и надолго. А то серьезнее, если вскроются другие эпизоды…

– Лацис, стоять, подними руки! – прокричал Никита. – Тебе не уйти!

Можно было и не сотрясать впустую воздух. Лацис не собирался останавливаться, только ускорял бег. Никита выстрелил в воздух, но и это не возымело действия. Стрелять на поражение? Тогда зачем все это? Скрипя зубами, он тоже убыстрял движение. Зинаида, задыхаясь, едва поспевала за ним. Помощница, конечно, так себе. Но и его учили совсем другим вещам! Проезд сворачивал, это было скверно. Лацис вписался в поворот. Никита помчался скачками, чувствуя, что не за горами полный упадок сил, выскочил за угол. Лацис уперся в металлическую ограду и в данный момент перелезал через запертые ворота. Ничто не указывало, что за воротами город, продолжалась промышленная зона, но поволноваться пришлось. Никита дважды выстрелил – и снова рука не поднялась бить на поражение. Помчался дальше прыжками, обернулся на бегу.

– Сможешь перелезть?

Зинаида была бела как мел. Лишь мотнула головой, все, набегалась. Никита бегло оценил ситуацию. Ограда, возможно, разделяла цеха или какие-нибудь складские площади. Если есть ворота с оградой, то это не значит, что ограда везде. Дорожка за воротами убегала вправо, впереди ершился облетевший кустарник.

– Давай туда! – Он кивнул вправо. Между серыми строениями светлел проход. – Но будь осторожна, держи оружие в руке, применяй в случае опасности…

Зинаида судорожно кивнула, отвернула в сторону. Силуэт преступника уже мелькал за оградой. Падая с ворот, он зацепился, порвал куртку, похоже, насадил и ребро на что-то острое – бежал тяжело, держась за низ грудной клетки. Никита добежал до ворот – тот уже пропал из вида. Майор с разгона запрыгнул на прутья, конструкция зашаталась – стал карабкаться, как обезьяна, перевалился на другую сторону, благо острое навершие отсутствовало. А спрыгивая, оттолкнулся, чтобы приземлиться подальше. Завертелся – это была территория каких-то складов, вряд ли действующих, хотя у погрузчика, застывшего в проеме одноэтажного корпуса, возились люди, с опаской поглядывая на незнакомца. Куда побежал преступник, он в принципе видел. Припустил вдоль ограды, включая боковое зрение, вырвался на открытое пространство. Ограды не было – осталась в прошлом. По курсу – догнивающие бараки, много, штук восемь, расселить из них жильцов успели, но снос затягивался. Лацис мог заскочить в любой из них… Впрочем, не в любой, только в ближний, отсвечивать лишние секунды, передвигаясь вдоль бараков, он не станет… Выстрел прогремел совсем в другой стороне! Никита завертел головой, дыхание перехватило. Еще один выстрел. Пистолет Макарова. Черт возьми, Зинаида! Стреляли где-то справа, в стороне от бараков. Ржавые гаражи, будка трансформатора, старые криворукие тополя и клены… Он побежал – наобум, плохо представляя, где стреляли. Акустика обманчива, звуки отражаются от стен. Прозвучал третий выстрел. Теперь совсем близко – за будкой с грозным предостережением: «Не влезай – убьет!»

Он свернул за угол, замешкался у выхода на открытый участок. Очередная картина маслом! Зинаида пятилась, закусив губу, держала пистолет в вытянутой руке. Платов видел ее лицо, но она его не видела. К ней медленно подходил Лацис, который оказался не только хладнокровным типом, но и неплохим психологом. Зинаида не могла стрелять в людей, только в воздух – чем, собственно, и занималась. Лацис вкрадчиво переступал, избегал резких движений. Он что-то негромко говорил, стал плавно вытягивать руку, чтобы забрать ствол. Зинаида смертельно побледнела, не решалась выстрелить. Пистолет подрагивал в руке. Вот же дура редкая! Она что-то бормотала: «Не подходить, я буду стрелять на поражение, не подходить…»

Лацис почувствовал неладное по быстрому движению глаз девушки. Но реагировать было поздно. Никита смел его, как поезд сметает зазевавшегося человека на рельсах! Лациса отбросило, он кувыркнулся через голову, но подскочил, хотя и зря. Вторичный удар в корпус опрокинул его навзничь, он ударился головой о землю, а когда перевернулся набок, струя рвоты хлынула изо рта. Никита опустился на колени и точным ударом отправил убийцу в нокаут. Возникло желание лечь рядом и по-человечески передохнуть. Тяжелая же это работа – исправлять чужие ошибки…

Он поднялся. Зинаида растерянно хлопала глазами, пыталась улыбнуться. Но улыбка не шла, зато на глазах заблестели слезы.

– Простите, Никита Васильевич, – всхлипнула она. – Не смогла выстрелить… Дура, знаю, не соответствую занимаемой должности, гнать таких надо из органов… Кричу ему: стоять, ни с места, стрелять буду – а он прет, как танк, только скалится… В воздух стреляла, а в него – никак…

– И даже по ногам – не судьба? – Никита улыбнулся. – Полезный совет, Зина, в любой непонятной ситуации стреляй по ногам – спишется. Или в плечо – как вариант. Медицина у нас хорошая, вылечит. Ладно, успокойся, иди сюда. – Он приобнял девушку, та доверчиво прижалась к майору. – Все в порядке, Зинаида, забудь… Яранцев и Белинский – где они? Ты их видишь? Лопухнулись еще больше, чем мы с тобой. Кабы не ты, Зинаида Михайловна, мы бы до скончания века ловили этого упыря. А так смотри, как удачно он на тебя выбежал… И опять же – зачем нам его труп? А так – посмотри на него, живехонький, почти огурчик.

– Ладно. – Зинаида все же улыбнулась. – Никита Васильевич, а вы можете никому не рассказывать, как я опозорилась? Заклюют же, особенно эти наши зубоскалы…

– Без проблем, – согласился Никита. – Ты вела себя геройски, стрельбой в воздух остановила преступника, а затем я внес свою скромную лепту в его поимку. Но только с условием, Зинаида, – ты сделаешь работу над ошибками.

Лацис застонал, стал переворачиваться. Никита не возражал, дождался, пока он лег на живот, упер руки в землю и стал приподниматься, подтягивая под себя колено. Удара по загривку хватило, чтобы Лацис шмякнулся лицом в землю. Никита завернул ему руки за спину, задумался, чем связать. Не опера из МУРа, чтобы таскать с собой наручники. Зинаида поковырялась в мусоре, вытащила обрывок стальной проволоки.

– Сойдет, – оценил Платов, – умница. Не наш, конечно, стиль, но такое он точно не сломает.

Он туго стянул запястья Лацису проволокой, оценил на глаз результат работы, поднялся. Рука машинально полезла в карман за сигаретами. Никотин возвращал на место голову, снимал стресс. Думать о вреде табачных изделий как-то не хотелось.

– Неужели и впрямь бы не выстрелила? – спросил он. – Прости, что сыплю соль на рану, но мне по-человечески непонятно. То есть ты готова была умереть – лишь бы не стрелять в живого человека?

– Примерно так, – допустила Зинаида, пряча глаза. – Тупо, Никита Васильевич, согласна, но обещаю исправиться. Главное, начать, а там пойдет. Подождите, – Зинаида насторожилась, – это у меня в ушах звенит… или и у вас тоже?

Нарастал вой сирены – очевидно, звенело у обоих…

Глава пятая

Начальство уже было в курсе. Сослуживцы смотрели с уважением, а некоторые с завистью. Яранцев и Белинский отводили глаза – могли бы выступить успешнее. Зинаида загадочно помалкивала. «Отличился, майор, – расщедрился на похвалу генерал Вахмянин. – Ну что ж, куй железо, как говорится, не отходя от кассы».

Лациса подлечили, замазали синяки и шишки, придав относительно презентабельный вид. «Жених», – ухмылялась Зинаида, наблюдая через зеркальный экран, как задержанного вводят в комнату для допросов.

– Я могу рассчитывать на снисхождение? – сразу взял быка за рога арестант. Он смотрел угрюмо, один глаз затек, другой помутнел. Акцент усилился, он с трудом выдавливал слова.

– Решает суд, – объяснил Платов. – Но чистосердечное признание вины и сотрудничество со следствием еще никому не навредили. Это первое, на что суд обращает внимание.

Он заполнял бланк протокола казенными оборотами. 38 лет, уроженец Даугавпилса, не женат, место работы…

– Служили в армии? – спросил Никита, откладывая ручку. – Деретесь хорошо, решения принимаете рискованные. В спортивной секции такому не научат.

– Служил в Главном Разведывательном управлении, – помявшись, объяснил Лацис. – Секретные операции в Анголе, в Юго-Восточной Азии. Уволен в запас четыре года назад.

– Не рановато ли уволились в запас? – Никита поедал визави глазами. ГРУ Минобороны СССР – это более чем серьезно. Та же внешняя разведка, но по линии армейских структур. При царе – Пятый департамент Главного штаба Российской империи, Экспедиция по секретным делам. Абы кого там не держали, люди проходили жесткую моральную и физическую подготовку. Действовал строгий отбор. Впрочем, время меняет людей. И идеология – лишь прикрытие для выполнения собственных жизненных задач.

– Хорошо, меня уволили, – поморщившись, признался Лацис. – Вас в данную минуту интересуют причины и обстоятельства? Могу добавить, что это не связано с вопросами благонадежности.

– Данная проблема возникла позднее, – усмехнулся Платов. – Вы правы, Бруно Янович, сейчас об этом не стоит говорить. Расскажете свою историю другому следователю. Время будет – и у вас, и у него. Курите, – подтолкнул он пачку.

– Благодарю.

Лацис сунул сигарету в рот, потянулся ею к пламени зажигалки. Бледность, сковавшая лицо, понемногу спадала. Избиение в процессе задержания не прошло даром – иногда он ощупывал припухлости на лице, вздрагивал, морщился, рука машинально ощупывала ребро.

– Давайте начну, а вы послушаете, – предложил Никита. – Думаю, увольнение было связано с некоторыми аспектами вашего нравственного и морального облика. Антисоветчиком вы не были – тогда бы вас просто посадили. Возможно, чрезмерная жестокость, равнодушие – избыточные даже для организации, которую трудно заподозрить в гуманизме и человеколюбии. На пешеходном переходе вы и не думали останавливаться. Вам было безразлично, собьете ли вы ребенка. Можете не отвечать, это не важно. Вы остались не у дел, затаили злобу. То, чем вы официально занимались после увольнения со службы, – мягко говоря, не ваше. Вам нужно другое. Адреналин, риск. Морально-этическая сторона вопроса значения не имеет. Вы стали выполнять определенные заказы определенной группы лиц. При этом были весьма осторожны. Возможно, работали только с одним человеком, который сам никого не убивал, но собирал для вас заказы от надежных лиц и организаций. Назовем этого человека…

– Герман Леонидович, – вздохнул Лацис. – Сразу предупрежу, что вы на него не выйдете – даже если я сам этого захочу. Не знаю ни фамилии, ни координат, встречались в самых разных местах – в парках, в столовых, в кинотеатре. Располагающий к себе мужчина лет пятидесяти. Он мне звонил, я озвучивал условную фразу, означающую, что говорю без принуждения, и он назначал место встречи. О том, что я у вас, он уже, безусловно, знает.

– Да и бес с ним, с этим Германом Леонидовичем, – усмехнулся Никита. – Фигура интересная, но ею займутся другие. Он всего лишь посредник. Нас интересуют иные фигуры. Ваше последнее дело в качестве исполнителя – устранение некоего Лисовца. Информация о клиенте была получена через вашего посредника или вас сводили непосредственно с заказчиком? Подумайте хорошенько, Бруно Янович, прежде чем ответить. Это к вопросу о снисхождении суда.

Никита волновался. От ответа на этот вопрос зависело многое. «Пролет» с заказчиком – и можно отправлять Лациса в камеру и все начинать сначала. На посредника не выйти, тот точно не дурак.

– Герман Леонидович свел меня с заказчиком… – Лацис с усилием вздохнул, и в деле наконец-то что-то забрезжило. – Мы встречались в парке аттракционов в районе Мытищи, на одной из боковых аллей… Мужчина незнакомый, пожилой, представительный, у него правильная, можно сказать, интеллигентная речь…

Сердце екнуло. Никита слушал не перебивая. Информация об объекте, выданная заказчиком, была скудна. Адрес, место работы, фотография, сведения о том, что супруга с сестрой отдыхают на море. И клиент вечерами должен быть один – если, конечно, тайно не встречается с любовницей. Лацис поморщился – не было никакой любовницы, да и Лисовец не абы какой красавец. Во всяком случае, домой он никого не водил. Заказчик выдал пластиковый футляр со шприцем и двумя ампулами, объяснил, что это такое и как им пользоваться. На этом месте Лацис удивился, стал популярно объяснять товарищу, что уж как-нибудь придумает способ устранения клиента. «Вы не идете в ногу со временем, – укорил заказчик. – Берите, фирма гарантирует стопроцентный результат. Можете задействовать другой способ – хозяин, как говорится, барин, но все же рекомендую этот». Лацис пошутил: тестируете новое лекарство? Заказчик шутку оценил, но ограничился усмешкой. Предварительно предлагалось вступить с субъектом в контакт, произнести фразу: «Вы точно не желаете сходить в букинистическую лавку? Вас ждет в ней щедрый приз». Похоже, Лисовец от чего-то увиливал. Если поступит новый отказ – усыпить его бдительность и привести «приговор» в исполнение. Все это было странно, напоминало шпионские игры, но Лацису было плевать. Не плевать было лишь на собственную безопасность. «В милицию клиент не побежит, гарантирую», – успокоил заказчик.

– И вы все спланировали из рук вон плохо, – хмыкнул Никита. – В ГРУ планировали другие, а вы лишь исполняли. Здесь все решили сделать сами. Вы не дурак, но взяли на себя больше, чем могли. Почему так сложно? Могли сработать в толпе, в каком-нибудь проходном дворе, да мало ли возможностей? Но лоджия, хм…

– Заказчик предупредил, что Лисовца могут пасти комитетчики, – проворчал Лацис. – Не факт, но такая вероятность имелась. Это не мое, понимаете? Я не работаю против КГБ. Так и сказал заказчику. Он тут же повысил гонорар втрое…

– И вы не устояли, – кивнул Никита. – О какой сумме, если не секрет, идет речь?

– Три тысячи рублей.

– Ощутимо, согласен. На заводе года два за такую сумму надо вкалывать. Но продолжим. В принципе, смыкающиеся лоджии – интересное решение. Еще и разные подъезды. И тополя закрывают. Можно перелезть, и никто не заметит. КГБ не будет там торчать с задранными головами. Алкаш в смежной квартире – вообще находка. Сначала вы собирались перелезть, потом вас заинтересовали отверстия в боковых стенках. Несколько дней поили Тимофея, вешали ему лапшу на уши. Риск – нулевой. Что нужно алкашу, кроме выпивки? Вы с чего-то решили, что вариант смежной лоджии мы рассматривать не будем. Когда Тимофей засыпал, вы выходили на лоджию. Очень удобно, Лисовец курит у этой стенки, перелезать нет нужды. Умеете делать уколы? Впрочем, вопрос снимается, любой подготовленный военный владеет базовыми данными… В последний свой приход вы принесли Тимофею аж две бутылки водки не лучшего качества. Надеялись, что организм не выдержит? Он ведь не сможет остановиться, будет пить, пока не упадет. Но Тимофей выдержал – гвозди бы делать из этих людей… Лисовец удивился, когда услышал за стеной ваш голос? Не отпрыгнул, крестясь? Ладно, это шутка. В крайнем случае вы могли бы перелезть – секундное дело, он бы даже до двери не добежал. Отказался посещать «букинистическую лавку?» А вы повели себя на удивление умно, не спугнули. Предложили «щедрость» без границ, заговорили зубы? А затем ловкое движение, которое вы, безусловно, отточили, и объект валится замертво, поскольку препарат действует мгновенно… Допускаю, план бы прокатил, если бы Тимофей не выжил. Вы даже представились своим именем. Признайтесь, Бруно Янович, отпечатки пальцев в квартире вы стерли? И даже с сигаретной пачки?

– Я не оставлял никаких отпечатков, – пожал плечами Лацис. – Приходил в тонких перчатках, никогда их не снимал. Шаховский поначалу потешался – что это со мной? Я объяснил – псориаз, руки гниют. Он даже слова такого никогда не знал, тут же забыл. Уверен, он об этих перчатках вам даже не заикался. Глупо было действовать голыми руками. В картотеке МВД моих пальчиков, конечно, нет, но вот в армейских структурах…

– Там точно есть, – кивнул Никита. – Зачем вернулись во двор, Бруно Янович? Расхожее представление, что преступника тянет на место преступления… Не будем его рассматривать.

– Бывает, что и тянет, – признался Лацис. – Но дело не в психиатрии. Порой сомневаешься, все ли учел, довел ли дело до конца. Доверяться словам заказчика об эффективности препарата – конечно, можно, он сам рекомендовал… но лучше все же перепроверить. Согласен, сглупил, вы меня подловили, я решил выяснить, в какую больницу повезли воскресшего Лисовца… Послушайте, он что, действительно очнулся?

– Да бог с вами, Бруно Янович. Мертвее и быть не может. Вы сработали безупречно. Так, небольшая «военная хитрость». Да не расстраивайтесь вы так, дело житейское. Посмотрите на это фото. – В горле пересохло, но майор откладывал момент до последнего; он выложил на стол старый снимок Старчоуса.

Лацис взял снимок, всмотрелся.

– Фото старое, – добавил Никита. – Ему как минимум три десятилетия. Похож на вашего заказчика?

– Он и есть, – сообщил арестант желанную новость. – На фото он моложе, бесспорно, но время этого человека не сильно испортило. Он такой же осанистый, ни капли жира. Хорошо воспитан, учтив. Хорошо говорит по-русски, возможно, это родной его язык, но… – Лацис помешкал, – у меня сложилось мнение, что он его редко использует, как-то старомодно высказывается, без современных оборотов, которые входят в русскую речь…

– Понятно, – кивнул Никита. Приходилось сдерживать охватившее его возбуждение. – Вы можете нам помочь в поисках этого человека?

– Даже при всем своем желании, – покачал головой Лацис. – Мы встречались только раз. О себе он ничего не рассказывал. Поговорили, расстались. В этом вопросе вам не поможет даже Герман Леонидович в случае своей поимки. Так устроена эта система. Но человек, как видно, компетентный, раз вышел на посредника. Мне показалось, что он приезжий. Но знает город, знаком с укладом жизни, хотя порой изъясняется причудливо…

И чего добились органы? Подтвердилась версия, что убийства Гаранина и Лисовца связаны и над обоими витает зловещая личность Старчоуса. Это важно, спору нет. Но как-то мало. А вообще, занятно. Старчоус, как Фигаро, витает по Москве, ставит людям задачи. Для устранения Гаранина привлек Колчина, для убийства Лисовца – Лациса. Один бы исполнитель не справился? Видимо, нет. Подготовка занимает время, а оно поджимало. Почему? Существует ли еще кто-то – помимо этой пары потерпевших? Вопрос был интригующий. Но пока в Москве ничего подобного не повторялось. Убийств хватало, но все не то. А почему именно в Москве? Чем плохи Ленинград или какой-нибудь Невельск на острове Сахалин?

– А кто он? – Любопытство победило, Лацис внимательно разглядывал фотоснимок, и что-то в нем ему не нравилось, – Можете о нем сказать? Он на снимке в гражданском костюме, но в нем есть что-то военное…

– Не совсем, – вздохнул Никита. – До войны этот господин работал бухгалтером. В войну дослужился до звания оберштурмбанфюрера СС, лично участвовал в карательных акциях против мирного населения…

Лацис смертельно побледнел.

– Послушайте, я не знал… Честное слово, я не знал…

Во все аэропорты, вокзалы, автостанции разлетелись ориентировки. Нормальной фотографии преступника не было, приходилось использовать стародавнее фото. Подключалась агентура. Прощупывали гостиницы, недобросовестных арендодателей, незаконно сдающих приезжим квартиры. Гаранин и Лисовец – «уснувшие» агенты абвера, которых разбудил Старчоус? Почему убил? Есть ли кто-то третий (а также четвертый и пятый)? Что вообще собирается делать Старчоус, зная (а он, скорее всего, знает), что Колчин мертв, Лацис схвачен и его собственная личность уже не за семью печатями? Что-то подсказывало, что у Старчоуса есть надежные источники информации. В ужасе постарается скрыться? Равнодушно пожмет плечами и продолжит делать то, ради чего прибыл в столицу нашей Родины?

– Вынужден огорчить, Никита Васильевич, но в квартире гражданина Шаховского найдены только пальчики самого Шаховского, – поведал эксперт-криминалист Корчак. – Больше – никаких. Такое ощущение, будто последние годы он провел в тюремном одиночестве.

– Спасибо, Роман Карлович, данная тема уже не является актуальной.

– Тогда какого, простите, рожна мы ею занимались? – всплеснул руками эксперт. – Потратили кучу народных средств, чтобы обработать квартиру, тащились на этот ваш злосчастный четвертый этаж?

– Простите, Роман Карлович, не успел сообщить. Зато спускаться было значительно легче, нет?

Первым же рейсом из Крыма прибыла супруга Евгения Борисовича, и началось оплакивание. Ничего полезного она не сообщила, за исключением некоторых биографических данных, сомневаться в достоверности которых не приходилось. То же, что вызывало сомнения, тщательно проверялось. На следующий день изображавший бурную деятельность Белинский поведал:

– В тридцать девятом году наш убиенный окончил минский институт и получил специальность электроэнергетика. До конца учебы возглавлял комсомольскую организацию потока, активно участвовал в общественной жизни. От армии имел освобождение… у него было что-то связанное с вестибулярным аппаратом.

– Освобождение от армии? – удивился Никита. – Освобождение, насколько знаю, дается от физкультуры.

– Хорошо, медкомиссия признала Лисовца негодным к воинской службе. Но он активно отметился на других фронтах. Работал на предприятии, обеспечивающем Минскую область электричеством, там тоже возглавлял комсомольскую, а затем и партийную организации. Перед войной ему, заметь, было всего двадцать четыре года. Он быстро сменил комсомольский билет на партийный. При этом хорошо работал, внес пару рационализаторских предложений. Когда фашисты подходили к городу, активно участвовал в эвакуации городских партийных организаций. Есть неподтвержденные данные, что Лисовец вступил в ополчение. Отряд разгромили, сведений никаких нет. Он возник через полгода в освобожденном от фашистов Волоколамске, восстанавливал энергетику, демонстрировал активную жизненную позицию. В армию больше не пошел, больной же. Возглавил райком партии – эдакий молодой энергичный руководитель. Когда освободили Великие Луки, перебрался туда, затем в Калинин, впоследствии стал покорять столицу. Партийная карьера как-то не сложилась, стал работать по специальности, возглавил лабораторию, где разрабатывали РЛС дальнего действия. Итак, что мы видим? Не хотелось бы наговаривать на честного человека, но, как и у Гаранина, у Лисовца была возможность попасть под «очарование» абвера. Часть его биографии в сорок первом, сорок втором годах скрыта туманом. Но у органов претензий к Лисовцу не возникло.

– У каждого в те годы было что-то, скрытое туманом, – проворчал Олежка. – Такая неразбериха во всем творилась…

– О, ты жил в те годы? – повернулся Никита. – Странно, товарищ старший лейтенант, я думал, вы моложе.

Он погружался в задумчивость. Слишком много движений совершали в последние дни, и так мала отдача. Хорошо, начальство с ножом у горла не стояло. Пока не стояло. Один преступник «самоликвидировался», другой попался, это позитивный итог. Все же остальное – беспросветный негатив… Он поднял голову. Подчиненные молчали, смотрели настороженно.

– Читали «Урфин Джюс и его деревянные солдаты»? – язвительно улыбнулся Никита. – Ту книжку, что с цветными картинками. Так вот сейчас, друзья мои, у вас такие же лица, как у тех солдат.

– Такие же счастливые? – предположил Яранцев.

– Такие же деревянные. И даже у тебя, Зинаида. Есть одна идея – сомнительная, шаткая, но какая есть. Первое: найти фотографии потерпевших Гаранина и Лисовца – в хорошем качестве, желательно прижизненные. Уверен, такие найдутся. Добавить в коллекцию фотографию Старчоуса – ту самую, где он молодой. Другой, к сожалению, нет.

– Состарить? – предположил Яранцев.

– В первую очередь не острить. Пусть специалисты поколдуют над ней, возможно, удастся улучшить качество. По отзывам современников, Старчоус остался вполне узнаваем. От вас троих толку никакого, с вами можно год блуждать по Москве без результата. Я поговорю с начальством, пусть выделят людей. Будем обходить все заведения, где могли засветиться эти трое. Рестораны, кафе, столовые, фойе кинотеатров, гостиницы – особенно не центральные – и так далее. Работа кропотливая, результат необязателен, но ничего другого я пока не вижу.

– Подожди, – насторожился Белинский, – думаешь, Старчоус собирал людей, которых хотел использовать? В этом есть логика?

– Думаю, есть, если хотел их повязать. Но что-то пошло не так, и он принял решение избавиться от этих людей. Почему? Напрашивается ответ: они отказались работать на иностранную разведку. Но зачем тогда убивать? Есть прекрасный способ: донести в органы. Можно анонимно, но с доказательствами. Органы приходят, забирают и дают по полной. Не исключена высшая мера. Старчоуса они в отместку сдадут, но он же не будет маячить на открытом месте? Издержки при планировании двойного убийства куда ощутимее. Тем не менее он идет на эти издержки. Почему? Версия есть, но слабая: эти двое не отказались сотрудничать. Не та ситуация. Они согласились. Но сговорились избавиться от Старчоуса. Нет человека – нет проблемы. Их может сдать органам только Старчоус – все остальное недоказуемо, документальных подтверждений нет. Во всяком случае, они так думали. Нанять лихого человека, подстроить пожар, автомобильную аварию, но чтобы они при этом остались в стороне. Теория завиральная, но почему бы и нет? Они стали другими людьми, семьи, карьера, забыли, что было тридцать лет назад, – не хотели они становиться шпионами. Сознаться – тоже глупо. Лишатся всего. Избавиться от помехи, а там будет видно… Но все пошло не по плану, не выгорело, Старчоус остался жив, все понял. Лично глотки заговорщикам не резал, отступил в тень, нашел исполнителей. Он мог и не спешить, верно? Гаранин и Лисовец сговорились, то есть были знакомы. Где они могли познакомиться? Ни по работе, ни по месту проживания встречаться не могли, подобные случайности мы с гневом отвергаем. Затеял кто-то один из них? Не верю, не та публика, чтобы действовать в одиночку. Так где они сошлись? Только на встрече, организованной Старчоусом.

– Ну, в целом, логично… – с сомнением допустил Белинский. – Как считаешь, знал Лисовец о смерти Гаранина?

– Думаю, нет. Они не общались каждый день и вряд ли перезванивались. В противном случае Лисовец бы и близко не подпустил к себе Лациса, бежал бы с лоджии, как от чумы. Он мог даже не знать, что покушение на Старчоуса не удалось, и бог знает, о чем подумал, когда услышал голос за стенкой…

– Вы понимаете, Никита Васильевич, какой объем работы придется выполнить? – осторожно произнесла Зинаида. – И все на основании, прошу прощения, домыслов. Это, знаете ли, Москва, а не какой-нибудь поселок. Пусть будут дополнительные ресурсы – все равно искать до третьего пришествия…

– Считаешь, я опять того? – Никита постучал карандашом по голове. – Вагончик тронулся, все такое. Как говорит современная несознательная молодежь: маразм крепчал, и танки наши гнулись. Пусть так. Будем обсуждать приказы старших? В первый раз, если не ошибаюсь, сработало. Марш работать, товарищи офицеры.

Он угрюмо смотрел, как подчиненные покидают кабинет. Белинский напевал под нос: «Стена кирпичная, часы вокзальные». Яранцев недоумевал: что означает расхожая фраза про «третье пришествие». Ведь второго, насколько известно, не было, да и первое весьма сомнительно – во всяком случае, с точки зрения марксистско-ленинской идеологии. «С кем приходится работать? – сокрушался Никита. – И это грозная, наводящая ужас на всю планету организация?»

И ведь сработало! Пусть не сразу, пошли вторые сутки. Утешительные новости пришли из ресторана «Красная застава», расположенного вблизи метро «Баррикадная». Заведение находилось в извилистом переулке, застроенном старыми зданиями со сложной архитектурой. Место престижное, хотя и скрытое от глаз, его посещали знающие люди – чиновники средней руки, работники райкомов. Простые граждане с излишками наличности тоже приходили, но рисковали нарваться на табличку «Спецобслуживание». Заведение имело извилистую конфигурацию, состояло из больших и малых залов, персонал гарантировал полную приватность. Часть комнат находились в подвальном помещении, где было чисто и уютно. Сотрудник показал официантам фото и был немало удивлен, когда эти лица узнали! Официант был молод, учился в художественно-графическом училище, подрабатывал в заведении, куда его устроили по знакомству, и умолял сотрудника не сообщать об этом руководству учебного заведения. Стипендии не хватает, надо как-то жить. Сотрудник пообещал, что эта тайна умрет вместе с ним. Свидетель, хорошо рисующий, с феноменальной зрительной памятью, стал сущей находкой. Он опознал всех трех, даже Старчоуса, хотя тот сильно постарел. Парень закрывал глаза, восстанавливал в памяти тот день – а это было восемь или девять дней назад, точно не помнит. Но была его смена, этот день легко восстановить. «Малый зал» забронировали еще утром – небольшую комнату с собственным санузлом, рассчитаную максимум на восемь отдыхающих. Здесь часто встречались старинные друзья, а также люди, которым есть что утаивать. Персонал обучен, на все закрывает уши – ведь среди посетителей встречаются и сотрудники органов. Валентин и еще одна девушка обслуживали эту компанию. Заказали утку по-пекински, разные мелочи, коньяк. Впечатления празднующих эти люди не производили. Но и не поминки отмечали. Сидели мрачные, замолкали, когда входила обслуга (а о своем приближении последняя предупреждала шагами по лестнице). Сидели недолго, часа полтора-два, курили там же, благо вытяжка работала. Ели так себе, скорее поклевали, пили – лучше, но все равно коньяк остался. Старчоус там был за старшего, всякий раз раздражался, когда появлялись посторонние. Такое ощущение, что он не ел и не пил и вообще все эти яства – для отвода глаз…

Вербовать людей в московском ресторане, который посещают и сотрудники Комитета, – это было высшим пилотажем…

Но это не все. Был еще и третий гость! Четвертый, если считать Старчоуса. Такой же представительный, постриженный, с сухим интеллигентным лицом, хорошо сохранившийся для своего возраста. Шестьдесят, навскидку предположил возраст Валентин. Плюс-минус. Хорошо одет, молчалив, скорее худощав, чем упитан. Глаза, как у загнанного зверя, оценил работник, хотя могло и показаться. Мужчина старался сохранять спокойствие. Сотрудник попросил официанта прибыть по адресу и помочь составить фоторобот. «Зачем фоторобот? – испугался парнишка. – Я и так вам его нарисую, лучше любого фоторобота». Принесли бумагу из кабинета директрисы, пару карандашей. Портрет был готов через восемь минут. Человек на нем был как живой. «Да ладно», – усомнился сотрудник. Тогда официант нарисовал еще одно лицо и отдал комитетчику: «Это ваш коллега, что сидит в машине у входа. Я курил, когда вы подъехали, помните?» Сходство было потрясающим. Сотрудник чуть не подавился. Не оскудела земля русская на таланты. «Думаете, легко так жить? – пожаловался официант. – Сам не понимаю, почему это происходит. Просто вспоминаю и все вижу – словно в настоящем времени…»

– Ну и кто из нас сумасшедший? – Никита ядовито разглядывал потупившихся подчиненных.

– Ты, товарищ майор, – вздохнул Белинский, – в хорошем смысле. А мы – никчемные людишки, не соответствующие занимаемой должности.

– Спасибо на добром слове, Виктор. То есть теперь мы знаем, что в заговоре против Старчоуса (если таковой имел место) участвовали трое. Кто этот гражданин? Жив ли он? Нужно выяснять – и немедленно. Погибший Гаранин трудился в Министерстве среднего машиностроения, занимался поставками на ядерный полигон. Покойный Лисовец был близок к министерствам связи и энергетики, курировал строительство секретной станции раннего обнаружения ракет. Логично допустить, что и третий гражданин занимается секретными разработками, связанными с обеспечением безопасности страны. Иначе зачем он Старчоусу? Получили подсказку, товарищи дорогие? Так работайте, почему вы еще здесь?

Физиономию фигуранта дела одаренный официант изобразил в лучшем виде. Задача выглядела решаемой: обладая ресурсами, возможностью заходить в любые двери – как не найти нужного человека? Но пару дней все же провозились. Потом наступили выходные. В понедельник пришла информация: на портрете Борис Лаврентьевич Дворский, 59 лет, доктор биологических наук, большой умница, ведущий специалист института биологических исследований. Работает в Чертаново, где расположены здания НИИ, проживает с семьей на Кузнецком Мосту, в центре столицы. Имеет поощрения, правительственные награды, грамоты, автор ряда научных работ, опубликованных в том числе и за границей. Основное направление деятельности – разработка биологического оружия.

– О, черт… – Никита поежился. Возникло сильное желание перекреститься. – Мне нужно знать все об этом персонаже. Уверены, что он живой?

– С утра был жив, товарищ майор, – ответствовал голос в телефонной трубке. – Сегодня рабочий день, Борис Лаврентьевич в институте. Соберем о нем справки.

– Но так, чтобы он ничего не почувствовал, уяснили? Биография, примерное направление трудовой деятельности, состав семьи и так далее. Фигуранта не брать, используем в качестве живца. Если Старчоус собирается от него избавиться, то его люди уже пасут Дворского. Не попадитесь им на глаза. Появится возможность взять Старчоуса – не игнорируйте ее. Но по-умному, а не как всегда.

Довольно странно – прошло столько времени, а Дворский жив и здоров. Впрочем, информация продолжала поступать. Не далее как позавчера, в ночь с субботы на воскресенье, произошел неприятный инцидент. У ученого дача в Серпуховском районе. Помидоры с кабачками не выращивает, зарплаты хватает, чтобы купить на базаре. Дачу использует по назначению – для отдыха от трудов праведных. Если что и садит, то только для души. В этом сезоне, например, посадил тыкву – чисто из любопытства. Она и выросла по метру в обхвате. Все отдал соседям. В семье, помимо кормильца, жена и дочь-переросток, которую никак не могут выдать замуж. В тот день они остались в городе, Борис Лаврентьевич один поехал на дачу. Нужно было кое-что прибрать в саду. Охрана по должности не положена, хватит и того, что институт охраняется. А также квартал, где он проживает, огорожен шлагбаумами и охраняется сотрудниками вневедомственной охраны. Машиной Борис Лаврентьевич управляет сам. Дачный поселок – тоже не для бедных, в принципе, охраняется. Никогда Дворский не чувствовал себя в поселке дискомфортно. А той ночью вдруг почувствовал. Проснулся среди ночи от странного звука – вроде замок снаружи пытаются открыть. Гражданина что-то терзало (даже понятно что), спал чутко. Вынул из сейфа охотничье ружье (на которое, разумеется, имел разрешение), спустился вниз. Замок действительно выламывали. Злоумышленнику было невдомек, что дверь заперта еще и на задвижку. Дворский закричал, что будет стрелять, и вообще вызывает милицию. Возня прекратилась, он услышал удаляющиеся шаги. На даче имелся телефон (бывает и такое), Дворский вызвал сотрудников вневедомственной охраны. Наряд прибыл через несколько минут. Составили протокол, ничего не нашли. С их слов впоследствии и стало известно о случившемся. Замок пытались вскрыть. Проникнуть в охраняемый поселок несложно, особенно ночью. Выявили следы злоумышленника, он перелез через забор – и это также отразили в протоколе. Дворский был не на шутку испуган. Милиция посочувствовала и уверила, что больше никто не придет. А ружье лучше спрятать в сейф. Заниматься личной охраной их никто не уполномочивал. Дворский не стал искушать судьбу, быстро собрался и покинул дачу. На вахте видели, как он выезжал. О том, как встретили главу семьи домашние, история умалчивает.

Старчоус мог нанять еще кого-то. Вероятность случайных совпадений майор Платов не рассматривал. Создавалось ощущение, что у этого демона есть доступ ко всем картотекам наемных убийц Советского Союза. «Филеры» Седьмого управления получили приказ не только наблюдать за Дворским, но и следить, чтобы не было посягательств на его жизнь.

– Позвольте замечание вслух, Никита Васильевич, – задумчиво изрекла Зинаида. – Если Старчоус в курсе, что мы его вычислили, то какой смысл в устранении Дворского? Вряд ли он много расскажет о своем старом знакомом.

– И какой вывод?

– Значит… может кое-что рассказать… Или не знает, что мы его вычислили.

– Соображаешь, молодец. Есть информация по биографии фигуранта?

– Да, – кивнула Зинаида. – Не воевал, не привлекался, в порочащих связях не замечен. Образцовый, можно сказать, эталонный член общества, да еще и ученый. Появился на свет в тысяча девятьсот пятнадцатом году в семье рабочих и крестьян. Папу взяли на фронт Первой мировой, там и погиб, мать скончалась от тифа. Воспитывался в детском доме, с ранних лет проявлял интерес к наукам, что несколько несвойственно для воспитанников детских домов. В тридцать четвертом году с первой попытки поступил на биологический факультет Ленинградского университета, что и определило его дальнейшую судьбу. Женился в сороковом, его первая жена – Светлана Сташинская. С началом войны институт, где он работал, перевели в Волхов, затем в Кострому, так что ужасы блокады Бориса Лаврентьевича миновали. На оккупированной территории не был, трудился по научной линии в тылу.

– Зинаида, надо перепроверить. – Никита неприятно напрягся.

– Понимаю, Никита Васильевич. – Коллега, соглашаясь, кивнула. – Такая гладкая версия трещит по швам. Есть один необъяснимый эпизод в деле Дворского. Детей у супругов не было, возможно, решили отложить это удовольствие. Но к жене Светлане Дворский был крайне привязан. В сорок четвертом году институт передислоцировали в подмосковные Химки. Преступность в те годы была сами знаете какая. Орудовали банды. Действовали диверсанты, шпионы. Произошло нападение на райком партии, погибло много людей. В ту же ночь случился пожар в одном из корпусов института, где работал Дворский. Вряд ли он имел к этому отношение. Супруга работала с ним, в ту ночь дежурила. Среди погибших ее не нашли. Дворский ходил чернее тучи. Поиски ничего не дали. И вдруг в один прекрасный день Светлана возвращается. Изнуренная, похудевшая, но живая и в целом здоровая. Ее держали в темном подвале, почти не кормили. Сколько дней прошло, она не помнила. Потом завязали глаза, вывезли за город и бросили на дороге.

– Вот оно! – встрепенулся Никита. – Повязать Дворского было нечем, повязали женой, к которой, как ты говоришь, он был привязан!

– Возможно, – согласилась Зинаида. – Никто не проверял, кто в эти дни посещал Дворского и о чем велись беседы. Старчоус в этот период вполне мог навестить Советский Союз, присматриваться к людям, которые могли оказаться полезными. Но это недоказуемо, это наши домыслы, Никита Васильевич. Спросим у гражданина Дворского?

– Подождем. Дворский не убежит. А Старчоус может. Возьмем этого дьявола – представляешь, какую сеть вскроем? У той истории имелось продолжение?

– Органам не пришло в голову, что Дворского могли завербовать. История была странная, но расследование не проводили. Светлана на фоне потрясения обзавелась нервным стрессом, сильно сдала. Стала чахнуть, ослаб иммунитет. Она скончалась от воспаления легких в сорок седьмом году. Дворский погоревал, переехал с институтом в Москву, через два года снова женился, завел дочь. Девушка недавно окончила Новосибирский государственный университет по специальности биология, работает в тамошнем Академгородке, живет там же и полгода назад вышла замуж.

– Пожелаем же ей семейного счастья и успехов в работе, – пробормотал Платов. – А также держаться подальше от своего отца, если он тот, кем мы его считаем…

«Засекреченный» Борис Лаврентьевич Дворский занимался разработкой «новейших систем» биологического оружия. Споры смертельных болезней консервировались, чтобы в один момент обрушиться на головы неприятеля – в виде ядовитого облака или испарений от земли. Этим занимался целый институт, формально апробирующий и совершенствующий удобрения для сельского хозяйства. Удобрениями, к слову, он тоже занимался – как и заводы, производящие сеялки и веялки: какое-то количество сельхозтехники они все же поставляли в колхозы. Практически каждое крупное предприятие страны так или иначе было связано с производством оборонной продукции. За Дворским наблюдали. На дачу он больше не ездил – видимо, хватило того, что испытал в предыдущий раз. В среду Никита Платов принял участие в наблюдении за объектом. Начинался нервный зуд, да и любопытству не прикажешь. Невзрачные «Жигули» второй модели неотступно следовали за объектом. Двое молчаливых парней из «семерки» прилежно выполняли свои обязанности. Присутствие целого майора восторга не вызвало, но молчали. В половине восьмого представительный худощавый мужчина вышел из жилого здания по улице Кузнецкий Мост. Его сопровождал водитель, встретивший у квартиры. С чем связана эта «паранойя», Борис Лаврентьевич, судя по всему, не распространялся. Мужчины сели в светло-серую «Волгу» – водитель на свое место, Борис Лаврентьевич сзади – и отправились в Чертаново. Дворский курил – дымок тянулся из открытого окна. Крыльцо института выходило на оживленную улицу. Несколько серых зданий из силикатного кирпича, ничего особенного. Заурядное НИИ из тысяч ему подобных. Наглядное подтверждение постулата: хочешь что-то спрятать – помести на виду. Борис Лаврентьевич, держа в руке кожаный портфель, проследовал в здание, водитель поехал по своим делам. Что-то беспокоило видного специалиста – он косил взглядом по сторонам, вздрогнул, когда рядом кто-то засмеялся. Ручеек сотрудников тянулся в здание. С Дворским здоровались практически все, он машинально отвечал. По собранной информации, мужчина был не вредный, не кичился своим положением, с коллегами вел себя учтиво. За работу спрашивал, но никогда не срывался на крик. Проникнуть внутрь сотрудники могли, но это было опасно. «Жигули» переставили, чтобы было удобнее наблюдать. Воспользоваться другим выходом Дворский не мог. Запасные выходы, разумеется, имелись, но использовались в экстренных случаях, например при пожаре. Любой проходящий через вахту предъявлял пропуск в развернутом виде и отмечался. Не сказать, что в эти часы Дворский остался полностью безнадзорным. С парой сотрудников первого отдела предварительно провели работу. Наблюдали ненавязчиво. Совещание у заместителя директора по научной части, перекур, совещание с сотрудниками отдела, которое Дворский проводил лично. Два часа в лаборатории, где использовались защитные костюмы и респираторы. Дезинфекция, перекур. Хождение по лабораторным корпусам, обед в институтской столовой. Кокетничали молодые дамы, вкрадчиво улыбались Борису Лаврентьевичу. Одна пыталась пообщаться, даже подсела к нему за столик. Но Дворский был не в духе, красотка расстроилась. Невзирая на возраст, доктор биологических наук пользовался успехом у прекрасного пола. После обеда он сидел в лаборатории, работал с микроскопом. Затем опять был вызов к руководству института, и пришла интересная новость: ночью Борис Лаврентьевич и еще одна сотрудница вылетают на испытательный полигон в Аральском море, где будут проводиться рабочие эксперименты. Командировка двухдневная: ночевка в тамошней гостинице, а в пятницу вечером, перед выходными – обратно в Москву. По этой причине Борис Лаврентьевич на час раньше ушел с работы. Никита вовремя подсел в «Жигули» с «топтунами». Работка у парней, конечно, адская – большую часть рабочего времени проводишь в ожидании. Покидать рабочее место – боже упаси, вдруг появится клиент? Именно так и вышло. Подкатила серая «Волга» – словно по мановению волшебной палочки; приняла на борт сбежавшего со ступеней ученого. Он чего-то боялся, мания преследования была налицо. Водитель «Жигулей» пропустил пару машин, пристроился в хвост. Движение к концу дня уплотнилось, у светофоров даже образовывались заторы. Только раз водитель сделал остановку – на Ленинско-Слободской улице, Дворский сбегал в гастроном. Один из сыщиков последовал за ним. Гастроном не блистал продуктовым изобилием, но отдельные категории товаров все же продавались. К каждой секции выстроилась очередь. Продовольственная суета товарища Дворского не беспокоила, он приобрел практически без очереди буханку хлеба, затем как-то воровато посмотрел по сторонам и шмыгнул в дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен». «Топтун» напрягся. Выпускать объект из виду нельзя, но идти за ним – все провалить. Но Борис Лаврентьевич не стал испытывать чекистские нервы, возник уже через минуту. Веревочная сетка была набита свертками. Особое снабжение, – догадался Никита. Сгущенка, кофе, индийский чай, несколько видов колбас – что еще там? Ладно, хоть на дом не привозят, самому приходится забирать… Люди, стоящие в очереди, повернули головы, проводили счастливого обладателя дефицита завистливыми взглядами. Объект, опустив голову, вышел из магазина, заспешил к своей «Волге». Нервозность не зависела от времени суток, с приближением вечера даже усиливалась. Инцидентов по ходу движения не было. Во дворе жилого дома на Кузнецком Мосту было тихо и спокойно. Водитель помог донести до квартиры авоську и распрощался с шефом. Дома ждала жена, комфортная обстановка. Если бы еще не командировка черт знает куда…

– Ты, кстати, в курсе, майор, что тоже едешь в командировку? – сообщил приятную новость генерал Вахмянин. Никита забежал к нему под занавес рабочего дня. – Надеюсь, догадываешься куда.

– Считаете, есть необходимость, Петр Иванович? – удивился Никита. – Полигон «Бархан» – засекреченный объект, там действует строгий пропускной режим. Куда Дворский денется?

– Во-первых, подобные объекты засекречены только от своих честных граждан, – назидательно сказал Вахмянин. – Злоумышленник, если очень надо, туда проникнет. Наши противники научились подделывать документы и становиться частью нашего общества. Это удручающе, но факт. И знаешь, скажу откровенно, судьба Дворского волнует меня по вторую очередь. Нам нужен Старчоус, и Дворский может к нему привести. Нельзя оставлять объект без присмотра, сам понимаешь. Потеряем Дворского – потеряем все. Брать его сейчас – рано. Что ты ему предъявишь – свои предположения? Встреча в «Красной заставе» не аргумент, он может выкрутиться. Остров Возрождения – отнюдь не край света. Он напичкан людьми и подразделениями полигона. В Кантубеке – полторы тысячи населения, полноценная воинская часть. Шастают не только военные, но и гражданские. Не знаешь нашего врага? Он бьет там, где не ждут, и в этом плане остров Возрождения – подходящее место. Это не факт, но есть вероятность, что ударят по нему. Каракалпакия – регион, который мы контролируем далеко не в полной мере. Там разные настроения – исторически. Береговая полоса острова тоже не защищена на сто процентов. Считается, что этого и не требуется – со всех сторон Советский Союз. Ничего не случится – ну и ладно. А вдруг? Кто отвечает за операцию? Не рвешься в отставку? Ладно, шучу, репрессии сейчас не в моде. С пропусками все решим. Можешь взять с собой одного члена группы. Документы сотрудников Ленинградского института биологии будут готовы через пару часов. Сообщи, кого берешь, – его фото найдут в личном деле. С Дворским не общаться, он сейчас шарахается от каждой тени – но держись поблизости. Местные товарищи будут извещены – помогут. Не забывай, что вылет в половине первого ночи с аэродрома Жуковский. Это спецрейс, борт – ЯК‐40. Крупные лайнеры тамошний аэропорт не принимает. Вы с коллегой следуете с пересадкой из Ленинграда. Успехов, майор, надеюсь, Дворского ты не проворонишь, как проворонил всех прочих…

Глава шестая

До Великой Отечественной войны лаборатория по испытанию биохимического оружия находилась у города Осташкова Калининской области – остров Городомля на озере Селигер. С началом войны объект эвакуировали в Киров, затем в Саратов, а в 42-м году – на остров Возрождения в Аральском море. Остров занимал приличную территорию. Море мелело, остров становился крупнее. Специалисты предрекали, что в недалеком будущем Аральское море настолько обмелеет, что южная часть острова сомкнется с сушей, и получится полуостров. Но до этого природного катаклизма оставались еще многие годы. Остров Возрождения со всех сторон охраняли сторожевые катера. Территориально полигон «Бархан» находился на узбекской земле – Муйнакский район Каракалпакской АССР, однако фактически эксплуатацией острова занималась казахская сторона – на севере воды моря омывали берега Кызыл-Ордынской области. На острове располагался самый крупный испытательный полигон – где методом подрыва и распыления тестировалось бактериологическое оружие. Смертельные вещества разрабатывали в НИИ, разбросанных по стране, – на основе чумы, сибирской язвы, сапа, тулерямии, бруцеллеза, кучи других опасных инфекций, – а везли для испытания сюда, на полигон с неформальным названием «Бархан». Если формально – 52-я полевая научно-исследовательская лаборатория. Или войсковая часть 04061. Эксперименты проводились на животных, их привозили в контейнерах, по воздуху и вплавь – лошадей, собак, овец, обезьян, крыс… Хоронили живность здесь же, в огромных могильниках. Смертельные яды впитывались в почву. Власти уверяли, что находиться на острове безопасно, но слабо верилось. Остров Возрождения давно и небеспочвенно прозвали островом смерти. Испытания с вирусами проводились почти непрерывно в течение тридцати лет, многие сотрудники жили здесь годами – с семьями, детьми. То, от чего у нормальных людей волосы встают дыбом, здесь считалось нормой, поездки на полигон называли буднично – «выездами»…

– Действительно, подумаешь, загубишь тысячу-другую собак или лошадок… – бормотала Зинаида и как-то подозрительно сглатывала. – В конце концов, и палачи привыкают к своей работе и не видят в ней ничего необычного… Скажи, Никита Васильевич… кстати, ничего, что я на «ты»?.. То, что ты взял меня в эту замечательную командировку – большая честь или разновидность наказания? Но за что? За то, что я не смогла выстрелить в Лациса? Господи, знать бы заранее, я бы его всего изрешетила…

– Это честь, Зинаида, высокая честь и оказанное доверие, – ухмыльнулся Платов. – Это значит, что из всего коллектива я доверяю только тебе – и ничего другого, что бы ты там ни подумала.

Звучало двусмысленно, Зинаида задумалась. Самолет снижался, закладывало уши, подташнивало. В этом суровом краю даже леденцы в самолетах не раздавали. И смотреть на стюардесс совсем не хотелось. Борт перевозил пару десятков пассажиров. Командированные из разных уголков Советского Союза, сотрудники полигона, возвращающиеся из отпусков или служебных поездок. Дворский сидел в начале салона – по обыкновению хмурый, клевал носом. Несколько часов назад за ним приехал водитель, сунул на заднее сиденье объемистую сумку – супруга постаралась. Был поздний вечер, и у сотрудников возникло ощущение, что из гущи кленов за Дворским наблюдают. Там точно кто-то был, но стеснялся выйти. И снова стояли перед дилеммой. Но обошлось, «Волга» уехала. Пассажиры в «Жигулях» работали не первый день, выждали несколько минут, развернулись и подались в обратную сторону. Парни знали, куда движется объект, нагнали через двадцать минут и без происшествий проводили в аэропорт. Дворский был не один, его сопровождала коллега женского пола. Шли на пионерском расстоянии, каждый нес свой багаж. Видимо, просто коллега. Высокая, статная, с пренебрежительно поджатыми губами и стянутыми волосами на затылке. Первой красавицей она точно не была, и возраст подкрался критический. «Медянская Инга Валерьевна, – сообщили по рации. – Кандидат биологических наук, заведующая опытной лабораторией и почтенная мать семейства. Сыну – 18 лет, дочери – 20». В полете эти двое почти не разговаривали. Инга Валерьевна безотрывно смотрела в иллюминатор. Виды открывались впечатляющие, хотя и не радовали глаз. В сентябре на Аральском море начинались штормы, погода портилась. Серое море бурлило, белели «барашки». Появилась суша – однообразная, безлесная, с редкими кустарниками. Произрастали лишь травы и саксаулы – иногда достигающие размера деревьев, но в большинстве – чахлые, иссушенные зноем кустарники. Трещины в сухой земле, солончаки, глинистые проплешины.

– Не смотри на них, – бросил Никита. – Взгляд чувствуется, если на тебя долго смотрят…

Как вовремя предупредил. Дворский обернулся, пробежал глазами по лицам пассажиров – мазнул взглядом по майору. Никита что-то увлеченно шептал на ухо коллеге, а та загадочно улыбалась. Зинаида вообще в этот день выглядела привлекательно, короткие волосы обрамляли лицо, курточка идеально гармонировала с брючным костюмом. Зинаиде Дворский тоже уделил внимание, взглянул заинтересованно, как посмотрел бы любой нормальный мужчина. Зинаида прыснула, слушая анекдот, который рассказывал Платов.

– Никита Васильевич, почему я должна смеяться над анекдотами сомнительного содержания? – прошептала Зинаида. – Мы все до глубины души любим нашу партию, правительство и генерального секретаря…

– Я тоже люблю, – кивнул Никита. – Но есть такое понятие – служебная необходимость. Просто рассказал первый, что в голову пришел… На нашу парочку больше не смотрим, уяснила?

Где-то далеко под крылом самолета показались дома – собранные кучками, отдельно стоящие. Потом поселок пропал, сменился ослепительно-голубым небом – самолет лег на крыло. Местное время – половина девятого утра… Аэродром на острове Возрождения был устроен хитро, взлетно-посадочные полосы в плане напоминали знак розы ветров. Шасси коснулись земли, самолет вздрогнул, побежал мимо иллюминатора степной ковыль. Замелькали ангары, резервуары с ГСМ, показалась диспетчерская башня. Пассажиры оживились, стали разговаривать. Долетели, слава богу и доблестной отечественной авиации… Самолет остановился, народ потянулся к выходу…

Обещанной жары в Средней Азии уже не было. Погода менялась, усиливались ветра. Волнами гулял жухлый ковыль. По словам командира воздушного судна, на острове 13 градусов тепла, но это уже не то тепло, что было две недели назад. Вереница прибывших потянулась к дощатому зданию аэровокзала. Дворского и его спутницу забрал внедорожник «УАЗ‐469» со сверкающими боками. Он выкатил на поле, подъехал. Видимо, ученого знали в лицо. Первые «УАЗы» этой серии сошли с конвейера Ульяновского автозавода два года назад и уже обрели бешеную популярность. Плотный мужчина спустился с сиденья, приветливо помахал, забрал у дамы сумку. Коллеги обменялись рукопожатием. Инга Валерьевна не была в восторге от поездки, вяло улыбнулась. Дворский распахнул заднюю дверь, пропустил даму в салон. Прежде чем сесть, посмотрел по сторонам. «Чувствительно прихватило Бориса Лаврентьевича», – подумал Никита. «Уазик» развернулся и растаял в дрожащей дымке.

– Не потеряем? – забеспокоилась Зинаида.

– Не должны. Надеюсь, в этом райском местечке не так уж много гостиниц…

Борис Лаврентьевич был явно важной персоной – за другими машин не присылали.

– Гарантируешь, что мы можем здесь нормально дышать? – продолжала нервничать спутница. – Почва отравлена, воздух отравлен…

– Прекрати, Зинаида, – рассердился Никита. – Тебе никто не предлагает лезть в могильник без противогаза. Люди здесь годами работают, и ничего.

Если честно, самому было неприятно. Воздух был какой-то солоноватый, с примесями. Только этой паранойи не хватало. Оспаривать приказы он не мог, но кто отменит критическое мышление? Что случится с Дворским здесь – на охраняемой территории? Зачем ему няньки? И вряд ли Борис Лаврентьевич займется на этой богоспасаемой земле чем-то незаконным… Он замедлил шаг, пропуская пассажиров. Люди спешили в здание аэровокзала. Никто не оборачивался. Некоторые были в форме. Спешили две молодые женщины в болоньевых куртках, одна обернулась, смерила майора заинтересованным взглядом. Тащил тяжелую сумку невысокий толстяк с залысинами. Проверка документов и багажа въедливостью не отличалась: раз прибыл сюда, значит, уже проверяли. Но формальности никто не отменял. На улице стояли несколько машин – пыльная «буханка», армейский «ГАЗ‐69», вездесущие «Жигули». Народ тянулся к старенькому пассажирскому автобусу «КАвЗ‐651». Подобные изделия в стране уже не производились. Но советское – значит, отличное, техника работала десятилетиями до полного износа.

– Вы из Ленинграда? – Хлопнула дверца «Жигулей», и наперерез отправился круглолицый розовощекий малый со сверкающей улыбкой и раскосыми, но все же большими глазами. – Опытный институт «Биоприбор»? – У него была плавная русская речь, практически без акцента.

– Они самые, – согласился Никита.

– Вас-то я и жду, – обрадовался молодой человек. – Нурислам Бейсембаев, младший научный сотрудник опытной лаборатории. – Он сунул широкую ладонь Платову, улыбнулся Зинаиде. – Давайте ваши сумки, рассаживайтесь. Домчу с ветерком.

Он обежал капот, пристроил не такие уж объемистые баулы, сел за руль. Дверь пришлось захлопывать дважды – видимо, такие конструктивные особенности. Мужчины, курящие у автобуса, уставились с завистью. Они тоже научные сотрудники, однако ездят, как все. Нурислам вел машину ровно, подавшись к лобовому стеклу. Остались позади неказистые постройки. Асфальтированная дорога убегала на юг. Нурислам обогнал дребезжащий грузовик, начал плавно наращивать скорость. Пейзажи оригинальностью не блистали. Засушливая степь с проплешинами глинозема убегала в бесконечность.

– Прошу прощения за спектакль. – Водитель покосился на пассажира, глянул в зеркало на сидевшую сзади Зинаиду. – Старший лейтенант госбезопасности Нурислам Бейсембаев, служу в первом отделе научно-полевой лаборатории. Можно по имени и на «ты». Вас описали, примерный характер работы – тоже. Кратко о себе: мама русская, папа казах, в органах четвертый год, сам из Целинограда. Там казахов мало, в основном русские, так что и я… русский. – Сопровождающий добродушно рассмеялся. – Женат, детей нет, проживаем с супругой Айлин в Кантубеке, он же Аральск‐7. Есть еще теща – обитает в Аральске… ну, том, что без номеров, надо только море переплыть. И это для нашей семейной жизни очень неприятный и неспокойный аспект… Из Аральска, кстати, на баржах доставляют необходимые грузы. Что-то морем, что-то по воздуху, часть поставок осуществляется из Каракалпакии, так что не пропадаем. Осталось лишь железную дорогу проложить по усыхающему морю, но это не сейчас. – Нурислам продолжал скалиться. – Море лет через двадцать точно пропадет, помяните мое слово, будем на суше проживать. Это природный катаклизм, сделать ничего нельзя, разве что канал до Каспия прорыть… Впервые в наших краях?

– Впервые, – подтвердил Никита.

– Так приезжайте еще. – Нурислам прыснул. – Это шутка, товарищи. Местечко страшноватое во всех смыслах, язык не повернется звать сюда в гости. Это не Крым, не Саяны, не Камчатка с гейзерами… Но работаем, ведь кто-то должен? До сентября невыносимо жарко, за тридцать, дождей почти нет. Осенью ветра, осадки, температура падает. Зимой – опять за тридцать, но с другим знаком. Снега почти нет, поземка метет, стужа адская – лучше бы снег, мечтаешь о сугробах… Там, на севере, за аэропортом, – Нурислам указал отогнутым большим пальцем, – непосредственно полигон. Без пропусков не сунешься. Да и надо оно – если ты не шпион и не любопытная Варвара? Кантубек на юге, минут через десять приедем. В сущности, нормальный городок, строили для персонала и военных. Школа, детский сад, клуб, где кино крутят. Даже светофор в центре имеется, хотя никто не понимает, зачем он… Но все же город, Аральск‐7. К югу от поселка – бухта Удобная, она реально удобная, в ней гавань, склады, постоянно суда приходят, сторожевые катера заправляются. До Каракалпакии – небольшой пролив… Я должен что-то знать? – Нурислам сменил тему. – Или секретность важнее всего?

Никита рассказал, что мог. Научный деятель из столицы – всячески заслуженный, но уж больно мутный. Теоретически может сбежать, хотя куда тут сбежишь? Кругом Советский Союз, пусть и с колоритом Средней Азии. Также есть опасность покушения – маловероятная, но начальству виднее.

– Посторонние могут сюда проникнуть, Нурислам?

– Теоретически да, – признался сопровождающий. – Это огромная территория, на каждом метре человека с ружьем не поставишь. Всякие суденышки шныряют по морю, рыбу ловят, возят кого-то или что-то. Фальшивые документы при проверке в городе могут прокатить, а вот на въезде – вряд ли. Но это зависит от того, где именно ты хочешь пробраться в город. Здесь много военных, гражданских – персонал, командированные, те же рабочие из Узбекистана – на родине у них с работой туго, а здесь хорошо платят. Повара, электрики, водопроводчики, водители…

– Ладно, не расстраивай, – поморщился Никита. – Все понятно.

– А вашего Дворского я, кажется, видел, – продолжал Нурислам. – И сегодня видел, когда его на «УАЗе» с коллегой вывозили, и раньше. Не впервые он в нашей пустыне, часто сюда мотается, участвует в экспериментах. Рабочие материалы доставляются контейнерами со всеми мерами безопасности, а участники опытов – как обычные пассажиры… Их в гостинице поселят – туда же, кстати, и вас. В Кантубеке одна гостиница, так что соседями будете. Скоро приедем. – Нурислам посмотрел на часы. – Сейчас развилка, а за ней Кантубек. Насчет вашего проживания… вам же два номера надо? – задал он неожиданный вопрос.

– А сколько? – резко отозвался Никита. – Давай три, если найдешь.

Зинаида промолчала, только отвернулась, чтобы не заметили ухмылку.

– Ну мало ли, – смутился сотрудник. – Люди разные приезжают, и пожелания у людей разные… Понял, номера будут отдельные. Гостиница, кстати, нормальная, никто особо не жаловался. Три этажа, коридорная система. У избранных – санузел в номере.

– Хочу быть избранной, – вздохнула девушка.

– Сделаем, – ухмыльнулся Нурислам.

Показался поселок – разбросанные по степи двух– и трехэтажные здания. На дороге стали попадаться встречные машины. За поселком, далеко на горизонте, возвышались портовые краны, резервуары для нефтепродуктов, напоминающие гигантские бочки. Утро разгоралось, элементы антуража обретали четкие очертания. Навстречу шла колонна крытых грузовиков – такое впечатление, что перевозили арестованных. Покачивались железные будки с зарешеченными оконцами.

– На выезд пошли, – прокомментировал Нурислам, смещаясь к обочине. – Ваш фигурант не зря прибыл, сегодня испытания нового модельного реагента. Его сейчас в гостиницу вселяют, потом отдельно доставят на полигон – как раз к его прибытию все подготовят. Он вроде бы крупный специалист по этим вещам…

«Даже жалко закрывать, – мелькнула мысль. – Кто, если не Борис Лаврентьевич?»

– А у вас не опасно находиться? – задала сакраментальный вопрос Зинаида. – Ну, в плане отравленной почвы, зараженного воздуха…

Никита покачал головой. Ох уж эта Зинаида…

– Посмотрим, – улыбнулся Нурислам, – если не помрем, то живы будем. Не обращайте внимания, это шутка. Мрачноватая, но все же шутка. Замеры проводятся, уверяют, что все в норме, но даже мы не знаем всей правды. Одно вам скажу – в Кантубеке с воздухом все в порядке. Близость моря благотворно сказывается. Ветры разные дуют, но что поделаешь. Всем живущим на острове дважды в год делают прививки. На севере сложнее, люди работают в защитных костюмах. Но и там проверяют, переводят тонны извести, специальных реагентов, нейтрализующих яды. Раньше животных хоронили в могильниках, сейчас сжигают в специальных камерах-крематориях. Мрачновато там, безусловно, но на любом кладбище, знаете ли, мрачновато. Там люди, а здесь все же животные…

– Только на животных проводятся испытания?

– Да, – кивнул Нурислам, – а на ком еще? Мы не фашисты – это те на людях ставили опыты в концлагерях. Лошади, овцы, обезьяны – приятного, конечно, мало, но если ради безопасности страны… То животные потерпят. Да все у нас в порядке, не волнуйтесь. Женщины детей рожают – ничего не боятся. Летом на море купаться бегаем – от поселка шесть минут легкой рысью. Загар знаете как липнет? Обеспечение продуктами – по высшему разряду. В столовой кормят прилично… только сразу хочу предупредить: пища может показаться чересчур солоноватой. Ее готовят на опресненной воде. Климат… конечно, не оздоровительный, но вполне сносный.

– Вы хоть раз присутствовали на испытаниях, Нурислам? – спросила Зинаида. – Как это происходит?

– Зинаида, нам это знать не обязательно, – нахмурился Никита. – Я позднее тебе расскажу, что такое мазохизм.

– Ну отчего же, если женщина просит… – Нурислам уже не улыбался. – Опыты предпочитается ставить на обезьянах, конкретнее на макаках. Удовольствие дорогое, но организм животного максимально приближен к нашему. Сомневаюсь, что у нас с обезьянами общие предки, но… это так.

– Речь, насколько понимаю, идет о большом количестве испытуемых, – проворчал Платов. – Где в нашей стране можно взять столько обезьян?

– Кое-что закупается за границей, например в странах Африки, с которыми мы поддерживаем дружеские отношения. Но один экземпляр стоит триста долларов, это накладно. Сейчас макак для опытов разводит сухумский питомник, оттуда и осуществляются поставки. Лабораторные корпуса под номерами семьдесят, семьдесят один – приспособлены именно для подобных экспериментов. Клетки с животными выстроены в несколько рядов. Генератор распыляет боевое вещество в герметично запертом пространстве. Бывают испытания на пленэре, так сказать, – в этих случаях используется взрыв, и вещество, не меняя своих свойств, оседает на земле и прочих поверхностях. Но от подобных испытаний сейчас отказались – ввиду крупного количества опасных бактериологических отходов. Животные подвергаются воздействию. Варьируется концентрация реагента, время заражения. Часть животных вакцинирована, часть – нет. Затем помещение проветривается, клетки идут по конвейеру. Еще живых животных разгружают, к работе приступают специалисты. Изучают состояние легких, носоглотки, измеряют температуру. Параллельно проводятся другие исследования, чтобы не транжирить рабочее время и дорогие материалы… За действиями гражданского персонала следят военные, имеющие особые полномочия. Место проведения экспериментов блокируется…

– Жуть какая, – передернула плечами Зинаида. – Все, Нурислам, хватит, а то меня сейчас стошнит…

Надпись на воротах «Добро пожаловать» при въезде в Кантубек смотрелась издевательски. Все здания в поселке, за исключением редких деревянных, были одного цвета – песочного. Невзрачные прямоугольные постройки максимум в три этажа, скаты крыш обложены шифером. Если абстрагироваться, обычный поселок городского типа. Здания в центре стояли плотно, в несколько линий. Ершистые газоны, клумбы, простенькие детские площадки. Деревьев практически не было, преобладал кустарник. «Жигули» выехали на широкую улицу – некое подобие бульвара. Попадались люди в штатском, несколько военных. На футбольном поле за школой гоняли мяч подростки – видимо, шел урок физкультуры. К киоску «Союзпечати» выстроилась небольшая очередь. Странно смотрелась молодая мама с коляской – в куртке, в короткой юбке и с вздорной «химией» на голове. Проплыла надпись «Продукты», следом – «Промтовары», химчистка с прачечной. Жить здесь, видимо, можно было… но не нужно. Чересчур депрессивно, неуютно. Песня под суровый гитарный бой въелась в мозг: «Здесь птицы не поют, деревья не растут…» Даже киноафиша у неприметного клуба не радовала глаз. «Москва – Кассиопея», «Невероятные приключения итальянцев в России». Страна эти фильмы посмотрела еще год назад, сюда все приходило с опозданием.

– Вот так и живем, – вздохнул Нурислам, вписываясь в очередной поворот. – Еще не завидно, товарищи? Слева мой дом, если хотите, обратите внимание. Квартира на втором этаже, тридцать два квадратных метра. Для двоих больше и не нужно…

Гостиница стояла особняком, отделенная пустырями от соседних строений. Три этажа, кое-где балконы. «Гостиница “Спутник”», – извещала надпись над крыльцом. Фасад украшала клумба с неприхотливыми огоньками. Внутри все было казенно, неуютно. Нурислам поулыбался администратору – перезрелой особе со странной прической, показал какие-то бумаги. Работница смерила постояльцев испытующим взглядом, выдала ключи. Проволочек со вселением не возникло. На третьем этаже было пусто, пахло химией, табаком.

– Не обращайте внимания, – бодро возвестил сопровождающий. – Клопов травили. Представляете, кто-то завез. Это ваши комнаты, – указал он на две двери в центре коридора. – Можете кинуть жребий, кому какая. Но они ничем не отличаются. Комнаты прибраны, белье в шкафах, все работает… ну, во всяком случае, Зоя Ивановна так считает. Вселяйтесь, товарищи, а у меня дела, зайду позднее. Как там Ленинград? – громко спросил он. – Эх, – мечтательно проговорил Нурислам, – увижу ли когда-нибудь колыбель нашей революции?..

Он зашагал к лестнице. Из комнаты, что находилась через дверь, выбрался мужчина средних лет в олимпийке и с сигаретой в зубах. Пробормотав «Здрасьте», закрыл дверь и поплелся к лестнице. Там на стене было выведено с помощью трафарета: «Место для курения».

Зинаида задумчиво уставилась на две двери – и смотрелась при этом очень интересно. Женщина в задумчивости, особенно сотрудник грозной спецслужбы – чем не тема для живописца? Она выбрала левую, покосилась через плечо и вошла в номер, сняв тем самым проблему Буриданова осла[1]. Открылась дверь на противоположной стороне коридора, вышел Дворский Борис Лаврентьевич, запер номер. Поигрывая ключом, Никита толкнул дверь своей комнаты, забросил сумку через порог. Ученый успел переодеться, выглядел по-походному – брезентовые штаны, легкая штормовка. Отдыхать от трудной дороги он, видимо, не собирался, прошел мимо, притормозил.

– Доброе утро, товарищ. Только прибыли? – Он пытался дружелюбно улыбнуться, но чувствовалось, что он чем-то обеспокоен.

– Да, – кивнул Никита. – Мы с коллегой из Ленинграда. А вас я, кажется, видел в самолете. Вас сопровождала эффектная женщина. За вами, если не ошибаюсь, машину прислали. Из столицы, товарищ?

– Из столицы, – подтвердил Дворский. – И уже бежим работать. Удачи, товарищ. Передавайте привет Медному всаднику.

– Непременно, – заулыбался Никита. – А вы Москве привет передавайте. Чувствую, не скоро смогу туда приехать, так и буду кочевать по дальним окраинам…

Он оставил дверь приоткрытой, услышал шаги по коридору. Раздался стук в дверь, а затем недовольный голос Дворского:

– Инга Валерьевна, я уже готов, а вы? Не изволите ли поторопиться? У крыльца ждет машина, а ехать, между прочим, долго… – Коллега из комнаты что-то ответила, Дворский рассердился: – Инга Валерьевна, что значит «без нас не начнут»? Да, я понимаю, вы женщина, и вам нужно время собраться. Неужели пятнадцати минут было мало? Не успели навестить парикмахера? Поспешите, я жду в машине.

Шаги затихли. Через пару минут открылась дверь, процокали каблучки. Никита заперся, подошел к окну, стыдливо прикрытому худенькой шторой. Окна выходили на крыльцо. Машина действительно ждала – знакомый «УАЗ‐469». Водитель в полувоенном облачении спокойно курил. Служба шла своим чередом. Борис Лаврентьевич нервно поглядывал на часы, укоризненно покачал головой. Когда возникла Инга Валерьевна, ругаться не стал, открыл даме дверь. Как на такую можно ругаться? Инга Валерьевна была самой грацией – женщина-ученый и примерная мать семейства. Плечи расправлены, волосы аккуратно собраны. Короткое пальто, сумочка из кожи крокодила, модная в этом сезоне (да и во всех других тоже), полусапожки на коротких изящных каблучках. Полутемные очки завершали образ загадочной дамы. Светило солнце, и они не казались нонсенсом. Водитель засмотрелся, забыл стряхнуть пепел с сигареты. Пепел рассыпался по штанине. Спохватившись, он начал отряхиваться, полез за баранку. «Уазик» развернулся, покатил со двора. Завелись сиреневые «Жигули», стоящие за пустырем у края тротуара, медленно подались за «УАЗом». В машине сидели несколько человек. Опустилось стекло, возникла широкая физиономия Нурислама Бейсембаева. Зрение у парня было как у степного орла – заметил столичного гостя в окне, приподнял ладошку в знак приветствия. Пусть следят, лишь бы не назойливо…

В номере, в принципе, было уютно. Крашеные стены, пара кресел, кровать. Коврик на полу, такой же на стене, черно-белый телевизор «Сигнал» на тумбочке – из тех, что заводятся от шлепка ладонью. Не «Хилтон», не «Националь», но могло быть хуже. Из крана в ванной что-то текло – подозрительно желтоватое, но в принципе теплое. Балкон отсутствовал. Из окна открывался вид на пустырь, за ним – жилые постройки. Телевизионные антенны, белье, сохнущее на балконах. Слева почта, справа – банно-прачечный комплекс – судя по обилию пристроек и трубе на крыше. Курить в открытое окно было неудобно. Никита пошатался по номеру, вышел в коридор. Рабочий день – стояла тишина. На лестничной площадке тоже имелось окно – выходило на обратную сторону. Подоконник венчала банка с окурками. Он раскрыл окно, высунулся. Дул холодный ветер, ворошил ветки кустарника. Жилая застройка на этом месте обрывалась, по левую руку размещалась военная часть. Забор со звездами, плац, две удлиненные казармы, трехэтажное здание штаба. Далее – отдельные строения: гауптвахта, пекарня, радиоцентр, унизанный антеннами, еще что-то. На плацу проходило строевую подготовку подразделение солдат. Видимо, новобранцы. Совершали нелепые движения, путали лево и право, задирали ноги, как цапли. Покрикивали сержанты в ушитой повседневной форме – первое отличие старослужащего от салаги. Ушитая униформа смотрелась элегантнее, но уставом запрещалась. Проверяющие на построениях делали замечания, приказывали распороть. Солдаты распарывали. Вечером снова ушивали – и так до самого дембеля. Дедовщина в подобных частях не свирепствовала – призывали народ приличный, обладателей дипломов, отчисленных из вузов, не имеющих проблем с законом. За малейшие нарушения отправляли на «губу», за преступления – в дисбат. За бытом военнослужащих следили замполиты и бесчисленные проверяющие. Проблемы никому не требовались. Неуставщина если и существовала, то на страх и риск, на бытовом уровне.

Справа, где обрывалась граница поселка, находилось инфекционное отделение местного госпиталя. У крыльца стояли две «буханки» с крестами. Сновали люди в белых одеждах и масках – из чего Никита и сделал вывод о характере учреждения. Что-то подсказывало, что это здание никогда не пустовало.

Никита вернулся в номер, заперся. Снова шатался из угла в угол, полежал на кровати. Что-то беспокоило, но что? Задремал, приснилась бешеная обезьяна с гранатой и с оскаленной мордой – вскочил, стал растирать виски. Чай в термосе, налитый еще в Москве, безнадежно остыл. Но бодрости прибавил. Снова вышел покурить, вернулся. Это бездействие просто бесило. Никита покинул номер, постучался в соседний. Зинаида открыла – закутанная в халат, с торчащими свежевымытыми волосами. Коллега времени не теряла, и бездействие ее не смущало. В руке Зинаида держала книжку, вместо закладки использовала палец. Эмиль Золя – один из многочисленных томов. Странный французский писатель, любитель натуралистических подробностей и жгучих интимных тем.

– Вам кого? – Зинаида зевнула.

– Так, – нахмурился Никита.

– Ой, простите, Никита Васильевич. – Подчиненная смутилась и освободила проход. – Грешна, воспользовалась свободной минуткой. Проходите, я сейчас оденусь и обрету боевой вид. Мы спешим на ратные подвиги?

– Не спеши.

Никита вошел в номер и осмотрелся. Он действительно не отличался от того, что за стенкой. Разве что зеркальным исполнением. На кровати валялись предметы женского гардероба. «Ну и что я здесь делаю?» – раздраженно подумал Платов.

– Вы хотели что-то сказать, Никита Васильевич? – Зинаида ушла в ванную, но тут же высунулась.

– Я обязательно должен что-то говорить? – разозлился Никита. – Без слов не понимаешь? Неопределенность беспокоит, Зинаида. Вручили нашего подопечного незнакомым людям и теперь не знаем, что с ним происходит. Еще и наш казахский друг куда-то пропал.

– Да нет. – Зинаида задумалась. – Уверена, мы отдали фигуранта в хорошие руки. О нем позаботятся. Вечером Дворский с коллегой вернутся, закончив испытания, завтра до обеда еще немного поработают – и на крыло, в любимую столицу. Да и мы вместе с ними… Не то место, где должно что-то случиться.

– Темная сила, которую мы условно называем «Старчоус», должна быть в курсе, что мы пасем Дворского. Поэтому с ним может случиться что угодно и где угодно.

– Теоретически, – добавила Зинаида.

– Ладно, одевайся, – поморщился Никита. – Что ты тут ходишь разобранная, как домохозяйка?

– Действительно, – хмыкнула Зинаида. – Не повторится, товарищ майор, исправлюсь.

Она забрала одежду и опять заперлась в ванной. Нервная система подвергалась испытаниям. В номер деликатно постучали. Дверь оказалась незапертой, приоткрылась. Возникла смущенная физиономия Нурислама.

– Разрешите? О, вот вы где, товарищ майор… А я стучу к вам, стучу…

Открылась дверь в ванную комнату, высунулась Зинаида – в том же халате, только уже расчесанная.

– О, Аллах всевидящий… – не удержался Нурислам и покраснел. – Виноват, товарищи, не вовремя зашел… Вы точно уверены, что вас нужно было поселить в разных номерах? Простите, не мое дело, позднее зайду.

– Что хотел-то? – вздохнул Никита.

– Проводили Дворского на испытательный полигон. Машины менялись, наблюдение он не засек. Сегодня на полигоне многолюдно, испытания идут полным ходом. Проезд закрыт, для проникновения на территорию нужны особые пропуска категории «А». Мы не лезем в их дела, у каждого свой участок работы. Я к тому, что на полигоне ваш объект в безопасности. Раньше шести вечера они не закончат. Обратно доставят в колонне, всех развезут по домам. Так что раньше семи и не ждите. Я еще нужен? Вот мои телефонные номера, если понадоблюсь. – Он сунул Никите бумажку. – Их два, служебный и домашний.

Нурислам испарился, не забыв в восьмой раз извиниться. Доказывать, что с Зинаидой ничего нет и быть не может, было бессмысленно. О нравах столичных жителей судачат на всех окраинах. Из ванной вышла готовая к работе Зинаида – полностью одетая, сосредоточенная. Даже подкрасилась – губы, брови. Щелкнула каблуками, мол, готова к труду и обороне.

– Отбой, товарищ старший лейтенант, – вздохнул Никита. – До вечера можете быть свободны.

– Серьезно? – изумилась напарница. – Мне опять раздеваться?

– Только не догола, – буркнул Платов, выходя в коридор. Самое время познакомиться с этим городом-садом.

Работники гостиницы смотрели с непониманием – обычно в рабочее время постояльцы без дела не болтаются, все работают на благо государства. Гостиница не охранялась, в чем не было ничего странного. На первом этаже звучали встревоженные голоса, сновали люди из комнаты в комнату. Подъехала машина, и через минуту в фойе вошли люди в белых халатах и медицинских масках. Они несли раскладные носилки. Никита посторонился, пропуская бригаду. Вспомнился спектакль с трупом гражданина Лисовца. Медики миновали застекленные двери и ушли в коридор. Как-то напряглась сухая особа за стойкой администратора, тоже собралась бежать, но передумала. Никита вышел на крыльцо, закурил. Неподалеку стоял подержанный «РАФ» с красной полосой. Медики появились через несколько минут, вынесли носилки. Больной был жив, но как-то подрагивал, молитвенно таращился в небо. Носилки загрузили через заднюю дверь.

– Что случилось? – спросил Никита у врача.

Медик, отдуваясь, опустил маску на небритый подбородок.

– Кишечная инфекция, товарищ. Не пейте сырую воду. Именно это и сделал этот неразумный приезжий из Сибири. А здесь не Сибирь, вода особая. Хотя бы кипятите перед употреблением – в каждом номере есть электрический кипятильник.

Из салона доносились глухие стоны. Машина ушла – свернула за угол к инфекционному отделению. Майор угрюмо проводил ее взглядом. Почему кишечная инфекция? Не ботулизм, не бруцеллез? Самое простое объяснение – чтобы не нервировать проживающих в городе. Можно горы извести истратить, исколоть людей шприцами, запереть их в карантины, но что можно сделать с ветрами, которые дуют по острову куда хотят?

– Сигаретки не найдется, товарищ?

Никита покосился через плечо. Из здания вышел лысеющий плотный мужчина и тоже провожал глазами «Скорую». Платов достал пачку, расстался с сигаретой. Пальцы гражданина слегка дрожали. Он прикурил от своих спичек, затянулся.

– Благодарю вас. Да уж, не повезло человеку… Как странно, утром виделись в столовой, он был в порядке. Потом на работу не пошел, жаловался на живот. Потом как начал орать и жаловаться на колики в желудке, весь этаж переполошил… Быстрее бы уж отсюда уехать. – Мужчина передернул плечами. – Живешь и не знаешь, откуда прилетит. На кого бог пошлет, как говорится… Я из Кривого Рога, – вспомнил собеседник, – недельная командировка.

– Но сегодня не работаете? – уточнил Никита.

– Вчера закончили, слава всем богам, – усмехнулся мужчина. – Я по микробиологии… но это не важно. Сегодня обратного рейса нет, завтра тоже не будет.

– Держитесь, – улыбнулся Никита.

– Держусь, – вздохнул микробиолог. – Вы тоже не работаете?

– Только прилетел, – объяснил Никита. – И, похоже, напрасно, рабочие материалы не подготовили. Но это тоже не важно.

Оба понятливо кивнули. Гражданин зашел в здание, Никита свернул за угол. Смуглые рабочие в робах долбили отбойником асфальт, рычал компрессор. Ситуация, как во всей стране, – сначала упрятывают трубы в землю, асфальтируют, затем спохватываются и начинают разрывать обратно. Эффективная трата государственных средств. Рабочих было трое, трудились по очереди. Двое отдыхали, третий стучал с отбойником.

– Друг, оставь покурить! – подлетел молодой чернявый парень в расстегнутой спецовке, он дружелюбно улыбался.

А в ответ тишина… Сговорились они все сегодня? Оставлять было нечего, почти докурил. Никита достал пачку, расстался с очередной сигаретой. Молодой человек как-то замялся, смотрел вопросительно.

– Ладно, черт с тобой, бери еще одну, – проворчал Платов. – Но только одну, а то на вас не напасешься.

– Вот спасибочки, – обрадовался узбек и сунул за ухо вторую сигарету. – Да хранит тебя Аллах, товарищ, за твою доброту.

– Пусть хранит, возражений нет, – пожал плечами Никита. – Вы, понятно, не из Москвы, парни?

Замолк компрессор, работяги прислушивались к диалогу. Назревал перекур – работники «умственного труда» точно перерабатывать не будут.

– Да и ты не из Коканда, приятель, – подмигнул парень.

Засмеялись его коллеги – один был тоже молодой, другой постарше, с проблесками седины в густых волосах. На этом опасном для жизни участке суши трудился целый интернационал – русские, казахи, узбеки. Платили, видимо, больше, чем на «материке». Расстались почти друзьями, Никита отправился дальше. В спину затарахтел отбойник, видно, с перекуром решили обождать. В желудке урчало. Он обогнул жилой квартал, вышел к зданию столовой, вспомнил про Зинаиду, но решил не возвращаться. Девочка большая, сама найдет дорогу.

Кормили в заведении сносно, цены не отпугивали. Но пока он ел, в голове непрерывно витал «призрак» незадачливого товарища с кишечной инфекцией. Это мешало процессу поедания котлеты и дальнейшему перевариванию. Покурив на лавочке, он направился к воинской части. Всем рулили на острове военные, и это следовало учитывать. Предъявленный документ вопросов на КПП не вызвал. На плацу опять маршировали солдаты, учились разворачиваться через правое плечо.

В здании штаба царила нормальная рабочая атмосфера. Сновали озабоченные люди в форме. Часть была немаленькой. Обслуживанием полигона и его охраной занимались два батальона – практически полк. Дежурный капитан с красной повязкой на рукаве изучил чекистские корочки и отправил на второй этаж. Там же размещались радиоузел и пост номер один со знаменем. Часовой в нише, услышав шаги, подобрался, встал по стойке «смирно». Увидев человека в штатском, расслабился, поскучнел – для чего старался?

Комната особиста находилась в конце коридора. Майору Шашукову было лет пятьдесят – основательный, нахмуренный, временами позволяющий себе полениться, – подобных людей Платов читал, как открытую книгу.

– Да, нам звонили. – Майор посмотрел в документ, сравнил фото с оригиналом – нет ли расхождений. – Что вы от нас хотите, майор? Мы получили приказ оказывать вам содействие, и, знаете, никто не возражает. Выделить вам роту солдат? Привести в боевую готовность экипажи сторожевых катеров?

– Перво-наперво перестать иронизировать, товарищ майор. Знаю, что все здесь страшно заняты и каждый на своем месте. Дополнительных сил, уверен, нет. Надеюсь, они и не потребуются. И все же прошу оказать содействие в случае чрезвычайной ситуации. Интересует лишь одна ночь – та, что скоро наступит.

– Окажем, – пожал плечами Шашуков. – Согласно инструкции постоянно несет службу дежурное подразделение. Это отделение солдат, сержант и офицер. Вооружены стрелковым оружием. Патроны – боевые. У дежурного караула две машины – «УАЗ‐469».

– Отлично, – кивнул Никита. – Как связаться с этим войском?

– Телефон дежурного по части. – Майор чиркнул несколько цифр на листочке. – Его предупредят. Либо потребуется личное присутствие… если ситуация все же не такая чрезвычайная. Других средств связи, увы, не держим. Пользоваться рациями на острове могут только уполномоченные лица. Еще есть вопросы, товарищ майор? Прошу простить, много дел.

– Понимаю. Проникновения посторонних на остров случались?

– Случались, – кивнул Шашуков. – Дважды ловили рыбаков на баркасах – лица узбекской и казахской национальностей. Раньше у юго-восточного берега острова было много рыбы, народ валил, как мухи на мед. Рыба, собственно, осталась, только зона теперь – закрытая. Но не всем это объяснишь. Ночами заходят, ставят сети, тралы. Увидят катера – удирают со всех ног. Если попадаются и нет злого умысла, составляем протоколы и сообщаем об этих людях местным властям. Те обязаны реагировать, за этим следят их органы, осуществляющие с нами контакт. Были еще проникновения. Жених за невестой пробрался на моторной лодке. Невеста давно вышла замуж, но это человека не образумило. Проник в запрещенную зону, устроил скандал. Сейчас, если не ошибаюсь, он отбывает наказание в Воркуте, о случившемся сильно жалеет.

– Понятно, – кивнул Никита, – то есть остров не на замке.

– Давайте откровенно, майор. – Шашуков откинулся на спинку стула. – Главный охраняемый объект – полигон и находящиеся там лаборатории. Туда и мышь не проскочит. Да и кто в своем уме туда полезет без защитного костюма? Государственные секреты на земле не валяются, это не так работает. В Кантубек, в порт, кое-куда еще – в принципе, можно попасть, но объясните зачем?

В словах майора был смысл. Шпионы работали не так. Трудно представить, что злоумышленник проникнет на полигон, будет рыться в могильниках, собирая пробы, или полезет в лабораторию за секретной документацией. Шпионская деятельность осуществляется в крупных городах, где работают институты микробиологии, а при них – засекреченные производства…

– Никита Васильевич, вы меня бросили, – упрекнула Зинаида, когда он заглянул в номер девушки. – Мы с вами, конечно, не женаты, требовать не могу, но нельзя ли как-то ставить меня в курс дела? Или мы уже не напарники? Кстати, в столовой неплохо кормят. А в нашей гостинице на первом этаже закрыли несколько номеров, постояльцев переселили, а двух человек увезли в госпиталь.

– Уже двух? – насторожился Никита.

– Да, прибыли люди в защитной одежде и проводили загадочную санитарную обработку, после чего двери заперли, опломбировали и объявили, что все в порядке, проживать в гостинице безопасно, но в эти номера лучше временно не заходить, если не хочешь стать козленочком.

– Они это называют кишечной инфекцией, – объяснил Никита. – Печально, Зинаида, в засаду мы попали. Но ничего, под нами два этажа, все будет хорошо. Если сказали, что безопасно, значит, так и есть. Официальным заверениям надо верить. В следующий раз возьмем из дома противогазы. Сейчас ложись, поспи, я разбужу тебя через пару часов. Ночью придется бодрствовать, хотя ничего не случится. Завтра в самолете отоспимся.

Тащиться в столовую уже не хотелось. Имелась пачка «Юбилейного» печенья. Кипятильник устрашающего вида не помещался в стакане, пришлось приспособить стеклянный кувшин. Нагревался целый литр. Выпил чаю, похрустел печеньем, вышел на лестницу покурить. В гостинице становилось шумно, возвращались люди с работы – уставшие, кто-то довольный, кто-то раздосадованный. Хлопали двери, выстроилась очередь в туалет в другом конце коридора. Страна энергично усиливала свой оборонный потенциал, и Никита чувствовал себя каким-то тунеядцем. В марте 72-го года на суд мировой общественности был представлен договор о запрете бактериологического и токсичного оружия. Конвенцию подписали 22 страны, в том числе СССР, США и Великобритания. Запрещалось разрабатывать, производить и накапливать запасы биологического оружия. Конвенция должна была вступить в силу 25 марта 1975 года – ровно через полгода. Но Америка и Англия не собирались ничего менять. Запасы смертоносной заразы только росли. Советскому Союзу приходилось соответствовать – вопреки проискам, обвинениям в нарушении подписанных договоренностей. Порой создавалось впечатление, что производство этой гадости только увеличивается…

Подошел уставший Борис Лаврентьевич Дворский – уже переоделся, отмылся, неудачно пытался подсушить голову, – стал отыскивать сигареты в отвисших карманах олимпийки. Достал измятую пачку, поковырял в ней, тяжело вздыхая. Все содержимое превратилось в месиво.

– Держите. – Никита протянул свою пачку сигарет.

– Вот спасибо, – обрадовался Дворский и аккуратно, ногтями, вытащил сигарету, прикурил от своей зажигалки.

Он прислонился к стене и жадно втянул дым. Никита украдкой за ним наблюдал. Лицо у человека осунулось, запали глаза. Появлялись морщины – едва ли объяснимые одним лишь возрастом.

– Трудный день? – посочувствовал Платов.

– Да уж, поработали… – выдохнул фигурант, сооружая бледное подобие улыбки. – Хотелось бы сказать, что за время работы не пострадало ни одно животное, но это будет неправдой… – Он раздавил окурок в банке. – Еще раз благодарю вас, товарищ. – И отправился к себе в номер.

Никита не стал провожать его глазами – некоторые люди обладают гиперчувствительностью…

Глава седьмая

Ночь подкрадывалась. Поспать не удалось, да и бог с ним. Мерцал экран телевизора, шла очередная серия «Вечного зова». Следить за судьбой семьи Савельевых было интересно – если каждый день, а не раз в неделю! Закончилось кино, начались новости. В стране все было хорошо. Открылся Кемеровский государственный университет – о чем Совет Министров СССР издал соответствующее постановление. Газету «Красная Звезда» наградили Орденом Октябрьской Революции – за большие заслуги в воспитании воинов. Принято постановление ЦК КПСС «О разоблачении антисоветской кампании буржуазной пропаганды в связи с выходом книги Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”». В Обнинском НИИ запущен первый в мире микротрон непрерывного действия – знать бы еще, что это такое…

Печальные новости населению не сообщали – это огорчало и отвлекало от строительства коммунизма. В январе под Мукачевом потерпел крушение гражданский АН‐24, погибли 24 человека. Падение вертолета МИ‐8 в Нефтеюганске, 14 жертв. Катастрофа ИЛ‐18 в Ташкенте. Затопление большого противолодочного корабля «Отважный» в бухте Севастополя. Крушение такого же ИЛ‐18 под Ленинградом – погибли больше ста человек. Гибель теплохода «Тикси» вместе с экипажем в море Дьявола…

Телевизор зарябил, зашипел, пришлось выключить. Наступила ночь, в здании уже полчаса стояла тишина. Организм возмущался, требовал сна. Непонятно, зачем эти бдения. Полежал на кровати, затем покурил, выпуская дым в открытую форточку, – тащиться на лестницу не хотелось. Дым тянулся обратно, расползался по потолку. Еще минут сорок долой. За стенкой скрипело – Зинаида переставляла мебель? Интересно, стала бы возражать, предложи он ей провести часы бдения вместе? Мысль была неприличная, майор устыдился. Дело не в том, что женщине с мужчиной нельзя проводить время. Еще как можно и даже нужно. А дело в том, что им и дальше вместе работать… Он пружинисто поднялся, сунул кипятильник в заполненный водой кувшин, воткнул вилку в розетку и направился к двери. Выйдет на лестницу и нормально покурит. Когда вернется, вода закипит.

Он распахнул дверь. В коридоре не горел свет. Вроде мелькнул силуэт. За ним еще один, притормозил у открывшейся двери. Никита машинально переступил порог. Удар в живот последовал неожиданно – дыхание перехватило. Он полетел обратно в номер, запнувшись о порожек, ударился позвоночником о пол. Вот так подловили! Попробовал встать, вроде удалось, позвоночник не пострадал. Но тот, кто его ударил, был уже в номере. Надвигалось что-то невнятное, черное. И опять не успел принять меры! Получил в челюсть, повалился хребтом на стол, ударился о столешницу – теперь уже загривком. Опрокинулся кувшин с торчащим из него кипятильником. Вода разбрызгалась – слава богу, что не успела нагреться, кувшин, звеня, покатился по полу. Кипятильник тоже куда-то упал. Никита откатился, иначе получил бы со всего размаха ногой в лицо. Злоумышленник потерял равновесие, запрыгал на одной ноге. Майор схватил его голень, дернул. Противник не устоял, рухнул на майора сверху, отдавил ребро. Из глаз посыпались искры – и вдруг мгновенно в них стало темно. Никита задыхался. Незнакомец злобно дышал ему в лицо, сильные пальцы сдавливали горло. Правая рука оказалась под туловищем, он никак не мог ее вытащить. Майор бил левой, пока окончательно не помутнело в голове. Удары становились слабее, просто смех, а не удары! Он пытался схватить своего противника за волосы, но стрижка была короткой, не за что ухватиться! Царапал висок, но неизвестный лишь мотал головой, отфыркивался. До полного фиаско оставались мгновения, мир уже мерк. Левая рука скользила по полу, нащупала ножку стула. Не то, не поднять. Уткнулась во что-то пластмассовое. Кипятильник, выпавший из кувшина! Хорошо, не за металл хватился, ведь кипятильник по-прежнему был включен в розетку. Шнур довольно длинный… Что-то забрезжило в угасающем мозгу. Все эти инструкции по обращению с нагревательными элементами. Ни в коем случае не включать, если не опущен в воду… Противник завершал свою работу, доступ кислорода в легкие прекратился. Он отстранился, осклабился. Заблестели зубы в полумраке. В этот момент Никита и сунул ему в глаз кипятильник.

Это надо было видеть. Лучше при свете. Убийцу отбросило и перевернуло – словно пушечное ядро выбило из седла! Никита отшвырнул кипятильник, чтобы самому не обжечься и не получить удар током. Убийцу трясло, ногти скребли по полу. Несколько секунд – полная прострация. Нет, нельзя, потом полежим… На полу было мокро, видимо, вода из кувшина и усилила поражение током. Никита отполз, начал подниматься. Все плыло перед глазами, двоились предметы. Он схватился за край столешницы, повело к стене. Схватился за шнур, выдернул кипятильник из розетки. На сегодня хватит… Немного полегчало, хотя дышалось так, словно горло заткнули твердеющим гипсом. Ноги плохо слушались, но главное, что слушались! Гостиница не проснулась, подпружиненная дверь закрылась за злодеем, когда он ворвался в номер. Где Зинаида?! Почему не поднимает тревогу? Он сделал нетвердый шаг, шумно выдохнул, схватился за стену. Настенный светильник, переключатель на проводе… Вспыхнул бледный свет. Картина просто акварелью! Стол сдвинулся, вода на полу, перевернутый стул. Злоумышленник лежал на животе, вывернув голову, судорожно вздрагивал. Из горла выходила пена. Долбануло качественно. Но не насмерть. А ведь знакомая личность! Смуглый субъект предположительно узбекской национальности, на которого он перевел целых две сигареты! Лучше бы себе оставил! Противник иногда удивлял, принимая неожиданный облик. Не шпионы, конечно. Узбекский криминальный элемент, работающий тупо за деньги. Но не такие уж дурни, работали грамотно…

Он брел к двери, пошатываясь. Некогда добивать этого чернявого упыря. Сколько времени прошло? Полминуты, не больше. Или больше? Часть жизни, отданная службе Отечеству, пронеслась перед глазами… Был еще кто-то, он точно помнил, силуэт проследовал дальше по коридору, а этот «знакомец» задержался. Знали, кто такой Платов? Несомненно. Тот же шел к Дворскому! Он вывалился в темный коридор. Откуда взялись силы? Бросился вправо, через две двери номер ученого. Влетел внутрь. Кажется, повезло, пока он разбирался с первым, второй вскрывал дверь отмычкой – чтобы не шуметь. И, похоже, только сейчас проник в помещение. Силуэт колебался перед глазами. Услышав шум за спиной, преступник резко обернулся, в руке что-то мелькнуло. Пистолет с навернутым глушителем! Вот те раз, у первого пистолета не было! Минуточку, но их же должно быть трое… Выстраивать догадки не было времени. В ногах объявилась упругость, он метнулся в сторону – и пуля благополучно вылетела в коридор. Набросился на противника, отведя руку с пистолетом, одновременно ударил в живот. Оппонент взвизгнул, куда-то выскользнул. Вторая пуля пробила потолок, и пистолет покатился по полу. Завизжала женщина – вот так номер, ай да Борис Лаврентьевич… Вспыхнул ночник, обрисовались две персоны под одним одеялом. Дворский испуганно хлопал глазами, тряслась растрепанная Инга Валерьевна. Эх, граждане… Значит, не все так просто в их исключительно рабочих отношениях…

– Что происходит? Вы кто такие? – прохрипел Дворский и стал давиться кашлем.

Натягивала одеяло на горло его партнерша. И все же качество ее неувядаемых форм Никита мимолетно оценил. Он бы с удовольствием пообщался с этими людьми, но… Неприятель приходил в себя, скорчился под батареей, тяжело дышал, держась за живот. Парень лет тридцати, с заостренными чертами лица – один из тех, что кромсал отбойником асфальт. Проблема в трубах, видимо, была реальной, но состав бригады заменили, и местным товарищам придется разбираться, как такое вышло. Головы полетят, здесь не какой-нибудь провинциальный краеведческий музей…

Будто выстрелила сжатая пружина – узбек бросился к лежащему на полу пистолету с навернутым глушителем! Никита среагировал, пяткой ударил в висок, и преступник опрокинулся на спину. Майор нагнулся, схватил пистолет.

– Это вы… – хрипел из кровати прозревший Дворский. – Я вас видел… Черт возьми, я должен был догадаться…

– Борис Лаврентьевич, давайте немного помолчим… – начал Никита.

И опять этот дьявол проявил прыть – изогнулся, подскочил, приземлившись на обе ноги, бросился с намерением протаранить. Оба повалились, глушитель пистолета оказался зажатым между двумя животами. Злоумышленник схватил Никиту за ворот куртки, стал наматывать его на кулак, злобно дыша. Что, опять? На этот раз обе руки оказались свободны. Левой пятерней он отдавливал от себя чужака, развернулся глушитель, уткнулся в живот. Пошел он к шайтану… Выстрел глухо хлопнул, вздрогнул узбек, как-то сразу ослаб. Никита стряхнул его с себя, чтобы не забрызгал кровью, начал подниматься. Ноги расползались. Светильник продолжал работать. Борис Лаврентьевич предпринимал попытки выбраться из кровати, зачем-то тянул на себя одеяло. Инга Валерьевна не отпускала, тянула на себя. Все это могло быть так смешно… Преступник вздрагивал, истекал кровью. Он хватал ртом воздух, вращались глаза. «Не жилец», – правильно подметил Платов. В стенку возмущенно стучали: вы в своем уме?! Прекращайте шуметь! Эх, граждане, знали бы они…

Дворский потрясенно уставился на умирающего, передумал покидать кровать. Охнув, повалилась на подушку Инга Валерьевна. «А ведь вскроется адюльтер, – мелькнула мысль, – теперь точно вскроется, будет расследование. А оба такие примерные, насквозь добропорядочные…»

В коридоре раздался топот, высветилась фигура в проеме. Никита резко повернулся, вскинул пистолет. Третий злоумышленник – тоже знакомый, в годах – быстро оценил ситуацию, пригнулся. Пуля просвистела над седыми волосами, он глухо ругнулся, помчался обратно. Пистолет не вытаскивал, не было времени. Никита выпрыгнул в коридор, вскинул оружие. Половины обоймы уже нет. Хватит убивать, нужно и живым кого-то брать… Оставалось лишь додумывать, что происходит в коридоре. Седоволосый улепетывал, схватил по пути кого-то за шиворот, швырнул перед собой. Очевидно, очнулся незадачливый убивец, доковылял до порога. Никита бросился за ними. Эти двое внезапно попадали, по инерции покатились дальше, к лестничной площадке. Словно кто-то высунулся из двери и сделал подножку. Да не кто-то! Зинаида выскользнула наружу, худо-бедно разобравшись в ситуации. Он чуть не сбил ее, ударился о стену, ноги перепутались. Несколько секунд оказались потеряны.

– Зинаида, это ты тут хулиганишь?

– Никита Васильевич, прости… – Она обняла его за поясницу, помогла подняться. – Что происходит? Кто эти люди?

– А ты догадайся, Зинаида, ведь это так просто… Оставайся здесь, звони всем, вызывай подкрепление…

Он прыжками помчался дальше. Так бездарно потратил время! Двое уже катились по лестнице, один толкал другого. Никита мог бы их догнать, но пришлось спасаться от выстрела! Тот, что бежал последним, дважды применил оружие. Его пистолет был без глушителя! Выстрелы разорвали тишину гостиницы, эхом отдавались от стен. Поспали граждане… Никита влетел обратно в коридор, прижался к косяку. Взволнованная Зинаида бросилась к нему.

– Ты в порядке?

– Не лезь под пули, – приказал он. – Без тебя есть кому лезть!

– Хорошо, не буду, – ответила Зинаида.

Он высунулся. Этих двоих уже след простыл! Он колобком катился вниз, едва успевая хвататься за перила. Где-то скрипели двери, взволнованно переговаривались люди. Хлопнула дверь внизу, да с такой силой, что задребезжали стекла в окнах. Он летел через ступени, вынесся в фойе. Преступники скатывались со ступеней крыльца, ругались по-узбекски. В вестибюле горел тусклый свет. Сегодня опять дежурила пожилая худосочная особа. Перепуганная, она пряталась за стойкой, растерянно моргала.

– Комитет государственной безопасности! – проорал Никита, подлетая к стойке. Сунул руку в карман, выбросил на стойку две бумажки. – Срочно звоните по всем номерам. Майор Платов из гостиницы преследует преступников – запомните? Да немедленно, уважаемая, в противном случае будете привлечены к ответственности за содействие преступникам!

Здесь он, возможно, перегнул. Но угрызения совести оставил на потом. Бросился к двери, не оборачиваясь, отчаянно надеясь, что его слова дошли до адресата. Выбегать на улицу было рискованно. Но не сидеть же в фойе всю ночь. Он решился, ногой откинул дверь и выбежал наружу. Двое убегали через пустырь, одного мотало из стороны в сторону, другой ругался, подталкивал его.

– Стоять! – гаркнул Никита. – Район окружен!

Но этим парням было глубоко плевать на его выкрики. Замыкающий обернулся, начал стрелять. Никита, пригнувшись, бросился куда-то вбок, повалился в стелющийся кустарник. Пули выли над головой. Этот черт расстрелял всю обойму! И что-то подсказывало, что она не последняя. Не вставая, Никита открутил глушитель, бросил к стене – не пропадет. Без этой штуки лучше кучность и дальность. Когда он выбрался из цепляющихся за одежду ветвей, этих упырей уже корова языком слизала. За пустырем выделялись какие-то машины. В отельных окнах горели лампочки, но толку от них? Ночь стояла безлунная, плотные облака затянули небо. Никита бежал, петляя, как заяц. Совсем один, где все?!

– Никита, ты в порядке?! – выскочила на крыльцо Зинаида.

– Марш отсюда! – ахнул он. – Не выходить, кому сказано!

Он зигзагами перемахнул пустырь. Узкий проезд вдоль жилой трехэтажки, несколько единиц автотранспорта, оставленных на ночь… Завелся двигатель, ударил свет фар в глаза. Ослепленный, он все же подался в сторону. Прогремели два выстрела. Падая, майор ударился коленом о бордюр. Машина промчалась мимо, кажется, «Москвич». Судя по вертикальным задним фарам, 408-й. Любимая машина советских гангстеров? Ушли, суки! Но куда они денутся с этого острова… Прихрамывая, Никита выбежал обратно в проезд, выпустил вдогонку две пули. Разбилось заднее стекло, но «Москвич» уверенно продолжал движение. За пустырем свернул, исчез между строениями. Дьявол! Он бросился следом, завертелся. Что-то кричала с крыльца Зинаида, но он только отмахивался. Сам виноват, что взял с собой бабу. Но кто же рассчитывал на боевые действия?

Военный патруль объявился так кстати! Взревела сирена, озарилось пространство на углу здания. Спохватившись, Никита сунул пистолет во внутренний карман пиджака. Люди простые, увидят оружие – могут отреагировать неадекватно… Из-за угла вылетел «уазик», обтянутый брезентом, резко затормозил. Выскочили двое военнослужащих с автоматами Калашникова.

– Руки вверх! – Молодой голос звенел от волнения. – Кто стрелял? Не шевелиться!

В поднятой руке Никита держал раскрытое удостоверение, прокричал: «КГБ, майор Платов! Двое преступников уходят в неизвестном направлении!»

Военные колебались, дрожали автоматы в их руках. Начальник патруля в звании лейтенанта оказался сообразительнее. Помимо водителя, в машине находились трое – нашлось местечко.

– Садитесь, товарищ майор, – зачастил молоденький лейтенант. – Рыжков, а ну сплющись! Куда поехала машина? Туда? Сто процентов, что они едут в бухту Удобную или в ее окрестности. На север не поедут, там их рано или поздно поймают… Минуту назад нам сообщили: в гостинице что-то случилось, вроде проникли чужаки, происходит что-то непонятное, и тревогу поднял сотрудник КГБ… Потом стреляли, мы сами слышали…

– Поменьше слов, лейтенант, – бросил Никита, гнездясь на заднем сиденье. Бойцам пришлось потесниться. – Все, что могу сказать: на гостиницу напали трое среднеазиатской национальности. Один мертв, остались двое. У них как минимум один пистолет Макарова. Может, есть еще что-то, не знаю. Сами разбирайтесь, как они проникли на остров и кто помог. Их план провалился, сейчас им нужно вырваться отсюда.

Водитель резко газовал, резко тормозил. Руки оторвать за такую манеру езды! «УАЗ» кружил вокруг зданий, выехал из поселка. Южная гавань была неподалеку, но темнота царила – хоть глаз выколи. Пищала рация. Лейтенант взволнованным голосом отправлял в эфир полученные от Платова исходные данные. За окном мелькали неказистые складские постройки, выплывали резервуары. Голос в эфире скороговоркой сообщил: неизвестную машину, предположительно «Москвич‐408», засек патруль недалеко от механических мастерских. Быстро ехала, да еще и виляла. Номер не рассмотрели. До этого было сообщение: из гаража в районе аэропорта пропал аналогичный «Москвич». Владелец – некий уроженец Узбекской ССР, работающий диспетчером, считал, что машину взяла жена, и несколько часов не поднимал тревоги. Останавливать автомобиль не стали, появляться в этом районе не запрещено. Буквально сразу прилетело сообщение с другого поста: какой-то «Москвич» стоит в соседнем квадрате, у материальных складов, внутри, кажется, тело…

Неразбериха нарастала – обычное явление, когда у семи нянек дитя без глаза. У складов уже теснились машины, горели фары. Военные, особый отдел, охрана порта… Что-то недовольно выговаривал майор Шашуков.

– А, вы здесь, – поморщился он, обнаружив в свете фар знакомую фигуру. – Ну, конечно, как и следовало ожидать…

– Работали бы лучше, – огрызнулся Никита, – и не пришлось бы ожидать. По вашей епархии, майор, чужаки гуляют, как по Бродвею. Что тут у вас?

Он подошел к распахнутой задней двери. Фонарь не требовался, светили со всех сторон. Ком подкрался к горлу. Этому парню сегодня крупно не повезло. Сначала током долбануло, а в завершение – пулей. Те два выстрела, произведенных вдогонку «Москвичу», были не напрасны. Во всяком случае, один. Пуля попала в затылок, отбросила на сиденье, и тому, что выжил, даже не пришлось добивать товарища. Салон был залит кровью, таращились мертвые глаза.

– Ну и кто это такой? – раздраженно вопросил Шашуков. – Что прикажете мне со всем этим делать?

– Реабилитироваться, майор, – отрезал Никита. – Остался один преступник – азиат, невысокий, средних лет, волосы седые. Он вооружен. Хочет добраться до южного берега Аральского моря, сбежать в Каракалпакию. Какая ширина пролива? Несколько километров? У них припрятана моторная лодка, нужно ее искать. Действуйте, майор, людей у вас хватает. Передайте на катера: никого не пропускать. Преступника брать живым.

Шашукова корежило, но приходилось подчиняться. Грядущие оргвыводы уже висели дамокловым мечом. Он отдавал приказы, отправлял людей во все стороны. Связаться с экипажами всех патрульных катеров, на поражение не стрелять!

Подъехали знакомые «Жигули», подбежал растерянный Нурислам.

– Вот вы где, Никита Васильевич… Звонила администратор гостиницы, наговорила ужасов… Я примерно в курсе. Человек, которого вы ищете, в гавань не сунется, там полно охраны. И лодка, если есть, припрятана в надежном месте. Он сразу не пойдет через пролив, будет выжидать, пока уляжется шум. Я, кажется, знаю, где это место. Только в том квадрате можно незаметно спрятать посудину… Подкрепление бы нам, Никита Васильевич…

Место происшествия опустело – народ разбежался и разъехался. На юге рокотало море, волны разбивались о берег.

– Вот черт… – чертыхнулся Нурислам. – Как обычно, будут искать не там, где потеряли, а там, где светло… Давай в мою машину, майор, едем в гавань.

Ехали минуты три – мимо каких-то штабелей, бетонных плит. Недалеко от причала, словно скелет динозавра, разлегся остов баржи. Торчали «ребра», переломанный «позвоночник». Зрелище на фоне далекого прожектора было гнетущее.

– Море мелеет, – объяснил Нурислам. – Эта штука когда-то у причала стояла… да, собственно, здесь и был причал. Он у нас теперь мобильный, передвигают чуть ли не каждый год. Помяни мое слово, Никита, скоро здесь вообще все высохнет, будем пешком из Узбекистана в Казахстан ходить…

У причала стояли ржавые катера, валялся мусор. Основные сооружения порта и приличная пристань находились правее. Справа – бетонный пирс, там тоже швартовались суденышки. Данный участок военные уже прочесали, сейчас работали в районе пирса, там блуждали «светлячки». Нурислам прижал машину к дощатому настилу, сообщил, что скоро вернется, и куда-то пропал. Никита отошел за плиты, чтобы не маячить, стал осматриваться. Местность открытая. По разбросанным строениям сновали огоньки фонарей. Порывами налетал ветер, гнал тучи. Южный берег во мраке не просматривался, хотя днем его было видно. Узкий пролив с каждым годом сужался, море исчезало самым поразительным образом. По морю тоже блуждали пятна света – патрульные катера несли вахту. Действовала целая флотилия, объект серьезно охранялся. Но в любой защите имелись дыры, и большинство из них были связаны с человеческим фактором…

От середины пирса отделилось суденышко, запрыгало по волнам. Прошло половину кабельтова, сменило курс и по диагонали устремилось к причалу. Никита насторожился, машинально ощупал содержимое внутреннего кармана. «Трофейный» ПМ был на месте. Смешная мысль пришла в голову: воюем тем, что добываем в бою. Странно, но мысль о том, что этой ночью он убил двоих, пока не беспокоила.

Шла моторная лодка с высокими бортами. Треск мотора делался отчетливым. Не дойдя до причала, рулевой заглушил двигатель и к свободному пятачку у стоянки подходил, используя весло.

– Особое приглашение, Никита Васильевич? – Добродушная улыбка озарила лицо Нурислама. – Садитесь, поплывем в неизвестность.

– И что, на этой яхте ты выгуливаешь свою жену? – засомневался Никита, перебираясь на сырую банку. Под ногами булькала вода, плавала тухлая ветошь – как мило.

– У нас по-простому, товарищ майор, – не обиделся Нурислам. – А что вы хотите, мы еще недавно в юртах жили, в шкуры заворачивались, охотой и рыбалкой промышляли… Да не бойтесь, я на этой посудине только раз перевернулся, но тогда сильный шторм налетел, да и я лишнего выпил…

Лодка отдалялась от берега, бодро шла, разрезая волну. Никита прятал лицо от соленых брызг. Нурислам держал курс на береговое оцепление, видимо, знал, что делать. Лодка попала в перекрестие прожекторов, последовал окрик, усиленный громкоговорителем: «Глуши мотор!» Дальше шли на одном весле, Никита держал служебные корочки в поднятой руке.

«Далеко собрались, товарищи?» – вопрошали с борта судна. Происшествий во время несения дежурства не было, никто не пытался покинуть акваторию порта. В легкой куртке становилось неуютно, Никита ощущал озноб. Военные дали зеленый свет, Нурислам провел посудину через оцепление. Берег уже просматривался – черная мутная полоса. Напарник резко поменял курс – нос лодки развернулся на восток. Теперь слева поблескивали огоньки, усилилась качка – волны били в левый борт. Никита вцепился в борта, мерзли руки. Остался за спиной последний сторожевой катер, слева проплывала южная оконечность острова. Удалялось портовое хозяйство, гасли огни. Тянулась береговая полоса – пересеченная, почти без растительности.

– Что, Никита Васильевич, таяла в тумане за бортом Одесса? – рассмеялся неунывающий Нурислам. – Пройдем еще милю, затем по касательной – к берегу. Напротив нас – наиболее пересеченный район. Заливы, гроты, камень на камне… Это единственное место в районе, где можно безнаказанно спрятать лодку. Хоть катер спрячь – не найдет никто. Самим искать бесполезно, только ноги переломаем. И мишенями станем. От порта – пятнадцать минут спортивной рысью. Моя теория такая, Никита Васильевич, – в этих «фьордах» у них укрыто плавсредство. На нем прибыли, на нем и убывать собирались. С чьего попустительства и почему проглядели – будут разбираться. Одного ты в гостинице шлепнул, другого – позднее, третьему надо уходить. Машину бросил в порту – сюда все равно на колесах не подъехать, нет дороги. Будет ждать, пока уляжется шумиха, потом попробует переправиться на южный берег. Сидеть до рассвета ему нет резона, если уходить – то по темноте. Но сразу не попрет, не идиот же. Сейчас мы проплывем это местечко, обогнем мыс – и на берег. С края мыса и будем наблюдать. Лодку точно не провороним, весь район перед глазами. Ты не заметишь – я замечу. Не смотри, что посудина неказистая, – мотор хорош, догоним, отвечаю. Оружие есть, неужто вдвоем одного не скрутим?

– Геройствовать предлагаешь? – хмыкнул Никита. – Надоело в дыре мира сидеть, Нурислам? Думаешь, начальство оценит? Ладно, не обижайся, знаю, что ты за идею. Не лучше ли было все силы бросить на этот участок, прочесать твои «фьорды» да с моря район заблокировать?

– Лучше, – согласился Нурислам, – если людей не жалко – не забывай, что он отстреливаться будет. Это только версия, Никита. А вдруг ошибаюсь? Бросим все силы, а он… Нет уж, уходить из профессии, получив волчий билет, не собираюсь.

Показался мыс – он глубоко вдавался в море. Нурислам плавно менял курс. «Отличный план, – подумал Никита. – По нам, значит, пусть стреляет. Что-то не похожа эта лодочка на броненосец…» За мысом лодка повернула к берегу, развернулась на девяносто градусов, когда ее закрыла вдающаяся в море часть суши. На краю мыса берег был покатый, дальше теснились глиняные надолбы. Нурислам привязывал лодку, Никита вскарабкался на косогор. Как же радовала перспектива долгого ожидания! «Подозрительная» часть суши находилась справа, пряталась в сизой дымке. Противоположный берег отступил, но угадывался по размытой полосе. Волны затейливо облизывали мыс, накатывались с двух сторон, бурлила вода. Шум лодочного мотора в таких условиях услышать невозможно. Оставалось только наблюдать. Сзади трещали и ломались ветки – Нурислам ликвидировал засохший куст. Заблестело пламя, потянулся дымок. Стало веселее. Потрескивал небольшой костер, в пламени озарялось лицо напарника с раскосыми глазами. Нурислам бросил свое занятие, на корточках подобрался к Никите.

– Все тихо? Мы увидим его, товарищ майор, обещаю. Но надо ждать. Не сидел никогда в засаде? А мне приходилось. Э, да тебя уже колотит, – подметил Нурислам. – Время года такое, ночи прохладные, да и дни уже не больно радуют… Иди к костру, а я подежурю. Много растопки не бросай, а то дым заметит. Там еще один кустик есть, займись им, если хочешь согреться…

Полчаса Никита возился с костром, выросла горка ломаных веток. Усиливался скепсис. С чего он решил, что этот парень появится? Он никому не должен. Найденная в порту машина с телом сообщника могла оказаться уловкой. Нашел попутку, уболтал водителя, и уже на севере, где его никто не ищет… Он в принципе согрелся. Сменил Нурислама – тот тоже порядком окоченел, хотя и помалкивал.

– Никогда у нас такого не было, – бормотал напарник. – Жили, не тужили, спали, службу несли… А оказывается, столько дыр в системе безопасности…

Время текло, усиливался ветер. Костер уже не спасал, подмерзали ноги. Мрачно шутил Нурислам: давай-ка помолимся, товарищ, чтобы дождь не пошел. Ты какому богу молишься? Лично он – Аллаху, таковы уж традиции на Востоке. Но, если честно, как-то не особенно в него верил.

Дождя, к счастью, не было. Потрескивал костер, таяла горка растопки, и время тянулось, как двигается самая медленная гусеница. Часы показывали начало четвертого утра, в пространстве ничего не менялось. Плыли тучи, посвистывал ветер. Глухо рокотал прибой. Никита отыскал выемку в грунте, где не очень дуло. Закурил очередную сигарету, прикрыл ладонью огонек. В пачке остались две сигареты, ладно, рано паниковать. Нурислам вообще не курил, и ничего, как-то жил. Южный берег становился четче, а видимая часть острова, наоборот, размазалась. Приближался предрассветный час. Море мерно вздымалось, перекатывались волны. На точку, обрисовавшуюся справа, он поначалу не обратил внимания. Потом всмотрелся. Это мог быть плод воображения – часто видишь то, чего нет, но о чем ты думаешь… Нурислам прибежал на зов, вгляделся, ахнул:

– Мать честная, Никита, чего же ты резину тянешь? Это он! Бегом за мной…

Самое время подчиниться младшему по званию. Оба скатились с косогора, Нурислам лихорадочно отвязал лодку, Никита оттолкнул ее от берега, запрыгнул, стараясь не намочить ноги. И все же намочил, да и в лодке воды хватало. Нурислам яростно греб, выворачивая нос в море. Бросил весло, схватился за «дрыгалку». Мотор завелся с третьей попытки – вполне приличный результат. Суденышко выскочило из-за мыса, помчалось наперерез уходящему преступнику. Соленые брызги хлестали в лицо. О холоде забыли. Лодку подбрасывало, прерывисто гудел мотор. Глаза лихорадочно осматривали пространство, отыскали точку в море. Уже не точка! Последний из преступников вел посудину кратчайшим курсом, спешил добраться до берега. Такая же лодка, в ней находился один человек. Объект приближался, и оставалось лишь гадать, кто дойдет первым: преступник до берега или погоня до преступника. Что-то бормотал и выкрикивал Нурислам, вцепившись в рукоятку руля. Объект не мог их услышать – собственный мотор заглушал все звуки. Он мог лишь обернуться…

Что и сделал, когда дистанция сократилась до пары кабельтовых. Человек привстал, рухнул обратно на банку. Посудина дернулась – и нос задрался еще выше. Нурислам прокомментировал событие недовольным выкриком. Лодки продолжали сближаться под острым углом. Обе шли на максимальной скорости. Мотор у лодки преступника действительно был слабее. Берег приближался с угрожающей быстротой – покатый, безлесный, с редкими нагромождениями камней. На узбекской территории произрастали такие же травы, флора была скудна и однообразна. Что-то кричать и угрожать было бесполезно. Прогремел выстрел! Никита повалился на колени, пригнул голову. Ноги мгновенно промокли. Сполз на дно Нурислам, но не потерял управление. Выстрелы звучали один за другим, отлетела щепка от борта – выше ватерлинии. Матюгнулся Нурислам, вскочил, тоже открыл огонь из служебного Макарова. Объект продолжал движение, но шел зигзагами. У напарника кончились патроны в обойме, он сунул пистолет в карман. Не было третьей руки, чтобы перезарядить. До берега оставалось чуть-чуть. Привстал Никита, тщетно пытался прицелиться в мотор. Выстрелил, еще раз… Лодку вынесло на мель, кувыркнулся пассажир, прыгнул в воду, побрел по ней, озираясь. Когда вторая посудина уткнулась в песок, он уже отдалился, взлетал на покатый косогор, обернулся, выпустил пулю. Такое ощущение, что немного рассвело. Силуэт неплохо вырисовывался на фоне серого неба. Нурислам бросил мотор, стал судорожно менять обойму.

– Живым брать! – крикнул Никита, первым десантируясь на сушу.

Он брел по воде и ничего не чувствовал, гнал охотничий азарт. Ноги проваливались в ил, дальше тянулись острые камни. Он куда-то лез, спотыкался. Объект погони уже не стрелял, пропал из вида. Катились камни с косогора, шумел камыш… или что там шумит в этих географических широтах? Дальше простиралась степь, помеченная кучками камней и большими комьями глины. Пот хлестал со лба, щипал глаза. Он поскользнулся, выбираясь с косогора, заскользил обратно. Ругался Нурислам, вытаскивая его за шиворот. Ох уж эти не приспособленные к местным условиям москвичи… Уйму времени потеряли или несколько секунд – трудно сказать, время будто остановилось… Пригнувшись, выбегали на косогор, петляли, как зайцы. Преступник успел отбежать на довольно приличное расстояние. Никита берег дыхание, за спиной злобно пыхтел Нурислам. Он дважды выстрелил, злодей обернулся, сделал то же самое. Безбожно нервировала эта игра в лотерею! Прилетит, не прилетит… Объект сменил направление, бросился к кучке камней. Это было единственное укрытие на всем видимом пространстве. Нурислам отвалился вправо, пошел на обгон, начал бегло стрелять, словно отгонял преступника от этого препятствия. Но тот успел, нырнул за камни, высунул руку и тоже открыл огонь. Нехватки патронов он не испытывал. Пуля прошла рядом с ухом, обожгла. Никита споткнулся, покатился, затем бросился искать выпавший пистолет. Он не видел, как упал Нурислам. Когда поднял голову, никого не увидел. Объект преследования отсиживался в укрытии, Нурислам… Екнуло сердце, дышать стало трудно. Нурислам лежал неподвижно. Скрипя зубами, Никита пополз к нему. Но не дополз, пуля выбила фонтан глины перед носом, вторая звонко срикошетила от камня. Он откатился в ближайшую выемку, сплющился. До горки камней было метров сорок. Там возился человек, опустился на колено, затем привстал, прижался к перекошенному валуну. Нурислам зашевелился, или Платов просто выдавал желаемое за действительное… Никита вытянул шею. Чуть голову не отстрелили любознательной Варваре! Кровь ударила в голову. Этот демон понимал, что его хотят взять живым, и решил во что бы то ни стало в руки не даваться! А еще догадывался, что патронов у Никиты с гулькин нос. У Нурислама – больше, но как их забрать?

Никита прополз до соседнего углубления, скорчился. Выстрел напомнил, что лучше не зевать. Подобраться к Нурисламу было невозможно. В нем бурлило бешенство. Да, лучше брать этого шайтана живым, но если нет такой возможности…

Из рукоятки выскользнула обойма, звякнула о камень, преступник вставил новую. Он словно издевался! Никита вынул обойму с последним патроном – еще один находился в стволе. Приподнялся, оттянул спусковой крючок. Пуля чиркнула о камень. Он продолжал оттягивать спусковой крючок, бесполезно щелкал курок, и он глухо выругался. Преступник засмеялся. Вот и все, закончил стрельбы, товарищ майор? И кто теперь охотник, а кто жертва? Никита вставил обойму, стараясь не издавать лишних звуков, плавно оттянул и вернул на место затвор. Поскрипывали камни под ногами, злодей неспешно приближался. Для него все обернулось самым благоприятным образом. Он поигрывал пистолетом, скалился. Никита поднимался – неприлично встречать гостей лежа.

– Сдавайся, – прохрипел он, – брось оружие. Иначе будешь уничтожен…

Злоумышленник засмеялся. Это был тот самый мужик – среднего роста, средних лет, с сединой в коротких волосах. Самый осторожный из всей троицы. Видимо, что-то почувствовал, но ошибся – повернул голову, всмотрелся в неподвижного Нурислама. А когда вновь взглянул на Платова, на него смотрел ствол Макарова. Допустить ошибку Никита не мог, выстрелил в грудь. Преступник изменился в лице, подкосились ноги – и он рухнул бесформенной массой.

И в самом деле начинало светать. Никита подошел к нему, подобрал пистолет. Мужчина несколько раз вздрогнул и испустил дух. Платов бросился к Нурисламу, перевернул его. Парень дышал! Взвыл от ненадлежащего обращения, распахнулись глаза.

– Извини, приятель, ты как? – Никита аккуратно опустил напарника на землю. Тот что-то хрипло выдавил из горла, закашлялся. Пуля попала в бок, одежда пропиталась кровью. – Хоть бы навылет! – взмолился Платов.

Он вскочил, завертелся. Где помощь, где медики? Где хоть кто-то, черт побери! Ни одной живой души, только ветер гнул ковыль да глухо рокотало море.

Нурислам порывался что-то сказать, Никита опустился на колени.

– В лодке… – прохрипел напарник, – под мотором… Там железный рундучок…

Кажется, понял, что имелось в виду, и Никита помчался к берегу, скатился с косогора. Как раз вовремя – лодку практически унесло, она покачивалась на воде. Никита побрел к ней, не чувствуя холода. Оттащил посудину к берегу, выволок на песок. В герметичном контейнере Нурислам хранил полезные вещи – какие-то тряпки, теплые носки, шланги для мотора, запчасти, аптечку в картонной коробке… Он несся обратно семимильными шагами. Нурислам не терял даром времени, перевернулся набок, задрал одежду, воя от боли. Рана была сквозная, но что задела? Все необходимое имелось: спирт, стрептоцид, бинты, вата…

– Терпи, мужик, все нормально будет… – бормотал Никита, обрабатывая рану.

– Да иди ты к шайтану… – прохрипел напарник. – Скажи еще, что до свадьбы заживет…

Оба вздрагивали от смеха, что еще оставалось? Нурислам ругался матом, когда майор пытался его поднять, просил не мучить, дать умереть спокойно, с улыбкой на устах. «Хрен тебе, а не улыбка, – кряхтел Платов. – Пошли, парень, пошли, лодка сама сюда не приплывет…»

Двигаться самостоятельно Нурислам не мог. В итоге пришлось взвалить его на спину, спускаться к берегу, брести по воде. Раненый орал от боли, переползая в лодку, уверял, что просьба дать ему умереть спокойно была не шуткой. Посудина болталась, чуть не зачерпнула воду. Нурислам отползал самостоятельно, вцепившись в банку. Пришлось понервничать, пока завелся мотор, и воздух окутался прогорклым дымом. Лодка шла криво, рывками, моталась из стороны в сторону. Никита держал курс на порт – высаживаться на том же мысе не имело смысла. Дорога казалась вечностью. Жалобно стонал Нурислам. Вновь стал чувствоваться холод. Затрясло от озноба. Патрульный катер, следующий в восточном направлении, сменил курс, двинулся наперерез. По мере приближения он увеличивался в размерах, по палубе бегали матросы. Никита заглушил двигатель, в изнеможении сполз на дно лодки…

Глава восьмая

Происходившее дальше помнилось с трудом. Лодку подтягивали баграми, еле живых пассажиров перетащили на катер. Ругался медик: что за профан делал перевязку? Катер на всех парах шел в порт, работала рация. Была встреча на берегу, ругался майор Шашуков, лезла через головы взволнованная Зинаида Локтева. Позднее выяснилось, что она подняла на уши особый отдел попутно с местными комитетчиками, но те лишь пожимали плечами. Нурислама отправили в госпиталь. Хотели и Никиту, но он защитил свою свободу. Но несколько часов в портовом медпункте все же пришлось провести. Подкосились ноги, он схватился за подвернувшийся столбик. Зинаида помогла добраться до ближайшей кровати. Возникли люди в ненавистных белых халатах, что-то кололи, заставляли пить таблетки. Мучил кашель, бросало то в жар, то в холод. Майора осматривал пожилой доктор, удрученно качал головой и десять раз спросил: не хочет ли больной полежать в госпитале? Есть подозрение на воспаление легких. Пациент не хотел, уверял, что никогда не болел воспалением легких и сегодня не собирается. Хватался за голову доктор, пораженный такой легкомысленностью и наплевательским отношением к собственному здоровью.

– Вы так ведете себя, молодой человек, словно у вас в сейфе еще парочка жизней. Уверяю вас, родиться вторично вам никто не позволит.

– Доктор, прекращайте заниматься демагогией, – простонал Платов. – Давайте свои таблетки – даю честное слово, что буду их пить. Лучше позвоните в госпиталь, узнайте, что с товарищем Бейсембаевым.

С напарником все было отлично, пуля прошла навылет, задела легкое, но ничего страшного. Прогнозы благоприятные. Но пару недель полежать в палате пареньку придется. Можно представить, какими словами Нурислам характеризовал произошедшие события.

Возник майор Шашуков, опросил пострадавшего. Хмурился по мере рассказа Платова, становился мрачнее тучи.

– Сочувствую, майор, – сказал Никита, – похоже, у кого-то неприятности. Отправьте, кстати, людей через пролив. В паре миль отсюда они найдут труп, надеюсь, сообразите, что с ним делать.

Впоследствии до Зинаиды дошло, она шептала посиневшими губами: он что, на полном серьезе этой ночью убил троих? И это тот самый человек, который учил ее стрелять преступнику по ногам?

Никита оправдывался: он не хотел, все трое покушались на его жизнь, и всем троим чуть не удалось его убить.

Таблетки уняли кашель, воспаление легких прошло стороной. Но слабость прогрессировала. Зинаида помогла добраться до гостиницы, постелила постель. Сама рядом не легла, хотя была не против. Поила чаем с молоком, принесла коньяк, налила две рюмочки – в качестве микстуры.

– Откуда? – изумился Никита.

– От верблюда, – невозмутимо ответствовала Зинаида. – Ты, главное, не шевелись и не старайся сбросить одеяло.

Приходили люди, задавали вопросы, записывали ответы. Видимо, шло расследование. Зинаида все время находилась рядом, следила за событиями.

– Представь, что я твой адвокат, – сказала она. – Есть такая профессия на загнивающем Западе – защищать тех, кто совершает преступления.

Видимо, шутила. До обвинений дело не дошло, и то ладно. На следующий день он чувствовал себя значительно лучше, пешком добрался до госпиталя. Нурислам лежал в палате, скорбно поджав губы – на тот свет уже не спешил, но и оптимизмом не лучился.

– Вот смотрю на тебя, Никита Васильевич, и не знаю, что думать. С одной стороны, ты мне жизнь спас, а с другой… Не появись ты в наших краях, ничего бы и не было. Ладно, не обижаюсь, работа такая. Только с женой моей не пересекайся, ладно? Она девушка простая, может и прибить… Говорят, ты убил этого злодея? Так я и сам мог. Кто кричал громче всех брать живым?

Никита поведал обстоятельства случившегося.

– Ну, так-то умно, – признал Нурислам. – Проявил смекалку, перехитрил врага. Но я повторяю свой вопрос…

Осталось першение в горле, иногда кружилась голова. Но это не мешало жить и работать. Бориса Лаврентьевича Дворского временно изолировали в гостиничном номере, у двери выставили охрану. Номер обыскали – на предмет колюще-режущих и прочих опасных предметов. Иногда заходили с проверками. Выпрыгнуть в окно Борис Лаврентьевич не пытался, вел себя смирно. «В чернухе гражданин, – сообщила охрана. – Не ест, не пьет, права не качает. Но радуется, что жив».

К Инге Валерьевне вопросов не было. Кроме одного – но вопросами морали органы не занимались. Командировка закончилась, ее никто не держал. В случае необходимости можно вызвать в Комитет и в Москве. Гражданка Медянская улетела в столицу первым же рейсом. На следующий день Никита с Зинаидой взошли на борт. Майор любезно пропустил вперед Дворского. Борис Лаврентьевич был бледен, но держался. На руки, скованные наручниками, был накинут плащ. Ему досталось «козырное» место – у иллюминатора. И все же пассажиры посматривали с опаской – шила в мешке не утаишь. Во время полета Дворский не вымолвил ни слова, с тоской смотрел в окно, много думал – видимо, выстраивал линию защиты. При сходе с трапа задержанного приняли на руки московские товарищи.

– Поздравляю, Никита Васильевич, – Зинаида смотрела как-то странно, – вот и закончилась наша боевая командировка. Вы вели себя просто как Спартак, окруженный римскими легионерами…

– Ты тоже проявила себя с положительной стороны, – похвалил Никита. – Сделала подножку, потом всех построила и со мной нянчилась. Спасибо, Зинаида. Послезавтра не забудь прийти на работу.

Остаток вечера, ночь и все последующее воскресенье он провел дома, спал как сурок, слонялся из угла в угол, снова спал. Раскупорил бутылку коньяка, подаренную на день рождения щедрыми коллегами, выпил пару стопок. Подумав, махнул третью. Больше пить не стал, убрал бутылку в тумбочку. Отношения с алкоголем у майора госбезопасности сложились приятельские, но не любовные. Не за горами была депрессия, чувствовалось ее опустошительное приближение. Вечером он сидел у голубого экрана, следил за судьбами членов семьи Савельевых. Бесил некто Алейников из НКВД, подозревающий всех и каждого. С этим вопросом создатели фильма перемудрили. Хотя кто сейчас упомнит, как там было на самом деле?

Коллеги смотрели на Никиту странно, словно это был не он, а его неудачная копия.

– Физкультпривет, командир, – неуверенно поздоровался Белинский. – Ты как, нормально? Выглядишь, честно говоря, хреново.

– Не приставай к человеку, – проворчал Олежка Яранцев, опасливо следя за траекторией движения начальства. И добавил, понизив голос: – Все там однажды будем…

Дворский, съежившись, сидел в комнате для допросов. Последние двое суток изменили человека. Ему было что осмыслить и переосмыслить. Мятый, заросший щетиной, с запавшими глазами. Никита заполнял «шапку» протокола, украдкой посматривая на задержанного.

– Спасибо вам, что спасли жизнь мне и Инге Валерьевне… – выдавил из себя Дворский. – Не знаю вашего имени, простите… Вы успели вовремя, нас бы убили…

– Не уверен насчет Инги Валерьевны, но вас бы убили, Борис Лаврентьевич. Пустяки, не надо благодарности. Я делал свою работу. Зовите меня просто – гражданин майор.

– Хорошо, я понял… – Дворский с усилием сглотнул. – Вы можете не афишировать, что застали нас с Ингой… Валерьевной в одной кровати? Товарищ Медянская давно замужем, у нее взрослые дети, уважаемый муж…

– Серьезно? – удивился Платов. – Это все, что вас беспокоит? Измена Родине, работа на иностранные спецслужбы – это как бы не в счет? Вы странный человек, Борис Лаврентьевич. Разбирайтесь сами со своими женами и любовницами. Если обнародование данного факта не потребуется в интересах следствия, то нам нет до него никакого дела. Не в мусульманской стране живем, где за подобные вещи забивают камнями.

– Хорошо, спасибо… Подождите, гражданин майор… – Дворский стал усердно растирать лоб. – Я не изменял Родине и никогда не работал на иностранные спецслужбы. Это чистая правда, можете у любого спросить…

– У кого? Может быть, у гражданина Старчоуса Федора Григорьевича? Впрочем, не уверен, что он представлялся этим именем.

Дворский побледнел. Все правильно – неважно, какой фамилией тот представлялся, арестант понял, о ком речь. Никита положил на стол старую фотографию Старчоуса, наблюдал за реакцией Дворского. Последняя не заставила ждать. Лицо собеседника меняло оттенки – от темно-серого до пунцового.

– Нам известно о событиях сорок четвертого года, – добавил Платов, – когда у вас была похищена, а затем возвращена жена. Нам известно о ресторане «Красная застава», где с этим господином – постаревшим, но стоящим в строю – встречались вы, а также ныне мертвые Гаранин и Лисовец. Давайте опустим ту часть, где вы запираетесь, негодуете и бьете себя кулаком в грудь. Сразу перейдем к чистосердечному признанию. Оно смягчит вашу участь и поможет быстрее обезвредить опасного преступника, от которого вы не скроетесь даже в тюрьме. Последние события это подтверждают. Повествуйте, Борис Лаврентьевич. В события сорок четвертого года можете не углубляться, нам не интересна история вашего грехопадения. Вас завербовали – с дальним, так сказать, прицелом. Чем вы так насолили Старчоусу, что он решил вас троих убить? А также помогите нам его найти. Обещаю, это зачтется.

– Что со мной будет? – пробормотал помертвевшими губами Дворский.

– Вас не расстреляют – если это то, что вас волнует больше всего. Но отвечать за прегрешения придется.

– Подождите… – Ученый сильно волновался. – Да, я дал слабину, подписал согласие, позволил себя скомпрометировать… А если бы у вас похитили любимую жену? Я готов был на все – это же не значит, что я в реальности стал бы сотрудничать непонятно с кем…

– Стали бы, Борис Лаврентьевич, – вкрадчиво произнес Никита. – Не вы первый, не вы последний. Чего не сделаешь под страхом смерти или угрозы разоблачения. Но не стоит это обсуждать, история не терпит сослагательного наклонения. Если в этом состоит ваша линия защиты, то срочно ее меняйте.

– Но я действительно не совершал ничего предосудительного… – Создавалось впечатление, что Дворский искренне в это верит. – В ту минуту проявил преступную слабость, согласен, но это единственный мой грех… Больше никто не приходил, тем более этот демон… – Дворский непроизвольно покосился на фотографию. – Я хотел явиться в органы и все рассказать, честное слово, хотел… Но шли годы, ничего не происходило, я решил, что Старчоус мертв, – ведь шла война, многие умирали… Ну хорошо, в том, что я не сообщил органам, я тоже виноват… – Похоже, Дворский окончательно запутался. И вдруг осмелел, поднял голову. – Но зачем, объясните? Отправился бы в лагеря, сгинул бы там через несколько лет… Но я окончил институт, стал ученым – хорошим, уверяю вас, ученым… Я принес Родине колоссальную пользу, участвовал в создании оружия, которое надежно защищает страну… Это прорыв в микробиологии, мы сделали то, что еще никто не делал на Западе… А какая польза была бы от моих костей на Колыме? Разве я не искупил свою вину честным трудом на благо Родины? Я не сотрудничал ни с какими разведками, поднимал отечественную науку…

Дворский закашлялся, упустил нить повествования. Самое печальное, что в его словах имелась логика. Даже больше – с его арестом и посадкой советская наука понесет серьезный урон. Но не Платов выдумывал все эти законы.

Не дождавшись реакции на свои слова, ученый бессвязно повествовал дальше. Старчоуса он боялся пуще огня, это было заметно без микроскопа. Вздрагивал при каждом упоминании, отчаянно хотел перекреститься. Пару раз вырвалось из горла: «Демон, сущий демон…» Сначала был звонок, незнакомый женский голос: «С вами хотят встретиться». Почувствовал беспокойство, отправился на встречу – на Пушкинскую набережную столицы. Никакой женщины там не было, а был Старчоус… Весь мир перевернулся, охватил лютый ужас. Тот понятливо усмехался, поедал глазами.

«Думали, про вас не вспомнят, Борис Лаврентьевич? А вы неплохо поднялись за эти годы, стали уважаемым ученым…» – Старчоус к нему присматривался, делал выводы. Конкретных предложений в тот день не поступало, но намекал весьма отчетливо: мол, не за горами тот день… Откуда он взялся в Москве? Столько лет прошло. Не умер, не заболел, не сменил сферу деятельности… Но вместо гитлеровской Германии теперь работал на британскую МИ‐6. Второй раз встретились в Кунцевском сквере. Старчоус усмехался, мол, не вижу, чтобы нас агенты КГБ окружали. Боитесь сесть, Борис Лаврентьевич? Правильно боитесь, непременно посадят, и не за такое сажали. Привычный мир, устоявшаяся жизнь – все полетит в тартарары. Придется поработать – если не хотите всего лишиться. Пока, мол, подумайте, чем можете быть полезны. Дело благое – ослабить бесчеловечный коммунистический режим… Третья встреча была в том самом ресторане «Красная застава». Борис Лаврентьевич не знал всех этих людей. Зачем их свел Старчоус? Повязал всю компанию?

«Вы теперь сплоченная группа, господа, – заявил он. – Один за всех, и все за одного, как писал Александр Дюма. Не забывайте, что за преступную деятельность в группе дают больше…» Вроде как шутил. Никто не посмел отказать в сотрудничестве. История у всех аналогичная: завербовали в смутные сороковые, много лет никто не трогал, все трое добились высот, трудились в оборонной сфере и на приличных должностях. И никто не хотел работать на британцев! Нормальную жизнь прожили, образцовые советские люди. А что было, то быльем поросло. Но понимали, что Старчоус не отвяжется и все закончится плачевно. Сошлись во мнении, что Старчоус в Москве один, живет на птичьих правах. Сдать его в КГБ – сами туда же загремят. А если ликвидировать? Несчастный случай, кто докажет? Позднее встретились, инициатором выступал Гаранин: мол, есть у него один человечек. И на встречу в «Красную заставу», как выяснилось, Гаранин пришел не один, а с этим человечком, но тот глаза не мозолил, ждал на улице, последовал за Старчоусом и теперь знает, где тот обитает…

– И где же это? – встрепенулся Никита.

Дворский не знал, в то время это его не интересовало. Он согласился, но при условии, что все сделают другие. По тысяче рублей с носа – никто не торговался. Человек Гаранина должен подстроить загородную аварию, но что-то пошло не так. Возможно, Старчоус догадался о коварных планах своих перспективных агентов или заметил слежку и сам ликвидировал исполнителя. После такого у всех троих шансов на жизнь не осталось. Взбешенный Старчоус начал искать «ликвидаторов», и те приступили к работе. Они ведь реально могли донести на Старчоуса в Комитет – если подопрет и вопрос встанет ребром: решетка или смерть…

– Я понятия не имел, что происходит, – жаловался Дворский. – Просто отдал деньги – у меня имелись накопления, и жена о них не знала… Я не подозревал, что Лисовец и Гаранин убиты, но чувствовал что-то страшное. Они должны были выйти на связь, но не вышли. Я стал наводить справки – и пришел в ужас… Потом этот вопиющий случай на даче… Появилась возможность уехать в командировку на остров Возрождения – и я с радостью за нее схватился, хотел отсидеться вдали от Москвы…

– Ваше счастье, что Старчоус начал не с вас, – усмехнулся Платов. – Он пожертвовал тремя перспективными шпионами – явно ваша троица была не последней. Уйму народа завербовали, в том числе интересных персоналий. Потеря вас – досадное обстоятельство, но не трагедия. Незаменимых нет.

– Я тоже об этом подумал, – поежился Дворский. – Но я не знаю никого их тех, кого он еще вербовал…

– Еще бы вы знали. А теперь самое важное, Борис Лаврентьевич. Как нам найти Старчоуса? Поможете – считайте, половину срока скостите. Или и того лучше – буду ходатайствовать об условном наказании. Ведь вы не совершали преступных деяний.

Дворский усердно думал, облизывал губы. Мысли метались, не давая сосредоточиться на чем-то конкретном.

– Вы встречались со Старчоусом в Москве три раза, – давал наводку Платов. – Может, он что-то упоминал о себе – где живет за границей, где и с кем поселился в Москве. Чем официально занимается за рубежом. Под какой фамилией живет – в Москве и дома. Место проживания – явно не гостиница, их проверили. Снимает квартиру, поселился у старых знакомых…

– Простите, ничего такого… – У собеседника отчетливо садился голос. – Я пытаюсь вспомнить, но не могу… Разве он стал бы сообщать о себе сведения, способные ему навредить?

– Разумеется, не стал бы. И тем не менее. Человек может невольно проговориться.

– Он говорил, что уже несколько раз прилетал в Москву… Был в Ленинграде, в Свердловске, где много оборонных предприятий… Усмехался, мол, имеется в планах посещение новосибирского Академгородка – дескать, люди, с которыми он общался в последние годы войны, тогда еще не представляли элиту советской науки…

«А ведь и впрямь демон, – мысленно содрогнулся майор. – Какая же грязь полезет, если однажды Старчоус заговорит? Знал ведь, кого вербовать. Интуитивно чувствовал, кто окажется полезен. Сколько же народа в этой стране он посадил на крючок…»

– Вам надо успокоиться, Борис Лаврентьевич. Мне жаль, но домой вас уже не отпустят. Да и небезопасное это занятие, как вы уже поняли. Условия будут неплохие, допустимы свидания с семьей. С работой придется подождать, во всяком случае временно. Думайте, как нам помочь. Любая ниточка, любая зацепка. Поймите, это ваш единственный шанс спастись. Сами подумайте – Старчоус не ждал, пока вы вернетесь из командировки в Москву. Нанятые им люди действовали на острове Возрождения. Почему? Допускаем, что интерес Комитета к вам не прошел мимо него. И он решил избавиться от вас немедленно, то есть вы представляли для него угрозу. В чем она? Вспоминайте.

Человек сломался. Когда его выводили из комнаты для допросов, он с трудом переставлял ноги.

Все рухнуло на следующий день, когда по каналам Комитета пришло сообщение: человек, похожий на Старчоуса, вылетел вчера из Киевского аэропорта Жуляны во Франкфурт-на-Майне! Новость просто убила. Почему не задержали? Кто проявил халатность? Точно ли это был Старчоус? С некоторых пор аэропорт Жуляны начал выполнять международные рейсы, в том числе в капиталистические страны. В Киев в тот же час вылетела специальная комиссия для разбирательства. Человек действительно был похож на Старчоуса – тот же возраст, та же осанка. Но тип, прошедший через турникеты, носил длинные волосы, очки и усы. Фото в паспорте на имя Вильгельма Крюдоффа, жителя города Брюсселя, – соответствовало внешности пассажира. Сотрудник таможни только вышел из отпуска, еще не ознакомился со всеми ориентировками. Тревогу забил его коллега – более радивый и осведомленный. Но поздно, самолет бельгийской авиакомпании уже вышел из воздушного пространства Советского Союза. Провинившегося сотрудника отстранили от работы. Но исправить ситуацию это не могло. Таможеннику предъявили старое фото Старчоуса и новый «фоторобот», выполненный официантом «Красной заставы». Для достоверности прикрыли все, кроме лица. Реакция пояснений не требовала – сотрудник таможни начал неудержимо бледнеть…

Начальство рвало и метало. Майор Платов пребывал в каком-то дурном ступоре. К чему все старания? Генерал Вахмянин несколько раз вызывал к себе, допытывался, можно ли что-то сделать. Где искать человека (пусть и заметного) на большом земном шаре? Никита пока не представлял. Похоже, у самого начинались проблемы. Мучила бессонница, а в короткие моменты сна являлись убиенные узбеки и что-то говорили. Он оправдывался, мол, сами виноваты, выталкивал их из квартиры, но они опять лезли. Как в песне Высоцкого: ты их в дверь – они в окно. За ожившими мертвецами теснились их жены, дети, престарелые родственники в тюбетейках… Он вставал посреди ночи, брел на кухню, глушил коньяк в полной чернухе, но становилось только хуже. По утрам от него несло, и сотрудникам хотя бы до обеда приходилось прикрывать своего начальника.

– Не мое, конечно, дело, Никита Васильевич, – осторожно заявила Зинаида, – но есть такие люди, их называют психологи. Профессия, презираемая в обществе, в них никто не верит, но тем не менее кое-кому они помогли. Я знаю одного, если хочешь, могу позвонить. Только, чур, не предлагать ему выпить вместе…

Он справился с кризисом – сам, без обладателей сомнительных мелкобуржуазных профессий. Настоящим советским людям эта вредная пакость не нужна. Настали выходные – и за сорок восемь часов он не выпил ни капли, сходил в спортзал местного клуба «Динамо», чтобы яростными упражнениями изгнать из себя чернушную дурь. Вечера, как порядочный человек, проводил у телевизора. В понедельник утром в его кровати оказалась соседка из третьего подъезда, и это стало главной загадкой прошедших выходных. Вроде не пил, сознание не терял, вышел погулять перед сном, разговорился с интересной особой – ранее с ней не общались, а только здоровались… Тридцать лет, разведена, больная мама, маленький ребенок, по профессии – библиотекарь. Полный набор того, что должно оттолкнуть и погнать прочь. Но до чего же интересная оказалась особа! Она вскочила в шесть утра: все пропало, шеф! Уже так поздно! Нужно бежать, ребенка лечить, маму кормить (или наоборот, он точно не помнил), а потом самой сломя голову нестись на работу! Женщина была смешлива, остроумна и не чужда самокритики. «Да все нормально, сосед, – сказала она на прощание, – мои проблемы никогда не станут твоими. Заметь, я даже не спрашиваю, где ты работаешь. Спасибо за ночь, это было здорово. Повторим как-нибудь? Ну, если захочешь?» – Она подарила на прощание долгий страстный поцелуй и убежала, цокая каблучками по ступеням. Мысль о коньяке после этой ночи даже близко не подступала…

– Дворский хочет тебя видеть, командир, – сообщил в понедельник Белинский. – Свежая информация от дежурного. Видимо, вспомнил что-то такое, что смягчит ему наказание. Так что вызывай машину, давай в изолятор.

– Какая честь, Борис Лаврентьевич, – встретил Никита входящего в комнату для допросов Дворского. – Ученый с почти мировым именем снизошел до простого госслужащего. Чуть свет, и я у ваших ног. Чай, кофе?

– Раньше вы не издевались, гражданин майор, – вздохнул «мученик науки». – Вы просили меня вспомнить что-нибудь связанное со Старчоусом…

– Не просто просил – умолял. Ладно, не обращайте внимания, Борис Лаврентьевич, последствия выходных. Надеюсь, тоже хорошо отдохнули?

– Да, замечательно провел время. Приходила супруга… Благодарю, что ничего ей не сказали. Она считает, что меня оклеветали.

– Разумеется. Итак?..

– Это было, кажется, во вторую встречу, в Кунцевском парке. Не понимаю, почему раньше не вспомнил… Мы поговорили, Старчоус удалился. Я блуждал по каким-то аллеям, весь в растрепанных чувствах, расстроенный, плохо помню, где именно я ходил. Повернул за какое-то сооружение, по-моему, это был неработающий аттракцион, его накрыли брезентом… Там была стоянка для автомобилей, выход из парка. Старчоус еще не уехал, он вместе с женщиной стоял у машины, разговаривал… Не знаю почему, но эта особа показалась мне какой-то легкомысленной, несерьезной… Вся такая из себя, пятнистая куртка, явно сшитая не в Советском Союзе, расклешенные брюки поверх обуви с каблуками… А еще у нее были волосы – светлые, завитые, не очень длинные, примерно до плеч. Сумочка такая – я еще подумал: из шкуры пегой лошади…

– Сможете описать лицо?

– Да, наверное… Не знаю. Лицо у нее тоже такое… лошадиное. Но не отталкивающее, наоборот… Я отступил за неработающий аттракцион, хотел уйти, но они закончили разговор, стали садиться в машину, причем женщина заняла место водителя…

– Какая машина? Номер запомнили?

– Да что вы, какой номер… Я машину-то еле помню. Темно-синяя, «Жигули»… Да, точно, «Жигули», на это моих познаний хватает…

– Какая модель?

– Не разбираюсь, увольте, – замотал головой ученый. – Спросите что-нибудь про вирусы, бактерии, про патогены – и я охотно отвечу. Но автодело – откровенно не мое. Меня водитель на «Волге» возит… Простите, возил.

– Хорошо, закройте глаза и представьте эту машину. Представили? Задняя часть скошена – так называемый кузов-универсал или обычная – как у «Москвича», большинства «Жигулей» – это называется кузов-седан.

– Второе, – возбудился Дворский, – точно второе, обычная машина. Я даже подумал, что новая…

– Вы ее видели спереди?

– Да. Эта женщина сдавала назад, чтобы выехать с парковки…

– Сколько фар впереди?

– Мм… Кажется, по две, круглые… Две слева и две справа…

– Понятно, – кивнул Никита.

Неопознанная блондинка ездила на ВАЗ‐2103. Чего-то более нового в семействе «Жигулей» пока не появилось. Только три модели. «Трешку» в массовое производство запустили в позапрошлом году, машины уходили влет – при том, что для обычного гражданина покупка нового авто превращалась в хождение по мукам.

– Скажите, я вам помог? – с надеждой спросил Дворский.

– Поживем – увидим, Борис Лаврентьевич. Надеюсь, да. Сейчас вас проводят к нашему художнику, постарайтесь описать внешность блондинки, а он нарисует портрет. Опишите все, что запомнили, включая рост, комплекцию, детали одежды. И еще… Перед вашей первой встречей со Стачоусом звонила женщина, именно она сказала, куда прийти, так? Надеюсь, вы запомнили ее голос, узнаете, если услышите. Возможно, она ни при чем, просто попросили позвонить. Или нет.

Ниточка была слабая, безжизненная. Отыскать человека в многомиллионной Москве… Включая ближнее и дальнее Подмосковье, среднюю полосу России, а также прочую территорию бескрайнего Союза. Никто не говорил, что она живет в Москве… И машина могла быть не ее – знакомых, друзей, а ездила, скажем, по доверенности. Но за дело бралась организация, имеющая большие возможности и располагающая любыми ресурсами.

Прошло всего два дня, и слегка утомленный капитан Белинский стал раскладывать на столе фотографии из паспортных столов и докладные записки.

– Описанию соответствуют три особы, Никита Васильевич. Менцель Ольга Альбертовна, тридцать четыре года, проживает в Новых Кузьминках, работает администратором в местном комбинате бытового обслуживания населения. Ездит на новой «тройке», доставшейся от мужа, с которым нынче в разводе. Калганова Инесса Юрьевна, тридцать три года, временно неработающая, жительница Новых Кузьминок, машину приобрела с рук полгода назад. На что живет, неизвестно, но ни в чем себе не отказывает. Есть сведения, что к ней похаживает председатель тамошнего райисполкома товарищ Токарев. Снежинская Элеонора Матвеевна, также тридцать три года, заведует костюмерным отделом Театра сатиры – работа поставлена так, что появляется в театре ненадолго, основную тяжесть несут на себе заместители. Машина также досталась от мужа, только этот бедолага скончался от рака пятнадцать месяцев назад, так что наша фигурантка – безутешная вдова. Проживает в Красногорске – в получасе езды от Красной площади. Всем предъявленным критериям соответствуют только эти три гражданки.

Дворский опознал последнюю – Снежинскую. Но как-то неуверенно, морщился, делал задумчивым лицо. С фотографии смотрела эффектная блондинка с вытянутым лицом и выразительными глазами. С остальных, впрочем, тоже. Типаж был один.

– Это вроде она, – с сомнением резюмировал арестант. – Но не могу это заявить со стопроцентной уверенностью. Я видел ее недолго, голова в это время была занята другими вещами… Хорошо бы увидеть ее воочию, услышать голос, если вы считаете, что он что-то значит…

– А вы привередливый, Борис Лаврентьевич, – покачал головой Никита. – Ну хорошо, как скажете, будем выполнять ваши желания.

На следующий день хорошо одетая блондинка вышла из подъезда красногорской новостройки – дома переменной этажности с квартирами улучшенной планировки – и направилась к темно-синим «Жигулям», стоящим у края тротуара. Она не смущалась своей внешности, одевалась не вульгарно, но как-то с вызовом – видимо, профессия накладывала отпечаток. Куртка отличалась от описанной, но сумочка была именно та – ярко-белая, с темными пятнами – сравнение со шкурой пегой лошади было уместно. Она открыла ключом машину, сделала озадаченное лицо. Выезд со стояночного места заблокировала серебристая «Волга» с шашечками. Водитель в форменном картузе и короткой кожанке дремал за рулем. Женщина поколебалась, подошла к «Волге», постучала по стеклу. Водитель вздрогнул, очнулся, быстро опустил стекло. Он приятно улыбался, у мужчины было открытое располагающее лицо. На заднем сиденье находился еще кто-то, но прятался во мраке.

– Вы не могли бы отъехать? – сказала блондинка хрипловатым, но приятным голосом.

– Зачем? – не понял водитель.

– О боже… – Автолюбительница картинно вознесла глаза к небу. – Вы мешаете мне выехать, я опаздываю на работу, что тут непонятного?

– Серьезно? – Таксист посмотрел по сторонам, обернулся: – Вы правы, девушка, прошу меня простить… А вы не могли бы подождать пару минут, сейчас должен спуститься клиент?

– Шутите? – Блондинка вспыхнула.

Но скандал не разгорелся, таксист был вежлив, учтив и из той категории мужчин, которые нравятся блондинкам. Он еще раз извинился, сдал назад и даже вышел из машины, чтобы еще раз признать свою вину. Сердце женщины растаяло, она кокетливо улыбнулась и даже вступила с таксистом в короткую беседу. Заднее окно такси было приоткрыто. Блондинка села за руль, любезный таксист проследил, чтобы она ничего не зацепила, выезжая с парковки. На прощание не поскупилась на улыбку, задержала взгляд. Таксист отозвался тем же, но дальше не пошел. В глазах блондинки, кажется, мелькнуло сожаление – мог бы предложить продолжить знакомство. «Ничего, еще увидимся», – подумал таксист. Темно-синие «Жигули» третьей модели свернули за угол.

– И каков вердикт, Борис Лаврентьевич? – спросил Никита, возвращаясь на водительское место.

Дворский сидел сзади в надвинутой на глаза шляпе, нервно разминал костяшки пальцев. Скулы побелели.

– Это она, гражданин майор, это точно она… И голос тот же, что звучал в телефонной трубке…

Задерживать гражданку было поздно, уже уехала. Да и не имел он на то полномочий.

Санкция на арест появилась только утром следующего дня. Группа из трех человек прибыла на неприметных «Жигулях» в половине восьмого утра, поставили машину рядом с детской площадкой и стали ждать. Элеонора Матвеевна не выходила. Граждане спешили на работу – кто пешком, кто на личных колесах. Гражданки Снежинской среди них не было. О ее отсутствии доложили по рации. «Ждите», – ответствовал Платов. И спохватился: «Проверьте, стоит ли возле дома темно-синий ВАЗ‐2103», – и продиктовал номер. Автомобиля не было. Сотрудники были не в курсе, что свою машину Снежинская ставит у подъезда. Может ставить где угодно, например в гараже, как делает большинство советских граждан, боящихся угона. Сотрудники прошли по двору, обогнули дом, осмотрели соседние дворы. Раздосадованные, поднялись на этаж, где проживала женщина, нажали на кнопку звонка у двери. Гражданка Снежинская не открывала, из квартиры не доносилось ни звука. Открыла соседка по лестничной площадке – женщина пенсионных лет, но еще не старая. Оробела при виде предъявленных документов. Скрывать ей было нечего. Отношения с соседкой складывались так себе, но открыто не конфликтовали. Сегодня примерно в 7:20 утра она услышала шум, посмотрела в глазок. На лестничной площадке горел свет. Снежинская выволакивала из квартиры тяжелую сумку и выглядела так, словно недавно плакала. И вообще не спала. Сумка цеплялась за косяки. Соседка хотела выйти, поинтересоваться, куда это Элеонора собралась в такую рань, но в последний момент передумала. Она не отличалась любознательностью, больше всего ценила личный покой. Элеонора вытащила сумку в подъезд, захлопнула дверь, заработал лифт… Сотрудники бросились во двор, доложили о своем конфузе. Они опоздали буквально на пять минут! Двое покатили исправлять свои ошибки, третий остался во дворе – он и выяснил, что Снежинскую в путешествии никто не сопровождал (во всяком случае, от дома), она кое-как погрузила сумку в багажник и уехала одна.

Прошел сигнал: всем постам! Напряглись инспекторы в стационарных «стаканах», получили ориентировку передвижные посты ГАИ. Аэропорты, вокзалы, автостанции… Фактически потеряли целый час, за это время Снежинская могла уехать куда угодно! «Нет, не могла, – уговаривал себя Платов. – Время шло к восьми, люди ехали на работу, включились светофоры – в этот утренний час не так-то просто покинуть столицу. Да и собиралась ли Снежинская куда-то уехать?»

Позднее выяснилось – собиралась. Машину засекли за пределами Москвы, на шоссе Энтузиастов – в четырех километрах от Кольцевой автодороги. Инспектор заметил блондинку за рулем темно-синего ВАЗа, но останавливать не стал – автолюбительница правил не нарушала. А через пять минут поступила ориентировка, и он вспомнил. Экипаж устремился в погоню, но на третьем километре уткнулся в развилку. Экстрасенсов в салоне не было. Куда собралась Снежинская – в Ногинск, во Владимир, в Сибирь? Сигнал в Комитет уже поступил. Машина с сотрудниками находилась неподалеку – на Горьковском шоссе. Боковыми дорогами они съехали на шоссе Энтузиастов. Гаишники двинулись по одной дороге, комитетчики – по другой. ВАЗ догнали на длинном прогоне между подмосковными поселками, среди облетающих березовых рощ. Объект опередили на полной скорости, встали поперек дороги, что крайне не понравилось остальным участникам дорожного движения. Все это напоминало какое-то безвкусное кино про ловлю шпионов. «Жигули» съехали на обочину, выскочила дама с растрепанными волосами и искаженным от страха лицом. Багаж доставать не стала, но про сумочку не забыла. Она на корточках перебралась через водосток и побежала к сверкающему желтизной и багрянцем осиннику. Слезы бежали по лицу, она спотыкалась, цеплялась ногами за препятствия. Ботиночки были на шнурках, но каблуки явно не подходили для утренней разминки. Она выронила сумочку, но подняла, бросилась дальше, увязая в рыхлой почве. Сотрудники Комитета удивленно переглянулись. Дамочка явно потеряла контроль над разумом. Разве станет такое делать здравомыслящий человек? Они отправились за беглянкой, догнали ее у кромки леса. Элеонора Матвеевна, размазывая тушь по лицу, уверяла, что ни в чем не виновата, что ее подставили, что во всем виноват «этот дьявол», который так мягко стелил. Видимо, все понимала и меру своей ответственности осознавала…

Утром следующего дня в кабинете возник полковник Сарнов, с которым служебные пути уже пересекались. Никита вскочил, но тот лишь отмахнулся, протянул руку.

– Ну что, товарищ младший по званию, принимайте на блюдечке с голубой каемочкой. Снежинская разогрета и готова к продуктивному диалогу. Но дальше сами. Итак, что удалось выяснить. Мужа нет, деньги водятся, работа не бей лежачего. Старчоус находился в Москве больше месяца под именем Кравец Виктор Степанович, жил у Снежинской. С соседями был вежлив, чуток, позиционировал себя как жених Элеоноры и подозрений не вызывал. Разница в возрасте ощутимая, но мужчина видный, выглядит моложе своих лет… в общем, всякое бывает. Формально он переселился в Москву из Вильнюса, а это, если помнишь, тоже наша страна. Уникум еще тот, знает русский, украинский, французский и английский языки. Может подать себя в обществе, произвести положительное впечатление – но это Старчоусу всегда удавалось. То есть в Москве он имел как минимум два комплекта документов: советский паспорт на имя Кравца и заграничный – на имя Крюдоффа… В сороковые у Старчоуса была любовница – некая Билык Зоя Федоровна. Проживала в городе Луцк, сейчас это Волынская область. Раньше – Восточная Галиция, где были сильны бандеровские настроения и пособников Гитлера было как грязи. Старчоус в тех краях контролировал несколько школ абвера. Привязанность была сильная, можно сказать, любовь. Отношения поддерживались несколько лет. Нынешняя Снежинская – дочь Билык. В сорок четвертом она пешком под стол ходила, но запомнила приходящего дядю.

– А он не отец ей? – насторожился Никита.

– Нет, – покачал головой Сарнов. – Мать нагуляла еще до Старчоуса. Отца Норы Старчоус пристрелил собственной рукой – только за то, что он отец Норы. Мать не возражала, а дитя ничего не понимало. Каким-то образом перед приходом Красной армии Старчоус обезопасил свою любовницу – у него имелись возможности. Сам ушел на запад с отступающим вермахтом, а Зоя Билык с ребенком через год перебралась в Можайск, а затем в Москву. Много лет бывшие любовники не виделись. Зоя несколько раз выходила замуж, и всякий раз – удачно. – Полковник усмехнулся. – Умерла Зоя Федоровна несколько лет назад от рака крови – до последнего держалась молодцом. Органы так и не узнали, что она была возлюбленной военного преступника. Все эти сведения всплыли буквально вчера. И вот много лет спустя Старчоус приезжает в Москву. Адрес он знал, подробности жизни семьи – тоже. Мать Норы была его любовницей, теперь сама Нора стала любовницей…

«Лишь бы дочка Норы со временем не стала его любовницей», – подумал Никита.

– Нора охотно приняла гостя столицы. Возможно, узнала «дядю», да и мама наверняка много рассказывала… Только не ожидай, майор, чудес. Нет никакой вероятности, что Элеонора посвящена в дела Старчоуса. Что-то может знать, но только самые общие вещи…

Ночь, проведенная в камере, сломила москвичку. Побледнела и обвисла кожа, куда-то испарились свежесть лица и сравнительная молодость. В глубине души ее было жаль.

– Что же вы так, Элеонора Матвеевна? – покачал головой Никита. – Ведете скрытную жизнь, не подчиняетесь законным требованиям сотрудников Комитета госбезопасности. Зачем вы сбежали из машины? Ведь наши сотрудники представились, призывали вас остановиться.

Женщина подняла голову. Белесые глаза чуть не вылезли из орбит – и с внешним видом все окончательно стало плохо.

– Это вы… О, мамочка дорогая… – И с голосом тоже возникли сложности.

– Мамочка тут ни при чем, – строго сказал Никита. – Хотя беру свои слова назад – как раз при чем. Да, совмещаю, знаете ли, работу в такси со службой в вашей нелюбимой организации.

– За что меня арестовали? – прошептала блондинка севшим голосом. – Я ничего не совершала, что я сделала?

– Что за поспешное бегство, Элеонора Матвеевна? Вчера все было нормально, вы ходили, улыбались, а сегодня вдруг – вещи в сумку и в дорогу. Вас заранее предупредили, что органы могут проявлять к вам интерес, а вчера вечером вы заметили слежку. Ну что ж, это минус в послужной список наших сотрудников. А еще этот подозрительный таксист, что припер вас непонятно зачем. Вы только впоследствии обдумали этот эпизод… Невиновны, Элеонора Матвеевна? Хорошо, хоть кусаться не стали при задержании… Далеко собрались?

– Во Владимир, – прошептала задержанная, – у меня там родственница…

– Ну, что ж, придется ей подождать… неопределенное время. Опрометчивый поступок, гражданка Снежинская. Ну да бог с ним. Позднее расскажете душещипательную историю ваших с матерью отношений с неким господином по фамилии… Хотя не важно, какая у него фамилия, вы ее можете и не знать. Пусть будет Виктор Степанович Кравец. Старая память, рассказы мамы, ненавязчивый антисоветский флер над всей этой историей… Но вы живете здесь, поэтому обязаны притворяться лояльными гражданами. Для вас же не секрет, что Виктор Степанович – гражданин другого государства?.. Вот и хорошо. Сегодня остановимся только на новейшей истории. Все, что вам известно об этом человеке. Полную правду. И после этого мы решим, привлекать ли вас к ответственности или на первый раз ограничиться предупреждением.

Шуток эта женщина не понимала – во всяком случае, сегодня. Она повествовала – бессвязно, спотыкаясь на словах. Мама рассказывала про свою единственную любовь. Фамилию опускала, но имя называла подлинное – Федор Григорьевич. До него был муж, потом опять был муж… Но все не то. Сердцу не прикажешь. Жизнь в бандеровской Галиции рисовала без деталей, но с любовью. Ненависть к коммунистам впиталась в организм с молоком матери (данный тезис Элеонора не озвучивала, Никита сам додумал). Столько лет прошло, мамаша умерла… и вдруг нате вам, нарисовались. Нора вспомнила его, то же самое лицо, почти не изменилось. Учтивый, галантный, до сих пор способный вскружить голову… Спала с ним, отчего же не спать? Матери можно, а ей нет? Было хорошо, хотя и не влюбилась по уши, многое в этом субъекте настораживало. Пока ты с ним, подчиняешься, выполняешь его желания, бояться нечего. Сделай что-то по-своему, выскажи недозволенное – и тогда узнаешь. Поэтому не расстраивалась, когда однажды он уехал. В его делах не участвовала, хотя понимала, что он не охотник за достопримечательностями. Но спрашивать боялась, и он не откровенничал.

– Напрягите память, Элеонора. Он обещал писать, может быть, звонить? Насколько понимаю, он постоянно проживает в Европе. В какой стране, в каком городе?

Нет, не обещал ни писать, ни звонить. Уехал, поцеловал в губы на прощание, да так сильно, что больно стало. «Верность храни, – наказал напоследок. – Приеду – проверю». Но таким тоном, что Элеонора поняла – в текущем веке точно не приедет. Случилось что-то, заставило сматывать удочки. Грустить не стала, но воспоминания о совместном времяпровождении накатывали – «ну, если вы понимаете…».

– Подождите, как-то было… – Элеонора усердно чесала ладонью лоб. – Мы в постели лежали, Виктор разомлел, был в прекрасном настроении… Еще и днем у него хорошо дела шли, но он о них не распространялся… Я пару раз спрашивала, где он живет в Европе, просила рассказать, как там живут люди, интересно же. У нас про жизнь за рубежом почти не пишут и не показывают, только про демонстрации против эксплуататоров да про то, как рабочий класс у них задыхается… Извините. Но ведь так же? Он всегда отмалчивался или начинал грубить, а тут был в благодушном настроении и сказал, что загадает загадку. Мол, город, где он живет, просто дышит Средневековьем, одно время принадлежал Франции, потом Нидерландам, а сейчас принадлежит Бельгии. В Средние века был чуть не центром европейской торговли. Мол, если отгадаю, то молодец. А мне откуда знать, по истории тройбан едва натянули в аттестате. Рыться в энциклопедиях? В общем, сдалась. Он рассмеялся: мол, повышай уровень эрудиции, детка. Потом еще выпил вина, язык немного развязался. В том городе, говорит, и работаю, есть там одна контора, почет и уважение, подчиненные ценят. А еще начал заливать, что у него жена, двое детей, трое внуков, и вообще с личной жизнью полный оʹкей. Как будто это то, что я хотела в постели услышать… – Элеонора фыркнула. – Хотя понимала, конечно, что когда-нибудь он уедет…

Больше ничего полезного барышня не сообщила. В отделе озадаченно молчали, чесали затылки. Высшее образование, к сожалению, ничего не значило.

– Ну не знаем мы, товарищ майор, – выразил всеобщий конфуз Олежка Яранцев, – оно нам надо – по жизни-то? Все эти войны Алой и Белой Роз, королева Марго с ее гугенотами, Вальпургиева ночь…

– Варфоломеевская, – поправила Зинаида. – А я историю люблю. Но чтобы такой город, который кочевал по разным странам… Ладно, хоть государство знаем – Бельгия.

– Бельгия – она большая, – протянул Яранцев.

– Двоечники, – рассердился Никита, – чему вас только в школе учили?

– Видимо, тому же, чему и тебя, – осторожно заметил Белинский. – Ты не огорчайся, командир, мы поспрашиваем у умных людей – такие в здании есть. А если на бутылку коньяка мелочи наберешь, то я тебе ответ минут через сорок принесу.

Он принес ответ через полчаса. Эрудита звали лейтенант Тимашевский, он трудился в аналитическом отделе и, по счастью, ничего крепче кефира не пил.

– Стыдно не знать, товарищи, – возвестил Белинский. – Этот город называется Брюгге, находится недалеко от Северного моря, в Западной Фландрии – это такая историческая область. Город – просто ходячее… вернее, стоячее Средневековье. Сам по себе небольшой, тысяч сто населения. Основан тьму веков назад, вроде в двенадцатом веке, но уже в III веке там были поселения. Он и впрямь был центром европейской торговли. Мясо, сукно, пивоварни, бриллианты гранили… Старчоус прав, город несколько раз переходил из рук в руки – и французские короли им владели, и голландские. Город считается красивым, там много каналов – как в Ленинграде, или в какой-нибудь Венеции, или Амстердаме…Так что выяснили, где живет и работает Старчоус… Ты как-то не прыгаешь от восторга, командир.

– Если выяснили, то хорошо, – допустил Никита. – Если же Старчоус просто водил нас за нос, действуя через Снежинскую, зная, что когда-нибудь мы выйдем на нее…

– Мудрено как-то, – озадаченно сказал Белинский. – Слушай, тебе обязательно надо все усложнять? Ну, выпил человек, настроение было отменное, опять же в постели все получилось – почему не сыграть с этой дурочкой, которая все равно в истории не рубит? Потом, возможно, пожалел, но слово не воробей. Бери за основу то, что есть, версия реально рабочая.

Снова поступила информация от всезнающего полковника Сарнова. В Брюгге под вывеской сервисного центра по обслуживанию граждан действует разведывательный центр по сбору и анализу информации, поступающей из стран Восточной Европы, в том числе Советского Союза. Контора зашифрована – даже местные власти туда не пускают. В сервисный центр попасть можно – отремонтировать магнитофон, стиральную машину. А вот в его кулуары… Контора не единственная в мире, только в Европе таких с десяток, и все связаны между собой – поскольку враг у них общий: великий и ужасный Советский Союз. В центре планируются разведывательные операции, готовятся агенты для отправки в социалистический лагерь, проводятся предварительные работы по их внедрению, поиск лиц, согласных сотрудничать, расконсервация старых «закладок».

– В общем, все то, что любит Старчоус, – резюмировал Сарнов. – Это его стихия, в которой он как рыба в воде. С большой долей вероятности Старчоус там. Готовит новые кадры, «оживляет» старые. Вполне допускаю, что в Брюгге у него дом, семья – почему бы и нет? Люди обзаводятся семьями, даже такие, как Старчоус. Долго на работу ехать не приходится – городок маленький. Проверить, конечно, надо, но со всеми мерами, сам понимаешь. Думаю, резидентуре в Брюсселе про этот вертеп известно…

Пороть горячку, конечно, не стоило. «Не мытьем, так катаньем, – смеялся в отделе Олежка Яранцев. – Мы все-таки этого вурдалака нашли». – «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – злился Никита. – Я все-таки не исключаю, что Старчоус снова водит нас за нос».

Но информация подтверждалась. На сбор сведений бельгийской резидентуре хватило пары суток. В Брюсселе работал не Комитет – резидентура ГРУ Генштаба – глубоко засекреченное подразделение, формально связанное с Министерством обороны.

– Сработаемся с этими людьми, – сообщил генерал Вахмянин, вызвав Платова. – Делить нам нечего, одно дело делаем, а свои амбиции пусть засунут себе в одно место. Итак, теперь мы кое-что знаем, майор. Объект, где трудятся сотрудники МИ‐6 и бельгийской Общей службы информации и безопасности, расположен на улице Авиньяж, это южная часть Брюгге. Там повсюду каналы, запутанные улочки, сам черт ногу сломит. В кулуары не пройти – тройная система защиты. Округа под наблюдением. Технический прогресс на месте не стоит, и все, что изобретается, в первую очередь идет на шпионские нужды. В конторе работают человек двадцать, используют ЭВМ. Говорят, штука полезная, многократно облегчает работу. Это, знаешь ли, только мы ими гвозди забиваем. Брать объект под наблюдение неразумно – не дай бог почуют. Эпизодически – можно. Но с умом. Наши там рискнули… В общем, субъект, похожий на Старчоуса, замечен и зафиксирован. Приезжает на улицу практически каждый день. Сам машину не водит, пользуется услугами шофера. Автомобиль въезжает с бокового двора, за ним закрываются ворота. Обратно может выехать на другой машине. Отследить, где он живет, пока не удается. Это дело техники и пока не важно. Лучше не нарываться. Главное, что он там – живет и пустил корни. Может, конечно, выехать в командировку…

– Вот именно, товарищ генерал, – хмыкнул Никита. – Пришлете туда группу – а извините, гражданин временно отсутствует, зайдите позже. Придется самим там корни пускать.

– Я тебе пущу…

Генерал Вахмянин вдруг замолчал и взялся с интересом разглядывать подчиненного. Никита почувствовал неладное, такое ощущение, что его разглядывали под микроскопом. Назревала грандиозная провокация, и такому повороту событий он был не готов.

– Группу, говоришь, вышлем, – генерал выразительно кашлянул, – да нет, Платов, это будет не группа. Но помощь придет, не волнуйся.

Наступало самое время волноваться. Генерал не сводил с него внимательных глаз.

– Согласно твоему личному делу ты три раза выезжал по служебным делам за границу. Дважды это были капиталистические страны – Франция и Швейцария. Ты в совершенстве владеешь французским языком… ну, хорошо, не в совершенстве, но сносно. Твоя мама вела иностранные языки в вузе, французский там изучали факультативно, и ты был ее главной жертвой. Чего только не вычитаешь в ваших личных делах…

– А там не сказано, товарищ генерал, что у меня давно не было практики и я провалюсь после первой же беседы с носителем языка?

– Ну вот, ты уже все понял. – Генерал заулыбался. – Сделаем тебя уроженцем Эльзаса, где французский язык коверкают, как хотят. Можешь быть внуком русского белогвардейца, почему бы и нет? «Союз защиты Родины и свободы» – помнишь такое детище Бориса Савинкова? Просуществовало недолго, но те, кто выжил, расползлись по миру, как тараканы… Это так, навскидку. Время подумать есть. Расслабься, майор. Завтра сбрасывать тебя с парашютом никто не будет. Зафиксировали объект, это главное. Теперь – тщательная подготовка. Изучение местности, проработка легенды, документы. Завтра пришлем к тебе одного человечка, бегло шпарящего по-французски… Ты главное усвой, майор: Старчоус основательно заразил нашу территорию. С его же помощью мы проведем полную дезинфекцию…

Глава девятая

Грим накладывался за несколько минут. Тонкая прозрачная пленка – невидимая на лице, стягивала кожу, создавая «очаговые» морщины и асимметрию. Еще один «самоклеющийся» лоскут помещался в районе скулы, усиливая эффект постинсультного состояния. Кепка натянута на голову – волосы под ней были практически сострижены и окрашены хной; блеклые усы постаревшего кота Базилио. Образ пожилого человека дополняла сильная сутулость и тросточка, плюс одежда – выцветшая, но добротная кофта, немаркий заношенный костюм из качественного твида. На вешалке висела куртка, дополняющая образ пожилого путешественника из Эльзаса, прибывшего в Брюгге поклониться старым костям. Главное в этом маскараде было – не попасться, накладывать грим быстро и правильно – и только на нужное место. Образ придумала одна миловидная женщина среднего возраста, много лет проработавшая гримершей на «Мосфильме». Она знала свою профессию от и до – и охотно передавала будущему шпиону накопленный опыт. Работали в сжатые сроки, многое предстояло успеть, но будущий шпион был способным учеником. Реквизит хранился в жестяной коробочке от леденцов, его, разумеется, никто не проверял. Все осталось в прошлом: изготовление двух комплектов паспортов, натаскивание по «предметам», выбор безопасного маршрута…

Из зеркала смотрело что-то невразумительное, но не вызывающее вопросов в этой части света. «Этот грим можете вообще не снимать, – поучала миловидная гримерша. – Неприятно, согласна, но в некоторых ситуациях можете не успеть его наложить. Либо отточите свои действия до автоматизма, тогда будете укладываться в две минуты».

Находясь один, он снимал с себя эту липкую гадость, всматривался в свое обычное лицо. Никита вышел из оцепенения, взял тросточку, заковылял на кухню. Сплюнул, опомнившись, бросил трость на тахту, нормальным шагом двинулся на кухню, поставил чайник на электроплиту. Время до встречи оставалось. Квартира была небольшой, находилась на втором этаже старого трехэтажного дома в районе Вальде. Дом причудливо загибался, втягивался в глубь квартала. Район был старый, деревья росли бесконтрольно, неподалеку протекал канал – отнюдь не из тех, что показывают туристам. Большинство квартир в доме сдавались внаем, проживали здесь не самые обеспеченные лица города, в основном одинокие пожилые люди. И полиция, соответственно, сюда не наведывалась.

Комнаты были меблированы. Дизайн не потрясал воображение, но много ли надо одинокому пожилому мужчине? Конфорка неторопливо нагревалась, Никита мерил шагами квартиру, поскрипывал пол. Коврики на полу давно выцвели, опасно накренился старинный «славянский» шкаф. Балконы в этом доме отсутствовали, считалось, что жителям они ни к чему. Кривились облетевшие деревья, за ними просматривались приземистые постройки вдоль канала. Заканчивался октябрь. На исторической родине, особенно в Сибири, уже падал снег, кое-где установился снежный покров, здесь же столбик термометра не опускался ниже плюс двенадцати, снег зимой отсутствовал в принципе. Но дули ветра, почти не показывалось солнце. Несколько минут новоявленный пенсионер стоял у окна, ориентировал себя в пространстве. На юго-западе Франция, по российским меркам – совсем рядом; на северо-востоке Голландия, или как там ее… Нидерланды. На севере, в семнадцати километрах, – Северное море, к нему ведут каналы, поэтому Брюгге считается морским портом; на юго-востоке – Брюссель…

Три дня он находился в этом городе – никому не нужный, никому не интересный. Гулял с палочкой по запутанным улицам, вдоль каналов, которых здесь было множество, таращился на здания, хранящие облик Средневековья. Кажется, начинал ориентироваться в хитросплетениях здешних артерий, познавал магазины, торговые лавочки, кафе и закусочные. В городе было много туристов, они блуждали поодиночке и группами, звучала разноязычная речь. Русский язык, к сожалению, не звучал. Туристы посещали в основном достопримечательности – центральные улицы и площади, величественные соборы, дозорную башню Белфорт – символ Брюгге, Будевейнканал, с которого открывались интересные виды на город, в частности на башню церкви Богоматери. Квартал в сторону – и там уже не было туристов, прохожие попадались редко. Казалось, что попал во вчерашний день, из которого все переселились в сегодняшний…

В дверь постучали. Никита вздрогнул: кого нелегкая принесла? Сотрудников бельгийской Общей службы информации и безопасности, у которых виноватые лица? Помявшись, он отправился открывать – грим на лице, хорошо, что наложил. Хоть действительно не снимай! Спохватился, повернул к тахте за тростью и остаток пути до двери двигался, как и положено пожилому инвалиду. На узкой лестничной клетке стояла женщина в годах – невысокая, щуплая, с корзинкой. В облике осталась канувшая в лету привлекательность, в глазах – былое озорство. Но это было так давно! Аккуратная старушка, в седых волосах серебрилась ленточка. Никита уже видел ее, гражданка проживала здесь же, возможно, этажом ниже. Она смущенно улыбнулась, что-то произнесла по-голландски. На этом языке говорила половина Брюгге – последствие перехода города из рук в руки. Это не значило, что они не знали французского – государственного языка Бельгии.

– Не понимаю, – улыбнулся Никита.

– О, простите. – Старушка перешла на французский. – Вы же месье Видаль? Кажется, Шарль Видаль, если не ошибаюсь? Про вас говорил месье Антуан, наш управляющий. Вы сняли квартиру на неопределенный срок. Мы с вами виделись пару раз, вы так любезно здоровались… – Женщина смотрела пристально, новый сосед вызывал интерес. – Я живу под вами, – продолжала она. – Габриэлла Якобс, можно просто Габри. Мой муж скончался много лет назад, дети живут в Канаде, я переехала в этот жилой комплекс в семидесятом году, здесь сравнительно низкая стоимость аренды…

– Рад вас видеть, Габри. – Никита приветливо заулыбался. Учитывая грим на лице, это выглядело, должно быть, не совсем привлекательно. Но соседку не отпугивало. – У вас какое-то дело? Хотите войти? Проходите, прошу вас, только вынужден предупредить, что я уже собрался уходить…

– О, нет, спасибо, тогда в другой раз. – Соседка решительно замотала головой. В отличие от многих жителей этой страны, у нее имелось чувство такта. – Вот, возьмите, прошу вас. – Она протянула корзинку, в ней что-то лежало, укрытое салфеткой. – Я испекла сегодня пирог с миндалем и ванилью, немного принесла вам. Мы же теперь соседи, не так ли? Должны поддерживать добрососедские отношения.

– О, Габри, не надо было. Но огромное спасибо. Просто обожаю бельгийский пирог. Точно не хотите зайти? – Он был просто воплощением любезности.

– Нет, вы же спешите по своим делам. Рада, что угодила, Шарль. У вас необычный акцент, нет?

– Да, пожалуй, Габри, многие так говорят. Я родом из Эльзаса, в роду имелись немецкие корни, покойная супруга была дочерью офицера, чья семья сбежала из России в Турцию, спасаясь от большевиков. И от меня она требовала говорить только по-русски, что, между нами говоря, было совершеннейшей пыткой…

– О, вы тоже вдовец, – посочувствовала Габри, и в глазах, обведенных морщинами, усилился интерес.

«Так, с личной жизнью проблем не будет», – тоскливо подумал Платов.

– Мне тоже жаль, что у вас все так сложилось, Шарль. И какие же дела, если не секрет, привели вас в Брюгге?

– Ничего серьезного, Габри. Мои родственники когда-то жили здесь, с похвалой отзывались об этом городе. Я не перегружен сейчас делами, решил приехать, осмотреть город, заодно навестить их могилы. Врачи говорят, что после недавних проблем со здоровьем полезно сменить обстановку.

– Это очень интересный город, – улыбнулась соседка. – Многие кварталы просто переехали в наш век из древних времен, в них ничего не изменилось. Не подумайте, будто я такая старая, что помню древние времена, – соседка прыснула, – но… да вы и сами увидите и поймете. Всего доброго, Шарль, простите, что отвлекла. – Старушка манерно раскланялась.

А что, тряхнуть стариной, замутить интрижку?.. Никита закрыл дверь, постоял у порога, прислушался. Соседка как соседка, обычный визит вежливости. Он приподнял салфетку, понюхал пирог. Смотрелся он и пах приятно. Поблескивала смазанная яичным белком корочка. Он оторвал пальцами кусок пирога, с задумчивым видом стал жевать. Видимо, нужны определенные меры. Габри и раньше могла прийти – когда он тут бегал, весь такой молодой…

Никита убрал еще теплое печеное изделие в холодильник, начал собираться. Пять минут спустя согбенная фигура проковыляла мимо дома, свернула на аллею. Постукивала палочка.

«Надо ли все усложнять, товарищ генерал-майор? – задавал он еще в Москве выстраданные вопросы. – Образ старика, разбитого инсультом, – вам не кажется, что это перебор? Какая, собственно, нужда?»

«А тебе не кажется, милый друг, что наш общий знакомый мог в Москве тебя срисовать? Ты готов поручиться, что это не так? Вот и я не готов поручиться. Так что не ищи легких путей, привыкай к новым реалиям. Привыкнешь – и все пойдет как по маслу».

Где-то товарищ генерал был прав. Не факт, но Старчоус мог его видеть. У дома Гаранина, у дома Лисовца, во время слежки за Дворским. И раньше намеченного убрался из Москвы, не выполнив поставленной задачи, поскольку решил, что собственная безопасность дороже. Не удивительно, если он даже наводил справки о майоре Платове…

Привычного асфальта в этом городе практически не было. Тротуарная плитка, брусчатка – последнюю укладывали еще в приснопамятные времена. По аллее он вышел к каналу. Водная артерия была незначительной, метров двадцать в ширину. Суда крупнее лодочек здесь не ходили. С одной стороны к парапету подступала дорожка, другого берега не было – вода облизывала кирпичные стены. Мрачноватые строения с остроконечными крышами тянулись друг за дружкой. Окна здесь делали арочного типа – с округлым верхом. Устремлялись в небо многочисленные дымоходы – едва ли не каждая жилая секция оборудовалась печным отоплением. Район располагался в стороне от туристических маршрутов, здания выглядели мрачно, напоминая тюрьму. Возможно, раньше это и была тюрьма, в отдельных окнах-бойницах сохранились решетки. Людей в округе почти не было. Никита посидел на каменной лавочке, пристроив трость между коленями, закурил. Перехватил осуждающий взгляд проходящей мимо женщины – как можно курить в таком возрасте и состоянии? Это немыслимо! В принципе он бы согласился, курить в столь почтенном возрасте – здоровью вредить.

«Больная» нога отдохнула, он прошел еще немного, встал у парапета, нацепив на нос очки. Стекла обладали минимальными диоптриями, решительно меняли лицо. Он снова сел на лавочку, вынул из кармана сложенную вчерашнюю газету Le Soir d’Algérie. Она продавалась по вечерам и была одной из немногих, издающихся на французском языке. Никита мысленно окрестил ее «Вечеркой». Со стороны он казался обычным пенсионером, убивающим время. Но профессиональные привычки работали – глаза украдкой осматривали окрестности. Через пять минут он сложил газету, сунул в урну, заковылял дальше. Канал на ограниченном участке расширился до размеров озера, здания стали веселее, даже вода казалась чище, в ней отражались коньки крыш и остроконечные шпили. В уличном кафе были заняты несколько столиков. Публика поглощала французские круассаны, голландские пудинги и марципановые вафли. Аппетитно тянуло свежемолотым кофе. Сладкоежкой Никита не был, прошел мимо. В кондитерскую лавку за соседним домом тоже не стал заходить, хотя обилие продукции впечатляло – и в витринах, и в выставленных наружу лотках. Местные обожали сладкое, так же как русские – пельмени. Никита свернул в сторону от канала и через несколько минут вошел в тихий дворик, окруженный с трех сторон опрятным зданием с вычурной крышей, облицованной оранжевой черепицей. В прошлом здесь находился бегинаж – община-поселение для бегинок – одиноких монахинь. В настоящее время здание не функционировало, хотя для чего-то его берегли, содержали в чистоте, сделали ремонт. Во дворике был уютный садик, разбегались дорожки. Девочка выгуливала забавного спаниеля, обожающего гоняться за палкой. Никита присел на крайнюю лавочку, достал миниатюрные шахматы, стал помещать в специальные отверстия фигуры. Плоская коробочка 12×12 сантиметров легко помещалась в боковой карман куртки. Текли минуты. Пенсионер, играющий сам с собой, смотрелся в этом сквере вполне естественно.

– О, разыгрываете староиндийскую защиту? – спросил темноволосый мужчина лет сорока. Он шел по аллее вместе с молодой женщиной – у нее было узкое лицо и очки, превращающие ее в школьную учительницу. Пара остановилась, мужчина вытянул шею.

– Нет, – покачал головой Никита, – пытаюсь воспроизвести комбинацию Михаила Таля, в которой он пожертвовал ферзя и ладью Михаилу Ботвиннику и в итоге выиграл.

– Серьезно? – Мужчина пристроился рядом, спутница тоже села, вынула из сумочки книжку в мягкой обложке.

– Расставляйте, – сказал мужчина, – давайте играть. Меня зовут Лукасом. Это Анна. Вы пунктуальны, Никита Васильевич.

– Привет, – буркнула женщина, переворачивая страницу. Она и ухом не повела, углубилась в чтение. Чем еще заняться молодой особе, когда мужчины решили сразиться в шахматы?

– Давайте все же говорить по-французски, – предложил Никита, возвращая в начальный строй шахматные фигуры. – Нам же это не трудно, верно? Я белыми буду играть, не возражаете?

– Хорошо, не имеет значения, – кивнул темноволосый субъект. – У вас хороший гример, Шарль. Нужно подойти к вам слишком близко, чтобы заметить подвох.

– Спасибо, Лукас. – Никита передвинул пешку, дождался ответного хода, двинул другую.

– Сицилианская защита, – хмыкнул Лукас и о чем-то задумался. Держать шахматы в одной руке было не очень удобно.

– Ну, да, сицилианской бывает не только мафия, – пробормотала женщина.

Подбежал дружелюбный спаниель, завилял куцым хвостиком и уткнулся ей в колени. Женщина улыбнулась, погладила собаку. Грозно рявкнула девочка, спаниель сорвался с места и скачками понесся к хозяйке.

– Мы прибыли из Брюсселя позавчера, сменили тех, кто нес вахту до нас, – едва шевеля губами, вещал Лукас. – Под видом супругов живем в гостинице «Орвуар» на улице Ля Гварде. Мы мелкие коммерсанты, занимаемся поставками электронно-вычислительных машин в канцелярии и офисы. ГРУ, – произнес по-русски Лукас, понизив голос. Руки его машинально передвигали фигуры. – Резидентура, как вы знаете, в Брюсселе. Суть задания знаем. Искомый разведцентр находится на улице Авиньяж, это южная окраина города, в черте плотной застройки. Устанавливать наблюдение опасно. Там работают камеры. Запись идет на видеомагнитофоны. Через двое суток записи стираются, и магнитные ленты используются вновь. По мере износа их меняют на новые. Наблюдение допустимо эпизодически. Пару раз объект мелькал, он действительно работает на Авиньяж. Проследить его до дома пока не удается. Уточним задачу, Шарль… Вам, кстати, шах… Объект необходимо перехватить – желательно при возвращении домой, чтобы не хватились на работе; вывезти в надежное место, где можно безопасно с ним работать в течение хотя бы нескольких часов. Устранение обязательно?

– Это нацистский преступник, – глухо сообщил Никита. – Клейма ставить негде. Взять его в Москве не вышло. Соберется ли он опять в Москву, неизвестно. Судить его было бы лучшим решением, но, боюсь, такое невозможно…

– Мы вас поняли, – кивнул Лукас.

– Нужен портативный магнитофон с запасом батареек, – сказал Никита. – Нужен препарат, облегчающий понимание, – желательно из тех, что гарантируют результат. Нужно то самое надежное место, транспорт, возможность безопасно покинуть место проведения операции и передачи полученных аудиоматериалов. Рвать и метать причины нет, но тянуть тоже нельзя. Устранение объекта должно выглядеть как несчастный случай. Я обязан присутствовать на получении от объекта секретных сведений.

– Хорошо, мы поняли, – кивнул Лукас. – Постараемся подготовить все необходимое как можно быстрее. Вам в это вмешиваться не стоит, вы все-таки пенсионер, гм… Вам, кстати, мат.

Засмеялась Анна – словно обнаружила в тексте что-то смешное.

– Как, уже? – расстроился Никита.

– А чего тянуть? – Лукас воткнул штырек ладьи в нужное отверстие и торжествующе глянул на соперника, засмеялся: – В пух и прах, любезный. Хотите отыграться? В другой раз. Да и не советую, в прошлой жизни я дважды брал областное юношеское первенство. У вас, кстати, есть способности. Но мысли витают не пойми где. Ну что ж, будем считать, что знакомство состоялось.

– Как мы сможем связаться? – Никита захлопнул коробочку, стал всовывать ее в карман.

– Сейчас объясню. Использование раций, разумеется, исключается, мы не герои дешевого шпионского романа. Радиочастоты контролируются – как и в любом населенном пункте, где действуют объекты спецслужб. Да и трудно скрыть под одеждой эти объемистые прилады. На случай, если мы вам понадобимся, запомните номер телефона. – Лукас продиктовал несколько цифр. – Это номер телефона гостиницы «Орвуар». Заведение небольшое, всего два этажа. Вы месье Лежевр, агент по продаже вычислительной техники, просите позвать Анну или Лукаса Дюбуа из шестого номера. Не стесняйтесь, это входит в их обязанности. Один из нас всегда будет находиться в гостинице. Если нет… ну что ж, придется перезвонить. Теперь на тот случай, если нам понадобитесь вы. В ваших меблированных комнатах, конечно, не ставят телефоны – зачем они людям, которым некому звонить? Вблизи вашего дома есть таксофоны? Желательно в непроходном месте.

– Есть, – кивнул Никита, – в противоположной стороне от канала. Небольшой сквер, улочка Беженю, там довольно малолюдно.

– Хорошо, мы посмотрим по карте, где это. Сейчас темнеет довольно рано. Каждый вечер в половине восьмого будьте у этой будки, прогуливайтесь рядом. Если мы позвоним, то только в течение пары минут. Если таксофон занят, поймем по гудку – в этом случае ждите, пока телефон освободится. Номер этой точки мы вычислим по своим каналам.

– В телефонную будку можно звонить? – не понял Никита. – Был за рубежом, но никогда с подобным не сталкивался.

– Представляете? – усмехнулась Анна. – До чего только проклятые капиталисты не додумаются. В нашей стране такое никому не нужно – если ты, конечно, не шпион.

«Ну, разумеется, в условиях поголовной телефонизации…» – подумал Платов.

– Не уверен, что мы сможем говорить открытым текстом, – сказал Никита.

– Согласен, – кивнул Лукас. – Лучше говорить обтекаемо и иносказательно. Но не думаю, что Общей службе информации и безопасности больше нечем заняться, кроме того, как прослушивать телефоны всех гостиниц и городские таксофоны. Это накладно, требует финансовых и человеческих ресурсов, а также не всегда удается технически. Давайте сверим часы. – Лукас вскинул руку.

Часы у всех показывали точное время. Никита заводил свои в одно и то же время каждый день. Подержанные швейцарские «Цертино» выдали в Москве – сравнительно недорогие, но противоударные и надежные. Швейцарские часы никогда не отставали и не забегали вперед. К сожалению, советским часовщикам предстояло еще многому научиться.

– Связь налажена, – резюмировала Анна, закрывая книгу. – Пока отдыхайте, Шарль, наслаждайтесь архитектурой позднего Средневековья. Когда еще удастся? Сходите в музей изящных искусств, насладитесь коллекцией фламандской живописи. Ян ван Эйк, Рубенс, Питер Брейгель-старший – знакомы эти имена? Лично мы этого наелись еще в Брюсселе. Хочется нормальной живописи: Пластов, Грабарь, Петров-Водкин… – Анна, по-видимому, шутила. – Не попадите впросак: существительное – Фландрия, но нет понятия «фландрийский», есть понятие – «фламандский». Так же как «Уэльс» и «валлийский».

– Я в курсе, – улыбнулся Никита. – И то, что люди в этой стране делятся на фламандцев и валлонов.

– Просто умничаю, – пояснила Анна. – Ладно, Шарль, до новых встреч. А мы пока прощупаем обстановку…

Домой идти не хотелось. И аппетит пока не разгулялся – организм до сих пор не мог освоиться с непривычной едой. Помощники ушли, источая милые улыбки, – Анна держала Лукаса под руку, льнула к нему. Никита дождался, пока они покинут монастырский двор, отправился в другую сторону. Нога, по легенде, побаливала после сложного перелома. Хромота становилось нормой. Он блуждал по узким городским улочкам, где все, казалось, дышало средневековым колоритом, и даже новые дома строили так, чтобы они не отличались от старых. Он прогулялся по Blinde-Ezelstraat – улице Слепого Осла, если не врал франкоязычный справочник, прошел под кирпичной аркой, соединяющей ратушу с городской канцелярией, постоял на горбатом мостике, переброшенном через канал. Высоты моста едва хватало, чтобы пропустить лодочку с сидящими в ней пассажирами. Судоходные каналы находились на соседних улицах. А здесь раскинулся туристический район. Щелкали фотоаппараты, гоготали мордатые немцы и англосаксы, бросали под ноги окурки и обертку от жевательных резинок. Следующая площадь называлась Рыбный рынок – компактная, закованная в брусчатку, окруженная «кукольными» домиками с арочными проходами. На широкой набережной вдоль канала, на месте бывшего монастыря августинцев, расположился упомянутый музей изящных искусств Грунинге. Приобщаться к творчеству великих расположения не было – во всяком случае, сегодня. Музеев здесь было многовато. По очередной улице, заполненной туристами, он вышел к дворцу постройки XV века – об этом на нескольких языках извещала табличка. Дворец был возведен богатой семьей с непроизносимой фамилией, сейчас в нем работали сразу два музея – художественный и археологический. Наплыва посетителей там не было, но ручеек туристов тянулся.

Короткой улочкой Geeststraat, начинающейся от церкви Богоматери, Никита вышел к собору Христа Спасителя. Достопримечательности давили и уже не воспринимались, голландские названия путались с французскими. Через пятнадцать минут он пересек два канала и вышел на тенистую Авиньяж. Улица имела сравнительно привычный облик, вдоль дороги в окружении деревьев стояли жилые дома в несколько этажей. «Архитектурные излишества» остались в центре. Почему одинокому пенсионеру нельзя пройтись по этой улице? Работало боковое зрение. Справа за шеренгой акаций прятался сервисный центр «Вансгартен» – приземистое одноэтажное здание. Реклама на щитах, перечень возвращаемой к жизни техники. Аллея, перпендикулярная улице Авиньяж, – за кустами она раздваивалась: направо – к крыльцу сервисной службы, и налево – еще куда-то. Вторая дорожка огибала здание слева и терялась, заросли кустов закрывали обзор. У сервисного центра стояла парочка седанов. Но самое интересное происходило, видимо, слева, скрытое от глаз. Здание тянулось не только вдоль улицы, но и в глубь квартала. Никита покосился влево – мимо проплывал жилой четырехэтажный дом с классическим фасадом. Здание обветшало, требовало капитального ремонта. Проходной эта улица точно не была, но прохожие попадались. Медленно, словно раздавленные мухи, тащились машины – скорость автотранспорта в городе жестко ограничивалась. Навстречу ехал молодой человек в инвалидной коляске – самостоятельно, без нянек. Съезды с тротуаров практически везде оборудовались пандусами. На коленях у молодого человека стоял картонный пакет с покупками. Инвалид улыбнулся пожилому человеку с палочкой, как старому знакомому, Никита сделал то же самое. Инвалиды в Европе не чувствовали себя ущербными – отстояли свои права. Коляска проехала мимо. Возникло сильное желание обернуться. Но майор не стал. Для местных это норма, значит, и для него должно быть нормой.

Квартал оборвался, майор свернул на боковую дорожку, затем еще раз и через пару минут вернулся к зданию с классическим фасадом – но уже с обратной его стороны. С улицы этот дом смотрелся лучше, здесь же кладка рушилась, стены покрывались трещинами. Во дворе отсутствовала детская площадка, только несколько столиков под развесистым дубом, лавочки. Со двора выезжала машина, людей видно не было. Никита вошел в центральный подъезд, дверь в него не запиралась. Ответ на неудобные вопросы он уже заготовил, но хотелось бы избежать встреч с местными жителями. Витая лестница тянулась наверх, от нее отделялись лестничные площадки. Нечто подобное он встречал в Ленинграде, но те старые дома оборудовались лифтами с лязгающими клетьми. Здесь лифтов не было. Майор не выходил из образа пожилого человека – отдувался, тяжело переступал. Сделал остановку на площадке между вторым и третьим этажами. Окна подъезда выходили на улицу Авиньяж. Центр «Вансгартен» лежал как на ладони. Но то, что было слева, прикрывали деревья. Вздохнув, он отправился дальше, добрался до последней площадки между пролетами. Подоконник был широкий, на него бы взгромоздился и шкаф. С этой позиции обзор был выгоднее, но тоже страдал изъянами. Виднелась дорожка за кустами, убегающая влево от сервиса. На углу находилась небольшая автостоянка, с двух сторон ее ограничивал забор. За углом, судя по всему, и скрывались тайны. Виднелся фрагмент раздвижных решетчатых ворот, проход в воротах для пешеходов. Ворота были закрыты, проход контролировался, и посторонних внутрь не пускали. Солдат с автоматами там, понятно, не держали, но режим соблюдался, и охрана с оружием была. Соваться туда – равносильно провалу. Даже в этом окне его теоретически могли срисовать…

Текли минуты. Из витых ворот за углом вышли двое – мужчина с женщиной, прошли вдоль здания, свернули на аллею и вскоре оказались на Авиньяж. Мужчина поднял руку, остановилось такси. Пара загрузилась и уехала. Заканчивался рабочий день, народ потянулся по домам. Но толпой не шли, покидали здание по одному. Еще одна дама села в малолитражку на служебной парковке, вывернула на Авиньяж. Деловитой походкой вышел из дома мужчина, заспешил на автобусную остановку. Люди работали как в самом обычном учреждении. Но и в обратную сторону осуществлялось движение. С улицы въехал салатного цвета «Ситроен», ушел влево и занял место на стоянке. Объявился плотный лысоватый господин, заспешил к воротам за углом, доставая из внутреннего кармана пропуск. Контролеры не возражали, господин пропал в слепой зоне. Въехала машина – темно-бордовый «Пежо‐504» с кузовом седан, занял место на стоянке рядом с «Ситроеном». Из машины никто не выходил.

Наверху раздался скрип замка. Кто-то собирался выйти из квартиры. Это было некстати, но вполне предсказуемо. Никита оторвался от подоконника, на цыпочках устремился вниз. Наверху хлопнула дверь, вышел жилец. Никита продолжил движение вниз, одолел еще полтора пролета. Остановился, развернулся и стал взбираться вверх, постукивая палочкой. Спускалась темноволосая молодая женщина. Посторонилась, пропуская пожилого человека, пробежала мимо. На повороте решила остановиться, сморщила нос.

– Вы же здесь не живете, месье? Идете к кому-то в гости? Я могу узнать к кому?

Народ здесь проживал такой же любопытный, как и на исторической родине. Можно подумать, старик с палочкой будет кого-то грабить.

– О да, конечно, мадемуазель, – прокряхтел Никита. – Я к доктору ван Хольсту, он сегодня принимает на дому в девятнадцатой квартире. Это же дом номер восемь? Трудно разобраться, я здесь впервые, еще так плохо вижу…

– О, мне жаль, месье, но вы, боюсь, ошиблись, – проворковало юное создание. – Я сама проживаю в девятнадцатой квартире и не припомню, чтобы рядом со мной проживал доктор ван Хольст. Это дом номер десять, вам нужно пройти дальше по кварталу.

– Серьезно? – сделал вид, что расстроился, Никита. – Какая же пустая у меня голова… Придется, значит, повторять все заново. Ну, ничего, дополнительная нагрузка для больной ноги…

– Я могу вам помочь? – предложила юная самаритянка. – Если хотите, я вас провожу, мне это совсем не трудно.

– Ни в коем случае, дитя мое, – возразил Никита, – я сам. Только минутку передохну, отдышусь…

Девушка заспешила дальше. Никита дождался, пока захлопнется подъездная дверь, устремился обратно. Он снова был на посту, хотя не понимал, что хотел выяснить. Задерживаться не стоило, гражданка могла вернуться, и тогда объяснения приняли бы интересный оборот – вплоть до звонка в полицию… В интересующей точке пространства ничего не поменялось. Из учреждения вышел плотный господин, сел в «Ситроен» и начал разворачиваться на узкой парковке. Часы показывали начало седьмого вечера, на землю укладывались легкие сумерки. Облака обложили небо, от этого становилось еще темнее. На парковке остались серо-бурый фургон с логотипом сервисного центра (ясно, что не с логотипом МИ‐6) и темно-бордовый «Пежо‐504» – вполне приличная машина для городских дорог – объем двигателя почти два литра, мощность свыше ста лошадиных сил. Из учреждения вышел еще один субъект, направился к парковке. Рослый, с хорошей осанкой, он шел размашисто, деловито, развевались полы длинного плаща. Никита насторожился, екнуло в груди. Ветки мешали обзору, да и зрение не такое уж орлиное… Ни разу в жизни он не видел вживую Старчоуса, только на той старой фотографии… Мужчина сел на заднее сиденье «Пежо» – очевидно, автомобиль поджидал именно его – водитель начал задним ходом выезжать с парковки.

В следующее мгновение майор уже прыгал по лестнице, хватаясь за перила. К черту тросточку! В подъезде все равно никого. У двери на улицу он отдышался, принял образ пожилого человека и толкнул дверь. Посматривая для отвода глаз на часы, доковылял до угла, свернул, ускорил шаг. Когда он вышел на тротуар, «Пежо» выезжал с аллеи на Авиньяж, начал разворачиваться вправо. Никита стоял вполоборота, опираясь на тросточку, опустил голову. Проплыло лицо водителя – упитанное, невозмутимое. Мелькнул силуэт пассажира на заднем сиденье. Скуластое худощавое лицо, орлиный профиль…

С огромной долей вероятности это был Старчоус. Тот самый «ангел ада», ради которого он здесь… Волнение подступало к горлу. Только без глупостей. Что он может сделать? Броситься под машину? Нужна информация о завербованных в войну агентах, и полным ее объемом обладает только Старчоус… «Пежо» неторопливо двинулся по дороге. Проезжую часть от тротуара закрывали шапки молодой акации. Никита заковылял в том же направлении. Потягаться решил? Он старался не спешить, размеренно дышал. Здесь могла работать наружка местных спецслужб – все-таки секретный объект. Впереди показался светофор, «Пежо» перестроился на правую полосу, замигал поворотник. Когда майор добрался до перекрестка, машина уже свернула, покатила, убыстряясь. Никакой трагедии. Теперь он знал, на какой машине ездит объект. Вряд ли он их менял, как перчатки, – не такая уж высокопоставленная птица. Главное, все не испортить… Никита тоже повернул, двинулся по тротуару. Безымянная улица, примыкающая к Авиньяж, тянулась прямо. Из «вазонов», сформированных из отделочного камня, росли деревья. Не такой уж центр мироздания, но здесь было людно. Работали магазины, питейные и общепитовские заведения. Художники на тротуарах рисовали портреты всех желающих. В кустах возилась сомнительная публика мужского пола – то ли наркоманы, то ли… страшно подумать… «Пежо» ушел далеко вперед, стоило забыть о его существовании. Внезапно заболела нога, стянуло икры. С чего бы вдруг? Убедил свой организм, что нога действительно больная? Он присел на лавочку в «кармане» тротуара, просидел несколько минут, отдыхая, двинулся дальше. Справа находился крупный двухэтажный универмаг с продуктовым отделом. В два ряда выстроились припаркованные машины.

Он дошел до стоянки, и мурашки побежали по коже. В правом ряду задом к дороге стоял «Пежо» с номерами, которые теперь топором не вырубить из памяти! Волосы зашевелились. Никита невольно притормозил, но опомнился, двинулся дальше. Прислонившись к капоту, читал газету водитель – тот самый, мордатый, с важно оттопыренной губой. Он носил костюм – не из самых дорогих магазинов и расстегнутую куртку с отброшенным капюшоном. Пассажир отсутствовал, видимо, ушел в магазин делать покупки. Водителю было плевать, что происходит вокруг, – лениво просматривал газету. В глуши Европы эти люди чувствовали себя в полной безопасности. Никита доковылял до конца стоянки, ушел в сторону. Славная традиция в Европе – повсюду ставить лавочки. Он присел на край, оперся на трость. С выбранной позиции просматривалась задняя часть автомобиля и отдыхающий водитель. Этот парень мог и не иметь отношения к спецслужбам, использовался по найму. Но наметанный глаз засек характерную выпуклость с левой стороны груди. Это могла быть, конечно, фляжка или пакет с бутербродами…

Ожидание не затянулось. Из магазина вышел пассажир с картонным пакетом – рослый, в светло-бежевом расстегнутом плаще. Мурашки побежали по коже. Это был Старчоус собственной персоной! Годы снисходительно отнеслись к нацистскому преступнику, он выглядел моложаво и представительно. Офицерская выправка, пронзительный взгляд, гордый профиль. В коротких волосах серебрилась седина. Морщины и увядающая кожа намекали на возраст, но человек определенно следил за собой – соблюдал диету, возможно, посещал спортзал.

– Так вот ты какой, северный олень… – пробормотал Никита.

Надо же, сорвалось с языка – на него удивленно покосилась сидящая рядом дама в годах – в странной куртке и брюках, никак не гармонирующих с этой курткой. Просим прощения, мадам, слово не воробей… Водитель свернул газету в трубочку, забрал у пассажира пакет. Оба сели в машину. Завелся двигатель, «Пежо» начал выбираться с парковки. Встал у выезда на дорогу, пропуская машины. Никита заспешил к «Фиату» с шашечками – машина назойливо напоминала отечественные «Жигули». К сожалению, не итальянцы скопировали нашу марку, а совсем наоборот… из такси высаживался пассажир – такой же мужчина с тростью, даже чем-то похожий на загримированного майора. Водитель не стал удивляться, видимо, всякого повидал, любезно поздоровался.

– Поедем, месье, – вежливо сказал Платов. – С парковки – направо.

Парень с веснушчатой физиономией, помедлив, кивнул. Автомобиль со Старчоусом и водителем двигался по дороге. Когда такси оказалось на той же полосе, их разделяли две машины. Улица петляла – то влево, то вправо, но значительных ответвлений пока не было. Никита перехватил в зеркале озадаченный взгляд. Клиент не сообщил, куда ехать, это странно. Движение в этой части города было сравнительно плотным. В центральных туристических районах трафик ограничивался, автомобилисты выбирали объездные маршруты. Архитектура в этой части города была мрачноватой, тянулись серые здания, похожие на казармы, небольшие предприятия за заборами. Приближался перекресток, водитель бордового «Пежо» сместился к центру проезжей части и включил левый указатель поворота.

– Куда едем, месье? – задал резонный вопрос водитель. – Прямо, направо, налево? Не могли бы вы назвать конечную точку маршрута?

– Бордовый «Пежо» впереди нас, – лаконично отозвался Никита. – Следуйте за ним.

Водитель промолчал, нахмурился. Клиент меньше всего походил на полицейского.

– Этот человек обидел мою дочь, – объяснил Платов. – Он вел себя неподобающе, нанес ей серьезную психологическую травму, и я хочу знать, где он живет.

Водитель колебался, у него забегали глаза. Загорелся зеленый свет. «Пежо», дождавшись, пока проедет встречный транспорт, повернул налево. Таксист поехал прямо, пересек перекресток.

– В чем дело? ‒ встревожился Платов. – Вы куда должны были ехать?

Водитель сместился к правой полосе, встал у бордюра за остановкой.

– Прошу простить, месье, мне очень жаль… Но я не полицейский и слежкой за людьми не занимаюсь. И вам не советую. Обратитесь в полицейский участок, он находится в соседнем квартале. Если хотите, могу до него довезти.

Щеки пылали. Теперь уже не догнать. Черт возьми, а ведь этот парень прав! Пусть по-своему, но все равно прав! Нельзя работать импульсивно, это пагубно, непрофессионально! Слежку заметят – водитель, сам Старчоус, и тогда пиши пропало. Говорили же умные люди: нельзя соваться на улицу Авиньяж, а он сунулся и мог все испортить… Никита выдавил виноватую улыбку: «О, месье, вы совершенно правы, так делать нельзя. Я непременно обращусь в полицию и заявлю на обидчика моей дочери. Если позволите, я выйду здесь…»

Просто бесила эта назойливая европейская учтивость! Никита порылся в карманах, выудил какое-то количество мятых бельгийских франков, мелочь в сантимах, сунул таксисту. Тот лишнего не взял, отсчитал, сколько положено, остальное вернул. Никита покинул машину, двинулся по тротуару. Душила злость на самого себя. Ей-богу, начинает терять хватку. Словно кто-то свыше послал ему этого таксиста с предупреждением. Забыл, что главное в жизни: вовремя остановиться…

Суммы, выданной на площади Дзержинского, вполне хватало на мелкие роскошества. Он снова поймал такси, вышел на улочке Беженю на задворках собственного «меблированного» дома. Начинало темнеть, загорались фонари. Улочка была опрятна, засажена зеленью. Прохожих в этот час было немного, и автомобилисты редко пользовались этой дорогой.

Было 7 часов 25 минут, когда он дошел до будки таксофона, присел на скамью неподалеку. Будку заняли, трещала, как печатная машинка, девчонка лет семнадцати и с торчащими косичками. Рядом терпеливо позевывал ее молодой человек. Никита поглядывал на часы. Возникло сильное желание взять девчонку за косички, раскрутить и куда-нибудь выбросить. Это было плохо, обычно таких мыслей он себе не позволял. У спутника болтушки лопнуло терпение, он стал усердно гримасничать. Девчушка спохватилась, закруглила беседу, и пара удалилась. Улица была пуста. Зазвонил телефон. Никита доковылял до будки, снял трубку.

– Говорите, Шарль, – раздался голос Лукаса. – Можете не бояться, нас не слушают. Я звоню из аналогичного таксофона. Моя коллега рядом. Но лучше не называть вещи своими именами.

Он слушал, все понимал. Номер «Пежо» бордового цвета Никита назвал – избегая привязки к произошедшим событиям.

– Да, я вас понял, – невозмутимо ответствовал Лукас. – Вы поступили правильно, Шарль – остановились у черты. Не надо рисковать. Есть другие способы решить вопрос и обрести ясность. Вам вообще не стоило туда идти, но раз уж вы это сделали… Завтра утром мы с коллегой наведем справки – есть каналы. Пока ничего не предпринимайте, выспитесь. Завтра после двух часов дня позвоните в гостиницу. – Лукас повесил трубку.

Какое-то легкое беспокойство оседлало шею, когда он подошел к дому. В окнах горел свет. У соседки Габри на первом этаже работал телевизор. Звучал закадровый смех – зрителю недвусмысленно подсказывали, на каком месте надо смеяться. Он вошел в подъезд, придерживая дверь, на цыпочках поднялся по лестнице. Общаться с доброжелательной соседкой не было охоты. Теперь закадровый смех доносился из-за двери. Он прокрался мимо, поднялся на свой этаж. Обрывок нити между дверью и косяком был на месте – посторонние в квартиру не заходили. Пусть паранойя, но лучше перестраховаться. По дому он тоже ходил осторожно, чтобы половицы не скрипели. Что у соседки в голове? Заявится еще раз в гости… Пирог в холодильнике ощутимо подсох, но питательных свойств не утратил. Никита стал жевать, задумчиво глядя в темное окно. Проходило беспокойство, но оставался небольшой дискомфорт. Стены, казалось, давили. Кто за ними проживал? Он был без понятия. За кухонной стеной работал телевизор – чем еще заняться обитателям меблированных комнат, большинство которых давно перешагнули порог старости?

Он тоже включил телевизор, даже не интересуясь, что там показывают (явно не «Вечный зов»), принял душ и лег в постель, оставив на лице грим. Поймал себя на мысли, что недурно бы помолиться перед сном…

Глава десятая

От госпиталя Святого Иоанна майор пешком обрался до церкви Христа Спасителя, сделал остановку. Шедевр архитектуры приковывал взгляд. В небо устремлялась величавая остроконечная башня. Церковь действовала, люди приходили сюда не только утолить праздное любопытство. Римско-католический собор был построен в XIII веке – в честь воскрешения Христа и в память о епископе Донатии Реймском – небесном покровителе Брюгге. Стайками блуждали туристы, щелкали затворы фотоаппаратов. В желудке переваривались свиные ребрышки, которые он съел полчаса назад в уютном немецком заведении. В соседствующем переулке было малолюдно. Пугливо покосился турист в очках, выбравшийся из кирпичного закутка, быстро прошел мимо. Видимо, поиски туалета закончились логичным образом. Телефонная будка пустовала, Никита набрал на память номер, попросил кого-нибудь из Дюбуа. Подошла Анна, минуту говорила какие-то глупости, называя его месье Лежевром – Никита даже не поддакивал. Очевидно, рядом с Анной находились посторонние.

– Можно говорить, – сказала Анна. – Не все администраторы гостиниц – тактичные понимающие люди. Итак, водитель машины с известным номером – некто Янис ван Линквист, живет с пожилой матерью в пригороде, формально числится работником гаража на Рюгерпасс. Гараж относится к одному из хозяйств городского самоуправления. Он может работать на спецслужбы, может быть сотрудником одного из частных охранных агентств, приставленным к объекту. Этот вопрос пока не проясняли. Подменяет ли кто-то Линквиста – тоже неизвестно. Есть мнение, что проще отследить водителя, чем сам объект, согласны? Находясь один, он вряд ли будет постоянно проверяться.

– Согласен, – отозвался Платов. – Пока не выяснили, откуда этот парень забирает клиента?

– Мой коллега в данный момент этим занимается. Позвоните позднее, скажем, через час. Мы постараемся что-нибудь выяснить. Да, месье Лежевр, этот срок поставки нас вполне устраивает, – сменила тему абонентка. – Надеюсь, с транспортными документами на этот раз все будет в порядке.

Определенно, не все сотрудники гостиницы обладали чувством такта. Майор перезвонил через час с небольшим – еле выждал, сказывалась нервозность. Ответил Лукас. На этот раз посторонние вблизи телефона не вились.

– Водитель забрал пассажира в восемь пятнадцать утра из дома номер 14 по Рю де Пасс.

– Спасибо, дружище… – Волнение усиливалось. – Номер квартиры или апартаментов прилагается?

– Нет, это загородный дом в восьми минутах езды от Брюгге, западное направление. Территория огорожена, но просматривается. Водитель въехал внутрь, никто не препятствовал – явно не первый день так делает. Он знал код на воротах.

– Я могу навестить эти края?

– Ну… – Лукас смешался. – Если не собираетесь ничего испортить, то можете. Надеюсь на ваш профессионализм и работу над ошибками. Территория не охраняется. Во-первых, много чести, во‐вторых, зачем? Это Европа, а не Бейрут. Людей не напасешься, чтобы всех обслуживать. Держу пари, что за тридцать лет к нашему знакомому никто не проявлял интерес. Почему сейчас должно что-то измениться? В Москве – другое дело, но оттуда он вовремя уехал. Допускаем, что эти люди настороже, но вряд ли это что-то маниакальное. Надеюсь, вы меня поняли. Остаемся на связи.

В кондитерской на углу оживленных улиц Никита приобрел коробку с засахаренными восточными сладостями. Заведение держали люди арабской наружности, говорящие по-арабски. Видимо, арабы – хотя при чем тут, казалось бы, Бельгия? Покупателя поблагодарили, завернули конфеты в нарядную обертку, пожелали приятного аппетита. «И чтобы ничего не слиплось», – думал Никита, покидая кондитерскую. В этом городе (да, видно, и везде в Бельгии) часто попадались люди с Востока. Он видел пару женщин, полностью упакованных в паранджу, – они покорно семенили за упитанным вальяжным усачом. Местные власти относились к данной публике доброжелательно, и законодательство преград не чинило. Но пока это было исключением, а не правилом. Никита постучался к старушке Габри, соседка открыла и заулыбалась, обнаружив под носом «восточные сладости».

– Со всем почтением, Габри, – раскланялся Никита. – Примите этот скромный подарок. По-соседски, так сказать. К сожалению, не умею печь пироги с миндалем, а если бы и умел, все равно никогда бы не превзошел ваше мастерство. Ваш пирог был просто сказкой.

– Да вы льстец, – хихикнула Габри. – Спасибо, Шарль, обожаю восточную кухню и восточные десерты. Проходите, прошу вас.

– О, нет, большое спасибо, – мягко, но решительно отказался Никита. – Во-первых, я без приглашения, а во‐вторых, устал, ноги не держат, хочу немного отдохнуть.

– Как хотите. – Старушка пожала плечами и пошутила: – Придется позвать другого кавалера.

Господин Старчоус прибыл на Рю де Пасс незадолго до семи вечера. В Бельгии, ставшей его домом, нацистского преступника, видимо, знали под другой фамилией. Пока ее не выяснили. И вряд ли это имело большое значение. Наблюдение велось из подержанного «Рено», стоявшего на парковке у автомастерской. Это было единственное заведение в округе. Машина подозрения не вызывала, рядом стояли аналогичные. Никита сидел сзади, за рулем расположилась Анна – скромная, немногословная. Она согласилась свозить майора на «смотрины», понимала, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Участки небедных обитателей сего мира располагались на другой стороне дороги. Город остался на востоке, начиналась сельская местность. На юге горбатился мостик через речушку, к прибрежной зоне подступала дубовая рощица. С выбранной позиции можно было наблюдать за тремя участками. Владения Старчоуса были ближними. Участок размером с половину гектара опоясывала решетчатая ограда. Газоны, плодовые деревья. Летом тут должно быть неплохо. Здесь и сейчас было неплохо – с поправкой на погодные условия. Жилой дом был стилизован под католическую часовню, размерами не поражал, но выглядел добротно. К крыльцу, прорезая лужайку, вела дорожка, вымощенная камнем. Слева беседка, справа – каменная пристройка с узкими бойницами. «Пыточная, – подумал Никита, – или склад вещей, которые жалко выбросить». Ворота открылись автоматически, бордовый «Пежо» въехал на территорию, медленно осваивал подъездную дорожку. Машина встала недалеко от крыльца, хозяин в плаще покинул автомобиль, что-то бросив водителю. Ван Линквист легко развернулся – на этой площадке развернулся бы и танк, – покатил обратно. Снова автоматически разверзлись ворота. Старчоус размашистой походкой взбежал на крыльцо.

За беседкой что-то бабахнуло! Никита вздрогнул. Взвился в небо сноп искр. Еще пару раз – расцвел цветок и сразу пропал. Домашний фейерверк, – догадался Никита. Из-за беседки высунулась мужская физиономия, что-то прокричала. Старчоус нисколько не удивился. Он улыбался, снисходительно и с понятием. Распахнулась дверь, высыпали люди. Несколько взрослых, дети. Вилась под ногами собака с лихо закрученным хвостом. Женщины обнимали фашистского выродка, мужчины пожимали руку, хлопали по плечу. Тянулся к дедушке малолетний карапуз. Старчоус схватил его на руки, подбросил. Ребенок залился счастливым смехом, вместе с ним – все остальные. Пожилая, статная женщина взяла Старчоуса под руку, чмокнула в щеку. Все это было как-то абсурдно, словно все они – нормальные люди. Впрочем, могли быть и нормальными – кроме одного…

– О, у нашего друга день рождения, – заметила Анна. – Вся семья в сборе – дети, внуки, благоверная. Присоединимся к поздравлениям, товарищ майор? Многие лета, все такое…

– Охотно, – пробормотал Никита. – Мы даже знаем, что подарим…

Картинка коробила, в ней все было неправильно. Когнитивный диссонанс, – подсказала эрудиция. Молодые особы были, предположительно, дочери. Мужчины – зятья. У хорошо сохранившейся супруги было приятное, славянского типа лицо. «Интересно, знает о его подвигах? – возник резонный вопрос. – Возможно, что и нет». Старчоус несколько раз менял биографию. Все они жили в демократической Европе, исполненной терпимости, человеколюбия. Советский Союз был воплощением зла, так внушала пропаганда, и население этому верило. Люди, противостоящие советской экспансии, были национальными героями. А память о зверствах нацистов оказалась короткой.

Родные и близкие решили устроить имениннику праздник. Мужчины притащили с заднего двора тяжелый мангал, установили на лужайке раскладной столик. Женщины принесли кастрюли, тарелки. Раскладывались шезлонги. Ребятня вереницей бегала за собакой, затем собака бегала за ребятней. Дымилась жаровня, мужчины разминались слабыми напитками, оживленно общались. Дочки у Старчоуса выдались на славу – грациозные, сексапильные. Загадочно улыбалась супруга, кутаясь в платок. Погода располагала к недолгим посиделкам на свежем воздухе. Мясо пожарили, унесли в дом. Люди потянулись под крышу, к ним неохотно присоединились дети с питомцем. Старчоус уходил последним. Взялся за дверную ручку, обернулся, посмотрел по сторонам. В лице появилось напряжение, глаза смотрели холодно, хищно. Он что-то чувствовал, у этого зверя была дьявольская интуиция. Не выявив опасности, Старчоус вошел в дом.

– Идиллия, – процедила Анна. – Все такие ангелы, хоть сразу на небо… Все в порядке, товарищ майор? – Она обернулась и пристально посмотрела в глаза Платову. Только сейчас Никита обнаружил, что у нее красивые глаза и сама она – особа интересная. – Вы как-то замолчали, товарищ майор, или показалось?

– На предателя и убийцу не похож, – допустил Никита. – Но мы же знаем, что самые кровавые убийцы – душки и милейшие в общении люди. А также примерные семьянины. Людей в войну он убивал сотнями, многих – собственноручно. Готовил агентов для заброски в Советский Союз. Нанес стране такой ущерб, какой не нанесет и танковая армия. В сентябре принимал участие в устранении двух советских граждан. Третий чудом выжил.

– Вы словно уговариваете меня, – усмехнулась Анна. – Я понятливая, Никита Васильевич. Глаза его видели? Это же волк в овечьей шкуре. Еще посидим или поедем? Вас заводят эти семейные ценности?

Дни ползли – не сказать что даром. Уточнялся график передвижений объекта, возможные маршруты следования. Их было всего два – по параллельным улицам. График практически не менялся, временные отрезки варьировались незначительно. К югу от Брюгге, за съездом с трассы, нашлось уединенное «уютное» местечко – заброшенный католический монастырь с капеллой. Исторической ценности этот комплекс не представлял, в архитектуре – ничего выдающегося. Сооружения развалились, зарастали сорняками. Зияли окна-глазницы. Комплекс располагался в стороне от туристических маршрутов, и у властей до него не доходили руки. Попытки реставрации были – здания обнесли забором, натянули ленточки, завезли стройматериалы. Но что-то пошло не по плану, работы прекратились. Заросли травой бетономешалки и груды мешков с цементом. Под капеллой вскрылся запутанный подвал с двумя выходами на волю. О находке сообщил Лукас, и вся группа съездила на «экскурсию». Местечко понравилось. Людей там не бывало в принципе. До ближайшего поселка – две версты, бездомные предпочитали комфортные городские условия. В Брюгге их никто не гонял, они попрошайничали, спали в парках на скамейках и никого не шокировали – разве что «приезжих» из Советского Союза. Считалось, что такие же люди, могут жить как вздумается и обладают всеми правами. Теоретически в районе комплекса могли возникнуть посторонние. На этот случай у сообщников имелись полицейские удостоверения – «Почти настоящие», – как туманно выразился Лукас…

Темно-бордовый «Пежо» съехал с улицы Амистраат, где были раскрыты колодцы и проводились работы по устранению коммунальной аварии, свернул по временно выставленному знаку на прилегающую улицу. Об аварии узнали в последний момент и этим воспользовались. Часть машин уходили влево, другие направлялись через вереницу проходных дворов. «Пежо» последовал по второму маршруту. За изгибами подворотен открывалась прямая дорога на Авиньяж. Скорости здесь были смешные, машины еле тащились. Городская изнанка была малопривлекательной: мусорные контейнеры, засыхающие деревья, дорогу перебегали кошки. Подержанный «Фиат» подельников дожидался за соседним зданием, вывести его из «сумрака» не составляло труда. Мужчина с полицейским удостоверением заступил дорогу. У него было озабоченное лицо. Он подавал знаки: остановитесь. Помедлив, водитель ван Линквист подчинился. Идущая следом машина уперлась в задний бампер «Пежо». Женщина с аналогичным удостоверением в руке подавала знак: объезжай. Водитель сообразил, сделал петлю. Других транспортных средств поблизости не было. Прихрамывая, подошел Никита, служебный документ не показывал – откуда его взять?

– Прошу простить, месье. – Лукас наклонился к открывшемуся окну. Водитель нахмурился, сделал выразительное движение, освобождая левую подмышку. – Полицейское управление Брюгге, – убедительно вещал Лукас. – Старший инспектор Лежен. Мы получили указание от SGRS[2] найти и сопровождать вашу машину. Обычно мы не следуем таким указаниям, эта служба выполняет свои задачи, а у нас – свои. Но сегодня оно продублировано лично начальником управления полиции господином ван Бейкером. Просили передать, что на вашего пассажира может готовиться покушение или что-то в этом роде. Мы всего лишь выполняем приказы. Не могли бы вы оба пересесть в нашу машину? Она здесь, за углом. Мы свяжемся по рации с начальством, и оно решит, что делать. К сожалению, у SGRS не хватает ресурсов, и она обратилась к нам…

– Эй, что за чушь? – заворчал ван Линквист, у него встревоженно забегали глаза.

Подобная практика никогда не проводилась. Лукас терпеливо ждал, сделал сочувственную мину. Текли мгновения, в любую секунду могли объявиться посторонние. В данной ситуации была приемлема любая чушь (как верно подметил водитель). Линквисту всего лишь надлежало утратить контроль, и удар в сонную артерию погрузил бы в спячку. Лукас ждал удобного момента. Медленно подходил Платов. Что-то было не так. Он перехватил озадаченный взгляд Анны. Водитель слишком долго принимал решение. Заворочался пассажир на заднем сиденье. Он сидел, нахохлившись, с поднятым воротом плаща, в шляпе, уткнувшись подбородком в намотанный вокруг горла шарф. На пассажира «полицейские» практически не смотрели. Лукас продолжал что-то вещать, Анна ждала сигнала, чтобы запрыгнуть на заднее сиденье и нейтрализовать пассажира. Последний выбрался из своего кокона, стал вращать головой. Задние стекла были затемнены, но не настолько, чтобы не заметить очевидное. Удавка сдавила горло, надо было срочно спасать ситуацию! Лукас уже был готов нанести удар…

– Все в порядке, просим прощения за беспокойство! – Он уже научился делать дребезжащий голос. – Ситуация нормализовалась, господа, вы можете ехать! Я только что получил сигнал по рации. Боюсь, произошло недоразумение, но оно уже разрешилось!

Застыл Лукас, сглотнул, каким-то колючим взглядом уставился на коллегу: что вы несете, товарищ майор? Анна, кажется, поняла, тень пробежала по ее лицу.

– Можете ехать, господа, благодарим за понимание! – добавил Никита – специально для тех, кто на «бронепоезде». – Коллеги, нас ждут у больницы Святого Марка, там возникла ситуация, требующая разрешения! Срочно туда выдвигаемся!

Водитель расслабился. Но что-то продолжало беспокоить. Лукас отступил от машины, учтиво кивнул: так и быть, проезжайте. Анна улыбнулась водителю – возможно, помогло. Пассажир опять застыл. «Пежо» рывком дернулся с места, покатил по маршруту и вскоре выехал из арки. Мимо протащился серый фургон без опознавательных знаков. Сердце защемило. Но вроде отлегло, автомобиль не стал останавливаться.

– Быстро уходим, – прошипел Никита, – туда – на улицу. Машина пусть остается. Потом заберете, если все разрешится…

Он первым двинулся прочь, остальные – следом.

– Майор, вы что творите? – прошипел Лукас. – Этот тип был уже у нас в руках…

– Лукас, охотно верю, что вы профи, но сегодня точно нет. На заднем сиденье находился не Старчоус. Подменили его, понимаете? И наше счастье, если выберемся из этого дерьма…

– Лукас, это действительно был не Старчоус, – подала голос Анна. – Уж мы с Шарлем насмотрелись на него…

– Да он же, – не мог поверить Лукас. – Вы оба что, белены объелись?

– Тот же тип лица, – стал терпеливо объяснять Никита, – та же комплекция, похожая одежда. Но это не Старчоус – просто похожий на него человек. Они что-то почувствовали или мы прокололись. Горячо надеюсь, что это не засада… Так, выходим на улицу, квартал идем вместе, только умоляю, коллеги, не крутите головами… Дальше разделяемся, я прямо, вы – направо. Черт, эти парни нас где-то срисовали…

– Да нет, дружище Шарль, это тебя срисовали, – брюзжал Лукас.

– А вы поспорьте, – хмыкнула Анна. – Глядишь, и найдете крайнего. Хорошо, через квартал разделимся. Если все обойдется, звоните в гостиницу, Никита Васильевич. Если в течение трех часов не будет звонка, мы начинаем сматывать удочки. Если мы не отзовемся – вы сматываете удочки. Ну, удачи нам…

За подворотней повернули направо – к больнице Святого Марка. Молоточки стучали в голове. Все это было скверно. Где прокололись? Что вынудило спецслужбы подсадить двойника? Даже если обойдется – Старчоуса уже не взять, придется прорываться сквозь плотную охрану… На улице все было мирно, никто не набрасывался. Ползли машины, звучала разноязычная речь. Мерцал в туманной дымке шпиль готического храма на другой стороне дороги. Троица деловито шагала по тротуару. Опыт пребывания в шкуре местных полицейских не удался. На углу расстались. Никита бросил несколько слов, словно инструктируя подчиненных, они свернули в переулок. Никита захромал дальше. Больше всего на свете хотелось выбросить эту клюку и перейти на бег! Что-то неприятное скребло под лопаткой. Это могло ничего и не значить.

Впереди загорелся зеленый глаз светофора, он миновал очередной перекресток, присел на лавочку передохнуть. Жжение в спине пропало. Но с манией преследования все оставалось в порядке. Он закурил, стараясь не смотреть по сторонам, созерцал лепнину на фасаде здания напротив. Улица за перекрестком расширилась, стало больше магазинов, баров. Город с населением в сто тысяч занимал обширную территорию, без карты в нем можно было блуждать неделями…

Передохнув, он двинулся дальше, теперь уже помедленнее. Тянулась длинная витрина магазина промышленных товаров. Продавались пылесосы, магнитофоны, множество других необходимых в жизни вещей. Все продавалось свободно, без давки, без ругани, без отмечаний на ладошке своей очереди… Внимание привлек диковинный видеомагнитофон, призванный отменить зависимость людей от телевещания. Никита застыл у витрины. Классический прием. Он увидел свой хвост! Тот, не стесняясь, сокращал дистанцию, находился в двадцати метрах и поэтому Никита заметил его отображение в витрине. Невзрачный, в дешевой куртке и мешковатых штанах, голова приплюснута, как у тыквы, усы, шарф. На таком даже взгляд не задержится. Шпик остановился, отступил к ограждению между тротуаром и проезжей частью, как-то мечтательно уставился в небо. Вроде один, просто шпик, будет следить, но не задерживать… Избавиться от хвоста нужно было как можно быстрее. Никита стал двигаться дальше, прошел еще квартал. Отчаянно хотелось обернуться. Второй классический прием: завязать шнурок? Злоупотреблять нельзя. Что у коллег – тоже оказались под наблюдением? Эх, горе-профессионалы… Он сделал остановку у лотка газетчика, стал перелистывать цветной еженедельник, включил боковое зрение. Слежка сохранялась. Филер приблизился почти вплотную, снова размечтался. Этот тип прилип как банный лист! Продолжалось движение. По курсу показался универмаг – сравнительно небольшой, хотя и в несколько этажей. Рябила назойливая реклама – порочное явление, от которого Советский Союз был надежно защищен. Никита поднялся на крыльцо, вошел внутрь. Шпик наверняка тащился следом. По просторному фойе блуждали люди. Час неурочный, посетителей было немного. С потолка свисали указатели – названия торговых секций, туалеты, медпункт… Никита вскарабкался по лестнице, держась за перила, шумно отдуваясь. Кого он сегодня изображал: комиссара полиции, не желающего уходить на пенсию? Коридоры на втором этаже разбегались. Он отправился по указателям, вошел в мужской туалет. У писсуара находился лишь один посетитель универмага. Никита заперся в кабинке. Застыл, прислушиваясь. Шпик за ним не пошел – хоть за это низкий поклон! Никита облегченно выдохнул. Значит, этот парень остался в коридоре, ждет. Да и правильно, куда можно деться из этого «заведения» с единственным выходом? Человек у писсуара закончил свои дела, вымыл руки и удалился. Хлопнула дверь. Никто не вошел. Никита начал лихорадочно разоблачаться. Права оказалась Анна, посоветовав надеть куртку-«перевертыш»! Мало ли что может случиться. С лицевой стороны она была серой, немаркой. Вывернул наизнанку. Подклад оказался ярко-канареечный, безвкусный, резал глаз. И не подклад вовсе, а вторая куртка, если надоест ходить в первой! До чего не додумаются буржуины проклятые, лишь бы извлечь прибыль… Он натянул на себя верхнюю одежду, застегнулся. Стащил с головы кепку, затолкал в карман. Из другого кармана извлек тонкую вязаную шапочку, натянул на затылок. Сунул в карман очки, усы, тонкие пленки, уродующие лицо. Филер пока не нервничал, ждал. Посетители в туалет не заходили. Никита вышел из кабинки, завертелся. В нише в дальнем углу обнаружил коллекцию швабр, прислоненных к стене. Пристроил за ними тросточку, чтобы не бросалась в глаза, глянул в зеркало. Ничего себе модник! Да вы прямо попугай, товарищ майор! Насвистывая под нос простенькую мелодию из репертуара группы «Битлз», вышел из «заведения». Переделанный текст песни отдавался в голове: «Дело было в Ливерпуле, и не было монет. Три гитары и ударник создали квартет…» Шпик опирался о стену – спиной и пяткой. Ей-богу, как проститутка из «Бриллиантовой руки»! Напрягся, когда отворилась дверь – и снова поскучнел. Тень недовольства пробежала по лицу. Никита равнодушно мазнул по нему взглядом, зашагал по коридору. Сколько этот крендель еще тут простоит? Минуты три, четыре? Потом зайдет внутрь, пройдется по кабинкам, побьется в запертое окно. Возможно, найдет тросточку за швабрами… Молодой человек в наряде канареечного цвета обязательно вспомнится. Это было очень нехорошо, прямо-таки скверно. Теперь еще и тросточку придется покупать…

Он вышел из универмага, свернул в переулок, затем еще раз. Миновал скверик, присел на лавочку, чтобы привести мысли в порядок. Ходить без тросточки было неожиданно интересно. Рука машинально отправилась в карман за сигаретами. Чертыхнулся: висит груша, а нельзя скушать. Курево рядом, но в изнаночном кармане, достать невозможно. Стоило где-то переодеться. Хотя стоило ли? Подозрение вызывает старик в сером одеянии с перекошенным лицом…

И все же к дому он подошел уже преображенный – переоделся в общественном туалете. С манией преследования следовало что-то делать. Не знают агенты бельгийской спецслужбы, где он живет. Могут выяснить, но не так быстро. Коллеги правы, в городе теперь лучше появляться «помолодевшим».

Старушка Габри препятствий не чинила, хватило времени привести себя в порядок, отдохнуть и раскинуть мозгами. Что произошло? Некие безвестные полицейские пытались высадить пассажира. Затем они же передумали. Старчоус обо всем узнает. Каковы действия? Свяжет ли странное событие с поездкой в Москву? Начнет осторожничать, уйдет на дно – и командировка в Бельгию затянется на долгий срок. Придется связываться с резидентурой в Брюсселе, чтобы не остаться без штанов в чужой стране…

Лукас и Анна вышли на связь! Они оторвались от преследования. Помог фургон, загородивший дорогу, и запасной выход из цветочного магазина. Они сидели с мрачными лицами во дворе заброшенного женского монастыря и казались идеальной семейной парой.

– Вы странным образом помолодели, Шарль, – подметил Лукас. – Столкнись я с вами на улице, не узнал бы.

С интересом уставилась Анна, у нее как-то подозрительно заблестели глаза.

– Вам к лицу быть молодым, – призналась она. – В том же духе и продолжайте. Наши оппоненты знают вас как доходягу с палочкой.

– Придется объясняться с соседями, – вздохнул Никита. – Особенно с одной бойкой старушкой, положившей на меня глаз. Версия о чуде вряд ли ее устроит.

– Понятно, – кивнул Лукас. – Вы кавалер в любом возрасте. Присаживайтесь, коллега, шахматы можете не доставать. Общаться со знакомыми в этой стране не запрещается. Есть мысли, что произошло?

– Мысль одна – Старчоус что-то заподозрил. История с двойником другого не предполагает. Мы вовремя остановились, и это внесло еще большую путаницу. К тому же лжеполицейские сорвались с крючка – то есть явно не полицейские. Старчоусу и его кураторам есть о чем подумать. Они в тумане. Старчоус сколько угодно может связывать это событие со своим визитом в СССР – у его хозяев же может сложиться иное мнение. И не факт, что действовали русские. Например, израильтяне. Их Моссад – также охотится за нацистскими преступниками и обладает обширными информационными базами. Старчоусу в этой связи никто не даст уйти в отпуск или залечь на дно. Фигура, конечно, важная, но не уникальная… Что с вашей машиной? – вспомнил Никита. – Она стояла за углом.

– Там и стояла, – пожал плечами Лукас, – когда примерно через час мы вернулись на «место преступления». На машине не было написано, что она принадлежит нам. Ее не пасли. Все сделали как надо, Анна села за руль, я подстраховал. Хвост не выявили. На предмет жучков и прочих липучих тварей – проверили.

– Отлично. Что лишний раз доказывает, что они и сами ничего не поняли. Надо подождать, коллеги. Неважно, как долго, – неделю, две. Дело того стоит. Выгода от ожидаемого исхода побьет все издержки. Свяжитесь с коллегами в Брюсселе, пусть доложат в центр. Не будем раньше времени посыпать голову пеплом.

– Предлагаешь усыпить их бдительность? – усмехнулась Анна.

– Именно. Светиться не будем, держимся в стороне, наблюдаем. Возможно, они примут меры – усилят охрану, сменят машину, маршруты. Или нет, посмотрим. Тактику оставляем прежней, им и в голову не придет, что мы, как бараны, пойдем тем же путем. Надеюсь, что не ошибаюсь.

– Так помолимся же, братья и сестры… – вздохнул Лукас. – Самое неприятное, что на Авиньяж и Рю де Пасс все же придется появляться. В противном случае просто потеряем наш объект. Будем менять подход и внешний вид. Во всяком случае, ликвидировать Старчоуса мы сможем всегда.

– А вот с этим спешить не стоит, – предостерег Никита. – Данная мера – крайняя.

Дни тянулись невыносимо медленно. Портилась погода, все чаще шли дожди. «Вам лучше не соваться в те места, где может находиться объект, – предупредил Лукас, – не искушайте судьбу. Мы с коллегой также владеем искусством маскировки. Просто уйдите на дно, не подавайте признаков жизни. Еще не все музеи посетили?» Каждый вечер он выбирался из дома, брел на улицу Беженю к таксофону. Все чаще приходилось использовать зонт. Новая тросточка оказалась неудобной, не регулировалась по длине. Несколько раз он нарывался на старушку Габри Якобс и быстро ретировался, ссылался то на дела, то на недомогание. Соседка смотрела с любопытством, с какой-то неожиданной хитринкой.

– Вы постоянно вечерами куда-то уходите, Шарль, – подметила она как-то. – В одно и то же время. Вы странный человек.

– Ничего странного, Габри, – возразил Никита. – Во-первых, гулять ‒ это многолетняя привычка; во‐вторых, я звоню своему сыну от первого брака, он живет в другом городе, и у меня весьма сложные отношения с его матерью. Надеюсь, в этом году мы все же увидимся. Простите, Габри, тема неприятная, не хотелось бы ее обсуждать.

Старушка понятливо кивала, и все же интерес к Никите у нее не проходил.

Несколько дней Старчоус просидел дома, иногда выходил, делал круг по лужайке и спешил в дом (чтобы снайпер не успел прицелиться). Человека что-то тяготило. На участке появились люди в штатском, они бесцельно слонялись по лужайке, сидели в машине. Снаружи тоже иногда возникали сотрудники SGRS, и по лицам чувствовалось, что работа не приносит им удовольствия. Пару раз приезжали господа с «протокольными» лицами, входили в дом и находились там довольно долго. Одного из них – курчавого и в очках – Старчоус проводил до калитки, а когда тот уехал, исподлобья оглядел округу. Спустя три дня он начал ездить на работу. Маршруты поменялись, но незначительно. Водитель остался прежним. Но теперь за «Пежо» неотступно следовала вторая машина – внедорожник «Шевроле». На Авиньяж тоже появилась дополнительная охрана. Эти люди маскировались под рабочих, под электриков с водопроводчиками. У узорчатых ворот теперь дежурили двое. Дни текли, и ничего не происходило. Охраны у дома поубавилось, и все же вторая машина сопровождала первую. Начальство было явно недовольно, деньги налогоплательщиков вылетали в трубу…

Как-то незатейливо стали возникать препятствия в работе. Где-то продуло, потекли сопли, и поднялась температура.

«Ужас, а не голос, – подметила на другом конце телефонного провода Анна. – Не бережете вы себя, Шарль. Будем считать, что это знак свыше, и мы никуда не торопимся».

Платов яростно хрипел, обматывал шарфом горло. Купил в аптеке какие-то микстуры, пилюли, выложив за это звонкую монету в бельгийских франках. Коллеги из Брюсселя обещали материальную помощь бедствующему шпиону.

Габри сделала попытку проникнуть в квартиру соседа, принесла какие-то вкусности, мудрые советы, как быстрее поправиться. Никита встал стеной: «Габри, вы в своем уме? Немедленно уходите. По дому летают вирусы, не дай вам бог их поймать. Я такого никогда себе не прощу. В нашем возрасте это крайне непозволительная роскошь!» Знала бы она, что замышляет этот «старик» и откуда он вообще взялся…

Недуг, слава богу, не вылился в тяжелую пневмонию. За четыре дня всю хворь как рукой сняло. Дожди прекратились, но столбик термометра опустился еще на пару делений.

«Объект в городе, – докладывали коллеги. – Входит в режим, никогда не задерживается на работе – на Западе это не принято, без острой надобности торчать на работе. Значит, шпионские дела ни шатко ни валко продвигаются. Есть предложение форсировать выполнение задания…»

В монастырском дворике облетели с деревьев последние листья. Бегал спаниель, подметая ушами землю, что-то вынюхивал.

– С возвращением на кривую дорожку, коллега, – приветствовал Лукас, расставляя фигурки на шахматной доске. – Начальство не видит причин откладывать проведение операции. Мы, честно говоря, тоже. Сегодня подходящий день. У Старчоуса приболела супруга, поэтому в своем шпионском центре он не задержится. Кортеж поедет либо этим маршрутом, – Лукас выстроил в ряд три фигуры, – либо этим. Машину предлагаю поставить вот здесь, в подворотне. Возможно, она и не понадобится, если воспользуемся транспортом противника.

– Охрану во второй машине никто не отменял, – насупился Никита. – Нужен план. Даже при успехе его реализации – это отчаянный риск.

– Не поспоришь, – кивнула Анна. – Но другого способа нет. Если тянуть резину, ожидая чего-то лучшего, – останемся у разбитого корыта. Во всяком случае, нам есть куда отступать. В случае неудачи – физически устраняем Старчоуса. Надо чем-то жертвовать, Никита Васильевич. Лучше синица в руках…

– Хорошо. – Никита посмотрел на часы. Как-то неожиданно сдавило грудь. – План мы обсудим. Осталось несколько часов.

– Можно отдохнуть, – улыбнулся Лукас, – вы же не проспите, товарищ майор?

Тревожно стало, когда он миновал площадь Бург и вышел на длинную Лангестраат (название так и переводилось: «Длинная»), тянущуюся через половину города. Раньше этого чувства не было. Что-то подцепил на площади? Впрочем, ощущение прошло. Оставалось лишь гадать, что это было. Издержки профессии? За «Воротами Святого Креста» он проверился, свернул с улицы, застроенной домами с красивыми фасадами. Там работали магазины, сновали туристы. Уже успокоенный, вышел к собственному дому, побрел к подъезду. Подловили, черти! Царапнуло в спину, он чуть не задохнулся. Стоило больших трудов сохранить невозмутимость. Сам виноват, позволил проводить себя до дома! Нельзя недооценивать противника, даже в сонной Европе спецслужбы знают свое дело…

Он дошел до подъезда, сделал вид, будто что-то ищет в карманах. Из окна первого этажа выглянула соседка Габри. Снова Габри, как же без нее! Она отогнула тюлевую занавеску, помахала рукой. Никита скорчил подобие улыбки. Снова стал рыться в карманах, перебирая варианты, как дальше поступить. Слева на углу что-то шевельнулось, выступил мужчина в плаще, поднес зажигалку к сигарете. Можно попробовать в другую сторону. Лишь бы избежать задержания, а там посмотрим. Как его выцепили? Шпики работали по всему городу, засекли знакомое лицо? С другой стороны дома тоже возник выразительный персонаж – светлый плащ с пояском, руки в карманах, стрижен коротко, но баки свисают почти до скул. Мог бы и не смотреть так плотоядно… Обложили, демоны! Их было даже не двое, обладатель баков сделал кому-то знак и медленно двинулся навстречу – словно смаковал чарующий момент…

Не каждый день попадаются легкомысленные советские шпионы… Габри, склонив голову, с интересом наблюдала за соседом. Шпики под таким углом ее не видели. Никита вошел в подъезд, аккуратно прикрыв за собой дверь, преодолел короткий лестничный марш. Занес кулак, чтобы постучать, но соседка сама открыла. В полумраке очерчивалась маленькая фигурка.

– Что, молодой человек, флики на хвосте? Проходите, что вы там застыли?

Никита, поколебавшись, вошел в квартиру, протиснулся между стеной и выпирающим комодом. А старушка наблюдательна, не оценил он ее. Фликами во Франции и Бельгии презрительно называли полицейских. Прозвище Flik появилось еще в прошлом веке, юмористы расшифровывали как «Легальная федерация идиотов в касках». В данной ситуации полиция ни при чем, но суть старушка уловила тонко…

– Как вы меня назвали? – Он обернулся. Что-то неприятно кольнуло в грудь. – Почему молодой человек?

Старушка засмеялась дребезжащим смехом, подтолкнула его в комнату. Кубатурой квартира не отличалась, развернуться было негде. Мебель стояла плотно. Имелась дверь во вторую комнату, но вряд ли и она поражала габаритами.

– Садитесь сюда, Шарль… Вы правда думали, что сможете меня обмануть? Может, я и в возрасте, но пока не утратила наблюдательность. – Габри ехидно усмехнулась. – Я сразу смекнула, что с вами что-то не так, но не стала вас расстраивать. Вы ведь так старались, и уверена, кого-то смогли одурачить… Я так и подумала, что у вас проблемы с законом…

– Да, Габри, это так…

– Вам так удается изображать паиньку, – глаза старушки озорно переливались, – так бы и потискала вас… Тихо… – Она прижала палец к губам.

Дом наполнялся звуками. Кто-то переговаривался в подъезде, затем побежали по лестнице. Их было даже не трое! Это был провал – самый натуральный. Стучали в соседнюю дверь, затем наверху сломался замок, и над головой заскрипели половицы. «Флики» были уже в квартире Платова! Похоже, на его лице было что посмотреть – Габри присела на край дивана, сложила на коленях худые руки и с любопытством воззрилась на соседа. Текли минуты. Из подъезда не было дополнительного выхода, и это, очевидно, смущало ищеек. В дверь требовательно постучали. Не хотелось, а вздрогнул.

– Туда, – указала старушка на вторую комнату. – Слева дверь, за ней увидите маленькую кладовку. Стойте там и ничего не трогайте… Да не стучите вы, сейчас иду! Любите смотреть на неодетых женщин? – недовольно воскликнула Габри.

Никита влетел во вторую комнату. Помещение крохотное, зато имело окно за шторой, выходящее на другую сторону дома. Там наверняка такие же шпики. Ведь это азы… Дверь в кладовку он не сразу заприметил, она тоже была за шторкой. Сообразил, отдернул ее, потащил на себя дверную ручку. Нащупал внутри выключатель. Помещение метр на метр, да еще и кипа коробок, какие-то гардины, штанги непонятного назначения… Он застыл на клочке пространства, выключил свет. Теперь определенно попал в западню… С чего он взял, что старушка его не сдаст? Европейцы почитают закон и имеют склонность к доносительству. Задернулась шторка, послышались шаркающие шаги. «Докатился ты, майор, дальше некуда, – мелькнула мысль. – И нет никакой гарантии, что тебя обменяют на какого-нибудь Фрэнсиса Пауэрса…» Он почти смирился. Let it be[3]. Другие доделают. Доносились глухие голоса, скрипели половицы. Раздраженно ворчала Габри. Голоса стали ближе, заскрипел порожек, люди находились совсем рядом. «Будешь выглядеть как полный идиот», – уныло подумал Платов. Мгновения свистели, как пули у виска. Кто-то подошел к окну, видимо, проверил задубевшие шпингалеты. Немного постоял, вышел. Дверь в кладовку оказалась незамеченной. В желудке уже что-то клокотало, пот стекал со лба. Голоса отдалялись, было слышно, как хлопнула дверь. Никита не выходил, приказа не было. Старушка куда-то запропастилась. Он снова начал тревожиться, когда раздались шаркающие шаги, открылась дверь. По губам пожилой особы блуждала ироничная улыбка.

– Выходите, месье… даже не знаю, как к вам теперь обращаться. Или ждете особого приглашения? – Она отступила. – А знаете, месье, это были не флики… – Габри задумалась. – Хотя не вижу особой разницы, все они из одного помета. Мне кажется, они решили, что вы забежали в свою квартиру и спустились вниз по водосточной трубе – буквально за миг до того, как их человек там появился. Ваше окно оказалось не заперто. Признайтесь, вы просто забыли его закрыть?

– Они ушли? – Никита сглотнул.

– Думаю, да, – с важностью кивнула Габри. – Зачем им здесь оставаться, если вы уже ушли? От дома отъехала машина. Но кого-то могли оставить, стоит ли рисковать? Думаю, флик во дворе. Сзади точно никого нет, можете воспользоваться окном. Но сами открывайте эти ржавые шпингалеты. Ну что вы такой нерешительный? – Старушка засмеялась: – Грешить, значит, не стесняемся, а теперь паралич одолел? Поторопитесь, не надо благодарить, обнимать – не хочу, чтобы люди видели, как мужчина покидает мою спальню. И не считайте себя обязанным, я получила удовольствие – как в молодости от секса… – Габри с трудом сдерживала смех.

Никита повоевал с влипшими в дерево шпингалетами, со скрипом отворил окно, высунулся. Вплотную к дому подступал кустарник, под фундаментом белела дорожка. Платов колебался, старушка ждала, склонив голову.

– Габри, но почему? Вижу, что вы не любите фликов, но… почему?

– Не люблю. – Габри как-то погрустнела. – Зато мужа своего любила. Он был единственный, кого я по-настоящему любила… Эжен грабил банки. Он был удачливым грабителем… пока однажды не допустил ошибку. Мы так и не смогли разбогатеть. Он умер в тюрьме, не выдав ни меня, ни своих друзей. А я… ну, вы видите. Так, уходите немедленно, – рассердилась Габри, – пока я не передумала!

Никита перевалился через подоконник. Остались же еще нормальные люди в Европе… Приземлился, задыхаясь от смеха, припустил, пригибаясь, по дорожке. Три часа осталось до начала операции. Странная ассоциация возникла в голове: студент, которому надо где-то побродить до начала следующей пары…

Глава одиннадцатая

Уже темнело. Квартал был так себе, в нем предпочитали селиться выходцы с Востока – держались компактно, жили по своим обычаям… Момент подгадали удачно, дорога пуста. «Пежо» на Т-образном перекрестке начал уходить вправо – маневр был привычный, никто не мешал. В этот момент между машинами вклинилась женщина в никабе и парандже до пят. Откуда она взялась? Все тело с ног до головы было укутано, оставалась лишь узкая прорезь для глаз. Мусульманка толкала перед собой детскую коляску. Именно в этот момент ей приспичило перейти дорогу – ни раньше, ни позже! Водитель «Шевроле» резко утопил тормоз, выругался. «Пежо» тем временем закончил маневр, ушел на примыкающую улочку. Ситуация развивалась стремительно. «Переходи быстрее!» – заорал водитель, давя на гудок. Мусульманка дернулась, колесо коляски застряло в зазоре между булыжниками. Коляска удержалась, только подпрыгнула, бедняжка ударилась о ручку грудью, вскрикнула от боли низким голосом и оступилась. Коляска проехала метр и встала, окончательно перекрыв дорогу. Женщина пыталась подняться, потирала поврежденную голень. «Пежо» за поворотом тоже далеко не ушел. Скорость во время маневра была минимальной. Уже за поворотом водитель притормозил, дожидался застрявших сопровождающих. «Пежо» медленно катился по проезжей части. К машине бросились мужчина и женщина в масках – тоже материализовались из воздуха. Никита распахнул дверцу, схватил ван Линквиста за шиворот, с силой выдернул с сиденья. Тот лишь успел сунуть руку за пазуху, но пистолет так и остался в кобуре. Линквист извивался, колотил кулаком по воздуху. Сил было немерено, в критический момент они берутся из ниоткуда! Никита ударил в живот, водителя встряхнуло, ударил еще, отшвырнул к стене здания. Ван Линквист повалился на спину, ударился затылком о камень и потерял сознание. Теперь за этого парня можно было не беспокоиться. Машина медленно продолжала движение, еще немного, и въехала бы в стену. Старчоус – а на этот раз был точно он! – рвал дрожащей рукой дверную ручку, что-то выкрикивал. Никита обежал вокруг капота, распахнул дверцу – но вместо того чтобы выпустить господина, треснул его по лбу, затолкал обратно, снова побежал вокруг капота. Анна запрыгнула на водительское место, выжала тормоз за секунду до столкновения, стала выезжать на проезжую часть задним ходом…

Агенты в «Шевроле» ничем не могли помочь своему патрону. Их было двое, сообразили, что происходит неладное, одновременно выпрыгнули из машины, бросились на уроженку загадочного Востока. Один успел извлечь оружие, но на него уже катилась, дребезжа, пустая коляска, ударила в живот, сбила с ног. Внушительный «Глок» проделал дугу, шлепнулся на брусчатку. Выстрела не произошло – спусковой механизм был тугой. Обладатель пистолета упал на пятую точку, стал сбрасывать с себя «обезумевшую» коляску, крепко выражаясь. Второй без промедления получил в зубы, отшатнулся. Взвились полы паранджи, нога проделала разворот, и упрямо прущий агент получил в живот, отлетел обратно, жалобно взвизгнув. Лукас сорвал с головы никаб, в одно мгновение избавился от паранджи, бросился заканчивать начатое. Маска «Зорро» плотно обтягивала глаза – к операции готовились тщательно, продумывали все детали. Рухнул на колени перед агентом, серией точных ударов послал в нокаут. Бросился ко второму, который избавился от прилипшей к нему коляски и пытался встать. Удар под дых заставил согнуться, нижний в челюсть – вернуться в первоначальное положение, и третий удар сбил с ног. Где-то в стороне уже кричали, сигналила машина, прохожие, вышедшие из-за угла, попятились обратно. Все происходило, к сожалению, не в вакууме. Лукас прыжками понесся по дороге, вписался в поворот…

Анна сдала на дорогу задним ходом, постоянно озиралась. Стонал и ворочался приходящий в сознание ван Линквист. Встреча со стеной не прошла даром, из раскроенного затылка сочилась кровь. Снова завозился Старчоус, морщинистое лицо исказилось от страха. Набухал кровавый синяк на виске.

– Это ты, сука… – прохрипел он.

– Я, – согласился Никита и без жалости двинул локтем по кровоточащему виску.

«Примерный семьянин» откинул голову, лишился чувств. Впереди маячила машина, она шла по встречной полосе. Водитель испугался, прижался к бордюру. «Собираем свидетелей», – мелькнула мысль. Из-за угла показался сообщник в маске. Он несся прыжками, оборачиваясь.

– Быстрее! – закричала Анна.

Да куда уж быстрее. Лукас пулей пролетел открытое пространство, изготовился, чтобы нырнуть на место пассажира. Грохнул выстрел – Лукас споткнулся, покатился по асфальту, разбрызгивая кровь. Ахнула Анна. Кожа в один присест обросла мурашками. Это бы сущий сюрреализм. Такого не могло быть! Лукас не шевелился. Подрагивал пистолет в руке ван Линквиста – на него перестали обращать внимание, что и дало ему возможность дотянуться до оружия. Никита вывалился наружу, побежал к Линквисту. Грудь сдавило со страшной силой. Ведь тот казался практически полутрупом! Линквист развернул ствол. Рука тряслась, глаза застилал туман, но дырочка ствола смотрела в лицо Платову. Он дернулся в сторону. Снова грохнуло, пуля просвистела у виска, как то самое долбаное мгновение! Он ударил Линквиста носком обуви по голове. Плевать на запрещенные приемы! В нем бурлило бешенство. Водитель уронил пистолет, откинул голову. Никита ногой отбросил «Глок». А что толку? Где-то взвизгнула женщина. Вроде не Анна, хотя и коллега не молчала. Он бросился к Лукасу, но не добежал, попятился. Парень был мертв, пуля попала в голову, и в раскроенном черепе пузырилась кровь. Смерть наступила мгновенно, вряд ли он что-то понял, лежал, раскинув руки. Туманным огоньком поблескивали глаза в прорезях маски. Никита припустил обратно к машине. Смертельно бледная Анна пыталась выбраться, зацепилась за что-то, рванула полу куртки.

– Не выходи, – прохрипел Никита, – поехали. Он мертв, пуля в голове…

Лицо под маской стало белее мела, тряслись губы. Но молодая женщина знала свою работу. Послышался шум, из-за угла показались побитые Лукасом агенты. Один хромал, другой держался за живот. Что-то быстро очнулись, откуда у них у всех такая живучесть?! Посыпались выстрелы. Но руки дрожали, в глазах двоилось, пули летели по «свободной» траектории. Особого приглашения не требовалось, Анна запрыгнула на водительское место, Никита составил компанию Старчоусу. Выстрелы продолжали греметь, орал водитель прижавшейся к тротуару машины. Человека можно было понять, он-то тут при чем? Что, вообще, происходит в этом сонном мире?! Анна взяла с места в карьер, машина понеслась. Одна из пуль попала в бампер, отскочила. Агенты бельгийской спецслужбы не были ворошиловскими стрелками, не учили их этому. Ближайший переулок оказался рядом, Анна свернула, испуганный пешеход успел выпрыгнуть из-под колес. Снова поворот, теперь налево, сбавила скорость. Агенты не догонят, а побегут обратно к своей машине – потеряют уйму времени. Улочка была застроена «пряничными» домиками, машины двигались с черепашьей скоростью. Но поворот оказался близко, и там, за поворотом, уже можно было расслабиться. Анна всхлипывала, потом опомнилась, стащила с лица маску. Застонал, приходя в себя, Старчоус, стали разлипаться дряблые веки. Легкий удар по сонной артерии погрузил его обратно в спячку. Прохожие не оглядывались. Кому интересно, что происходит у кого-то в салоне автомобиля? У Анны вздрагивали плечи, она шмыгала носом. Никита чувствовал вину – что мешало сразу добить ван Линквиста? Ощущения реальности, впрочем, не утратили, ориентировались в пространстве. «Давай налево», – скомандовал Платов – и через пару минут въехали в неприметный проходной двор, где в тени ветвистого дерева стоял подержанный «Ситроен». За углом кричали дети, лаяли собаки. Из арки вышла женщина, помахивая сумкой, вошла в подъезд. Анна поставила «Пежо» вплотную к «Ситроену», выключила мотор. Она молчала, только иногда конвульсивно подрагивала. По дорожке шла пара – молодые мужчина с девушкой. У мужчины была косичка, а у девушки – мужская «молодежная» прическа. «Перевернутый мир», – подумал Никита.

– Подожди, – напрягся он, – ключ от «Ситроена»…

– Под щитком, – дрогнувшим голосом отозвалась Анна. – Лукас сунул его туда, машина не заперта… Он предусмотрел даже это…

– Хорошо…

Парочка, увлеченно щебеча, прошла мимо. Все равно не утаить, кто-нибудь да увидит… Старчоус возвращался в чувство, бессмысленно вращал глазами. Воздействие на сонную артерию, похоже, отключило память – он не дергался. Теперь стоило избегать резких движений. Никита покинул машину, обошел капот.

– Прошу вас, месье, выходите…

Старчоус вцепился рукой в подголовник переднего сиденья, но силы покинули его. Он с трудом выбирался наружу почти самостоятельно, приходилось лишь направлять. Придерживая за пояс, Никита помог ему добраться до «Ситроена», усадил внутрь. Голова упала на грудь. Облегченно вздохнув, он захлопнул дверцу. Со стороны это выглядело как перегрузка больного – если не замечать кровь на лице. Анна впала в ступор, стояла у открытой дверцы. Ей было тяжело. Бледность не сходила с лица. Опомнилась, села за место. Дальше ехали спокойно, соблюдая правила движения, – по одной из главных улиц города Рю де Сад де Саблон – мимо храмов, вычурных фасадов жилых зданий. Стемнело, загорались фонари, включалась красивая подсветка зданий. Погода располагала – тротуары были заполнены отдыхающей публикой. Застонал Старчоус, начал глухо выражаться, путая русские и французские обороты.

– Заткни его, – процедила Анна, – а то, клянусь, сама заткну…

Дважды можно было и не просить. Старчоус икнул и успокоился. Анна съехала с Рю де Сад де Саблон. Дорога шла под горку, извивалась, остался за бортом живописный мостик. Мелькали сады, невысокие строения. Свет от фонарей заглядывал в окна. Дороги еще не перекрыли – едва ли это можно сделать так быстро. Если что-то и успели – не более чем объявить в розыск «Пежо». Город заканчивался плавно. Бетонные заборы, частные предприятия, производящие товары народного потребления, – дальше пустыри, компактные рощицы. Переливалось огнями небольшое поселение. Анна молчала, Никита тоже помалкивал. Разведчик немногословен, потерю близких переживает глубоко в себе. В свете фонаря проплыла машина дорожной полиции, рядом с ней стояли двое в форме, смотрели на проезжающие авто. Это покоробило, но чему быть, того не миновать. Промелькнул еще один незначительный населенный пункт, какие-то склады, кирпичная стена. Протестантская церквушка – не цепляющая взгляд, в отличие от пышных католических церквей.

Через пару верст Анна съехала с шоссе на примыкающую второстепенную дорогу. Фонарей здесь не было, только возвышались деревья. Слева возникла кучка строений – заброшенный монастырь. С приличной грунтовки съехали на колдобистую – этой дорогой никто не пользовался. Фары озарили разрушенные стены из красного кирпича. Строительный вагончик без колес, груды мусора. Приземистые строения за оградой, чернели глазницы. Объект явно не состоял под эгидой ЮНЕСКО – и строился отнюдь не в Средние века. Анна ввела машину в проезд между руинами. Виднелись покосившиеся строительные леса, горы мусора. Чернел провал под выступающим арочным фасадом. Анна подъехала к груде битого кирпича, заглушила двигатель. Открыли окна, стали слушать. Стояла тишина – какая-то надрывная, звенящая.

– Подвал проверили, – глухо вымолвила Анна. – Вниз ведут ступени, разрушения умеренные. Небольшая анфилада, в дальнем конце – выход во двор. Могут быть дополнительные лазейки – досконально не проверяли.

– Можем остаться в машине, – предложил Никита. – В случае опасности резво делаем ноги.

– Куда? – вздохнула Анна. – Сомневаюсь, что есть второй выезд. Выходы – возможно, а вот выезд… Лучше в подвал, там условия подходящие. Чую, наше представление затянется надолго.

– Хочу предупредить, Анна… Это место найдут. Не могут не найти. Может, ночью, может, утром, как повезет. Пойдут по следу, найдут «Пежо», уже, поди, нашли. Станут опрашивать народ, отыщутся те, кто видел «Ситроен» или даже запомнил его номер. Рано или поздно проведут беседу с дорожной полицией, а мы по крайней мере раз проехали мимо поста. Машину вспомнят, направление движения – тоже. На следующем посту нас не видели, значит, мы свернули раньше. Определят квадрат, будут обследовать все места, куда мы могли поехать, и рано или поздно появятся здесь. Машину придется загнать за угол, но это вряд ли поможет…

– Ты обрисовал самый скверный сценарий, – подметила Анна. – Но есть и другие, в них не все так плохо. Надеюсь, к тому времени, когда сюда придут, нас уже не будет…

Снова неловко молчали, витая в своих эмпиреях.

– Бедный Лукас… – пробормотала Анна. – Это тяжело, невозможно осознать… Что теперь будет с его телом? Его не вывезти на родину, захоронят среди бездомных… Ты же понимаешь, наши дипломаты не могут такое ляпнуть: выдайте нам тело нашего разведчика… То, что Лукас – наш, будут отрицать до последнего. Кому нужен новый виток антисоветской истерии? Человеком просто пожертвуют ввиду политической целесообразности… Отчасти это правильно, Лукаса никак не привязать к нашей стране, документов при себе у него не было, «пальчики» нигде не засвечены. В гостинице найдут брюссельский паспорт, а дальше – тупик, можно рыть хоть до центра Земли, никуда не выйдешь. Мы – призраки, люди, которых нет. Такая вот «брюссельская капуста»…

– Мне жаль, что так произошло, Анна… Ты его любила?

– Что? – Она вздрогнула, невесело усмехнулась. – Нет, ты не о том, Никита. У нас не было отношений в этом смысле, мы вместе не спали. Познакомились полгода назад на выполнении задания, затем его отправили в Брюссель, следом – меня. В гостинице жили в разных комнатах, хотя на людях изображали пару. Как женщина я его не интересовала, однолюбом был наш Пашка, бывает же такое… Жена у него в Сестрорецке, рассчитывал закончить дела в Европе и вернуться в Союз на постоянную основу. И вроде начальство не возражало…

– Ладно, пойдем работать, – вздохнул Никита, открывая дверцу. – Подведем нашего друга, так сказать, под монастырь…

Старчоус, косящий под болезного, только того и ждал! Он распахнул дверцу с обратной стороны, колобком выкатился наружу! Анна возмущенно вскрикнула. Никита не сразу разобрался в ситуации, ахнул, бросился огибать капот. Старчоус действовал коротким путем – черный провал находился совсем рядом: смело кинулся в темноту, покатился, вереща, по ступеням. Видимо, услышал, что из подвала есть второй выход. Падали кирпичи, зазвенело что-то металлическое. Он мог сломать себе позвоночник, но оказался ловок, несмотря на почтенные годы, – было слышно, как он поднимается, убегает – тяжело, припадая на ногу. Подбежала Анна, одновременно включили фонари. Яркие лучи озарили треснувшие ступени, кучи мусора, пыль, кирпичи, огрызки досок. Хрустела каменная крошка под ногами убегающего преступника.

– Свети! – крикнул Никита, бросаясь в погоню. Колотилось в голове: только не оступиться! Поскользнулся, но как-то устоял, камни выстреливали из-под ног. Рассчитывать на свой фонарь было бессмысленно – только не на лестнице. Анна освещала дорогу, пока он неуклюже топал вниз, потом перемахнула лестницу в три прыжка, обогнала майора. На полу валялся мусор, торчали штыри арматуры. Как Старчоусу удавалось всего этого избегать, уму непостижимо! Лучи света вырывали из мрака убегающую фигуру. Теснились мрачные каменные стены, проход, арочные перекрытия над головой. Что-то свисало с потолка, словно сталактиты в пещерах, – провода, обросшие плесенью, лохмотья штукатурки. Преступник бежал прямо, остальные пути вели в тупик. Поздно дошло, что фонари освещают и ему дорогу! Анна с каким-то надрывным воем ушла вперед, передернула затвор. Некогда думать, откуда у нее пистолет.

– Не стреляй! – крикнул Никита. – Ранишь – мы не сможем его перевязать…

Он ускорял движение, ведь бегал же когда-то кроссы по пересеченной местности. Балансировал, перепрыгивал через препятствия. Пространство мельтешило, пот щипал глаза. Старчоус карабкался на какую-то гору, съезжал обратно, снова лез. Хороша, однако, лесенка… Ее завалило кирпичами, ступени переломались. Ругнулась Анна – оступилась, неловко завалилась набок. Та самая старуха с прорухой… Она ворочалась, неловко обнимала сумку, висящую на боку, чтобы не пострадало ее содержимое… Никита промчался мимо, схватил ускользающего преступника за ногу. Тот лягнулся. Удар пришелся в грудь. Майор от неожиданности выронил фонарь, полез наверх, хватаясь за торчащие прутья арматуры. Лестница была, конечно, бесподобной… Он выбрался наверх, задыхаясь, хватая ртом холодный воздух. Бросился догонять беглеца. Размытый силуэт колебался перед глазами. Никита спотыкался, отчаянно не хватало фонаря. Из темноты выплывали сумрачные силуэты обветшалых строений. Анна опять оказалась рядом! Обогнала, словно стоящего, что-то швырнула. Это оказался стержень арматуры, он понесся, кувыркаясь, ударил преступника по спине. Старчоус споткнулся, покатился по земле. Никита подбежал, схватил его за шиворот. Тот выл от бессилия, отбивался. Он уже все понял, использовал любую возможность, чтобы спастись. Сокрушительный удар в челюсть опрокинул злодея на спину. Что-то трещало, крошилось во рту.

– Эй, давай нежнее, – предупредила Анна. – Ему еще лекцию читать благодарным слушателям. Неприятно, если будет шепелявить.

Никита не видел в этом ничего неприятного. Давно забыто про чистые руки и холодный разум. Этот змей, как угорь, постоянно ускользал. Но сегодня все – отговорила роща золотая. Он толкал в спину пойманного негодяя.

– Слезай, – сказала Анна, наставив на него пистолет. – И без глупостей. Или пуля в позвоночнике – твоя.

Старчоус обессилел, с трудом волочил ноги. Нормально спуститься не удалось, сорвался, покатился, воя от боли и страха. Его зафиксировали в одном из каменных мешков в стороне от прохода, привязали запястье к ржавой трубе. Пленник извивался из последних сил, но подняться уже не мог.

– Что ты хочешь, Платов? – демонстрировал он свою полную осведомленность в том, кто есть кто. – Тебя возьмут уже сегодня, остаток жизни проведешь за решеткой… Суки, как же я вас ненавижу, поганое большевистское племя… Хочешь денег, Платов? Скажи, сколько хочешь? Все отдам… Что же вы делаете, вурдалаки краснопузые… Платов, как ты можешь, у меня же дети, внуки… Убери свою прошмондовку от меня, Платов, что она делает?

Вступать в пререкания было излишним. Усталость тянула к земле. О чем тут спорить, когда все ясно? Никита сидел на обломке кирпичной кладки, курил сигарету за сигаретой – давно он этим не занимался, надо наверстать. Анна отогнала за угол машину, вернулась. Фонарь, пристроенный на кирпиче, озарял извивающееся на полу тело. Анна извлекла из сумки кассетный магнитофон, отложила в сторону. Сделала преступнику инъекцию, да так, что он поздно спохватился, отчаянно взвыл. Вскоре спонтанные движения стали слабеть, дыхание участилось, закатились глаза, морщинистое лицо врага заблестело от пота. Анна посмотрела на часы и пересела к Платову. Стали ждать, впадая в какую-то неуместную меланхолию. Он чувствовал ее плечо.

– Слушай, – сказала Анна, – а приговоренным к смертельной инъекции дезинфицируют место укола?

– Не знаю. Наверное.

– Зачем?

– Чтобы инфекция в кровь не попала.

– А-а… – Анна понятливо кивнула.

Снова ждали, молчали. Смотреть на то, что происходило дальше, было противно. Старчоус что-то хрипел, пускал слюни, иногда истерично смеялся. Говорил много, охотно, глотал слова. Про жену – дочку полковника деникинской армии, чудесную женщину, патологически ненавидящую все советское; про дочерей, владеющих небольшим типографским бизнесом; про очаровательных внуков (которым и впрямь ничто не мешало быть очаровательными). Анна тактично подталкивала в нужное русло, включила магнитофон. Никита намеренно предоставил это удовольствие Анне – человеку постороннему. В затуманенном мозгу Старчоуса она пока не отпечаталась. Присутствие Платова могло повлечь отрицательную реакцию. Голос Анны обволакивал, звучал как голос гипнотизера, сотрудница знала свое ремесло. Старчоус отвечал на вопросы, сначала вяло, потом увлекся, вываливал информацию, иногда спотыкался – что-то мог подзабыть. Шуршала в кассетнике лента. Никита сидел на камне, равнодушно слушал откровения этой мрази, ничего не чувствуя. Анна сидела на корточках, делала свою работу. Старчоус перечислял учебные заведения, которые курировал в период Второй мировой войны – в Восточной и Западной Галиции, на Волыни, во Львове, в Белостоке. Руководство абверштелле – штурмбанфюрер Нитке, оберштурмбанфюрер Кацлер – последний, кстати, жив и также сотрудничает с британцами, собирающими информацию о группе советских войск в Германии. Звучали фамилии братьев-славян, наравне со Старчоусом предавших Родину и сделавших карьеру в немецкой разведке. Многие из них до сих пор здравствовали, плодотворно трудились – на других, разумеется, господ. Семен Гнатюк, Никола Бубенный, Георгий Панкратов… Где их найти? Предоставлялась подробная информация – иных уж нет, зато отдельные господа имеют конкретные адреса и новые фамилии… Нынешнее руководство разведцентра, компетентные лица в Лондоне, выдающие задания: мистер Гарри Стоун, шеф «восточного бюро», сэр Генри Лауди, специалисты по Советскому Союзу Роберт Шерман, Питер Андервуд… Явки, телефоны в Советском Союзе. Завербованная в 44-м году агентура – не все, в отличие от известной троицы, плетут интриги и пытаются убить посланца с Запада, – большинство соглашается работать, и ручеек секретных сведений стабильно утекает… На этом месте Никита насторожился, стал слушать. Вербовке подлежали лица, сделавшие карьеру в партийных и советских органах, работающие в оборонной отрасли, в атомной промышленности, имеющие отношение к авиации, флоту, энергетике… НИИ «Буревестник» в Горьком – учреждение, тесно связанное с уральскими производителями танков и другой бронетехники: Цвигун Федор Макарович… Новосибирский «Гипромашпром» – ведущий специалист Лапин, настолько компетентный, что его никак не хотят отпускать на пенсию… НПО «Техномаш» – главный инженер Лазаренко, Челябинский тракторный завод (тракторы он тоже производит) – замдиректора по производству Никитин… Оружейный завод имени Дегтярева, производственный гигант «Южмаш»… Заместитель председателя керченского горисполкома Олещенко, второй секретарь куйбышевского обкома партии Нагибин. Доктор Ткачук, старший анестезиолог, место работы – спецотдел по обслуживанию высших государственных и партийных руководителей, в просторечии – «Кремлевская больница»…

Лучше бы не слышать всего этого… Информация была бесценной, возможно, сами кураторы не представляли объем знаний, бывший в голове своего работника. Анна перевернула кассету. Запись признаний преступника продолжалась не меньше часа. Голос Старчоуса начал слабеть, спотыкаться, он невнятно произносил слова, жевал согласные. Туманился взор. Как-то ненавязчиво он начал нести бессвязный вздор.

– Это все, – обернулась Анна, – продолжения не будет. Доза была увеличена. Если ввести еще, он умрет. Но мне кажется, что все основное он сообщил.

– Мне тоже так кажется, – кивнул Никита. – Будем сворачиваться.

Возникла неловкая пауза. Не его это – убивать безоружных людей. Безоружных мразей – тоже не его. Анна вздохнула, склонилась над своей сумкой. Снова появился шприц, ампула с препаратом. Она плавно ввела «лекарство» в вену. Не продезинфицировала, – подумал Никита. Реакция последовала через несколько секунд. Пальцы умирающего задрожали, застучали по полу. Струйка слюны потекла с губ. Анна ждала. Тремор утих. Она приподняла веко, проверила пульс. «Тетя доктор», – подумал Никита.

– Все? – спросил он.

– Все, – кивнула Анна.

– Вынимай кассету и уходим. – Никита начал подниматься. – Убирать не будем, времени нет, чует мое нездоровое сердце…

Взяли только фонари, заспешили к выходу. Правильно чуяло сердце! Спецслужбы работали. Не прошли и половины пути с включенными фонарями – встали как вкопанные. С улицы доносился шум, перекликались люди. Проехала машина, свернула за угол, и крики усилились. В них звучали торжествующие нотки. Горло перехватило. Навалилась тоска. Глухо выругалась Анна. Машину, спрятанную за углом, искали недолго. Наконец-то их поиски увенчались успехом! Никита выключил фонарь.

– Гаси свой, – прошептал он. – Они еще не знают, где мы. Будут прочесывать все здания.

Но кто-то заметил сполохи света из подвала. Ажиотаж усилился. Хрустела крошка, самые энергичные уже лезли в подвал.

– Не спускаться! – крикнул Платов по-французски. – Я буду стрелять!

– Не прокатит, Никита, – выдохнула Анна. – Они знают, что нас двое.

Не было времени что-то выдумать. Мысли метались, подкрадывалась безысходность. Но шумиха улеглась. Люди затаились, задавали вопросы – видно, консультировались с начальством. Лезть под пули как-то не хотелось. Никита потянул Анну за рукав, побежали обратно, держась за руки. Выделялся на фоне серого неба рваный проем. Лестница развалилась, но теоретически выполняла свое предназначение. И здесь не повезло. Здание объезжали машины. Распахивались двери, бежали люди. Поскрипывал эфир в средствах связи. Отчаянные головы пытались забраться в подвал. Анна выстрелила в потолок в целях профилактики. Волна откатилась, и здесь начались активные консультации. Никита повлек молодую женщину за ближайший простенок. В нише валялись горы строительного мусора, стояли прислоненные к стене поддоны. Выли сирены, подъезжали новые машины. Спецслужбы в эту ночь работали совместно с полицией.

– У вас есть две минуты, чтобы выйти из подвала! – пролаял голос в громкоговоритель. – Затем мы запускаем в подвал служебных собак!

– Ладно, хоть не газ «Циклон-Б», – проворчал Никита. – Слушай сюда, Анна. Мы хорошо поработали, но теперь нужно выбирать. Давай пистолет, залезай под эти поддоны, навали на себя какого-нибудь дерьма. Я попробую их отвлечь. Как образуется просвет, сразу делай ноги. Они побегут, чтобы схватить меня, в этот момент и проскочишь. Ты должна выбраться, и это даже не обсуждается. Я старше тебя по званию – слушайся. Извернись, доберись до Брюсселя, сделай по дороге пару копий с кассеты. Передай запись по нашим каналам. Это бомба, ты и сама понимаешь, насколько важны эти сведения. Мы одним махом накроем огромную сеть. И это важнее таких пустяков, как отбытие срока в бельгийской тюрьме. В бельгийской, заметь, а не в гаитянской.

– Нет, Никита, подожди, – Анна замотала головой, – должен быть другой выход…

– Он есть, – согласился Платов. – Бельгийцы берут нас обоих. И давай не обсуждать приказы, офицер. Мне, кстати, плевать, что ты работаешь в другом ведомстве. Сбеги из этих подвалов. Ставки слишком высоки. Выйдешь на параллельную дорогу, лови попутку. Деньги, надеюсь, есть. Я буду молчать. О чем бы речь ни шла на допросах, буду молчать. Не знаю, как долго продержусь, может, день. За это время ты должна быть далеко. Ну все, родная, давай… – Он взял ее за плечи, крепко сжал. Анна задрожала, глаза заблестели…

Он медленно шел по коридору, стрелял в потолок – чуть с наклоном, чтобы штукатурка не сыпалась за шиворот. Кончились патроны, выбросил пистолет. Заричал: «Я один! Моя коллега уехала с полученными материалами час назад!» Логика с правдоподобием в этом утверждении сильно хромали, и в дальнейшем он не собирался на этом настаивать. Нужна пусть даже химерическая лазейка для Анны. Он стоял, расставив ноги, посреди широкого прохода и снова ничего не чувствовал. Ни отчаяния, ни досады. Одного лишь хотелось – выполнить задание до конца. Ставка больше, чем жизнь, или как там. Впрочем, на последнюю никто и не покушался. Фонари светили в затылок, в лицо, с двух сторон зажимали люди в штатском. Полиция держала оцепление. Мелькали в свете фонарей сосредоточенные, немного боязливые лица. Майору заломили руки, повалили лицом в грязный пол. Грима на лице сегодня не было, тросточка тоже осталась в прошлом. Он выворачивал голову, чтобы было чем дышать, терпел неджентльменское обращение. Труп Старчоуса в нише произвел впечатление. Агенты галдели, как сороки, но руки не распускали. Кто-то запнулся о магнитофон, подхватил с пола сумку Анны. Никиту схватили под мышки, погнали к лестнице. Он вертел головой, насколько позволялось, работал ушами. Агенты рыскали по подземелью, больше никого не нашли, во всяком случае, женщина голос не подавала. Его вывели на улицу, подтащили к машине – невзрачному вместительному фургону. Поодаль стояли полицейские машины, работали проблесковые маячки. Какой-то тип в черной куртке и в галстуке невежливо светил фонарем в лицо.

– Месье, с вами была женщина, где она?

Какой же это бальзам на раны! Он чуть не рассмеялся агенту в лицо.

– Месье, я же вам французским языком сказал, что я один. Да, со мной была моя коллега, но возникли срочные причины, и она уехала.

– На чем она уехала? – настаивал агент. – Машина, на которой вас видели, находится здесь. У вас была еще одна машина?

И вот на этом месте Никита решил воспользоваться правом на молчание. Молчать теперь предстояло долго. Агент, не получив ответы, начал раздражаться. Право на молчание оказалось так себе правом – не сдержавшись, сотрудник SGRS двинул его по уху. Что-то недовольно проворчал коллега. Никиту схватили за руки, заволокли в фургон и бросили на сиденье. Руки были скованы наручниками, пришлось повозиться, чтобы придать себе приемлемую позу. За окном переливалась «цветомузыка», шумел народ. Напротив сидел угрюмый малый и пожирал его глазами. Ждали минут десять. Затем в минивэн стали садиться мужчины, недобро косились на задержанного. Ищут, но пока не нашли, – сделал вывод Никита. Конвой состоял из трех человек, еще один взгромоздился за руль. Машины сопровождения, насколько он понял, не было. Остальной личный состав, включая полицию, искал ветра в поле…

Машина плавно начала движение, развернулась, покинула заброшенный приют богомольцев. Через несколько минут выбралась на шоссе, повернула к Брюгге. Никита закрыл глаза. Он был спокоен, как удав. Пусть все идет, как и должно идти…

На ночной дороге в чистом поле фургон с ревом обошел подержанный полногабаритный седан. Никита открыл глаза, уставился в окно, но увидел лишь хвост пролетающей «кометы». Седан вильнул, подрезая фургон, водитель от неожиданности вывернул баранку. Громоздкий минивэн вылетел на обочину, сполз в канаву водостока, накренившись на правый борт. Затрещал ломающийся бампер, заклинило колеса. Пассажиры покатились к борту, не успев ничего сообразить. Никита зацепился ногой за ножку стоящего впереди сиденья, схватил скованными руками подголовник. Агенты возмущались и негодовали, образовался клубок. Кто-то сильно ушиб плечо. Из седана выскочила взбешенная женщина в маске, бросилась к водительской двери фургона. Водитель оказался единственным, кто в этой ситуации мог покинуть автомобиль. Он распахнул дверцу, взбешенная «амазонка» схватила его за руку, выдернула из кресла. Бедняга с воплем повалился под колеса. Получил звонкую затрещину, вырубившую его, и пистолет из заплечной кобуры перекочевал в хрупкую женскую длань.

– Буду стрелять! – закричала «амазонка» по-французски, перепрыгивая канаву, выругалась на каком-то незнакомом языке.

Она держала стойку, сжимала рукоятку обеими руками. Это было что-то эпичное, Платов не верил своим глазам. Анна оказалась не из тех, кто бросает своих. Она не зря предупреждала – дважды надавила на спусковой крючок, когда кто-то из конвойных потянулся за стволом. Пули разнесли стекло, пассажиров забрызгало осколками.

– Выбираться по одному! – скомандовала дама. – Жить хотите – выполняйте! Увижу что-то не то, стреляю на поражение! Вперед, господа, вперед! Медленно выползаем, оружие и средства связи бросаем на дорогу, а сами – в поле, в шеренгу становись и руки за голову! Первый – пошел!

Агенты выбирались на четвереньках из накренившейся машины, выполняли полученные указания. Баба явно была не в себе, а жизнь – одна. И прожить ее надо так, чтобы не было больно. Они стояли в поле, задрав руки, уныло глазели на одинокую (и изначально безоружную) девицу, справившуюся с четырьмя мужиками. Никита вылез последним, пошутил:

– Мне тоже в поле?

– Тебе не надо, – помотала головой Анна. – Собери все, что валяется на дороге, и брось в багажник. Эй, господа, у кого ключи от наручников? Бросайте же!

Прежде чем сесть за руль, она дважды выстрелила по колесам фургона. Может, и не стоило, машина прочно застряла в кювете. Агенты спецслужбы, оставшиеся без оружия, средств связи и передвижения, уныло смотрели, как уходит седан…

На втором километре Анна свернула на примыкающую дорогу, замелькали перелески. Покосилась на спутника:

– Что?

– Ничего, – улыбнулся Никита. – Боюсь задать вопрос…

– Вот и не задавай, – огрызнулась Анна. – Не волнуйся, я никого не убила.

– Спасибо, – сказал Никита.

– За что? А, за это… Не стоит благодарности, кушай с булочкой, товарищ майор. Давай помолчим, мне надо сосредоточиться.

Дальнейшие четверть часа они безмолвствовали. Бежали за окном деревенские пейзажи. Потом опять была трасса – уже параллельная, мимо проносились населенные пункты с устремленными в небо шпилями церквей. Полученная фора заканчивалась, пора было прятаться. Анна спешила убраться подальше. Проехала спящую деревню, мостик через звенящую речушку, заехала в сарай заброшенного фермерского хозяйства. У сарая не было ни окон, ни дверей, а также двух стен, что и позволило заехать. Хозяйство давно разорилось, не выдержав жестокой конкуренции. «Было бы колхозом, никогда бы не разорилось», – подумал Платов. Ночь казалась бесконечной, хотя фактически только начиналась. Анна откинула голову, в глазах опять блестели слезы. Но она передумала плакать, помотала головой и стала рыться в карманах.

– Кассета при тебе? – спросил Никита.

– Не знаю, потеряла где-то… – Она продолжала хлопать по карманам.

– В смысле?!! – Ужас накрыл с головой.

– А, нет, вот она. – Анна нащупала пропажу, с хитринкой покосилась на спутника: – Что с тобой?

– Больше так не делай. – Он через силу сглотнул, стал обшаривать свои карманы, нашел сигареты, на которые не покусились местные рыцари плаща и кинжала. – На каком языке ты там ругалась?

– Вообще-то иврит… Я не очень в нем сильна, знаю только несколько крепких выражений…

– Понятно, – засмеялся Платов. – Надеешься свалить эту дикую историю на израильский Моссад? В принципе, попытка не пытка. Мы же нигде не оставили «русский след»?

– Ты же не ругался при задержании на русском языке матом? – покосилась на него Анна.

– Кажется, нет… Кстати, что агенту Моссада мешает ругаться на русском языке матом?

– Да, это так. – Анна прыснула, но быстро вновь стала серьезной. – Уму непостижимо, мы с тобой еще и шутим. Предлагаю отдохнуть несколько часов, иначе завтра будем просто никакие. Впереди тяжелый день… если нас не схватят уже на рассвете. Я пересяду. Ты тоже можешь… если хочешь.

Анна вышла из машины, перебралась назад. Никита, смутившись, отправился за ней. Заднее сиденье было настоящим диваном. Он сидел как дуб, не зная, как себя вести. Анна прижалась к нему – легонько, словно для опоры. Поколебавшись, он обнял ее, поцеловал по-братски в щеку. Она приподняла голову – Никита достал до губ. Губы были сухие, как пустыня.

– Все, хватит. – Она опустила голову. – Не спеши, герой, успеешь еще… Давай поспим, время позднее…

– У тебя есть план?

– Да что ты, откуда? Все пошло не так, как планировалось. Лукас знал, кто поможет, я – не знаю. Он не всегда со мной делился тем, что знал. Могу предложить лишь посольство в Брюсселе – если доберемся. Из посольств, знаешь ли, экстрадиций нет. Хочешь прожить остаток жизни в посольстве? – Анна приподняла голову. – Выращивать цветы в оранжерее, умные книжки читать. Однажды что-нибудь и придумаем…

«Мелочи жизни все это», – думал Платов, закрывая глаза. Сон накатывал волнами. Он обнял молодую женщину, стал проваливаться в сон…

Примечания

1

Происхождение выражения приписывается французскому философу-схоласту XIV в. Жану Буридану. Он доказывал, что поступки живых существ зависят не от их воли, а исключительно от внешних причин. Свою мысль он подтверждал примером осла, который должен умереть с голоду, если две охапки сена будут находиться на равном расстоянии от него, так как при абсолютной свободе воли он не сможет выбрать, какую охапку съесть первой.

2

SGRS – Общая служба информации и безопасности.

3

Let it be (англ.) – пусть будет так.

Content

Валерий Георгиевич Шарапов
Список чужих жизней

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания