Пожарский-2

01. ФЛЭШБЭКИ — СТРАШНАЯ ВЕЩЬ!

НАШИ ЛУЧШИЕ СТУДЕНТЫ

Интересно, в других группах студенты по обмену тоже есть, или всех примечательных персонажей сплавляют на непопулярный боевой факультет? Типа: вас и так мало, не перетру́дитесь тут? Но из тридцати двух — пятеро, это ж приличный процент. И если не считать сходу выкаченных претензий от альвов — всё чинно-важно, здрассьте-здрассьте, мы очень рады, тыры-пыры — и-го-го. Да и альвы-то, наверное, чисто в силу природной наглости выступили: ну, а вдруг, прокатило бы?

Я завёл ручку-самописку и принялся рассматривать камешки, которые Кузьма принёс, размышляя, что я и сам хорош, и нежным одуванчиком отродясь не был, даже когда нас со Змеем в первый пробный обмен послали.

Ну, с другой стороны, первому блину комом быть и полагается.

852 года назад

Эта идея мне с самого начала не понравилась.

Во-первых, согласия ни у кого не спросили, тупо поставили перед фактом. Царевич, едете вдвоём: ты и Змей. Во-вторых, эта, мать её, поездка не освобождала от экзаменов. Типа, ты начинающий, перспективный маг, вот и крутись как хочешь. В-третьих, вообще не было понятно: чего от поездки ждать? Но декан сказал: «Надо!» — и мы полетели.

А! Ещё способ доставки страшно порадовал.

Таких огромных птиц я ещё не видел. Я даже заглянул в тонкий план. Удивительно, но никаких магических вмешательств. Просто огромная тварь. Интересно, что она жрёт (вернее, кого)? Надеюсь, не студентов по обмену…

В маленькой кабинке на спине исполина было ветрено и холодно. Впрочем, смуглого горбоносого пилота, одетого в перья и лоскутки шкур, это вообще не волновало. Я слегка толкнул Змея в бок:

— Обратил внимание на клюв?

— Ты про нос пилота?

— Остолбень королобый, нашел время шутить! Я про птицу.

— Сам такой. Обратил, конечно. Чем они на родине питаются? Такая туша коровы три за раз, наверное, сжирает…

— Может, у них там водятся крайне здоровые коровы…

— Ну да, ну да…

— Ты спросил у ректора: куда мы?

— Спросил, а он мне сказал, что это испытание. И даётся это испытание самым сильным. Новая программа какая-то, студенческий обмен премудростями.

— Да не о том речь! Куда летим?

— Да не знаю я. Но морды похожие в книге народностей видел. Кажись, они эти… Солнцепоклонники, что ли?

Ядрёна-Матрёна!

— Скажи мне, что ты пошутил.

— Да я серьёзно. Очень уж типаж характерный. И называются, — Змей покрутил головой, настраиваясь, — щас, главное, язык не сломать… Теотиуаканты…

Услышав последнее слово, возница встрепенулся и обвёл нас внимательным взором.

— О! Смотри, как встрепенулся. Кажись, они и есть. От же ж, куёлда елдыжная, свезло так свезло!

— А чего такого-то? — Змей удивился. — Да и пусть на своё солнце кланяются, нам-то с того…

— Эх ты, Змеюшко… И в кого ты у нас такой наивный? У этих ребяток очень занимательные практики жертвоприношений.

— Да мало ли кто… — Змей обиделся. — И что теперь? Я, может, и сам, когда по Малой Азии ездил… курочку там… Её, между прочим, даже съесть потом можно!

— Читать надо больше. У них не кур. И даже не коров. Да-да, самых натуральных человеков, причём, с особой жестокостью. Может, и жрут их потом, но это не точно. Такие же простые и честные красавчики, как наш славный пилот.

— Вот же пиштец, — пробормотал Змей. — И это нас туда по обмену? Декан, маракушка, приедем я ему нашествие мышей обеспечу!

— Вот на этом он тебя и спалит. Кто у нас сильнейший зооморф на потоке?

— Ту я же не сам в мышь превращусь…

— Змей, вот только не надо мне на уши приседать. Знаешь, что тебя выдало? Я когда свитки по призыву брал, там на полях, твои комментарии и заметки! Ты хоть стирай их, прежде чем сдавать в библиотеку! Такого корявого почерка на потоке больше ни у кого нет.

— Мда. Спалился. Но мышей я всё равно призову.

— Да потом-то делай что хочешь, нам бы три месяца до этого потома как-то прожить. Живыми остаться, пусть даже не совсем целыми. Если что, Кощей вылечит.

— Типун тебе на язык, Царевич, мне моя шкура очень, знаешь ли, дорога какая она есть!

Летели очень долго. Прям очень. Три раза садились, первый раз в каком-то поле, потом в горах. Пилот слезал, долго отвязывал какие-то тюки, кормил птицу. Чем — мы со Змеем специально не смотрели. Может секреты какие, лишнего узнаем, сбросят с поднебесья… Нам-то, конечно похрен, Змей сам спустится и меня подхватит. Но объясняться потом в Академии, почему мы честь альмы матерной уронили…

Ночевали прямо в кабинке, на лету. Пилот спал так же, как летел — сидя. Честно говоря, не вполне понятно было: спит — не спит? Мы же со Змеем кое-как умостились на каких-то попонах между креслицами.

Потом под крыльями раскинулся голубая гладь океана. Летели ещё полдня, покуда вдали не показалась темная полоска берега. Даже невозмутимый пилот, казалось, повеселел. Да и гигантский орел стал чаще взмахивать крыльями, тоже, небось, домой хочет.

И ВСЕ СТРАШНО РАДЫ. ОЧЕНЬ СТРАШНО

Приземлялись прямо в центре оживлённого города. Птица плюхнулась посреди огромной площади, пилот что-то хрипло каркнул на своём и махнул рукой. Выгружайтесь, типа. От небольшой группки встречающих к нам подошёл мужик, одеяние которого меня просто потрясло. Плащ, странная вроде как корона из золота, камней и перьев на голове, такие же браслеты, чресла тряпкой обмотаны, сандалии — и всё. Хрена се, мода. Может, жарко тут у них преизрядно?

— Вы рады быть в городе, где родились боги! — не считая забавного акцента, язык переговорщика был довольно чист и понятен.

Только почему «рады»? Или это неточности перевода? И какие боги тут родились? Вот, по-любому, Перун не отсюда.

— Вы счастливы пройти божественное испытание! — ещё более настойчиво объявил мужик.

М-да, кажись, не перевод виноват. Слишком они напирают на наше счастье. Видимо, мы должны кипятком писать от важности события. И что ещё за испытание? И, главное — с места в карьер?

— Ты в курсе, зачем мы тут? — Змей спросил почему-то у меня, но ответил снова встречающий:

— Вы рады пройти испытание, — уже с нажимом произнёс он.

— Ну, рады так рады, — Змей наклонился к моему уху и тихонько прошептал: — В крайнем случае, разнесём эту халабуду — и домой свалим.

Тоже верная мысль. Я собрался. Мы неизвестно где, и неизвестно какие силы нас встречают. То ли друзья, то ли враги.

Я огляделся. Удивительное место, всё-таки. Жарко. Всё такое… как бы сказать… немного излишнее? Слишком голубое небо, слишком яркая зелень, как-то всё… чрезмерно, что ли?

Что ещё удивляло, почти всё из камня. У нас-то больше деревянное. А тут — мощённые камнем дороги, лестницы, дома, даже речка в каменные берега забрана. И везде барельефы всякие по камню вырезаны. Это ж сколько работы-то, ужас!

А вот люди поголовно полуодеты. Всё такое пёстрое. Мужики тряпками на чреслах ограничиваются. Причиндалы прикрыл, ожерельями-браслетами обвесился, перьев куда ни попадя понавтыкал, в свободных местах раскрасился — и ты прекрасен, как павлин!

Женщины, конечно поскромнее. Но не все. Несколько раз видел, как проходили молодки, из одежды — только юбка и бусы. Прям сиськи наружу. И ничё так сиськи, я вам скажу. Я бы подержался.

Стоим со Змеем, глазеем, молчим.

Встречающий, видать, понял, что мгновенного счастья от прохождения испытаний с нас не дождётся, и разморозился:

— Следуйте за мной!

Ну, следуем, так следуем. Змей вновь наклонился к уху:

— Пару щитов готовь, на каждого. У меня время полной трансформации пятнадцать секунд, прикрой, а потом уже я тебя.

Вот Змей гад, а? Всё говорил, что минимум двадцать пять секунд ему надо, а как припёрло, реальные данные даёт. И кстати, не факт, что и тут не приврал.

Но щиты я приготовил.

Провожатый повёл нас к невысокой геометрически правильной горе, сбоку с вершины спускалась лестница. Отставить, это не гора невысокая, это пирамида охрененных размеров! Вот они по каменному делу с ума сходят, аж не по себе становится.

Поднялись на вершину.

В центре пирамиды, у тёмного входа, стоял полированный черный камень. И густо пахло кровью.

— Ну что? Тут нас и кончат? — не удержался Змей.

Проводник одарил его возмущенным взглядом и почти приказал:

— Вы рады положить ладонь сюда, — он указал на центр этого, видимо, алтаря.

— Зачем? — я внутренне приготовился к бою. — Что-то я не чувствую в себе особой радости по этому поводу.

Внезапно из входа в пирамиду раздался мелодичный голос:

— Не стоит бояться. Быть на стороже правильно, но бояться не стоит.

Из темноты входа к нам вышла ослепительной красоты брюнетка. Именно ослепительной. Корона из золота и ярких перьев, здоровенные золотые серьги, золотые колечки, вставленные в соски полной обнаженной груди, от одного кольца до другого тоненькая цепочка протянута, в пупке тоже самоцвет сияет, лоно скудной тряпочкой прикрыто, на ногах сандалии витой кожи и браслеты на руках. Из одежды — всё.

Рядом шумно сглотнул Змей. А я почему-то разозлился. Чё, Царевич, баб полуголых с сиськами наружу раньше не видел? А в голове подлая такая мыслишка: «Ну, будь честен, с колечками в сосках, да ещё с цепочкой — не, не видел».

— Чем обязаны чести лицезреть сие великолепие? — я кивнул провожатому на девушку.

— Мать народов Чимальма почтила вас, чужеземцы, своим присутствием. Вы рады почтительно склонить голову в знак покорности.

— Ага. Прям щас! Перед чужими князьями шею ломать не буду. Я перед своим-то не всеми кланяюсь! Чай своя кровь тоже не водица!

— Чужеземец, ты!..

— Хватит, Юм Кааш, — перебила его девушка.

Опа! А она явно в местной иерархии постарше будет. Невзирая на молодость. Она улыбнулась:

— Если чужеземец столь горд и силен, как считает, то пусть сразу идёт на экзамен-испытание. Чужеземец, положи ладонь на камень Кинич Ахау — и иди в великую пирамиду.

— Зачем прикасаться к этому камню?

— Бог солнца Кинич Ахау сохранит твою жизнь, если ты погибнешь в пирамиде. Мы принимаем экзамен, а не убиваем магов. Тем более, чужих студентов.

— Как ваш бог сохранит мне жизнь?

— Ты слишком любопытен, чужеземец, но я скажу тебе. Если ты по какой-либо причине погибнешь, ты восстанешь из небытия здесь, у входа в Великую пирамиду. Но восстанешь без вещей, таким, как тебя родила мать. Твоё мёртвое тело и вещи на нём останутся в пирамиде.

— Как я узнаю, что прошёл испытание?

— Дойди до сердца Кинич Ахау.

— Змей, идёшь?

— Знаешь, Царевич, что-то мне очково. Я на такое не подписывался. Лезть в катакомбы какие-то… Вернусь, скажу декану, что не сдал иноземный экзамен, да и всех делов. Ну его.

— А я прогуляюсь. Зря, что ли, летели?

Вот балбес, чего он мне заливает? Я же прекрасно вижу, почему не хочет в пирамиду. Боится он, ага! Сам глаз с этой Чимальмы не сводит, горячий горный парень. По любому, пока я в кишках пирамиды шариться буду, попробует подкатить к дамочке. Да и ладно.

— Хрен с тобой. Оставайся недоучкой, а я пошёл.

Я подошёл к камню, приложил ладонь к центру. Ничего не произошло. А может я просто, не почувствовал?

— Где тут проходит экзамен?

Девица сместилась в сторону, качнув цепочкой на грудях. Не, ну правда, таких украшений я ещё не видел, будет, что нашим девчонкам рассказать. Опять будут хихикать, обзывать меня охальником и предъявлять доказательства, что у них такой срамоты и непотребщины нет и в жизни не будет. Я представил себе разворачивающиеся перспективы и улыбнулся.

Чимальма недоумевающе выгнула бровь и царственно повела рукой на темноту входа:

— Тебе туда.

— Бывай, Змей!

— И тебе не хворать, — улыбнулся друг.

Я обошёл алтарный камень, Чимальму и зашел во тьму.

В следующий момент я осознал себя стоящим в небольшом каменном зале из которого крестом выходили четыре коридора. Факела на стенах давали хоть и колеблющийся, но всё же свет. Ага, лабиринт, как он есть. Иди куда хочешь, Дима. А и пойду!

Я выбрал тот коридор, что перед лицом. Решение очевидное, и ничем не хуже, чем все остальные. Перед входом повесил на себя три щита и смазывание. Последнее было моей собственной разработкой: размывало мой силуэт и словно немного растворяло его в окружающих тенях.

Что примечательно, в этой пирамиде совсем пыли нет. У нас в любом помещении, день постоит комната пустой — уже тоненький налёт собирается. А тут словно только что с мылом пол вымыли. Да и стены, пожалуй. Но это, к слову, и хорошо — следов не оставлю. А теперь пошли, чего стоять?

Медленно прошёл в коридор. Пока ничего сверхъестественного, поисковое заклинание ловушек не выявило, ви́дение тоже. Простые стены, простой пол, потолок. Всё каменное, что неудивительно. Факелы на стенах потрескивают. Атмосферненько.

Коридор вывел в ещё один зал. В этом было по три двери справа и слева, и за первой левой кто-то говорил. Опа! А я что — в этом лабиринте не один?

Я бесшумно подошел к двери, для разнообразия в этом каменном мире, деревянной. Прислушался. Женский голос спорил с мужским. Странные растянутые гласные, голос взрослый, а выговор такой, словно ребенок лепечет. Ясно, что смысл разговора мне никто не переведёт, но интересно же…

Подошел к следующей двери. За ней тишина. Осторожно потянул за веревочную ручку. Дверь, тихонько скрипнув, отворилась. Комната, кровать, стол, табурет. Странный лабиринт. Или это комнаты для экзаменуемых?

Спор в соседней комнате внезапно прекратился. Кажись, меня услышали… И куда тут прятаться? Чего-то мне не хотелось пересекаться с конкурентами. Попробуем по-старинке. Заходить в комнатушку не стал, подпрыгнул и, прилипнув к стене, отполз под потолок зала, в угол. Глядишь, в тенях не заметят.

А вот к следующему я не был готов. Из комнаты, где спорила парочка, вышла девочка лет десяти. Мёртвая девочка. Это было понятно уже по тому, что грудная клетка ребёнка была разворочена и осколки рёбер торчали наружу. Маленькая упыриха обвела взглядом помещение. Я висел почти прямо над ней и молился, чтобы урод, сделавший это, не наделил умертвие другими органами чувств, нежели они были у ребёнка изначально.

Упыриха мелкими шажками прошла на середину комнаты. Я продолжал висеть, вжавшись в стену и потолок. Из открытой комнаты выглянул здоровенный татуированный мужик. Нервно осмотрелся, но, похоже, меня не увидел. Следом выглянула дамочка. Тоже вся в татуировках, и, похоже, в потёках крови. Явно не своей, словно рисовали по ней. И даже источник крови ясен. Откуда-то взялась уверенность, что маленькая упыриха — их же собственная дочь. Получается, пока мы спорили у алтаря, эти уроды убили девочку и подняли её умертвием.

С-сука! Знал бы — зашёл сюда сразу… Может, успел бы спасти. Зато теперь никакой жалости, грохну вас обязательно. Своевременно или чуть позже. Пока висим, смотрим.

Пара татуированных уродов вернулась в комнату. Упыричка постояла и уковыляла следом. Я повисел пару минут и тоже решил свалить. Также под потолком вернулся в первый зал. Посмотрим куда меня правая дверь уведёт.

По потолку ходить не так уж сложно. Главное — убедить себя, что он как бы пол. И ничего не ронять, это важно.

Забавная штука! Ярена бесилась, что освоить потолочное хождение так и не смогла — укачивало её. К тому же, женщинам в юбках неудобно — по понятной причине. Я вот полы рубахи тоже в штаны заправил, чтоб не бултыхались. Теперь я — незаметный паучок, на том и стоим!

Всё так же по потолку я прокрался в новый коридор. После увиденных ужасов слезать желания не было совершенно. А на потолке меня заметят явно не сразу, да еще смазывание мне в помощь. Ну и снять с потолка — тоже постараться надо, сам я в подставленные ручки падать не собираюсь.

02. КАМНИ БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ

ОДНИМ ГЛАЗОМ

Я отвлёкся от воспоминаний и посмотрел на спорную парту. Белова и Муромец как ни в чём не бывало спокойно сидели рядом, слушали преподавателя и периодически что-то записывали в своих тетрадях. А я ведь выяснил, кто такие Беловы. Крошечный род состоял из двух человек: собственно, Анны и её матушки. Никаких мужчин в обозримом окружении не значилось. Однако, то, что отчество Аннушки некоторым образом совпадает с именем нынешнего государя, наводило на некоторые мысли. Илюха, интересно, в курсе?

Почувствовал взгляд. Ага, сёстры Дайго. Одна многообещающе улыбается, вторая смотрит благосклонно. Обсудили уже мою кандидатуру, ясно море. И, кажется, одобрили. Я подмигнул Момоко и сгрёб камешки в карман.

«Ну что? Эти подходящие — или ещё раз метнуться, других подобрать?» — немного нервозно спросил Кузьма.

«Подходящие, не кипишуй».

«А зачем так много?»

«Боюсь один большой не удержать. Всё же заклинание сложное, а уровень у меня слабоват. Хочу заклинание раскидать на сегменты, тогда и эффект устойчивее будет, и можно будет нежелательным сканерам подарочек небольшой прилепить. Ну что, давай делом заниматься, хватит ерундой страдать. За дозаправкой сгоняешь?»

«Уже полетел!»

КАКОМ КВЕРХУ

852 года назад

Пирамида

Следующий час я блуждал в совершенно однотипных комнатах, коридорах, переходах, и если бы не делал маленькие метки сажей от факелов — стопудово заблудился бы. Несколько раз чуть не вляпался в ловушки, которыми, судя по ви́дению, этот лабиринт был просто усеян. В итоге решил вернуться в зал с упырём и его создателями. Обновив на всякий случай щиты, я осторожно двинулся в путь — и чуть не столкнулся со зловещей парочкой!

Хорошо, что потолок в этом зале был значительно выше, чем проход в него, я только собирался спуститься пониже, чтобы перебраться через наддверную перемычку, как внизу замелькали всполохи света. По коридору кто-то шёл.

Я притаился над выходом в коридор. Вначале в зал прошаркала маленькая упыричка. С того момента как я её последний раз видел, она лишилась правой руки по локоть. Измочаленный обломок кости тускло белел в свете факела, что она несла в левой. Следом, шагах в пяти, шла парочка некромантов. Видимо, теперь они были в полной готовности. У мужика плащ, корона из перьев и странное оружие, похожее на утыканную осколками обсидиана палку. Дамочка же выступала полностью голой, только сандалии на ногах, зато сплошь разрисовалась красно-синими узорами. Из вооружения несла связку коротких копий. Они спокойно и целеустремленно двигались по коридорам и комнатам. Такое впечатление, что они уже не первый раз проходили тут. Ну, значит, мне за ними. Максимально тихо и осторожно. Посмотрим.

Слава богам, некроманты не смотрели назад (и, главное — наверх!). Из-под потолка было интересно наблюдать, как они проходят некоторые комнаты. Одну — пробираясь вдоль правой стеночки, другую — только по красным плиткам пола, не наступая на белые, ещё одну проползли ползком. При этом без видимой системы поворачивая то в одну дверь, то в другую. А несколько раз — вообще пролезая в узкие лазы, которые ещё не сразу и заметишь… вот я петлял бы тут…

Минут через двадцать они вышли в огромный зал, посреди которого возвышалась покрытая барельефами каменная колонна. А на её вершине мерцал красным здоровенный рубин. Ну, что — кажется, мы видим сердце Кинич Ахау собственной персоной. Драгоценный камень выдавал пульсирующие вспышки света, словно сердце в самом деле билось. Завораживающе красиво. И страшно.

Парочка некромантов почтительно склонилась перед залом, но дальше порога не пошла. Маленькая упыриха топталась рядом. По залу были хаотически разбросаны тонкие колонны с факелами — и больше никакого убранства. Ви́дение открывало, что пространство полно ловушек. Мощные линии силы — разноцветные, похожие на гигантские слегка растрёпанные канаты — переплетались, напоминая сложнейший узор. И если бы не его предназначение, я бы полюбовался им подробнее. Ну правда, красиво.

Меж тем, переговорив о чём-то, некроманты отправили упыричку к ближайшей колонне. Маленькая мертвая девочка подошла, куда сказали, и надавила на единственный выступающий камень. Наверное, кнопка или рычаг? В узоре ловушек пропала линия силы, и по нему покатились изменения. Линии перекраивались, накладывались друг на друга. Гениальное в своей красоте решение. Разгадать бы ещё его. А то сидеть мне тут — не пересидеть. Пока я прикидывал свои перспективы, одна из линий плавно прошла через упырёнка, и на землю упали две половинки перерубленного тела. Теперь девочка была окончательно мертва. Боги, дайте ей хорошего посмертия. А эти уроды молча стояли, смотрели. Дамочка только голову набок наклонила, оценивая результат окончательной гибели ребёнка. Постояв несколько минут они пошли назад. Я еле успел спрятаться за наддверную перемычку коридора.

Интересно, что у них есть в запасе теперь, когда упыря с ними нет?

Некроманты развернулись и пошагали назад, видимо к своей комнате — целеустремлённо, как по Большой Ивановской. Наверное, если возвращаешься, ловушки не активируются? Я сопровождал их по потолку.

Так мы и добрались до знакомого зала с шестью комнатами. Парочка уродов зашла в свою комнату и, похоже, заперлась. Я медленно и аккуратно спустился на пол. Прокусил руку и начал рисовать руну «Скрыт» в углу у двери некромантов. Если встать в центр, то помимо невидимости, никакое заклинание поиска не могло меня обнаружить. Вот только нужно было стоять ровно в центре. Только чуть вышел — всё, засветился.

Нарисовал и встал в центр. Теперь только ждать.

Ждать пришлось реально долго. Часа четыре, наверное. Или это мне от опупенно-однообразного окружения так показалось? Ну, не важно. Главное — дождался. И вот тут я обалдел.

Мужик-то вышел в том же виде, что и в прошлый раз, а вот дамочка еле пролезла в дверь. Уж не знаю, что они там за закрытыми дверями делали, но теперь в ней было метра три роста, она просто бугрилась мускулами, а глаза у этой… э-э-э… я даже не знаю, как бы её прилично обозвать? В общем, глаза светились равномерно красным. Ни белков, ни зрачков — просто красный уголь на всё глазное яблоко.

Слава богам, они прошли мимо меня, как мимо пустого места — впрочем, так и задумывалось — и удалились по коридору. А вот теперь самое интересное. Если они сейчас дойдут до Сердца, моя затея не состоится, но что-то мне подсказывало, что даже с помощью преобразившейся бабёнки им сегодня не светит…

Я вышел из скрыта и аккуратно открыл дверь в их комнату. Никаких сторожек, даже просто замков не обнаружил. Стол, на большой тарелке какие-то пирожки, кровать, на полу непонятный рисунок, уже остывший… Запах странный — вроде и благовония, но как будто банными вениками перебивает.

Решение, как убрать некромантов, пришло внезапно, и я даже поморщился от такой злой идеи. Подобное подобным, так кажется, говорил Кощей?

На полу лежала маленькая щепка. Я подобрал её и подошел к миске с пирожками. Выбрал верхний и, плавно воткнув щепку, наполнил печево стылой смертью. Столько времени проведя с Яреной, я не мог не нахвататься магии смерти, и не только верхушки знаний у меня были. Не нравилось это направление, это да. Но мог — многое. Теперь вынуть щепку и уйти в узор. Самое трудное осталось. Просто ждать.

Некроманты вернулись довольно быстро. И были они явно уставшими и потрёпанными. Уж не знаю, что в том зале произошло, но дамочка уже не впечатляла размерами и краснотой глаз, да и мужик где-то потерял свою перьевую корону.

Теперь — внимание, главное вовремя перехватить управление…

Внутри раздались разговоры, судя по звукам, кто-то лёг на кровать. Кто-то шумно пил. Ну… Сработало! В голове появилась мутная картинка. Видение становилось всё чётче и уже через несколько секунд я видел глазами мужика. Он мой пирожок съел.

Я перехватил управление кадавром и огляделся. На кровати, на животе, лежала дамочка и болтала ногами. Отдыхает, мерзавка. Доотдыхалась.

Я направил кадавра к лежащей и заставил приобнять. Повернул её голову и впился губами в губы. Ртом полным стылой смерти. Она вначале охотно ответила, а потом рванулась в сторону, но кадавр был много сильнее. Она задрожала, задергалась и умерла. Уже не стесняясь никого, я зашёл в комнату. Спустя несколько секунд у меня было два подчинённых кадавра. В коридоре раздался шум, и когда голый мужик ворвался в комнату, кадавр, бывший его предыдущим телом, схватил его, а кадавр-подружка угостила стылым поцелуем. Думаю, хватит, возрождённую бабёнку ждать не будем.

Мы вчетвером вышли из комнаты. Память тела и навыки ещё не покинули кадавров, и мы довольно быстро и без проблем добрались до главного зала. Я — по потолку, а упыри — обычным способом, выполняя все положенные танцы для прохода ловушек.

Узор энергетических линий в главном зале изменился. Нескольких уже не было, некоторые стали тоньше, а остальные кружили по новым траекториям. Не слабо уроды тут повеселились, жаль, не видел — интересное зрелище, наверное. Ну, да ладно. Что, попробуем по-моему? Набросив на первого упыря аж пять щитов: от физики, огня, воды, земли и ментала, я повел его к ближайшему столбу. Насчёт ментала я, конечно, перестарался, упырю это было не страшно, но хрен его знает, этих перьеголовых.

Ви́дением я следил за линиями, и первому упырю пока удавалось от них уклоняться. Наконец столб. Стараясь не обращать внимания на разрубленные остатки девочки, нашёл кнопку и нажал её. Три линии узора погасли. Немедленно вернул кадавра на место. Подождём. Как я и думал, через некоторое время линии зажглись и вновь включились в неспешное движение Узора. Ну, значит, план таков — стараемся по максимуму отключать линии, потом я по потолку рву к Сердцу. Понеслась.

Я повесил на всех трёх упырей по пять щитов и отправил их к разным столбам с приказом максимально стараться уклоняться от линий. Полностью контролировать их у меня всё равно не получится. Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое — так кажется? Вперёд!

Вообще, проходка по потолку была тем еще делом. Линии Узора гасли, проявляясь в неожиданных местах, заставляя выполнять совершенно акробатические трюки. Тем более, что прыгать я не мог. Просто потому, что рухнул бы вниз, на пол. Нужно было, чтоб хотя бы одна конечность касалась поверхности, с которой я был связан прилипанием.

Сначала сиреневая линия наискось перерубила кадавра-дамочку. Потом снесло голову мужику-упырю второму. Когда я оказался прямо над Сердцем Кинич Ахау, упырю первому отрубило ноги. Плотненько. Дождавшись просвета линий, я просто отлепился от потолка и рухнул на вершину столба с Сердцем. Есть! В полёте схватил рубин, а в следующий момент грохнулся на камни рядом с алтарём.

С вершины пирамиды открывался шикарный вид на восходящее солнце. Оказывается, уже утро. А я время вообще потерял.

Поднялся, огляделся. Подумал. Покачал рубин в руке. Между прочим, про то, что ничего из пирамиды выносить нельзя, разговора не было. Вытряхнул какую-то мелочёвку из калиты, запихал в неё рубин, а уж кошель — за пазуху. А то мало ли, вдруг камушек своим красным миганием всех тут переполошит? Надо же заботиться о людях. Примерно так же, как они позаботились о нас.

Солнце вставало. Я сидел на ступенях пирамиды, ждал. Первым явился уборщик. С веником. Из перьев, конечно! Увидев меня, он споткнулся, что-то проорал и убежал. Мда. Внимательность к иностранным студентам на высоте. Ну, не очень-то и хотелось.

Следующим подошёл встречавший нас — этот, как его, Юм-чего-то-там.

— Приветствую тебя, чужеземец. Как прошла твоя первая смерть?

— Какая смерть?

Он удивлённо оглядел меня:

— Разве ты не умер?.. Хотя, откуда бы тогда твоя одежда? — Он потрясённо выпучил глаза: — Ты прошёл испытание⁈ Как⁈ Так быстро⁈ Кто тебе помогал? Говори!

— Ой, как много вопросов. А ты имеешь права их задавать? Зови лучше эту, как её, Чимальму. Она меня на экзамен отправляла, ей и отчитаюсь.

Юм, похоже, онемел от моей наглости. Потом вынужденно откашлялся и проговорил:

— Придётся подождать. Госпожа и твой друг должны вскоре подойти.

О! Кажись, Змей время даром не терял, «госпожа и друг», надо ж ты.

— Хорошо! Ждём.

Я уселся обратно на ступени и подставил лицо ветру и солнцу. Как же всё-таки хорошо…

Змей прилетел через полчаса. Грузно грохнулся на вершину пирамиды, подождал пока Чимальма слезет и обратился человеком.

— Привет, Царевич, как оно?

— И тебе не хворать, да по-разному, по-разному. Я сдал экзамен? — обратился я уже к Чимальме?

— Если ты здесь, и ты одет, значит испытание пройдено. Несомненно одно, это было самое быстрое прохождение Великого лабиринта за всю историю. Тебе кто-нибудь помог?

— Были кой-какие невольные помощники. Или недовольные, так тоже можно сказать.

— Ты не врёшь. И тем не менее, я вижу, что никто не вёл тебя за руку. Удача заслужена целиком тобой лично, — Чимальма покусала губу. — Властью, данной мне, принимаю у тебя экзамен. Вы можете покинуть Теотиуакант, — она резко развернулась и ушла.

И что теперь думать? Она так толсто намекнула нам, что можно из пирамидки двинуть… в местную академию?.. в общежитие?.. или где у них здесь студенты обитаются? Но тёте явно сильно моё выступление не понравилось, и чувствовали мы себя, словно нам пинка под зад выписали.

— Вот прямо так, да? — разочарованно прогудел Змей. — Ну их всех в задницу. Портал откроешь, Царевич? Если что, могу силы подкинуть.

— Не надо, сам справлюсь, просто по сторонам посмотри, прикрой, ладно?

— Забились!

КАМЕШКИ

Я отложил складывание корабликов и сосредоточился на построении заклинаний. По привычке прежней личности, меня так и подмывало схватить самопишущую ручку и начать выводить на бумаге схемы движения энергий — останавливать себя пришлось буквально силой.

Нет. Пожарский всё делает в голове. Предельно чётко. Выверенно.

Первым делом «рой». Часто к нему относятся поверхностно: исходная цель отбрасывает ложные зеркала, те, в свою очередь — новые, потом ещё, насколько хватит заложенного энергетического заряда. Меня такой подход не очень устраивал.

Во-первых, постоянная нагрузка быстро истощает накопитель, и по бледнеющим внешним сигналам можно достаточно чётко отследить если не точку пребывания объекта, то, во всяком случае, район с приближением до километра, а там уж можно и другие способы поиска подключить.

И во-вторых, настырный маг мог добраться до крайних точек схемы и просчитать обратный путь, выйдя таким образом на главную. Да, долго, нудно, муторно, но работает, даже если схема разброса несимметричная. Правда, маги нужны высокой квалификации. А вдруг, где-то реликтовые есть?

Поэтому я собирался построить мерцающую сетку, полностью исключающую наличие какого-либо центра. Ну, если не брать в расчёт центр Земли-матушки. Да-да, я хотел раскидать сеть по всему шарику. Из очень малого количества маячков, чтоб экономней было. Предельно малого. Чтоб одномоментно сиял, скажем… один. Да, так вообще дёшево по мане получится. И небольшой хаотический компонент, чтобы невозможно было найти никаких хвостов.

Тут мне пришла в голову мысль, что потомки всяких гранат и телефонов напридумывали — вдруг у них и поисковые системы постоянного действия есть? Поэтому привязку к поисковому заклинанию мы ставить не будем, а зарядим постоянку. На заряженных камушках лет десять протянет, а потом можно и обновить.

Итак, любой, кто ищет Кузю, с радостью заметит мелькнувшую искорку. Однако, она тут же погаснет, чтобы через две секунды тишины моргнуть снова, совершенно в другом месте. Учитывая, что таких камней я планировал поставить Кузе пять, на любой карте должно выглядеть красиво, особенно на шарике глобуса.

03. АРТЕФАКТЫ — ЭТО ВАМ НЕ ШУТОЧКИ

ЧТО ТАМ С ЧОБОТАМИ?

На перемене подошёл Илюха.

— Рассказывай, — я подвинулся, освобождая ему место на скамье.

— Ну, чего… Приехал-то я сильно кривой. А меня дядька мой у ворот караулит! Батя, говорит, заметил, что ты булаву снял. Где?.. А я стою, глазами хлопаю, с тростью этой, ой-й-й, мля… Дядька меня за шкиряк, поволок к себе, протрезвином отпоил. Я давай ему рассказывать: так и так. Он как понял, что эта палка — всё, что от булавы осталось, чуть прямо там не кончился. Всё, грит, тебе как наследнику, может, и простят, а мне — так точно кирдык. Я говорю: «Мне видение было, что это не просто булава, а древний артефакт. И вторая часть от него у могилы первого Муромца должна лежать». Сильно я, честно говоря, очканул, что батя в ярость придёт. Нёс — вот просто, что в голову приходило. Дядька давай сомневаться, а я: «Пошли в усыпальницу съездим, всё равно терять нечего. Вдруг найдём?»

— А там у вас открыто, что ли?

— Закрыто, конечно. Дядька сходил в дежурку, ключ взял. Сказал: наследнику срочно надо, его и не тормознули.

— И отцу не доложили?

— Доложили, конечно, он следом начбеза прислал. Но погоди, не гони. Приезжаем на кладбище — тишина, не по себе как-то. Хорошо, дядька у меня по свету мастер, фонарей вокруг навесил. Зашли, внутри — как в музее. Я сто лет не был, забыл уж, чего-как, давай метаться, смотреть: по углам, по полкам… Дядька говорит: «Чё ищем-то хоть?» Я ему: «Ботинки железные первого Ильи Муромца!» А он: «Да чё их искать — вон они, к копии его первого доспеха и приставлены!»

— Нормально!

— Просто как, прикинь! Я бы один сколько проваландался! Говорят, первый доспех тоже весь артефактный был…

— Ну да.

— Его по потомкам разобрали. А в ботах ничего особого не нашли, да и страшноватые они — так к копии присобачили, да ещё памятной табличкой прикрыли.

— Так там всё дело не в красоте, а в сплаве! Да в том, как он с посохом сочетается — ботинки-то только с ним работают.

— Так, кто бы знал! Слушай дальше. Не успел я чоботы в сумку спрятать — начбез явился. Чего это, говорит, Илья Ильич, вас на посещение семейных святынь ночью распёрло? А я: дело, мол, секретное и важное — срочно к бате!

— Упираться не стал?

— Да ну, шутишь, что ли? Примчались. Батяня ходит, сама суровость. Хотел сразу ругаться. Я говорю: «Бать, погоди орать, измеритель давай». Он посмотрел хмуро, но достал. Приложился я. Он грит: «И чего ты мне голову морочишь? Всё как обычно!» А я ему: «А теперь смотри-ка!» — боты из сумки вытряхнул, натянул, клюку на плечо — плюс сорок три-сорок семь! А⁈

— Даже больше, чем я предполагал.

Это значит, у самого Илюхи показатели значений в районе восемьдесят-девяносто, почти маг в силе уже.

— У отца аж челюсть отпала. Давай он тоже меряться — ему больше сотни прибавку даёт!

— Силён у тебя батя.

Ну, по нынешним временам. Почти магистр.

— А то! — довольно расплылся Илюха. — Правда, когда узнал, что железная узорная палка — это то, что от булавы осталось, впал в глубокую задумчивость, но хоть не орал. Чоботы с посохом изъял. Сказал, что помимо меня эдакий наряд желающие поносить выстроятся, из старшей родни, но мне время тоже выделят — всё ж таки нашёл, заслужил. Хотя в Академию я в нём ходить не буду, только дома, типа это наша семейная тайна, — Илья неловко поёрзал. — Не в службу, а в дружбу, прошу тебя: никому про булаву не рассказывай, а?

— Да какой разговор! — мы пожали руки под звонок на четвёртую пару и Илюха важно пошёл дальше Белову охранять.

Между прочим, может быть, за этим он тут и есть?

Интересно, как скоро Илюхин батя будет в курсе, что никакое не видение, а некий подозрительный тип из вымирающего рода древний секрет младшему Илье открыл? Полагаю, не далее, как сегодня вечером ему доложат. А скорее — уже доложили.

Мне стало немного неуютно. За каким лешим я придумал про свои дневники? Как оправдание знаний это было, конечно, удобно. А вот что я буду делать, если кто-то из сильных захочет эти дневники у меня стребовать? Одна надежда на Кузьму. Выдержит ли он, если против меня несколько родов соберётся — вопрос. А закончить вторую жизнь в какой-нибудь темнице примученным мне совсем не хотелось.

ОТШЛИФОВАТЬ

Всю последнюю пару я занимался шлифовкой составленного заклинания «роя» и второго — небольшого дополнительного сюрприза, который я назвал «толчок». Оттолкнуть должно было так, чтоб ни один сканер не захотел Кузьму (или меня) искать.

После занятий расходились уже не так шустро, как в первый день. Илья каким-то образом сумел так себя поставить, что вокруг него собирались и мажоры, и одиночки, и даже кое-кто из служилых, и даже таинственная Белова тоже стояла в этой группе (и сегодня даже, кажется, с кем-то разговаривала).

Ага. К воротам подъехал очень большой автомобиль с окнами не затенёнными, а зазеркаленными. Анна кивнула всем сразу — за ней. А Илья, что характерно, очень внимательно смотрит: дошла, села, уехала.

— Мне прям интересно, — пробормотал я себе под нос, — он скрытый телохранитель — или просто девочка понравилась?

— Я бы поставил на второе, — так же негромко высказался Кузьма, вышагнувший из тени человеком.

— Да уж в тебе-то я не сомневался! А, может, и первое, и второе, да ещё и компот в придачу? — Кузя хмыкнул. — Пошли, вежливо с людьми попрощаемся.

Мы подошли к треплющейся кучке. Почему бы и нет? Всё равно нам дождаться надо, когда тренировочная зона опустеет.

В центре обсуждений была «Птица Сирин». Несколько девочек собрались проинспектировать на предмет вкусностей:

— Илюш, пойдёшь с нами?

— Не! — махнул Илья рукой. — Мне сегодня дома вовремя надо быть — кровь из носа!

Ясно, помчится чоботы в свою очередь носить.

— А ты, Дима?

Ух ты, это мне?

— Сожалею, но сегодня у нас крайне важное и очень срочное дело.

— Что, даже и младшего с нами не отпустишь? — кокетливо надула губки Звенислава Драгомирова.

— Рад бы — но не могу, — изобразил учтивость я. — Зато искренне рекомендую мороженое «светлый Ирий», нам с моим целителем очень понравилось.

— М-м? — выгнула бровь Людмила Шаховская. — Ты ходишь в кафе с целителем?

— Вообще-то с целительницей. Откровенно говоря, это очень юная девушка.

Эффект получился замечательный. Девицы застреляли глазками, подразумевая, что они тут тоже юные, и ничуть не хуже неизвестной лекарши, и вообще — не нужна ли князю Пожарскому немедленная помощь? Смешные, ёшки-матрёшки.

В конце концов девчонки упорхнули, Илюха ещё раз спросил, точно ли мне не нужна помощь — и тоже уехал, парни друг за другом начали расходиться, и мы с Кузей тоже потихоньку направились в тренировочную зону.

Навстречу попался вчерашний лаборант. Грустный.

— Вечера доброго, — начал он, тревожно переступая с ноги на ногу. — Строго-настрого запрещено без учителей студентов пускать. Штрафы грозились выписывать.

— И большой штраф?

— Тридцать рублей! А за повторное — пятьдесят, — голос лаборанта сделался вовсе унылым.

— Крохоборы, а? — спросил я его, вызвав непонимающий взгляд. — ладно, решим и этот вопрос. Я сегодня в музей.

— Это можно, проходите.

«А эти чего тут толкутся?» — недовольно спросил Кузьма, заметив, что в помещение музея практически следом за нами вошли оба новеньких.

«Да леший их знает, — мне соседство альвов тоже не очень нравилось, но не предъявлять же им претензии, — Место общественное. Ты, главное, смотри, чтоб в момент наложения заклинаний никто не вмешивался».

Мало ли. Были прецеденты. «Ах, вам не плохо⁈» — и за плечи трясти. Начинай потом всё с начала.

Кроме нас и пары уборщиков в музее уже никого не было. Я кивнул Кузьме: «Пошли в избушку». Заклинания у меня готовы. Ждать, пока альвы уйдут смысла не вижу. Тесноты уже нет, можно работать. Я решил, что буду брать по одному камню из правого кармана, обрабатывать — и перекладывать готовые в левый. И даже успел почти доделать третий, когда в мой кокон сосредоточенности начали просачиваться реплики, всё громче и громче:

— Дамочка, я бы попросил вас…

— Твоё какое дело? Я хочу на него посмотреть.

— Это что вам — торговые ряды? В Гостиный двор идите и там глазейте сколько влезет.

— Ты соображаешь, с кем говоришь⁈

— По-моему, вы похожи на особу женского пола.

— Ах ты, хам! Мужлан! Пропусти меня!

— Я сказал: нельзя!

— Скотина! — далее последовал звук, с которым кусок мяса мог бы врезаться в наковальню, упав, скажем, с Башни четырёх стихий. Затем высокий пронзительный крик и… рычание? Рык словно подавился, а крик перешёл в скулёж.

Кузя признаков беспокойства не проявлял, поэтому я постарался сконцентрироваться и довёл формирование заклинания на третьем камне до конца. Положил готовый камешек в левый карман, к первым двум. Обернулся.

Меч стоял в двух шагах от меня и держал за глотку альва. Тихо булькающего альва. Слегка покрытого шерстью в местах, свободных от одежды. Кузя даже руку не поднял — ноги оборотня могли бы стоять на земле, если бы не висели обмякшими тряпками. За его спиной девица баюкала стремительно лиловеющую ладонь.

— Что ещё? — спросил я.

— Эта, — Кузя показал подбородком, — к тебе лезть хотела. Аж в лицо совалась. Думал, на ложе взгромоздится сверху. Отодвинул её — решила по морде меня отоварить, да с усилином. А этот решил, что если дамочка бьёт кого-то, и ей от этого больно — надо дамочку защищать. Глянь, какой красавец.

Я вообще-то к зооморфам спокойно отношусь, у меня и Змей в лучших друзьях ходил, да и сам я при случае могу хоть волком, хоть соколом, но…

— Ты должен бы знать, — холодно высказал я альву, — что в приличном обществе не принято демонстрировать устойчивые зоомутации, если ты не умеешь их контролировать. Забирай свою девку и вали отсюда.

Альв с трудом сглотнул и пустил слюну. Кузя брезгливо откинул его метра на три от себя. Оборотень упал и перевернулся лицом вниз, тяжело подтягивая под себя ноги.

Девка — как её? Виктория, вроде? — прошипела:

— Вы ещё пожалеете!

— Как же! — усмехнулся Кузьма. — Бежим жалеть, аж сапоги теряем!

Альв встал, помятый и растерявший весь свой лоск. Ушёл, не оборачиваясь. Девка убралась за ним.

— Скатертью дорожка, — выплюнул им вслед Кузьма.

Не знаю, что подумали уборщики, увидев эту парочку, но больше нам никто не мешал. Я обработал весь десяток камней, пять штук сразу отдал Кузьме:

— Прими в структуру.

— А остальные?

— Себе оставлю. К Горушу пойдём — попробую в накопитель встроить.

— Сбивать приём маны не будут?

— Вот и посмотрим. Но вообще — не должны.

Дома нас ждали. Во флигеле, удостоенный Пахомом приглашения на чай с пирогами, сидел юрист Талаев. Или долго сидит? Проголодался, поди?

При виде нас пирог бросил, подскочил, давай кланяться.

— Ешь сиди, что уж за столом прыгать. Я вскоре буду, — решил я переодеться в менее официозное домашнее. Да и не люблю я, когда куски бросают, а этот дядька при мне есть точно не сможет.

Вернулся — точно. Всё успели: стол пустой, чистый, бумажечки разложены и Талаев с Пахомом сидят, торжественные, как на похоронах.

— Ваша светлость! — Талаев протянул мне листки. — Запрос о проведении экспертизы на разумность артефакта удовлетворён. Процедура назначена на завтра.

— Быстро как.

— Да они сегодня хотели! Приказные-то. Но начальник их сказал, что по отношению к князю подобная скорость является неприличной и вообще, торопливо только блох ловить надо, поэтому всё размеренно: завтра. И сразу же после экспертизы состоится заседание суда.

— А все остальные следственные мероприятия, типа, уже проведены?

— Нет, на самом деле. Но запрос в Судейский приказ о проведении процедуры установления принадлежности артефакта в соответствии с указом Рюрика возымел воистину магические последствия. Они буквально затребовали назначить заседание немедленно после процедуры. По-моему, судьи просто хотят посмотреть на разумный меч. И я их понимаю. Считалось, что все разумные артефакты погибли в Великой Магической войне. Полуразумные — те встречаются, но крайне редко.

— Так экспертиза-то ещё не прошла? — хитро подначил Кузя. — Откуда им знать, что я весь разумный, а не полу?

— Я дал понять, — Талаев тонко улыбнулся, — что сомнений в вашей разумности крайне мало.

— Ты, главное, завтра особо не выступай, — предупредил Кузю я, — а то завернут тебя в этой экспертизе за длинный язык.

— Нет-нет, ваша светлость, — поспешил разуверить меня Талаев, — там всё автоматизировано.

— Так что? Можно дурить? — уточнил Кузя.

— Прошу вас — умеренно. Неуважение к суду и государственным структурам может поставить нас в сложное положение.

Да уж, эти могут. Отродясь занудными докучками были.

— Так что там? Во сколько?

— Экспертиза назначена на девять утра. Такси мы заказали, — Пахом сурово кивнул, — я буду встречать вас на месте.

Потом ужинали. После ужина явился Фёдор, докладывал о выезде в возвращённое имение.

— Я бы, ваша светлость, дельного управляющего туда подобрал вместо того прощелыги, что сейчас там сидит.

— Вот и займись, подыщи. Отчитывается пусть тебе, — мне реально нравилось, с какой скоростью и в какую сторону преображается городской особняк. — Тебя назначаю старшим управляющим. Жалованье повышаю до тысячи двухсот рублей за месяц, по усердию — премия поверх. Дел у тебя уже, считай, прибавилось, а в скором времени, — я сильно на это надеюсь, — прибавится ещё больше. Сюда тоже помощника подбери, часть забот на него переложишь. Шофёра, скоро у нас свой экипаж будет. В имение полный штат нужен, всё в порядок привести потребно, чтобы самому приехать приятно было и гостей привезти не стыдно. Деньгами не разбрасывайся, но и не жмотись. У Пожарских служить должно быть престижно. Всякую шваль не набирай.

— Будет сделано, ваша светлость.

ДЕЛА ЭКСПЕРТНЫЕ

Вечером, а потом и утром мы с Кузьмой долго обсуждали, в каком виде ему лучше в Судебный приказ ехать. Сошлись на том, что человеческой формы лучше до последнего избегать, так что из дома я вышел с фибулой, приколотой к лацкану пиджака.

Первым делом направились на экспертизу. Комната для определения разумности не впечатлила меня вообще — большая и пустая, как столовая, из которой всё вынесли. Посередине — кресло, очень простой стол и невысокое прямоугольное возвышение (полагать надо, для крупных предметов). Лаборант, бледный, как умертвие, попросил:

— Ваша светлость, положите, пожалуйста, исследуемый предмет на стол, после чего все мы покинем помещение.

— Да он, в общем-то, и сам может.

Кузя откололся от пиджака и полетел на стол.

— Простите, в приказе на экспертизу указано, что освидетельствуемый предмет — меч?

— Это меч, — согласился я.

— Но… я думал, меч обычно чуть крупнее размерами.

— Я тоже думал, что покойники лаборантами не работают, — скрипуче отозвался Кузьма и превратился в каролинг. — Так лучше?

— Э-э… это он говорит? — недоверчиво посмотрел на меня лаборант.

— Я это, я говорю! — насмешливо ответил Кузя. — Заводи давай свою шарманку, надоело тут лежать.

— Действительно, — деловито подключился Талаев, — Высший суд ожидает нашего прибытия. Давайте приступим.

Мы гуськом вышли из комнаты, закрыли дверь и построились у большого окна (внутрь этой комнаты направленного) с очень толстым стеклом.

Лаборант встал перед небольшой панелькой с вмонтированным в неё зеркальцем размером с ладонь, нажал большую синюю кнопку, нечто принялось гудеть и как будто вибрировать, попискивать и пощёлкивать.

— Что-то я не пойму, — лаборант постучал по зеркальцу, — испортилось, что ли?

— В чём дело? — тут же подозрительно уточнил Талаев.

— Да вот. Должно показывать по очереди все образы форм предмета. А тут… извольте видеть.

Он потеснился, и мы получили возможность наблюдать в зеркальце поочерёдно сменяющиеся формы. Сотни образов, большая часть которых были оружием, но не обязательно. Некоторые мелькали совершенно срамные.

— У этого меча нет конечного количества форм, — скупо пояснил я.

Лаборант некоторое время моргал на меня глазами, потом выдал:

— Понял, ваша светлость. Извольте обождать, результат оформлю.

04. СУД ДА ДЕЛО

НО СНАЧАЛА СУД

Кузя вернулся на лацкан. Лаборант (он же, видимо, и эксперт?) выдал мне обширную бумагу с вензелями, листьями, разрисованной короной и несколькими печатями. Написано было всего много, аж глаза разбегались.

— Вы позволите, ваша светлость? — юрист принял у меня лист, пробежал глазами до нужных строк и… всякая тревожность исчезла с его лица. — Ну, теперь мы Салтыковых размажем, как маленький кусочек масла по хлебушку. Прошу за мной, Дмитрий Михайлович.

«А ты, Кузьма, принимай-ка вид, в котором в схроне Салтыковых лежал. А то затеят ещё предъявлять, что меч не тот. Не хочу сто раз по судам таскаться».

«Да, идея так себе», — согласился Кузя и лёг мне в руки простым двуручником.

Мы обошли здание и вошли с другого крыльца, парадного, поднялись по выстеленной ковром лестнице на второй этаж, повернули налево и попали в большой помещение, выделенное, насколько я мог судить, для ожидания.

— Прошу, — показал мне на высокие резные скамьи Талаев, — это наше место ожидания.

В противоположном углу зала толклась довольно большая толпа. Несколько охранников, пара поверенных, неуловимо похожих на Талаева, и трое мужчин, одетых дорого. Нет, очень дорого. Вот эти, должно быть, сами Салтыковы. Старший — глава клана, седоватый боярин лет под шестьдесят, крепкий, матёрый. По потенциалу — не магистр, но довольно сильный маг, единиц на двести с небольшим. Волчара, привык без спроса брать.

Дрогнет ли у меня совесть, если придётся его раздавить? Вообще нет. Он, паскуда, мой род до крайности довёл, внука инвалидом сделал и на нищенство обрёк. Не пожалею.

Салтыковы зыркали злобно, особенно на меч, но дальше взглядов дело не доходило. Подозреваю, тут и своя охрана водится, посильнее их родовой, и какая-нибудь блокировка стоит.

Высокие двери, украшенные обильным орнаментом из листьев, распахнулись, вышел маленький сухонький человечек, тщательным образом зачитал по бумажке имена и регалии участников заседания, убедился, что все здесь, строго спросил Талаева:

— Результаты экспертизы?

— Вот они, пожалуйста, — деловито вынул листок тот.

Служитель принял, кивнул:

— Ожидайте!

Через минуту он вышел снова и, задрав нос, попросил всех названных проследовать в зал суда. Проследовали.

Более всего в зале заседания привлекал внимание сам судья — дородный боярин в одеянии весьма старинного вида: обширном парчовом кафтане и высокой горлатной шапке. Традиция? Обращались в суде ко всем исключительно на «ты». Тоже, видать, традиция. Кузю водрузили на специальную подставку посреди комнаты.

Избавлю вас от нудного описания: как расселись, как вставали, произносили необходимые слова. Судья грузно облокотился о стол:

— Михаил Глебович! Отвечай: тот ли это меч, о котором вышел спор?

Салтыков насупленно поднялся:

— На вид — тот. Подержать бы.

Мне смешно стало: надеется подержать да не отдать, что ли?

— Можешь подержать, — разрешил судья.

Салтыков-старший подошёл к стойке, взял меч, и тут Кузя сказал:

— Господин судья! — Салтыков чуть не уронил его. — Могу я тоже высказаться?

— Слушаем тебя, — скучным голосом разрешил судья.

— Мне не вполне понятно: как боярин Салтыков собирается оценивать мою подлинность? За всю свою жизнь до этого он ни разу не видел меня лично и ни разу не держал в руках.

— Это всё?

— По данному пункту — да.

— Займи указанное тебе место.

Кузя вылетел из рук Салтыкова и улёгся на подставке. Боярин изо всех сил старался удержать лицо.

— Садись, Михаил, — велел судья. — Старшего кладовщика взяли? Или кого-то, кто сам меч видел?

— В коридоре ожидает, — выдавил Салтыков.

— Зови, — кивнул судья распорядителю.

Вызвали распорядителя, снова долго записывали про него в амбарных книгах, стращали клятвами и прочее. Наконец, дошло до дела:

— Гляди — тот ли это меч?

— Тот, — согласился кладовщик.

— Что скажешь, меч? — с лёгким оттенком любопытства спросил судья.

— Видел этого дядьку много раз, обыкновенный работник.

— Хорошо, — судья слегка качнул шапкой. — Из этих ещё кого знаешь?

— Лично видел только Ивана, сына боярского. Приходил пару раз на инспекцию, но на меня он внимания не обращал, да и я с ними не разговаривал.

— Отчего ж не разговаривал? — возможно, я ошибаюсь, но судье, кажется, просто интересно было поговорить с необычным мечом.

— А от того, что выполнял я волю Дмитрия Михалыча, первого Пожарского: «Родственникам служи. Чужим не давайся». А эти бояре какие князьям Пожарским родня? Отродясь такого не было.

— А как же ты в схроне у них оказался?

— Так по прямому приказу Ивана Александровича Пожарского. Как было его не послушать, когда Пожарские в заложниках? Ведь эти ироды жизни бы их решили, не постеснялись.

Адвокат Салтыковых подскочил:

— Ваша честь, я протестую! Артефакт запрограммирован на клевету!

— Протест отклонён, — скучно сказал судья. — Попротестуйте мне ещё, в коридоре ждать будете, — он тяжело откинулся назад и взял в руки бумагу, в которой я узнал заключение экспертизы. — Сегодня государево экспертно-магическое отделение освидетельствовало меч, являющийся предметом спора между родами бояр Салтыковых и князей Пожарских, и признала оный полностью разумным артефактом. Согласно «Указу о разумных артефактах» князя Рюрика от восемьсот семьдесят второго года, в случае споров об обладании разумным артефактом между двумя или более претендентами, артефакт может самостоятельно выбрать своего хозяина. Слышишь ли ты нас, меч?

— Слышу, господин судья.

— Кого из присутствующих ты выберешь себе в хозяева, боярина Салтыкова или князя Пожарского?

— Выберу князя Пожарского, Дмитрия Михайловича, конечно.

Судья чуть усмехнулся:

— Могу ли я узнать, почему?

— Так — родная кровь, господин судья!

— Мххм…

— Ваша честь! — снова подскочил адвокат Салтыковых. — Мои доверители имеют доказательство, подтверждающее факт несомненного повелевания данным мечом.

— Неужели? — судья шевельнул бровью. — И что это?

— Это заклинание превращения, ваша честь. Тайное, поэтому оно не может быть произнесено во всеуслышание.

— Что ж, пусть скажут его мечу. Посмотрим…

Салтыков слегка кивнул головой, и сын его Иван подошёл к мечу, наклонился и что-то зашептал.

— А-х-х-х-ха-ха-ха-ха!.. — заржал Кузя. — Я ведь не тебе эти слова говорил! И что-то не припомню, чтобы ты взамен обещал мне что-нибудь показать! Может, я тебе покажу тогда? — Кузя трансформировал рукоять в металлический уд*, весьма правдоподобного вида, заставив Ивана отшатнуться.

*То же, что МПХ (мужской половой этсамое)

Судья тяжело посмотрел на Салтыковых:

— Это — всё, что вы нам хотели показать? Или будет что-то ещё?

— Н-нет, ваша честь, — проблеял Салтыковский адвокат, — это всё.

— Что ж, это было любопытно, — судья снова взял в руки экспертное заключение. — Вижу, здесь помечено, что количество принимаемых тобой форм, меч, бесконечно. Это так?

— Совершенно верно, — Кузя вернулся к более приличному виду.

— Ты можешь показать нам примеры?

— Конечно, господин судья! Желаете что-то конкретное?

Пару минут судья удовлетворял своё любопытство, заказывая мечу изобразить тот или иной клинок.

— Что же, весьма интересно и увлекательно, благодарю тебя. Не желаешь изменить своё решение?

— Нет, господин судья. Моё решение останется прежним: мой хозяин — Дмитрий Пожарский.

— Быть посему. Фамильный меч Пожарских возвращается в род князей Пожарских, во владение князю Дмитрию Михайловичу. Теперь касательно взаимных обид. Меч, расскажи нам, сам ли ты покинул хранилище бояр Салтыковых или был выкраден?

— Я решил вернуться в дом Пожарских, — Кузя честно отвечал ту часть правды, которая была ему удобна. — Посулил девице Салтыковой, которая в схрон пришла, что буду оборачиваться дурацким мечом сказочным, про которые они всё картинки смотрят.

— Кто — они?

— Молодёжь, девчонки особенно. Она меня мимо охраны и пронесла. Неделю я честно отрабатывал, а потом мы оказались недалеко от особняка Пожарских, и я сбежал.

— И никто из кладовщиков тебе не помогал?

— Никто, ваша честь.

Судья посмотрел на пластину, установленную по правую руку от него. «Правдомер»! Если бы Кузька щас соврал — ох, заверещало бы, верно.

— Были ли у тебя сообщники со стороны рода Пожарских?

— Нет, ваша честь, они об этом и не знали, пока я у них под балконом не оказался.

— Хорошо, можешь отправляться к хозяину.

Кузя неспешно проплыл в нашу сторону. Судья взял следующую бумагу:

— Прошение бояр Салтыковых о компенсации за моральный ущерб отклонены ввиду отсутствия оскорбляющих действий со стороны рода Пожарских. Теперь рассматриваем встречный иск князя Пожарского о публичном оскорблении.

Дальше, чтоб вас не утомлять, из Салтыковых выжимали подробности о том, кто, кого, как отправлял, чтобы выловить, собственно, меня. Приглашали Салтыковских бойцов из коридора, трясли. Иногда пищал правдомер. Судья мрачнел. Меня тоже опрашивали.

Наконец судья пришёл к определённому выводу:

— Бояре Салтыковы признаю́тся виновными в публичном оскорблении князя Пожарского, ведущего свой род от корня Рюриковичей, а также в подготовке нападения на оного князя в стенах столицы, что законами нашими запрещено. Посему боярам Салтыковым предписывается: оплатить штраф в двенадцать гривен* в государеву казну за поклёп, оплатить штраф в сорок гривен в государеву казну за попытку открытия межклановых военных действий в стенах столицы, а также оплатить отступную мировую князю Пожарскому в размере одного таланта серебра. Суд окончен.

*Архаичные значения,

используемые в книге,

как меры расчётов

в тяжбах

и судебных делах.

Одна гривна —

около 200 г,

Один талант —

около 26 кг серебра.

ДО ТОЧКИ КИПЕНИЯ

Салтыков поднялся, темнея лицом. Я тоже встал и вышел в коридор. Медленно, рассчитывая, что боярин дозреет на ходу и меня догонит.

Догнал.

Прошипел:

— Рано радуешься, папкин выхолостень! Погоди, я тебя…

Со всех сторон, откуда ни возьмись, повалила охрана в странного вида мундирах (тоже, поди, традиция какая-то), Салтыкова начали сыновья за руки хватать, на плечах виснуть…

— А чего годить? — весело и громко спросил я. — Годить не будем. Вызываю тебя, боярин, на Арену. Сегодня, в шесть часов вечера. За то, что деда моего раньше времени в могилу свёл. За мать. И за то, что меня магическим обсоском сделать хотел, да не вышло. Слыхал, может, что с тем межеумком стало, который меня прилюдно обхаять решил? И с тобой то же станет. Как дыхание чёрной смерти на себе почувствуешь, так и скалиться перестанешь. А за тобой всех твоих отпрысков вызову, по очереди. Чтоб от рода твоего даже памяти не осталось.

Развернулся и вышел на улицу. Для того, чтоб отступные озвучить, у меня теперь юрист есть. А хотел я ни много ни мало — имение Суздальское вернуть, со всем имуществом, да сверх того двенадцать талантов серебра. И извинения с родовым покаянием во всех столичных газетах, иначе — поединок, без вариантов. Специально так много затребовал, надеялся, что откажется Салтыков и на Арену выйдет. Ох, с каким бы удовольствием я его на лоскуты порезал…

Я уселся в ожидающий нас экипаж, уставился на дверь. Талаев выскочил довольно быстро, запрыгнул за мной, крикнул шофёру:

— Поехали прямо, там разберёмся!

— Говори.

— До трёх часов дня должны решение прислать.

— Хм.

На часах судебного приказа было всего-то половина одиннадцатого. Если я сейчас домой поеду — буду метаться, как тигр в клетке.

— Я тогда в Академию. А ты езжай в Пожарский особняк, жди. Да не стесняйся там, пусть тебя обедом накормят. Как будет результат — сразу ко мне.

ПРОТИВ ПРАВИЛ

Явился я, когда вторая пара уже началась. Подумал. Не пошёл на урок — ну, нафиг. Развернулся и направился в ректорат. Надо мне кой-какую проблемку решить.

Секретарь увидел меня и не очень обрадовался. Вот совсем.

— День добрый. У себя?

— Здравствуйте, да. Что вы хотели, Дмитрий?

— Хотел обсудить с ректором вопрос аренды.

— Аренды чего?

— А это я буду обсуждать с ним, не обессудь…те.

Тьфу, всё забываю эту множественность присобачивать.

— Но я бы мог…

— Нет, не мог. Доложи обо мне уже. Нервный я сегодня, не нагнетай.

— Одну минуту, — секретарь исчез за дверью и очень быстро появился снова: — Прошу.

— Благодарствую.

Ректор ожидал меня, сложив на столе ручки, как прилежный ученик.

— Дмитрий Михайлович! Присаживайтесь.

Я прямо представил, как он сейчас воскликнет: «Какими судьбами⁈» — но нет. Как звать его? Забыл, а на двери табличку не сообразил прочитать. Положительно, из себя меня этот суд вывел.

— У меня к вам предложение.

— Слушаю.

— Мне нужен тренировочный павильон. Каждый вечер, на час-два. По выходным с возможностью использования в течение дня. И чтоб никто не мог меня оттуда вытурить и не парил мозги постоянным присмотром.

— Но это же против правил…

— С чего бы?

— Вы понимаете, несчастные случаи…

— Выживаемость мамкиных тетёх меня мало волнует. Мне нужен павильон для себя. Сколько я должен заплатить, чтобы тренироваться в любое время, когда мне удобно?

Ректор слегка завис.

— Видите ли, я не имею права… Это не предусмотрено уставом.

Ну, зашибись!

— Хорошо, тогда дайте мне бумагу, что я могу ходить бесплатно в любые свободные павильона по своему усмотрению. А род Пожарских с удовольствием поучаствует в благотворительности. В чём у Академии нужда? Подумайте. В пределах разумного, конечно.

— Да-да… В пределах… — мысли ректора, кажется, приобрели новое направление. — Как вы относитесь к тому, что нашему актовому залу требуется ремонт?

— Прекрасно отношусь. Мой управляющий будет у вас завтра, вы с ним обсудите детали. А сейчас выпишите мне бумагу, мне нужно выплеснуть гнев, пока я никого не убил.

Он посмотрел на меня, склонив голову, как настороженный воробей:

— Это излишнее, — быстро написал разрешение на листочке, — всё, идите. Сейчас даже днём многое свободно. Думаю, вам быстро подберут подходящую зону.

Мы вышли из ректората, и Кузя тотчас принял человеческий вид:

— Прекращал бы ты, пап, людей запугивать.

— Не худшее занятие.

— Но надо же иметь резерв по воздействию.

— Уверяю тебя, если понадобится, я такое воздействие обеспечу, что никому мало не покажется.

— Вот этим ты их и пугаешь. Думаешь, они не чувствуют?

— А думаешь, чувствуют?

— Н-ну-у-у… — Кузя рассуждающе приподнял брови, — это, наверное, как с великаном. Ты выглядываешь из окна — и видишь носки его сапог. Но ты же соображаешь, что эти носки — не всё, что он из себя представляет.

— Ага. В них ещё ноги и, конечно, запах, — саркастически согласился я, — не говоря уже обо всём остальном, что выше.

— Вот именно, — очень серьёзно согласился Кузя.

— Так. Вот ты прекрати-ка драматизировать, так ты пугаешь меня. Лучше скажи, что там тебе Салтыков-сынок вещал?

— Да тарабарщину эту, которую я Настьке наговорил. Вытрясли из неё, видать.

— Не сработало — это хорошо. А то я уж переживал, что ты заклинание на себя сгенерировал.

— Нет, если бы я и сгенерировал, — задумался Кузя, — оно должно было получиться исключительно для личного использования. А то, что Настасья им с кем-то поделилась — это её печаль. Хотела опозориться — опозорилась.

— Да она не особо и хотела, я думаю. Выжали.

— Эти могли.

Мы дошли до тренировочной зоны, и снова встретили того же лаборанта.

— На ловца и зверь бежит! — радостно возгласил Кузя.

— Так нельзя же…

— Можно, — протянул я свой замечательный допуск и в довесок — рубль. — И ты нам подберёшь лучший павильон из возможных свободных, максимально близкий ко входу в музей.

— Сделаем! — мгновенно повеселел парень. — Сей момент!

— А ты, Кузя, дуй за лечилками, совсем забыли! — сунул я Кузьме деньги.

Оставшийся до обеда почти час я посвятил швырянию огненными зарядами малых форм, но сложных конфигураций. И почти прошёл путь от горячей бешеной ярости до холодной боевой.

05. ПОДГОТОВКА

НЕ ПОРА БЫ ПОДКРЕПИТЬСЯ?

— Обедать-то пойдём? — спросил Кузя, заглядывая куда-то мне за спину.

Я оглянулся — на дорожках тренировочной зоны, просматривающихся из нашего павильона — никого. Утёр пот, обильно текущий с меня во время тренировок с огнём.

— Не рано ли?

— Да я подумал: к началу перерыва придём — в очереди не придётся стоять.

— Тоже верно. Пошли тогда, к Святогору заскочим, очищением пройдусь.

Действительно, странно будет, если в столовую я завалюсь в идеально чистом костюме, сам покрытый копотью и благоухающий по́том. Девчонки будут носы морщить. А, может, и не только девчонки, народ нынче нежный.

Пришли мы к самому началу обеда — впрямь, первые. Сели в приятном месте у окна, рядом с целой россыпью цветущих кустиков в длинных бадьях, кум королю.

— Как думаешь, — Кузьма сегодня периодически становился подозрительно серьёзен, — заплатят Салтыковы отступные?

— Конечно, заплатят. Только не сразу. Ты сам подумай: если Салтыков старший сразу скиснет и всё запрошенное выкатит — кто его после того как серьёзную фигуру принимать станет? Это ж политическое самоубийство получится. Я, честно говоря, думал, что он и ждать не станет, сразу заявит, мол: биться, а не мириться! — я очень серьёзно посмотрел на Кузю: — Или ты о Настеньке переживаешь?

Кузя немного помялся:

— Да есть немного. Симпатичная девка, а встряла в историю по глупости…

— М-м… И нам её чисто по-человечески жаль, да? Сынок, ты пока семьдесят лет на полке лежал, не заржавел, часом? Эта симпатичная девица — боярышня из враждебного нам клана. И переживать она будет в первую очередь за своих, горой будет стоять. И меня убьёт, если надо будет, не задумываясь. И тебя в домну кинет.

— Не всякая домна меня возьмёт, — пробурчал Кузя.

— Да не о том речь! Это вражий клан, который в своих намерениях расписался — прямее некуда! С такой змеищей и спать рядом нельзя — во сне укусит. А ты всё про сиськи!

— Да понял я, — Кузя покаянно вздохнул.

И тут появился Илья. Увидел нас, как вошёл, махнул кому-то, чтоб очередь на него заняли, а сам — к нам, буквально бегом:

— Здорово, братцы! — сел, оглянулся по сторонам подозрительно, наклонился поближе: — Новости слышали?

Мы с Кузьмой переглянулись:

— Что за новости?

— Остромысла грохнули.

— Это кто ещё? — непонимающе спросил я.

— Так историк твой! Ну, не твой, а с которым ты на поединок выходил.

— Да ну? И как?

— Говорят, вчера ещё. Утром его собирались из больнички Академии куда-то перевозить. Вроде, говорят, на экспертизу, да потом на дознание. Не успели два квартала проехать — поперёк движения тяжёлый грузовик вылетел. Как будто бы потерял управление. И прямо в Академическую карету скорой помощи. Водитель с лекарем впереди сидели, там открытая кабина — их выкинуло, живы, но в травме лежат, а будку для болящих по всей улице размазало… Приятного аппетита, кстати.

— Благодарствую, — сказали мы с Кузей хором. Нам аппетит хрен испортишь, чего мы в жизни только не видали, после каждого раза воздерживаться — с голоду помрёшь.

— И что говорит шофёр грузовика? — поинтересовался я.

— А не нашли его, прикинь? — конспирологическим шёпотом выдал Илюха. — Был да сплыл. На месте аварии нет. В конторе не появлялся, дома тоже. Происшествие хотели в тайне сохранить, да как тут сохранишь — посередь людной улицы всё…

— А ты-то как узнал?

— Случайно, — Илья снова оглянулся через плечо. — Примчал вчера с учёбы, побежал к отцу — время моё… ну…

— Подзаряжаться?

— Ага. Он никому выносить не даёт, рядом со своим кабинетом, где у него тренировочная, там прямо подзарядочную организовали. Пришёл по графику, надел боты, посох в руки, а дальше час-два твои, чё ты делаешь — никого не касается. Сидишь, ходишь, боевым комплексом разминаешься или книжку читаешь. Вот, я пришёл, тык-мык — скучно… Вдруг слышу: говорят, вроде, за стенкой. Прислушался — начбез папане новости выкладывает. Тебе-то Болеслав вчера сказал?

Я покачал головой.

— Запретили, значит. А ведь наверняка уже знал.

— Ты сам-то отцу про слышимость сказал?

— Конечно, сразу, как послушал! Это ж дыра в системе безопасности.

Илья оглянулся на очередь и махнул кому-то рукой:

— Щас! — посмотрел на нас внимательно: — А вы чё такие странные?

— Да вот, думаем, — усмехнулся я: — примет Салтыков мой вызов или нет?

— Ты что — Салтыкова вызвал?

— Ага.

— На Арену?

— Ну, да.

— А которого? Ваньку? Или Петра?

— Мишку.

— Погоди, не понял… — и тут до него дошло: — Самого́папашу, что ли? — глаза у Ильи сделались по пять рублей. — Ну, Дмитрий, ты времени зря не теряешь!

— А ты бы не вызвал, если бы узнал, что он твою беременную мать магостатической гранатой шарахнул — да запер без лекарей, чтобы дитё бессильное родилось?

Я посмотрел на Илью прямо, но он глаз не отвёл:

— Ах он, сука… Подлец, по-другому не скажешь. И когда?

— В шесть сегодня. Искренне надеюсь, что он не зассыт.

— Буду, — Илья встал. — Ладно, парни, надо что-то в себя закинуть.

— Давай.

Муромец умчал, а Кузя внезапно впал в ещё большую серьёзность.

— О чём думаешь?

— Думаю, что собирать мёртвую энергию из раны — упражнение, без сомнения, стоящее, но лучше бы на Арене сделать всё быстро.

— Максимально убедительно?

— Именно. Я, конечно, к подобным экзерсисам отношусь с большим подозрением, но хочу тебе напомнить, что у меня всё ещё есть чёрный камень Марварид.

Мы уставились друг на друга.

— Нам нужна больница. Любая, без разницы.

— Найдём, пап, без проблем! Времени до шести — навалом.

БОЛЬНИЧКА

Больничку мы нашли быстро. Кузя просто спросил у привратника Академии, где тут ближайшее место, чтобы много людей лечилось, выяснил, что буквально на соседней улице находится Центральный государев госпиталь — и вот туда-то мы и направились.

Госпитальный комплекс оказался огромным.

Мы вошли в первые же открытые ворота, заметили, как у подъезда разгружается машина скорой помощи, выносят кого-то стонущего.

— Ну, что, похоже, мы нашли болящих! — преувеличенно бодро заметил Кузя. — Вперёд, ни капли сомнений?

— А какие у нас ещё варианты?

Мы вошли в те же двери, куда санитары сопроводили привезённую женщину. Её уже уложили на каталку и повезли куда-то вглубь коридоров. Остро пахло смесью лекарств, мыла, крови и почему-то пшённой каши. Обед, наверное, раздавали.

Навстречу заторопилась невысокая и немолодая женщина в белой косынке и в белом же халате завязками назад, поверх тёмного платья:

— Сопровождающие? Нельзя, нельзя! Придётся тут обождать.

— Нет, мы не сопровождающие. Я князь Пожарский…

— Ох ты ж, ваша светлость! — женщина всполошилась и сделалась похожей на наседку. — Как же… К кому же вы?..

Я понял, что тут каши не сваришь, даже пшённой, и нужен кто-то рангом повыше.

— Сопроводи-ка меня к начальнику… что тут у вас?

— Отделение! — испуганно подсказала женщина.

— Значит к начальнику отделения.

— Так ведь уехал он…

— А кто есть?

— Доктор на месте.

— Веди к доктору.

Доктор оказался докторшей лет тридцати с небольшим, тоже вся в белом — колпачок, халатик, коса светлая из-под колпачка виднеется. Она что-то писала в большом журнале, и когда медсестра распахнула дверь и заявила: «Вот, Ирина Матвеевна, к вам, срочно!» — испугалась:

— Дмитрий Михалыч? Что-то с Федей⁈

— С каким Федей? — не понял я.

Что такое с утра — то Остромысл, то Федя?

— А я уж себе напридумывала! — непонятно чему обрадовалась докторша и помахала медсестре: — Идите, Фрося, идите на пост. Присаживайтесь, Дмитрий Михайлович. Что за дело привело вас? У какой-то из ваших знакомых проблемы?

Странное у меня чувство было, как будто во сне. Вроде, все слова понятны, а складываются во что-то зыбкое.

— Сперва скажи: что за Фёдор?

Вдруг я не знаю чего-то, что обязательно должен знать?

— Так Федя мой, — докторша всплеснула руками, — он же у вас управляющим…

Картинка мгновенно сложилась и перестала отдавать мистикой.

— А-а-а! — хором воскликнули мы с Кузей.

— Точно!

— Он же говорил про госпиталь!

Ирина Матвеевна закрыла и отодвинула журнал:

— Итак, у вас было важное дело.

— Да. Я почему-то думал, что всё будет гораздо проще… Одним словом… — нет, с другой стороны нужно заходить: — Прежде всего, Ирина, я вынужден просить тебя дать мне обязательство, что никому и ни при каких обстоятельствах ты не откроешь содержание данного разговора.

— Хорошо, — мягко улыбнулась она. Думает, наверное, что девка какая-нибудь от князя понесла, и вот я мечусь, не зная, что делать.

— Нет, поклянись здоровьем своих детей.

— Н-ну… Хорошо, — голос её слегка дрогнул, — клянусь здоровьем своих детей…

— … никому не разглашать содержание данного разговора, — подсказал я, и она повторила.

Удержится ли? Женщине это почти невозможно, нужно отдушину оставить.

— Ты можешь поговорить об этом с мужем, при условии, что он даст такую же клятву.

— Я… хорошо, Дмитрий Михайлович, но я не понимаю…

— Сейчас поймёшь. Ты знаешь, как выглядят болезни и раны с точки зрения энергий?

Она непонимающе покачала головой:

— Н-никогда не сталкивалась с этой темой…

— Если очень упростить, есть жизнь и смерть в своей протяжённости — это две разнонаправленных энергии.

Она согласно закивала:

— Об этом я знаю. Исцеляющие свойства лекарских зелий на этом построены. Энергия жизни… К сожалению, этот метод довольно дорог, и для сложных случаев требуются длительные курсы, семьи большинства моих пациенток не могут себе этого позволить…

— Потому что энергия жизни подпитывает собственную жизненную энергию человека.

Так же, как энергия смерти, переполняя мёртвое тело, превращает его в движущегося кадавра, но на этом мы концентрироваться не будем.

— Я не вполне понимаю…

— Я поясню. Лечилки отлично помогают в тех случаях, когда мы имеем дело с истощением собственных жизненных сил. Но если им приходится бороться против того, что условно можно назвать зарождающейся смертью, и если зародыш слишком силён — лечилки помогут мало. Поэтому в тяжёлых случаях ваши пациенты выздоравливают долго. Или не выздоравливают совсем. Но если изъять зародыш смерти, шансы на то, что жизнь восстановит естественные токи, возрастут многократно.

Ирина выпрямилась, глядя на нас с огромной тревогой:

— И есть кто-то, кто умеет это делать?

— Есть. Мы.

— Вы шутите?

— Нет. Именно сегодня нам нужна энергия смерти, и мы можем помочь кому-то из особо нуждающихся.

— А если не получится?

— А вы их заранее не обнадёживайте, — предложил Кузьма. — Просто скажите, что мы студенты-медики…

— Ты — студент-медик.

Собирать-то Кузя должен, сразу в камень Марварид.

— А… Ну да. Я — студент-медик. Буду оценивать состояние организма по пульсу. В конце концов, им точно не станет хуже. Но, может быть, станет лучше.

Ирина сомневалась.

— Скажите, а вот этот зародыш смерти… Его можно…

— Что? — очень мягко уточнил Кузя.

— Изъять у… нерождённого ребёнка?

Ах ты ж, Ядрёна-Матрёна — говорил же Фёдор, отделение специфическое. Кузьма озадачился.

— Честно — не уверен, как это будет без прямого контакта. Но я постараюсь.

— Хорошо! — Ирина решительно встала. — Пойдёмте, пока заведующего отделением нет, а то начнутся лишние вопросы. Я только халаты белые принесу, так положено.

Отделение производило два основных впечатления: очень чисто и очень скромно. Прямо-таки по-спартански.

— Сюда! — Ирина повернула налево и заторопилась по коридору. Здесь тихий край, лежат в основном недавно переведённые из реанимации. Я бы вас и в саму реанимацию сводила, но боюсь, там не дадут спокойно совершить эти… манипуляции. Меня тут ещё плохо знают, выставят за дверь без разговоров.

Они дошли до двери с табличкой: огромный восклицательный знак, девушка, приложившая палец ко рту и надпись: «Соблюдайте тишину!»

— Секунду, — Ирина первой вошла в палату и прикрыла за собой дверь. Строгий голос зазвучал глуховато: — Внимание! У нас посетители, два доктора из отделения интенсивной терапии. С осмотром. Всем приготовить руку… Нет, высоко закатывать не надо, будут проверять только пульс. И прошу вести себя прилично, особенно ты, Анфиса… — дверь распахнулась: — Проходите, господа!

В палате пахло кровью, отчаянием и совсем немного — надеждой. Дюжина женщин смотрели на нас, кто с любопытством, а кто — равнодушно. Лица осунувшиеся, глаза синими тенями обведённые. Да уж, тут смерти точно можно насобирать.

Кузя посмотрел на меня: «Откуда начнём?»

«Да по порядку, с ближней и начинай».

Он присел на край первой кровати. Улыбнулся:

— Какую ручку будем смотреть? Правую — левую?

— Левую, наверно, — осторожным шёпотом ответила женщина.

Кузьма прихватил её за запястье, прислушался.

«Одну вижу, тяну…»

Да я и сам видел, что он выкачивает смертушку — крупный такой зародыш, разъевшийся. Восковая бледность лица болящей сменилась едва заметным румянцем — но дело пошло!

«Есть. Вторую… Нет, отсюда не достать».

И тут он её спросил:

— Милая, ты хочешь сохранить жизнь ребёнку?

Женщина, кажется, испугалась.

— Сказали же — есть надежда?

— Я не про то спрашиваю, что тебе сказали. Ты — хочешь, чтобы он жив был?

Она тревожно посмотрела на докторшу, на меня:

— Хочу.

— Мне далеко отсюда, — Кузьма говорил едва слышно, и тишина в паузах между его словами сделалась почти осязаемой. — Рубашку на животе расстегни.

Как мне хотелось его по загривку огреть! Вот же охламон! Теперь про наш визит всякая собака в городе узнает, это к гадалке не ходи.

Но я стоял молча. Нельзя мага, работающего со смертью, сбивать. Даже меч. Не дай матери-рожаницы, расплещет.

Кузя медленно, словно в зачарованном сне, положил руку на шаром выпирающий живот, глаза прикрыл.

«Вторая есть».

Женщина на следующей кровати и вопроса дожидаться не стала, сразу заголилась.

Так он и прошёл всю палату — тихо-тихо, я такого тихого лекаря в жизни не видал, словно в зимнем безветренном лесу снег идёт. Да так за двери и вышел, бесшумным призраком.

— А теперь всем спать, — негромко велел я, — верно, Ирина Матвеевна?

— Верно, — кивнула она, не придумав ничего другого. — Отдыхайте, девочки. Я к вам попозже загляну. Пойдёмте, Дмитрий Михайлович.

Отойдя с десяток метров от палаты она остановилась:

— Дмитрий Михайлович, что ж я делать буду, когда это всё…

— Просочится?

— Ну, конечно!

— Скажешь правду. Что пришёл князь Пожарский и пожелал облагодетельствовать самых страждущих в отделении. Насколько я понимаю, это не против правил.

— Да, благотворительные посещения разрешены, — она опасливо посмотрела на Кузю, который стоял поодаль, привалившись спиной к стене и закрыв глаза.

— Вот и прекрасно. А когда пришли в палату, помощник князя Пожарского внезапно предложил женщинам возможность исцеления — наложением рук. Насильно никого не лечили. Вот, кстати, чтоб никто не придрался, — я вынул из кармана пачку десятирублёвых купюр, — раздай-ка каждой, а оставшиеся потрать на своё усмотрение, ты нам очень помогла сегодня.

— А как же…

— А если тебя лишат этого места, мы переделаем флигель под маленькую лечебницу, будешь там принимать.

И у нас всегда будет нескончаемый запас самой убийственной энергии, вот это поворот!

Ирина немного потерянно взяла деньги и развернулась обратно в палату, а я подошёл к Кузьме:

— Ты чего у меня? Очумел, что ли?

— Есть немного с непривычки. Глаза не чёрные?

— Ну-ка, на свет глянь. Не-е-е, серые, как обычно.

— Ну и ладушки. У одной там такой был… — он покачал головой.

— Большой сильно зародыш смерти?

— Нехороший. Думал, не удержу. Но камешек Марварид отличный дала, прямо всю мёртвость втягивает, плотно внутри себя укладывает. Если перерывчики небольшие делать, таких палат в него можно штук пятьдесят, наверное, вместить. Куда только потом эту энергию девать?

— Это мы придумаем. Идти-то можешь?

— Вполне, — Кузя пошевелил плечами, разминаясь. — Я бодр, в меру зол и готов к поединку.

06. ПОЕДИНОК С САЛТЫКОВЫМ

СНОВА АРЕНА

На входе во двор Академии меня ожидал Талаев.

— Какие новости?

— Салтыковы от мировой отказались, ваша светлость.

— Замечательно! Во сколько посыльного с ответом прислали?

— Около двух часов дня.

— Прилично, — оценил я. — Думали, значит, ну-ну. Скажи-ка мне, тебя как по имени звать? А то всё по фамилии…

— Игорем.

— Хорошее имя, сильное. Что ж, Игорь. Сейчас подойдём — их доверенный должен к тебе подойти. Будут торговаться — не уступать. Больше скажи: после поединка условия сдачи будут совсем другие. Чтоб до седьмого колена жалели, что на Пожарских полезли. Если кто жив останется.

К Арене мы подошли за десять минут до назначенного времени — не рано, не поздно, вполне достаточно, чтобы выполнить необходимые формальности. Кузьму я нёс в руках. До сих пор нам удачно удавалось разделять в глазах общества разумный меч и странноватого «младшего» помощника князя Пожарского. Пусть как можно дольше так и остаётся.

«Вот теперь я понимаю: вернулась былая слава!» — саркастически отметил Кузя, завидев собравшуюся вокруг Арены толпу.

«Ну, пожалуй, не вернулась, а только возвращается, — возразил я. — Вспомни-ка, какие мы стадионы собирали!»

«И всё же это лучше, чем пять человек, согласись?»

«Это — да, согласен».

«Похоже, здесь почти вся наша группа. Даже ниппонки!»

«Беловой не вижу. Подозреваю, живёт она под жесточайшим контролем».

«Ну, если она Фёдора дочь — что ты хотел?»

«Зато перс пришёл».

«Сегодня Марварид получит привет».

Мы дружно усмехнулись и перепрыгнули через борт. Руку на песок: «Здравствуй!» Пока ждём, можно и вражин поподробнее разглядеть.

Со стороны Салтыковых явилась преизрядная толпа. Помимо всех, кого имел неудовольствие в суде наблюдать, ещё с пару десятков новых рож. Настька Салтыкова вон, сверлит меня злыми глазами.

Талаев с Салтыковским юристом переговорил. Понятно, извиняться они не хотели. Вон, расходятся. А Салтыков через борт лезет. Доспехи приодел, щиты навесил. Движения резковатые — лечилок, должно быть, выпил штуки три.

— А меч-то у него непростой, — пробормотал Кузя.

— Это проблема?

— Да нет. Просто отметил. Дорогой по нынешним временам меч, видел я его в схроне.

— А не по нынешним?

— А по нашим с тобой, бать, с таким мечом каждый третьекурсник бегал.

— Шелупонь, одним словом.

— М-гм. Ты не передумал — быстро делаем, как договаривались?

— Конечно. Ты только помни, что я сейчас букашка, щитов нет.

— Помню, обижаешь. Двигаемся вместе, прикрываю полностью. Ты только слушай, если я тебе что-то орать буду.

— Хорошо, сынок, сегодня ты командир.

— И ещё у меня просьба.

— Говори.

— Должок у меня есть неоплаченный. Можно я посвящение скажу?

Я подумал, что прощальное посвящение сиськам Салтыковой будет звучать чрезвычайно глумливо.

— Валяй!

Но Кузя удивил меня не меньше, чем всех остальных. Меч взмыл над моей головой, заблестев обсидианом. Над Ареной разнеслось, словно гул колокола:

— МАРВАРИ-И-ИД!!!

В ушах у меня загрохотало: «Я несу тебе зеркало!!!» Я успел заметить перса, судорожно тыкающего что-то в своём магофоне и разворачивающего его так, чтобы кто-то с той стороны видел происходящее на Арене.

— МАРВАРИ-И-ИД! Я ЗНАЮ, ТЫ СЛЫШИШЬ! СПАСИБО ЗА ЖИЗНЬ! ЭТУ БИТВУ Я ПОСВЯЩАЮ ТЕБЕ!

Салтыков не выдержал и ударил — молнией, которую Кузя перехватил и скинул в сторону, превратив круг песка в красное стекло. И мы побежали.

Хорошо быть стихийником с разными стихиями. А если она одна, да и та рассчитана на максимальный урон без особой фантазии — ну, такое себе. Трещит громко, толку мало. Поняв, что тормозить мы не собираемся, Салтыков нас всё-таки развлёк парой заготовленных артефактов — стаей самонаводящихся сосулин, которую Кузьма превратил в ледяную взвесь, закрутившись вокруг меня сплошной стеной, и огненным валом — тоже ерундовина. И тут мы добежали.

Салтыков рубанул мечом — хорошо так вложился, от души. А Кузя тупо отсёк его клинок, почти у самой рукояти.

— Уно*!

*Меч считает по-итальянски.

Много разных щитов было у Салтыкова. А вот от мёртвой энергии не было. Да и те, которые были, против Кузиной силушки не играли никак.

Кузьма мелькнул вокруг Салтыкова:

— Дуэ!

На красный песок Арены упала половинка эфеса от боярского меча и несколько разом почерневших пальцев в чешуйках латной перчатки.

Салтыков оскалился и попытался выбросить культей молнию. А ещё его лечилки заработали, потому что я почувствовал текущую в мою сторону ману. Ну, не может обычное ле́карство мёртвой энергии сопротивляться. Тут живая нужна, а специалистов по ней и в прежнее время по пальцам пересчитать было…

Кузьма блеснул антрацитовой петлёй.

— Тре!

Теперь у Салтыкова не было кисти. Обрубок чернел из рукава, прижжённый мёртвостью. Боярин отступал, придерживая левой рукой культю, рыча и плюясь сквозь ощеренный рот. Толпа ревела. Девчонки визжали.

— Тебе не сможет помочь ни один лекарь, — холодно сказал я. — Так же, как маленькому Диме Пожарскому, которого ты не пожалел.

— Куаттро!

Следующий пласт отрубленной руки с несколькими пальцами левой полетел на песок Арены. Заблестели срезанные металлические ошмётки доспеха.

— Мой меч хорошо считает. Ты будешь умирать долго.

— Чинкуэ!

От предплечья правой руки осталась совсем короткая культя. Меч развернулся, ударил боярина яблоком рукояти в скулу и завис над тушкой, скребущей по песку ногами:

— Сэ́и?

Меч издевательски засмеялся, и это сломало Салтыкова.

— Я сдаюсь! Сдаюсь!

— Что ж, — я подошёл и встал над ним, — значит, настало время Салтыковых-младших. Кто там первый? Иван?

— Нет! Не надо! Отступные заплачу! Ка… как до… говаривались.

— А мы договаривались? Что-то не припомню. Прощения проси за род свой гнилой, мразь вонючая.

Честно говоря, смотреть, как боярин ползает и бьётся лбом в песок Арены, было отвратительно. Да и плевать я на его извинения хотел. Это была картинка для тех, кто ещё подумывал клюв на мой род разинуть.

Когда Салтыков в своих излияниях пошёл на второй круг, я оборвал:

— Хватит! Мои условия. Первое и главное. Покаяние за грехи рода чтоб завтра же во всех газетах были прописаны. Второе. Возврат всех Суздальских земель Пожарских, со всем имуществом. А теперь вира. За тебя и за каждого из твоих вымесков — по деревне в триста дворов, со всеми людьми, и по двенадцать талантов серебра. Чтоб вы, сквернавцы, дальше землю могли топтать. А не согласен — всех щенков твоих по очереди на твоих глазах на лоскуты порежу. Считаю до трёх. Раз… Три!

— Согласен, — сквозь скрежет зубовный выдавил Салтыков.

— Тогда на ноги поднимайся да к борту ступай, зови своих людишек. Покуда серебра и бумаг на зе́мли не увижу — поединок наш не завершён, а лишь приостановлен.

В РАМКАХ, ДА…

Надир ар-Умар ибн Фуад ибн Шафи Хаким, главный управитель учебных заведений Великого Ирана, а вслед за ним круг чиновников всё выше и выше рангом, присоединяющихся по сети экстренных вызовов, следили за слегка дрожащей картинкой разворачивающегося поединка.

Когда над красной Ареной громыхнуло имя Великой Марварид, Надир Хаким чуть не уронил своё зеркальце. И ещё раз! Надир приник к экрану самым носом, не веря своим ушам.

— За жизнь? Он благодарил её за жизнь?..

Всё кончилось очень быстро. Талантливый мальчик Фарид ар-Рахим ибн Сулейман ибн Абу Бакр Калын повернул магофон лицом к себе и пробормотал:

— Тут, кажется, никто ничего не понял. Некоторые спрашивали друг у друга… — Фарид вытер пот со лба: — «А кто это — Марварид?» — зеркальце задрожало в его руках. — Сейчас бой остановлен, идут какие-то переговоры. Ближе подойти нет возможности, но я буду наблюдать до конца и сообщу всё, что смогу узнать, оставаясь в рамках приличий.

ЛИЗОНЬКА

Особняк Трубецких

Настя Салтыкова так рыдала в магофон, что Лиза ничего не могла разобрать.

— Настюша, тише, тише… Я не понимаю… Тебе нужна помощь? Ты можешь сейчас приехать? Или мне прислать за тобой машину?

Настя вытерла слёзы тыльной стороной запястья:

— Пришли. Я в Академии.

— Жди, дорогая, пять минут!

Лиза отключила магофон и бросила за спину:

— Слышали? Машину за боярышней Салтыковой.

— Будет сделано!

Из коридора глухо донеслось, как кто-то по рации передаёт приказ шофёру. Лиза хмыкнула. Почти ведь магофон, только без магии и без картинки. Для простолюдинов. Окна Лизиных комнат выходили во внутренний двор, даже и не услышишь, как машина подъедет. Мысли перепрыгнули на звонок. Интересно, что Настька так поздно в Академии делала? Лиза решила, что будет выглядеть добродушной хозяйкой, велела накрыть столик к чаю, но явившаяся Настя, кажется, даже ничего не заметила.

— Светел месяц! — всплеснула руками Лиза. — Да что случилось⁈ Ты опухла, как подушка!

— Наплевать!!! — Настя упала в кресло и снова зарыдала. Пришлось истратить на неё две бутылочки успокоительных зелий, прежде чем удалось выжать из подружки что-то удобоваримое.

Итак, Салтыковы поставили — и проиграли. По словам Насти выходило — потому что меч Пожарского (ТОТ САМЫЙ МЕЧ!!!) оказался гораздо круче лучшего меча из фамильного Салтыковского схрона. И он что-то сделал с Салтыковым-отцом… Видимо, что-то неприятное, потому что Настя не могла толком ответить — что? — и только истерически кричала: «Янемогуянемогуянемогу!!!» Но сам боярин остался жив. И даже договороспособен, судя по тому, что прямо сейчас шло оформление документов о компенсационном соглашении. Как это по-русски? Лиза брезгливо перебрала в голове варианты. Отступная, кажется.

— И эти мерзавцы!.. — орала Настя, имея в виду своих братьев. — Никто не вступился за отца! Ни один! Если бы я была мужчиной…

— Но, возможно, он сам запретил им?.. — начала Лиза.

— Ну и что! Ну и что! Меня бы это не остановило!!!

А твоих братцев остановило, — подумала Лизонька. Всегда подозревала Салтыковых в трусоватости. Выступить против кого-то — только если уверен в превосходстве сил раза в три, а иначе — ни-ни. Пф! То ли дело поляки! В прошлом году, пока по обмену в Речи Посполитой училась, Лиза посмотрела: правду брат говорил. Шляхта польская — не чета русским боярам! Цену себе знают, лишний раз даже перед королём голову не склонят! Гордые, уверенные в себе…

— Да ты не слушаешь меня! — прорвался сквозь мысли отчаянный Настин вопль.

— А! Извини, извини, я задумалась.

— Можно мне у тебя остаться? Я не хочу ехать домой, смотреть на рожи этих…

— Конечно, дорогая, о чём речь! Я распоряжусь, чтобы тебя разместили в гостевых покоях.

Хорошо всё-таки, когда родители надолго уехали к родственникам, и вы с братом сами себе хозяева.

Едва Лиза осталась одна, в дверь коротко стукнули условным сигналом.

— Входи, Юра!

Брат уселся в то же кресло, в котором недавно рыдала подружка.

— И по какому поводу истерика?

— Кажется, меч Пожарских оказался реально стоящим артефактом, — Лиза коротко пересказала брату новости.

Помолчали.

— Кур-рва, как он не вовремя его вернул, а! — Юрий с досадой стукнул по подлокотнику. — Ведь почти сложилось, почти!..

— Да-а… — протянула Лиза, — если бы не этот меч, Димка Пожарский ни за что против историка не вытянул бы. Видела я его — он же малосильный! Еле-еле на подмастерье тянет. Весь план по швам пополз!

— Мда, если бы место наверху расчистить, то Фёдора можно было бы и не убирать. Дожать, чтобы аристократия получила достойные права!

Лиза испуганно обернулась на дверь в коридор.

— Нету никого, — успокоил её брат, — я всех отослал, чтоб поговорить спокойно. Так что там Настя? Ещё что-нибудь интересное сказала?

— Кажется, Пожарский с её отца большие отступные стребовал… Она так ревела, я не всё и разобрала.

— Опять неприятности… Пожарский в силу войдёт — глядишь, и союзников на свою сторону притянет, а это нам зачем?

— Если бы не этот меч! — снова с раздражением выкрикнула Лиза.

— Если бы не меч… — эхом откликнулся брат, потёр подбородок опаловым перстнем. Порывисто поднялся: — Вот что, Лиза, ты меня не теряй, я кое-куда съезжу.

— На Польское подворье? — с придыханием спросила Лизавета.

— Н-нет. Не могу пока тебе сказать, прости, обещался.

— Как — даже мне?..

— Не сердись, сестрица. Как только будет возможность — ты первая узнаешь. Уверяю, это для нашего общего дела.

ДЕЛО К НОЧИ

Нет, всё-таки хорошо, что я юриста нанял, иначе эти ушлые Салтыковы и тут бы меня облапошили. Что за родова такая торгашеская, будто не бояре, а мелкие лоточники? Однако Талаев дело знал крепко и быстро вызвал каких-то нужных людей, принесли столы, начали составлять бумаги — и укладывать этакой лесенкой в порядке должного подписывания.

Мы ждали. Я с мечом — и Салтыков со своими чёрными культями. Купол Арены продолжал держаться закрытым — ни наружу, ни внутрь.

Время клонило к вечеру. Часть студентов разошлись, часть были разобраны приехавшими родовыми безопасниками. Сразу стало видно, что в толпу нзамешалось довольно много людей в одинаковой форме — похоже, академическая служба охраны. Между группами бродили отдельные преподаватели, на трибунке для руководства сидел совершенно растерянный ректор с нахохлившимся секретарём.

Подошёл Илюха, остановился напротив — разговаривать-то купол позволял.

— За воротами, говорят, чуть не вся Салтыковская безопасность собралась.

— А что, сюда их не пускают?

— Ты чего, на территорию Академии только ограниченное число личной охраны можно провести!

— Не знал. И что они хотят? Бренного тельца князя Пожарского?

— Я тебе интереснее вещь скажу. Мне батя велел не уходить, щас наши тоже подтянутся. Против Салтыковых встанем. И не только наши. Шуйские, слышал на подходе. Басмановы тоже.

— Интересно девки пляшут… Это что же — войнушка намечается?

— Непонятно, но, я так понял, несколько родов заявили, что… вроде как, то ли поддержать тебя собираются, то ли прикрыть?

Так-так. Похоже, Болеслав мою схемку до кого-то донёс-таки. Главное, чтобы эти благородные господа не сочли, что лучший способ меня защитить — это посадить под замок.

Ещё полчаса продолжались какие-то телодвижения. Потом появились люди в мундирах, знакомых мне по столичным улицам — Государева служба присмотра за общественной безопасностью. Их было много, и этим бойцам никто на территорию Академии входить не возбранял. Командующий ими объезжий голова подошёл к барьеру Арены и потребовал объясниться: почему до сих пор не прекращён поединок, хотя никаких видимых действий поединщики не совершают?

С обеих сторон бросились юристы. И если Талаев ответил, что сторона Пожарских ожидает совершения оговорённых действий, то Салтыковский сходу заявил, что князь Пожарский отказывается признать поединок завершённым по единоличному произволу.

— Хитрые, слышь, какие! — почти восхитился Кузя. — Надеялись, что государевы охранники всех разгонят, и виру платить не придётся?

— М-м, — согласился я и нашёл глазами старшего Салтыковского сына: — Ванька! — тот, услышав столь презрительное обращение, вздрогнул и исказился лицом. — Я гляжу, вам батя-то не дорог! Продолжаем поединок. Смотри. Как от него тушка с четырьмя обрубками останется — твоя очередь.

Салтыковские сразу заорали, что про них не так подумали, да они не так подумали… На что Талаев — молодец, премию ему надо за этот день выдать — отрезал, что никого не волнует, что они там думали. Договорённость или немедленно исполняется — или немедленно расторгается.

Ещё пятнадцать минут всеобщего ора — и меня уверили, что груз с серебром выдвинулся со склада Салтыковых в сторону Академии, а также что за дьяком Земельного приказа послали, и будет он с минуты на минуту.

— Ну что, у нас появляется надежда, что тебе даже удастся поспать сегодня в своей постели, — усмехнулся Кузьма.

— Да уж, — я тоже сел на песок и привалился к тёплой стенке Арены — ноги-то не казённые! — С-с-сука, пить как охота. Не подумал хоть бутыль с водой с собой взять.

— А лёд не подойдёт?

Я уставился на меч:

— Слушай, точно! Снежок небольшой скастуй мне.

Я принял упавший в руку снежный шарик и с удовольствием его откусил.

— Живём!

07. ХОТЬ КЛЕЩАМИ ТАЩИ…

ВИРА

Через полчаса прибыл дьяк — как и судья, в старинного вида парчовом кафтане и горлатной шапке. Важно насупясь, установил на столе магический светильник, в луче которого проверил все подготовленные бумаги, указал на две неточности, дождался их исправления — и только потом сел вписывать переход права на владение в огромные амбарные книги, которые на тележках привезли за ним двое помощников.

Вот тогда я и согласился, что принимаю поражение боярина Салтыкова — и оговорённую виру. Необычным для меня оставалось, что если раньше достаточно слова было, то сейчас к бумаге требовалось приложение родовой печати. Мою, загодя ему на сохранение переданную, Талаев из портфельчика достал, Салтыкову тоже на блюдечке поднесли, уцепил он её левой рукой, обрубками пальцев. Меня так и подмывало спросить: «Что, тварь, приятно чувствовать себя беспомощным? Побудь-ка в моей шкуре!» — но не стал. Не хочу лишний раз рот о разговор с этим поганцем марать.

Подъехал грузовой автомобиль, в открытом кузове которого навалом, как поленья, громоздились серебряные бруски. Я кивнул Кузьме: «Проверь!» — и он подплыл к борту, заставив отшатнуться злобно зыркающих Салтыковских работников. Кузя тщательно осмотрел груз и вынес вердикт:

— Полталанта не хватает!

Я посмотрел на Салтыкова:

— Что, Мишка, лживая натура покою не даёт? Или ты мне за недостачу Настьку отдашь? Так, вроде, есть у меня уже судомойки…

Да, специально нарывался. Так мне хотелось, чтобы кто-нибудь из них не выдержал да снова на меня полез… И к моему сожалению, Салтыков это понял, дёрнул шеей:

— Федя! Проверь, чей недосмотр, и устрани!

Но вообще, на месте Салтыкова я бы сильно задумался — случайно ошибка вышла или намеренно его кто-то подставить хотел?

Фёдор (это, кажись, третий по старшинству сын) тщательно проверил привезённое, всячески демонстрируя, что нам не доверяет. За недостачей послали. Тут я сообразил, что всё это серебро они прямо здесь вывалят, окликнул Муромца, прохаживающегося поблизости:

— Илья, не в службу, а в дружбу, машинки грузовой нет?

— Погоди, батю спрошу, — Илюха отошёл в сторону, засветил магофоном и почти сразу вернулся: — Сейчас будет!

— Чё там на улице?

— Салтыковские стоят. Наши тоже, с четырёх родов бойцы подошли. Если бы не государева охранная служба, давно бы мы Салтыковских закатали. А так — ждём, чтоб рыпнулись. К особняку твоему тоже охрану отправили, подозрение было на возможное нападение.

— Вот это спасибо!

— Младший-то твой где?

— Как положено, службу несёт, — я скроил многозначительную мину, и Илюха медленно понимающе кивнул, словно его в секрет посвятили:

— Понял! — решил, поди, что Кузьма дом стережёт.

Тут дьяк Земельного приказа гулко захлопнул свою книжищу и важно объявил:

— Князь Пожарский! В твоё и твоего рода вечное владение, — ага, похоже во всяких судах-приказах не только одежда, ещё и обращения старинные действуют, — по долговой повинной переведены пять деревень, с людьми и угодьями, о чём владетельные грамоты составлены. Вотчины сии свободны ото всех прежних письменных крепостей, и от межников, и от сродников. Государевой печатью сие заверено и моим личным свидетельством подтверждено, — он протянул мне пачку бумаг. — И не забывай, князь, что октябрь — срок уплаты налогов. Будь здоров.

Дьяк взгромоздился в ожидающий экипаж и отправился восвояси в свете фонарей.

Подъехала машина от Муромцев. Но с перегрузкой ждали, покуда не доставят недостающее серебро. Потом грузились.

Тем временем старшие Салтыковы с основной частью охраны испарились. Присматривать за окончанием выгрузки и принимать бумагу, что вира серебром получена полностью, остался младший Салтыков, Павел. Смотрел он на меня угрюмо, но зубатиться не стал.

— Старшим передай: газеты завтра жду, — мстительно напомнил я и хлопнул по борту Муромского грузовика: — Езжай!

— Дмитрий! — рядом остановился шикарный экипаж, за рулём сидел Илюха: — Давай ко мне! До дома тебя подкину!

— У меня человек ещё.

— И человек пусть назад садится! У меня шестиместный.

— Ваша светлость, неудобно, — попятился Талаев.

— Поехали! — прикрикнул на него Илья. — Будешь стесняться да рядиться — пришибут по дороге, и вся недолга! Сегодня как на войне, садись!

По-моему, накаляющаяся обстановка вызывала у Илюхи только азарт. Мы с ветерком домчали до особняка Пожарских, где на заднем дворе обалдевшие Пахом с Фёдором и дворником укладывали в подобие поленницы серебряные плашки.

Вдоль забора прогуливался патруль из шести человек. Это то, что на виду, я так понимаю.

— Патрули будут дежурить, пока совет родов их не отменит, — многозначительно сообщил Илья (видимо, назначенный посредником между серьёзными главами родов и мной). — Со стороны Фонтанной тоже.

Ну… Так-то неплохо…

— Лишь бы в этих патрулях засланцев не было, — озадачил Илюху я, — а так — всё нормально, пусть ходят. Зайдёшь? Или у вас все подняты по тревоге?

— Пока только по усиленной боевой готовности, — скроил суровую мину Илья. — Извини, должен идти.

— Бывай тогда. Спасибо большое от меня, бате особенно.

— Да ты чё! Он за прадедовы чоботы себя обязанным считает.

О! Говорил же я, долго легенда об озарении отрока Ильи не продержится.

— Ну, до завтра!

— Увидимся.

Такая разбитость вдруг накатила, если честно, просто убийственная.

— Чего с серебром делать-то будем? — растерянно спросил у меня дядька, топчущийся рядом с серебрянным штабелем. — Куда энтакую кучу-то девать?

— В банк положим, — устало предложил я.

— В какой банк? — не понял Пахом.

— А в тот, который самый лучший процент по вкладу даст. Ты, дядька, завтра с утра объявление в газетах подай: князь Пожарский разместит вклад в размере шестидесяти талантов серебра в том банке, который предложит лучшие условия. И всё. К вечеру нам телефон предложениями оборвут.

— Так украдут, за ночь-то?..

Тут засмеялся Кузя:

— Ну ты, дядя, дал! У меня украдут?

— Всё, — сдулся я, — пустите меня лечь, а то я прямо тут упаду. Голова чумная уже…

ВЫТЯНУТЬ ИЗ ТЬМЫ

Утром, вопреки всякой логике, я проснулся на два часа раньше обычного. Вышел в сад. Свежо, птички пересвистываются.

Поверх штабеля серебряных плашек выразительным кацбальгером* лежал Кузя.

*Katzbalger — «кошкодёр» (нем.) —

короткий ландскнехтский меч

для «кошачьих свалок» (ближнего боя)

с широким клинком

и сложной гардой в форме восьмерки.

— Чёт рано ты, бать, подскочил.

— Сам удивляюсь. И сна, главное, ни в одном глазу.

За мной на крыльцо вышел Пахом:

— И не спится вам!

— А сам-то!

— Так я дед…

Кузя деловито облетел ценный ресурс:

— А что, раз дядь-Пахом проснулся — пошли в Академию пораньше. Что-то у меня вчера сложилось такое ощущение, что от дуэли той лично тебе в магическом плане, бать, никакого толку.

— А ну, проверим, — я открыл чемоданчик с измерительной плашкой, приложился. — М-да, росту-то почти и нет. За два дня по единичке…

— Вот и я говорю. Тебе энергиями лично оперировать надо. В тот раз, когда ты с моей помощью сам у этого придурка ману из раны собирал и сам её вливал — вот ощутимый прирост был! И, смею заметить, во мне сейчас изрядно известной тебе энергии, которую хорошо бы использовать.

— И у меня даже есть мысль, как это сделать не просто эффективно, а ещё и полезно. Но для этого всё равно сперва к Святогору надо, я почти пустой.

— Тем более, пошли пораньше!

— Что, даже чаю не попьёте? — ворчливо спросил Пахом.

— Пожалуй, нет, — решил я. — Пошли, Кузя. Проверим мою теорию.

Кузьма влетел в дом, выскочил человеком, мы бодрым шагом пронеслись до Академии, подпитались в музее и направились в госпиталь. По дороге я излагал свою концепцию:

— Смотри. Ты боевых ран всяких видел предостаточно.

— Так.

— Бывают сами по себе раны опасные, и зародыш смерти в них большой — но чистые. А бывают…

— А-а-а! — понял Кузя. — Это ты про те, на которые мелочь глазу неразличимая собирается, радостно человека жрёт, и всё становится ещё хуже?

— Вот именно! А эта мелочь, между прочим — тоже живая. И если её энергией смерти накрыть…

— Ничего себе, бать, ты задачи ставишь! Это ж какая ювелирная точность нужна!

— Ну, не всё же мне тренироваться, где-то и тебе. А то кое-кто у нас тут нос задирать начал.

— И кто же это? — картинно удивился Кузя.

— Артист! Готовься: придём — будешь какой-нибудь прибор изображать. Слушалку, я не знаю. А я — лекаря. А то опять вся польза мимо меня проскочит.

Кузя прицыкнул:

— Неудобно мне будет инструментом. Давай знаешь как попробуем: я также под вид доктора, только ты за мной ходи и вроде как контролируй — руку на плечо положи, к примеру.

— Думаешь, сработает?

— Проверить надо.

— Ну, давай проверим.

Ирина нашлась на прежнем месте. Обрадовалась.

— Ой, Дмитрий Михалыч, как ваш благотворительный визит хорошо обернулся! Заведующий отделением, правда, с подозрением отнёсся, но пациентки низкий поклон вам и вашему помощнику передают и благодарности! В состояниях у всех огромные улучшения.

Ну, ещё бы.

— Нам приятно, — за двоих ответил я. — Но сегодня у нас ещё одна просьба. Можно ли нам устроить визит к какому-нито больному, состояние которого особенно тяжёлое?

Несколько минут мне пришлось потратить на объяснение: что конкретно нам надо.

Ирина Матвеевна пребывала в сомнении:

— Вам, получается, в инфекционное надо. Но там… — она поморщилась. — Я даже не знаю, как вам…

— Может, мы с чего-нибудь попроще начнём? — предложил Кузя. — Для проверки наших возможностей? Может, у кого-то шов плохо заживает или нарыв какой-нибудь?

Она побарабанила пальцами по столу.

— А есть такая у меня. Пойдёмте, — она достала из шкафчика белые халаты, — вот, я сдать не успела, да и к лучшему. Мы сейчас с вами пойдём в бокс. Женщину ночью привезли, прооперировали экстренно. Она ещё от наркоза не отошла, спит. Но мне, знаете, не нравится… м-м-м…

— Подробности не нужны, — отстранённым голосом ответил Кузя.

— Понятно, — Ирина покосилась на Кузю.

Меня, честно говоря, тоже настораживало вот это состояние, в которое он тут в госпитале проваливался. Обычно сосредоточенность Кузьмы выглядела по-другому.

Мы снова прошли в «тяжёлый» край, толкнулись в крошечную палатку.

— Вот, посмотрите. Тот ли случай?

Кузя взял женщину за руку, глаза слегка прикрыл:

— Да, то что надо, — и про себя: «Бать, держи меня».

Он посидел, склонив голову и нахмурившись. Потом тряхнул головой:

— Ирина Матвеевна, вы могли бы подежурить в коридоре, чтоб никто дверь не дёргнул? Мне нужно максимально сосредоточиться.

— Да, конечно.

Докторша вышла в коридор, и я сразу спросил: «Что не так?»

«Плохо идёт, — покачал головой Кузя. — У меня-то всё нормально, а вот участия тебя в этом процессе почти не чувствую».

«И что ты хочешь? Всё-таки инструментом?»

«Попробуем? Ты ищешь то, что надо вычистить, я изнутри подправляю потоки, если нужно, — Кузя преобразился в странного вида медицинский инструмент (или не медицинский — никогда таких не видел), — Бери меня и для начала просто к зоне пульса прикладывай».

Я прижал железяку к женской руке и присмотрелся к ментальному полю: «Ядрёна-Матрёна! Тут свой зародыш смерти вон какой! И что мы сейчас — мелочь эту выкосим, а его оставим?»

«М-да, не вариант, — согласился Кузьма. — А давай мы прямо этим зародышем всю погань мелкую и вычистим? Как, бишь, она их называла?»

« Инфекция, кажись. И бактериями ещё».

«Давай, зародыш потихоньку тяни и сразу на дрянь эту…»

Примерно в таком режиме мы валандались минут двадцать — очень долго с непривычки. Кузя вернулся в человеческий вид и устало вытер лоб:

— Капец. Только к цели сброса лишнего мы не приблизились ни на шаг. Наоборот, ещё подобрали.

— А вы кто? — вдруг спросила женщина и попыталась привстать.

— Лежите спокойно, больная! — мигом вошёл в докторскую роль Кузя. — После операций запрещены резкие движения! Сейчас ваш лечащий врач всё вам объяснит, — он сунулся в дверь: — Ирина Матвеевна! Зайдите!

Мы вышли в коридор и запустили внутрь докторшу.

— Мы халаты в кабинете оставим, — сказал я, прикрыл дверь и поторопил Кузьму: — Пошли пободрее! Чёт ты у меня после этих докторских сеансов как примороженный?

— Так это нормально! — Кузьма перекинул халат через руку и взъерошил волосы. — Это, пап, следствие нехарактерной деятельности. Я ж меч. С лёгкостью калечу. В привычном режиме поединка я всё вижу как… мишени, что ли? Уязвимые зоны. Точки поражения. Люди, заклинания, стихии, оружие — всё так воспринимается. А тут нужно в совсем другом пласте работать. Приходится… перестраиваться. Месяц-два так поупражняюсь — буду на щелчок переключаться из одного типа восприятия в другой, — Кузя для убедительности звонко прищёлкнул пальцами. — Чего только с мёртвой энергией делать? Я сейчас вполне в состоянии пару отрядов мёртвых големов смастерить.

Я аж остановился. Марварид! Она делала големов на мёртвой тяге. Да, они были жуткими и наводящими ужас — но это потому что она их хотела сделать устрашающими! А в остальном…

— Что? — спросил Кузя, и я, чтоб не париться, просто поделился с ним представившейся картинкой.

— Ёшки-матрёшки! — восхитился меч. — Вопрос охраны решён сам собой! Кого наделаем?

— Да хоть собак! Вдоль забора штук тридцать посадить — хрен кто прорвётся.

— Да я тебе из глины хоть завтра налеплю! Интересно, если у нас рядом с парадным входом глиняная стая сидеть будет, городская охрана, наверное, возмущаться начнёт?

— Конечно! Там же парадная улица, если только мраморные статуи у входа поставить.

— А по фасаду — горгулий!

— Да ну, страшные они, горгульи эти. Симуранов* если на балкон. Слетят, случись что.

*Симураны — летающие псы

(вариант — волки),

персонажи славянской мифологии.

— Василисков в ниши посадить можно, — пошёл фонтанировать идеями Кузя. — А из летающих ещё — грифонов, прямо под крышей.

— Из камня-то, впрямь, получше будут. Мастерскую какую поискать надо бы.

— Фёдору поручить. Этот всё найдёт.

— Ох ты ж, с ним ещё про налоги переговорить надо, до октября всего ничего осталось.

Мы почти прошли проулок, отделяющий Академическую улицу от Госпитальной, когда Кузя вдруг притормозил, убедился, что лишних глаз нет и обернулся фибулой, бодро пристегнувшейся на лацкан моего пиджака.

— Чего ты?

— Видел, машина только что проехала?

— Ну.

— А на заднем сиденье — Настька Салтыкова.

— Не успел рассмотреть. Не хочешь, чтоб она тебя видела?

— Совсем не хочу. Нафиг! С глаз долой — из сердца вон, решили же.

— М-гм. А то мелькнула у меня вчера мыслишка за недостачу Настасью тебе в пользование попросить.

— Всё, пап, не подкалывай!

— Ладно-ладно, шучу! Кто это, интересно, её привёз? Не Салтыковская машина. Неужели Настя решила личную жизнь устроить, пока папане не до неё?

— Да и пофиг на них всех! — сердито буркнул Кузя.

Мы повернули на Академическую. Из большого глянцево-синего автомобиля вышел парень на вид лет двадцати и двое девчонок — одна, понятно, Настя Салтыкова, а вторая — очень похожая на парня девица с задранным к небу носом.

— А-а! Помню эту! — обличил Кузьма. — Лизавета Трубецкая. Девки ей все завидовали люто, потому что папашу воеводой в Смоленск назначили, он поехал на три месяца большую инспекцию проводить, и мать с собой забрал, а Лизке с братом в Академию надо, поэтому они остались. Братец, пока бати нет, за старшего рулит.

— Так это, поди, он и есть? — я приглядывался к рослому парню, который помог выбраться из экипажа девушкам, а теперь что-то доставал из багажника. — Трубецкие, говоришь? Ну-ну.

— Брата не видел, утверждать не могу. Вроде, по разговорам, похож. Трубецкого Юрием зов… Опа! Кого я вижу!

Трубецкой (если это был он) захлопнул крышку багажника, и в руках у него оказались массивные, богато (нет, очень богато) украшенные ножны. С мечом, который по эфесу мы оба узнали мгновенно.

— Меч короля Артура!

* * *

Вчера произошёл системный баг, и при покупке книг у читателей слетели лайки к произведениям. Проверьте, пожалуйста, окрашены ли красным ваши сердечки! Авторы будут благодарны и начнут писать ещё интенсивнее))

08. В ЦЕНТРЕ ОБСУЖДЕНИЙ

ПОЧТИ ТАКОЙ ЖЕ

— А ведь я говорил ему на Русь не соваться! — зло выплюнул Кузьма. — Что, думал, семьдесят лет Пожарского не видно и не слышно — так и нет меня⁈

Да уж. Размолвка между двумя мечами была давней. Сшибаться им доводилось дважды: вскоре после того, как мы с Кузьмой из схрона вышли (тогда Экскалибур отделался лёгкими зазубринами) и потом, лет тридцать спустя — выскочка с Альбиона всё не мог успокоиться.

По характеристикам был он почти разумным, застряв где-то наполовину между полуразумностью и высокоразумностью. Не знаю, как бы нынче определила его хитрая аппаратура Судебного приказа, раньше мы всё на глазок прикидывали. И ещё гонора островитянину было не занимать, подначивал он все боевые артефакты, встречающиеся на пути, без разбору. Понятно, почему у Кузьмы такая реакция полезла, да?

— Каледвульх!!! — заорал Кузя на всю улицу, преобразился в тяжёлый полутор* и устремился вперёд меня. — Я говорил тебе со своего крысячьего острова не высовываться⁈ Говорил⁈

— Экскалибур, на минуточку! — глуховато раздалось из ножен. Рукоять меча задёргалась. — Опять⁈ Кто это сделал⁈ Кто додумался запереть меня, разумный меч⁈

*Очень условно говоря,

промежуточная форма меча

между одноручным и двуручным.

Рядом с воротами Академии начали останавливаться заинтересовавшиеся студенты. Мгновенно образовалась толпа.

— Да какой ты разумный⁈ — захохотал Кузя. — Ты даже таблицу умножения не смог запомнить!

— Зато получше некоторых запомнил правила этикета!

— Забей эти правила своему хозяину в ж*пу! И навершием своим заткни, чтоб не выпали!

— Да выпустите меня отсюда, я покажу этому мужлану! — орал Экскалибур. Трубецкой, которого ситуация застала врасплох, может быть, и рад бы был помочь, но меч Артура так дёргался и трясся, что развязать узел не было никакой возможности.

Кузьма скользнул ближе и издевательски предложил:

— Позволь предложить тебе помощь, детка! — он завис над выдирающимся из завязок мечом. — Я откупорю тебя. Не бойся, тебе не будет больно!

В толпе засмеялись.

Экскалибур зарычал и порвал наконец свои завязки. В воздухе заискрило, загудели энергетические поля.

— Я вызываю тебя! — рявкнул альвийский клинок.

— Принято! — азартно выкрикнул Кузя и бросился в бой.

Настя и Лиза стояли, совершенно нелепо раскрыв рты. Как-то Юра по-другому расписывал им свой план. Он хотел как будто бы случайно, проходя мимо, «увидеть» тренировку Пожарского, похвастаться своим мечом и предложить спарринг. Вроде как тренировочный. И сломать Пожарскому меч. «Нечаянно», конечно же.

И, естественно, никто не думал, что мечи прекрасно обойдутся без чьего-либо ещё участия.

— Да блин! — с досадой вскрикнула Лизонька, когда полутор Пожарского так ощутимо двинул Юриному Экскалибуру, что у всех аж зубы заныли. — По-моему, Юрочка, тебе дали не такой сильный меч, как обещали.

Юрий смотрел вверх, совершенно обалдевши, а над его головой в тугом пучке энергий сшибались два древних артефакта.

И тут Настю кто-то очень бесцеремонно схватил за руку. Она возмущённо обернулась и уставилась прямо в бешеные глаза старшего брата.

— Ты где шарилась? — Иван снова дёрнул её за руку. — Ты что думаешь — мне другого дела нет кроме как тупую соплюху повсюду разыскивать⁈

Настя разозлилась:

— И ничего не тупую! И не…

— Мало того, что ты в суде меня опозорила…

— Да меня там даже не было! — Настя аж задохнулась от возмущения.

— А кто с предложением показать управление мечом вылез? Я чуть сквозь землю не провалился!

— Да это потому что ты дурень косоротый! — психанула Настя. — Надо было сказать: «Sýndu mér brjóstin þín!!!»*

*Из соображений

магической безопасности

фраза приводится

на исландском,

хотя на самом деле

она звучала

на гораздо более древнем

варианте наречия.

Перевод, буквально:

«Покажи мне свои сиськи!»

Дальше произошло несколько вещей одновременно.

Экскалибур слегка повернулся к Насте и брезгливо спросил: «Что?..» — причём потом многие очевидцы, рассказывая о событии, утверждали, что его изрядно перекосило от возмущения.

Меч Пожарского из крепкого полутора превратился в огромный почти трёхметровый клинок чудовищной формы и рухнул вниз, разом обрубив и полотно клинка Экскалибура, и ноги Юрия Трубецкого. Ходят слухи, что в конце огромный меч кричал: «Ты что — дура⁈» — но это неточно.

Зато все слышали, как кричал Трубецкой. Громко, но недолго. Говорят, это был единственный зафиксированный в истории случай, когда ножны Экскалибура сработали против ампутации — в полном соответствии с указанной в описании ножен спецификации «исцелять любые раны». Обычно требуется приставить отрубленную конечность, и происходит сращивание. Но поскольку княжич Трубецкой в момент удара держал ножны Экскалибура в руках, их практически мгновенно прижало к ране, следствием чего стало одномоментное отращивание новых ног Юрия Трубецкого. Он весьма оригинально смотрелся в нечаянно получившихся из брюк бриджах и босиком, плюс теперь у него была ещё одна замечательная запасная пара ног, на случай непредвиденных обстоятельств.

Зато обломок Экскалибура кричал очень долго, тоненьким, изменившимся голосом:

— А-а-а-а! — он пищал и бился о мостовую. — А-а-а-а! Сука ты, сука, сука после этого!!! Знаешь, сколько лет мне в прошлый раз пришлось на дне у Девы Озера пролежать, чтобы клинок как следует отрос⁈ Триста семьдесят два года!!! Почти четыреста-а-а-а! А в прошлый раз ты меня только наполовину сруби-и-и-ил!!!

— Ну, извини, — пробурчал меч Пожарского, приобретая вид спокойного, уравновешенного каролинга. — Поединок закончен. Боец ребёнка не обидит. Сгребай свои ошмётки да дуй обратно на Оловянные острова, просись к озёрной бабе на лечение.

Экскалибур собирал обломки клинка и тонко причитал…

— Лучше б отец тебя в судомойки Пожарскому за пол таланта отдал! — плюнул Иван Салтыков. — Надо было соглашаться, пока предлагали!

Настя перевела на него ошалелый взгляд и потрясённо переспросила:

— Что?..

— Что слышала! Где всю ночь таскалась, я тебя спрашиваю⁈

Потом, оправдываясь перед родителем, княжич Трубецкой скажет, что ни за что не совершил бы столь опрометчивого заявления, будь обстановка более спокойной. Но пока он был основательно выведен из себя и возмущённо воскликнул:

— Боярышня ночевала у нас!

Иван, боярский сын, смерил взглядом элегантную фигуру княжича Трубецкого, особо остановившись на порозовевших от возмущения икрах, коротко кивнул:

— Надеюсь, до вечера мы увидим вашу сваху, — и поволок Настю к лимузину Салтыковых.

— Сваху?.. — растерянно переспросила Лиза.

— Вот курва… — только и нашёлся что пробормотать Юрий.

КАК Я ПОЧТИ СТАЛ ЗВЕЗДОЙ

Иван Салтыков протащил мимо нас Настьку, и я не отказал себе в удовольствии гаркнуть:

— Салтыковы! Про газеты не забудьте!

Не, не злопамятный я. Но бываю злой. И память у меня хорошая.

Иван молча зыркнул на меня, запихал сестру в машину и уехал.

Давай-давай, вали кулём.

Если честно, я хотел прямо здесь и к Трубецкому подойти, звездануть ему по мордасам. Не стерпит, поди, вызовет меня на Арену? Но тут передо мной выросла суховатая фигурка.

— Студент Пожарский… — скорбно начал ректор.

— Очень, очень рад вас видеть! — ответил я, постаравшись изобразить благодушную восторженность. — Что творится с утра под стенами Академии, не правда ли⁈ И кто надоумил этого Трубецкого приносить в учебное заведение столь агрессивные разумные артефакты?

Ректор смотрел на меня, слегка приоткрыв рот, потом перевёл взгляд на Кузю, образцово висевшего в воздухе за моим левым плечом…

— М-да.

— Но вы же разберётесь? — продолжил гнуть линию я.

Ректор сморгнул и сурово кивнул:

— Не сомневайтесь!

— Чу́дно. Могу я идти на занятия?

— Э-э-э… идите-идите, учитесь.

— Благодарствую, — я чинно прошествовал в ворота. — Ну Кузьма, ты дал!

— А! Зато сотни три лет точно не побеспокоит.

— Что-то ты мало загадываешь.

— А вдруг он не утерпит и короче из озера выйдет?

— Ну, не зна-а-аю. Не по его это пафосу — коротким мечом бегать. У него ж других форм нет, весь товар лицом, так сказать.

— Дима, подожди! — крикнули сзади.

— О, Илюха! — я прицепил уменьшившийся меч к пиджаку и обернулся: — Привет.

— Здоро́во! Как ты Трубецких, а⁈

— Да это не я вовсе! Это ж меч!

Тут же подошли ещё парни, девчонки, начали обсуждать, хохотать, так в аудиторию и ввалились. В общем, вся первая часть дня в умах студенчества была посвящена моему великолепному мечу. Кузя купался в лучах славы и в человеческую форму не оборачивался — боялся спалиться на какой-нибудь мелочи и раскрыть всю нашу инкогниту.

Альвы сидели на уроках с совершенно каменными мордами. Можно подумать, так мы не догадаемся — кто же наивному Трубецкому артефактный меч с Оловянных островов поиграться дал?

Доигрались, морды лошадиные?

Между делом я подумал, что, может, и правильно, что я Юрку Трубецкого не вызвал. Вдруг это не он, а папка его воду мутит, а парень не в зуб ногой о том, что происходит? Представляю себе, как бы он удивился моему стремлению помножить его на ноль.

За обедом ко мне подсела Момоко.

— Привет, Дмитрий! Сегодня все только о тебе и говорят.

— Так не обо мне, а о мече.

Момоко смешно сморщила носик и легко перевела тему:

— Ты такой занятой все эти дни…

Ядрёна-Матрёна, надо было хоть конфет девчонке принести, вот я дурень!

— Не переживай, послезавтра я буду для тебя совершенно свободен. Или ты передумала?

— Н-нет! — Момоко хитро стрельнула на меня глазами. — Но ты ведь не назначил время…

— Как — не назначил? — вот я натуральный дурак, совсем за девушками ухаживать разучился! — В воскресенье в час у музея — сможешь?

— Я приду обязательно. Ой, извини, меня сестра зовёт! — Момоко чинно взяла свой подносик и удалилась за столик к Сатоми, которая действительно делала ей какие-то знаки.

— Да-а уж, ухажёр из меня — просто ах… — пробормотал я себе под нос, и Кузя деликатно промолчал.

Зато мы выкроили время, на пятнадцать минут забежали в пустующий воздушный павильон и немного погоняли воздушные потоки. А потом я приложился к измерителю.

— Ну, вот! — торжествующе заложил петлю вокруг меня Кузя. — Я говорил!

Действительно, по три единицы прибавки.

— Теперь я понимаю, как Кош на живой и мёртвой воде так быстро в архимаги выбился… — я немного подумал. — Нет, на мёртвой, всё-таки. Живую — её поди-ка в таком количестве скоробчи!

Если с мёртвой энергией была проблема в её чрезвычайной… расползающейся убийственности, что ли, то живую поди-ка собери вообще! И если вы думаете, что для изъятия энергии зарождающейся жизни нужно было вытягивать её из зародышей младенцев — то нет. С любыми животными существами вообще получалось — нет. Потому что, если отнять у них часть живой энергии, на её месте автоматически поселялась мёртвая, и всё сразу шло прахом, это ещё древние маги задолго до нас выяснили. А вот у растений чуть-чуть взять можно было. Но не во всякой фазе роста. И в таких микродозах — даже не сотые, а тысячные доли процента от общего жизненного потенциала — что таких энтузиастов на моей памяти было всего-то двое. Кош и какой-то индус, не помню имя. Там, главное, даже артефакт не подключишь — всё строго вручную, под непрерывным бдительным контролем. Ужас, одним словом.

Хотя, может, от такой заоблачной ментальной концентрации тоже рост вверх идёт? Проверять на себе не хочу, совсем не моя стихия.

А вот после обеда мы стали звёздами совсем по другому поводу. Точнее — я, в газетах-то про меня было написано. А кто-то из вчерашних свидетелей не поленился, сходил и купил. Как я и требовал: на первой странице, крупным шрифтом. И прямо видно, что скупо и через скрежет зубовный. То, что надо!

Пока на перемене все разглядывали газеты, я в первый раз услышал, как смеётся Белова. А она заметку про серебро и вклад увидела, решила, что это шутка.

— Да я правда дядьке поручение дал, по газетам разослать. Куда эти слитки девать-то? Лежат как дрова посреди двора.

Что хочу сказать, интерес к моей скромной персоне среди девочек сразу вырос. Хотя, понимать надо, в масштабах семейных предприятий, которые иногда тут между делом на переменках обсуждали, это серебро — так, мелочь. Но прикол в том, что деньги в банках на счетах не видно, а серебро — вот оно, лежит большой кучей, почти как старинный клад. Романтично!

После уроков все снова толпились в академическом дворе.

Девчонки обсуждали выходку Насти Салтыковой и то, что Юрка Трубецкой так по-глупому признал, что она у него ночевала — вот дурак! По тихой бы с Иваном, Настькиным братом, объяснился — не пришлось бы жениться, а вот так публично проорать — теперь, извини-подвинься, если не пришлёт сваху, дело может и до войнушки между кланами дойти. Вот и Лизка на занятиях не осталась, сразу с братцем уехала.

Глухо тонированный лимузин забрал Белову. Серьёзные охранники в чёрных очках следили за округой, открывали двери и даже за рулём такой же черноочочный сидел. Интересно, эти — настоящие ифриты, что пламенно-горящие глаза прикрывают, или очки напялили просто для выпендрёжа? Я после кошачьих ушей во что угодно готов поверить. На боевом факультете, кстати, ни одной кошко-девочки не видел, зато на экономическом — у-у-у…

Альвы стояли чуть в стороне, чопорно глядя в неведомую даль. Я гадал — кто же из них королевской крови, раз им Экскалибур (он же Каледвульх) разрешили поносить? И зачем разрешили, если уж на то пошло? Явно ведь, не на князя Пожарского с Артуровым мечом собирались. На кого?

И тут за альвами подкатил экипаж.

— Прикинь, да, — презрительно выплюнул Илюха, — нос нам хотят утереть. Типа они тут одни магические, а мы — так, резинки от трусов.

Мда, нос утереть было чем. За парочкой оловянных приехала старинная карета, безо всякой автомобильной тяги, запряжённая двумя единорогами. Если вы сейчас представили себе белое лошадеподобное создание с розовой или золотой гривой — напрасно. Единороги альвов были чёрными, их ноги вместо копыт оканчивались четырьмя когтистыми пальцами, а во время фырканья во ртах просматривались острые хищнические зубы.

Шик альвам маленько подпортил экипаж купцов Демигнисовых, прибывший за своим одарённым отпрыском. Летающий экипаж! От Рюриковых драккаров он, конечно, отличался, как болонка от волкодава, но с шестиместным Илюхиным автомобилем вполне был сопоставим, да и внутри, судя по всему, благоустроен неизмеримо комфортнее.

Ванька Демигнисов всем жал руки и прощался до понедельника:

— До Астрахани сгоняю, в вотчину! Маменька сильно волнуется, как я здесь устроился, то-сё…

— Вань, хоть покатал бы нас! — кокетливо застреляла глазками бойкая Звенислава, немедленно поддержанная хором подружек.

— Сейчас не могу, — Ваня искренне прижал руку к сердцу, — рад бы, да не могу. Постараюсь договориться, чтоб в следующий раз нам хоть полчасика выделили, прокачу над городом…

Ванька усвистал, и, что греха таить, все с долей зависти смотрели ему вслед.

— Хороша-а-а лодочка… — вздохнул Илюха. — Но и прожорлива. Даже если учесть, что они на неё дополнительную механику поставили, маны жрёт как не в себя.

Это да. Там или маноприёмник мощный стоит, или маноаккумулятор.

— А я дозрел машину прикупить, — поделился с Ильёй я. — Завтра приказчик с автосалона обещался быть, каталог приволочь.

— Да ты что⁈ — Илья потрясённо развёл руками. — Ни в коем разе! Какой автосалон? Ты ж князь!

09. ЛЕТАЮЩИЕ И НЕ ОЧЕНЬ

О СРЕДСТВАХ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ И КУЛЬТУРНОМ ОТДЫХЕ

— И что с того, что князь? — не понял я.

— А то! — Илья довольно расплылся. — Ты не просто князь, ты князь, которому Муромские древним артефактом обязаны. Поэтому машинка у тебя будет не с конвейера, пусть даже лучшего качества, а штучная — песня будет, а не машинка!

Он мне почему-то начал напоминать Змея, агитирующего за очередную авантюру.

— Так придёт уже…

— Отменяй нафиг этого приказчика! П-ф! Я тебя лично свожу, всё покажу, посидишь, попробуешь — как рулится, удобно — не удобно, что поправить, материалы выберешь, какие больше глянутся, может, какие-то пожелания…

— Да куда пойдём-то, скажи толком?

— Как «куда»? На автозавод к нам. Не слышал, разве? «МАЗ» — «Муромский Автомобильный Завод»!

— Ядрёна-Матрёна! То-то я гляжу: ты то на одной машине, то на другой.

— Правильно. Вчера более бронированная была, на случай если таранить придётся туда-сюда, сам понимаешь.

— Ну да.

— А сегодня я намерен гульнуть. Мы хоть и не летающие, — Илюха ухмыльнулся, но нас девчонки тоже любят. Барышни! — обернулся он к стайке из пяти наших одногруппниц, как раз обсуждающих, куда бы пойти и «посидеть». — А кто хочет прокатиться? На открытой веранде в «Бухте Ерас» последний вечер тёплого сезона. «Очарование Митилены». Обещаны греческие вина и экзотические танцы! Я угощаю!

— Чур, я первая! — запищала Звенислава.

— Беги, садись, — широким жестом разрешил Илюха, — вон, видишь, чёрный с золотом кабриолет стоит?

Девчонки поскакали занимать места. Довольный Илюха смотрел им вслед как мартовский кот.

— Сегодня не могу, — ответил я на невысказанный вопрос.

— Эх, придётся одному отдуваться! Ну, давай, до завтра.

— К часу-то проснёшься?

— Да я и с утра могу, если хочешь! Чего кота за яйца тянуть…

— Не, с утра у меня дело, а вот к обеду я как раз освобожусь.

— Замётано! Куда подъехать?

— А сюда и подъезжай.

— Ладушки. Бывай!

Илюха с девчонками уехал, а я стоял, тупил посреди двора Академии.

«Бать, ты-то чего замер? — спросил Кузя. — От меня, что ль, нахватался?»

— Да про Митилену вспомнил, — вслух ответил я. Народу во дворе почти уже и не осталось.

— А чего по поводу воспоминаний о Митилене окаменевать? — Кузя тоже заговорил вслух. — Вроде, мы там особо не накосячили? Куда, кстати, пойдём-то — домой или в госпиталь?

— Домой, — решил я. — Завтра с утра опять тренировка, а я хотел ещё узор для накопителя нарисовать.

Я шёл по вечерней улице, наполняющейся прогуливающейся публикой, размышлял о том, что в тот раз в Греции мы с Кузей вели себя очень прилично, не то что Змей, и представляющийся мне узор будущего накопителя удивительно напоминал собой змеиные кольца.

845 лет назад

Вообще, поехать отдохнуть была идея Кощея. Типа, сколько можно впахивать? От работы и кони дохнут, а он вообще не железный, и вы не представляете, сколько нервов уходит на сосредоточенный сбор живой энергии (я сейчас примерно представляю и Коша вполне понимаю). Решающим аргументом стало: ласковое солнце и тёплое море ещё никому не вредили. Во всяком случае, в разумных количествах.

Что такое «разумное» для трёх архимагов и магистра, не уточнялось.

Магистром, если кто сомневается, был я. Меня уже четыре года сопровождал Кузя, и за эти четыре года мы с ним совместными усилиями уже почти добили повторное восхождение к статусу архимага. При этом я очень плотно занимался разработкой того, что (как я думал) должно было стать новой школой магии. И, собственно, стало — для меня одного. Но усилий в эту работу было вкачано столько, что я реально уже подзаколебался и к предложению отдохнуть отнёсся с большим энтузиазмом.

Змей, как обычно, был рад любой заварухе. И он же от большого сердца Ярену с нами пригласил — за компанию.

Не могу сказать, что я пришёл от этой новости в особенный восторг. Отношения наши после моего падения практически сошли на нет, хотя иногда Ярена ностальгически набивалась ко мне переночевать. «Друзья с постелью», так она это называла. Всё время рассказывала, какие толпы молодых и перспективных поклонников за ней ходят. Я никак не мог понять — то ли она во мне ревность возбудить хочет, то ли, фигурально выражаясь, затеяла разжечь огонь угасшей страсти. Слушать про воздыхателей мне быстро надоело, и как-то так я начал всё больше от заманчивых Ярениных предложений отказываться. Но раз уж Змей её пригласил, я выступать не стал. Ну, хочет лететь — пусть летит.

Короче, долго сказка сказывалась, да недолго дело делалось. Змей умыкнул академический ковёр-самолет, оставив вместо него качественную такую иллюзию. Её можно было потрогать, пыль выхлопать, только полететь никак… Змей уверил, что комар носа не подточит, тем более, что ковёр всё равно не должны были использовать до масленицы. А к ней мы его вернём. Ну, по крайней мере, таковы были планы.

Остановиться решили на Макарии, уж очень название забавное, хотя Кощей и занудствовал, мол, это «Блаженная Страна» в переводе. Городок, в котором закупались продуктами, назывался Митилена и, если совсем честно, представлял собой просто сборище каменных лачуг. Зато бухта Ерас оказалась выше всяческих похвал. Множество живописных мелких островков, от просто кусков скал над морем, до вполне приличных кусков суши с рощицами олив.

*Макария — старинное название

острова Лесбос.

В первый же день Кош осчастливил нас драматической историей известной местной поэтессы, которая сперва рассталась с любовником, потом вышла замуж, но вскоре потеряла от болезни мужа и дитя, потом решила искать утешение в преподавании, но слегка подвинулась рассудком и начала приставать к своим же ученицам, и, наконец, к сорока годам вдруг вспомнила, что женщине свойственно любить мужчину и обратила свой взор на живущего поблизости рыбака. Рыбак не особо отвечал ей взаимностью и вообще, говорят, любил только рыбалку и море. Но поэтическая дама всё равно каждый день приходила на берег, наблюдала за тем, как рыбак готовится выйти в море и сидела на берегу до тех пор, пока он не возвращался обратно.

— И вот, в один трагический день, — вещал Кош весьма патетическим тоном, — бедный рыбак не вернулся. Чувствительная поэтическая натура не выдержала утраты, и женщина бросилась со скалы в море, прямо в пенные волны.

— А пиво здесь подают? — спросил Змей, должно быть, вычленив для себя в рассказе главное слово — «пенные».

— Тварь ты бесчувственная! — осудил его Кош. — Я тут распинаюсь, историю пересказываю…

— … душещипательную, — с некоторым подвыванием подсказал я.

— И ты туда же со своим сарказмом! А рыбак, между прочим, погиб!

— Да он просто задолбался, что за ним ходит какая-то левая полусумасшедшая баба! — бессердечно изложил своё ви́дение событий я. — И в один прекрасный день плюнул на всё и уплыл.

— Куда? — растерялся Змей.

— Да куда глаза глядят, лишь бы она перестала за ним таскаться!

Тут почему-то обиделась Ярена, сказала, что я чурбан бесчувственный и вообще дурак! И ушла по берегу ходить.

— Я не понял, — почесал в затылке Змей, — ты что — этого добивался?

— Я не призна́юсь! — я завалился на песок, подставляя солнцу бледное от сидения в подземелье пузо. — И вообще, мелодрамами меня больше не донимать!

Кош тоже немного подулся, но в итоге все успокоились и принялись заниматься тем, что обычно делают в отпуске на море: загорали, купались, жрали всяких морских гадов, кои водились в мелкой, тёплой и солёной воде в изобилии.

И всё бы ничего, но вскоре Змей, отправившийся в очередной залёт до Митилены за медом и сыром, вернулся не один.

— Нет, ты посмотри! — восхитился Кош. — Талантище! Куда угодно его пошли, хоть на северный полюс — вернётся с девицей!

Девушка, соскочившая со Змеева загривка, была чрезвычайно красива той экзотической красотой, которая так привлекала Змея и так же в те годы отталкивала меня. Горбоносый профиль, жгуче-чёрные волосы, заплетённые в мелкие косички, чёрные глаза и смуглая кожа.

Кош разглядывал приблуду с выражением научно-исследовательского любопытства, а Ярена, видно было, сразу возревновала. И с чего бы, спрашивается? Время, когда Змей к ней пытался клинья подбивать, давным-давно прошло. «Сам не ам и другому не дам?»

Черноглазая пыталась установить с нами контакт и бойко лопотала на своём, но толку получалось мало (и как только Змей с ней сговорился?), пока Кош барским жестом не коснулся её головы, и она словно споткнулась.

— Так лучше? — Кощей внимательно посмотрел на неё. — Головка не кружится?

— Ой, я вас понимаю, — на чистом русском выдала незнакомка. — А как это? А я свой родной забыла? Ή μήπως όχι (и мипос охи*), ой нет, не забыла! А вы кто — боги? Титаны? Духи?

*Или всё-таки нет? (греч.)

— Вот ты тараторка, — лениво протянула Ярена, сразу принявшаяся изображать небожительницу — возлегла на ковре-самолете у импровизированного очага и начала красиво отщипывать виноградинки от огромной грозди. — Сначала сама представься.

— Я-то? А-а, меня зовут Ехидна. Меня все тут знают. Я уже и не представляюсь.

— Змей, а ты в курсе, что наша гостья — магиня? — неожиданно влез Кощей.

— Нет, — горец немного подозрительно осмотрел Ехидну, — ничего не вижу. А как ты определил?

— Тень. Посмотри на её тень.

Мы дружно уставились на тень гостьи, пляшущую по камню в неверном свете костра. Только ног у тени Ехидны не было — лишь свёрнутый змеиный хвост.

— О как! — я применил ви́дение и невольно отшатнулся. Там, где глаза говорили мне о приятном девичьем теле, взор показывал змею с женским торсом. Нет, правда, всё, что было женского, у змеиной Ехидны соответствовало тому, что я видел глазами. — Она не маг, Кош. Тут нечто иное. Кто же ты, Ехидна?

Она даже нисколько не обиделась.

— Я местная. Эллины называют таких как я богами. Но они дикий народ и не понимают разницы в сверхъестественном, да и ладно, да? Вы же тоже не простые путешественники. Вон какой змеюка красивый, — она ткнула пальцем в Змея. — А ты, — она ткнула в меня, — видишь невидимое. От тебя, — это она Ярене. — смертью разит за стадию. А ты, — она задумчиво посмотрела на Кощея, — не бывает таких здоровых людей. У всех что-то есть такое… Даже если не болит, то слегка разладилось. А у тебя — нет. Твоё тело совершенно. Так не бывает! И вот вы, такие четыре необычных персонажа, сидите тут, вино пьёте, виноград едите, мясо, а меня не угощаете… — неожиданно закончила она.

Я расхохотался. Несмотря на то, что эта полузмея не нравилась мне как женщина, общаться с ней по-человечески было очень приятно. Непосредственная, забавная. И опять же, я не чувствовал от неё зла. Любопытство, веселье — да, но не угрозу.

Самое забавное, то, что Ехидна — полузмея (или, как ещё говорили, дракайна), Змея совершенно не парило. Они на пару упёрлись на небольшой камень, торчащий из воды, и азартно ловили рыбу. Чувствую, сегодня будет уха, раз ничего кроме новой пассии он из города не привёз. И, судя по восторженным воплям, доносящимся до берега, нас ждало настоящее пиршество.

Уха была. И была правильной!

Щас ужас расскажу. Однажды, уж не помню в какой усадьбе, хозяйка, принимавшая меня, выставила на стол красивую супницу, гордо назвав содержимое «ухой». А внутри оказался суп из среднего пошиба речной рыбы с пшённой крупой и корнеплодами. Рыбный суп. Убейте меня, я за точность формулировок (и иногда, как заусит — дотошнее, чем Кощей).

Эту… э-э-э… «уху», я, конечно же, съел. И хозяйку в цветастых выражениях поблагодарил. К слову, если абстрагироваться от слова «уха», суп был вкусный, как почти всякая домашняя еда. Но! Это с-с-сука, была не уха! Это был рыбный суп. Тогда.

Но не сегодня!

На этот раз нас ждала настоящая уха, на которую смело можно было бы приглашать местных богов.

Ярена мужественно взяла на себя самую трудную часть работы — командовать. Под её бдительным руководством Кош варил в котле мелочь, оцеживал (это очень ответственная часть, никому из них поручить нельзя), магически превращал в порошок остатки рыбешек (тут он сам сказал, что никому из нас столь сложную операцию не доверит) и обратно в бульон закладывал, ориентируясь по сторонам света и какому-то кхитайскому фэншую. Нахватался тоже в своей Сибири.

Кош же из рыбы кости вынимал (всё равно он в хирургии лучше всех разбирается).

Змею досталось следующие партии рыбных кусков закладывать — всё лучше и лучше качеством.

А на меня Ярена демонстративно внимания не обращала — я ж Дурак, какой с меня спрос? Поэтому я под ревнивыми взглядами Змея травил анекдоты Ехе. Хохотала она уж больно заразительно.

Лавр у нас был сорванный прямо с дерева, перец свой, а луковица осталась ещё с тех запасов, что не пошла на закусь Змею. Густой рыбный запах плыл по бухте, и казалось, даже звёзды принюхивались.

— Так, теперь финалочка! — Змей нырнул в палатку и вынес бутылёк с прозрачной бесцветной жидкостью. — Для другого случая берёг, но мамой клянусь, сейчас тоже хорошо, — и вылил миллилитров сто в котелок.

А потом мы ели уху, пили пряное вино и орали песни. И было хорошо.

Через неделю мы вернулись в Москву. Змей под нашим с Кошем прикрытием протащил в академическое хранилище ковёр, и нас даже не спалили на этом. Все четверо разбрелись по своим проектам, лабораториям и лишь изредка встречались в последующие пятнадцать лет.

Ярена ещё пару раз предлагала мне «по-дружески», но мне как-то стало фу. Тогда я окончательно решил, что затея эта — извращение какое-то, да и дружбы той осталось… При встречах, конечно, мы улыбались друг другу, но улыбки получались всё более отчуждёнными. Мимические упражнения для губ, не более. Она всё больше погружалась в эксперименты с энергиями смерти, а это накладывало отпечаток. Я же вернул себе звание архимага, но так и не избавился от прозвища.

Вообще, забавная штука жизнь. Столько времени все знали архимага Дмитрия Царевича, а теперь вся магическая братия обсуждает похождения Димы Дурака, иногда совершенно не понимая, что это один и тот же человек. Причём одна восторженная студентка рассказывала мне про подвиги уже некоего Ивана Царевича, словно это легенда или сказка, а в некоторых эпизодах ему — внимание! — помогал Иван-дурак. Помню, я так ржал, чуть с кровати не упал. А она обиделась, собрала свои вещи и ушла. Увиделись потом на зачёте по тер.магу (термической магии). Принял на общих основаниях, но без придирок — что ж я, зверь, что ли!

828 лет назад

Однажды в пике жаркого лета, я стоял на лестнице и смотрел вниз, в холл Академии, на черноволосую девочку, сдававшую документы на поступление. И на её маму, ободряюще положившую руку на худенькое плечо. И тени обеих плясали ужасный танец на плитках пола. Спустился поздороваться, конечно.

— Здравствуй, Еха!

— О! Царевич! Заматерел-то как, не узнать… Богатым человеком будешь!

— Да я собственно и так… не жалуюсь. Какими судьбами?

— Да вот, дочку к вам привезла, поступать. Ты тут кем?

— Ну-у, скажем так, помочь поступить могу.

— Как здорово! — она лучисто улыбнулась. — А Тифон где? Тоже где-то тут?

Я рассмеялся. Она была такой свежей, солнечной и непосредственной, прям как на том пляже, в далекой Элладе.

— А тебе он зачем? Столько лет не вспоминала, а тут на тебе, Тифона ей подавай. Кстати, его имя правильно произносится ТиХон, а не ТиФон.

— Ай, мне тяжело перестраиваться, я уж привыкла. Проблема у нас, дочка тоже зооморф, только больше стихийный. Ей сложно контролировать…

— И кто же у нас дочка?

Ехидна правильно поняла вопрос.

— Многоголовая змея. И еще она очень хорошо лечит.

— А Змей?..

— Тифон не знает. Я хотела их сейчас познакомить.

Девочка стояла, огромными черными глазами смотрела на мать и на меня, и, кажется, ничего не понимала. А тень у её ног ластилась к моим ногам извивающейся змеёй.

— Как зовут тебя, девочка?

— Гидра…

— Ну что, Гидра Тихоновна, добро пожаловать в Академию, надеюсь, тебе у нас понравится.

И ей понравилось.

Как потом сложилась судьба Гидры? Осталась она на Руси или вернулась на Макарию? Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, кто-то из потомков той девочки и содержит греческий ресторан «Бухта Ерас»? Наведаться туда, что ли?

10. КАМНИ И КАМНИ

ПРО ЛЕТУЧИЕ КОРАБЛИ

— А может, тебе животину какую-нибудь покрупнее придумать, летучую, да и гонять на ней? — спросил вдруг Кузя, подгадав неприметное место и приняв свой человеческий вид.

— Типа персидских шеду, что ли? — прикинул я. — Даже не знаю. Летающий лев или, допустим, пегас — он для войны хорош. Воздушная кавалерия, быстрые перемещения отдельного воина, и тому подобное. А по городу… Девчонок и тех не прокатишь, забоятся ведь. Если только каменных лошадок, да в карету их запрягать? А для полётов можно типа Демигнисовской лодочки купить.

— У-у, бать, ты дал! Такую нынче поди-ка купи! Эдакая диковина — ни в сказке сказать, ни пером описать. Пиштец, в общем, редкие какие штуки.

Я аж остановился:

— А флот Рюриков куда дели? Тоже в Великую войну сгинул?

— Так и есть. Те куски, что из оплавленных скал выковырять удалось, по музеям да по коллекциям разобраны. Честно тебе скажу, ловить там нечего.

Ядрёна-Матрёна! Редкость теперь, значит. А ведь летающая лодка Демигнисовых едва превышала размерами автомобиль и по грузоподъёмности не шла ни в какое сравнение с дедовыми драккарами. А с другой стороны посмотреть — наверняка, она быстрее и маневреннее. Между прочим…

— Прикинь-ка, Кузьма: скорость лодочки ты видел. За сколько она до Астрахани допилит?

— Я бы часов пятнадцать дал, это если на максималках, — прибросил Кузя.

— А на средней — и все двадцать. Это ж насколько Ванька домой едет? Если только спать по дороге, тогда хоть резон есть. Хотя-я-я… раз уж Демигнисовы столь рачительны, что смогли летающую лодку уберечь да соблюсти в рабочем состоянии, не исключено, что и портал универсальный заначить смогли, а? Такой, в строго заданную точку, чтоб любой мало-мальский маг открыть мог. Вылететь за город — да в прореху и скакнуть. А если маленький вход-выход, можно экипаж на заимке оставить, а самому проскользнуть.

— Сомневаюсь я. Куркули они, конечно, известные, но чтоб этакий секрет в тайне содержать, да никто хоть полсловом не проболтался?

— Любопытный, всё же, род, однако. А чем занимаются?

— Вроде, рыболовством. Заводы у них: икру солят, осетров коптят.

Дело не хуже других, но не алмазные горы. Ладно, посмотрим.

ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЕЦ…

И хорошо я сделал, что не пошёл ни на какие гулянки. Первым делом Фёдор предъявил мне шесть лучших предложений по вкладу серебра.

— Извольте видеть, ваша светлость, самый высокий процент предлагает «Кавказский товарищеский банк», но репутация у них не самая чистая.

— Сам что посоветуешь?

— На мой взгляд, лучшим вариантом будет «Сибирский золотопромышленный». Этот банк на хорошем счету у многих семей, и даже государь его услугами пользуется.

— Значит, и мы согласимся. Договорись на завтра — в восемь тридцать мы подъедем, да машину для серебра организуй.

Знаю, что суббота, утро, но ради кучи денег банкиры и не на такие жертвы готовы.

От серебряных вкладов перешли к землям, людям и налогам. Голова у меня от вылезших подробностей пошла кругом. Бумажки, документы, проценты такие-сякие-разные…

— Слово моё, Фёдор: всё должно работать как следует и меня не колыхать! Если потребно — ещё людей найми, без избытка, но и без недостачи.

— Тут, ваша светлость, сложность ещё в чём: все имения в разных уездах находятся, одного управляющего никак не поставить. Зато большие. Тут и разные хозяйственные угодья, и заводики числятся. По-хорошему, ехать надо своими глазами посмотреть да проверить.

— Думай, Федя, у тебя голова большая. Если всё сложится, в следующую пятницу с вечера и двинем. С обзорным, так сказать, визитом.

— По Суздальским землям у меня сомнения большие.

— Что, опасаешься, как бы не обчистили нас?

— Да людей бы тихой сапой с земли не вывели.

— Проверим. Если что, я ж и повторный счёт могу предъявить. Теперь вот что. Супружница твоя рассказывала, что мы в госпиталь приходили?

— Очень сдержанно.

— А вот зря. Пусть с тобой поговорит, пока нигде на сторону не высказалась. Далее хочу сказать: мысль моя по поводу флигеля укрепилась, будем приёмную делать. Как только в большой дом переезжаем — тут незамедлительно пусть работы начнут. И пару палат для лежачих организуют, коек на десять. Платить за приём Ирине я лично буду, вдвое против того жалованья, что она в госпитале получает. Спросишь у неё, какие вещи для больнички прикупить надо — всё обеспечь в лучшем виде.

— Слушаю, ваша светлость.

— И вот ещё что. Выясни мне про камнерезные мастерские. Фигуры нужны из чего-нибудь прочного — гранита, что ли. Крупные, в настоящий размер или даже больше — львы, волки и прочие звери хищные, можно монстров и тварей сказочных. Если готовое есть — я бы посмотрел. И заказать кое-что хочу.

— Завтра же сделаем.

— Да работников поторопи, хочу уже в большой дом переехать.

Неуютно как-то становится, а там всё-таки древние охранные щиты ещё живы.

Я отпустил управляющего, и сели мы ужинать. Кузя хвастался, как он сегодня хвост старому сопернику прищемил, а я всё крутил: на какую же большую фигуру Экскалибур затачивали? Выходит, есть кто-то, кого простым оружием не возьмёшь? А тут — так неожиданно Кузенька-сынок подвернулся и выскочку альвийского поломал. Какая незадача. Я усмехнулся, и тут Пахом меня спросил:

— Митька, а чего это Кузьма тебя батей кличет?

Кузя чуть плюшкой не подавился. Спалился где-то всё-таки! Так я и знал, что забудет…

— Так ить, — Кузьма проглотил неудобный кусок, — сколько лет я Пожарских не видел! А тут — последний! Да он для меня отец родной! Никого ближе в мире нет! А как на первого Дмитрия Михалыча похож, вы бы знали! Одно лицо…

— Балабол! — проворчал Пахом.

— Да пусть зовёт, — усмехнулся я. — Жалко тебе, что ли? Как ни крути, мы с ним родня по крови. Не могу ж я его дядей звать?

— По чину не положено! — сразу вставил Кузьма, и с этим доводом Пахом сразу согласился:

— Не положено, это точно. Старше главы рода никто не может быть.

— Ну и вот, пусть отцом зовёт, я не против.

На том дискуссия и закончилась.

Остаток вечера я строил узор для накопителя. Чтоб по моим нынешним силам, да с запасом — но небольшим, иначе фонить начнёт, любопытство ненужное к себе привлекать, а для мага это всё равно что запах еды для голодного. Не хочу, что в Академии на меня все с подозрением таращились, и так внимания к моей персоне — дальше некуда.

Узор получился сильно похожим на те накладки, которые я мальцом у деда на ножнах рассматривал — вроде, много линий, все сплетаются, а пальцем ведёшь-ведёшь — по всем протянешь и в начало же вернёшься. Если плетёнку развернуть, то получалась длинная змейка серебряная с одним изумрудным глазком. По поводу добавления камней я с Горушем дополнительно посоветоваться хотел, когда металлическая основа готова будет. Уж больно элементаль токи энергетические хорошо чувствует, точно подскажет, куда и что лучше поставить.

СУББОТНЕЕ

Проснулся снова ни свет ни заря — в банк же ехать, а после на тренировку.

— Дядька, Степаниду буди, вместе со мной поедет.

— Что, и даже чаю?.. — привычно начал ворчать Пахом.

— Попьём, попьём! Скажи там, пусть быстрее накрывают.

Во дворе уже брякали сгружаемые в нанятый грузовик серебряные плашки. Вот, кстати, и грузовик бы у Муромцев прикупить, небольшой какой-нибудь, для своего подворья.

Степанида выскочила с дедовой полевой сумкой:

— Дмитрий Михалыч! А лечилки⁈

— В аптеку зайдём, купим.

Забегали, засуетились, деловые все.

— Я сегодня пожалуй что лучше мечом, — объявил Кузя и повис фибулой на пиджаке.

— Ваша светлость! — в горницу заглянул Фёдор. — Документы!

— Знаешь что, Федя, я тут подумал — поезжай-ка с нами. Доверенную бумагу в банке на тебя оформим, чтобы мне туда-сюда не метаться. Будешь снимать, сколько следует.

Фёдор исчез, зато возник дворник с отчётом, что серебро уложено и «такся у ворот пишшыт».

— Так впустили бы! — нахмурился Пахом. — Чего заскакали, его светлости поесть не даёте?

— Так грузовик-от не велено было до времени выпускать, ворота́-то перегорожены.

— Пошли, Стеша, какие уж тут чаи, — я подхватил чемоданчик. — Мы с тобой лучше мороженого в кафе съедим, м?

— Ага! — радостно подскочила Стешка и схватила свою докторскую сумку.

Пришлось выходить на улицу и там усаживаться в такси. Пахом ворчал, что это опять «не по чину», но выполнять перестроения автомобилей ради удовольствия сесть в машину у крыльца — это ж какой-то цирк с конями.

В «Сибирском золотопромышленном банке» стояла субботняя тишина. Несколько охранников на входе и очень серьёзный служащий.

— Я так понимаю, сегодня вы открылись специально ради меня? — спросил я последнего.

— Да, конечно, ваша светлость. Для особых клиентов мы работаем в любое время дня и ночи.

Дальше никаких неожиданностей не возникло. Всё было очень чётко, размеренно, деловито — очень мне нравится такой подход. Я оформил на Фёдора бумаги, позволяющие ему получать деньги по моим распискам и отпустил его домой, наказав к часу прислать горничную к воротам Академии. А мы со Степанидой пошли отметить удачное вложение денег в кафе-мороженое «Морозко». В огромной витрине красовался дед в долгополой шубе и с ледяным посохом — видимо, этот самый Морозко. Кто таков? Не ведаю. Хотя, если бы кафешку назвали «Пиршество в Йотунхейме»* — кто бы захотел туда идти? Серые глыбы льда погрызть? А тут вон как жизнерадостно, шарики разноцветные, орешки, шоколадом поливают…

* Йотунхейм — земля йотунов,

инеистых великанов.

Мы съели по тарелке разноцветных шариков со всякой дополнительной всячиной, запили горячим шоколадом — вполне сытный и приятный завтрак.

— Пошли, Стешка. В аптеку ещё надо забежать.

Аптекарша увидела нас, обрадовалась.

— Лечилочки?

— Лечилочки, — согласился я, — тридцать штук. И что-нибудь из боевого.

— К сожалению, только скорости две, — покачала она головой.

— Давай обе.

— Помните, да? На первой минуте ускоряет впятеро, потом эффект начинает плавно снижаться, до полного исчезновения. Срок действия — десять минут. Строго по одной, иначе сердце не выдержит.

— Это я знаю. И вот ещё. Те уколы, для расширения каналов — закажи-ка мне ещё партию и посчитай предоплату.

Раз уж начинает что-то неприятное раскручиваться, придётся мне перетерпеть и постараться хоть чуть-чуть побыстрее себя раскачать.

Павильон нашёлся мгновенно. Земляной.

— Какие идеи? — спросил Кузя.

— Идея моя проста и прекрасна. Пью ускорин, творю каменный дождь и работаю тобой, чтоб ничего меня не зацепило.

— Достойный план, — оценил Кузя, — поддерживаю. Начнёшь падать — я тебя прикрою.

— Я всегда в тебя верил. Стеша — в сторонку отойди. Поехали!

Дождь я сгенерировал не очень густой — больше град, чем обвал, так скажем — но протяжённый по времени, чтобы мой заряд растянуть и на подзарядку в музей не бегать, пока действие ускорина не кончится. Но на сердце эта гадость действует вообще конкретно –две лечилки пришлось выпить, чтоб в горле долбить перестало, и то к музею шёл — руки всё ещё тряслись.

— Может, не надо вторую? — опасливо спросила Степанида.

— Надо, Стеша, надо. Кто ж за меня так меня ещё мордовать будет?

Я подзарядился маной, вернулся в павильон — и немедленно выпил второй бутылёк. И то ли от того, что руки тряслись, то ли реально этот ускорин криво влияет — но камни полетели не с грецкий орех, а с кулак! Да чаще! Да со свистом! Вот я наскакался от души. Под конец меня ещё и отлетевшим осколком приложило — на весь лоб царапина, морда в крови, Стешка ревёт, Кузьма расстроился.

— Ну и чего вы, — говорю, — дурью маетесь? Смотри, лекарь: лечилку взяла, на палец капнула — да прямо царапину мажь.

— А у вас лицо грязное… — всхлипнула Стеша.

— А! Ерунда. В раздевалке сейчас умоюсь, да и всё. И ты, Кузя, тоже не кисни. От всех осколков не застрахуешься.

— Ну уж нет, — сердито сказал Кузьма. — Так рассуждать, я тебя домой красивым как решето буду приносить. Разыгрались, разбаловались… Хватит. По-серьёзному тебя прикрывать буду, как в бою.

— Да уж сильно-то не усердствуй, ускорин у меня всё равно кончился.

— У тебя кончился — а у меня не кончился. Кастуй каменный дождь, как во второй раз, а я зонтик держать буду и одновременно щит. Тебе и мне нагрузка.

— Дай подзарядиться хоть.

— А у тебя не весь заряд вышел.

— Да ну?

Проверили измерителем — правда, семь единиц ещё есть!

— А если камушек на все семь?

— Давай! — Кузя завис наизготовку.

— Стеша, в сторонку отойди-ка…

Так мы до конца тренировки и упражнялись — я на своём пределе, Кузя — не на пределе, конечно, но придумывая себе всяческие дополнительные условия, чтоб было сложнее.

А пусть камни неизвестно в какой стороны полетят. А пусть с разных! А пусть разного размера. А давай камни и огонь вперемешку?

В конце тренировки я чувствовал себя как тот Сивка, которого укатали крутые горки. Как хорошо, что есть лечилки и магия очищения!

Без четверти час мы подошли к воротам, рядом с которыми уже сидела на лавочке наша горничная. Увидела меня — вскочила, конечно.

— Ваша светлость!

— Лекаря моего сопроводить домой, — я сунул Степаниде блестящий рубль: — Держи, заслужила!

— Бать, я понимаю, что сегодня ты обещал с ней сходить, — сказал Кузя, когда горничная со Стешкой немного удалились, — а вообще-то: зачем ты её на тренировки берёшь? Я бы справился.

— Если ты помнишь, в мои первые посещения тренировочной зоны тебя рядом не было.

— Так теперь-то…

— Погоди. Взял я Стешу от безысходности. Просто некого было просить, разве что Пахома хромого с собой тащить. А теперь я хочу проверить кое-что. Ты видел, что ей измеритель показывает?

— Конечно, видел! Потенциальный маг, неинициированный.

— Во-о-от. Главное здесь то, что перед нами — будущий маг. Член моего клана. Я ещё на сыне проверить хотел, да не успел, в разлом ушёл.

— Что будет, если ребёнка до проявления дара подводить к Источнику?

— М-гм. По всему выходит, толчок должно дать. Я, конечно, не дохрена лекарь, но слежу. Состояние манопроводящих каналов у неё хорошее — никакими закупорками и не пахнет. А где-то через год-два должен дар прорваться. Надеюсь, мои усилия не пойдут по ветру.

— Вот ты загадал-то, а я и не подумал…

И тут подкатил Илюха на своём кабриолете.

С ВЕТЕРКОМ

— Здорово, князюшко!

— И тебе не хворать, добрый молодец!

Илья довольно засмеялся:

— Садись! — я забрался в машину. — В наше представительство поедем, ждут уже.

Вёл Илья уверенно, расслабленно даже, успевал поглядывать по сторонам и улыбаться красивым девчонкам:

— Слыхал, вчера, оказывается, наши оловянные морды на приём к государю ходили? То-то они карету пригнали.

— Некогда было новости читать. И что?

— Я считаю, не особо их уважили. Приём короткий, сдержанный. Девица эта младшей ветви альвийского королевского дома, — понятно, кому Экскалибур доверили, пометил себе я. — Говорят, поднесла дорогие подарки. Кольцо какое-то, приносящее здоровье. Вроде как, сам Мерлин его делал. В газетах нету, — Илья многозначительно поднял бровь, — но дядька на приёме был, говорит, сильно альвы скисли от того, что царь Фёдор кольцо сразу царевичу пожаловал.

Интересно девки пляшут.

— А тот?

— Царевич-то?

— Ну.

— Надел, конечно. У него, говорят, в последнее время что-то с глазом было, лечили-целили, а всё до конца не вылечили. Хотели уж на Байкал везти, а теперь говорят: пусть с кольцом походит, глядишь — и выправится.

Ох, не нравилось мне что-то в этой истории. Хотя, чего вилять — знаю я, что не нравилось! Альвы! Куда они залезут — всё, считай какая-то пакость обязательно образуется.

— А камень в кольце какой — не знаешь.

— Не-а, — Илья помотал головой. — У дядьки спрошу, он при дворе бывает, может, и увидит.

11. ПО СПИСКУ

МАЗ

Огромные въездные ворота на территорию представительства Муромского Автозавода венчала та же эмблема, что и на капоте Илюхиной машины — стилизованный богатырский шлем с буквами «МАЗ» в налобной части. Илья проехал обширную стоянку до закрытой её части, перегороженной шлагбаумом. Пояснил мне:

— Здесь только наши встают. Пошли, заценишь красоту и уровень комфорта!

Я так понял, что в зале, больше похожем на бальный, были собраны исключительно элитные модели. Илюха вёл меня вдоль рядов глянцево поблёскивающих машин и расхваливал: проходимость, мягкость хода, то-сё. Иногда — таранные способности или (внезапно) низкий уровень шума в салоне. Приглашал посидеть, для начала за руль подержаться, панельку погладить.

А мне всё казалось — не то. Вот, вроде, всё хорошо — а не то. Я уж отпустил Кузьму малым комариком полетать, приглядеться, а то тут этих машин — целая площадь, в каждую садиться — всю задницу отсидишь. Я выбрался из очередного образца — и тут Кузя вернулся:

— Нашёл! В следующем ряду, наискосок немного — видишь, белая?

Кузьма прицепился в пиджаку, а я сказал:

— Илюх, пошли вон ту посмотрим?

— М-м! — оценил Илья. — «Призрак». Он хорош. Но я думал, тебе что-то более спортивное захочется… Ладно, пошли!

Мы прошли в следующий ряд, и я понял, что Кузьма не ошибся.

— Мне нравится эта машина. И я чувствую в ней силу.

— Да, — согласился Илья. — Это многих и останавливает. Это штучный экземпляр. У неё стоит турбина на магических кристаллах — требуется подзарядка, лишняя морока, не все хотят. Зато в случае необходимости разгоняется до сотки за три секунды.

— Посидеть можно?

— Конечно!

Я уселся на водительское сиденье. Обалдеть! Это моя машина. Просторный салон, по моему далеко не маленькому росту — удобная! Кожаные кресла, деревянная дубовая панель, бронзово-металлические вставки.

— Исключительно ручная сборка и отладка, — с гордостью добавил Илья. — Стёкла из полированного хрусталя. Пять мест и при желании можно перед вторым рядом ещё два откинуть и посадить пассажиров. Ну, мало ли, всякие бывают ситуации. Прокатимся?

— Тогда ты за руль садись, я пока не обучен.

Пассажиром ехать тоже было приятно. И мягкость хода, и низкий сытый звук мотора — да всё мне понравилось. И закрытая. Нафиг мне кабриолеты, скоро дожди пойдут! А снег? Нет, эта — однозначно.

— Беру. Можно счёт управляющему?..

— Да без проблем! Пришлём в особняк Пожарских. И машину подгоним. Я так понимаю, возить тебя пока шофёр будет?

— Правильно понимаешь. Я бы и сам, конечно, но всё времени разобраться в теме нет.

— Так я бы мог помочь, — Илья облокотился на руль, демонстрируя, какой он классный водитель и ещё более классный учитель.

— Когда — вот вопрос вопросов! Рвусь на сотню лоскутов каждый день.

— А… — глаза у Ильи заблестели: — А давай в обед? Академическая — сонная улица. Вышли минут на двадцать — вот тебе и урок. Там надо-то несколько раз показать, для закрепления. Обслуживать её ты всё равно механика вызовешь, а рулить…

Н-да, думаю, не сложнее, чем большим драккаром.

— О! Чуть не забыл! Мне бы ещё грузовичок для работников.

— Типа того, на каком мы серебро возили?

— Да, пойдёт!

— Сделаем.

Илья немного помялся, похлопал по рулю:

— Слушай, Дим, отец просил меня переговорить, а я даже не знаю, как начать…

Так-та-а-ак, кажись, я чую, куда ветер дует. Вот он — первый звоночек.

— Да скажи прямо, как есть.

Илья вздохнул.

— Мы… понимаем, что наглостью будет просить продать копию… ну… дневников, ты говорил…

— Первого Пожарского?

— Да. Но хотя бы то, что нашего рода касается?

Я тоже тяжко вздохнул:

— Там, понимаешь ли, защита от копирования стоит. И предупреждение, что не стоит этого делать, и нельзя выносить, и что будет с тем, кто — ну ты понял. А в комнате, где я её нашёл, всё обгорелое и остатки на стенах такие… Короче, я не рискну.

— Жаль… — Илья явно расстроился.

— В утешение могу сказать, что кроме истории про болезнь Муромца и чоботы с клюкой больше про вас пока ничего не было. Но если вдруг что-то вычитаю — на словах перескажу, это с меня.

Надо припомнить, в самом деле, писал я про того Илью ещё что-то или нет. Да рассказать — люди переживают.

— И на том спасибо, — немного повеселел Илья. — А с нас дружеская скидка, двадцать процентов. Кстати, цвет оставляем этот?

— Да, белый — вполне.

— Я почему-то думал, что ты чёрный захочешь.

— Ты на чёрной, я на чёрной — нескладуха. А так ты на чёрной, я на белой, а Ванька Демигнисов на своей красной — вот и будем мы как три волшебных коня.

— Из сказки про Василису? — засмеялся Илюха.

Я чуть не спросил: «Почему из сказки?» — но вовремя остановился и просто сказал:

— Ага.

— Главное, чтоб потом Яга не явилась дать всем огоньку, — ухмыльнулся Илья. — Ты, кстати, слышал, что почётную ректоршу Ягой за глаза зовут?

— Неужто так страшна?

— Вроде нет. Но вредная такая, сразу веришь, что живьём сожрать может. Архимагиня! Говорят, на посвящение в студенты в конце осени всегда является.

— Посмотрим.

Мы вышли из машины и теперь стояли по разные её стороны.

— Зайдёшь на рюмку чая? — предложил Илья. — Отметим приобретение.

Блин, что-то я не хочу сейчас со старшим Муромцем знакомиться и снова разговор о своих архивах начинать.

— Давай лучше в понедельник, ребят с группы позовём и куда-нибудь завалимся посидеть?

— Тоже тема, — легко согласился Илья. — Тебя куда подкинуть?

Можно было меня вообще никуда не подкидывать — я собирался в схрон портануться, но как-то мне не хочется сам этот факт афишировать. Будут потом вокруг портального следа танцы с бубнами устраивать, ничего, конечно, не поймут и ещё больше начнут подозревать. Не надо нам такое.

— До особняка Пожарских, если не трудно.

— Вообще без проблем! Поехали!

КАМЕНЮКИ

Дружески распрощавшись с Илюхой я вошёл во двор (или правильнее говорить «в сад»?) и сразу увидел, что Фёдор странным образом кого-то уговаривает в беседке.

— Да он Ирину успокаивает! — возмущённо заявил Кузьма. А возмущённо — потому что оба мы сразу заподозрили, почему наша докторша сидит в нашей беседке и плачет.

— Выгнали? — спросил я растерянного Фёдора.

— Сказали, что без дозволения начальства никаких даже самых целительных процедур недопустимо, а она начала доказывать, что для блага, ну и…

Ирина только пуще заревела.

— А ну, кончай реветь! — велел я. — Пошли новые хоромы смотреть. Веди, Фёдор.

— Так не до конца готово…

— Сколько уж готово.

Мы направились в основное здание особняка и осмотрели наше жилое крыло.

— Ваши покои готовы, — отчитался Фёдор, — для Пахома с внучкой — тоже. В прочих, кроме двух последних, отделочные работы завершены.

— Эти комнаты пока всё равно пустыми будут стоять, так что нам они не помешают. Сегодня же организуйте переезд — и мне, и дядьке и тебе с семьёй. А флигель вычистить, выбелить и немедля закупить необходимое для медицинской практики. И во все газеты подать объявление, что доктор Лапшина принимает по женской части — расписать, как это положено.

— Ваше сиятельство, — Ирина прижала к груди руки, — да ведь практика годами нарабатывается! Меня здесь никто не знает!

— Напиши: малоимущим приём за счёт князя Пожарского, — велел я Фёдору. — Завтра очередь будет вдоль всей ограды стоять.

— Да как же я одна?.. — испугалась Ирина.

— Почему одна? Вот, — я указал на Фёдора, — мужу скажи: кого, сколько нанять, чтобы вы с ног не сбивались. К понедельнику чтоб была готова больных принимать. По камнерезам узнал мне?

— Узнал, ваше сиятельство. О трёх мастерских хорошие рекомендации. Фасады, говорят, нынче не в моде украшать, так они больше по садовым скульптурам и ещё… — Фёдор неловко переступил, — надгробия вырезают.

— Ну, это не зазорно, лишь бы мне сделали точно. Позвони, договорись, у кого готовое есть — я завтра с утра подъеду, посмотрю. Всё, до утра меня не ждать, — я прошёл в свой кабинет, прикрыл двери и шагнул в портал.

КОПИЛКА КРОШЕЧНАЯ

— Да, большая копилка у меня была, малая была, а вот в наручах никогда нужды не было. Пусть будет «Мелкая», а лучше даже две — на обе руки.

Мы сидели как раз в малой копилке, и Горуш убеждал меня, что такую небольшую работу он прекрасно выполнит сам, без привлечения громоздких инструментов. Нужно только сходить в слои пониже.

Ну, пусть. Вместо серебра решили мы всё ж таки взять электрон и крошечку метеоритного железа в него вкрапить. Схема сетки Горушу понравилась, над вставкой дополнительных камней он обещал подумать.

— Вот и сходи прогуляйся тогда, — обрадовался Кузя. — А мы пока — в мячики, да, пап?

Поражаюсь я иногда, как из него прямо детское лезет, восемь сотен ведь лет мечу. С половиной! С другой стороны, качаться надо? Вот и качайся, Дима, и не ной…

Утром элементаль представил мне два браслета, довольно плотно охватывающих руку, но не сдавливающих. В узлах пересечений сверкали десятки небольших огранённых камешков. Мда. Красиво, но как-то по-девчачьи. Главное — никому не показывать.

— Горуш, тебе домашнее задание: придумать накопители более мужественного формата.

— И сделать? — уточнил Горуш.

— И сделай, — согласился я. — Постараемся на неделе заглянуть.

С накопителями я почувствовал себя гораздо увереннее. Ощущение, как будто мана вокруг сделалась плотнее, что ли. Посмотрим на эффект.

С ПРИБАВКОМ

Я вышел порталом в свой кабинет и с удовольствием отметил, что письменный прибор, и книги, которые я просматривал, и прочие мелочи — всё уже перенесено из флигеля сюда. В спальне было то же самое. А в коридоре разговаривали дети. Нет препирались! Только что что-то задвигали пацаны, а теперь воевала Стешка:

— Ну и что, что ты старше, Фимка⁈ Я зато Дмитрий Михалычу помогаю магию прокачивать, понял? А ты будешь задираться, я тебе так врежу, своих не узнаешь!

Я открыл двери и посмотрел с высоты своего роста на троих дружно ойкнувших мелких соседей:

— Так-та-а-ак. Разве вы не знаете, что вы теперь — члены одного клана? Клана Пожарских. И держаться должны вместе, и друг за друга горой стоять, а? — мелкие неуверенно переглянулись. — Вас, молодые люди, как звать?

— Меня — Фимка, — ответил старший. — А это — Котька.

Котька испуганно заморгал.

— Так, мужчины. Сейчас даю вам поручение быстро бежать на кухню и сообщить, что князь вернулся и трапезничать желает. Дуйте! А ты, Степанида, подожди, — придержал я за плечо рванувшую за мальчишками Стешку. — Ты чего это сразу в драку полезла? Ты ж в клане Пожарских давно, ветеран, можно сказать. Объяснить должна была, рассказать, что-как. Мне вот сегодня одну вещицу должны принести, и я хотел тебе её подарить. А теперь и не знаю. Вдруг ты начнёшь нос задирать да задаваться? А от этого что?

— Что? — с упавшим сердцем спросила Стешка.

— Разлад между своими и ослабление клана. Хорошо ли?

— М-м, — она помотала головой.

— И как быть?

Степанида набрала полную грудь воздуха и покаянно вздохнула:

— Я, знаете что, Дмитрий Михалыч… Я больше не буду задираться, а?

— Ну, добро. Пошли тогда в столовую.

Стешке я не соврал. После моего посещения «Уральского ювелирного дома» на следующий день мне были присланы эскизы небольших детских серёжек. Один я тут же выбрал и отослал обратно с тем же курьером, обещавшим мне, что к воскресенью заказ будет готов — сегодня, получается. И вот сейчас об этом вспомнил.

— Ты давай-ка, новости мне рассказывай, — потребовал я. И сразу выслушал и как здорово они переехали, и тётя Ира с дядь Федей и мальчиками, и что вчера на двор пригнали офигительно (слово надо запомнить) красивый автомобиль и второй, почти такой же красивый, только с кузовом, а во флигеле-то всё ободрали и теперь белят, а вдоль забора всё какие-то строгие дядьки с саблями и ружьями ходят… И тут мы пришли в столовую, где меня внезапно поразили нововведением: детей за отдельный стол и даже в отдельную комнату отсаживать.

— Это вы, конечно, здорово придумали! — впечатлился я. — А остальные, наверное, ловко будут с обслугой есть? А я, значит, должен за огромным столом печальное эхо своих вздохов слушать?

Ближники мои таращили глаза и опять, верно, хотели рассказывать мне о «положено» и «не положено». И для чего мы тогда всю обеденную залу под старину обставили?

— Значит, так. Если уж гости ко мне придут — то случай отдельный. Обычным же порядком трапезовать со мной садятся: ты, Пахом, и ты, Фёдор, и жена твоя. И Кузьма. И ребятишки! Иначе как они выучатся за столом себя держать? Волшебным способом? Возражений не приемлю! Живо перенакрыть, как велено!

Не могу же я им сказать, что хочу людей вокруг видеть. Особенно детей. Чтоб забыть это страшное чувство одиночества и размазанности себя по всей вселенной. Хотелось передёрнуть плечами, но вместо этого я начал расспрашивать Фёдора, удалось ли что-то каменное найти.

— Нашлось, ваша светлость. Мастерская Подёнкина. Делают львов, перед подъездами размещать. Говорят, очень натурально, есть разные размеры.

Вот туда мы после завтрака и направились.

Мастерская напоминала заброшенные в Африке римские города — пыльно, куски камня и хаотически разбросанные статуи. Львы у Подёнкина, и правда, выходили красивые, как будто он одних львов с малолетства только и вырезал. Нашлась даже пара серого гранита — крупных, спокойных. Не люблю почему-то у скульптур оскаленные пасти, раскрытые рты, словно животному не дали движение завершить. А ещё горгульи жаловались, что в открытых ртах то птицы заводятся, то жуки…

Львов обещались доставить, но других животных мастер делать испугался. Даже львов с крыльями. А не изволите ли львов обыкновенных? Все размеры, любой камень…

Пришлось в другую ехать. Там сговорились на грифонов и симуранов, сроки, правда, растягивались на несколько месяцев…

«А я знаю, где можно совершенно бесплатно статуй набрать», — ненавязчиво пробормотал Кузя. Не у меня одного, видать, картинка с заброшенными городами в памяти всплыла.

«Это всё здорово, — согласился я, — но нам мало туда проскочить и даже назад вернуться. Надо же ещё каменюки перетащить. А маны в обрез, я телекинез не потяну. Кто таскать будет?»

«Н-ну-у, я мог бы. Только неудобно одному… О! А давай Горуша возьмём? Заодно домашним его покажем, и если вдруг война, они элементаля, защищающего дом, уже не так бояться будут».

А что, идея.

— Завтра, — пообещал я. — завтра вечером займёмся.

Надо тетрадку, что ли, какую завести, а то иногда столько дел, мелких и крупных, что голова от этого кругом идёт.

Вернувшись домой, я обнаружил на столе в кабинете перевязанную ленточкой бархатную коробочку.

— Посыльный с Гостиных рядов принёс, ваша светлость, — отчиталась горничная.

В коробочке оказались те самые серёжки — небольшие, в лёгкой ажурной оправе. Вызвал Стешку с дедом и торжественно вручил ей. Без повода, просто потому что могу.

ТУМАН АЛЬБИОНА

Виктория Фёрниволл, Эдвард Хангерфорд и некая неизвестная дама

— Это отвратительная страна! Люди здесь тупые и необразованные! И это задание — худшее из всех, что мне могли бы достаться! Всё идёт не так!

— Спокойно, милочка, — тяжёлая портьера качнулась, дама вошла в комнату и с достоинством уселась в кресле у камина. — Ни один план никогда не выдерживает столкновений с реальностью.

Виктория усилием воли перестала дёргаться и села в кресло напротив, выпрямившись, как палка:

— Но вам не кажется, что слишком много неудач?

— Вовсе нет! Эдвард, дорогой, налей мне бокал красного, — Виктория поражённо замерла, но Эдвард совершенно спокойно выполнил просьбу. — Спасибо, дружок! — она сделала долгий глоток. — Мне не кажется. Царь Фёдор сам подписал себе приговор. У него оставался шанс, — дама усмехнулась, — задержаться на троне, и он его упустил. Значит, будем работать с царевичем.

12. ВОСКРЕСНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ

ЛУЧШЕ ГОР МОГУТ БЫТЬ ТОЛЬКО…

Момоко явилась минута в минуту, выряженная в такие крошечные лоскутки, что все встречные мужчины, должно быть, испытывали определённые сложности в ходьбе при её виде.

Голове хотелось побрюзжать, мол: «Эх, девчонки… Никакой интриги! В моё-то время — идёт пава, юбка в пол, глядишь и думаешь: завалить бы тебя на перину да подолы твои задрать… А это что? Дальше — только голой». Но молодое тело плевать хотело на голову, и если бы Момоко заявилась нагишом, только сильнее бы обрадовалось. «И посмотреть есть на что, и подержаться», — поддержал голову Кузя.

Она, конечно, усекла мою реакцию, довольно расплылась, приняла одинокую тёмно-красную розу и подставила щёку для поцелуя:

— Куда пойдём?

— Пока в музей.

Я потянул её за руку, отметив, что чуть в отдалении, за кустами, прохаживается пара парней. Простите, ребятки, но переживать за ваше душевное самочувствие я не нанимался.

В воскресенье здесь было совсем пусто. Не очень-то нынешние студенты хотят тратить личное время на дополнительные занятия. Одни мы молодцы, ха.

Я вообще-то уже подзарядился под завязку, и когда мы вошли в Святогорову избушку, подходить к Источнику не стал.

— А зачем мы здесь? — Момоко недоумённо оглянулась.

— Это сюрприз, — я шагнул вплотную и обнял её за талию.

— Что — прямо здесь?.. — хихикнула она.

Хм. Идея неплоха, но требует некоторой подготовки.

— Сейчас узнаешь, — едва касаясь кожи, я провёл пальцем ей за ушком, приподнял лицо за подбородок, поцеловал в приоткрытые губы и… внёс спиной вперёд в портал, который мгновенно схлопнул за собой.

— Оу! — она оглянулась. — Как это? Где мы?

— Помнишь, я обещал горы?

Последние два часа я посвятил приготовлениям: застелил площадку коврами, накидал подушек, столик низенький принёс, вино, фрукты. И даже огонь в жаровне развёл, поленья почти уже дошли до состояния готовых углей. Будущее ложе выразительно засыпал лепестками роз — по-моему, глупость, но девчонкам очень нравится.

— О-бал-деть! — оценила Момоко и прижалась ко мне всем телом. — Я хочу тебя. Целую неделю! — она обвиняюще толкнулась в меня грудью. — И ты это знаешь!

— Я тоже хочу, — я скользнул руками по её спине, попутно развязывая все встречающиеся бантики и вязки. — Но есть небольшая проблемка. Я обещал, что мы будем только вдвоём…

— М-м? — ниппонка выгнула бровь.

— Но со мной мой разумный меч…

— Это не страшно, — глаза у неё заблестели. — Я разрешаю ему смотреть!

«Ва-а-а-ау!» — громко сказал у меня в голове Кузя.

«Без комментариев, иначе в другой раз дома оставлю!»

Это была последняя связная мысль…

Она была жаркая. И изрядно «голодная». Давненько, должно быть, эти горы не слышали, чтобы так кричали. Правда, наверное, неделю воздерживалась, а для неё такой режим…

А потом я лежал, и мне даже глаза не хотелось открывать.

«А про угли кое-кто совсем забыл, — сказал Кузя. — Но я тебя не осуждаю».

— Хрен с ними, с углями, — пробормотал я.

— Что? — Момоко приподнялась на локте и заглянула мне в лицо.

— Мой меч говорит, что угли совсем остыли.

— А-а! Так это не проблема! — она подскочила и подбежала в жаровне, провела ладонью над решёткой. — Готово! Нужно жарче или убавить?

— Смотришься шикарно, — оценил я. — Пить хочешь?

— А оно не крепкое? А то улетим потом неизвестно куда, — Момоко хихикнула.

— Лёгкое, специально для барышень, — усмехнулся я и подумал, что она стала здорово бодрее и веселее и, чего я не предположил заранее, похоже, вытянула меня до самого дна. А я и наручи снял, не хотел, чтоб она видела…

«Кузя, ты запас не трать, подзарядишь меня, иначе придётся нам куковать тут до завтра, пока у меня накопитель не пополнится».

«А ты не подумал, что если вы будете здесь долго сидеть, этой барышне захочется тебя ещё раз использовать? Или не раз?»

Ситуация, однако.

Мы пили вино, жарили мясо и угощались вкусностями — всё было принято с большим одобрением. Наконец Момоко облизала пальчики, аппетитно потянулась, давая понять, что была бы не против ещё раз… и пронзительно завизжала.

— Ой, можно подумать, ты драконов не видела, — с выражением вселенской усталости произнёс голос Змея из-за моего плеча.

«Извини, пап, — покаянно пробормотал Кузя, — я, кхм… засмотрелся…»

Ага. Увлёкся и Змея проморгал. Я вздохнул. Мысленно.

— Слышь, Змей, по-братски, спрячься ненадолго, я девушку домой отправлю.

— Ты чё, попутал, э? — злобно сказала вторая голова, но средняя тюкнула её сверху:

— Ладно, чё завёлся, ара? Чё мы там не видели?

Головы скрылись за обрывом.

— Это что такое? — дрожащим голосом пробормотала Момоко.

— Чудище местное. Говорили, помер он давно, а он — вон, жив. Одевайся, одевайся скорей, пока он не передумал. На малый портал маны хватит, только не обижайся — за Академией высажу тебя, источник точку выхода сбивает.

— А…

— Мы обязательно продолжим. На неделе. Давай-давай-давай… Цветочек не забудь. И конфетки в коробочке — сестрёнку угостишь, чтоб она сильно не завидовала.

— А…

— Выскочишь из портала — иди направо. Там будет арочка цветочная — увидишь вход в тренировочную зону, не потеряешься.

«Кузя! Давай энергию!» — я скастовал маленький портальчик, выставил туда Момоко и тут же его захлопнул.

…СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Обернулся — Змей уже сидел в человеческом виде на краю пропасти, спиной ко мне:

— А я сперва тебя не узнал, а потом понял, что ты, Митька. Измельчал-то как… Ой, да ладно, — продолжил он тут же усталым нудным голосом левой головы, — кто сейчас не измельчал? Всё измельчало, всё идёт к упадку… Заткнись, а⁈ — опа, и правая тут! — Тихо все! — крикнул Змей своим обычным голосом. — Дайте мне со старым другом поговорить!.. Да пусть докажет сперва, что друг!.. Ой, я вас умоляю! Друг — не друг — какая разница…

А он ведь совершенно седой, Ядрёна-Матрёна! А сгорбился как…

— Змей, ты б хоть повернулся.

— Знаешь, Митька, когда лицом к лицу, это ещё страшнее… Страшнее ему, ты посмотри!.. Ой, да успокойся…

— Так, принимай-ка обратно зооформу!

Змей перекинулся и измученно повернулся ко мне:

— Так ещё хуже. В человеческом виде они хотя бы разом орать не могут.

Боковые головы, и вправду, заорали одновременно, но каждая своё:

— Слышь ты, хлебало завалил бы!.. Можно подумать, мне самому это нравится…

— Кузя, — попросил я, — а дай-ка вон тому борзому по мордасам и заткни качественно.

Меч два раза уговаривать не пришлось. Кузьма рванул вперёд и приложил злобную бошку, да так, что она слегка обмякла. В пасть ей мы запихали кусок скалы, сверху натянули наволочку от подушки и шнурком примотали.

— Ты добровольно заткнёшься, — недобро спросил Кузьма нудную голову, — или тебя тоже приложить?

— Добровольно он не заткнётся, — сказала главная голова.

— Можно подумать, вы одни здесь воспитанные… — начала левая голова, тоже получила в зубы камень и наволочку сверху.

— Боги Египта! — вздохнул Змей. — Почему я раньше не догадался? К сожалению, я продолжаю слышать их мысли, но хотя бы снаружи тишина.

— А если кто-то будет думать очень громко, то мы ему ещё раз покажем, что такое хук справа! — пригрозил Кузя.

Лицо у Змея слегка разгладилось:

— Спасибо! Не уверен, что это блаженство надолго — всё равно спасибо, Митька! Я только не понял — ты откуда взялся?

— Да я сам, честно говоря, не понял. Есть предположение… — я окинул взглядом слегка разворошенное пиршество. — Мясо будешь?

— Давай! — Змей, радостный, словно человек, которого дикая зубная боль отпустила, уселся на ковёр и принял тарелку: — М-м-м! Мой рецепт, а?

— Конечно! И если бы ты не явился так некстати, мы бы уже на второй круг пошли. Девочка вполне была готова.

— Э-эх… девочки… розовые лепестки… — Змей грустно вздохнул. — Чё там про предположение-то, ара?

Теперь тяжко вздохнул я:

— В моём роду умерли все.

Змей перестал жевать и уставился на меня:

— Э! Ты что, брат⁈ Если бы так — нас бы уже всех накрыло большим медным тазом!

— Да не знаю, как так вышло, брат, но меня закинуло в тело последнего внука — как раз, когда он отошёл. Так что я теперь — последний Пожарский.

— Охренеть расклад… — честно сказал Змей и добавил кому-то внутри: — Заткнись там, скотина, сказали тебе, по башке получишь!

— И давно ты так мучаешься?

— Так с последней магической войны.

— Хер-р-рас-се…

— Н-но. Байдой какой-то меня накрыло — и всё. Да сперва, вроде, не так и страшно было. Просто застрял в многоглавой форме. И даже как будто прикольно — всегда есть с кем поговорить. А вот в последние годы тяжко стало. Старею, что ли. Один гундит без конца — то морали читает, то помирать собирается, и всё-то ему не так, и мир бренный…

— Пиштец.

— Не то слово. А второй — сам видел, злой как дэв, каждому в горло впиться готов. Заткнись, сука! — Горыныч тюкнул сверху агрессивную голову и немножко успокоился. — Зря я на крепкий алкоголь перешёл. Он, по-моему, только психованнее стал.

— Выпиваешь, чтобы их меньше слышать?

— П-х, выпиваю! — Змей ухмыльнулся. — Бухаю по-чёрному! Сижу потом у озера, пою…

— Хором невпопад? — попытался пошутить я.

— Если бы хором! — горько воскликнул Змей. — Каждый своё орёт, пока не отрубится.

«Отрубится» — щёлкнуло у меня в голове.

— Змей! А чё сидим-то на жопе ровно⁈ Ты помнишь, как Гидру лечили, когда у неё тени разума начали на основное сознание наползать?

— Ха! — Горыныч во вкусом отхлебнул из бокала, причмокнул. — Мы с Кошем давно эту тему мусолим…

— А вы общаетесь?

— Да-а, прилетает он, раз в месяц-два, смотрит меня. Иногда — так, на яблочко по блюдечку мне звонит, я если его не закину куда-нибудь, отвечаю. Он тоже сразу про Гидру вспомнил, пытался мне лишние рты ампутировать — не поверишь, начали множиться, до двенадцати дошли.

— Это ж твоя боевая форма?

— Ну! Мало того, что много — так ещё резкие, как понос, злобные. Еле прижгли.

— А чем прижигали?

— Как — чем? Ты помнишь, как перед уходом ему сердце Кинич Ахау отдал? Он в него всю лишнюю энергию смерти вливает — полыхает сердечко, будь здоров! Им и прижигали. Но меньше трёх — никак. Если перестараться — снова четвёртая вылазит. И такие наглые стали, хоть ляг да помирай…

— И всё-таки у Алкида же получилось.

— Так то ж Алкид был! — Змей снова налил себе в бокал и с удовольствием выпил. — Божественная кровь… К тому ж у него ж не просто особый факел, а ещё и меч легендарный имелся!..

Повисла небольшая пауза, Змей довольно поглаживал себя по животу и смотрел, как я на него таращусь. Поёрзал. Оглянулся.

— А чё ты, Мить?

— Горыныч! Чё тупим⁈

Кош, конечно же, читал лекцию. Это же естественно! Что может быть лучше в вечер воскресенья, чем лекция о здоровом образе жизни⁈ Увидел раскрывающийся неровный портал — офигел. Конечно! Змей со своей природной ловкостью поставил его прямо на центральный пятачок зала-амфитеатра, с которого вещал наш легендарный целитель. А неровный — потому что Змей с утра уже принял на грудь изрядную дозу сорокоградусной брусничной, а вином заполировал, и теперь его немножко развозило.

— Уважаемые слушатели, — тревожно объявил Кош, — я вынужден прервать доклад и просить вас покинуть помещение. Здесь у меня сложный рецидивирующий случай…

И все встали и пошли, недовольные. А ведь полный зал был!

— Ёшкин колупай, кто бы мне сказал восемьсот лет назад, что Кош лекциями про здоровье будет такие толпы собирать — не поверил бы, — пробормотал я.

Видимо, недостаточно тихо. Или Кош и вправду достиг того уровня слуха, которого когда-то хотел — когда даже мышиный шаг сможет слышать, потому что он резко бросил осматривать Горыныча и устремился ко мне.

Высокий — выше меня даже, сухой, нет — поджарый. Взгляд пронзительный. Я смотрел на него с усмешкой:

— Будешь так свирепо меня глазами сверлить — повешу твою личину в уборной, на случай запора.

Кош поднял брови домиком и как-то весь сморщился:

— Дмитрий⁈

— Вот что требовалось! Сдохнуть и восемьсот лет отсутствовать — сразу «Дмитрий»! А то всё «Дурак» да «Дурак»…

Кош, к моей неловкости, порывисто обнял меня и заплакал:

— Митька! Ты прости меня, старого дурака, недоглядел ведь я… Закрутился, заговор проморгал — а потом уж поздно… Внук-то твой… Смотрел я мальчишку, целить пытался — никаких шансов.

— Ты тело-то не узнаёшь, что ли?

Он отстранился и уставился на меня более внимательно, синевато засветившимся взглядом:

— Да к… да как же так?.. Митя?.. Это ты⁈

Пришлось рассказывать историю по второму кругу. Змей тем временем пил чай с протрезвином из ведёрной кружки и приходил в себя.

Кош начал в волнении хрустеть суставами рук, тереть подбородок и бегать по кругу:

— Удивительный феномен! Удивительный… — он остановился и снова впился в меня взглядом: — И, говоришь, проходимость каналов начала восстанавливаться?

— Измеритель говорит, что да.

— А вдруг он у тебя испортился?

— Измерители не портятся.

— А! Мой жизненный опыт говорит, что всё в мире рано или поздно может испортиться. Давай-ка моим проверим! — он бросился к большому шкафу и вытащил гранитную плитку. — Клади руку!

— Не учи учёного. Ну, что я говорил? Тридцать семь-тридцать восемь!

— И мана в накопителе — два? — поражённо спросил Кош.

— Это уже два. А два часа назад было ноль.

— А это всё потому, что он кувыркался с девочкой, которая его нечаянно, простите, высосала, — сдал меня Змей и меленько захихикал.

— Да ладно! — отмахнулся я. — Ну, высосала. Дело наживное. Зато какая девочка!

— А знаешь, куда он её привёл? — с подначкой спросил Змей Коша и тут же ответил: — На наше место! У меня аж бздынькнуло сразу!

— Что-то долго у тебя бздынькало, или ты пешком шёл?

— Не-е, — Змей с досадой потряс головами в наволочках. — Пока проснулся, пока спорил…

— Это хорошо, что туда Ярена не заявилась, — многозначительно сказал Кош. — Может, она бы тебя и не узнала. Начала бы претензии предъявлять — ну, знаешь, как она умеет.

— «Это на-а-аше ме-е-есто!» — изобразил высокомерную интонацию Горыныч. — А тебя не спрашивают! Молчи там!

— Мда, — Кош скорбно покачал головой.

— Я очень надеюсь, что она меня не узнает, — честно сказал я. — И вас, по-братски, прошу меня не выдавать.

— Могила! — поклялся Кош.

— Один за всех! — торжественно подтвердил Змей.

— Тогда давайте к делу. Кош, я считаю, что твой план лечения прекрасен. Я могу предоставить тебе необходимый компонент.

— Н-ну?

— Кузьма!

Кузя принял человеческий вид:

— Я готов оказать вам эту услугу, невзирая на то, что вы много лет обращались к моему отцу и создателю с издевательской кличкой.

У Коша отвалилась челюсть.

— Так мы же не со зла! — растерянно развёл руками Змей.

— И тем не менее.

Кош с клацаньем захлопнул рот. Откашлялся:

— Я приношу свои глубочайшие извинения.

— Да я, как бы… — Змей явно чувствовал себя неловко. — Я и не думал, что… Мить, прости, брат…

— Всё, простили и забыли! — махнул рукой я. — Давайте лучше думать, как бошки будем прижигать.

Кош посмотрел на Кузю, покачал головой:

— Нет, всё-таки человеческая форма в процессе не подойдёт. Нужен именно меч как меч, и чтоб держала рука человека, в жилах которого течёт божественная кровь.

— О дин вас устроит? Рюриков род к нему восходит.

— Да и у бабки твоей родня интересная, — кивнул Кош. — Пойдёт. Ты отсекаешь, я прижигаю. Сейчас только Сердце принесу и детали уточним по формуле, чтоб Тишу два раза не мучать.

Змей, заслышав своё человеческое имя, окончательно протрезвел. Буркнул:

— Больно будет?

— Обязательно! — обрадовал его Кош. — Но в конце будет хорошо.

Змей глубоко вздохнул и прикрыл глаза:

— Ладно уж, режьте.

Не всё сразу пошло идеально, но в итоге мы победили. Змей попробовал превратиться в человека и долго с сумасшедшим видом прислушивался — не возникнут ли снова голоса в голове? Потом орал, прыгал и обнимался. Потом заявил:

— За это надо выпить!

— Нет уж, мой друг! — осадил его Кош. — Остаёшься на реабилитацию. И первым делом — борьба с алкогольной зависимостью!

Но ужином — питательным и полезным (и на удивление, всё равно вкусным) Кош нас угостил. И великолепным купажированным чаем с травами и мёдом. Засиделись заполночь, вспоминали старые истории, рассказывали мне новые — те, что после Разрыва случились, а я — каких дел успел наворотить за три недели.

А потом я поставил портал домой — и мне даже хватило собственного резерва! Впритык, но тем не менее.

13. ИЗМЕНЕНИЯ

ДЕНЬ ТЯЖЁЛЫЙ

В понедельник я отправился на учёбу, важный, как Крёз — на белом «Призраке», с шофёром. Как ни смешно, довёз он меня и пешком назад в особняк отправился — водитель у нас пока один — кто грузовиком рулить будет? А сегодня срочно нужно какие-то медицинские штуки возить, да и на прочие хозяйственные дела у всех домашних служб сразу нашлись заказы. А я в обед планировал всё-таки сесть за руль да под присмотром Ильи начать осваивать технику.

Академия бурлила. История с Салтыковой (напрочь запертой дома отцом) и Трубецким (который всё-таки вынужденно заслал сваху и получил согласие) затмилась очередной новостью: в воскресенье состоялась большая царская охота, на которую были приглашены представители всяких посольств (включая двух наших оловянных, между прочим). И конь царя Фёдора сломал ногу!

Самое интересное, что самого царя Фёдора на охоте не было. Внезапно занемог перед самым выездом. А конь был! И «из большого уважения» почти принудительно был предложен франкскому послу. От полученной конём травмы посол вылетел вперёд с седла и сломал себе шею. На месте работали маги-сыщики, и (кажется) обнаружены следы применения зелий и артефактов.

Об этом говорили много и увлечённо.

А вот о второй новости — мало, и услыхал я её случайно, опять когда в столовой в очереди стоял.

— … и представь себе, дорогая: конь царевича испугался и шарахнулся в сторону, и царевич попал под шальной выброс ледяного копья!

— Да ты что⁈ А щиты⁈

— Щиты удержали, спасибо придворным магам! Но царевича из седла выбило. Говорят, от удара об землю он аж сознание потерял! Но повариха альбионская сразу подбежала, дала ему водички попить — царевич и опомнился.

— Домой увезли?

— Нет, что ты! Снова сел на лошадь, как ни в чём не бывало! Говорят, отличился, матёрого кабана завалил.

Как-то мне всё это не нравилось. И конь царский, и кольцо, которое Фёдору предназначалось, а царевичу (Дмитрию, кстати, тёзке моему) ушло. Копьё ещё это ледяное. Откуда бы ему взяться рядом с кухней? И тут же — повариха, да со стаканом чудной воды, от которой человек с вышибленным духом тут же подскакивает.

Да на месте государевой разыскной бригады я бы поинтересовался: не видел ли кто в кустах рядом с тем местом крупного серого волка? И где в это время находился известный нам Эдвард Хангерфорд? Не может же быть, чтобы на заезжего альва не составили досье с указанием рода магической мутации. Или может? Последняя мысль была особенно неприятной.

— Дима, можно я с тобой пристроюсь? — Момоко остановилась рядом, скромно сложив впереди ручки, от чего её груди выразительно подались вперёд. Ух ты, новый уровень… как бы это назвать?.. взаимодействия? Кхм.

— Конечно! — радушно улыбнулся я. Всё бы ничего, но стоять теперь не очень удобно. — Становись вот так, впереди, — я наклонился и добавил еле слышно: — К тому же таким образом для меня открывается очень приятный вид.

Момоко захихикала и слегка порозовела.

— Конфеты понравились?

— Да, спасибо!

— А сестре?

Она посмотрела на меня через плечо:

— Тоже, — Момоко понизила голос: — Но если она интересует тебя, так же, как я, хочу предупредить: она… м-м-м…

— Я знаю. Королева воздержания, — я усмехнулся. — Как думаешь, если она будет сидеть в соседней с нами комнате, всё слышать и воздерживаться — это поможет подняться её уровню? Проходи, мы задерживаем очередь.

Момоко, словно замороженная, начала ставить на поднос тарелочки.

— Я заплачу за двоих, — предупредил я кассиршу, — посчитайте вместе.

Мы прошли за свободный столик, ниппонка устроила свой поднос и посмотрела на меня почти с опасением:

— А ты коварен!

— Нисколько. Это чисто академический интерес. Я читал о таких парах близнецов, но нигде не встречал указаний: как изменяются показатели мага, который вынужден держать аскезу. Ведь воздержание в идеальных условиях (тишина спокойствие, сосредоточенность) и воздержание по соседству с совокупляющейся парой — это совершенно разные исходные ситуации. Они должны давать разный результат. Мне интересно: какой? Может быть, твоей сестре надо сидеть в хижине на вершине горы, и она станет архимагом за год?

— Или, — в глазах Момоко заплясали ехидные искры, — стать хозяйкой борделя?

— Мы обязаны это выяснить, — с серьёзной миной кивнул я, и Момоко заливисто засмеялась.

— Я не могу, когда шутишь, ты такой прикольный! Слушай, а как ты вчера спасся от чудовища?

— Да он и не чудовище в полном смысле слова. Просто один из местных магов-зооморфов, к форме привык, почти превратился в дракона. Ну, выпил немного лишнего и полез буянить. Я с ним поговорил, успокоил.

— Эти головы такие страшные, кошмар!

— Теперь у него одна.

— Как⁈

— Я решил, что одной разумной достаточно, остальные — глупая и агрессивная — лишние. И отрезал.

Момоко смотрела на меня округлившимися глазами.

— Вот это у тебя радикальные методы…

— Не мы такие, жисть такая, — ответил я присловьем одного из Рюриковых тысячников. — Ешь. Я сегодня договорился с Ильёй, пойду машину осваивать — хочешь посмотреть?

— У тебя новая машина? Конечно, хочу!

Когда мы пришли, Илюха во дворе как раз излагал Ваньке Демигнисову концепцию трёх коней — чёрного, белого и красного. Вокруг, как всегда, толклась развесёлая толпа.

Как у молодёжи всё легко-беззаботно! Вот тут вроде бы царя покушались убить и вообще что-то непонятное вокруг царского трона крутится — а вот Димка Пожарский машину новую купил, денёк солнечный, девчонки в коротких юбках — и хоть трава не расти! Потрепаться бы да позубоскалить.

Меня новости тревожили, особенно про Дмитрия. Стоит ли идти к кому-нибудь и излагать свои сомнения — вот это вопрос был на сто рублей. Не выйду ли я как раз на тех, кто это всё и мутит? И посмотрят на Диму Пожарского этак сверху вниз изумлённо, да и посадят в палаты каменные с решётками на окнах, чтоб лишним не интересовался.

Поэтому задвинул я терзания в дальний угол да сосредоточился на машине.

Илюха объяснял с большим знанием дела и любовью к процессу. На самом деле ничего сверхсложного в вождении не обнаружилось, а после летающих драккаров так ещё и проще — там ещё и перемещения вверх-вниз надо учитывать, ориентироваться в объёме, а здесь — ползи по земле да поворачивай, плоскость же.

Так что главное — в порядке включения-запуска всех этих рычажков и кнопочек разобраться, а прочее всё знакомое. Привычное даже. Я пару раз сам завёл и заглушил машину, выехал с парковки и прокатился вдоль Академической туда-обратно. Илья, бдительно контролирующий процесс пробной поездки, спросил:

— Дим, а ты точно раньше водить не учился?

Я важно ухмыльнулся:

— Я просто очень талантливый. А ещё умный и красивый.

Момоко, сидящая на заднем сиденье, хихикнула.

— Я считаю, — в вопросах автомобилевождения Илья был предельно серьёзен, — тебе просто надо потренироваться, и никакой шофёр тебе нафиг не нужен. У нас при представительстве «МАЗа» большая автотренировочная база — и лабиринт, и разной сложности дорожные петли, и гоночная трасса. Хочешь, завтра заедем после учёбы, погоняем?

От шофёра мне хотелось избавиться как можно скорее, и я сразу согласился:

— Забились!

Больше в этот день ничего особенного не происходило, кроме того, что после уроков мы большой и шумной компанией завалились в «Три медведя» отмечать приобретение белого «Призрака». Мы с Кузей часок посидели, заплатили за всех и свалили — нас в особняке ожидало дело поинтереснее. Пара гранитных львов!

Да, вчера мы с приобретёнными статуями разобраться не успели — я ж сразу помчал свидание организовывать. Ночью, когда с Байкала вернулись, уж не до того было. А вот сегодня — в самый раз.

Заклинание подчинения, распознавания врагов и классический охранный алгоритм я ещё перед обедом составил, а в перерыв между третьей и четвёртой парой сходил к Святогору и уменьшил мои «свитки» из тетрадных листов до размера булавочной головки, а заодно упрочил. Дальше — дело не мощности, а умения.

Львов привезли и выгрузили не по месту их постоянного расположения, а в глубине внутреннего двора. Выпроводив всех, я временно — очень точечно повысил проницаемость камня в районе львиных висков до состояния почти киселя и с помощью Кузи поместил управляющие свитки в головы обоим охранникам по очереди. Вернул камню прочность. Всё, через полчаса они полностью встроятся в структуру камня (грубо говоря, растворятся в нём) — не выковырнешь.

Кузьма встряхнулся, преображаясь в чёрный поблёскивающий кинжал:

— Ну, что — начнём?

— Это что за театральщина?

— А что? По-моему, очень даже подходит к моменту.

Я прикрыл глаза, сосредоточился, взялся за рукоять. Энергия смерти плотным потоком устремилась внутрь энергетического контура каменного голема. Где-то на самом дне души я сомневался — получится ли? Но колебаться не имел права. Не терпят мёртвые энергии малодушества. Только дрогнешь — и вот уже не ты ими владеешь, а они тобой… Правильно, в общем-то, народ их боится.

Момент оживания вышел почти осязаемым. Статичный камень вдруг превратился в приостановленное движение, спящая в нём сила — в действующую. За первым големом пошёл второй.

— Хорошо, что их только двое, — сказал я Кузьме, когда мы закончили. — Провозились бы до ночи.

— Да и не осилил бы я больше сегодня, — согласился Кузьма. — Довольно энергозатратная штука.

— Ну что, пошли сразу их по месту и поставим?

— Через улицу погоним, что ли? — прикинул Кузьма. — Хоть и вечер, толпа соберётся почище, чем на представления цирка.

— Да так, через дом пройдём.

— В прихожей уже пол отшлифовали, искарябаем.

— Вот я как раз по прихожей укрепляющим заклинанием пройдусь, на этот объём у меня маны хватит — не искарябаем.

Спустя не более чем десять минут центральные управления служб безопасности сразу восьми уважаемых родов (включая государев) получили экстренное сообщение о том, что в час двадцать пополуночи двери особняка Пожарских распахнулись, и из них вышли два чрезвычайно крупных гранитных льва в сопровождении самого князя Дмитрия Михайловича. По указанию князя звери улеглись по обе стороны от парадного входа и приняли неподвижно-каменный вид.

В ОСОБНЯКЕ

Настроение у меня с утра было преотличное. Измеритель показал мне рост по четыре единицы на каналы и на общую ёкость манохранилища. И что ещё приятнее — уровень, после упрочения полов в прихожей упавший до жалкой единицы, за ночь дополз почти до сорока. Работают наручи! Да, мне пришлось в них спать, это было непривычно и не очень удобно, но оно того стоило.

За завтраком Фёдор доложился, что благодаря сверхурочной работе ремонтников-отделочников флигелёк преобразился в небольшую и аккуратную больничку.

— Кое-что из медицинских приборов заказали, ждём-с поступлений, но приём уже можно начинать. Объявления в газеты в сегодняшние номера уже заказаны.

— Вот и славно, — ободрил я. — Ты, Ирина, лечи бабёнок по своему разумению, а мы уж с Кузей по мере возможности заглядывать будем.

— А ты, ежели случай тяжёлый — не стесняйся, говори сразу, — добавил Кузьма.

И правильно. От этого всем польза будет. И страдалицам облегчение, и в магических уровнях рост, не говоря уже об излишках энергии, которые неизбежно сможет накапливать Кузьма.

— Одно мне не нравится, — Пахом, нахмурясь, отпил чаю из расписной чашки с розами, — не подумали мы, что люди-то приходящие прям во двор к нам переть будут. А ну как вместе с болезными злоумышленник какой пролезет?

Все переглянулись. Я прикинул, что флигель боком своим совсем близко к ограде стоит, а выхода у него два:

— А сделай-ка, Фёдор, вот что. Отгороди флигель, чтоб к забору небольшой дворик получился, а в заборе отдельную калиточку организуй. А Ирина пусть через вторую дверь домой ходит.

— Так придётся же охрану ставить?

— Покуда нас чужие патрули с улицы караулят, вряд ли кто рискнёт напасть, а скоро и своя охрана будет, об том не печалься. Теперь вот что. В мои покои сегодня не заглядывать и никого не впускать.

— А уборка как же? — обеспокоился Фёдор.

— Отменить, не зарасту уж мхом за один день.

Я решил, пока объём маны позволяет, перетащить на время Горуша, чтобы вечером по-быстрому сгонять с ним в поисках никому не нужных древних статуй. Если всё враз затевать — не хватит мне, маломощному, маны. Так что после завтрака мы с Кузей споро прошли к себе:

— Я не пойду, просто портал подержу. Ты стрелой пронесись, найди его — и сюда. Да бегом, я больше пяти минут не продержусь, — я открыл небольшой проход, и Кузя мелькнул в него натуральной стрелой.

Появились они быстро, я даже паниковать не успел начать — раскрыл Горушу вход по его габаритам, объяснил идею.

— Получается, мне день просто сидеть?

— Почему — просто? Дело себе придумай. Приёмник хоть обмозгуй.

— Да я его уж сочинил, даже делать начал — если б не сюда…

— Ну, тогда вот, — я достал из потайного шкафа коробку с камнями и грохнул перед ним на стол: — разбирай по сортам, по огранке. Громко, чур, не бормочи и никуда из комнаты не выходи — усвоил?

— Обижаешь, хозяин! Я уж с понятием!

— Давай только сфинксов брать не будем, — попросил Кузьма, пока мы ехали до Академии. — Характеры у них сплошь дурные, и в камне это всё равно проявится. А рты им не заткнёшь!

Мда, была у сфинксов дурацкая привычка со всеми подряд препираться, а големы с человекоподобными лицами всегда получались говорящими.

— Значит, пойдём в Узру. Помнишь там стадион? Я надеюсь, от него ещё что-нибудь осталось.

ЕЩЁ НОВОСТИ

Академия снова исходила очередными сплетнями. Все сразу забыли и про царя, и про посла, и обсуждали только, что Юрий Трубецкой совершенно внезапно бросил дом и оставленную на него сестру и куда-то сбежал (большинство склонялось, что в Польшу, поскольку более ни о какой стране Юрий обычно разговоров не вёл).

— Надо ж так не хотеть жениться! — возмущались девчонки. — Не такая уж Настя и страшная.

У меня было своё мнение на этот счёт. Не считая того, что Салтыкова (уж будем объективны) была вовсе не страшная, побежал Трубецкой не от неё. Скорее всего, испугался, что альвы предъявлять ему начнут за сломанный Экскалибур, вот и слинял. Гнев хозяйский шавке страшен, всегда так было и будет.

Целый день я плодотворно занимался выписыванием свитков подчинения — если всё хорошо срастётся, к ночи у меня появится целый отряд охранников. Или в отношении животных следует говорить «стая»? Кстати, почему бы не использовать статуи воинов, если попадутся целые? Ну, а вдруг? В саду поставить — типа украшения или на тот же вход. Да даже внутри той больнички! Пока нападений нет — просто античное искусство, художник, что дом оформлял, говорил, что нынче модно…

В плодотворной деятельности прошёл весь день, а после учёбы мы с Илюхой поехали на автотренировочную базу.

14. БУРНОЕ

ВИРАЖИ

Шофёра я отпустил — смысл ему со мной таскаться? Повёл сам. Илья пилил впереди осторожненько, опасался, видать — всё ж таки, у Димки Пожарского, может, и талант, а опыта-то ноль с хвостиком. К тому же, помимо самого вождения, выскочило осложнение в виде разнообразных указывающих знаков, смысл которых не всегда можно было угадать, а следовало затвердить наизусть. Ладно, это ерунда плёвая, меня интересовал собственно процесс.

Автотренировочная база (или, как сказал встретивший нас наставник, автодром) располагался позади здания представительства и впечатлял размерами. Это ж сколько сил было убито, чтобы люди могли выучиться машинами управлять, а потом свой класс повысить! У Рюрика в этом отношении подход был куда как проще. Поначалу высоту большую не берёшь и тренируешься над озером, чтобы, коль вдруг управление потеряешь, на воду плюхнуться. Да и шанс пришибить кого-нибудь в разы меньше, чем над степями. Можно, конечно, и над песчаной пустыней, но рядом с тогдашним нашим военным лагерем с пустынями как-то напряг был, а вот озёр — навалом. Опыта поднаберёшься — вот и нарезай круги над пустым учебным ристалищем, вверх-вниз скачи, виражи закладывай. А уж если старший мастер-кормчий сказал, что ученик гоняет справно — вот тогда вперёд, в ущелья, а освоишься — и в запуски́. Там тебе такие кружева обеспечены, да ещё сверху кто камушков подбросит, чтоб не расслаблялся — как же, моделирование боевой ситуации…

— Я думаю, — сказал наставник с прицепленной к одежде биркой «Виталий», — начать следует с лабиринта. Для освоения базовых умений.

Я уж представил себе что-то вроде пирамиды Кинич Ахау, но оказалось, что лабиринт — это всего лишь ровное поле, размеченное на дорожки со множеством поворотов. Что полезно, знаки здесь тоже стояли во множестве. Илья пристроился в стороне, а Виталий взялся объяснять:

— Лабиринт устроен так, что пройти его вы можете, только строго следуя знакам дорожного движения. Правильных путей несколько, но неправильных — ещё больше. Любая ошибка выведет вас обратно к началу.

— Хитро́придумано! — заценил я. — Знаков пока знаю лишь несколько.

— Это не страшно, для первого раза я буду все знаки озвучивать и кратко пояснять. Для начала скорость возьмём небольшую…

В первый раз мы, действительно, проползли потихонечку — зато без ошибок, и знаков я много запомнил.

— Дмитрий, молодец! — Илья, устроившийся на высокой скамейке для зрителей, отсалютовал мне бутылкой (кажется, лёгкой медовухи).

Выпивает — значит, ехать нынче уже никуда не собирается, или с шофёром. Сам мне говорил, если караул охраны порядка пьяного за рулём остановит — в кутузку до утра, не взирая на чины. А потом штраф и позорное объявление в газетах.

— А ну, на второй круг побыстрее! — азарт меня начал разбирать. Неудобно, правда, что руки всё время руль пытались вверх дёрнуть, как кормило — чтобы взлететь, значицца. Но ничего, обвыкну.

Я пронёсся по лабиринту ещё пять раз. В двух из них совершил ошибку, в первом — практически в начале, и в третьем — перед самым выездом, что обидно. Но два финальных заезда откатал со свистом и без задоринки, как боженька. Ярило, например, он обычно без косяков.

— Что же вы, Илья Ильич, сказали, что новичка приведёте на первое занятие? — слегка укорил наставник Муромца.

— Так потому что у него это первое занятие, — со смехом ответил Илья, — я ему вчера только показал, как машину заводить.

— В таком случае, Дмитрий Михайлович, — наставник слегка мне поклонился, — у вас несомненный талант. Рад буду видеть вас в любое время, наши тренировочные петли — лучшие в городе. Чтобы не случилось накладок, желательно позвонить, сообщить о визите, — он протянул мне карточку с номером и надписью «Школа вождения Муромских».

— Благодарствую, — я сунул карточку в карман под Кузино ворчание: «А магофон так и не купили…»

«Да купим, купим, вот прямо щас и заедем!»

— Ладно, Илюха, пока! Спасибо огромное, ты здорово меня выручил.

СУВЕНИРНАЯ ЛАВКА

Мы с Кузьмой прокатились до Гостиных рядов и вышли из автомобиля двумя людьми. И тут Кузя замер перед витриной:

— Ух ты, глянь, какие!

Я тоже остановился.

— Да, неплохо. И куда их?

«Большая лавка подарков» предлагала множество небольших скульптур. Тут были милые котики, изящные танцовщицы, бегущие кони, развалины замков… Но смотрели мы только на драконов.

— Давай в машину купим? — предложил Кузя. — Вдруг кто захочет умыкнуть. А дракон ему полбашки отъест.

— Маловат для полбашки. Двоих надо.

— Можно домой ещё! — воодушевился меч. — В комнаты огромных не потащишь. На изголовье кровати посадить. На стол письменный.

— А что, дело. Пошли, заглянем.

Внутри оказалось тесно от фигурок.

— Мать моя магия! — передёрнулся Кузя. — Сфинкс!

— Так. Сфинксов и говорящих птиц сразу отметаем. Те и другие психованные.

— Согласен!

Из глубины послышались шаркающие шаги:

— Иду-иду… — на нас воззрился невысокий дедок в очках с толстыми линзами. — Слушаю вас, молодые люди.

— Мы хотим купить драконов, — сказал я.

— Маленьких или больших?

— А есть и большие? — мы с Кузьмой переглянулись.

— Есть парочка. Вот тут, за гномами…

Мы пробирались сквозь скопище тускло поблёскивающих фигур, и я как-то всё больше убеждался, что мастер, создавший эти фигурки, был неплохим знатоком по магическим монстрам (ка я недавно выяснил — в массе своей реликтовым, вымершим в Великую войну). Кузя, видимо, пришёл к такому же выводу, потому что спросил:

— Может, у вас и золотой петушок есть? В качестве сигнальной системы?

Дедушка посмотрел на него с досадой:

— Молодой человек! Вам ли не знать, что связываться с подобным конструктом себе дороже? Не успеете оглянуться, как все ваши домашние переубивали друг друга из-за какой-то приблудной девицы.

— Неужели всегда? — с любопытством уточнил Кузя.

— Всегда! — отрубил дед. — Побочный эффект рассеянных эманаций. А крайний потом кто? Мастер! Так что — никаких петушков! Хотите — возьмите василиска*. Перья тоже золочёные. Последний остался, не пользуются спросом. Сейчас всё больше котики, щенята…

*Василиск — мифологическое животное

с петушиной головой

и часто — змеиным хвостом

с ядовитым жалом.

Прочие детали описаний

существенно расходятся.

Василиск мне понравился. Довольно рослый — голова, пожалуй, над столом окажется, мощный (и, между прочим, зубастый) клюв, чуть заломленный набок гребень (тоже позолоченный). По телу перья шли редко, зато между ними проглядывали крупные, с монету, листовидные чешуйки. И вместо петушиного хвоста — как положено, змеиный, угрожающе задранный, так что длинный ядовитый шип завис почти над самой василисковой головой. Не вполне птичьи крылья намекали на то, что внешнее сходство в петухом — скорее случайность, чем признак родства.

— Хорош! — оценил я. — Возьмём. И мелких дракончиков дюжину.

Пока мы протискивались к большим драконам, которые при ближайшем рассмотрении оказались двумя вивернами* (не такими уж и большими, на самом деле, всего-то в рост человека), нашли ещё нескольких довольно крупных волков.

*Виверна — разновидность дракона

с двумя крыльями и одной парой лап.

Часто (как и василиск,

что наводит на мысли

об их родстве)

изображается со змеиным хвостом,

иногда имеющим ядовитое жало.

Может вырастать

до четырнадцати метров.

«Кузь, тебе не кажется, что морды у них подозрительно знакомые?»

«Есть немного…»

— Этих вы тоже продаёте?

Дед пожевал губами:

— Это очень старый заказ. Я взялся за него по старой памяти, но…

— Заказчик больше не появился?

— Можно и так сказать. Видите ли, я не могу вам их продать. Только отдать просто так. Но если… — дед, казалось, колебался.

— Если?..

— Если они согласятся пойти с вами.

Я обернулся к бронзовой группе.

— А ведь они сидели слегка иначе.

— Приглашая их к себе в дом, вы должны быть к этому готовы.

— Дайте я угадаю. Этот исчезнувший заказчик, он дал вам нечто — набор небольших предметов, которые вы поместили в каждую форму, прежде чем отлить фигуру?

Лавочник посмотрел на меня очень серьёзно:

— Я не могу вам этого сказать.

Да всё, можно уже и не говорить. Я подошёл к насторожившейся стае, протянул вожаку руку, чтобы он мог обнюхать. Сказал очень тихо, на грани слышимости:

— Я, конечно, не так красив, как ваш прежний хозяин. Но с моим прародителем тоже бегала пара непростых волков.

Вожак потянулся к моей руке и хрипло ответил:

— Я чувствую это. Гораздо ближе, чем ты хочешь показать.

Готовы говорить — уже неплохо.

— Как тебя зовут?

Волк издал звук, больше всего похожий на «Хаарт».

— Итак, Хаарт, я могу забрать вас отсюда. Моему дому и клану нужна защита, и для вас найдётся дело получше, чем изображать болванчиков на потеху зевакам. Но у меня есть условие.

— Какое? — вожак чуть склонил голову.

— Обычное. Клятва верности. Я бы не хотел иметь под боком банду, которая может вдруг захотеть действовать против меня.

— Но если вернётся хозяин…

— Если он вдруг вернётся раньше, чем я думаю, мы снова соберёмся все вместе, и вы честно скажете мне — или моему преемнику — что вам пора уходить.

— Некоторые из нас считают, что лучше дождаться здесь.

— Возможно. Передай этим некоторым: Аполлон погиб в Великую Войну. Поэтому он не мог прийти за вами. Боги, понятно, не умирают навечно, но я не думаю, что Аполлон сможет вернуться сюда в ближайшую тысячу лет.

Кузя потёр ухо, и я тоже это почувствовал — в воздухе словно разлился тонкий писк, тоньше комариного. Интересно, это они так общаются меж собой?

Волки встали:

— Мы пойдём с тобой, внук Одина. И мы будем верно служить тебе и твоему роду, пока не вернётся наш старший хозяин.

Я обернулся к лавочнику, вперившемуся в меня крайне пристально.

— Весьма неожиданный поворот, молодые люди… Однако, я благодарен вам за освобождённое место, теперь здесь хоть развернуться можно будет. В вивернах, я так понимаю, потребность отпала?

— Отчего же? Мы возьмём, как и собирались: двух виверн, василиска и дюжину маленьких дракончиков. Мелких заберём сразу, прочее доставить в особняк Пожарских.

Мы вышли из лавки, нагруженные дракончиками и окружённые волками.

— Домой!

— А магофон? — укоризненно напомнил Кузя.

— Ядрёна-Матрёна! Магофон! Идите тогда к машине, а я быстренько куплю, иначе мы таким отрядом весь Гостиный двор перепугаем.

С магофоном мне удалось разобраться предельно быстро: спросил у швейцара, где оные приборы продаются, вошёл и потребовал мозги мне не парить, а выдать самый лучший. Расплатился — ушёл!

На улице вокруг моей машины уже собралась некоторая толпа. Люди фотографировали бронзовую стаю (девять штук — уже стая, правильно?), живописно разлёгшуюся вокруг машины. Волки притворялись неживыми.

— Газета «Вечерний свет»! — раздался вопль у меня под самым ухом. — Расскажите: как вам удалось заполучить в своё распоряжение ожившие скульптуры?

Вот вам — ожившие скульптуры! Почему не «големы»⁈ Забыли уже, что это такое?

Я развернулся и так посмотрел на репортёра, что тот съёжился и пробормотал:

— Простите, ваша светлость…

Оставил его переживать о бренности бытия (блин, мыслей левой Горынычевой головы нахватался, что ли?) и подошёл к машине:

— Хаарт, за автомобилем успеете?

— Не беспокойся, хозяин. Успеем.

— Тогда поехали.

* * *

— На этот раз он привёл бронзовых волков. Девять штук.

— Ошибки нет?

— Извольте видеть, — капитан охраны предъявил фотографии.

— Скрыть, я так понимаю?..

— Нереально. Сотни свидетелей фотографировали на магофоны. Бронзовая стая бежала за машиной Пожарского от Гостиного двора до самого особняка.

И зеваки, полагать надо, толпой бежали вслед за ними. Мдэ.

— Наваждение какое-то. Где он их берёт?

— Говорят, просто подошёл в сувенирной лавке и предложил пойти с ним.

— Вот так просто? Ха! Может быть, нам тоже стоит начать ходить по рынкам и лавчонкам и разговаривать со всеми подряд статуэтками? Что будет в следующий раз? Джинн из чайника? Что молчишь? Ну⁈

— Ваша светлость, пару часов назад наблюдатели сообщали, что в окне кабинета князя Пожарского видели очень крупный силуэт.

Пауза.

— Очень крупный? Человека?

— Как будто человека, но около трёх метров ростом.

— Тень, быть может?

— Мы тоже подумали, что тень, и не стали вас беспокоить.

— Шут разберёт, что там у них творится… Иди!

УЗРА

Волки и домашние работники были представлены друг другу — обошлось без истерик и обмороков. Это меня до некоторой степени воодушевило, и, заявив, чтоб меня не теряли, я прихватил Горуша и вместе с волчьей стаей отправился в Узру.

Некогда это был огромный, богатейший город. Так случается — торговые пути свернули в сторону, и Узра захирела, превратившись, образно говоря, в постаревшую красавицу, а после и вовсе в мумию. Единственное, чего я не ожидал — что увижу не джунгли, почти скрывшие собой город, а сухие пески.

Тут день ещё не успел смениться вечером, восток едва начал сереть.

— М-да… — Кузя оглянулся вокруг. — Горуш, мрамор не слышишь?

— Ха! — хрипло воскликнул элементаль. — Да он тут повсюду! Мы стоим на нём — всё под толстым слоем песка сплошь завалено кусками мрамора. Это ж умерший город!

— Поставлю задачу чётче: Горуш, ты идёшь вглубь песка и ищешь статуи. Воинов или зверей. Только не коров, на кой ляд нам каменные коровы! Что-нибудь свирепое.

— Понял!

Горуш ввинтился в песок, а Хаарт, вместе со своей стаей бегавший проверить окрестности, вернулся не очень довольным:

— Хозяин, нам не стоит задерживаться здесь надолго. Есть следы гулей*. Много.

*Гуль — разновидность нежити,

часто обитает в пустынях,

заманивает путников в пески

и сжирает,

способен к оборотничеству,

но во всех формах сохраняет

ослиные копыта.

Неприятно, как ни крути. В отличие от упырей, гулю плевать на солнце. Возможно, оно им не очень нравится, но точно не остановит, если своре гулей захочется закусить человечиной.

Песок метрах в пятидесяти поднялся огромной кротовьей горкой, оттуда до половины высунулся Горуш с двумя статуями под мышками: чёрной и белой. Элементаль вопил:

— Портал! Портал!

Стая разом ощетинила загривки.

Горуш выскочил из песка и дёрнул ногой, стряхивая с себя нечто. Отвратительно-серое тело пролетело по высокой дуге, шмякнулось о песок и тут же бодро вскочило. А из дыры лезли ещё!

— Беги скорей, — сердито крикнул Кузя, — чё орать-то! Купол щас поставлю.

— Кузьма, лучше подкинь-ка мне энергии немного, чтоб надёжнее на выход хватило. Сейчас из-под песка полезут, их тут, похоже, как термитов.

— И все голодные, — хрипло проворчал Хаарт, озираясь.

Я открыл портал, вышагнул в него и придержал для Горуша рамку побольше.

— Осторожно, голову стату́е не отбей — зря ли мотылялись?

По всей видимой части площадка вспухала песчаными нарывами, из которых лезли гули.

— Кузьма, Хаарт, выходим, долго не удержу!

Все вывалились в спальню, портал схлопнулся, отчекрыжив бошку одному особо резвому гулю. Голова покаталась по полу и некоторое время щёлкала зубами, пока не успокоилась.

— Сжечь? — спросил Кузя.

— Жги! Веры им нету. Кто их знает, всё изменилось. Вдруг он за ночь тушку отрастит да сожрёт кого?

— И меня ожги, — Горуш брезгливо выставил вперёд ногу. — Тут ребятишки бегают, а я этакую гадость на себе притащу…

— Что, в самое гнездо влез?

— Ну! Так они лежат холодные, неподвижные, как гнилушки, я и не понял сперва…

Пока Кузьма производил санитарные мероприятия, я оценил статуи, которые Элементаль выловил в песках. Белая оказалась легионером, в римских доспехах, с мечом и щитом. А чёрная — большой, лениво развалившейся пантерой.

— Отлич-чно! Воя — на вход в больничку поставить, а пантерку — с того выхода положить, что для Ирины оставлен, в особняк напрямую ходить. Пусть караулит. Обрабатывать уж завтра будем. У меня маны практически нет.

— Так и у меня почти нет, — Кузя многозначительно добавил: — нужной.

— Значит, до завтра оставляем. Горуш, тебя тоже завтра отправлю, не обессудь. Хаарт, на вас — защита дома со двора.

Волки ушли, я завалился в кровать, перед сном проштудировал книжку, выданную наставником по вождению. Шесть листочков со всеми пояснениями — фигня, как говорит Илюха.

15. СКАЧКИ

ВОТ ЭТО БУДИЛЬНИК!

Под утро Кузьму посетила гениальная идея: оставить меня на попечение Горуша — точно ведь никто мимо не проскочи — а самому превратиться в комариную форму да слетать до госпиталя. Мол, в больничке Пожарской всё равно пока народу почти нет, а вот в госпитале — навалом, и, как он сам покаянно объяснял, решил он, что совместно действовать (ману именно с помощью меня прокачивать) — это и вечером успеется, а вот если стрелой обернуться да зародышей смерти поднабрать, то можно будет в скором порядке из драконышей големов наделать.

Вроде, и неплохой получился план. Только того Кузя не учёл, что для сбора энергии смерти спокойная ситуация нужна — чтоб человек не ходил, не ёрзал, и вообще не разговаривал, а лежал бы смирно, в идеале — спал. Для сна как раз было поздновато — обходы по больнице утренние, анализы какие-то. Вот и метался он, пока не нашёл операционную — там как раз самое то было — и случаи тяжёлые, и люди неподвижные. Пока ману собирал, пока то-сё. Провозился, в общем.

А я тем временем благополучно проспал. Ну, бывает! Кузя-то, уходя, Горушу меня караулить наказал, а что разбудить в определённый час надо — забыл предупредить. Тем временем явилась горничная, которой сегодня никто не сказал, что нельзя в господских покоях убираться. Тем паче она знать не знала, что князь в Академию не ушёл, а дрыхнет бессовестно. Зашла в комнаты — а у кровати чудо земляное страшное стоит, глазами светит. Да ещё как спросит её:

— Тебе чего надо⁈

В общем, я проснулся от оглушительного визга — спасибо, не шарахнул молнией девке в лоб или каменюкой. Прибежали ещё люди. Женских воплей сразу прибавилось, пока я не гаркнул:

— А ну, тихо!

Пришлось срочно и внепланово знакомить всех с элементалем, объяснять, что он — наш, и в случае междоусобиц в первую голову нас защищать будет. Цирк на конной тяге… Выпроводил всех, отправил Горуша в схрон, от греха подальше.

Тут Кузьма заявился. Я ему, конечно, внушение сделал, но и случаем не воспользоваться не мог — обработали мы четырёх малых дракончиков, двоих в машину посадили, двоих — мне в спальню да в кабинет. Всё равно опоздали, так чего уж тут.

В Академию явились ко второй паре.

Момоко увидела меня — обрадовалась!

— Я думала, не заболел ли ты…

— С чего бы?

— Ну… Знаешь, у магов бывает такое… Я в нашу прошлую встречу была… несдержанна и, кажется…

Как сказали мои друзья:

— … высосала меня до дна, да. Не переживай. Во-первых, я довольно быстро восстанавливаюсь. А во-вторых, у мня есть к тебе совершенно необычное предложение, — она слегка прищурилась. — Точно тебе говорю, такого тебе никто и никогда ещё не предлагал.

Я чуть наклонился и изложил на ухо Момоко свой план.

— Ты с ума сошёл! — она прижала ладошку ко рту.

— Кто-нибудь когда-нибудь наполнял тебя энергией под самую крышечку?

— А нас не выгонят из Академии?

— Выгонят. Или очень-очень сильно будут ругать и грозить карами небесными — но это если поймают, — я посмотрел на неё провокационно: — Разве ты не хочешь быть плохой девочкой, а?

— А…! Хорошо, как мы это сделаем?

— Мы дождёмся, пока вечером все начнут расходиться…

АВАНТЮРА

Да. Мы дождались, пока Академический двор не начал пустеть, и потихоньку направились в сторону тренировочной зоны. На дорожках мелькали редкие уборщики. А мы гуляли, пока не остались совсем единицы. Потом сидели недалеко от музея, обнимались. Я успевал следить: кто зашёл — кто вышел. Вроде бы, вот последний уборщик. В музее погасли окна.

— А если нас спросят? — слегка испуганно спросила Момоко, завидев очередной силуэт.

Мне смешно стало. Какая же ты плохая девочка? Наоборот, самая что ни на есть привыкшая к правилам и опеке охраны.

— Нас не спросят, — я притянул её к себе и начал целовать. Ну вот, паренёк в серой хламиде тут же развернулся и пошёл в другую сторону. Молодец какой.

— Пошли!

Стараясь держаться теней, я довёл свою даму до музея и подтолкнул внутрь:

— Давай-давай, пока никого нет!

— Внутри было сумрачно и тихо.

— А разве здесь нет охранных заклинаний? — Момоко маленькой птичкой озиралась по сторонам.

— Не отходи от меня, и они тебя не засекут.

Она ойкнула и притиснулась поближе. Дима, не ржать! Обидится вдруг и уйдёт, и рухнет вся твоя затея!

На самом деле охранные заклинания вблизи Источника не работали в принципе. Глушил он их, как с этим ни бились. Что после моей выходки, что после Муромцевой сколько раз пытались следящий контур поставить, типы меняли, рисунок, порядок формул — хрен вам! Не пашет и всё. Защитные — да. Сломать или украсть что-нибудь не получится — так мы и не собирались! В остальном Академический двор был вечной нейтральной открытой зоной, и это нам только на руку.

Внутри Святогоровой избушки было совсем темно. Запереться магически здесь не получится, но если знать, что рядом с дверью в качестве музейного экспоната стоит древний Святогоров засов, а на самой двери и стенах есть под него скобы…

«Кузя, дай немножко света».

Фибула у меня на пиджаке засветилась голубоватым. Я притянул Момоко к себе:

— Я говорил — не отходи от меня? — достал из кармана две крошечные золотые горошинки. — Открой рот.

— Что это?

— То, что позволит тебе наполниться до самых краешков.

Я вложил одну горошину в рот ей, другую — себе. А что вы думали? Я у Коша вечер в гостях просидел, а его знаменитой травки не попросил? Кош вообще молодец, теперь даже заваривать не надо — проглотил пилюлечку — и всё.

— А когда она?..

Вот эти разговоры все лишние.

— Давай лучше избавим тебя от этих твоих тряпочек…

— А тебя?

— Обязательно.

Я отстегнул от пиджака фибулу, и Кузя, кажется, начал что-то подозревать.

«Па-а-а-ап?..»

«Не думал, что когда-то попрошу тебя об этом…»

«Не говори, что это то, что я думаю!»

«Мне надо, чтобы она не кричала. Что-то такое, что можно прикусить и с этими, знаешь, ремешочками, чтоб застегнуть на затылке…»

«Ты серьёзно?.. А… А если она меня выплюнет?»

«Насколько я помню, ты прекрасно умеешь летать. И думаю, ты знаешь, какая форма ей понравится, чтобы она не захотела тебя выплёвывать. Ты такое умеешь делать, я видел ту рукоятку».

«Да т…»

«Всё, давай-давай, девочка дозрела!»

А уж я-то как дозрел… Что ж я скидку не сделал на то, что телу всего семнадцать? Я мягко отпрянул от губ Момоко и вложил в них Кузю. Даже не буду смотреть, какие он там формы приобретает…

— М? — только и успела сказать она.

— Так надо. Я проводник, ты — сверху.

Нет. Больше я таких экспериментов ставить не буду. Особенно в сочетании в Кошевыми капсулками. Может быть, без них — ещё куда ни шло… Думал, башку снесёт напрочь. Честно, я не знаю, сколько мы скакали… И все мои попытки уследить за энергиями унесло как дым. Просто в определённый момент до меня дошло, что глаза у Момоко начали слегка светиться и даже, кажется, волосы — прижал её к себе и сполз со Святогорова ложа. Кажется, на лавку. Что-то там такое у стены стояло. И… в общем, я не очень хорошо помню.

Потом до меня дошло, что я лежу, уронив голову ей на грудь — тяжело ей, наверное, она ж маленькая.

— Кузя, свет!

В избушке стало ярко.

Ох ты ж Ядрёна-Матрёна, коленки девчонка совсем стёрла… Ну. Тут я могу помочь. Я прошёлся исцеляющей волной, убирая ссадины и царапины. Момоко спала, и из-под век у неё пробивалось голубоватое свечение.

— Не переборщили ли? — озабоченно спросил Кузя.

— Пока не проснётся — не узнаем.

— Тут до утра сидеть — не вариант.

— Ещё бы! — я встал. Ноги тряслись, пиштец. Так! Себя исцелить! Прошёлся одной волной, второй, третьей — нормально!

— Домой поедем. Будь другом, собери эти её лоскуточки.

— Так понесёшь?

— Ага. Всё равно одеть не сумею. Размытие наложу просто, да поедем к нам.

Я совершил необходимые заклинания, придерживаясь за ложе (а правда ведь ложе — вполне удобно лежать), подзарядился напоследок. Оделся сам.

— Точно всё собрали?

— Я всё проверил.

— Ну, пошли! Открывай засов.

В окнах музея начинал брезжить намёк на рассвет.

— Можно было б и не ехать уж никуда, — пробормотал Кузя.

— Хоть три часа сна — да наши.

* * *

— Князь Пожарский территорию Академии не покидал.

— Но машина уехала?

— Истинно так. Около половины четвёртого утра, вроде, тень какая-то мелькнула, затем открылись двери: сперва на заднее сиденье, потом на переднее… И уехала.

— Пустая машина?

— Или же водитель в невидимости был.

— Ты сам-то веришь — нет?

— Верю — не верю, а машины нет.

— Да уж…

* * *

Утром Момоко проснулась от того, что рядом разговаривали два мужских голоса.

— Сестра, наверное, с ума там сошла.

— Да не сошла! Должна же она быть в курсе этой авантюры.

— А то, что она как бы исчезла?

— Это да. А что было делать? Голой её предъявить — забирайте?

— Скажи лучше, что делать будем, если она не проснётся, а так и будет лежать, в маяк в ночи играть?

— Возьмём в охапку и потащим к Кошу, он и не такое исцеляет.

— Опять голую потащим?

— Можно, конечно, попытаться разобраться, что из этих верёвочек куда надевается…

— Я всё слышу! — сказала Момоко. Язык слушался с трудом.

— Тогда скажи мне, милое дитя, — голос Дмитрия переместился поближе, — у тебя после насыщенных утех постельных всегда глаза светятся?

— Что⁈ — Момоко подскочила на кровати. — Зеркало! Дайте мне зеркало!

— Кузя! — почему-то сказал князь Пожарский и тут же протянул ей зеркальце. — Ну как?

— А-а-а-а! Правда, светятся! — Момоко начала скакать на кровати. — Я не думала, что когда-нибудь… — она остановилась и оглянулась: — А где мы?

— Это мой дом. Мои покои. И моя кровать, — Дмитрий полуприлёг рядом, облокотившись о подушки. — И если тебе чего-нибудь особенно хочется, то у нас есть примерно полчаса до того, как принесут завтрак…

* * *

По дороге в Академию Момоко, нахмурившись, спросила:

— Дима, а утром — кто это с тобой разговаривал?

— Это мой меч. Я же говорил тебе, он разумный.

— Разумный настолько? — слегка покраснела Момоко.

— Поумнее многих, кто в Академии учится, уверяю тебя. Особенно на каком-нибудь экономическом.

Момоко прыснула. Глаза у неё уже не светились — как-то она с этим справилась, только иногда в них проблёскивали голубые искорки. Но сама она просто сияла.

У входа в Академию немым укором стояли Сатоми и два окаменевших телохранителя.

— Дима, извини, мне срочно нужно переговорить с сестрой! — Момоко выскочила из машины, едва та остановилась, и побежала чуть ли не вприпрыжку.

— Ну что, — сказал Кузя, — похоже, мы полностью восстановили свою репутацию в её глазах после пьяной выходки Горыныча. Главное, чтоб она не пыталась повторить этот фокус с кем-нибудь ещё. Будут потом как Илья первый хромать. Ты хоть предупредил её?

— Забыл. Предупрежу обязательно.

ЕЩЁ УСИЛИЙ

Не думайте, не забыл. Предупредил о последствиях и о собственной, в некотором роде, уникальности. Момоко впала в глубокую задумчивость, но, похоже, от идеи повторить эксперимент (снова со мной, но теперь без пилюлек) не отказалась.

В остальном среда была ужасно скучной. Я продолжал работу над свитками управления — работа это сложная, кропотливая, а требовалось их много. Вчерашних заготовок не хватило даже на всех дракошек. А ведь ещё пантера, василиск, виверны. И с воином надо особо поработать, а то будет болтать всякую ахинею.

По ощущениям, после вчерашней рискованной выходки я не просто прибавил в возможностях, а прибавил значительно. Немного досадно было, что утром я не успел показатели проверить, а плашку дома забыл. Ну, правда, как-то было совсем не до того.

После третьей пары прибежал посыльный от Ирины с просьбой, если будет такая возможность, после занятий зайти сразу к ней в больничку. Случай очень сложный, вот прямо очень.

— А ты ещё в аптеку обещался зайти, — напомнил Кузя. — Уколы твои гадостные должны приехать.

— Точно! Вот сразу укольчик и поставлю, чтоб максимально эффективно усилие сработало.

Ирина встретила нас, как дорогих заморских гостей, под белы руки потащила в палату.

— Во второй тоже трое уже лежат, но эту я отдельно разместила, уж больно у неё состояние сложное, боюсь, что те, глядя на неё, в уныние приходить начнут…

«Кузьма?»

«Давай, я инструментом…»

Он превратился, и мы вошли в палату. Неприятное расписывать не буду. Провозились минут пятнадцать, смертью смерть убивали.

— А что, пошли к остальным? — предложил Кузьма. — Чё они просто так лежат? Места у меня ещё навалом.

— Ну и пошли, действительно!

У этих трёх всё не так было страшно. Мы забрали три зародыша смерти, тут же, практически не сходя с места, обработали статую воина, а затем и пантеры. Поднялись к себе. Я наконец смерил свои данные.

— Хер-р-рас-с-с-се!

— Согласен, — только и сказал Кузя, который смотрел в ту же плашку.

Шестьдесят семь — шестьдесят девять — тридцать два!

Даже если единиц пять-семь на лечебницу скинуть… Обалдеть, если честно!

— Нет, в прошлую мою бытность у меня тоже скачок случился, и даже гораздо больше, но в прошлый раз я был молод и здоров, — я аж по комнате забегал. — С другой стороны — тут тело тоже молодое, а все его недостатки изрядно компенсировались…

Прыгающей на мне Момоко, да.

— Девицей? — договорил Кузьма.

— Именно этой девицей. Её свойствами.

— Получается, она организовала нечто вроде магического насоса, который здорово прокачал и каналы, и энергоёмкость. Считаю, такой опыт обязательно нужно повторить! — Кузя посмотрел на меня честными глазами: — Надеюсь, в следующий раз ты меня с собой тоже возьмёшь?

— Да куда ж я без тебя-то! Мы с тобой — команда-ураган, — я посмотрел на часы (Пахом купил и мне принёс, а то мне всё некогда да не до того): — Надо ж! И времени до ночи — три часа. Непривычно как-то даже. Чего делать будем? Бессовестно дрыхнуть?

— Ты будто уснёшь! — фыркнул Кузя и предложил: — А пошли к Горушу наведаемся? Он вчера весь изнылся из-за безделья. Вот посмотрим, чем он таким деятельным сегодня занят был, мне прямо интересно.

Но подловить Горуша на дуракавалянии не удалось. Не успел открыться портал, как раздался его хрипловатый голос:

— Так я и знал, что вы явитесь! Глянь-ка, хозяин, какую я тебе обновочку смастерил!

Горуш крутил в руках разомкнутый витой обруч с утолщениями-петельками на концах.

— Гривна? — я покрутил вещицу в руках, прикинул вес. — Приёмник, что ль? Метеоритное железо внутри спрятал, а снаружи электрум?

— Точно! — обрадовался моей догадливости Горуш. — Ну-ка, дай я тебе его аккуратненько…

Петельки точно легли в ямки над ключицами.

— И вот такие следочки, — Горуш предъявил тонюсенькие металлические пластинки, да не просто, а выгнутые по форме стоп.

— Отпечатки-то, поди, с песка снимал? — тоже решил проявить проницательность Кузя.

— Конечно! Давайте в ботинки вставим, посмотреть хочу, как пойдёт.

Я тоже хотел посмотреть, и, по внутренним ощущениям, пошло вполне неплохо. Ну всё! Теперь я почти как инвалид с костылями! Приёмник со следками концентрируют токи в районе моей прекрасной тушки, наручи — помогают собирать.

— Парни, это надо отметить! Пошли в малую копилку, у меня пара лечилок есть.

— И у меня для тебя этот… сурприз, — Горуш заторопился вперёд и вернулся с бутылкой весьма неплохого вина.

— Это откуда? — удивился я.

— А! Строгановские новый карьер открывали. Начальство привезли, стол накрыли, метров пийсят длиной — прямо там, в карьере. Ну, я одну и спёр. Кто заметит-то?

— Главное, чтоб тебя не заметили.

— Да я аккуратненько…

В общем, посидели мы неплохо, заночевали там же. Дальше дни так и пошли: с утра — на учёбу, оттуда — до больнички, собранную ману — на големов. К концу недели мы уже почти всех и обработали.

А вечером в пятницу, заскочив к Ирине напоследок, мы с Кузьмой, Фёдором и парой нанятых им помощников, отправились на инспекцию имений.

16. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

ИМЕНИЯ

С возвращённым подмосковным имением (с многозначительным названием Замятино) изначально всё обстояло печально. Фёдор съездил туда на пару дней, всё проверил, мне фотографии привёз — запустение похлеще, чем в Московском особняке. Хуже того — обветшание. Деревенька на неполную сотню дворов выглядела до того кособоко и бедненько, что я велел на три года от поборов их освободить, провести поголовную, а не подворную перепись да выяснить: хватит ли припасов зиму пережить, и в особенности — весной посеяться? Да и вопрос с подновлением жилья надо решать. Как-то идея получить вымершую с голоду и холоду деревушку меня не прельщала.

Фёдор подобрал в Замятино управляющего — с хорошими рекомендациями и на первый взгляд не вороватого. Дело более-менее начало решаться. Как пойдёт далее — посмотрим, пока в господском доме и прочих надворных службах вовсю шёл ремонт, и нагрянуть с проверкой я хотел, когда всё будет готово.

Пять Салтыковских деревень, раскиданных по всей Руси-матушке, тоже требовали к себе внимания, но на сегодняшний день самым большим владением оставались земли Суздальские, в бумагах обозначенные как «вотчина Пожар». Не знаю, потерялся ли где-то в истории хвостик «-ских» — может, его специально отрезали, когда имущество Салтыковым отписывали? Но разобраться с Пожаром следовало в первую голову.

В качестве поместья вотчина была, конечно, неплоха, но как княжеский удел — курам на смех. Три небольших городка: Засечин, Стлище* да Радогость с прилежащими деревушками. Дружину с такого удела не соберёшь, разве что самую малую. Особыми богатствами удел похвастаться не мог. Луга хорошие заливные — это да. Несколько кирпичных заводиков. Солеварня вот отмечена. Соль — это хорошо.

*Стлище — место,

где расстилают лен

или коноплю

для вялки, просушки

или холст для отбелки.

Из докладной записки выходило, что городок Засечин — самый крупный из трёх, в нём прежде располагалась главная усадьба Пожарских вне столицы. На плане помимо основной усадьбы можно было разобрать ещё с десяток каменных домов, а остальное — три застроенных деревянными дворами улицы с переулками — вот тебе и весь город. Прочие два — ещё мельче.

Хотел ли я связывать себя вознёй с этим мышиным уделом, и планировал ли получить от него какую-то прибыль — дело десятое. Тут принцип важен был! Вернуть своё! Поэтому, как только были получены документы, каждому городку Фёдором были подобраны управляющие (я посчитал, что для таких цыплячьих городов название «наместник» будет слишком пафосным), которые и отправились три дня назад в эту вотчину вместе с нашим юристом, Игорем Талаевым, принимать дела.

— Я надеюсь, мы не пешком пойдём? — спросил за общим ужином Кузя, имея в виду не пешее странствие, конечно же, а портальное перемещение — благо, сейчас я уже мог себе это позволить. — Несолидно ведь будет.

— Согласен с тобой, не по чину князю. Фёдор, шофёра не отпускай, с нами поедет. Помощников ему в кабину подсади, а сам с нами сядешь.

— Слушаю, ваша светлость, — управляющий помялся. — Я вот подумал… Может, ещё помощников возьмём?

Что-то мне тревога в его голосе не понравилась.

— Подозрения на вещи нехорошие есть?

— Как сказать. Игорь-то вчера утром как позвонил — так и тишина.

— Как бы не прибили его там, — озабоченно сказал Пахом. — Слухи ходили, под Салтыковыми Пожар распоясался. Они ж почти туда и не заходили, мол — делайте, что хотите, мзду положенную отдавайте, и ладно. Вот людишки и очумели от своевольности. Да и городки откуда взялись? Окромя Засечина отродясь ничего крупнее деревень не было.

Что-то не понравилось мне это.

— Очумели, говоришь? — я прикинул варианты, кивнул ребятишкам, которые уже поели и ждали только разрешения выйти из-за стола: — А ну, бегите к Хаарту, скажите: князь зовёт.

ЕДЕМ ПРЯМО

В Суздальских землях я в последний раз бывал задолго до ухода в Рызрыв, поэтому портал поставил примерно. Всё-таки лучше полчаса ехать, чем пять, правильно? Выкинуло нас перед мостом через какую-то речушку. Кусты-кусты, поле, вроде бы.

— Пашня-то вся быльём поросла! — недовольно сказал Фёдор.

Да уж, радоваться нечему. Почему поля не распаханы? Люди помёрли? Или ремеслом каким занялись? Хотелось бы верить.

— Ну и куда? — спросил я у Кузьмы. Всё-таки он из нас всех тут последним бывал.

— Да хрен знает. Не узнаю́ я это место.

— Значит, поедем куда глаза глядят — прямо, через мост. Дорога есть? Вроде, даже не заброшенная. Значит, люди живут.

Ехать пришлось недолго. Дорога втянулась в лесок, сделала два довольно крутых поворота и упёрлась в заграждение, более всего напоминающее лесину, приделанную к здоровенному пню на примитивном шарнире. Прямо на пне, лузгая семечки и сплёвывая в траву шелуху, сидел косоватый парень, заставивший меня заподозрить, что его дальнего прадедушку я тоже знаю.

— Дело Соловья-разбойника живёт, — скептически пробормотал Кузя. — Сразу его — или сперва пообщаемся?

— Да уж давай расспросим.

Я вышел из машины и огляделся. Сразу за шлагбаумом дорога разделялась на три ветки. На перекрёстке виднелся тройной указатель: «Радогость 3 км» (со стрелкой направо), «Стлище 5 км» (налево), «Засечин 1 км» (прямо). Сразу под перекрёстком кто-то поставил здоровенный плоский камень с выбитым в нём довольно глумливым обещанием:

'Направо поехать — коня потерять.

Налево поехать — себя потерять.

Прямо ехать — и коня потерять, и самому живу не бывать!'

Косой сплюнул и ветер руки о штаны, встал, одёрнул жилетку:

— Куда путь держите, добры молодцы?

— А твоё какое дело? — не вдаваясь в эпитеты, ответил я.

— Ты бы повежливей, дядя. Мы тут и не таких видали. Дело моё важное — мзду за проезд собирать и камушек людишкам показывать, чтоб не говорили потом, что их не предупреждали, — разбойничек ухмыльнулся и кивнул за плечо. — Так что доставай кошелёк, дядя. Пошлина за въезд — сотка с рыла.

— Фига вы дерёте! — присвистнул Кузьма.

— А ты как хотел? Тут серьёзные люди важные дела решают. Внутри зоны оплата по прейскуранту. И не думай, что я один тут сижу…

Я слегка кивнул, и Кузьма тенью скользнул к бандиту, ухватив его за горло. Плотно, но не смертельно. Пока.

Со всех сторон послышался грохот, нечто мелкое, словно горох, со страшной силой впечатывалось в поставленный Кузьмой купол. Вот оно, значит, какое — современное оружие. Воздух загудел… а потом ответкой шарахнуло несколько молний — в примерном направлении выстрелов. В лесу заорали, кто-то с треском ломанулся убегать.

— Вы, сучьи потроха, чего тут нагородили? — тихо закипая, спросил я.

— Так это… — просипел бандит, — всё по-честному. Город Засечин? Вот она, засека. Какие претензии?

— Логично. А фамилия твоя, часом, не Соловей?

Глаза у придушенного выпучились ещё больше:

— Ты как узнал⁈

— Говорил я, — кисло сказал я Кузьме, — что обезглавливание гораздо эффективнее каторги. Говорил?

— Если ты помнишь, я тебя как раз поддерживал.

— «Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает всё население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица», — процитировал я одного италийского мага, который потом, говорят, нехило поднялся. — Фёдор, доставай бумагу, пиши: «Единовластною волей государя сих земель приговариваю татя и душегубца сего к усекновению главы. Исполнить немедля». И подай мне, я печать приложу.

Печать малая нашлась при переезде, спрятанная Пахомом от кредиторов в одном из старых сундуков. Вделанная в кольцо, очень удобно.

— Сиплый вас всех порешит, — прохрипел Соловей, и его голова с влажным «хрясь» отделилась от тела. Фёдора передёрнуло.

— В следующий раз я постараюсь действовать более эстетично, — пообещал Кузя, обломал растущую рядом сосенку и насадил на ощепок сперва Соловьиную тушку, а потом и голову. — Можно мне эту засеку сломать?

— Да пожалста! — разрешил я, намертво приклеивая бумагу разбойнику на лоб, пока Кузьма отламывал бревно и кидал в сторону. Расход маны минимальный, зато сразу ясно — кто и за что. Это я про приказ.

Я махнул сидящим в грузовике:

— Вылазьте! Да не тряситесь, мы здесь — самые страшные звери. И куртки свои давайте сюда.

— Думаешь, мы с тобой больно красивые? — усмехнулся Кузьма.

— Ага, сразу много желающих набежит, а нам бы до усадьбы без остановок добраться, — я кинул в «Призрак» свой пиджак. — Поедете за нами, у окраины города остано́витесь. Если кто привяжется — говорить, что ваш хозяин поехал с главным Засечинским головой разговаривать, скоро будет, и возможно даже с ним вместе. Это должно любопытствующих притормозить. А мы с Кузьмой разберёмся, кто тут такой умный.

Мы уселись в грузовик.

— Навскидку — хрен поймёшь, кто мы такие, — Кузя ухмыльнулся. — Дорогая обувь, дешёвые пиджаки, рожи гладкие, машина рабочая…

— Нормально. Главное, нам быстро выяснить — кто тут просто дурак, а кто настоящий бандит.

— Тут всё просто. Кто напал — тот и бандит.

— Не скажи. Если у них тут настолько всё махрово, людишки могут и от страха со всех стволов шарахнуть. Ты сразу не клади направо-налево, послушаем сперва, что скажут.

— Значит, послушаем.

Не успели договориться — вот он и Засечин. На въезде — никакой охраны, вся надежда, видать, на Соловья с бревном. На раз-два-три мы проскочили до центральной площади. Городишко, и правда, крошечный.

ВСТРЕЧА ТАК СЕБЕ

— О! Вон он наш дом! — ткнул пальцем Кузьма. — Смотри, на ночь закрывают!

Закрывают — это нам не подходяще. Я вывернул руль и успел вильнуть в левую, распахнутую створку. От ворот к нам подскочил дюжий мужик, сунулся с Кузиной стороны (там же обычно хозяин сидит, не за рулём):

— Вы кто такие⁈ — сразу получил дверцей в зубы.

— Извини, — сказал Кузя (мне, конечно). — А чё он так резко?

— Не думаю, что он хотел с нами беседовать.

Со всех сторон бежали и орали.

— Будем слушать? — грустно спросил Кузьма.

— А!.. — махнул я рукой. — Валяй. До смерти сразу не убивай только, так клади. Кого-то ещё на каторгу сдавать придётся.

Ни один план не выдерживает столкновения с действительностью, едрид-мадрид!

— Какие сложности, — проворчал Кузя и начал складывать в ряд выбегающих. А их много оказалось! Вроде и дом не такой чтоб огромный, а они всё бегут и бегут!

К чести нападающих, они быстро сообразили, что в ближний бой лезть — не вариант, и начали с галерейки второго этажа постреливать.

— От машины давай-ка сместимся, поцарапают ещё.

Мы прошли почти весь двор, и я начал думать, что нам так и дадут спокойно подняться по крыльцу, когда через перила балкона перелетели две светящихся сферы размером с яблоко. Одна с лёгким щелчком схлопнула защитный купол, а вторая упала нам под ноги и сработала… уже под Кузей, который упал сверху стальной плитой.

— Стреляй! — крикнули с галерейки.

Я кубарем откатился за угол дома.

Есть ли у них ещё гранаты? Очень, говорят, дорогая это штука. Практически, оружие последнего шанса. Ладно, у нас свой последний шанс есть:

— Хаарт!

Из кузова посыпались волки. Так, двое про запас остались — на случай, если магостатика всё-таки ещё есть, и если она на волков повлияет.

Вокруг снова грохотало, но как-то истерически. Плюс, выстрелы гремели всё реже, а крики раздавались всё чаще. Сложно, знаете ли, не орать, когда рука откушена.

Так. Минут на пять моего купола хватит.

Я выскочил из укрытия и бросился к Кузе.

— Кузька! Ты жив — нет?

— М-м-м… — он тяжело принял человеческую форму и перевернулся на спину. — Пиштец. Тошнит как… будто я не меч, а колышка* блевотная… это ж просто… о-о-о-ой…

*Колышка — «кучка» по-старорусски.

С перил галереи спрыгнула бронзовая тень, замерла рядом с нами:

— Трое заперлись в особой комнате, стены укреплённые, двери стальные. Не пробьёмся.

— И не надо. Забирай своих из кузова, все идём в дом. Кузя, ты как?

— Как ты после мерзотных уколов. Но встать уже могу.

— Тогда пошли.

В полуоткрытые ворота было видно какое-то движение в дальних углах площади. Собирались там в тенях местные людишки. Глазели. Тоже, поди, разбойничьей братии, но на помощь запершимся пока не торопятся, осторожничают.

Кузя поднялся, размял плечи:

— Я почти… Минуты три ещё — и в полную кондицию приду.

— Хаарт, показывай, где засели?

Мы быстро прошли по коридорам, имеющим следы борьбы. Рядом с дверью из сплошной стальной пластины дежурила пара волков.

— Вскрыть? — уже деловито спросил Кузя.

— Да нет, давай поговорим сперва.

— Опять поговорим!

— Ну, любознательный я, — я пару раз пнул в гулко отозвавшуюся железяку: — Эй, там!

— Сука, конец тебе, тварь! — глухо заорали изнутри. — Сейчас наши подъедут — на лоскуты тебя порежут, мразь! Беги, сука, прячься!!!

Мы с Кузей переглянулись.

— У них там телефон, наверно, внутри, — предположил он.

— Надеюсь, они не сбрехали, и нам не придётся отлавливать эту шваль по всей вотчине. Пошли, с галерейки посмотрим. Хаарт, отправь кого-нибудь запертые закуты обшарить. Здесь где-то четверо наших людей должны быть. Одного зовут Игорь.

Сверху куда удобнее было наблюдать за прилегающими улицами. Минут десять мы торчали там без толку, и я уж начал думать, что никакого подкрепления не придёт, когда они наконец появились.

— Ты глянь! — восхитился Кузя. — Вот это драндулеты!

Разбойничьи машины были одновременно ободраны — у переднего даже дверцы в кабине отсутствовали — и обвешаны разнокалиберными ружьями, защитными пластинами и неким подобием шипов, окончательное назначение которых для меня оставалось неясным. Возможно, этой банде они просто казались красивыми?

Всего машин было пять, а разбойничками они были облеплены настолько, что хватило бы тех татей на все пятнадцать.

— А ведь у них тоже гранатка может быть, — вслух подумал Кузя.

— Поэтому ждать… мы не будем, — сосредоточенно пробормотал я и уронил на движущуюся колонну первый камешек. Умеренного размера, с половину этой же машины — аккурат так, чтоб и на сидящих в кабине пришлось, и слегка на кузов. Вторая и третья машины затормозить не успели и врезались во впередистоящие. Две последние притормозили и собрались сдать назад, но тут на последнюю свалился второй камешек.

— Хаарт, живые мне там не нужны.

В пять минут всё было кончено. А гранаты магостатические у этих тоже были — два раза видел, как пыхнуло. Что порадовало, волки Аполлона среагировали на них ещё слабее, чем Кузя. Были бы они простыми големами — тоже бы, наверное, сколько-то неподвижно валялись, а так — чуть замедлились, те, кто ближе оказался — на несколько секунд дезориентировались, головами потрясли — и только.

Завидев эту расправу, все любопытные местные мгновенно растворились в сгущающихся сумерках.

— Вот и ладно, — покуда меня это устраивало. — Наших нашли?

— Нашли, в подвале.

— Битые?

— Битые, и в цепях. Да решётки там, мы не смогли зайти.

— Пошли, показывай. Да отправь кого-то за Фёдором, пусть сюда едут.

Кузя метнулся вперёд меня, и к моему приходу уже и замок на каземате сбил, и кандалы. Работнички мои были… краше в гроб кладут. По каждому исцелением прошёлся. Всё бы ничего, но глаз одному выбили безвозвратно, твари.

— За ущерб и поношение, в эти дни на службе клану Пожарских полученные, по пятиста рублей всем Фёдор выплатит. А тебе… как звать?

— Андрей.

— Тебе, Андрей, за тяжкое увечье сверх того ещё тысячу.

В силу войду, можно будет парню магический протез смастерить, чтоб нормально смотрел, а то одним глазом мало у кого ловко получается.

— Хаарт, всех живых разбойников сюда согнать, двух волков поставить караулить. А мы — наверх, главарей из жестянки выковыривать.

17. ЗАЧИСТКА

ЧТО ЭТО БЫЛО?

У крыльца уже стоял мой «Призрак». Шофёр косился на лужицы крови, время от времени сглатывал и тряс головой. Нежный, ты глянь. Фёдор, озираясь на разрушения, цветисто матерился. Увидел наших — только руками всплеснул. Следы колотушек я им залечил, а одежда-то вся в крови да подрана…

— Игорь Александрович! Как же вы сразу не сообщили, что всё так плохо?

Юрист скорбно закивал:

— К стыду своему, Фёдор Ильич, должен признаться, что первоначально был ловко введён в заблуждение, а уж после, сами понимаете…

Я слушал их краем уха и размышлял: стоит ли дверь резать — или подождать, пока тати сами там сдохнут? Завоняют, опять же. И тут Кузя сказал:

— Пап, как думаешь — а если комариком?

А ведь верно. Каков бы ни был каземат, даже если окон в нём нет, какие-никакие продухи должны были остаться, иначе давно бы разбойнички от спёртого воздуха внутри сомлели.

— А попробуй. Поспрошай их там душевно: сами они к такой гениальной идее пришли из удела вертеп устроить — или подсказал кто? А мы пока пойдём, осмотримся.

Дом выглядел обжитым, но неряшливым, и напрочь отсутствовало в нём то, что работающий в моём московском особняке дизайнер называл «единым стилем». Или это и есть тот разбойничий стиль — стаскать в одно место всякое, что приглянулось, и дорогое, и дешёвое, и такое вырви глаз, что глядя только передёргиваешься — хоть картины с голыми бабами, в кабинете развешанные, взять — и где они этаких страшных нашли? Тут же, ежли ей мешок на голову не натянуть, всякое желание упадёт.

В кабинете мы и сели. Во всяком случае, здесь было поменьше тарелок с объедками, а те, что были я безжалостно смёл на пол.

— Ну, рассказывай, Игорь.

Юрист, неуютно чувствующий себя без привычной папочки, нервно потёр руки.

— Ужасно стыдно, ваша светлость, но я совершенно глупым образом сел в лужу. Приехали-то мы ближе к вечеру. Добрались до Лутошино — деревенька малая. Я, честь по чести, представился вашим поверенным, управляющих тоже, что едем дела перенимать… — он покаянно покачал головой. — Я и не думал даже, что в полудне пути от Москвы… Деревенька мне странной показалась. Вроде… всё то, а что-то не то. Я, хотя и к деревенской жизни малое отношение имею, но всё ж таки предполагаю, что люди хоть немного меж собой разговаривать должны, а эти… Надулись, ровно жабы, глазёнки пучат. Спрашиваем их: как проехать — хоть до Засечина, хоть до Стлища — тык-мык, и до того бестолковые речи давай заводить… Мы бы и без объяснений поехали — а вот ведь незадача: на карте-то совсем не те дороги обозначены, что тут проложены!

— Вот это уже интересно.

— Представьте себе, как мы были обескуражены! Ладно, думаю, утро вечера мудренее, выспимся, да начнём разбираться. А утром совсем другие люди приехали. Выряжены так… сразу и не угадаешь, какого сословия. Говорили вроде уважительно, а глаза-то не спрячешь. Поехали в Радогость, как будто с него удобнее осмотр начать. По дороге они мне своё понимание ситуации и высказали. Дескать — всё понятно, род обедневший, всем денежки нужны. Платить, мол, будем побольше, чем Салтыковым, только чтоб также никто в дела носа не совал. «Проверяющим» — пожалте, поляну организуем со всем уважением, лишь бы ничего не проверял. Приехали в Радогость, а там…

— Срамота сплошная, — пробормотал себе под нос Андрей.

— Истинно, срамота, — согласился Талаев. — Одно название, что городок — несколько домов каменных да надворные постройки вокруг них — более и нет ничего. А в домах — бабы продажные да игрища азартные. Есть побогаче домики, есть попроще.

— Всех овец, значит, стричь хотят, — вслух подумал я, — и жирных, и не очень.

— Так и есть, ваша светлость. Нам и столы приготовили, и девок полуголых нагнали. А мы уж меж собой прикинули: нельзя у них ни есть, ни пить — отравят да прикопают тут же в лесочке. Нам бы тут ловко развернуться, да под видом того, что соглашаемся, домой бежать, а я и говорю: давайте уж для полноты картины в Стлище съездим. Проверить хотел — что там? Да, видать, то ли сказал что не так, то ли глянул — тут уж разговор другой пошёл. Скрутили нас кренделями, да сюда. И не то что выспросить чего хотели — так, куражились.

— Ясно море… Что, интересно, в Стлище этом?

— Людей дурманят, — ответил, входя из коридора, Кузьма. Сел за стол, манжеты поправил: — Растят всякую траву, и так обрабатывают, что ты бы и не подумал. Из мака зелья готовят, из конопли. Покуришь или отвар выпьешь — и прощай, разум. Многие так пристращаются, что всё имение своё здесь спускают, похлеще, чем в игорных домах.

С одурманиванием я однажды сталкивался. Куда только не вляпаешься по молодой дурости. И последствия получились аховые, несмотря на то, что Кош пытался держать дело под своим неусыпным контролем…

829 лет назад

— Местная школа магии?.. — протянул Кош и выпятил губу. — Не, ну я могу тебя познакомить, конечно. Но не советую.

— Почему? Говорят, они на раз-два общаются с духами, видят… странное.

— Расширяют сознание, а как же. Пьют крепкое, курят всякое, а ещё, — Кош посмотрел многозначительно, — грибы. И не те, которые ты в перловке с луком можешь увидеть, а ядовитые, на минуточку! А это даже для меня опасно. Особенно в таких неимоверных количествах.

Но я, в полном соответствии со своей старой кличкой и в наивных мечтах найти хоть какой-нибудь путь, который позволил бы сделать из моего личного магического пути школу, отступать не хотел:

— А если осторожно? В качестве научного эксперимента?

Кош рассердился:

— Вот и Пожарский ты давно, а всё равно дурак! Интересно ему! И полезешь ведь сам, в самую ж-ж-ж… жуть!

— Ну интересно же.

— М-ф! — Кош пронёсся из конца в конец лаборатории, выпил какую-то микстурку из колбочки, вернулся куда спокойнее. — Познакомить могу. Тем более, если именно для тебя, — он помолчал. — Знаешь, это даже любопытно будет. Столкновение твоей уд… хм… и местных бухариков — это…

— Моей чего?

— Не обращай внимания. Сказал — познакомлю, значит — познакомлю. Через неделю приезжай. Алкоголь вези. Много! И покрепче.

Алкоголь я заготовил сразу — не слабенькой, похожей на пиво медовухи, а крепкой, так приправленной перцем, чтоб глаза на лоб повылезали. Литров двадцать. Но Кош заявился сам, недели не прошло. Забрал, сказал, что мало. Я пожал плечами — ну, вдруг, там толпа соберётся шаманов в сто? — выкатил ещё сорок. И…

Забыл. Прошёл день-другой-третий, Кош молчал, как рыба об лёд. Нет, можно было предположить, что он по-хитрому решил меня на шестьдесят литров настойки выставить, но, зная Коша… Нет, глупости.

Когда надо будет — тогда скажет, а у меня кроме интереса к бурятам и других проектов хватает, хоть тех же големов взять. Шикарная же тема! Армией Марварид я сильно впечатлился. Пока, правда, меня больше интересовало големоразрушение, чем големостроение. Но для того, чтобы разрушать, мне нужны были свои големы. И много.

Короче, я увлёкся и про бурятов даже думать забыл. И в самый разгар кипения мысли, когда я пытался решить две разнонаправленные задачи (по максимально эффективной защите системы маготоков в неживой форме — и по наиболее действенному пути их повреждения), прямо за моей спиной раскрылся портал, и меня совершенно бесцеремонно туда дёрнули. Чуть не залепил по силуэту — вовремя понял, что Кош. Хорошо, меч у меня предупреждён, что на дружеские выходки Коша да Змея агрессивно реагировать не надо. Да и потом, кроме них в мою лабораторию никто так ввалиться б не сумел, я даже рисунок защиты перекодировал, чтоб Ярена не могла пройти, а то заявилась раз: «Ой, я тут по старой памяти, ты разве не рад меня видеть?» Тьфу.

Но охренеть от Кошевой выходки я успел:

— Ты бессмертный что ли, такие фокусы выкидывать⁈ Я ведь грохну тебя когда-нибудь, чисто с испугу. И знаменитое здоровье не поможет.

Но Кош был серьёзен и деловит:

— Не буду извиняться. Сегодня последний день, когда я могу исполнить своё обещание. Ты забыл? У тебя намечена встреча с шаманами.

— А-а-а, — протянул я, — теперь понятно. А по-человечески вызов отправить нельзя было?

— Да до тебя же не докричишься! Ты, когда в свои исследования проваливаешься, хрен тебя о них оторвёшь, маньяк лабораторный!

— Да ладно орать, сам-то такой же…

У Коша хватило совести смутиться.

— Да все мы такие. В нашем деле, сам понимаешь, иначе нельзя. Хочешь приблизиться к совершенству — будь добр, приложи усилия…

— Ладно, — я прервал его излияния. — Куда-чего-кому?

— Слетаем. Недалеко тут, к местным, у меня на севере острова живут. Подарочек я твой им уже заслал, они как раз где-то должны до кондиции дойти.

— Там праздник какой-то, что ли шаманский?

— Да какой праздник! Пятеро в юрте собрались.

— И шестьдесят литров⁈

— Так они вторую неделю бухают. Ты думаешь, что я так долго ждал? Тут, брат, для особого эффекта нужное состояние требуется. Давай-ка, съешь таблеточку, вдруг тебе тоже наливать начнут, — Кош начал рыться в своей походной аптечке, бормоча: — Хотя — почему «вдруг»? Ещё как начнут…

Что-то мне это переставало нравиться. Я принял от Коша зеленоватый спрессованный кружочек, зажевал. Новая магия, это конечно прекрасно, но здоровая печень — тоже важно.

Шаманы были похожи… на шаманов. Кожаные странные одежды, украшения из костей, меха, всяких бус. «Атмосферно тут у них, — сказал Кузьма. — Не удивляюсь, что они постоянно видят духов».

Да уж. Духан спиртовый в юрте стоял — хоть топор вешай. И курили они тут что-то забористое. Кош умудрился в три секунды представить меня и слинять!

— О-о-о, Димитрий! — обрадовался старший шаман. — Заходи, заходи, присаживайся, гостем будешь!

В моей руке волшебным образом оказалась пиала с медовухой.

— Трубочку? — спросил второй.

— Не курю.

— Так это разве курево? — весело засмеялись шаманы, но настаивать не стали. Выпили за знакомство. Потом за единство противоположностей. Потом за мировую ось. «Я смотрю, список тостов у них практически бесконечен», — оценил происходящее Кузя. Учитывая, что из закуси остался только сладковатый дым…

— Говорят, ты хотел узнать побольше о наших обрядах? — старший достал мешочек, а остальные взяли из-за спин кожаные бубны и начали отбивать ритм — каждый свой. Вместе получалось что-то непривычное, очень странное…

«Ты чувствуешь, да? — с изумлением сказал Кузьма. — Структура тонкого плана меняется…»

А потом старший шаман кинул в огонь жаровни горсть сушёных мухоморов, и меня внезапно выкинуло в портал — аж в Кхитай, и в такое место, что я сперва принял его за галлюцинацию. Керамические морды, стеклянные гробы… Шаманы потом от всех претензий отбивались, говорили, что это всё побочное явление от присутствия магического меча, а они вовсе не при делах. Повторять эксперимент я не стал — и целостность сознания мне дорога как память, и без Кузьмы в рисковые мероприятия я ввязываться не люблю. Незабываемых ощущений добавил усиленный курс чистки организма от токсинов, который Кош заставил меня пройти по возвращении.

В общем, сплошной набор удовольствий, после которого к любым одуряющим зельям я относился с большим подозрением. А тут — на тебе! На моей земле!

— Что делать будем с душегубцами? Резать? — спросил Кузя. — Очень перспективный метод.

— Зачем резать? — я поднялся. — Мы ж Пожарские. Будем жечь. Хаарт, пару бойцов здесь оставь, чтоб ни у кого не возникло светлой мысли ограбить дом. И по коням.

— Прямо сейчас? — Фёдор поёжился.

— Ночью эффектнее будет. Игорь, машина, я так понимаю?..

Умыкнули, мерзавцы.

— Где она сейчас, ваша светлость — даже представить не могу.

— Значит, садитесь с нами, там два места откидных есть, все влезем. Поехали.

До развилки домчались влёт, тут ехать-то.

— Обратите внимание, — Фёдор ткнул пальцем в окно, проезжая мимо Соловья, — кто-то уже обчистил ему карманы, но тело не забрали.

— Паскудники, — с чувством высказался Талаев.

И я был с ним согласен.

РАДОГОСТЬ

До Радогостя от перекрёстка было немногим дальше — со всеми поворотами да колдобинами — минут пять. Дорога выскочила из леса и ровной стрелой нацелилась на возвышающийся впереди холм. Мы притормозили и съехали на обочину, вышли. Я прикрыл обе машины смазыванием — незачем, чтоб нас раньше времени заметили. Присмотреться хочу.

С полкилометра — и вот они, опоясывающие каменный центр деревянные строения. Ждут ли нас? Успел ли кто-то сообщить о расправе над той частью шайки, что заявилась в Засечин? Если эта шайка вообще была отсюда.

Центральные каменные дома сияли мигающими огоньками. На крыше самого высокого из домов некто изобретательный даже возвёл из огоньков призывно мигающую пышнотелую бабищу. Голую, понятное дело. Ни изящества, ни плавности линий — чистая свиноматка. Экое дурновкусие. На другом поочерёдно включались то карты, то кости.

— Музыка, вроде, орёт? — спросил Фёдор.

— Орёт, точно, — подтвердил Кузьма, слух которого был всяко лучше нашего.

— Суббота сегодня, — сказал кто-то из помощников. — Поди, самая гульба.

Не знаю уж, потащился ли сюда кто из Москвы ради сомнительного удовольствия, но из Суздаля и Владимира — вполне могли. Пришибить ненароком блудных боярских детей никак не хотелось — клановые войны в мои планы пока не входили.

— Значит, надо выпереть всех мамкиных сынков, — подумал я вслух. — Хаарт! — из кузова высунулась бронзовая морда. — Двигай со своими в город, шуганите там гулящую публику. Только не куда попало, а на выход гоните, пусть валят по домам. Девкам тоже страху напустить. Бандиты мне не нужны, сорок штук насобирали, для отчёта перед государевой канцелярией хватит. А я с воздуха помогу.

Благодаря мерзотным укольчикам и упражнениям в больничке, я свой уровень почти до восьмидесяти догнал, что-нибудь несложное и сам уже изобразить могу.

«Может, я?» — Кузе явно хотелось поучаствовать в забаве.

«Если вдруг внезапные сюрпризы, ты мне нужен здесь. Кто прикроет? Коли скучно тебе — ну, молниями пошарашь».

Я сформировал компактный, но очень плотный вихрь, который понёсся вдоль дороги, собирая песок и мелкие камешки. А ну, скорости ещё прибавим! Воздушная плеть рывком преодолела расстояние до вершины и хлестнула по окнам. Брызнуло стекло. С сухим треском сорвалась с чистого неба молния и ударила в мигающую тётку. Громко хлопнуло и задымилось. Как завизжали внутри, было слышно даже здесь. А воздушная плеть продолжала виться вокруг домов и хлестать. С неба одна за другой падали молнии.

Через минуту мимо нас пронёсся первый автомобиль. Парень за рулём сидел с совершенно белыми от страха глазами. Ещё через минуту — второй, в этом сидело уже четверо. Но должно быть гораздо больше, не ради пятерых же мажорчиков эдакие доми́ны отгроханы! Кузьма, похоже, подумал то же самое:

— Может, они во внутренних покоях отсидеться хотят?

— А давай-ка сменим тактику… Кузя, центр мой, по остальным продолжай.

— Понял!

Зря ли у меня бабка Морозовна?

С морозом, знаючи, играться легко. Получается, ты не столько вкладываешь энергию, сколько забираешь. А если вообще не принимать и не отдавать, а просто ритмически дестабилизировать энергетический баланс — ещё легче. Принцип качелей. Когда разогналось, усилия на поддержание процесса вообще минимальные.

Я сосредоточился на самом срединном здании и начал выдёргивать энергетические сегменты из прилегающего к нему пространства — и тут же скидывать их в виде жара на соседние. Видеть мелочи на таком расстоянии сложновато, но сейчас объект моего внимания должен стремительно покрываться инеем, а окружающие дома — получать хаотические выплески огня. Похоже, в итоге мы всё-таки придём к пожару.

18. СЕЙ БУДЕТ ГОРОД РАЗОРЕН

ВЫМЕТАЕМ МУСОР

Я смотрел на вяло занимающийся над игорным домом дымок, размышляя, не стоит ли усилить воздействие, и тут машины понеслись с холма сплошным потоком. В них сидели вопящие полуодетые люди. Вряд ли они так сильно огня и мороза испугались, скорее, Хаарт со своими парнями в общий цирк как следует включился.

Мы некоторое время подождали, глядя на редеющий поток проносящихся мимо нас машин. Тормозить кого-то из них лично у меня никакого желания не было — что я, прямо сейчас дознание буду производить? Да нафиг надо!

— Кузьма!

— Что, бать?

— Узнал ты, кто тут непотребством рулит?

— А как же! Эти вот, мамкины пирожки, — он кивнул на проносящиеся запоздалые кабриолеты, — это так, мелочь. Основной доход со Стлища идёт. Опять же, местных дурноманов — пара десятков, немодно это у нас. Для тех, кто именно на зелье подсел, держат курительный дом, а остальное тщательно перерабатывается и под видом приправок уходит в Европу через Лифляндию. Рулит всем процессом бойкий тамошний барончик, Ян Фридрих Глотцкой, то ли остзейский немец, то ли литвин. Сам он сюда не наезжает, только приказчики его. Очередного как раз через две недели ждут.

— Ясно море, урожай собран, последние остатки переработаны.

Мимо просвистел очередной автомобиль в откинутым верхом, среди набившихся в него парней тряслись две ярко размалёванных девицы. Особо талантливые, надо полагать. Дорога опустела. Кузя сунул руки в брюки и придержал свои молнии, полагая, что пока волн мороза-жара хватает, прислонился к капоту:

— Лихих людишек будем отлавливать? А из остальных козлищ от шакалья как-то отделять?

Я усмехнулся. Как у него ловко получилось, что хороших в городишке, вроде как, нема — все гниловатые, только сорта у них разные.

— Не сейчас точно. У нас ни людей для этого, ни времени. Которые бегут — пусть бегут, хер с ними. На оставшихся посмотрим. По-моему, кстати, пора. Поехали!

Мы погрузились в машины и в минуту домчались до городка, по улицам которого ощутимо тянуло дымом. Кто-то метался с вёдрами. Пробегали полуодетые женщины.

— Хаарта что-то не вижу.

— По деревяшкам шерстит? — предположил Кузьма. — Или вокруг города в травке залегли, караулят, если кто побежит.

Мы остановились посреди центральной площади. Навстречу нам кинулся щеголевато выряженный прилизанный дядька с тонкими усиками:

— Господа! Господа, прощения просим! Сегодня мы закрыты…

— Вы теперь всегда закрыты, — весело сказал Кузьма, выбравшись из машины и оглядывая площадь. Остальные тоже споро вышли, сбились плотной группой. Да уж, не бойцы. Ко мне ближе придвинулись Фёдор и Игорь Талаев.

— Кто таков? — спросил я прилизанного.

Тот тревожно оглядел нашу компанию, кажется, начиная прозревать. Так-так, похоже, Талаева с управляющими узнал.

— Я, с вашего позволения, своего рода… мнэ-э-э… приказчиком тут.

В чинах блудюшника я разбираться не очень рвался, хрен с ним, приказчик — так приказчик.

— Под началом у тебя сколько и кого?

— Три десятка девиц, две бригады поваров с поварятами, виночерпиев трое, для тех заведений, где обеды не предусмотрены, а лишь напитки подают, да вот, — он кивнул на крыльцо, где сидело несколько пёстро обряженных и уже слегка выпачканных сажей человек с бандурами и прочими скрипками, — трубадуры, извольте видеть.

— А охрана?

— У них и, смею заметить, у кассиров свои начальники. Я — человек маленький, только за… мнэ-э-э… производственный процесс…

— Гости все вымелись?

— Точно так, э-э-э… ваша светлость?

Догадливый, пройдоха.

Я остановил энергетические качели и успокоил вихрь. Сделалось неожиданно тихо:

— Всем, кто остался, собраться сюда. Бежать не советую, за чертой города встречают. Да пошевеливайтесь поживее, десять минут на сбор даю. Расскажу, как будем дальше жить.

«А как мы будем жить?» — на всякий случай поинтересовался Кузя.

«У нас есть десять минут, чтоб придумать, — я с досадой огляделся. — Получил, мать его, вотчину! Пиштец какой-то!»

«А в Стлище, где дурные зелья готовят, ещё хуже будет».

«Да уж, могу поспорить, что ту базу охраняет целая армия!» — и тут у меня словно щёлкнуло что в голове. Дурман. Армия. Что ж я в воспоминаниях остановился-то? Тут, как говорится, сказал «а» — говори «б»! недаром, выходит, я о шаманах вспомнил!

А ВОТ И АРМИЯ!

829 лет назад, спонтанный портал

Это потом я узнал, что нахожусь в Западном Кхитае. А пока…

Первое, что я увидел вывалившись из портала — темнота. Нет. Темнота — это какое-то ласковое слово. Привычное. А меня окружала Тьма. Вообще — полное отсутствие света. И маленький светоч, что я зажег над головой, совершенно не прояснял ситуацию. Его огонёк, казалось ещё сильнее подчеркивал темноту вокруг.

— Папаня, кажись, наш свет воруют…

— Это как?

— Э-э-э, ну как свет, только наоборот.

Я глубокомысленно промолчал. А реально, что-то маловато света. В голове продолжали плыть странные шаманские ритмы. И тем не менее… Свет реально поглощался окружающей тьмой! Там… та-дата-там… там-там… кх-щ-щ-щ-щ… А вот, если немного развернуть структуру потока… Нестандартно, но попробовать можно. Оп! Светоч засиял, очерчивая сухое и сумрачное подземелье. Высокие, бесконечно тянущиеся залы, наполненные…

Я прямо обалдел.

Меня окружали глиняные статуи. Много. Очень много глиняных статуй. Вооружённые и снаряжённые воины. Должны ли они среагировать на появление среди них чужака? Нет, понятно, что я такой весь из себя архимаг, и, если мне сильно приспичит, после боя со мной на этом месте будет вулкан или ледяная пустошь — на выбор. Но, судя по тому, что пока ничего не происходит — атаковать меня эта армия, видимо, не собирается. То есть, назначение у этих големов другое? Да и големы ли они?

Это воины совсем не походили на глиняных истуканов Марварид. Те были самыми обычными штамповками для войны. Здесь же каждая статуя была индивидуальна, со множеством деталей в одежде, причёсках, доспехах и вооружении! Я вглядывался в лица и не мог найти даже двух одинаковых. Вот тут, кстати, я начал подозревать, что где-то в самой восточной Азии нахожусь — по типажу лиц. Но больше из рассматривания никакой информации выжать не удалось.

В спокойном ожидании стояли пехотинцы, кавалерия и высокопоставленные офицеры. И не только люди, лошади, подготовленные к походу, тоже. И даже повозки — открытые колесницы и фургончики вроде карет.

Попутно меня (я ж теперь големостроитель) зацепило: зачем такая скрупулёзная детализация? Вон, несколько воинов опустились на одно колено, словно приветствуя кого-то — на подошвах даже глиняные сапожные гвоздики можно рассмотреть! Лично нагнулся проверить, не показалось ли? Не показалось. Что за абсурд? Столько чудовищных усилий, чтобы… что?

Затуманенный мозг пытался разобраться в ситуации.

Ряды воинов уходили вглубь тёмных залов. Сколько здесь бойцов, представлялось маловероятным подсчитать. Но несколько тысяч — точно. В ушах снова активнее застучали барабаны, прибавился звук как будто бы гуслей и душевный мужской голос пропел: «Как здорово, что все вы здесь сегодня собрались…» Я потряс головой. Ужас какой-то, а не мухоморы. Когда уж отпустит?..

Так. Все стоят и смотрят в одну сторону, даже кони. Значит, что? Логично пойти и посмотреть, на что они смотрят. Мы же тоже не дураки, правда? «Чем не кони!» — пьяно согласился внутренний голос. Ядрёна-Матрёна, надеюсь, это пройдёт.

Воины стояли местами так плотно, не протолкнёшься, но между колоннами зачем-то возвышались разделители вроде земляных валов или широких стен в рост человека. Я запрыгнул на ближайшую и пошёл в направлении взглядов — на восток.

Вместе со мной, естественно, смещался свет, и вскоре я увидел некое… возвышение? В голову лезли всё более пафосные определения: постамент?.. пьедестал?.. алтарь?..

И вот на этом алтаре… тьфу-тьфу, нет, такого добра нам не надо! Пусть «на пьедестале». На пьедестале стоял гроб. Хрустальный, мать твою, гроб.

— Куда ни ткнись — везде гробы! — мрачно пробормотал я.

— Спокуха, щас глянем! — Кузя бодрой ласточкой метнулся вперёд, облетел пару кругов… — Не-е-е, я это целовать не буду…

Мне прям любопытно стало. Дошёл я до постамента-то… «И призадумался добрый молодец», — подсказал внутренний голос нетрезвым женским контральто.

Ни фига Кощеева пилюля не помогает!

— Заткнись уже, а? — по-хорошему попросил я.

— Я? — удивился Кузьма.

— Да не ты. В башке бормочет, задолбало.

— А-а-а! Это я щас, мигом! — Кузя переместил диалог во внутренний план и неистово заорал: «А ну, кто тут есть, выходи бороться!!!» И что вы думаете? Полезли, как миленькие. Пару минут в голове моей стояла совершенная какофония, пока вдруг не воцарилось блаженное безмолвие.

— Ишь, налетели, обрадовались! — ворчливо резюмировал Кузя. — Ты, если что, сразу говори, пока они корешочками не зацепились.

— Замётано, — согласился я и очень осторожно начал подниматься по ступенькам. Кстати, я тут внезапно подумал, что «очень осторожно» в исполнении архимага выглядит забавно. По периметру минимум штуки три-четыре (а в моём случае — восемь) щитов крутятся, над головой Кузенька, как стрелка компаса поворачивается, опасность выискивая, в руке максимально смертоубийственное заклинание… Ага, крадусь…

Наклонился над гробом — ни фига, тишина, хоть бы бздынькнуло что.

Смотрю. Горный хрусталь, надо вам сказать, прозрачен весьма условно. Для серёжек ещё перебирать можно, чтоб камушек чистой воды был, а для гроба — извините, тут в первую голову размер важен. Видно, конечно, что его старались шлифовали, но вышло уж что вышло. А края аккуратно прикрыты пластинами бронзы. Что характерно все в… не-е, не в рисунках, а этих, мать его, иро… иуре… ирое… Да Ядрёна-Матрёна! И-е-ро-гли-фах, с-сука, язык сломать можно! Короче в этих их значочках, которые сразу слово, или понятие, или действие. Вот.

Однозначно можно было утверждать одно: в гробу лежало тело.

Ну правда, я минут десять вокруг ходил, пытался понять: баба или муж? Тонкие черты лица, бороды нет, фигура не понять какая, толи парень тонкокостный, толи девка плоскогрудая…Наложницу свою положил кто, чтоб подольше свежей сохранилась — да забыл??? Однако, на капсулы, замедляющие время, этот гробик походил не очень. С другой стороны — может, это восточный вариант? Независимая модель?

Должно быть, мухоморный угар ещё здорово бил по мозгам, потому что мне показалось замечательной идеей открыть хрустальную крышку и посмотреть поближе.

Если девку забыли, надо бы её, по-человечески, вытащить, да на белый свет вывести. В плане поцелуев я был с Кузей солидарен, но мысль оставить всё как есть казалась мне всё более неприятной. Обошёл раза три гроб. Никаких ловушек, никаких вопросов… Прихватил ручку крышки, сдвинул…

Глаза человека распахнулись и крышка, словно картонная, отлетела в сторону. Лежащий вскочил, мгновенно приняв боевую стойку и сформировав в руках два мощных файербола.

— Воу-воу-воу! — Кузя выскочил, прикрывая меня собой. — Спокойно, дяденька!

Да, сомнений не осталось, из гроба выскочил мужчина. Воин, несмотря на свою изящную женоподобность, и, видимо, владыка всей этой армии. До него быстро дошло, что мы не собираемся нападать, он спрыгнул на пол, жестами предложил мне говорить, а сам начал подкручивать на одном из колец какой-то камешек.

— Ага, — проворчал Кузьма, — говори ему! А сам какую-нибудь каверзу против тебя затеет!

— Отлично, — сказал воин из гроба, — теперь мы можем объясниться.

В общем, оказался он императором Кхитая по имени Цинь Шихуанди. Причём, на серьёзных щас считал себя действующим императором, а когда я сказал, что слышал имя императора Кхитая — и озвучил его, Цинь шибко расстроился.

— Теперь я понимаю, почему нахожусь здесь, в собственной недостроенной гробнице. И мои верные воины…

Он спрыгнул с постамента и пошёл вдоль рядов, вглядываясь в лица военачальников, называя имена. Могу ошибаться, но, по-моему, этот парень растрогался до слёз.

Получается, все присутствующие воины последовали за своим повелителем добровольно — ожидая, что когда-то он проснётся, и они вновь будут служить ему.

— Однако теперь, когда над миром пронеслось несколько столетий, и страной давно правят мои же внуки — я не пойду против своих потомков. Пусть армия Цинь Шихуанди ожидает часа своего призыва.

В общем, потом мы вместе вышли порталом в маленькую деревушку в горах Тибета, где Цинь и собирался остаться, постигая совершенство. Немного неожиданный для меня ход, но каждый сам кузнец своей судьбы. Напоследок он сказал мне:

— Я вижу, что ты хороший маг, Ди Мит Ри. И у тебя очень самоотверженный меч. Я обязан тебе своим пробуждением и буду рад оказать в ответ столь же значительную услугу. Ты всегда можешь найти меня здесь, на ладонях этих гор.

Так что, господа хорошие, знаю я, где бойцов взять.

ЖИВО ДЕЛО ПОШЛО

Десяти минут радогостевцам не хватило, но через двадцать передо мной стояла растрёпанная и пёстрая толпа. Да уж, пожар в борделе, хорошо ещё без наводнения обошлись. Баб три десятка точно не было — может, кого клиенты с собой вывезли, я особо не приглядывался, поварских в белых фартуках — человек пятнадцать, да с десяток музыкантов.

— Значит, так. Я — владетель этой земли, и волею моей на месте сем будет посажен лес, — толпа начала переминаться и переглядываться. — Ежели кто из крепких Пожарской земле* имеет в сердце своём желание возвратиться к прежним вашим семьям и будет там принят — дозволяю вернуться в свои общины. Кои таких возможностей не имеют, тем явиться в трёхдневный срок в Засечин, в господскую усадьбу, где останутся назначенные мной люди, — я показал на троих управляющих, — каждый из которых свою часть по благоустройству земель Пожарских будет нести. В усадьбе потребны работники, и будут организованы также рукодельные мастерские. Кто каким мастерством владеет — управляющим сообщить, для лучшего вас применения. Блудюшников же и паче того — игрищ на деньги более на своей земле не потерплю.

*Имеются в виду крепостные крестьяне.

— А если я ничего не умею? — спросил из-за спин товарок женский голосок.

— Значит, всю жизнь поломойкой будешь, — пожал я плечами. — Чья в том печаль? Не умеешь — учись. Ноги сообразила же, как раздвигать… Далее! Мне с этого поганого городишки ничего не нужно. Всем одеться и в десять минут выйти за околицу. Если есть больные или немощные в домах — сообщить приказчику вашему, пусть организует, чтоб вынесли. А через десять минут я пожгу этот городишко огнём лютым, кто внутри останется — сам судьбу свою выбрал. Чего стоим? Живее, шевелим лаптями! — площадь начала быстро пустеть. — Теперь скоморохи… тьфу, как?..

— Трубадуры, — подсказал Кузьма. — Или менестрели, если по-франкски. А то ещё миннезингеры, по-германски, и ток про любовь.

— Сложности какие. Трубадуры, сюда подите!

Мятые певцы и музыканты сползлись поближе, опасливо переглядываясь.

— Дудки-скрипки ваши живы?

— Живы, ваша светлость, — уныло ответил высокий и худой.

— А ну, изобразите что-нибудь. Глядишь, я вас и найму.

Менестрели приободрились:

— Весёлое изволите иль трагическое?

— Да давайте уж весёлое, на трагедию я сегодня вдоволь насмотрелся.

Странно это, наверное, выглядело: пустая площадь, обледенелый дом, вокруг ещё несколько, от которых гарью тянет — и кучка потрёпанных скоморохов играет нечто развесёлое слушателям, выряженным тоже весьма разнообразно.

— Неплохо, — оценил Кузя.

— Согласен. Поедете с нами в Засечин, после в Москву заберу, пристрою к делу. Лезьте в грузовик, в кузов, выметаемся из города. Время зажечь.

19. ВИДЕН КРАЙ

СВЕСТИ К НУЛЮ

На пятачке в полусотне метров от въезда в город толклась всё та же толпа, на сей раз отягощённая узлами и котомками. Кое-кто с детьми, пара — вообще с грудными на руках. Возмущаясь на ограничение в свободе, сердито орал кошак.

— Даже куры, глянь, в клетушках, — заметил Кузьма. — И корова!

— На этакую толпу скудноватое хозяйство, — критически отозвался Фёдор.

— Ну так, понятное дело, другим важным заняты, до коров ли тут!

— Федя, спроси, все явились? — в конце концов, для чего я управляющего с собой таскаю?

— Все явились? — строго обернулся Фёдор к тонкоусому приказчику.

— Так точно, сударь, как было приказано!

Ответ перекочевал ко мне по цепочке.

«Кузьма, поджигай!»

Кузя сорвался вперёд огненным мечом, метнулся в сторону, очерчивая городишко во внешнему контуру гудящим пламенем. Вскоре он вернулся и остановился рядом, всё также в образе меча. Из травы неслышно вынырнули бронзовые волки, уселись рядом, глядя на разгорающееся пламя. Потихоньку начали подвывать бабы.

Я снова включил энергетическую раскачку, только на сей раз морозные полосы ложились на окружающие стену травы, а в город летел жар. 'Кузя, прогони ещё кружочек. Хаарта возьми, пусть покажет, наверняка в траве душегубцев сколько-то разбросано. Сразу в огонь кидай, незачем нам трупы гниющие по полям да дурное зверьё приваживать.

«Сделаю».

Кузьмы не было минут пятнадцать. Пламя успело подняться густым, ревущим занавесом.

— Федя, мы с Кузьмой отлучимся ненадолго. Волков оставляю в помощь. Думаю, гореть ещё часа два будет, успеем вернуться, — я открыл портал и шагнул в тибетскую ночь.

Глянцево-чёрные силуэты гор чётко вырисовывались на фоне сплошь усыпанного звёздами неба. На низенькой скамеечке рядом с каменной хижиной, возле которой я оставил его восемьсот двадцать девять лет назад, сидел Цинь Шихуанди, седой, как лунь, но всё такой же сухощавый и подтянутый.

— Здравствуй, Ди Мит Ри, я рад, что ты успел.

— Никак, помирать собрался? — я осторожно пожал протянутую руку.

— Не так быстро! — хитро прищурился Цинь. — Однако, я намерен закончить свои земные дела и наведаться в гости к лунному зайцу. Говорят, он готовит неплохое снадобье бессмертия. Хочу сам убедиться, так ли оно хорошо, как его расхваливают, — старый император негромко засмеялся. — Расскажи мне, что привело тебя. Я давно не слышал новости…

Больше часа сидели мы за чаем и разговаривали. Я пересказал Циню свою историю, и он счёл её удивительной, не хуже своей.

— Что же, идём, — он поднялся и прихватил свой посох (подозреваю, что больше ради солидности, чем для опоры). — Твоё предложение весьма удачно для меня. Я хотел освободить моих людей от тягостного ожидания, но боялся, что без цели и водительства они растеряются и начнут совершать необдуманные поступки. Миссия по защите тебя, твоих людей и твоей земли будет моим последним приказом для них и оплатой моего долга для тебя.

И мы отправились в гробницу Цинь Шихуанди, где он оживил своих воинов и сказал им проникновенную речь, от которой у многих суровых бойцов текли слёзы по терракотовым щекам. Это тоже было для меня некоторой неожиданностью — то, что воины остались глиняными.

— Они слишком долго были под властью заклинания. Потребуется время — год, два или даже три, пока они постепенно вернутся к своей человеческой сущности, — пояснил император. — С другой стороны, им не понадобится изыскивать себе пропитание, они не захотят спать и не замёрзнут. Возможно, кто-то из них даже не захочет возвращаться к своей истинной природе, но с правильным течением вещей придётся смириться.

«Учитывая, что земли в уделе позаброшены и требуют разработки заново, люди и лошади, которых год не надо кормить — это настоящий подарок!» — одобрил Кузя, и я был с ним согласен.

А император тем временем снова настроил своё кольцо и спустился вниз, к своим людям.

— Ди Мит Ри, я понимаю, что ты сейчас не сможешь удерживать портал для восьми тысяч воинов. Ты мог бы ещё раз показать мне точку выхода?

Оставшиеся ожидать нас у Радогостя люди были немало удивлены появлением меня в сопровождении престарелого кхитайца в белоснежных одеждах. Император же немного походил вокруг, осмотрелся, одобрил «наведение порядка» в виде догорающего городища и поставил большой, золотисто сияющий портал, из которого один за другим начали выходить воины. Каждого Цинь Шихуанди лично благословлял, прикладывая руку с кольцом к голове (даже лошади не избегли этой участи) — зато теперь вся армия могла говорить по-русски (или для начала хотя бы понимать).

Больше часа продолжалось движение, они шли и шли, люди, и лошади, и под конец внезапно даже группа акробатов. Напоследок Цинь запечатал портал, толкнул ещё одну краткую речь, превыспренне поименовав меня славным братом Великого Сына Неба (то есть себя) — и ушёл в своё небесное странствие, поднявшсь по лунному лучу. Очень впечатляюще, надо сказать.

На обитателей бывшего Радогостя действо произвело потрясающее впечатление. Приказчик, до того очевидно судорожно пытавшийся угадать, как вести себя, чтобы не вызвать мой сиюминутный гнев и оправдаться перед прежними хозяевами, перестал метаться и выказывал полнейшее подобострастие.

— Фёдор!

— Да, ваша светлость? — управляющий при виде свалившейся на нас армии изрядно приободрился.

— Берёшь с собой три тысячи пехоты, — я указал на командиров-тысячников, — и колесницы. Бабам вели в повозки сесть, да и остальным тоже. Двигайте до Засечина, дом проверить, разместиться на ночь — строго под охраной! Если к утру не явлюсь — усадьбу вычистить, за сотню метров до въезда в город поставить виселицу, тех главарей, что в схроне прятались, повесить в назидание. Жильцов переписать подворно и поголовно. Ещё тысяча воинов остаётся здесь. Им следует дождаться, покуда пепелище не остынет, чтобы можно было заходить без повреждения себе, недогорелое в кучу собрать и дожечь. Что не горит — в яму закопать, камни ровным слоем рассыпать. Инструмент, Фёдор, отправь им. По дворам пройти собрать, но чтоб к утру был, потом вернёте. Остальным — следовать за мной.

Представляю, в каком обалдении окажутся мутноватые жители Засечина, когда к ним посреди ночи начнут ломиться терракотовые воины с требованием выдать лопаты и прочие заступы. Да и хрен бы с ними. Мне ещё выяснить предстоит, на законных ли основаниях их дворы построены — кто живёт, чем занимается, кто разрешил?

А пока я ехал раскатать в блин Стлище.

ТОРГОВЦЫ ДУРНЫМ ЗЕЛЬЕМ

Что характерно, на перекрёстке возле глумливого камня нас уже ждали. А вот кого не ждали — семь тысяч глиняных солдат. Тут, между прочим, сразу надо пояснить, что из-за какой-то сложносочинённой кхитайской магии, свойства у воинов императора Цинь Шихуанди очень сильно отличались от свойств обычного глиняного горшка. Это, в общем-то, сразу следовало из того, что горшок гнуться не может, а эти — могли. Также как могли терпеть холод и жару в пределах гораздо больших, чем человек. Могли, как я убедился, двигаться почти наравне с автомобилем — мне лишь слегка пришлось скорость сбавить. И самое для меня сейчас главное: терракотовые бойцы могли принимать удары и пули практически безболезненно, замедляя и пропуская их сквозь себя, после чего целостность тела восстанавливалась в первоначальном виде. Не даром император сказал, что кое-кто может и не захотеть превращаться обратно в человека — это ж какое ультимативное превосходство! Думаю, мощный магический удар или сброшенная сверху скала и могла бы уничтожить кхитайского воина, но не простые пули.

Из прилегающих кустов по нашей машине шарахнуло не менее чем из сорока стволов. Эк их тут расплодилось, душегубцев! Мою досаду составляло то, что я пока мог качественно держать щиты только над малой площадью. Зато Кузьма прикрывал всю машину, а движущийся за нами передовой терракотовый отряд (который, оказывается, к тому же отлично видел в темноте), ни секунды не замедлившись, ломанулся в кусты.

У меня возникло ощущение, что у бойцов сработал тот же синдром, что поначалу у Кузьмы — соскучились без дела. А ещё — этим парням достаточно было своим строем в направлении выстрела пробежаться, дальше и делать-то особо ничего не нужно, разве что веником в совок остатки супостатов смести.

Однако, одного, пулей взлетевшего на дерево, всё-таки удалось взять живьём и допросить.

— Кто послал? — спросил его Кузьма, а терракотовый солдат встряхнул так, что у бандита громко клацнули зубы.

Если выкинуть всё мямленье и подвывание, получалось, что послал их некий тип, имени которого я даже запоминать не стал, поскольку в живых оставлять его не планировал — управляющий всей Стлищенской плантацией. Более того, ещё одна группа была отправлена в Засечин и должна была залечь в лесочке при въезде в город.

Послушав, как кхитайцы препираются за право первыми броситься на врага, я убедился, что истинно «кони в стойлах застоялись». Решил вопрос Кузя, предложив им прочесать всю прилегающую к Засечину территорию широким фронтом — на предмет затаившихся вражин. Грузовик тихонько потащился позади глиняного отряда, а мы развернули к дурноторговцам.

Стлище в отличие от Радогостя больше напоминало крошечную укреплённую крепостицу с башенками по углам и шестиметровым частоколом, который отряды кхитайцев преодолели в считанные минуты, тупо составив из себя же лестницы и взобравшись по своим товарищам с ловкостью муравьёв. Приказ у них был максимально простой: бандитов перерезать, скотину, если таковая найдётся, взять в плен. Ну и баб с ребятишками вывести, а прочее всё посжигать к херам собачьим.

Скотины нашлось немного, баб с ребятишками — вовсе по нулям, зато пред мои очи было представлено четверо девок, зарёванных и до смерти запуганных. Оказалось — вместе со сбором последнего урожая отобраны были из семей «на утеху» дурноторговцам. Что у тех паскудников в бошках было — хрен пойми, девки для пользования мелкие, недозрелые, года два хоть подождать бы, да и то…

— По домам отправить, — махнул рукой я. — С соплюхами я ещё не водился.

Все четверо внезапно начали реветь пуще прежнего, мол — не отправляйте, «батя прибьёт» и прочее… Да что за нравы-то такие? Я примерил на себя ситуацию. Если бы мне вернули украденную дочь — стал бы я её избивать? Да ну, бред какой-то. Девки, однако, ревели и боялись очень натурально. За их спинами разгоралась крепостица.

— Ну и куда их? — спросил я в пространство. В Засечин к гулящим бабам пристраивать не хотелось. Нахватаются всякой дури.

— А давай их в Москву заберём, — предложил Кузьма.

Эта идея ужаснула меня ещё больше:

— И зачем они мне — в Москве?

— К Ирине определить. Пусть учит. Будут у нас свои медсёстры.

Я вдруг подумал о предчувствии надвигающихся нестроений*, которые витали в воздухе. Если вдруг понадобится срочным порядком из столицы срываться да в уделе запираться — не придётся судорожно докторше помощников искать.

*Нестроения — беспорядок, неустройство

(преим. о явлениях общественной жизни).

— Дело, — согласился я. — Залазьте на заднее сиденье, да ничего не трогать там! Сейчас вами заниматься некогда, утром отправим в Москву, будете под руководством уважаемой тёти-докторши лекарское искусство изучать.

Стлище догорело, когда небо на востоке уже вовсю светилось оранжевым. Я оставил три сотни неспящих воинов ожидать засланцев пана Глотцкого, которые стопудово должны были явиться и развернул оглобли в Засечин.

ДОМОЙ

Засечин, похоже, то ли рано встал, то ли вовсе не ложился. Городишко настороженно приглядывался к новой власти. Три прежних главаря, как было велено, болтались на виселице неподалёку от въезда. Выглядели все трое устрашающе, должны на всех желающих учинить бунт правильное впечатление производить.

В господской усадьбе полным ходом шла генеральная уборка — пожалуй что всех радогостевских задействовали, даже музыкантов.

— Единственное, телефонная связь покуда нарушена, — посетовал Фёдор. — Должно быть, кто-то из татей перерезал провод. Мастера придётся ждать дня два.

— На крайний случай засылайте гонца, любой кхитаец часа за четыре до Москвы добежит.

Мы сидели в кабинете, не в пример более чистом, чем вчера. Я выслушал отчёты о развёрнутой работе, в целом одобрил.

— Кхитайцев на постоянное пребывание разместить по всем деревушкам — по сотне минимум, патрули расставить по дорогам и по границе. Чтобы всех душегубцев к зиме вытравить подчистую! Сами без охраны никуда ни ногой! Деревеньки объехать, про житьё-бытьё всё вызнать и мне представить. К четвергу первых отчётов жду. Писарей в помощь наймите. Можете из местных, ежли человек толковым да заслуживающим доверия покажется, — я поднялся: — В Москву с нами отправляются: четверо девчонок, из Стлища изъятых, трубадуры радогостевские, волки — в обязательном порядке, десяток кхитайских акробатов и самое главное — первая сотня воинов, которых отберёт полководец Чжан У.

Это первое кхитайское имя после императора, которое я выучил! С Чжаном я уговорился, что через неделю этот караул сменится следующей сотней, чтобы каждый из бойцов мог почувствовать себя приближённым к Брату Великого Сына Неба (такой у меня теперь был сложный титул в среде терракотовых бойцов).

— Тати пленные, — подсказал Кузя.

— Точно! И татей ведите, сразу в Разбойный приказ сдадим.

Выход из портала всего этого разношёрстного каравана никак не мог остаться незамеченным, хоть и происходило всё в глубине двора особняка. Следят ведь за нами, тут к бабке не ходи. Я бы за таким подозрительным мальчишкой, да от жизни которого жизнь столь многих зависит, точно следил.

Помощник Фёдора по Московскому особняку, молодой и расторопный Пашка Решетников по кличке Шило, забегал, распределяя новеньких на постой. Из-за полуоблетевших кустов жасмина доносилось:

— Девчонок — к поварихам поселю, на женскую половину. В левом краю большие комнаты как раз готовы — там можно музыкантов поселить.

— Музыкантов давай подальше, будут беспрерывно в дудки дудеть — ошалеем.

— Тогда в ближние — охрану, так?

— Пойдёт.

Это было моё указание — разместить глиняных людей с живыми наравне. Да, пока терракотовым воинам не требуется сон и укрытие, но относиться к ним нужно сразу как к людям, иначе потом привычку хрен переломишь. Я и для волков бы комнату отвёл (всё-таки, бывшие воины), да они в закрытом помещении не очень хотели находиться, поэтому я распорядился возвести неподалёку от флигеля павильон в греческом стиле, в котором будут установлены девять резных мраморных лож (довольно высоких, чтобы с них и наблюдать удобно было).

Следующим пунктом была отправка повязанных длинной верёвкой татей в Разбойный приказ — Талаева отправил. Сотнику Чао Вэю велел выделить для сопровождения кхитайскую двадцатку.

Покуда составлялся отряд конвоя, юрист подошёл ко мне:

— Ваша светлость, в случае, если меня будут выспрашивать о происхождении этих воинов…

— Обязательно будут, — согласился я.

— Что я должен говорить?

— Правду говори. Это лучший способ. Молодому князю пращур Пожарский явился во сне и сообщил о давнем долге, которым обязан был ему древний кхитайский император, и как этот долг получить. Прочее ты видел лично: престарелый император приходил, с молодым князем разговаривал, лично армию своим порталом вывел, удалился на небо. Тому, помимо тебя, есть ещё семеро надёжных свидетелей да баб и обслуги с Радогостя сколько!

Талаев довольно долго смотрел на меня, потом словно сам себе закивал:

— Действительно, и свидетели… Ваша светлость, как вы полагаете, не стоит ли оповестить караулы чужих домов, что необходимость в их помощи отпала?

— Думаю, они и сами увидят. Впрочем, если прилично — оповести.

20. НЕ ВОТЧИНОЙ ЕДИНОЙ…

НЕ ВИЖУ ПРЕПЯТСТВИЙ, ВЕРЮ В СЕБЯ

Не знаю, поверили бы в произошедшее в царском Магическом приказе или заставили бы меня объясняться более подробно, если бы не известие, смешавшее все придворные расклады. Царь Фёдор неожиданно занемог, да так сильно, что аж слёг. Об этом мы узнали, едва вернувшись в Москву. Все до последней судомойки и дворника обсуждали: что же будет, если вдруг? Царевич-то ещё молод, неопытен и прочее, прочее…

Для меня это было лишним пинком в сторону как можно более скорого роста, тем более что возвращающаяся сила веселила кровь, и хотелось ещё — как выздоравливающему после тяжкой болезни, хочется скорее отринуть немощь и совершить что-нибудь эдакое, на что он был способен здоровым. Мечом помахать, к примеру, или на вёсла сесть.

Поэтому вместо того, чтобы завалиться и продрыхнуть до завтрашнего утра, как того жаждало уставшее тельце, я выпил пару лечилок, попросил Ирину (слегка растерянную от нежданного появления четырёх необразованных санитарок) вколоть мне мерзотный укол для усиления манопроводимости, прихватил Кузьму и пошёл с ним в нашу малую больничку, в которой, к нашей радости, все койки были заняты! Где-то мы просто зародыш смерти забирали, где-то — микробную гадость попутно убивали. Потом Кузя уверил меня, что на одного-то голема накопленной в камне Марварид энергии хватит — у нас же ещё три бронзовых стату́и стоят необработанные.

— Кого выберем? — отвратительно бодро спросил он.

Меня после укола люто плющило, хоть ложись да помирай.

— Давай василиска, — предложил я. — Они блестящее любят. Камни поручу ему охранять, а то с тех пор, как Горуш их рассортировал, так по столу кучками и лежат. Шкафчик бы надо со множеством мелких ящичков заказать.

— Со стеклянными дверочками, — предложил Кузя. — Красиво. Подсветку сделать, чтоб переливались, и василиска рядом поставить.

— Красота, — согласился я.

После василиска от меня наконец все отстали, и я выполнил заветное желание воскресного вечера — поскорее лечь и уснуть часов на двенадцать.

В понедельник я шёл на учёбу с мыслью: «Не все так работают, как мы отдыхаем!» После таких выходных ещё выходные нужны, чтоб от выходных отдохнуть. У входа в наше жилое крыло дежурили четверо глиняных воинов. И на лестнице двое. И в прихожей. А на улице вдоль парадного фасада прохаживалось аж шестеро. Напротив наблюдалась любопытствующая толпа, время от времени щёлкали магофоны.

— Зеваки во все времена неистребимы, — философски изрёк Кузьма.

— Ну да ничего, обвыкнутся. У нас, если ты забыл, для потехи публики ещё акробаты есть.

— У нас ещё и трубадуры теперь есть. Не глиняные, но надо с ними что-то решать.

— А чего решать? Те и эти — едино скоморохи, пусть вместе и упражняются. Эти играют, те под музыку скачут. А по вечерам можно и на потеху публике выступать. Музыканты пусть с балкона играют, я давно фасад укрепить хотел, заодно и над балконом защитный погодный купол поставлю.

— А глиняным акробатам и без купола ничего не сделается, — согласился Кузя, — в любую погоду. Только каждый вечер выступать — сильно жирно. В пятницу да в выходные — уже много. В субботу-воскресенье можно ещё днём выходить. Я им скажу, чтоб программу составили минут на сорок.

Так, болтая обо всяком, мы добрались до Академии. Тут ничего особо нового (кроме всеобщей тревоги из-за острой болезни царя Фёдора) не происходило. Болеслав немного нервно рассуждал о щитах — я именно из-за интонаций и обратил внимание на слова:

— Если вы прокачаны настолько, чтобы построить заклинание, способное ударить противника не в лоб, а в спину, то он, скорее всего, прокачан настолько, что его щиты автоматически построят соты защиты в необходимых местах…

Что ж — разумно. Если не принимать во внимание, что иногда боевые маги делают ставку прежде всего на поражающие заклинания, и по построению защиты можно неадекватно оценить силу возможного удара. То есть, защищается он, может быть, и на десяточку, а вот шарахнуть может на все пятьдесят. Или наоборот, если очень осторожный.

Я снова заставил ручку записывать лекции, а сам складывал кораблики, которые получались всё чётче и аккуратнее.

Каждое утро я упорно колол мерзотные уколы, весь день упорно занимался сложной, но экономной мелочёвкой, после основных занятий шёл часа на полтора в огненный павильон (ресурс уже позволял целый ряд базовых заклинаний как следует проветрить), а после ужина — в малую Пожарскую больничку. И — свершилось! — к вечеру среды я достиг сотни по обоим важным показателям. Маг. Феерически быстро! Вот же Кош жук, а, сейчас-то хоть мог подсказку кинуть! Или… До меня вдруг дошло, что никто кроме Ярены не был в курсе моих опытов с зародышами смерти. Значит, никому не сказала? Или для себя информацию приберегла, боялась конкурентов?

Так или иначе, обрадовался я страшно и тут же вечером позвонил по указанному в визитке номеру тренировочной автобазы Муромских, договорился, что на следующий день заеду погонять — надо же себя чем-то поощрять?

В четверг первая перемена внезапно разнообразилась общением с Сатоми. Она подошла ко мне, сжимая в руках небольшой свёрток, украшенный аккуратным бантом, смахивающим на хризантему. Совсем деревянная девчонка, стесняется, и сильно видно, что с мужчинами общаться не привыкла:

— Дмитрий, извини меня пожалуйста, если моё предложение покажется тебе неуместным…

— Я слушаю, — я постарался улыбнуться как можно более располагающе, от чего Сатоми только сильнее покраснела.

— Я заметила, что тебе нравится оригами…

— Оригами? — не понял я.

— Складывание фигурок из бумаги. У нас это признанное искусство. И я попросила доставить книгу, специально для тебя. Вот, — она протянула мне свёрток, — она написана по-ниппонски, но в ней очень подробные рисунки. Я думаю, ты всё поймёшь. А если возникнут какие-то трудности, — Сатоми закрыла глаза, как будто ей хотелось зажмуриться, выпалила: — ты всегда можешь обратиться ко мне за объяснениями, — и прикусила губу.

Ну, вот мы и дозрели до экспериментов. Я посмотрел на книгу, на строгую сестричку, на Момоко, которая изо всех сил пыталась делать вид, что ей неинтересно. Улыбнулся.

— Я благодарю тебя от всего сердца, — я принял упакованную книгу, слегка прикоснувшись к пальцам Сатоми, от чего та вздрогнула, — и приглашаю вас с сестрой поужинать со мной на следующей неделе. Скажем, во вторник?

— Мы придём, — пискнула Сатоми, кивнула, словно куколка на верёвочках и пошла на своё место, прижимая руки к бокам.

«Обалдеть, конечно, — сказал Кузьма. — Я думал, она тут в обморок грохнется».

«А что ты хотел? Девчонка живёт затворницей, всю жизнь её учили, что мужчина рядом убьёт её потенциал — и тут вдруг мы такие красивые с нестандартными идеями…»

«Надеюсь, ко вторнику в правом крыле всё закончат. Ты же не у нас их принимать хочешь?»

«Нет, конечно! У нас семейная часть, дети бегают. А примем мы их со всем официозом. Думаю, там уже к воскресенью закончат, но на воскресенье у нас выезд запланирован, седалищем чую — будет в Салтыковских деревеньках какая-то подляна. А понедельник — день тяжёлый. Так что вторник — самое оно».

За обедом подошёл Илья:

— Дмитрий, мне тут сказали, ты вечером на автодром собираешься?

— Есть такое дело.

— А чего молчишь? Погоняемся?

— Можно.

Так что вечером мы поехали вместе, и хоть Илья и знал все трассы на Муромской базе как свои пять пальцев, я за выходные так к рулю приноровился, что раз пять мне удалось его обставить. А сразу с базы мы с Кузьмой отправились в Засечин. Свернули на тихую улочку и прыгнули в портал.

Когда на машине в портал въезжаешь, знаете, что самое главное? Это я ещё по Рюриковым драккарам затвердил: не закрывать портал раньше времени. Золотое правила кормчего: убедись, что ж*па вошла.

ПРОБЛЕМА В ПОЛНЫЙ РОСТ

За прошедшие четверо суток никаких тревожных гонцов не прибегало, более того, утром Фёдор отчитался, что поступил первый звонок с отчётом из усадьбы. Подробности я выслушивать не стал, Федя — управляющий дельный, что он всё разрулит как надо, я верил. Но нагрянуть с проверкой всё равно хотел. А пусть не расхолаживаются.

Надо сказать, что сама усадьба за эти дни была вычищена просто до блеска. Городок чего-то копошился, но особенной настороженной напряжённости в воздухе не ощущалось.

— Пожалуйте, ваша светлость, — одноглазый Андрей с чувством хорошо выполненной работы провёл меня по дому.

— Добро, поглядеть приятно. А остальные где?

— Так на досмотр поехали. Тут мужичок нашёлся мастеровитый, разбойничьи грузовички посмотрел, один сразу на ход поставил, да ещё два тож обещался починить. Вот на ходовом наши и поехали.

— Двое вместе?

— Точно так, ваша светлость. Пару раз на нас нападать пытались. Вои кхитайские-то — молодцы, однако ж шкура у нас послабее ихней будет. Хоть и с отрядом, двоим надёжнее. Да и машина одна. За день две, когда и три деревушки осмотреть успеваем.

Кузьма тоже с любопытством прислушивался:

— Как думаешь, литовские перекупы с претензиями заявятся?

— Как не заявиться, такую кормушку у них отбили. Тут уж отрядец небольшой набегал — должно быть, из тех, кто с деревенек остатки дурнотравья собирал. Кхитайцы тех всех покрошили. Но обязательно ещё придут. Может, в лоб не попрут, по-хитрому напакостить захотят, но уж проявят себя, это точно. Только не в том наша главная печаль.

— А в чём же? — интересно мне стало, совпадают ли выводы управляющих с моими.

— А в том, ваша светлость: заметили вы, должно быть, что изрядная доля полей быльём поросла? А есть и те, что не быльём, а лесом молодым затянуло. Говорят, лет восемь назад мор был, не разбери их — то ли тиф, то ли холера. Народу много помёрло. Вот, к примеру, вчера смотрели Пострелово. По ревизской сказке — большая деревня, в сотню с лишним дворов. Приезжаем — тридцать восемь! Прочие — которые заколочены, которые так позаброшены, а то и подразобраны. И вместо пятиста с лишним человек — едва двести. Десяток деревень осмотреть успели — везде народу вдвое меньше, чем в бумагах. Те, что живы, поголовно переведены дурные травы сеять, сколько осилят. Огородики ещё садят, а зерно — нет.

— А хлеб как же? — удивился я. — Покупают? Или им взамест травы пшеницу отсыпа́ли?

— Немного отсыпали. Но только немного. Видать, неудобно заготовщикам с зерном возиться. Остальное — деньгами платили, чтоб на ярмарках купить могли. Однако ж нынче в соседних вотчинах везде недород случился, продают неохотно, цены ломят высокие. Уж на что наши крестьяне к картошке подозрительно относятся, и той не достать.

Так-та-а-ак, похоже у меня в вотчине намечается голод. Замечательно!

— Семена дурнотравья догадались изъять?

— Конечно, ваша светлость! Изъяли, сразу пожгли. Только чем садиться будем?

— Вопрос, конечно, интересный. Ладно, Андрей, это мы решим. Ваша задача: в короткие сроки придумать, чем и как народ загружать будете. Потому что бесплатно я кормить никого не намерен, а копейки ихние мне задаром не нужны. Будут работать — будет еда. Не захотят — ну, значит, будут работать битые. В первую голову здесь в усадьбе подсобные помещения расчистить да прибрать. Зерно возить будем, чтоб было куда складировать.

— И подвалы большие обустроить надо, — прибавил Кузя, выразительно подняв брови: — под картошку.

«А она в подвалах хранится?»

«Именно. Перемораживать её нельзя».

— И подвалы, — подтвердил я.

Картошки я знаю где набрать.

Мы спустились во двор, уселись в машину и развернули портал.

— Зря я Горыныча за неразборчивость в бабах критиковал.

Кузя скривился:

— Только не говори мне, что ты хочешь с этим истериком договариваться.

— Я — нет. К тому же мальчик критически недоговороспособен. Особенно если у них тоже с урожаем похуже. Но если Змей его по-отечески прижучит, то эта изумрудная ящерица вынуждена будет поделиться. А Змей по-любому захочет за помощь с головами отдариться. Вот он — подходящий случай!

— Да там у них кукуруза в основном!

— Жрать захочешь — и кукурузу сожрёшь. И вообще, картошку они тогда ещё сажать начинали. Разогнались, поди.

Да. У Горыныча была не только дочь, но и сын. Тоже жив, скорее всего. Боги так просто не помирают.

ПОЗНАКОМЬТЕСЬ…

837 лет назад

Змей пребывал в меланхолии. Изволил грустить и пить горькую. На все расспросы бухтел, что жизнь не удалась, всё плохо и бабы, соответственно, поголовно… как бы сказать… непостоянны в своих привязанностях. Пришлось мне выпить заветный, припасённый с Ольхона, бутылёчек с протрезвином и упоить нашего рептилоида чачей до невменяемости. И только после этого Змей сдался и рассказал причину своего горя.

— Говорил я тебе — все беды от баб?

— И ты в очередной раз получил неопровержимое подтверждение своей теории?

— А вот не н-н-а-а-а-адо… — Горыныч закачался как водоросли под водой, поводя передо мной зелёным чешуйчатым пальцем.

Реально, лучше сейчас не шутить, а то перемкнёт его в переходной форме, трансформируй потом принудительно, мучайся.

— Чего случилось-то, говори толком.

Змей горько вздохнул.

— Понимаешь, Димас, — это, он говорит, что так моё имя на кавказский манер звучит, — прилетаю я, зна-ачит, домой. В родную деревню! — Горыныч натурально выпучил глаза. — А мне — мне! — претензии выкатывают!

— М-м?

— Говорят, мол, сынуля мой их, зна-ачит обибает, нет, это, о-би-жает. Во!

— А ты?

— Я грю: какой сынуля, вы чё? Я один как перст, — он всхлипнул, — один, совсем.

Да, тогда Гидра с Ехой ещё не проявились, точно. И Змей страдал.

— А мне старейшины и говорят: прилетел змей, яркий такой. В перьях.

— Что — прям натурально в перьях⁈

— Ну! Да ещё в изумрудных, можешь представить⁈

— Пиштец.

— Сразу заявил, что он — мой сын. Повидаться мол, хочет, — Горыныч шумно высморкался. — И жрёт, гад летучий, по восемь овец в день! Старейшины в панике. Такими темпами, говорят, скоро вообще стад не останется!

— Ну д…

— Я им, говорю, — вы чего? Да ни один человек столько не съест! Обалдели, да? А они мне — а он в образе змея жрёт.

— Ядрёна-Матрёна, — только и смог сказать я.

Змею рассказ доставлял истинные муки:

— Зачем? Зачем восемь, а? — горько причитал он. — Ну обернись ты человеком, приготовь плов, шашлык, зелени возьми… Энергоёмкость же будет выше чем в образе. Ну⁈

Что тут скажешь?

— Э-э-эх! Давай, наливай!

Выпили.

— Ну, я взлетел, да… Лечу, да, ищу. И тут мне ка-а-ак кто-то даст в крыло! Чуть плечо не вывихнул, неприятно так! Я вывернулся, щиты поставил. Смотрю — а это мелкий такой змеёныш, на западе таких «вирм» называют — тоже змей, только без передних лап. Как эта шняга летает — непонятно. Ни крыльев, ни хрена. Шкурка яркая, лазурно-голубая с прозеленью. Пёрышки торчком. Но дура-а-ак… Кто ж на меня в моих же родных небесах нападает? Я ж на одну ладонь посажу…

— Другой прихлопну! — закончил я любимое присловье Горыныча. — Дальше-то⁈

— Да чё там… Сгрёб его в горсть, чуть сжал, да и бросил вниз. Думаю: если настоящий змей — не убьётся. Я, когда пацаном был, знаешь, сколько падал? О-о-о, не сосчитать. Постоянно в лубках ходил. Там же, понимаешь, вся моторика меняется, пока привыкнешь…

— Да понятно, свои сложности.

— Ну так вот. Грохнулся этот приблудыш в долину, анчар старый сломал. Лежит, стонет. Я спустился. Скинул образ, подхожу. Говорю: «Ну что, искал меня, паршивец? Ну, считай, нашёл. Что-то недоволен, смотрю?» Он снял облик, но знаешь, не по-нашему, а… как-то волнами, сперва словно рябью пошёл, а потом уж человек.

Да уж, Горынычу, я знаю, облик сложнее принять, здоровый слишком, а назад — раз, и готово.

— Человек-то обычный?

Змей нетрезво скривил губы:

— Паренёк… на вид лет пятнадцать. Одет не по-нашему. Точнее, почти и не одет. На жопе что-то намотано, сандальки кожаные, весь в браслетах золотых, словно девка какая, даже на ногах. Я говорю: «Э-э-э, кто ты? Что ты⁈ Зачем прилетел, на честных людей прыгаешь?» А он мне ва-ажно так отвечает: «Ты ответишь за свои слова и неуважение! Я — Кет… цаль… коатль, сын великой богини Чимальмы и величайшего мага руссов, Змея. И моя мать, и мой отец вырвут тебе сердце, подадут его мне на завтрак, а тело сотрут в порошок!»

— Опа! Прям вырвут и сотрут?

— Я тоже так спросил. А он губёшки пельменем сложил: «Ты уже дрожишь и боишься, летающий червяк! Правильно делаешь!» Знаешь, Димас, я прям озверел. Ну не в том смысле, что опять в зверя превратился. Чувствую, щас прибью гадёныша!

— Судя по тому, что ты тут, величайший маг Змей Горыныч не вырвал тебе сердце? — усмехнулся я.

— А!.. — Змей горько махнул рукой. — Тока хотел башку ему оторвать, он артефакт портала активировал. Провалились оба — а там солнце, зелень, море синее — короче, помнишь, мы по обмену ездили? Вот прям туда! И эта мразота как заорёт: «Мама! Великая богиня, к тебе взываю!» Не, ну нормально?

— А чего не побежал к мамочке-то?

— Так я ж его за шкиряк держу. Поддал ему пинка, чтоб не дёргался — тут небеса потемнели, тучи такие грозовые, и из ближайшей огромная рожа высунулась. Глаза белым светятся, искры летят! И как гаркнет, меня аж звуковой волной подвинуло: «Кто ты таков есть? Назовись перед смертью!»

— Назвался?

— А чё стесняться? Тихон, сын Михайлов, говорю. А сам все возможные щиты на себя вешаю, усилины, ускорители — всё что есть, ибо чувствую — дамочка серьёзная. Спрашиваю: «А ты кто есть такая, назовись перед смертным боем?»

— И?..

— Хрен вам! Ничего не сказала рыбка, просто ка-а-ак даст молнией мне по кумполу! Знаешь, что-то меня это совсем расстроило. Сначала мелкий говнюк мне мамой-папой угрожает, теперь эта психопатка здоровенная… Перекинулся в змея мгновенно. То ли по злобе, то ли чего напутал, аж двенадцать голов вместо шести выкинул! Одна огнём плюёт, другая кислотой, третья льдом, половина круговую оборону заняла — короче, полная автономия, удобно! Как давай мы с этой великаншей мослаться! В тучах трещит, молнии шибают! Но, чувствую, сильнее я. Вот как шарахну её, так она маленько меньше становится. А от плевков, огненных да ледяных с кислотными, ей вообще сильно плохело. В ближний бой пробился, извернулся, ка-а-ак дал ей хвостом по плечу! Она и полетела вниз, а пока летела уменьшалась, уменьшалась и доуменьшалась почти до нормального человеческого размера. Вбило её по пояс в каменную площадь, аж земля загудела. Плюхнулся я на пирамиду, помнишь, небось? Скинул облик, да пошёл к девке, на место падения.

— Жива хоть?

— Живёхонька! Торчит посередь каменной площади памятником имени себя. Подошел, присел на корточки перед ней, спрашиваю: «Что ж вы мамаша, за сыночком-гадёнышем не смотрите, не воспитываете? Его ж убить могут. Чем я, кстати, сейчас займусь!» А она головой мотнула, чтоб, значит, волосы назад, и говорит человеческим голосом: «Что, Змей, так и убьёшь сына?»

— Чимальма?

— Н-но. Говорит: «Что, Тихон, забыл, как кувыркал меня, пока друг твой в Великой пирамиде экзамен держал? Силы мужские, а память девичья?» Дал я ей руку, из земли вытянул, и пошли мы с сыном знакомиться, Кетцалькоатлем, язык сломаешь, Пернатым Змеем… Вот такая история, Димас. Сын уже взрослый, вырос без мужской руки, в боги себя записал с материнской помощью. А мы тут сидим в пещере, чачу пьём. Эх, бабы…

21. ВОПРОСЫ НАСУЩНЫЕ

ПРАВИЛЬНЫЕ ЗНАКОМСТВА

Итак, мы выдали управляющему Андрею указания, спустились во двор Пожарской усадьбы и уселись в «Призрак». Кузя чуть приоткрыл окно и погладил маленького бронзового дракончика, деловито взобравшегося на спинку его сиденья:

— Что, сразу к Змею?

— Поехали. Мало ли, может у них отношения между родственниками испортились, я мы тут губу раскатываем.

Змей, облачённый в пижаму с котятами и мягкие пушистые тапочки, сидел за столиком в своей личной комнате Кошевой лечебницы и рисовал.

— Здоро́во, старый греховодник! — я сел в кресло напротив, но не очень близко — очень уж активно полоскал Змей в банке с мутной водой свои кисточки. — Чего это тебя на художества потянуло?

— Митька!!! — обрадовался Горыныч. — Сам, живой!

— Да что бы со мной сделалось!

— Я ж, понимаешь, думал, что допился до розовых слонов… Хотел до тебя смотаться — Кош не пускает, замучал совсем своей терапией, — Змей вдруг подозрительно прищурился: — А девушка была? Азиаточка, с большими, — он причмокнул, — такими… глазами… М?

— Была-была. Напугал ты её до посинения, так что на взаимность можешь не рассчитывать.

— Жаль, жаль…

— Чего рисуешь, спрашиваю?

— А-а… Кош сказал проработать свои страхи… Мето́да, говорит, новая — арт-терапия.

— Арт чего?..

— Да… ерунду всякую нарисовал! — Горыныч поспешно смял листок и кинул в мусорку. — Ты ж знаешь — я горец, какие страхи, ара?

Он подчёркнуто бодро засмеялся, но я-то успел увидеть. На листочке маленького одноголового Змея гонял другой, двенадцатиголовый змей. Змеища. С большими-пребольшими… глазами, мдэ. Надо Кошу сказать, пусть что-то решает, у него башка большая.

— Слушай, Змей, мы ж к тебе по делу.

Я изложил выросшую передо мной проблему. В полный рост, можно сказать.

— М-да, дела-а-а, — протянул Змей. — Кешку-то* я давно не видел, лет… не знаю даже, сколько. Как совсем сплохело — точно не видались. Да до того ещё… — он склонил набок голову, задумчиво пошлёпал себя по благородной лысине. — Ладно, сиди — не сиди… Пошли, что ли?

*Это Кетцалькоатля, значит.

— Ты чего, Горыныч, забыл? Я ж у них пожизненно в чёрном листе прибытия!

— А-а-а, точно! Сердце Кинич Ахау! Ты, кстати, в курсе, что он именно из-за его потери раньше времени на пенсию ушёл?

— Сам Кинич Ахау?

— Ну.

— И где он?

— Говорят, шифруется где-то на малых островах, культик себе завёл — чисто для души, никакой кровищи, гулянка каждый день, толпы танцующих голых женщин.

— Прямо голых?

— Н-ну-у… какие-то там цветочные гирлянды на себя вешают, вроде бы. Но это не точно.

— А после — массовое совокупление?

— Не уверен.

— Ну и что это за культ? Нещитово.

— Считаешь, надо навестить дедулю и внести необходимые изменения в… э-э-э… процессуальную часть?

Кузя, слушавший наш разговор развалившись в кресле для солнечных ванн, только засмеялся.

— Обязательно внесём, Горыныч, — уверил я. — Но потом. Сегодня меня волнует вопрос жратвы. Ты же не хочешь стать причиной голодной смерти целой вотчины? А там детишки. Они будут слабо тянуть к своим матерям прозрачные ручки…

— Ой, перестань! — Змей вскочил. — Иду я, иду уже!

— Костюмчик только смени, — попросил я. — Не оценит ведь сынуля.

Змей сердито посмотрел на себя в ростовое зеркало и скрылся за ширмой, где стоял плательный шкаф, бормоча:

— А всё моя добрость…

Через пять минут он стоял перед зеркалом в блестящем костюме наследного горского князя, суровый и подтянутый.

— Ну всё, я пошёл. Если не вернусь…

— Но-но-но! Я тебе дам «не вернусь»! Все бордели ацтекские пожгу к херам! У меня теперь опыт есть.

— Какой-такой опыт? — Змей тревожно посмотрел в зеркало на меня, на Кузю. — Какой опыт, ара?

— Да я у себя в вотчине в прошлые выходные блудюшники чистил. Сжёг штуки три или четыре, не считал.

— Ты с ума сошёл? — Змей с усилием поправил горловину рубашки. — А девочки?

— Девочек вывел, конечно. Отправил усадьбу Пожарскую отмывать.

— Извращенец! — осудил меня Змей. — Ладно, я пошёл.

Не успел Змей шагнуть в портал, как дверь в коридор открылась, и вошёл Кош.

— Здравствуй, Дмитрий. И тебя тоже приветствую, Кузьма.

Пока мы кивали и желали ему тоже не хворать, Кош прошёл до рисовального стола Горыныча, достал из мусорки смятый бумажный шар, развернул, покачал головой, пробормотал что-то вроде «какой неприятный побочный эффект».

— Ты за дверью, что ли, ждал? — усмехнулся я.

— Я должен был прийти с ним побеседовать, — Кош поёжился, словно его заподозрили в чём-то неприятном. — Слышу — твой голос. И не стал заходить. Я, понимаешь ли, вообще-то, запретил ему порталы куда-либо ставить.

— А что такое? — я даже встревожился. Вдруг мы Зме́юшку на верную смерть послали? Что делать? Бежать догонять?

— Да боюсь, сорвётся. Не вышло бы рецидива.

— А-а-а… Ну, извини.

— Да что уж… Тебя тоже понять можно, за людей переживаешь… — Кош побарабанил пальцами по столу. — Знаешь ли, Дмитрий, пойду-ка я, — он аккуратно скомкал рисунок как было и положил обратно в мусорку. — Змей вернётся — ты не говори, что я заходил. А я представлю всё, как будто занят был, опоздал. Пусть он думает, что я про его отлучку не знаю, захочет — сам расскажет. Не будем его лишний раз… травмировать.

Экие у них тут сложности…

Кош ушёл, а мы с Кузьмой остались скучать.

— Бать, ты про заброшенные дворы что думаешь?

— Да уж всю думалку себе сломал. Если бы не недород, я бы смело на их место других посадил.

— Сманивать с чужих вотчин сейчас нельзя, — предупредил Кузьма, — дело подсудное.

— Это и раньше паскудством считалось, если ты помнишь.

— Так потому и закон придумали, чтоб крестьяне не перебегали. Где приписан — там сиди.

— Это понятно… — я, почти как давеча Кош, побарабанил пальцами по подлокотнику. — А против того, чтобы людей купить да на своей земле посадить, закона нет?

— Так нельзя человечков без земли покупать, пап.

— Это у нас нельзя.

— А папуасов привезёшь — уж они тебе нахозяйствуют!

— Нет, такой рабский торг нам не нужен. А скажи-ка, сынок, в Стамбуле всё ещё продают славян?

— Честно — не в курсе. Но если лихие людишки всё так же лютуют по югам — должны. Мужиков там только всегда было мало, если ты хочешь именно славян. Подозреваю, что предлагать опять же будут в основном эфиопов. А какие из эфиопов русские крестьяне?

— Да уж… — я представил перспективы. — Нет, негров рассматривать не будем. Ну… разве что каких-нибудь особо мастеровых. Так-то у нас кхитайцев своих через три года восемь тыщ в человеческое состояние вернётся. Если с расчётом на то баб подкупать? Не задуреют бабы за три года-то?

— А если старый император ошибся, и бойцы так терракотовыми и останутся — а у тебя восемь тыщ баб? Чё делать будем?

— Вопрос…

Мы ещё так и этак покрутили тему, и тут явился Змей, довольный, как боевой слон Александра Македонского, оставленный на постой в индийской деревне.

— Ребятушки, — он потёр руки, — папа ещё может!

— Что, Кешка таки не захотел делиться?

Змей фыркнул:

— Чтоб он добровольно чего-то захотел, небо должно на землю упасть! Выпендриваться начал, перьями трясти. Мол, подходим к нему без уважения… — Горыныч выглянул в коридор и крикнул кому-то: — Милочка! Принеси-ка нам чаю на три персоны, будь добра! — смёл одним махом краски со столика.

— Ну, а ты?

— Я говорю: «Э, ты забыл как с папой разговаривать, да? Посмотри, папа был слишком борзый, папе лишние головы прижгли, одну оставили! А ты? Тебе твою дурную бошку прижгут — во что есть будешь?» — Змей довольно засмеялся. — Будет вам и картошка, и кукуруза и эта… фасоль! Две недели продержитесь? Кош меня из своей богадельни выпустит, лично явлюсь, проконтролирую, а то Кешка опять выдрючиваться начнёт, я его знаю…

В двери коротко постучали, и въехала тележка, уставленная кружками и плошками.

— Ну что, по чайку?

— Слушай, брат, что-нибудь посерьёзнее конфеток там у тебя есть, э?

Змей критически оглядел поляну:

— Ва-а-ай, смотри: хачапури с сыром есть, чебуреки-беляши-и-и, самса с мясом барашка — хватит, э? Или шашлык-машлык заказать?

— Пойдёт, брат! — я подвинулся поближе к столу. — Кузя, у нас сегодня сложный вечер, налетай, дарагой. Тьфу ты, ядрёна-Матрёна, Змей, как подольше с тобой пообщаешься, так этот акцент и прёт…

ЕЩЁ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

От Горыныча мы поехали… нет, не домой. Точнее, машину мы загнали домой, в специальный павильончик под названием «гараж», недавно отстроенный во дворе городского особняка. Такая удобная штука! Я сразу предупредил, чтоб в моё отсутствие никто в этом гараже не ошивался — не хотелось бы человека переехать. А возвращаться порталом прямо в гараж (и также выезжать оттуда, не открывая ворот) очень удобно оказалось!

Вот и сейчас мы въехали на отведённый для «Призрака» прямоугольник, закрыли машину и… тут же шагнули малым порталом в Академический двор — ближе ко входу в тренировочную зону, где пространственная магия ещё более-менее работала. Вокруг было сумрачно и совсем пустынно.

— Вон она подъехала! — сказал Кузьма и бодро обратился фибулой.

Да, сегодня мы с Момоко собирались повторить эксперимент со Святогоровым ложем, но уже без Кощеевых капсулок, а то у меня в прошлый раз чуть крыша не улетела.

Момоко сегодня была в довольно длинном плащике — всё-таки сентябрь за середину перевалил, по вечерам прохладно, мёрзнет она, наверное. А вот когда мы только зашли в музей, обнаружилось, что под плащиком на ней было надето восхитительное ничего.

— Так. Только не здесь! — мне пришлось приложить усилия и взять себя в руки. — Нам надо добраться до источника, иначе не видать тебе сияющих глазок.

— Тогда пошли скорее! — Момоко схватила меня за руку и поволокла в избушку с целеустремлённостью тарана.

Да я, в общем-то, и не сопротивлялся.

И было хорошо. Во всех отношениях, да. Пусть скачок не такой существенный, не двадцать единиц прибавка, а пятнадцать — зато и ощущения нет, как будто мозг вынули, хорошенько взбили, а потом обратно в голову заправили. И ушла Момоко вполне своими, пусть и слегка трясущимися, ногами. И даже дорогу из-под ресниц слегка подсвечивала.

Приближались очередные выходные. Я решил, что после опыта своей вотчины в Салтыковские деревни подавно не хочу на ночь глядя соваться, и выезд отложил на раннее утро субботы. Вечер пятницы посвятил больничке и двум бронзовым вивернам. Со всех сторон молодец.

САЛТЫКОВСКИЕ

На самом деле, пора перестать называть мои новые имения таким образом. Никакие не Салтыковские, Пожарские — и точка!

Поскакать в своё время по Русскому царству мне пришлось изрядно, так что не в сами деревни, конечно, но так, чтобы до них оставалось час-два пути, портал я поставить мог. Состав экспедиции был почти прежний: Мы с Кузьмой в «Призраке», шофёр с Фёдором — в грузовике, девять бронзовых волков (в кузове) и сегодня вместо двух помощников, оставшихся в Засечине — шестеро терракотовых воинов. Трое сели с нами, трое — в кузов грузовика. Я открыл портал недалеко от небольшого городка в Омской губернии, убедился, что грузовик благополучно проследовал за мной и свернул переход. Покатили на север. Кузя держал в руках папку с документами, картами дорог и прочими важными бумагами:

— Что характерно, все пять деревень находятся далеко за Уралом.

— Ну а как ты хотел? Чтоб тебе жирное место отдали поближе к столице, да где всё в ряд выстроено? И то я удивлён, что так быстро пять деревень нашли, чтоб дворов было не менее трёх сотен.

Кузя тряхнул бумажками:

— Меня посетила гениальная и неприятная для нас мысль.

— Меня она тоже посетила. Что на деле всё может оказаться вовсе не так красиво, как в бумагах?

— Ага. Дай-ка я проверю… — он порылся в папке. — Ну вот. Самой свежей ревизской сказке* шесть лет. А есть которой девять! Поди знай, что там в натуре деется…

*Документ, представляющий собой

нечто вроде локального акта

переписи населения.

— Приедем — увидим. Первая сравнительно недалеко, минут двадцать всего ехать.

22. БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

ОМСКАЯ ОБЛАСТЬ

Итак, радовало хотя бы то, что в деревеньке Ляпляково не засеивали землю дурнотравьем. Здесь были нормальные поля, выпасы, по которым пока ещё прохаживались не загнанные на зиму в стойла стада коров, и даже крошечный общинный сахаросвекольный заводик. Только вот из трёхсот пятнадцати значащихся в ревизской сказке дворов сорок семь были заколочены — а крестьян, оказывается, целыми дворами переселили по государеву приказу на южную границу, организовав нечто вроде полувоенных поселений для защиты от набегающих степняков. Подобная картина наблюдалась и в Брыжкино — деревне, отстоящей на полтора часа езды от этого места. Тоже пятнадцать процентов населения как корова языком смела. Государев живой налог, по указу. А то, что переписи с тех пор не проводили — так срок не подошёл, десяти годов не истекло.

— Вот, вроде, и по закону всё, — хмуро сказал Кузьма, когда мы нырнули в следующий портал, — и по документам всё верно — вот они, дворы. А что они пустые — так никто не обещал, что полные будут.

— Да ладно, не ворчи. Люди живут, детишек рожают. Заселят и эти дворы. Да уже бы заселили, если б какой-то дурак не велел им чужое не трогать. Смысл? Как будто переселенных кто-то вернёт. Да и отношение к хозяину земли соответствующее.

Узнав, кто мы такие, сразу откуда-то выбегали нарядные молодки с караваями на расшитых полотенцах — всё честь по чести. От предложенных кушаний мы там отказались — только от своего стола недавно, но от пышного хлебушка я для порядка отщипнул — хорош.

— И всё-таки неприятно чувствовать себя так ловко нагретым, — посетовал Кузьма.

— Зато старосты нормальные.

Это меня особенно радовало. Серьёзные, деловитые мужики, хватка хозяйственная. В обеих деревнях я велел излишками не расторговываться, обещав скупить всё, что сами не съедят, пусть даже по цене вдвое выше ярмарочной — заморское-то зерно не посеешь, не вырастет оно у нас или вырастет, да не вызреет.

ПО ЕНИСЕЮ

Из Омских окрестностей скакнули в Красноярские. Третья деревушка была рыболовецкая.

— Приехали, однако? — спросил Кузя. — По карте — всё.

— Да, дальше почелночим.

Я съехал с дороги в пыльные бурьяны, следом пристроился грузовик. Все выгрузились и со сдержанным любопытством озирались по сторонам.

— Гористо тут, — высказался Фёдор. — А деревня-то где?

— До деревни дороги нет, только по реке. Если верить карте, около двадцати километров. Можно попытаться в городке кораблик какой-нибудь нанять да на нём черепашиться, а можно как мы — прыгать в зону видимости. Енисей — река широкая, по берегу большие шаги можно делать, километра по два, а то и по четыре. Фёдор, на тебе каждый раз пригляд: чтоб никого не потерять. Искать сильно несподручно будет, обратно большим шагом шагать будем, сразу сюда.

— Понял, ваша светлость.

— Хаарт, двоих ребят для присмотра за машинами оставь, — я, конечно, размытие на них поставил, но мало ли. — И пошагали!

До деревни Большие Сети пришлось сделать шесть портальных шагов. Последний — на пределе возможности. Предупредил Кузю: «Я пустой».

«Подзарядить?»

«Нет пока. Посмотрю, как Горушевы приборы справляться будут».

Настроение у меня было вполне неплохое. Сегодня я объявил перерыв от каналорасширительных уколов, меня не тошнило, и я внезапно осознал, какой это замечательный повод для радования жизни!

У берега возились с сетями мужики, увидели нашу вываливающую из портала компанию — рты поразевали.

— Это кто ж вы такие будете? — справился с оторопью один из рыбаков.

— А это нынче — хозяин сего благословенного места, — весело отрекомендовал меня Кузьма, — сам князь Дмитрий Михайлович Пожарский, с сопровождением.

Мужики стянули шапки и закланялись, сходу начав скорбно жаловаться, что место не особо и благословенное.

— Пойдёмте-ка осмотримся, — остановил их я, — с ревизскими сказками сверимся да поглядим на ваше житьё-бытьё. Там и расскажете свои беды-несчастья.

— И пожрать бы чего-нибудь неплохо, — многозначительно намекнул Кузя. — Его светлость когда сыт — он сильно благодушнее, чем когда голоден.

— Это мы мигом! — старший кивнул совсем молодому пареньку, и тот зайцем помчался к выстроившимся выше по берегу домам.

В общем, встречали нас и караваем, и накрытым столом. Рыбы царской во всяких видах — завались! Наелись, как те тузики.

— И чего ж вам, люди хорошие, неладно живётся?

И услышали от мужиков драматическую повесть. Река давала рыбу щедро — ловить не переловить. Только далеко деревенька получилась… да от всего, чего угодно. Дорог (в чём мы лично убедились) нет. Всю рыбную торговлю под себя несколько купцов-рыбопромышленников забрали. Сговорились меж собой, мерзавцы. Покупные цены на рыбу держат низкие, и с каждым годом всё ниже, совсем уж гроши предлагают. А хочешь купить что — снасть или продукты — так ломят даже не втридорога, а в пятеро-семеро, да и за тем ещё до ближайшего городка грести.

— Сами-то не сеетесь? — уточнил Фёдор.

— Неугодья для пашни, — пояснил староста. — С огородами ещё изгаляемся, картопля вот неплохо растёт, вместо каши приспособились. А без хлебушка грустно.

И тут с хлебом затык. Да ещё переписали их каждую семью как отдельный двор, даже если сыновья от родителей не отделились — чтоб, дескать, от уплаты денежного оброка не увиливали.

Так. С этими, похоже, разгребаться особым манером надо. И начнём с денег, которые мимо наших рук плывут.

— Рыбу забирать теперь Фёдор будет, — Фёдор, услышав о таком повороте дела, страшно удивился. — По реке нам без нужды плавать, напрямую в Москву сдавать будете. Думайте, как сохранять: коптить ли, солить, потому что чаще, чем раз в неделю вряд ли сподручно будет. Бочки какие, соль, прочее что для заготовки потребно — всё Фёдору записать.

Управляющий поднял ладонь:

— Позвольте, ваша светлость? — я кивнул, и он деловито обернулся к старосте: — Ежли у вас бабёнки в лес по ягоду бегают — мы б и ягоды взяли, вещь пользительная, да и на пастилу отлично идёт. Заготовленное всё не россыпью, а сложить в одну телегу, да с описью, — он слегка запнулся: — Грамотные есть?

— Я грамотен, — солидно ответил староста, — да почти все мужики разумеют.

— Отлично. Также к собранному список вам потребного приложить: чётко, по пунктам.

— И если вдруг у вас из-за этого с местными проблемы начнутся, — прибавил Кузьма, — не стесняйтесь, а сразу князю пожалуйтесь. Он своих людей никому обижать не дозволяет, ни каверзы чинить.

Мужики многозначительно переглядывались, а я прислушивался к ощущениям и внутренне хвалил Горуша: проводник с мелким накопителем в паре работали отлично, маны набралось уже столько, что и на портал до машин хватит, и на следующий — уверенно. Фёдор забился на дату первого пробного рыбного портала, сделал в своей пухлой амбарной тетради, с которой нигде не расставался, какие-то пометки. Пора и честь знать.

Рядом с машинами сидели волки. Деловая пчела собирала пыльцу с жёлтого донника прямо у них под носом — и это был единственный нарушающий тишину фактор.

— Ну что, — Кузьма развернул карту, — дальше на восток?

Этаким темпом мы за один день все пять деревень успеем обскакать!

СУХОЙ РАСПАДОК

Большие Сети мы покидали в благостном расположении духа. Почему-то казалось, что всё у рыбаков наладится отлично — с Фединой-то практической хваткой.

Никаких знакомых городов близко к точке расположения деревни Сухой Распадок не было. Да там вообще ближайший город чуть не в сутках пути, зато…

— Вот тут я бывал, — я ткнул пальцем в карту. — Это, Кузьма, ещё до твоего рождения было. Ярена тогда металась по всей Сибири, место силы себе искала. Как же! Кош на Байкал зачастил, Горыныч по наследству на Кавказе, я к корням Уральских гор свои копилки пристроил, а она — вроде как не пришей кобыле хвост.

— Значит, здесь источник энергии выходит?

— Небольшой. Потом она помощнее нашла, но место я помню.

Мы выкатились из портала на странное место. Это был узкий, метров в сто, и длинный распадок меж двух крутых сопок, сплошь засыпанный серой, гладко обкатанной галькой. И вопреки названию распадок был как раз-таки мокрый. Ровно посередине каменной подложки тёк ручей — расползшийся вширь насколько можно, местами чуть не на половину плоского пространства, но мелкий, курице по колено. Здесь было гораздо холоднее, чем во всех предыдущих деревнях, и гораздо ближе к вечеру. А из-за того, что солнце уже зашло за гребень западной сопки, здесь было ещё и сумрачно.

— Оно? — Кузьма указал в окно на выбеленный лошадиный череп и несколько сложенных пирамидками широких камней рядом с ним.

— Да тут всё — оно, энергия вдоль распадка течёт.

— Мрачновато. И чувствуешь… странным тянет? Как будто здесь некроманты пошаливают.

Ощущение действительно было. И оно мне тоже не нравилось. Диких стихийных некросов ещё в моё время на принудительное окультуривание в Академию отправляли, а тех, кто не хотел — выкашивали. А с другой стороны, они ведь за восемь веков могли и заново расплодиться, правильно?

— А чего это они встали? — спросил вдруг Кузя.

Я глянул в зеркало заднего вида — впрямь, стоит грузовик. Из кузова уже и кхитайцы выглядывают.

— Ну, пошли проверим.

Картина в кабине вырисовывалась странная. Фёдор сердито уговаривал шофёра ехать, а тот только трясся и мотал головой: «не хочу» да «не могу». Я открыл дверцу и сразу почувствовал едва уловимый характерный запах. Коротко свистнул, заставив парня обернуться, и уставился в его расширенные от ужаса зрачки:

— Скажи-ка, Добраша, фамилию Чернышов ты взял наследственную? У вас в роду у всех шерсть чёрная? На пальцах вон пробивается.

Он с ужасом посмотрел на свои руки, судорожно вцепившиеся в руль… и издал тихий скулящий звук — больше не смог бы, хватка у Кузьмы больно крепкая.

— Кучно пошли, — с видом исследователя высказался Кузьма, — второй экземпляр за месяц.

— Подозреваю, ты ещё насмотришься. Отпусти его маленько хоть, спросить хочу. А ты, Фёдор, выйди из машины, вдруг он руками махать начнёт. Снесёт тебе полбашки, где я такого управляющего ещё найду?

Оборотень сипло дышал и исходил холодной испариной.

— Ну?

— Я не могу туда ехать. Потом скажут, что я вас нарочно туда заманил… И вам не надо. Уходить вам надо, пока можно. Луна нынче полная…

И впрямь, над восточной сопкой поднималась луна, круглая и жёлтая, как головка сыра. Но меня интересовало другое.

— Как же ты у нас-то оказался? Не казачок ли ты засланный?

Добраша испуганно замотал головой.

— Как в Москву попал?

— Из рода сбежал.

— Прямо-таки сбежал? Сам? И никто из старших тебя не догнал да не вразумил?

— Я мелкий был. В барахле у приказчика приезжего спрятался, в тюках с мехом, так до города никто и не заметил, а там сразу в поезд погрузили. Гремело страшно, я и вылезти боялся. Думал, с голоду помру.

— Не помер, — сердито сказал Фёдор.

— М-м, — оборотень мотнул башкой. — На третий день в наш вагон ящик с копчёными колбасами загрузили. Я и, — он пожал плечами, — подъел маленько.

— И что, прям-таки до Москвы доехал? Да отпусти его, Кузьма, никуда не побежит.

— Не, во Владимире взялись ящик сгружать, заметили следы. А я наелся да уснул в шкурах. Маленький был, говорю же. Хорошо, в человеческом теле, а то прибили бы меня там же. Смотритель за шкирку встряхнул, говорит: «Откуда ты, с какого городу-деревни?» А я и не знаю. «Родня где?» Я и ляпни, что все померли. Почесал мужик в затылке, да и сдал меня в городской приют. Я сперва удрать хотел, а потом думаю: кормят-поят, хоть худо-бедно. На куски рвать никого не понужают. Учат. К книжкам я пристрастился. А потом к профессии стали приставлять, я на автомобили напросился. Механика, управление. Три года за то в училище отслужил, науку отработал.

«Удивительно, — сказал Кузя, — но он не врёт».

— А чего от семьи-то сбежал?

Добран поёжился.

— Крови я боюсь.

— Да уж, так себе особенность для оборотня.

То-то он в Засечине чуть в обморок не падал.

— И кого гоняют?

— Людей, — хмуро буркнул Добран. — Где берут — не знаю. Тайга большая. После старшие приносили иногда жёлтый блестящий песок играть и камешки.

— Золото? — удивился Кузьма.

— Может, и золото. Утверждать не возьмусь.

«Получается, старателей ловят?»

«И охотников. Шкурки, думаешь, сами выделывали?»

— И что, каждое полнолуние загонная охота?

— Может, и не каждое. Но когда охота, каждый раз луна совсем круглая была.

Да уж, воспоминания очень примерные.

— Со скольки лет, говоришь, дома не был?

— С пяти где-то, то ли с четырёх. Как начали приучать к охоте, так и настрополился сбежать. Но эту долину я хорошо помню. Раз залез на сопку и смотрел. У леса выпускают, через моховое болото — и сюда. У черепа всегда догоняют. И… — он передёрнулся, — едят. Я тогда и решил, что уйду. Не хочу я зверем быть. Знаю, против природы не попрёшь, но можно ж оленя задрать или порося, зачем человека-то?

Где-то на самой грани слышимости проскользнул протяжный, одинокий вой. Очень похожий на волчий, но если знать — не перепутаешь.

— Так. Добран, садись-ка в машину. И ты, Фёдор, тоже садись. Домой едем.

Мы выскочили порталом на Пожарский двор. Я указал на оборотня:

— Не обессудь, но до моего возвращения ты сидишь под замком. Вдруг у тебя от избытка чувств мозг переклинит? — я кивнул десятнику кхитайцев: — Отведите его к себе в казарму, пусть с вами отдыхает. Глаз не спускать. Начнёт в волка превращаться — пришибить без затей. Будет спокойно сидеть — не трогать.

— Будет сделано, господин.

— Добраша! Не дурить, понял?

Шофёр понуро поплёлся за охранниками.

— Кузьма, волки — вы со мной.

— Возвращаемся? — обрадовался Хаарт.

— Конечно! В своих имениях я буду наводить порядок железной рукой. Или хотя бы бронзовой. Чао Вэй!

— Я здесь, господин, — отозвался сотник из-за плеча.

— Сорок бойцов оставь на охране, остальные — сюда, живо.

Спустя три минуты мы вновь стояли в каменистом распадке, ниже по течению ручья — как раз там, где сопки сходили на нет, открывая вид на округлую долину, ложе которой начинало плавно уходить вниз, а камни — обрастать тёмным, похожим на бурые подушки мхом. Дальше, я знаю, расстояние до твёрдой опоры всё больше и больше, а толщина моховой подушки доходит до нескольких несколько метров, словно озеро из мха. Нигде больше такого не видел. Но волновал меня не столько природный феномен, сколько перспектива потерять в этих мхах почти всех моих тяжёлых воинов. Тут и человек-то проваливался.

— Боюсь, нас даже снегоступы не спасут, — пробормотал Кузьма, — да и не успеем мы их наделать.

Так же, как не успели бы пробить в моховой яме проход — пробуриться за пять минут на два километра вслепую — не самая блестящая идея. Можно было огнём шарахнуть, но я боялся ненароком зацепить сегодняшнюю «дичь».

Вечер сгущался. Мы вглядывались в противоположный край долины, где поднимался тёмный и совершенно непролазный на вид лес. Дремучая тайга, без дураков. И где-то там, в глубине этого леса, сидела обозначенная на карте деревня. Или следовало называть её логовищем?

Вой раздался гораздо ближе, сразу на несколько десятков голосов, и к ним прибавлялись всё новые и новые, более молодые и высокие. Оборотни обходили моховое поле широкой дугой. Скоро должны появиться и жертвы…

— Вон они! — Кузьма подобрался, указывая на кромку леса. Бронзовые волки приподнялись, настораживая уши.

Мужиков было трое. И, похоже, у одного из них что-то с ногой, сильно припадает на левую сторону. Товарищи, однако же, не бросали его, волоча на себе.

— Может, мы обойдём краем моховой ямы, князь? — хмуро спросил Хаарт. — Или ты предпочтёшь стоять и смотреть, как их будут рвать на части?

— Да щас!

23. ЛУЧШЕ Б ОНИ С КАРАВАЕМ ВЫШЛИ

СХВАТКА

Поглазеть на изощрённое издевательство в мои планы никак не входило. И ждать, пока бегущие преодолеют моховую долину (если вообще преодолеют в такой сцепке) я тоже не хотел. Мало ли какие у Добрана детские воспоминания. Может, стая сегодня не захочет до распадка терпеть? А выхватить добычу у волка из-под носа гораздо менее проблемно, чем вырывать её уже из пасти.

— Чао Вэй, на счёт «три» я открою портал, приготовьтесь людей выдернуть сюда.

Незачем нам по зыбучим мхам корячиться, если можно сделать всё проще и эффективнее.

— Раз… два… три! — я поставил короткий портал — от меня до трёх бегущих мужиков, и они практически упали в него, подхваченные терракотовыми воинами. Накинул на выдернутых (о спасении уверенно говорить рано) запасной щит. — Прикрывать!

Кхитайцы оттеснили мужиков к крутому боку сопки и обступили полукругом. Загонный вой как будто запнулся, но почти сразу взвился с новой силой и яростью. Стая негодовала. Кто-то посмел отобрать у них игрушку!!!

— Очень большая стая, — сказал Кузьма. — Сотни полторы голов.

— Похоже, молодняк привели, на подранках тренироваться. А тут мы. Сколько лет их, интересно, по носу никто не щёлкал?

В приближающихся голосах слышалось желание немедленно покарать всех, кто посмел вмешаться в «детскую охоту», а поверх — возбуждённое повизгивание молодняка, осознавшего, что кроме подбитой добычи будет и другая — настоящая.

Оборотни (как положено, гораздо более крупные, чем простые волки) обходили по бокам, забирая троих мужиков в кольцо. Остальных они пока не осознавали как противников — ни замерших терракотовых воинов, температурой и запахами абсолютно сходных с обожжённой глиной, ни неподвижных бронзовых волков, ни меня, до времени скрывшегося под размытием (а если и могли учуять мой запах, то не понимали, откуда он исходит). Волколаки видели только троих, сжавшихся у бока сопки. И бросились, не сомневаясь.

Не знаю, каков был первоначальный план матёрых «учителей» — возможно, они хотели оттащить свою «наживку» в сторону, чтобы продолжить учебную охоту, но холодная глина внезапно превратилась в шестьдесят слаженных бойцов. Первый же сунувшийся оборотень подавился своим рыком, отлетел, вскочил на ноги, отряхнулся… Секундное недоумение стаи сменилось вспышкой остервенелой злобы.

Они обнаружили противника! И, как им казалось — главного виновника сбившегося привычного ритма. Оборотни кинулись на кхитайцев, прорываясь вплотную несмотря на град ударов, терзая пластичную терракоту. Где-то в центре мелькали бронзовые волки Хаарта. Рык, визг, крики, чавкающие звуки разрывающейся плоти и глины… Я пытался высмотреть старших. Мимо пролетела вырванная глиняная кисть. Так, пора вмешиваться, потом разберём, кто тут главные. Я поправил щиты и протянул руку:

— Кузьма, бич! — кнутовище легло в ладонь, а длинная плеть развернулась и закачалась, словно прицеливающаяся змея. — У этих не грех забрать всё до капли.

— Раз!

Первый удар выхватил из каши крупного седоватого волколака. Никаких сантиментов. Никакой аккуратности. Кузьма грубо выдернул из энергетической структуры оборотня всё, что смог. Серая туша, только что наседавшая на кхитайца, мгновенно превратилась в иссохший труп, обтянутый шкурой.

— Два!

Ещё удар — ещё труп.

— Три! — считал Кузя. — Четыре!.. Пять!..

Приободрившиеся кхитайцы начали на этом участке передавливать. Видя такое дело со склонов сопок посыпались ещё волколаки — молодые, бо́рзые, почти взрослые, но ни разу в своей жизни не встречавшие отпор. Опыта свалок у них было меньше, зато их самих — много, очень много.

«Кузя, матёрых вышибай!»

На десятом контур бича начал светиться зеленоватым.

«Сбрасывай в моховое болото!»

Плеть извернулась, и с конца её сорвалась зелёная молния, ударила в моховую чашу, заставив её вспыхнуть огромным чадящим костром.

«Не копи больше, через раз жги!»

«Понял!»

— Одиннадцать!

Очередная волколакская мумия упала под ноги сражающимся.

— Двенадцать!

Набравшая энергию плеть сконцентрировала ману на конце и выплеснула на серую оскаленную тень, захлестнув её огнём. Оборотень подавился рыком, взвыл, покатился по траве…

Когда мы с Кузьмой дошли до тридцати четырёх, картина боя начала напоминать избиение оборотней. Я заметил несколько серых теней, вырвавшихся из кольца и метнувшихся к сопкам. «Кузя, вон тем добавь!»

Бич успел опуститься на волколачьи шкуры ещё трижды, когда бегущая группа скрылась за буграми.

«Щенков уводят», — сказал Кузьма.

«Разберёмся. Моховую долину куполом прикрой, незачем, чтоб пал на лес пошёл».

МЕШАНИНА

Я вызвал несколько ярких светляков, а то в распадке стало совсем уж сумрачно — и правильно сделал, потому что в темноте бы точно наступил на оторванную терракотовую голову. Вот и первые потери… Я присел и узнал Чао Вэя.

— Да ядрёна-Матрёна!

В первых рядах, поди, сражался…

Голова бойца вдруг открыла глаза:

— Господин князь!

— Ух ты! — я поскорее подхватил его с земли.

— Не будет ли излишне дерзкой моя просьба, но я просил бы вас приставить меня на место. Я опасаюсь, что кое-кто из моих ребят может сделать это не самым должным образом, и мне придётся смотреть всё время немного в бок.

Или назад, если найдётся какой-нибудь юморист.

— А я-то уж собрался тебе почётный курган насыпать! Пошли, боец, отыщем твоё тело.

Кузьма вернулся с моховой гари и добавил нам иллюминации.

— А ветер в сторону волколачьей деревни. Не сбежали бы.

— Не успеют. Давай-ка оборотней проверь, остатки энергии у всех забери, а то не верю я в их готовность сдохнуть.

— Согласен, при их-то регенерации.

Кузя деловито закружился над местом битвы. Кхитайцы тоже оттаскивали и складывали в ряд усохшие, обгорелые и изрубленные туши, но больше с целью отыскать в хаосе и мешанине оторванные конечности (и приставить их на место, поразительный факт!). Голова Чао Вэя в моих руках деловито покрикивала и раздавала указания. Из темноты вынырнул Хаарт:

— Стая пошла на запад. Около десятка взрослых самок и до полусотни молодняка.

— Идите по следу. В бой не вступать, наблюдать. Если увидите зелёную вспышку — значит, нам нужна наводка, кто-то должен подать голос.

— Сделаем!

Бронзовые волки исчезли в накатывающей ночи.

У меня осталось последнее здесь дело — трое мужиков, которые так и сидели, прижавшись к каменистому откосу, ни живы ни мертвы. Кузьма уже стоял рядом:

— У одного драная рана на ноге была, специально его порвали, чтоб плохо бежал. Я смертушку оттуда вынул. Ты б ещё исцелением прошёлся, а то после волколачьих зубов…

— Да понятно, — я присел рядом с мужиком. — Руку дай. Да не трясись! Надо было бы убить — кто б с тобой возился? Кто такие? — спросил я сразу троих, чтоб говорить хоть начали, а не клацали зубами за просто так.

— Старатели мы, господин, — пробормотал правый (вроде бы, постарше), заворожённо глядя на мои руки. — По зароку с боярами Салтыковыми на тёплый сезон подряжались на их золотоносных ручьях золотишко мыть. По уговору, третья часть — им, остальное — нам. Они же и снаряжение выдавали, и сухари…

— И они же, скорее всего, вас оборотням продали, — сказал из-за плеча Кузьма. — Волколакам развлечение, а Салтыковым — всё золото, зачем им с вами делиться?

Я поднялся и с сомнением посмотрел на троих старателей:

— Версия требует подтверждения, и мы вскоре узнаем, правильно Кузьма предположил или нет. С вами что делать?

Средний продолжал трястись, аж зубами стучал.

— Простите великодушно, господин хороший, — начал левый, — с брательником-то моим что, Саввой? На третью ночь волком оборотится? Аль как?

— Никем он не оборотится, вот ещё! Если б каждый укушенный волколаком становился, от них бы уже плюнуть некуда было.

— Не поверят нам, — отчаянно замотал головой правый. — Скажут: всех покусали, иначе от оборотней не уйти…

— Прибьют, — согласился левый.

— Да отправь их к Кошу, — предложил Кузьма, нетерпеливо притопывая ногой. — Пусть проверит и справку даст.

— Это куда? — переглянулись мужики.

— На Байкале есть лечебница.

Старатели снова испугались:

— Эва! Там такие цены, не по нашим карманам!

— Вас примут со скидкой, — пробормотал я и открыл портал в коридор напротив комнаты Горыныча, постучал в дверь.

— Да? — скорбно откликнулись изнутри.

— Открывай, дело срочное!

Змей мгновенно распахнул створку.

— Ух ты! Это что?

— Этого оборотни покусали, а эти с ним. Оставляю на ваше попечение.

— Кош! — крикнул Горыныч через плечо. — Иди, тут тебе пациентов укушенных притаранили.

— За мой счёт.

— За счёт князя Пожарского! — громогласно передал в глубь комнат Горыныч. У старателей от этой информации глаза по пятаку сделались.

— Кончай цирк, я там ещё не всех оборотней упрессовал.

— Как⁈ — Змей воздел к потолку руки. — Без меня⁈ Кош, принимай этих доходяг, я скоро! — он затолкал старателей в номер, захлопнул дверь и втиснул меня в портал: — закрывай скорей, пока он не прибежал!

Я представил, как вытянется лицо Кощея, когда в коридоре он не обнаружит никого, и тихо заржал.

— Ладно, пошли.

ВЫПУСКАЙТЕ ГОРЫНЫЧА!

В распадке стало совсем темно.

— Ни фига мы следов не увидим, — проворчал Кузя. — Сигнальный файербол пулять? По звуку пойдём.

И тут у меня всё сложилось.

— Горыныч, ты летать-то можешь?

— Если не быстро и не высоко.

— Не высоко насколько?

— Строго по формуле. Ниже облака ходячего.

— Но выше леса стоячего?

— Ага.

— Свет наш ясный! Как хорошо, что ты с нами пошёл!

— А чё это, э? — с подозрением отнёсся к моему энтузиазму Горыныч.

— Слушай мой шикарный план: Мы не знаем, где волколакская деревня, но по следу ушли наши засланцы. Мы зажигаем сигнальный файербол, они подают звуковой сигнал голосом — и ты летишь на звук. И оттуда открываешь нам портал!

— Вах! — восхитился Змей. — Я всегда в тебя верил! Подписываюсь!

— Кузьма, поджигай!

Горыныч был счастлив, как карапуз, получивший новую игрушку. На вой бронзовых волков он рванул почище форсированного драккара, и спустя буквально три минуты мы увидели, как за лесом поднимается огненное зарево.

— Как бы он без нас всё не спалил, — забеспокоился Кузьма, и тут Горыныч открыл портал.

— Давайте, давайте, проходите, гости дорогие, подсаживайтесь к нашему столику!

Тоже со своим размножением личности устал в одиночестве сидеть, бедолага.

Мы вывалили на некое подобие площади, организованное посреди посёлка, составленного из тёмных приземистых домов. За домами горело и дымило.

— И чего ты устроил?

— Так они бежать наладились, — Змей слегка пожал чешуйчатыми плечами. — Я прошёлся по кругу, кусты да камыши подпалил.

— Зажжёшь тайгу — как тушить будем?

— Не-е-е, это ж остров, а вокруг — озерцо мелкое. Не загорится.

Я оглянулся. М-да, хаос в полный рост.

— Ну, давай тогда, гаркни нечеловеческим голосом, чтобы сюда ползли. Не выкуривать же их из домов, в самом деле?

— Это можно, — согласился Горыныч, интеллигентно откашлялся, да как рявкнет: — ВСЕМ ВЫЙТИ ИЗ СУМРАКА!!! Владетель земель сих, князь Пожарский, требует всех пред свои светлы очи! А КТО ОТКАЖЕТСЯ — ТОМУ Я ДОМА́ ОГНЁМ ПОЖГУ, САМИХ ПОТОПЧУ, ДА ДЕТИШЕК ИХ В ПОЛОН ЗАБЕРУ! А ОТ ДЕРЕВЕНЬКИ ВАШЕЙ ОДНО МОКРОЕ МЕСТО ОСТАНЕТСЯ!!!

Кхитайцам заявление понравилось — эдак они меж собой многозначительно начали переглядываться, дескать — и господин наш молодец, и друзья у него — о-го-го! А вот Кузька неожиданно покраснел, надулся и начал хрюкать.

— И чего ты, сынок? — кисло спросил я его. — Расскажи нам, старым дядям тоже хочется посмеяться.

— П-х-х-х-х… — стравил воздух Кузька. — Я просто подумал, что если Горыныч всех тёток здесь потопчет, то мы имеем возможность получить новый вид оборотней — волк чешуйчатокрылый. Или просто чешуйчатый, как вариант.

Змей неожиданно приобрёл цвет наливного яблочка — сквозь родной зелёный вдруг пробился ярко-розовый румянец — и затоптался:

— Э-э-э… Ну я же совсем не это… Как же… Может, им подробнее объяснить?

— Да не надо ничего объяснять, Змеюшка! К тому же — вон, выползают.

Горыныч обернулся, увидел встрёпанных баб, позади которых жались выводки, критически склонил голову вправо, потом влево…

— А ты знаешь, Кузьма, твоя гипотеза довольно интересна…

— Но-но! — остановил его я. — Ты помнишь, что тебе Рюрик после Кешки сказал? И даже указ выписал!

— Чтоб никаких межвидовых экспериментов на территории Русского царства, — Горыныч вздохнул. — Но есть ведь современные методы контрацепции…

— Не доводи до греха.

— Ладно, ладно, молчу.

КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ

— Чао Вэй!

— Да, господин?

— Сколько оборотней осталось в распадке?

— Семьдесят восемь, господин.

— Избы проверить, вдруг там старики-старухи лежат. Всех переписать. Хаарт где?

— Периметр охраняет, господин. Я выделил ему два десятка воинов в поддержку.

— Хорошо.

— Бать! — Кузьма грохнул передо мной здоровенный чурбак. — Присаживайся! Стульев у них нет, это — лучшее из того, что было.

Я оглянулся на деревню. Между избами деловито сновали кхитайцы. Что-то записывали в невесть откуда взявшихся табличках — глиняных, наверное? И, подозреваю, иероглифами. Ладно, потом посадим одного грамотного с Фёдором, переведут в русское письмо.

— А чего мы тупим-то? Эта байда надолго. В прошлый раз ты нас, ара, чаем поил, сегодня мы тебя угостим, — я открыл портал и оказался нос к носу с мелкой троицей — Стешкой, Фимкой и Котькой. Все трое дружно ойкнули и вытянули шеи:

— А чего это у вас?

— А… — я махнул рукой (вроде как — да ничего особенного), — это мы со Змеем Горынычем…

— Здрассьте, — вежливо помахал лапой Змей.

— … деревню оборотней к порядку приводим. Проголодались вот. Бегите-ка в кухню, да скажите, чтоб через десять минут на это место доставили стол, три стула и ужин, — я закрыл портал. Тяжело мне, всё-таки, долго пространственные переходы держать. — Ждём.

Мои меня не подвели — это было приятно. Через десять минут в открытый мной портал мигом втащили стол с белоснежной скатертью, стулья, Осьмуша вкатила уставленную блюдами тележку, шустро подала ужин:

— Вы уж, Дмитрий Михалыч, через пятнадцать-то минут ещё раз портальчик откройте, вторую перемену принесу и десерт!

— Спасибо, милая, открою.

Рамка портала схлопнулась. Теперь мы со своим столом и ужином посреди хаоса волколачьей деревни, должно быть, напоминали мираж.

— Волшебная женщина! — оценил Змей, пышные Осьмушины формы.

— Это ты ещё суп не пробовал! А уж как она мясо запекает!

— Неужели лучше меня? — возревновал Змей.

— По-другому, но тебе не уступит, поверь.

— Хм, — Змей принялся за еду, и его скепсис истаивал с каждой ложкой. — Может, познакомишь?

— Чтоб ты её сманил? Ха!

Кузьма тоже сел с нами за стол, но почти не ел, напряжённо контролируя ситуацию.

После второй перемены Горыныч и вовсе решил, что жизнь хороша, а Чао Вэй уже ждал с готовым отчётом:

— Прежде всего, мой господин, я взял на себя отвественность и допросил нескольких женщин — предположение Кузьмы о старателях подтвердилось. Такое повторялось каждый год. Салтыковы нанимали людей, обещали хороший процент, помощь, а потом передавали оборотням все сведения о них. В этом году было восемь групп. Три ещё не вышли. С остальных, — он положил на стол несколько мешочков, — вот золото.

— А что, они не знали, что хозяин новый?

— Кто говорит — знал, кто — не знал.

— Не всем сказали? — предположил Горыныч.

— Да им, по-моему, всё равно, — высказался Кузьма.

— Хорошо, дальше.

— Дворов на самом деле не триста, а всего сорок три, один дом на одну семью.

— Скорее всего, Салтыковские приказчики тут никогда и не бывали, а написали так, от балды.

— Сейчас в деревне практически не осталось мужчин. Двое оказались в той группе, которая бежала из распадка, оба сильно обожжены. Среди тех, кто остался в распадке, было и много женщин. В общем итоге без родителей осталось шестнадцать семей. Все их отпрыски собраны отдельно, — Чао Вэй указал на стоящих квадратом солдат. Видимо там, внутри терракотовой стены, и сидели волчата.

— С этими потом разберёмся. Взрослых сколько?

— Десяток старух, пара стариков, двадцать семь взрослых женщин и чуть больше полусотни молодняка, не образовавшего семьи, тут почти половина — парни.

— Вот со взрослых и начнём.

24. РАЗГОВОРЫ

ПОБЕСЕДУЕМ ПО-ВЗРОСЛОМУ

— Горыныч, призови народ к вниманию, будь любезен. Ты у нас в этом мастер.

Змей покосился, подозревая иронию, ничего не обнаружил и рыкнул:

— СЛУШАТЬ ВСЕМ! КНЯЗЬ ГОВОРИТЬ БУДЕТ!

— Спасибо, ара, — в наступившей тишине было слышно, как потрескивают горящие у берега кусты. Я слегка возвысил голос: — Я — князь Пожарский, новый владетель этих земель. Отныне оброк за пользование общинным наделом вы будете платить мне. Людей я вам трогать запрещаю. ВООБЩЕ. На всякий случай напоминаю, что вы все находитесь на территории Царства Русского, и беспричинное убийство карается смертью или каторгой. А чтобы доказать убийство с целью самозащиты, потребуется созвать суд и тщательно рассмотреть дело. Если найдутся желающие, они могут получить консультацию у нашего кланового юриста.

Я не вглядывался в их лица. Мне, честно говоря, было плевать на их чувства ко мне. Да и были они примерно одинаковые — испуганные и враждебные. Пожалуй, только один персонаж резко выделялся из остальных — крупный и очень крепкий старик, волосы и борода которого даже в человеческом виде больше напоминали волчью шерсть. Здесь была чистая ненависть и готовность убить, если бы я только стоял ближе.

— Но за всю Русь-матушку я отвечать не могу, а за свои уделы — обязательно. Будьте уверены, каждому из вас придётся следовать правилам.

— Иначе что? — вдруг хрипло спросил злобный… нет — Злой, так и буду его называть. Волчья стая вся словно качнулась ему навстречу и завозилась, подбираясь, осторожно скалясь. — Вытравишь нас всех, даже младенцев⁈ Мечом волшебным прикроешься? — продолжал нагонять исступлённый пафос дед. — Иль истуканов своих нагонишь? Честного боя боишься, князь?

Кхитайцы не возроптали, как обязательно бы сделала русская дружина. Только нахмурились, словно туча чёрная на солнце нашла.

— А вот людей моих ты зря обидел. Шерсть на ж*пе седая, а ума не нажил. Выходи, коли не шутишь. Я против тебя даже меч брать не стану. Мне и вилки хватит.

Вилки у меня сейчас серебряные. Оно, конечно, энергию проводит похуже, чем электрон, но тоже неплохо. А щит я на себя и без Кузьмы могу повесить. Волки расступились, образуя в центре площади широкий круг.

Я поднялся с кресла и скастовал на себя ускорение.

— Без магии! — прохрипел злой.

— Три раза! — усмехнулся я. — Может, мне ещё самому зарезаться? Без условий! — я взял со стола вилку. Подумал — взял вторую. — Считай, что мы начали.

Старик перекинулся в здоровенного, чуть не с медведя, волколака и кинулся ко мне через круг. А я — к нему. Пасть оборотня раззявилась — бошку человеческую вложить можно. Зубы лязгнули и увязли в щите. Я ударил в бочину. А у него тоже был щит! Слабоватый, правда, но был. Шаман местный? Больше на работу примитивного амулета похоже. Эти мысли фоном скользили по сознанию, пока я продавливал волколачью защиту. Заклинание проницаемости словно всверливалось, разъедая один слой оберега за другим. Вот последний… в ментальном плане внутренняя оболочка лопнула со звуком «пык!», словно рыбий пузырь лопнул. Вилка воткнулась в шкуру. Хлынула мана, разогревая металл. Спасение от ожога было только одно — пропустить сквозь себя максимально быстро, скинуть… — Вторая вилка взметнулась в небо, из зубцов очередями вылетали огненные шары, взрывались в небе фейерверками…

— У-у-оу-у-у! — вопль-вой звучал растянуто, как это бывает внутри ускорения.

Стоящая совсем близко женщина бросилась вперёд, перекидываясь в прыжке. Получила огненным шаром в пасть — мощным, слитым из нескольких мелких. Вторая так же. Я откинул тело Злого и крутанулся вокруг себя — со всех сторон круга ко мне летели оскаленные пасти.

— Меч! — Кузьма мгновенно оказался в руке. — Не жалеем!

Несколько бешеных секунд — и я стоял посреди площади, заваленный меховыми трупами со всех сторон.

Мельком взгляд вокруг — больше желающих нет.

Ускорение скинуть. Целебной волной пройтись, иначе сердце ещё минут десять долбить будет. Быстро всё случилось, кхитайцы и дёрнуться не успели. Всё-таки скорость волколака в рывке — это вам не фунт изюма. Змей тоже — едва уложился чтоб перекинуться и теперь агрессивно попыхивал дымом, не спеша возвращаться в человеческую форму.

Я мрачно оглядел замершую в ужасе стаю:

— Вы что думали — мы шутки с вами пришли шутить?

Под ногами кто-то хрипел. Я выпустил меч из руки:

— Добить. Такое мне за спиной не надобно.

Кузьма прошёлся над трупами, вытягивая остатки маны. В кругу осталось двадцать девять волколачьих мумий разной целостности.

— Ещё кто-то хочет присоединиться к веселью? — любезно спросил я, проходя глазами по из лицам, вынуждая опускать взгляд. — Нет? Жаль.

Так я не хотел прибегать к усилину голоса, после него всегда в горле першит, а придётся… Я сел на своё место у стола:

— Каждый нарушивший мой прямой приказ будет наказан безо всякой жалости. Как вы относитесь к честному бою, я увидел. Больше такой чести вы не получите. Я ваши шкуры даже на барабаны побрезгую натягивать. Никаких боёв. Так, заберу жизненные силы — и всё… Чао Вэй!

— Да, господин, — сотник был крайне обескуражен тем, что прикрыть меня у его бойцов не получилось, надо бы с ним мозговправительную беседу провести, чтоб не чах попусту.

— Отдели заново сирот, сколько осталось, мелких и подростков.

Что среди новых напавших были и взрослые волчицы, и старухи, и шалый молодняк, я и сам видел. Значит, все расклады сбились. Смотреть на припухших оборотней было тошно.

— Итак, вы так сильно хотели самоубиться, что почти не оставили шансов вам помешать. А всё почему? Кто-то по совершенно непонятной для меня причине решил, что нет в мире никого его сильней. Как глупые щенки, которые победили всех головастиков в мелкой луже. Вы никогда не видели настоящего хищника — и обнаглели. Теперь мне проще убить вас всех. К тому же вас осталось-то едва две сотни.

ХОРОШО ИМЕТЬ ЗАПАСЛИВЫХ ДРУЗЕЙ

— Погоди, Дмитрий, не гони, — аккуратно вмешался Змей, на что я втайне рассчитывал. Горыныч всегда за зооморфных переживает, особенно когда видит женщин в беде. Но то, что он предложил, меня, прямо скажем, удивило: — Поставь им Голову Горгоны.

Мы с Кузей аж присвистнули синхронно.

— Ну ты дал! Где я тебе сейчас её найду?

— У меня есть парочка, — скромно разглядывая когти, признался Змей. — Так и думал, что пригодятся. Прибрал.

«Голова Горгоны» была редким следящим артефактом, рассчитанным сразу на группу. В саму голову вкладывали ограничивающие условия. А змеи из причёски надевались на подконтрольных, как гривны — в виде разомкнутых обручей, голова и хвост под горлом. Что удобно, на оборотнях змейки автоматически трансформировались под размер, вместе со сменой формы с человеческой на животную и обратно. Если подконтрольное лицо нарушало заданные установки, управляющая голова посылала импульс, и это самое лицо каменело. С «отморозкой» через сутки. Придумали эти головы, потому что задолбались с расселившимися по Чёрному и Средиземному морям сиренами бороться. Только так их и отучили проходящие корабли очаровывать. Артефакт получился не очень дальнобойный — километров на тридцать, поэтому запрет покидать заданную зону шёл автоматически, встроенной функцией.

— Неси, сразу разберёмся с этой байдой.

Горыныч юркнул в портал и очень быстро вернулся обратно, обдувая от пыли пару каменных женских бюстов с бронзовыми змеепричёсками, любопытно поднимающими головки.

— Держи, ара, владей!

— Спасибо, брат. С первой начнём, — я водрузил Горгону на камень с края площади, и скульптура тотчас словно приросла к нему, открыв глаза и одарив меня обворожительной улыбкой:

— Здравствуй, новый хозяин!

Сейчас она магически закрепится, её отсюда ничем кроме как моей волей вообще не сковырнёшь.

— И тебе не хворать, красавица. Итак, — я снова заговорил громко, чтоб слышали все оборотни: — правила такие. Отходить далее чем на тридцать километров от этого изваяния запрещено. Людей и прочих разумных тварей есть, а также охотиться на них, устраивать загонные игры, запугивать, грабить и причинять вред иным способом — запрещено. Разрешено охотиться на дичь лесную — не ради потехи, а ради пропитания. Разрешено собирать в лесу потребное для жизни. Разрешено разводить скотину — всё ж таки справиться с пастьбой вы должны суметь. Если сдюжите, разрешено и золото в ручьях мыть, — хотя на это надежды у меня было мало. — Ежели найдётся кто-то, желающий вести с вами торговлю, можете и торговать или обмениваться. По оброку управляющий к вам явится, с ним и будете дела вести. А теперь подходи семьями, мамаши с детьми — вперёд. Добрый дяденька Горыныч поможет вам полезные украшения надеть. Кому надели — кыш по своим избам и не отсвечивать до нашего ухода.

Как ни парадоксально, но похоже, что Горыныча боялись не так сильно, как меня. Он надевал волколачкам на шеи следящих змей и ещё умудрялся комплименты направо-налево успевать раздавать.

После семей отоварили старух и молодняк. На площади остались бесхозные волчата — самому мелкому дал бы года два, старшему — почти четырнадцать. Я положил ладонь на плечо второй статуи и велел:

— Проснись! — эта тоже бросилась здороваться и получила свои комплименты. — Послушай, сейчас мы пойдём в другое место, но привязать подопечных к тебе мне нужно прямо здесь, чтоб не разбежались.

— Я поняла, хозяин, можем начинать.

Здесь правила вышли очень похожие, за исключением того, что круг разрешённых перемещений я обозначил гораздо уже — не далее трёх километров, и дополнительно вменил в обязанность слушаться тех учителей и воспитателей, которых им назначат, а с прочими разговаривать вежливо, и самое главное — без разрешения в волков не перекидываться. Змей навешал на всю мелюзгу змеек и сообщил мне:

— Шестьдесят семь.

— Вот и славно. Пошли, покажу тебе заодно мою вотчину, — я открыл портал: — Все на выход!

В Засечине в отличие от деревни оборотней всё ещё стояли вечерние сумерки, и во дворе кроме стражников находилось довольно много народа. Все они знатно взбодрились, когда из открывшегося портала вывалился Змей Горыныч, пусть и одноголовый. Со всех сторон кинулись бойцы, но тут следом выскочили четыре кхитайца с накрытым белой скатертью столом (тоже, должно быть, удивительное зрелище) и воплями, что всё в порядке, следом — трое со стульями, потом внезапно повалили дети вперемешку с терракотовыми бойцами, а уж в финале — я с группой бронзовых волков. Во дворе разом стало тесно и шумно.

Чжан У, выскочивший на крыльцо, непонимающе оглядывал всю эту публику.

— Приветствую вас, господин князь!

— Вечер добрый. Задание я привёз тебе, не из простых.

Я вручил ему бюст Горгоны, которая тут же кокетливо улыбнулась и сказала:

— А ты симпатичный!

Так, эта, похоже, тоже соскучилась по общению.

— Чжан, девушку пристроишь, допустим, в кабинете. Детей оставлю на твоё попечение. Поставить на полное довольствие. Подобрать из своих бойцов самых способных к учительству, пусть они обучают этих мальцов всяким наукам.

— Мой господин, я видел среди детей и девочек.

— Это не самое страшное. Все эти дети стали сиротами сегодня. И большую часть родителей убил я.

— Они напали на вас? — проницательно предположил кхитайский военачальник.

— Именно так. Твои бойцы сражались славно, но не всегда задача была под силу даже терракотовым воинам. Все эти дети до единого — оборотни, Чжан. В будущем — огромные волки, — кхитайские глаза Чжана расширились. — Но пока они — дикие дети, привыкшие к мысли, что люди — это еда и игрушка. Они будут вынуждены слушаться, об этом позаботится эта дама, — я тепло улыбнулся Горгоне. — А от тебя я ожидаю, что твои воины сумеют воспитать этих детей бойцами, верными клану.

СЛУХОМ ЗЕМЛЯ ПОЛНИТСЯ

В то же время в некой солидной гостиной города Н-ска за зелёным карточным столом шла вялая игра — не из азартных, а из тех, которые затеваются, лишь бы перебить ежевечернюю скуку.

— И что же вы, милостивый государь, думаете о последних столичных новостях?

— Это о которых, позвольте уточнить?

— Касательно громоподобного возвращения в свои потомственные владения последнего князя Пожарского.

— А, этот скандальный мальчишка… И чего он ещё натворил?

— Представьте себе, пронёсся по городкам, аки Горыныч Змей — всё подчистую пожёг огнём лютым, беспощадным.

— Да там, сударь мой любезный, имениев-то тех… было бы что жечь! Опосля памятного мора Пожар оскудел, они даже ярмарки проводить перестали.

— Ну не скажите-с! Ярмарки — то дело десятое, а вот, племянник Авпатия деви́ц радогостевских сильно хвалил.

Собеседники уставились друг на друга поверх карт. Наконец второй сморгнул:

— Прошу меня великодушно простить, но, кажется, я утратил нить беседы. О каких деви́цах вы изволите толковать?

Первый нетерпеливо повозился:

— Ну, как же-с! О девицах легкодоступных с нынешнего Пожарского имения. О них Авпатиев племянничек оченно высокого мнения был.

— Погодите-ка — в смысле, племянник «был»? Чего это с ним случилось?

— Типун вам на язык, милостивый государь, тьфу! Ничего с Авпатьиным племяшом не случилось, а вот с девками — всё, нету девок! Несколько весёлых домов было — и всё, тю-тю…

— Да что вы говорите! А куда ж оне делись?

— Всё пожёг дуралей Пожарский! Уж какие там у уважаемых людей дела были — получай свою долю, всё на мази, сиди себе, не ёрзай, и денежка тебе в карман течёт. Так нет же! Всё разворотил, людишек не счесть сколько прибил, работников похватал и в кандалы заковал! И девок, всех, кто не сбежал — пожёг! Истинно говорю!

— Он что же — совсем головой скорбный?

— То мне не ведомо! А вот то, что ему за эту расправу лютую ничего не будет, это я доподлинно знаю.

— Это как это? Что, если ты князь — тебе что, закон не писан?

— Именно что писан. А в том законе сказано, что он на своих землях имеет власть суд вершить.

— Ну не людёв же жечь!

— А может и жечь, я почём знаю? Я тех законов не читал-с. Повествую, что пересказывают.

Помолчали.

— И с чего бы ему так осерчать?

— Сие мне, милсдарь, неведомо. Может, девицы на его вкус оказались не так ловки, как их расхваливают? — первый господин оглянулся на дверь, прикрытую портьерой, и прибавил чуть тише: — Мне намедни внучок сказывал, что этот Пожарский на вечеринки студенческие не ходит. Уж как его Муромской не зазывал, он всё отнекивается, мол — учуся. Ага! А вокруг самого молодой паренёк постоянно вертится, вот и думайте!

Второй собеседник поражённо прикрыл ладонью рот:

— Бат-тюшки, что деется! Куда земля катится, если уважаемые рода так вот…

— Да что там уважаемого, то? Он же последний остался, вот и некому его приструнить, пример показать!

— Да-а, дела…

— Я вообще так думаю, что на месте тех блудюшников теперь другие понастроят.

— Это какие же?

— А как у альвов, с пацанами обученными.

— Тьфу ещё раз! — второй искренне передёрнулся. — Кто ж ему позволит-то этакую срамоту расплодить?

— А жечь людёв ему кто позволил? На своих землях вообче всё что хочешь будет воротить.

— Вот оно! — внезапно выпрямился второй. — Перед концом времён прорывается-то мерзость человеческая! А третьего дни, слыхали, земля дрогнула? Истинно говорю вам, Фенрир ворочается! Скоро он разорвёт свои узы — и грянет Рагнарёк! И земля налетит на небесную ось! — он так возбудился, что вскочил, роняя карты в отбой. Некоторые упали даже на пол, и лакею пришлось лезть под стол, чтобы их извлечь.

Первый с досадой посмотрел на свою руку* и тоже кинул её в отбой. Карты были хороши. Выиграть ведь мог! Впрочем — пустое.

*В смысле — на набор карт))

— Не выпить ли нам чаю с пряниками, любезный друг?

И господа, беседуя о возможном конце времён, удалились в столовую.

25. ВНЕЗАПНОСТИ

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

Горыныч быстро понял, что его монструозный вид вызывает нездоровую ажитацию в рядах, немедленно перекинулся в человека и прошёлся со мной по комнатам главного дома, оценивая, как у меня тут всё организовано. В двери то и дело заглядывали любопытные труженицы недорогой любви — уж не знаю, как они все моментом прослышали, что Змей имеет слабость к женскому полу, но мелькали вокруг, как мошки у фонаря.

Очередная мамзель сунулась в двери, когда одноглазый Андрей демонстрировал Горынычу кабинет. Девица обратилась ко мне, но глазками стреляла исключительно в Змееву сторону:

— Ваша светлость, ужин прикажете подавать?

И тут зазвонил телефон.

— Простите! — Андрей метнулся к столу и подхватил трубку: — Засечин, дом князей Пожарских, управляющий слушает!.. Как?.. Нет, такого не имели чести… А-а-а! — он прикрыл трубку ладонью и сообщил Горынычу громким шёпотом: — Тихон Михайлович, вас требуют.

— Так я и знал! — проворчал Горыныч и сгрёб трубку: — У аппарата!.. Да чё ты дотошный такой, а?

Я подошёл чуть ближе и услышал искажённый помехами голос Коша:

— Если ты забыл, дорогой друг, у тебя сегодня по плану целебный сладкий сон. Знал бы ты, скольких трудов мне стоило уговорить владычицу Тир Нанн Огг прислать свой лучший хор! Поэтому, будь любезен, если ты уже закончил всех спасать и побеждать, вернись, пожалуйста, в палату!

— Ладно, — проворчал Горыныч и положил трубку. — Извини, брат, мне пора! Недельки через две заскочу, сгоняем до Кешки. Спасибо за веселье!

Горыныч облапил меня, смахнул скупую слезу и исчез в портале.

— Ваша светлость, — осторожно начал Андрей.

— Да?

— А почему у Тихона Михайловича портал такой странной формы — трёхголовый?

— Профессиональная привычка.

— Понятно.

Я выглянул в окно. Во дворе крутилась каша из обычных людей, оборотней, терракотовых солдат и легкомысленных женщин.

— Вот что, Андрюха, вы тут разбирайтесь, а мы в Москву пойдём ночевать. Тут и так куча-мала. Крикни там, чтоб мои сопровождающие у крыльца построились, я сейчас выйду.

Первым в портал торжественно въехал стол, а уж потом все остальные. Напутешествовался сегодня этот стол — другой мебели и не снилось.

— Спать! — подал общую команду я и заперся в своих покоях. По-моему, я сегодня и так поработал сверх меры.

НУ, ПОСЛЕДНЕЕ…

Утром я проснулся — Кузьмы нет. Впрочем, вместо него караул несли три бронзовых волка, так что всё в порядке. Спускаясь к завтраку, услышал диалог:

— Господин Кузьма, — так, это Чао Вэй говорит, — Осьмуша сердится на моих бойцов. Она считает, что мы неаккуратно несли стол и потеряли две серебряных вилки или хуже того, что кто-то их припрятал.

— А ты говорил ей, что вилки господин князь использовал, чтобы оборотня убить?

— Конечно говорил, дважды! Но она мне не верит. Говорит… как это… «Чепуху городишь», вот.

— Нехорошо, — оценил Кузьма. — Пойдём-ка вместе, я объясню ей, что к слову воина нужно относиться более уважительно!

Я решил, что не нужно вмешиваться в процесс, и вместо столовой свернул в сад, оценил, как продвигается строительство волчьего павильона, прошёлся вдоль дежурных кхитайцев. Чужих караулов не обнаружил. Решили, видать, что не нужны. Но надеяться на то, что наблюдение тоже сняли, я бы не стал.

Наскоро подкрепившись, я велел Фёдору отобрать из солдат Чао Вэя пару толковых, которые вчера помогали с подсчётами, и переписать всё по деревне оборотней.

— Ты, Федь, не обижайся, но сегодня я возьму только Кузьму, волков и кхитайцев. Если вдруг в этой Якутии тоже какие-нибудь монстры, мне на тебя отвлекаться несподручно будет. А вместо автомобиля терракотовых лошадей возьмём.

За лошадьми пришлось идти в Засечин. Там меня порадовало, что вчерашний хаос превратился в чёткий порядок, а на просторном заднем дворе выстроенные широким квадратом старшие дети выполняли под руководством терракотового учителя какие-то мудрёные упражнения.

Мы забрали лошадей и отправились в деревню с непривычным уху названием Гюнайды́н.

Едва шагнув в портал, я похвалил себя за двойную предусмотрительность. Во-первых, за то, что памятуя о Якутских холодах, я оделся гораздо теплее, чем вчера. А во-вторых, за усердные занятия с термической магией в последнюю неделю. Теперь я мог организовать себе подогрев, если порывы ветра делались особенно холодными.

Копыта терракотовых лошадей звонко стучали по стылой земле. Из низко летящих рваных туч то и дело пробрасывал сухой крупитчатый снег.

В обозначенной на карте точке не было вообще ничего. Но очерченное вокруг приличное пятно с надписью «кочевье» внушало некоторый оптимизм.

— Я проверю? — предложил Кузьма и взлетел ввысь, оглядывая окрестности. И почти сразу камнем упал вниз. — Там. Домики стоят из шкур, как круглые колпачки. Три штуки. Дымы видать. Километров двадцать.

— Чего-то я черепашиться долго не хочу. Пошли перестрелами.

Выглядело это примерно как на Енисее. Направление мы знали и перескакивали в самую отдалённую видимую точку. И ещё. И ещё… На шестой раз стойбище оказалось в поле нашей видимости, и последний портал я открыл к самому боку яранги — вот как называются эти домики, вспомнил!

По какой-то странной причине морозоустойчивые оленеводы не сидели в своих ярангах, а развели костёр на улице. При этом они разделывали оленя, кидая в кипящий котёл куски мяса, и вся обстановка напоминала процедуру то ли помолвки, то ли заключения какого-то договора.

Якуты встретили нас дружелюбно, пригласили к огню, но как только речь зашла о том, приписаны ли они к деревне Гюнайдын, и каким образом они решают дела с оброком, все вокруг резко перестали понимать русский язык. Понятно мне, почему Салтыковы от этих избавиться захотели. Триста дворов — это на самом деле триста семейств, которые кочуют по изрядно большой территории, оленей пасут. И хотя, вроде бы, оленеводы все не бедные, собрать с них оброк — та ещё морока. К тому же, судя по запутанным рассказам, Салтыковы хотели получать оброк песцами, а песес сапсем мала-мала стала, очень плохо охота идёт…

Никто добровольно с нажитым скарбом расставаться не хочет, понятное дело.

Препираться с этими оленеводами мне почему-то совсем не хотелось. Но, с одной стороны, мне за них и за всю их нехилую территорию теперь надо налог платить. А с другой — у меня в Пожаре голод намечается, и мне бы местная оленина вовсе даже не помешала. Я сидел, на полном серьёзе размышляя, не проще ли будет предложить за их оленину цену чуть больше, чем дают местные купцы-перекупы (наверняка ведь за копейки торгуют) — ко мне тогда без хлопот целая вереница желающих продать выстроится. Но внутренний голос настойчиво подсказывал, что тогда господа якуты могут своего хозяина и вовсе уважать перестать.

Снег пробрасывал всё чаще, хлестался сухой крупой. Я привычно прибавил себе тепла, свив из нескольких слоёв воздуха подобие кокона. Оленеводы, однако, забеспокоились, тревожно оглядываясь по сторонам. Бури боятся, может быть?

И тут в налетевшем порыве метели словно отдёрнулась в сторону завеса, и к костру шагнула высокая седая женщина:

— А я-то думаю: кто такой умный? Я тут поддуваю, подсыпаю, а он сидит, словно печка, жаром светится!

— Бабуля?..

Она сурово усмехнулась:

— А ты думал — чья тут наследная вотчина?

БАБУЛЯ

В голове у меня шумел буран.

Я скинул свои тепловые щиты и обнял её. Не развалюсь, поди. А ей сейчас жар ни к чему — если верить моим глазам, до полного перевоплощения в аватар холода бабушке Умиле едва на мизинчик осталось.

Она заговорила на нашем древнем наречии, и я привычно на него переключился.

— Я и не надеялся тебя встретить. Кош сказал: Рюрик ещё до магической войны погиб, а ты исчезла.

— Постеснялся, значит, всю правду вывалить. Или опасается, что я осерчаю да Ольхон его приморожу. Кош всегда осторожным был, — Умила тяжко вздохнула и поёжилась, отгораживаясь плотной занавесью метели от костра. — Знаешь ли, Митька, я ведь после того полтыщи лет ни с кем не разговаривала, разве что сама с собой. Ты первый. Может, потому и не могу я за край стужи шагнуть? Держит меня этот камень. Тебе одному расскажу. Рюрик из-за моей дурости погиб.

Вот, значит, как. Я ничего не ответил на это. Просто смотрел на танец снежинок. Ждал.

— После закрытия Разрыва много сильных магов появилось, молодых, ярких. Словно энергией щедро по сторонам плеснуло. А я смотрела на них и… завидовала, наверное. Где сотни лет трудов, где пальцы, вымороженные до кости, где глаза, от холода побелевшие? Всё даром! Раз — и на блюдечке. Знаешь, Митька, я даже потом думала — не месть ли это была того Разрыва? Может, он тоже аватаром тьмы всепоглощающей был? Как смог, влепил последнюю оплеуху нашему миру? Что, мол, дотянуться до вас не смог — так сами себя сожрёте. Они же потом первые в кашу Великой войны кинулись, молодые да ранние, мир переделивать. Понимаешь ли — словно силушка пришла раньше мудрости.

— Сила есть, ума не надо, — усмехнулся я.

Бабушка уставилась на меня, кивнула своим мыслям:

— Так и было, Митя. А мне, как эти выскочки повылезли, так обидно было, ты не представляешь.

— Ну, отчего же, вполне могу представить.

— М-м. Тогда и то поймёшь, что на лукавые речи польстилась я. Была у меня подружка… давно ещё, в школе. Йодла. Полька. Не верь пшекам, Митька, вечно у них одно на уме, лишь бы нас подломить, — бабушка смотрела в пургу, и глаза у неё стали как две тёмных ночи. — Я думала, люди нарочно так говорят, от зависти — ан вот как вышло. Лет двести я её не видела, ни ответа ни привета — и тут вдруг заявляется в гости. Счастливая до посинения. Давай мне в уши петь, как здорово она замуж вышла и как мощно растёт: огромная Сахара — сплошной цветущий лес, а всё почему? Да потому, дескать, что оба они в магии леса специализируются, иона, и муж её, — Умила покачала головой. — Это я потом сообразила проверить, да и нашла на шее под волосами липуна заговорённого. Да ловко как сделан был! Маленький, плосконький, словно какое травяное семечко, а на ощупь — родинка да родинка. Обнималась когда приехала, в тот миг мне и прилепила, сучка деревянная. Сработало хорошо, я уши развесила. И так она мне неделю в эти уши пела, что все мозги пропела окончательно. В Йотунхейм надо отправляться, жить среди ледяных великанов, и вот тогда-то и настанет мне полное счастье. А Рюрику, чтоб не серчал, письмо задушевное написать — мол, прощай, дорогой супруг, ухожу, чтоб стать аватаром зимы, будь свободен и зла не держи. Написала я под диктовку письмо — тут мне волшебным образом и портал поставили в самый Утгард*, сама-то я до того в Йотунхейме никогда не была.

*Можно сказать, столица земель йотунов.

Огляделась по сторонам — мрачно мне показалось, темно. Наша-то зима весёлая бывает. Как солнышко выглянет — белоснежно, искристо, окна узорчатыми веточками-травками разрисует. Да и в палатах у них уныло, сталактиты со сталагмитами, нет бы тебе резных переливающихся колонн поставить. А сам лёд какой-то сероватый, словно с грязью замешанный…

Однако приняли меня торжественно. Сразу повели за стол пиршественный, усадили по правую руку от Трима, короля местного. Страшноват и грубоват мне король показался, но не это в мужчине главное. Хвастался он мне своими бескрайними ледяными пустошами, горами, лесом железным. Смотрю я на него, а сама думаю: не дура ли я? Зачем сюда заявилась? А липун шепчет, что просто не понимаю я пока всей глубины своей стихии, и нужно бы мне подольше в землях йотунов остаться, по пустошам вдоволь побродить, а то и в железный лес наведаться.

— Представляю, как Рюрик обрадовался…

— Не то слово. Вернулся из похода — а тут письмо моё. Мрачен стал, как грозовое облако. А тут как тут сваты на пороге. Говорят: прознали мы, великий князь, что ты с недавних пор вольная птица. А вот у нас и невеста для тебя есть — молодая, ладная, выдающаяся огненная архимагиня — Едвинда, дочерь князя урманского. Он со злости возьми да согласись. Решил, поди: старая жена ушла — так на молодой красотке женюсь, чтоб никто не думал, что князь одряхлел. И сговорили* их в короткий срок. Едвинда эта, должно быть, где-то рядом ошивалась, потому как, дня не промедлив, явилась пред очи Рюрика, и он положил ей на колени дар, богатое золотое оплечье с индийским жемчугом и смарагдами, и в ответ её подарок принял**.

*Помолвили.

**Одна из практических

древних форм

заключения брачного союза.

— Ты за ним приглядывала, что ли?

— Ну ещё! Случайно узнала. Встала на третий день ранёшенько и потащилась в железный диковиный лес, духом зимы проникаться — ходила я там ходила — страхота, угрюмость одна. И чего, думаю, все на него дивятся? Зашла далеко — всё едино, железные палки из серого снега торчат. Небо чёрное, ровно сажа. Села, спиной в ствол упёрлась, смотрю — понять не могу, где же суть моей стихии? И слышу вдруг — шаги скрипят, подошли двое, встали недалече. Я замерла, дыхание затаила. Один другому и говорит: «Тут никто не услышит», — а голос-то самого Трима! А второй всю историю в подробностях и обсказал. Как я не выскочила да не заорала — сама удивляюсь.

Тут я тоже удивился, бабуля всю жизнь взрывная была.

— Подождала я, пока уйдут они да стихнет всё — и назад в Утгард побрела. Иду, сама реву. Понимаю, что дура, что хитро меня от мужа отодвинули, чтоб нужную бабу ему подсунуть, а ещё понимаю, что другие мыслишки вперёд моих выскакивают да меня уговаривают, что показалось мне всё, и думать я должна о возвышении в стихии — и так настойчиво тот голосок пищит! Такая злость меня разобрала. Бегу, реветь забыла. Думаю: примчусь в свои покои — как пить дать найду, где на меня уговор прилепили! А меня на входе — под белы руки да в пиршественный зал. И сам Трим с предложением в мужья подкатывает!

— Странно было бы, если бы он не поторопился. Тебя ж увести могли.

Умила фыркнула:

— Кому я, кроме Рюрика, в свои годы нужна была? Даже тот чурбан инеистый на силу мою позарился. Попыталась я сказать, что мне подумать надо, а он: «Думай, три дня тебе даю! Если хочешь женой быть, а не служанкой».

— Он не охренел ли?

— Женщина без мужа, без рода… Решил, что добыча лёгкая. А я тоже долго не думала, говорю: «Вели мне украшений всяких приготовить и принести в покои два больших зеркала — хочу волосы в красивую причёску заплести, чтоб быть достойной тебя на вечернем пиру». За чистую монету принял. Решил, что испугалась я.

— Вот же тварь!

— М-гм. А я одно зеркало напротив другого поставила и липуна нашла. С куском шкуры выдрала. Только оказался он с сюрпризом, так в ответ шарахнул, что все мои манопроводящие каналы кренделями скрутило. Да так больно, словно мне снова лев психованный руку откусил. Лежу на полу, слышу — в двери кто-то ломится. Только и смогла что перстень с хрустальным колпачком об пол разбить.

— Зачем?

— Маяк это был. Тревожный. С уговором, что разобью, если окажусь в беде.

— Дед сделал?

— А кто ж ещё?

— Пришёл?

Умила грустно улыбнулась:

— Конечно! Очертя голову… Если б успел хотя бы воев как следует собрать, так ведь рванул на одном драккаре, малой дружиной… Как они летели! Меня как раз из покоев выколупали, еле-еле в себя привели, нарядно обрядили да притащили в пиршественный зал, хотели по-быстрому свадьбу обстряпать, а тут — он. Страшен в гневе был!

— Да уж приходилось видеть.

— Думаю, такого не приходилось.

— И закончилось чем?

— В главной зале Утгарда ступить невозможно было, чтоб не замарать обувь в крови. Сколько порубили, несть числа. И их, и наших. Деда посекли так, что сознание уж потерял. Вокруг нас последние бойцы остались — не больше десятка. Смотрим — из боковых коридоров ещё йотуны валят. Я тогда портал открыла из последних запасов маны — куда уж смогла. До палат Рюриковых. Если б до Байкала сил хватило! Всё бы по-другому сладилось. А так… Вынесли Рюрика — а дворец как вымер! Я туда, сюда — нет никого. Как во сне страшном, веришь ли? Выскочила во двор — смотрю, ключница старая кладовку запирает, я к ней: «Пораня, люди где?» А она мямлит что-то невнятное — вроде приказано было всем уйти куда-то или что… И тут окна в покоях дедовых как вылетят.

— А когда ты прибежала, там нашлась урманская невеста. Поди ещё и со сватами.

— Как угадал?

— Да тут большого ума не надо.

Бабушка неопределённо хмыкнула.

— Так и было. Смотрит на меня, довольная, чуть не облизывается. «Он, — говорит, — сам приказал придать его тело огню после смерти. А я, его невеста, исполнила».

— А дружинники?

— Якобы изъявили желание с ним уйти, — Умила помолчала. — Знаешь, чего они не учли? Что щиты-то на мне остались, зараз не проломишь. И что мечом меня в юные лета Рюрик от нечего делать учил махать — безо всякой магии. Так что дорожку Рюрику кровушкой своей убивцы полили. После я собрала по кладовкам все свои сундуки с артефактами, давным-давно заготовленными впрок на случай большой войны, дождалась большую дружину, села с ними на драккары и полетели мы над Великой Сахарой. И все до единого артефакта я сбросила на владения предательницы Йодлы. Приморозила всё в сплошную ледяную корку. За Рюрика. А вот йотунов не смогли достать. Закрыли они свой Йотунхейм сплошным льдистым панцирем. Я без сил осталась, а в дружине у деда, сам знаешь, вои в основном боевой яростью сильны были. Не пробились.

— А как же потеряли тебя?

— Так. Вернулись мы в столицу, я в ближайшем лесочке на землю спустилась и… ушла. К Кошу пошла. Пешком. Долго он мне пытался манопроводимость восстановить — силой растущих гор да ледяной Байкальской водой… Пока я не заметила, что, как начинается ледостав, мне вроде как получше. И перебралась в старые отцовские пределы. Холодно тут десять месяцев в году. А на лето я вообще на север откочёвываю. Хорошо мне тут. За полтыщи лет и манопроводимость восстановилась, и сила вернулась. Меня теперь одно только беспокоит. Что мерзавец тот, Трим, до сих пор землю топчет. А в Йотунхейме, говорят, оттепелями щиты поплавило, а в магии инеистые сволочи тоже просели — восстанавливать не успевают. Пройти можно. Хочу посчитаться с ним. Поможешь?

26. СПЛОШНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

ВЗЯТЬ ВИРУ

— Я в Йотунхейме… точнее, над Йотунхеймом только пролётом был. Сверху прыгать будем?

— Да зачем? Я к парадному крыльцу могу тебе портал открыть. Только ненадолго, всё-таки в порталах я не особо сильна.

— Пойдёт, мы шустро проскочим.

— Ну, тогда собрались, ребятки! Бабуля начинает волшбу!

Таких порталов я больше ни у кого не видел: снежный туннель, который закрутился перед нами, словно гигантская труба — и вдруг развернулся вширь и надвинулся, противоположный край моргнул, и картинка в нём сделалась глянцево-чёткой: грязноватый снег, низкое чёрное небо и рубчатые ледяные стены.

— Пошли-пошли! — заторопила Умила, и первыми в туннель устремились волки, а следом и мы с Кузьмой в окружении кхитайцев — прямо верхами на терракотовых лошадках.

Выгрузились мы у подобия ледяной островерхой ограды. За неровными зубцами, напоминающими края подтаявших на солнце сугробов, виднелся главный дворец Утгарда — ледяные конусы и наплывы, подсвеченные зеленоватым. У самого входа (больше похожего на пролом в ограде) в гигантском, почти прозрачном и почти не сером куске полированного льда, стоял до боли знакомый дедовский драккар.

— Ах, мерзавцы! — в сердцах сказала бабушка. — Это они так хвастаются, будто бы Рюрика победили.

— Эту беду мы поправим, — уверил её я. — Показывай, где Трима искать?

— А чего его искать? Сейчас сюда все сами примчатся.

И бабуля угадала. Где-то в вышине над нашими головами протяжно, но надтреснуто задребезжало — сигнализация, должно быть? В проём ворот посунулась льдистая звероподобная рожа с единственным глазом посредине лба, тут же получила от Умилы увесистым ледяным окатышем, охнула и скрылась. Росту в стражнике было с два человеческих.

— У них что — ещё и циклопы? — удивился я.

Что-то мне про холодолюбивых одноглазых великанов раньше слышать не приходилось.

— Да тут кого только нет, — Умила махнула рукой, — чисто зверинец. Нет, в основном-то на людей смахивают, только больно уж обросших да диковатых, но некоторые экземпляры есть интересные — то голов много, то вдруг рога, то глаз вот один. Складывается впечатление, что боги, когда их делали, были преизрядно нетрезвы.

За стеной заревело, и в проём снова вылез тот же стражник, только на сей раз с увесистой дубиной. Кхитайцы закружились вокруг него, сбивая стража с толку, нанося мелкие (для великана), но болезненные повреждения и постепенно оттесняя его ко входу во дворец.

Нет, «дворец» — это слишком сильно сказано. Большое сооружение, не поспоришь. Огромное даже. Но совершенно… без фантазии, что ли? Грубые глыбы, никакой тебе узорчатости. Из глубины этого нагромождения доносился разрастающийся шум и гул. Вверху, скрытый низкими тучами, продолжал брякать сигнальный гонг или что уж у них там приспособлено.

— Из пустоши тоже бегут, — заметил Хаарт.

— Чао Вэй! Бросайте эту образину! Давай своих парней на ворота, чтоб в спину нам не дышали, а мы уж тут разберёмся.

— Может, посмотрим на внутреннее убранство? — деликатно предложил Кузя.

— Не на что там смотреть, — проворчала Умила, хмурясь. — Серость и унылость. Сейчас сюда выскочат — будут тебе смотрины страхолюдин.

Тут же, словно они команды ждали, из высоких дверей главного входа вылетели два дюжих бойца, обряженных, несмотря на холодину, только лишь в штаны, зато волосами по всему телу покрытых так густо, что они больше напоминали шерсть. Бегущие следом, широкие в плечах до совершенной квадратности, на секунду застряли в дверном проёме, но были выбиты оттуда напирающими сзади. При виде нашей малой группы они яростно заорали и принялись шарашить магией кто во что горазд — швыряться мощными снеговыми шарами, ледяными копьями и бритвенно-острыми льдистыми пластинами, хлестать буранными бичами и бешеными порывами ветра с горстями градин в придачу. Кузя, конечно, сразу выставил мощные щиты, но бабушка Умила вышла из-под них и засмеялась так, что у меня мурашки по спине пробежали:

— Вы своими жалкими игрушками хотите напугать меня? — она протянула вперёд руки, и мне показалось, что вся её фигура словно окуталась зыбким маревом, переливающимся как полярное сияние — и весь неистовый снежно-ледяной шквал превратился в плотный зеленоватый поток маны и втянулся бабуле в ладони, и голос её зазвучал, словно сама стужа: — Трим, сучий по́трох! Выдь, покажи свою рожу, не прячься по углам, как крыса!

Вой ветра был ей ответом.

— Я смотрю, король у вас особенно смелый! — засмеялся я. — Надёжно ли он спрятался в женских покоях? Эй, Трим!!! Я знаю, ты слышишь! Трясущаяся трусливая тварь, ты эрги, не мужчина и не женщина!* Как думаешь, бабуля, его железного леса хватит, чтобы устроить его воинству оградки на могилках?

*Формула смертельного

оскорбления у викингов,

предполагающая

наличие у оскорбляемого

сексуальной девиации

или склонности

к «женскому колдовству».

Инеистые великаны, которые осознали бесполезность применения зимней магии против Умилы и собрались броситься в рукопашную, растерянно затоптались. Оскорбление требовало немедленного хольмганга*. Но Трим медлил.

*Священного поединка.

— Если госпожа Умила не возражает, — негромко предложил Кузьма, — я мог бы поторопить нерешительного короля.

— Не возражает, — величественно согласилась бабушка, и я кивнул:

— Давай!

Кузьма метнулся вверх, в хаос дворцовых шпилей-наростов, и оттуда сразу же начал доноситься ритмичный грохот. Ледяные стены дворца начали мелко подрагивать. Йотуны тревожно заозирались.

— И как ему удалось обойти стихийные щиты? — совершенно по-женски полюбопытствовала бабушка.

— Бабуль, я когда его делал, заложил больше двух тонн материалов. Ему не надо стихиями бить. Достаточно воплотиться в какой-нибудь образ, призвав весь этот вес. И тюкать в какое-нибудь место. Методично.

— Ох, ловкач! — усмехнулась Умила. Словно откликаясь на её слова в глубине дворца что-то грохнуло, аж по земле дрожь пробежала. Кузя продолжал долбить. Из внутреннего коридора раздался рёв, словно Минотавр ожил и снова напился.

«Кузьма, возвращайся!»

На крыльцо, расталкивая подданных, выскочил здоровенный инеистый великан:

— Умила⁈

— Не ждал, женишок?

— Тебе что, в прошлый раз мало было⁈

Тут мне надоело слушать. Да и Кузя уже вернулся, с готовностью лёг в руку.

— Слышь, Трим, если ты умеешь что-нибудь делать кроме трепания языком, выходи на поединок. Или ты струсил и хочешь отказаться*?

*Отказавшийся от хольмганга

мгновенно становился нидингом —

презираемым изгоем.

Трим яростно зарычал, и посреди двора из земли на локоть вверх выпрыгнул квадратный пласт мёрзлой земли, из него ещё один, и ещё — так что образовалась пирамида с тремя ступенями и плоской верхушкой. На глаз верхняя площадка размерами как раз соответствовала древним правилам хольмганга: пять на пять локтей (только великанских), да в локоть шириной остальные ступени.

— Скользко, пожалуй, будет, — оценил я.

— Не будет, — Умила прищёлкнула пальцами, и я пошёл, буквально впечатываясь в лёд.

«Кузя, на тебе защита. Здоров он. Хоть и говорят, что даже силы древних просели, дурищи в нём ещё выше крыши».

«Поставлю, само собой!»

Трим уже взобрался со своей стороны и ждал, когда я ступлю на верхнюю площадку, чтобы сразу обрушить на меня свою ярость — ледяной шквал, порывы ураганного ветра и для надёжности — удары огромной железной дубиной, сделанной, должно быть, из одного из деревьев его хвалёного леса.

Кузьма держал щиты. А я… Со всех сторон от пирамиды хольмганга взмыло вверх обледенелое каменное крошево и закружилось вокруг нас смерчем.

Хоп! Смерч резко уплотнился и сжался вокруг йотуна плотным клубком. Не касаясь его щитов! Но максимально близко, чтоб снизить ему видимость почти до нуля. Самое главное, что все эти камни были не единым заклинанием, а роем крошечных нелинейно синхронизированных заклинаний, и чтобы их выключить, нужно было бороться с каждым по отдельности.

Я чуть сместился, и Трим начал промахиваться, лупя дубиной наугад. Заорал истошно. Попытался шагнуть, чуть не оступился… Сейчас он чего доброго додумается дубиной плашмя махать, а у меня на левитацию энергии не особо много в запасе!

От идеи раскалять кокон я отказался сразу — тут сам Йотунхейм энергию жара высосет. А вот замаскировать в рое заклинаний одно маленькое, прямо-таки крошечное, точечно всверливающееся в йотунский щит…

Он заметил ледяное веретено, почти наполовину протиснувшееся под защиту, и с торжествующим рёвом схватил его! Дальше произошло две вещи разом.

Я отпустил каменный смерч в сторону ледяного дворца.

Лёд в руках Трима раскрошился в пыль. Внутренняя воздушная капсула сделала «пык!» Огненный гвоздь вылетел и пробил великану глаз, крепко вбившись в череп. Трим пошатнулся и не устоял на верхушке пирамиды. Инеистые великаны орали — и от разочарования, и от того, что неприятно всё-таки, когда на вас внезапно обрушивается каменный дождь. Площадка для хольмганга дёрнулась и сложилась в первоначальный вид, сравнявшись с остальной поверхностью двора.

Йотуны дёрнулись, но Умила так рявкнула: «Стоять!» — что их к месту приморозило. Мы подошли к королю Утгарда.

— Жив ещё, — отметил Кузя.

— Досадное упущение, — холодно согласилась бабушка. — Будь добр, молодой человек, исправь его для меня.

И Кузя исправил. Бабуля же просит.

Умила подняла за волосы отрубленную голову и брезгливо сказала йотунам:

— Вира получена. А будете ерепениться — с вами то же будет! Пойдёмте, ребятушки.

Неизвестно, какой сигнал получили инеистые великаны, пытавшиеся пробиться в ворота дворца из пустоши, но сейчас они отступили, и слегка потрёпанные кхитайцы встречали нас, выстроившись у драккара.

— Забрать надо! — сердито сказала бабуля и хлопнула по льдине ладошкой.

Огромная глыба мгновенно пошла трещинами, и вот уже освобождённый драккар стоял перед нами в сером крошеве льда. На борту руническим письмом горела надпись: «Офейг»*. Что ж, быть может, это как раз тот случай, когда имя определило судьбу?

*Офейг — «тот, кому не суждено умереть» (сканд.).

— Думаешь, до сих пор исправен? — усомнился я.

— Пока не попробуем — не узнаем, — рассудительно подняла брови бабуля. — Кузенька, глянь-ка, там где-то сходни должны болтаться.

Кузьма мгновенно переметнулся через борт и объявил, что сходни есть! Бабушка Умила взошла по доске с набитыми поперёк рейками, помахивая Тримовой головой, щёлкнула пальцами, заставляя ледяную кашу собраться в комок и улететь куда-то в сторону утгардского дворца, присела на дедову скамью, бросила под неё свой трофей:

— Вот, Рюрик, мы и отомстили за тебя. Прости меня, зла не держи. Никого я в жизни не любила, кроме тебя…

Она ещё посидела, прикрыв глаза. Мы с Кузьмой почтительно ожидали чуть в отдалении. Наконец Умила поднялась и обернулась к нам, куда более спокойная и умиротворённая, чем раньше. Она слегка улыбалась и совсем чуть-чуть… просвечивала.

— Бабуль, — задал я занозой беспокоящий меня вопрос (а то вдруг больше и случая не представится?), — а что за история со львом и рукой?

— А… — отмахнулась она. — Было дело. По молодости лет нас с Рюриком Геракл на сафари приглашал. Ладноть, ребя́тушки! Благодарствую вам обоим. Не подвёл ты меня, Дима. И ты, Кузьма, молодец, — бабушка вдруг положила руку ему на голову и сделалась торжественной: — За преданность и верность твою, а также помня способ твоего рождения, принимаю тебя, Кузьма, младшим внуком.

От этого мы, если честно, оба обалдели. А бабушка, как ни в чём не бывало, запнула йотунскую голову поглубже под скамью и отряхнула руки:

— Ну, что же. Если понадоблюсь — я в своей вотчине. Не поминайте лихом, внучки́! — вокруг бабули закружился порыв метели — и исчез. И она вместе с ним.

РАЗВОРАЧИВАЙ ОГЛОБЛИ!

Мы несколько секунд переваривали произошедшее. Никогда ещё при мне маг не переходил грань между состоянием архимага и аватаром.

Ладно. Проверить имущество. Я сел за кормило, и драккар откликнулся легко, словно не было для него полтысячелетия во льду. Я слегка приподнял его в воздух, покачал, повертел вправо-влево. Отлично слушается!

— Так! — я выглянул за борт. — Внимание! Волкам подняться на палубу, коннице приготовиться: как только открываю портал, со всей возможной скоростью следуйте за драккаром!

У меня ещё дело осталось незавершённое. Но рывок нужен короткий, иначе на два раза маны не хватит. Я развернул портал, за которым сплошной пеленой висел белый снег, и драккар плавно скользнул в эту снежную взвесь, двигаясь над самой землёй. Снежинки зашуршали по противонепогодному щиту — работает встроенная система!!! Кхитайцы чётким строем хлынули в окно портала. В считанные секунды уложились — что значит дисциплина!

Яранги настороженно замерли в белёсом свете снежного дня.

— Э! Есть кто живой! Выходи! — крикнул я. — А то совсем мёртвый будешь!

За шкурами завозилось. На белый свет явилось несколько оленеводов, уставились на драккар.

— Охотиться умеете? — весело спросил я.

— Мала-мала умеем, — осторожно ответил один.

— Я тоже умею. Гляньте-ка, какая добыча! — я вытащил из-под лавки рогатую голову Трима и приподнял над бортом. — Красавчик! — кинул обратно. — Слушайте меня, жители Гюнайдына. Через три дня я приду сюда с человеком, который будет принимать ваш ясак для меня — чтоб все до единого на этом месте собрались. Платить будете мясом. Кто захочет продать сверх положенного — приказчик всё купит, оплата сразу, цена честная. Шкурки тоже будем покупать, но только хорошо выделанные. Всё ясно? Отчаливаем.

27. ПОД ВЕЧЕР

ХОЧУ ВЫХОДНОЙ ОТ ВЫХОДНОГО

Драккар, поднятый на пяток метров вверх, удалялся от задумчивых якутов со средней возможной скоростью — чтобы конница успевала. Хаарт оглядывался по сторонам горизонта, опершись лапами о борт.

— Что думаешь? — мне стало интересно.

— Думаю, что для меня это очень странно — хотеть всё время жить в холоде, отдалиться от людей… Ты можешь сказать, князь, что мы тоже согласились быть ожившей бронзой и пренебрегли человеческим обличьем. Но мы хотели сопровождать избранного нами бога, — волк отвернулся от пейзажа и уселся на палубе. — Здесь между нами есть сходство. Эта удивительная женщина тоже хочет бесконечно сопровождать избранную ей стихию, и я не осуждаю её. Но… мы всё же не собираемся отказываться от своих личностей, а аватары, как я слышал, со временем теряют понимание индивидуальных границ. Возможно, потому, что боги — личности, а стихия, как ни крути — безлика.

А волк-то у нас философ!

— Такое происходит, — согласился я. — Особенно у чрезвычайно уравновешенных магов. Будем надеяться, что с бабушкой Умилой это случится как можно позже, всё же, слишком она взрывная.

Я решил, что маны у меня достаточно и направил драккар вниз.

— Приготовиться к порталу!

В Засечине, увидев нас, в очередной раз обалдели. Ну а куда я с этим драккаром? В московский двор поставить? Очень смешно. Была бы крыша не шатром, можно было бы сверху дома пристань со сходнями присобачить, но пока что вариант столь значительных изменений конструкции особняка я не рассматривал.

У крыльца, кстати, в ряд стояло несколько каменных статуй юных волколаков разнообразного вида — должно быть, притащенных на лобное место в назидание остальным. Судя по разнообразию, упрямые щенята хотели доподлинно убедиться в том, что все запреты до единого сработают. Ну, пусть. Как говаривала моя матушка: до кого через голову не доходит, дойдёт через битую ж*пу.

К драккару приставили особую кхитайскую охрану, мы с Кузьмой провели ревизию старых защитных заклинаний, подновили все, из бошки Тримовой остатки энергий вытянули, велели дополнительно закоптить и над воротами повесить — и наконец-то отправились домой. Завтра опять учёба эта дурацкая, а мы все выходные носимся, как савраски.

Выгрузились в особняке аккурат под запланированное выступление — трубадуры и кхитайские акробаты, я чуть не забыл про них! Третий день ведь уже народец любопытный тешут. Вышли мы с Кузьмой на Фонтанный бульвар, со стороны посмотрели — после произошедшего буквально пару часов назад разгрома йотунов, зрелище казалось призрачно-нереальным. Музыканты с балкона в дудки дуют, скрипки пилят, внизу на пятаке, стойками с цветными лентами огороженном, акробаты хитро скачут. Вокруг публика, глазеют, хлопают, магофонами щёлкают.

— О, кстати, магофон! — вспомнил я. — Разобраться надо, а то мы так купили и успокоились, валяется в чемодане, кирпич кирпичом.

И пошли мы разбираться: куда тыкать, на что жать, чтоб звонки совершать, фотки щёлкать и прочее. Непривычно. С яблочком по блюдечку хоть поговорить можно, а эта — коробка бессловесная. Но разобрались, теперь своя станция в кармане. Оказывается, с магофона даже на обычный телефон звонить можно.

— Ну неужели всего три часа, — удивился я, — а можно уже упасть и ножки вытянуть?

— В больничку зайти, — напомнил Кузя.

— Ядрёна-Матрёна!

— А бабёнок много должно скопиться, нас сколько не было, — ещё более нейтрально высказался Кузя.

Хотя, чего я, собственно, брюзжу? Праздно валяться никогда особо не любил. А за час в той больничке на хорошую пятёрку подняться можно. А если ещё и укол отвратный влупить? А судя по хвосту очереди, который из больнички торчит, пойдём мы сейчас с Кузьмой доктора с диковинным инструментом изображать и подрастём неимоверно. К тому же, как оказалось, из камнерезной мастерской привезли первого симурана, и его вполне можно было обработать и установить на балкон, чтобы крылатый пёс присматривал за порядком, имея возможность быстрого перемещения, если вдруг кто-то затеет проникновение сквозь окна парадного фасада.

И мы пошли. Прошлись вдоль очереди. Точнее, я прошёлся, прижимая страдалицам к руке непонятную железяку, в которую превратился Кузьма, у каждой изымая зародыши смерти, а некоторым — выкашивая ростки вредных имфекций(если я правильно запомнил это странное слово). Потом зашли в палаты, «приняли» всех лежачих пациенток.

— Так, мне бы скинуть лишнее, — держась несколько напряжённо, сказал Кузьма, и мы поскорее занялись преобразованием симурана из просто каменюки в высокоуровневого голема.

Напоследок я вызвал Фёдора, обозначил ему круг вопросов — куда, с чем (и с кем) он должен будет наведаться на предстоящей неделе. Затем велел обсчитать налоги — ещё с государевым Земельным приказом да с Казной мне проблем не хватало! — да выяснить, не возьмут ли они камешками, чтоб не метаться с перепродажами.

Под самый вечер взял тетрадку малого размера, толстенькую, да записал в неё всякое, что потребно не забыть, и список дел на ближайшее время, а то от суеты уж голова пухнет. Вот, кстати, во вторник девочки придут в гости, эксперимент ставить. Надо бы проверить, как там палаты гостевые подготовлены…

* * *

Дорогие и любимые наши читатели! Старт третьего тома «Пожарского» — прямо сейчас! Приглашаем всех! https://author.today/work/348710

А также напоминаем, что у авторов есть отличные серии и отдельные произведения.

«СССР: ВЕРНУТЬСЯ В ДЕТСТВО»

https://author.today/reader/303862

Помираете себе потихоньку, никого не трогаете. И вдруг — бац! — на дворе декабрь восемьдесят первого (тыща девятьсот, на минуточку!), а вам снова пять лет.

А перспективы впереди одна другой лучезарней: советская школа (ещё одна десятилетка за школьной партой — каково?), горбачёвская перестройка и всё к ней прилагающееся…

Ну, крандец, товарищи…

Шеститомник:)

«МАША И МЕДВЕДЬ»

https://author.today/reader/317586

Трёхтомник. Законченная, в меру ламповая история о девушке, которая десять последних лет считала себя магическим инвалидом. Пока случайно не узнала, что она вовсе из другого мира! И как она себя в своём родном мире будет чувствовать — большой вопрос на миллион.

Вместо магической академии — гимназия для девиц-сирот дворянского происхождения. Вместо принца… впрочем, насчёт принца сохраним интригу. Зато будут друзья! И тайны. И даже местами скандалы.

И тревожная неизвестность о том, остался ли жив отец.

Середина ХХ века, Российская Империя, конкурирующие кланы, Маша — дочь медведя, а магия есть, но её как бы нет…

«ХРОНИКИ БЕЛОГО ВОРОНА».

https://author.today/reader/209452/1833710

Шикарный цикл из восьми книг! О том, как сеть порталов покрыла Землю и связала её с новой планетой — Новой Землёй. Ушли бы вы в новый Мир, в котором возможна магия, но запрещены высокие технологии. Не каждый на такое решится!

К тому же, молодой мир принимает каждого, но… Это путь в одну сторону. Вы можете ходить к порталу, общаться, передавать письма, торговать, но вернуться назад на Старую Землю — невозможно.

*Из образца рекламной листовки баронства «Белый Ворон» (не рекомендовано кельдой к распространению!):

'Если вы давно мечтали попасть в новый магический мир, да ещё и обзавестись каким-нибудь полезным скиллом, наш портал — это ваш шанс!

Вступайте в нашу общину — не пожалеете! Наш барон — супер-танк, кельда — целитель, друида общается с животными, да ещё куча всяких магов. Четырнадцать натуральных эльфов, не верите — покажем уши!

Мы разговариваем с богами. И для этого нам ничего не надо пить… И есть не надо… И курить — да что вы, в самом деле!

И вообще, наш острог в нашем околотке самый крутой. А ещё у нас есть баня и полевая кухня ;)

«Белый Ворон» — ваш осознанный выбор!

Даёшь социалистический феодализм!!!'

Более половины первого тома — в свободном доступе.

«НЕ ВСЕ НПС ПОПАДАЮТ…»

https://author.today/reader/166695

Жил себе пацан, школу заканчивал. А тут — бац! — и возраст, дорогой друг, у тебя не тот, что ты думал, да и живёшь ты вовсе не там, где предполагал.

Внезапно? А кому сейчас легко! Вот тебе наставник, он в любой локации специалист шарящий, всё знает и всё тебе здесь покажет…

Про жизнь в вирте, как она есть. Если уж других вариантов тебе не дано.

Трёхтомник:)

ДЕВЯНОСТО ПЯТЫЙ ГОД

История в двух вариантах. У них практически одинаковое начало, есть сходные эпизоды, но в конечном счёте сюжеты очень сильно разные.

1. 95-й. СНЫ О БУДУЩЕМ ПРОШЛОМ

Книга о провале из 2021 года в 1995. В собственную юность. И о том, как всё вышло. Попаданство с возможностью иногда перемещаться между реальностями. https://author.today/reader/209976

Однотомник. Завершён.

2. СОЛНЦЕ МОЁ

Тот же 1995 год. Те же персонажи. Вот только никакого провала в прошлое не произошло. Как всё случилось бы, если бы Оля и Володя встретились тогда? Исторический любовный роман. https://author.today/reader/222179

Первый том закончен, второй — в процессе.

А ещё у нас есть некоторое количество забавных рассказов, по большей части формата «микро». Приходите за хорошим настроением) https://author.today/u/id129473957/works В са-а-амом низу листа, плюс на следующем.

«Покупайте наших слоноу!» ©)

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пожарский-2

Content

Пожарский-2

01. ФЛЭШБЭКИ — СТРАШНАЯ ВЕЩЬ!

02. КАМНИ БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ

03. АРТЕФАКТЫ — ЭТО ВАМ НЕ ШУТОЧКИ

04. СУД ДА ДЕЛО

05. ПОДГОТОВКА

06. ПОЕДИНОК С САЛТЫКОВЫМ

07. ХОТЬ КЛЕЩАМИ ТАЩИ…

08. В ЦЕНТРЕ ОБСУЖДЕНИЙ

09. ЛЕТАЮЩИЕ И НЕ ОЧЕНЬ

10. КАМНИ И КАМНИ

11. ПО СПИСКУ

12. ВОСКРЕСНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ

13. ИЗМЕНЕНИЯ

14. БУРНОЕ

15. СКАЧКИ

16. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

17. ЗАЧИСТКА

18. СЕЙ БУДЕТ ГОРОД РАЗОРЕН

19. ВИДЕН КРАЙ

20. НЕ ВОТЧИНОЙ ЕДИНОЙ…

21. ВОПРОСЫ НАСУЩНЫЕ

22. БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

23. ЛУЧШЕ Б ОНИ С КАРАВАЕМ ВЫШЛИ

24. РАЗГОВОРЫ

25. ВНЕЗАПНОСТИ

26. СПЛОШНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

27. ПОД ВЕЧЕР

Nota bene