Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть 1

Глава 1. Боковая полка до Тель — Авива

23 сентября 2024. Престижный район Тель-Авива.

В четыре часа утра в неприметном доме в престижном районе Тель-Авива раздался звонок. Седой мужчина перевернулся в кровати, тихо выругался на непонятном языке и, не открывая глаз, нащупал телефон.

— Да?

— У нас проблема. Захвачен наш рейс из Дубая. Какие-то новые, "Зелёные воины". Да, они уже над Синаем. Требуют лететь в Иран, прекратить войну в Газе и освободить всех хамасовцев.

— Всего-то. Не много, — произнес он с сарказмом, — Ладно, я одеваюсь и еду.

Связь оборвалась.

23 сентября 2024. Рейс Дубай — Тель-Авив.

Лёха сидел, скрючившись в позе эмбриона в кресле дискаунтера рейса Дубай — Тель-Авив, проклиная себя за глупость, жадность и ещё придуманные самим себе миллион грехов. Нет, цена в 37 евро или 3700 рублей в пересчёте на родные деревянные тугрики Лёхе была очень даже приятна и полностью отключила у него защитные рефлексы самосохранения. Так как за выбор места с него попросили больше, чем за сам билет, то жаба полностью задавила разум и сознание. И теперь Лёха сидел на месте, выданном ему хитрожопым компьютером. У прохода в последнем ряду и с видом на туалет. Кресло было толщиной в пару сантиметров, безумно жёсткое и естественно не откидывалось. Лёхин зад уже принял форму сиденья, спину ломило, и внутренние органы всеми силами пытались показать своё несогласие с подобным четырёхчасовым издевательством.

«Надеюсь для сотрудников этой авиакомпании в аду будет предусмотрен персональный котел размером 36x29x21 см, — мечтал Лёха, — А вообще лучше может быть только боковая полка рядом с туалетом в плацкарте до Хабаровска», — подтрунивал он над собой.

Ко всему, рейс вылетал в четыре утра, и встав посреди ночи, Лёха успел только схватить стакан сомнительного кофе из автомата в аэропорту.

Мысленно махнув рукой на экономию, он заказал себе пару микроскопических бутылочек вискаря, банку кока-колы и наборчик каких-то сомнительных сырков и колбасок.

— Энд оливс! — сам от себя не ожидая, вдруг выдал Лёха под конец.

Симпатичная смуглая девушка характерной внешности, в строгом синем костюме с ярким макияжем, ловко прокатала Лёхину карточку и протянула к нему свой кулачок с бутылочками.

— Какой маникюрчик то завлекательный, — почему то пришло в мозг, пока Лёха разглядывая ловкие пальчики с ярко-красным маникюром, зажавшие на выбор Jack Daniel’s и Jameson. Подняв глаза, он столкнулся с тёмными смеющимися глазами стюардессы. И вдруг её хитрый глаз ловко подмигнул ему.

— Пусть день начнётся с "Джека", — заулыбался Лёха, и на его столике нарисовался соблазнительный натюрморт.

Сидевшая рядом женщина лет сорока с трудным выражением лица, всю дорогу пытавшаяся показать, как она тяготится соседством с Лёхой, поджала губы и покачала головой.

— Чииирс! — радостно оскалился ей Лёха и сделал пару больших глотков из стакана.

Свернув трубочку из колбаски вокруг сыра, он запихал получившееся творение в рот.

— Хотите? — почему — то по-русски спросил он соседку.

Та сжала губы в "куриную дупу" и отвернула мордастое лицо к мужику у окна.

— Ну и не надо, — счастливо сказал Лёха.

Он махнул рукой и остановил бегущую мимо в конец самолета эту же симпатичную стюардессу и широко улыбаясь спросил:

— Где тут у вас рвотные пакеты?

Стюардесса глядя на цветущего Лёху с удивлением спросила:

— Вам плохо, вас тошнит?!

— Ну что вы, мне прекрасно! Но вы посмотрите на мою соседку! — улыбнулся ей Лёха.

Стюардесса с осуждением посмотрела на него в ответ, хотя всё её лицо смеялось.

Лёха подмигнул ей в ответ.

Джек не подвёл, через пару минут в голове приятно зашумело, и Лёха блаженно закрыл глаза. Земля обетованная становилась всё ближе.

*****

Проснулся Лёха от громких криков, визга и каких-то странных звуков. Открыв глаза, Лёха увидел худую мужскую задницу в грязноватых спадающих джинсах около своего лица. Над ними возвышался какой-то замызганный араб в мятой майке и что-то громко орал, размахивая пистолетом.

— Игрушечный, что ли? — спросонья подумал Лёха. Встретив такого мятого заморыша где-нибудь в Стамбуле, Лёха постарался бы его обойти подальше, вдруг какая то зараза от него передаётся воздушно-капельным путём.

— Всем сидеть! Не двигаться! Всем сидеть, и тогда все останутся живы! — на плохом английском проорал мелкий араб.

— Началось в колхозе утро! — негромко сказал наш герой, — вы еще скажите, что самолёт захвачен и теперь можно курить.

Между 2019 и 2021. Где то в Стокгольме

Лёха не любил арабов. В конце СССР Горби решил укрепить армию студентами, и Лёху выдернули из универа и на два года засунули выполнять долг в Афганистан. Пришедший через два года красавец в голубой тельняшке достаточно легко адаптировался в новом российском обществе после той войны, но абреки стали вызывать у него безусловное раздражение.

Но сейчас Лёхе почему-то вспомнился не Афган, а прикол в Стокгольме, куда он поехал на компьютерную выставку.

Тогда в переходе он увидел сидящего на корточках смуглого арабского тинейджера лет тринадцати. Тот схватил его за белые штаны своими немытыми руками и стал что-то требовать, показывая на картонку с надписями.

— Мы беженцы, мне нечего кушать, — прочитал Лёха на английском.

Лёха вдохнул и, задавив жабу, вручил пацану свой почти не надкусанный "Биг Мак".

Араб офигел от своего свершившегося желания в виде булки с котлетой в своей руке. Вскочил, что-то заорал и с криком:

— Деньги давай! — кинул бутерброд Лёхе в белую майку.

Глухо чмокнув, гамбургер упал к Лёхиным ногам. На майке расплывалось пятно кетчупа. Лёха жалобно смотрел на свой бутерброд, валяющийся на грязном полу перехода, на красное пятно на новой майке, на прохожих, шарахнувшихся от него…

— Ах ты, сука! — выдал Лёха на чистом русском, нагнулся, поднял гамбургер, зачем-то сдул с него пыль и с огромным наслаждением вдавил его в лицо попрошайки, размазывая кетчуп и прочие ингредиенты по офигевшей немытой роже.

— Приятного аппетита! — вежливо сказал Лёха.

Попрошайка с криками помчался куда-то в сторону выхода из подземного перехода.

И тут же в переход влетели три бородатых смуглых крепыша и рванули к Лёхе.

На полном автоматизме вырвавшемуся вперёд кандидату Лёха въехал с размаха ногой в промежность, схватил согнувшегося героя, используя его инерцию, крутанулся и воткнул его головой в ноги следующего подбегающего товарища. Тот взмахнул руками, выронил какую-то железяку и спланировал в стоящую рядом урну, снося её и производя адский шум. Третий успел затормозить, развернуться и броситься куда-то в сторону.

В конце туннеля раздались свистки полиции.

— Вы мне за Афганистан ещё ответите! Козлы, бородатые, — сплюнул Лёха и рванул в другую от полиции сторону.

23 сентября 2024. Рейс Дубай — Тель — Авив.

Вынырнув из воспоминаний, Лёха постарался понять, что происходит в самолёте. Аккуратно повернув голову назад, он увидел мелкого араба, стоящего между туалетами в полутора метрах от него и контролирующего хвост. Пистолет в смуглой руке сверкал полировкой. Лёхин взгляд почему то сфокусировался на грязи под ногтями террориста. Араб ткнул пистолетом в Лёху и спросил на ломаном английском:

— Еврей?

— Не… — Лёха отрицательно покачал головой. — Русский! Раша!

— Раша гуд! Сирия, друзья! — оскалился мелкий террорист, показав мелкие гнилые зубы.

Араб махнул пистолетом, мол, смотри вперёд.

— Вот так и запишут в пособники терроризма, — некстати высказался Лёха.

*****

Лёха медленно и аккуратно вытянулся в кресле, приподнялся сколько мог и посмотрел поверх голов. У кабины пилотов виднелся ещё один пёстрый хмырь в яркой рубахе и с маленьким автоматом в руках. Дверь в кабину пилотов была открыта. Пассажиры сидели на своих местах, тихо переговариваясь. Стюардесс видно не было.

— Человека три или четыре, — подумал Лёха.

Повернув голову направо, он увидел огромные глаза своей недружелюбной соседки.

— Они нас всех убьют? — спросила она с певучим южно-русским произношением.

— Не бойтесь, не всех, некоторых только изнасилуют, — успокоил её как мог Лёха.

— Всем сидеть! Не двигаться! Самолёт захвачен! Всем сидеть, и тогда все останутся живы! — объявил по трансляции всё тот же голос с акцентом.

Лёха осмотрелся вокруг. Из оружия у него было две маленькие бутылочки из-под "Джека", пустая банка кока-колы и железный "Макбук" в кармашке кресла.

— Нда… ни тебе пулемёта, ни танка, — с каким-то странным отрешенным весельем подумал Лёха.

*****

Из кабины показался ещё один урод в трёхцветной чёрно-бело-зелёной ветровке с арабскими загогулинами и медленно пошёл в салон с пистолетом в руке. Пёстрый хмырь с автоматом встал позади него, контролируя салон. Народ притих, многие спрятали головы за креслами. Полосатый что-то выспрашивал у сидящих пассажиров.

Вот урод остановился где-то в районе четвёртого или пятого ряда, Лёхе было плохо видно из конца самолёта. Подняв с места в проход какого-то седого дедушку лет восьмидесяти в тёмном пиджаке с приколотыми значками и светлой водолазке, пятнистый начал что-то кричать на арабском. Лёха понял только что-то плохое про американцев и евреев.

Полосатый, видать, ткнул деда пистолетом в спину. Дед неловко дёрнулся, что-то прошипел и попытался повернуться. Сухо треснул выстрел. На груди у деда вспыхнул красный вулканчик, дед вздрогнул и стал заваливаться вперёд в проход.

Полосатый, брызгая слюной, заорал как ненормальный и, размахивая пистолетом, перешагнул деда. Он начал метаться по салону, тыкая пистолетом в согнувшихся в креслах людей.

Потом они с полосатым на пару за ноги оттащили деда к входной двери.

Самолёт накренился на правое крыло и, выровнявшись, начал слегка снижаться, по ощущениям.

Соседка рядом закрыла лицо руками и тихо выла, размазывая сопли по мясистому лицу.

Минут двадцать ничего не происходило.

Лёха сидел и тихо ненавидел этих смуглых козлов, которые спустили в унитаз все его великие планы на отдых и на бизнес.

Полосатый прошёл из начала салона в конец, по пути рассматривая пассажиров, ухмыляясь. Пройдя мимо Лёхи, он о чём-то заговорил с мелким. Причём, видимо, полосатый на чём-то настаивал, а мелкий слабо возражал. Потом полосатый исчез в хвосте самолёта.

Сзади от Лёхи, в небольшом пространстве после туалетов, где обычно стюардессы готовят свои тележки и просто сидят во время полёта, началась какая-то возня. Раздались ругань сквозь зубы на арабском, хлёсткий звук удара, потом ещё один и сдавленные крики. Потом что-то упало на пол, послышался звук раздираемой ткани. Звуки тяжёлого и хриплого дыхания перемежались с явно слышными ругательствами на арабском.

Лёха аккуратно повернулся, свесился из кресла в проход и увидел на полу ту самую симпатичную стюардессу, что подмигнула ему и так манила своим маникюром.

Лёха снова сколько мог приподнялся на своем сиденье и увидел, что передний террорист скрылся за открытой дверью переднего туалета и только торчащий из-за двери и направленный в салон автомат выдаёт его присутствие.

*****

— С Богом, — подумал Лёха, как когда то очень давно в Афгане — эх возраст, полтинник уже давно проехали, спина болит и нервы ни к черту, — нервно ворчал Лёха.

Он отстегнул ремень, аккуратно достал Макбук из кармана кресла и сжал его в правой руке за край. Резко встав с кресла, левой рукой Лёха схватил за руку мелкого с пистолетом, а правой со всей дури влепил металлическим ребром Макбука в кадык мелкого араба. Раздался противный хруст, мелкий дернулся пытаясь развернуть пистолет в сторону Лехи. С короткого замаха Лёха еще раз влепил мелкому своим компьютерным оружием производства яблочной фирмы, попав в этот раз куда то в висок тщедушного араба.

Мелкий дернулся, его глаза закатились, он как то странно ослаб, и его тело стало сползать на пол подломившись в коленях. Лёха крутанул руку с пистолетом и вырвал оружие из ослабевших пальцев.

Опустив мелкого и уже дохлого террориста кулем на свое место, он аккуратно привалил его голову к сиденью. Лёха приложил палец к губам и показал «тихо» отшатнувшейся в ужасе соседке.

И как мог по доброму ей улыбнулся.

Лёха дернулся в проход между туалетами в хвосте самолета.

Стюардесса похоже лежала без сознания раскинув руки и разведя ноги в стороны. Полосатый урод совершал дерганные движения задницей между её ног совершенно не обращая внимания на происходившее сзади.

Лёха передёрнул затвор, совершенно машинально поймав вылетевший патрон. «Вот уроды, про предохранитель даже не думают, точно отстрелят себе яйца», — пронеслась в голове мысль. Обернувшись в нос самолёта, Лёха увидел, что и там ситуация без изменений. Никто пока не обращал на Лёху внимания и не пытался как-то остановить его.

Сунув пистолет сзади за ремень джинсов, Лёха взял свое безотказное компьютерное оружие двумя руками и сделал пару шагов к шевелящейся на полу парочке.

Повернувшееся к нему удивленное бородатое лицо пыталось что то ему сказать. Наверное в духе — брось всё и мы тебя не больно зарежем. Лёха не стал ждать исполнения бородатых желаний, написанных на роже террориста, размахнулся и влепил ребром ноутбука на шее полосатого. И еще раз. И еще.

В себя Лёха пришел, когда бородатый перестал дергаться на стюардессе и затих. Его голова криво свесилась вправо под углом, невозможным для живого существа.

— Готов. Повреждения, не совместимые с жизнью, — вслух прокомментировал Лёха.

Он сдернул тело террориста со стюардессы. На какой то миг ему показался темный волосатый треугольник из-под сдернутых вбок черных трусиков. Привалив дохлое тело к двери запасного выхода Лёха быстро проверил карманы придурка. Арсенал Лехи пополнил небольшой черный револьвер с иероглифами на пластиковой рукоятке.

«Какое-то китайское га@но», — подумалось нашему герою. Собственно, в револьверах он не разбирался. Видел, конечно, наган на картинках и в музеях, но в руках держал только ПМ, да и то лет тридцать пять назад, во время службы в рядах Советской армии.

Лёха покрутил в руках револьверчик — тот был словно игрушечный, из детского магазина. Попытка взвести курок не удалась. Повертев ещё и подёргав все кнопочки, Лёха обнаружил предохранитель на левой стороне револьвера. Повернув его, Лёха смог взвести курок. Нажимать на спуск он благоразумно не стал.

Попавшая под насильника стюардесса начала приходить в себя, ошалело переводя взгляд с трупа на Лёху и обратно. Лёха постарался как можно более дружелюбно ей улыбнуться. Стюардесса зажала рот ладошкой и тихонько завыла, пытаясь отползти в другой край небольшого пространства. Пришлось ему перепрыгнуть через проход и нежно зажать ей рот, прижав девушку к себе.

— Тихо, зайка, тихо, моя хорошая, больше никто тебя неавторизованно трахать не будет, только любви, по расписанию, по предварительной записи, — нёс по-русски какой-то бред Лёха тихим речитативом, зажав стюардессе рот и гладя прижавшуюся девушку по голове.

— Он умер? — вдруг спросила стюардесса на английском и подняла на него глаза.

— Боюсь, что так, леди, — перешёл на тот же язык Лёха. — Я вас сейчас отпущу, только не кричите. И я бы вам советовал не высовываться в проход.

Аккуратно выглянув из-за угла туалета, Лёха увидел, что дверь переднего туалета всё ещё открыта, но за ней началось какое-то нехорошее шевеление. Торчащий автомат совершал хаотичные движения, периодически стуча о дверь.

Лёха почувствовал, что время стремительно утекает.

«Если начнут стрелять в самолёте, пули прошьют насквозь обшивку, и от разгерметизации нас просто разорвёт на кучу маленьких тряпочек», — думал Лёха.

Он сдёрнул с террориста его полосатый пиджак и нацепил поверх своей водолазки. «Глядишь, сразу и не разглядят, а там видно будет», — решил наш герой.

Уже привычно сунув пистолет сзади за пояс джинсов, Лёха взял в правую руку смешной китайский револьверчик полосатого, а в левую — свой незаменимый ноутбук.

«Если револьвер вставить этому уроду в задницу, то слабая пуля как раз застрянет у него в голове, там же кость одна», — промелькнула мысль. — «Даже если этот козёл увидит ноут, то хоть на пару секунд это отвлечёт его внимание».

Лёха вдохнул — выдохнул и пошел быстрым шагом по проходу подняв ноут левой рукой на уровень головы и выставив вперед правую с зажатым в ней револьвером.

Пассажиры провожали Лёху взглядами, полными страха и удивления.

«Главное, чтобы никто не попробовал встать с кресла и броситься помогать», — мысли носились роем в голове, — «или, наоборот, кричать и привлечь внимание этого урода».

Лёха почти дошёл до кабины пилотов, оставалось метров шесть — семь, когда какая-то жирная тётка справа пронзительно завизжала. Дверь кабины пилотов распахнулась, и из-за неё вывалился оставшийся в носу самолёта пятнистый хмырь, на ходу поднимая автомат.

— Хала — бала — твоя — дала? — что-то попытался он спросить.

— Пошёл на хер, козёл черножопый, — выдал Лёха и швырнул ноутбук в голову противнику.

В ответ затрещал автомат араба…

Глава 2. Гендерное равенство или откуда в раю пи…

23 сентября 2024. Неприметный офис в деловом квартале Бейрута.

Смартфон заиграл весёленькую мелодию и стал подпрыгивать на столе от вибрации.

— Да? — ответил смуглый человек с шикарной холёной бородкой, держа телефон ухоженными пальцами.

— Заявление прошло. Они связались с Аль-Джазирой. В прямом эфире передали все требования. Информационное пространство бурлит.

— Отлично, — ответил мужчина с ухоженными пальцами и прервал связь.

*****

Через пару часов на тот же телефон раздался новый звонок через это же зашифрованное приложение.

— Евреи сумели посадить самолёт. Похоже, они что-то знали и сопровождали самолёт своими боевиками из Сайерет Маткаль. Наш человек видел, как выгрузили четыре мешка, трое наших, заложники все живы, значит, один из евреев тоже умер.

— Свяжись со мной, как будет больше известно, — владелец модной бороды разорвал связь и грязно выругался.

23 сентября 2024. Рейс Дубай — Тель-Авив.

Лёха почти дошёл до кабины пилотов, оставалось метров шесть — семь, когда какая-то жирная тётка справа пронзительно завизжала. Дверь кабины пилотов распахнулась, и из-за неё вывалился оставшийся в носу самолёта пятнистый хмырь, на ходу поднимая автомат.

— Хала — бала — твоя — дала? — что-то попытался он спросить.

— Пошёл на хер, козёл черножопый, — выдал Лёха и швырнул ноутбук в голову противнику.

В ответ коротко татакнул автомат араба сбивая ноут с траектории, и Лёха тоже инстинктивно нажал на спуск.

Маленький китайский револьверчик сухо пукнул. Промахнуться с трёх метров было сложно, и пятнистого террориста отбросило назад и развернуло вправо. Он с какой-то детской обидой на лице уставился на начавшее появляться красное пятно на груди, одновременно падая назад.

Лёха рванулся вперед пытаясь достать автомат, прежде чем полосатый успеет еще раз нажать на курок. Сделав пару скачков по узком проходу Лёха попытался по футбольному пробить по руке с автоматом. От Лёхиного удара слабая рука пятнистого придурка не удержала автомат, но от толчка палец выбрал свободный ход на спусковом крючке. Автомат коротко дёрнулся сухим кашлем, и пуля отправилась в свой последний полёт…

Что-то больно стукнуло Лёху в грудь. Как-то сразу стало мало воздуха, и мир понёсся вокруг него с всё возрастающей скоростью.

Что-то завопил лежащий на полу урод.

— Какая Алла, какой хабар, — Лёхины мысли начали путаться.

— Пипец котенку, — последнее, что успел подумать Лёха, падая на пол.

23 сентября 2024. Офис израильской спецслужбы.

Подтянутый мужчина лет пятидесяти с коротко стриженным ежиком седых волос на голове скривился, как от зубной боли.

Выслушав доклад своего молодого заместителя о попытке угона самолёта, он выцепил главное.

— Русский прибил террористов? Они устроили перестрелку на борту?

— Там всё очень странно, шеф. Оба трупа были убиты ноутбуком. Да, шеф, Макбуком компании Apple. У одного перебита трахея, второму был нанесён удар в висок. По показаниям очевидцев, русский забил ноутом обоих террористов! Второму так вообще проломил череп, пока тот пытался насиловать нашу стюардессу!

— Ноутбуком! Двоих взрослых мужиков? Он что, Рэмбо? — поражённо произнёс шеф. — Русские всё таки удивительная нация!

Ему вдруг вспомнились рассказы бабушки, как его родной дед, ещё будучи в СССР, снёс лопатой череп немецкому конвоиру под Минском в сорок первом и сумел вернуться через фронт.

— А стрельба… Русский отобрал револьвер у террориста. Из него, кстати, был убит британец. Офицер. Лётчик Второй мировой. Летел в Тель-Авив в составе туристической группы. Думаем, террористы его с кем-то перепутали. Потом был ещё выстрел из этого револьвера, которым русский ранил третьего террориста. И пару выстрелов из автомата произвёл палестинец. Вторым он попал русскому в сердце…

Седой мужчина снова скривился от осознания количества свалившегося на него геморроя.

— Херовы придурки! Ладно, вы знаете процедуру, отправьте нашего представителя в группу по расследованию. Я позвоню британцам, они тоже должны будут кого-то прислать. Попрошу кого-то из наших. С этой их толерантностью с них станется прислать араба, там теперь половина их королевства наводнена ими.

И позвоните в русское посольство. Хотя ладно, я сам наберу их атташе по культуре. Их парень, похоже, правда герой. Посмотрим, как они отреагируют. Как его фамилия?

— Хренов, Алексей Максимович, 55 лет…

23 марта 1936. Место и время точно не известны

Сознание мягко уплывало. Мир стал расплывчатым, в сгущающейся тьме прорезались серебристые светящиеся лучи, как будто из центра картинки.

В голове эхом зазвучали голоса.

— Запуск процедуры нуль-мезонного слияния. Параметры хрр — брр — тррр в норме, — сообщил приятный высокий женский голос.

— Запуск. Автоматический режим, — ответил ей приятный мужской баритон.

— Внимание. На краю зоны слияния обнаружен побочный био-разум. Развитие сознания тридцать пять сотых по абсолютной шкале, параметр ноль-альфа центра девяносто восемь из ста. Обнаружена гендерная несовместимость. Критическая ошибка. Красный код. Остановить слияние? — взвизгнул в голове Лёхи механический женский голос.

— Ошибка ноль две сотых, альфа в границах, омега три в границах. Выбор подтверждён. Продолжить захват био-разумного сознания. Подтверждаю слияние в автоматическом режиме, — ответила первая женщина.

— Подтверждено. Перенастройка на био-разумный объект проведена. Объект имеет критические повреждения. Экстренная закачка сознания подтверждена. Слияние продолжено, — монотонно сообщил механический женский голос.

— Какое в жопу слияние, — как-то вяло шевельнулась в голове Лёхи мысль.

*****

Резкий высокий звук почти отключил его сознание.

Лучи задвигались, заиграли, и постепенно вернулась яркость, проступили окружающие предметы, и Лёха вдруг ощутил себя в теле. В физическом теле. Правда, тело было какое-то странное и не ощущалось как своё. Первое, на чём сфокусировалось зрение, был красивый рисунок светлого дерева под полировкой, уходящий куда-то в расфокусированную даль перспективы.

Почему-то Лёха ощутил себя лежащим, опираясь животом на стол. Прямо перед его глазами находилась ухоженная женская рука с тёмно-красным, почти чёрным маникюром на холёных пальцах с длинными красивыми ногтями.

— Симпатичные какие руки, и пальцы, наверное, ловкие… наверное, ничего тяжелее члена в руках не держали… когти только бы покороче подстричь, — лениво шевельнулась мысль в мозгу у Лёхи, буквально продираясь сквозь окутавший его мозг мутный ленивый туман.

Ноги чувствовались странно спутанными где-то внизу, вихляющимися и совершенно неустойчиво опирающимися на пол, а задницу неприятно холодило от слабых порывов сквозняка.

*****

— Сейчас папочка расшевелит тебе глазик! Ну-ка, расслабь булочки, зайчик! — прохрипел над ухом грубый мужской голос.

Лёха с ужасом почувствовал, как что-то мягкое настойчиво пихается ему в задницу…

Сжав булки изо всех сил и дёрнувшись, Лёха извернулся на столе и оттолкнул то, что угрожало его заднице. С трудом обернувшись из неудобного положения, он с ужасом увидел приближающегося толстого плешивого мужика в расстёгнутом пиджаке, со спущенными штанами и выпирающим животом. На лице мужика застыло совершенно ошарашенное выражение, и он продолжал сжимать в руке свой член…

— Бл@! Пидор! Меня сейчас трахнут в ж@пу! — взорвалась в его голове ужасная мысль.

Извернувшись совершенно немыслимым образом и собрав всю свою странно слабую силу, Лёха лягнул мужика спутанными ногами куда-то в промежность. Сзади раздался истошный крик, полный боли и разочарования.

Лёха вскочил со стола, рванулся к двери в противоположной стене комнаты и совершенно запутался в ногах. Его ноги не собирались его поддерживать, оказались удивительно тонкими и почему-то одетыми в чёрные колготки с сеточкой и симпатичные туфли-лодочки на приличных каблуках.

Машинально глянув на отрывной настенный календарь, он увидел: 23 марта 1936 года…

— Что, я в раю? Но откуда в раю пидарасы???

Подняв взгляд и ошарашенно уставившись в большое зеркало на противоположной стене, Лёха замер.

В нём отражалась весьма симпатичная брюнетка лет тридцати с правильными чертами лица и короткой стрижкой каре, красивыми сиськами не менее третьего размера, вывалившимися из старомодного лифчика, и тёмным треугольником волос между ногами, в чёрных чулках, пристёгнутых к такому же чёрному поясу.

— Трындец! Приплыли… — прошептал Лёха, абсолютно теряя чувство реальности.

*****

— Критическая остановка ноль-пространства, аварийное прерывание, — снова взвыл в голове механический женский голос.

Зеркало с улыбающейся ему симпатичной брюнеткой, массивный дубовый стол и валяющийся на полу скулящий голый мужик, зажимающий разбитую промежность, стали быстро отдаляться и исчезать в темноте.

— Занавес, — подумал Лёха.

*****

— Две сотых! Идиоты! Это две сотых гендерной совместимости! Это критический разрыв пространства! Кто вас только учил, придурков! — взревел в мозгу грубый мужской голос. — Это абсолютная несовместимость! Есть что-то ещё в радиусе? Быстро, мы сейчас зажжём сверхновую!

— Валентин! Я не идиотка, и вы не имеете… — завизжал в ответ женский голос.

— Тихо! Есть кто-то ещё в пределе радиуса?

— Да, ещё один био-разум на границе радиуса, но он гораздо хуже! Ноль семьдесят пять по омега — хрр — брр — резистентной совместимости! Хрр — бррр… Я же говорила! Отравление организма продуктами органического горения, хрр — сильнейшая интоксикация этилосодержащими препаратами! Абсолютная гендерная ограниченность! И в добавок он сильно истощён! При стирании изначального сознания возможно полное разрушение нейронных связей! Функция головного мозга может быть нарушена при стирании личности!

— Хрен с ним, зато не пидор! — пророкотал мужской голос. — Отключай стирание памяти, весь свободный ресурс на восстановление биооболочки и на стимуляцию психо-нейронной деятельности! Весь, я сказал! Быстрее! — зашёлся в крике мужской голос.

Взжжиик — раздался противный звук, и в голове взорвалась яркая вспышка.

*****

Потом Лёха увидел туннель. Он крутился яркими полосами и спиралями, засасывал и звал в такой прекрасный и уютный мир, и Лёхе так хотелось перестать сопротивляться и уйти туда. И только где-то на границе сознания долбил мерзкий мужской голос:

— Давай! Старайся, борись! Ты сможешь! Давай!

И Лёха как-то медленно и неловко раскорячился поперёк потока, потом почему-то развернулся к туннелю задом и слабо погрёб, преодолевая вязкий кисель, прочь.

*****

— Хрр — брр! Эй, пацан! Слышишь ты, потомок хренов! — в голове раздался далёкий и искажённый голос того же мужика. — Всё пошло по хррр — бррр… эта тупая пи… фьюють загнала нас в полную жо… брр — фрр эта ду… хррр — бррр всё прое … хррр — бррр ресурс спалила, надо не допустить… хррр — брр мочить фашистов… фьюють — бряк… вариант истории… хрр… фотонный гипер-фазовый переход… хррр… фьюють каждые десять тысяч лет строят гипер-мезонный коллайдер… хррр… фьюють. Иначе всем полный пи… брр… наш космос! Давай! У тебя получится, пацан! — необычно чётко прозвучал конец послания, и голос умолк, растворившись вдали.

— Какой я тебе пацан, — успел подумать Лёха, и его сознание померкло в очередной раз.

*****

Сознание вернулось рывком, но слабо и, как оказалось, ненадолго.

Первое и единственное, что Лёха успел увидеть, приоткрыв глаза, была густая трава. Она медленно приближалась навстречу, словно скользила прямо к его лицу, как будто он смотрел фильм в замедленной съёмке. Ветер слегка колыхал травинки, они плавно наклонялись и расправлялись, как будто танцевали в такт какому-то невидимому ритму.

— Да уж, чего только не приснится. Надо пить бросить, — лениво пронеслось в голове у Лёхи. Он ещё не до конца понял, что происходит, и реальность всё ещё оставалась чем-то неуловимым, как кусок ваты в руках. Ему казалось, что вот-вот придёт осознание, что это сон, и всё растворится. Но нет. Картинка становилась всё чётче. Травинки перед глазами неожиданно выросли, превратившись в огромные лезвия, каждое из которых вдруг заполнило всё его поле зрения. Они тянулись к нему всё ближе и ближе. Казалось, что их можно даже потрогать.

А потом — был шмяк. Глухой удар, резкий, не оставляющий сомнений. Ощущение, будто мир мгновенно выключился. Кто-то щёлкнул выключателем, и экран жизни снова потух. Секунда — и больше ничего. Никаких звуков, никакой травы, никакого ветра. Только пустота и тишина, разлившиеся в голове, как густой туман.

— Чёрт, снова, — успел подумать Лёха перед тем, как его сознание окончательно провалилось в темноту.

23 марта 1936 года. Военный аэродром где то на юге СССР,

— Лёха! Ишак ты недоделанный! Открой глаза! Ты как? — голос был резкий, словно кто — то только что облил его ледяной водой. Лёха почувствовал, как его голова дёргается из стороны в сторону под градом увесистых пощёчин.

Медленно, с трудом разлепив веки, он увидел лицо с густыми, разлапистыми усами, которое склонилось над ним. В глазах ещё плыло, но усы были настолько характерными, что Лёха понял, что откуда то знает этого человека. Иван Петрович — выплыло из глубин сознания, старший механик из технической службы. Лицо дыхнуло на него жуткой смесью перегара, махорки и не чищенных зубов.

— Фууу… Да, жив я, жив, — прохрипел он, пытаясь выдавить слова из пересохшего горла.

Голова гудела, как будто внутри вместо мозга теперь была пустота. Всё вокруг было мутным, как в тумане.

Лёха огляделся. Он лежал на траве посреди большого поля. Вокруг него суетилось несколько человек в заляпанных комбинезонах, размахивая руками и обсуждая что — то ожесточённо.

— Тьфу ты! — воскликнул явно недовольный — лежишь тут, как герой на параде! Чуть башку себе не раскроил!

— Что случилось — то? — спросил Лёха, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Хренов как всегда отличился — фыркнул один из технарей, — Полдня нам байки заливал.

— Ага, как в цирке! — подхватил другой, смеясь. — Тебя здоровенной балкой приложило! И взлетел ты, как птица, только вот летать не научился ещё!

Как уже сильно после выяснил Лёха, в этот день тех служба авиационной морской эскадрильи подняла на козла биплан и подкатила некое подобие крана из двух балок по форме напоминающие заглавную букву А и длинного бревна в качестве стрелы для снятия двигателя. Лёха полдня вертелся у технарей под ногами, умничал и давал дурацкие советы. В какой то момент от идиотских слов предыдущий владелец тела Лёхи, перешел к идиотским делам. Он залез на самый верх стремянки и зачем то дернул за стопор стрелы…

Как в лучших комедиях, здоровенной балкой врезало по трехметровой стремянке, на которую успел взгромоздиться Лёха. И нелепо взмахнув руками Лёха отправился в высокий, но не далёкий и кратковременный полет. Встреча с землей не только начисто отключило его сознание от здешнего мира, но и расчистила дорогу «зеленым человечкам», что позволило им заместить сознание одного дурацкого индивидуума на не сильно лучшую его копию из будущего.

Потом Лёху, словно мешок с картошкой, оттащили на другой конец поля. Там стоял небольшой грузовичок — явно раритетный экземпляр. Полуторка — снова выплыло знание из глубины мозга. Его буквально внесли в кузов и устроили на полу на куске брезента, сунув под голову какой-то подозрительного вида мешок.

Очень захотелось пить, и Лёха начал ворочать непослушным языком, стараясь вымолвить такие важные слова:

— Пи… — начал тянуть он невыносимо длинное слово.

Полуторка дернулась, и всех участников движения здорово тряхнуло.

Клац! Щелкнули Лёхины челюсти, больно прикусив язык.

— …Зда! — само собой вылетело изо рта окончание фразы.

— Ах ты хам! Наглый, самодовольный… — прямо перед ним нарисовалось какое-то знакомое женское лицо, которое следовало бы назвать симпатичным, если бы не перекосившая его злоба.

Хлоп! Вдруг ему в лицо прилетела пощёчина, отправляя нашего героя в очередной бессознательный полёт.

Перед Лёхиными глазами опять нарисовался туннель, почему-то в этот раз розового цвета и окружён сине-бело-красной светомузыкой.

«Я так с этими психованными бабами до динозавров доперемещаюсь!» — с испугом подумал Лёха, судорожно пытаясь отгрести от туннеля руками и ногами…

Глава 3. Медсестра лучший друг человека

— И что ты? — аж задохнулась от интриги вторая женщина.

— А что я! Чувствую, трындец котёнку пришёл! Брык на спинку и лапки задрала! Я и «мяу» то сказать не успела!

— А он?

— А что он! Чуть не порвал, как огромный абизьян!…

23 марта 1936. Медсанчасть, город Севастополь.

Вдруг заиграла мелодия и включилась песня «Миллион алых роз» в исполнении профессора Лебединского, туннель замигал лампочками в такт песне и поперек входа зажглась яркая жёлтая надпись на синем фоне: «Вход закрыт! Дрова не завезли! Котлы на профилактике! Черти на переучивании!»

И Лёху выплюнуло обратно в кузов трясущейся и стонущей всеми сочленениями на каждом ухабе полуторки.

*****

Первым делом осмотрев кузов, Лёха не увидел женского присутствия и облегчённо выдохнул.

Он пару раз отключался от тряски, проваливаясь в чёрные пустоты, и вновь приходил в себя от очередного резкого толчка.

Наконец, когда поездка, казалось, длилась уже вечность, грузовичок остановился перед двухэтажным домом с колоннами. Дом выглядел внушительно, даже красиво, как старинная усадьба, но Лёха не успел толком рассмотреть детали — в суете его случайно уронили на землю при попытки вытащить из кузова. По телу прокатилась электрическая волна и мысли стали на удивление ясными.

Наконец слегка помятое тело занесли внутрь дома и передали в руки невысокой светлой девушке в линялом белом халате.

— Так, посмотрим, кто тут у нас, — важно сказала она, надув полные губы и спрятав один глаз за зеркальцем с дыркой, прямо, как доктор из старых советских фильмов. Лёху посадили на стул, ощупали со всех сторон, как овощ на рынке, и принялись проверять его состояние. Пульс медсестра измеряла, зажав его руку пальцами и считая по секундомеру.

Стараясь поучаствовать в этом сюре, Лёха в какой то момент стал считать с ней хором.

— Больной, не мешайте доктору, — строго сказала медсестра.

Потом Лёхе намотали на руку ленту доисторического аппарата, накачивая чёрную грушу и стравливая воздух, померяли давление. Всё происходящее казалось Лёхе абсурдом, будто он попал в больницу времён прошлого века.

После всех этих процедур в комнату вошёл прыщавый сержант с тремя треугольниками в петлицах. В руках у него был маленький резиновый молоточек, которым он начал водить перед носом Лёхи, заставляя его следить за движениями.

— Сюда смотри, — приказал сержант. Лёха послушно следил за молоточком, чувствуя, как его мозг напрягается от этой бессмысленной задачи.

А потом, без предупреждения, сержант резко треснул его этим молоточком прямо ему под коленку.

— Бл@! — искренне выдохнул Лёха, нога непроизвольно дёрнулась вверх и инстинктивно брыкнула экзекутора в промежность. Отомстить обидчику удалось только частично, средства размножения сержанта не пострадали, но опорную ногу медработника Лёха выбил картинно. В связи с этим сержант с воем завалился на бок, разбросав свои тонометры и молотки.

— Товарищ лейтенант! Что вы делаете! Это диагностика работы нервных окончаний! — закричала блондинистая медсестра.

— Ага! То-то я и смотрю, что у товарища сержанта окончания явно не в порядке, — Лёха постарался сказать с наивным лицом. — Нервы шалят у него! Вот видите, как он кричит.

Грудастая блондинка, давясь смехом, подняла упавший молоточек и стала им водить перед Лёхиным лицом.

— Аааа, — сказал Лёха и старательно высунул язык.

— Это лишнее, — зарумянилась очаровательная медработница, слегка нагнувших к нему.

Вырез халатика слегка приоткрылся, вызвав живейший интерес,

— А у вас явное сотрясение мозга, — вырез вернулся на место, — Вот вернётся товарищ военврач второго ранга и осмотрит вас на предмет диагноза. А пока я прописываю вам постельный режим до завтра.

Глядя на медработницу, Лёха ощутил прилив интереса в своей нижней и, как он считал, лучшей половине тела.

— Интересно, могло ли быть что-то у этого тела с девицей, — подумал Лёха.

Нырнув в воспоминания тела, Лёха с удовольствием увидел, как предыдущий владелец этого тела задирает чью-то тёмную юбку и, обхватив руками объёмную белую попу, совершает сначала пихательные, а потом и развратно-поступательные движения. Действие происходило в каком-то слабо освещённом помещении, комсомолка лежала крупной грудью на столе и упиралась руками в стену. Лицо комсомолки воспоминания не сохранили. От таких картинок нижняя часть Лёхи принялась наливаться кровью и пытаться выскочить из шаровар.

— Почти как меня тогда растянули и чуть не отпердолили прямо на столе, — не кстати подумал Лёха. Прилив крови мгновенно прошёл, яйца сжались, и всякое желание сошло на нет.

— Нафиг, нафиг, — украдкой перекрестился Лёха, направляясь за девушкой в палату.

24 марта 1936. Медсанчасть, город Севастополь.

Вчера, попав в палату, Лёха попробовал проявить интерес к обладательнице шикарного выреза в халате, и в качестве ответных чувств получил болезненный укол в зад нежными женскими руками — как лошадь лягнула, подумал он, — отвернулся к стене, и тут его захлестнула волна воспоминаний полученного тела. Минут через тридцать Лёха освоился с системой управления воспоминаниями, если можно так выразиться. В нормальном режиме воспоминания о предыдущей жизни особенно не лезли в его голову. Иногда, правда, они проявлялись как яркие картинки под конкретную ситуацию. Если хотелось что-то вспомнить или понять специально, нужно было отключиться от окружающей действительности и буквально нырнуть в интересующий период или событие.

Что-то вспоминалось легко, как, например, обучение в Качинской авиашколе по призыву партии — комсомолец, на самолёт. Зато какие-то моменты были покрыты мраком. Было вообще не понятно, есть ли такое воспоминание в сознании этого тела.

Промучившись в поиске ответов на самые актуальные вопросы типа "кто я" и "где я", Лёха не заметил, как уснул.

*****

Проснувшись от необходимости облегчить мочевой пузырь, Лёха постарался аккуратно сползти со скрипучей кровати с панцирной сеткой. Часа в два ночи он осторожно вылез из-под одеяла, надел тапочки без задников «ни шагу назад» и отправился в туалет, прихрамывая на раненное медсестрой полужопие.

Палата ответила ему дружным храпом раненых молодых организмов.

Справившись с кальсонами на завязках и как следует облегчившись, наш товарищ отправился в обратное путешествие. По пути он заметил полоску света, пробивающуюся из-под двери в ординаторскую. Живо представив вчерашнюю блондинку в развязанном халатике на голое тело, Лёха тихонько поскребся и отворил дверь.

Перед ним предстала картина: вчерашняя медсестра, что-то вытаскивающая из открытого шкафа. Её филейная часть в коротковатом халате и крепкие ноги, призывно покачиваясь, торчали из шкафа.

Лёха ощутил, как член моментально напрягся и попытался вырваться из-под больничного халата. Он решительно шагнул вперёд, прижался к блондинке и обнял её нежную попу.

— Меня Лёша зовут, — зачем-то представился он.

«Сейчас она меня точно убьёт», — мелькнула у него в голове мысль.

С удивлённым видом блондинка распрямилась и повернула голову, держа в руках какую-то коробку. Её нежная попа ещё сильнее прижалась и, казалось, слегка потерлась о торчащий прибор. Лёха, не думая, впился в её губы долгим поцелуем. Слабая попытка отстраниться провалилась — медсестра держала в руках коробку с ампулами. Лёха аккуратно отобрал её и поставил на стол. Затем, не отрываясь от поцелуя, перенёс медсестру на небольшой диванчик у стены. Халатик распахнулся, и, падая на спину, молодая женщина увлекла Лёху за собой, крепко обхватив его ногами.

— Презервативов-то в этом времени, наверное, ещё и нет, — запоздало подумал Лёха, провоцируя методичный скрип дивана…

Когда через полтора часа довольный, как удав, Лёха пробрался в палату, он уже знал о Маше — так звали его новую знакомую — почти всё. И что ей уже целых двадцать восемь лет, и что она второй год как в разводе, и у неё давно никого не было, хотя особист пытается оказывать ей знаки внимания. И что Лёха ей сразу понравился, и хотя она знает, что болтушка, но ей не с кем поговорить, так что он пусть не волнуется. А вообще, она учится в мединституте заочно, на педиатра, потому что любит детей, а в части подрабатывает для практики…

Лёха в это время лежал, закинув руки за голову, даже не пытаясь говорить, слушая в пол-уха местный аналог Телеграмма и прочих информационных каналов.

*****

Появившийся с утра местный аналог доктора Айболита в форме с двумя прямоугольниками в петлицахвнимательно прочитал вчерашние записи блондинки, потом прослушал Леху, заглянул в глаза, простукал всю Лёхину голову, плечи и спину, долго заставлял крутить руками, нагибаться и даже подпрыгнуть. В результате обследования доктор вынес вердикт, что падение особенно ни на что не повлияло, может быть был небольшой ушиб головного мозга.

— Ага, был бы мозг, может и было бы что ушибать, а так там же кость одна, — влез в рассуждения доктора Лёха.

Доктор посмеялся и прописал пару дней постельного режима в профилактических целях.

— От полетов я вас отстранять не буду, но на внеочередную лётно-врачебную комиссию запишу. Так и вам и мне спокойнее, — озвучил вердикт эскулап от медицины.

*****

Лёха залез на крышу медицинского блока и, удобно устроившись за невысоким ограждением, скрывавшим его от посторонних глаз, валялся на спине, уставившись в высокое голубое небо.

— Ни единого облачка, — подумал Лёха.

После вчерашнего дождя откровенно дерьмовая погода, накрывшая полуостров Крым с конца февраля, закончилась, и начало весны радовало его ранним теплом.

— Да, похоже, что-то подкрутили в организме зелёные человечки. Сотрясение точно было, но прошло за ночь. Да и энергии стало безумное количество, прёт меня, как быка перед случкой, — с удовольствием вспомнил Лёха предыдущую ночь.

Солнце пригревало, и тело разомлело под его жаркими лучами.

— Вот понять бы ещё, на хрена меня занесло в этот мир, — лениво шевелились в голове мысли. — Коллайдеры, переходы, фашисты недоделанные, сверхновые! Нет бы методичку прислать! — Лёха лениво перевернулся на бок и закрыл глаза. — Об этом я подумаю завтра, — задремал он в лучших традициях Скарлетт О’Хары.

На улице был конец марта 1936 года.

Придремавший Лёха сквозь сон услышал мелодичный женский голос:

— Ой, Лена! Что вчера было…

26 марта 1936. Поселок Кача, район Севастополя.

Лёха удивительно быстро перестал нервничать по поводу своего загадочного переноса в прошлое. Вся эта ситуация, которая сперва показалась абсурдной и пугающей, неожиданно стала для него чем-то вроде захватывающего приключения. Теперь его охватило не страх, а безумное любопытство к происходящему вокруг. Всякий раз, сталкиваясь с чем-то, чего он не понимал или не знал, Лёха просто погружался в воспоминания тела, ставшие теперь его собственными.

Со стороны это выглядело так, словно он просто замолкал и глубоко задумывался, как человек, размышляющий о чём-то важном. На самом деле Лёха в эти моменты «нырял» в воспоминания, пытаясь найти ответы на вопросы о том, как устроен этот мир. Его ум, привыкший к современным технологиям и обилию информации, легко сумел адаптироваться к новой, старой реальности, каждый раз находя в ней что-то удивительно интересное для себя. Прибыв на попутном грузовичке в расположение части из госпиталя, Лёха, ориентируясь на странные, но всё более привычные воспоминания этого тела, довольно быстро нашёл своё «место жительства». Оказалось, что он снимал чистенькую комнату с отдельным входом в небольшой мазанке у пожилой, дородной украинки. Дом стоял несколько в стороне от части, на краю небольшого посёлка Кача, метрах в пятидесяти от обрывистого берега моря. До аэродрома отсюда можно было добраться быстрым шагом за пятнадцать, ну, максимум двадцать минут, но среди военлётов это считалось далеко и не пользовалось популярностью. Для Лёхи, привыкшего к шуму и транспорту, такое место показалось даже забавным — уединённое, тихое, да ещё и море рядом.

Хозяйка, Мария Петровна, похоже взяла над Лёхой шефство. Ей было лет за шестьдесят, крепкая женщина с властным голосом. Она предложила за небольшую доплату готовить ему завтраки, но предупредила:

— Девок не води, — строго сказала она, покачивая головой. — Кровать сломаете, а где новую брать? На пляж ходите тешиться!

Прежнее тело, как узнал из воспоминаний Лёха, не особо это беспокоило. Лёха задумался — такой профсоюз его не устраивал, и он решительно пошёл к хозяйке на переговоры.

*****

Лёха, используя весь арсенал навыков из двадцать первого века, решительно направился к Марии Петровне для переговоров. Прежде чем постучаться, он слегка поднёс к носу кусочек лука, предусмотрительно подрезанный с кухни, чтобы придать глазам нужную драматичность. Лук не подвёл. Лёха зашёл в комнату с глазами, полными слёз, и начал свою речь:

— Мария Петровна, — начал он чуть дрожащим голосом, — боюсь, придётся мне от вас съезжать…

Она, заметив его грустное лицо, слегка насторожилась: избытка квартирантов у неё не было.

— С чего это вдруг? — прищурилась она.

— Понимаете, стал вот с девушкой встречаться, — продолжил Лёха, вытирая несуществующую слезу, — холостой и здоровый красный командир, как-никак. А вынужден, простите, по помойкам шарахаться! Ведь начальство прознает. Позор же! Надо решить этот вопрос! — Лёха добавил убедительности в голос.

Мария Петровна выдвинула свой вечный аргумент:

— Кровать сломаете! И скрипеть по ночам будете на весь дом! — буркнула она, нахмурившись.

Лёха в этот момент пытался представить, как вообще можно сломать этого железного монстра с панцирной сеткой, но спорить с хозяйкой на эту тему было бесполезно.

Лёхина фантазия живо представила совокупляющуюся пару. Кровать побеждала. Потом фантазия несколько раз последовательно увеличивала размер и объем участвующих в битве с кроватью индивидуумов. И только уже совсем выйдя на рамки приличия и добавив к развратной картинке третьего слона, Лёхина фантазия смогла нанести ущерб железному мастодонту.

— Тогда давайте я её тогда куплю! — предложил Лёха. — А чтобы тихо было, я матрас принесу из казармы и на пол пристрою. А потом уже, как уважаемые люди, на такой кровати только спать будем.

Мария Петровна задумалась, постукивая пальцами по столу.

— Ну, раз уж так дело стоит, — неуверенно сказала она, — давай так сделаем: покупать не надо, тащи свой матрас из части. Только смотри мне, чтоб всё по-тихому было!

Лёха победно выдохнул. Очередное небольшое препятствие было преодолено, и теперь он мог наслаждаться маленькими радостями жизни в этом новом — старом мире.

Оставалась сущая ерунда — найти девушку.

*****

«Фигня», — подумал Лёха, пристраивая на стену найденный под кроватью отрывной агитационный календарь. Сегодня явно отмечался день победы невыносимой грязи над трактором. Стараниями художника, маленький, но смелый пролетарский трактор, не боясь грязи, уверенно пёр по целине. Видимо, усиливая связь народа с землёй.«Чего мы только не придумаем, лишь бы дороги не строить», — удивился Лёха, прочитав, что сегодня день автодорожника.

Проявив любопытство он перевернул листочек и глянул в светлое будущее.

На завтра в календаре стоял — День колхозного пчеловода.«Пчёлы и пролетариат — вместе к новым рекордам!» — озвучил прочитанное Лёха. — Славься, мёд для трудового народа!

24 марта 1936. Медсанчасть, город Севастополь.

Стоявшая на крыльце симпатичная блондинка с обтянутой халатом большой грудью, затягиваясь папиросой, шёпотом рассказывала курящей напротив неё темноволосой подруге:

— Ой, Лена! Только по секрету, что вчера было! Привезли лётчика, его там каким-то бревном на аэродроме пришибло. Молодой и симпатичный, аж сил нет. А наш Пилюлькин свалил в штаб, якобы за лекарствами. Ну, я его осмотрела, сотрясение без сомнения — глазки в кучку, пульс скачет. Вкатила ему в задницу пару кубов снотворного, он в палате и уснул сразу.

А ночью я в шкаф полезла за лекарствами и переодеться, а он тут как тут и вошёл! И ко мне, с торчащим и дымящимся членом из-под халата на перевес!

— И что ты? — аж задохнулась от интриги вторая женщина.

— А что я! Чувствую, трындец котёнку пришёл! Брык на спинку и лапки задрала! Лишь бы не порвал, думаю! Я и «мяу» сказать не успела!

— А он?

— А что он! Трахнул меня так, что чуть диван не развалился, встал, вытер член о занавески и выпил всю воду из графина!

— Ой, Маша, я бы так не смогла. А если бы закричать? — темноволосая в ужасе прикрыла рот руками.

— Лена! Ты что! — как на умалишённую посмотрела блондинка на подругу. — Где я ещё такого мужика найду! Четыре раза успела вчера добежать! Буду на осмотры его раз в месяц вызывать! — мечтательно проворковала блондинка.

Глава 4. Голубое небо и нежная попа комсомолки

«Боец, ешь до дна — защити страну от врага!». С портретов на лётчиков строго смотрели оба вождя, явно следя за тем, чтобы все тщательно пережёвывали пищу.

Официантки сноровисто бегали между столами, разнося тарелки с солянкой, котлеты и стаканы с компотом. Лёха окинул взглядом столовую, пока его внимание не остановилось на симпатичном округлом задике в белом халате, который наклонился к окну раздачи. Владелица зада выпрямилась, развернулась, и Лёха наконец увидел её целиком.

26 марта 1936. поселок Кача, район города Севастополь.

Первое, что привлекло Лёхино внимание, была новенькая красная книжка. Он осторожно взял её в руки, повертел, разглядывая тиснёную звезду на обложке и золотистые буквы, которые с лёгким блеском выводили: «Удостоверение личности командира ВМС РККА».

— Где я, и где морфлот! — взвыл Лёха, когда до него наконец дошло, что он держит в руках.

Ситуация стала ещё более абсурдной. Лёха, который в своей жизни максимум плавал на яхте, теперь оказался, судя по всему, в ВМФ.

— Эдак я ещё и в подводники сыграю! — пробормотал он, совершенно ошарашенный.

Открыв красную книжечку с золотистыми буквами он вгляделся в фотографию. С черно-белой фотокарточки на него смотрел брюнет в черной форме, с прямым носом, еле заметными ямочками на щеках и слегка улыбающимися уголками губ.

Ещё в госпитале Лёха внимательно изучил себя нового в осколке туалетного зеркала и с удивлением обнаружил однозначное сходство с собой в прежней жизни. Конечно, не тем пенсионером, каким был в момент появления в голове голосов «зелёных человечков» и переноса, а со старыми фотографиями времён окончания школы.

Чувак на фотокарточке был явно Лёхе симпатичен, казалось, он сейчас подмигнёт Лёхе.

Он вспомнил, как в прошлой жизни будучи ещё маленьким, рассматривал пожелтевшие фотографии бабушки с дедом. Бабушка сидела на стуле, сложив руки на коленях по стойке «смирно», дед стоял рядом, напряжённо глядя в объектив. Лёха с детской непосредственностью спросил:

— Ба, а чего вы такие напряжённые с дедом? В туалет хотите, да?

Ох, и ржал тогда дед, когда бабушка гонялась за маленьким Лёхой по кухне, пытаясь отлупить его кухонным полотенцем.

*****

Предъявитель сего, Хренов Алексей Максимович, состоит на действительной военной службе в Военно-морских силах РККА, 11-я ОМИАЭ, — было вписано блеклыми синими чернилами, и как раз в нужном месте перо слегка царапнуло бумагу.

«И там я был Хреновым, и тут я Хренов и Алексей, да еще и Максимович! Вот это постарались же «зелёные человечки!» — усмехнулся Лёха.

Перевернув страницу, Лёха прочитал: «Присвоение военных званий. Лейтенант». Интересно. Военных, а не воинских. Даже в письменном языке чувствуются некоторые отличия с двадцать первым веком.

Вспомнилась картинка: строй, парадная форма, затянутые ремни, начищенные сапоги. Звучит команда: «Равняйсь!» Он тянет подбородок направо, стараясь увидеть грудь третьего человека. «Смирно! Равнение на середину!» Следующий яркий кадр всплывает в памяти: мужик в форме, начальник Качинской авиашколы, точнее 1-й авиационной школы Красной армии, жмёт ему руку. Красный командир!

«Я еще и лётчик!» — Лёха неверующе осмотрелся вокруг.

Откуда-то из глубины сознания всплыло, что Военно-морские силы Чёрного моря ещё не стали гордо называться флотом. Флотскую же авиацию помотало как следует. Сначала она на некоторое время оказалась в подчинении ВВС и буквально недели две назад в штаб полка спустили директиву, что все авиачасти морской авиации выходят из ВВС РККА и передаются в подчинение ВМС. «Дурдом на выезде», — подумал Лёха.

С этого момента флотско-армейский дурдом сменился полностью флотским.

— Цирк уехал, клоуны остались, — мрачно пыхтел Лёха, даже не пытаясь разобраться во всех этих хитросплетениях.

26 марта 1936. поселок Кача, район города Севастополь.

Вспомнилось, как Лёха сидел на табуретке и шил форму. Ему было глубоко наплевать на все без сомнения гениальные идеи Комиссариата обороны и лично товарищей Сталина с товарищем Ворошиловым. Как подсказывала память реципиента, будучи частью ВВС, он ещё как-то разбирался в треугольничках, квадратиках и палочках на петлицах в Красной армии. Хотя все эти воентехники, техники-интенданты, военврачи и младшие политруки вызывали у него тихое ахренивание и бешенство.

Но флот, по глубочайшему Лёхиному убеждению, сумел и тут перещеголять всех. Филейная сторона телеграммы обернулась тем, что, став флотской авиацией, в его отдельно взятом полку начался переход с зелёной формы одежды ВВС Красной армии на чёрную флотскую! Естественно, завезти всю форму сразу на всю воинскую часть заранее никто не удосужился, да скорее всего, никто и не подозревал о готовящихся решениях. В результате вот уже несколько месяцев часть шлялась, одетая как партизаны, кто во что горазд, что вызывало приступы нервного зубного скрипа у командования.

Хитро выделанный заместитель командира по тылу получил выговор от флотского начальства и теперь просто рвал и метал, заламывая руки и крича, что нормы ношения обмундирования ещё не вышли, а это значит, что старое обмундирование надо сдать в идеальном состоянии, чтобы получить новое — чёрное. А тем, кто просрал или даже недостаточно хорошо отгладил старую форму, грозили вычесть её стоимость из денежного довольствия.

Лёха сидел и старательно пришивал две золотистые полосочки на черную ткань нового обмундирования.

— Хотя лучше быть клоуном у пид@расов, чем пид@расом у клоунов, — почему-то вспомнилась Лёхе строчка из Пелевина.

Нет во флоте ни петлиц, ни кубарей, ни шпал! Есть галуны! Галуны, Холмс!Такие золотистые полосочки на рукаве кителя и тужурки! Да ещё надо помнить цвет, на котором всё это пришито. Вот у Лёхи его худенькая с толстенькой золотистые полосочки пришиты на светло-голубом фоне, что означает, что ты — мокрая авиация! Лейтенант!Но мокрая авиация сумела перещеголять даже флот. Звания-то у нас остались, как у сухопутных лётчиков, а полосочки стали как у моряков! Так что не капитан третьего ранга, а товарищ гидро-майор!

Вспомнив про две полосочки, первое время Лёха ржал, приводя квартирную хозяйку в недоумение. До тестов на беременность оставалось ещё больше шестидесяти лет.— Товарищ Сталин, вы уж, пожалуйста, побыстрее верните звёздочки и погоны! А то мы тут с ума сойдем, ходя как полосатые тигры, — шептал про себя Лёха, орудуя иголкой с чёрной ниткой.

*****

Родился 23 марта 1913 года. — Так в день полёта у меня как раз день рождения был! — удивился Лёха. — Двадцать три года мне всего-то. Или уже двадцать три.— Какая местность уроженец: Москва, Фрунзенский район, — прочитал Лёха в удостоверении, задумавшись. — Ого, я ещё и москвич! — удивился он. Мысль неожиданно настигла его: «Фрунзенский район? Это где же такой? Метро „Парк Культуры“, что ли?» Он попытался восстановить в памяти карту Москвы.В голове вдруг всплыли смутные обрывки воспоминаний. Детдом. «Имени Даздрапермы». Точно, ещё ржали над этим именем. Да, точно, детдом. Лёха помнил, как попал туда на несколько последних лет после исчезновения его родителей. Память подсказывала ему смутные, но яркие картины: вечный голод, драки за самые простые вещи и момент, когда он почему-то сидел у вокзала и играл на гармошке. Он мог почти почувствовать звук старых натягиваемых мехов гармошки.

— О как! — удивился Лёха. — Глядишь, с таким набором талантов я ещё и на машинке вышивать умею.

Холост или женат: Холост.— Холост!! Вау!! — Лёха радостно перечитал короткую строчку несколько раз.Фух… как показал опыт, Лёха был активным сторонником женщин.— Больше девушек хороших и разных! — продекларировал Лёха.Но вот так сразу получить в нагрузку незнакомую женщину в статусе жены, Лёха был пока морально не готов.— Отлично, да здравствует холостяцкая жизнь! — пробормотал он с довольной улыбкой. — Время всё распланировать и подстроить под себя. А вдруг в этом времени женщины и дают по-другому, — постучалась в его мозг здравая мысль.

26 марта 1936. Аэродром Кача, район города Севастополь.

С утра Лёха получил от своей квартирной хозяйки, Марии Петровны, идеально отглаженную форму и, приведя себя в порядок, отправился на первое "свидание" со службой. Чего только ему стоило просто побриться. Поднеся опасную бритву к горлу, Лёха физически ощущал, как острое лезвие вжимается в нежную кожу шеи. Каждое движение бритвы казалось последним, рука предательски пыталась дрогнуть, и несколько порезов пришлось замазывать подорожником. Лёха, готовившийся к выходу почти два часа, всё равно едва успел вовремя.

В качестве бонуса от «зелёных человечков» в новом теле Лёха обнаружил, что его порезы затянулись буквально на глазах. Через полчаса от них и следа не осталось, и Лёха лишь мысленно пожал плечами, решив, что это ещё одно из преимуществ этого загадочного «переноса».

Дорога до части пролетела в каком-то коматозном состоянии. Всё, что запомнилось Лёхе, — это сильный ветер, поднимавший клубы пыли с дороги, и редкие деревья, разбросанные по пустынному ландшафту. Ноги сами несли его по маршруту, подсказанному воспоминаниями прежнего тела.

Когда он, наконец, добрался до места, перед ним предстал штаб, который на первый взгляд больше напоминал большой сарай. Перед сараем стоял часовой с винтовкой у ноги, выполняющий свою задачу с абсолютной серьёзностью. Лёха остановился, оглядел здание и тяжело вздохнул, осознавая, что его новая жизнь офицера начинается именно здесь.

— Ну что ж, — сказал он себе под нос, — добро пожаловать в главный флотский сарай, — сам себе радостно продекларировал Лёха, вызвав косой взгляд часового. — Главное, чтоб крыша не потекла.

*****

— О! А вот и наш комсомолец болящий проявился! — приветствовал Лёхино появление в штабе темноволосый плотный товарищ в кителе с тремя полосками на голубом фоне. Майор Зеленковский, Геннадий Васильевич, командир части, — подсказала вовремя память.

— Товарищ майор, лейтенант Хренов из госпиталя прибыл, здоров, годен до полётов.

— До полётов, говоришь! — усмехнулся командир Гена. — Вот все зачёты сдашь и допуски восстановишь — и будут тебе полёты!

И, обернувшись к обладателю чёрного кителя с прожилками красного цвета между галунами, огромному одутловатому мужику с приличным шнобелем и маленькими глазками, произнёс:

— Товарищ старший политрук, забирайте Хренова на пару часов, а потом отпустите его со всеми на занятия по расписанию.

26 марта 1936. Кабинет политрука, аэродром Кача, район города Севастополь.

Дальнейший день Лёхи сложился забавно.Лёха выяснил, что он является комсоргом звена и ему нужно проводить политинформации чуть ли не ежедневно, раз в месяц выступать на комсомольских собраниях и не забывать рисовать наглядную агитацию — выпускать Боевой листок.В течение минут двадцати старший политрук Ляшенко, тот самый дородный украинец с красными полосками, увлёкшись, доводил до Лёхи события международной обстановки, решения партии и правительства. В результате Лёха был нагружен пачкой бланков Боевого листка и обязательством поддержать стахановское движение и устроить в отдельно взятом звене авиаторов социалистическое соревнование.

— Так вроде, помимо выработки, у стахановцев и зарплата выросла более чем в два раза, — влез Лёха, не кстати вспомнив про стахановцев из будущего.

Комиссар покраснел, запыхтел как паровоз и прочитал лекцию минут на десять о том, что нормы довольствия у нас и так по пятой лётной категории, пока голожопые дети в Африке голодают, и что Родина ждёт от нас самоотверженной службы на горе супостатам.

— Понял, понял, дадим сто пятьсот мильёнов часов налёта вашего истребителя без капремонта! Верю, партийцы поддержат эту инициативу, товарищ старший политрук! — заверил Лёха и постарался слинять, пока не началась очередная головомойка и следующая лекция..

26 марта 1936. Плац аэродрома Кача, район города Севастополь.

Потом Лёха успел поучаствовать в тактической подготовке красных военлетов, маршируя тройками на плацу, расставив руки, как крылья, — пеший по-лётному: приседая на снижении, вставая на носочки в наборе высоты, гудя на повышенных оборотах мотора.

Лёха числился левым ведомым в звене старшего лейтенанта Фёдорова, командира первого звена третьей эскадрильи. На попытку внести изменения в этот порядок и предложение летать парами, а не тройками, Лёха был послан.

— Так при резком манёвре ведущего в левом крене правый ведомый заведомо отстаёт, потому что ему нужно идти по значительно большему радиусу, а левый ведомый будет рисковать опасно сблизиться с ведущим, особенно если не отследил заранее манёвр, — пытался аргументировать своё предложение Лёха.

— А нечего ворон считать и девок разглядывать с высоты. Должен был внимательно отслеживать манёвры и команды ведущего. Он ведь вам для чего заранее команды подаёт покачиванием крыльев? Чтобы вы приготовились к манёвру и вовремя его выполняли!

В итоге, заместителем по лётной подготовке Лёха был отправлен в пешеходное эротическое путешествие изучать ещё раз Наставление по полётной службе ВВС РККА от 1930 года с угрозой не допустить его к полётам, пока он не выучит его наизусть.

26 марта 1936. Столовая, аэродром Кача, район города Севастополь.

В середине дня Лёху вместе с остальными участниками поджидало мероприятие под названием обед. Строем это назвать было сложно: лётчики эскадрильи попытались изобразить колонну по двое и такой растянутой толпой направились в сторону одноэтажного здания около штаба.

Когда Лёха вошёл в столовую вместе с остальными пилотами, его тут же окружили гул разговоров и звон посуды, а воздух был пропитан запахами тушёного мяса и свежего хлеба.

Командирская столовая была обставлена довольно прилично — столы из строганной сосны с длинными лавками, отдельный стол и стулья для старших командиров. На стене весело пела тарелка радио, транслируя бодрый голос о том, как хорошо жить в стране советской.

«А хорошо жить ещё лучше», — подумал Лёха в стиле двадцать первого века, подмечая транспарант на стене: «Боец, ешь до дна — защити страну от врага!». С портретов на лётчиков строго смотрели оба вождя, явно следя за тем, чтобы все тщательно пережёвывали пищу.

Официантки сноровисто бегали между столами, разнося тарелки с солянкой, котлеты и стаканы с компотом. Лёха окинул взглядом столовую, пока его внимание не остановилось на округлом задике в белом халате, который наклонился к окну раздачи. Владелица зада выпрямилась, развернулась, и Лёха наконец увидел её целиком.

Это была не то чтобы прямо красавица — рыжая, с веснушками, которые придавали ей особую живость, невысокая и плотненькая, как большинство женщин этого времени. Белый передник и завязанный на талии халат заставляли мужчин непроизвольно останавливать на ней взгляд. Однако в её образе было что-то провоцирующее и удивительно сексуальное.

Лёха, присев к столу своей третьей эскадрильи вместе с остальными, застыл, не в силах отвести взгляд от девушки.

— Лёха, ты чего застыл? — хлопнул его по плечу Макс Степанов, правый ведомый его звена и по совместительству лучший приятель тела. — Первое не будешь? Давай ка его сюда. На Настю запал? Ты же её раньше выносить не мог, — продолжил он, проследив за Лёхиным взглядом. — Ты аккуратнее, говорят, кавалер у неё в штабе есть, да и наши многие чуть ли не в очередь строятся к ней.

— Ну это не важно, — протянул Лёха, не отводя взгляда от Насти, которая как раз, ловко наклонившись над столом, расставляла тарелки. — Пусть за мной очередь образуется.

Настя, видимо, уловив фразу, мельком посмотрела в его сторону, прищурилась и, как Лёхе показалось, слегка подмигнула ему. Лёха кивнул, выражая больше, чем просто благодарность, и намеренно встретился с ней взглядом, улыбнувшись.

Девушка наклонилась чуть больше, чем нужно, и Лёха успел на секунду заглянуть в ворот халата, восхищённо разглядывая ложбинку между грудей, прежде чем официантка отошла к следующему столу.

Теперь Лёха знал свои планы на вечер: поход в женское общежитие был номером один в списке. Он бросил ещё один взгляд на Настю, прикидывая, как найдёт её в общежитии, постучит в её комнату и продолжит немую беседу, начатую здесь, в столовой.

В это время Макс тянулся к его тарелке с котлетой, пока Лёха переглядывался с Настей, но тот ловко прижал её рукой.

— Это наша котлетка, и есть её мы будем сами! — не совсем понятно, к чему относилось его высказывание больше — к блюду или к девушке.

Глава 5. Утром ЗАГС, вечером секс

— Самое главное в истребителе — не обосраться! — Лёха сбросил техникам на руки снятый парашют, — вот, смотрите, сухой и чистый!

27 марта 1936. Аэродром Кача и его окрестности.

Из остальных событий дня больше всего Лехе понравилась штурманская подготовка. Получив секретную тетрадь в закутке штаба с железной дверью, Лёха поучаствовал в изучении района полетов. Каких то проблем с изготовлением кроков у него не возникло. Достаточно быстро перерисовав себе кальку с карты тысяча девятьсот тринадцатого года издания и накидав условных обозначений, Лёха заработал потрясенный взгляд от флагманского штурмана полка.

— Хренов! Тебе бы почаще биться головой о землю, глядишь ты так и на штурмана звена сможешь претендовать! — удивился капитан Изместьев.

*****

Изучение материальной части новейшего биплана типа И-5, принятого на вооружение в 1930 году и только что поступившего в часть, у Лёхи каких-то эмоций не вызвало. Разум двадцать первого века с его количеством механизмов и девайсов абсолютно элементарно воспринимал схемы, чертежи и небольшое количество данных. А уж воспринимать эту летающую этажерку из досочек и тряпочек как прорывное достижение техники Лёха органически не мог.

Прочитав несколько раз параграф инструкции по эксплуатации, Лёха был абсолютно уверен, что авторы этой брошюры видели свою главную задачу в том, чтобы сбить с толку гондурасских и всех прочих шпионов. Выучить что-то, изложенное таким языком, по его мнению, было совершенно невозможно. От любопытства Лёха пробежал всю брошюру от начала до конца.

Он аккуратно переписал заданный на сегодня объём в секретную тетрадку и пошёл сдавать. Какая разница, звездообразный или рядный — принцип действия всех двигателей внутреннего сгорания примерно одинаков, решил Лёха.

Удивившись очень толковому объяснению на пальцах принципа работы цилиндров поршневой группы двигателя, зампотех постепенно углубился в работу винто-моторной группы, и Лёху понесло.

— Сейчас мы используем двухлопастной деревянный винт за неимением лучшего, — ляпнул Лёха.

— А какой же винт должен быть, на твой взгляд? — ехидно спросил зампотех.

— Ну это же очевидно, нужен винт из дюраля. Наверное, на три или даже четыре лопасти. Дюралюминий легче и прочнее дерева. Плюс нужен шаг-газ винта, чтобы лопасть могла поворачиваться во втулке винта, меняя угол атаки…

Класс лётчиков поражённо молчал, уставившись на разворачивающуюся беседу.

«Упс… похоже, я спалился,» — подумав Лёха аж вздрогнул.

— Мы, как комсомольцы, приложим все силы, чтобы наиболее лучшим образом изучить сегодняшнюю технику, которую наша советская промышленность производит под руководством партии Ленина-Сталина. Мы абсолютно уверены, что наши советские инженеры и конструкторы неустанно работают, чтобы её усовершенствовать и дать нам ещё более грозное оружие для победы над империалистами! — ловко съехал Лёха на политическое прикрытие собственной осведомлённости.

— Это вот правильно! — отмер зампотех. — Все свободны, Хренов, зачет по теме. И останься минут на двадцать, давай проверим остальные темы, а то раньше ты плавал в технике, как дерьмо в проруби.

Через полтора часа, счастливо прогуляв строевую подготовку, Лёха вывалился от зампотеха, получив зачёт. Зампотех поставил Лёхе допуск скорее не по знанию конкретных систем самолёта, в некоторых моментах Лёха откровенно плавал, а по пониманию принципа работы.

— Высшее техническое образование не пропьёшь! — гордился собой наш герой.

27 марта 1936. Штаб аэродрома, посёлок Кача.

Командир полка сидел во главе стола на командном пункте полка.

— И в заключение, что с Хреновым делать будем? какие есть идеи, товарищи? — вопросил Гена Зеленковский.

Первым влез и высказался старший политрук:

— Считаю, политически подкован слабо, надо подтягивать товарища комсомольца в понимании политике партии, а то он и выпить любит, и по бабам замечен, да и с лётными навыками были вопросы. Так мы на то и старшие товарищи, чтобы поддержать комсомольца, взять его на работу в политотдел, — комиссар ловко обрисовал свои запросы на рабство Лехи.

— Не знаю, не знаю, наставление по полётам за авторитет не считает, тут против полётов тройками выступил, — откликнулся заместитель по лётной, про какие то пары говорил.

— А может пары и не плохо, вместе двух троек, отчитаемся про три пары! — ловко увидел свою выгоду идейный вдохновитель партии.

— Про пары предлагаю вопрос изучить и написать представление в вышестоящий штаб, — быстро закрыл прения командир полка.

— А я до сих пор в шоке. Как подменили нашего комсомольца. Если раньше был дубом в технике, то сегодня выдал про шаг-газ винта. Я сам-то не сразу понял, что он имел в виду! — почесал зампотех свою лысую голову.

— А что за шаг-газ? — удивился командир.

— Делать винт из дюраля и менять угол атаки лопасти вращением во втулке! Так-то правильно, на взлёте малый шаг, на высоте больший. Но фантастика, конечно. Может и сделают, но не сейчас, и не завтра. — ответил лысый воентехник первого ранга Родион Михайлович, в просторечье именуемый зампотехом.

— И у меня чудеса, Хренов стал разбираться в картах. Район полётов так вообще через час наизусть выдал, — выступил штурман полка. — Где там у вас, Родион Михайлович, эта волшебная стрела, что Хренова по башке треснула? Может, нам весь полк через неё прогнать?

— Ясно. Нас из штаба давят по числу допущенных до полетов, итого по Хренову решаем: дать вывозные ему, пусть в эскадрилье на У-2 слетают, и по результатам допустить до полётов, и потом допуск до истребителя, — подвёл резюме командир.

29 марта 1936. Лётное поле аэродрома, посёлок Кача.

Не выспавшийся Лёха нервно потёр лицо ладонями, стоя на стоянке третьей эскадрильи на самом дальнем краю аэродрома у настоящего истребителя И-5. Вчера он, как и было предписано, съездил на лётно-врачебную комиссию в Севастополь. Пройдя её на отлично, купив бутылку белого вина и кулёк шоколадных конфет, он остался ночевать у медсестры Машеньки. Машенька не подвела его самых смелых ожиданий, поставив ему шикарный засос на шее, подтверждавший оценку «отлично» да ещё и с плюсом. На женщин он пока мог только смотреть. С интересом, но только смотреть.

Утром, ещё затемно, на хлебовозке Лёха добрался до Качинского аэродрома и сейчас, стоя на поле, отчаянно зевал.

Настоящий истребитель был похож на большого шмеля, с толстенькими крыльями и худенькими лапками. Обтянутый тряпочкой фюзеляж блестел под солнцем, а на боку красовалась красная звезда и номер 13.

Командир звена пафосно толкнул речь: самолёт только и ждёт команды сорваться в небо. Лёха отлетал на У-2 контрольный полёт на «хорошо». Некоторый мандраж перед полётом удалось победить, отстроившись от действительности, и сразу всплыли навыки авиашколы — руки сами легли на нужные рукоятки управления. Сам полёт привёл Лёху в состояние полного восторга. Получив пару мелких замечаний, он был допущен к полётам на истребителе. Сегодня он должен был отлетать одиночную программу полётов по «коробочке» в простых метеоусловиях.

Лёха не испытывал никакого пиетета перед этой конструкцией.

— Ну, давай, товарищ лётчик, — ухмыльнулся механик, подтягивая стремянку к борту.

«Да, как-то немного прежнее тело заработало авторитета,» — подумал Лёха.

— Это тебе не У-2, тут чуть ошибёшься и землю лицом чертишь. Но ты ж парень грамотный, ха-ха-ха, справишься, — заливался техник.

— Я уж постараюсь не обосраться в воздухе, — ответил удивленному технику Лёха.

Кабина И–5 была тесноватой, и одна Лёхина голова в кожаном шлемофоне с круглыми очками торчала на улице. Ручка ходила легко влево — вправо, он нажал пару раз на педали. Норма, — подсказало прошлое сознание.

Двигатель зарычал, Лёха дождался отмашки руководителя полётов, и И–5 начал медленно катиться по земле.

— Нихера не видно вообще! — родилась в голове мысль. — Только небо, только ветер, только ж@па впереди, — пропел Лёха, перекрикивая рёв двигателя.

Колёса подпрыгивали на неровностях аэродрома, крылья тряслись, растяжки скрипели, самолёт потихоньку набирал скорость. Лёхе казалось, что вибрация идёт по всему телу — от самого основания, сидящего на парашюте, и до рук, цепляющихся за ручку управления. Слева мелькнул край взлётной полосы.

— Ну, давай, покажем, что мы можем! — тихо прошептал Лёха самолёту, увеличивая обороты.

Самолёт рванул вперёд и стал разворачиваться влево. Лёха автоматически дал правую педаль, компенсируя разворот. Воздух ударил в лицо. Лёхе казалось, что он несётся на бешеной табуретке по стиральной доске. Сначала поднялся хвост, и Лёха увидел приближающийся обрыв и за ним море. В какой-то момент колёса в очередной раз подпрыгнули, и самолёт остался в воздухе. Лёха аккуратно потянул ручку на себя, и земля под ногами начала удаляться.

— Вот я и в воздухе! — ощутил Лёха.

Лёха заставил себя расслабиться. Перехватив ручку, аккуратно подал её вправо, влево, нажал на одну педаль, на другую. Ощущение было другим, отличающимся от У–2.

Самолёт слушался хорошо. Лёха потянул ручку управления на себя, и самолёт начал послушно подниматься. Ветер под крыльями увеличивал скорость, истребитель уверенно набирал высоту. Лёха расслабил плечи. Он почувствовал, как И–5 постепенно подстраивается под его руки. Ветер свистел за бортом, но внутри кабины было на удивление спокойно. Лёха отклонил штурвал влево, и самолёт мягко лёг на крыло, входя в первый поворот. Крылья подрагивали, как будто удивляясь его уверенности.

Набрав пятьсот метров, Лёха начал строить «коробочку» полётного задания. Сегодня у него были взлёт, посадка и полёт по кругу. Пилотаж не предусматривался. Внизу раскинулась огромная картина: море разлилось до горизонта. Лёха чувствовал, как адреналин захлёстывает его с головой. Волнение ушло, осталась лишь чистая радость полёта. В этот момент он действительно осознал, что теперь он настоящий пилот.

Лёха толкнул дроссель вперёд и дал полный газ. И–5 рванул вперёд, как будто только этого и ждал. Воздух ещё сильнее ударил в крылья, засвистели растяжки, скорость нарастала. Он почувствовал, как самолёт буквально подталкивает его вперёд, будто сам хочет вырваться из невидимых оков гравитации.

Лёха сбросил газ, заложил очередной левый вираж. Шарик авиагоризонта поплыл в угол прибора.«Значит, вираж со скольжением и потерей высоты. Пока вам, товарищ лётчик, тренироваться и тренироваться,» — подумал Лёха.

Третий вираж вышел уже совсем приличным. Лёха начал чувствовать самолёт.— Спасибо, «зелёные человечки», здорово подмогнули с органами чувств! — с благодарностью вспомнил он их.

Лёха прибрал газ и выровнял аппарат относительно полосы. Он зашёл на посадку как по наставлению: самолёт пролетел флаг, коснулся колёсами полосы, подпрыгнул и покатился к стоянке.— Самое главное в истребителе — не обосраться! — Лёха протянул техникам снятый парашют, — Во, смотрите: сухой и чистый!

— Разрешите получить замечания, товарищ инструктор, — Лёха приложил ладонь к правому виску.

— Нормально. На виражах пока проваливаешься, но это обычно, подтянешь. Добро пожаловать в клуб красных военлетов, — пожал ему руку Дима Фёдоров, его командир звена. В обычной жизни достаточно занудный и въедливый персонаж, но хороший лётчик.

29 марта 1936. Лётное поле, аэродром Кача.

Следующие дни сплелись в один сплошной калейдоскоп одинаковых событий. Командование, вписав Лёху в боевое расписание, успокоилось. Полётов пока больше не было. Ходили слухи, что норму бензина на месяц выбрали полностью и теперь ждём апреля.

Лёха несколько раз попал в наряд по полку, дежурным по аэродрому и даже сходил на хронометраж. Сидел целый день в будке на краю аэродрома и отмечал по большому будильнику, кто и во сколько взлетел, пролетел в зоне видимости и приземлился. В какой-то момент Лёха задремал и был разбужен рёвом двигателей здоровенного мастодонта, пронёсшегося прямо над будкой.

— ТБ какой-то — первый или третий, фиг разберёшь. Попадос, — Лёха оставил пару строчек, чтобы потом списать правильные данные на вышке управления полётами.

29 марта 1936. Кабинет командира полка, аэродром Кача.

Командир полка метался из угла в угол своего кабинета в расстройстве и молча пыхтел, ненавидя всех вокруг.

Причиной этому настроению был очередной привет от политработника.

«Что ни полёт, то обязательно лётное происшествие. Весь флот теперь будет ржать над нами, а уж про ВВСников и не говорю», — мысленно плевался Геннадий Васильевич.

И тут к нему постучался начальник штаба, подтолкнул перед собой смурного Лёху и лейтенанта из первой эскадрильи и сразу же начал озвучивать претензии:

— Вот, полюбуйтесь, Геннадий Васильевич! Лейтенанты Хренов и Лютиков не иначе как спят на боевом посту! Вместо бдительного контроля воздушной обстановки они на пару с вышкой умудрились перепутать самолёт начальника тыла Черноморского флота! — разорялся начштаба. — В кои-то веки тому приспичило приземлиться у нас, а не на Херсонесе, и здрасьте! Приехали! Никто его не встречает! В упор морские авиаторы не видят начальство! — ехидно добавил начальник штаба.

«Козлы поганые, кто же знал, что вышка тоже прощёлкала этот сраный самолёт и решила списать у меня!» — думал Лёха.

Командир полка наконец улыбнулся крокодильей улыбкой сначала начальнику штаба, а потом и Лёхе с Лютиковым, и начал орать.

Он орал, махал руками, топал ногой и исходил на коричневую субстанцию минут пять, разбрызгивая вокруг гуано, попавшее на вентилятор. Столько нового о себе Лёха давно не узнавал единомоментно.

И тут Лёхин взгляд упал на рапорт политработника, лежащий на столе командира части.

Весь аэродром обсуждал недавний полёт политработника, который умудрился пролететь всю полосу и сесть в забор. Хорошо, что скорости уже почти не было, и самолёт остался почти невредим.

Любопытствуя, Лёха пробежал глазами рапорт комиссара об аварии:

«Самолёт выехал за пределы взлётно-посадочной полосы, проломил забор, врезался в туалет типа сортир, после чего потерял управление», — читал Лёха, еле сдерживая подступающий хохот.

Командир выдохся и рубанул наказание. Лёха отделался двумя нарядами вне очереди.

«Фигня», — легкомысленно решил Лёха..

30 марта 1936. Женское общежитие имени Клары Цеткин, посёлка Кача.

Походы к женскому общежитию особенного результата тоже не давали. Лёха, полный энтузиазма и надежд, столкнулся с классикой жанра — девушка в лучших традициях слабого пола устроила ему эмоциональные качели.

Один день она заглядывала ему в глаза так, словно собиралась прописаться в его душе, да ещё и прижималась всем телом, будто думала согреть его своим теплом.

Молодое тело Лёхи накачивало его гормонами так, что грань реальности терялась. Как тут не сойти с ума? Это любовь и не меньше. Когда такие сигналы подают!

Но как только он расслаблялся и тянулся к ней, следующий день превращался в ледяное шоу. Она была холодна и независима, почти игнорируя его внимание, как будто вчерашний жар никогда и не случался.

*****

Лёха с Настей шли вдоль моря, и шум волн мягко перекатывался по песку, словно море само успокаивало их мысли. Мягкий шелест воды был настолько завораживающим, что казалось, весь мир замер, слушая этот бесконечный ритм. Луна уже поднялась высоко над горизонтом, её серебристый свет протянул длинную лунную дорожку по поверхности моря, приглашающую к чему-то сокровенному и важному.

— Смотри, — Лёха указал на эту мерцающую дорожку, — будто сама луна зовёт нас пройти по воде, да? Какая романтика! Ветерок, море, дорожка, шум волн… — Лёха старательно заговаривал мадемуазель зубы, пытаясь обнять её.

Настя смотрела вдаль, вглубь лунного сияния, её волосы развевались от лёгкого морского бриза. Вся эта картина выглядела идеально — как из фильмов, только вот циник внутри уже знал: сейчас она опять выдаст что-нибудь.

— Луна, конечно, красиво, — тихо проговорила Настя, — но ты же понимаешь, что лунные дорожки — это только красиво, пока не наступишь на реальность.

Настя снова сделала шаг назад, её улыбка стала более загадочной:

— Что ты хочешь получить, Лёш? Я же не против, но нужно узакониться. Отношения должны быть правильными, чтобы поцелуи были не просто так. Иначе этот шум волн так и останется просто шумом, а лунная дорожка — иллюзией.

— Да я совсем не против, но давай начнём встречаться, — наивно высказался Лёха.

«Молодая ещё, пробует на мне все доступные женские средства», — вздохнул Лёха после пары раз, когда его шаловливые руки слишком далеко забрались и были жёстко и твёрдо отбиты.

— Конечно, я же тебя так люблю! Ты когда сможешь у командира про разрешение на ЗАГС подписать? — прижавшаяся к нему Настя заглянула в глаза и приоткрыла ротик с ровными зубками, полностью выбивая Лёху из реальности…

«Утром ЗАГС, вечером секс», — подумал не ожидавший такого подката Лёха.

Глава 6. Лопухи, У-2 и сортирная правда

Закончив неотложные дела в скворечнике и завязав смешными завязочками штанишки, Лёха посмотрел на подвядшие лопухи, кем-то заботливо воткнутые в щели внутри сортира, и с лёгким сожалением подумал:

— Совсем завяли, надо бы выкинуть.

Сильнейший рывок буквально выдернул Лёху из деревянного домика и запустил метров на пять в крымскую степь. Ошарашенный Лёха так и остался стоять, держа в левой руке лопухи, а правой отдавая воинское приветствие непонятно откуда взявшимся тут отцам-командирам.

01 апреля 1936. Аэродром Кача и его окрестности.

А вся эта идиотская история случилась, когда в самом конце марта 1936 года с очередным самолётом привезли свежие партийные газеты.

Комиссар первым успел к самолёту, схватил баул с доставленной прессой и заперся в своём кабинете. Через час был организован сбор всех и вся, кто не успел скрыться, для политинформации, и, по рассказам очевидцев, комиссар толкнул пламенную речь про «все, как один, партия Ленина — Сталина, наш рулевой, победа коммунизма и социалистическое соревнование». В конце собравшимся была продемонстрирована подшивка газет — как особая гордость нашего политработника.

Лёха всё это пропустил благодаря злосчастным абрикосам, которые военлёты притащили с очередного «нашествия» на окрестные сады. Абрикосы оказались незрелыми и немытыми, и в результате обжорства Лёха периодически устраивал марафоны к «скворечникам» на краю лётного поля.

Лопухов на всех не хватало, и Лёха, недолго думая, пополнил свои стратегические запасы, вырвав несколько газет прямо из подшивки. Газеты он аккуратно спрятал в щель между камнями за сортирами, благо погода стояла сухая.

Однако история на этом только начиналась.

Комиссар, как типичный представитель украинской нации, был мужчина массивный и сильный. Обнаружив варварское исчезновение газет из подшивки, он взревел, как раненый бегемот, влетел на командный пункт и, схватив командира за рукав, потащил его в ту же сторону, куда унесся Лёха.

Встреча одиночеств в такой маленькой вселенной стала почти неизбежной.

Прочитав очередной кусочек газеты и коротко резюмировав: «Туфта голимая», — Лёха использовал по назначению выбранный листочек про повышенные надои в «Колхозе имени Тины Модотти». И совсем не из патриотических соображений или сочувствия кубинской компании, а исключительно сберегая собственную задницу. Лёха выбрал страницу с надоями, так как там, на взгляд, цинка было меньше, чем в изображении друга всех физкультурников.

Совершив акт вандализма, Лёха подвязал штанишки, поправил пилотку и заметил подвядшие лопухи, кем-то заботливо воткнутые в щель внутри сортира.

— Совсем завяли, надо бы выкинуть, — подумал Лёха и взялся за ручку двери.

Сильнейший рывок выдернул Лёху из сортира с таким размахом, что ноги его едва касались земли, когда он «полетел» метров на пять в степь. Ошарашенный Лёха так и остался стоять, держа в левой руке лопухи, а правой — отдавая воинское приветствие непонятно откуда взявшимся отцам-командирам.

— Хренов! — размахивая несчастной подшивкой, комиссар заорал так, что у Лёхи заложило уши. — Ты что натворил? Ты чем свой зад вытирал? Товарищем Сталиным? Ты?! — Его голос сорвался на крик, а огромные кулаки, казалось, вот-вот раздавят бедного Лёху.

Лёха, ещё не понимая, что произошло, машинально осмотрел свои ладони, в одной из которых во все стороны торчали подвядшие лопухи.

— Вроде чистые, — почему-то высказался вслух Лёха.

— Что это?! — Комиссар рванул к двери, собираясь заглянуть в дырку и лично удостовериться, как сильно Лёха осквернил священные символы коммунизма. Однако в пылу праведного гнева он наступил на россыпь мелких камней у порога, и его массивное тело с грохотом отправилось в полёт в маленькое строение. Раздался треск дерева, и Лёха с ужасом понял, что крепко сбитое деревянное сооружение вышло победителем в борьбе с политическим вдохновителем.

Лёха стоял, крепко сжимая несчастные лопухи и не понимая, как ему выпутаться из этой ситуации.

— Что здесь происходит?! — рявкнул наконец добежавший и запыхавшийся командир полка, оглядывая ошарашенного Лёху и комиссара, который ещё не успел толком оправиться от своего падения. Видно, крики комиссара подвигли отставшего Геннадия Васильевича перейти на рысь.

— Товарищ комиссар … — Лёха сделал паузу, чтобы набрать воздух, — пытался бросить в дырку товарища Сталина… В смысле газету с товарищем Сталиным… — проблеял Лёха с выражением полного ужаса, сделав совершенно идиотское лицо.

Повисла нехорошая пауза, так что стал слышен металлический звук на самолётных стоянках, там явно что-то пристраивали к летательным аппаратам. Лёха в ужасе до конца не верил, что произнёс эту фразу вслух. Слова вырвались сами по себе, помимо его воли.

— Так! Молчать!!! — мгновенно сориентировался опытный командир полка. — Хренов! Стоять! Что у тебя в руках? Придурок великовозрастный!

— Лопухи! — озвучил очевидное Лёха.

Комиссар, всё ещё потирая голову после встречи с деревянной стенкой, добавил, срываясь на крик: — Зачем?

— Ж@пу вытирал, — безнадёжно ответил Лёха, поднимая несчастные листья, будто это было его последнее доказательство невиновности.

Геннадий Васильевич, командир полка, давился от распирающего его гнева.

— Самка ишака! — заревел, наконец, командир. — Трое суток ареста!

— За ЧТО??? — ошарашено спросил Лёха.

— За что, спрашиваешь?! — командир и так уже был на взводе, а Лёхины оправдания видно окончательно сорвали резьбу его терпения, — Хренов! Почему там, где ты появляешься, всегда наступает полный трындец? Я тебе покажу истребитель! Чтоб духу твоего не было у боевого самолёта!

— Ничего не сделал, только задницу вытер! — выдала очередной перл прошлая память Лёхи.

— Десять суток ареста! Немедленно! Под конвоем его на гауптическую вахту! И обратно раньше не забирать! — как раненый в жопу бегемот проревел командир полка.

*****

Тут автору следует сделать лирическое отступление.

Для офицера советской или российской армии крики командира будут звучать странно, если не противозаконно и вызовут здоровое возмущение. Ибо дисциплинарное взыскание под общей идеей "гауптвахта" не применяется нынче для офицеров.

И читатели были бы абсолютно правы, если бы речь шла про российскую армию, или про советскую армию, или даже про РККА после 41 года! Когда уже действовал "Дисциплинарный устав 1941 года".

В нем уже к командирам не применяется наказание в виде "Гауптвахты". Как не применяется это дисциплинарное взыскание и в российской или советской армии — что и вызывает искреннее возмущение служивших офицеров.

Но в описываемом 1936 году действовал "Временный дисциплинарный Устав РККА (Утв. РВС СССР 10 июля 1925 г.)"

который в нужном нам разделе гласил:

В. На остальной начальствующий состав1. Предупреждение.2. Напоминание.3. Замечание.4. Ставится на вид.5. Выговор.6. Выговор в предписании.7. Выговор в приказе.8. Выговор на собрании командного состава.9. Назначение в наряд вне очереди до 2 нарядов.10. Домашний арест до 7 суток*.11. Арест на гауптвахте до 20 суток

И наш герой, совершенно не справедливо по мнению автора, влип в очередную историю.

*****

Так начался новый этап приключений Лёхи. Заместитель по тылу устроил ему настоящий «тур по хозяйственной части полка», убедив командира не отправлять столь ценный трудовой ресурс на окружную гауптвахту в Севастополь. Теперь наказанный лётчик квартировал в холодном и скрипучем хозяйственном сарае.

С самого утра и до позднего вечера Лёху использовали в различных работах полка, как правило, самых тяжёлых и грязных. Привыкнув вкладываться в любую задачу по полной, Лёха не отлынивал, даже когда ему поручали таскать воду на кухню, колоть дрова, подметать плац, крыть железом крышу склада или драить железки ветошью в керосине. На кухне он нашёл и неожиданный бонус — при любой возможности заигрывал с официантками и поварихами, постепенно становясь своим в их шумном и гостеприимном коллективе.

Кухонные сплетницы, всегда наготове поделиться новостями, не упустили шанса просветить Лёху по поводу «той самой красавицы». С заговорщицкими шепотками и выразительными взглядами они раскрыли, что у Насти, оказывается, появился серьёзный кавалер — капитан из оперативного отдела флота. Говорили, что он перевёлся с Дальнего Востока и уже водил её в ресторан на Северной стороне. А ещё, сообщали с придыханием, «они даже ездили на бульвар Нахимова — кольца в ювелирном смотрели».

Лёха, монотонно драил закопчённый котёл, слушал всё это молча, внешне оставаясь равнодушным. Но внутренне ситуация всё же неприятно царапала его за сердце, хотя вокруг было достаточно других девушек, готовых к общению и более доступных для его внимания.

03 апреля 1936. Санчасть аэродрома Кача.

Однажды, будучи сдан на принудительные работы в местную медсанчасть для побелки стен, Лёха без особого энтузиазма махал сооружённым из старых тряпок самодельным валиком. Как высказался зам по тылу, воспитывая свою «разгильдяйскую натуру».

Военврач третьего ранга Любочка — симпатичная, крепенькая брюнетка лет тридцати с честным третьим размером — не преминула внимательно проследить за прогрессом. Но одного Лёха точно не ожидал, что окажется прижат к стене в маленькой подсобке. Сначала Лёха, пытаясь выбраться из стеснённого пространства, невольно дотронулся до её бедра, плавно переходящего… переходящего в правое попу-попие. А может, и не случайно… История, как говорится, умалчивает.

— Значит, Машку можешь четыре раза укатать, а тут сбежать думаешь? — прозвучал её голос хрипло и угрожающе, отчего у Лёхи по спине пробежали мурашки.

Тепло её дыхания и её слова ошарашили Лёху. Прежде чем он успел осознать, что произошло, крепкие женские пальцы неожиданно сильно сжали его за хозяйство между ног. Он замер.

Жар в лице только усилился, когда он попытался что-то сказать. Но Любочка не собиралась его отпускать. Её глаза блестели, как у охотницы, которая наконец поймала свою добычу.

Минут через тридцать раскрасневшийся Лёха снова махал валиком по стенам, а товарищ военврач, поправив юбку и скрыв женские достоинства, с масляным взглядом кошки, объевшейся сметаны, сидела, подперев голову рукой, и, покачивая ногой в туфле, изучающе наблюдала за ним.

— А Машка то, сучка крашенная, не врала…И откуда у тебя столько опыта! — проговорила она с удивлением и явным восхищением, кидая на Лёху оценивающие взгляды — надеюсь не надо говорить, что бы все случившееся здесь осталось в тайне? — добавила она с игривой улыбкой.

— Нет, сейчас к замполиту сбегаю за фотоаппаратом, он мне Боевой листок поручил выпустить с утра! — ляпнул слегка обиженно наш герой.

Любочка на секунду замерла, глядя на него с недоумением, а затем разразилась задорным смехом, показывая ровненькие белые зубки, да так, что ей пришлось вытирать слёзы.

— Ну ка быстро пошли в процедурную! Фотограф малолетний! — строго приказала она, расстегивая юбку.

— Товарищ доктор, а вы же наденете белую шапочку с красным крестом для соблюдения санитарных норм! — дурашливо заканючил Лёха.

«А жизнь то налаживается», — думал Лёха через полчаса в очередной завязывая веревочки на штанишках и по дурацки улыбаясь.

03 апреля 1936. Штаб авиационного полка, аэродром Кача.

Командир ходил по кабинету перед сидящими за столом представителями руководства полка — комиссаром, начальником штаба и замом по тылу.

— И в завершение планёрки, товарищи красные командиры, что за идиотскую историю мы тут устроили в полку! Хренов, конечно, заслуженно получил свои десять суток гауптвахты за пререкания со старшими по званию, — тут Геннадий Васильевич слегка замялся, чувствуя, что немного кривит душой, — но что за бардак у нас вообще творится! Боевые лётчики бегают по оврагам, собирая лопухи! И это вместо боевой подготовки! — он снова сорвался на крик.

— Вениамин Маркович! — обратился он к старшему тыловику. — Вы что об этом думаете?

— А что я могу думать, газеты ведь в ведении Владимира Александровича! — тот ловко съехал с темы и подставил политрука.

— Нам в типографии выделяют совсем мало… — начал в ответ канючить политрук.

— Ну почему! Почему! Я, командир полка, должен решать, чем вытирать ж@пы?! Почему! Значит так! Володимир Олександрович! — на украинский манер обратился он к политруку, — договаривайтесь с типографией, чтобы газет было вдоволь. И для чтения, и для… прочих нужд. Вениамин Маркович, съездите вместе с комиссаром, обсудите с типографией возможности, может, они нам там какой-нибудь брак по случаю будут сдавать. Ну и выделите им что-нибудь дефицитное… Не мне вас учить, — подытожил командир полка.

Единственные моменты, когда у Лёхи появлялись сомнения в неправильности всего этого бардака, наступали в дни полётов. Маленькие тупоносые бипланы с ревом разбегались по полосе, подпрыгивали и, оставляя за собой шлейф звука и пыли, уносились в голубое небо. А Лёха, приписанный к технической службе, сидел в тени ангара, склонившись над тазиком с керосином, где драил закопчённые детали карбюраторов, вдыхая резкий запах горючего.

«Да, так меня зелёные человечки депортируют обратно», — с грустной иронией думал он, ощущая, как тоска заполняет его до краёв.

К концу недели Лёха, с его развесёлым характером и готовностью помочь в любой ситуации, стал желанным гостем на кухне, в хозяйственной части, в ТЭЧ и особенно в медсанчасти. Его появление в любой из этих точек части неизменно вызывало улыбки и оживление среди персонала.

«О! Кстати! А не заглянуть ли в санчасть?» — пронеслось у него в голове. Лёха мысленно представил процедурный кабинет во всех деталях: белоснежные простыни, запах спирта, знакомую улыбку и нежные губы товарища военврача третьего ранга. Эта мысль вернула ему отличное настроение, и ноги сами направились в завлекательном направлении.

Честно отсидев весь срок ареста в проклятом сарае, Лёха наконец вышел на свободу на одиннадцатый день своего заключения. По-хорошему надо было бы сгонять домой, но, стараясь выслужиться, караул доставил его прямиком в штаб. Он старательно привёл в порядок свой единственный комплект обмундирования, насколько это было вообще возможно, и, подталкиваемый в зад разводящим караула, отправился на доклад.

Попав ровно на утреннюю планёрку на командном пункте, Лёха застал командира полка в самом разгаре раздачи руководящих трындюлей.

Товарищ майор, увидев Лёху, моментально вскипел и принялся долго орать на него за мятую форму одежды. Запал на Лёхе не иссяк, и командир переключился на комиссара, саркастически вопрошая, в какую такую дупу смотрит партия и комсомол. Под конец досталось и командиру эскадрильи, который выслушал гневные вопросы о том, почему вместо занятий его подчинённые позволяют себе являться на развод в таком виде.

В завершение, сверкая глазами, командир ткнул пальцем в Лёхину грудь и, кипя как самовар, с пламенной решимостью огласил приговор:

— На У-2 его! Ты у меня будешь газеты по ночам возить! Разгильдяй! В распоряжение начальника штаба, — озвучил приговор Крокодил Гена, как за глаза стали называть командира полка с лёгкой руки Лёхи, — кто у нас закреплён за самолётом? — спросил он начальника штаба.

— Пока никого, вы же знаете, есть некоторая нехватка личного состава и особенно лётчиков, — ответил штабист.

— Вот и отлично! Забирайте Хренова. Товарищ лейтенант, через месяц жду вас с докладом об успехах, — подвёл черту командир.

— Есть, отправиться на У-2, товарищ майор! — ответил Лёха и улыбнулся.

05 апреля 1936. Лётное поле аэродрома Кача и его окрестности.

Для того что бы научиться ходить, надо ходить,

Что бы научиться летать, надо много летать.

Лёха шел, как в забытьи, глядя в землю, будто отыскивал там ответы на все свои несчастья. Мелкие камешки разлетались от его пинков, словно отражая его раздражение и накопленную досаду. В каждом шаге звучал протест, в каждом движении читалось сопротивление всему, что его окружало.

А больше всего Лёха мечтал о простом удовольствии, к которому он привык в ином мире. Оказывается, иногда все, что тебе нужно для счастья — это тишина ванной комнаты, возможность спокойно, без лишних взглядов, достать телефон сидя на белом друге и написать коротенький текст. Отправить сообщения нескольким девчонкам, ловя пару ответных смайликов, не отягощенных идейными штампами и требованиями борьбы с врагами.

А потом — душ. Горячий, настоящий, обволакивающий. Тот самый душ, под который можно подставить лицо и стоять, пока струи воды смывают с тебя все невзгоды, очищают не только тело, но и душу, пусть ненадолго, но достаточно, чтобы опять стать человеком.

Эта картина в голове была настолько реальной, что Лёха аж почувствовал, как по телу прокатилась тёплая волна. Спина сразу зачесалась, напоминая, что уже скоро его ждёт баня.

«Ну хоть в чём-то плюс», — с весёлой улыбкой подумал он.

— Хороший нос за три дня удар чует, — вдруг спонтанно в Лёхином мозгу пронеслась мысль…

Глава 7. Тряпочки, палочки, Красные лётчики и серые волки

Коротко грохнул выстрел, запахло сгоревшим порохом, снизу раздался дикий скулёж, и туша волка тяжело свалилась на землю, дергая лапами и пытаясь отползти от такой опасной дичи. Остальные звери отступили, но только на мгновение. Стая мгновенно кинулась на менее удачного собрата, волоча его прочь от самолёта и раздирая в клочья. Оттащив останки в сторону, волки с рычанием стали жадно жрать его. Потом стая разлеглась вокруг, более сильные грызли останки, слабые скулили. Периодически волки снова начали кружить вокруг самолёта, время от времени проверяя прочность его обшивки и пытаясь понять, как добраться до так вкусно пахнущей дичи наверху.

05 апреля 1936. Лётное поле аэродрома Кача и его окрестности.

История с сортиром моментально разошлась далеко за пределы части и стала популярной байкой среди военных. Много позже Лёха слышал ее в совершенно различных фантастических вариантах и с различными действующими лицами.

За инцидент с сортиром Лёху «сослали» на учебно-транспортный самолетик в распоряжение начальника штаба. Формально обоснование звучало невинно — дескать, самолёт есть, а постоянного пилота для него нет, нужно восполнить этот пробел.

Когда Лёха впервые увидел У-2, его реакцию можно было бы назвать шоком. Ему хотелось обнять это местное чудо инженерной мысли и плакать. Моторчик, работающий на смеси бензина и касторового масла, две открытые фанерные кабины, крылья, покрытые перкалью… Что-то вроде летающей этажерки, которую почему-то назвали самолётом. Краса и гордость отечественного авиастроения, как её величали на политзанятиях.

Его товарищи осваивали истребители И—5, большую часть времени маршируя на плацу с разведёнными руками, изображая крылья и «пеший по лётному». Полёты на И—5 организовывались редко, от силы раз — два в неделю. Первым всегда летал командир полка, за ним шли командиры эскадрилий и звеньев. Система отжима лётного времени в сторону начальства работала безотказно, и до молодых лётчиков, таких как Лёха, очередь доходила по остаточному принципу. Получить заветные 3–4 часа налёта в месяц считалось удачей.

Оказалось, что многим выпускникам лётных училищ было ещё рано выпускаться в самостоятельный полёт на истребителе, даже если речь шла об И—5 — с Лёхиной точки зрения, устаревшем биплане, но здесь считавшемся современной техникой, выпущенной всего пять лет назад.

Пока его товарищи ждали своего редкого шанса на взлёт в небо, Лёха не вылезал из кабины полотняного кукурузника. Пусть этот самолёт и был далеко не тем, о чём он мечтал, но хотя бы летал много и постоянно.

Сам того не желая, командир полка, переведя Лёху на медленный У-2, оказал ему неоценимую услугу. За последующие четыре месяца Лёха налетал в десятки, если не в сотни раз больше, чем было положено по любой норме. Неприхотливый самолётик оказался нужен всем: начальству для совещаний в Херсонесе, штабу флота для доставки пакетов и донесений, заму по тылу для его мутных схем, когда одно барахло менялось на другое. Лёха возил газеты для комиссара и даже несколько раз обеспечивал парашютные прыжки.

Симферополь, Джанкой, Евпатория и даже Керчь стали для него привычными пунктами назначения.

— Экскурсия по помойкам Крыма объявляется открытой! — обычно декларировал Лёха перед каждым взлётом, в своей обычной веселой манере.

Бывали и дальние полёты. Лёха успел слетать в Одессу, Анапу и даже Ейск. Для У-2 с его открытой кабиной, 100 километрами в час и отсутствием штурмана такие вылазки уже можно было записать в графу «подвиги». Но, по молодости лет и врождённому разгильдяйству, Лёха даже не задумывался об этом.

Он предусмотрительно организовал себе небольшой рюкзачок с минимальным набором вещей и продуктов, который старательно прятал за сиденьем задней кабины. Этот комплект был предназначен для того, чтобы обеспечить себе хотя бы минимальный комфорт вдали от родного аэродрома, и он часто выручал Лёху в его бесконечных «командировках» по Крыму и окрестностям.

Хитро подкупив папиросами и неучтённой бутылкой писарей в штабе, он выменял двухкилометровую карту полуострова одна тысяча девятьсот тринадцатого года издания, которую ловко вписал в своё отчётное имущество во избежание беспредельного отжима.

05 апреля 1936. Столовая аэродрома, посёлок Кача.

С Настенькой дела развивались по весьма странному сценарию.

После очередной ледяной сцены в столовой, Лёха впал в депрессию.

— Вот же сучка, — думал он, выходя из столовой и уже чувствуя, как внутри нарастает раздражение, — поиграла со мной, словно это всё шутка, а я тут голову ломаю, пытаюсь понять, что к чему. Настоящая сучка!

Он замедлил шаг, покачал головой, вспоминая, как её глаза холодно сверкнули, когда он серьёзно попытался объясниться. Это только сильнее разозлило его.

— И чего я так парюсь? — продолжал он злиться сам на себя. — Всё с ней ясно, — зло сплюнул он в сторону, словно пытаясь выплеснуть наружу накопившуюся досаду, и, сунув руки в карманы, пошёл домой, стараясь больше не думать об этом.

Через неделю такого динамо сознание пенсионера из следующего века как следует взбрыкнуло.

— Ты себя не на помойке нашёл, мальчик! Ну-ка займись собой. Хватит вокруг кудрявой попы круги нарезать.

И Лёха, вместо вечернего вояжа к общежитию, уже ставшего притчей во языцех для острословов полка, накрутил портянки, вбил ноги в хромовые сапоги, снял майку и побежал на спортивную площадку. «Кроссовок нема!» — стучала мысль в такт бегущим ногам.

Кросс и час интенсивной тренировки почти полностью выдули из головы ветреную мадемуазель.

На утро девушка не замечала его в столовой, а Лёха спокойно допил компот, поймал брошенный украдкой взгляд и как мог открыто ей улыбнулся..

Апрель 1936. Аэродром Кача.

Стоит отметить, что его воспитание в двадцать первом веке, пропитанное коммерцией и сделками, давало Лёхе совершенно иной взгляд на природу человеческих взаимоотношений. Его не смущали правила «ты мне — я тебе». Он с лёгкостью вписался в систему взаимопомощи и обменов в части, используя свой безотказный У-2 как универсальный транспорт. Самолёт всегда был готов взлететь и помочь решить чьи — то дела.

К концу месяца Лёха мог пилотировать свой У-2, практически не глядя на приборы. Он чувствовал поведение самолёта буквально всем телом и в первую очередь задницей, иногда сидящей на парашюте — по звуку мотора, по вибрации, по запаху топлива и по положению в пространстве. Лёха безошибочно ставил диагноз состоянию своего маленького друга.

Он полюбил этот самолётик, непритязательный и верный. У-2 стал для Лёхи чем — то больше, чем просто средством передвижения — он стал символом его независимости в этой военной рутине.

Через две недели, после того, как Лёха обжился на своём У-2, его нагрузили ещё и вывозными полётами, помогая новичкам делать первые шаги в воздухе.

В момент доставки особо ценного пакета в штаб укрепрайона в Симферополе Лёха умело воспользовался случаем и подписал у начальника штаба приказ о ношении личного оружия. Во время очередной задачи, когда Лёхе поручили отвезти главного финансиста в Севастополь за денежным содержанием, он был обязан получить оружие. В оружейной комнате, получая уставной Наган, Лёха случайно увидел раритетный Браунинг и сразу загорелся идеей заполучить себе такой же.

Он договорился с писарями и ловко вписал себе старый Браунинг 1903 года издания в удостоверение личности вместо стандартного Нагана, который был обязательным для летчиков. Какими-то судьбами несколько таких пистолетов затесались в недра оружейной комнаты. Однако, из-за отсутствия 9-мм патронов они не пользовались популярностью. Тем более что на вооружение поступила первая партия новейших пистолетов ТТ. Их правда пришло всего десяток и они мгновенно разошлись среди полковых небожителей и их приближенных. Старые Браунинги, да ещё без боеприпасов, никому особо не были нужны.

Удачно подгадал момент, когда ему нужно было отвезти зама по вооружению на окружные склады. Лёха, под шумок, завел знакомство с замначальника склада боеприпасов, хитрым украинцем по фамилии Ничипоренко. Разумеется, хитрый план требовал чёткой реализации. Прилетев с ночевкой в Симферополь, Лёха подготовился как положено: раздобыл бутылку "Московской Особой" водки и кастрюльку с домашними котлетками имени его домашней хозяйки.

Ничипоренко, опытный товарищ, не отказался от «дружеской дегустации». Развести старшину на выпить и закусить за чужой счёт оказалось проще простого.

— Фигня всё это ваша водка! — авторитетно заявил раскрасневшийся старшина, пригубив очередную добрую рюмку. — Вот пузырёк уговорили, и ни в одном глазу! Вот давай ка нальем моей горилки! Да, котлетки твоя хозяйка, конечно, хорошие делает, но вот наше сальце, да на черную корочку хлебушка…

Надо сказать, что Лёха в этом состязании был явно на стороне проигравших. Однако, утро, хоть и началось с жестокой головной боли, выдалось удачным: подлечившись рассолом старшины, Лёха уже перешел в категорию уважаемых людей, с кем можно иметь дело.

Долгий и хитрый торг привел к тому, что Лёха сумел обменять метров двадцать парашютного шёлка на пару небольших ящиков с 9-мм патронами для Браунинга. Один ящик он сдал по накладной заму по вооружению, чтобы оправдать полет. Конечно, особого восторга это у начальства не вызвало, но Лёха все же заслужил некоторую благосклонность.

А вот второй ящик он аккуратно спрятал в глубине сарая у своей хозяйки. «Мало ли что», — подумал Лёха. «Случаи разные бывают».

Апрель 1936. Степь где то между Джанкоем и Симферополем.

В ходе одного из таких полётов что-то пошло сильно не так. В этот раз Лёху погнали в Джанкой сдать какой-то пакет на окружные склады. Сначала он долго не мог сдать под роспись пакет, потом долго ждал ответа, а под конец ему пришлось бегать по аэродрому и скандалить, пытаясь дозаправить свой самолётик. Разделение авиации на ВВС РРКА и ВМС вступило в свои права, Красная армия не желала больше делиться своим бензином с флотом.

С трудом и с помощью нехитрой взятки удалось вырвать сто литров топлива распившись за сто двадцать. В итоге взлетел он поздно.

— Фигня, часа за полтора дотелепаюсь, ещё сумерки будут, — легкомысленно махнул рукой Лёха. Ночевать где-нибудь в блохастой гостевой хате у армейцев ему не хотелось от слова совсем.

Минут через тридцать полёта он почувствовал неладное. Самолёт начал трястись, мотор зачихал, заработал с перебоями и вскоре вовсе заглох.

— Да что ж за невезение, что же эти уроды сухопутные в бензин намешали, — бормотал он сквозь зубы, направляя У-2 к ближайшему полю.

Увидев за полем дорогу, Лёха стал планировать вдоль неё, пока самолёт полностью не потерял высоту. Приземление вышло жёстким. Самолёт подскакивал, жалобно стонал растяжками, но, к счастью, обошлось без серьёзных последствий. Хвост опустился, и У-2 замер на дороге. Лёха выдохнул с облегчением и огляделся.

Кругом была пустынная степь, лишь где — то вдалеке виднелись деревья, слегка раскачиваемые ветром. Вечерний воздух был холодным и сыроватым.

— Вот это я и встрял, — буркнул он сам себе, вылезая из кабины.

Первым делом Лёха проверил бензин. Отсоединив бензопровод, он заметил, что топливо пахло странно, даже на ощупь оно казалось каким — то грязным и маслянистым.

— Карбюраторы засрались, — подумал Лёха вслух.

Он достал чистую марлю, канистру и начал фильтровать бензин из расходного бака. Процесс был долгим и раздражающим, но ничего другого в голову не приходило.

Внезапно, увлекшись в процессе работы, он заметил вдали какие — то огоньки, медленно двигающиеся в его сторону. Кто — то явно направлялся прямо к нему.

— Может, помощи попросить? — пробормотал он, осматриваясь в поисках хоть какого — то плана.

Огни приближались, и Лёха с ужасом понял, что похоже это совсем не двуногие товарищи. Огни были парные, тусклые и низкие.

— Волки? Или дикие собаки… Летом, в Крыму? — Лёха старался успокоиться, но мозг начал паниковать.

Он быстро вскарабкался на верхнее крыло. Через минуту стая серых теней ловко окружила маленький самолётик. Волки казались огромными, с жуткими жёлтыми глазами, сверкавшими в сумерках, и угрожающими клыками. Лёха достал свой браунинг — всего 7 патронов в пистолете и ещё столько же в запасном магазине.

— Ну что, твари? Хрен вам, а не Лёха Хренов, — проговорил вслух Лёха, пытаясь успокоить себя и понять, что делать дальше.

Волки рычали, скалили зубы, не отводя глаз от Лёхи, который сидел на крыле, будто на островке спасения боясь пошевелиться. До него они пока не могли добраться — три метра вверх было слишком много для прыжка. Но вот один из крупных волков запрыгнул на нижнее крыло, его когти впились в перкаль обшивки, раздирая её. Волк попытался прыгнуть вверх. Лёха поднял пистолет, прицелился прямо сквозь полотняное верхнее крыло и нажал на спуск.

Коротко грохнул выстрел, запахло сгоревшим порохом, снизу раздался дикий скулёж, и туша волка тяжело свалилась на землю, дергая лапами и пытаясь отползти от такой опасной дичи. Остальные звери отступили, но только на мгновение. Стая мгновенно кинулась на менее удачного собрата, волоча его прочь от самолёта и раздирая в клочья. Оттащив останки в сторону, волки с рычанием стали жадно жрать его. Потом стая разлеглась вокруг, более сильные грызли останки, слабые скулили. Периодически волки снова начали кружить вокруг самолёта, время от времени проверяя прочность его обшивки и пытаясь понять, как добраться до Лёхи.

— Красные Лёшечки и серые волки! Проклятье! — ругнулся Лёха, ощущая, как адреналин опять поднимается до предела.

Он прицелился в опрометчиво приблизившего волка. Выстрел — мимо. Ещё выстрел — и ещё один зверь упал на землю, громко визжа. Стая замерла на секунду и снова ринулась, стремясь сожрать неудачливого товарища.

Лёха прицелился и выстрелил несколько раз в приблизившихся волков. Пистолет клацнул, встав на затворную задержку. Ещё пара волков осталась лежать у самолёта, стая отхлынула.

— Итого минус четыре, и всего одна обойма с семью патронами. А волков — то ещё штук восемь — десять осталось, — математика явно была не на стороне Лёхи.

«И вокруг стало заметно темнее», — подумал Лёха, оценивая происходящее.

— Не дай бог, я ещё и усну тут, — пробормотал он, понимая, что скатиться с крыла было запросто, прямо на завтрак караулящим его тварям.

— Ладно, не паникуй, шансов ровно пятьдесят процентов, — сам себе громко сказал Лёха, — либо продержусь, либо не продержусь.

Установилось неустойчивое равновесие. Волки не могли достать Лёху, сидящего на верхнем крыле самолёта, а Лёха не мог слезть и хоть что то предпринять. Патронов оставалось всего семь, а волки явно не собирались уходить просто так. Лёха осматривался вокруг, надеясь найти хоть какую — то возможность. Но степь и дорога были пусты, насколько хватало зрения.

Внезапно волки поднялись на ноги и стали суетливо нарезать круги вокруг самолёта.

Лёха сжал свой Браунинг двумя руками выжидая следующего движения волков.

Дальнейшее развитие событий показало, что Лёхе в очередной раз свезло.

Он услышал вдалеке приглушённый звук мотора и далеко за деревьями показались новые огни. На этот раз это явно был транспорт. Волки собрались в стаю и отступили, озадаченные новым шумом.

Лёха лёг на крыло, сливаясь с самолётом. Машина приближалась, и каждый рык её мотора заставлял волков отступать всё дальше и дальше.

— Чуть не сожрали, — выдохнул Лёха, засовывая браунинг в кобуру.

Поле боя осталось за человеком. Маленький самолётик стоял на дороге, окруженный обглоданными костями и разодранными тушами волков и сидящим на верхнем крыле человеке в лётном шлемофоне и сжимающим в руку пистолет.

Машина оказалась разбитой полуторкой из степного колхоза. Услышав выстрелы вдали, водитель сделал крюк и обнаружил самолёт на дороге. Дальше Лёху накормили лепёшкой и дали воды, помогли процедить бензин, дёрнули винт и объяснили направление на аэродром Сарабуз, до которого Лёха не долетел всего километров семь, или пять минут полёта.

Утром, приземлившись на своем аэродроме, закончив с докладом, он остался помогать Петровичу промывать бензосистему и клеить разодранный перкаль. Слушая такое родное брюзжание грузного техника про всяких разгильдяев, которые ломают вверенное имущество и странно как они, эти разгильдяи, ещё себе голову не свернули, Лёха счастливо улыбался. Жизнь продолжалась и была прекрасна.

Вечером Лёха тщательно вычистил родной Браунинг с клеймом «О.К.Ж» и набил пустой магазин неучтёнными патронами из своей заначки. Каким счастливым образом Браунинг из Отдельного Корпуса Жандармов оказался в части морской авиации в Каче не стоило даже гадать.

— Надо бы еще пару магазинов раздобыть, в оружейке что ли выменять на что то, думал Лёха. Писать отчёты о своих приключениях он не собирался.

Глава 8. Хвостатые друзья человеков

— А что это у вас так дерьмом воняет? — прямо в Лехину задницу кричал чей то начальственный голос.

— И нечего в задницу кричать, я и в первый раз всё прекрасно слышал! — слова из анекдота будущего выскочили из Лехи раньше, чем мозг успел подключился к происходящему.

Надо сказать, что в этот момент Лёха висел вниз головой в кабине своего кукурузника, выставив этот самый зад в синих труселях на всеобщее обозрение над плексигласовым ветрозащитным козырьком.

Нырнув с тряпкой и ведром кверху задом в кабину самолетика, Лёха пытался оттереть остатки собачьих экскрементов из особенно труднодоступных мест.

Лёха оттолкнулся руками от пола и стал задом вперед медленно выползать наверх.

— Товарищ капитан третьего ранга, самолет к полету почти готов! Действия по дезинфекции после химического нападения хвостатых друзей человека закончены! — рассмотрев местного кандидата в Змеи-Горынычи и попутно обладателя трех полосок на рукаве тужурки, как был в одних синих уставных труселях с тряпкой в руках бодро отрапортовал Лёха.

— Только ототру ещё немного гавнеца от сиденья и сразу полетим!! Да вы не волнуйтесь, быстро долетим, а в полете запах почти и не чувствуется!

— Я наверное лучше на машине до штаба доберусь, куда спешить то! — взбледнул с лица обладатель черного кителя с тремя полосками.

25 апреля 1936 года. Командный пукнт аэродрома Кача.

Командир ходил перед строем и ставил задачу полку на день. Отправив часть летчиков изображать самолетики с растопыренными руками пеший по летному, он перешел к прочим службам.

— Ну что я вам должен объяснять, товарищ политрук, вы же лётчик! — подколол он боящегося летать комиссара — возьмите Лёхиного Засранца и слетайте сами за вашими газетами! А Хренов на гауптической вахте! И сегодня и завтра! Что бы не повадно было главного химика флота на го@няное сиденье пристраивать! — улыбаясь как чеширский кот изрек командир.

И хотя Лёха с Петровичем на чисто отмыли, а ветер выдул запах и высушил свежую краску, но после собачей истории обидной прозвище Засранец плотно привязалось к маленькому самолетику.

25 апреля 1936 года. Сараи лётной школы аэродрома Кача.

Сама эта собачья история началась, как водится, с откровенного идиотизма. Лёха в тот день уже два раза успел смотаться штаба флота, и вернувшись умудрился без особого шума приземлить свой мирный самолетик и, спрятав его за сараями летной школы, решил наконец заслуженно отдохнуть. В голове у него был прекрасный план — вздремнуть под крылом самолета после обеда, пока никто не вспомнил о его существовании.

Сквозь обволакивающую дрёму Лёха услышал настораживающие звуки. Сначала Лёху вывел из состояния дремоты далекий, но настойчиво усиливающийся собачий лай. Он терпел, сколько мог, но когда к лаю добавились громкие выкрики, не оставлявшие сомнений в их адресате, сонный покой окончательно улетучился. Резкий и гневный комиссарский голос, разносящийся по всему аэродрому, раздавался всё ближе и отчетливее:

— Где этот сушёный хрен ишака?! — ревел комиссар на весь двор обещая найти Лёху и совершить все мыслимые и немыслимые развратные действия, и не один раз, а желательно и в извращённой форме!

Лёха вздохнул. Ну, вот, началось… Придется вылезать.

Он медленно выбрался из-под крыла самолета, окинул взглядом суетящихся вокруг людей и, не теряя своего фирменного невозмутимого вида, поднял над головой только что найденный здоровенный ржавый гаечный ключ наверное размером на девяносто миллиметров и длинной метра на полтора. Отсутствие гаек такого размера в маленьком самолётике Лёху не смущало ни на грамм.

Улыбнувшись, как будто только что увидел старых друзей, он громко и невозмутимо бросил собравшимся:

— Ну вы что, не видите? Я расчалки подтягиваю! — и, словно в подтверждение своих слов, махнул здоровенным железяком в сторону самолета.

Все взгляды моментально переключились на его «рабочий инструмент» паровозного размера.

Рядом с дежурившим по аэродрому капитаном стоял лейтенант, судя по двум кубарям в зеленых петлицах, с двумя трущимися у его ног овчарками на поводках.

— Под Донузлавом обнаружена группа нарушителей! Диверсанты вышли на берег, требуется срочно доставить туда розыскных собак! Группа уже по следу идёт! — заорал дежурный, размахивая руками так, что казалось, вот-вот взлетит сам. — Это приказ командира полка!

Лёха посмотрел на собачье войско, на сержанта, на дежурного и надо сказать совсем не проникся важностью момента. Он совершенно не горел желанием ни лететь куда то сломя голову, ни садиться в каких-то е@енях, рискуя свернуть шею под этой самой головой, ни ловить каких то бандитов.

— Товарищ лейтенант! А как ваши собаки полетят на самолёте-то? Вы уверены, что они перенесут полёт? — Лёха скептически посмотрел на овчарок, которые нервно переминались у ног пограничника.

— Я лейтенант погранвойск НКВД! — лейтенант резко дернулся и выпрямился, будто его оскорбили лично. Глаза его сузились, а голос зазвенел железной уверенностью. — Это пограничные собаки, специально тренированные!

— То-то я и смотрю, что таки и ни флот ни разу! — ляпнул Лёха.

— Хренов! Отставить разговорчики! — раздался резкий голос, и из-за сарая, как всегда в самый неподходящий момент, вырулил политрук. Он тут же уставился на Лёху тяжёлым взглядом, — Приказ командира полка! Срочно готовься к вылету! Надо помочь товарищам пограничникам!

Лёха, явно не впечатлённый нарезанными ему задачами, скривил на лице полное понимание и, не теряя ни секунды, выдал:

— Товарищ лейтенант, вы тогда, пожалуйста, отойдите в поле… ну, вы понимаете, про-какайте ваших собачек, пожалуйста! — и улыбнулся как мог невинно.

Зелёный лейтенант, стоявший рядом, аж подпрыгнул от возмущения, багровея на глазах:

— Что вы себе позволяете?! — выкрикнул он, явно не ожидая от Лёхи подобной нахальной просьбы.

— Хренов! — уже громче возмутился комиссар, и лицо его побагровело еще сильнее, — прекратите паясничать!

— Ухожу, ухожу, ухожу! — быстро ответил Лёха, поднимая руки в жесте примирения, сделав испуганное, — Вы тогда сами с собачками в заднюю кабину, пожалуйте! — и тут же показал руками, как будто он подталкивает собак через борт.

Смахнув с пот с лица, когда наконец удалось отключить тяги управления курсанта в задней кабине, Лёха приступил к погрузке хвостатого войска. Пятнадцать минут мучений, ругани и попыток впихнуть собак во главе с их "зелёным погонщиком" в самолёт наконец то закончились успехом. Скулящие собаки и недовольный зеленый лейтенант заняли своё место в самолёте, и вся эта шумная компания наконец была готова к вылету.

Самолёт вручную выкатили на рулёжную дорожку, и Лёха, был готов к очередной порции приключений.

Техник взялся за пропеллер, резко дернул, мотор чихнул и взревел. В задней кабине хором взвыли собачки и похоже разом прокакались.

— Мой самолёт! — горестно стонал Лёха, ощущая непередаваемый аромат, поплывший вокруг самолета и особенно в переднюю кабину.

Лёха помахал рукой дежурному, дал газу и стал взлетать прямо со стоянки, что бы набегающий поток воздуха хоть как то сдул за борт собачий аромат.

Колеса запрыгали по неровностям, маленький самолетик разогнался и ловко прыгнул в небо, взлетев, Лёха лихо заложив левый вираж.

От неожиданного манёвра, да ещё и резкого подъёма, бедные собачки сзади, не выдержав потрясений, похоже опорожнились ещё раз, добавив к и без того нелёгкому полёту запахи, явно неподходящие для столь героической операции.

— А Хрен не курит и не пьет, и матом не ругается,

— Он всю планету на@бет и даже не подавится! — во всё горло орал Лёха, залихватски распевая слегка переделанную версию песни из будущего.

Лететь было чуть больше часа, и чтобы как-то скоротать время, Лёха чередовал громкое пение с попытками прислушаться к тому, что происходило сзади.

Сквозь рев мотора ему периодически удавалось уловить вой и скулёж несчастных овчарок. Лёха пару раз попытался докричаться до зелёного лейтенанта через переговорную трубу, но в ответ слышал только свист ветра и рёв двигателя. Не добившись ничего вразумительного, он начал задумываться:

— Не подох бы этот зелёный огурец там, — пробормотал он себе под нос, чуть нахмурившись. — А то что я с этими хвостатыми один делать-то буду? Ни летать, ни командовать…

Иногда ему даже казалось, что он слышит характерное попёрдывание — звуки, вполне подходящие для освобождающегося собачьего кишечника. Но, усмехнувшись, Лёха отмёл эту мысль:

— Да не, это уж слишком. С таким-то рёвом мотора и ветра — что я, сквозь всё это треск собачьих кишок услышал? Вряд ли, это фантазия разыгралась, не иначе, — рассудил он.

Попытка разглядеть хоть что-то в заднее зеркало тоже не увенчалась успехом. Лёха видел только мерцающие вдалеке облака и мелькающий хвост самолёта. Лейтенант и его хвостатые спутники остались скрытыми от его взора, и Лёха лишь пожал плечами, возвращаясь к своему привычному способу расслабиться — снова затянул любимую песню, громко и с душой, как будто только она могла перекрыть всё это окружающее его безумие.

Снизившись и пройдя на бреющем вдоль побережья пару раз, Лёха изо всех сил вглядывался в землю, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки военных. Однако время шло, а цель не наблюдалась. И он уже почти отчаялся и решил идти на ближайший аэродром, когда, заложив вираж на Донузлав, наконец заметил на далёком поле группу военных, активно размахивающих руками.

От их активных жестов явно зависел исход всей операции.

— Ну, наконец-то, — пробормотал Лёха, разворачивая нос самолёта. Он аккуратно посадил свой кукурузник прямо на поле, стараясь приблизиться к военным, не забывая про ветер и неровности земли. Но даже при всех его навыках, на пробежке самолётик здорово потрясло.

И тут же, как по команде, из задней кабины донёсся очередной «ароматный» сигнал — собачки, похоже, дружно опорожнили кишечник ещё разок, добавив финальный штрих к и без того не самой комфортной миссии.

25 апреля 1936 года. Поля и береговая линия около Донузлава.

— А что у вас тут так дерьмом воняет? — спросил подбежавший пограничник, поморщившись и прикрывая нос рукой.

Лёха, не теряя самообладания и привычного сарказма, ответил:

— Собачек ваших готовим к поискам, чтобы нюх у них лучше был! — усмехнулся он, кивая в сторону самолёта. В голове у него всё ещё крутилась мысль: «куда только в этих, казалось бы, небольших собаках столько дерьма-то влезает?» — Лёха не переставал удивляться масштабам бедствия.

Тем временем пограничники ловко извлекли из самолёта их «погонщика» — задумчивого, да и сильно подмоченного в буквальном смысле слова лейтенанта, который был уделан по самые уши коричневой субстанцией. За ним, по очереди, они выдернули и собак — грязных, как черти, но рвущихся на поводках и полных решимости убежать как можно дальше от этого летающего кошмара. Овчарки вырывались, скулили и рвались в поле, словно зная, где их ждёт избавление от страданий.

Пока погранцы разбирались с псами и их лейтенантским «начальством», Лёха организовал оставшихся — заставил погранцов вручную развернуть самолёт и дернуть винт. Когда двигатель снова заурчал, он уселся в кабину, быстро сделал предполётный контроль и, развернувшись, легко взлетел по своим же следам на примятой траве. Кукурузник уверенно набирал высоту, оставляя позади поля, пропитанные запахом сгоревшего бензина и разнося по воздуху передаваемый запах собачьих «ароматов».

Вернувшись на родную базу, Лёха зарулил самолёт на самую дальнюю стоянку. Как только мотор заглох, он быстро отбежал на ветер подальше от «ароматного» самолёта, стащил с себя комбинезон и, глубоко вздохнув, наконец с чувством продекларировал:

— С облегченьецем!

25 апреля 1936 года. Дальняя стоянка аэродрома Кача.

— А что у тебя так дерьмом воняет? — удивлённо спросил Иван Петрович, подойдя к Лёхе после пробежки от самолётной стоянки. Мужик, лет под пятьдесят, большой ценитель местной самогонной промышленности и по совместительству штатный техник Лёхиного кукурузника, стоял с застывшим ужасом на лице, догадываясь, кому это всё придется отмывать.

Лёха, с мрачным выражением лица высказался:

— А это у нас комиссар погранцам взаимопомощь оказывал! — не сомневаясь заложил он инициатора всей операции, словно это политрук лично насрал в задней кабине.

Иван Петрович скривился, представляя себе объем работ, но вопросы больше не задавал — привык, что с Лёхой всегда всё не как у людей.

Посовещавшись с Петровичем, Лёха перегнал самолетик на самый край аэродрома, поближе к пожарной бочке, разделся до трусов и стал помогать Петровичу отмывать аэроплан.

— Надо водовозку подогнать и шлангом под напором промыть фюзеляж, — предложил Лёха, потирая затёкшие руки. — Или давай я на пляж сяду, из моря воды натаскаем!

— Там соль, — с укором покачал головой Петрович, задумчиво почесывая макушку. — Нельзя. Надо пресной водой, и так потом всё сушить придётся долго, да ещё и лаком по новой перекрашивать. Ну а так, если уж совсем без вариантов, — махнул рукой Петрович, — то списывать тогда придётся всё это хозяйство, — и Лёха пошёл в ТЭЧ за водовозкой.

Часа через три, измотавшись, но добившись первого приемлемого результата, они наконец выдохнули. Водителю водовозки пришлось выдать двойную порцию нелегальной тушёнки в обмен на помощь, но зато самолёт отмыли весьма прилично. Весь процесс занял гораздо больше времени, чем Лёха рассчитывал, но главное, что работа была сделана. Одежду и обмундирование, перемазанные с ног до головы, Лёха с Петровичем тоже постирали и аккуратно развесили сушиться на расчалках..

Когда вся суета закончилась, отмывшись уже сами водой из шланга водовозки, они устало растянули брезент под крылом самолёта и улеглись на него сушиться под тёплым солнцем. Солнце тихо пригревало, а лёгкий ветерок приятно обдувал уставших, но довольных мужчин.

— Ну что, Петрович, — лениво протянул Лёха, глядя в небо. — Сегодня развлеклись на славу, — сказал Лёха и ловко увернулся от летевшего подзатыльника.

Минут через пятьдесят к самолёту припылила дежурная полуторка во главе с главным виновником торжества:

— А что это у вас так дерьмом воняет? — спросил подошедший комиссар.

— А это товарищ политрук, остатки братской помощи пограничникам попахивают! Не справился пограничник с таким размахом нашей братской помощи и широтой нашей души. Разорвало беднягу! Все таки слабоваты они против нас, флотской авиации!

— Хренов, что ты орал во время полета? — подозрительно спросил политработник.

Лёха, не теряя самообладания, даже не моргнул:

— Я товарищ командир агитировал пограничников за здоровый образ жизни, против пьянства и курения! — на голубом глазу ответил Лёха, — А товарищ пограничный лейтенант, мало того, что вонючкой редкостной оказался, так еще и ябедой! — выдал Лёха.

А сам подумал, — «погранец настучал, гадёныш».

Лёха завершил свою речь с полным чувством правоты, так будто комиссар должен был сейчас же ему медаль вручить за правильную воспитательную работу. Комиссар, впрочем, только плотнее сжал губы, но явно не зная, что ответить на такую убежденность и счастливо отбыл на командный пункт.

25 апреля 1936 года. Дальний края аэродрома около посёлка Кача.

Как ни странно, точку в затянувшейся истории с Настей поставил Макс, пришедший на самый конец поля, где Лёха сушил свой самолётик.

— Максик! Только не спрашивай, чего у нас так дерьмом воняет! — хором продекларировали Лёха с Петровичем.

— А правда, чего у вас так дерьмом воняет? — не подвел их Макс.

Лёха завидовал Максу по-доброму. Его друг был прост, как железнодорожный рельс, но это ему ничуть не мешало. Макс вернулся из увольнения, в котором мотался в Симферополь к своей пассии. Три-четыре часа в одну сторону Макса ничуть не смущали. Отведя Лёху в сторону, он стеснительно, глядя куда-то вдаль, начал:

— Лёша, ты не подумай ничего… В общем, сам решай, конечно, но оно вот так выходит, что, может, Нина моя и права. Она мне сказала, что видела кое-что. И ещё, она с одной девочкой говорила, та всё сама слышала, хоть им и нельзя рассказывать. И пообещай, пожалуйста, что ты — никому!

Макс никогда не славился ясностью в изложении мыслей, хотя о своих любимых самолётах мог говорить часами, размахивая руками, будто сам был одним из них.

— Максик! — Это прозвище звучало забавно по отношению к девяностокилограммовому здоровяку с бугрящимися мышцами, но Макс, как и все большие люди, не обижался. — Давай-ка расставим всё по порядку.

— Нина сказала, что видела… что она видела? — уточнил Лёха.

— Настя твоя в окружной госпиталь в Симферополь ездила, а не к нам в Севак, — выдал первую порцию информации Макс.

— И что Нине девочка рассказала? — продолжил допрос Лёха, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Настю её капитан из штаба округа бросил, когда перевёлся в Ленинград, — Макс преданно посмотрел на Лёху.

— А что видела Нина?

— Её медицинскую карту, хотя им не разрешено рассказывать, — выдохнул Макс, потупив взгляд.

— И что там написано?

— Что она беременна. Двенадцать недель, — сказал Макс с виноватым выражением лица, избегая смотреть на друга.

Лёха почувствовал, как невидимая стрела, по приходи которой он оказался в этом теле, со всей дури врезала ему по голове ещё раз. Внутри что-то оборвалось, и слова застряли в горле.

— Максик, спасибо тебе! — Лёха крепко пожал другу его огромную лапищу. — Не волнуйся, я молчу и ничего не слышал.

Оставшись один, Лёха подытожил своё состояние одним словом: тоска. Он поднял голову к небу, полному звёзд, и с горечью прокричал:

— Зелёные человечки! Заберите меня отсюда. Пожалуйста!

25 апреля 1936 года. Командный пункт аэродрома Кача.

На следующее утро во время развода Лёха с удивлением услышал:

— Товарищу Хренову объявляю благодарность и в качестве поощрения снимаю одно ранее наложенное взыскание! Вот! Берите пример с товарища Хренова! — в кои то веки комиссар положительно отозвался о Лёхе, — человек бросил регламентные работы, подтягивание расчалок, понимаете ли! И самоотверженно подключился помогать пограничникам в задержании диверсантов!

Строй лётчиков, техников и прочих обитателей аэродрома сдержанно ухмылялся.

Глава 9. Лямки яйца не жмут

Убеленный сединами моряк, председатель комиссии, выступая перед собравшимися, торжественно объявил:

— По многочисленным просьбам участников, галифе выделены! Однако в этом году они будут уставного зеленого цвета, — председатель комиссии сделал паузу, добавляя значительности. — Но на следующий год принято решение специально заказать красные! Пролетарские! Галифе для поощрения участников! Ура, товарищи! — голос его торжественно прозвучал над притихшей толпой. — А подпись командующего флотом решено всё таки оставить на грамоте, которая будет прилагаться к этим штанам!

Конец апреля 1936 года. Аэродром Кача.

В то время как другие лётчики полка совершенствовали свои навыки на истребителях, Лёха всё больше и больше чувствовал себя извозчиком на своём маленьком У—2. Каждый день он вылетал с каким-нибудь поручением — то отвезти начальство, то доставить пакет, то перевезти что — то важное. Взлёт, посадка, монотонные маршруты… Летать он научился прекрасно, но это уже начало его тяготить.

Почитав инструкцию по эксплуатации У-2, он для себя определил, что и на таком учебном самолёте можно освоить ряд фигур пилотажа. Конечно, это был не И—5, и слабенький мотор У-2 не позволял выполнять многие манёвры, зато Лёха имел возможность тренироваться хоть каждый день.

Теперь, когда он летел один и над безлюдными районами, Лёха использовал свободное время для тренировок. Он отрабатывал крены под углом в 45 градусов, пикировал с разных высот, тренировал кабрирование — всё это становилось для него естественным. Несмотря на слабый двигатель У-2, самолёт оказался на удивление послушным, легко прощая даже грубые ошибки пилотирования.

Боевой разворот у него получался смазанным — мощи мотора явно не хватало для разворота с резким набором высоты и бочкой… Но зато Лёха быстро освоил ранверсман, при котором самолёт буквально «зависал» на месте, разворачиваясь вокруг мо тора на пятачке.

Однажды, надев парашют, Лёха залез почти на три километра высоты, отдал ручку вперед и постарался сделать максимально отвесное пикирование. Полотняный биплан был конечно не лучшим выбором для пикирования, крылья трещали, ветер пел в растяжках, мотор пытался заглохнуть от отрицательной перегрузки. Лёха резко потянул штурвал на себя. Самолетик жалобно затрещал, но послушно задрал нос в небо.

— Главное, что бы крылья не отвалились, — успевал подумать Лёха и дал полный газ мотору.

Самолет встал почти вертикально, и нехотя перевалился на спину, завершая неправильный овал.

— Есть мертвая петля! — Лёха аж кричал от радости, подпрыгивая на сиденье.

Все эти фигуры пилотажа стали частью Лёхиного «репертуара», и вскоре он выполнял их с лёгкостью доведя порядок действий до автоматизма. Теперь каждый полёт был не просто рутинной работой, а возможностью отточить мастерство.

Конец апреля 1936. Аэродром Юхарина Балка.

Вдохновителем очередного Лёхиного блудняка по какой странно сложившийся традиции опять стал политрук. Если полеты по заданиям командира, начальника штаба и даже зама по тылу проходили в целом спокойно, то стоило появиться политическому вдохновителю в строчке полетного задания, можно было смело биться об заклад, что Лёха пишется в какую то очередную идиотскую историю.

Вот и на этот раз, с подачи Политрука, Лёху отправили на три дня кидать парашютистов на Юхарину Балку — огромную проплешину на южной стороне Севастополя. В этом году Черноморский флот принимал чемпионат по военно-прикладным видам спорта среди родов войск, и Лёхе поручили обеспечивать десантирование.

Быстро смекнул, что без поддержки Петровича ему не справиться, Лёха подмигнул своему технику и пошёл договариваться с начальством.

В результате хитрого торга, помимо Петровича, ему удалось заполучить в заднюю кабину бутыль со спиртом для протирки оптических осей и прочих разных поверхностей и командировочное предписание в город Севастополь с открытой датой.

— Пусть будет, запас попу не еб… — дальше наш герой не стал додумывать.

— Какой такой отпуск, одна сплошная каторга! — на показ громко плевался Петрович, хотя Лёха видел, что тот доволен.

И вот, как Шерочка с Машерочкой, махнув крыльями, наши орлы исчезли в голубом небе Качи отбыв вместе в аэропланом на свое очередное задание.

Командир полка Гена Зеленковский посмотрел им вслед и украдкой сплюнул через левое плечо, подозревая, что и на этот раз скучно уж точно не будет.

*****

Весь первый день прошел в череде тренировочных прыжков, и Лёха только и делал, что взлетал, набирал километр высоты и, выкидывал иди…, ой, простите, давал команду парашютистам на покидание самолета. Затем было резкое пикирование, приземление, загрузка новой партии безумных парашютистов — и всё повторялось по кругу.

Парашютисты, как любые фанаты своего дела, были готовы прыгать круглосуточно, в любых условиях и без остановки.

Для ускорения процесса на бедный попробовали У-2 прицепили две гондолы прямо на крылья, куда втискивались эти ненормальные парашютные фанатики, держась за поручни. Первый взлет с этим «цирком» прошел для Лёхи, как страшный сон: перегруженный самолет долго разбегался и натужено ревя двигателем с трудом набирал высоту. Лёха, едва вернувшись на землю, категорично отказался повторять такие выкрутасы. Сославшись на то, что двигатель не выдает полной мощности, и если командование будет настаивать, он предупредил, что просто улетит на регламентные работы.

Командование пошло на компромисс: для ускорения процесса стали запихивать в заднюю кабину по два мужика в прыжковых комбинезонах с пристегнутыми парашютами. Один садился другому на колени, и хотя зрелище было забавным, никаких шуток или подколов про гомосятину на удивление не прозвучало.

«Другие времена,» — подумал Лёха.

У-2 отрывался от аэродрома, и несмотря на приличную загрузку, исправно тянул своих фанатичных пассажиров в небо снова и снова.

В какой-то момент, в пылу бесконечных взлетов и прыжков, Лёха невзначай пошутил: «Первый приз у нас — красные пролетарские галифе с личной подписью командующего флотом на заднице». Ему казалось, что это удачная шутка для разрядки обстановки. Но, к его удивлению, шутка не зашла:

— Что, правда? Здорово! Точно знаешь, что красные?

Лёха даже оторопел от неожиданности, не веря, что кто-то мог всерьез задуматься о таких необычных призах. Наличие самих галифе с подписью командующего у участников даже каких то сомнений не вызвало.

Через день слух, случайно запущенный Лёхой, разлетелся по лагерю, охватив всех парашютистов. Ходили разговоры, обсуждения, споры о том, кому достанутся заветные красные галифе.

Ажиотаж дошёл до того, что убелённый сединами моряк, председатель комиссии, прояснил лично ситуацию с трибуны. Выступая перед собравшимися, он торжественно объявил:

— По многочисленным просьбам участников, галифе выделены! Однако в этом году они будут уставного зеленого цвета, — председатель комиссии сделал паузу, добавляя значительности. — Но на следующий год принято решение специально заказать красные пролетарские галифе для поощрения участников соревнований! Ура, товарищи! — голос его торжественно прозвучал над притихшей толпой. — А подпись командующего флотом решено оставить на грамоте, которая будет прилагаться к этим штанам! Да здравствует товарищ Сталин и Рабоче-Крестьянская Красная Армия! — объявление постепенно съехало на митинг.

Лёха, услышав это, чуть не подавился от смеха и удивления — его случайная шутка приняла серьезные обороты!

Конец апреля 1936 года. Столовая, аэродром Юхарина Балка.

Петрович был доволен отсутствием контроля начальства и собственной важностью, Хотя он и пыхтел, сопел, кривился, было видно он благоухал, легко успевая обслуживать свой любимый самолетик.

На второй день, отлично отобедав с Петровичем в местной палатке — столовой и даже сделав по глоточку из заветной карманной фляжечки, Лёха подошёл к самолетику, готовясь в очередной раз подпрыгнуть в небо и увидел трех не крупных парашютистов. Облаченные в зеленые мешковатые комбинезоны и стандартные зеленые прыжковые шлемы с очками на лбу, они нетерпеливо ждали команды грузиться в самолет.

Из-за крыла, слегка припозднившись, вальяжно выплыл Петрович, разморенный южным солнцем. Он бросил скучающий взгляд на очередную смену, зевнул, затем отвернулся и достав свой агрегат, спокойно отлил на колесо самолета. Закончив свое «дело», он с ленцой обернулся к ожидающим парашютистам и с ухмылкой произнес:

— Ну что пацаны, лямки яйца не жмут?

— Мы девушки! — самое крупное из созданий пропищало тоненьким голосом.

Лёха ржал до слёз, до икоты. Он думал его разорвёт на части и придется подохнуть от смеха.

И самое обидное, он не мог никому рассказать, что теперь точно знает, откуда в будущем берутся армейские анекдоты!

Надо сказать, что выражение вошло в традицию.

Теперь перед каждым Лехиным взлетом, крупный Петрович его строго спрашивал:

— Ну что командир, лямки яйца не жмут?

Хотя в большинстве полетов у Лёхи и не было парашюта.

Конец апреля 1936 года. Аэродром Юхарина Балка.

В заключительный день Лёха оказался в центре неожиданного спора. Местный начальник авиации черноморского флота, комбриг Миронов, будучи уже слегка «под градусом», сцепился с таким же поддатым представителем от ВВС. Спор завязался на тему, может ли У-2 выполнять фигуры пилотажа. На вопрос комбрига: «Может?» Лёха, не раздумывая, ответил:

— Конечно, может, товарищ комбриг! Мощности двигателя не хватит на боевой разворот, но многое из высшего пилотажа У-2 точно потянет!

— Фигня, — тут же, безапелляционно заявил поддатый представитель от ВВС, отмахнувшись, как будто это было само собой разумеющимся.

Слово за слово, спор перерос в азартное пари. Забившись на ящик вина, ВВСник отправился к организаторам пробивать разрешение на показательный полет. То ли у ВВСника были хорошие связи, то ли сама идея показательного полета вызвала всеобщее любопытство, но, к удивлению Лёхи, разрешение на полет неожиданно согласовали.

Теперь всё зависело от Лёхи — ему предстояло доказать, что старенький У-2 способен на гораздо большее, чем о нем думают.

Лёха на пару с Петровичем выкинули все что могли из самолета, подтянули растяжки, слили лишний бензин и Лёха взлетел. Лёха дал полный газ, подкрутил опережение зажигания и корректор смеси, мотор взревел, чуть опустив нос Лёха подразогнал самолетик, расчалки запели победную песню, крылья завибрировали.

Первым в программе Лёхиного выступления стала «восьмерка».

Дав ручку влево и затем взяв на себя Лёха завалил самолетик в крутой левый вираж, авиагоризонт показал градусов 50, дав полкруга он энергично переложил ручку вправо и ввалил самолет в правый вираж. Самолетик обиженно заскрипел всеми своими сочленениями. Сделав полную восьмерку Лёха вывел самолет горизонт, потеряв немного высоты и прилично в скорости. Он задрал нос и стал набирать и то и другое.

Опять набрав высоту Леха спокойным виражом развернул самолет оставляя поле справа от курса метрах в трехстах для лучшего обзора собравшихся.

Следующей в программе должна была стать «бочка» — вращение самолета вдоль оси полета. Лёха, сосредоточившись, снова дал максимальные обороты мотору и чуть взял ручку управления на себя, задрав слегка нос самолета. С энергичным движением ручки влево он начал крутить У-2 вокруг продольной оси, помогая вращению дав левую педаль.

Когда самолет прошел крен в 45°, Лёха начал плавно отдавать ручку от себя, и маленький самолетик неожиданно ловко встал на ребро. В положении "на ноже" Лёха слегка поддал верхнюю педаль, чтобы удержать капот выше линии горизонта. Самолет, словно удивленный своими новыми возможностями, покорно продолжил вращение. Лёха поднял голову и увидел внизу зеленое поле аэродрома и стоявшие на нем самолеты — мир будто перевернулся вверх ногами. В перевернутом положении У-2 задержался лишь на мгновение, продолжая крутить бочку.

Когда самолётик подошел к завершению вращения и стал вертикально на второе крыло, Лёха осторожно подтянул ручку на себя. Как только самолет вернулся в горизонтальное положение, Лёха сделал короткое движение ручкой в другую сторону, чтобы полностью прекратить вращение, и поставил её в нейтраль.

Он выдохнул с облегчением — У-2 скрутил бочку.

Опять развернувшись, Лёха посмотрел на аэродром, красного полотна, запрещающего полет видно не было.

Самолет опять пошел в набор высоты.

Мёртвая петля, или петля Нестерова, — элемент, который Лёха выполнял всего два раза. На загруженном самолёте во время плановых полётов её не особо попрактикуешь, поэтому он прилично нервничал.

На этот раз Лёха набирал высоту дольше обычного и остановился только на восьмистах метрах, выйдя параллельно взлетной полосе и слегка помахал крыльями задравшим головы участникам соревнований. Он отдал ручку от себя, и У-2 неохотно опустил нос, переходя в пикирование.

— Главное, чтобы крылья не отвалились, — думал Лёха, наблюдая за быстро падающей высотой и растущей скоростью. На пятистах метрах он резко потянул ручку на себя. Самолет задрал нос, мгновение завис в вертикали, перевернулся на спину и плавно вернулся в горизонтальный полет. Петля Нестерова скрутилась как то легко и удалась на славу.

Высотомер показывал четыреста пятьдесят метров. Лёха выдохнул с облегчением, чувствуя, как вспотел за эти напряженные секунды.

— Ладно, заключительный штрих и на посадку, — решил Лёха.

Разогнав самолет в пологом пикировании, он выровнял его на высоте около двухсот метров, а через пару секунд потянул ручку на себя, заставив самолет резко поднять нос и взмыть под углом в сорок пять градусов. Когда скорость начала падать и самолет почти завис в воздухе, Лёха дал энергично левую педаль до упора. У-2 ловко закинул хвостик вверх, развернувшись на месте носом к земле, на мгновение замер, а затем плавно пошел снова в разгон.

Вернувшись на высоту начала маневра, Лёха вывел самолет в горизонтальный полет.

— Получите Ранверсман!! — покачав крыльями, Лёха завершил показательное выступление.

На земле Лёху обступил восторженный народ. Флотский комбриг долго бил по плечам и лез целоваться. С трудом отмахавшись от такой гомосятины, совершенно измочаленный Лёха спрятался от всех, чтобы перевести дух в тишине.

02 мая 1936 года. КП и окрестности аэродрома Кача.

Эта история имела забавное продолжение несколькими днями позже. Лёху вдруг вызвали на командный пункт родного Качинского аэродрома

Добежав, Лёха привел в порядок форму, зашел внутрь и попытался доложиться о прибытии..

На КП оказалось неожиданно много народа. Лёха увидел того самого начальника флотской авиации, которому недавно выиграл спор, несколько неизвестных ему флотских в разных чинах и уж конечно родное начальство почти в полном составе.

— О! Наш герой! — обрадованно полез обниматься к Лёхе любящий целоваться гомосятский комбриг.

Чем собственно он ввел в совершенное удивление комполка и особенно комиссара, и встав лицом к Лёхе торжественно объявил:

— Товарищ лейтенант! Объявляю вам благодарность за блестящее владение техникой пилотирования и показанную истинную флотскую выучку! — громко объявил комбриг, — армейские сапоги аж перекусили ж@пой гвоздик! — громко добавил он радостно улыбаясь.

— Служу трудовому народу! — рявкнул в ответ удивлённый Леха.

— Заноси! — кивнул комбриг одному из сопровождающих и повернувшись к Лёхе пояснил, — лучшее из Коктебеля! Выиграли мы пари у армейцев!

И тут случилось невозможное с точки зрения армии, под удивленные взгляды Лехиного начальства Комбриг вручил Лёхе шесть бутылок вина в деревянном ящике.

Правильно поняв очень нехороший взгляд комиссара, Лёха отрапортовал:

— Благодарю за высокую оценку моего пилотирования! Разрешите передать ценный подарок в детский дом имени Клары Цеткин в Севастополе!

Окружающие расслабились и радостно засмеялись.

— Молодец, — похвалил Лёху комиссар, хлопая по плечу, — ну детскому дому мы обязательно сами поможем, а этот подарок передадим в нашу столовую!

Как показала действительность, комиссар не соврал ни на грамм. Правда он забыл уточнить, что «нашей» в его понимании является столовая для высшего комсостава, где подарок был употреблен в тот же день и тем же составом- комбригом и окружающей его гоп-компанией. Лёха в ряды употребителей не пролез…

А Лёха получил на складе по записке комиссара пару ящичков тушенки, сгущенного молока и галет и с Максом и парой приятелей по эскадрильи съездил в детский дом.

Глава 10. Началось в колхозе утро!

Маленький зелененький самолетик подпрыгнул вверх, перескочил посадку, чуть не задев колесами крону деревьев. Понесся буквально касаясь колесами земли и сразу за ним потянулся мутный след распыляемой в воздухе жидкости. Домчавшись до конца поля самолетик снова ловко перепрыгнул разделяющие деревья, обрубив водяной хвост за собой. И буквально сразу лег на крыло заложив резкий вираж. Перепрыгнув край поля в обратном направлении Лёха совершенно уже машинальным движением открыл кран подачи химии и за самолетиком снова потянулся мутный водяной шлейф.

05 июля 1936 года. Родной аэродром Кача.

Родной флот продал Леху в рабство. Вместе с его любимой керосинкой. Временно конечно, но как известно нет ничего более постоянного, чем временные решения.

Прилетев в очередной раз из Херсонеса и нахально притерев свою «керосинку» прямо у штаба, Лёха ловко увернулся от замаха флагом руководителя полётов и, как ни в чём не бывало, влетел в объятия тылового и политического начальства. Преподнеся запечатанный сургучом пакет дежурному, Лёха расписался в журнале и был тут же аккуратно отжат к стене замом по тылу, поддержанный комиссаром с другой стороны.

Зам по тылу, толстенький невысокий человек интеллигентного вида с характерным носом, глядел на Лёху с добрейшей улыбкой голодного крокодила. Комиссар, пыхтя рядом, всеми силами выражал полное согласие.

— Алексей, тут вот какая ситуация… — начал зам по тылу своим интеллигентным голосом.

Через двадцать минут, из которых пятнадцать пришлось на пламенную речь комиссара о том, как Рабоче-Крестьянский Красный флот должен помогать трудовому крестьянству в строительстве коммунизма, Лёха понял, что его вместе с самолётом на две недели «сдали» в аренду местному колхозу «Да здравствует Первое Мая». Естественно, для борьбы с насекомыми.

— Вот тебе Даздраперма и Юрьев день… Надо на борт этот патриотический лозунг нанести, — саркастически подумал Лёха.

Возражений по существу вопроса у него не имелось, но он мгновенно сообразил, что можно вытрясти из этой ситуации что-нибудь полезное для себя.

— Вениамин Маркович, разрешите? — Лёха поскребся в дверь мазанки зама по тылу этим же вечером. Просочившись в предбанник Лёха завел песнь вселенской печали грустным голосом.

— Я таки волнуюсь за исход нашего ответственнейшего мероприятия! Вы знаете, оказывается местная система распыления никак не годится для применения с моего летательного аппарата, а уж для использования такого химического соединения как вода с солью и подавно! Мотор надо однозначно отдавать на переборку, а то на малом газу нет возможности выдерживать ни высоту, ни скорость, а если распылять с большой высоты …

Зампотыл смотрел на Лёхино фарисейство удивленным глазом, слегка наклонив голову на бок. В какой то момент осознав Лёхино лицедейство, он рукой остановил поток слов и кивнул ему внутрь, мол заходи.

Жена зампотыла, милая черноволосая кудрявая женщина лет сорока, заставила Леху сполоснуть руки в закутке и усадила за стол с двумя кудрявыми мальчишками лет восьми и десяти.

Наравне со всеми ему выдали ложку и плюхнули в тарелку селедку и положили вареную в чугунке картошку, набор редиски и огурцов. Мальчишки наперебой начали расспрашивать Леху про полеты, про самолет и рассказывать, что когда вырастут тоже пойдут в авиашколу и станут лётчиками, а совсем не пианистами, как хочет мама.

— Кем ты будешь, когда вырастешь? — вежливо спросил Лёха, хрустя редиской.

— Я буду лётчиком! — гордо ответил старший.

— И я! — не отстал от брата самый младший представитель семейства.

— Для этого ребята надо хорошо учиться, много знать и уметь! — решил Лёха проявить педагогический талант.

Дети зависли на несколько секунд, обдумывая Лёхины слова.

— Ну тогда, — сказал старший мальчик, немного подумав, — я буду комиссаром, как дядя Володя!

— А я выучусь на финансиста, как папа. У меня лучше всех в классе получается что то отнимать и делить, — поддержал брата младший.

Через секундную паузу за столом раздался дружный хохот счастливых родителей.

*****

Поев, Лёха отодвинул от себя тарелку и вдохнув побольше воздуха снова завел с начала песню из серии сами мы не местные, пустите переночевать… Улыбающийся как удав при виде кролика зам по тылу подождал пока Лёха исполнит целиком первый куплет, посмотрел на жену и с огромным удовольствием присоединился к концерту. Последующие двадцать минут запомнились Лехе тем, что обе стороны торговались как в последний раз, били себя по коленям, закатывали глаза, хватались за сердце и взывали к свидетелям, коими работали жена и дети командира тыловиков. В какой то момент Лёха поймал себя на мысли, что процесс торга так его захватил, что он уже не помнит что он хочет получить и ради чего он так торгуется.

Мальчишки смотрели этот концерт замерев и открыв рты.

В какой то момент жена зампотыла ударила ладонью по столу и произнесла.

— Веня! ША! Азохен вэй! Мне таки невозможно слушать за что ты говоришь! Это похоже правильный наш мальчик и надо мальчику помочь! — выдала Софья Соломоновна. Зампотыл смутился, пожал плечами и махнул рукой.

— А ваша мама точно была не из наших? — спросила жена зампотыла провожал Леху в сенях.

— Я таки не знаю, что она всегда говорила, что будет рада красивой русской девочке из хорошей еврейской семьи, — прикололся Лёха.

— Азохен вэй! — всплеснула руками Софья Соломоновна — повезет же кому то иметь такого зятя!

В результате помимо ужина и прекрасного вечера Лёха стал богаче на один комплект подменной формы второго срока и приличные хромовые сапоги, полученные на следующий день со склада. Старшина долго разглядывал бумажку зампотыла, смотрел ее на просвет, только не попробовал на вкус. Потом горестно удалился куда то в дебри склада и вернулся с новыми хромовыми сапогами и байковыми портянками к ним. «Мир таки сошёл с ума, так добро разбазаривать, но раз уж сами Вениамин Маркович распорядились…» — бормотал кладовщик.

05 июля 1936 года. Берег моря около посёлка Кача.

Утром в заднюю кабину самолетика техники ТЭЧ затолкали металлическую бочку литров на сто и соединили ее с прикрученными под крыльями металлическими трубками с мелкими дырочками. А с левой стороны кабины у Лехи появился приличных размеров кран, дернув за который можно было открыть дорогу химикатам наружу. В пробном полете Лехе прямо стало жалко самолетик. У-2 с бочкой, залитой под крышку водой, разбежался и натужено ревя мотором медленно пошёл в набор высоты.

Лёха развернулся и зашёл над береговой чертой, привычно начал выводить самолет из пологого пикирования и ужасом понял, что груженый самолетик выходит из пикирования гораздо медленнее и труднее.

— Главное что бы тросы не сдали, — в голове пульсировала отчаянная мысль. Он дернул за рычаг сброса химии, что б хоть как то облегчить самолет.

Уперевшись в педали Лёха со всей дури тянул штурвал на себя.

Утенок нехотя задрал нос и пошел вверх над самым берегом буквально рубя винтом зелень.

*****

Замполита просто сдуло с лавочки…

Импозантный мужчина начистил сапоги, набриолинил чуб и пригласил симпатичную официантку Танечку прогуляться вдоль берега моря и посмотреть на звёзды. Танечку мучало ужасное сомнение, надевать панталоны или нет. Решив, что замполит мужчина стоящий, она твердой рукой оставила дома сей предмет туалета и отправилась проветривать все без исключения части тела. Держась за руки, истомленные сердца были уже готовы соединиться в экстазе, но комиссара потянуло на поговорить и два зада присели рядышком в темноте на лавочку над обрывом. Это была фатальная ошибка такого романтического вечера.

Рев мотора и свист пропеллера появившейся из темноты прошелся прямо по головам культурно отдыхающих товарищей.

Фуражка с красной звездой улетела куда то в сторону Луны. Крупный упитанный мужчина, гладящий выпирающие прелести и увлеченно втирающий про классиков марксизма-ленинизма, вдруг резко взбрыкнул ногами. Он инстинктивно схватился за Танюшкину попу мертвой хваткой и романтические сердца отправились в совместный, но не далекий и не долгий полет.

— Убью гада! — прорычал замполит приземлившись на спину.

— Какой вы пламенный мужчина! — лежа сверху восторженно прошептала Танечка придавив замполита своими выдающимися баллонами.

— Все равно прибью, — подумал партийный вождь поудобнее устраивая свои руки на крупной жопе официантки, — хорошо хоть галифе менять вроде не надо.

И тут их накрыло шлейфом холодной распыленной воды…

Утром прибежавший с КП полка дневальный давясь от смеха рассказывал, как мокрый комиссар ищет кто летал вчера над рекой. Вроде бы не из нашего полка! Лёха аккуратно просочился на выход, воровато оглянулся и рванул что есть силы к маленькому самолетику.

— Петрович! Заводи! Мне в колхоз, по делу, срочно! — так Лёха и улетел в колхоз в чем был.

15 июля 1936 года. Колхоз «Пятьдесят лет без урожая».

Вторую неделю Лёха фигачил на опылении полей без выходных весь световой день. Первые пару дней он еще пилотировал самолетик опасливо. На третий день самолетик вошел в резонанс с его организмом и они стали носится над полями как шмель Труша, на полном автомате распыляя килограммы химикатов.

Залив, взлет, разворот, заход, подпрыгнуть над деревьями, предельно малая высота, открыть кран, проход, закрыть, перепрыгнуть, разворот, открыть кран…

За один полетный день Лёха умудрялся взлетать раз пятнадцать. Сначала он пытался считать взлеты и посадки, но очень скоро все превратилось в один бесконечно вертящийся калейдоскоп. День на третий сбившись со счета он бросил подсчеты.

— Из всех продуктов сельского хозяйства предпочитаю самогоноварение! — в первый день выдал Лёха фразу запавшую в голову в далеком будущем, чем совершенно восхитил Михалыча.

В конце дня они с руководителем всех колхозных механизмов Михалычем, командированным заправлять Лехин самолетик химией, бензином и маслом, совали палку в бочку и не дрогнувшей рукой переведя 40 см в 200 литров списывали израсходованный авиационный бензин Б-70. Сэкономленный бензин Михалыч превращал в основном в самогон и частично в прочие сельско-хозяйственные блага. Денег в колхозе было мало и их практически не видели.

Самой отрадной частью дня был обед. В первый день Лёха не долго думая приземлился на поле прямо за правлением колхоза и пошел интересоваться где и как его будут кормить, чем распугал всю живность в радиусе трехсот метров и привел в нерабочее настроение всё женское население колхоза от 15 до 60.

Что бы спасти положение председатель организовал доставку обеда прямо на лётное поле в термосах. К часу дня появлялась подвода с симпатичной разбитной блондинкой лет 25. Как узнал позднее Лёха за право возить обеды товарищу летчику в колхозе вспыхнул скоротечный и почти что вооруженный конфликт. Победителем вышла рыжая девица по имени Ленка, оттаскав за волосы и надавав пинков остальным претенденткам.

Она была уже как пару лет разведена, когда ее мужик завербовался на заработки на Дальний Восток да так и там пропал. Ленка совершенно не тяготилась своим положением и была первой заводилой на селе.

— Что же это вы товарищ летчик не заходите к нам совсем! — тягучим грудным голосом буквально пропела Ленка, подавая Лехе миску с супом.

Дыхание у Лехи сбилось, а взгляд не мог оторваться от двух налитых полушарий как минимумтретьего — четверного размера, колышущихся под блузкой.

— Вы кушайте, товарищ летчик, кушайте! Вам силы еще ох как понадобятся! — пропела Ленка не забыв стрельнуть глазками — вы у кого остановились на постой? В школе? Как в школе! Ой! Да что вы! Вам спокойствие в отдыхе требуется! Так, давайте ко мне! У меня и комната свободная уже приготовлена!

И Лёха понял, что пропадает. Гормональный шторм молодого тела требовал завалить эту молодою самочку прямо здесь и сейчас. С огромным трудом разум и опыт из прошлой жизни затолкали гормоны под контроль. Как оказалось совсем ненадолго.

Минут через десять после отъезда Ленки, дымя самокруткой на лавочке Михалыч, как опытный мужчина пятидесяти лет, выдал:

— Не! Ленка девка хорошая, вряд ли что то подцепишь с нее. Ты Лёха главное спать ложись во время! А то заездит она тебя ночью, а утром то тебе над посадками носится, а ну как рука дрогнет!

Первая же ночь подтвердила прогноз потомственного механизатора Михалыча.

Лёха спокойно встал и не сомневаясь пошел проверить кровать хозяйки и столкнулся в коридоре с голой Ленкой, крадущейся к нему на встречу. С этого момента Лёха не сомневаясь перебрался к хозяйке в кровать.

«Оох!» Протяжно выдохнула Ленка принимаю Леху в себя… «Оох!» — Ответило ей молодой тело красного военлета, соскучившееся по женской ласке.

После второго захода Лёха последовал советам опытного товарища Михалыча, чувственно поцеловал Ленку в губы, повернулся, обнял Ленку, прижался к её теплой попе и счастливо провалился в сон. Уже под утро, сквозь сон, он снова ощутил нежные женские пальцы на своем члене. «Оох!» Вырвалось уже из Лехи и Ленки одновременно..

*****

С этого момента Лёха остаток командировки провел как в раю. Он спал, ел, катался по ночам на Ленке и конечно летал, как проклятый.

Когда через две недели отъевшийся, чистый, отглаженный и сияющий Лёха, с абсолютно пустыми баллонами, приземлился на родном аэродроме и вошел доложиться на КПП. Политрук увидев его заулыбался, как будто ему на день рождения подарили литровую бутыль с самогоном, а не воздушный шарик и радостно воскликнул:

— О! А вот и наш доброволец попался!

Середина июля 1936 года. КП аэродрома Кача.

В конце рабочей недели по традиции командир полка Геннадий Васильевич зашел в кабинет к главному политруку. Особыми друзьями они не были, да и сложно дружить с человеком, который разглядывает в лупу все твои действия на соответствии политике партии. Но как говорится врагов надо держать близко и командир постарался наладить рабочие отношения, тем более комиссар при всей политической ангажированности был совсем не глупым мужиком.

— Чаю? — опять же по традиции спросил комиссар.

— Я уже заказал, сейчас принесут, — улыбнулся командир, — пятница сегодня, неделя прошла нормально, летных происшествий не случилось, никто не напился, — порадовались начальники, — даже Хренова уже месяц не слышно, хотя пару дней назад пришла даже благодарность на него из колхоза.

Когда раздался стук в дверь, вместо заказанного чая внутрь заглянул молоденький шифровальщик с бланком телеграммы в руках.

— Срочная из штаба флота, — как бы извиняясь, что отрывает начальство, проговорил он.

Тонкие листки бумаги явно содержали что — то весьма важное. Комиссар, опытный и ловкий человек, внимательно смотрел, как командир расписывается за телеграмму и бегло читает её содержание.

Задумавшись на пару секунд, тот передал ее комиссару, типа прочитай сам.

Нацепив на нос круглые очки комиссар прочитал вслух:

— Во исполнение распоряжения командующего Морскими Силами РККА от такого то числа июля 1936 года приказываю отправить одного летчика-добровольца для оказания помощи испанскому народу в их справедливой борьбе против мятежников, — зачитав, комиссар поднял глаза на командира, став похож на кота Базилио.

В его взгляде явно угадывался вопрос — раз уж сам командующий Морскими силами Черного моря товарищ Кожанов напрямую отправил распоряжение в полк, да еще прямо и ссылаясь на распоряжение из Москвы … И не исключено, что сам товарищ Сталин в курсе…

Они не догадывались, что это за этой телеграммой стоит только череда мелких пакостей и случайностей.

В рамках подковерной борьбы за власть командующий Военно-морскими Силами РККА товарищ Орлов старался выйти из под власти Ворошилова и создать свой независимый Наркомат ВМФ и вчера вечером услышав озабоченность вождя ситуацией в Испании, где к власти пришел к власти сформированный из левых партий Народный фронт, стараясь опередить армейцев, не замедлил передать указание в свой секретариат.

Младший столоначальник помятую бытность наркома на Черном море быстро слепил требуемые распоряжения и спустил их дальше по иерархии.

В штабе Черноморского флота в Севастополе телеграмма нашла своего адресата в пятницу после обеда. Писарь штаба, человек не чуждый мелкого злорадства, выслушал распоряжения командующего, не удержался и формируя список участников, включил летчика отдельной строкой. Командующий подмахнул почти не глядя. А уж передать этот «подарочек» в Лёхин полк, как говорится, по старой дружбе, было делом техники. Патруль авиаторов как то остановил находящегося в увольнении подшофе краснофлотца и притащил в комендатуру. Его не заботило, кто именно окажется тем самым добровольцем. Главное, что штаб ЧФ быстро сбросил с себя эту головную боль.

Таким образом желание вождя народов отправить в Испанию военных специалистов трансформировалось в головную боль командира полка менее чем за сутки.

*****

Командир нахмурился, ещё раз пробежав глазами текст. От него доброволец требовался всего один и без семьи, а значит, отправлять нужно кого — то так, что бы не прилетело потом самим, но и отдавать хорошо подготовленного летчика совсем не хотелось.

— И что мы теперь с этим будем делать? — задумчиво проговорил командир, отложив бумагу на стол. — Кого ж отправить — то? Добровольцев не особо наблюдается.

— А что если …. — радостно воскликнул комиссар…

Глава 11. Спасение утопающих, дело рук …

Его просунутые подмышками руки ухватились точно за шикарную грудь комсомолки. Периодически над водой показывался темный треугольник между её ног.

Уже у берега от такой картины и непередаваемых ощущений Лёха смутился, уперевшись, своим напрягшимся членом в упругий женский зад, мельтешащий над ним.

Стоять девушка не могла, оказалось от холода у неё свело обе ноги, и Лёхи пришлось брать красотку на руки и нести до своего полотенца.

Середина июля 1936. Штаб аэродрома Кача.

— Товарищ командир, песен про всякую фигню не играл! — как обычно Лёха стоял на вытяжку в штабе полка и делал максимально тупое лицо — пел только за всё хорошее.

«Какая же сука меня заложила!» — уже десять минут соображал Лёха.

— Вот, вот! И комиссар подтверждает, что пел за все хорошее, против всей фигни! — радостно оскалился командир полка, — Дежурный! Ну как дерни кого-нибудь в красный уголок сгонять, там Хренов свой аккордеон вчера оставил, тащите ка его сюда! — отдал он распоряжение.

В одном из полетов на дальнюю точку в район Керчи, Лёха совершенно случайно обнаружил в местной халупе черный аккордеон Hohner в очень приличном состоянии, доставшийся хозяину видно еще при бегстве белой армии из Крыма в двадцатом году. Играть на нем никто не умел, но трофей под вязанной салфеточкой торжественно хранился рядом с резным буфетом в красном углу.

На утро Лёха загрузил семейную реликвия в шикарном кожаном чехле в заднюю кабину своего самолёта. Местный абориген стал богаче на изрядное количество тугриков, а Лёха стал единоличным обладателем шикарного музыкального инструмента. Все остались почти счастливы.

Приятным воспоминанием, вдруг выплывшим откуда то из глубин сознания стало понимание, что местный Лёха оказывается имел хороший, если не абсолютный слух и выучив четыре аккорда на аккордеоне, периодически подрабатывал, играя около вокзала ограниченный репертуар песен. Судя по воспоминаниям Лёхи, заработать на булку с маслом удавалось редко, но какой то продуктовый прибавок среди вечно голодного детства получался. Сам репертуар почему то не торопился появляться из глубин сознания, но Лёха был уверен, что достаточно взять в руки инструмент, как оно польется.

И оно полилось…

*****

В конце апреля Лёха умудрился опять встрять в идиотскую ситуацию, когда его вызвали в штаб полка по подозрению в пении «неподобающих» песен. Стоя перед командиром на вытяжку и делая максимально тупое лицо, он старательно делал вид, что он это не он.

— Товарищ командир, песен про всякую фигню не играл! — Лёха стоял на вытяжку в штабе полка и делал максимально тупое лицо — пел только за все хорошее.

«Всё таки, какая же сука меня заложила!» — уже десять минут соображал Лёха.

— Вот, вот! И комиссар подтверждает, что пел за все хорошее, против всей фигни! — радостно оскалился командир полка.

— Дежурный! Ну как сгоняй кого-нибудь в красный уголок, там Хренов свой аккордеон вчера оставил, тащите ка его сюда! — отдал распоряжение командир полка Геннадий Васильевич.

Минут через пять — семь, появился аккордеон и комполка, сверкая золотыми коронками и улыбаясь, во все оставшиеся зубы сказал:

— Ну ка друг мой ситный, сыграй, нам, что ты там пел!

Лехе ничего не оставалось делать, как усесться поудобнее на табуретку, устроить аккордеон на коленях, растянуть лады и … тут ему в мозг пришла шальная мысль… а не пошли бы вы все лесом…

И Лёха выдал из репертуара незабвенного Шнура:

— Мы за всё хорошее, против всей ху@ни! По полям не скошенным, чтобы шли ступни!

— Чтобы всегда еб@ошила правда, а не ложь! Мы за всё хорошее, нас не нае@шь!

Аккордеон, конечно, не оркестр с электрогитарами, но Лёха вдохновенно выжал из него всё, что смог. Командир полка Геннадий Васильевич на пару с комиссаром Владимиром Александровичем замерли, явно не ожидая такого перформанса. На некоторое время они просто выпали из реальности. Комиссар прокашлялся:

— Мысль, конечно, правильная… так сказать, по-пролетарски прямая. Чтобы правда всегда… — он замялся.

— Еб@шила! — радостно подсказал Лёха.

— Ну да, торжествовала! — покачал головой комиссар, сам удивляясь, как это вырвалось.

*****

С тех пор, в свободные вечера, Лёха часто вытаскивал своё музыкальное приобретение — аккордеон — на дальний конец аэродромного поля. Он старался держаться подальше от чутких ушей товарищей, предпочитая уединение. Притащив смастеренную Петровичем раскладную табуреточку, он садился под каким-нибудь кустом, настраивал инструмент и начинал играть все что лезло в голову. В такие моменты, когда его сознание отключалось от суеты и забот, пальцы словно сами по себе бегали по клавишам, извлекая всё более приятные мелодии. Песни, которые он играл, были совсем не из этого времени, но Лёхе это нравилось — его тянуло в потерянный, далёкий, но родной мир. Петь он не пробовал. Периодически вокруг организовывались спонтанные посиделки и даже танцы. Не избалованный искусством советский народ тянулся к прекрасному.

Один из таких вечеров, тот самый, когда Лёху накрыла беспросветная ностальгия, после разговора с Максом о беременности Настеньки, стал особенно памятным. Кто то налил артисту и приняв на грудь прилично граммов жуткого местного самогона, Лёха вдруг запел. Сначала осторожно, полушёпотом, а после второго стакана в полный голос, так что не мог разговаривать на утро:

— Мы за всё хорошее! Нас не на@бёшь! — орал он уже в полный голос репертуар Шнура.

Никто, казалось, не мог застучать, все были свои, но как — то эти слова долетели до комиссара.

*****

Командир полка решил проблему просто и с привычным юмором.

Петь слова Лёхе просто запретили. Любые. Играть что хочешь, это пожалуйста. А слова петь нельзя! Не можно, как уточнил командир полка.

— А то Хренов как откроет рот и выдаст очередное, что мы тут все толпой сначала обосремся, а потом и присядем! — командир полка был лаконичен.

— И в оркестр не наливать! Как увидите Хренов принял, сразу отбираем инструмент! — перестраховался комиссар. Контролировать Лёху должен был лично комиссар, чтобы никаких сюрпризов больше не было.

— Не было печали, купила баба порося! — вздыхал Лёха, получив «приказ».

Лёха нашел специалиста в Севастопольской консерватории и стал брать уроки игры на аккордеоне. Часто в свой выходной его можно было увидеть стоящего на дороге с аккордеоном и ловящего попутку. Оказалась настоящая музыка сильно отличалась от тех самых трех аккордов, с которых все началось.

С тех пор он стал завсегдатаем танцев, периодически устраиваемых на аэродроме. Лёха выучил с десяток популярных в том времени мелодий, и с удовольствием их играл. И как ни странно, это стало приносить ему большое удовольствие.

Середина июля 1936. КП аэродрома Кача.

Спонтанное заседание полковых начальников продолжалось.

— А вот есть товарищ Хренов, — радостно вспомнил комиссар, — тот еще «подарочек». Что если мы его отправим? — с улыбочкой предложил комиссар.

Командир задумался, а потом усмехнулся. Надо сказать, идея комиссара ему очень понравилась.

Летал Лёха хорошо, на «керосинке», так из «засранца» с Лёхиной подачи переименовался У-2, так и вообще отлично.

Командир вспомнил, как месяц назад Хренов вдруг подал документы на третий класс и заявление в профилакторий. Командование осталось удивлено, даже скорее шокировано, когда узнало реальные часы Лёхиного налета за эти месяцы.

А с профилакторием вышло вообще прикольно.

Сначала командир наорал на Лёху и предложил не морочить ему голову, всё равно мест в профилактории на ближайший год нет.

Но тут он очень ошибался.

Вишенкой на торте оказалось отстранение уже на следующий день своим местным медиком Людочкой этого наглеца Хренова от полётов!

Командиру было невдомёк, что Лёха честно пыхтел и стучал кроватью всю ночь и к утру укатал разлюбезную Людочку так, что она обозвала его извращенцем и насильником и смеясь, отстранила от полётов в связи с сильной истощенностью организма.

— И только попробуй в профилаке ещё сильнее истощиться! — пригрозила смеясь Людочка.

— Хрен с тобой, — и командир подписал Лёхе рапорт на профилакторий, — иди, попробуй добыть.

И каково было его потрясение, когда на следующий день Лёха скромно сдал в строевой отдел утверждённое направление из Профилактория.

Середина июля 1936 года. Профилакторий флота, окрестности Севастополя.

Через сутки Лёха с аккордеоном опять оказался стоящим на обочине дороге и голосующим проезжающим в Севастополь попуткам.

Сам профилакторий Лёху не впечатлил. Небольшие домики на Северной стороне около пляжа Укчуевка, удобства на улице, комнаты на четверых отдыхающих военнослужащих… Кормили не плохо, конечно просто, но главное сытно, правда каких то изысков он и не ожидал. Из развлечений были представлены шашки, нарды и распитие этилосодержащих напитков в просторечье называемых самогоном.

Женского персонала в избытке не наблюдалось. Было несколько симпатичных женщин статусе военврачих, военюристок и военфинанситок, как смеялся Лёха, на которых приятно ложился глаз, но ответной реакции Лёха не обнаруживал.

*****

В один из солнечных дней, после ужина Лёха устроился на диком пляже среди скал, подальше от шумных компаний профилактория. Солнце клонилось к воде и насупил приятный теплый вечер. Совсем слабый ветерок ласкал разгорячённое тело. Нырнув голышом в воду, что бы не мочить трусы, Лёха через сорок секунд приплясывая выскочил обратно. Все таки в мае вода на Чёрном море была холодная и не располагала к долгим заплывам.

Из за соседней скалы раздался плеск воды и показалась симпатичная женская голова с темными волосами, завязанными в короткий хвостик.

Женщина энергично поплыла брасом не смотря по сторонам.

«О даёт! Моржиха прям!» — восхитился русалкой Лёха.

Через несколько минут русалка развернулась и стала возвращаться к берегу.

Лёха лёг на полотенце, скрывшись среди камней, что бы не смущать приближающуюся девушку.

Вдруг с моря раздался искаженный болью вскрик, сопровождающийся суматошными всплесками и ударами о воду.

Лёха вскочил, как был в полном неглиже.

Пловчиха барахталась метрах в двадцати пяти от скалистого берега. Расслышав крик о помощи, Лёха нырнул и врубил кролем, несясь на помощь. Надо сказать, что в прошлой жизни Лёха много занимался плаваньем и дошел до первого взрослого разряда, у местного же тела навыков было мало, но это компенсировалось силой и молодостью.

Лёха вполне мог претендовать на мировой рекорд в плавание на двадцать пять метров, если бы такой был.

Подплыв вплотную он увидел расширенные безумные глаза и судорожно молотящие по воде руки. Видно девушка успела нахлебаться воды и ее захлестнула паника. Она попыталась схватить Лёху руками и вскарабкаться на него как на бревно, что бы сделать глоток воздуха. В какой то момент Лёха понял, что так она и его точно утопит. Задержав дыхание он перехватил её руки и крутанул девушку, разворачивая её к себе спиной. Схватив руками под подмышками он дёрнул её наверх вытаскивая на воздух и буквально кладя на себя. Силой сдержав дергающуюся девицу, Лёха заставил её держать голову над водой и поплыл на спине толкаясь ногами к берегу.

— Расслабься! Дура! — дико проорал он ей на ухо при очередном вдохе.

Девушка перестала дергаться и замерла судорожно дыша.

Холодная вода бодрила лучше любых энергетиков будущего.

И только тут Лёха осознал, что пользуясь уединенностью места, девица купалась как и он, голышом без купальника. Его просунутые подмышками руки ухватились точно за шикарную грудь комсомолки. Периодически над водой показывался её темный треугольник между ног.

Уже у берега от такой картины и непередаваемых ощущений Лёха смутился, уперевшись, своим напрягшимся членом в упругий женский зад, мельтешащий над ним.

Стоять девушка не смогла, оказалось от холода у неё свело обе ноги, и Лёхе пришлось брать красотку на руки и нести до своего полотенца.

Девушка стонала от боли и из её глаз катились крупные слёзы.

Устроив красотку и аккуратно потянув сначала одну стопу на себя и массируя икры, потом другую, Лёха снял спазм. Девушка облегчённо вытянулась на полотенце, слегка поскуливая и закрыв глаза.

Лёха с удовольствием рассмотрел спасённую женскую фигуру. Надо сказать было чем полюбоваться. На вид ей было двадцать три — двадцать пять лет, шикарная грудь, наличие талии, что в целом было редкостью в этом времени, красивые длинные ноги, игры которых Лёха аккуратно продолжал наглаживать.

И какой то момент ему показалось пальца ног незнакомки ответили ему и Лёхины руки, действую уже отдельно от мозга двинулись вверх.

Незнакомка лежала лицом вверх, закрыв глаза и раскинув руки в стороны и не особенно не реагировала на Лёхины прикосновения, но и не прогоняла. Через пару минут подобного массажа руки достигли запретного треугольника.

После пережитого страха и выброшенного в кровь адреналина, Лёхе казалось, его орган разорвется от приливший к нему крови.

Он аккуратно подполз и стал нежно целовать грудь девушки. Незнакомка отстранила его слабой рукой, тогда Лёха поднялся выше и стал целовать лицо, виски, губы девушки, лежащей с закрытыми глазами. В какой то момент губы ответили, не открывая глаз, а её руки потянули его на себя.

И тут Лёха полностью выпал из реальности сливаясь с незнакомкой.

Через полчаса закутанная в его майку, которая смотрелась на ней как коротенькое платье, Юлька, как она представилась, сидела подобрав под себя ноги на Лёхином полотенце и сверкала блестящими глазами.

Они рассказывали друг другу историю неожиданно закончившегося купания, кто что увидел и почувствовал, давясь смехом и радостно хохоча, давай выход нервному напряжению и охватившим их эмоциям.

Уже в темноте, сидя у ласково плещущегося у их ног моря, опятьнатянув Лёхину майку на колени, Юлька стесняясь произнесла:

— Лёшенька, спасибо тебе за всё. Ты извини конечно, я была такая нервная, что мне тебя очень сильно захотелось… Вот и получилось, что мы переспали под влиянием эмоций. Нет, мне было хорошо с тобой, но ты понимаешь, больше между нами ничего не будет!

Лёха посмотрел на такую взъерошенную красоту и выдал:

— Да что ты волнуешься! Давай пошли ещё искупаемся и ещё раз тебя спасём! — совершенно не задумываясь выдал он ей.

Юля замерла с приоткрытым ртом посредине фразы в изумлении глядя на совершенно не серьезного Лёху. Потом на ее лице появился хитрый взгляд и ловкие руки начали медленно поднимать край майки, открывая Лёхе вид на самые запретные места…

К домику Лёха ее проводил уже почти под утро.

Нежные руки обвили его шею, а распухшие от поцелуем губы прошептали в ухо: «Спасибо тебе за всё, мой хороший. Пока!» — и их обладательница исчезла в домике.

«Ох уж эти женщины, вот и понимай это как хочешь», — размышлял по пути к себе Лёха.

Завтрак он безнадёжно проспал.

Середина июля 1936 года. Командный пункт аэродрома Кача.

Хренов, был совсем не образцовым бойцом. Зато способность выкручиваться из самых сложных ситуаций делала Хренова идеальным кандидатом для этой миссии.

— Да, ты прав, Хренов подойдет, — согласился командир, — давай, готовь на него документы. Личное дело поправь, пару его благодарностей подшей. Ту, что от погранцов и вторую за пилотаж, а то мы их задвинули в стол. Хотя за пилотаж ему надо было выговор влепить. Выговора мы ему вписывали? Ну вот изыми их и нашу собственную благодарность ему объяви, хоть вон за колхоз. Налёта у него хоть в банки закручивай, ты не указывай на чем он его получил, а просто общим числом, — командир радостно заржал, представляя как кому то попадется такой подарочек, — Да, и скажи в штаб, пусть классость оформят официально нашему «добровольцу».

Комиссар кивнул и направился к дверям.

Конец июля 1936 года. Командный пункт аэродрома Кача.

Когда Лёха услышал новости, его лицо вытянулось. Командование полка чуть ли не хором объявило, какую великую честь ему оказывают, положительно рассмотрев его рапорт о добровольном участии в братской помощи испанской компартии.

— Какой рапорт? — проблеял Лёха.

— О добровольной помощи братскому испанскому народу в их справедливой борьбе против фашистов! — радостно оскалился комиссар.

Комиссар так счастливо ему улыбался, что спорить не имело смысла.

«Фашизм? Да щас мы его забьем ссаными тряпками!» — решил Лёха, — тем более, что впереди маячил тридцать седьмой год, а с моими приколами, вот легко может все кончится расстрельной стенкой…

Вызванный на беседу к политруку, Лёха сидел на солнце около здания штаба и «ожидал своей очереди», — как мысленно пошутил Лёха, — «правда в отличии от Танечки, такое вряд ли мне понравится».

Пропустив на выходе раскрасневшуюся и видно уже как следует политически подкованную Танечку, Лёха вошёл в кабинет политического просветителя. В итоге прослушав в итоге коротенькую лекцию минут на сорок о моральном облике добровольного "помогателя" испанской революции, Лёха отправился собирать свои не многочисленные пожитки. Завтра утром были шансы поймать попутный рейс в Москву.

В заключении беседы комиссар хлопнул его по плечу:

— Не волнуйся, товарищ Хренов! Партия сказала надо, комсомол ответил есть! На поля! На стройки! Мы тебя премировали фотографией у красного знамени полка!!!

Глава 12. Мексиканы Хуян Херров и Гоша Кузмаччо

Лёха на пару с Кузьмичом, одетые как братья-клоуны в страшные коричневые шерстяные пиджаки фабрики «Прощай Молодость», сжимая в руке фанерные чемоданы, потели у вагона поезда Москва — Париж. Выбритые до синевы, благоухающие вчерашним перегаром пополам с одеколоном «Шипр», они ждали команды на погрузку.

Сопровождающий их лейтенант попросил подождать несколько минут на перроне.

Вещей у Лёхи было не много и обшарпанный фанерный чемодан, как и шикарный кожаный чехол с аккордеоном, интереса у проверяющих не вызывал. А зря! Внутри музыки притаился лехин родной Браунинг с клеймом «О.К.Ж» и цифрами 2303 на затвор и четыре обоймы…

Уезжая из Качи он договорился и из десятка списанных Браунингов 1903 года собрал вполне приличный ствол, сменяв его на несколько ништяков.

Его младший брат был спрятан за второй обшивкой фанерного чемодана. Как оказалось рейхсмарки надо было отрабатывать и их выделили на покупку карманного пистолета, который Лёха должен был передать в Париже. Но хитро выделанный Хмыренышь сунул Лёхе потёртый маленький Browning Baby вместе с распоряжением для пограничников пропустить.

— Наверное обыскивает купе или наоборот, неуставняк какой прячет, — ляпнул вслух Лёха, чем заставил подпрыгнуть Кузьмича, — да не ссы ты, товарищ потомственный вредитель, никто нас не слышит, — подколол Кузьмича наш герой.

15 июня 1936. Отдел Х-З разведывательного управления НКО, город Москва

— А все лимиты на валюты на этот месяц выбраны. Оставляйте вашу заявку и ждите, мы вас вызовем. Отправка сейчас невозможна! Скорее всего поедете на пароходе месяца через три, тогда вам и валюта ни к чему, там получите, — плюгавый лейтенант из разведывательного управления НКО раздраженно смотрел на Лёху, как на надоедливое насекомое — я вам уже два раза всё объяснил!

Столкнувшись с совершенно беспардонной советской бюрократией, Лёха в первый момент даже растерялся. Ему казалось, уж что что, а система в сталинском СССР должна работать как часы и такие хамоватые столоначальники по началу вызывали у него оторопь.

— Ой как хорошо! Тогда вот вам наше предписание, распишитесь вот здесь на копии, пожалуйста, — звание, фамилия, число, месяц, — Лёха включил все свои знания борьбы с бюрократией из будущего:

— Я вот вам тараньки специально захватил, нашей, крымской, свеженькой, к пиву бесподобно… А валюту эту вообще бы не видеть, как потом отчитываться за нее! — Лёха буквально водил рукой плюгавого Хмырёныша.

По кабинету поплыл вкуснейший запах сушеной рыбки.

Получив подпись, Лёха быстро дописал, что лимиты на месяц выбраны и отправка невозможна.

— И вот тут бы еще, — он еще раз подвинул свой он листок.

На лице плюгавого читались сомнения — стоила ли эта таранька таких рисков.

— Товарищ лейтенант! — Лёха сделал плаксивое выражение лица.

— Александр Леонидович… — снизошёл ко всякой деревенщине плюгавый.

— Прекрасно вас понимаю, — Лёха прижал руки к сердцу и выдавил самую искреннею улыбку, — но у нас же управление ВМС РККА молодое, только реформировалось, людей совсем нет, все на контроле у … — тут Лёха многозначительно ткнул пальцем в потолок.

Плюгавый машинально поднял глаза и посмотрел на грязноватый потолок в кабинете.

— А так я бумажку с вашей подписью сдам в кадры и еще в Москве месяца два или даже три проведу… — Лёха мечтательно закатил глаза показывая, как он мечтает предаться московским развратам.

Припрятав рыбку под стол, плюгавый выбрал соломоново решение и он сказал:

— Подписать никак не могу, у нас все строго, только через начальника, ты посиди пока, я схожу, узнаю, что можно сделать.

Выйдя из кабинета плюгавый скривился: «Деревня, понаехала, в Москве ему три месяца, как же, разбежался! Некоторые вон сколько усилий приложили, что бы перевестись! Уже три года тут тружусь!» и постучался в кабинет начальника отдела.

— Товарищ майор, тут лётчик из управления ВМС, предписание срочно оформить документы и отправить в Испанию, — он подал Лёхины бумаги через стол, — а у нас сами знаете, фонды лимитированы, если только через три месяца пароходом…

Лысый человек с двумя шпалами в малиновых петлицах покрутил головой на толстой шее и произнес:

— Это на армейцев фонды подвисли, а на моряков то как раз выделили. Ладно, оформляй. А то вони будет с этими водоплавающими, замучаемся отписываться. Он в запросе один? А погоди, еще был на той неделе штурман с Северной флотилии, вот и оформляй их вдвоем. А если что мы не при делах, как запросили, так и отправили..

*****

— Радуйся! Выбил вам отдельную отправку! Оформим быстро и в лучшем виде! — на лету перековавшийся плюгавый, вдруг стал Лёхе родной матерью.

Пригласив после работы плюгавого в забегаловку выпить пивка с рыбой, Лёха долго выслушивал пьяные разглагольствования этого столичного Хмырёныша, учившего Лёху жизни, но оно того стоило.

Лёха если и не стал своим для мелкого советского чиновника, то безусловно вошел в некое подобие доверия.

Такие пятничные посиделки в пивной быстро вошли в привычку у его нового приятеля, и если первые кружки оплачивались пополам, то все последующие шли уже за счет Лёхи, а его новый приятель делал вид, что так и должно быть. Лёхина заначка, привезенная из Крыма, стала постепенно показывать свое дно.

23 июня 1936. Отдел Х-З разведывательного управления НКО, город Москва

Отловив Лёху через неделю плюгавый Александр Леонидович отвел его в сторону и заговорщицки произнёс, что есть возможность даже сделать иностранный паспорт Швейцарии, причем слово Швейцария он произносил с придыханием и явно с большой буквы. «Но… ты понимаешь, надо немного помочь … товарищам!» — изрёк плюгавый.

— Слушай, ну вы же фальшаки лепите пачками, может и похожие на настоящие, за что тут платить то? Вы их и так советским военным делаете, — не повелся на развод Лёха.

Плюгавый помялся, но потом сказал:

— Эти да, будешь каким нить Лексисом из Латвии — он хихикнул, — нет, есть пара хороших вариантов, — опять понизил он голос, — там настоящие, без обмана.

— Со жмурика что ли? Давай тогда ты мне сначала покажешь и там решим, — не стал сразу отказываться Лёха, — а расписаться в ведомости за большие деньги, чем получить бумажек, так я только за, тем более может какие то особые фонды сможешь выбить! — не моргнув глазом заинтересовал прохиндея Лёха.

— Ничто не ново под Луной, — думал Лёха, — откат он и есть откат.

20 июля 1936. Отдел Х-З разведывательного управления НКО, город Москва

Три недели бюрократические механизмы проскрипели и, как клялся Хмыренышь, только им и только по его личному блату, выписали маршрут через Европу.

Дней через десять Хренова опять вызвали в отделение Х-3 разведывательного управления, занимающееся его отправкой. В этот раз он попал сразу к начальнику плюгавого лейтенанта.

Все эти дни были забиты различными инструктажами, политинформациями, поездками за гражданской одеждой и даже раз в день Лёха был обязан посещать курсы испанского языка.

Больше всего Лёхе запомнилась долгая и упорно повторяющаяся идеологическая накачка, которая сопровождала их на каждом шагу. Постоянные речи, громкие лозунги и бесконечные беседы о борьбе за мировую революцию стали неотъемлемой частью их повседневной жизни, словно ритуал. Каждый день ответственные товарищи, подобно проповедникам, внушали личному составу, что нужно стойко переносить все трудности и преграды ради великой коммунистической цели.

И постепенно Лёха понял, что это больше, чем просто слова — это стало частью сущности окружающих его людей. Бойцы были заряжены коммунистическими идеями и готовы идти в огонь и воду. Вся эта идеологическая обработка, которую Лёха воспринимал с иронией, работала на удивление эффективно.

И при этом требовалось стучать. На всех. На товарищей, на начальников, на подчинённых. Особые отделы желали точно знать не только поступки, но и даже мысли и поползновения охраняемого им народа.

*****

Швейцарии им не досталось.

Хренову дали в руки паспорт гражданина Мексики на имя Juan Herrera… с въездной визой СССР, выписанной на русском языке на имя Хуяна Херрера… Также в паспорте стояли открытые визы Польши, Германии и Франции и несколько старых погашенных виз.

Лёха в изумлении посмотрел на лысого майора и встретился с радостно ухмыляющейся физиономией.

— Добро пожаловать в СССР, товарищи мексиканы Хуян Херров и Гоша Кузмаччо! — Довольный собой как слон схохмил лысый хер, — Пока паспорта оставляете тут, получите у сопровождающего перед границей. Ты Хуян у нас теперь артист, исполнитель испанских народных песен. Сутки на сбор вещей, один чемодан, да, аккордеон свой не забудь! А вы товарищ Кузмаччо оказывается известный мексиканский географ! Глобус свой не забудьте! — радостно заржал лысый майор, — И послезавтра в 9 утра в кассу на первом этаже, получаете командировочные. Потом инструктаж и сразу на вокзал! — лыбился товарищ начальник отдела.

Прочитав имя своего неразлучного товарища Лёха сумел начать радоваться жизни по новой.

Степенный Георгий Кузьмич Кузьмичёв стал — Gozha Cuzmacho.

— Гоша Кузмаччо! И Вам добро пожаловать в нашу тусовку! — добавил уже от себя Лёха, утирая слёзы.

Несчастный Кузьмич стоял в полном ступоре.

В коридоре Лёху перехватил Хмырёнышь, и прошептал: «Все в силе, после кассы в туалет попросись, в крайней кабинке, вам командировочных на дорогу выписали по максимуму, а тебе еще особых фондов, их отдашь полностью.»

20 июля 1936. Управление Морских Сил РККА, город Москва

А вечером наших товарищей отловили в общежитии, где за два месяца они уже освоились, и зачем то вызвали на следующий день в политуправления ВМС РККА.

Утром следующего дня, надраив ботинки до блеска и боясь сесть, что бы не помять стрелочки на брюках, Лёха с Кузьмичом в числе еще восьми моряков в звании от старшего лейтенанта до майора, ожидали в приемной главного комиссара по военно-морским силам.

Лёха правда и тут сжульничал и подрядил за некоторое вознаграждение старшую по этажу, получив на следующее утро сияющий китель и штаны со стрелками, о которые можно было порезаться.

Минут через тридцать их запустили в кабинет вместе с моряками.

Статный армейский комиссар с величественным видом прошёлся вдоль строя, одарив моряков одобрительным взглядом, а затем перешёл к делу — задвинул двадцатиминутную лекцию о фашистском мятеже в Испанском Марокко, братской помощи советского народа испанским коммунистам, происках империалистов и, конечно же, о исполнения интернационального долга. В какой-то момент Лёха почувствовал, что его сознание начинает дрейфовать. Фразы политработника звучали как пустой треск, и Лёха просто отключился, впав стоя в состояние лёгкой дремоты.

Пожал каждому руку, комиссар выпроводил моряков обратно в приёмную. «Зачем вызывали?» — недоумевал Лёха. Пока ожидали дальнейших распоряжений, в приёмной оживились, и Лёха успел перекинуться парой слов с другими моряками, которые оказались вызванными с Балтики и Тихого океана, и только что прибывшие в Москву.

— О, ну у вас ещё два месяца политического просвещения впереди, — посмеялся Лёха.

Затем их вызвали в оперативный отдел, где товарищам вручили предписание явиться в распоряжение военно-морского советника СССР в Картахене, Испанская Республика. На вопрос о деталях чиновник скривил лицо и холодно ответил, что на месте разберётесь.

Уже на выходе из управления они вдруг столкнулись с коренастым, приветливым моряком с множеством галунов. Лёха затруднялся назвать его звание.

— О, лётчики! Откуда? — спросил злато-галунный товарищ.

— Черноморский флот, морская авиация. Лейтенанты Хяун Херрера и Гоша Кузьмаччо! — не сумел сдержаться Лёха.

Злато-галунный завис на несколько секунд, а потом радостно заржал:

— А ну-ка, пошли ко мне.

Там усадив не придавленного субординацией Лёху и совершенного застывшего Кузьмича, заказав им чаю, начальник морских сила РРКА, а это оказался именно он, расспросил наших товарищей о происходящими с ними пертурбациями.

— Как настоящая фамилия? Хренов? Ну и приколисты в резведупре! — радостно заржал он опять.

— Молодцы летчики черноморцы, моя школа, — радостно подтвердил Начморси, представляя, как на ближайшем совещании доложит товарищу Сталину, что первая группа моряков отправлена на помощь испанской республике, как утрёт нос армейцам!

Пожав руки и пожелав достойно оказать интернациональную помощь, Начморси отправил наших героев дальше.

— Лёша! Мне! Сам Начморси СССР жал руку! — Кузьмич находился в восторженном состоянии и не верил в произошедшее.

А Лёхе стало грустно. Он не помнил конечно конкретно про Начморси, но что будет великая чистка РРКА он знал точно. Как он помнил из будущей жизни, что почти всех этих молодых, веселых и преданных людей, мучаемый своей подозрительностью великий вождь народов, расстреляет буквально через пару лет как врагов народа, потомственных вредителей и гондурасских шпионов.

10 августа 1936. Брестский вокзал, город Москва

Утром в назначенное время, чисто выбритые и с фанерными чемоданами, Лёха вместе с Кузьмичом, как пионеры, переминались с ноги на ногу у окошка кассы. Пустив Кузьмича первым Лёха подсмотрел, как Кузьмич дрожащей рукой расписался за 2000 песет, и кассир выдал ему пачку фиолетово-красных купюр номиналом по сотне. Лёха с интересом наблюдал, как тот нервно запихивает их в карман штанов, словно боясь, что деньги вот-вот исчезнут.

— Давай, давай, не застревай, — Лёха, подвинул Кузьмича и сам занял место у окошка.

Напротив своей фамилии Лёха заметил еще и приписку о 300 рейхсмарках. Получив свою порцию песет и дополнительно три сине-серые банкноты по сто рейхсмарок, он скомандовал: — Ну всё, двинулись к туалету.

Кузьмич, немного отойдя от шока, кивнул и потащил чемодан, всё ещё прижимая карман коричневых штанов, словно боялся, что купюры сбегут от него.

— Так, Кузьмич, стой тут у туалета как на посту! Никого не пускай, говори, что уборка там. Я зайду купюры спрячу в исподнее как следует, потом поменяемся! — выдал он указание Кузьмичу.

Кузьмич мотнул головой, как опытный боец, и встал у двери, загородившись чемоданом. Лёха, хмыкнув, двинулся во внутрь.

Постучав в дальнюю кабинку костяшками пальцев, Лёха пропел: «Таранька! Таранька! Взлетай вышел крыши и пивом с высот ороси! Сова, открывай, медведь пришел!»

Через пару секунд из кабинки выглянул плюгавый Хмырёнышь, нервно посмотрел по сторонам и шепотом произнес:— Марки принес? Давай!

Лёха не поддаваясь на требование, строго произнес:— Паспорт покажи!

Хмырёнышь занервничал, путаясь в полах кителя он рывком вытащил из внутреннего кармана потёртый темно-синий паспорт со львом и единорогом на обложке и тисненными золотыми буквами. Лёха поднял бровьи прочитал на обложке: British passport. United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland.

Открыв паспорт Лёха завис на секунду и подняв глаза на Хмыреныша произнес:

— Серьезно? — произнес Лёха, разглядывая имя владельца — Alex Maxwell Harrow, 1913 года рождения.

— Это же туфта голимая! Подделка! — жестко сказал Лёха, — Какой, нафиг, Саша Херов!

Плюгавый вздрогнул, его лицо побледнело, и он поспешил оправдаться:

— Лёха, ты что! Клянусь, паспорт настоящий! Молодой матрос был, с торгового судна, всё честно! Просто… ну… он случайно загнулся три месяца назад под Архангельском. Я в командировку туда ездил по своим делам и меня местные дернули на происшествие. Метиловым спиртом траванулись на рыбалке, наши не стали официально оформлять жмуров, чтобы не поднимать шумиху. А паспорт-то в кармане кальсон был, так и остался! Клянусь, настоящий, для себя берёг, но деньги очень нужны!

Он нервно протянул Лёхе кусок бумаги — слепой листок, четвертую копию под копирку. Лёха бросил взгляд на документ, на котором значилась некая бумажная история покойного Алекса Харроу.

Лёха молча вытащил из кармана аккуратно свернутые 300 рейхсмарок и с тяжёлым вздохом отдал их Хмырёнышу. Сделав это, он наклонился к нему поближе и с жестко произнёс:

— Смотри, Леонидыч! Если что я тебе глаз на ж@пу натяну и моргать заставлю! — выдал очередной перл Лёха.

Хмырёнышь нервно кивнул и рванул на выход из туалета. Лёха, как ни в чём не бывало, спокойно, вышел из туалета вслед за Хмыренышем. Кузьмич нервно обернулся.

— Свои, — скомандовал Лёха. Он кивнул во внутрь головой и запустил в кабинку своего дергающегося от волнения напарника.

Через несколько минут, довольный и слегка запыхавшийся, Кузьмич выскочил наружу и, словно совершив великий подвиг, с гордостью доложил:

— Прямо в кальсоны засунул! И на булавке секретной закрепил!

Лёха окинул товарища оценивающим взглядом и, слегка прищурившись, произнёс:

— Кузьмаччо… А какать-то ты как собираешься? — и, увидев, как вдруг напряглось лицо напарника, добавил, уже не скрывая смешка:

— Давай-давай, марш обратно в туалет, вторую попытку делай!

Кузьмич, осознав, что о таких мелочах он не подумал, снова исчез в кабинке, а Лёха только покачал головой и улыбнулся про себя, глядя в сторону окна.

На заключительном инструктаже Лёха с Кузьмичом получили последнюю идеологическую накачку, а вместе с ней и сопровождающего — лейтенанта в форме стрелковых войск, который должен был выдать им новые паспорта и забрать советские.

Сопровождающий их лейтенант оказался неожиданно ловок и быстро сумел раздобыть открытую полуторку. На правах старшего группы и руководителя транспортного средства он залез в кабину, а Лёха с Кузьмичом и чемоданами полезли в открытый кузов. До вокзала вся гоп — компания долетела истошно завывая мотором, с ветерком, а сидящие в открытом кузове Лёха с Кузьмичом еще и отплевываясь от летящего в морду песка.

Кузьмич, пытаясь удержаться за край кузова, вытаращил глаза:

— Надо бы лётные шлемы выдавать для таких прогулок!

— Ещё чуть-чуть, и можно считать, что мы уже в Париже, — с сарказмом произнёс Лёха, вытирая грязь и пыль с лица.

*****

Из плюсов предстоящего путешествия было то, что им всё-таки забронировали четырёхместное купе. Правда, сэкономив на пространстве, к ним втиснули ещё двух пассажиров — артистов Биробиджанского камерного театра командированных по обмену опытом в Парижское варьете, мелкого мужчину с дипломированной крупной женой и с парой огромных чемоданами.

Три мужика и одна крупная мадам с большими чемоданами, да еще и с одним аккордеоном в кожаном чехле, пытались как-то разместиться в собственно совсем не большом купе.

Лёха, Кузьмич и артистическое семейство, толкая и пихая друг друга, изо всех сил старались разместить багаж и разместиться самим.

— Иосиф Моисеевич, — представился актер, приятный мужчина лет сорока в приличном костюме, — артист разговорного жанра камерного театра!

— И на сколько камер ваш театр, — не удержался от вопроса Лёха.

Сделав вид, что Лёха громко пукнул, артист продолжил представлять супругу, — а это моя жена, Капитолина Спиридоновна.

— Ну что, как баре! — радостно выдал Кузьмич устраиваясь на нижней полке.

Лёху, как молодого Кузьмич загнал на верхнюю полку, отказавшись разыграть полки в камень-ножницы-бумага. Но честно если, то Лёха и не сильно то сопротивлялся.

— Ещё не хватало, чтобы тут кто-то на гармошке запел, — проворчала артистическая жена, указывая на аккордеон.

*****

Тем временем, сопровождающий лейтенант быстро приступил к делу. Выгнав артистов погулять, он заставил наших героев расписаться в ведомости и вытащил паспорта.

— Вот ваши новые документы, — сказал он, вынимая два мексиканских паспорта и вручая их Лёхе и Кузьмичу. — Забираю ваши советские паспорта.

Лёха взглянул на паспорт, на котором гордо красовалось его новое имя — Хуан Херров, и еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Так я и до Шитова докачусь, — улыбнулось ему.

— Салуд! Кузьмаччо! Теперь мы настоящие мексиканцы, и как только к нам позволили подселить каких-то стрёмных советских артистов! Не порядок! Придется вас товарищ выселять! — шутливо объявил Лёха удивленному Изе Моисееву.

Шутка не зашла.

Лейтенант быстро пробежал по ним взглядом и пулей выскочил поговорить в проводником.

Вернувшись он проговорил заученные инструкции, пожелал удачи и сказал, что если будет свободное купе, их переселят. И исчез, оставив их вчетвером в тесном купе, где стало тесно не только физически.

Тут в вагон буквально влетела компания людей в фуражках с малиновыми околышками. Один из них, не теряя времени, вежливо, но строго захлопнул дверь в их купе и бросил короткий приказ:

— Не выходите до команды. Идёт спецоперация.

Новый знакомый усмехнулся и, глядя на группу людей за дверью, произнёс:

— А, не иначе дипкурьера грузят в соседнее купе, — объяснил просвещенный артист.

И правда, минут через десять их выпустили, а соседнее купе так и оставалось закрытым всю дорогу.

*****

Паровоз оглушительно дал свисток, выпустив клубы пара, и по вагону с деловитостью пробежался дородный проводник, подгоняя провожающих и проверяя, чтобы все были на местах. Багаж был раскидан по полкам и путешественники, наконец, устроились и выдохнули. В этот момент купе сильно дёрнулось, и Лёха, стоявший у окна, пытаясь рассмотреть уходящий пейзаж, неожиданно спикировал прямо на жену артиста, заставив её недовольно высказаться, что она думает об его умственном развитии. Как то так получилось, что пока Лёху отскребали от артистки и вытаскивали с несравненной Клавдии Спиридоновны он успел отлично ощупать все её достоинства. Вагон скрипнул, и мир за окном начал медленно уплывать назад, словно растворяясь в движении.

20 июля 1936. Пригород Варшавы

В соседней стране двое слегка потрепанных жизнью мужчин сидели в бедно обставленной комнате.

— Наливай! — скомандовал тот, который был постарше.

Раздался булькающий звук и довольно мутный местный самогон заполнил примерно по половине грязноватых стаканов.

— Ну давай! Что б им там перевернулось, — опять скомандовал старший.

Выпив и захрустев пером лука, старший уставился мутноватым взглядом на своего товарища.

— Сам всё знаешь. Не сомневайся в общем, стреляй сразу, если что. Банки эти здорово звук глушат, прикручиваем, — озвучил старший не очень понятную постороннему наблюдателю мысль, — ну, с Богом …

Двое бывших офицеров императорской армии достали по нагану и прикрутили к ним страшного вида устройства…

Глава 13. Пырла-Мырла нахер Швырла

Справившись непослушными со сна руками с завязочками на кальсонах, Лёха прицелился в качающийся внизу железный унитаз и блаженно расслабился. Купленное на вокзале вчерашнее пиво подняло Лёху в кромешной темноте и заставило искать дорогу к туалету в конце вагона…

Возле купе дипкурьера шла какая то странная возня и рядом стоял мужчина в тёмном костюме с каким-то подозрительным устройством в руке, напоминающим консервную банку на палке.

Пару раз раздался странный резкий звук напоминающий сухой кашель или громкий пердёж. Лёха напрягся, осматриваясь в поисках хоть какого-то оружия. Его взгляд остановился на молотке, висящем на стене рядом с окном, предназначенном для разбивания стекла в случае аварии.

10 августа 1936, скорый поезд Москва-Париж, на просторах советской Белоруссии

Постаравшись уснуть первым, что бы отключиться от храпа товарищей, развалившихся на нижних полках, Лёха наконец выспался после всей московской нервотрёпки. Утром, на остановке в Минске, он решил прогуляться вдоль состава и полюбоваться сменой паровоза. Пофыркивая паром, новый паровоз быстро был прицеплен к составу. Вокруг кипела жизнь: сновали грузчики с тележками, пассажиры суетились с чемоданами, военные сверяли документы, а провожающие с нетерпением махали вслед уезжающим. В воздухе смешивались громкие разговоры, лязг железа и гудки паровозов, создавая ощущение движения.

Лето было в разгаре, и солнце припекало вовсю. Лёха огляделся в поисках ларька с пивом, но ничего подходящего не нашёл. Тут прозвучал гудок, он нехотя вернулся в вагон и, к своему удивлению, заметил, что одно из купе рядом оказалось свободным. Поезд медленно тронулся.

— О, как удачно! — обрадовался он.

Отловив проводника, Лёха быстро выяснил, что это купе было забронировано для какого то начальника из Белоруссии, но тот то ли передумал, то ли опоздал на поезд. Лёхины глаза загорелись, и он, сославшись на «распоряжение сопровождающего», попытался убедить проводника отдать им купе. Тот замялся, упомянув, что «слова-то к делу не пришьёшь», но сунутая Лёхой в руку проводника пятирублёвка сразу изменила тон разговора и, примирившись с утратой купе, проводник стал куда более лояльным.

Оставив артистов в одиночестве Лёха с Кузьмичом перебрались в отдельное купе, крайнее в вагоне и рядом с туалетом. «Хм, — решил Лёха, — может по этому белорусский босс и не поехал».

— Ну теперь точно как баре! — Кузьмич радовался как ребенок.

От нечего делать Лёха взялся за учебник испанского языка и периодически приставал к Кузьмичу с очередной фразой, проверяя, насколько тот способен впитать что-то новое. Кузьмич, конечно, учить испанский не собирался, но от Лёхи просто так отвертеться было трудно.

В шутку Лёха заставил Кузьмича выучить фразу «Quiero asilo político». Однако, когда Кузьмич наконец догадался, что это его "Хера А Сила Политика" означает «прошу политического убежища», он обозвал Лёху прохиндеем и категорически отказался продолжать учить испанский.

Правда, несколько самых нужных фраз, вроде «Hola», «Adiós» и «Dos cervezas, por favor» (два пива, пожалуйста), остались в его арсенале.

Зато разговорившись стала ясна история появления Кузьмича в числе испанских добровольцев от Военно-морского флота..

1936. Тундра около Нарьян-Мара

Георгий Кузьмич, оказался родом из Архангельска и он более десяти лет проработал штурманом в Главсевморпути, летаю по всему Северу и даже успел косвенно поучаствовать в операции по спасению челюскинцев.

Однажды его отправили в агитационный полёт на Ямал, чтобы донести до оленеводов идеи советской власти. Кузьмич ещё на стадии планирования предупреждал, что топлива на перелёт будет впритык, но политическая необходимость взяла верх над здравым смыслом и его отправили в тундру проводить агитацию торжества советской власти среди оленеводов.

В какой-то момент главный на борту красный агитатор настоял на ещё одной, просто необходимой, посадке в тундре где-то у острова Белый, чтобы приобщить чукчей к марксизму-сталинизму. Кузьмич извернулся и даже проложил новый маршрут, но на обратном пути самолёт попал под встречный ветер, и сэкономленных Кузьмичом крох бензина не хватило. Пилот проявил чудеса мастерства и самолёт удалось спасти, посадив буквально в трёх километрах от аэродрома. Но политработник сломал руку при грубом приземлении и Кузьмича на пару с пилотом обвинили во вредительстве. Начальство, хоть и сочувствовало Кузьмичу, но против партийного карьериста пойти не решилось и быстро уволило его задним числом из рядов ГВФ, пока делу не был дан официальный ход.

Совершенно убитый горем, Кузьмич пошёл и буквально бухнулся в ноги к своему приятелю еще по службе в армии, и тот, занимая уже приличное место в структуре Северной флотилии, ловко призвал тридцати шестилетнего Кузьмича во флот с присвоением звания лейтенанта и сразу же списал его в испанские добровольцы, заодно выполнив директиву командования.

— Да, вот такая фигня и получается, когда политическая надстройка рулит экономическим базисом, — выдал Лёха не очень понятную современникам фразу.

11 августа 1936. советско-польская граница.

Лёха заметно нервничал, когда поезд остановился для смены колёсных пар и досмотра перед границей. На всякий случай он переложил в карман пиджака бумажку от Хмыреныша, требующую оказывать всяческую помощь ее предъявителю.

— Глянь, Грыця, тут нашы таварышы мэксиканы едуць! — громко заорал внутрь вагона пограничник с треугольниками в петлицах, заглянув в купе. Его белорусский суржик только добавлял абсурдности ситуации.

Вслед за ним появился ещё один представитель войск НКВД, помоложе, но в звании лейтенанта. Получив мексиканские паспорта, он внимательно осмотрел документы, и на его лице заиграла улыбка:

— Так, товарищи Хуян Херров и Гоша Кузьмаччо! Запрещённые к вывозу предметы есть?

Лёха спокойно протянул пограничнику писульку от Хмыреныша и сказал:

— И ничего запрещённого у нас нет.

Лейтенант внимательно изучил бумагу, кивнул:

— Счастливого пути, товарищи! Вы эту бумагу сразу уничтожьте, через тридцать минут уже белополяки будут шмонать. С ними лучше руками разводите — мол, не понимаю по вашему. И покажите там империалистам Кузькину мать! — добавил он, улыбнувшись и отдавая честь.

Лёха облегчённо выдохнул, понимая, что и этот этап они прошли удачно.

— Кузьмич, как будем твою маму белополякам показывать? — пошутил Лёха.

Белополяки потратили много времени общаясь в дипкурьером и купе наших друзей, надо сказать проверили очень формально, просто сверив левые мексиканские паспорта с мордами лица путешественников.

— Хола! Пырла-Мырла нахер Шнырла! Попимасио Мачу пичкус! Пер фавор! Хуян Херрара, — Лёха ткнул себя пальцем. — Гоша Кузмаччо! — переведя палец на Кузьмича. Кузьмич надул щеки и важно кивнул.

— Витаме в Польце! — жмакнув печать в паспорт сказал польский офицер в смешной фуражке.

Через пятнадцать минут, когда поезд отъехал от станции на приличное расстояние, Кузьмич шепотом спросил у Лёхи:

— Лёша! А где ты так по-испански шпрехать научился? …

Веселое путешествие продолжилось.

12 августа 1936. где то на железной дороге после Варшавы.

Проснувшись ночью где-то после Варшавы, Лёха аккуратно прикрыл сдвижную дверь купе, стараясь не производить лишних звуков. Хотя, судя по богатырскому храпу Кузьмича, тому было совершенно безразлично, что происходит вокруг.

Промучившись с завязками кальсон, пока сонные руки не слушались, Лёха прицелился в качающийся железный унитаз и облегченно выдохнул. Вчерашнее пиво, купленное на варшавском вокзале, настойчиво требовало выхода, заставив в полутьме искать путь к туалету в конце вагона. Закончив, он завязал верёвочки и, как был — в кальсонах и тапках — потопал обратно в купе.

*****

На обратном пути Лёха, остановившись возле титана попить воды, вдруг замер. Осторожно выглянув из-за угла, он заметил неладное. Возле купе дипкурьера шла странная возня и в проходе стоял мужчина в тёмном костюме с каким-то подозрительным устройством в руке, напоминающим консервную банку на палке.

Пару раз раздался странный резкий звук напоминающий сухой кашель или громкий пердёж. Лёха напрягся, осматриваясь в поисках хоть какого-то оружия. Его взгляд остановился на молотке, висящем на стене рядом с окном, видимо предназначенном для разбивания стекла в случае аварии.

Тихо, чтобы не выдать себя, Лёха снял молоток со стены и осторожно выглянул в коридор, прячась за углом. Не к месту в голове всплыл эпизод из будущего с арабскими террористами в самолёте — абсурдное воспоминание, но от него мороз прошел по коже.

— Нафиг, нафиг, — решил Лёха.

Из купе дипкурьера выскочил второй налётчик, неся пару небольших мешков с дипломатической почтой. Оба нападавших схватили по мешку и двинулись в сторону Лёхи. Не теряя времени, он резво юркнул обратно в туалет и прикрыл дверь, оставив маленькую щёлочку, всё ещё сжимая в руках деревянную киянку. Пропустив первого налётчика в тамбур и немного подождав, Лёха осторожно приоткрыл дверь и с размаху отоварил запоздавшего налётчика деревянной киянкой по голове. Тот дёрнулся, и Лёха, не раздумывая, влепил ему ещё раз. Человек пошатнулся и рухнул вперёд, придавленный мешком с почтой.

*****

Перелезая через тело, Лёха заметил рядом с головой бандита револьвер с «консервной банкой» на конце ствола. «Глушитель!» — осознал он.

— Куда они собрались-то? Мы же в последнем вагоне, — размышлял Лёха, пытаясь разобраться с револьвером. Оказалось, это был обычный «Наган», только с крупным глушителем на конце. Повертев в руках оружие, он взвёл курок, решив, что стрелять можно.

Переступив через поверженного бандита, Лёха осторожно потянул дверь тамбура, прикрываясь мешком с почтой.

— Давай быстрее, чего там копаешься! — донёсся грубый голос почему то на русском из-за двери.

Лёха не собирался геройствовать. Он прицелился на звук и выстрелил. Револьвер громко пукнул и из консервной банки повалил сизый дым. Из тамбура раздался крик, полный боли, и Лёха сделал ещё один выстрел. Всё стихло.

Держа револьвер наготове, он медленно выглянул в тамбур. На полу лежал человек, скорчившись и зажимая живот. Лёха осторожно ткнул его ногой, готовый к любой реакции.

— Проклятые комуняки… — выдохнул бандит слабеющим голосом и затих.

— Вы что, ангелы света, что ли? — неожиданно для себя выдал Лёха.

Не колеблясь, он ударил бандита рукояткой револьвера по голове, после чего обыскал его. Уловом оказался ещё один револьвер с похожим глушителем, но в значительно лучшем состоянии. «Почти как новенький», — подумал Лёха.

Лёха с усилием распахнул дверь тамбура, напрягся и сбросил одного из бандитов в безмолвную темноту за дверью. Тьма быстро проглотила тело, не оставив и следа. Вернувшись за вторым, он, кряхтя, доволок его до двери и повторил ту же операцию. Оба налётчика исчезли в ночи, словно их никогда и не было.

Теперь в тамбуре остались только два мешка с диппочтой и красное пятно на полу, напоминающее о недавней стычке. Лёха тяжело дышал, стоя над мешками. Сердце всё ещё колотилось, а руки дрожали от адреналина. Ситуация разрешилась, но тревожное ощущение не покидало его. «Что теперь?» — мелькнула мысль, когда он бросил быстрый взгляд в сторону выхода из тамбура.

Тяжело дыша, Лёха поднял мешки и, потащил их обратно в купе.

Открыв дверь купе, Лёха застыл на месте, осознав в какого размера жопу они попали… Курьер лежал без движения прямо в проходе, его рука ещё сжимала маленький пистолет, а взгляд был устремлён в потолок. На лбу у него образовался непредусмотренный природой третий глаз. Всё было понятно без слов: курьер мёртв.

Через пару часов — уже немецкая граница. В купе станут ломиться польские пограничники и найдут труп. И даже сомневаться не приходится, кого местная полиция определит на роль главных злодеев, если не двух подозрительных «мексиканцев» с русским акцентом из соседнего купе.

Да и у НКВД, или кто там управляет дипкурьерами, первые вопросы будут, опять же, именно к Лёхе и Кузьмичу.

В другом варианте — спрыгнуть с поезда с двумя мешками на ходу в поле и пробираться в посольство в Варшаве — наверное, возможно. Но это если бдительные польские крестьяне не сдадут раньше в полицию двух перемазанных русских с мешками за плечами.

Но даже если представить себе невероятное везение, и они всё-таки доберутся до посольства, про секретность можно будет забыть. Сразу начнётся расследование, поиск виноватых, и первый шаг — это эвакуация в Союз. А потом — допросы в подвалах Лубянки. Там уж точно не будет никаких объяснений или попыток разобраться. Одна мысль об этом приводила Лёху в холодный ужас.

Варианты мелькали в голове один за другим, но ни один из них не выглядел реальным.

"Дипкурьера уже не вернуть", — решил Лёха, — извини, неизвестный друг.

Единственный шанс, который видел Лёха, — это сделать так, чтобы курьер просто исчез вместе с мешками. Пусть следы исчезнут. Даже если поднимется шухер, то пустое купе и есть пустое купе. Долго разбираться они не смогут, поезд-то идёт по расписанию. Ну, сошёл дипкурьер где-то ночью, а может, его в Варшаве сняли с поезда. К остальным пассажирам много вопросов быть не может. Про бандитов, валяющихся где-то на путях, Лёха волновался ещё меньше. Пока поляки разберутся с двумя мёртвыми бандитами, которых найдут на рельсах, наш поезд точно пересечёт границу. Даже если поездов мало и их быстро найдут…

Этот вариант был безумным, опасным, но, похоже, единственным.

*****

Польские пограничники постучали в дверь купе, осветив фонариком двух сонных и взъерошенных мексиканцев. Документы у них оказались в порядке — паспорта и визы не вызвали вопросов. На вопрос о деньгах и незаконных вещах, младший из них что-то быстро пробормотал на тарабарском языке, а потом, коверкая слова, старательно произнес:

— Ни роза мима!

*****

Позже польский таможенник с улыбкой рассказывал коллегам эту забавную историю:

— Спрашиваю его, сколько денег у вас, и по-нашему, и по-аглицки, а он, как говорится, ни в зуб ногой. Ну, я потер указательный и большой пальцы, показывая, что интересуюсь деньгами, мол, мани, сколько? А он — зад поднял и показывает бумажник, мол, вот, сколько есть. Не густо там, кстати, было. А потом, как бы из вежливости, вручает мне купюру в сто испанских песет и кланяется! Я смеюсь, показываю на второго, мол, а у этого сколько? И опять пальцы тру. Так этот ловкач ловко сует мне ещё одну купюру прямо в руку! И показывает — За старого мол! Ха-ха-ха!

История быстро разлетелась среди пограничников как пример того, как находчивость и наглость могут помочь немного подзаработать.

Одно купе оказалось свободным. На вопрос к проводнику, где пропали пассажиры, тот, слегка растерянно и на смеси русского и польского, объяснил:

— Был важный пассажир, но, наверное, сошел в Варшаве.

Паровоз дал протяжный гудок, и поезд плавно пересёк границу с Германией. Лёха почувствовал, как напряжение потихоньку отпускает. Все страхи теперь казались Лёхе чуть более далёкими.

Он повернулся к непонимающему Кузьмичу, который, как всегда, невозмутимо держал фляжку в руке, и молча отобрал её. Сделав приличный глоток, Лёха произнес:

— Ну что, Кузьмаччо, — сказал он, отдавая фляжку обратно, — Добро пожаловать в Германию! Поехали дальше.

И где то на перегоне Варшава — Франкфурт-на-Одере осталась лежать рассыпанная клоками вата из матраса дипкурьера, куда он ночью в спешке Лёха напихал содержимое двух мешков дипломатической почты.

17 августа 1936, кабинет заместителя начальника польской разведки «Двуйки»

Пожилой мужчина, слегка упитанный, в зелёном френче с парой орденов на груди и надменным выражением лица, с суровым видом взглянул на молодого капитана, который вытянулся перед ним по стойке смирно. Его щегольские усики едва дрожали от напряжения.

— Что значит убиты? Оба этих русских, которых мы наняли? А документы с курьера? — строго спросил старший мужчина.

Капитан, вытянувшись ещё больше, доложил:

— Так точно, пан начальник. Наша группа ждала их на разъезде с машиной. После того как поезд прошёл, никто с него не сошёл. Группа подождала ещё час и, согласно плану, выдвинулась в сторону Слубице. Наш наблюдатель с поезда сообщил, что никакого шума и тем более стрельбы не было, но, так как была команда соблюдать скрытность, он не стал ничего предпринимать, решив, что операцию перенесли. На следующий день, ближе к вечеру, поступило сообщение, что обходчик железной дороги обнаружил два трупа. Пока сообщение дошло до полиции, пока оно было передано нам… сами понимаете.

Начальник нахмурился, раздумывая. Его голос стал ещё строже:

— А что с курьером? Запросили пограничников?

— Да, пан начальник. Ответ пришёл: за данное число русские дипкурьеры границу не пересекали, — ответил капитан с ноткой злорадства в голосе.

Пожилой разведчик напрягся, его глаза зажглись подозрением:

— Куда же он пропал! Похоже, у нас где-то течь… Русские сняли курьера в Варшаве и заменили его своими боевиками. Или вообще сразу отправили боевиков из Москвы… Будем искать, — задумчиво пробормотал престарелый лев польской «Двуйки», не подозревая о случайно устроенной Лёхой подставе, уже погружённый в свои мысли.

Глава 14. Батинель ла Фуршет

13 августа 1936. Где то на железной дороге после Берлина.

Дождавшись пока безотказный Кузьмич уснёт и включит свой храпельник на полную мощность, Лёха аккуратно выскользнул в коридор, огляделся — вагон спал. Свеже позаимствованным железнодорожным ключом он открыл купе дипкурьера и проник во внутрь.

Заперев дверь изнутри на защелку, Лёха быстро огляделся, убедившись, что ничего не изменилось со вчерашнего дня. Глухие звуки храпа Кузьмича доносились из соседнего купе, что давало Лёхе некое чувство безопасности, время у него было, но не так уж и много. Он осторожно стащил матрас с верхней полки, положив его на пол и с любопытством принялся вытаскивать и рассматривать секретную дипломатическую корреспонденцию.

Вчера в ужасе и спешке выгребая документы и деньги из дипломатических пакетов, он не глядя судорожно заталкивал бумаги в устроенную им дыру в матрасе. Лёха не успел даже мельком глянуть на содержание бумаг, забрав с собой только наличность.

Наличности кстати оказалось на приличную сумму, примерно пополам в английских фунтах стерлингов и немецких марках, и совсем немного во французских франках.

— Можно больше не работать, на пару лет безбедной жизни хватит, — подумалось тогда Лёхе.

Найденную прошлой ночью валюту, Лёха затолкал уже в свой матрас, с прицелом позднее перепрятать находку в свой замечательный аккордеон, надеясь что ночью польские и немецкие пограничники не будут активно его потрошить под спящим человеком. Так и получилось, никому мексиканские артист и географ не были интересны.

С утра, дождавшись, когда Кузьмич отправится умываться и курить, Лёха открыл фальшь панель в своём аккордеоне. Панель с легкостью отодвинулась, и он ловко перепрятал свёрточек с деньгами внутрь. Аккордеон стал для Лёхи ещё дороже.

Матрас в купе дипкурьера, в который он втиснул вчера документы, был на своём месте.

Лёха надел модные кожаные перчатки, купленные в Москве по случаю с рук, и торопливо стал доставать заклеенные пакеты и складывать их на стол. Он не был уверен в том, насколько развита дактилоскопия в этом времени, но решил перестраховаться.

Лёха вскрывал пакеты, хотя сердце уже начинало бешено колотиться, разворачивал страницу за страницей, проглядывал документы и сортировал их на кровати.

Основной поток документов был адресован советскому посольству в Берлине.

Влево пошло все, что на взгляд Лёхи было откровенной туфтой. Куча справок, отчетов, смет, указаний как и что проводить. Помимо рядовой бюрократической переписки туда же отправились все возможные циркуляры и распоряжения комиссариата иностранных дел.

На правую кровать Лёха откидывал бумаги, которые могли иметь интерес.

Один из пакетов был явно предназначен уполномоченному от НКВД. В нём содержались приказы, касающиеся усиления слежки за определёнными лицами, указания по вербовке агентов и инструкции по компрометации сотрудников самого советского посольства.

Такой подход был частью шпионской работы НКВД, которая вела широкую сеть наблюдения и вербовки как среди эмигрантов, так и среди советских граждан за границей, особенно в крупных посольствах. Этот пакет тоже улетел в левую сторону.

Лёхе казалось, что он копается в чьем то старом нестиранном белье.

— Как только меня угораздило вляпаться в очередное гуано, — думал он, чувствуя, как волна злости и раздражения нарастает внутри него.

В конце он наткнулся на небольшой засургученный пакет с надписью «В третий отдел, совершенно секретно.»

Гонимый любопытством Лёха вскрыл его, вытащил приличных размеров бутылку с залитой сургучом пробкой, достал несколько листочков и принялся за чтение.

— Ни Херова, ни Хренова, — Лёха в ступоре откинулся на мягкое сиденье дивана.

В пакете шла речь об устранении одного их лидеров белого движения.

По отрывочным указаниям, Лёха понял, что речь шла об приглашении преемника Кутепова — генерала Миллера якобы на секретную встречу с германскими дипломатами, где его приказывалось усыпить хлороформом. Потом давались указания, как доставить в порт Гамбурга для передачи дальше по этапу встречающим. Как начинал Лёха догадываться, и дальнейшего его вывоза в СССР. Организатором встречи должен был быть некий агент именуемый в документах Скобля, к которому и были надлежало передать приказы. В случае невозможности вывезти приказывалось ликвидировать генерала.

— Суки НКВДешные, из-за вашего безумного стремления насрать всем вокруг, тьфу … насадить коммунизм во всем мире, дипкурьер жизнью пожертвовал, — в кои то веки Лёха был согласен с пристрелянным им прошлой ночью бандитом.

Быстро проглядев остальные документы, Лёха стал реализовывать пришедший в голову очередной безумный план по ликвидации всей этой корреспонденции.

*****

Хотя поезд был модным по местным меркам и отапливался паром от локомотива, их последним прицепленный вагон слегка выделялся из общего ряда своей допотопностью. Как вчера выяснил Лёха, в конце вагона, между туалетом и тамбуром был маленький закуток с титаном и топкой, который раньше использовался для персонального отопления вагона. Теперь старую систему отключили, подключив к пару от локомотива, но сама топка осталась на месте, хотя и не использовалась.

Сложив бумаги в мешок, Лёха тихонько потянул дверь, выглядывая в коридор, людей не было видно, только скрипел вагон на ходу, осторожно пройдя мимо купе проводника он вышел в тамбур. Заперев тамбурную дверь все тем же железнодорожным ключом, Лёха затолкал половину бумаг в топку, открыл поддувало и чиркнул спичкой. Весело заплясали язычки пламени и топка стала поглощать давно забытое угощение. На улице было лето и дополнительное тепло заставило Леха хорошенько пропотеть. Он смотрел на огонь, открывал дверку, кидал очередную порцию документов и ничуть не жалел, о сорванных кому то в Москве операциях.

Утром не выспавшийся Лёха выполз из купе и услышал ворчание проводника, что курящие черти совсем обнаглели столько курить, даже у титана воняет. «Ага, точно черти курили в не положенном месте!» — ухмыльнулся Лёха.

14 августа 1936. кабинет начальника Секретно-политического отдела НКВД

Тишина кабинета нарушалась лишь тихим шорохом бумаг и напряжённым дыханием. Кабинет начальника Секретно-политического отдела НКВД был погружён сумрак и только мягкий свет настольной лампы слегка разгонял его. За массивным столом сидел Бригадный комиссар, задумчиво постукивая пальцами по крышке стола.

— Есть новости по дипкурьеру? — его голос прозвучал низко и требовательно.

— Нет, товарищ Бригадный комиссар, — ответил молодцеватый старший лейтенант, стоящий перед ним.

Комиссар скривился, словно съел лимон:

— Я просил наедине, без званий.

Лейтенант тут же кивнул:

— В посольстве курьер не появлялся, полная тишина. В НКИД тоже ничего не знают. Но есть сообщение от нашего агента — проводника. Он утверждает, что на польской границе курьер сам открыл дверь купе в его присутствии польским пограничникам, а на немецкой границе, перед Франкфуртом-на-Одере, его в купе уже не было. Курьер мог сойти в Варшаве, но маловероятно — его никто не видел, тем более в мешками почты. Более вероятно, что он спрыгнул с поезда. В нескольких местах поезд шёл медленно или останавливался ночью на разъездах. Никаких происшествий агент не зафиксировал. Поляки тоже не проявляли интереса к купе.

Бригадный комиссар нахмурился, задумчиво сжав губы. Его глаза вспыхнули раздражением.

— Денег много у курьера было?

— Наших около тысячи английских фунтов, Яков Семёнович, возможно НКИД что от пересылал.

— Много в общем… Сука! У в Англии рабочие получают сто пятьдесят — двести в год! Да на тысячу унтов там можно приличный дом с садом купить! Ясно. Сдр**снул, сволочь, из иностранных дел. Конечно, они получат дыню, но нам это не облегчит жизнь, — голос его был резким, но сдержанным. — Я всегда был против этих совместных курьеров.

Он на мгновение замолчал, обдумывая ситуацию.

— Операцию по Миллеру передаем в парижский офис. У них всё есть, пусть проработают по соседней стране.

— Есть, товарищ Бригадный комиссар, — подчинённый кивнул, выпрямившись.

Тишина вновь окутала кабинет, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием присутствующих.

15 августа 1936. Восточный вокзал Парижа.

Пыхтя и плюясь паром, поезд медленно вполз на Восточный вокзал Парижа. Вагон задрожал, окончательно остановившись, и мгновенно началась суета. Люди в купе зашевелились, кто-то торопливо собирал вещи, проводник бегал по вагону, громко крича, что поезд прибыл. Лёха с Кузьмичом уже были готовы к выходу — расфуфыренные и благоухающие одеколоном «Шипр», они сидели на чемоданах, точно следуя духу момента.

— Лёша, а куда нам дальше? — Кузьмич, уверенный в товарище, с любопытством разглядывал через окно суету на перроне. Для него вся поездка была чем-то вроде приключения для ребенка, где решения принимают взрослые, и о будущем он особо не задумывался. Он без колебаний передал всю полноту ответственности за их судьбу Лёхе, довольствуясь ролью очень ответственного исполнителя.

— Говорили, что нас должны встретить у вагона, — отвечал Лёха, пытаясь разглядеть в толпе знакомые лица. — Но если никого нет, не переживай, Кузьмаччо, мы знаем, куда двигаться. Не пропадем!

Через пятнадцать минут ожидания у вагона, так и не увидев встречающего, Лёха только пожал плечами.

— Ну что ж, Кузьмич, пошли, пора самим искать свой уголок в этом Париже, — с улыбкой сказал он.

Наши герои подхватили свои чемоданы и отправились устраиваться в городе самостоятельно.

*****

Париж их не ждал, и очередное приключение начиналось с неизвестности.

Оставив Кузьмича стеречь чемоданы в зале ожидания на вокзале, Лёха отправился исследовать вокзальную площадь пытаясь определиться куда им стоит выдвигаться дальше.

Пользоваться явками, выданными им в Москве он не собирался. Судя по отсутствию встречающего все пошло не про плану и кто его знает, на что можно было нарваться.

Познакомившись с русскоговорящим таксистом, Лёха расположил его, угостив сигаретой, и через пятнадцать минут стал обладателем последних сведений о русской эмиграции, местных ценах и общей несправедливости жизни.

Таксист охотно рассказал о Париже, приправив это собственными мыслями о жизни и деньгах:

— Я смотрю ты не из красных. — решил таксист.

— Да, — ответил Лёха, — родители умерли, сам жил в Латвии, но там хреново к русским относятся, вот ищу лучшей жизни.

— Думаешь тут лучше! — сплюнул таксиcт, — тут все про деньги.

*****

После небольшой беседы и размышлений Лёха выбрал район Батиньоль. Это место было отличным компромиссом: на северо-западе Парижа, недалеко от центра, но при этом недорогой и спокойный. Тихие улицы с частными пансионами и кафе, небольшими парками, и самое главное — меньше русской эмиграции, чем в более популярных среди соотечественников районах. "Да и до Пласс Пигаль с сексшопами и кварталом красных фонарей всего полчаса неспешной ходьбы", — поржал Лёха, — вдруг пригодится!

Вернувшись к Кузьмичу, который верно охранял чемоданы, Лёха передал ему только что купленную карту Парижа. Кузьмич, расцвел, довольный новой задачей, минут пять разбирался с обозначениями на карте и знакомился с местностью, и доложил, что готов проложить маршрут.

— На Батинель! — радостно воскликнул он, немного переиначив название района на свой лад.

Погрузившись в поезд на четвёртую линию метро, Лёха и Кузьмич без проблем добрались до станции «Ла Фурше». Выйдя на поверхность, Кузьмич сразу начал ворчать:

— Фигня это их метро! Маленькое, низкое! Вот у нас, от Сокольников до Парка Культуры — это метро! — Кузьмич, впервые прокатившийся по московскому метро, теперь с гордостью отстаивал его превосходство.

17 августа 1936. Батинёль, район Парижа.

На улице Лёха быстро сориентировался и скоро нашёл приличные и недорогие апартаменты с двумя смежными комнатами. Хозяйка квартиры оказалась миловидной молодой француженкой, которая, к счастью, немного говорила по-английски. Это сильно упростило общение. Улыбчиво предложив готовить завтрак по утрам, она моментально покорила Лёху, и он не раздумывая расстался с частью доставшихся ему в поезде франков, договорившись на неделю аренды.

*****

На утро за завтраком произошло крушение ленинизма в отдельно взятом организме. Кузьмич был в полном шоке от увиденного. Перед ним стояла тарелочка с несколькими аппетитными круассанами, небольшие фарфоровые пиалочки с тремя разными джемами, сливочное масло на маленьком блюдечке под крышечкой, и, на его удивление, хозяйка ещё принесла ему яйцо всмятку на подставке. Кофейничек, блестящий и аккуратный, излучал густой аромат свежесваренного кофе, рядом стояли маленькие чашечки с молоком и сахаром.

Всё это было сервировано так красиво и элегантно, что Кузьмич просто не знал, как на это реагировать. Он шёпотом спросил:

— Лёша! А она что, буржуйка какая то, ну из буржуев? — в его голосе сквозило неподдельное восхищение и удивление, как будто он впервые увидел нечто столь утончённое и красивое.

Хозяйка встала, прощебетала что-то радостное, выдала им ключи и уехала, сев на велосипед.

— Она в местной школе работает, учительницей, — перевёл, что смог понять, Лёха.

— Не волнуйся, Кузьмич! Вот мы им сейчас поможем сделать мировую революцию, и они тоже будут есть селёдку с газеты на чёрном хлебе! — радостно воскликнул Лёха.

— Тьфу на тебя, — с видом обиженного ребёнка посмотрел на него Кузьмич.

— Ну что, Кузьмич, поедем смотреть центр Парижа? — спросил Лёха, когда они окончательно устроились в апартаментах.

Кузьмич задумался на минуту, потом, осмыслив карту, выдал:

— Надо сесть на линию 13 на Ля Фурше, доехать до Шампс-Элисес, пересесть на первую линию, и мы на месте!

Без лишних слов они отправились на метро и вышли в начале Елисейских Полей. Пройдя главную улицу Парижа, их путь привёл к знаменитой Эйфелевой башне.

Кузьмич стоял, задрав голову вверх, зачарованный величественным сооружением.

— Пошли, плюнем им на головы! — весело предложил Лёха, радуясь, как ребёнок, ощущению свободы и масштаба нового города.

Уставшие, но довольные, товарищи вернулись домой уже поздно вечером.

У метро Лёха купил маленький букетик синеньких цветов и вручил его Мишель, их хозяйке. Та засмущалась, но приняла, стреляя в Лёху глазками.

— От, кобелино! — одобрительно пробурчал Кузьмич, пополнивший свой иностранный арсенал ещё одним словом.

*****

Вечером Лёхе не спалось. Он спустился в небольшую столовую, где подавали завтрак, и застал Мишель, сидящую и что-то считающую в очаровательных круглых очках. Она подняла на него взгляд и призывно улыбнулась. Лёха потерял голову, подошёл, приблизил своё лицо к Мишель и аккуратно поцеловал её за верхнюю губку.

Молодая женщина ответила поцелуй, потом отстранилась, аккуратно сняла очки и, обхватив Лёхину голову уже обеими руками, поцеловала его в засос.

— Пошли, кобелино! — так перевел Лёха сказанное, когда смеясь она потянула его в свою спальню.

*****

На следующий день, обговорив с хозяйкой все формальности, Лёха обзавелся бумагой из местной полиции, подтверждающей, что товарищи Хуян и Кузьмаччо зарегистрированы по месту проживания в Париже. Это позволяло ему свободно передвигаться и вести дела в городе. Оставив Кузьмича, Лёха отправился заниматься финансовыми вопросами.

Подумав, Лёха отложил действие на день. Он пошел и на пару дней снял стремный номер во вшивеньком отеле по своему британскому паспорту за 10 франков. Зато клерк убеждал, что прямо завтра утром выдаст бумагу о регистрации из полиции и не подвёл. На утро Лёха стал обладателем маленькой бумажки аж с тремя синими печатями.

Достав свой британский паспорт, он отсчитал 500 франков — сумму, приблизительно равную месячной зарплате рабочего, — и пошёл открыть банковский счёт. Лёха рассудил, что лишний банковский счёт в Париже точно не помешает.

Походив по городу, Лёха выбрал банк Société Générale, в Лёхином исполнение звучащий как — Сосите Генераль — просто потому что он помнил его по прошлой жизни, да и название призывающее генерала действовать, его веселило.

Лёха, сильно нервничая и обливаясь потом, он дождался своей очереди на прием в банке. Клерк, абсолютно индифферентный, но вежливый, с легким пренебрежением быстро заполнил необходимые документы и мельком взглянул на британский паспорт Лёхи. Несмотря на все опасения Лёхи паспорт каких то сомнений не вызвал.

Он без лишних вопросов выдал жетон на кассу — так в банке проходил процесс внесения средств.

После того как Лёха сдал 500 франков в кассу, ему пришлось немного подождать, и вскоре он получил свою сберегательную книжку. Клерк спокойно объяснил, что чековая книжка будет готова к концу недели, что является обычной процедурой для таких операций.

Даже выйдя из банка и пройдя с километр Лёха всё ждал, что его сейчас кинутся толпой арестовывать. Он сел в кафе и заказал себе пива, что бы как то расслабиться.

Так, Лёха с жуткими нервными переживаниями, но без лишних осложнений открыл себе банковский счёт в Париже. Если бы его спросили, зачем ему нужно, то кроме некоторой легализации Лёха бы не сумел бы назвать причину. Скорее всего привычка из будущего иметь счёт сыграла свою роль.

В конце недели окрылённый Лёха получил свою чековую книжку в местном отделении банка и отправился в центральное отделение Сосите Женераль на Елисеевские поля, чтобы арендовать крохотную банковскую ячейку. Он решил оплатить аренду сразу на три года вперёд, рассудив, что в 1939 году немцы придут во Францию, и подданному британского монарха тут будут не рады, да и что тогда будет с французскими банками непредсказуемо.

Получив ключ от ячейки, Лёха спрятал в неё большую часть денег дипкурьера оставив себе франки и выданные на Родине песеты, потом подумал сунул в подкладку куртки еще все наличные двести рейхсмарок. Он также размышлял над тем, чтобы положить в ячейку и британский паспорт, но, тут его осенило, а как же он будет получать доступ в ячейку!

— А мама сказала деньги в бидоне! — сам себе продекларировал Лёха анекдот из будущего.

Глава 15. Мой Кобелино

Неприметный грязный марокканец огляделся по сторонам и скользнул в тёмную подворотню.

— Принёс? — жёсткий голос раздался из полумрака.

Марокканец поспешно достал несколько мелких монет из кармана и передал лежащему на старой кушетке человеку.

— Сегодня денег почти совсем нет, — испуганно произнёс он, — но я принёс хорошие новости. У Мишель с бульвара де Клиши остановились двое иностранцев. Они заходили в магазин готового платья и купили себе костюмы, были в обувном — значит, деньги у них есть. Один ещё носил с собой какой-то инструмент — две половинки с кнопками и кожей посередине. Немецкий, похоже, дорогой.

— Ты мне какую-то чушь рассказываешь, — холодно отозвался лежащий, — вломите ему как следует и выкиньте отсюда, — распорядился он своим подручным.

— А ты сходи и проверь информацию. Может, действительно удастся чем-то поживиться, — сказал босс уже другому оборванцу, выглядевшему несколько более прилично, чем первый.

18 августа 1936, Батинёль, район Парижа.

Прожив неделю в Париже, Лёха понял, что начал привыкать к новой хорошей жизни. Ему не хотелось вылезать из постели Мишель — женщина, с которой он теперь делил не только кровать, но и свое время. Она была старше его на добрые восемь лет, но для Лёхи, в его возрасте, регулярный секс затмевал любые раздумья о разнице в возрасте.

За эту неделю Лёха сделал неожиданный прогресс в изучении французского языка.

— Спасибо «зеленым человечкам»! — смеялся Лёха, — переформатировали мои мозги!

Он начал быстро подхватывать слова и выражения, которые использовала Мишель. Это было как чудо — его мозг будто переформатировался, он конечно не мог нормально объясняться, но для выдать что то вроде «моя-твоя не понимай» он нахватал достаточно.

Однако Кузьмич с каждым днём мрачнел всё сильнее. Он с немым укором наблюдал за Лёхиным расслабленным состоянием, но пока не говорил ни слова.

— Ну, Кузьмич, что то совсем мы обуржуазились, — заявил Лёха утром на восьмой день пребывания в Париже. Кузьмич мрачно мотнул головой, никак не комментируя.

— Давай, собирай шмотки и поехали туда, куда Родина нас послала, — продолжил Лёха.

Кузьмич удивлённо посмотрел на него, словно не веря своим ушам.

— Ну, а что ты думал? Что мы сюда приехали пить твоё любимое красное вино Гарнача и помогать Мишель кровать расшатывать?

— Лёша! — Кузьмич прижал руки к груди со слезами на глазах, — да я прям сейчас!

Надо сказать, что наши герои не удержались и устроили небольшой шопинг в столице мировой моды. Модные магазины на площади Пигаль они обошли стороной. Лёха, изучая Париж, нашёл на окраине недорогой магазин готового платья — как бы сказали в его далёком будущем, магазина готовой одежды для туризма. Здесь товарищи подобрали себе свободные полувоенные штаны из плотной хлопчатобумажной ткани и куртки в том же стиле, светло-зелёного цвета.

После этого Лёха с помощью Мишель договорился со знакомой швеёй из соседнего квартала и привёл форму в некое подобие современной ему одежды. От идеи накладных карманов он всё-таки отказался, чтобы не выделяться среди окружающих. Совсем в шок бедную девушку-швею повергла просьба сшить пару простроченных панамок наподобие тех, что были у советской армии в Афгане.

Следующим пунктом программы стал магазин, торговавший английскими военными ботинками, который Лёха нашёл недалеко от их района. Продавец был уверен, что «богатые мексиканцы» собираются на сафари в Южную Африку. Стоит сделать отступление: когда в Москве на складе им выдавали жуткие коричневые шерстяные костюмы для поездки в летнюю Испанию, Лёха и Кузьмич также получили и жуткие кожаные ботинки. Лёха шутливо называл их «Лабутены», хотя правильнее было бы сказать «прощай молодость» или «говнодавы».

После долгого торга товарищи обзавелись отличными английскими светлыми кожаными ботинками на шнурках, с тонкой резиновой подошвой и высокими голенищами — они сильно напоминали Лёхе его берцы из будущего. На вопрос Кузьмича может лучше купить хромовые сапоги, видно такие сапоги в небогатого в СССР Кузьмича ассоциировались с достатком, Лёха посмотрел на него сочувственно. Он вспомнил как при раскрытии парашюта получал очень приличный рывок, ноги улетали выше головы, а бывает и кроссовки слетают, не только сапоги, и сказал:

— Кузьмич, из горящего самолета ты с парашютом как прыгать будешь — с сапогами или без?

Кузьмич завис на минутку и шустро пошел мерять ботинки с удвоенной силой.

В итоге Лёха подумал, что их вид стал похож на туристов из будущего.

18 августа 1936, центр Парижа.

Поручение московского товарища майора Лёха выполнил на третий день после прибытия в Париж, избавившись от пистолета, который ему передал Хмыренышь. Он понимал, что, несмотря на риск, было лучше отметиться выполнением задания перед военной разведкой, чем потом оказаться под подозрением и привлечь лишнее внимание.

Накануне вечером Лёха долго размышлял над тем, как минимизировать опасности. Он тщательно подготовил оружие, чтобы исключить любые следы, которые могли бы его выдать. Каждый металлический уголок и выступ пистолета был протёрт спиртом — Лёха позаботился, чтобы не осталось отпечатков пальцев или других следов. Он даже проверил внутренние части оружия, убедившись, что нет остатков масла, которые могли бы навести на мысль о недавнем использовании.

Утром, хорошо продумав маршрут и убедившись в отсутствии слежки, Лёха отправился в центр Парижа. Он выбрал утренние часы, когда улицы были достаточно оживлёнными, чтобы не выделяться среди прохожих, но при этом не настолько переполненными, чтобы привлекать внимание к каждому движению. Добравшись до оговорённого места — небольшого тупичка позади старого кафе, где никто не должен был его видеть, — он аккуратно разместил закладку, спрятав пистолет под неприметный кирпич в стене.

Оставив пистолет, он ещё раз огляделся и без лишних задержек покинул место. Всё время в его голове билось одно: «Никаких следов, никаких подозрений.» Лёха ушёл, стараясь выглядеть спокойно, но сердце его билось как молот.

21 августа 1936, «Ла Фурше», станция в районе Парижа Батинёль.

В пятницу вечером, к концу недели, Лёха пригласил Мишель на прогулку по центру Парижа.

Мишель одела приталенное платье и туфли на каблуке, уложила волосы и накрасилась. Она так сияла, что Лёха не мог оторвать от неё взгляд. Попытка немедленно затащить её в кровать с треском провалилась. Получив по шаловливым рукам, Лёхе пришлось облизываться на хорошенькую молодую любовницу.

«Ничего, ох ты мне попадёшься вечером», — он в красках представлял себе действие.

Они неспешно бродили по улочкам, любовались вечерними огнями города, и, наконец, зашли в уютное кафе, чтобы поужинать и выпить вина. Время пролетело совсем незаметно, и около одиннадцати вечера они, слегка подвыпившие, обнимаясь и весело болтая, направились к дому.

Когда пара уже была в квартале неподалёку от квартиры Мишель, впереди появилась пара подростков лет шестнадцати — восемнадцати. Обернувшись Лёха заметил, как от стены дома позади них отлипло еще пара теней.

Именно их окружала толпа грязных подростков. Лёха заметил, что ребята выглядели напряженно и взвинчено: оборванные, с блестящими глазами, и держащиеся близко друг к другу, готовые напасть в любой момент.

— Деньги сюда, быстро! — крикнул, видимо, старший, доставая длинный узкий нож.

Лёха не собирался ввязываться в разборки с местной шпаной, особенно учитывая, что ситуация могла легко выйти из-под контроля. Скорее всего, он просто отдал бы им немного денег, что оставались в кошельке. Но всё изменилось, когда один из парней схватил Мишель за руку и потянул её к себе. Мишель пронзительно завизжала. Тянущий её хмырь оскалился в безумной улыбке. В этот момент у Лёхи будто бы помутнело в голове и всё вокруг покрылось красной пеленой.

Он поднял левую ладонь, показывая, как бы говоря «тихо, тихо», а правую медленно потянул к заднему карману штанов, делая вид, что достаёт бумажник. Один из парней, с ухмылкой на лице и щербатыми зубами, уверенно шагнул ближе, уверенный, что сейчас они получат своё.

Но вместо кошелька Лёха быстрым движением выдернул «Браунинг» из скрытой кобуры, расположенной на поясе, и с лязгом передёрнул затвор. Резкий металлический звук нарушил тишину ночи, и подростки замерли на месте. Первой целью стал тот, кто держал Мишель. Лёха замер на секунду целясь ему в голову. Подростку повезло. Он резко отпустил руку Мишель и начал пятиться назад, глядя на пистолет расширенными от страха глазами.

Лёха был готов выстрелить, и будь он один, не сомневаясь, отстрелил бы этому парню яйца — а если бы и промахнулся, то и вместе с членом, помогая естественному отбору, чтобы такие придурки не могли размножаться. Но рядом была Мишель, и рисковать её безопасностью он не хотел.

Свободной рукой Лёха завёл Мишель себе за спину и махнул пистолетом в сторону переулка, давая понять, чтобы они убирались. Подростки моментально разбежались, исчезая в ночи.

Мишель трясло и она прижалась к Лёхе, не отпуская его до самого дома. Когда они наконец добрались до дома, Мишель была ещё в шоке от случившегося,

Но, оказавшись внутри, быстро нашла способ бороться со стрессом самым приятным и действенным образом.

— Мой Кобелино! О! Мой Кобелино! — шептала она.

Для Лёхи эта ночь показалась особенно жаркой.

23 августа 1936, район Батинёль, Париж.

Тем временем арсенал Лёхи значительно разросся. Оказавшись с лишним оружием на руках, он решил спрятать пару наганов с самодельными глушителями. Подготовка к этому заняла время: он тщательно вычистил и смазал револьверы, чтобы они оставались в рабочем состоянии, даже если пролежат долго. Да и убрать следы не мешало, мало ли куда они попадут потом. Затем он аккуратно упаковал оружие в железную коробку из-под печенья, полностью заизолировав её смолой, чтобы защитить от влаги, и закопал в ближайшем сквере.

Мишель была сильно удивлена, когда дон Хуян, как она шутя называла Лёху, подарил ей огромную коробку печенья, а потом сожрав всё печенье, «случайно» выбросил такую ценную металлическую коробочку, куда можно было складывать так много нужных в хозяйстве вещей!

Лёхе пришлось бежать еще за одной коробкой, что бы как то привести в чувство экономную женщину.

*****

К концу недели список неотложных дел подошёл к завершению.

Собрав секретное совещание, а по сути просто сбежав на один вечер от Мишель, Лёха с Кузьмичом открыли сначала одну бутылочку его любимого красного вина, нарезали сыра и хамона и приступили к обсуждению маршрута. Нужно было решить, каким способом лучше всего добраться до Картахены, конечной точки их путешествия.

*****

Первый вариант был поезд до Перпиньяна, последнего французского крупного города перед испанской границей. Был вариант купить билет на поезд даже сразу до Барселоны, а оттуда уже по испанским дорогам добираться до Картахены. Прямой поезд из Парижа до Барселоны действительно ещё существовал, несмотря на гражданскую войну, и маршрут проходил через Перпиньян, пересекал границу на станции Сербер — Порт-Боу и далее следовал в Каталонию.

Однако у этого варианта были свои сложности. Железнодорожное сообщение часто прерывалось или ограничивалось, что могло привести к необходимости делать пересадки и к задержкам. Лёха расспросил Мишель и та, собрав последние слухи, рассказала, что пограничные проверки на этом маршруте стали особенно строгими в последнее время, занимая больше времени и создавая дополнительные риски:

— Мой дорогой Кобелино! Не вздумай ехать в эту ужасную Испанию! — причитала Мишель, целую Лёху в лучшие и самые нежные части его тела, — Лучше езжай в Марсель или в Кале, оттуда регулярно ходят пароходы в твою Африку. И пожалуйста, не стреляй в животных, лучше просто фотографируй их!

Иногда правда речь Мишель становилась неразборчивой или совсем прерывалась. В такие моменты правда кровь отливала у Лёхи от головы и времени на размышления у Лёхи не хватало.

Таким образом железнодорожное путешествие не выглядело привлекательным.

Да и честно говоря Лёха уже накатался на местных поездах до усрачки.

*****

Всё это заставило уже хорошо не трезвых товарищей задуматься над альтернативными вариантами.

Решение лететь в Испанию на самолёте показалось им не самым удачным — прибытие на рейсовом самолете могло привлечь лишнее внимание, да и денег у наших героев оставалось совсем не много, даже с учетом подрезанной дипкурьерской кассы. Испанские товарищи не поймут таких транжирящих «помогателей», прибывающих в нищую страну первым классом.

Движимый зелёным змием и жаждой приключений, Лёха в какой-то момент предложил радикальное решение — просто угнать самолёт у французов.

— Кузьмииич! Да я любой самолет заведу! — пьяно хвалился Лёха.

Идея прозвучала смело и даже заманчиво, но степенный и рассудительный Кузьмич быстро остудил его энтузиазм одной простой фразой:

— А если французы поймають?

В итоге после очередного бокала они вспомнили, что они всё-таки «флот», хоть и летающий. После еще пары бокалов за это весёлое напоминание, друзья единогласно проголосовали за морской маршрут. Как выразился Лёха: «Мы проголосовали, и я решил — едем морем!»

— Морем ходят, — влез Кузьмич.

— Это Иисус ходил по морю, ну а мы поедем на пароходе, — не сдался Лёха.

На утро мутный Лёха, страдая головной болью, проснулся в кои-то веки в своей кровати. Взгляд его наткнулся на пять валяющихся тут же бутылок, которые напоминали о бурном совещании среди ночи и храпящего Кузьмича. Не теряя времени, он собрался и отправился покупать билеты на поезд до Марселя. План был прост: добраться на юг, а затем сесть на корабль, чтобы морем достигнуть Картахены.

*****

Когда пришло время прощаться, Мишель не смогла сдержать слёз, обнимая его.

— Мой дорогой Хуян, приезжай, как только сможешь, мой Кобелино! — воскликнула она, чем вызвала хохот у Кузьмича.

Лёха, тоже расчувствовавшись, обернулся к Кузьмичу и пригрозил:

— Ещё слово — и получишь трындюлей, Кузьмаччо, понял?

27 августа 1936, поезд Париж — Марсель

Заначка во франках быстро истощалась, да и Лёха, не до конца разобравшись с французскими объяснениями на вокзале, купил дешёвые билеты. В результате Лёха с Кузьмичом оказались в региональном поезде, который останавливался чуть ли не у каждого столба минут на 15, а то и на полчаса. Тем временем более дорогие экспрессы радостно проносились мимо, обдавая их паром и дымом, напоминая, что бывает либо быстро, либо экономно.

Вагон третьего класса выглядел как сарайчик на колёсах, деревянные лавки вдоль стен и пёстрые пассажиры, ехавшие вперемешку, как в таборе. Здесь была и престарелая пары, облокотившиеся друг на друга, чтобы подремать, и торговцы, державшиеся ближе к своим узлам, подозрительно поглядывающие по сторонам, и шумная арабская семья с множеством детей.

Несмотря на Лёхину склонность к приключениям, поездка можно сказать прошла на удивление почти спокойно. У них всего лишь попытались украсть багаж.

Попутчики казались вполне приличными людьми, но в какой-то момент, Лёха отошёл в туалет, на выходе из которого он неожиданно наткнулся на мелкого дедка, который шустро волок куда-то его аккордеон — красавец «Hohner», внутри которого хранились все Лёхины заначки, исчезал в неизвестном направлении! Свой любимый аккордеон Лёха бы узнал из тысячи…

Глава 16. Звезда Бомбея

Раздался оглушительный взрыв. Грохнуло так, что Лёху швырнуло на палубу, а уши заложило, словно от удара по ним. Кузьмича придавило одним из тюков. Лёха, мотая головой, попытался подняться на четвереньки и, со второй попытки, наконец сумел встать. Он подошёл к Кузьмичу и, напрягая силы, помог тому выбраться из-под тюка.

— Как ты, жив? — проорал Лёха, слыша свой собственный голос, как будто сквозь вату.

Кузьмич, всё ещё ошеломлённый, показал жестами, что мол вроде бы жив.

28 августа 1936, Марсель.

Попутчики в марсельском поезде казались вполне приличными людьми, но в какой-то момент, Лёха отошёл в туалет, на выходе из которого он неожиданно наткнулся на мелкого дедка, который шустро волок куда то его аккордеон — красавца «Hohner», внутри которого хранились все Лёхины заначки. Свой любимый аккордеон Лёха бы узнал из тысячи…

Выяснилось, что пока старушка-попутчица развлекала Кузьмича разговорами, её сообщник-дедок тихо и ловко экспроприировал музыкальный инструмент. Но удача сегодня оказалась не на его стороне и получив от Лёхи тумак, усиленный пендалем, и насильно расставшись с добычей, дедок заверещав бросился в соседний вагон.

Поезд медленно тащился от одной станции к другой, а Лёха и Кузьмич провели 15 часов в этом общем вагоне. Путь был утомительным и долгим, но к моменту прибытия на центральный вокзал Марселя они всё же были довольны тем, что добрались до южного побережья относительно без серьёзных приключений.

*****

Сняв маленькую комнату у порта и снова оставив Кузьмича сторожить пожитки, Лёха помчался в порт узнавать варианты доставки двух тушек до Барселоны, а лучше — сразу до конечной точки их путешествия, Картахены. Проболтавшись по порту весь день, он выяснил, что не смотря на гражданскую войну, сообщение есть. Но пассажирский лайнер, курсирующий вдоль побережья Франции и Испании с заходом в Картахену, только что ушёл. Следующий рейс был намечен через неделю, а цена в 200 франков с каждого неприятно удивила Лёху.

Кассир пароходной компании, мило улыбаясь, посоветовала пройтись вдоль причалов коммерческого порта, где часто отправляются грузовые суда в этот район и можно договориться о разумной цене на проезд. Набегавшись и устав как собака, но так и не найдя подходящего варианта, Лёха направился в номер.

На выходе из порта он случайно оказался втянут в ссору местных бродяг, и в давке его пару раз толкнули довольно сильно. Вернувшись домой, Лёха с ужасом обнаружил, разрезанный карман и исчезнувший бумажник.

*****

Но самое страшное было в том, что вместе с бумажником исчезли и мексиканские паспорта!

— Мой фальшивый мексиканский паспорт! — почти плакал Лёха.

Лёха буквально рвал волосы на заднице, кидаясь из одно угла маленькой комнаты в другой.

— Лёша! Ну что ты волнуешься! У меня же есть песеты! — безотказный Кузьмич тут же полез в кальсоны, намереваясь продемонстрировать Лёхе свои сбережения.

Так из «уважаемых мексиканских путешественников» наши герои мгновенно превратились в нищебродов и голодранцев без документов. Список доступных вариантов резко сократился, и предстояло срочно искать новые решения..

*****

На следующее утро, немногословный и сосредоточенный Кузьмич, слегка смущаясь, обратился к Лёхе:

— Лёша! Дашь мне свой "Браунинг" на день? Нет, ты не подумай, я убивать никого не планирую, — добавил он, запнувшись, — так, на всякий случай.

Лёха не стал уточнять причины и, не задавая вопросов, залез в чемодан, достал небольшой пистолет дипкурьера и протянул его Кузьмичу.

— Держи, — просто сказал он порывшись немного и вытащил из тайника компактный Walther PPK, — Пользоваться умеешь? Я с тобой пойду, если что, подстрахую.

— Ну… я это, Лёша, — начал смущённо объяснять Кузьмич, теребя руки, — у нас наганы были, а это штука совсем другая. Покажи, как с ней управляться.

После двадцати минут интенсивного тренинга, Кузьмич уверенно вытаскивал пистолет из внутренней кобуры, ловко передёргивал затвор и щёлкал курком, осваивая новое для себя оружие. Будем надеяться не понадобится, — думал Лёха, — куда попадет Кузьмич и не отстрелит ли он себе яйца, — он даже боялся представить.

— Кузьмич, а куда ты собрался? — наконец поинтересовался Лёха.

— В порт, — коротко ответил Кузьмич.

— А не стремно? — уточнил Лёха, чуть нахмурившись.

— Да я с десяти лет в порту вырос! Они везде одинаковые, поверь мне, разберусь. Поспрашиваю про паспорта, вдруг повезёт — выкупим. А нет — договорюсь, чтобы нас контрабасом до Картахены или хоть куда-нибудь в Испанию довезли, — уверенно пояснил Кузьмич, натягивая на себя жуткий шерстяной костюм «цвета детской неожиданности»., который они получили в Москве.

Закончив с нарядом, он обулся в громоздкие «уставные» лабутены и вытащил откуда-то помятую коричневую кепку, которую нахлобучил на голову.

Оценив своё отражение в зеркале, Кузьмич расцвел. И оставшись очень довольным своим видом произнёс:

— По богатому, сразу видно — деловой человек.

С этими словами Лёха и Кузьмич снова отправились в порт Марселя.

На подходе к порту Кузьмич подробно расспросил Лёху, где тот был накануне, что видел и с кем говорил, а потом уверенно направился к грузовым причалам. Весь день он активно сновал по порту, расспрашивая всех — от грузчиков и бродяг до моряков с трампов и охранников. Общение велось на жуткой смеси русских, испанских и французских слов, но обе стороны, похоже, понимали друг друга достаточно хорошо.

К обеду, присев в тенечке и вытащив из мешка пару кусков хлеба, колбасы, помидоров и огурцов, Кузьмич предложил Лёхе перекусить. Лёха с удивлением отметил, что они ведь всё утро были вместе, и откуда только взялась эта еда было не понятно.

— Лёша, смотри, расклад такой, — начал Кузьмич. — По поводу паспортов обещали поспрашивать, но шансов мало. Вчера тут были залётные щипачи, местные их турнули конечно, но, скорее всего, документы наши свалили вместе с ними и нам уже их не вернуть.

— Ясно, что по кораблями вариантам? — спросил Лёха.

— Есть несколько вариантов, — продолжил Кузьмич. — Все только и говорят про войну и что Майорка под мятежниками, а Менорка и остальное побережье под республикой. Французов вроде пускают и те и те, но тут как попадем. Есть пара грузовиков, в смысле грузовых судов есть тут, уточнил Кузьмич, в Старом порту, готовы нас взять. За деньги конечно.

Ещё можно попробовать сгонять в новый порт Ла-Жоллетт, тут минут сорок — пятьдесят на трамвае, но говорят, там полиция зверствует, и без паспортов влететь можно, — неторопливо рассказывал Кузьмич, в перерывах между поеданием колбасы.

— Кузьмич, ты доешь спокойно и расскажешь, — Лёхе стало почему то его жалко, — А как они нас возьмут без паспортов, контрабандой, что ли? — поинтересовался Лёха.

— Слушай, здесь все контрабасят, — кивнул Кузьмич и затолкал в пасть особенно крупный кусок шикарно пахнущей колбасы, — Уум… выфым. ХХыым. Кто больше, кто меньше, Хмм … Выым …но честных вариантов точно нет.

Кузьмич проглотил бутерброд и его речь вернулась опять к нормальному состоянию:

— Значит смотри первый вариант, вон его отсюда видно. Видишь здоровый чёрный трамп с белой полосой на трубе, ага, готовы каюту на двоих за двести франков, плюс кормёжка ещё пятёрка в день с человека. Тащат уголь в навал к арабам в Африку. Только вопрос в том, что он сначала идёт в Алжир, потом в Аликанте, и уже оттуда в Картахену. Выйдут через четыре дня, а дорога займёт неделю, если не больше, пока там арабы разгрузят. И всё время в Алжире из каюты ни ногой, а на улице + 30, сам знаешь… Ну и угольком надышимся.

— А другие варианты? — спросил Лёха, как то рассказ Кузьмича его не вдохновил вообще.

— Реальных больше нет, хотя погоди, — Кузьмич задумал на несколько секунд, как бы сомневаясь, рассказывать Лёхе или нет:

— Есть маленький каботажник за молом. Старый как га@но мамонта, времен Великой войн ещё, вонюч, грязноват, в общем все как положено. Сегодня вечером вроде отвалить должен. Я со старпомом переговорил, говорит отправляется на Менорку. Это республика вроде контролирует, но похоже с каким-то левым грузом. Оттуда, если будет попутный груз, говорят зайдут на Ибицу, если нет — прямо в Картахену. Капитан, правда, мутный дальше некуда, и команда как полный сброд выглядит, но просил всего двести франков за всё и с кормежкой, я сторговал до ста восьмидесяти! — гордый собой Кузьмич победно взглянул на Лёху, — Вариант конечно стремный, но если повезёт, то три дня максимум — и мы на месте.

— Сам что думаешь? — Лёха внимательно посмотрел на Кузьмича.

— Честно? Думаю, надо договариваться с каботажником, восемьдесят франков сейчас, сотню по приезду. Иначе на этом купце — Кузьмич махнул рукой в сторону первого варианта, — мы за неделю мы с тобой жаренными курами приедем, изжаримся в каюте. Но с каботажником уши держать востро, чтобы не кинули, — продолжил Кузьмич.

— Добро! Пошли договариваться, а то у нас денег осталось только до конца недели. А потом будем самолёт угонять! — попытался пошутить Лёха.

— Как скажешь, если на самолет идти, ты меня где-нибудь пострелять поучи немножко, — даже не сомневаясь в Лёхиной серьезности просто ответил Кузьмич.

У Лёхи аж глаза защипало от слёз. Кузьмич был согласен на любой кипеж, если вместе с Лёхой.

Кто знает, возможно, угнать самолёт было бы и более безопасным вариантом, чем то, куда сунулись наши друзья.

30 августа 1936, Звезда Бомбея.

Маленький чумазый пароходик, густо дымя своей единственной трубой, медленно выруливал из задворок порта, направляясь в тёмное ночное море. Погрузка заняла около двух часов, и всё происходило в каком то анальном отверстии, дальнем углу порта, где акватория скорее напоминала грязный вонючий канал. Кузьмич внимательно наблюдал за происходящим с борта и продолжал делиться своими соображениями:

— Лёша, сам посуди. Это же не обычная погрузка. Во-первых, место — не коммерческий причал, а какая-то вонючка, куда нормальный корабль и не сунется. Во-вторых, машины подгоняли прямо к борту, и стрелой спускали ящики прямо в трюм, ни разу не остановившись на осмотр. В-третьих, портовых грузчиков нет, всё делают четыре наших шоколадки из команды кочегаров. И что может быть в этих продолговатых ящиках, которые двое мужиков с трудом поднимают? Апельсины, думаешь?

Лёха промолчал, задумчиво глядя на тёмную воду, а Кузьмич продолжал:

— Но самое неприятное то, что они даже не пытаются скрыть всё это от нас. Если им всё равно, что мы видим, значит, они не рассчитывают доставить нас туда, где можно будет что-то рассказать, — мрачно сказал Кузьмич:

— Или я чего то не понимаю и это обычное испанское разгильдяйство. Кузьмич правда употребил другое довольно близкое слово.

— Лёша, может пойдем лучше самолет угоним, а? — даже как то жалостливо спросил Кузьмич.

*****

Чем грязнее и меньше корабль, тем более пафосное у него название, и этот зачуханный пароходик гордо носил имя «Звезда Бомбея». Возможно, в Бомбее такое судно действительно выглядело бы как звезда, подумал Лёха.

Темная южная ночь окутала море, и старенький пароходик уже пару часов уверенно шлепал по волнам, скрипя всем своим уставшим корпусом и дымя из единственной высокой трубы.

Капитан ушел спать сразу после выхода из порта, оставив старпома на вахте. Тот совмещал обязанности рулевого, стоя в деревянной будке, которая больше напоминала деревенский туалет типа сортир. Старпом выглядел как настоящий морской волк — лысый, с серьгой в ухе, полным ртом железных зубов и одетый в старый поношенный лапсердак. В трюмах уголь в топки кидали пара чернокожих кочегаров, а старый пропитой механик, годами не поднимавшийся на поверхность, следил за пыхтящей машиной.

Всего на борту находилось человек восемь экипажа, плюс Лёха и Кузьмич — два лишних пассажира на этом грязном пароходе, который продолжал упорно двигаться вперёд.

Лёха обследовал судно вдоль и поперёк: два закрытых трюма, кочегарка с машинным отделением, и маленькая спасательная шлюпка. Всё было старое и запущенное. Каюта, выделенная им на носу, представляла собой узкое пространство с двухъярусной койкой и железной дверью, закрывающейся на огромный навесной замок. В летнюю жару, при +30–35 °C, дышать там было невозможно, поэтому Лёха и Кузьмич перенесли матрасы на палубу, расположившись ближе к носу за тюками, подальше от черного дыма, который ветром сносило за корму.

Когда "Звезда Бомбея" покинула порт, Лёха заметил, что Кузьмич постоянно озирается, напряжённо глядя то на небо, то на горизонт. Через пару часов Кузьмич тихо позвал Лёху и, опираясь на свои наблюдения, высказался:

— Лёша, до Менорки нам сутки телепаться. Скорее всего, завтра к девяти или десяти вечера будем там, если лысый не врет и идём двенадцать узлов.

На удивление ночь не принесла сюрпризов и друзья прекрасно выспались.

Наутро бирюзовое море приветствовало путешественников лёгким бризом. Экипаж, несмотря на свою подозрительность, оказался вполне доброжелательным. Моряки пригласили Лёху и Кузьмича позавтракать. Разносолов конечно не было, но Лёха с Кузьмичом, наелись от пуза.

Горячая похлебка из фасоли на завтрак была не привычна, но очень вкусна.

«Музыкальная», — как пошутил Кузьмич,

Хлеб, оливковое масло, сардины из огромной банки, — все было просто, но вкусно.

А затем по указанию старпома и к полному изумлению Лёхи, пара чернокожих кочегаров натянула над ними тент, чтобы те не изжарились под жарким солнцем. Кузьмич вскоре исчез в рубке со старпомом, где они обсуждали старую, изрядно потрёпанную карту. Лёха же весь день дремал на палубе, наслаждаясь моментами спокойствия.

С наступлением вечера жара спала, и Лёха почувствовал прилив энергии. Около девяти часов вечера Кузьмич подошёл к нему:

— Лёша, похоже, я был чересчур оптимистичен. До Менорки доберёмся не раньше полуночи. Надо спать по очереди, мало ли что. Ты ложись, а я посторожу, днем выспался — сказал Кузьмич Лёхе.

31 августа 1936, пожар в публичном доме во время наводнения.

Лёхе снилась Мишель. Он уже почти приблизился к ней, когда вдруг она закурила огромную сигару и начала бить его по лицу, приговаривая: «Не время сейчас, Кобелино, Родина в опасности!» В этот момент Лёха вынырнул из сна и открыл глаза, увидев усы Кузьмича, который тряс его за плечо и тихо шептал:

— Лёша, просыпайся! Слышишь, машина сбросила обороты, работает на холостых, и этот лысый хер с железными зубами фонарём в темноту мигает.

— Где мы? — спросил Лёха, ещё не совсем проснувшись.

*****

— Где, где! В Средиземном море! — подколол его Кузьмич, — Смотри там Пальма, там Барселона — Кузьмич уверенно ткнул пальцем куда то в кромешную тьму, — а мы болтаемся где то не доходя до Пальмы, между Майоркой, Меноркой и материком.

— Может они в море с кем ни встречаются и груз сдают? — спросонья Лёха был сам капитан очевидность.

— Да все может, пойду, попробую поговорить со старпомом, — сказал Кузьмич.

Минут через пять он появился опять.

— Да похоже просто послал меня… — сплюнул он, — Ва ты ферфут говорит, сука!

— Да, да, — подтвердил ухмыляясь Лёха, — ферфут, ферфут! Именно туда.

Лёха помотал головой прогоняя остатки сна и аккуратно выглянул из-за тюков. Над будкой капитана мигал в темноту тусклый прожектор — длинная вспышка, длинная, короткая, длинная, пауза.

Машина корабля встала и стал отчетливо слышен плес волн за бортом. Минут через пять из темноты послышалось работа двигателя и шлепанье винта.

Показался небольшой кораблик, сильно меньше их «Звезды Бомбея», даже скорее катер. Однако он был узких и стремительных обводов, что намекало о его службе во флоте.

— Катер разъездной что ли, — прошептал Кузьмич, — или торпедный, не поймешь.

Товарищи спрятались за тюками. Лёха толкнул Кузьмича и достал свой надёжный Браунинг и передернул затвор. Кузьмич засуетился и достал откуда то из штанов Вальтер, протёр его полой куртки и сжал в руке.

— Кузьмич, а сколько народу на катере может быть? — спросил Лёха.

— Да человек восемь — десять, вряд ли больше.

Капитан стоял у рубки, прислушиваясь к скрипу верёвок и наблюдая за креплением швартовых, которые матросы с катера быстро закрепили, пришвартовав его к "Звезде Бомбея".

Подошедший катер был небольшим, около двадцати метров в длину, покрашенный в тёмно-синий цвет и видно что ухоженный, резко контрастируя с обшарпанной «Звездой Бомбея». На его носу виднелся установленный пулемёт на круговом станке, у которого встал матрос, по-испански расслабленно наблюдая за происходящим и закурив сигарету.

С катера ловко спрыгнул молодой человек в чёрном свитере, с лихо заломленным на бок чёрным беретом, его движения были быстрыми и уверенными. Он подошёл к капитану, и те сразу заговорили, обмениваясь дружескими хлопками по плечам, словно давно знакомые. Их разговор был оживлённым: слышались слова о «партии груза» и «надёжных людях», а иногда проскальзывали названия испанских портов. Молодой человек выглядел как, привыкший командовать, а его выправка выдавала в нём офицера. Леха плохо понимал беглую испанском речь, хотя эти двое громко кричали совершенно не скрываясь.

Гость передал капитану какой то сверток, капитан махнул рукой. Четверо чернокожих жителей кочегарки развернули стрелу, сняли с кормового трюма закрывающий его брезент и начали поднимать первый ящик. Достав из трюма ящик они стрелой перенесли его через борт «Звезды» и опустили на катер.

На катере началась суета, ящик принайтовили прямо на палубе и приготовились закрыть его брезентом.

Капитан достал бутылку и несколько стаканов, и вскоре было слышно, как уже трое — капитан, старпом и молодой человек в берете — обсуждали что-то, весело переговариваясь и звеня стаканами. Звуки их разговоров и смеха долетали до Лёхи, смешиваясь с шумом волн и приглушенными звуками работы на катере. Похоже, переговоры шли успешно, и атмосфера становилась всё более расслабленной, в то время как кочегары продолжали суетиться, пытаясь поднять второй ящик, палубная команда катера уложила тот первый ящик и закрепляла его на палубе.

Лёха сполз вниз, ему показалось, что офицер смотрел на нос парохода и прямо на него.

Вдруг второй ящик, который поднимали из трюма, внезапно выскользнул из обвязки и повис, раскачиваясь на высоте около трёх метров над палубой «Звезды Бомбея». Капитан начал кричать на матросов, а чернокожие кочегары забегали, пытаясь схватить болтающийся ящик и остановить его бешенный пляс. Молодой офицер с катера тоже подключился, выкрикивая слова команды своим палубным матросам.

Старпом, выскочив из рубки, направился к суетившимся матросам и стал раздавать указания. Четверо человек с катера перелезли на корму парохода и скопились вокруг стрелы, чтобы помочь. Напряжение нарастало, разговоры между капитаном и старпомом становились всё громче и перешли в крик. Один из чернокожих тружеников кочегарки неловко дернул рычаг стрелы, пытаясь аккуратно опустить ящик, и в этот момент несчастливый ящик дернулся, сорвался и с грохотом врезался в палубу…

Раздался оглушительный взрыв. Грохнуло так, что Лёху швырнуло на палубу, а уши заложило, словно от удара по ним. Кузьмича придавило одним из тюков. Лёха, мотая головой, попытался подняться на четвереньки и, со второй попытки, наконец сумел встать. Он подполз к Кузьмичу и, напрягая силы, помог тому выбраться из-под тюка.

— Как ты, жив? — проорал Лёха, слыша свой собственный голос, как будто сквозь вату.

Кузьмич, всё ещё ошеломлённый, показал жестами, что мол вроде бы жив.

Лёха приподнялся, оглядел корму «Звезды Бомбея» и понял, что от неё практически ничего не осталось. Всё, что находилось на корме, исчезло: людей либо сбросило в море, либо буквально испарило. Капитана впечатало в рулевую рубку, которую затем полностью сорвало за борт. На месте рубки осталось лишь нагромождение искривлённых металлических прутьев и реек.

На корме активно разгорался пожар, а потерявшего задний швартов катер, отбросило к носу "Звезды", прямо под укрытие наших героев. Теперь он держался лишь на одном носовом канате. Матроса у пулемёта скорее всего просто сдуло в воду, и сам катер выглядел так, словно его потрепало ураганом.

Лёха сунул "Браунинг" в кобуру, схватил Кузьмича за шиворот и толкнул его в сторону катера. Кузьмич, действуя на автомате, перепрыгнул на борт, всё ещё сжимая в руке пистолет. Сам Лёха подхватил оба чемодана и аккордеон, превратившись в гружёного ослика.

— Кузьмич, лови чемоданы! — перекрикивал он огонь и треск горящего судна…

Глава 17. Пожар во время наводнения

— Кузьмич, рули на Хуебон, сам понимаешь, два таких перца как доны Херров и Кузмаччо не могут пройти мимо порта с таким названием, если человек в опасности! — скомандовал Лёха.

Через два часа маленький торпедный катер с гордо развевающимся на корме красным флагом, медленно заходил в маленькую рыболовецкую деревушку Хуебон, как прочитал Кузьмич.

Лёха встал у пулемёту и передернул затвор. «Случаи разные бывают!» — подумал наш герой.

01 сентября 1936, между Марселем и Майоркой, Средиземное море

Кузьмич, очнувшись, сунул пистолет в карман и поспешил к борту катера. Лёха размахнулся и поочерёдно бросил чемоданы, а затем, собрав последние силы, перепрыгнул метр тёмной воды, больно ударившись ногой о край катера. Зацепив аккордеон ремнем за тумбу пулемета, Лёха бросился к швартовой утке и сбросил с нее конец каната в море.

Катер стал медленно удаляться от "Звезды Бомбея", над которой разгоралась пламя.

— Ну что, Кузьмич, придётся осваивать новую профессию, иначе сгорим нафиг здесь ярким факелом посередине моря, — сказал Лёха, оглядываясь на охваченную пламенем "Звезду Бомбея". Пожар бушевал, то и дело раздавались глухие взрывы, и клубы чёрного дыма поднимались в чёрное небо, превращаясь в зловещие облака, если бы их было видно.

Лёха бросился в рубку катера, чтобы попытаться завести его и быстрее уйти от горящего парохода. В рубке он наткнулся на молодого человека в чёрной форме — точнее, на его безжизненное тело. Видимо, взрыв отбросил рулевого на стену рубки. Лёха схватил его за плечи и вытащил его на корму, оставив пока лежать там.

Окинув взглядом отражение огня, который плясал на волнах совсем близко, Лёха вернулся к панели управления. Он сдвинул обе рукоятки с "Parar" на "Avante lento", поставив их на малый вперёд. Однако двигатели даже не вздрогнули. Похоже, автоматического управления здесь не было, и требовалось вручную запустить моторы в машинном отделении.

Остановившись на секунду, он крикнул Кузьмичу, наверное впервые назвав его по имени:

— Гоша! Оставайся в рубке, смотри по сторонам, если что кричи мне в люк.

Лёха достал неразлучный браунинг и двинулся вниз по трапу.

Катер был совсем небольшой, наверное с современную парусную яхту, которую он как то брал в прокат в прошлой жизнив Греции, пришло на ум Лёхе.

Пробравшись в моторное отделение, Лёха обнаружил ещё одного члена экипажа — механика, лежащего без сознания на полу в замасленном комбинезоне. Голова у него была рассечена, из раны сочилась кровь, а лицо покрыто маслом и грязью. Похоже, во время взрыва его сильно ударило о что-то твёрдое.

Лёха присел рядом и начал хлопать его по щекам, пытаясь привести в чувство. Механик вздрогнул, открыл мутные глаза, и Лёха, показывая вращательное движение рукой, и собрав все свои познания в испанском прокричал:

— Заводи! Мотор! Заводи!

Механик, с усилием понимая, что от него хотят, потянулся к щитку управления и нажал пару кнопок. Двигатель сначала фыркнул, закашлялся, потом затрясся, оживая. Механик с трудом потянул рычаг вверх, и мотор изменил режим работы, а вибрация разошлась по всему корпусу катера, словно судно наконец обрело жизнь.

— Чёрт, надеюсь, Кузьмич справится с управлением, — подумал Лёха, стараясь как-то уложить обмякшего механика в безопасное место. Тот глянул на него мутными глазами, пробормотал что-то невнятное и снова потерял сознание, его голова безвольно опустилась на грудь.

Оттащив механика в крошечную кают-компанию и на всякий случай связав его, Лёха выскочил на палубу. Невозмутимый Кузьмич стоял за небольшим штурвалом и куда то рулил.

За кормой катера убегал пенистый белый след, а горящий пароход медленно исчезал в ночи по левом борту.

— Ну что, Кузьмич, придётся тебе осваивать новую профессию капитана, иначе въедем куда-нибудь в берег таким факелом посреди моря, — сказал Лёха, пытаясь вернуть себе чувство юмора, пока оглядывался на охваченную пламенем "Звезду Бомбея". Пожар бушевал, грохотали взрывы, а клубы чёрного дыма поднимались, смешиваясь с ночной тьмой, создавая зловещее зрелище.

— Куда двигаемся? — спросил Лёха, обернувшись к штурвалу.

— Туда, — ответил Кузьмич, указывая рукой прямо по курсу.

— И что там?

— Берег, — коротко ответил Кузьмич, ещё не до конца вышедший из оцепенения. Затем, собравшись с мыслями, добавил: — Лёша, где мы, я точно не знаю. Эти орлы не утруждали себя прокладкой курса. Судя по звёздам, берег должен быть прямо по курсу. Ты говорил, Пальму захватили мятежники, так что лучше туда не лезть. Сейчас мы идём узлов семь-восемь, так что в берег вряд ли врежемся этой ночью. Примерно на Картахену держу курс, но утром попробую разобраться точнее и подкорректировать направление.

В общем, не ссыте, товарищ Алексей! Ну промажем мимо Картахены, так прямо в Африку въедем! — нервно засмеялся Кузьмич.

— Кузьмич, ты просто неоценимый человек! — расчувствовался Лёха.

Ночью Лёхе и Кузьмичу спать не пришлось. Лёха то и дело бегал в машинное отделение, чтобы проверить двигатель и приглядеть за не приходящим в себя механиком. Кузьмич, стоя за штурвалом, упорно держал курс в ночное море, ориентируясь лишь по звёздам и каким то собственным предположениям.

Рассвет в море около Пальмы наступил примерно в шесть утра. К половине седьмого солнце уже начало медленно подниматься над горизонтом, озаряя спокойное море. Маленький катер, неторопливо двигаясь вперёд, встречал первые лучи дня, которые постепенно рассеивали остатки ночной тьмы и придавали воде лёгкий золотистый оттенок.

Наступило первое сентября 1936 года.

Раздобыв на камбузе консервов, хлеба и бутылку красного вина, Лёха вытащил немудрёный завтрак на палубу. Неожиданно у обоих путешественников прорезался зверский аппетит, и они буквально смели все припасы, не оставив ни крошки. Наевшись, товарищи развалились в рубке катера, и устроили импровизированное совещание.

— Лёша! Что ты обо всём этом думаешь? — спросил Кузьмич, его взгляд был полон беспокойства, словно он надеялся услышать хоть какие-то разумные объяснения.

Лёха сделал большой глоток прямо из бутылки и начал рассуждать:

— Смотри, Кузьмич, как я это вижу. Если говорить о нас лично, то, надеюсь, к вечеру мы доберёмся до Картахены. Я проверил, топлива у нас почти полный бак. Если что, вжарим по полной, узлов тридцать эта шаланда выдаст. Уйдём от любого преследования, если только самолёты не поднимут. Но даже если и поднимут, на полном ходу по нам попасть будет нереально. Найдём нашего советника, он нам задач накидает. Может, и лётчиками снова станем, — весело добавил Лёха, заржав, будто пытаясь придать словам бодрости.

— У нас есть насущный вопрос: что делать с этой нашей лайбой. Можно, конечно, гордо въехать на ней в прямо порт Картахены. Но тогда её вероятно реквизируют, а нас с тобой скорее всего сунут в тюрягу, и бдительные испанские НКВД-шники начнут интересоваться, где мы её взяли, попутно засовывая нам в жопы паяльники для стимулирования мозговой деятельности… — не без мрачного юмора продолжил Лёха.

Кузьмич вздрогнул, и катер чуть вильнул на курсе.

— А то давай поднимем красный флаг и припишем катер к ВМС РККА СССР! — усмехнулся Лёха, будто предлагал это всерьёз.

Но если серьёзно, то нам бы его где-нибудь припрятать, добраться до Картахены и поговорить с нашими. Только где прятать не понятно.

Вот это если про нас.

— А если говорить обо всей этой херовой политике, то тут слишком много непонятного, и куда всё это приведёт — один бог знает. Испания — это тебе не СССР, здесь коммунисты далеко не в большинстве. Есть социалисты, всякие левые и, даже анархисты. Вот в Барселоне и вообще по Каталонии они и рулят. А ты понимаешь, что такое анархисты в армии — в этом бардаке они вообще непредсказуемы.

Бунтовщики, судя по всему, — это в первую очередь армия, во главе с Франко. Он генерал, человек дисциплины, и в первую очередь они взбунтовались из-за отсутствия порядка. Хотят навести его, как им кажется, правильным способом. Но это ещё цветочки по сравнению с тем, что может быть, если вмешаются иностранцы.

Ситуация сильно зависит от того, как наши будут помогать республиканцам. Если так, как сейчас, когда мы уже третью неделю добираемся в Картахену, без снабжения и поддержки, то это один расклад. А если наши отправят транспорты с оружием и кадровыми военными, да ещё и под защитой Черноморского флота, тогда совсем другое дело. Это будет реальная сила.

Вопрос только в том, смогут ли республиканцы навести порядок в собственной армии, прижать анархистов и объединить командование, или так и будут тянуть резину, теряя время. И что делать, если за Франко действительно впрягутся немцы и итальянцы? Если они пришлют только технику и оружие — это один вариант, а если ещё и кадровых военных — тут уже всё сложнее. Тогда попробуй сосчитай, что будет дальше…

— Так что, Кузьмич, рули на Картахену, будем там разбираться, — подытожил Лёха свою экспресс-политинформацию.

Лёха, ведомый любопытством, облазил весь маленький катер, пытаясь понять его устройство. Судя по всему, это был когда-то торпедный катер, но на этот рейс торпеды не загрузили. На носу стоял крупнокалиберный пулемёт, установленный на тумбе, и Лёха решил выяснить его калибр. Сунув палец в ствол, он предположил, что это что-то близкое к советскому 12,7 мм. Прицепив патронный короб и заправив ленту, Лёха дал короткую очередь в море. Пулемёт оглушительно рявкнул, и по волне побежали фонтанчики от пуль. «Хорошая вещь,» — подумал он, решив, что будет полезно снять его на случай, если катер придётся покинуть.

Затем друзья решили протестировать максимальную скорость катера. Лёха спустился в моторное отделение и дал полные обороты, следя за стрелками температуры, давления и оборотов двигателя. На полном ходу внизу находиться было невозможно — всё тряслось и ревело, словно Лёха ехал на бешенной табуретке и катер пытался сбросить пассажира. Лёха с трудом выбрался наверх.

Катер мчался над водой, оставляя широкий пенный след.

— Круто! — крикнул Кузьмич, подхватив энтузиазм и Лёхино любимое слово.

К обеду показался берег.

— Кап де ла Нау, — сказал Кузьмич, указывая на мыс. — До Картахены 100 миль. Сейчас идём миль десять-двенадцать, это часов восемь-десять телепаться. А если врубим полный ход, за три с половиной часа долетим.

— Давай лучше неторопливо вдоль побережья двигаемся, смотрим на берег, может бухту какую найдем катер заныкать. Вопрос только с контуженным остался, ему совсем не хорошо. Как бы копыта не откинул.

— Можем в Аликанте зайти или даже по пути есть поближе малюсенькая гавань — Хуебон — там и сдадим этого в госпиталь, — внёс разумное зерно в рассуждения Кузьмич

— Кузьмич, рули на Хуевон, сам понимаешь, два таких перца как дон Хуян и дон Кузмаччо не могут пройти мимо порта с таким названием, если человек в опасности! — скомандовал Лёха.

Через два часа маленький торпедный катер с развевающимся на корме красным флагом, сооружённый Лёхой из рубахи кого то из бывшего экипажа, медленно заходил в рыболовецкую деревушку Хуебон, как прочитал на карте Кузьмич.

Лёха встал у пулемёту и передернул затвор. «Случаи разные бывают!» — подумал наш герой.

— Кузьмич, а почему ты их Хуебонами обозвал? Это же Порт Хабиа! — прочитал Лёха название над зданием портовой администрации.

— Лёша! Ты слепой? Вот написано — Port Huevon! — и Кузьмич не сомневаясь ткнул в большую надпись белыми буквами на синем фоне.

— Это ресторан, Кузьмич! Ресторан! — буквально зарыдал от смеха Лёха.

Растолкав рыбацкие суда, маленький военный кораблик осторожно пришвартовался у пирса. Лёхе пришлось нырять в моторное отделение, чтобы жать на нужные кнопки и сбросить обороты, а затем стремглав бежать наружу и бросать канаты, пока Кузьмич удерживал катер на курсе. Всё было проделано на удивление слаженно, и катер, хоть и с некоторой неуклюжестью, плавно встал к причалу.

Наверное все население городка высыпало встречать процессию. Леха с Кузьмичом облачившиеся по такому случаю в свои новомодные французские туристические наряды, привесившие пистолеты в кобуре и приколовшие на грудь красные ленточки, важно кивали восторженному населению.

— Вива Русия! — кричали возбужденные испанцы.

— Салуд! Комрадесы! — степенно отвечал Лёха.

Сгрузив на берег так и не пришедшего в себя механика, Лёха и Кузьмич оказались в центре стихийного митинга. Вскоре на катер притащили несколько корзин с едой и бутылками, как выражение благодарности. Однако, когда они подняли вопрос о заправке катера, местные рыбаки лишь растерянно переглядывались. Наконец, все в один голос ответили: «Аликанте!», и весело улыбались, явно считая, что других вариантов нет.

— Да и пофиг, топлива хватает, порулили сразу в Картахену! — видя такой энтузиазм испанцев решил рискнуть Лёха.

*****

— Военно-морские силы Чёрного моря, — поправил Кузьмич Лёху.

— Нет, Кузьмич, флот — это флот. И мы первый корабль Черноморского флота ВМФ СССР! — уверенно заявил Лёха.

Отдав швартовы, маленький кораблик, самовольно вошедший в состав ещё не существующего Черноморского флота СССР, продолжил своё путешествие. Катер, слегка покачиваясь на волнах, отправился дальше вдоль побережья, направляясь к Картахене.

*****

— Товарищ капитан второго ранга! Морской лётчик лейтенант Хренов и штурман лейтенант Кузьмичёв прибыли в ваше распоряжение. В пути были вынуждены захватить и реквизировать торпедный катер мятежников типа МАС-501 итальянской постройки. В настоящий момент торпедный катер Черноморского флота ВМФ СССР пришвартован в арсенале порта Картахена. Лейтенант Кузьмичев осуществляет охрану и оборону собственности ВМФ СССР, — громко и четко доложил Лёха, — и может стоит послать кого то, а то там стихийный митинг намечается в поддержку Русия или даже уже идёт во всю и как бы Кузьмича не споили вусмерть, — уже тише добавил Лёха.

Военно-морской советник в Испании, капитан второго ранга Николай Герасимович Кузнецов всего тридцати двух двух лет отроду стоял, оглушенный докладом молодого лейтенанта в странной светло-зелёной форме, но с пришитыми галунами лейтенанта морской авиации СССР на рукаве.

— Вольно! — скомандовал он, — а теперь давай, красавец, рассказывай, что вы там натворили.

12 сентября 1936, кабинет Сталина, Кремль.

Товарищ Сталин неторопливо ходил за спинами сидящих за столом, держал в руке трубку. Он любил, когда его подчинённые теряются, когда им приходилось говорить спиной к нему.

Сегодня у него было особенно хорошее настроение.

— Мнэ тут иносранные дела, — произнёс Сталин с усмешкой, намеренно искажая название ведомства, — докладывают, что ваши подчинённые чуть не устроили мэждународный конфлыкт. Угнали итальянский корабль! Что вы скажете, товарищ Начморси?

Сидящий рядом Ворошилов мысленно перекрестился, что дернули не его, ведь пока он был прямым начальником флоту.

Начальник Морских сил РККА, флагман флота 1-го ранга, Владимир Митрофанович Орлов вскочил, чувствуя, как сердце бьётся у горла и холодеют руки:

— Товарищ Сталин! Первые отправленные на помощь Испанской республике лётчики морской авиации, лейтенанты Алексей Максимович Хренов с Чёрного моря и Георгий Кузьмич Кузьмичёв с Северной флотилии, проявили исключительную смелость и находчивость. Во время пути они самоотверженно вступили в бой с большими силами мятежников, захватили испанский торпедный катер у франкистов около Пальмы-де-Майорки и доставили его в порт Картахены. Лейтенанты предложили включить катер в состав Черноморского флота ВМФ СССР.

Сталин, усмехаясь, поправил:

— У нас ВМС РККА на Чорном море, товарищ Орлов. Флота там такого пока нет.

— Да, товарищ Сталин, вы правы, — ответил Начморси, — но в телеграмме наш военно-морской советник Кузнецов отмечает, что лейтенант Хренов просил включить катер именно в состав будущего Черноморского флота.

Сталин залился весёлым смехом:

— Лётчики захватили торпэдный катер у мятэжников! Молодцы Хрэнов и Кузьмичёв! Это же те самые Хуян Хэров и Кузмачо о которых ви мнэ докладывали? — смеясь, он оглянулся на присутствующих, которые, наконец, позволили себе вздохнуть с облегчением.

Сталин ещё раз встал и прошёлся за спинами собравшихся, затем вернулся на своё место во главе стола.

— Молодцы, лётчики! Правильно говорит ваш лейтенант, будет у нас флот! — он не сильно стукнул он кулаком по столу и улыбаясь, сказал он, — Как они вломили этим испанским сукам! Так и надо давить этих мятэжников! Подумайте, как их поощрить, товарищ Начморси.

У Начморси напряжение, державшее его весь доклад, наконец отступило, и он не удержался от довольной улыбки адресованной Ворошилову.

12 сентября 1936, кабинет начальника ВМС РККА, Народный комиссариат Обороны.

Вернувшись в свой кабинет, Начморси достал из шкафа маленький графинчик и налил себе рюмку коньяка, поднял трубку и дал распоряжение адъютанту:

— Соедини меня с полком морских авиаторов в Каче.

Через пару минут адъютант тихо постучал и доложил:

— Командир полка, майор Зеленковский, Геннадий Васильевич, на проводе.

Начморси уверенно подошёл к телефону:

— Зеленковский! Начальник Морских сил РККА Орлов у аппарата. Слушай, у меня тут твой лейтенант Хренов отметился! Отлично служит! Да так, что его на самом высшем уровне отметили! — Молодец, майор, не пожалел лучшего командира отправить! — и перейдя на уставной язык, произнёс: — За успехи в боевой и политической подготовке объявляю благодарность! — Начморси слегка задумался, а затем добавил: — И поздравляю с досрочным присвоением очередного военного звания полковник. Продолжай также же служить!

*****

На другой стороне трубки, теперь уже полковник Гена Зеленковский, стоял в оцепенении, едва веря своим ушам. Он был совершенно потрясён таким внезапным звонком. Что бы сам Начморси позвонил в какой то рядовой полк авиации!

— Хренов! С ума сойти! И здесь опять этот Хренов, — почти плача пробормотал он, гляди на политрука, стоящего рядом и оглядываясь вокруг, будто проверяя, действительно ли это реальность. — Владимир Александрович! Как это! Хренов, на самом высшем уровне! И мне теперь полковника! — проговорил не пришедший в себя командир полка.

Как и всегда в армии и тем более на флоте, свершилось и наказание невиновных и награждение непричастных.

12 сентября 1936, Картахена

Лёху и Кузьмича наконец-то освободили от забот о катере. Экипаж для судна быстро нашли среди моряков советских торговых судов, стоявших в порту Картахены и Кузнецов получил реально ценный скоростной кораблик, который хоть и числился формально в республиканском флоте, но был практически полностью в его распоряжении.

Лёхе же за сам катер сразу никаких ништяков не обломилось, если не считать пожатие руки и хорошее отношение самого Кузнецова.

*****

Разговор с Алексеем Хреновым оставил у советника двоякое впечатление. Он был доволен тем, что теперь в его распоряжении появился катер и экипаж самолёта, готовые к выполнению любых задач. Правда самих самолётов у него пока не было. Но в то же время что-то в поведении Хренова настораживало. Советник не мог отделаться от ощущения, что говорит с человеком, который гораздо старше его и знает гораздо больше, чем выдаёт. Казалось, за скромной манерой речи скрывается понимание дел, выходящее далеко за рамки обычных лётчиков, и это внушало некоторое беспокойство.

Уже позже для Лёхи и Кузьмича эти события обернулись не только присвоением звания старших лейтенантов, но и далекой перспективой награждения. Кузнецов обмолвился, что их подали на орден Красной Звезды, однако Лёха относился к этому скептически. Он представлял, как много чиновников всех рангов будут с завистью и ненавистью держать представление в руках, прежде чем одобрить его. Лёха иронично называл их «столоначальниками», и сомневался в успехе.

Больше всех доволен повышением звания, как ни странно, оказался Кузьмич. Перед отъездом в Испанию, он переписал денежный аттестат на жену, оставшуюся в Архангельске с двумя маленькими детьми. Щурясь как мартовский кот после случки, Кузьмич произнёс:

— Теперь Машенька на 20 рублей больше получать станет. Удивится, конечно, почему так? А ей и скажут, что вашему мужу звание следующее представлено! — Кузьмич счастливо лыбился на жарком испанском солнце.

Лёха не нашелся что сказать. Такая безграничная любовь, вера и готовность поддерживать свою женщину на другом конце планеты пока не укладывалась в его мозгу.

Вместо заслуженного отдыха, на который надеялся Лёха, их с ходу отправили на аэродром республиканской армии Лос-Альказарес, расположенный вблизи Картахены. Аэродром считался крупной базой республиканской авиации, но самолётов, которые можно было бы считать «своими», у наших героев пока не было. Лёха с тревогой осознавал, что придётся искать любую возможность летать, использовать те машины, которые найдутся на базе, и приспосабливаться к новым условиям.

Как и всегда в Испании, всё решалось на месте. На аэродроме царил деловой авиационный бардак — ещё более хаотичный, чем в советских частях. Не было ни чёткого расписания, ни определённости в распределении задач, и каждый день становился импровизацией. Лёха понял, что здесь придётся действовать по ситуации, полагаясь на свой опыт и умение приспосабливаться к непредсказуемым условиям.

— Хочешь летать, раздобудь себе аэроплан! — был девиз испанского бардака.

Глава 18. Раздобудь себе аэроплан!

Пулеметы затряслись как припадочные вываливая боезапас в одну длинную очередь. Лёха потянул ручку на себя стараясь совместить трассер с тушкой стремительно летящего навстречу бомбардировщика. Трассер стеганул по самолету от пилотской кабины и прошёл до хвоста.

Лёха изо всех сил тянул ручку управления на себя, заставляя самолёт стремительно набирать высоту и опрокидываться на спину. В этот момент он дал левую педаль, крутнув полубочку и завершив боевой разворот, опустил нос выискивая проскользнувшие мимо бомберы, стараясь не потерять драгоценную скорость.

12 сентября 1936, аэродром Лос-Альказарес

Авиация испанской республики поразила Лёху в самое сердце. Такого скопления разнообразных раритетов он даже не мог себе представить. «Только самолета Можайского не хватает», — думал Лёха с любопытством обследую эту авиа свалку.

Оказавшись первыми и единственными моряками в Картахене, Лёха с Кузьмичом были записаны, как морские лётчики, работающий по задачам флота и лично товарища военно-морского советника. Но самое интересное, что это никого тут не интересовало вообще. Первое, что должен был сделать испанский летчик, если он хочет считаться хорошим испанским лётчиком, он должен раздобыть себе самолет!

— Да! Хочешь летать, раздобудь себе аэроплан! — смеялся над испанским бардаком Лёха.

*****

Тут то Лёха буквально попал в свою среду. Опыт будущего, общение с Вениамином Марковичем и коммерция на У-2 не прошли бесследно для нашего героя.

Через пару дней он был лучшим другом начальника базы капитана Мигеля, выпив с ним пару бутылок красного. Техническая служба с удовольствие обсуждала с ним варианты починки разного летающего хлама. А притащив аккордеон, послушав как испанцы бренчат на гитарах и что то напевают, потренировавшись минут пять, он врезал в полную мощь «О рио-рита», чем привел все испанское население аэродром в совершенный экстаз. Теперь вопросов можно ли «авиадорес русос» лезть куда то и на чем то там летать даже не стоял.

*****

На второй день, когда Лёха заглянул в столовую, он заметил парня с открытым лицом и располагающей улыбкой, пытающегося объясниться с официанткой использую популярные испанские афоризмы — Ху***ио, Б**ь и Ко**лы тупые.

Леха не удержался и встал сзади него в очередь произнес:

— Пид**расасы проклятосы! Нифигасосы то не понимасосы!

Высокий лётчик обернулся заржал:

— Рычагов, Павел, — представился он, протягивая руку.

— Лёха. Хренов. Или Хуян Херров, как зовут меня местные. Выбирай, что больше нравится, — ответил Лёха, смеясь.

Рычагов тоже счастливо рассмеялся, в ответ на шутку:

— А! Слышал! Дон Хуян и дон Кузьмаччо! Про вас теперь вся Картахена говорит. Так это вы на Майорке торпедный катер у мятежников спёрли?

— Экспроприировали, — поправил Лёха, делая вид, что говорит это с серьёзностью. — Всё официально.

Рычагов в ответ опять весело рассмеялся.

В ходе разговора Лёха узнал, что Павел пока в Испании практически один из советских лётчиков. Его задания были случайными и, как правило, касались полётов на старых самолётах, которые не вызывали особого доверия и ничего не могли противопоставить авиации мятежников. Однако он ждал прибытия новых машин с Родины и был готов порвать франкистов, как Тузик грелку.

— Как только привезут И-15 и И-16, мы покажем этим уродам, что такое настоящая советская авиация! — воодушевлённо говорил Павел, блеснув глазами.

Лёха был настроен сильно более скептичен во взгляде на происходящее.

— Паша, знаешь как франкистским техникам выдают звание Героя Советского Союза? — прикололся Лёха, и увидев полное не понимание на лице Рычагова, продолжил,

— Спрашивают франкистского техника, а расскажи, как ты во время войны три самолета сбил!

— Ну-у-у… Не совсем сбил… Скажем просто не дозаправил немножко!

А наши республиканские ихним ещё и фору дадут по всем статьям, поверь!

Павел весело заржал.

Сам Лёха оказался на удивление универсальным лётчиком, способным легко осваивать практически любые летательные аппараты. Возможно, тут не обошлось без помощи загадочных «зелёных человечков», прокачавших выражаясь языком будущего его организм.

Совершив пару ознакомительных вылетов над городом на местных раритетах, Лёха мог управлять по сути любыми местными истребителями, по своим характеристикам не сильно отличающиеся от его любимого У-2.

Начал Лёха с того, что за пару дней облазил весь аэродром, жизнерадостно общаясь с лётчиками и техниками самолетов. Общаясь на жуткой смеси русских, английских, французских и испанских слов, Лёха умудрялся объясняться со всеми. Его испанский прогрессировал бешенными темпами.

Местный авиапарк поражал. Было видно, что все самолеты куплены в разное время и в разных местах по принципу берите, что дают.

В итоге весь авиапарк Лёха условно разделил на три части.

*****

Самая большая и богатая ассортиментом часть авиапарка валялась на поле позади ангаров технической службы и уже никуда не летала, являясь поставщиком запасных частей для того, что еще могло подниматься в воздух. Машины выглядели так, словно их просто бросили после последнего вылета: ржавые фюзеляжи, обломанные крылья и обнажённые моторы ждали своего очередного разбора, чтобы помочь остальным самолётам хоть как-то держаться на крыле.

*****

Следующей частью были раритеты времен Первой мировой войны, или Великой войны, как называли её тут, даже не догадываясь, что мир ждёт буквально через три года.

Лёха был поражён ассортиментом самолётов, собранных на аэродроме. Всяких летающих «дров» было около пяти-шести, все разных стран и времён выпуска. Среди этого разнообразия у ангара технической службы особенно выделялся «Avro 504» аж 1913 года выпуска. Не удержавшись, Лёха выпросил разрешение поднять эту «антикварную» машину в небо и слетал на нём для осмотра порта, что здесь называли «знакомством с местностью».

Лёха остался под сильным впечатление от аэроплана, гордым словом самолет это сооружение называть он постеснялся бы.

В общем немного проветрив задницу и счастливо приземлившись, Лёха решил, что во времена Первой мировой он бы сильно задумался, стоит ли вообще идти в авиацию. Его простенький У-2 казался просто верхом совершенства по сравнению в этим летающим раритетом.

Сюда бы Лёха отнес и английский аналог его любимого У-2. Если бы точно не знал, что изделие британской авиационной промышленности de Havilland DH.60 Moth — в просторечье просто «Моль», прародитель известной "Тигровой Моли", который и через сто лет использовался в частных авиашколах для обучения пилотов.

Собственно с полета на этой «Моли» Лёха и начал третий день своего присутствия на аэродроме.

Слово Лос-Альказерес сначала он не мог выговорить физически и переименовал его в Лос-Хуялес. Но оговорившись в последствии в присутствии Кузнецове и получив здоровенный пистон за попытку подрыва интернациональной дружбы, он быстренько выучил волшебные слова про Альказарес.

Лёха напросился слетать вторым пилотом на «Моли» в Аликанте, отвезти какие то документы. Попросив пилотировать самолет, честно признать большой разницы с любимым У-2 Лёха не ощутил. Чуть побыстрее, чуть поманёвреннее, полегче, но в целом те же яйца, вид сбоку.

*****

И наконец, третья группа самолётов представляла собой то, что местные гордо называли «современной авиацией», хотя по факту все они были выпущены между 1925 и 1930 годами. Лёха про себя посмеивался, это «современное» старьё больше походило на музейные экспонаты, чем на боевые машины. Все самолёты были бипланами различных модификаций, но каждый из них давно устарел для ведения боевых действий против немецких «Хейнкелей» и даже итальянских «Фиатов», которые превосходили их по всем параметрам.

И отдельной вишенкой на местном авиационном торте, как последнее достижение французской авиации и гордость их ВВС, на аэродроме был представлен Potez 54. Однако Лёха, увидев этот массивный бомбардировщик, тут же переделал его название в "Протез" — настолько нелепым и устаревшим ему казался этот самолёт. С его массивными двигателями, подвешенными под крыльями на отдельных пилонах, он выглядел как пережиток старых времён, и без юмора Лёха на чудо французской инженерной мысли смотреть не мог.

*****

Эскадрильей армейских бомберов командовал Андрэ Мальро, известный писатель-коммунист, который никогда не служил в ВВС. Лётчиком он был только любителем, и отсутствие профессионального опыта сильно сказывалось на руководстве подразделением. Под его началом царил творческий бардак, что придавало ситуации особый оттенок абсурда. Лёха довольно быстро нашёл общий язык с Андрэ, который волею случая прилетел на тыловой аэродром Лос-Альказерас. И даже несмотря на свой ужасный французский, который вызывал у местных настоящие приступы икоты от смеха, это ни капли не смущало Лёху — главное, что удавалось наладить контакт и раз это шло на пользу общения, то отлично.

Когда самолёты прибыли в Испанию, вместе с ними приехали и французские лётчики, штурманы, радисты и механики. Оказалось, что им установили хорошие оклады, премиальные за налёт часов и каждый боевой вылет, достойное вознаграждение за участие в войне.

«Да, это вам не советские добровольцы, готовые за бесплатно и вручную раздувать пожар мировой революции» — думал Лёха.

Проведя пару дней с французскими лётчиками он за несколько день в целом освоил французский бомбардировщик — массивный самолёт с подвешенными под крыльями моторами, который сильно напоминал ему советский ТБ-1 — и даже раз слетал с ними на бомбёжку франкистов.

Испанцы же гордились своей покупкой аж этих пяти самолётов у французов.

Когда Андрэ, переделанный в Андрея, спросил у Лёхи, как ему самолет, видимо напрашиваясь на комплименты, наш герой пошутил в стиле двадцать первого века:

— У вас прекрасные дети! — ответил Лёха и видя полное не понимание в глазах Андрэ, добавил, — но всё, что французы делают руками, это ужасно!

Андрэ завис секунд на тридцать, а потом, осознав смысл подколки, смеялся до слёз, заявив:

— Конечно, француженки самые красивые женщины мира!

«После русских», — про себя добавил Лёха.

С тех пор Лёхина фраза про «все что делают руками» разошлась по аэродрому меняя титульную нации в зависимости от предпочтений говорящего.

Из разговоров Лёха понял, что эту пару отправили на регламентные работы и скоро их перебросят обратно под Мадрид.

А сюда пришлют пассажирский «Фоккеры» F.VII переделанные для бомбежки мятежников.

«Б***я», — подумал Лёха, в общем ничего хорошего он не подумал.

*****

Условных истребителей на аэродроме было около десятка. Несколько Nieuport 52 и пара Dewoitine D.27 стояли в строю. Условные они потому, что скорость этих бипланов составляла 250–300 км/ч, и вооружены они были одним-двумя пулеметами, стреляющими через винт, что в современных условиях казалось Лёхе смешным. Его знания из книг и фильмов о Второй мировой подсказывали, что уже через несколько лет все бипланы отправятся в утиль, уступив место более мощным монопланам с металлической обшивкой.

Лёха слетал раз на «Ньюпоре» на пилотирование в зону аэродрома и самолет ему не понравился, да и любовью испанских пилотов он не пользовался. Тяжелый и неповоротливый, именно такими эпитетами испанцы награждали его чаще всего. Самолет не прощал ошибок и был сложен в управлении. Попытка покрутить пилотаж Лёхе особенно не удалась, самолет сделал все фигуры, но тяжело и задумчиво. Даже И-5 по сравнению с этим чудом французского дизайна был прекрасен. Единственно что «Ньюпор» делал не так плохо, как всё остальное, так это пикировал.

«Как если бы Запорожец спустить в горы Арарат», — грустно посмеялся Лёха.

Среди остальных машин был один Breguet XIX, который не укладывался в четкую классификацию. Он находился где-то между истребителем и бомбардировщиком, потому что имел место для второго члена экипажа — наблюдателя. По скорости он тоже больше подходил к «условным бомбардировщикам», чем к истребителям. Особенную радость у Лёхи вызвала надпись на моторе — Lorraine-Dietrich — Ему тут же вспомнился незабвенный Козлевич с его Антилопой Гну.

15 сентября 1936, небо над Картахеной

Увидев Павла, Лёха с ним «поручкался», как выразился сам Рычагов, и завёл неспешный разговор. Их беседу прервал капитан Мигель, местный авиационный начальник, который подошёл с озабоченным видом.

— Из штаба звонили, — сообщил он. — Нужно срочно отправить истребители для защиты порта. Ожидается налёт мятежников, скорее всего, около одиннадцати часов. Сейчас готовят два «Ньюпора». Вам надо отогнать мятежников и не дать отбомбиться по порту.

Не успел Лёха открыть рот офигев от такого авангардизма, как Павел радостно кивнул головой и радостно согласился:

— Конечно, камерадес!

— Паша, притормози! Ты как себе представляешь процесс? У «Ньпора» и в молодости 275 километров максимум было только на бумаге, а сейчас эти сильно уставшие аэропланы и двести пятьдесят если и дадут, то пока движок не стуканёт! — пытался достучаться до разума сотоварища Лёха.

— Лёха! Мы тыщи четыре высоты наберём и будем пикировать… — разошелся Павел.

— Паша! Там вон стоит пара «Девонтинов» поприличнее, давай с капитаном хоть поговорим, что бы он дал нам их. Там хоть скорость на полтинник выше, да и в целом народ про них лучше отзываются. Всё таки есть шанс, если не догнать, то хотя бы сбежать, — пошутил Лёха, — И ты карту хоть смотрел? Солнце утром над морем. Они откуда пойдут? Если в Мадрида, то может и получится, а если из Майорки? Мы прямо у них на пути, как два тополя на Плющихе, будем торчать. — Лёха совсем не горел повторять, или скорее предвосхищать подвиг Гастелло.

В результате долгого и профессионального торга с начальником аэродрома Лёха был посрамлён — договориться не удалось… Реально эта пара «Девонтинов» было всё, чем располагала база для отражения любых атак. Понятно, почему Михель не хотел их отдавать, кроме них не было вообще ничего, что хоть как то могла догнать макаронников или немцев, или сбежать от их. И самое главное — они были в гораздо более приличном состоянии, чем Ньюпоры.

*****

Лёху с Павлом ждал «Ньюпор».

Единственно, о чем удалось договориться, что через полтора часа эти «Девонтины» сменят их, а если будет налёт, то сразу взлетят на помощь и перехват мятежников.

— Лёха! Давай после взлета идем курсом на порт и набираем 4 тысячи высоты. Немцы или макаронники на двух, двух с половиной тысяч метров высоты подходят. Оттуда пикируем и отгоняем истребители, а потом долбим по бомберам, и уходим в сторону порта, — предложил Рычагов.

— Паша! Ты опять же карту видел? Мы в глубоком тылу, 400 км до Пальмы и примерно столько же до Мадрида. Что сюда вообще долететь может? Немецкие Ю-52 и итальянские Савойи. Ни тех, ни других мы не догоняем. А истребители, ну теоретически Фиаты могут, сюда добраться и сразу обратно, — посчитал расклад Лёха, — но и это вряд ли.

— Так что предлагаю набрать три тысячи высоты, что бы кислорода хватало и пылесосить туда-сюда над бухтой сколько бензина хватит.

— Что делать? — удивился Павел.

«Тьфу», мысленно выругался Лёха на словечки из будущего:

— Кругами ходить над бухтой. Увидим гостей — идем в навстречу и в лоб с пологого пикирования долбим очередью до железки. Глядишь куда то и попадем. Развернуться и догнать бомберы, подозреваю у нас километров сто в час скорости хватает, — засмеялся Лёха. — Я так понимаю, если мы один раз спикируем и дадим очередь, то считай нам повезло. Но честно, думаю только бензин сожжём и никого не встретим, — подвел итог Лёха.

— У тебя сколько налёт? — спросил Павел, очень удивленный таким анализом и планом на бой.

— Чуть меньше трёхсот, — спокойно ответил Лёха.

— Сколько! — Павел, абсолютно шокированный услышанной цифрой смотрел и изумлении на Лёху, — Слушай, да ты просто ас! Столько налетать то! А на чем?

— Восемь на И-5, остальное на У-2 — весело заржал Лёха, чем опять привел Павла в шок.

Через пятнадцать минут пара стареньких потрёпанных «Ньюпоров» оторвалась от земли и взяла курс на юг, сделав через 10 минут первый разворот над портом.

Небо было голубое и бескрайнее и на нём не было ни облачка. Внизу проплывала Картахена, главный порт республиканцев и цель франкистов. Лёха с удовольствие разглядывал окрестности, запоминая местность.

Крейсерская скорость этого небесного тихохода была вообще около ста восьмидесяти — двухсот километров в час и Лёха постепенно освоился с управлением. Самолёт был медленным, и довольно слабо отзывчивым на манёвры.

Впереди «Ньюпор» Павла тоже выполнял какие то странные, дёрганые манёвры, наверное привыкает к машине, подумал Лёха.

Советские лётчики в течение часа бесцельно кружили под небом Испании, так и не встретив врага. Развернувшись ещё раз в сторону северо-востока, к аэродрому, Лёха заметил впереди справа несколько крохотных точек, едва различимых в небе на горизонте, подходящих со стороны Майорки. Он энергично качнул крыльями, подавая сигнал. Пашин «Ньюпор» откликнулся, тоже затрясшись и покачав крыльями в ответ, затем взял курс прямо на приближающиеся точки.

Вот впереди и ниже на километр проявились различимые четыре серых самолёта с тремя винтами. Ведущий «Ньюпор» резко добавил газу и ушёл в крутое пикирование, отрываясь от Лёхи.

"Ну и смысл?" — подумал он. Истребителей не видно, чем меньше скорость, тем больше времени для прицельной стрельбы, деваться бомберам некуда и мы и так в лоб им заходим. Он даже слегка прибрал газ и опустил свой истребитель в пологое пикирование.

Ветер с яростным свистом пел подкосах, небольшой самолетик буквально ходил ходуном от напряжения, набирая скорость и заставляя Лёху с усилием держать управление.

Метров за пятьсот до бомбардировщиков он выровнял траекторию, заходя точно в лоб ведущему, выждал, пока тот не увеличится ещё чуть-чуть, станет явно различим и нажал на гашетку пулеметов, открыв огонь. Пулеметы затряслись как припадочные вываливая боезапас в одну длинную очередь. Лёха потянул ручку на себя стараясь совместить трассер с тушкой стремительно летящего навстречу бомбардировщика. Трассер стеганул по самолету от пилотской кабины и прошёл вдоль бомбардировщика до самого хвоста бомбера.

Лёха изо всех сил тянул ручку управления на себя, заставляя самолёт стремительно набирать высоту и опрокидываться на спину. В этот момент он дал левую педаль, крутанув полубочку и завершив боевой разворот, опустил нос выискивая проскользнувшие мимо бомберы, стараясь не потерять драгоценную скорость. Он заметил две машины внизу и впереди, а третья заканчивала разворот вправо и ложилась на обратный курс. За ней тянулся отчётливый белёсый след, как знак того, что похоже Лёха куда то всё таки попал. Покрутив головой по сторонам он увидел четвертый бомбардировщик слева внизу тоже развернувшийся и уже ложащийся на обратный курс.

Два из четырёх бомбардировщиков, сбросив груз, отказались от дальнейшего нападения, что Лёха счёл огромной удачей. Однако вопрос, что делать дальше, возник незамедлительно. Идея повернуть в сторону аэродрома показалась здравой, учитывая, что патронов, скорее всего, уже осталось совсем не много. Но Лёха не мог просто так уйти — самолёты врага манили впереди, и он слегка опустил нос своего «Ньюпора», разменивая высоту на скорость и стараясь догнать удаляющиеся машины. Была еще слабая надежда ещё раз поймать их на выходе из разворота на обратный курс.

«Если представится шанс», — подумал Лёха.

Самолет Павла он увидел слева и сильно ниже, почти у самой земли, он также пытался догонять ушедшие в сторону порта бомбардировщики. За счет потери высоты Лёхин самолет шёл сильно быстрее.

Лёха взял еще чуть левее, надеясь срезать угол и поймать бомберы на развороте.

«Скорее всего топлива у Юнкерсов не сказать, что бы прямо как много, справа и слева на выходе из бухты невысокие холмы, и чисто инстинктивно хочется разворачиваться на обратный курс влево в море», — думал Лёха.

Так гонка продолжалась еще несколько минут. Стал виден порт Картахены и стоящие в нем на погрузке суда. Наземное ПВО проснулось и навстречу бомбардировщикам стали изредка возникать чёрные шапки разрывов. За это время Лёха сумел приблизится метров до четырехсот.

«Наверное, всё-таки гружёные бомберы идут медленнее, чем мой старикашка», — неожиданно ласково подумал Лёха про свой самолёт, — Да и я подразогнал этот раритет, — представлялось Лёхе.

Глянув влево вниз, он увидел, что Павел уже прилично отстал. Справа вдалеке с его аэродрома взлетела пара истребителей и потянулась к порту. Было видно, что они безнадёжно опаздывают.

Коротко нажав на гашетку он проследил за полетом пуль, в принципе пусть и с большим упреждением и завышением, но стрелять было можно, хотя и абсолютно не точно. Лёха скорректировал направление и стал стрелять короткими очередями с большими паузами в надежде, если не зацепить, то испугать и заставить сбросить бомбы и развернуться. До порта оставалось совсем не много.

Лёха опять подкоректировал направление. На четвертой — пятой очереди пулеметы металлическим звуком клацнули и замолкли. «Вот и прилетели», — подумал Лёха.

Бомбардировщики вывали весь свой груз одним заходом чуть не доходя до арсенала, слегка под вспухли и пошли заметно быстрее и прямо к удивлению Лёхи. Леха аж проскрипел зубами с досады. «Куда ж они так прут, там же только Африка впереди!» — думал Лёха, и вспомнив карту, решил, — «на Оран или на Мелилью пошли не иначе. В принципе разумно, туда километров двести. Значит надо ждать их визита и на обратном пути.»

Цель уходила невредимая и он ничего не мог сделать на этом старом тихоходном аппарате.

*****

Ему вспомнились мемуары советских летчиков из-под Сталинграда, где они охотились на Юнкерсы, называя их «сидящими индюшками» за их тихоходность и неповоротливость, а тут он их просто не мог догнать!

— Козлы немецкие, — громко крикнул Лёха и зло сплюнул, и встречный ветер радостно размазал ему всё это по морде.

Глава 19. Кто ходит в гости по утрам… Тарам-парам… Парам-Тарам…

Испанец, дежуривший по аэродрому, посмотрел на солнце, пытаясь понять, сколько времени, и лениво помахал красным флагом заходящему на посадку самолёту.

«Шесть утра! Эти итальяшки совсем обнаглели, — лениво думал не выспавшийся дежурный, — Нет, они, конечно, пригнали технику и сами помогают, но гады закадрили всех местных баб и выпили всё вино! Ещё и летают, черти, во сколько хотят! Как-то только он высоко идёт, хреновые из них лётчики, всё таки», — отразилась в сонном мозгу странность ситуации.

15 сентября 1936, аэродром Лос-Альказарес

Закатив свой аппарат на стоянку, Лёха с трудом вылез и отстегнул лямки парашюта с скинул на руки подбежавшему технику. Оказалось, что за эти полчаса авиационной войны Лёха вспотел насквозь, вымотался до невозможности, руки дрожали, ноги отказывались вертикально поддерживать тело и он опустился на грязноватую траву аэродрома.

Подошедший Павел улегся рядом.

— Ну, мы им дали! — радостно высказался он, хотя, по Лёхиному мнению, за такую операцию впору было бы расследование устраивать, порт-то попал под бомбёжку.

— Хура, авиадорос русос! — подхватил техник рядом.

— Говорят, что даже один макаронник задымил. Так что можем считать себя героями. Как сам, цел?

— А это итальяшки были? — совершенно искренне удивился Лёха, — Я думал, Юнкерсы. Пятьдесят вторые. Цел, а чего мне будет?

— Они похожи, эти были «Савойи», «Пипистрелло» — Летучая мышь вроде в переводе. Так нам аж из восьми стволов долбили навстречу, мне крылья порвали прилично.

— Да? Я даже и не видел стрельбу, надо учить матчасть! — подвёл итог первому бою Лёха.

Минут через пять к ним подбежал активно жестикулирующий руками восторженный капитан Мигель. Лёхе пришлось подняться с травы и, мешая в разговоре весь доступный набор иностранных слов и активно помогая себе руками, объяснять, как прошёл бой. Мигель кивал, его глаза горели от восторга, и он то и дело восклицал, перебивая Лёху.

Откуда-то появилась бутылка с вином, и испанцы с радостью начали наливать его всем присутствующим. Звуки тостов — «Виват лос авиадорес русос!» — и смех заглушили напряжение, оставшееся от полёта. Атмосфера изменилась и от тяжёлой боевой настороженности перешла к моменту единения и веселья. Лёха чувствовал, как его тело расслабляется, идиотская улыбка непроизвольно появляется на лице.

16 сентября 1936, кабинет Кузнецова в Картахене

К вечеру слегка окосевший Лёха собрался и поймав попутный грузовичок, поехал в Картахену на доклад Кузнецову. Эти двадцать километров он добирался более часа весь покрывшись пылью.

Разговор с военно-морским советником состоялся только на следующее утро и пошел как то совсем по другому сценарию, чем предполагал Лёха.

Наскоро прослушав отчет о проведенном бое и даже слегка обидно отмахнувшись от Лёхиных идей по организации ПВО базы, Кузнецов сказал:

— Алексей, ПВО базы безусловно важно и будем этим заниматься. Но нужны современные самолеты, а они в пути. Сейчас самое важное принять транспорты из Одессы. Мятежники захватили несколько кораблей, базируют их на Майорку, Мелилью и Танжер и стали охотиться за республиканскими транспортами. Плюс тут еще болтается куча этих нейтральных подпевал, британцы, немцы, французы — делают вид, что следят за соблюдением нейтралитета, а сами гадят нам где только могут. Нужно слетать на разведку и посмотреть, что в Майорке творится, в порту и на рейде, и вокруг, сколько дальности хватит.

— Николай Герасимович! Шутите? На чем? На «Ньюпоре»? Он даже в один конец не долетит, — совершенно неподдельно удивился Лёха. — До Майорки километров четыреста отсюда по прямой, даже если с аэродрома подскока с материка — двести с лишним. Не, ну если меня на Менорке заправят… То наверное я конечно могу смотаться… — неуверенно проговорил Лёха.

— Испанцы горят желанием ответить за вчерашний налёт, у них один «Протез», — Кузнецов усмехнулся, — остался тут без экипажа. Так что я договорился, бери бомб и дуй с гостинцами в порт на Майорку, а потом пройдись вот в эти квадраты, сколько топлива хватит. Обещают авиационный фотоаппарат выдать. Если что, сядешь на Менорке на дозаправку, правда, там сложно, и топлива может и не быть…

— Я! На бомбер? Николай Герасимович, я его только на картинках видел! — Лёха аж задохнулся от удивления.

— Знаю я про твои шашни с Анри, — улыбнулся Кузнецов, — некому туда лететь, а надо. Так что бери Кузьмичёва и осваивай «Протез». Если транспорты перехватят, нашу службу тут можно смело заканчивать.

— Хорошо, Николай Герасимович, будем надеяться справлюсь! — в шоке от такого поворота событий, Лёха не нашелся ответить ничего более путного.

16 сентября 1936, Маньяна, аэродром Лос-Альказарес

Следующее утро Лёха провел в попытке подготовить самолет к заданию.

Лёха всегда подозревал, а тут выяснил на собственном примере, что французы могли дать фору испанцам в соревнованиях по пофигизму.

С чисто испанской и французской непосредственностью не было готово ничего. Можно сказать вообще ничего. Плюнув Лёха сам лазил по самолету, помогая и подгоняя испанских и французских техников.

Самолет его поразил. После маленьких истребителей, где был сэкономлен каждый сантиметр, ему представилось, что это не военный бомбардировщик, а прогулочный лайнер. Более двадцати приборов у летчика Лёха воспринял, как извращение. У штурмана был свой кабинет! Да, да! Кабинет! Со столом, огромными окнами в носу кабины, где можно было стоять в полный рост. Французский балкон, пошутил Лёха. Стояла пара радиостанций и даже была телефонная связь внутри между экипажем! Прообраз СПУ — самолетного переговорного устройства, офигел Лёха. «Надо непременно сп***здить!» — тут же родилась в его голове практическая мыль.

Но больше всего его поразили огромные квадратные окна вдоль фюзеляже непонятного предназначения. «Туристов что ли возить, не иначе» — думал Лёха, приходя в изумление от вывертов французской инженерной мысли.

*****

В какой-то момент на аэродроме к Лёхе подбежал Кузьмич, с трясущимися губами и растерянным лицом:

— Лёша! Ты посмотри! Это что, карты! Ты посмотри, что мне выдали! — чуть ли не плача, Кузьмич тыкал в лицо Лёхе карту, — Сначала мне дали политические «сорока вёрстки», это почти 50 километров на сантиметре и рельефа нет! А теперь вот принесли автомобильные! Там вообще масштаба нет, только дороги и крупные города! — причитал он.

— Ладно, Кузьмич, не переживай, подарю тебе пачку «Беломора», там покрупнее будет! — пошутил Лёха, — Полетишь со мной на «Протезах»?

— Лёша! Ты что, хотел без меня улететь?! — тут же обиженно надулся Кузьмич, как будто не он только что скулил по поводу карт.

Пришлось Лёхе брать Кузьмича и ехать в арсенал порта. Там отловив местного начальника и уговорив его дать доступ ко всем имеющимся ресурсам морской картографии, он оставил Кузьмича перерисовывать себе кроки побережья. А после непродолжительной торговли с и так восторженно относящимся к русским авиаторам испанским капитаном, Лёха прикупил штук пять карт Средиземноморья. Кузьмич был счастлив, правда на забывая причитать — эх, ещё бы и про Мадрид карту, бы и про Барселону…

— А в шинку тебе Кузьмич, не пукнуть? — пошутил Лёха.

*****

В общем, через день Лёха остался почти удовлетворён проделанной работой. Перед вылетом в экипаж Лёха с Кузьмичом получили ещё двух человек — радиста и стрелка. Техники подвесили кассеты с бомбами во внутренний бомбоотсек, десять штук по пятьдесят шесть килограммов. Как и ожидалось, в испанском бардаке бомб большего размера на аэродроме не оказалось, их должны были только подвезти из Барселоны.

Привыкший к подобному, Лёха даже не удивился:

— Маньяна! — сказал Лёха, улыбнувшись.

— Маньяна! — согласились с ним испанские деятели ключа и отвертки.

Обещанный авиационный фотоаппарат тоже конечно ещё не приехал, скорее он даже еще и не думал выезжать, по этому Лёха был отправлен бомбить, а не фотографировать.

«Маньяна» всё прочнее входила в жизнь Лёхи. Формально "mañana" переводится как "завтра" или "утро," но в реальной жизни это слово приобрело куда более интересный смысл.

На практике, "Маньяна" означало, что сейчас чего-то точно нет, и вряд ли это появится в ближайшее время. Испанец, с философским видом говорящий "Маньяна," имел в виду, что, конечно, завтра он и займётся этим. Или послезавтра. Но уж точно на следующей неделе, если вдруг звезды позволят. Впрочем, к концу месяца он сильно постарается, или, в крайнем случае, уж к Новому году точно что-нибудь сделает. Хотя на самом деле всё это больше зависело от Всевышнего.

Кстати неделей раньше, по случаю Лёха прикупил у уезжающего домой немецкого корреспондента американский фотоаппарат "Contax", что стало громадной прорехой в Лёхином бюджете. Он даже выдрал заначку из подкладки куртки и потратил остающиеся двести рейхсмарок, чем собственно и соблазнил немца пойти на сделку, толкнуть казенный фотоаппарат. Кузьмич, получивший фотоаппарат и несколько рулончиков пленки, был счастлив как ребёнок и неимоверно горд оказанным доверием. А потом Лёха выдержал грандиозный скандал с Николаем Герасимовичем пытаясь вернуть деньги.

— Так точно, товарищ главный военно-морской советник, вас больше фотографировать не буду. Фотокарточки Майорки загоню в газету, для покрытия дыры в моём бюджете! — нахально отрапортовал Лёха.

*****

Залив полные баки топлива и масла, и затолкав в салон три бочки по двести литров бензина, после обеда большой самолет разбежался по полосе аэродрома Лос-Альказарес и взял курс на маленький аэродром около городка Кастельон, ближайшей ровной точке на материке по отношению к Майорке.

— Экипажу просьба пристегнуть ремни, сейчас наш командир попробует взлететь со всей этой лабудой на борту, — пошутил Лёха по внутренней связи.

За час до рассвета следующего дня, долив в баки бензина под самые пробки и проверив подвеску бомб, Лёха на этом французском птеродактиле отправился разносить военные цели на Майорке.

После маленьких манёвренных истребителей Лёха чувствовал себя управляющим баржой.

«Воздушный извозчик», — пошутил мысленно Лёха.

19 сентября 1936, небо над Майоркой.

Испанец, дежуривший по аэродрому, посмотрел на солнце, пытаясь понять, сколько времени, и лениво помахал красным флагом заходящему на посадку самолёту.

«Шесть утра! Эти вонючие макаронники совсем обнаглели, — лениво подумал дежурный. — Нет, они, конечно, пригнали технику и сами нам помогают, но вот гады! Закадрили всех местных баб, теперь за бесплатно не дают, и выпили всё вино! Ещё и летают, черти, во сколько хотят! Как-то только он высоко идёт, хреновые из них лётчики, всё таки», — отразилась в сонном испанском мозгу странность разворачивающейся ситуации.

*****

— Кузьмич! Кораблям наши полтинники, что слону дробина в задницу. Мы лучше нанесём визит вежливости нашим коллегам и пройдёмся над аэродромом Майорки для начала. Там должны быть стоянки с самолётами франкистов. Устроим им доброе утро, как полагается! — озвучил свои намерения Лёха, — Кидать будем почти с бреющего. Если полезем на высоту хотя бы в пару километров, то нас заметят сильно заранее и встретят «салютом» из зениток. А там и дежурное звено поднимут, а догнать наш тихоход — это дело техники.

— Заходить будем через остров. Итальяшки, скорее всего, взлетают на море и заходят на посадку со стороны суши. Я зайду вдоль ряда самолётов на стоянке. Пока они разберутся, что это за «гости» к ним пожаловали, мы уже и «облегчимся».

— Фотоаппарат настрой заранее, и после прохода я дам влево и начну набирать высоту, вправо там горы. Хватай фотоаппарат и бегом снимай всю плёнку, лучший вид будет, — как никто другой в этом мире, Лёха понимал важность пиара и рекламы, — Затем уходим влево, в море на бреющем. Минут десять тянем на скорости, а потом лезем на максимальную высоту. Меняй кассету и сверху спокойно нащёлкаешь ещё раз порт и аэродром, чтобы доложиться о проделанной работе, — Лёха спокойно доводил Кузьмичу свой план налёта.

*****

Испанец снова лениво помахал красным флагом заходящему на посадку самолёту. В это время солнечный диск начинал подниматься над горизонтом, освещая море и побережье. Аэродром ещё только начал просыпаться, переходя от ночной сонливости к повседневной рабочей суете. Тихо замерли длинным рядом на стоянке пятнистые итальянские трёхмоторные бомбардировщики. Юркие бипланы, накрытые маркировочными сетками, стояли ближе к командному пункту. Из расположенной невдалеке столовой отчётливо слышался звон кастрюль и потянуло запахом еды.

Низко идущий самолёт с рёвом взял курс ровно на стоянки самолётов.

— Куда! Идиоты! Вы что, полосы не видите, макаронники проклятые! — дежурный наконец проснулся и истошно замахал флагом.

На приближающемся самолёте внезапно распахнулись створки бомболюка, и, как в замедленной съёмке, небольшие бомбы очередью, одна за другой посыпались прямо на стоянку итальянских «Пипистрелло», превращая их в охваченные пламенем факелы. Аэродром, до этого тихий и мирный, мгновенно стал похож на адскую картину — в воздух взметнулись клубы дыма, раздались взрывы, а пламя пожаров от горящих самолётов начало быстро распространяться.

В это время задний стрелок самолёта дал длинную очередь из пулемёта, целясь куда то в сторону командного пункта. Пули засвистели в воздухе, поднимая облака пыли и осколков. Вся территория пришла в хаос, крики, шум сигналов тревоги и гул пламени. Оставшиеся самолёты даже не пытались подняться в воздух.

— Получи, фашист, гранату! — закричал Лёха, закладывая максимально крутой левый вираж и поднимая нос, чтобы дать Кузьмичу лучший ракурс для съёмки. Сделав половину круга и полюбовавшись заревом пожара, Лёха отвернул самолёт, уводя его прочь от аэродрома в блестящее море.

Он перевёл самолёт в набор высоты. Видя этот хаос, Лёха не видел смысла скрываться на бреющем, а потом опять долго набирать драгоценную высоту.

— Экипажу одеть кислородные маски! — продублировал Лёха на испанском. Правда, в его исполнении это звучало как «Ponerse máscara jeta» — «Маска Морда Надевать», но испанская часть экипажа даже не подумала улыбаться и быстро нацепила маски. Их уважение к командиру преодолело очередную ступень.

*****

Французские двигатели оказались достаточно прожорливыми, и ни о каких тысяче двести километрах практической дальности, как показала практика, речи идти не могло. Через полтора часа после шабаша на аэродроме перед Лёхой встала дилемма: либо идти прямо сейчас на аэродром на побережье, либо рискнуть и сесть на дозаправку на Менорке в надежде раздобыть там топливо. Выбрав вариант с посадкой на Менорке можно было бы еще целый час осматривать водную поверхность в квадратах указанных Кузнецовым.

Рискнув и к полудню сев на маленьком аэродроме в Менорке, Лёха создал угрозу вывода аэродрома из рабочего состояния. Испанские члены экипажа тут же красочно рассказали окружающим о героическом налёте на аэродром Майорки, чем привели в совершеннейший восторг местных авиаторов. А уж уничтожение итальянских бомбардировщиков вызвало натуральную эйфорию. Причём цифры постоянно росли, противодействие мятежников возрастало, самолёт уже как самый настоящий берсерк шёл сквозь море огня, отстреливаясь из всех стволов. В итоге лётчиков усадили за стол и накормили от пуза, появилось местное вино, и Лёхе стоило огромных усилий оторвать экипаж от стола и затолкать их обратно в самолёт.

— Лёша, может, останемся до завтра? — даже преданный Кузьмич был поколеблен испанским хлебосольством.

— Ага, а самолёты ты на Майорке видел? Куда они, по-твоему, первый визит нанесут? Взлетаем! — Лёха был непреклонен. Каждые лишние десять минут на почти беззащитном аэродроме вызывали у него нервный тик до судорог организма.

Залив баки слегка подозрительным вонюченьким, но единственно доступных бензином, Лёха разбежался и понял самолет в вечернее небо, взяв курс прямо на Картахену. Перед ним лежали почти 500 км над морем и два с половиной часа нервного всматривания в высокое голубое небо.

Путь домой пролегал прямо над Майоркой и Ибицей и Лёха воспользовался случаем еще раз заглянуть на задний двор мятежников.

Набрав пять тысяч метров высоты, Лёха прошёл над портом Майорки. Лезть выше он побоялся на подозрительном меноркском бензине. Кузьмич деловито щелкал фотоаппаратом. Честно говоря Лёха очень сомневался, что фотографии получатся, учитывая профессионализм Кузьмича.

В порту стояло несколько боевых кораблей, судя по их узким и вытянутым корпусам, но что и кто это Лёха даже не пытался предположить. Кузьмич зарисовал на всякий случай расположение и форму судов.

Где то на полпути над морем левый мотор стал барахлить не выдавая нужные обороты. Лёха сбросил газ левому мотору почти до холостых, самолет стало ощутимо разворачивать влево, и ему приходилось постоянно парировать это педалью. За час борьбы с самолетом правая нога у него почти одеревенела.

На подходе к аэродрому Лёха сбросил скорость и решил не строить заход по коробочке, а садиться с ходу со стороны моря. Взлётная полоса была прекрасно видна.

И на высоте метров сорок до полосы, не кстати проснувшаяся зенитная установка родного аэродрома выдала длинную очередь по приближающемуся самолету. Как всегда, когда не нужно, меткость зенитчиков достигает безумных пределов.

Левый двигатель ярко полыхнул и за самолетом потянулся жирный чёрный дымный шлейф…

— Пида***сы проклятые, — единственно, что успел крикнуть Лёха…

Конец первой книги.

Content

Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть 1

Глава 1. Боковая полка до Тель — Авива

Глава 2. Гендерное равенство или откуда в раю пи…

Глава 3. Медсестра лучший друг человека

Глава 4. Голубое небо и нежная попа комсомолки

Глава 5. Утром ЗАГС, вечером секс

Глава 6. Лопухи, У-2 и сортирная правда

Глава 7. Тряпочки, палочки, Красные лётчики и серые волки

Глава 8. Хвостатые друзья человеков

Глава 9. Лямки яйца не жмут

Глава 10. Началось в колхозе утро!

Глава 11. Спасение утопающих, дело рук …

Глава 12. Мексиканы Хуян Херров и Гоша Кузмаччо

Глава 13. Пырла-Мырла нахер Швырла

Глава 14. Батинель ла Фуршет

Глава 15. Мой Кобелино

Глава 16. Звезда Бомбея

Глава 17. Пожар во время наводнения

Глава 18. Раздобудь себе аэроплан!

Глава 19. Кто ходит в гости по утрам… Тарам-парам… Парам-Тарам…