Георгий Шенгели

ИЗРАЗЕЦ

Четвертая книга стихов

«Ты помнишь день…»

Ты помнишь день: замерзла ртуть, и солнце

Едва всплыло в карминном небосклоне,

Отяжелевшее; и снег звенел;

И плотный лед растрескался звездами;

И коршун, упредивши нашу пулю,

Свалился вдруг. Ты выхватил кинжал

И пальцем по клинку провел, и вскрикнул;

На сизой стали заалела кожа,

Отхваченная ледяным ожогом…

Не говори о холоде моем.

Надпись на статуе

В полдень и полночь

Ты можешь

Ощупать

Сей камень прохладный,

Все

Изгибы его

Чуткой изведать рукой,

И,

Чтобы радость твоя

Стала полной

И веской,

И вечной,—

Хладное имя ему

Пусть изваяет

Поэт.

Поэту

Да, стиснуть зубы, губы сжать, как шпагу

Перо в тугие пальцы вплавить, сердце

Взнуздать и мысль рассечь ланцетом — вот

Поэта полуночный подвиг.

Да, только в молнийной игре, во вздохах

Насоса нагнетательного, в звонах

Дрожащих исступленных рычагов,

В порхании, в свистящем лете поршней,

Отмеривающих стихи и строфы,

Ты золото из глубины подымешь

И вверх его по жолобу косому

Тяжелой песней устремишь. А там—

Пусть сыплется густым золотопадом,

Расплескиваясь о земь, вдробь зернится,

В мельчайший бисер. Ах, не все ль равно:

Ветр дует в парус и подолы крутит,

Но мчится, мчится, мчится. Будь и ты

Подобен ветру. Но стреми не воздух,

А вескую, а золотую жидкость,—

Настой давно угаснувшего солнца.

«Окном охвачены лиловые хребты…»

Окном охвачены лиловые хребты

Нить сизых облаков и пламень Антареса.

Стихи написаны. И вот приходишь ты:

Шум моря в голосе и в платье запах леса;

Целую ясный лоб. О чем нам говорить.

Стихи написаны. Они тебе не любы.

А чем, а чем иным могу я покорить

Твои холодные сейчас и злые губы.

К нам понадвинулась иная череда,

Влеченья чуждые тебя томят без меры.

Ты не со мною вся, и ты уйдешь туда,

Где лермонтовские скучают офицеры.

Они стремили гнев и ярость по Двине,

Пожары вихрили вдоль берегов Кубани,

Они так нехотя расскажут о войне,

О русском знамени и о почетной ране.

Ты любишь им внимать. И покоряюсь я.

Бороться с доблестью — я не имею силы:

Что сделает перо противу лезвия,

Противу пламени спокойные чернилы.

Поединок роковой

Я тихо спал. И в мой пригретый хлев

Вошла, шатаясь, пьяная старуха

И прыгнула. И на плечах почуя

Костлявый груз, я вымчался из хлева.

Луна в глаза ударила. Туман

Затанцовал над дальними прудами.

Жерлянки дробным рокотом рванули.

И тень моя горбатая, как пух

Комком по светлым травам покатилась.

И чем сильнее острые колени

Мне зажимали горло, чем больнее

Меня язвил и шпорил хлыст колючий, —

Тем сладостнее расбухало сердце

И тем гневнее накалялась мысль.

И длился бег. Выкатились глаза.

И ветер пену с губ сдувал. И чую:

Бежать невмоготу. И сжавши ребра,

И в спазме смертной зубы раскрошив,

Я вывернулся вдруг прыжком змеистым,

И захрустела старческая шея,

Мною придавленная. Свист гремучий

Взвился над взбеленившимся хлыстом.

И — понеслись. Не успевал дышать.

И тень отстала и оторвалась.

Луна и ветр в один звенящий крутень

Смешались. И невзнузданная радость

Мне горло разнесла. И вдруг старуха

Простонет: Не могу… и рухнула.

Стою. Струна еще звенит в тумане,

Еще плывет луна, и блеск, и трепет

Не отстоялись в сердце и глазах.

А предо мной раскинулась в траве

И кроткими слезами истекает

Исхлестанная девушка, — она,

Любовь моя, казненная безумцем.

«Плитный двор пылает в летнем полдне…»

Плитный двор пылает в летнем полдне.

Жалюзи прищурились дремотно.

Низенькое устье корридора

Обнимает ясною прохладой.

Прохожу по чистым половицам,

Открываю медленные двери,

И в задумчивый уют гостиной

Незаметно поникает сердце.

Раковины на стеклянной горке,

На воде аквария скорлупка,—

Судно, на стене в овальной раме

Ястребиный профиль Альфиери.

И хозяйка в кружевной мантилье,

В бирюзовых кольцах и браслетах,

Старчески-неспешно повествует

О далеком, о родном Палермо.

А в руках приметна табакерка,

Где эмаль легко отпечатлела

Гиацинт кудрей и рот двулукий,

И прикрытых глаз глубокий оникс.

Все в минувшем… Лишь глаза все те же.

Да — браслет и кольца голубеют,

Свежей бирюзой напоминая

Родины немеркнущее небо.

«Вон парус виден…»

Вон парус виден. Ветер дует с юга.

И, значит правда, к нам плывет

Высокогрудая турецкая фелюга

И золотой тяжелый хлеб везет.

И к пристани спешим, друг друга обгоняя:

Так сладко вскрыть мешок тугой,

Отборное зерно перебирая

Изголодавшейся рукой.

И опьяненные сказанья возникают

В Тавриде нищей — о стране,

Где злаки тучные блистают,

Где гроздья рдяный сок роняют,

Где апельсины отвисают,

Где оседает золото в руне.

Придет поэт. И снова Арго старый

Звон подвига в упругий стих вольет,

И правнук наш, овеян смутной чарой,

О нашем времени томительно вздохнет.

«Встало утро сухо-золотое…»

Встало утро сухо-золотое.

Дальние леса заголубели.

На буланом склоне Карадага

Белой тучкой заклубились козы.

А всю ночь мне виделись могилы.

Кипарисы в зелени медяной.

Кровь заката, грузное надгробье,

И — мое лицо на барельефе.

А потом привиделось венчанье.

В церкви пол был зеркалом проложен,

И моей невесты отраженье

Яхонтами алыми пылало.

А когда нам свечи засветили,

И венцы над головами вздели,

Почернели яхонты, погасли,

Обратились высохшею кровью.

Я проснулся долго до рассвета,

Холодел в блуждающей тревоге,

А потом открыл святую книгу, —

Вышло Откровенье Иоанна.

Тут и встало золотое утро,

И леса вновь родились в долинах,

И на росном склоне Карадага

Белым облачком повисли козы.

Я и взял мой посох кизиловый,

Винограду, яблоков и вышел,

Откровенье защитив от ветра

Грубым камнем с берега морского.

«Лес темной дремой лег в отеках гор…»

Лес темной дремой лег в отеках гор,

В ветвях сгущая терпкий запах дуба.

С прогалины гляжу, как надо мною

Гигантским глобусом встает гора.

А подо мной размытые долины

В извилинах как обнаженный мозг,

И бронзовые костяки земли

Вплавляются в индиговое море.

Втыкая палку в подвижную осыпь,

Взбираюсь по уклону. Рвется сердце,

И мускулы усталых ног немеют,

И сотрясается, клокоча, грудь.

Вот весь внизу простерся полуостров.

Синеет бледная волна Азова,

И серым паром паром за тончайшей Стрелкой

Курится и колеблется Сиваш.

А впереди прибоем крутолобым

Застыли каменистые хребты,

Все выше, все синее, встали взмыли, —

Прилив гранита, возметенный солнцем.

А солнце, истекая кровью чермной,

Нещадные удары за ударом

Стремит в меня, в утесы, в море, в небо,

А я уже воздвигся на вершине,

Охваченный сияющим простором,—

И только малые подошвы ног

Меня еще с землей соединяют.

И странный гул клубится в тишине.

Не шум лесной, не мерный посвист ветра,

Как бы земля в пространстве громыхает,

Гигантским в небе проносясь ядром,

Иль это Бог в престольной мастерской

Небесных сфер маховики вращает.

И руки простираются крестом,

И на руках стигматы пламенеют,

И как орган плывет медовым гудом

Всколебленная вера и любовь…

И я повелеваю Карадагу

Подвигнуться и ввергнуться в волну.

«Закрыв глаза, пересекаю брег…»

Закрыв глаза, пересекаю брег.

Прибоя гул растет и подавляет.

И обожженный хладным брызгом влаги

Я останавливаюсь и гляжу.

Как тусклы лопасти стальных валов,

Как бледны свитки фосфористой пены,

И крупные алмазы Ориона

Дробятся в возметенной глубине.

О море. Родина. Века веков

Я полыхал сияньем фосфористым

В твоей ночи. На рыбьей чешуе

Я холодел сапфиром и смарагдом.

Я застывал в коралловую известь

В извивах древовидных городов.

И вот теперь, свершась единым сгустком

Несу в себе дыхание приливов,

И кровь моя как некогда нагрета

Одною с южным морем теплотой…

Стою. И слушаю. Клубится гул.

В глухих глубинах беглый огнь мерцает,

И, побежденный подвижным магнитом,

В разбег волны я медленно вхожу.

Поэтам

Друзья. Мы — римляне. И скорби нет предела.

В осеннем воздухе разымчиво паря

Над гордым форумом давно отпламенела

Золоторжавая закатная заря.

Друзья. Мы — римляне. Над форумом державным

В осеннем воздухе густеет долгий мрак.

Не флейты слышатся: со скрипом своенравным

Телеги тянутся, клубится вой собак.

Друзья. Мы — римляне. Мы истекаем кровью.

Владетели богатств, не оберегши их,

К неумолимому идем средневековью

В печалях осени, в томлениях ночных.

Но будем — римляне. Коль миром обветшалым

Нам уготован путь по варварской земле,

То мы труверами к суровым феодалам

Пойдем, Орфеев знак наметив на челе.

Вливаясь в музыку, рычанье бури — немо.

Какое торжество, друзья, нас озарит,

Когда отʼяв перо от боевого шлема,

Его разбойник-граф в чернила погрузит.

Пусть ночь надвинулась. Пусть мчится вихрь пожара,—

К моим пророческим прислушайтесь словам:

Друзья. Мы — римляне. И я приход Ронсара

В движении веков предвозвещаю вам.

Державин

Он очень стар. У впалого виска

Так хладно седина белеет,

И дряхлая усталая рука

Пером усталым не владеет.

Воспоминания… Но каждый час

Жизнь мечется, и шум тревожит.

Все говорит, что старый огнь погас,

Что век Екатерины прожит.

Вот и вчера. Сияют ордена,

Синеют и алеют ленты,

И в том дворце, где медлила Она,

Мелькают шумные студенты.

И юноша, волнуясь и летя,

Лицом сверкая обезьяньим,

Державина, беспечно, как дитя,

Обидел щедрым подаяньем.

Как грянули свободные слова

В равненьи и сцепленьи строгом

Хвалу тому, чья никла голова,

Кто перестал быть полубогом.

Как выкрикнул студенческий мундир

Над старцем, смертью осиянным,

Что в будущем вскипит, взметнется пир,

Куда не суждено быть званным…

Бессильный бард, вернувшися домой,

Забыл об отдыхе, о саде,

Присел к столу, и взял, было, рукой,

Но так и не раскрыл тетради.

Надпись на томике Пушкина

Теперь навек он мой: вот этот старый, скромный

И как молитвенник переплетенный том.

С любовью тихою, с тревогой неуемной

К нему задумчивым склоняюсь я челом.

И первые листы: сияет лоб высокий,

И кудри буйствуют, — а утомленный взор

И слабым почерком начертанные строки

Неуловляемый бросают мне укор.

Томлюсь раскаяньем. Прости, что не умею

Весь мой тебе отдать пустой и шумный день,

Прости, что робок я и перейти не смею

Туда, где носится твоя святая тень.

«…Никитские ворота…»

…Никитские ворота.

Я вышел к ним, медлительный прохожий.

Ломило обмороженные ноги,

И до обеда было далеко.

И вижу вдруг: в февральскую лазурь

Возносится осеребренный купол,

И тонкая как нитка балюстрада

Овалом узким ограждает крест.

И понял я: мне уходить нельзя

И некуда уйти от этой церкви;

Здесь разгадаю я то, что томило,

Невыразимо нежило меня.

Здесь я забвенный разгадаю сон,

Что мальчиком я многократно видел:

Простые линии в лазури, церковь,

И радость, и предчувствие беды.

И я стоял. И солнце отклонилось.

Газетчик на углу ларек свой запер, —

А тайна непрестанно наплывала

И отлетала снова. А потом

Все это рассказал я другу. Он же

В ответ: А знаешь, в этой самой церкви

Венчался Пушкин. Тут лишь понял я,

Что значила тех линий простота,

И свет, и крест, и тихое томленье,

И радость, и предчувствие беды.

Натали

Наталья Пушкина. Наташа Гончарова.

Ты звонкой девочкой вбежала в дом чужой,

Где грянула в паркет Петровская подкова,

И командор ступал гранитною стопой.

Где обаянием неизʼяснимой власти

Тебя опутала стихов тугая нить,

Где хлынул на тебя самум арабской страсти

И приневоливал его огонь делить,

Как часто полночью, в уюте русской спальной

Ладонь прохладная касалась глаз твоих,

И ты, впросонках вся внимала песне дальной

О бедном рыцаре в просторах стран чужих.

Головка бедная. Мадонна снеговая.

Шесть лет плененная в святилище камеи.

Кто укорит тебя, что молодость живая

Твоя не вынесла любви державной плен.

Пускай разорвана священная завеса,

И ринулись в певца из потрясенной мглы

Мазурки шпорный звон, и тонкий ус Дантеса,

И Кухенрейтера граненные стволы.

Пусть пуля жадная и дымный снег кровавый

У роковых весов склонили острие,

Пускай лишились мы России лучшей славы,

Морошки блюдечко — прощение твое.

Наташа милая. Ты радость и страданье.

Ты терн трагический меж пьяных роз венца,

И создано тобой чудесное преданье

О гордой гибели негордого певца.

Могила Баратынского

Я посетил величественный город,

Подземную, безмолвную столицу,

Где каждый дом украшен мавзолеем,

А мавзолей отягощен крестом.

Я проходил по мягкой меди листьев,

Влеклись глаза вдоль твердых барельефов.

И тлела мысль теплом и ломкой болью,

Священные встречая имена.

Но проходил, не замедляя шага.

Меня манил неогражденный камень,

Где иссечен великолепный профиль

Дорически-прекрасного певца.

О чистота всесовершенных линий,

Напрягшихся в певучем равновесьи,

О ясная и умная прохлада

В Финляндии зачатых Пропилей.

О счастьи скорбь, томление о Музе,

И мысли боль, и отягченный якорь,

Что подняли марсельские матросы, —

Все в ясности отпечатлелось тут.

Ермолов

Он откомандовал. В алмазные ножны

Победоносная упряталася шпага.

Довольно. Тридцать лет тяжелый плуг войны

Как вол упорная влекла его отвага.

Пора и отдохнуть. Дорогу молодым.

Немало думано и свершено не мало.

Чечня и Дагестан еще дрожат пред ним,

«Ермоловъ» выбито на крутизнах Дарьяла.

И те же восемь букв летучею хвалой

В Кавказском Пленнике сам Пушкин осеняет.

Чего еще? Теперь Ермолов пьет покой,

В уединении Ермолов отдыхает.

И злость безвластия лишь раз его ожгла

И птицы старости ему лишь раз пропели,

Когда июльским днем с Кавказа весть пришла

О том, что Лермонтов застрелен на дуэли.

Он хрустнул пальцами и над столом поник,

Дыбились волоса, и клокотали брови,

А ночью три строки легло в его дневник:

«Меня там не было; я бы удвоил крови.

Убийцу сей же час я бы послал в поход,

В передовой огонь, в дозоры и патрули,

Я по хронометру расчислил бы вперед,

Как долго жить ему до справедливой пули».

«Сижу, окутан влажной простынею…»

Сижу, окутан влажной простынею.

Лицо покрыто пеною снеговой.

И тоненьким стальным сверчком стрекочет

Вдоль щек моих источенная бритва.

А за дверьми шумит базар старинный,

Неспешный ветер шевелит солому,

Алеют фески, точно перец красный,

И ослик с коробами спелой сливы

Поник, и тут же старичок-торговец

Ленивое веретено вращает.

Какая глушь. Какая старь. Который

Над нами век проносится? Ужели

В своем движении повторном время

Все теми же путями пробегает?

И вдруг цырульник подает мне тазик,

Свинцовый тазик с выемчатым краем,

Точь-в-точь такой, как Дон-Кихот когда-то

Взял вместо шлема в площадной цырульне.

О нет. Себя не повторяет время.

Пусть все как встарь, но сердце внове немо:

Носильщиком влачит сухое бремя,

Не обретя мечтательного шлема.

Content

Георгий Шенгели
ИЗРАЗЕЦ

«Ты помнишь день…»

Надпись на статуе

Поэту

«Окном охвачены лиловые хребты…»

Поединок роковой

«Плитный двор пылает в летнем полдне…»

«Вон парус виден…»

«Встало утро сухо-золотое…»

«Лес темной дремой лег в отеках гор…»

«Закрыв глаза, пересекаю брег…»

Поэтам

Державин

Надпись на томике Пушкина

«…Никитские ворота…»

Натали

Могила Баратынского

Ермолов

«Сижу, окутан влажной простынею…»