Кристофер Мур

Грязная работа

Christopher Moore

A Dirty Job

© 2006 by Christopher Moore

© Максим Немцов, перевод, 2008, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

* * *

Эта книга посвящается Патрише Мосс, которая в своей смерти была так же щедра, как и в жизни, и работникам и волонтерам хосписов всего мира

Часть первая. Дела прискорбные

Гильгамеш! Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Боги, когда создавали человека, —

Смерть они определили человеку,

Жизнь в своих руках удержали.

Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,

Днем и ночью да будешь ты весел,

Праздник справляй ежедневно,

Днем и ночью играй и пляши ты!

Светлы да будут твои одежды,

Волосы чисты, водой омывайся,

Гляди, как дитя твою руку держит,

Своими объятьями радуй подругу —

Только в этом дело человека!

“Эпос о Гильгамеше”[1]

1. Коль я за Смертью не зашел, Она пришла за мной…

Чарли Ашер ходил по земле, как муравей по воде: малейший неверный шаг – и его засосет в глубины. Благословенный воображением бета-самца, в жизни он по большей части вглядывался в будущее, дабы успеть засечь, каким манером мир сговаривается его прикончить. Его самого; Рейчел; а теперь и новорожденную Софи. Но, невзирая на всю внимательность, паранойю, беспрестанную суету с того дня, когда Рейчел выписала на тесте беременности синюю полоску, и заканчивая тем днем, когда Рейчел вкатили в послеродовую палату Больницы имени Св. Франциска, – Смерть все-таки вкралась.[2]

– Она не дышит, – сказал Чарли.

– Отлично она дышит, – ответила Рейчел, поглаживая кроху по спинке. – Хочешь подержать?

В тот день Чарли уже подержал младенца Софи несколько секунд – и поспешно вручил медсестре, заявив, что пальчики на руках и ногах должен считать более квалифицированный специалист. Сам он пересчитал дважды и оба раза дошел до двадцати одного.

– Все делают вид, будто ничего особенного не про-исходит. Мол, все будет прекрасно, если у ребенка минимум десять пальцев на руках и десять на ногах. А вдруг лишние? А? Неучтенка с пальчиками? Что, если у ребенка хвост?

(Чарли был уверен, что в шесть месяцев опознал хвост на сонограмме. Пуповина, щас! Распечатку он сохранил.)

– У нее нет хвоста, мистер Ашер, – терпеливо сказала сестра. – И пальцев десять и десять, мы всё проверили. Может, вам пойти домой отдохнуть?

– Я все равно ее люблю, даже с лишним пальчиком на руке.

– Она вся – нормальная.

– Или ноге.

– Мистер Ашер, мы правда знаем, что делаем. У вас красивая здоровая девочка.

– Или с хвостиком.

Медсестра вздохнула. Она была приземиста, широка в кости, и на правой икре у нее сквозь медсестринский чулок виднелась татуированная змея. По четыре часа каждый рабочий день медсестра массировала недоношенных, продев руки в отверстия люцитового инкубатора, как будто в нем помещалась радиоактивная искра. Медсестра с ними разговаривала, ласково их увещевала, рассказывала, какие они особенные, и чувствовала, как внутри у них трепещут сердечки не больше свернутой в комок пары спортивных носков. И плакала над каждым, и верила, что слезами своими и касаньем переливает в их тельца капли своей жизни, – что вполне ее устраивало. Ей не жалко. Неонатальной медсестрой она работала уже двадцать лет и ни разу не повысила голос на свежего папашу.

– Черт бы вас подрал, нет у нее никакого хвостика, обалдуй! Ну сами посмотрите! – Медсестра отвернула одеяльце и нацелила попку младенца Софи на Чарли так, словно собиралась дать залп какашками оружейного класса такой мощи, что простодушному бета-самцу и не снилась.

Чарли отпрыгнул – вот вам поджарый и проворный тридцатник в чистом виде, – а затем, сообразив, что младенец не заряжен, огладил лацканы твидового пиджака жестом праведного негодования.

– Может, вы удалили его в родильном отделении, и мы так и не узнаем. – Сам-то наверняка он не знал. Из палаты его выдворяли сначала акушер-гинеколог, а под конец – сама Рейчел.

– Он или я, – произнесла она. – Кто-то из нас тут лишний.

В палате Чарли сказал Рейчел:

– Если ей удалили хвост, я хочу его забрать. Вдруг понадобится, когда она повзрослеет.

– Софи, твой папа вообще-то не спятил. Он просто пару дней не спал.

– Она смотрит на меня, – сказал Чарли. – Она смотрит на меня так, будто я на скачках спустил все деньги на колледж и перед тем, как пойти на физфак, ей придется идти на панель.

Рейчел взяла его за руку.

– Милый, я думаю, глаза у них так рано еще не фокусируются, а кроме того, ей рановато переживать, надо ли ей по пути на филфак заходить на панель.

– Физфак, – поправил Чарли. – В наши дни они взрослеют рано. К тому времени, как я разыщу ипподром, она может и вырасти. Господи, твои родители меня возненавидят.

– И что изменится?

– Другие поводы. Теперь я сделал их внучку шиксой.

– Она не шикса, Чарли. Мы это уже проходили. Она моя дочь, а потому – тоже еврей.

Чарли опустился на одно колено у кровати и двумя пальцами взял Софи за крохотную ручку.

– Прости папу, что сделал тебя шиксой. – Он поник головой, спрятав лицо в лощинке, где младенец смыкался с материнским боком. Рейчел провела ногтем по узкому лбу Чарли, очертив вдоль волос резкий разворот.

– Тебе надо поехать домой и выспаться.

Чарли пробормотал что-то в простыни. А когда поднял голову, в глазах его стояли слезы.

– Она теплая на ощупь.

– Она и есть теплая. Ей так положено. Она млекопитающая. Грудное вскармливание. Ты чего плачешь?

– Какие вы прекрасные, ребята. – Он разложил темные волосы Рейчел на подушке, одним длинным локоном обвил головку Софи и стал укладывать его в детский паричок. – И если волосы у нее не вырастут, это ни-чего. Была же такая сердитая лысая певица где-то в Ирландии – и ничего, симпатичная[3]. Если у нас будет хвостик, можно с него пересадить.

– Чарли! Иди домой!

– Твои родители скажут, что я во всем виноват. Что их лысая внучка шикса, на панели зарабатывает себе на физфак – и все из-за меня.

Рейчел схватила звонок с одеяла и воздела так, будто он подсоединен к бомбе.

– Чарли, если ты сейчас же не поедешь домой и не ляжешь спать, клянусь – я вызову сестру, и тебя отсюда вышвырнут.

Говорила она строго, но при этом улыбалась. Чарли нравилось смотреть, как она улыбается, – он всегда это любил: одновременно походило на одобрение и дозволение. Дозволение быть Чарли Ашером.

– Ладно, поеду. – Он пощупал ей лоб. – У тебя жар? Ты не устала, нет?

– Я только что родила, бабуин!

– Я просто беспокоюсь за тебя. – Он не был бабуином. Она упрекает его за хвостик Софи, потому и назвала бабуином, а не обалдуем, как все остальные.

– Миленький, езжай. Ну? А я немножко отдохну.

Чарли взбил подушки, проверил кувшин с водой, подоткнул одеяло, поцеловал Рейчел в лоб, поцеловал младенца в голову, взбил младенца, после чего стал поправлять цветы, присланные его матерью: лилию-звездочет вперед, подчеркнуть веточками бабьего ума…

– Чарли!

– Иду, иду. Господи. – В последний раз окинув палату взглядом, он попятился к двери. – Тебе привезти чего-нибудь из дому?

– Ничего не надо. По-моему, ты собрал весь комплект. Вообще-то, я думаю, огнетушитель мне уже не пригодится.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть…

– Иди! Я отдохну, доктор проверит Софи, а утром мы увезем ее домой.

– Что-то быстро.

– Так принято.

– Нужен еще пропан для походной печки?

– Попробуем сэкономить.

– Но…

Рейчел замахнулась звонком так, будто последствия будут суровы, если ее требованиям не пойдут на-встречу.

– Я тебя люблю, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, – ответил Чарли. – Вас обеих.

– Пока, папочка. – Кукловод Рейчел помахала ему ручонкой Софи.

К горлу Чарли подкатил комок. Никто раньше не звал его “папочкой” – даже куклы. (Он, правда, однажды за сексом осведомился у Рейчел: “Кто твой папочка?” – на что она ответила: “Сол Голдстин”, отчего на неделю Чарли стал импотентом и у него возникли разно-образные вопросы, задавать которые не очень хотелось.)

Чарли попятился из комнаты, ладонью прикрыл за собой дверь, затем направился по коридору и мимо стола, из-за которого неонатальная медсестра со змеей на ноге косвенно ему улыбнулась.

Чарли ездил на минифургоне-шестилетке, унаследованном от отца вместе с лавкой старья и зданием, где та располагалась. В минифургоне всегда попахивало пылью, нафталином и по́том, несмотря на целый лес благоухающих рождественских елочек, которые Чарли развешивал по всем крючкам, ручкам и выступам в салоне. Он открыл дверцу, и его омыл аромат нежеланного – этим товаром и торгуют старьевщики.

Не успев даже вставить ключ в зажигание, Чарли заметил компакт-диск Сары Маклахлан[4] на пассажирском сиденье. Да, Рейчел его будет не хватать. Ее любимый диск – а она приходит в себя после родов без него; такого Чарли не потерпит. Он схватил диск, закрыл фургон и кинулся обратно в палату.

К его облегчению, медсестра покинула свой пост, а потому Чарли не пришлось выдерживать ее ледяной укоризненный взгляд – ну, во всяком случае, он рассчитывал на лед укоризны в этом взгляде. Мысленно подготовил краткую речь о том, что хороший муж и отец предугадывает нужды и потребности жены, а это, в свою очередь, означает и доставку ей музыки… Ладно, речь пригодится и на обратном пути, если его окатят ледяной укоризной.

Дверь в палату он открыл медленно, чтобы не испугать жену. Он предвкушал ее теплую улыбку неодобрения, но Рейчел, судя по всему, спала – а у кровати ее стоял очень высокий черный человек, одетый в мятно-зеленое.

– Что вы тут делаете?

Человек в мятно-зеленом, вздрогнув, обернулся.

– Вы меня видите? – Он ткнул в свой шоколадного цвета галстук, и Чарли – всего лишь на секунду – вспомнил тоненькие мятные пастилки, которые кладут на подушки в тех отелях, что получше.

– Конечно, вижу. Что вы тут делаете?

Чарли подступил ближе к кровати Рейчел, поместив себя между незнакомцем и своей семьей. Младенца Софи черный дылда, похоже, заворожил.

– Это нехорошо, – сказал Мятный.

– Вы ошиблись палатой, – произнес Чарли. – Уходите отсюда. – Он потянулся назад и потрепал Рейчел по руке.

– Это очень и очень нехорошо.

– Сэр, моя жена пытается заснуть, а вы ошиблись палатой. Уйдите, пожалуйста, пока я…

– Она не спит, – сказал Мятный. Голос его был мягок и звучал немного по-южному. – Простите.

Чарли повернулся и посмотрел на Рейчел, рассчитывая увидеть ее улыбку, услышать, как она велит ему успокоиться, но глаза жены были закрыты, а голова скатилась с подушки.

– Милая? – Чарли выронил диск и бережно потряс жену. – Милая?

Младенец Софи заплакала. Чарли пощупал лоб Рейчел, взял ее за плечи и потряс сильнее.

– Милая, проснись. Рейчел. – Он приложил ухо к ее сердцу – и ничего не услышал. – Сестра! – Пошарил по постели и схватил звонок, выпавший на одеяло. – Сестра! – Он заколотил по кнопке, затем развернулся к человеку в мятно-зеленом. – Что здесь…

Тот исчез.

Чарли выбежал в коридор, но там никого не было.

– Сестра!

Через двадцать секунд явилась медсестра со змеей на ноге, а еще через тридцать – бригада реаниматоров со своей экстренной каталкой.

Медицина оказалась бессильна.

2. Тонкая грань

У новой скорби тонкая грань, она режет нервы, отсекает реальность – острое лезвие милосердно. Лишь со временем, когда оно затупляется, приходит подлинная боль.

Поэтому Чарли едва ли осознавал, как вопил в больничной палате Рейчел, как ему кололи успокоительное, как в тот первый день все окутывала пленкой электризованная истерия. После – воспоминания из прогулки лунатика, сцены, снятые из глазницы зомби: он, живой труп, пробирается сквозь объяснения, обвинения, приготовления и церемонию.

– Это называется тромбоэмболией сосудов головного мозга, – сказал ему врач. – При родах в ногах или почечной лоханке образуется сгусток, затем он перемещается в мозг и перекрывает кровоток. Очень редко, но случается. Медицина бессильна. Если бы даже реаниматоры сумели ее оживить, ущерб для мозга был бы обширен. Боли она не почувствовала. Вероятно, ей просто захотелось спать, и она скончалась.

Чтобы не закричать, Чарли прошептал:

– Человек в мятно-зеленом! Он ей что-то сделал. Он что-то ей вколол. Он там был, он знал, что она умирает. Я его видел, когда вернулся с диском.

Ему показали пленки службы безопасности, и все – медсестра, врач, администраторы и юристы – посмотрели черно-белые кадры: вот Чарли выходит из палаты Рейчел, вот пустой коридор, вот Чарли возвращается в палату. Никакого черного дылды в мятно-зеленом. Даже компакт-диск не нашли.

Недосып, сказали все. Галлюцинации, вызванные измождением. Травма. Ему дали что-то для сна, что-то от тревожности, что-то от депрессии и отправили домой с малюткой-дочерью.

Когда на второй день Рейчел отбормотали и похоронили, малютку Софи держала на руках Джейн, старшая сестра Чарли. Он не помнил, как выбирал гроб, как все улаживал. Больше походило на сон сомнамбулика: взад-вперед шаткими призраками перемещались ее родственники в черном, извергая малоадекватные клише соболезнований:

– Нам очень жаль. Она была так молода. Какая трагедия. Если мы чем-то можем помочь…

Отец и мать Рейчел обнимали Чарли, соприкасаясь с ним головами в вершине треножника. Сланцевый пол похоронного зала был испятнан их слезами. Всякий раз, когда плечи тестя сотрясались от рыданий, сердце Чарли разрывалось вновь. Сол сжал лицо зятя ладонями и сказал:

– Ты не представляешь, потому что я не представляю.

Но Чарли представлял, ибо он был бета-самцом и на нем лежала проклятая печать воображения; он представлял, потому что потерял Рейчел, а теперь у него дочь – эта крохотная незнакомка, что спит у его сестры на руках. Он представлял, как и ее забирает человек в мятно-зеленом.

Чарли посмотрел на пол в пятнах от слез и сказал:

– Вот почему большинство похоронных залов застелено коврами. А то кто-нибудь поскользнется.

– Бедный мальчик, – произнесла мать Рейчел. – Мы, разумеется, посидим с тобой шиву.

Чарли пробрался через зал к сестре; на той был его двубортный костюм из темно-серого габардина в тонкую полоску, и от сочетания суровой прически поп-звезды восьмидесятых и младенца в розовом одеяльце сестра смотрелась не столько андрогинной, сколько попутанной. Чарли считал, что на ней костюм сидит гораздо лучше, чем на нем, но все равно могла бы и спросить разрешения.

– Я так не могу, – сказал он. И дал себе рухнуть вперед, пока отступающий клин его темных волос не уперся в ее склеенный гелем платиновый чубчик имени “Стаи чаек”[5]. Ему казалось, что для скорби это лучшая поза – вот так бодаться: вроде как пьяно стоишь у писсуара и падаешь, пока не воткнешься головой в стену. Отчаяние.

– Ты отлично держишься, – сказала Джейн. – Так редко у кого получается.

– Что такое, нахуй, “шива”?

– Мне кажется, это такой индусский бог со всякими руками.

– Что-то не то. Голдстины собираются со мной на нем сидеть.

– Рейчел что, не научила тебя быть евреем?

– Я не обращал внимания. Думал, у нас еще есть – время.

Джейн переместила малютку Софи в позу мяча в руке полузащитника, а свободную ладонь положила Чарли на загривок.

– У тебя все будет хорошо, братишка.

– Семь, – сказала миссис Голдстин. – “Шива” означает “семь”. Раньше мы сидели семь дней, оплакивали покойных, молились. Так делали ортодоксы, теперь же большинство сидит всего три.

Шиву они сидели в квартире Чарли и Рейчел, выходившей на линию канатной дороги на углу Мейсон и Вальехо. Здание это – четырехэтажное, эдвардианское (архитектурно – не вполне кутюр роскошной викторианской куртизанки, но все равно вульгарных оборок и хлама довольно, чтобы наскоряк оприходовать морячка в переулке) – построено было после того, как землетрясение и пожар 1906 года смели с лица земли целый район, ныне ставший Северным пляжем, Русским холмом и Китайским кварталом. Когда четырьмя годами ранее умер отец, Чарли и Джейн унаследовали здание вместе с лавкой старья, занимавшей первый этаж. Чарли достались дело, просторная спаренная квартира, где прошло их детство, и стоимость содержания развалюхи, а Джейн – половина дохода от аренды и одна из квартир на верхнем этаже с видом на мост Бей-бридж.

По распоряжению миссис Голдстин все зеркала в доме затянули черной тканью, а на кофейный столик посреди гостиной водрузили здоровенную свечу. Сидеть полагалось на низких скамеечках или подушках, в доме ни того ни другого не нашлось, поэтому Чарли впервые после смерти Рейчел спустился в лавку за чем-нибудь подходящим. Из кладовой за кухней черная лестница вела на склад, где Чарли среди ящиков товара, который еще предстояло рассортировать, оценить и вынести в лавку, устроил себе кабинет.

Внутри было темно, если не считать того света, что сочился в витрину от уличных фонарей на Мейсоне. Чарли остановился у подножия лестницы, не снимая руки с выключателя, – просто смотрел. Среди полок с безделушками и книгами, башен старых радиоприемников, вешалок с одеждой – все темное, сплошь бугристые тени во мраке – что-то тлело красным, чуть ли не пульсировало, словно бились сердца. На вешалках – свитер, в горке с антиквариатом – фарфоровая лягушка, у самой витрины – старый поднос “Кока-Кола”, пара башмаков. Все это рдело.

Чарли щелкнул выключателем, флуоресцентные трубки зажглись, сперва помигав, жизнью, и вся лавка осветилась. Красное сияние погасло.

– Таааак, – сказал себе Чарли – спокойно сказал, точно теперь все было в полном порядке. Выключил свет. Горящая красная хрень. На стойке неподалеку тускло светилась латунная визитница, отлитая в виде американского журавля. Секунду Чарли к ней присматривался – просто убедиться, что на нее не падает жуткий – отсвет какого-нибудь красного фонаря сна-ружи. Шагнул в темную лавку, вгляделся в латунного журавля пристальнее, склонив голову набок. Не-а, красным явно пульсировала сама латунь. Чарли развернулся и рванул вверх по лестнице изо всех сил.

Влетев в кухню, он едва не сшиб Джейн, которая нежно укачивала малютку Софи на руках, что-то ей при этом тихонько воркуя.

– Что? – спросила Джейн. – Я же знаю, у тебя внизу валяются какие-то здоровые подушки.

– Не могу, – ответил Чарли. – Я удолбался. – И он рухнул на холодильник так, словно брал его в заложники.

– Я принесу. На, подержи ребенка.

– Не могу, я обдолбан. У меня галлюцинации.

Джейн разместила младенца в изгибе правой руки, а левой обняла младшего брата за плечи.

– Чарли, ты принимаешь антидепрессанты и успокоительные, а не трескаешь кислоту. Посмотри – вокруг, здесь же все на чем-нибудь сидят. – Чарли – послушно – выглянул в кухонный проход: женщины в черном, большинство – средних лет или старше, качают – головами, мужчины держатся стоически, рассредоточились по периметру гостиной, у каждого в руках – по солидному стакану, все пялятся в пространство. – Видишь, всем пиздец.

– А маме? – Чарли показал подбородком на мать, выделявшуюся из прочих седовласых дам в трауре. Она была обвешана серебряными украшениями навахо и так загорела, что, делая глоток “старомодного”[6], вся будто утекала в стакан.

– Маме особенно, – ответила Джейн. – Схожу по-ищу, на чем сидеть шиву. Не знаю, почему нельзя на диване. Бери дочь.

– Не могу. Мне доверять ее не стоит.

– Бери, сука! – рявкнула Джейн прямо в ухо брату – но как бы шепотом. Между ними уже давно решилось, кто в доме альфа-самец, – им был не Чарли. Джейн сунула ему в руки малютку и направилась к лестнице.

– Джейн, – воззвал к ее спине брат. – Ты там оглядись, перед тем как зажигать свет. Может, какую жуть заметишь.

– Ну да. Жуть.

Джейн оставила Чарли в кухне – он внимательно осматривал дочь: ну, может, голова чуть продолговатая, а так немножко похожа на Рейчел.

– Твоя мамочка любила тетю Джейн, – сообщил он малютке. – Они вместе разбивали меня в “Риск”… и в “Монополию”… и в спорах… и на кухне у плиты. – Спиной он сполз по холодильнику на пол, уселся, раскинув ноги, и зарылся лицом в одеяльце Софи.

В темноте Джейн шваркнулась лодыжкой о деревянный ящик со старыми телефонами.

– Да это просто дурь какая-то, – сказала она себе и щелкнула выключателем. Никакой жути. Затем – потому что Чарли бывал кем угодно, только не психом – опять выключила свет: ничего не пропустила? – Жуть, ага.

Никакой жути в лавке не наблюдалось – за исключением самой Джейн, которая стояла в торговом зале и потирала лодыжку. Но, не успев снова зажечь свет, Джейн заметила, как снаружи кто-то заглядывает в витрину – ладонями защищает глаза, чтобы пробиться взглядом сквозь отражения фонарей. Пьяный турист или бездомный, решила она. Прошла по темной лавке между минаретами комиксов и укрылась за вешалкой с пиджаками, откуда хорошо просматривалась витрина, вся в гроздьях дешевых фотоаппаратов, уставленная вазами, усыпанная ременными пряжками и прочим барахлом, кое Чарли почитал достойным покупательского – интереса, но не достойным того, чтобы раскокать стекло и стибрить.

Мужик был вроде высок ростом и не бездомен – одет прилично, только отчасти монотонно, в светлое. Джейн показалось – в желтое, но под уличными фонарями не угадаешь. Может, и светло-зеленое.

– Мы закрыты, – сказала она громко, чтоб ее услышали сквозь стекло.

Человек снаружи оглядел всю лавку, но Джейн не – заметил и отошел от окна. И впрямь дылда. Очень дылда. Свет поймал линию его скулы, когда он повернулся. А кроме того, очень худ и до крайности черен.

– Я ищу хозяина, – сказал дылда. – Надо ему кое-что показать.

– В семье горе, – ответила Джейн. – Мы будем закрыты всю неделю. Можете прийти через неделю?

Дылда кивнул, оглядывая всю улицу слева и справа. Качнулся на одной ноге, будто собирался задать стрекача, но все время останавливал себя – как спринтер, напрягшийся у стартовой колодки. Джейн не шелохнулась. На улице всегда кто-нибудь есть, к тому же еще даже не слишком поздно, только мужик все равно какой-то дерганый.

– Послушайте, если вам нужно что-нибудь оценить…

– Нет, – оборвал он. – Нет. Просто передайте ему, что она… нет, скажите, пусть ждет бандероли почтой. Пока не знаю, когда придет.

Джейн сама себе улыбнулась. У мужика что-то есть – брошка, монета, книга, – и штуковина эта, считает мужик, принесет ему какие-никакие деньги; выкопал, наверное, в бабушкином чулане. Такое Джейн видела десятки раз. Ведут себя при этом так, словно отыскали потерянный город Эльдорадо, – приходят, запрятав вещицу под курткой или обернув в тысячу слоев папиросной бумаги и обмотав клейкой лентой. (Чем больше ленты, как правило, тем никчемнее оказывается предмет, – наверное, соотношение можно рассчитать по какой-нибудь формуле.) В девяти случаях из десяти – наверняка дрянь. Джейн наблюдала, как отец искусно пытался не обидеть такого клиента и мягко низвести его до разочарования, убедить, что от воспоминаний вещь бесценна и он, презренный старьевщик, даже не станет пытаться ее оценить. Чарли же просто говорил им, что ничего не понимает в брошках, монетах или что у них там, и за дурными известиями отправлял к кому-нибудь другому.

– Ладно, передам, – сказала Джейн из укрытия пиджаков.

На этом дылда удалился огромными шагами богомола, скрылся с глаз. Джейн пожала плечами, отошла от – витрины и зажгла свет, после чего нырнула за подушками в кучи старья.

Заведение было немаленькое, оно занимало – почти весь нижний этаж здания, к тому же порядка здесь не наблюдалось почти никакого, ибо каждая система, разработанная Чарли, через пару недель рушилась под собственной тяжестью, и в сухом остатке выходило не лоскутное одеяло благоустройства, а заросший сад несочетаемых куч. Лили, девушка-готка со свекольными волосами, работавшая у Чарли три дня в неделю, говорила, что если им вообще удается здесь что-либо находить, это просто лишнее доказательство теории хаоса, – после чего, бормоча себе под нос, удалялась в переулок курить гвоздичную папироску и прозревать Бездну. (Хоть Чарли как-то и заметил, что эта самая Бездна до ужаса напоминает обычный мусорный контейнер.)

Навигация по проходам заняла у Джейн минут десять; она отыскала три подушки, вроде бы широкие и толстые, в самый раз для сидения шивы, а вернувшись в квартиру, брата своего обнаружила на полу – тот свернулся зародышем вокруг малютки Софи и спал. Остальные плакальщики совершенно о нем забыли.

– Эй, обалдуй. – Носком она потыкала ему в плечо, и Чарли перевернулся на спину, не выпустив из рук младенца. – Эти сойдут?

– Ты видела свет?

Джейн уронила подушки на пол.

– Чего?

– Свет. Красный. Ты видела в лавке такое, что светилось бы – ну как бы пульсировало красным?

– Нет. А ты?

– Вроде как видел.

– Бросай.

– Что?

– Колеса. Давай их сюда. Очевидно, они гораздо лучше, чем ты меня уверял.

– Но ты же сама сказала, что это просто успокоительные.

– Бросай колеса. Я присмотрю за ребенком, пока ты шивишься.

– На колесах ты не можешь присматривать за моей дочерью.

– Это ничего. Сдавай короеда и иди сиди.

Чарли передал младенца Джейн.

– Маму тоже близко не подпускай.

– Без колес – не смогу.

– Они в аптечке. Нижняя полка в ванной.

Он теперь сидел на полу, растирая лоб так, словно хотел натянуть кожу на свою боль. Сестра пихнула его коленом в плечо.

– Эй, братишка, ты меня извини, ну? Само собой, ну?

– Ну. – Слабенькая улыбка.

Она подняла малышку повыше и взглянула на нее с обожанием, как Богоматерь.

– Что скажешь? Мне такое тоже надо, а?

– Можешь мою одалживать, когда понадобится.

– Не-а, мне бы своего. Мне и так уже стыдно, что я у те-бя жену одалживала.

– Джейн!

– Шутка! Господи. Иногда ты такой задрот. Иди сиди шиву. Иди. Иди. Иди.

Чарли собрал подушки и отправился в гостиную скорбеть вместе с родней; он нервничал, – потому что помнил единственную молитву – “День прошел. Иду ко сну”[7], – только не был уверен, получится ли растянуть ее на три дня.

Про дылду из лавки Джейн рассказать забыла.

3. Под автобусом номер сорок один

Из дому Чарли вышел только через две недели – добрел до банкомата на авеню Колумба, где впервые и убил человека. Орудием убийства он избрал автобус сорок первого маршрута, шедший от автовокзала “Транс-Бей”, по Бей-бридж и к Пресидио мимо моста Золотые Ворота. Если вы нацелились попасть под автобус в Сан-Франциско, выбирайте сорок первый: с хорошей точностью, вид на мост у вас будет замечательный.

В то утро Чарли вообще-то не собирался никого убивать. Он намеревался раздобыть двадцаток для кассы в лавке, проверить баланс, ну и, может, захватить в гастрономии белой горчицы. (Черную он не переваривал. Черная горчица – это приправа, равносильная затяжным прыжкам с парашютом, годится для профессиональных гонщиков и серийных убийц, а Чарли для остроты жизни вполне хватало прекрасных – образцов английской белой.) После похорон друзья и родственники оставили в холодильнике Чарли гору мясной нарезки – ею он и питался эти две недели, однако теперь сохранились только ветчина, темный ржаной хлеб и готовая молочная смесь “Энфамил”, а без белой горчицы все это было невыносимо. Желтоватый пластиковый горшочек он раздобыл, и теперь, когда горчица лежала в кармане пиджака, Чарли стало как-то надежнее. Но парня сбил автобус, и она совершенно вылетела у Чарли из головы.

Стоял теплый октябрьский день, воздух над городом по-осеннему смягчился, летний туман прекратил свои неуклонные ежеутренние поползновенья из Залива, а ветерка дуло ровно столько, что несколько яхт, рассы́павшихся по водной глади, выглядели так, словно позировали для художника-импрессиониста. Ту долю секунды, за которую парень сообразил, что его давят, он, быть может, и не радовался такому событию, но лучше денька для смерти все равно бы не выбрал.

Жертву звали Уильям Крик. Тридцать два года, работал рыночным аналитиком в финансовом районе, куда и направлялся в то утро, когда решил остановиться у банкомата. На нем был легкий шерстяной костюм и кроссовки, а полуботинки для работы болтались под мышкой в кожаной сумке на ремне. Из бокового кармана высовывалась ручка складного зонтика, она-то и привлекла внимание Чарли – по виду сделана под ореховый кап, но пылала тускло-красным, будто ее раскалили в кузнице.

Чарли стоял в очереди к автомату, стараясь не замечать, стараясь выглядеть незаинтересованным, – но не пялиться не мог. Она, блядский ужас, пылает, не-ужели никто не видит?

Суя карточку в банкомат, Уильям Крик глянул через плечо, перехватил упорный взгляд Чарли и попробовал силой воли растопырить полы пиджака в огромные крылья ската-манты, чтобы Чарли не увидел, какой код он вводит. Потом выхватил из автомата кар-точку, – собрал отхаркнутую наличку, повернулся и быстро зашагал прочь, к перекрестку.

Чарли не выдержал. Ручка зонтика запульсировала красным, как трепетное сердце. Когда Крик дошел до самого бордюра, Чарли окликнул его:

– Простите. Прошу прощения, сэр. – Крик обернулся, и Чарли сказал: – Ваш зонтик…

В то же мгновенье, миновав перекресток Колумба и Вальехо, к остановке со скоростью около тридцати пяти миль в час подкатывал сорок первый автобус. Крик глянул на сумку у себя под мышкой, и пятка его кроссовки столкнулась с бордюром. Он стал терять равновесие – какой день ни возьми, все мы тоже так умеем: идем, скажем, по городу, споткнемся о неровность тротуара и для равновесия делаем пару быстрых шажков. Но Уильяму Крику удался лишь один. Шажок назад. С тротуара.

Тут уж пилюлю никак не подсластить, правда? Сорок первый долбанул его прежестоко. Добрых пятьдесят футов летел Уильям Крик по воздуху, пока не вписался в заднее стекло “СААБа” наподобие огромного габардинового мешка с мясом, после чего отскочил на мостовую и начал истекать разными жидкостями. Пожитки его – сумка, зонтик, золотая заколка для галстука, часы “ТАГ-Хойер” – поскакали по улице, – рикошетом – отлетая от шин, ботинок, крышек люков, и что-то упокоилось, преодолев чуть ли не квартал.

Чарли стоял на обочине, стараясь продышаться. Он слышал какой-то писк, словно кто-то дул в свисток детского паровоза, а больше не слышал ничего, и тут на него кто-то налетел. Чарли понял, что ритмично поскуливает сам. Парня – парня с зонтиком – только что стерло с лица земли. Понабежал народ, люди столпились вокруг, человек десять что-то рявкали в мобильники, водитель автобуса едва не расплющил Чарли, несясь по тротуару к луже крови. Чарли качнулся за ним следом.

– Я просто хотел спросить у него…

На Чарли никто не смотрел. Сестра так его убеждала выйти из квартиры, он наконец собрался с духом – и вот на́ тебе?

– Я просто хотел сказать ему, что у него зонтик горит, – произнес Чарли, словно оправдываясь перед обвинителями. Хотя вообще-то его никто не обвинял. Все бежали мимо – кто-то к телу, кто-то прочь, – и Чарли пихали, затем озирались, точно столкнулись не с человеком, а с сильным сквозняком или призраком. – Зонтик, – сказал Чарли, ища глазами вещественное доказательство. И тут заметил его – почти на следующем перекрестке: зонтик лежал в кювете и по-прежнему пульсировал красным, как перегорающая неоновая вывеска. – Вон! Видите! – Однако люди собрались широким полукругом возле мертвого тела, все прижимали руки ко рту, и никто не обращал внимания на перепуганного задохлика, который у них за спиной нес какую-то околесицу.

Чарли пробился сквозь толпу к зонтику, ему очень хотелось удостовериться, а происшедшим его ушибло так, что он даже не испугался по-настоящему. Когда до зонтика оставалось шагов десять, он осмотрелся, прежде чем ступить на проезжую часть, – не едет ли еще какой-нибудь автобус. Снова к зонтику он обратил свой взор как раз в тот миг, когда из ливнестока змеей скользнула хрупкая черная рука, схватила зонтик и утащила под землю.

Чарли попятился, озираясь: заметил ли кто-нибудь еще то, что заметил он, но никто ничего не заметил. Никто даже взглядом с ним не встретился. Мимо протрусил полицейский, и Чарли успел схватить его за рукав, но, когда полицейский развернулся, глаза у него распахнулись в смятении, которое тут же сменилось на достоподлинный ужас. Чарли его отпустил.

– Извините, – пробормотал он. – Простите. Я вижу, вам работать надо… простите.

Полицейский содрогнулся и стал проталкиваться сквозь толпу зевак к искалеченному телу Уильяма – Крика.

Чарли побежал – через Колумба, по Вальехо, пока сопение и бой сердца в ушах не заглушили собой уличный шум. До лавки оставался всего квартал, и тут его накрыла громадная тень, будто от низколетящего самолета или гигантской птицы, и позвоночник у Чарли завибрировал. Он опустил голову, заработал руками и свернул за угол Мейсон как раз в тот миг, когда мимо проезжал вагончик канатной дороги, набитый улыбчивыми туристами, смотревшими прямо сквозь него. Он поднял взгляд – лишь на секунду, – и ему помстилось, будто в вышине что-то исчезает прямо над шестиэтажным викторианским домом через дорогу; тут он и влетел к себе в лавку.

– Эй, босс, – сказала Лили. Ей было шестнадцать – бледная, тяжеловатая в корме: ее формы взрослой женщины еще не окончательно перетекли от детского жирка к деторождению. Сегодня волосам ее выпал лавандовый окрас и выглядели они как шлем домохозяйки пятидесятых в целлофановой пастели пасхальной корзинки.

Чарли согнулся, опершись на горку с антиквариатом у двери, и глубокими задышливыми глотками хватал затхлый дух старья.

– По – моему – я – сейчас – кого – то – убил, – рывками вытолкнул он из себя.

– Отлично, – ответила Лили, игнорируя как информацию, так и манеру ее преподнесения. – Нам нужна мелочь для кассы.

– Автобусом, – произнес Чарли.

– Звонил Рей, – сообщила Лили. Рей Мейси был вторым служащим Чарли – тридцатидевятилетний холостяк с нездоровым отсутствием границ между интернетом и реальностью. – Он летит в Манилу знакомиться с любовью всей его жизни. Некоей Мисс ДавноТебяЛюблю. Рей убежден, что им на роду написано быть вместе.

– В стоках что-то было, – сказал Чарли.

Лили осмотрела царапину на черном лаковом ногте.

– Поэтому я сачкую, чтоб его подменить. Я это во-обще делаю с тех пор, как ты… э-э… не с нами. Мне нужна записка.

Чарли выпрямился и добрался до стойки.

– Лили, ты слышала, что я сказал?

Он схватил ее за плечи, но она выкрутилась из его хватки.

– Ай! Блядь. Отвянь, Ашер, садист уродский, у меня там новая татуха. – Она двинула его в локоть – больно – и попятилась, растирая себе плечо. – Слышала, слышала. Хватит шизовать, сильвупле. – В последнее время Лили, после того как отрыла в стопке подержанных книг на складе “Цветы зла” Бодлера, обильно пересыпала свою речь французскими выражениями. “Франсэз лучше выражает глубинную нуарность моего экзистанса”, как она выразилась однажды.

Обеими руками – чтобы не тряслись – Чарли оперся о стойку, после чего заговорил медленно и подчерк-нуто. Будто беседовал с человеком, для которого английский – неродной:

– Лили, у меня как бы очень плохой месяц, и я ценю, что ты жертвуешь своим образованием ради того, чтобы приходить сюда и отчуждать от меня клиентов, но если ты не сядешь и не проявишь ко мне, блядь, немножко человеческого сочувствия, придется тебя уволить.

Лили села на хромово-виниловый табурет из закусочной, стоявший за кассой, и отвела от глаз лавандовую челку.

– Значит, ты хочешь, чтобы я внимательно выслушала твое признание в убийстве? Все записала, может, даже достала с полки старый кассетник и зафиксировала на пленке? Ты утверждаешь, будто, пытаясь не обращать внимания на твое очевидное расстройство от горя, о чем впоследствии я вынуждена буду сообщить полиции и таким образом понести личную ответственность за отправку тебя в газовую камеру, – я тем самым проявляю черствость?

Чарли содрогнулся.

– Господи, Лили. – Ее зловещие скорострельность и прицельность неизменно его изумляли. Во всем зловещем она была чем-то вроде вундеркинда. Но имелась и светлая сторона: крайняя мрачность ее мировосприятия подсказывала Чарли, что в газовую камеру он, вероятно, все-таки не отправится. – Это было не такое убийство. За мной что-то следило, и…

– Молчанье! – Лили простерла руку. – Мне лучше не являть корпоративный дух через посредство предания своей фотографической памяти всех подробностей твоего отвратительного преступления, дабы не пришлось вспоминать потом в суде. Давай я просто скажу, что видела тебя, но для человека, у которого шарики за ролики заехали, ты выглядел вполне нормально.

– У тебя нет фотографической памяти.

– А вот и есть, и это мое проклятье. Никак не могу забыть тщеты…

– За последний месяц ты минимум восемь раз забыла вынести мусор.

– Я не забыла.

Чарли поглубже вдохнул: привычность спора с Лили как-то даже успокаивала.

– Тогда ладно. Чур, не подглядывать – какая на тебе сегодня рубашка? – Он воздел бровь, словно тут-то Лили и поймал.

Девушка улыбнулась, и на какую-то секунду Чарли разглядел, что она просто мелкая пацанка, довольно хорошенькая и оттяжная под всем этим своим злобным гримом и прихватами.

– Черная.

– Удачное совпадение.

– Ты же знаешь, я ношу только черное. – Она ухмыльнулась. – Хорошо, что про цвет волос не спросил. Я только сегодня утром поменяла.

– Знаешь, это вредно. В краске токсины.

Лили приподняла на голове лавандовый парик, под которым обнажился коротко обрезанный свекольный ежик, затем опустила на место.

– Я вся натуральная. – Она встала и похлопала по сиденью табурета: – Сядь, Ашер. Исповедуйся. Наскучь мне.

Лили облокотилась на стойку и со всем – вниманием склонила голову набок, однако с темной подводкой глаз и лавандовой прической больше смахивала на марионетку с порванными нитями. Чарли обошел стойку и сел на табурет.

– В общем, стою просто в очереди за этим парнем, Уильямом Криком, и вижу, что зонтик у него рдеет…

И Чарли изложил ей всю историю – и про зонтик, и про автобус, и про руку в ливнестоке, и про бег домой наперегонки с темной тенью над крышами домов, – а когда закончил, Лили спросила:

– Так откуда ты знаешь, как его звали?

– А? – сказал Чарли. Столько ужасного произошло, столько неописуемо фантастического – и почему, почему нужно спрашивать именно об этом?

– Откуда ты знаешь, как его звали? – повторила Лили. – Ты же с ним даже словом не перебросился перед тем, как он кони двинул. Подсмотрел на чеке?

– Нет, я… – Он понятия не имел, откуда знает, как звали парня, только вот имя вдруг само написалось прямо у него в голове здоровенными печатными буквами. Он соскочил с табурета. – Мне надо идти, Лили.

И он ускакал на склад и запрыгал вверх по ступеням.

– Мне все равно записка для школы нужна, – крикнула ему вслед Лили, но Чарли уже несся по кухне, мимо обширной русской женщины, которая подкидывала на руках его малютку Софи, – прямо в спальню; а там схватил с тумбочки блокнот, который всегда лежал у телефона.

Его собственным угловатым почерком в блокноте значилось имя Уильяма Крика, а под ним – цифра 12. Чарли грузно опустился на кровать, держа блокнот в руке, словно пробирку со взрывчаткой.

У него за спиной раздалась тяжелая поступь миссис Корьевой – она зашла за ним следом в спальню.

– Мистер Ашер, что не такой? Вы бежил, как подпалённый медведь.

И Чарли – будучи бета-самцом, а за миллионы лет у них развился стандартный бета-ответ на все необъяснимое, – ответил:

– Они хотят моей смерти.

Когда в лавку вошел почтальон Стефан, Лили подправляла колер ногтей черным “Волшебным маркером”.

– Н’как-оно, Мгля? – спросил он, извлекая из сумки пачку корреспонденции. Сорокот, низенький, мускулистый и черный. Носил темные очки-обод, но почти неизменно сдвигал их к макушке, поверх волос, заплетенных в тугие початки. Лили к нему относилась неоднозначно. Он ей нравился, потому что называл ее Мгля – сокращение от Мглива Эльфокусс: под таким именем она получала в лавке всю почту; но поскольку Стефан был жизнерадостен, да и люди ему, похоже, нравились, Лили ему очень не доверяла. – Надо расписаться, – сказал он, протягивая электронный планшет, на котором она выцарапала “Шарль Бодлер” – с изысканным росчерком и даже не глянув.

Стефан шлепнул корреспонденцию на стойку.

– Опять одна работаешь? А где все?

– Рей на Филиппинах, у Чарли травма. – Она вздохнула. – Все бремя мира на моих плечах…

– Бедный Чарли, – сказал Стефан. – Говорят, хуже нет, чем вот так супружницу потерять.

– Ага, и это тоже. Сегодня у него травма, потому что он увидел, как на Колумбе парня задавило автобусом.

– Слыхал. Выкарабкается?

– Блядь, да откуда, Стефан, его же автобусом зада-вило. – Лили впервые оторвала взгляд от ногтей.

– Я в смысле – Чарли. – Стефан подмигнул, хотя посмотрели на него сурово.

– Ох, ну он же Чарли.

– Как мелкая?

– Очевидно, протекает вредоносными веществами. – Лили помахала у себя под носом “Волшебным маркером”, словно тот мог заглушить аромат дозревшего младенца.

– Значит, все хорошо, – улыбнулся Стефан. – На сегодня все. У тебя мне чего-нибудь есть?

– Вчера приняла красные виниловые платформы. Мужские, десятый размер[8].

Стефан коллекционировал винтажную одежду сутенеров семидесятых. И Лили полагалось отслеживать, что поступает в лавку.

– Высота?

– Четыре дюйма.

– Низковысотные, – произнес Стефан, как будто это все объясняло. – Ну бывай, Мгля.

Лили помахала ему на прощанье “Волшебным маркером” и принялась сортировать корреспонденцию. В основном счета, пара флаеров… а вот один толстый черный конверт – похоже, книга или каталог. Адресован Чарли Ашеру “попечением” магазина “Ашеровское старье”, а штемпель гласил, что отправлено это с Плутонова Брега Нощи[9], который, очевидно, располагался в каком-то штате на букву П. (Лили полагала географию не только смертельно скучной для ума, но и – в век интернета – совершенно излишней.)

Разве не вверено сие попечению “Ашеровского старья”? – рассуждала Лили. И разве она, Лили Мглива Эльфокусс, не сидит за стойкой, единственный работник – о нет, фактически управляющий вышеозначенным заведением, торгующим подержанным товаром? И разве не вправе она – нет-нет, разве не обязана она вскрыть конверт и избавить Чарли от раздражения при выполнении сей задачи? Вперед же, Эльфокусс! Судьба твоя предрешена, ну а если и не судьба, то уж наверняка отыщется благовидная отмазка, что на языке политики одно и то же.

Из-под прилавка она вытащила усыпанный драгоценностями кинжал (камни оценены в сумму, превышающую семьдесят три цента), взрезала конверт, вытащила книгу – и влюбилась.

Обложка была блестящей, как у детской книжки с картинками, а иллюстрация на ней изображала ухмыляющегося скелета с крохотными людишками, нанизанными ему на пальцы, – все они, похоже, веселились как никогда в жизни, будто наслаждались каким-нибудь аттракционом на карнавале, только в программу поездочки теперь входило пробитие зияющей дыры в груди. Праздник, а не картинка: много цветочков и леденцов, яркие краски, в духе мексиканских народных умельцев. Название – “Большущая-пребольшущая книга Смерти” – значилось поверху жизнерадостными буквами, сложенными из человеческих бедренных костей.

Лили открыла книгу на первой странице, к которой скрепкой была прицеплена записка:

Это должно все объяснить. Простите меня.

– МС

Лили отстегнула листик и раскрыла книгу на первой главе: “Итак, теперь вы Смерть: вот что вам потребуется”.

Ей же больше не потребовалось ничего. Это, весьма вероятно, наиклевейшая книжка, что вообще ей попадалась. И разумеется, боссу такое ни за что не оценить – особенно в его нынешнем состоянии обострившегося невроза. Лили сунула книжку в свой рюкзак, затем порвала записку и конверт на мелкие клочки и захоронила их на самом дне мусорной корзины.

4. Бета-самец в естественной среде обитания

– Джейн, – сказал Чарли, – события последних недель убеждают меня, что жизни в известном нам виде угрожают некие гнусные силы или люди – неопределимые, но оттого не менее подлинные. Не просто угрожают, а намерены расплести самую ткань нашего бытия.

– И поэтому я должна питаться белой горчицей?

Джейн сидела за стойкой в кухне у Чарли и ела коктейльные сосиски “Маленькие копчушки” из пачки, макая их в фирменный горшочек английской горчицы. Малютка Софи сидела на означенной стойке в этой своей штуковине – помеси детского автомобильного сиденья, плетеной колыбельки и шлема имперского штурмовика.

Чарли расхаживал по кухне, для вескости подчеркивая очевидные замечания взмахами сосиской.

– Во-первых, тот мужик в палате Рейчел, который таинственно исчез с пленок.

– Это потому, что его там и не было. Смотри, Софи нравится белая горчица, как тебе.

– Второе, – продолжал Чарли, невзирая на упорное равнодушие сестры, – все это барахло в лавке, что светилось, будто радиоактивное. Не суй это ей в рот.

– О боже мой, Чарли, Софи – натуралка. Смотри, как рвется к “Копчушке”.

– И третье – этот парень Крик, которого вчера сбило автобусом на Колумбе. Я знал, как его зовут, и зонтик у него светился красным.

– Сплошное расстройство, – сказала Джейн. – Я-то предвкушала, как буду растить ее в чисто девочковой команде – дам ей те преимущества, которых никогда не было у меня, а ты посмотри, как она сосиску обрабатывает. Этот ребенок – натурал.

– Вынь это у нее изо рта!

– Расслабься, все равно она ее съесть не сможет. У нее даже зубов нет. И никаких телепузиков к другому концу не приделано. Ух, чтоб выбросить эту картину из головы, мне потребуется здоровенная текила.

– Ей нельзя свинину, Джейн. Она еврей! Ты пытаешься превратить мою дочь в шиксу?

Джейн выдернула коктейльную сосиску изо рта Софи и осмотрела; оптоволокно слюней по-прежнему связывало продукт с крохотулей.

– По-моему, я такое больше не смогу есть, – произнесла Джейн. – У меня всегда теперь перед глазами будет стоять видение: моя племянница отсасывает у махровой куклы неопределенного пола.

– Джейн! – Чарли выхватил у нее сосиску и метнул в раковину.

– Что?!

– Ты меня вообще слушаешь?

– Да, да – ты сказал, что какого-то парня сшибло автобусом и у тебя поэтому теперь ткань расплетается. И?

– И значит, они теперь хотят моей смерти.

– А что здесь нового, Чарли? Ты с восьми лет убежден, что они хотят твоей смерти.

– Хотели. Вероятно. Только теперь все взаправду. – Может быть – взаправду.

– Эй, а эти “Маленькие копчушки” из говядины. Софи все-таки не фикса!

– Шикса!

– Как скажешь.

– Джейн, ты не помогаешь мне решить проблему.

– Какую проблему? У тебя проблема?

А проблема у Чарли была в том, что влачащийся хвост бета-самцового воображения изводил его хуже бамбуковых щепок под ногтями. Альфа-самцы зачастую одарены великолепными физическими свойствами – габаритами, силой, скоростью, симпатичностью, – которые эволюция отбирает за миллионы лет в сильнейших из выживших, поэтому, в сущности, им и достаются все девчонки, а вот ген бета-самцов уцелел не тем, что выступал вперед и преодолевал препятствия, но тем, что предвидел их, а также избегал. Иными словами, – когда альфа-самцы где-то гонялись за мастодонтами, бета-самцы, запросто вообразив, что кидаться с острой палкой на разозленный мохнатый, по сути, бульдозер – как-то опрометчиво, тусовались на стоянке и утешали горюющих вдов. Когда альфа-самцы отправлялись покорять соседние племена – считать жезлы храбрости и забирать головы, – бета-самцы заблаговременно видели, что из-за притока рабынь в случае победы дамы без партнеров неизбежно останутся в избытке: дам этих тут же бросят ради трофейных моделей помоложе – засаливать головы и досчитывать недосчитанные жезлы, – и некоторые найдут утешение в объятиях любого бета-самца, которому хватило тяму выжить. А в случае поражения – ну, тогда опять эта байда со вдовами. – Бета-самец – очень редко самый сильный или самый быстрый, но раз он способен предвидеть опасность, его бывает гораздо больше, нежели соперника – альфа-самца. Мир ведут за собой альфы, но машинерия этого мира зиждется на подшипниках бет.

Проблема (проблема, то есть, Чарли) заключалась в том, что воображение бета-самца перед лицом современного общества стало избыточно. Это как клыки саблезубого тигра или тестостерон альфа-самца – воображения у бета-самца попросту намного больше, нежели полезно для дела. Стало быть, многие бета-самцы превращаются в ипохондриков, невротиков, параноиков – либо у них развивается пристрастие к порнухе или видеоиграм.

Потому что, хотя воображение бета-самца выработалось для того, чтобы означенный самец избегал опасности, оно еще предоставляет ему – как побочный эффект, только не наяву – доступ к власти, – деньгам и ногастым феминам модели “модель”, которые в реальности побрезгуют даже пнуть его в почки, чтобы смахнуть червячка с туфельки. Богатая фантазийная жизнь бета-самца зачастую выплескивается в реальность по-чти гениальными самообманами. На самом деле многие – бета-самцы – вопреки любым эмпирическим – доказательствам – взаправду верят, что они альфа-самцы и Создатель наделил их тайной усовершенствованной харизмой, которая, по замыслу внушая благоговенье, тем не менее совершенно незасекаема феминами, сотворенными не из углеродного волокна. Всякий раз, когда супермодель разводится с рок-звездой, бета-самец втайне ликует (или, точнее, на него накатывают валы ничем не подкрепленной надежды), и всякий раз, когда выходит замуж прекрасная кинозвезда, бета-самец чувствует, что возможность упущена. Весь город Лас-Вегас – пластиковое изобилие, сокровищ бери не хочу, вульгарные башни и коктейльные официантки с невероятными сиськами – выстроен на самообмане бета-самца.

И в том, как Чарли познакомился с Рейчел, немалую роль сыграл самообман бета-самца. В тот февральский дождливый день пятью годами ранее, когда Чарли занырнул, спасаясь от ненастья, в “Там, где светло, чисто и книги”[10], а Рейчел одарила его робкой улыбкой поверх стопки Карсон Маккаллерз[11], которую раскладывала по полкам. Это потому, что он истекает мальчишеским обаянием, как быстро уверил себя Чарли, – хотя на самом деле улыбалась она скорее потому, что с него просто текло.

– С вас течет, – сказала она. У нее были голубые глаза, светлая кожа и темные привольные кудряшки, обрамлявшие лицо. Она глянула на него искоса – но в самый раз, чтобы подстегнуть его воображение бета-самца.

– Ага, спасибо, – произнес Чарли, делая к ней шаг.

– Принести вам полотенце или что-нибудь?

– Не, я привык.

– С вас течет на Кормака Маккарти.

– Извините. – Чарли вытер рукавом “Кони, кони…”[12], одновременно стараясь разглядеть, хорошенькая ли у нее фигурка под свободным свитером и грузчицкими штанами. – Вы тут часто бываете?

Ответила Рейчел только через секунду. На ней висела бирка с именем, девушка раскладывала товар из металлической тележки и была вполне уверена, что уже видела в книжном этого парня. Значит, он не глупости дает, а ума. Ну как бы. Она ничего не могла с собой поделать – и рассмеялась.

Чарли влажно пожал плечами и улыбнулся:

– Я Чарли Ашер.

– Рейчел, – сказала Рейчел. Они пожали друг другу руки.

– Рейчел, как вы смотрите, если мы как-нибудь выпьем какого-нибудь кофе?

– Это как посмотреть, Чарли. Лучше сначала ответьте на пару вопросов.

– Конечно, – сказал Чарли. – Если не возражаете, у меня тоже есть парочка. – Он соображал: “Какая вы голышом?” и “Скоро ли я смогу это узнать?”

– Ну прекрасно. – Рейчел отложила “Балладу о горестном кабачке” и отогнула первый палец. – У вас есть работа, машина и где жить? И два последних пункта – не одно и то же? – Ей было двадцать пять, и некоторое время у нее никого не было. Она уже научилась фильтровать претендентов.

– Э-э, да, да, да и нет.

– Отлично. Вы гей? – Некоторое время у нее никого не было в Сан-Франциско.

– Я же вас зову кофе пить.

– Это ничего не значит. У меня бывали парни, кото-рые осознавали, что они геи, только после нескольких свиданий. Выяснилось, что я специализируюсь на геях.

– Ух ты, да вы шутите. – Он оглядел ее с головы до пят и решил, что под мешковатой одеждой фигура у нее, должно быть, хороша. – Я бы решил, что все происходит наоборот, однако…

– Правильный ответ. Ладно, я выпью с вами кофе.

– Не так быстро – а как же мои вопросы?

Рейчел подбоченилась и закатила глаза; вздохнула:

– Хорошо, валяйте.

– На самом деле у меня их нет, мне просто не хотелось, чтобы вы думали, будто я – легкая добыча.

– Вы позвали меня пить кофе через тридцать секунд после знакомства.

– Я виноват? Вы там стояли такая, сплошь зубы и – глаза, – и волосы, причем сухие, – держали хорошие книжки…

– Спрашивайте!

– Как вы считаете, есть ли хоть малейшая вероятность, что после того, как мы узнаем друг друга получше, я вам понравлюсь? В смысле – вы можете такое вообразить?

Неважно, что он торопил коней – коварство ли то с его стороны или же неловкость: Рейчел была беззащитна перед его обаянием бета-самца минус харизма, и ответ у нее имелся.

– Ни малейшей, – соврала она.

– Мне ее не хватает, – сказал Чарли и отвел взгляд от сестры, как будто в кухонной раковине лежало такое, что очень и очень требовало пристального изучения. Плечи его сотряслись от всхлипа, и Джейн подошла и обхватила его руками, а он тяжко осел на ко-лени. – Мне очень ее не хватает.

– Да понятно.

– Ненавижу эту кухню.

– Тут я с тобой, братишка.

Хорошая она сестра – точно хорошая.

– Я вижу эту кухню и вижу ее лицо – и не могу.

– Можешь. Сможешь. Это пройдет.

– Может, мне переехать?

– Делай как знаешь, но боль тоже – путешествует очень запросто. – Джейн помассировала ему плечи и затылок, будто скорбь его была занемевшей мышцей, которую можно размять.

Через несколько минут он вернулся к жизни, начал функционировать – теперь он сидел за стойкой между Софи и Джейн, пил кофе.

– Ты, значит, считаешь, что я это все навоображал?

Джейн вздохнула:

– Чарли, Рейчел была центром твоей вселенной. Это знали все, кто вас, ребята, видел вместе. Твоя жизнь вращалась вокруг нее. Рейчел не стало, и у тебя как будто центр исчез, ничто не держит тебя на земле, ты весь колышешься и качаешься, оттого и какая-то нереальность. Вот только центр у тебя есть.

– Правда?

– Ты сам. У меня на горизонте нет ни Рейчел, ни кого подобного, но я же не иду юзом.

– То есть ты считаешь, что я должен зациклиться на себе, как ты?

– Наверное. Ты думаешь, я от этого стала хуже?

– А тебе не все равно?

– Это верно. Ты продержишься? Мне надо выскочить купить DVD по йоге. С завтрашнего дня занятия.

– Если у тебя занятия, зачем тебе DVD?

– Надо выглядеть так, будто я знаю, что делаю, или никто на меня не клюнет. Ты нормально?

– Нормально. Я просто не могу ни заходить в кухню, ни смотреть ни на что в квартире, ни слушать музыку, ни включать телевизор.

– Тогда порядок, веселись хорошенько. – И Джейн вышла из кухни, по дороге дернув младенца за нос.

Она ушла, а Чарли еще немного посидел за стойкой, глядя на малютку Софи. Странное дело – она одна во всей квартире не напоминала ему о Рейчел. Незнакомка. Она посмотрела на него – этими огромными голубыми глазами – как-то странно, стеклянно. Не с обожанием или изумлением, коих можно было ожидать, а скорее так, будто напилась и теперь сразу уйдет, вот только отыщет ключи от машины.

– Извини, – сказал Чарли, отвращая взгляд к стопке неоплаченных счетов у телефона. Ребенок явно за ним наблюдал, вроде как спрашивая себя, у скольких махровых кукол ей придется отсосать, чтобы вышел приличный папаша, а не такое вот. Но Чарли все равно проверил, надежно ли дочь пристегнута к креслицу, а затем отправился за нестираным бельем – потому что вообще-то намеревался быть очень хорошим папашей.

Из бета-самцов почти всегда получаются хорошие папаши. Они скорее уравновешенны и ответственны, такого парня девчонка (если она уже решила обойтись без семизначного жалованья или умения прыгать в высоту на тридцать шесть дюймов) захочет сделать отцом своего ребенка. Разумеется, она бы предпочла с ним для этого не спать, но когда вас выкидывают на обочину несколько альфа-самцов, одна эта мысль – вы просыпаетесь в объятиях того, кто будет вас обожать, пускай всего лишь в благодарность за секс, и останется рядом навеки, аж за тем рубежом, когда вы его рядом и терпеть уже не сможете, – даже эта мысль представляется вполне уютным компромиссом.

Поскольку бета-самец, каким бы он ни был, – верен. Из него получается великолепный муж, как и великолепный лучший друг. Он поможет вам переехать и будет приносить вам бульон, если заболеете. Всегда чуткий, бета-самец благодарит женщину после секса и часто бывает так же спор на извинения. На него прекрасно можно оставить дом, особенно если вы не особенно привязаны к своим домашним питомцам. Бета-самцу можно доверять: ваша подружка с бета-самцом, как правило, – в надежных руках, если, само собой, она не конченая прошмандовка. (Хотя именно конченые прошмандовки, как показывает история, быть может, и несут ответственность за выживание гена бета-самцов, ибо сколь бы ни был верен бета-самец, он беспомощен пред натиском невоображаемых бюстов.)

Но пусть у бета-самца немалый потенциал стать замечательным мужем и отцом, навыки эти все равно следует осваивать. Посему несколько недель после Чарли мало чем занимался – только сидел дома и заботился о крохотной незнакомке. На самом деле она была пришелицей, некоей кушающе-какающей машиной капризов, и он мало что понимал про ее биологический вид. Но, ухаживая за ней, разговаривая с ней, не спя из-за нее ночами, купая ее, глядя, как она засыпает, и попрекая ее за отвратительные вещества, коими она сочилась и бурлила, он начал влюбляться. Однажды утром, после особенно активной ночи маршировок с кормлением и переодеванием, он проснулся и обнаружил, что она лежит и балдежно пялится на мобильку над своей колыбелью; заметив его, малютка улыбнулась. Это все и решило. Как прежде ее мама, она проложила жизненный курс Чарли всего одной улыбкой. И, как и с Рейчел в то промозглое утро в книжном, душа его осветилась. Причудливость, зловещие обстоятельства смерти Рейчел, красное свечение предметов в лавке, темная крылатая дрянь над крышами – все это пересело на заднее сиденье, подальше от нового света его жизни.

Он не понимал, что она любит его безусловно, и потому, вставая среди ночи ее покормить, надевал рубашку, причесывался и проверял, не дурно ли пахнет изо рта. И в следующую же минуту после того, как его оглоушило нежностью к дочери, в нем зародился глубинный страх за ее безопасность, который через несколько дней расцвел целым садом паранойи.

– Тут какой-то мир “Нёрфа”[13], – заметила Джейн, принеся из лавки счета и чеки на подпись Чарли. Все острые углы квартиры тот оклеил пенорезиной, укрепив ее монтажной лентой, на все розетки поставил пластиковые заглушки, на все ящики повесил замки с защитой от детей, установил новые датчики дыма, угарного газа и радона и активировал в телевизоре микросхему родительского контроля, отчего сам теперь был вынужден смотреть лишь маленьких зверюшек или уроки азбуки.

– Несчастные случаи – причина детской смертности номер один в Америке, – сообщил Чарли.

– Но она еще даже не научилась переворачиваться на животик.

– Хочу быть готов. Я много читал, и везде говорится, что сегодня ты их кормишь грудью, назавтра просыпаешься – а их уже выгоняют из колледжа. – Он менял подгузник на кофейном столике: израсходовал целых десять подтирок, если Джейн не сбилась со счета.

– Сдается мне, это метафора. Знаешь, того, как быстро они растут.

– Ну все равно, поползет – и кирдык.

– А чего б тогда не сделать ей большой костюм из пенорезины – всяко проще, чем весь мир обивать. Чарли, тут страшно. Сюда ведь и женщину не приведешь – она решит, что ты чокнутый.

Чарли смотрел на сестру долгую секунду, ничего не – говоря, – просто замер с одноразовым подгузником. Ножки дочери остались скрещены у него в пальцах.

– В смысле – когда будешь готов, – поправилась Джейн. – То есть, я же не говорю, что ты непременно должен привести сюда женщину.

– Это хорошо, потому что я и не собираюсь.

– Нет, конечно. Я и не говорила. Но тебе надо выходить из квартиры. Во-первых, тебя ждет лавка. Рей превратил кассовый компьютер в службу знакомств, а школьная инспекторша уже заглядывала три раза – искала Лили. И я не могу вести там учет и всем управлять, Чарли, да еще и на работу ходить. Папа оставил тебе дело не просто так.

– Но за Софи некому присматривать.

– У тебя в этом же доме живут миссис Корьева и миссис Лин, пусть кто-нибудь из них присмотрит. Черт, да я сама буду с ней сидеть несколько часов вечером, если это поможет.

– Вечером я спускаться не буду. По вечерам там все радиоактивное.

Джейн шмякнула пачку бумаг на кофейный столик рядом с головкой Софи и, отступив на шаг, скрестила руки на груди.

– Воспроизведи в голове то, что ты сейчас сказал, будь добр.

Чарли воспроизвел, затем пожал плечами.

– Согласен, похоже, будто я спятил.

– Появись в лавке, Чарли. Всего на несколько минут – воду попробовать, приструнишь Лили и Рея, хорошо? А я ее допоменяю.

Джейн втиснулась между тахтой и кофейным столиком, вытеснив брата с дороги. По пути она смахнула грязный подгузник на пол, где тот и раскрылся.

– О боже мой! – Джейн затошнило, и она резко отвернулась.

– Еще одна причина не есть черную горчицу, правда? – сказал Чарли.

– Вот сволочь!

Брат попятился.

– Ладно, я пошел. Ты точно справишься?

– Иди! – Джейн услала его мановеньем одной руки – другой она зажимала нос.

5. Тьма нагличает

– Эй, Рей! – сказал Чарли, сходя по лестнице на склад. На ступеньках он всегда старался шуметь как можно больше и обычно выпаливал громкое и заблаговременное “эгей”, дабы предупредить работников, что он идет. Сам он успел сменить несколько мест, прежде чем занялся семейным бизнесом, и по опыту знал: крадучее начальство никто не любит.

– Эй, Чарли, – ответил Рей. Он прикрывал позиции – сидел на табурете за стойкой. Сильно под сорок, высокий, лысоватый; по миру он перемещался, не поворачивая головы. Не мог. Шестью годами ранее, служа в полиции Сан-Франциско, Рей шеей поймал пулю группового насильника – тогда-то и сумел в последний раз оглянуться через плечо без зеркала. Жил он на – щедрую городскую пенсию по нетрудоспособности, а на Чарли работал в обмен на бесплатное проживание в квартире на четвертом этаже; таким образом их финансовые отношения не попадали ни в какие бухгалтерские книги.

Он развернулся на табурете лицом к Чарли.

– Эй… э-э… мне хотелось сказать, это, насчет твоей ситуации. В смысле, утраты. Рейчел всем нравилась. Это… если я могу чем-то…

После похорон Чарли видел Рея впервые и неловкости вторичных соболезнований еще не преодолел.

– И так тебе спасибо, что взял на себя мои смены. Над чем трудишься? – Чарли отчаянно пытался не глазеть по сторонам на всяческие предметы, пылавшие вокруг тускло-красным.

– А, это. – Рей развернулся и отъехал от стола, чтобы Чарли увидел монитор, с которого лыбились ряды азиатских девиц. – Называется Отчаявшиеся-Филипины-точка-ком.

– Это здесь ты познакомился с мисс ДавноТебяЛюблю?

– Ее не так зовут. Лили наболтала? У этой малявки проблемы.

– Ну, это ж малявки, сам знаешь, – сказал Чарли, вдруг заметив у входа почтенную даму в твиде – она разглядывала горку с антиквариатом. В руках у дамы была фарфоровая лягушка, пылавшая тускло-красным.

Рей кликнул по одной фотографии – открылась личная информация.

– Ты погляди на эту, босс. Говорит, тащится от гребли шестерками. – Он снова крутнулся на табурете и поиграл бровями.

Чарли отвлекся от дамы с пылающей лягушкой и посмотрел в монитор.

– Это вид спорта, Рей.

– Ни фига. Смотри, тут говорится, что в колледже она была кормчей. – Рей снова поиграл бровями и предложил Чарли пятерню для хлопка.

– И это в гребле есть, – ответил тот, ни на гран не – просветив экс-полицейского. – Это такой человек в – лодке, который сидит на корме и орет, куда грести.

– Правда? – разочарованно протянул Рей. Женат он был три раза, и все три жены слиняли из-за его неспособности выработать взрослые навыки общения. Рей откликался на окружающий мир с полицейской кочки, и, хотя многих женщин такой отклик поначалу привлекал, все рассчитывали, что рано или поздно это свое мировоззрение он, приходя домой, станет вешать в чулан, как табельное оружие. А он не вешал. Когда Рей вышел на работу в “Ашеровское старье”, Чарли потратил два месяца на то, чтобы отучить его покрикивать на покупателей: “Проходим, проходим, нечего тут разглядывать”. Очень много времени Рей проводил в разочаровании от самого себя и рода человеческого в целом.

– Но, старина, – это же гребля! – сказал Чарли, чтобы хоть как-то его приободрить. Несмотря на свою – неуклюжесть, экс-полицейский ему нравился. По сути Рей был парень хороший, добрый и верный, трудолюбивый и пунктуальный; а самое главное – лысел он быстрее Чарли.

Рей вздохнул:

– Может, другой сайт поискать? Как называется слово, когда у тебя требования еще ниже, чем у “отчаявшейся”?

Чарли немного почитал на открытой странице.

– У этой женщины магистерская степень по английской литературе в Кембридже, Рей. И посмотри только на нее. Она же роскошная. И ей девятнадцать лет. Чего ей отчаиваться?

– Эй, погоди-ка. Магистерская степень в девятнадцать – да эта девка для меня слишком умная.

– Нет, не умная. Она врет.

Рей развернулся на табурете к Чарли так резко, словно его ткнули в ухо карандашом:

– Не может быть!

– Рей, посмотри на нее. Она выглядит как азиатские модели для “Кальмарных Угощений с Кислым Яблоком”.

– У них есть и такое?

Чарли показал куда-то в витрину слева.

– Рей, позволь представить тебе Китайский квартал. Китайский квартал, это Рей. Рей, Китайский квартал.

Экс-полицейский смущенно улыбнулся. В двух кварталах выше по улице располагался магазин, где торговали одними сушеными деталями акул: в витринах красовались портреты ослепительных китаянок с акульими селезенками и глазами в руках. Модели улыбались так, словно им только что вручили награду Киноакадемии.

– У последней, с кем я тут познакомился, в личных данных и впрямь было несколько ошибок и упущений.

– Например? – Чарли наблюдал за твидовой дамой с пылающей лягушкой. Дама приближалась к кассе.

– Она, в общем, сказала, что ей двадцать три, пять футов ростом и весом сто пять фунтов, и я подумал: “Ладно, с изящненькой можно развлечься”. А оказалось – сто пять кило.

– Так ты не этого, что ли, ожидал? – уточнил Чарли. Дама приблизилась, и он улыбнулся, ощущая, как внутри нарастает паника. Она собиралась купить лягушку!

– Пять футов – и двести тридцать фунтов. Она же – сложена как почтовый ящик. Ну, это я, может, и пережил бы, но ей оказалось не двадцать три – ей шестьдесят три. Ее мне пытался продать кто-то из внуков.

– Прошу прощения, это не продается, – сказал Чарли даме.

– Так выражаются, это правда, – продолжал Рей, – но ведь не бывает людей, которые бы кому-нибудь продавали свою бабушку.

– Почему это? – спросила дама.

– Пятьдесят дубов, – сказал Рей.

– Неслыханно, – произнесла дама. – На ней же написано – десять.

– Нет, полтинник за ту бабушку, с которой встречается Рей, – поправил Чарли. – А лягушка не продается, мэм, простите. Она дефектная.

– Тогда почему она у вас на полке? Почему на ней ценник? Я не вижу в ней никаких дефектов.

Очевидно, она и впрямь не видела, что дурацкая фарфоровая лягушка в руках у нее не только светилась – она принялась пульсировать. Чарли дотянулся через стойку и выхватил лягушку из рук дамы.

– Она радиоактивная, мэм. Извините. Ее нельзя покупать.

– Я с ней не встречался, – сказал Рей. – Я просто полетел на Филиппины, чтобы с нею познакомиться.

– Никакая она не радиоактивная, – сказала дама. – Вы пытаетесь задрать цену. Прекрасно, даю вам за нее двадцать.

– Никак нельзя, мэм, опасно для общества, – произнес Чарли, стараясь напустить на себя озабоченность и прижимая статуэтку к груди так, словно защищал покупательницу от лягушкиной смертоносной энергии. – К тому же она откровенно нелепа. Как вы можете отметить, на банджо у этой лягушки всего две струны. Это же издевательство. Давайте мой коллега покажет вам наших мартышек с цимбалами. Рей, будь добр, покажи девушке, пожалуйста, мартышек. – Чарли понадеялся, что “девушка” завоюет ему лишние очки.

Дама попятилась от стойки, прикрываясь сумочкой, как щитом.

– По-моему, я вообще ничего у вас покупать не хочу, извращенцы.

– Эй! – возмутился Рей таким тоном, будто на посту здесь был один извращенец, и при этом – не он.

И тогда она это сделала – спорым квикстепом шагнула к полке с обувью и подхватила с нее пару красных “всезвездных «конверсов»” двенадцатого размера[14]. Они тоже пылали.

– Тогда мне это.

– Нет. – Чарли швырнул лягушку через плечо Рею, который едва успел ее поймать, чуть при этом не уронив. – Эти тоже не продаются.

Твидовая дама попятилась к двери, пряча кроссовки за спиной. Чарли двинулся на нее по проходу, норовя схватить “конверсы”.

– Отдайте.

Едва толкнувшись попой в дверь, дама вскинула голову – зазвенел колокольчик на притолоке, – и Чарли сделал свой ход – резкий обманный маневр влево, кинулся вправо, дотянулся ей за спину и цапнул кроссовки за шнурки, ра́вно захватив и полную горсть твидовой задницы в придачу. Протанцевал обратно к стойке, швырнул кроссовки Рею, затем развернулся к твидовой, бросая ей вызов, как борец сумо.

Та же по-прежнему стояла в дверях, явно не понимая, в ужасе она или же ей отвратительно.

– Вас всех здесь нужно пересажать. Я сообщу о вас в Бюро по улучшению бизнеса и в местную торговую – ассоциацию. И вы, мистер Ашер, можете передать мисс Северо, что я еще вернусь. – С этими словами она вылетела за дверь и пропала.

Чарли повернулся к Рею.

– Мисс Северо? Лили? Она приходила к Лили?

– Школьный инспектор, – ответил тот. – Заходила пару раз.

– Мог бы предупредить.

– Не хотел терять клиента.

– Так Лили…

– Выскакивает черным ходом, когда ее видит. Еще ей хотелось проверить у тебя, что все записки насчет прогулов Лили не туфта. Я за тебя поручился.

– Все, Лили возвращается в школу, а я выхожу на работу.

– Здорово. Сегодня звонок был – наследство на Тихоокеанских высотах. Много хорошей женской одежды. – Рей постукал листиком бумаги по стойке. – Я для такого не очень квалифицирован.

– Я займусь, только сначала нам нужно многое наверстать. Переверни, будь добр, табличку “Закрыто” и запри дверь, а?

Рей не пошевелился.

– Ну да, только… Чарли, ты уверен, что готов вернуться на работу? – И он повел подбородком на лягушку и кроссовки.

– А, это. Мне кажется, с ними что-то не так. Ничего странного не замечаешь?

Рей присмотрелся.

– Не-а.

– Или вот: когда я отнял у нее лягушку, она сразу кинулась к кроссовкам явно не своего размера?

Рей взвесил истину против славной сделки, которая у него тут сложилась: бесплатная квартира, “черный” доход и начальство, которое по сути своей было приличным парнем, пока не случилось 51/50[15], – и сказал:

– Да-а, что-то в ней было не то.

– Ага! – сказал Чарли. – Вот бы еще где-нибудь раздобыть счетчик Гейгера.

– У меня есть, – ответил Рей.

– Правда?

– Ну да. Сбегать?

– Потом, – сказал Чарли. – Только запри дверь и помоги мне тут кое-что собрать.

Еще час Рей наблюдал, как Чарли перемещает явно случайный набор предметов из лавки на склад, по хо-ду внушая Рею, что никогда, ни при каких обстоятельствах не следует выставлять это и кому бы то ни было продавать. Затем Рей принес счетчик Гейгера, по дружбе выменянный на огромную теннисную ракетку без струн, и проверил всю кучу, собранную Чарли. – Предметы, разумеется, оказались инертны, как грязь под ногами.

– И ты не видишь никакого сияния, никакой пульсации в этой куче? – спросил Чарли.

– Извини. – Рей покачал головой, несколько смущаясь от того, что приходится такое наблюдать. – Но все равно хорошо, что ты на работу вышел, – добавил он, стараясь приободрить босса. – Может, и хватит на сегодня? Сходи проверь малышку, а утром позвонишь – насчет этого наследства. Я все тут сложу и надпишу, чтоб Лили не продавала и не меняла ни на что.

– Хорошо, – ответил Чарли. – Но и не выбрасывай. Я с этим еще разберусь.

– Ну, босс, еще бы. До завтра.

– Ага, спасибо, Рей. Когда закончишь, можешь идти домой.

Чарли вернулся в квартиру, всю дорогу наверх поглядывая на руки – не осталось ли красного сияния от кучи, но все казалось в норме. Он услал домой Джейн, выкупал Софи и на сон грядущий почитал ей несколько страниц из “Бойни номер пять”[16], после чего сам лег пораньше и спал урывками. Наутро очнулся в некоем тумане и сразу же подскочил на кровати – распахнув глаза и колотясь сердцем: на тумбочке лежала записка. Еще одна. Потом он заметил, что на сей раз почерк не его, а номер, очевидно, телефонный, и вздохнул. Это встреча, которую ему назначил Рей. Чарли сам положил записку на тумбочку, чтобы не забыть. “М-р Майкл Мэйнхарт, – гласила записка; и ниже: – Высококачественная женская одежда и меха”. Последнее слово два раза подчеркнуто. Номер – местный. Чарли взял листок, под ним обнаружилась еще одна страничка из блокнота, имя на ней было то же самое, теперь уже почерком самого Чарли, а под ним – цифра 5. Он не помнил, чтобы писал такое. Тут у окна его спальни на втором этаже проскользило что-то крупное и темное, но, когда Чарли посмотрел в окно, это что-то уже пропало.

На Заливе лежало одеяло тумана, и с Тихоокеанских – высот огромные оранжевые башни моста Золотые Ворота торчали из туманного сугроба, как морковки из – физиономий уснувших снеговиков-двойняшек. На Высотах же утреннее солнце уже расчистило небеса и повсюду гоношились работники – прибирали дворы и сады вокруг особняков.

Приехав к Майклу Мэйнхарту, Чарли первым делом обратил внимание, что на него никто не обратил внимания. Во дворе работали двое парней, Чарли помахал им на ходу, но те в ответ махать не стали. Затем почтальон, спускавшийся с обширного крыльца, согнал его с дорожки на росистую траву, даже не попросив прощения.

– Прошу прощения! – саркастически сказал ему Чарли, однако почтальон был в наушниках и слушал нечто такое, что вдохновляло его трясти башкой, как голубя, клюющего амфетамины, посему он скакал себе – дальше. Чарли собирался крикнуть ему вслед что-нибудь насмерть умное, но передумал: хотя о почтовом служащем, устроившем кровавую баню, он слыхал много лет назад[17], коль скоро выражение “дойти до почты” относилось к чему угодно и помимо выбора средства пересылки сообщений, ему казалось, что судьбу лучше не испытывать.

Вчера совершенно посторонняя дама назвала его “извращенцем”, сегодня спихнул с дорожки гражданский служащий… Город все больше напоминает джунгли.

Чарли нажал на кнопку звонка и отступил вбок от двенадцатифутовой двери с витражом в свинцовом переплете. Минуту спустя до него донеслось легкое шарканье и за стеклами показался миниатюрный силуэт. Дверь медленно распахнулась.

– Мистер Ашер, – произнес Майкл Мэйнхарт. – Спасибо, что пришли.

Старичок утопал в костюме в “гусиную лапку”, который, должно быть, купил лет тридцать назад, – будучи покорпулентнее. Когда он жал Чарли руку, на ощупь стариковская кожа напоминала старую бумажку от китайского пельменя – остывшую и чуть присыпанную мукой. Чарли постарался не вздрогнуть, когда старик завел его в величественную круглую залу, облицованную мрамором, где витражи доходили до потолка в сорока футах над головой, а плавная лестница вздымалась до площадки, уводившей к верхним крыльям дома. Чарли, бывало, задавался вопросом, каково это – жить в доме с крыльями. Как тут искать ключи от машины?

– Сюда, пожалуйста, – произнес Мэйнхарт. – Я покажу, где моя супруга держала одежду.

– Соболезную вашей утрате, – машинально сказал Чарли. Он уже десятки раз ездил в особняки усопших. “Ты же не стервятник, – говаривал его отец. – Всегда хвали товар; может, тебе он покажется барахлом, а для хозяина в нем – вся душа. Хвали, но не желай. Можно и выгоду получить, и по пути не уронить ничьего достоинства”. – Срань господня, – вымолвил Чарли, заходя вслед за стариком в чулан размерами со всю его квартиру. – То есть… у вашей супруги был изысканный вкус, мистер Мэйнхарт.

Перед ним простирались ряды дизайнерской одежды от-кутюр – всё, от вечерних платьев до вешалок в два этажа с трикотажными костюмами, распределенными по цвету и уровню официальности; пышная радуга шелков, льна и шерсти. Кашемировые свитера, пальто, накидки, жакеты, юбки, блузы, белье. Чулан был устроен в форме буквы Т, в центре – большой туалетный столик с зеркалом, а в крыльях (даже чулан тут с крыльями!) – аксессуары: туфли с одной стороны, ремни, шарфы и сумочки – с другой. Целое крыло туфель – итальянских и французских, ручной работы, из шкур тех животных, что раньше жили счастливо и без пятен на коже и репутации. По бокам туалетного столика размещались зеркала в полный рост, и Чарли поймал в них отражение себя и Майкла Мэйнхарта: он сам – в подержанном сером костюме в тонкую полоску, Мэйнхарт – в своей “гусиной лапке” не по размеру, этюд в черно-серых тонах, в сем цветущем саду нагой и безжизненный.

Старик подошел к креслу у столика и сел, скрипнув и засопев.

– Полагаю, вам на оценку потребуется время, – сказал он.

Чарли стоял посреди чулана, озирался еще секунду и лишь потом ответил:

– Это зависит, мистер Мэйнхарт, от того, с чем вы желаете расстаться.

– Со всем. До последней нитки. Самого духа ее я здесь не вынесу. – Голос его прервался. – Хочу, чтобы ничего не было. – Он отвернулся от Чарли к обувному крылу, стараясь не показывать, что готов сорваться.

– Понимаю, – сказал Чарли, не понимая. Что тут еще сказать? Эта коллекция была совершенно не про него.

– Ничего вы не понимаете, молодой человек. Вы не можете понять. Эмили была всей моей жизнью. Я вставал по утрам ради нее. Ходил ради нее на работу, создал для нее бизнес. По вечерам мчался домой, чтобы рассказать ей, как прошел день. Ложился с ней спать и видел о ней сны. Она была моей страстью, моей женой, моим лучшим другом, любовью всей моей жизни. И вдруг однажды ее не стало, и вся жизнь моя сразу отменилась. Как вам такое возможно понять?

Но Чарли понимал.

– У вас есть дети, мистер Мэйнхарт?

– Два сына. Приехали на похороны и опять разъехались по домам, к своим семьям. Предложили сделать все, что смогут, но…

– Ничего не смогут, – сказал Чарли. – Никто не может.

Теперь старик поднял на него взгляд – лицо его обратилось в утрату и пустыню, как морда мумифицированного бассета.

– Я просто хочу умереть.

– Не говорите так, – сказал Чарли, потому что говорить так принято. – Это у вас пройдет. – Сказано это было потому, что ему самому все так говорили. И теперь Чарли явно бросался чепуховыми штампами.

– Она была… – Голос Мэйнхарта зацепился за острый край всхлипа. Сильный человек, как-то вдруг оборенный своей скорбью, стыдился ее показать.

– Понимаю, – сказал Чарли, думая о том, что Рейчел по-прежнему жива у него в сердце: когда он оборачивается в кухне что-нибудь ей сказать, а ее нет, у него спирает дыхание.

– Она была…

– Понимаю, – снова перебил его Чарли, стараясь облегчить старику жизнь, ибо знал, каково тому сейчас. Она была смыслом, порядком и светом, а теперь ее нет, и темной свинцовой тучей меня давит хаос…

– Она была просто феноменальной дурой.

– Что? – Чарли так быстро повернул голову, что услышал, как в шее щелкнул позвонок. Не ожидал.

– Эта тупица нажралась кремнегеля, – выговорил Мэйнхарт. С му́кой и раздражением.

– Чего? – Чарли замотал головой, словно стараясь в ней что-то растрясти и оторвать.

– Кремнегеля.

– Чего?

– Кремнегеля! Кремнегеля! Кремнегеля, пень!

В ответ Чарли вдруг захотелось проорать некое жуткое потустороннее заклинание: “Так это Крамнэгел! Крамнэгел! Крамнэгел, засеря!”[18] Но вместо этого он спросил:

– То, из чего делают фальшивую грудь? Она этого – наелась? – По долям его головного мозга запинающимся призраком заметался образ пожилой дамы, обжирающейся вязкой пакостью из искусственных сисек.

Мэйнхарт оперся о туалетный столик и поднялся.

– Нет, пакетиков такой дряни – их суют в упаковки электроники и фотоаппаратов.

– Дрянь, на которой говорится “Не Употреблять В Пищу”?

– Именно.

– Но там же прямо на пакетике написано – и она это употребила?

– Да. Меховщик положил их ей в шубы, когда устанавливал этот шкаф. – Старик показал какой.

Чарли обернулся: у огромной двери чулана стоял – освещенный стеклянный шкаф, и внутри висело с десяток меховых шуб. Вероятно, в шкафу имелся свой – кондиционер, чтобы контролировать влажность, но Чарли не на это обратил внимание. Даже в тусклом флуоресцентном свете шкафа одна шубка совершенно явно тлела и пульсировала красным. Чарли посмотрел на Мэйнхарта, стараясь не выдать себя, – хотя вообще не понимал, чего именно в себе выдавать не должен, – поэтому заговорил спокойно, однако пудру с мозгов при этом сдул.

– Мистер Мэйнхарт, я соболезную вашему горю, но обо всем ли вы мне рассказываете?

– Простите, но я не понимаю.

– Я вот о чем, – ответил Чарли. – Почему вы решили обратиться именно ко мне из всех торговцев подержанной одеждой в Районе Залива? Есть люди, гораздо более квалифицированные для работы с коллекциями такого размера и качества. – Чарли метнулся к шкафу с шубами и дернул дверцу. Она мягко фукнула в ответ, туффта, как герметизированная дверь холодильника. Чарли схватил рдевшую шубку – похоже, лисью. – Или дело вот в этом? Вы позвонили из-за вот этого? – Чарли воздел шубу, словно орудие убийства перед обвиняемым. “Говоря короче, – хотел было продолжить он, – и вы желаете смерти мне и моему мозгу?”

– Вы первый в справочнике торговец подержанной одеждой.

Шубка выпала у Чарли из рук.

– “Ашеровское старье”?

– Начинается на “А”, – пояснил Мэйнхарт – медленно, тщательно, стараясь, очевидно, не поддаться порыву снова обозвать Чарли пнем.

– Значит, шубка тут ни при чем?

– Отчасти при чем. Мне бы хотелось, чтобы вы ее забрали со всем остальным.

– А, – сказал Чарли, пытаясь прийти в себя. – Мистер Мэйнхарт, я ценю ваш звонок, и коллекция у вас действительно прекрасная, вообще даже поразительная, но я не готов принимать такой ассортимент. И буду с вами честен, хоть мой отец и перевернется в гробу от того, что я вам такое говорю: в этом чулане одежды – быть может, на миллион долларов. А то и больше. Если учесть то время и то место, которое займет ее перепродажа, стоит она, вероятно, где-то четверть этой суммы. У меня просто нет таких денег.

– Мы сумеем что-нибудь придумать, – ответил Мэйнхарт. – Чтобы вы просто вывезли ее из дома…

– Наверное, я мог бы взять часть под реализацию…

– Пятьсот долларов.

– Что?

– Давайте мне пятьсот долларов, вывозите до завтра – и все это ваше.

Чарли начал было возражать, но тут нутром ощутил, как отцовский призрак восстает из гроба, чтобы тяпнуть его по башке плевательницей, если он немедленно не прекратит. “Мы предоставляем важную услугу, сын. Мы – сиротский приют искусству и ремеслам, потому что согласны заниматься нежеланным, – мы придаем ему цену”.

– Я не могу так поступить, мистер Мэйнхарт, я как будто пользуюсь вашим горем.

“Ох, ёшкин дрын, какой же ты, блядь, рохля, – ты мне не сын. Нет у меня сына”. Что это – призрак отца потрясает цепями у Чарли в голове? Почему тогда у него словарный запас и голос как у Лили? Бывает ли совесть алчной?

– Вы окажете мне услугу, мистер Ашер. – Огромную – услугу. Если не возьмете вы, я тут же позвоню в “Гудуилл”[19]. Я обещал Эмили, если что-нибудь с ней случится, ее вещи не просто так раздать. Прошу вас.

И в стариковском голосе звучало столько боли, что Чарли пришлось отвести взгляд. Чарли ему сочувствовал, потому что понимал. Не мог ничем помочь, не мог сказать: “Это пройдет”, как все твердили ему. Оно не проходило. Становилось как-то иначе, но ничем не лучше. А у этого деда по сравнению с Чарли есть лишние полвека, в которые умещаются надежды, хотя для старика надежды эти – уже история.

– Давайте я подумаю. Проверю свои складские мощности. Если буду справляться, позвоню вам завтра, – вас устроит?

– Буду вам благодарен, – ответил Мэйнхарт.

И тут ни с того ни с сего Чарли сказал:

– Можно мне взять эту шубку с собой? Как образец качества коллекции – на тот случай, если придется ее делить с другими торговцами.

– Не возражаю. Позвольте, я вас провожу.

Когда они вышли в круглую залу, тремя – этажами выше за свинцовыми переплетами промелькнула какая-то тень. Крупная. Чарли помедлил на ступеньках и глянул, заметил ли старик, но тот ковылял вниз, изо всех сил цепляясь за перила. У дверей повернулся к Чарли и протянул руку:

– Простите меня за эту… вспышку наверху. Я сам не свой с тех пор, как…

Едва старик начал приоткрывать дверь, на крыльцо рухнула какая-то фигура, отбросив на стекла птичью тень ростом с человека.

– Нет! – Чарли метнулся вперед, оттолкнув старика, и захлопнул дверь, прищемив громадной птице клюв – черный и массивный, он уже просунулся внутрь и защелкал, как садовые ножницы, отчего сотряслась, разметав по мраморному полу содержимое, стойка для зонтиков. Лицо Чарли оказалось в какой-то паре дюймов от птичьего глаза, и торговец навалился на дверь плечом, чтобы клюв не отхватил ему руку. Птичьи когти заскрежетали по стеклу – тварь пыталась освободиться; одна толстая фацетированная панель треснула.

Чарли уперся в косяк бедром, затем сполз по нему, выронил лисью шубку и подхватил с пола зонтик. Им принялся тыкать птице куда-то в перья на шее – но выпустил косяк; один черный коготь змеей вполз в щель и дерябнул Чарли по предплечью, разодрав рукава пиджака и рубашки и саму кожу. Чарли всадил зонтик изо всех сил, и птичья голова рывком исчезла в щели.

Ворон пронзительно захрипел и взлетел – крылья взметнули ветер. Чарли валялся на полу, переводя дух, и смотрел на панели витража так, словно в любой миг тень гиганта могла возвратиться, затем перевел взгляд на Майкла Мэйнхарта, лежавшего на боку, съежившись, как марионетка без нитей. У головы его Чарли уви-дел трость с резной рукоятью – белый медведь слоновой кости. Трость упала со стойки для зонтиков. Она рдела. Старик не дышал.

– Да, вот херня-то, – произнес Чарли.

6. Герои с переменной скоростью

В переулке за “Ашеровским старьем” Император Сан-Франциско кормил фокаччей с оливками свою гвардию и старался уберечь собственный завтрак от собачьих соплей.

– Терпение, Фуфел, – говорил Император бостонскому терьеру, который кидался на вчерашний хлебный блин как мохнатый и крайне прыгучий “Супер-Мяч”, пока Лазарь – серьезный и мрачный золотистый ретривер – стоял рядом и дожидался своей доли[20]. Фуфел в ответ нетерпеливо фыркнул (отсюда и собачьи – сопли). В нем разгорелся неистовый аппетит, ибо – завтрак – сегодня – запаздывал. Император ночевал на скамье у Морского музея, и среди ночи его артритное колено выпросталось из-под шерстяного пальто на влажный холод, отчего прогулка на Северный пляж к итальянской пекарне, выдававшей им вчерашнее бесплатно, превратилась в медленное и тяжкое испытание.

Император закряхтел и сел на пустой молочный ящик. То был не человек, а эдакий покатый медведь – плечи широкие, но отчасти сломленные бременем всего города. Седая путаница волос и бороды обрамляла лицо грозовой тучей. Насколько Императору помнилось, они с гвардией патрулировали городские улицы вечно, однако при дальнейшем рассмотрении – может, всего-навсего со среды. Тут он несколько сомневался.

Он решил обратиться к гвардии с декларацией о важности сострадания перед лицом нарастающего прилива гнусной злоебучести и политической хорьковости в близлежащем королевстве Соединенных Штатов. (Он уже давно понял, что аудитория внимала лучше всего, если в погребах карманов его пальто еще таилась сдобренная мясом фокачча; ныне же в шерстяных глубинах благоухали пепперони и пармезан, поэтому королевские гончие были просто зачарованы.) Но, едва он прочистил горло, из-за угла, визжа тормозами, вылетел фургон, встал на два колеса, врубившись в шеренгу мусорных баков, и замер в какой-то полусотне шагов. Водительская дверца распахнулась, и наружу выпрыгнул худенький человек в костюме; в руках он держал трость и женскую меховую шубку. Человек ринулся прямиком к черному ходу в лавку Ашера. Но не успел сделать и двух шагов, как упал на бетон, словно его шарахнули чем-то сзади, перекатился на спину и принялся отбиваться тростью и шубкой от воздуха. Император, знакомый в городе почти со всеми, признал в человеке Чарли Ашера.

Фуфел зашелся в приступе тявканья, а более уравновешенный Лазарь рыкнул лишь раз и припустил к Чарли.

– Лазарь! – крикнул Император, но ретривер рвался вперед; теперь за ним последовал и его лупоглазый брат по оружию.

Чарли уже вскочил на ноги и размахивал тростью так, словно фехтовал с привидением, а щитом ему служила женская шубка. Император жил на улице, а потому не раз видел, как люди сражаются с невидимыми демонами, но Чарли Ашер, что и говорить, набирал очки. Трость его шмякала обо что-то – вроде как воздух, но в нем было нечто: какая-то тень, что ли?

Император воздвигся на ноги и захромал к потасовке, но не успел сделать и пары шагов, как Лазарь подпрыгнул и кинулся, казалось бы, на Чарли, однако взмыл над старьевщиком и тяпнул зубами у него над головой; после чего повис там, сомкнув челюсти на основательном шмате невидимой шеи.

Чарли воспользовался отвлекающим маневром – шагнул назад, размахнулся и шарахнул тростью куда-то над левитирующим золотистым ретривером. Раздался шмяк, и Лазарь разжал челюсти, но теперь на невидимого противника бросился Фуфел. Какова бы ни была его цель, он промазал и собачьим накатом со свистом влепился прямо в мусорный бак.

Чарли снова кинулся к стальной двери черного хо-да, но та оказалась заперта; он потянулся за ключами, и тут что-то поймало его сзади.

– Отдай, пиздюк, – завизжала тень.

Женскую шубку, похоже, вырвали из рук Чарли, и она взмыла в воздух – вверх, за четырехэтажный дом и прочь с глаз.

Чарли развернулся с тростью наизготовку, но что бы там ни было раньше, теперь оно, судя по всему, исчезло.

– Ты же сидеть над дверью должен, орать “никогда” и прочую поэзию[21], нет?! – заорал он небесам. И добавил для полноты картины: – Мудило злобное!

Лазарь гавкнул, потом заскулил. Из мусорного бака с Фуфелом донеслось заливистое металлическое тявканье.

– Да, такое не всякий день узришь, – произнес Император, хромая к Чарли.

– А вы видели?

– Вообще-то не очень. Только тень, но точно что-то было. Там же было что-то, правда?

Чарли кивнул, пытаясь отдышаться:

– Оно вернется. Оно летело за мной через весь город. – Он порылся в кармане. – Вам бы всем лучше нырнуть со мной в лавку, Ваше Величество. – Чарли, само собой, знал Императора. В Сан-Франциско Императора знали все.

Император улыбнулся:

– Любезно с твоей стороны, однако мы здесь в полнейшей безопасности. Ныне же мне потребно освободить подданного из сего гальванизированного узилища. – Старик наклонил мусорный бак, и Фуфел явился оттуда, фыркая и тряся головой, словно готов был оторвать задницу любому человеку или зверю, коему бы хватило безрассудства встретиться с ним на узкой тропинке (и оторвал бы – при условии, что человек или зверь ростом оказался по колено или ниже).

А у Чарли с ключом по-прежнему не ладилось. Он давно знал, что замок надо менять, но тот вроде работал, если его немножко подрочить, стало быть, приоритетом смена замка так и не стала. Ну кому, блин, взбредет в голову, что однажды придется быстро убегать от гигантской птицы? Тут он услышал хриплый визг, обернулся… Уже не один, а два громадных ворона, обмахнув крышу, пикировали в переулок. Собаки выпустили по крылатым интервентам залп неистового лая, и Чарли вложил столько языка тела в ерзанье ключом в замке, что почувствовал, как в бедре надорвалась атрофированная танцевальная мышца.

– Они вернулись. Прикройте меня. – Чарли швырнул трость Императору и приготовился к удару, но едва палка легла в подставленную старикову ладонь, птицы сгинули. Слышно было даже, как там, где они только что были, хлопнув, сомкнулся воздух. Собаки осеклись на полурыке; Фуфел заскулил.

– Что? – спросил Император. – Что стряслось?

– Исчезли.

Император посмотрел на небо.

– Ты уверен?

– Пока да.

– Я видел две тени. Теперь уж точно видел, – сказал Император.

– Да, сейчас они были вдвоем.

– Что они такое?

– Понятия не имею, но когда вы взяли трость, они… в общем, пропали. Вы правда их видели?

– Уверен. Они были сродни злонамеренному дыму.

Ключ наконец повернулся в замке, и дверь на склад Ашера открылась.

– Вы должны зайти. Отдохните. Я закажу чего-нибудь поесть.

– Нет-нет, нам с бойцами надлежит длить наш дозор. Сегодня утром я решил выступить с декларацией, и нам потребно встретиться с печатником. Это вам понадобится. – Император вручил Чарли трость, словно передавал ему ключ от городских ворот.

Чарли потянулся было к ней, но передумал.

– Ваше Величество, я думаю, вам лучше оставить ее у себя. Полагаю, вам она будет полезнее. – И Чарли показал подбородком на скрипучее колено старика.

Рука Императора не дрогнула.

– Я не преклоняюсь пред материальным, знаешь?

– Это я понимаю.

– Я твердо верю, что вожделенье – главный источник человеческого страдания, как тебе известно, и нет преступника подлее, нежели тот, кто возжелал материального.

– Я своим бизнесом управляю на тех же принципах. Однако же настаиваю – трость должна остаться у вас. Окажите мне любезность, если угодно?

Чарли поймал себя на том, что отчасти перенимает выспренние обороты Императора, словно перенесся к такому королевскому двору, где титулованное лицо отличают по крошкам в бороде, а королевская гвардия не пренебрегает вылизыванием собственных яиц.

– Ну, коли это любезность, соизволю. Прекрасная выделка.

– Но самое главное – она поспоспешествует вам в дозорах.

Вот теперь Император выдал вожделенье сердца своего – он широченно ухмыльнулся и прижал трость к груди.

– И впрямь красивая. Чарли, должен тебе кое в чем признаться, но прошу поверить мне, как человеку, кто вместе с товарищем своим только что свидетельствовал о появлении двух гигантских теней в обличье воронов.

– Само собой, – улыбнулся Чарли, хотя еще минуту назад решил бы, что улыбка его затерялась где-то в ушедших месяцах.

– Не сочти сие низменным, но едва я коснулся этой трости, как ощутил, будто ждал ее всю свою жизнь.

И Чарли, сам толком не сообразив почему, ответил:

– Да уж понятно.

А парой минут ранее в лавке Лили сидела, погруженная в думы. Думы у нее были не обычного свойства – не о мире, где все дураки, жизнь бессмысленна, а само житье – тщета, особенно если твоя мать забыла купить кофе. То была дума поособенней, и началась она, когда Лили явилась на работу и Рей заметил, что сегодня ее очередь носить пылесосную тиару, более того – подчеркнул, что если тиара на Лили, то и пылесосить лавку должна Лили. (Вообще-то ей нравилось носить тиару с фальшивыми брюликами, которую Чарли в приступе отъявленной буржуазной крадучести постановил надевать каждый день всякому, кто сметает пыль и пылесосит лавку, – и ни в какое иное время. Возражала она против пылесоса и метелки. Она чувствовала, что ею манипулируют, помыкают и пользуются вообще, – причем не в смысле наслаждений.) Но сегодня, когда она убрала тиару, пылесос и наконец залила в себя пару кружек кофе, думы не прекратились – они излились в полномасштабный ангст, и тут Лили осенило, что ей все-таки надо будет прикидывать, что делать с колледжем-карьерой, поскольку, что бы там ни говорила “Большущая-пребольшущая книга Смерти”, не она, Лили, избрана темным ставленником разрушенья. Блядь!

Она стояла на складе, озирая то, что накануне сюда навалил Чарли: обувь, лампы, зонтики, фарфоровые статуэтки, игрушки, пару книг, старый черно-белый телевизор и портрет клоуна, выписанный по черному бархату.

– Он сказал, что это барахло светится? – спросила она Рея, стоявшего в дверном проеме.

– Да. И заставил меня все проверить моим счетчиком Гейгера.

– Рей, нахера тебе счетчик Гейгера?

– Лили, зачем тебе серьга с летучей мышью в носу?

Лили проигнорировала вопрос и взяла вчерашнюю керамическую лягушку; теперь к земноводному скотчем крепилась бирка “НЕ ПРОДАВАТЬ И НЕ ВЫСТАВЛЯТЬ”, выведенная аккуратным почерком их босса.

– И это одна из них? Вот это?

– С нее он и поехал, – обыденно произнес Рей. – Твоя инспекторша из школы пыталась ее купить. Тут-то все и началось.

Лили была потрясена. Она отступила к столу Чарли и села в скрипучее конторское кресло.

– Ты видишь, как что-нибудь светится или пульсирует, Рей? Вообще когда-нибудь видел?

Тот покачал головой:

– У него сильный стресс – потерял Рейчел, один растит малышку. Может, ему надо как-то помочь. У меня, например, когда я покинул силы полиции… – Рей умолк.

В переулке поднялась какая-то суета: гавкали соба-ки, кричали люди, потом кто-то заработал ключом в замке черного хода. Секунду спустя ввалился Чарли – запыхавшийся, костюм в грязи, один рукав разодран и окровавлен.

– Ашер, – сказала Лили. – Ты ранен. – Она мигом вымелась из кресла, а Рей взял Чарли за плечи и усадил.

– Со мной все хорошо, – ответил Чарли. – Подумаешь.

– Я принесу аптечку, – сказал Рей. – Сними с него пиджак, Лили.

– Да нормально все, – сказал Чарли. – Хватит говорить обо мне в третьем лице. Я здесь.

– Он бредит, – высказалась Лили, выкорчевывая Чарли из пиджака. – У тебя есть болеутолители, Рей?

– Не нужны мне болеутолители, – сказал Чарли.

– Заткнись, Ашер, это не тебе, – машинально ответила Лили – и тут задумалась: книга, история Рея, бирки на барахле в задней комнате… Задумалась и содрогнулась. – Извините, босс. Давайте я вам помогу.

Рей вернулся из лавки с небольшой пластмассовой аптечкой, задрал Чарли рукав и стал промывать перекисью водорода.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил Чарли. – Поскользнулся, упал на гравий.

– Рана вполне чистая – никакого гравия нет. Ну ты и падаешь.

– Долгая история, – сказал Чарли. – Ай!

– Что там за шум был в переулке? – спросила Лили. Ей настоятельно требовалось выйти покурить, но оторваться от происходящего она была не в силах. Она и вообразить не могла, что Чарли Ашер – тот самый. Ну как это возможно? Он такой… такой недостойный. Темное подбрюшье жизни ему не ведомо, как ведомо ей. Однако это ему светятся предметы. Он – оно и есть. Лили была крайне удручена.

– А, это собаки Императора чайку в мусорку загнали. Ничего особенного. Я упал с крыльца на Тихоокеанских высотах.

– Наследство, я помню, – сказал Рей. – Как там все?

– Нехорошо. Вдовец был убит горем, и ему при мне стало плохо с сердцем.

– Да брось ты.

– Нет, на него просто как бы накатило, когда подумал о супруге, и он рухнул. Я делал ему искусственное дыхание и массаж сердца, пока “скорая” не подъехала. Увезли в больницу.

– Так… – начала Лили, – ты забрал там… э-э, взял там что-нибудь особенное?

– Что? – Глаза Чарли распахнулись. – В каком это смысле – особенное? Ничего там особенного не было.

– Остынь, босс, я просто спрашиваю, достанется ли нам бабусино тряпье. – “Он – оно”, – думала Лили. – Гондон.

Чарли покачал головой:

– Не знаю – все так странно. Все это так очень странно. – На этих словах он содрогнулся.

– Странно в каком смысле? – осведомилась Лили. – В смы-сле круто и темно или в смысле, что ты Ашер и по большей части не рубишь фишку?

– Лили! – рявкнул Рей. – Иди в зал. Подмети что-нибудь.

– Ты не босс мне, Рей. Я просто являю сочувствие.

– Все в порядке, Рей. – Чарли, похоже, задумался, как ему определить понятие “странно”, и не пришел ни к какому рабочему варианту. В конце концов произнес: – Ну, для начала, имущество этой женщины нам сильно не по зубам. Вдовец якобы позвонил нам, потому что мы – первый старьевщик в телефонной книге, но не похоже, что он на такое способен.

– Это не странно, – сказала Лили. “Признайся, и точка”, – подумала она.

– Ты сказал, он был убит горем, – произнес Рей, – промакивая мазью-антибиотиком порезы Чарли. – Может, у него все иначе.

– Да, а кроме того, он злился на жену за то, как она умерла.

– Как? – спросила Лили.

– Наелась кремнегеля, – ответил Чарли.

Лили вопросительно глянула на Рея: “кремнегель” звучал технически-ботанически, а техника была особой областью Реева ботанства. Экс-полицейский ответил:

– Это влагопоглотитель, его пакуют в электронику и прочее невлагостойкое барахло.

– Гадость, на которой написано “Несъедобно”? – уточнила Лили. – Боже, как это глупо. Все же знают – “Несъедобное” не едят.

Чарли сказал:

– Мистера Мэйнхарта все это довольно крепко подкосило.

– Ну я думаю, – сказала Лили. – Он женился на полной, блядь, УО.

Чарли поморщился:

– Лили, это неуместно.

Та закатила глаза и пожала плечами. Она терпеть не могла, когда Чарли впадал в режим “Папик”.

– Ладно, ладно. Я пошла на перекур.

– Нет! – Чарли соскочил с кресла и преградил Лили путь к черному ходу. – На улицу! Отныне ты куришь на тротуаре.

– Но ты же сам говорил, что когда я курю перед входом, то похожа на малолетнюю прошмандовку.

– Я осуществил переоценку. Ты повзрослела.

Лили прищурила глаз, дабы поглубже заглянуть ему в душу и тем самым прозреть его истинную повестку дня. Огладила свою черную виниловую юбочку, и та при касании пискнула, будто под пыткой.

– Ты пытаешься сказать, что у меня большая попа, да?

– Я совершенно никаким местом не пытаюсь этого сказать, – стоял на своем Чарли. – Я просто говорю, что твое присутствие перед входом в лавку – тот актив, который может привлечь клиентуру из туристов с канатной дороги.

– А. Ну ладно. – Лили схватила пачку гвоздичных со стола и двинулась мимо стойки наружу – думать думу, а на самом деле – кручиниться, потому что, как ни надеялась, она – отнюдь не Смерть. Книга предназначалась Чарли.

В тот вечер Чарли дежурил в лавке, не понимая, зачем наврал своим работникам, и тут заметил, как снаружи у витрины промелькнула какая-то вспышка. Через секунду вошла поразительно бледная рыжая женщина. На ней было короткое черное платье и черные блядские “лодочки”. По проходу она шла так, словно явилась на пробы для видеоклипа. Волосы длинными локонами струились по плечам и спине, точно огромная темно-рыжая мантия. Глаза – изумрудно-зеленые, и, когда женщина заметила, как Чарли смотрит, она улыбнулась и остановилась шагах в десяти.

Чарли ощутил почти болезненный толчок – тот будто бы зародился из паха – и через секунду признал автономную реакцию похоти. Ничего подобного он не ощущал с тех пор, как умерла Рейчел, и теперь невнятно устыдился.

Женщина разглядывала его – осматривала, как подержанный автомобиль. Чарли был уверен, что заливается румянцем.

– Здравствуйте, – сказал Чарли. – Чем могу служить?

Рыжая снова улыбнулась – слегка – и полезла в сумочку, которую Чарли поначалу не заметил.

– Я нашла вот это, – сказала женщина, вытащив серебряный портсигар. Такие Чарли видел теперь нечасто, даже на рынке антиквариата. Портсигар рдел, пульсируя, – как вещи на складе. – Я была тут недалеко, и что-то мне подсказало – место ему здесь.

Она подошла к стойке напротив Чарли и положила перед ним портсигар.

Чарли едва мог шевельнуться. Он таращился на рыжую, даже не сознавая, что упирается взором в ложбинку меж грудей, чтобы не смотреть в глаза; а женщина, похоже, обмахивала взглядом его плечи и голову, будто бы наблюдая за тучей мошек над Чарли.

– Потрогайте меня, – сказала она.

– А? – Он поднял взгляд, увидел, что она не шутит. Женщина протянула руку: ногти наманикюрены и того же темно-красного оттенка, что и помада. Он взял ее за руку.

Едва он коснулся руки, женщина ее отняла.

– Вы теплый.

– Спасибо. – В тот же миг он понял, что она – нет. Пальцы ее были холодны как лед.

– Значит, вы не из нас?

Он попробовал прикинуть, что это “нас” может значить. Ирландцы? Гипотоники? Нимфоманы? Почему он вообще об этом подумал?

– Нас? В каком это смысле – “нас”?

Она отступила на шаг.

– Нет. Вы не просто берете слабых и больных, да? Вы берете любых.

– Берем? В каком это смысле – “берем”?

– Вы даже не знаете, да?

– Чего не знаю? – Чарли стало очень нервно. Ему, бета-самцу, было очень трудно функционировать, оказавшись объектом внимания красивой женщины вообще, но эта его пугала. – Секундочку. Вы видите, как эта штука светится? – Он протянул ей портсигар.

– Она не светится. Я просто почувствовала, что место ей здесь, – ответила женщина. – Как вас зовут?

– Чарли Ашер. Написано же – “Ашеровское”.

– Чарли, вы, похоже, славный парень, и я точно не знаю, что вы такое, – да вы и сами, судя по всему, не знаете. Правда?

– В моей жизни случились кое-какие перемены, – ответил Чарли, не понимая, зачем вообще с нею этим делиться.

Рыжая кивнула – мол, я так и думала.

– Ладно. Известно, как бывает, если… э… вдруг понимаешь, что неподконтрольные тебе силы превращают тебя в такое, к чему нет инструкции пользователя. Я понимаю, что значит не знать. Но кто-то же где-то знает. Кто-то может вам рассказать, что происходит.

– О чем вы? – Но он знал, о чем она. Не знал он другого: как она сумела узнать.

– От вас умирают люди, правда, Чарли? – Произнесла она это так, будто собрала все мужество и сообщила, что у него между зубов остался шпинат. Скорее услуга, нежели обвинение.

– Откуда вы?.. – Откуда она…

– Потому что я это делаю. Не как вы, но тем не менее. Найдите их, Чарли. Пройдите по своим следам и отыщите того, кто был рядом, когда ваш мир изменился.

Чарли посмотрел на рыжую, затем на портсигар, затем снова на рыжую – та больше не улыбалась, уже пятилась к дверям. Пытаясь не упустить из рук нормальную реальность, он сосредоточился на портсигаре и про-изнес:

– Наверное, я смогу произвести оценку…

Колокольчик над дверью звякнул, а когда Чарли поднял голову, женщина пропала[22].

Он не видел, как рыжая миновала витрины по обе стороны двери, – она просто исчезла. Чарли выскочил наружу, прямо на середину улицы. Канатный вагон, ходивший по Мейсон, только переваливал гребень холма у улицы Калифорнии, и Чарли услышал звонок, жидкий туман тащился с Залива, отбрасывая радужные нимбы от неоновых вывесок прочих заведений, но нигде никакой рыжей не наблюдалось. Чарли дошел до угла и посмотрел вдоль Вальехо, но там опять никакой рыжей – только Император со свитой псовых сидел под стеной.

– Доброго вечера тебе, Чарли.

– Ваше Величество, здесь только что рыжая не проходила?

– О да. Я с ней поговорил. Думаю, у тебя нет шансов, Чарли, – мне представляется, она уже кому-то суждена. И еще предупредила, чтоб я держался от тебя подальше.

– Почему? Не сказала?

– Сказала, что ты – Смерть.

– Я – Смерть? – переспросил Чарли. – Смерть – я? – Дыхание в гортани замерло. В голове он воспроизвел весь прошедший день. – А если и Смерть?

– Знаешь, сынок, – сказал Император, – я не дока в прекрасном поле, но эту информацию, наверное, имело бы смысл придержать свиданья до третьего, когда они узнают тебя чуть получше.

7. Танатост

Хотя воображение бета-самца часто повергало Чарли Ашера в робость и даже паранойю, если дело доходило до приятия неприемлемого, оно же ему служило как туалетная бумага из кевлара – пуленепробиваемая, чуть противная в применении. Погибнет он не от собственного неумения верить в невероятное. Чарли Ашер никогда не станет жучком, размазанным по затуманенному ветровому стеклу тусклого воображения.

Он знал: все, что с ним случилось за последний день, – вне пределов возможного для большинства людей, а поскольку единственным свидетелем, способным эти события подтвердить, был человек, полагавший себя Императором Сан-Франциско, Чарли, конечно, никому не сумеет доказать, что за ним гонялись гигантские во́роны-сквернословы, а затем оракул в блядских “лодочках” объявил его экскурсоводом в неоткрытую страну.

Даже Джейн ему такого не спустит. Понять его захотел бы – смог бы – всего один человек, и в десятитысячный раз Чарли ощутил, как отсутствие Рейчел коллапсирует в груди миниатюрной черной дырой. Так его соучастником стала Софи.

Крохотный ребенок в комбинезончике с Элмо[23] и младенческих “докмартензах” (подарок тети Джейн) сидел в своем автомобильном стульчике на кухонной стойке рядом с аквариумом. (Чарли купил ей шесть больших золотых рыбок, примерно когда она стала различать движение. Девочке нужны домашние животные. Рыбок он назвал в честь адвокатов из телевизора. В данный момент Мэтлок шел по пятам Перри Мейсона[24], стараясь сожрать длинную струйку рыбьих какашек, что тянулась у Перри из кормового слипа.)

У Софи уже пробились материнские темные волосы и, если Чарли не ошибался, та же потрясенная нежность к нему на лице (плюс разлив слюней).

– Значит, я Смерть, – произнес Чарли, пытаясь сконструировать сэндвич с тунцом. – Папа у тебя Смерть, – золотко. – Он проверил, как там тост, – механизмам выброса тостов он не доверял, ибо производители тостеров иногда желали его смерти. – Смерть, – повторил он; тут консервный нож скользнул, и Чарли ударился о стойку перевязанной рукой. – Черт!

Софи забулькала и выпустила очередь счастливого детского лепета, который Чарли принял за “Ну расскажи, папуля? Пожалуйста, ну прошу тебя – расскажи”.

– Я даже из дому выйти не могу – боюсь, кто-нибудь замертво падет к моим ногам. Я – Смерть, солнышко. Сейчас тебе, конечно, смешно, но ты никогда не попадешь в приличный детский садик, если папа у тебя укладывает людей поспать в ямку.

Софи выдула пузырь слюнявого сочувствия. Чарли извлек тост из аппарата вручную. Сыроват, но впихнешь его туда еще раз – непременно подгорит, если не следить за тостом ежесекундно и не выковырять вручную опять. Поэтому теперь Чарли, вероятно, подхватит какой-нибудь редкий и вредный для здоровья патоген недожаренного тоста. Тостовое бешенство! Еть тостерных производителей.

– Это смертельный тост, барышня. – Он показал Софи кусок недожаренного хлеба. – Тост Смерти.

Он положил хлеб на стойку и снова пошел на приступ банки тунца.

– Может, она выражалась фигурально? В смысле, наверное, рыжая просто имела в виду, что я… ну, понимаешь, смертельный зануда? – Это, конечно, не очень объясняло всю остальную происшедшую жуть. – Как ты считаешь? – обратился он к Софи.

В лице ее он искал ответа, а малютка сияла ему типичной Рейчелианской улыбкой умника (минус зубы). Она неприкрыто наслаждалась его мучениями, и, странное дело, Чарли от этого стало легче.

Консервный нож опять соскользнул, сок тунца брызнул на рубашку, а тост упрыгал под стойку, и теперь на него налипли комья пыли. Мусор на его тосте! – Мусор на тосте Смерти. Черт, да что за радость быть Повелителем Преисподней, если на твоем недожаренном тосте – мусор?

– Йопь!

Он схватил с пола тост и запустил мимо Софи в гостиную. Малютка проследила глазами за полетом хлебобулочного изделия, потом опять перевела взор на папу и восхищенно взвизгнула, словно говоря: “Еще, папа. Сделай так еще!”

Чарли вынул ее из стульчика и прижал к себе, вдыхая кисло-сладкий младенческий аромат; на комбинезончик выдавились отцовские слезы. Он сумел бы все это, если б рядом была Рейчел, а без нее – не мог, не хотел.

Просто не будет никуда выходить. Вот его – решение. Единственный метод обезопасить население Сан-Франциско – сидеть дома. И четыре следующих дня он сидел в квартире с Софи, а за продуктами отправлял соседку сверху – миссис Лин. (И у него уже скапливалась довольно обширная коллекция овощей, о названиях и способах приготовления коих он не имел ни малейшего понятия, ибо миссис Лин – вне зависимости от того, что он заносил ей в список покупок, – затаривалась только на рынках Китайского квартала.) А через два дня, когда в блокноте на тумбочке появилось новое имя, Чарли нанес ответный удар: спрятал блокнотик под телефонным справочником в ящике кухонного шкафа.

Тень он увидел на крыше дома напротив на пятый день. У самого выхода с чердака. Сначала не очень понял, гигантский ли это ворон или такую тень отбрасывает обычная птица, но едва до него дошло, что сейчас полдень и любая нормальная тень лежать будет отвесно внизу, крохотный вороненок неверья сгинул вмиг. Чарли закрыл все жалюзи с той стороны квартиры и заперся в спальне с Софи, коробкой “памперсов”, корзиной продовольствия и шестериками детского питания и апельсиновой газировки; так он прятался, пока не зазвонил телефон.

– Вы чего это делаете? – раздался в трубке низкий мужской голос. – Совсем спятили?

Чарли обомлел: судя по номеру на определителе, кто-то не туда попал.

– Я ем такую штуку – то ли дыню, то ли кабачок. – Он глянул на зеленую фиговину: по вкусу дыня, по виду кабачок, только с шипами. (Миссис Лин называла ее “заткнись-и-ешь-полезная”.)

Человек произнес:

– Вы лажаете. У вас есть работа. Делайте то, что говорится в книге, или все важное у вас отберут. Я не шучу.

– В какой книге? Кто это? – спросил Чарли. Голос ему показался знакомым, и у него почему-то сразу включился режим тревоги.

– Этого я вам, извините, сказать не могу, – ответил человек. – Простите.

– У меня ваш номер высветился, дурила. Я знаю, откуда вы звоните.

– Ой, – произнес человек.

– Раньше думать надо было. Что же у вас за такая зловещая власть над тьмой, если вы даже номер свой не блокируете?

На дисплее определителя значилось: “Свежая музыка” – и номер. Чарли перезвонил, но никто не ответил. Он сбегал на кухню, выкопал из ящика телефонную книгу и поискал “Свежую музыку”. Магазин неподалеку от верхней Рыночной, в районе Кастро.

Телефон зазвонил снова, и Чарли схватил трубку с кухонной стойки так свирепо, что чуть не выбил себе зуб.

– Безжалостный ублюдок! – заорал Чарли в трубку. – Вы вообще отдаете себе отчет, чего мне все это стоит, бессердечное вы чудовище?

– Сам иди на хуй, Ашер, – ответила Лили. – Если я ребенок, это не значит, что у меня нет чувств. – И повесила трубку.

Чарли перезвонил.

– “Ашеровское старье”, – ответила Лили. – Семейное предприятие буржуазных штопаных гондонов вот уже тридцать лет.

– Лили, прости меня, я обознался. Ты чего звонила?

– Moi? – переспросила Лили. – Je me fous de ta gueule, espéce de gaufre de douche[25].

– Лили, прекрати говорить по-французски. Я же извинился.

– С полицией будешь разговаривать. Тут тебя ждут.

Перед нисхождением в лавку Чарли пристегнул Софи к груди, как террорист – бомбу-младенца. Малютка только что перебралась через новый рубеж и научилась держать головку, поэтому пристегнул он ее лицом вперед, чтоб она могла озираться. Пока Чарли шел, ручки и ножки у Софи болтались по сторонам, будто она прыгала с парашютом (в роли парашюта выступал щупленький ботаник).

Полицейский стоял у кассы против Лили и выглядел при этом как реклама коньяка: двубортный костюм цвета индиго – итальянского пошива, шелк-сырец, – льняная сорочка оттенка буйволовой кожи и ослепительно желтый галстук. Лет пятидесяти, латинос, поджарый, с резкими чертами, напоминающими хищную птицу. Волосы гладко зачесаны назад, и седые пряди у висков наводили на мысль, что он летит, хотя с места легавый не двигался.

– Инспектор Альфонс Ривера, – сказал полицейский, протягивая руку. – Спасибо, что спустились. Эта девушка сообщила мне, что в понедельник вечером работали вы.

Понедельник. Тогда он отбивался в переулке от воронов, тогда в лавку зашла бледная рыжая красавица.

– Ты имеешь право ничего ему не сообщать, Ашер, – сказала Лили, очевидно вспомнив о лояльности, невзирая на штопаную гондонность Чарли.

– Спасибо, Лили, но можешь сделать перерыв – -сходи посмотри, как там в Бездне дело обстоит.

Лили что-то буркнула, затем извлекла нечто из ящика под кассой – предположительно, сигареты – и удалилась посредством черного хода.

– Почему этот ребенок не в школе? – спросил Ривера.

– Она особенная, – ответил Чарли. – Знаете, домашнее образование.

– Она поэтому такая жизнерадостная?

– В этом месяце изучает экзистенциалистов. На той неделе попросила творческий день – убить араба на пляже[26].

Ривера улыбнулся, и у Чарли отлегло от души. Инспектор извлек из нагрудного кармана фотографию и протянул Чарли. Софи потянулась ее цапнуть. На снимке был пожилой господин в воскресном костюме, он – стоял на ступенях церкви. Чарли узнал собор Святых Петра и Павла всего в нескольких кварталах от лавки, на площади Вашингтона.

– Вы видели этого человека вечером в понедельник? На нем были темно-серое пальто и шляпа.

– Нет. Извините, не видел, – ответил Чарли. Он правда не видел. – Я пробыл в лавке часов до десяти. Заходили несколько покупателей, но такого не было.

– Уверены? Его зовут Джеймз О’Мэлли. Он нездоров. Рак. Его жена говорит, в понедельник вышел под вечер прогуляться и домой не вернулся.

– Нет, простите, – сказал Чарли. – Вы спрашивали у вагоновожатого с канатной дороги?

– С той сменой я уже побеседовал. Мы думаем, он мог где-нибудь здесь потерять сознание, и мы его не нашли. Столько времени прошло – надежды почти нет.

Чарли кивнул, стараясь выглядеть при этом глубокомысленно. Хорошо, что полицейский не спрашивает о нем самом, – до того хорошо, что у Чарли почти кружилась голова.

– Может, стоит спросить Императора, – вы же знакомы с ним, правда? Он город знает от и до, лучше нас с вами.

При упоминании об Императоре Риверу несколько повело, но затем он расслабился и снова улыбнулся.

– А это неплохая мысль, мистер Ашер. Попробую выследить Императора. – Он протянул Чарли визитку. – Если что-нибудь вспомните, позвоните мне, хорошо?

– Позвоню. Э-э, инспектор… – промолвил Чарли, и Ривера, отойдя от прилавка на несколько шагов, остановился. – А разве инспекторы обычно такие дела расследуют?

– Да, обычно подобным занимается рядовой состав, но это может быть связано с тем, чем сейчас занимаюсь я, потому я вам и достался.

– А, тогда ладно, – сказал Чарли. – Красивый костюм у вас, кстати. Не мог не отметить. Я ими занимаюсь.

– Спасибо, – ответил Ривера, с легкой тоской оглядев рукава. – Некоторое время назад мне выпал короткий отрезок удачи.

– Это здорово.

– А потом закончился, – сказал Ривера. – Миленькая малютка. Вы с ней берегите себя. – И он вышел за дверь.

Чарли повернулся к лестнице и чуть не врезался в Лили. Руки ее были скрещены под надписью “Ад – это другие”[27] на черной майке, и выглядела Лили еще субъективнее обычного.

– Ну, Ашер? Тебе есть что мне сказать?

– Лили, у меня нет времени на…

Она показала ему серебряный портсигар, оставленный рыжей. Тот по-прежнему красно светился. Софи потянулась к нему.

– Что? – спросил Чарли. Неужто Лили видит? Неужто она тоже принимает зловещее свечение?

Лили открыла портсигар и сунула Чарли под нос:

– Прочти гравировку.

“Джеймз О’Мэлли”, – гласил витиеватый шрифт.

Чарли отступил на шаг.

– Лили, я не могу… я ничего не знаю про этого старика. Послушай, мне нужно попросить миссис Лин присмотреть за Софи и быстро смотаться на Кастро. Потом объясню, ладно? Честно.

Лили мгновенье подумала, осуждающе глядя на Чарли так, словно застала его за кормлением собственного bête noire[28] “Фруктовыми петельками”[29], затем смягчилась.

– Иди, – сказала она.

8. Трамвай “Смятение”

И вот в брешь Кастро кинулся Чарли Ашер: антикварная трость со шпагой под рукой на сиденье фургона, челюсть выпячена штыком и вся физиономия – воплощенный этюд ужасающей решимости. Полквартала, еще полквартала и еще половинку вперед – так в Долину Безалкогольных Баров С Заоблачными Ценами и Вообще Внеземных Причесок нахлестывал своего железного коня праведный бета-самец. И горе тому никчемному глупцу, кто осмелился возжелать смерти смертоносного старьевщика, ибо за смертную жизнь его наш герой не даст и ломаного гроша. “В Голубятне будет дан бой, – думал Чарли, – и я палю за справедливость”[30].

Ну, не вполне “палю” – у него же шпага в трости, не пушка, – скорее “тычу за справедливость”: маловато, конечно, пафоса для ангела-мстителя, походить на ко-его Чарли стремился, – он просто рассвирепел и готов надрать кому-нибудь задницу, вот и все. Поэтому ты давай, это… поосторожней. (По случайному совпадению “Тыц за справедливость” в тот момент было вторым по популярности произведением в “Видеопрокате Кастро”, оно постепенно вытесняло “Рождение звезды: режиссерскую версию”[31] и уступало только “Легавым без штанов”, номеру один, как кнутом подстегнутому.)

Свернув с Рыночной, сразу же за углом Ноэ Чарли увидел: “Свежая музыка”, квадратные буквы самодельной вывески-витража, – и волосы у него на загривке тут же встали дыбом, а в мочевом пузыре возникла настоятельная потребность. Тело его переключилось в режим “драка-или-драпак”, и уже второй раз за неделю он собирался пойти вопреки своей бета-самцовой природе и предпочесть драку. Что ж, так тому и быть, подумал Чарли. Так тому и быть. Он лицом к лицу встретится со своим мучителем, вот только найдет место для парковки. Которого не нашел.

Чарли объехал квартал, виляя меж кафе и баров, – и тех и других на Кастро было в изобилии. Поездил взад-вперед по переулкам, уставленным рядами викторианских особнячков в безупречном состоянии (и за безумные цены), но стойла для своего верного жеребца не отыскал. Через полчаса орбитальных облетов всего квартала он снова направился прочь от центра и поставил фургон на платную стоянку в гараже Филлмора, после чего на древнем трамвае вернулся по Рыночной к Кастро. Славненький зелененький антикварненький трамвайчик, сделанный в Италии, с дубовыми – скамьями, латунными поручнями и оконными рамами красного дерева; чарующий латунный колокол и предел скорости – где-то миль двадцать в час. Вот так Чарли Ашер и кинулся в битву. Он пытался вообразить, как на подножках трамвая висит орда гуннов – размахивает свирепыми сабельками, по ходу осыпает стрелами настенные росписи в Миссии, – или, быть может, это плывет спецназ викингов: щиты приторочены к стенкам трамвая, громыхает огромный барабан, а они гребут себе и гребут, дабы подвергнуть разграбленью антикварные лавки, садо-мазо-бары, суси-бары, садо-мазо-суси-бары (не спрашивайте) и художественные галереи Кастро. Но тут Чарли подвело даже его внушительное воображение. Он вышел на углу Кастро и Рыночной и протопал квартал обратно к “Свежей музыке”. У лавки он помедлил: ну вот и что теперь?

А если тот человек просто взял и попросился звякнуть с этого телефона? Вдруг Чарли ворвется с угрозами и воплями, а за прилавком – какой-нибудь попутанный пацан? Но тут Чарли глянул в дверь, и там, за стойкой, совсем один стоял необычайно высокий черный мужчина, с ног до головы одетый в мятно-зеленое. Тут-то Чарли и утратил рассудок.

– Вы убили ее! – завопил он и пошел на штурм стоек с компакт-дисками, преграждавших подступы к Мятному. На бегу он выхватил шпагу – или, во всяком случае, попытался, надеясь, что выхватится она одним плавным движением и тотчас перережет горло убийце Рейчел. Но трость провалялась на складе у Чарли очень долго, и шпагу из ножен не вынимали много лет – за исключением трех случаев, когда с нею из лавки хотела уйти Эбби, подруга Лили (один раз – попробовав ее купить, и Чарли ей отказал, и два раза – попробовав ее украсть). Маленькую латунную защелку, высвобождавшую клинок, заело, поэтому, нанося смертельный удар, Чарли размахнулся всей тростью, а та была тяжелее – и медленнее, – чем сама шпага. Человек в мятно-зеленом – проворно для своих габаритов – пригнулся, и Чарли снес целую полку с дисками Джуди Гарленд, потерял равновесие, отрикошетил от стойки, крутнулся на месте и снова попробовал тот комбинированный замах, который столько раз видел в кино, – им выхватывали мечи и полосовали врага самураи, а сам он столько раз мысленно отрепетировал его по пути сюда. На сей раз шпага покинула ножны и смертельной дугой просвистела в трех футах от человека в мяте, подчистую обезглавив картонную фигуру Барбры Стрейзанд.

– Это не… не-блядь-спровоцировано! – громогласно рявкнул черный дылда.

Чарли едва успел принять стойку для удара слева – и тут заметил, как на него надвигается что-то крупное и темное; в последний миг он сумел распознать, что именно. Ему на голову обрушился антикварный кассовый аппарат. Вспышка, звяк колокольчика – и все потемнело и стало очень липким.

Когда Чарли пришел в себя, он был привязан к стулу в задней комнате музыкальной лавки – помещение как две капли воды походило на его собственный склад, только составленные башнями коробки были набиты пластинками и компакт-дисками, а не ассортиментом порепанного барахла. Над Чарли высился черный дылда, и пленник поначалу решил, что дылда обращается в туман или дымок, но затем понял, что рябью – подернуто его собственное зрение, – и сразу же всю голову изнутри, как стробоскопом, осветило болью.

– Ай.

– Как шея? – спросил дылда. – Не сломана? Ноги чувствуете?

– Валяйте, убейте меня, подлый трус, – произнес Чарли, изгибаясь на стуле и стараясь кинуться на своего поимщика; он ощущал себя немножко Черным рыцарем в “Святом Граале” “Монти Питона”[32] после того, как бедолаге откромсали руки и ноги. Если этот тип сделает к нему хоть шаг, Чарли сумеет головой протаранить ему причинные – в этом он был уверен.

Дылда резко топнул – прямо Чарли по ноге; мокасины восемнадцатого размера[33] из перчаточной кожи привелись в движение двумястами семьюдесятью фунтами смерти и торговца запиленными пластинками.

– Ай! – Чарли заскакал на стуле в круге боли. – Черт бы вас побрал! Ай!

– Так вы ноги свои ощущаете?

– Заканчивайте. Валяйте. – Чарли вытянул шею, словно подставляя горло под нож, – стратегия его заключалась в том, чтобы подманить мучителя, после чего зубами порвать ему бедренную артерию, после чего злорадствовать, глядя, как кровь струится по мятно-зеленым штанам на пол. Чарли будет долго и зловеще смеяться, наблюдая, как из этого мерзкого ублюдка вытекает жизнь, а потом доскачет на стуле до улицы, впрыгнет на Рыночной в трамвай, пересядет на Ван-Несс на сорок первый автобус, соскочит на Колумбе и два квартала пропрыгает до дома, где его кто-нибудь развяжет. У него был план – и проездной на автобус, действительный еще четыре дня, – поэтому сукин сын не тому смерти пожелал.

– У меня нет намерений вас убивать, Чарли, – произнес дылда, держа безопасную дистанцию. – Простите, что пришлось вас стукнуть кассой. Но вы не оставили мне выбора.

– Вы могли бы отведать фатального укуса моего клинка! – Чарли пошарил вокруг глазами: вдруг мужик бросил трость со шпагой где-то под рукой.

– Можно и так, только я предпочел не оставлять пятен и обойтись без похорон.

Чарли напряг мускулы, стараясь разорвать узы, кои, как он теперь осознал, представляли собой целлофановые магазинные пакеты.

– Вы связались со Смертью, вам это известно? Я – Смерть.

– Ага, я знаю.

– Да?

– Конечно. – Дылда развернул спинкой вперед еще один деревянный стул и уселся на него верхом. Колени у дылды теперь оказались на уровне локтей, и он стал похож на огромную древесную лягушку, готовую прыгнуть на свою насекомую добычу. Чарли впервые разглядел, что у мужчины золотистые глаза, яркие и заметные: с темной кожей они как-то не сочетались. – Я тоже, – добавил зловещий мятно-зеленый лягух.

– Вы? Вы – Смерть?

– Одна из, не единственная. Не уверен, что единственная Смерть вообще существует. По крайней мере, в наши дни.

Чарли не мог такого постичь, поэтому снова принялся бороться с узами и качаться, пока черный дылда не протянул руку и не утвердил его стул на ножках, чтобы Чарли не опрокинулся.

– Вы убили Рейчел.

– Нет, не убивал.

– Я вас там видел.

– Это правда. Тут-то и загвоздка. Будьте добры, перестаньте уже дрыгаться? – Он потряс Чарли за стул. – Но смерти Рейчел я не причинял. Мы так не работаем – по крайней мере, в наши дни. Вы что, в книгу не заглядывали?

– В какую книгу? Вы что-то говорили про книгу по телефону.

– В “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”. Я послал ее вам в лавку. И женщине сказал, что посылаю, и извещение о доставке получил, поэтому я знаю, что она у вас.

– Какая еще женщина? Лили? Она не женщина, она ребенок.

– Нет, там была женщина где-то вашего возраста, с прической под “новую волну”.

– Джейн? Нет. Она ничего не говорила, и никакой книги я не получил.

– Ох, блин. Вот почему они лезут. Вы не в курсе.

– Кто? Что? Они?

Мятный Жнец тяжко вздохнул:

– Нам, видимо, придется тут еще посидеть. Пойду кофе сварю. Вы будете?

– Ну еще бы – сначала вызовете у меня ложное ощущение безопасности, а потом напрыгнете.

– Да ты, к хуям, весь связан, ебала, на хера мне у тебя чего-то вызывать? Пытался ткань человеческого бытия выебсти – так надо ж было кому-то сраку твою прищучить.

– Ой, ну конечно, давайте со мной теперь по-черно-му ботать. Ходите с расовой карты, а как же.

Мятный поднялся на ноги и двинулся в лавку.

– Сливок надо?

– И два сахара, пожалуйста, – ответил Чарли.

– Такая отпадная, зачем ты ее возвращаешь? – сказала Эбби Нормал. Она была у Лили лучшей подругой, и они обе теперь сидели на полу склада “Ашеровского старья” и листали “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”. На самом деле Эбби звали Эллисон, только она не желала больше претерпевать мучения от бесславья своего, как она его называла, “имени рабыни дневного – света”. Окружающие лучше реагировали на ее избранный псевдоним, чем на имя Лили – Мглива Эльфокусс, которое диктовать нужно было по буквам.

– Оказалось, она Ашеру, не мне, – ответила Лили. – Он разозлится, если узнает, что я ее присвоила. А поскольку он сейчас, наверно, Смерть, у меня могут быть неприятности.

– И ты ему скажешь, что книжка все это время была у тебя? – Эбби почесала бровь – вернее, штифт с серебряным паучком; пирсинг был свежим, еще не зажил, и не ковырять его было трудно. Подобно Лили, Эбби вся была в черном, от сапог до прически, с одной лишь разницей: на переде ее черной футболки изображались красные песочные часы “черной вдовы”, она была тощее и в своей нарочитой жути больше походила на беспризорника.

– Не, просто скажу, что не туда засунула. Тут такое часто.

– И сколько ты думала, что ты Смерть?

– Типа месяц.

– А как же сны, имена и прочее, про что там говорится? У тебя же такого не было, да?

– Я думала – просто сил набираюсь. Много списков составила – тех, кого лучше б не было.

– Ага, я тоже так делаю. И что это Ашер, ты дорубила только вчера?

– Ну, – сказала Лили.

– Фигово, – сказала Эбби.

– Жить вообще фигово, – сказала Лили.

– И теперь что? – спросила Эбби. – На два года в колледж?

Обе кивнули – скорбно – и воззрились в глубины своих лаков для ногтей, дабы не делиться унижением от того, что одна из них во мгновение ока низверглась с высот полубогини мрака до местной недотепы. Всю жизнь обе надеялись на что-то величественное, темное и сверхъестественное, поэтому, когда такое наконец случилось, отнеслись к нему, вероятно, равнодушней, нежели полезно для здоровья. Страх, в конце концов, – механизм выживания.

– Так все эти штуки – “душевные предметы”? – спросила Эбби с бодростью, какую в тот миг – допускала – цельность ее натуры. Она обвела рукой горы барахла, которое Чарли пометил знаками “Не продавать”. – В них, типа, душа хранится?

– Так в книжке, – ответила Лили. – Ашер утверждает, будто они светятся.

– Мне нравятся “конверсы”.

– Забирай, твои, – сказала Лили.

– Честно?

– Ну. – Она сняла кроссовки с полки и протянула подруге. – Он их никогда не хватится.

– Крутняк. У меня как раз к ним есть идеальные красные сеточки.

– В них, похоже, душа какого-нибудь потного школьного чемпиона, – сказала Лили.

– Пусть падет к моим ногам, – ответила Эбби, делая пируэт и арабеск – остатки (вместе с расстройством аппетита) ее десятилетнего балетного образования.

– Так я, значит, у Смерти – вроде помощничка Санты? – спросил Чарли, взмахнув чашкой. Дылда развязал ему одну руку, чтобы пленник мог пить кофе, и Чарли теперь при каждом жесте крестил склад музыкальной лавки брызгами французской обжарки. Мистер Свеж нахмурился.

– О чем это вы, Ашер? – Свежу было неловко от того, что Чарли Ашера сначала пришлось стукнуть кассовым – аппаратом, а потом привязать к стулу, и теперь он боялся, что от удара у жертвы как-то пострадал мозг.

– Я о Санте в “Мейсиз”, Свеж. В детстве мы же все наверняка замечали, что у Санта-Клауса в универмаге “Мейсиз” накладная борода, а на Союзной площади работают по меньшей мере еще шестеро Сант из Армии спасения, и тогда мы спрашивали у родителей, и они отвечали, что настоящий Санта живет на Северном полюсе, он очень занят, поэтому тут у нас другие парни – у Санты они помощники, они ему помогают в работе. Ведь это самое вы мне и говорите – что мы у Смерти помощники Санты?

Мистер Свеж, стоявший у стола, теперь снова уселся напротив Чарли и заглянул ему в глаза. Ответил очень мягко:

– Чарли, вы же знаете, что это не так, правда? В смысле – про помощников Санты?

– Конечно, я знаю, что никакого Санта-Клауса не бывает. Это у меня метафора такая, костолоб.

Этой возможностью мистер Свеж воспользовался, чтобы вытянуть руку и отвесить Чарли оплеуху. И немедленно об этом пожалел.

– Эй! – Чарли отставил кружку и потер залив в своих обмелевших волосах, который немедленно покраснел от удара.

– Грубо, – сказал мистер Свеж. – Давайте грубить не будем.

– Так вы утверждаете, что Санта все-таки существует? – спросил Чарли, ежась от предвкушения новой плюхи. – Господи, в какие же глубины уходит этот заговор?

– Нет, никакого Санты, нафиг, не существует. Я просто хочу сказать, что я не знаю, кто мы такие. Не знаю, есть ли на свете большая Смерть с заглавной “С”, хотя в книге намекается, что некогда она существовала. Я просто говорю, нас таких много – в этом городе я знаю десяток, – и все мы собираем сосуды души и следим, чтобы они попадали в нужные руки.

– И принцип здесь такой, что люди случайно заходят к вам в магазин и покупают пластинку? – Тут глаза Чарли распахнулись во всю ширь: до него дошло. – У Рейчел был компакт Сары Маклахлан. Так это вы его забрали?

– Да. – Свеж смотрел в пол – не потому что ему было стыдно, а просто не хотелось видеть боль в глазах Чарли Ашера.

– Где он? Я хочу его увидеть, – сказал Чарли.

– Я его продал.

– Кому? Найдите покупателя. Я хочу вернуть Рейчел.

– Не знаю. Женщине. Имя не спросил, но уверен, что он был ей сужден. Такие вещи понимаешь.

– И я пойму? С чего бы мне такое понимать? – спросил Чарли. – Почему мне? Я не хочу убивать людей.

– Мы не убиваем людей, мистер Ашер. Это неверное представление. Мы всего-навсего способствуем вос-хождению души.

– Но я вот что-то сказал одному парню, и он от этого умер, а другому стало плохо с сердцем из-за того, что́ я сделал. Смерть, которая наступает в результате наших действий, приравнивается к убийству, если только мы не политики, правда? Так почему я? Я не натаскан молоть языком. Почему я?

Мистер Свеж поразмыслил над тем, что сказал Чарли, и нечто зловещее поползло вверх по его позвоночнику. За все годы он не помнил такого, чтобы его действия привели непосредственно к чьей-то смерти, да и от прочих Торговцев Смертью подобного не слыхал. Кто-нибудь, конечно, иной раз появлялся в тот миг, когда человек отходил, но бывало это нечасто и само по себе к летальному исходу не приводило.

– Ну? – спросил Чарли.

Мистер Свеж пожал плечами:

– Потому что вы меня видели. Вы же не могли не заметить, что вас, когда выходите за душой, никто не видит.

– Я никогда не выходил ни за какой душой.

– Выходили и еще будете выходить – во всяком случае, должны. Вам, мистер Ашер, следует и дальше выполнять программу.

– Да, это вы мне уже сказали. Так, значит, вы заби-раете эти души и э-э… становитесь невидимкой?

– Не в прямом смысле, нет, просто нас никто не видит. Можно заходить прямо к людям домой, и они вас не заметят, хоть вы рядом стоять будете, но если заговорите с кем-нибудь на улице, вас увидят, официантка примет заказ, такси остановится – ну, не для меня, потому что я черный, но вообще, знаете, останавливаются. Это, я думаю, как-то связано с волей. Я проверял. Нас видят животные, кстати. Когда изымаете сосуд, берегитесь собак.

– Вот так, значит, и становятся… как нас зовут?

– Торговцами Смертью.

– Да бросьте. Серьезно?

– В книге этого нет. Я сам придумал.

– Клево.

– Спасибо. – Мистер Свеж улыбнулся, на миг обрадовавшись, что можно не думать о тягостном и уникальном превращении Чарли Ашера в Торговца Смертью. – Вообще-то, мне кажется, это какой-то тип с конверта пластинки, там он стоит за кассой, глаза красным светятся. Но когда придумал, я этого не знал.

– В самый раз.

– Да, мне тоже так показалось, – сказал мистер Свеж. – Еще кофе?

– Если можно. – Чарли протянул пустую чашку. – Значит, вас кто-то увидел. Так вы и стали Торговцем Смертью?

– Нет, это вы им так стали. Я думаю, вы, может… э-э… – Свежу не хотелось путать беднягу, но, с другой стороны, он и не знал, что произошло на самом деле. – Я думаю, вы, может, от всех нас как-то отличаетесь. Меня никто не видел. Я работал в охране казино в Вегасе, а потом у меня там все скисло – говорят, у меня проблемы с субординацией, – поэтому я переехал в Сан-Франциско и открыл эту лавку – подержанные пластинки и компакты, сначала по большей части джаз[34]. – Ну а там все и началось: засветились сосуды, люди стали с ними заходить, он начал выискивать их на распродажах, когда хозяева умрут. – Не знаю, как или почему, но так все и вышло. Я никому ничего не рассказывал. А потом мне почтой прислали книгу.

– Опять эта книга. У вас тут ее нет случайно?

– Существует лишь один экземпляр. По крайней мере, известный мне.

– И вы его взяли и отправили?

– Заказной же! – громыхнул Свеж. – И кто-то у вас в лавке расписался за бандероль. По-моему, я свою роль сыграл.

– Ладно, простите – и дальше?

– В общем, когда я обосновался на Кастро, тут было очень грустно. На улицах либо совсем старики, либо очень молодые ребята, а все, кто между, либо уже на том свете, либо у них ВИЧ – ходят с палочками, таскают за собой кислородные баллоны. Смерть повсюду. Как будто именно здесь и нужна была станция душ – а вот и я такой, пластинками торгую. Затем почтой пришла книга. Ко мне притекало много душ. Те первые годы я собирал сосуды каждый день – иногда по два, по три. Удивительно, сколько геев вкладывает душу в музыку.

– И вы все продали?

– Нет. Они приходят и уходят. На полках всегда что-то остается.

– Но как вы можете быть уверены, что нужный человек получает нужную душу?

– Это же не моя проблема, верно? – Мистер Свеж – пожал плечами. Сначала он тоже переживал, но все, – казалось, происходило как до́лжно, и он постепенно – доверился механизму или власти, что за всем этим стояли, – уж какие ни на есть.

– Ну, если вы так к этому относитесь, зачем вообще этим заниматься? Не нужна мне такая работа. У меня уже есть работа – и ребенок есть.

– Придется. Поверьте, когда мне прислали книгу, я пытался этого не делать. Мы все так поступали. Вернее, те, с кем я разговаривал. Насколько я понимаю, вы уже видели, что в таком случае бывает. Слышите голоса, потом возникают тени. В книге они зовутся Пре-исподниками.

– Гигантские вороны? Эти, что ли?

– До вас они были просто неразличимыми тенями и голосами. А сейчас что-то не так. Началось с вас и вами продолжается. Вы им уступили сосуд души, так?

– Я? Вы же сказали, Торговцев Смертью целая куча.

– Другие соображают, что к чему. Это вы сделали. Мне показалось, в начале недели я заметил, как один пролетал. А сегодня вышел – и голоса плохие. – Совсем плохие. Вот тогда-то я вам и позвонил. Это же вы, – правда?

Чарли кивнул.

– Я не знал. Откуда мне было знать?

– Так им достался один?

– Два, – ответил Чарли. – Из стока высунулась рука. В мой первый день.

– Ну, тогда всё, – произнес Свеж, обхватив голову. – Теперь нам со всей определенностью пиздец.

– Вы этого еще не знаете, – сказал Чарли, пытаясь разглядеть и светлую сторону. – Пиздец мог с нами случиться и раньше. В смысле, мы оба торгуем старьем покойников, а это в некотором роде определение понятия “пиздец”.

Мистер Свеж поднял голову:

– В книге сказано, что если мы не будем делать свою работу, все покроет тьма, станет как в Преисподней. Не знаю, как выглядит Преисподняя, мистер Ашер, но пару раз я видел гастролеров оттуда и вникать не хочу. А вы?

– Может, это Окленд, – сказал Чарли.

– Что – Окленд?

– Преисподняя.

– Окленд – не Преисподняя! – Мистер Свеж вскочил на ноги; насилия он не любил – его и не надо любить, если у вас такие габариты, но…

– Вырезка?[35] – предположил Чарли.

– Не злите меня, а то я вас стукну. Ни вы, ни я этого не хотим – правда, мистер Ашер?

Чарли покачал головой.

– Я видел воронов, – сказал он, – а никаких голосов не слышал. Что за голоса?

– Разговаривают с тобой, когда ходишь по улицам. Иногда слышишь голос из вентиляционного люка, иногда из водосточной трубы, иногда из ливнестока. Это они – точно вам говорю. Женские голоса, дразнят. Я их много лет уже не слышал, совсем чуть не забыл, что это такое, – и тут вышел за сосудом, а один меня зовет. Раньше я звонил другим Торговцам, спрашивал, может, они натворили чего, но мы быстро прекратили.

– Почему?

– Потому что нам кажется, как раз это их и приманивает. Мы не должны вступать друг с другом в контакт. Не сразу поняли. Тогда я в городе нашел всего шестерых Торговцев, и мы вместе обедали раз в неделю, сравнивали впечатления, делились – вот тогда и стали замечать первые тени. Вообще-то, чтобы наверняка обезопаситься, это и у нас с вами последняя встреча. – Мистер Свеж снова пожал плечами и принялся развязывать Чарли, думая: “Все изменилось в тот день в больнице. Этот тип все изменил, и я сейчас отправляю его, как ягненка, на убой… А может, это он будет убивать. Он может…”

– Постойте, я же еще ничего не знаю, – взмолился Чарли. – Нельзя же меня отправлять туда наобум. А как с моей дочерью? Как я узнаю, кому продавать души? – Он паниковал и пытался задать все вопросы разом, пока его не отпустили на свободу. – Что за цифры стоят под именами? Вы имена так же узнаёте? Сколько мне этим заниматься и когда отпустят на пенсию? Почему вы всегда в мятно-зеленом? – Пока мистер Свеж отвязывал ему одну лодыжку, Чарли пытался снова привязать вторую к ножке стула.

– Из-за имени, – сказал мистер Свеж.

– Простите? – Чарли перестал привязываться.

– Я одеваюсь в мятно-зеленое из-за имени. Меня зовут Мятник.

Чарли совершенно забыл все, что его до сих пор тревожило.

– Мятник? Вас зовут Мятник Свеж?

У Чарли стало такое лицо, будто он изо всех сил пытается не чихнуть, – но он не выдержал и оглушительно фыркнул. И тут же пригнулся.

9. Дракон, медведь и рыба

На площадке третьего этажа в доме Чарли происходила встреча великих держав Азии – миссис Лин и миссис Корьевой. У миссис Лин, державшей на руках Софи, имелось стратегическое преимущество, но миссис Корьева, будучи в два раза крупнее миссис Лин, обладала потенциалом массивных ответных действий. У дам было кое-что общее и помимо того, что обе – иммигрантки и вдовы: они преданно любили малютку Софи, сомнительно владели английским языком и совсем уж рьяно сомневались в способности Чарли Ашера в одиночку воспитать дочь.

– Он сердил, когда сегодня уходил. Как медведь, – сказала миссис Корьева, обладавшая атавистической тягой к медвежьим сравнениям.

– Не надо зверина, говоряй, – сказала миссис Лин. Она ограничивала себя английскими глаголами в повелительном наклонении – дань ее чань-буддистским убеждениям. Так она утверждала. – Кто зверина детке давай?

– Свинина детке хорошо. От свинины детка сильная, – ответила миссис Корьева и поспешно добавила: – Как медведь.

– Детка от зверина ши-тцу, говоряй. Ши-тцу – собака. Какой добрый папа детка собака хочай? – Миссис Лин особо покровительствовала маленьким девочкам: она выросла в провинции Китая, где каждое утро по улицам ходил человек с тележкой и собирал трупики маленьких девочек, родившихся ночью и выброшенных за порог. Самой ей повезло: мама ухитрилась умыкнуть ее в поля и отказывалась вернуться домой, пока новорожденную дочурку не примут в семью.

– Не ши-тцу, – поправила ее миссис Корьева. – Шикса.

– Ладно, шикса. Собака собака бывай, – ответила миссис Лин. – Безобразие. – В этом слове, как и во всех прочих, произносимых миссис Лин, не слышалось ни единой буквы “р”.

– Это не еврейская детка на идиш. А Рейчел еврей. – Миссис Корьева, в отличие от большинства русских иммигрантов, оставшихся в этом районе, евреем не была. Ее предки вышли из российских степей, и она вела свой род от казаков, а те не считались особо дружелюбной к евреям расой. Сама она искупала грехи предков тем, что яростно квохтала (совсем как мать-медведь) сначала над Рейчел, а теперь над малюткой Софи. – Цветам нужна вода, – сказала миссис Корьева.

Площадка заканчивалась большим эркером, выходившим на дом через дорогу и оконный ящик, где росла красная герань. Под конец дня две великие азиатские державы обычно стояли на площадке, любовались цветами, беседовали о том, как все подорожало, и жаловались на всевозрастающее неудобство обуви. Ни одна не осмеливалась завести собственную оконную клумбу с геранью – из страха, что может показаться, будто она украла идею у дома через дорогу, после чего началась бы эскалация оконно-ящичной конкуренции, которая неизбежно завершилась бы кровопролитием. Поэтому обе молчаливо согласились только любоваться красными цветами, их не желая.

Миссис Корьевой нравился сам их красный цвет. Она заточила вечный зуб на коммунистов за то, что кооптировали эту краску, иначе миссис Корьева была бы счастлива от нее безудержно. Хотя русская душа, сформированная тысячелетием тревоги и страха, не была экипирована для безудержного счастья, а потому, наверное, все к лучшему.

И миссис Лин в герани привлекал красный цвет: в ее космологии он представлял удачу, процветание и долгую жизнь. Сами врата храмов выкрашены были той же краской, поэтому красные цветы символизировали одну из многих троп к вечности ву, к просветлению; по сути, они и были вечностью в чашечке цветка[36]. Кроме того, миссис Лин предполагала, что они будут недурны в супе.

Софи же краски мира открыла для себя совсем недавно, и одних красных клякс на фоне серых досок вполне хватало, чтобы на ее крохотном личике сияла беззубая улыбка.

Итак, троица дружно радовалась красным цветам, когда в окно ударилась черная птица и стекло треснуло огромной паутиной. Но птица от такого удара не – отвалилась – напротив, она как-то умудрилась просочиться во все до единой трещинки и расползтись черной – тушью по стеклу, захватив даже стены.

И великие державы Азии бежали к лестнице.

Чарли растирал левое запястье, где руку пережало целлофановым пакетом.

– Так что, мама назвала вас в честь рекламы полоскания?

Мистер Свеж теперь отчего-то не казался непрошибаемым, как полагается человеку таких габаритов.

– Вообще-то, зубной пасты, – ответил он.

– Серьезно?

– Ну.

– Простите, я не знал, – сказал Чарли. – Но вы же могли его поменять, правильно?

– Мистер Ашер, против своей сути продержишься недолго. В конце концов просто смиряешься. Моя суть в том, что я черный, во мне семь футов росту – однако я не в НБА[37], – меня зовут Мятник Свеж и я забрит в Торговцы Смертью. – Он вздернул бровь, словно обвиняя Чарли. – Я научился принимать такое и радоваться.

– Я думал, вы скажете, что голубой, – произнес Чарли.

– Что? Необязательно быть голубым, чтобы одеваться в зеленое.

Чарли поразмыслил над мятно-зеленым костюмом мистера Свежа – из сирсакера и не по сезону легкий – и ощутил некое сродство душ со столь освежающе поименованным Торговцем Смертью. Сам того не ведая, Чарли распознавал признаки другого бета-самца. Разумеется, бета-геи существуют: бета-любовник высоко ценится в голубом сообществе, потому что его можно выучить одеваться, однако всегда остается относительная уверенность, что у него не разовьется собственное чувство стиля и он не станет роскошнее вас. Чарли сказал:

– Наверное, вы правы, мистер Свеж. Простите меня за такое допущение. Приношу извинения.

– Все в порядке, – ответил мистер Свеж. – Но вам действительно пора.

– Нет, я все равно не понимаю, как мне определять, кому достанутся души. То есть, после того как это случилось, в лавке у меня оказались всевозможные сосуды, о которых я и понятия не имел. Как мне узнать, что я не продал человеку такое, что у него уже есть? А если у кого-то соберется комплект?

– Такого не может быть. По крайней мере, насколько мне известно. Слушайте, вы сами поймете. Поверьте мне на слово. Когда люди готовы получить душу, они ее получат. Вы когда-нибудь изучали восточные религии?

– Я живу в Китайском квартале, – ответил Чарли, и хотя в строгом смысле это было вроде как правдой, на мандаринском диалекте он умел говорить ровно три фразы: “Добрый день”, “Крахмала поменьше, пожалуйста” и “Я невежественный белый бес”, – всему этому его научила миссис Лин. Сам он полагал, что последняя фраза переводится как “И вам доброго утречка”.

– Позвольте тогда сформулировать иначе, – сказал мистер Свеж. – Вы когда-нибудь изучали восточные религии?

– А, восточные религии, – ответил Чарли, делая вид, что неверно понял предыдущий вопрос. – Разве что по каналу “Открытие” – ну, знаете, Будда, Шива, Гэндальф, главных ребят.

– Понятие кармы вам знакомо? Как несделанные уроки опять задают в другой жизни?

– Да, разумеется. Ха. – Чарли закатил глаза.

– Ну так считайте себя агентом по переназначению душ. Мы – агенты кармы.

– Тайные, – с тоской произнес Чарли.

– Ну это, я надеюсь, само собой, – сказал мистер Свеж. – Нельзя никому сообщать, кто вы такой, по-этому – да, пожалуй, мы и есть тайные агенты кармы. Душу мы держим, пока человек не становится готов ее принять.

Чарли потряс головой, словно в уши ему натекло воды.

– Значит, если кто-то зайдет ко мне в лавку и купит сосуд души, то прежде он жил без нее? Какой ужас.

– Неужели? – переспросил Мятник Свеж. – А вы сами-то уверены, что она у вас есть?

– Конечно.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я – это я. – Чарли потыкал себя в грудь. – Вот он я.

– Это у вас просто личность, – сказал Мятник. – Да и то едва ли. Вдруг вы окажетесь пустым сосудом, а разницы и не заметите? Быть может, вы еще не достигли того жизненного рубежа, когда готовы получить себе душу.

– Чего?

– Ваша душа прямо сейчас может быть развита гораздо больше вас. Если ребенок провалит экзамены в десятом классе, вы станете отправлять его обратно в детский сад?

– Да нет, наверное.

– Правильно, вы оставите его на второй год только в десятом классе. То же и с душами. Они только восходят. Личность получает душу, когда готова перенести ее на следующий уровень, когда способна выучить следующий урок.

– Поэтому, если я продам кому-то какую-нибудь светящуюся штуку, это будет значить, что человек все эти годы ходил без души?

– Такова моя теория, – сказал Мятник. – За много лет я всякого начитался по теме. Священные тексты всевозможных культур и религий, но вот это объясняет процесс лучше всего, что мне попадалось.

– Значит, в книге, которую вы мне отправили, этого нет?

– Книга – лишь практическая инструкция. Там нет объяснений. Простая, как дважды два. В ней сказано, чтоб вы завели себе ежедневник и клали у кровати – так вам будут сообщаться имена. Не как искать этих людей, не каков сам предмет, а только то, что это надо найти. Купите ежедневник. Я вот пользуюсь.

– А число? Всякий раз, когда я находил имя на тумбочке, внизу обязательно было число.

Мятник кивнул и чуточку смущенно улыбнулся:

– Это сколько дней у вас на то, чтобы изъять сосуд.

– То есть сколько человек еще проживет? Я не хочу этого знать.

– Нет, это не когда человек умрет, а когда вам надо изъять сосуд – сколько дней осталось. Я долго к цифрам присматривался – никогда не бывает больше сорока девяти дней. Я решил, что тут кроется какой-то смысл, и стал искать это число в литературе о смерти и умирании. Оказалось, сорок девять – число дней бардо, в “Тибетской книге мертвых”[38] это переход между жизнью и смертью. И мы, Торговцы Смертью, неким образом выступаем посредниками при перемещении этих душ, только нам нужно успеть за сорок девять дней… Во всяком случае, такая у меня теория. Поэтому не удивляйтесь, когда вдруг окажется, что имя вы получили, а человек уже пару недель как умер. У вас все равно будет сколько-то дней бардо, чтобы изъять сосуд.

– А если не успею? – спросил Чарли.

Мятник Свеж угрюмо покачал головой:

– Тени, вороны, из Преисподней полезет темное говно – поди угадай. Но штука в том, что разбираться надо будет вам самому. И вы со временем разберетесь.

– Как, если там ни адреса, ни инструкций? Вроде “под ковриком у двери”.

– Иногда – и это чаще всего – сосуды сами к вам будут приходить. Так уж обстоятельства сложатся.

Чарли вспомнил рыжую красотку, что принесла ему серебряный портсигар.

– Иногда, говорите?

Свеж пожал плечами:

– Но придется и по-честному искать – найти человека, приехать к нему домой. Я как-то раз даже детектива нанял, чтобы кого-то мне нашел, но от этого начались голоса. А чем ближе к цели – тем для людей вы будете… м-м… незаметнее.

– Но мне же надо как-то жить. У меня ребенок…

– И это получится, Чарли. Деньги прилагаются. Вот увидите.

Чарли и впрямь увидел. Вернее, видел уже: наследие миссис Мэйнхарт – если оно ему достанется, он заработает десятки тысяч.

– А теперь вам пора, – сказал Мятник Свеж. Он протянул руку, и лицо его взрезала ухмылка – будто ночное небо распорол лунный серп. Чарли пожал дылде руку – ладонь старьевщика полностью исчезла в хватке музыкального Торговца Смертью.

– Я уверен, что у меня еще остались вопросы. Можно вам позвонить?

– Нет, – ответил Мятный.

– Тогда ладно, я пошел, – сказал Чарли, вообще-то не двигаясь. – Полностью брошен на милость сил Преисподней и прочая.

– Берегите себя, – сказал Мятник Свеж.

– Совсем без понятия, во что это я ввязался, – про-изнес Чарли, изображая пробные детские шажочки к двери. – На моих плечах бремя всего человечества.

– Ага. Делайте зарядку по утрам, – ответил дылда.

– Кстати, – произнес вдруг Чарли, выбившись из ритма своего нытья. – А вы голубой?

– Я, – ответил Мятник Свеж, – одинокий. Целиком и полностью.

– Ладно, – сказал Чарли. – Извините.

– Ничего. Простите, что огрел вас по голове.

Чарли кивнул, схватил из-за прилавка свою трость со шпагой и вышел из “Свежей музыки” в облачный день Сан-Франциско.

В общем, он, само собой, не вполне Смерть, но и не помощник Санты. Неважно, что никто ему не поверит, если даже он расскажет. “Торговец Смертью” – звучит – как-то слишком, но мысль про тайного агента ему понравилась. Агент КАРМЫ – Кармический Анализ, Распределение, Мучительство и Ахинея… Хорошо, над расшифровкой он еще подумает, но все равно – тайный агент.

На самом деле, хоть Чарли этого и не знал, к тайному агентированию он был приспособлен неплохо. Поскольку бета-самцов не засекают никакие радары, из бет получаются отличные шпионы. Не типа “Джеймз Бонд на «астон-мартине» с ракетными установками пежит красивую русскую атомную ученую на собольей простыне” – скорее типа “глубоко законспирированный бюрократ с плохо прикрытой лысиной выуживает раскисшие от кофе документы из мусорки”. Неприметность открывает ему такие двери, а также располагает к нему таких людей, что недоступны альфа-самцу, у которого тестостерон выступает на лбу. Вообще-то бета-самец бывает опасен – не столько, правда, в смысле “все тело Джета Ли[39] – его смертельное оружие”, сколько в смысле “бухой на газонокосилке идет в атаку на курятник, как Люк Скайуокер”.

Итак, направляясь к трамвайной остановке на Рыночной улице, Чарли мысленно примерял новую личину тайного агента. Ему это вполне себе нравилось, и тут, проходя мимо отверстия ливнестока, он услышал свистящий женский шепот:

– А малютку мы оттырим себе. Сам увидишь, свежее Мясо. Скоро-скоро.

Едва Чарли ворвался из переулка на склад, Лили кинулась ему навстречу.

– Легавый опять тут был. Тот дядька умер. Вы его – убили? – К этой пулеметной сводке она прибавила: – А, сэр? – После чего отдала ему честь, сделала реверанс и, сложив руки, поклонилась на японский манер.

От всего этого Чарли несколько смешался – когда пригрозили дочери, его и так охватила паника и он через весь город мчался домой как полоумный. Чарли понимал: такие знаки уважения не к добру, ими Лили зловеще прикрывает какой-то проступок, либо собирается просить об услуге, либо – как часто уже бывало – девчонка просто хочет его смерти. Поэтому Чарли сел на высокий деревянный табурет у стола и спросил:

– Легавый? Дядька? Яснее, пожалста. И я никого не убивал.

Лили вдохнула поглубже.

– Тут снова был тот легавый, он уже заходил на днях. Выяснилось, что дядька, к которому на прошлой неделе вы ездили на Тихоокеанские высоты… – Она глянула себе на предплечье, где что-то было записано – красными чернилами. – …Майкл Мэйнхарт, покончил с собой. И оставил вам записку. Где говорит, что вы должны забрать всю одежду, и его, и жены, и продать ее по рыночной цене. А потом он написал… – Тут она снова сверилась с вымазанной рукой. – “Чего именно в сочетании «Я просто хочу умереть» вы не поняли?” – Она подняла голову.

– Это он сказал после того, как я сделал ему искусственное дыхание, – пояснил Чарли.

– Так вы его убили? Или как вы это зовете? Мне можно сказать. – Она снова сделала реверанс, что встревожило Чарли более, чем несколько. Он давно уже – постановил, что его отношения с Лили строятся на крепкой основе приязненного презрения, а теперь эта основа шаталась.

– Нет, я его не убивал. Что это вообще за вопросы?

– Вы убили дядьку с портсигаром?

– Нет! Того я и в глаза не видел.

– Вы же понимаете, что я – ваш верный приспешник, – сказала Лили, на сей раз сопроводив заверение поклоном.

– Лили, да что с тобой такое?

– Ничего. Совершенно ничего со мной такого, мистер Ашер… э-э, Чарлз. Вы предпочитаете “Чарлз” или “Чарли”?

– Ты спрашиваешь только сейчас? Что еще сказал полицейский?

– Хотел с вами поговорить. По-моему, они обнаружили, что Мэйнхарт был в одежде покойной жены. И часа не прошло, как вернулся из больницы домой, услал сиделку, весь разоделся и проглотил пачку болеутолителей.

Чарли кивнул, вспоминая, как железно Мэйнхарту не хотелось держать в доме одежду супруги. Он стремился быть ближе к покойной жене – только еще ближе не получалось. И когда его не приблизила даже ее одежда, он последовал за женой единственным известным ему способом – слился с нею в смерти. Такое Чарли понимал. Если б не Софи, он бы тоже постарался объединиться с Рейчел.

– Изврат, а? – сказала Лили.

– Нет! – рявкнул Чарли. – Нет, Лили, это не изврат. Это вовсе никакой не изврат. Даже не думай. Мистер Мэйнхарт умер от горя. Может, и не похоже, но это так.

– Извините, – произнесла Лили. – Вы же специалист.

Чарли не отрывал взгляда от пола, пытаясь разглядеть на нем какой-то смысл. Значит ли это, что раз он потерял меховую шубку – сосуд души миссис Мэйнхарт, то пара никогда больше не будет вместе? Из-за него.

– А, и еще, – добавила Лили. – Тут сверху кричала миссис Лин, вся по-китайски и на нервах, – какая-то черная птица вроде как разбила окно…

Чарли слетел с табурета и кинулся вверх по лестнице через две ступеньки.

– Она у вас в квартире, – крикнула Лили ему вслед.

Когда Чарли ворвался к себе, аквариум покрывала оранжевая пленка телеадвокатов. Азиатские державы стояли посреди кухни: миссис Корьева прижимала Софи к груди, и малютка буквально барахталась, стараясь выбраться из гигантского зефирного каньона – защиты, пролегавшего меж массивных казацких кулей наслажденья. Чарли выхватил дочь, уже третий раз утопавшую в декольте, и больше не выпускал.

– Что случилось? – спросил он.

Ответом ему был залп китайского и русского, в котором изредка взрывались английские слова “птиц”, “окно”, “сломалывал”, “черный” и “на себя кака сделай”.

– Стоп! – Чарли вытянул свободную руку. – Миссис Лин, что произошло?

Та уже оправилась от птицы и безумной скачки вниз по лестнице, однако являла нехарактерную робость, опасаясь, что Чарли заметит влажное пятно на кармане ее халата, где оранжево покоился – новопреставленный Барнаби Джоунз[40], дожидаясь знакомства с вонтоном, зеленым лучком, щепотью пяти специй и суповой кастрюлькой. “Рыба рыба бывай”, – говорила себе миссис Лин, хомяча этого пройдоху. В аквариуме все равно еще пять дохлых адвокатов, кто же хватится одного?

– Ничего-ничего, – ответила миссис Лин. – Птица окно ломай, нас пугай. Сейчас не так плохой.

Чарли перевел взгляд на миссис Корьеву.

– Где?

– Наш этаж. Мы говорил на площадке. Что лучше для Софи, и тут – бум, птиц влепил окно, черный чернила по стенке потекал. Мы побегал сюда, двери запирал. – У обеих вдов были ключи от квартиры Чарли.

– Завтра починим, – сказал Чарли. – Но и только? Ничего… никто не влез?

– Третий этаж, Чарли. Никто не влазяй.

Чарли посмотрел на аквариум.

– А тут что произошло?

Глаза миссис Лин округлились.

– Мне надо уходяй. Вечер маджонг в храме играй.

– Мы заходил, двери запирал, – объяснила миссис Корьева. – Рыб красивый. Софи посадил в стульчик, как мы всегда делал, потом ходил на площадку, смотрел, какой чистый горизонт. Миссис Лин оглянул, а рыб уже умер.

– Не я! Это русска мерлый рыба смотряй, – сказала миссис Лин.

– Ладно, – ответил Чарли. – А вы видели в квартире каких-нибудь птиц, что-нибудь темное?

Женщины закачали головами.

– Только наверх давай, – сообщила миссис Лин.

– Что ж, поглядим. – Чарли переместил Софи на – бедро и взял трость со шпагой. Подвел обеих дам к маленькому лифту, оперативно произвел сравнительный анализ габаритов миссис Корьевой и кубического футажа кабины и двинулся по лестнице. Увидев разбитый эркер, он ощутил некоторую слабость в коленках. Само окно-то ладно, а вот на крыше напротив… Тысячу раз преломляясь в паутине треснувшего ударопрочного стекла, на дом через дорогу падала женская тень. Чарли вручил малютку миссис Корьевой, подошел к окну и пробил в нем дыру, чтобы лучше видеть. Но едва он это сделал, тень соскользнула по стене, пересекла тротуар и всосалась в ливнесток рядом с остановкой канатной дороги – там из вагона высаживалась дюжина туристов. Никто из них, похоже, ничего не заметил. Начало второго, и солнце отбрасывало тени почти отвесно. Чарли обернулся ко вдовам.

– Видели?

– Стекло разбилый? – уточнила миссис Лин, медленно подступая к окну и выглядывая в дыру, только что проделанную Чарли. – Ой нет.

– Что? Что?

Миссис Лин посмотрела на миссис Корьеву:

– Ты правый. Цветы поливай давай.

Чарли тоже выглянул в дыру и понял, что миссис Лин имеет в виду оконный ящик: все герани высохли и почернели.

– Решетки на все окна. Завтра же, – сказал Чарли.

Неподалеку – если мерить полетом вороны, – под авеню Колумба, по широкому перекрестку, куда втекали несколько ливнестоков, расхаживал Оркус – Древний, сутулый, как горбун, – и тяжелые шипы, торчавшие у него из-за плеч, царапали стены тоннеля, отбрасывая искры и смердя тлеющим торфом.

– Твоим шипам придет пиздец, если будешь так метаться, – сообщила Бабд.

Она скрючилась на корточках в устье боковой трубы поменьше, рядом с сестрами – Немайн и Махой. За исключением Немайн, у которой по всему телу проступало тиснение перьев цвета пушечной стали, прочие глубиной не отличались: только плоские отсутствия света, совершенно черные даже в том мраке, что сочился вниз сквозь решетки стоков, – тени, просто силуэты, темные предки современных девчонок на брызговиках дальнобойщиков. Тени – женственные, нежные и яростные.

– Сядь. Перекуси. Что хорошего в захвате Сверху, если в конце выглядишь херово?

Оркус зарычал и развернулся к Морриган – всем трем.

– Слишком долго без воздуха! Слишком. – Из лукошка на поясе он подцепил когтем человеческий череп, закинул себе в пасть и захрумкал.

Морриган рассмеялись – будто ветер завыл в трубах: им понравилось, что он заценил их дар. Почти весь день они провели под кладбищами Сан-Франциско – копали черепа (Оркусу они нравились обезгробленны-ми), оттирали с них грязь и налипшую пакость, покуда кость не начинала сиять фарфором.

– Мы летали, – сказала Немайн. Какой-то миг она помедлила, залюбовавшись иссиня-черными силуэтами перьев на собственной поверхности. – Сверху, – избыточно добавила она. – Они повсюду – вишенки, их можно украсть.

– Не красть, – ответил Оркус. – Ты мыслишь как – ворона. Они наши по праву.

– Так, да? Где ж ты сам был? А я вот что – принесла. – Тень одной рукой воздела зонтик Уильяма Крика, а другой – меховую шубку, отвоеванную у Чарли – Ашера. И зонтик, и шубка еще светились красным, но быстро теряли накал. – Из-за них я была Сверху. Летала. – Когда никто не отреагировал, Немайн добавила: – Сверху.

– Я тоже летала, – опасливо встряла Бабд. – Немножко. – Она чуточку робела от того, что на ней не проступили ни перья, ни третье измерение.

Оркус поник огромной главой. Морриган подвинулись ближе и принялись гладить его длинные шипы, некогда бывшие крыльями.

– Скоро мы все будем Сверху, – сказала Маха. – Этот новый не ведает, что творит. Он сам сделает все, и мы будем Сверху. Смотри, как далеко мы зашли, – и мы уже близко. Двое Сверху – и так быстро. Это Новое Мясо, этот невежда, – может, нам больше ничего и не надо.

Оркус поднял бычью голову и ухмыльнулся, обнажив целую лесопилку зубов:

– Они будут как фрукты – бери да собирай.

– Видишь, – сказала Немайн. – Что я говорила? Ты знал, что Сверху видно очень далеко? На много миль. И запахи чудесные. Я раньше и не задумывалась, как сыро и затхло внизу. Нам окно никак нельзя тут сделать?

– Заткнись! – рявкнул Оркус.

– Ёпть, ну откуси мне голову, чего ждешь?

– Не дразнись, – ответил быкоглавый Танат. Поднялся и повел остальные Смерти – Морриган – вниз по трубе к финансовому району. Там, в погребенном судне времен золотой лихорадки, они устроили себе гнездо.

Часть вторая. Подержанные души

Смерть не ищите. Вас она сама найдет.

Ищите путь, который смерть исполнит.

Даг Хаммаршёльд[41]

10. Смерть выходит на прогулку

По утрам Чарли гулял. В шесть, после раннего завтрака, он на весь рабочий день вверял Софи попеченью миссис Корьевой или миссис Лин (смотря чья была очередь) и ходил – вернее, прохаживался, меряя город шагами, – с тростью-шпагой, ставшей его повседневной регалией, в мягких туфлях из черной кожи и дорогом подержанном костюме, который перелицевали в любимой химчистке Китайского квартала. Хотя Чарли делал вид, что у прогулок его имелась цель, ходил он, просто чтобы подумать – прикинуть на себя размерчик Смерти, поглядеть на людей, что по утрам так деловито снуют туда-сюда. Интересно, вот эта девушка-цветочница, у которой он часто покупает гвоздику в петлицу, – у нее есть душа? А умрет девушка – отдаст ли эту душу ему? Он смотрел, как мужик на Северном пляже, сделав капучино, рисует на пене рожицы и листья папоротника, и спрашивал себя, как такой – человек может функционировать без души. Или душа его собирает пыль на складе у – Чарли? На многих людей нужно было ему посмотреть, много мыслей обдумать.

Выходя к городскому населению, когда оно только начинало шевелиться, приветствуя день, готовясь к этому дню, Чарли ощущал не только ответственность за новую роль, но и силу – и, в конце концов, свою особость. Пускай он понятия не имеет, что делает, пускай ему пришлось потерять любовь всей своей жизни, – он избран. И, осознав это однажды на улице Калифорнии по пути с холма Ноб в финансовый район, где ему неизменно мстилось, будто он неполноценен и выброшен из мира, когда вокруг вьют свои финты брокеры и банкиры, лаясь при этом по мобильникам с Гонконгом, Лондоном или Нью-Йорком и никогда не глядя никому в глаза, Чарли Ашер пустился не столько прогуливаться, сколько вышагивать. Он в тот день впервые с детства забрался в вагончик канатной дороги на улице Калифорнии и повис на поручне над улицей, воздев трость, как в атаке, а рядом неслись “хонды” и “мерседесы” – всего в нескольких дюймах у него под мышкой. В конце линии он слез, купил у автомата “Уолл-стрит джорнэл”, подошел к ближайшему ливнестоку, расстелил газету, чтобы не посадить на брюки масляных пятен, опустился на четвереньки и заорал в решетку:

– Я избран, так что не дождетесь!

Когда он поднялся, рядом стояло человек десять – ждали зеленого на переходе. И смотрели на Чарли.

– Так надо было, – сказал он. Не извиняясь, просто объяснив.

Банкиры и брокеры, исполнительные ассистенты и специалисты по кадровым ресурсам, даже одна женщина, которая направлялась в пекарню “Бодин” подавать похлебку с моллюсками, – все кивнули, не очень понимая зачем, но они работали в финансовом районе и знали, что означает, когда кто-то “дожидается”; кроме того, если не рассудком, то душой они осознавали: Чарли орет по нужному адресу. Он сложил газету, сунул под мышку, затем повернулся и, когда потух красный, перешел дорогу вместе со всеми.

Иногда на таких прогулках Чарли целыми кварталами думал только о Рейчел и так погружался в воспоминания о ее глазах, ее улыбке, ее прикосновении, что вписывался прямо в людей. А бывали разы, когда люди сталкивались с ним – и даже не умыкали бумажник и не говорили “прошу прощения”, как разумелось бы само собой в Нью-Йорке; в Сан-Франциско это значило, что Чарли близок к сосуду, который следует изъять. Один он нашел – бронзовую каминную кочергу, выставленную за дверь вместе с мусором где-то на Русском холме. В другой раз он заметил сияющую вазу в эркере викторианского особняка на Северном пляже. Чарли собрал в кулак все мужество и постучал в дверь, а когда ему открыла молодая женщина, и вышла на крыльцо поискать гостя, и остолбенела, никого не найдя, Чарли проскользнул мимо нее в дом, схватил вазу и выскочил через боковой выход, не успела хозяйка зайти обратно, – сердце у него колотилось барабаном войны, адреналин шипел в крови, как гормональная карусель с кувырками. Тем утром, возвращаясь к себе в лавку, Чарли – с немалой иронией – поймал себя на том, что никогда не чувствовал в себе столько жизни. Пока не стал Смертью.

Каждое утро Чарли разнообразил свои прогулки. По понедельникам на заре ему нравилось ходить в Китайский квартал, когда привозили товар: ящики с морковкой, салатом, брокколи, цветной капустой, дынями и кочанами десятка разновидностей. Все это выращивали в Центральной долине латиносы, а потребляли в Китайском квартале китайцы; в руках белых плоды земли задерживались ровно настолько, чтобы успели извлечься питательные дензнаки. По понедельникам свежий улов привозили рыбацкие компании – обычно крепкие итальянцы, чьи семейства занимались этим по пять поколений; они вручали добычу непроницаемым китайским торговцам, чьи предки и сто лет назад покупали у итальянцев рыбу с фургонов на конной тяге. По тротуару перемещалась всевозможная живая и недавно живая рыба: люциан, скумбрия и палтус, морской окунь, морской налим и желтохвост, тихоокеанский омар без клешней, дандженесский краб, жуткий морской черт из глубин океана, где никогда не светит солнце, – саблезубый и с одиноким шипом на голове, где мерцает приманка для добычи. Чарли завораживали твари из самых глубин: большеглазые кальмары, каракатицы, слепые акулы, засекающие добычу электромагнитными импульсами, – существа, никогда не видевшие света. Они наводили Чарли на мысли о тварях из Преисподней, с кем ему предстояло столкнуться. Ибо, даже привыкая к ритму появления имен на тумбочке у кровати, к сосудам души, возникающим где ни попадя, к налетам воронов и нисхождениям теней, он неизменно ощущал Преисподников под мостовой, когда миновал ливнесток. Иногда слышал, как они там перешептываются и быстро замолкают в те редкие мгновения, когда на улице становится тихо.

Прогулки по Китайскому кварталу на заре стали для  Чарли неким опасным танцем: никаких задних дверей или переулков для выгрузки там не было, и весь товар передавался по тротуару. И хотя до сих пор Чарли особо не нравились ни опасности, ни танцы, он полюбил играть партнера тысяч крохотных китайских бабусь в черных тапочках или пластмассовых туфлях мармеладных оттенков; бабуси сновали от одного торговца к другому, жали, нюхали, колотили, искали свежайшее и лучшее для своих домашних, гнусаво блямкали приказами и вопросами на мандарине, и все время – в секунде или на волосок от гибели под тушами, огромными дыбами свежих уток или ручными тележками с пагодами ящиков, где возили живых черепах. Ни единого сосуда на своих китайских прогулках Чарли еще не изъял, но он был готов – сам вихрь времени и движения предсказывал, что однажды туманным утром чья-то бабуся поставит свои дурацкие, как мычание, тапки в угол.

Однажды утром, исключительно тренировки ради, Чарли схватил баклажан, к которому тянулась ошеломительно морщинистая гражданка, но та не стала вырывать овощ у него из рук неким таинственным приемом кунг-фу, как он рассчитывал, а посмотрела ему в глаза и качнула головой – дернула едва заметно, а может, и тик у нее, однако выглядело красноречивее не-куда. Чарли расшифровал так: “О, Белый Бес, ты не желаешь похищать у меня сей лиловый плод, ибо я лучше тебя на четыре тысячелетия предков и цивилизации; мои деды строили железные дороги и копали серебряные рудники, мои родители пережили землетрясение, пожар и общество, где сама китайская моя сущность была объявлена вне закона; я мать десятка детей, бабка сотни внуков и прабабка легиона; я рожала младенцев и обмывала покойников; я история, муки и мудрость; я Будда и дракон; так что убирай нахуй руку с моего баклажана, пока рука эта еще твоя”.

И Чарли отпустил.

И она ухмыльнулась – самую чуточку. Три зуба.

И Чарли себя спросил: если ему выпадет изымать сосуд у кого-нибудь из этих хрычовок Хроноса, справится ли он? И ухмыльнулся ей в ответ.

И попросил номер телефона, который потом отдал Рею.

– Вроде славная такая, – сказал он. – Зрелая.

Иногда прогулки заводили Чарли в Японский квартал, где он проходил мимо самой загадочной лавки в городе – “Ремонт обуви «Незримый башмак»”. Чарли все собирался как-нибудь зайти, но еще не вполне освоился с гигантскими воронами – своими противниками из Преисподней, – а также с тем, что он теперь Торговец Смертью, и не был уверен, что готов к незримым башмакам, тем паче если их нужно ремонтировать. Он частенько пытался заглянуть внутрь сквозь японские – иероглифы на витрине, только ничего не видел, что, само собой, ничего и не значило. Он просто не был готов. Но в Японском квартале располагался зоомагазин (“Дом приятных рыбок и хомячков”), где Чарли покупал рыбок для Софи и куда вернулся, чтобы заменить шестерых телеадвокатов на шестерых теледетективов, – и все они одновременно тяпнули Большую Пилюлю Снотворного неделю спустя. Чарли просто обезумел, когда обнаружил, что его малютка-дочь до опупения пускает слюни перед аквариумом, где плавает больше дохлых детективов, чем на кинофестивале нуара, тут же спустил всю шестерку в унитаз – после чего пришлось вантузом извлекать застрявших Магнума и Мэнникса[42] – и дал себе клятву в следующий раз подбирать для своей малышки более стойких зверушек. Однажды днем он выходил из “ДПРХ” с плексигласовым хабитатом и парочкой крепких морских свинок и столкнулся со своей работницей Лили, которая держала путь в кофейню на Ван-Несс, где планировала встретиться с подругой Эбби на предмет мрачных раздумий, пришпоренных порцией-другой латте.

– Эй, Лили, как дела? – Чарли пытался выглядеть вполне обыденно, но понимал: неловкость, коя воцарилась между ним и Лили в последние месяцы, ничуть не смягчается тем фактом, что она видит его посреди улицы с ящиком, набитым грызунами.

– Славные хомяки, – сказала Лили. На ней была школьная юбка из шотландки поверх черных трико и “докмартенсов”, а выше – бюстье из черного ПВХ, стискивавшее бледные перси Лили так, что они лезли через край, как бисквитное тесто из банки, случайно грохнутой о край прилавка. Фуксия – такой у нее сегодня был окрас дня, и вместе с фиолетовыми тенями на веках он очень шел к ее лиловым кружевным – перчаткам по локоть. Лили оглядела улицу и, не заметив никаких знакомых, зашагала в ногу с Чарли.

– Это морские свинки, а не хомяки, – сказал он.

– Ашер, что ты от меня скрываешь? – Лили чуть склонила голову набок, однако, задавая этот вопрос, на Чарли не смотрела – глаза ее были устремлены вперед и прочесывали поток людей, чтобы никто из знакомых не увидел ее рядом с Чарли, отчего ей на месте пришлось бы сделать сэппуку.

– Господи, Лили, это же для Софи! – сказал Чарли. – Рыбки у нее умерли, я несу ей новых друзей. А кроме того, вся эта чепуха про морских свинок – городская легенда…

– Я про то, что ты – Смерть, – ответила Лили.

Чарли чуть не выронил свинок.

– А?

– Это так неправильно… – продолжала Лили, не сбавляя шага, хотя Чарли замер, и теперь ему пришлось бежать за ней чуть ли не вприпрыжку. – Так неправильно, что избрали тебя. Это, я бы сказала, венец всех жизненных разочарований.

– Тебе шестнадцать лет, – ответил Чарли, по-прежнему несколько запинаясь от того, с какой обыденностью Лили завела разговор.

– Ну да, сыпь мне соль на раны, Ашер. Мне шестнадцать еще только два месяца, а потом что? Во мгновение ока моя красота станет лишь яством для червей, а я сама – забытым вздохом в море ничто.

– У тебя через два месяца день рождения? Так нам надо будет заказать тебе вкусный тортик, – сказал Чарли.

– Не меняй тему, Ашер. Я все знаю и про тебя, и про твою смертельную ипостась.

Чарли снова замер, повернулся и воззрился на Лили. На сей раз она тоже остановилась.

– Лили, я знаю – когда Рейчел умерла, я вел себя странновато, и мне жаль, что у тебя неприятности в школе из-за меня, но я просто пытаюсь со всем этим справиться – и малютка, и лавка. Напряжение такое…

– Это я взяла “Большущую-пребольшущую – книгу Смерти”, – сказала Лили. Она успела поймать – свинок Чарли, когда рука его разжалась. – Мне известно про сосуды души, про темные силы, которые восстанут, если ты облажаешься, я все знаю – все до конца. И, пожалуй, знаю дольше, чем ты.

Чарли не соображал, что ей на это сказать. Его одновременно охватили паника и облегчение: паника, оттого что Лили знает, но облегчение, оттого что знает хоть кто-то, – и не только знает, но и верит, и на самом деле видел книгу. Книга!

– Лили, книга еще у тебя?

– В лавке. Я спрятала ее в стеклянной горке, где ты держишь те сокровища, которые никто никогда не купит.

– В эту горку никто никогда и не заглядывает.

– Серьезно? Я подумала, если ты ее найдешь, я скажу, что она там всегда лежала.

– Мне пора. – Он повернулся и зашагал в другую сторону, но сообразил, что они и так двигались к его кварталу, и развернулся опять. – Ты куда идешь?

– Кофе пить.

– Я провожу.

– Не проводишь. – Лили снова огляделась, опасаясь, как бы их не засекли.

– Но, Лили, я же Смерть. Хоть от этого мне полагается некий уровень клевизны.

– Ага, это ты так думаешь. Только, похоже, ты всю клевость из Смерти высосал.

– Ух, это жестоко.

– Добро пожаловать в мой мир, Ашер.

– Ты знаешь, что нельзя про это никому рассказывать?

– Будто кому-то не все равно, что ты делаешь со своими хомяками.

– Свинками! Я не…

– Остынь, Ашер. – Лили хихикнула. – Я поняла, о чем ты. Я никому не собираюсь рассказывать – только Эбби уже знает, но ей по барабану. Говорит, познакомилась с парнем, он ее темный владыка. У нее сейчас эта фаза, когда она считает член какой-то волшебной палочкой.

Чарли неуклюже перебросил ящик со свинками из руки в руку.

– У девочек бывают такие фазы? – Почему он только сейчас об этом узнаёт? Видимо, даже свинкам – стало неловко.

Лили развернулась на каблуках и зашагала прочь по улице.

– Я с тобой не разговариваю.

Чарли остался на месте – смотреть ей вслед. Выкапывая из кармана мобильник, он пытался не уронить ни свинок, ни совершенно бесполезную трость со шпагой. Ему необходимо было взглянуть на книгу – причем не через час, когда он доберется, а раньше.

– Лили, постой! – крикнул он. – Я вызываю такси, могу тебя подвезти.

Лили отмахнулась, не сбавляя шага. Дожидаясь ответа от таксомоторной компании, Чарли услышал этот голос – и понял, что стоит прямо над ливнестоком. Последний раз он слышал голоса больше месяца назад, и ему стало казаться, что они больше не вернутся.

– И ее мы оттырим себе, Мясо. Она теперь наша.

У Чарли в горле желчью вздыбился ужас. Он захлопнул телефон и рванул за Лили, грохоча тростью и мотыляя свинок.

– Лили, постой! Подожди!

Та быстро развернулась, но ее парик цвета фуксии успел сделать лишь четверть оборота, а не половину, и когда Лили открыла рот, пол-лица у нее было под волосами:

– Такой торт-мороженое из “Тридцати одного вкуса”, ладно? А после – отчаянье и ничто.

– Так на нем и напишем, – сказал Чарли.

11. На юных дев порою смурь находит

Как выяснилось, “Большущая-пребольшущая книга Смерти” была не такая уж большая и определенно не очень много объясняла. Чарли перечитывал ее десятки раз, конспектировал, копировал, гонял поисковые системы, ища хотя бы что-нибудь из упомянутого в ней, но весь материал на двадцати восьми щедро иллюстрированных страницах сводился к следующему:

1. Поздравляем, теперь вы избраны исполнять обязанности – Смерти. Это грязная работа, но кто-то должен ее делать. Ваша задача – изымать у мертвых и умирающих сосуды души и провожать их до следующего тела. Если не справитесь, мир окутает Тьма и воцарится Хаос.

2. Некоторое время назад Люминатус, сиречь Великая Смерть, который допрежь поддерживал равновесие между светом и тьмой, прекратил быть. С тех пор Силы Тьмы пытаются восстать из-под низу. Вы – единственное, что стоит между ними и уничтожением коллективной души человечества. Постарайтесь не облажаться.

3. Дабы сдерживать Силы Тьмы, вам понадобится простой карандаш № 2 и ежедневник, предпочтительно – без картинок с котятами. Держите это под рукой, когда спите.

4. Вам будут поступать имена и цифры. Цифра – за столько дней вам следует изъять сосуд души. Не опаздывайте. Сосуды опознаются по алому сиянию.

5. Не рассказывайте никому о своей работе, не то Силы Тьмы и т. д. и т. п.

6. При выполнении вами обязанностей Смерти люди могут вас не видеть, поэтому будьте осторожны, переходя через дорогу. Вы не бессмертны.

7. Не ищите себе подобных. Не колеблитесь при исполнении своих обязанностей, не то Силы Тьмы уничтожат вас и все, что вам дорого.

8. Вы не причиняете смерть, вы не предотвращаете смерть, вы слуга Судьбы, а не ее агент. Держитесь скромнее.

9. Ни при каких обстоятельствах не упускайте сосуд души, не то он попадет в лапы тех, кто из-под низу, а это плохо.

Прошло несколько месяцев, и вот Чарли снова остался в лавке наедине с Лили. Она спросила:

– Ну, ты достал карандаш № 2?

– Нет, у меня № 1.

– Ах ты мерзавец! Ашер, ку-ку – Силы Тьмы…

– Если мир без этого Люминатуса в таком шатком равновесии, что купи я карандаш с грифелем – потверже – и мы все низвергнемся в бездну, может, нам самое время низвергнуться.

– Эй, эй, эй, эй, эй, – завела Лили, словно пыталась усмирить насмерть перепуганную лошадь. – Это я могу быть нигилистом, это я так утверждаю свой – модный – статус, и я соответствующе для этого экипирована. А у те-бя стояка на могилу быть не может – с этими твоими дурацкими костюмами с Сэвил-Роу[43].

Чарли был горд тем, что она узнала в его костюме дорогой подержанный “Сэвил-Роу”. Вопреки себе она училась ремеслу.

– Я устал бояться, – сказал он. – Я противодействую Силам Тьмы, или как их там, и знаешь – мы с ними один на один.

– Тебе надо мне это рассказывать? В смысле, в книге же говорится…

– Лили, мне кажется, я не тот, про кого там говорится. Книга утверждает, что я не причиняю смерть, но уже двое умерли более-менее от того, что́ я сделал.

– Повторяю – ты должен мне это рассказывать? Как ты сам отмечал неоднократно, я ребенок и я дико безответственна. Дико безответственна, да? Я никогда не слушаю внимательно.

– Ты одна знаешь, – сказал Чарли. – И тебе уже семнадцать, ты не ребенок – теперь ты юная женщина.

– Не еби мне мозг, Ашер. Если будешь так говорить, я сделаю себе еще пирсинг, нажрусь Е до полного обезвоживания и стану как мумия, договорюсь по мобильнику до того, что сядут батарейки, а потом найду какого-нибудь костлявого бледного задохлика и буду ему отсасывать, пока не заплачет.

– Значит, будет как по пятницам? – уточнил Чарли.

– Не твое дело, чем я занимаюсь в выходные.

– Да понятно.

– Вот и заткнись.

– Я устал бояться, Лили!

– Так перестань бояться, Чарли!

Оба отвернулись друг от друга – обоим стало не-ловко. Лили сделала вид, что тасует чеки за день, а Чарли – что роется в своем так называемом прогулочном саквояже, который Джейн звала “мужским ридикюлем”.

– Извини, – произнесла Лили, не отрывая взгляда от чеков.

– Нормально, – ответил Чарли. – Ты меня тоже.

По-прежнему не поднимая головы, Лили спросила:

– Но честно – надо мне обо всем этом рассказывать?

– Видимо, нет, – ответил Чарли. – Это как бы тяжкое бремя. Как бы…

– Грязная работа? – усмехнулась Лили.

– Ну. – Чарли тоже улыбнулся – ему полегчало. – Я больше не буду эту тему поднимать.

– Ничего. Клево, наверно.

– Честно? – Чарли не припоминал, чтобы кто-то считал его клевым. Он был тронут.

– Да не ты. Вся эта лабуда со Смертью.

– А, ну да, – опомнился Чарли. Есть! По-прежнему тысяча очков по шкале от нуля до клевизны. – Но ты права, это опасно. Больше никаких разговоров о моем э-э… хобби.

– И я больше не буду звать тебя Чарли, – сказала Лили. – Никогда.

– Это ничего, – ответил Чарли. – Сделаем вид, что этого не было. Отлично. Душевно поговорили. Возвращайся к своему плохо скрываемому презрению.

– Ашер, отъебись.

– Умница.

Наутро, когда он опять вышел на прогулку, его уже поджидали. Чарли на это рассчитывал и не разочаровался. Он заглянул в лавку – забрал итальянский костюм, который недавно к нему поступил, а также сигарную зажигалку, два года протомившуюся в витрине с антиквариатом, и пылающего фарфорового медведя – сосуд души какого-то очень давнего покойника. Затем выдвинулся на улицу и остановился прямо над ливнестоком. Помахал туристам на канатной дороге – вагончик как раз дребезжал мимо.

– Доброе утро, – бодро сказал он. Любой посторонний решил бы, что Чарли приветствует новый день, поскольку рядом никого больше не было.

– Мы выклюем ей глаза, как спелые сливы, – прошипел из стока женский голос. – Вытащи нас наверхи, Мясо. Вытащи нас, чтобы мы лакали кровь из зияющей раны, когда разорвем тебе грудь.

– И твои косточки захрустят у нас на зубах, как леденцы, – добавил другой голос, равно женский.

– Ага, – согласился первый. – Как леденцы.

– Ага, – вступил третий голос.

У Чарли по всему телу побежали мурашки, но он стряхнул их и постарался, чтобы голос не дрожал.

– Что ж, сегодня как раз недурственный денек, – сказал он. – Я хорошо отдохнул и выспался на удобной кровати под пуховым одеялом. Ночевать в канализации не пришлось.

– Сволочь! – прошипел женский хор.

– Поговорим за перекрестком.

Углубившись в Китайский квартал, Чарли шагал по тротуару беспечно, помахивая тростью, костюм болтался в легком чехле у него через плечо. Пробовал насвистывать, но решил, что это слишком банально. Когда он добрался до следующего перекрестка, под мостовой уже сидели.

– Я высосу душу младенца через ее родничок прямо у тебя на глазах, Мясо.

– О, прекрасно! – сказал Чарли, стиснув зубы и стараясь не выказать ужаса. – Она уже неплохо ползает, не пропустите завтрак – как только она доползет до своей резиновой ложечки, надает вам по задницам.

Из канализации донесся визг ненависти, за ним – шершавый шорох переговоров:

– Он не может так говорить? Он разве может так говорить? Он знает, кто мы?

– Сворачиваю налево, увидимся через квартал.

Молодой китаец в хип-хоповом прикиде посмотрел на Чарли и быстро шагнул вбок, чтобы не подцепить заразу безумия, которую наверняка нес в себе этот прилично одетый “ло пак”[44]. Чарли похлопал себя по уху:

– Извините, беспроводная гарнитура.

Китайский хип-хопер отрывисто кивнул, будто и сам догадался: как бы это ни выглядело, он не поехал, а вовсе даже отвисает, как бомбический мерзавец, так что не жми на газ, пидарас. Он перешел дорогу на красный свет, прихрамывая под бременем подтекста.

Чарли зашел в химчистку “Золотой дракон”, и человек за стойкой – мистер Ху, которого Чарли знал с восьми лет, – приветствовал его широкой и теплой судорогой левой брови. Таково было обычное приветствие старика, а для Чарли – недурной показатель, что старик еще жив. В длинном черном мундштуке, зажатом в деснах Ху, дымилась сигарета.

– Доброе утро, мистер Ху, – сказал Чарли. – Прекрасный день, не так ли?

– Костюм? – ответил мистер Ху, глядя на костюм, который Чарли скинул с плеча.

– Да, сегодня только один. – Весь свой товар получше Чарли носил в “Золотой дракон”, и в последние месяцы дела у химчистки шли неплохо – Чарли доставались кучи одежды от наследников. Он также заказывал здесь перелицовку и подгонку: мистер Ху считался лучшим трехпалым портным на всем Западном побережье, а то и в мире. В Китайском квартале его так и звали – Трехпалый Ху, однако, сказать правду, на самом деле он обладал восемью пальцами: не хватало всего двух поменьше на правой руке.

– Портной? – спросил Ху.

– Нет, спасибо, – ответил Чарли. – Это на перепродажу, не для меня.

Ху выхватил костюм из руки Чарли, пришпилил бирку и крикнул по-мандарински:

– Один костюм для Белого Беса! – после чего из зад-них комнат выскочила какая-то внучка, цапнула костюм и снова унеслась за шторку, не успел Чарли разглядеть ее лица.

– Один костюм для Белого Беса, – повторила она кому-то в недрах химчистки.

– Среда, – сказал Трехпалый Ху и сунул Чарли квитанцию.

– И вот еще что… – начал было Чарли.

– Ладно, вторник, – сказал Ху. – Но скидка нет.

– Нет, мистер Ху. Я знаю, мне давно не требовалось, но скажите – у вас еще сохранилось ваше другое предприятие?

Мистер Ху закрыл один глаз и смотрел на Чарли, должно быть, целую минуту. И только потом сказал:

– Пойдем, – и исчез за шторкой, оставив за собой тучку сигаретного дыма.

Чарли шагнул следом за ним в мастерскую – шумный, влажный ад чистящих жидкостей, отжимных утюгов и деловито суетящихся работников – и вступил в отгороженный фанерой крохотный кабинет в недрах. Ху закрыл за ним дверь и запер – точно так же они осуществляли свою сделку двадцать с лишним лет назад.

Когда Трехпалый Ху впервые провел Чарли Ашера через стигийскую химчистку “Золотой дракон”, десятилетний бета-самец был уверен, что сейчас его похитят и продадут в химчисточное рабство, зарежут и превратят в дим сум либо заставят курить опий и драться сразу с полусотней кунгфуистов в одной пижаме (в десять лет у Чарли имелось крайне слабое представление о культуре соседей), однако, несмотря на ужас, его подхлестывала страсть, заложенная в генах миллион лет назад, – тяга к огню. Да-да, именно хитроумный бета-самец впервые обнаружил огонь, и это правда – огонь у него тотчас же отобрал альфа-самец. (Альфы прощелкали открытие огня, но, поскольку ни шиша не понимали про хватание горячего оранжевого конца палки, им приписывается изобретение ожога третьей степени.) И все равно первоначальная искра лучилась в венах бет. Альфа-пацаны со временем переключались на девчонок и спорт, а беты по-прежнему занимались пиротехникой – вплоть до половозрелости, а то и дольше. Может, альфы и ведут за собой армии мира, но всякую срань все равно взрывают беты.

А что выдает поставщика фейерверков нагляднее всего, как не отсутствие важных пальцев? Трехпалый Ху. Когда Ху разложил на столе свой пухлый киот с товаром, юный Чарли почувствовал, что прошел сквозь адский огонь и прибыл наконец в рай, – и восторженно разжал кулак с комком потных долларов. Пока длинные столбики серебристого пепла с сигареты Ху осыпались на фитили смертельным снегом, Чарли наслаждался выбором. Он так разволновался, что чуть не напрудил в штаны.

И сейчас Чарли, в своей смертельной ипостаси вышедший тем утром из “Золотого дракона” с компактным свертком под мышкой, ощущал тот же восторг: как бы ни противоречило это его натуре, он снова кидался в брешь. Он направился к ближайшему ливнестоку и прокричал, помахав извлеченным из мешка светящимся фарфоровым медведем:

– Один квартал вбок и четыре вверх по улице. Вы со мной, курвы?

– Белый Бес совсем слетел с катушек, – сказала одиннадцатая внучка Трехпалого Ху Синди-Лу Ху, стоявшая за прилавком рядом со своим почтенным и перстуально обездоленным предком.

– Его деньги слетают к нам, – ответил Трехпалый.

Чарли засек этот переулок на прогулках в финансовый район. Переулок соединял улицы Монтгомери и Кирни и располагал всем, что потребно хорошему переулку: пожарными лестницами, мусорными контейнерами, разнообразными стальными дверями, размеченными граффити, крысой, двумя чайками, ассортиментом грязи, мужиком в отключке под картонкой и полудюжиной знаков “Парковка запрещена”, три из них – с пулевыми дырками. То был платонический идеал переулка, но от прочих в округе его отличало наличие двух отверстий сточно-канализационной системы, расположенных менее чем в полусотне ярдов друг от друга, один в начале, другой почти в середине; таились они между мусорными контейнерами. Не так давно наметав глаз на ливнестоки, Чарли не мог этого обстоятельства не учесть.

Он выбрал то отверстие, которого не было видно с улицы, присел шагах в четырех и развернул пакет Трехпалого Ху. Вытащил восемь “М-80” и где-то до полудюйма подрезал двухдюймовые запалы щипчиками для ногтей, которые носил на кольце с ключами. (“М-80” – это очень большая шутиха; утверждают, что сила взрыва у нее равняется четверти динамитной шашки. Сельские ребятишки разносят такими почтовые ящики или школьные уборные, а в городе эти шутихи, как любимое орудие веселых проказ, по большей части заменились 9-миллиметровыми “глоками”.)

– Детки! – крикнул Чарли в ливнесток. – Вы со мной? Извините, не уловил, как вас зовут. – Он извлек из трости шпагу, положил у колена, затем выкопал из саквояжа фарфорового медведя и разместил его у другого колена. – Ну, поехали! – крикнул он.

Из стока донеслось злобное шипение, и хоть Чарли считал, что внутри темно, там стало еще темнее. В черноте перемещались какие-то серебряные диски, словно в темном океане кувыркались монетки, только эти двигались парами: глаза.

– Отдавай, Мясо. Отдай, – прошептал женский голос.

– Приди и возьми, – ответил Чарли, стараясь обороть в себе худший за всю жизнь мандраж. Будто позвоночник натирали сухим льдом, поэтому не дрожать у Чарли не получалось.

Тень из ливнестока начала растекаться по мостовой – где-то на дюйм, но Чарли заметил: сам свет как-то изменился. Только ничего не менялось. Тень обрела форму женской руки и еще дюймов на шесть подползла к медведю. Тут-то Чарли и рубанул ее шпагой. Лезвие не ударилось о мостовую, но соприкоснулось с чем-то мягче – и раздался оглушительный визг.

– Говна кусок! – То был вопль не боли – то был вопль ярости. – Никчемный, маленький… ты…

– Быстрый и мертвые[45], дамочки, – сказал Чарли. – Быстрый и мертвые. Давайте попробуем еще разок.

Из отверстия вызмеилась новая рука слева, за ней другая – справа. Чарли оттолкнул медведя подальше от стока и выхватил из кармана зажигалку. Поджег запалы четырех “М-80” и швырнул их в дыру, пока тени еще тянулись по мостовой.

– Что это было?

– Что он кинул?

– Подвинься, не видно.

Чарли заткнул уши пальцами. “М-80” рванули, и он – ухмыльнулся. Сунул шпагу в ножны, собрал вещи и побежал ко второму отверстию. В закрытом со всех сторон ливнестоке это будет сурово – жестоко даже. Ухмылка не сползала с лица Чарли.

Он слышал хор воплей и проклятий на полудюжине мертвых языков, и одни перекрывали другие, словно кто-то вертел ручку настройки коротковолнового приемника, ловившего как пространство, так и время. Чарли упал на колени и прислушался, стараясь держаться от ливнестока на расстоянии вытянутой руки. Слышно было, как они надвигаются под переулком, – он подманивал их собой. Чарли надеялся, что прав и наружу они вылезти не могут, но если б даже и вылезли, у него с собой шпага, а драться при свете солнца – это играть на его поле. Он поджег еще четыре “М-80” – фитили у них были подлиннее – и метнул одну в ливнесток.

– Так кто у нас Новое Мясо? – спросил он.

– Что? Что он сказал? – послышался голос из стока.

– Нихера не слышу.

Чарли помахал фарфоровым медведем у дыры.

– Вам этого надо? – И кинул еще одну “М-80”. – Нравится? – крикнул он, швыряя третью шутиху. – Будете знать, как об мою руку точить клювы, трепаные вы гарпии!

– Мистер Ашер, – раздался голос у него за спиной.

Чарли обернулся: над ним стоял Альфонс Ривера, полицейский инспектор.

– О, здрасьте, – сказал Чарли и сообразил, что держит в руке зажженную “М-80”. – Простите, я секундочку, – сказал он и метнул шутиху в отверстие. Тут все и взорвалось.

Ривера отошел на несколько шагов и сунул руку в карман – предположительно за пистолетом. Чарли запихал фарфорового медведя в саквояж и поднялся. Он слышал, как его снизу костерят и проклинают.

– Ебаный недотепа, – визжали темные силы. – Я сплету корзинку из твоих кишок и понесу в ней твою голову.

– Ага, – вторил этому голосу другой. – Корзинку.

– Мне кажется, этим ты уже грозила, – произнес третий.

– А вот и нет, – ответил первый.

– Заткнитесь нахуй! – завопил Чарли ливнестоку и посмотрел на Риверу, который уже вытащил табельный пистолет, хоть пока и не навел.

– Что, – спросил инспектор, – в канализации… э-э… кто-то не прав?

Чарли ухмыльнулся.

– Вы же ничего не слышите, правда? – Ругань не прекращалась, но сейчас орали на каком-то языке, где для правильного произношения, очевидно, требовалось много соплей. На гэльском, немецком или еще каком.

– Я отчетливо слышу звон в ушах, мистер Ашер, от взрывов ваших отчетливо незаконных фейерверков, но помимо этого – нет, ничего.

– Крысы, – сказал Чарли, бессознательно вздергивая бровь, словно имея в виду: “Ну что, ваши уши выдержат такую гору дурно пахнущей лапши?” – Терпеть не могу крыс.

– Угу, – ровно ответил Ривера. – Крысы точили клювы об вашу руку, и вы, очевидно, полагаете, что к дешевым антикварным безделушкам в форме животных тайную тягу испытывают тоже крысы?

– Так это вы слышали? – уточнил Чарли.

– Да-с.

– И вам, значит, непонятно?

– Да, – ответил полицейский. – Но костюмчик славный. “Армани”?

– Вообще-то “Канали”, – сказал Чарли. – Но спасибо.

– Для бомбежки канализации я б надевать не стал, но каждому свое. – Ривера не двигался с места. Стоял он у самого бордюра, шагах в десяти от Чарли, оружия не прятал. Мимо протрусил бегун – и по такому случаю наддал скорости. Чарли и Ривера вежливо ему кивнули.

– Так что? – сказал Чарли. – Вот вы профессионал, куда вы с этим обратитесь?

Ривера пожал плечами:

– Вы же не слишком много рецептурных медикаментов принимали в последнее время, а?

– Хорошо бы, – ответил Чарли.

– Всю ночь пили, вас из дому выставила жена, рассудок ваш помутился от угрызений совести?

– Моя жена скончалась.

– Простите. Давно?

– Скоро год.

– Нет, это не поможет, – сказал Ривера. – Душевные заболевания в роду имелись?

– Не-а.

– Теперь имеются. Поздравляю, мистер Ашер. В следующий раз можете воспользоваться.

– Будете меня скручивать? – спросил Чарли, думая о том, как объяснит это детским службам соцобеспечения. Бедняжечка Софи, у нее папа – и зэка, и Смерть, в школе ей придется туго. – Костюм на заказ, его непросто будет накидывать на голову, если вы меня скрутите. Я сяду в тюрьму?

– Со мной не сядете. Думаете, мне легче это объяснять? Я инспектор, я не арестовываю за то, что человек швыряет фейерверки и орет в канализационные люки.

– Тогда почему вы не прячете оружие?

– Мне так надежнее.

– Понимаю, – сказал Чарли. – Вероятно, я вам показался отчасти неуравновешенным.

– Думаете?

– Так на чем мы остановились?

– Это весь ваш боезапас? – Ривера повел подбородком на бумажный кулек у Чарли под мышкой.

Чарли кивнул.

– Давайте-ка вы швырнете все это в канализацию, и мы с этим покончим.

– Не выйдет. Я понятия не имею, что они сделают, если к ним в руки попадут фейерверки.

Теперь настал черед Риверы воздеть бровь.

– Крысы?

Чарли швырнул кулек в отверстие. Снизу донесся шепот, но торговец постарался не показать Ривере, что прислушивается.

Тот уложил пистолет в кобуру и оправил лацканы пиджака.

– Так вы часто получаете такие костюмы? – спросил он.

– Раньше было реже. Сейчас много работы с наследствами, – ответил Чарли.

– Моя карточка у вас есть – позвоните, если будет что-нибудь длиной сорок, итальянское, шерсть от средней до тонкой, э-э… или шелк-сырец, тоже пойдет.

– Ага, шелк идеален для нашей погоды. Конечно, рад буду помочь вам немножко сэкономить. Кстати, инспектор, а как вы оказались в глухом переулке, в стороне от больших улиц, утром во вторник?

– Этого я вам сообщать не обязан, – с улыбкой ответил Ривера.

– Не обязаны?

– Нет. Всего хорошего, мистер Ашер.

– И вам того же, – сказал Чарли. Значит, теперь за ним следят и под улицами, и на улицах. Иначе что тут делать инспектору отдела убийств? Ни “Большущая-пребольшущая книга Смерти”, ни Мятник Свеж ничего не говорили про легавых. И как, по-вашему, все эти смертельные дела хранить в секрете, если у вас на – хвосте фараон? Ликование Чарли от того, что он дал бой врагу – пошел наперекор своей природе, – улетучилось. Он не очень понимал, что здесь не так, но чутье подсказывало: он только что крупно облажался.

Под улицей Морриган переглядывались в изумлении.

– Он не знает, – сказала Маха, изучая свои когти, блестевшие нержавейкой в тусклом свете, что сочился Сверху. На ее теле тоже начали проступать выпуклые перья с пушечным отливом, а глаза были уже не просто серебряными монетами – теперь в них читался ум хищной птицы. Некогда она серой вороной летала над северными полями сражений, опускалась на тех солдат, что умирали от ран, выклевывала из них души. Кельты называли отсеченные головы врагов Желудями Махи, но и понятия не имели, что ей наплевать как на их дань, так и на данайцев, ее подносящих, – ей нужны только кровь и души. В последний раз она видела у себя такие женские когти тысячу лет назад.

– Я по-прежнему не слышу, – пожаловалась сестра ее Немайн, оправляя иссиня-черные перья и шипя от наслаждения, когда острыми кинжалами когтей проводила себе по грудям. У нее появились еще и клыки, что раздвигали теперь нежные черные губы. Ее работа была капать ядом на тех, кому суждено умереть. И не бывало воина яростнее, чем тот, кого коснулась капля яда Немайн, ибо ему нечего терять, он выходит на битву без страха, в таком неистовстве, что силою может помериться с десятерыми – и всех утащить с собою навстречу их року.

Бабд новообретенными когтями провела по стене стока, оставив в бетоне глубокие борозды.

– Обожаю. Я и забыла, что они у меня есть. Мы ведь запросто можем выйти, а? Хотите побыть Сверху? Я хочу побыть Сверху. Сегодня ночью мы все побудем Сверху. Вырвем Мясу ноги и станем смотреть, как он ползает в луже своей крови. Будет весело. – Бабд из них была крикуньей – говорили, что вопли ее на полях сражений обращают в бегство целые армии и солдаты сотнями шеренг умирают от страха. Она олицетворяла все яростное, неистовое и не очень сообразительное.

– Мясо не знает, – повторила Маха. – Зачем нам терять преимущество и идти в атаку до срока?

– Потому что весело, – ответила Бабд. – Сверху, а? Весело же? Я знаю, из его кишок можно сплести не корзинку, а шляпку.

Немайн брызнула ядом с когтей, и он зашипел, пенясь на бетоне.

– Надо сказать Оркусу. У него будет план.

– Насчет шляпки? – уточнила Бабд. – Скажете, что придумала я. Шляпки он любит.

– Надо ему сказать, что Мясо не знает.

И троица дымом поползла по трубам к огромному кораблю – делиться новостями о том, что их новейший враг не знает, среди всего прочего, что он такое и что именно он навязал этому миру.

12. Книга мертвых в Заливном Городе

Морских свинок Чарли назвал Пармезан и Романо (если короче – Парм и Роми), потому что, когда настало время крещения, ему случилось читать этикетку на – соусе “Альфредо”. Вот и все мысленные усилия – и хватит с этих поросят. На самом деле Чарли даже подумал, что перестарался, если учесть, что когда он в тот день вернулся домой после великого сточно-шутейного фиаско, дочь его с немалым ликованием колотила по столику своего детского стула окоченелой свинкой.

Колотилкой выступал Романо – Чарли сумел его опознать, потому что сам капнул лаком для ногтей между крохотных ушек, чтобы отличать свина от его сотоварища. Пармезан, равно окоченелый, валялся в своем плексигласовом убежище. На самом донышке тренировочного колеса, если точнее. Смертельная была гонка.

– Миссис Лин! – позвал Чарли. Он выковырял из-дохшего грызуна из хватки своей дорогой дочурки и бросил в ящик.

– Тут Владлена, мистер Ашер, – громыхнуло из ванной. Нажали на слив, и миссис Корьева явилась в дверях, оправляя застежки на своем домашнем комбинезоне. – Проститеся, у меня кака, как медведь. Софи в стульчике хорошо.

– Она играла с мертвой морской свинкой, миссис Корьева.

Та посмотрела на два свинячьих трупика на дне прозрачного ящика, пристукнула по стенке, покачала хабитат взад-вперед.

– Они сплют.

– Они не спят, они сдохли.

– Хорошие были, когда я в ванну пошла. Играли, бегали по колесе, смеяли.

– Им не смешно. Они умерли. И одна была у Софи в руке. – Чарли присмотрелся к той свинке, из которой Софи делала отбивную. Голова грызуна была подозрительно мокрой. – Во рту. Она совала ее в рот. – Он оторвал от рулона на кухонной стойке бумажное полотенце и принялся вытирать Софи рот изнутри. Та закурлыкала, стараясь съесть полотенце, – решила, что это такая игра. – А где вообще миссис Лин?

– Ей надо лекарство с рецептой, я коротко смотрела Софи. И медвежатки счастливили, я в ванну ходила.

– Морские свинки, миссис Корьева, не медвежата. Сколько вы там просидели?

– Может, пять минуты. Я уже думала, кишка лопнула, так тужила.

– Аййииии, – раздался клич от дверей. То вернулась миссис Лин – и тут же заковыляла к Софи. – Уже давно пора спай, – рявкнула она миссис Корьевой.

– Я сам ею займусь, – сказал Чарли. – Присмотрите пока за ней, я только вынесу МОРСКИХ СВИНОК.

– Это он про медвежаток, – пояснила миссис Корьева.

– Я, мистер Ашер, выносяй, – сказала миссис Лин. – Не проблема. Что делай?

– Сплют, – ответила миссис Корьева.

– Дамы, идите. Прошу вас. С кем-нибудь из вас увидимся утром.

– Моя очередь, – грустно вымолвила миссис Корьева. – Меня в ссылку? Нет Софи для Владлены, да?

– Нет. Э-э, да. Все хорошо, миссис Корьева. До утра.

Миссис Лин тем временем трясла плексигласовый хабитат. Ну и здоровы же спать эти свиньи. Свинину она любила.

– Я берай, – сказала она. Сунула ящик под мышку и попятилась к двери, маша на ходу рукой. – Пока, Софи. – По-ка.

– Пока, бубеле, – сказала миссис Корьева.

– Па-ка, – ответила Софи и младенчески помахала им в ответ.

– Ты когда успела этому “па-ка” научиться? – спросил Чарли у дочери. – Ни на секунду тебя нельзя оставить.

Но оставил он ее на следующий же день, потому что отправился искать замену свинкам. На сей раз он подъехал к зоомагазину на грузовом фургоне. Все мужество – если угодно, спесь, – что он собрал для нападения на гарпий в канализации, уже растаяло, и к ливнестокам он теперь и близко подойти боялся. В зоомагазине он выбрал двух расписных черепах – где-то с крышку от майонезной банки. Еще он купил им большую тарелку в форме почки, где имелись собственный островок, пластмассовая пальма, какая-то водяная поросль и улитка. Последняя, надо полагать, – для поддержания – черепашьей – самооценки: “Это мы, что ли, медленные? Да вы на этого парня гляньте”. А для поддержания улиточьего духа имелся камень. Все счастливы, если есть возможность поглядывать на кого-то сверху вниз. А также и снизу вверх, особенно если ни тех, кто внизу, ни тех, кто сверху, терпеть не можешь. Такова не только стратегия выживания бета-самцов, но и основа капитализма, демократии и большинства религий.

Четверть часа промурыжив торговца живностью на предмет жизнестойкости черепах и получив заверения, что они, вероятно, выдержат ядерную атаку, если после нее останутся какие-нибудь жучки на съедение, Чарли выписал чек и едва не расплакался над черепашками.

– У вас все хорошо, мистер Ашер? – спросил продавец.

– Простите, – ответил Чарли. – Но у меня это последняя графа в чековом регистре.

– И банк не выдал вам новую книжку?

– Нет, у меня есть новая, но в этой писала моя жена. А теперь книжка закончилась, и я больше не увижу этого почерка.

– Извините, – сказал зоопродавец; до сего момента он опасался, что в довершение нелегкого дня ему еще придется утешать любителя живности из-за пары дохлых морских свинок.

– Вы тут ни при чем, – сказал Чарли. – Я сейчас заберу черепашек и уйду.

Он так и сделал, а по дороге домой сжимал использованную чековую книжку в кулаке. Рейчел ускользала от него – все дальше и дальше с каждым днем.

Неделей ранее Джейн спустилась занять меду и нашла в глубине холодильника сливовое желе, которое нравилось Рейчел. Желе покрывал зеленый пушок.

– Братец, этому здесь не место. – Джейн скорчила рожу.

– Место. Оно – Рейчел.

– Я знаю, братишка, но она за ним не вернется. Что еще у тебя… о боже мой! – Ее отнесло от холодильника. – Что это такое?

– Лазанья. Рейчел делала.

– И это простояло здесь больше года?

– Не смог выбросить.

– Так. Я прихожу в субботу и чищу тут всю квартиру. Избавлюсь от всего, что осталось после Рейчел, а тебе не нужно.

– Мне все нужно.

Джейн помолчала, перемещая зелено-лиловую лазанью вместе с противнем из холодильника в мусорное ведро.

– Нет, не нужно, Чарли. Это барахло не поможет тебе помнить Рейчел, тебе от этого только больно. Ты должен сосредоточиться на Софи и дальше жить с ней. Ты молодой еще мужик, тебе нельзя сдаваться. Мы все любили Рейчел, но тебе нужно двигаться дальше – подумай об этом. Может, стоит чаще выходить?

– Я не готов. И в субботу ничего не получится, это мой день в лавке.

– Да понятно, – ответила Джейн. – Лучше, если тебя не будет дома.

– Но тебе же нельзя доверять, Джейн, – сказал Чарли, словно этот факт был столь же очевиден, как и то, что сестра ужасно его раздражала. – Ты выбросишь все кусочки Рейчел и сопрешь мою одежду. – Джейн и впрямь довольно регулярно тырила костюмы Чарли – с тех пор, как он стал одеваться приличнее. Теперь на ней был заказной двубортный костюм, который Чарли всего пару дней как забрал у Трехпалого Ху. Чарли его еще даже не надевал. – Джейн, зачем ты вообще носишь костюмы? Твоя новая подружка разве не учит йоге? Тебе же полагается носить такие мешковатые штаны из конопли и тофу, как она, нет? Ты похожа на Дэвида Боуи, Джейн. Ну вот, я это сказал. Прости, но это надо было сделать.

Джейн обхватила его рукой за плечи и поцеловала в щеку.

– Ты такой милый. Боуи – единственный – мужчина, которого я считаю привлекательным. Давай я уберу у тебя в квартире. И присмотрю за Софи – пусть уж вдовы порубятся денек в магазине “Все по доллару”.

– Ладно, только одежду и всякое такое. Фотографии не бери. И сложи все в подвал в коробки, ничего не выбрасывай.

– Даже еду? Чак, эта лазанья – ну…

– Хорошо, еду можно. Только не рассказывай Софи, чем ты занимаешься. И оставь духи Рейчел – и щетку для волос. Я хочу, чтобы Софи знала, как пахла ее мама.

В тот вечер, закрыв лавку, Чарли спустился в подвал, в загончик склада, отведенный его квартире, где навестил все коробки, сложенные Джейн. Когда это не помогло, он все их открыл и попрощался с каждой, даже самой крохотной, частицей Рейчел. Похоже, он вечно прощался с частицами Рейчел.

По пути домой из зоомагазина он остановился “Там, где светло, чисто и книги”, потому что книжный был частицей Рейчел, а Чарли требовалось прикоснуться к ней еще раз, – но помимо этого ему необходим был теоретический базис для того, что он делал. Он прочесал весь интернет в поисках информации о смерти, но обнаружил только, что есть множество людей, стремящихся одеваться как сама смерть, обнажаться с мертвыми, смотреть на картинки с нагими и мертвыми[46] или продавать пилюли, от которых встает даже у мертвых. Нигде ничего не было про то, как, собственно, быть мертвым. Или Смертью. О Торговцах Смертью никто никогда не слыхал, о сточных гарпиях или о чем-либо подобном – тоже. Чарли вышел из магазина с двухфутовой стопкой книг о Смерти и Умирании, прикидывая, как это обычно свойственно бета-самцам, что лучше бы немножко разузнать, с чем он имеет дело, а уж потом давать новый бой врагу.

Тем же вечером он устроился на диване рядом с малюткой-дочерью и погрузился в чтение, а новые черепашки – Драчун и Джип (названные так в надежде вдохновить их на бо́льшую долговечность) – лопали сублимированных жучков и смотрели “Землю сафари” по кабельному.

– Ну что, солнышко, если верить этой дамочке Кюблер-Росс[47], пять этапов смерти – гнев, отрицание, торг, депрессия и приятие. И мы с тобой все их про-шли, когда потеряли маму, правда?

– Мама, – сказала Софи.

Когда она впервые сказала “мама”, Чарли едва не разрыдался. Он смотрел через ее плечико на портрет – Рейчел. Когда Софи произнесла это слово – вторично, эмоций у Чарли поубавилось. Дочурка сидела в своем стульчике у кухонной стойки и разговаривала с тостером.

– Это не мама, Соф, это тостер.

– Мама, – стояла на своем малютка, протягивая ручки к тостеру.

– Ты просто хочешь моей смерти, правда? – спросил Чарли.

– Мама, – сказала Софи холодильнику.

– Шикарно, – сказал Чарли.

Тем временем он читал дальше и понимал, что доктор Кюблер-Росс совершенно права. Каждое утро, просыпаясь и находя в ежедневнике на тумбочке новое имя и число, Чарли проходил через все пять этапов еще до окончания завтрака. Но теперь, когда этапы эти обрели имена, он стал распознавать их у родственников своих клиентов. Так он называл тех, чьи души изымал, – клиенты.

Затем он прочел книгу под названием “Последний мешок” – о том, как покончить с собой при помощи целлофанового пакета, – только эта книга, должно быть, не очень помогала, ибо на обложке Чарли увидел, что уже вышло два продолжения. Он представил себе письмо читателя:

Уважаемый автор “Последнего мешка”,

я уже почти умер, но потом мой мешок весь запотел, мне стало не видно телевизора, поэтому я проковырял дырочку, чтоб смотреть. Попробую еще раз, когда выйдет ваша новая книжка.

Вообще-то книга не очень помогла и Чарли – разве что подстегнула его паранойю насчет целлофановых пакетов.

За несколько месяцев он прочел: “Египетскую книгу мертвых”, откуда узнал, как вытягивать из людей мозги через ноздрю одежным крючком, – это ему наверняка рано или поздно пригодится; десяток книг о том, как справляться со смертью, скорбью, похоронами, а также мифами о Преисподней, откуда узнал, что персонификации Смерти существуют с самой зари времен и ни одна не похожа на него; и “Тибетскую книгу мертвых”, откуда узнал, что бардо, переход между этой жизнью и следующей, длится сорок девять дней и по пути душе встречаются тысяч тридцать демонов – все они описывались в замысловатых деталях, и ни один не смахивал повадками на сточных гарпий: всех демонов следовало игнорировать и не бояться – они понарошку, они относятся к миру материальному.

– Странно, – сказал Чарли Софи. – Во всех книжках утверждается, будто материальный мир имматериален, однако мне приходится изымать человеческие души, привязанные к материальным предметам. Похоже, у смерти есть ирония, а то и что-нибудь по-серьезнее, как ты думаешь?

– Неть, – ответила Софи.

В полтора года Софи отвечала на все вопросы либо “неть”, либо “плюшка”, либо “как медведь”. Последнее Чарли приписывал тому, что его дочь слишком часто оставалась на попечении миссис Корьевой. После черепашек, двух хомячков, краба-отшельника, игуаны и широкоротой лягушки – все они сказали “чао” и отправились на небеса (точнее, на третий этаж) – Чарли наконец смирился и принес домой мадагаскарского шипящего таракана трех дюймов в длину. И назвал его Медведем, чтобы дочь больше не шла по жизни, лепеча абсолютную белиберду.

– Как Медведь, – сказала Софи.

– Это она про тараканчика, – пояснил Чарли, когда однажды вечером к ним заглянула Джейн.

– Ни про какого не тараканчика, – ответила сестра. – Ну что за отец вообще покупает маленькой дочери тараканов? Отвратительно.

– Считается, что их ничем нельзя убить. Они тут обретаются где-то сто миллионов лет. Выбор был – или это, или белая акула, но акул труднее держать дома.

– Чарли, смирись уже, а? Пускай дружит с плюшевыми зверюшками.

– У ребенка должно быть домашнее животное. Особенно у ребенка, растущего в городе.

– Мы тоже росли в городе, и никаких домашних животных у нас не было.

– Я о том же – и посмотри, во что мы выросли, – ответил Чарли, обводя рукой себя и сестру: один торгует смертью и завел гигантского таракана по имени Медведь, другая сменила уже трех подружек-инструкторов по йоге за полгода и носит самый новый братнин костюм из хэррисского твида.

– Отлично мы выросли – по крайней мере, кто-то из нас, – сказала Джейн, очертив рукой великолепие своего костюма, точно модель из телевикторины, – выдающая большой приз в игре “Давайте сандрогинничаем”. – Тебе следует набрать вес. Его слишком ушили в попе. – Она снова впала в эготизм. – У меня торчит между ног “верблюжье копыто”?

– Я не смотрю, не смотрю, не смотрю, – запел Чарли.

– Ей бы не понадобились зверюшки, если бы она видела мир за пределами квартиры, – сказала Джейн, оттягивая книзу ширинку, дабы смягчить ужасное впечатление от полового губошлепия. – Своди ее в зоопарк, Чарли. Пусть увидит хоть что-нибудь, кроме квартиры. Погуляй с ней.

– Ладно, завтра. Погуляю и покажу ей город, – ответил Чарли. Он бы так и поступил, если бы не проснулся наутро и не увидел в ежедневнике новое имя – Мэдилин Олби, а под ним цифру один.

А, и да – таракан сдох.

– Я с тобой погуляю, – сказал Чарли, вправляя Софи в стульчик перед завтраком. – Погуляю, солнышко. Честно. Ты представляешь? Мне дали всего один день.

– Неть, – ответила Софи. – Сок, – добавила она, потому что сидела в стульчике: значит, пора пить сок.

– И Медведя мне жалко, солнышко, – сказал Чарли, зачесывая ей волосики то туда, то сюда, а потом оставив эту затею вовсе. – Он был хороший таракашка, но его больше нет. Миссис Лин его похоронит. Эта клумба у нее на окне, должно быть, уже переполнена. – Чарли не помнил, есть ли на окне миссис Лин ящик с цветами, но кто он такой, чтоб сомневаться?

Он распахнул телефонную книгу и, к счастью, обнаружил в ней М. Олби – с адресом на Телеграфном холме, идти минут десять. Ни один клиент еще не был так близок, а сточные гарпии не пикали и не казали даже тени уже с полгода. Чарли начинал верить, что вся эта Торговля Смертью у него под контролем. Он даже пристроил бо́льшую часть изъятых сосудов. Только вот на сей раз мало времени – это плохо. Очень плохо.

Дом оказался итальянским викторианским особняком на холме под самой “Башней Койт” – огромной гранитной колонной, которую выстроили в честь пожарных Сан-Франциско, расставшихся с жизнью при исполнении. Хотя утверждали, что выстроили ее, имея в виду сопло брандспойта, почти никто из видевших башню не мог удержаться от сравнений с гигантским пенисом. Дом Мэдилин Олби, белый параллелепипед с плоской крышей и оранжевыми завитками украшений, увенчанный карнизом с резными херувимами, походил на свадебный торт, пристроенный в мошонке башни.

И теперь, трюхая вверх по мошне Сан-Франциско, Чарли размышлял, как именно будет проникать в дом. Обычно у него было время, он мог дождаться кого-нибудь и тихонько зайти следом либо еще как-нибудь исхитриться, но сегодня у него было только сегодня – войти в дом, найти сосуд и выйти из дома. Он надеялся, что Мэдилин Олби уже умерла. Ему не очень-то нравилось навещать больных. Но перед домом стояла машина со стикером хосписа, и надежды на мертвого клиента расплющились, точно кексик под кувалдой.

Чарли поднялся на крыльцо слева и стал ждать у дверей. А можно самому ее открыть, интересно? Заметят? Или его особенная “незаметность” распространяется и на предметы, которые он перемещает? Это вряд ли. Но тут дверь распахнулась и на крыльцо вышла женщина – примерно сверстница Чарли.

– Я покурю, – крикнула она кому-то в дом – и не – успела закрыть дверь, как Чарли просочился внутрь.

Он оказался в вестибюле; справа увидел то, что первоначально было гостиной. Перед ним – лестница, под ней дверь – в кухню, предположил он. Из гостиной доносились голоса; Чарли выглянул из-за угла и увидел четырех пожилых женщин: они сидели на диванах друг напротив друга. Женщины были в платьях и шляпках – можно подумать, только из церкви; очевидно, явились прощаться с подругой.

– Могла бы и бросить курить, когда мать наверху от рака умирает, – произнесла одна дама, в серых юбке, жакете и такой же шляпке. Украшала даму большая эмалированная брошь в виде коровы-голштинки.

– Ну, она же всегда была упрямой девчонкой, – отозвалась другая, в платье, сшитом, похоже, из той же цветастой ткани, что и обивка дивана. – Знаете же, как она бегала на свиданки с моим Джимми в Парк Первопроходцев, когда маленькими были.

– И говорила, что выйдет за него, – сказала третья, похожая на сестру первой.

Дамы рассмеялись – в голосах мешались стервозность и печаль.

– Ну уж не знаю, о чем она думала, – он у меня такой вертихвост, – сказала мамочка.

– Ага, и ушибленный на голову, – добавила сестра.

– Ну да, особенно теперь.

– С тех пор как его машиной переехало, – уточнила сестрица.

– Так разве он сам не выскочил перед машиной? – спросила та дама, что молчала до сих пор.

– Нет, он кинулся прямо под нее, – ответила ма-мочка. – Всё наркотики. – Она вздохнула. – Я всегда говорила, что у меня всех по одному – девочка, мальчик и Джимми.

Остальные дамы кивнули. Они уже не впервые об этом, догадался Чарли. Такие пачками покупают открытки с соболезнованиями и всякий раз, когда мимо проезжает “скорая”, записывают, что нужно забрать из химчистки черное платье.

– Знаете, Мэдди неважно выглядела, – произнесла дама в сером.

– Ну так она ж умирает, голубушка, это всегда так.

– Наверное. – Еще один вздох. Звякнул лед в бо-калах.

У всех в руках были аккуратные коктейлики. Готовила их явно женщина помоложе, которая сейчас курила на крыльце. Чарли осмотрел комнату – не светится ли что красным? В углу стояло дубовое бюро, в которое ему очень хотелось заглянуть, – но, очевидно, не сейчас. Он метнулся в кухню, где за дубовым столом сидели двое мужчин где-то под сорок или чуть за; они играли в “Скрэббл”.

– Дженни идет или нет? Ее очередь.

– Она с кем-нибудь из дам могла к матери зайти. Сестра из хосписа впускает их по одной.

– Скорей бы кончилось. Вот так ждать – хуже не-куда. Мне домой к семье надо. Тут уже, блин, как-то – совсем невмоготу.

Старший протянул руку через стол и положил на фишки брата две крохотные голубые таблетки.

– Это поможет.

– Что это?

– Морфий замедленного действия.

– Правда? – Младший вроде бы встревожился.

– Ты их и не почувствуешь – они просто как бы остроту притупляют. Дженни их принимает уже две недели.

– Это вы поэтому всё так хорошо переносите, а я разваливаюсь на куски? Обдолбались мамиными лекарствами?

– Угу.

– Я не принимаю наркотики. А это наркотик. Его не принимают.

Старший брат откинулся на спинку стула.

– Это болеутолитель, Билл. Тебе же больно?

– Нет, я не буду принимать мамины лекарства.

– Как хочешь.

– А если ей понадобятся?

– У нее в комнате морфия хватит, чтоб завалить кадьяка. А если потребуется еще, из хосписа привезут.

Чарли захотелось схватить младшего брата за грудки, хорошенько потрясти и заорать: “Глотай, идиот!” Может, преимущества личного опыта. Снова и снова он видел одно и то же: родня у смертного одра, от горя и усталости помутились рассудки, туда-сюда по дому скользят призраками друзья, прощаются или бродят так просто: вправе потом сказать, что они там были, – может, тогда сами они будут умирать не в одиночку. Почему всего этого нет в книгах мертвых? Почему в инструкциях ему ничего не говорили о боли и смятении?

– Схожу поищу Дженни, – сказал старший брат. – Вдруг проголодалась? После доиграем, если хочешь.

– Ничего, я все равно проигрывал. – Младший собрал фишки и сложил доску. – Я наверх пойду, авось вздремнуть получится. Ночью моя очередь караулить маму.

Старший брат вышел, и Чарли увидел, как младший сунул голубые таблетки в карман рубашки. Затем вышел и он, и теперь лишь Торговец Смертью остался в кухне обшаривать буфеты и шкафчики в поисках сосуда. Но еще не начав, Чарли понимал, что вряд ли найдет его здесь. Надо идти наверх.

Ему очень, очень не нравилось навещать больных.

Подпертая подушками Мэдилин Олби лежала под одеялом, натянутым до самого подбородка. Такая тощая, что тело едва угадывалось. Весит фунтов семьдесят-восемьдесят, не больше, решил Чарли. Лицо осунулось так, что глаза ввалились и проступали контуры глазниц, а нижняя челюсть растягивала пожелтевшую кожу. Чарли диагностировал рак печени. Подруга снизу теперь сидела у кровати; в другом углу расположилась в кресле сиделка из хосписа – дюжая тетка в больничной робе; она читала. Притулившись между плечом и шеей Мэдилин, спала маленькая собачка – кажется, йоркширский терьер, решил Чарли.

Когда Чарли вошел, Мэдилин произнесла:

– Эй, привет, малыш.

Чарли замер. Она смотрела прямо на него – хрустально-голубые глаза, улыбка. Половица скрипнула? Он на что-то наткнулся?

– Что ты здесь делаешь, малыш? – И Мэдилин хихикнула.

– С кем ты разговариваешь, Мэдди? – спросила по-друга. Она проследила за взглядом Мэдилин, но посмотрела прямо сквозь Чарли.

– Вон мальчишечка стоит.

– Ладно, Мэдди. Хочешь попить? – Подруга потянулась к тумбочке за детским поильником со встроенной соломинкой.

– Нет. Скажи только, чтоб мальчишечка подошел. Иди сюда, малыш. – Мэдилин выпутала руки из-под одеяла и стала водить ими так, будто шила, – точнее, вышивала в воздухе перед собой какой-то гобелен.

– Я, наверное, пойду, – сказала подруга. – А ты немножко отдохни. – Она глянула на женщину из хосписа, а та посмотрела на нее поверх книги и улыбнулась одними глазами. Единственный специалист в доме дал добро.

Подруга встала и поцеловала Мэдилин Олби в лоб. Та на миг прекратила шить воздух, закрыла глаза и вся подалась навстречу поцелую, совсем как молоденькая девчонка. Подруга сжала ей руку и произнесла:

– До свиданья, Мэдди.

Чарли шагнул в сторону, чтобы женщина прошла. Плечи ее дрогнули от всхлипа, когда она выходила.

– Эй, малыш, – сказала Мэдилин. – Иди сюда, присядь. – Она перестала шить и посмотрела Чарли прямо в глаза, отчего ему сделалось очень не по себе. Он глянул на работницу хосписа, которая оторвалась от книги, затем снова погрузилась в чтение. Вопросительно показал на себя. – Да-да, ты, – ответила Мэдилин.

Чарли запаниковал. Она его видит, а сиделка – нет. Судя по всему.

На часах сиделки забибикал таймер, и Мэдилин подняла собачку и поднесла к уху.

– Алло? Привет, ты как? – Она посмотрела на Чарли. – Это моя старшая дочь. – Песик тоже посмотрел на Чарли – в глазах его читалось отчетливое “спаси меня”.

– Мэдилин, пора лекарство принимать, – сказала сиделка.

– Ну, Сэлли, я же разговариваю, – ответила та. – Подожди секундочку.

– Хорошо, подожду, – ответила медсестра. Наполнила пипетку из бурого пузырька, проверила дозу и в ожидании замерла.

– Пока. Я тебя тоже люблю, – сказала Мэдилин. Песика она протянула Чарли. – Повесь трубку, будь добр. – Сиделка перехватила собачку в воздухе и усадила на постель рядом с Мэдилин.

– Скажите “а-а-а”, Мэдилин. – Старуха послушно открыла рот, и сиделка брызнула туда из пипетки.

– М-м, клубничное, – сказала Мэдилин.

– Правильно, клубничное. Запить водичкой хотите? – Сиделка протянула поильник.

– Нет. Сыру. Мне сыру хочется.

– Могу принести вам сыру.

– Чеддера.

– Договорились, чеддер, – сказала сиделка. – Сейчас приду. – Она подоткнула одеяло и вышла из комнаты.

Старуха снова посмотрела на Чарли:

– Можешь теперь разговаривать, раз она ушла?

Чарли пожал плечами и огляделся, не отнимая руку от губ, будто срочно искал, куда бы выплюнуть комок испорченных морепродуктов.

– Только без пантомим, дорогуша, – сказала Мэдилин. – Мимов никто не любит.

Чарли тяжело вздохнул: ну что ему терять? Она видит его.

– Здравствуйте, Мэдилин. Меня зовут Чарли.

– Мне всегда нравилось имя Чарли, – ответила старуха. – А почему Сэлли тебя не видно?

– Сейчас только вы так умеете, – ответил Чарли.

– Потому что умираю?

– Наверное.

– Ладно. А ты симпатичный мальчишечка, знаешь?

– Спасибо. Вы и сами ничего.

– Мне страшно, Чарли. Не больно. Я раньше боялась, что будет больно, а теперь боюсь, что будет дальше.

Чарли сел на стул у кровати.

– Мне кажется, Мэдилин, я здесь именно поэтому. Чтоб вам не бояться.

– Я много бренди пила, Чарли. Оттого так все и вышло.

– Мэдди… Можно мне вас звать Мэдди?

– Конечно, малыш, мы же друзья.

– Мы друзья, это правда. Мэдди, такому всегда суждено было случиться. Вы сами никак ничего не вызвали.

– Что ж, это хорошо.

– Мэдди, у вас есть что-нибудь для меня?

– Вроде подарка?

– Да, такого, что вам бы хотелось подарить себе. Такого, что я бы хранил за вас и отдал вам потом, и получится сюрприз.

– Моя подушечка для иголок, – ответила Мэдилин. – Возьми-ка ее. Она бабушкина.

– Я почту за честь ее хранить, Мэдди. Где ее найти?

– В коробке для шитья, на верхней полке вон того шкафа. – Она показала на старый однодверный гардероб в углу. – Ой, прости, звонят.

Мэдилин снова поговорила со старшей дочерью по уголку одеяла, пока Чарли доставал коробку. Та была плетеная, и даже снаружи он видел в ней красное сияние. Из коробки он достал подушечку красного бархата, отделанную полосками из настоящего серебра, и показал Мэдилин. Та в ответ подняла большой палец. Тут вернулась сиделка с тарелкой сыра и крекеров.

– Это моя старшая дочь, – объяснила Мэдилин сиделке, прижав к груди угол одеяла, чтоб дочь не услышала. – Батюшки, да это сыр?

Сиделка кивнула:

– С крекерами.

– Я тебе перезвоню, милая. Сэлли принесла сыру, а я не хочу быть невежливой. – Она повесила одеяло и позволила Сэлли покормить себя кусочками сыра и крекеров. – По-моему, в жизни сыра вкуснее не ела, – сказала Мэдилин.

Лицо у нее при этом было такое, что Чарли понял: то и впрямь был самый вкусный сыр в ее жизни. Всем своим телом до последней унции еще живого веса Мэдилин наслаждалась этими ломтиками чеддера и, жуя, постанывала от удовольствия.

– Хочешь сыру, Чарли? – спросила она, окатив сиделку шрапнелью непрожеванных крекеров, и женщина повернулась к углу, где стоял Чарли. Подушечку он уже надежно упрятал во внутренний карман пиджака. – Ой, ты его не увидишь, Сэлли, – сказала Мэдилин, постукав сиделку по руке. – Но он симпатичный, мерзавец. Хотя тощенький. – Затем обратилась к Сэлли, но как-то слишком уж громко, чтоб и Чарли расслышал: – А то без сыра ему пиндыр. – И она расхохоталась, снова забрызгав сиделку. Сэлли тоже рассмеялась, стараясь не выронить тарелку.

– Что она сказала? – донеслось из коридора. Вошли двое сыновей и дочь – сначала они досадовали на то, что услышали, но затем посмеялись вместе с сиделкой и матерью.

– Я говорю, сыр вкусный, – ответила Мэдилин.

– Это правда, мама, – сказала дочь.

Чарли стоял в углу и смотрел, как они едят сыр, смеют-ся, и думал: “Вот про это надо было написать в книге”. Он смотрел, как ей помогают с подкладным судном, поят ее, вытирают лицо влажной салфеткой, он видел, как она прикусывает эту салфетку, – точно так же полотенце кусала Софи, когда он ее умывал. Старшая дочь, скончавшаяся, как выяснил Чарли, некоторое время назад, звонила еще трижды – один раз по собачке и дважды по подушке. К обеду Мэдилин устала и уснула, а где-то через полчаса начала задыхаться, потом прекратила, потом не дышала целую минуту, потом глубоко вздохнула, потом нет.

И Чарли выскользнул из комнаты с ее душой в кармане.

13. “Пощады нет!” – и спустит гав войны

Смерть Мэдилин Олби потрясла Чарли. Вернее, не столько сама ее кончина, сколько жизнь, которую он видел в старухе всего за несколько минут до смерти. Он думал: “Если для того, чтобы из последних своих мгновений извлечь жизнь, нужно глядеть Смерти в глаза, то кому это делать, как не брадобрею Жнеца?”[48]

– Сыра в книге не было, – сказал он Софи, выкатывая ее из лавки в новой гоночной коляске. Агрегат походил на помесь люльки и велосипеда из углеродного волокна – в результате на нем можно было ездить на экскурсии в “Купол грома”[49], но он был крепок, легкотолкаем, а малышку надежно обволакивала алюминиевая рама. Надевать шлем на дочь он не стал – из-за сыра. Он хотел, чтобы малютка озиралась – видела мир вокруг, была в нем. Когда Мэдилин Олби всем своим телом впитывала сыр, словно то был первый и лучший кусок в жизни, Чарли осознал: сам он никогда не пробовал ни сыра, ни крекеров, ни жизни. И ему не хотелось, чтобы дочь выросла такой же. Накануне вечером он переселил Софи в отдельную комнату – в ту свободную спальню, которую Рейчел украсила, нарисовав на потолке облака; по этому небу летел счастливый воздушный шар со счастливыми друзьями-зверюшками в корзине. Спал Чарли не очень хорошо – пять раз за ночь вставал проверить, как малютка, и всякий раз видел, что спит она безмятежно. А сам он вполне готов был не сомкнуть глаз, только бы дочь шла по жизни без его страхов и запретов. Лучше, если Софи в полной мере распробует весь сыр жизни.

Они гуляли по Северному пляжу. Чарли остановился купить себе кофе, а ей яблочный сок. Они съели громадную печенюху с арахисовым маслом, одну на двоих, и за ними по тротуару увязалась толпа голубей, устроивших целое пиршество на реке крошек, что лилась из коляски. В барах и кафе телевизоры показывали чемпионат мира по футболу, люди вываливали на улицы, смотрели матч, радовались, кричали, обнимались, ругались и вообще всячески излучали волны ликования и уныния в компании новых компаньонов, что со всего мира съехались в этот квартал к американским итальянцам. Софи улюлюкала вместе с болельщиками и визжала от счастья, потому что счастливы были они. Когда же толпа сникала – если не проходил пас или назначался штрафной, – Софи огорчалась и смотрела на папу, чтобы тот все исправил и все снова стали счастливы. И папа исправлял, поскольку через несколько секунд все опять орали от восторга. Какой-то высокий немец научил Софи петь “Гооооооооооооооооооооол!”, совсем как спортивный комментатор, и репетировал с ней, пока не добился полного пятисекундного сустейна. Три квартала спустя Софи все еще закрепляла навык, и Чарли приходилось пожимать плечами перед смятенными зеваками, словно бы говоря: “Ну что тут сделаешь, если ребенок у меня футбольный фанат”.

Приблизилось время сна, и Чарли развернул коляску и направился через скверик на площади Вашингтона: люди там читали и нежились в тенечке, парень играл на гитаре и за мелочь пел песни Дилана, два белых растамана пинали друг другу “хэки-сэк”[50] – в общем, народ славно проводил безветренный летний день. Чарли заметил, как из-за стриженых кустов, отгородивших забитую авеню Колумба, украдкой вылез черный котенок – кажется, шел по следу дикой обертки от “Макмаффина”. Чарли показал котенка Софи:

– Смотри, Софи, киска. – Чарли еще не отошел после кончины таракана Медведя. Может, сегодня съездит в зоомагазин и купит Софи нового друга.

Софи завопила от восторга и показала на котенка.

– Можешь сказать “киска”? – спросил Чарли.

Софи ткнула ручкой в ту сторону и слюняво ухмыльнулась.

– Хочешь себе киску? Софи, скажи: “Киска”.

Софи показала на котенка.

– Киска, – послушно сказала она.

Котенок рухнул наземь. Замертво.

– “Свежая музыка”, – ответил Мятник Свеж. Голос его походил на переливы бас-саксофона в кул-джазе.

– Что это за хуйня? Вы про это ничего не говорили, а? В книге про это ничего не было, а? Что за хуйня творится?

– Вам нужна библиотека или церковь, – ответил Мятник. – А здесь музыкальный магазин, мы не отвечаем на общие вопросы.

– Это Чарли Ашер. Что за хуйню вы натворили? Что вы сделали с моей дочкой?

Мятник нахмурился и провел по черепу ладонью. Утром он забыл побриться. Так и знал, что все пойдет наперекос.

– Чарли, нельзя мне звонить. Я же говорил. Мне жаль, если что-то случилось с вашей дочкой, но клянусь вам, я не…

– Она показала на котенка, сказала “киска”, и он рухнул. Дохлый.

– Что ж, это неудачное совпадение, Чарли, но у котят всегда высокая смертность.

– Ага. Ну а потом она показала на какого-то старого дядьку, что кормил голубей, сказала “киска”, и дядька тоже рухнул замертво.

Мятник Свеж порадовался, что в лавке сейчас никого нет и никто, стало быть, не видит его лица. Жутики, затанцевавшие взад-вперед по позвоночнику, необратимо подорвали его обычно неколебимую незапаренность.

– Чарли, у этого ребенка нарушение речи. Надо сводить ее к доктору.

– Нарушение речи! Нарушение – речи? Нарушение речи – это когда мило шепелявят. А моя дочь убивает людей словом “киска”. Всю дорогу домой мне пришлось зажимать ей рот. Наверняка чья-нибудь камера безопасности это засняла. Люди наверняка подумали, что я из тех родителей, которые мутузят своих детей в универмагах.

– Не смешите меня, Чарли. Люди обожают родителей, которые мутузят своих детей в универмагах. И ненавидят тех, от чьих избалованных деток пощады не жди.

– Мы можем не отвлекаться, Свеж? Прошу вас. Что вам об этом известно? Что вы узнали, пока торгуете смертью?

Мятник Свеж сел на табурет за стойкой и пристально посмотрел в глаза картонной Шер, надеясь найти в них ответ. Но сука упорствовала. Держалась ради любви[51].

– Чарли, ничего я не знаю. Девочка была в палате, когда вы меня увидели, а вы помните, как это подействовало на вас. Кто ж знает, как это подействовало на нее? Я вам уже говорил: мне кажется, вы играе-те в другой лиге, – вы не такой, как мы все. Может, и дочка ваша – тоже нечто иное. Я никогда не слыхал про Торговца Смертью, который умеет закискать человека до смерти или же вызвать смерть нормальным смертным способом. Вы пытались научить ее другим словам? Например, “песик”?

– Ну да, как раз собирался – только, боюсь, цены на недвижимость упадут, если у меня тут вдруг вымрет весь район. Нет, другие слова мы не пробовали. Мне даже не хочется пичкать ее фасолью, а то еще назовет киской меня.

– Я уверен, у вас иммунитет.

– В “Большущей-пребольшущей книге” говорится, что мы сами смертны. Я бы решил, что когда в следующий раз канал “Открытие” будет показывать котят, моей сестре придется закупать гробы.

– Простите, Чарли, я не знаю, что вам сказать. Дома я пороюсь в библиотеке, но ваша детка, судя по всему, намного точнее нас соответствует тому, как Смерть изображается в легендах. Однако все рано или поздно уравновешивается, а значит, у этого ее… э-э… расстройства есть и свои плюсы. Между тем, вам имеет смысл заглянуть в Беркли – может, там в библиотеке что-нибудь отыщется. Это библиотечный коллектор – туда поступает вообще все, что печатается.

– А вы сами что, не пробовали?

– Пробовал, но я не искал ничего настолько специального. Слушайте, и вы уж там осторожней, а? Тоннелем не ездите.

– Думаете, сточные гарпии живут в метро? – спросил Чарли.

– Гарпии? Это еще что?

– Это я их так назвал, – ответил Чарли.

– А. Не знаю. Метро под землей, а я бывал в поездах, когда они застревают без света. По-моему, вам не стоит рисковать. Это вроде как их территория. Кстати, у меня все подозрительно тихо вот уже полгода. Никто не вякает.

– Ну да, у меня тоже. Только, наверное, с этим звонком все кончится.

– Наверное. Но раз у вашей дочки такое состояние, может, игра у нас пойдет уже совсем другая. Давайте поаккуратней, Чарли Ашер.

– Вы тоже, Мятник.

– Мистер Свеж.

– В смысле, да, мистер Свеж.

– До свидания, Чарли.

В своей каюте на борту огромного корабля Оркус ковырялся в зубах щепкой от младенческой бедренной кости. Бабд приглаживала когтями черную гриву, а быкоглавый Танат размышлял о том, что видели Морриган из стока на авеню Колумба, – Чарли и Софи в парке.

– Пора, – сказала Немайн. – Мы уже долго ждем, нет? – Она прищелкнула кастаньетами когтей, разбрызгивая капли яда по переборкам и палубе.

– Ты бы потише, а? – промолвила Маха. – От этой срани пятна. Я только новый ковер постелила.

Немайн показала ей черный язык.

– Портомойка, – сказала она.

– Прошмандовка, – ответила Маха.

– Мне это не нравится, – сказал Оркус. – Дитя меня беспокоит.

– Немайн права. Смотри, какие мы уже сильные, – произнесла Бабд, поглаживая перепонки, отросшие между шипами на плечах Оркуса: у него туда будто воткнули по вееру – инсталляция походила на какие-то причудливые самурайские латы. – Выпусти нас. От детской жертвы у тебя могут снова отрасти крылья.

– А справитесь?

– Справимся, если по темноте, – ответила Маха. – Мы тыщу лет не были такими сильными.

– Но кто-нибудь одна, и скрытно, – распорядился Оркус. – Это очень древний талант, хоть и в новом теле. Если его разовьют, другого раза у нас не будет еще тысячу лет. Дитя убейте и труп принесите мне. И не попадайтесь на глаза, пока не нанесете удар.

– А отца? Тоже убить?

– У вас на него сил не хватит. Но если проснется и обнаружит, что ребенка нет, возможно, горе его прикончит.

– Ты же сам не соображаешь, что делаешь, да? – поинтересовалась Немайн.

– Ты сегодня остаешься тут, – сказал Оркус.

– Ч-черт! – произнесла Немайн и брызнула курящимся ядом по переборке. – Ой, прошу прощенья, что усомнилась в высочайшем тебе. Эй, голова-то бычья, а что с другого конца выходит?

– Ха, – сказала Бабд. – Ха. Это смешно.

– А какие мозги отыщутся под перышками? – ответил Оркус.

– Ого, ты подставилась, Немайн. Подумай, как сильно ты подставилась, пока я буду ночью убивать ребенка.

– Я с тобой разговаривал, – сказал Оркус. – На задание пойдет Маха.

Она проникла через крышу, сорвав округлый световой люк над четвертым этажом, и оказалась в коридоре. По нему тенью неслышно скользнула к лестнице, затем вроде как снизошла – ее ноги едва касались ступенек. На втором этаже помедлила у двери и осмотрела замки. Помимо врезного главного дверь запиралась на два засова. Она подняла голову, оглядела фрамугу с витражом, закрытую на крохотную латунную задвижку. В щель споро скользнул коготь, и с одним поворотом запястья фиговина отскочила и звякнула на деревянных половицах. Маха втянулась наверх – через фрамугу, а затем распласталась по полу, выжидая лужей тени.

Дитя она чуяла, слышала нежное посапывание малютки через всю квартиру. Маха переместилась на середину большой комнаты, замерла. Новое Мясо тоже здесь – она его ощущала, спит в комнате напротив той, где ребенок. Если полезет, она оторвет ему башку и заберет с собой на корабль – доказать Орку, что не стоит ее, Маху, недооценивать. Ее все равно подмывало забрать и мужчину – но только после ребенка.

Ночник в детской комнате отбрасывал тусклую розовую полоску в гостиную. Маха взмахнула когтистой лапой, свет погас, и тварь самодовольно мурлыкнула. Бывали времена, когда она могла вот так погасить жизнь человеческую, – быть может, времена эти вскоре вернутся.

Она скользнула в детскую, остановилась. Лунный свет сочился в окно, и Маха видела ребенка: девочка лежала в кроватке, свернувшись на боку и обнимая плюшевого зайку. Однако в углы заглянуть не удавалось – тени слишком темные и текучие, их не пронзить даже взору ночной твари. Маха подступила к кроватке и нагнулась. Малютка спала, широко раскрыв рот. Маха решила одним ударом вогнать коготь через нёбо ей в мозг. Получится тихо, папа найдет потом море крови, а Маха так и понесет детский трупик – подцепив когтем, точно рыбу на рынок. Она медленно потянулась к девочке, для надежности оперлась о бортик. Лунный свет блеснул на трехдюймовом когте, и Маха отпрянула – ее на миг отвлекла такая красивая искорка, – и тут на ее руке сомкнулись челюсти.

– Ебанама… – завизжала она, когда ее развернули и со всего маху влепили в стену. Еще одна пара челюстей схватила ее за лодыжку. Маха изворачивалась полудюжиной поз, но ни одна ее не освободила – как тряпичную куклу, ее швырнуло о комод, о кроватку, снова о стену. Маха пыталась цапнуть нападавшего когтями, вроде бы нашла во что вцепиться, но почувствовала, что когти прямо с корнями выдирают у нее из пальцев. Пришлось разжать хватку. Она ничего не видела, только чуяла сначала дикую, дезориентирующую суету, затем – хрясь. Маха изо всех сил пнула то, что держало ее за лодыжку, и оно ее отпустило – однако державшее за руку размахнулось Махой и запулило ее прямо в окно, спиной вогнав в решетки за стеклом. Маха услышала звон осколков о мостовую внизу, поднатужилась и с неистовой скоростью метаморфировала – пока не поняла, что просочилась сквозь решетку и падает на улицу.

– Ай. Блядь! – Крик донесся с улицы. Женский. – Ай!

Чарли щелкнул выключателем. Софи сидела в кроватке, держась за своего зайку, и смеялась. Окно у нее за спиной выбили, повсюду валялись осколки. В комнате опрокинули всю мебель, кроме детской кроватки, а в штукатурке на двух стенах зияли дыры с баскетбольный мяч размером. Дранка под штукатуркой тоже обратилась в щепки. Весь пол усыпа́ли черные перья, повсюду виднелись пятна, похожие на кровь, – но прямо на глазах у Чарли они испарялись.

– Папа, гава, – сказала Софи. – Гава. – И захихикала.

Остаток ночи Софи проспала в папиной постели, а сам папа сидел рядом на стуле, не сводя глаз с запертой двери и не выпуская из рук трости со шпагой. У Чарли в комнате не было окна, поэтому единственным входом – как и выходом – оставалась дверь. Когда Софи на рассвете проснулась, Чарли поменял ее, помыл и переодел в дневное. Затем позвонил Джейн – чтобы она гото-вила завтрак, пока он уберет стекло и штукатурку в детской и сходит вниз за какой-нибудь фанерой.

Нехорошо только, что нельзя вызвать полицию, вообще никого нельзя вызвать, но если от единственного звонка одного Торговца Смертью другому наступает вот такое, рисковать не стоит. Да и что скажет ему полиция про черные перья и пятна крови, которые на глазах превращаются в дым?

– Ночью кто-то кинул кирпич в окно Софи, – объяснил он Джейн.

– Ух ты – и до второго этажа докинули? Когда ты ставил по всему дому решетки, я думала, ты рехнулся, а теперь думаю, что нет. Туда надо заправить такое стекло с проволокой на всякий случай.

– Заправлю, – сказал Чарли. На какой еще случай? Он понятия не имел, что произошло в комнате дочери, но посреди всего этого разгрома она осталась целехонька, и это пугало его до полусмерти. Окно-то он заменит, но отныне ребенок спит у него в комнате – до тридцати лет, пока не выйдет замуж за бычару с навыками ниндзя.

Вернувшись из подвала с листом фанеры, молотком и гвоздями, Чарли увидел Джейн на кухне – она сидела у стойки, затягиваясь сигаретой.

– Джейн, я думал, ты бросила.

– Я бросила. Месяц назад. А эту случайно в сумочке нашла.

– Почему ты куришь у меня в доме?

– Я зашла в комнату Софи – хотела принести ей – зайку.

– Ну? И где Софи? Там на полу еще, наверное, стекло, ты же не…

– Ага, она там. И это не смешно, Ашер. Твоя одержи-мость домашними зверюшками перешла все границы. Чтобы сбросить адреналин, мне теперь надо будет пережить тройной урок йоги, сделать массаж и выкурить косяк толщиной с термос. Они меня так напугали, что я немножко обсикалась.

– Джейн, что ты такое мелешь?

– Смешно, да. – Джейн криво усмехнулась. – Очень смешно. Я про гав, папа.

Чарли пожал плечами, словно желая осведомиться, нельзя ли излагать еще невнятнее или невразумительнее, – этот жест он освоил в совершенстве за тридцать два года жизни, – затем подскочил к комнате Софи и распахнул дверь.

Внутри, по обе стороны от его драгоценной дочурки, сидели два громаднейших чернейших пса, каких он только видел в жизни. Софи разлеглась на полу, опираясь на одного, а другого лупила плюшевым зайкой по морде. Чарли не успел сделать и шага к спасению дочери, как один пес перемахнул комнату прыжком, сшиб Чарли на пол и пригвоздил к месту. Второй немедленно разместился между отцом и ребенком.

– Софи, папа уже идет за тобой, ничего не бойся. – Чарли попытался выкрутиться из-под пса, но тот нагнул голову и зарычал, с места же не сдвинулся. Чарли прикинул, что одним цапом зверь может отхватить почти всю его ногу и толику тулова в придачу. Башка у него больше, чем у бенгальского тигра в зоопарке Сан-Франциско.

– Джейн, помоги мне. Сними с меня эту тварь.

Пес поднял голову, не снявши лап с плеч Чарли.

Джейн развернулась на кухонном табурете и поглубже затянулась.

– Это вряд ли, братец. Ты на меня их спустил, вот сам теперь и выпутывайся.

– Я не спускал. Я вообще такого не видел ни разу в жизни. Такого никто вообще на свете не видел.

– Знаешь, у нас, у кобёл, очень высокая толерантность к кобелям, но все равно это не дает тебе права. Ладно, разбирайся, – сказала Джейн, сгребая ключи со стойки в сумочку. – Приятных песиков. А я позвоню на работу и скажу, что у меня обострение глюков.

– Джейн, погоди.

Но она ушла. Чарли услышал, как хлопнула входная дверь.

Видимо, псу было неинтересно есть Чарли – интереснее просто держать его на полу. Едва Чарли шевелился, чтобы как-то выползти из-под твари, тварь рычала и наваливалась сильнее.

– Лежать. К ноге. Фу. – Чарли перебрал все команды, которые слышал от дрессировщиков по телевизору. – Апорт. От винта. Слазь с меня нахуй, зверина. – (Последнюю он сымпровизировал.)

Зверь гавкнул ему в левое ухо – так громко, что Чарли оглох, и теперь с той стороны только звенело. Другим ухом он услышал детское хихиканье из дальнего угла.

– Софи, солнышко, все хорошо.

– Папа, гава, – сказала его дочь. – Гава. – Она подковыляла к Чарли и заглянула ему в лицо. Огромный пес облизал ей мордашку, чуть не свалив ребенка на пол. (В полтора года Софи по большей части передвигалась как очень маленький пьянчуга.) – Гава, – повторила она. Затем схватила гигантского пса за ухо и стащила его с Чарли. Сказать точнее, зверина позволила ей отвести себя от Чарли. Тот вскочил и потянулся было к Софи, но второй пес прыгнул между ними и зарычал. Головой своей он доставал Чарли до груди, даже когда прочно стоял на полу всеми четырьмя лапами.

Чарли прикинул, что весу в каждой – фунтов четыреста-пятьсот. Как минимум вдвое больше самой большой собаки, что ему попадалась, – ньюфаундленда, который купался в Акватик-Парке рядом с Морским – музеем. У этой парочки шерсть была гладкая, как у доберманов, широкие плечи и грудь, как у ротвейлеров, но квадратная башка и уши торчком, как у догов. И они были такими черными, что будто бы всасывали свет, а Чарли видел только одно существо, которое так умело, – ворону из Преисподней. Ясно, что церберы эти, откуда бы ни взялись, явились отнюдь не с этого света. Но ясно было и другое: здесь они не для того, чтобы навредить Софи. Животному таких размеров ее не хватит даже заморить червячка, да и желай они ей зла, уже давно бы перекусили пополам.

Комнату Софи разгромить ночью могли и собаки, но нападали явно не они. Сюда явилось нечто злонамеренное, а собаки защитили его дочь – так же, как охраняли ее сейчас. Чарли плевать хотел, чего ради, – он просто был благодарен, что они на его стороне. Прятались они где-то в комнате или нет, когда он только сюда ворвался, услышав звон стекла, он не знал, но казалось, что теперь они уходить не собираются.

– Ладно, ладно, я не хочу ей ничего плохого, – сказал Чарли. Пес расслабился и отступил на пару шагов. – Ей надо на горшок. – Чарли чувствовал себя преглупо. К тому же он только сейчас заметил, что на псах – широкие серебряные ошейники, и это отчего-то встревожило его сильнее, чем собачьи габариты. После полуторагодовой разминки в его воображение бета-самца легко вмещались два гигантских пса, которые ни с того ни с сего объявились в спальне его дочери, но вот мысль о том, что кто-то надел на них ошейники, вырубала напрочь.

В квартиру постучали, и Чарли попятился к выходу.

– Солнышко, папа сейчас вернется.

14. Бешеной собаке семь миль не крюк

Чарли открыл дверь, и внутрь впорхнула Лили.

– Джейн сказала, что у тебя тут две здоровенные собаки. Я должна видеть.

– Лили, постой, – воззвал к ней Чарли, но остановить не успел – она уже миновала гостиную и входила в детскую. Оттуда послышалось низкое рычание, и спина Лили опять возникла в дверях.

– Ебать-колотить, чувак, – произнесла она, расплываясь в ухмылке. – Какие же они клевые. Где ты их достал?

– Нигде я их не доставал. Они там просто очутились.

Чарли тоже подошел к двери детской. Лили повернулась и схватила его за локоть.

– А они, что ли, у тебя инструмент торговли смертью?

– Лили, мне казалось, мы больше об этом не упоминаем.

Это была правда. Лили слово держала. С тех самых пор, как обнаружилось, что Чарли – Торговец Смертью, она этой темы вообще едва ли касалась. Кроме того, ей удалось закончить среднюю школу без судимости и – поступить в Кулинарный техникум. У последнего были свои преимущества: теперь девушка ходила на работу в белой поварской куртке, клетчатых штанах и резиновых мокроступах, что несколько смягчало боевую раскраску и цвет волос, но общая гамма Лили оставалась суровой, мрачной и несколько пугала.

Софи хихикнула и подкатилась под бок одному псу. Ее облизывали в два языка, и теперь всю малютку покрывали адские собачьи слюни. Волосики у нее слип-лись в десяток невероятных протуберанцев, отчего она немного походила на глазастую героиню анимэ.

Софи заметила в дверях Лили и помахала.

– Гава, Илли. Гава, – сказала она.

– Привет, Софи. Да, это хорошие гав-гав, хорошие, – ответила Лили и повернулась к Чарли: – Что будешь делать?

– Я не знаю, что тут делать. Они меня к ней не подпускают.

– Тогда хорошо. Защитники.

Чарли кивнул:

– Наверняка. Ночью тут что-то случилось. Ты же помнишь, что говорится в “Большущей-пребольшущей книге” о других? Мне кажется, кто-то из них за ней ночью приходил, – тут и появились эти ребята.

– Впечатляет. Я думала, ты больше охренеешь.

Чарли не стал ей объяснять, что от охренения устал днем раньше, когда его малютка словом “киска” прикончила на улице старика. Лили и так уже многое известно, однако и без того понятно: те, что под низом, – опасная публика.

– Наверное, стоило бы, но они ей ничего плохого не делали. Мне нужно съездить в Беркли, в библиотеку, проверить, не написано ли чего про них. Я должен забрать у них Софи.

Лили рассмеялась:

– Ага, как скажешь, так и будет. Слушай, сегодня у меня работа и учеба, а завтра я тебе все найду. Пока же тебе надо с ними подружиться.

– Не хочу я с ними дружиться.

Лили обвела взглядом псов – одного Софи мутузила кулаком, злорадно при этом хохоча, – затем пристально посмотрела на Чарли:

– Хочешь.

– М-да, похоже, хочу, – сказал Чарли. – Ты когда-нибудь видела собак таких размеров?

– Собак таких размеров не бывает.

– И как их тогда называть?

– Это не собаки, Ашер, это адские псы.

– Ты откуда знаешь?

– Потому что, перед тем как изучать специи, ужарку и прочую фигню, я все свободное время читала о темной стороне, и эти ребята мне там иногда попадались.

– Если мы это уже знаем, что же ты собираешься искать?

– Попробую выяснить, что их сюда прислало. – И Лили похлопала его по плечу. – Мне пора лавку открывать. А ты хорошо себя веди с гавами.

– Чем мне их кормить?

– “Пуриной Преисподним Планом”.

– А такой выпускают?

– А ты как думаешь?

– Ладно, – сказал Чарли.

Так прошла пара часов, но когда от Софи запахло подгузником-сюрпризом, один гигантский пес подтолкнул ее носом к Чарли, словно говоря: “Вымой ее и принеси обратно”. Чарли чувствовал на себе их взгляд, пока менял подгузник, и радовался, что для “памперсов” теперь не нужны булавки. Если б он нечаянно ткнул Софи, ему бы немедленно откусили голову, в этом он был уверен. Когда он перемещал малютку на кухню, за ним внимательно следили. Когда он кормил Софи завтраком, псы сидели по обе стороны ее высокого стульчика.

В порядке эксперимента он сделал лишний тост и кинул одному псу. В воздухе лязгнуло, и тост в полете исчез, а пес кратко облизнулся. Теперь глаза его не отлипали от Чарли и буханки хлеба, которую тот держал. Чарли поджарил еще четыре тоста, и псы по очереди на лету перехватили их так быстро, что Чарли засомневался, не пшикают ли их челюсти при сжатии каким-то паром от давления.

– Так вы, значит, адские твари из другого измерения – и любите тостики. Ладно.

Затем, начав жарить еще четыре тоста, он остановился, чувствуя себя очень глупо.

– Вам же на самом деле все равно, жарят их или нет, правда? – Он кинул ломоть ближайшему псу, и тот исполнительно совершил перехват. – Отлично, так дело пойдет быстрее. – Чарли скормил им остаток буханки. Несколько ломтей он намазал толстым слоем арахисового масла, что не произвело на песиков совершенно никакого действия, а еще полдюжины – лимонным гелем для мытья посуды, что никак не повредило тоже, лишь вызвало у собак отрыжку прикольными пузырьками аквамаринового цвета.

– Паём гуять, папа, – сказала Софи.

– Сегодня гулять мы не пойдем, солнышко. Я думаю, нам с тобой лучше посидеть дома и хорошенько познакомиться с нашими новыми друзьями.

Чарли вытащил Софи из стульчика, стер у нее с мордашки и волос желе и усадил с собой рядом на диван читать раздел частных объявлений “Кроникл”[52]: именно так сращивалась бо́льшая часть его бизнеса – не того, который сама Смерть, то есть. Но едва Чарли вошел в ритм, один адский пес подчапал к нему, взял его руку в пасть и потащил за собой в спальню, хотя Чарли протестовал, ругался и стучал псу по голове латунной настольной лампой. В спальне зверь наконец отпустил его и уставился на тумбочку с ежедневником, будто блокнот спрыснули говяжьим бульоном.

– Что? – спросил Чарли и тут увидел. В суете он не обратил внимания, что в ежедневнике новое имя. – Слушай, тут стоит число тридцать. У меня еще целый месяц в запасе. Оставь меня в покое. – Кроме того, мимоходом Чарли заметил на огромном серебряном ошейнике адского пса гравировку ЭЛВИН. – Элвин? А еще глупее тебя не могли назвать?

Чарли вернулся в гостиную, и пес отволок его в спальню еще раз – теперь за ногу. По дороге Чарли успел цапнуть трость со шпагой. Когда Элвин выронил его, Чарли вскочил на ноги и выхватил клинок. Огромный пес перевернулся на спину и заскулил. В проеме возник его сотоварищ – он пыхтел. (Этого адского пса, если судить по ошейнику, звали Мохаммедом.) Чарли рассмотрел наличные варианты. Шпагу в трости он всегда считал оружием внушительным – в конце концов, даже на сточных гарпий с нею ходил, – но тут ему пришло в голову, что вот эти звери, совершенно очевидно, теми другими тварями моют полы, а через пару часов им ничего не стоит сесть и сожрать буханку хлеба с мылом. Они хотят, чтобы он изъял сосуд, – ладно, он изымет сосуд. Но свою дорогую дочурку одну с ними не оставит.

– Все равно Элвин – дурацкое имя, – сказал он, суя шпагу в ножны.

Когда прибыла миссис Корьева, Чарли уложил Софи спать – и рядом с кроваткой спала гора адских псов, освежая воздух лимонным храпом. Вероятно, в Чарли стала пробуждаться негодяйская натура, потому что миссис Корьевой он позволил войти в спальню Софи, предупредив только, что у малютки пара новых домашних зверюшек. Ему удалось не хихикнуть, когда огромная казацкая матрона попятилась из комнаты, матерясь по-русски.

– Там великаны собаки.

– Да, они там.

– Но они же не нормально великаны собаки. Они как супервеликаны, как черные звери, они как…

– Как медведь? – подсказал Чарли.

– Нет, мистер Умник, я не собирала говорить “медведь”. Не как медведь. Как вольк, но больше, сильнее…

– Как медведь? – снова пришел на выручку Чарли.

– Маме за вас стыдно, Чарли Ашер, когда вы такой гад.

– Не как медведь? – уточнил Чарли.

– Не сутью важно. Я просто удивила. У Владлены слабое сердце, она старая женщина, вы пойдете смеять, а она поседеет с Софи и великанами собаками.

– Спасибо, миссис Корьева, их зовут Элвин и Мохаммед. Так на ошейниках написано.

– Кушать им есть?

– В морозилке стейки. Просто дайте каждому парочку и отойдите в сторонку.

– Они как полюбляют?

– Думаю, замороженные в самый раз. Они жрут, как…

Миссис Корьева упреждающе навела на старьевщика палец; он пришелся вровень с большой бородавкой у нее на носу, поэтому казалось, будто она целится из нагана.

– …кони. Они жрут как кони, – сказал Чарли.

Миссис Лин пережила знакомство с Элвином и Мохаммедом без самообладания своей русской соседки.

– Айййииииии! Большая шикса сри, сри! – кричала она, мчась по коридору за Чарли следом. – Вернись! Шикса сри!

И впрямь. Чарли вернулся в квартиру и обнаружил, что по всей гостиной дымятся огромные багеты собачьих каках. Элвин и Мохаммед стояли на страже у дверей в комнату Софи, как массивные китайские собако-львы фу у храмовых врат. Но выглядели не столько свирепыми, сколько виноватыми и пристыженными.

– Плохие собаки, – сказал Чарли. – Миссис Лин напугали. Плохие собаки. – Какой-то миг он раздумывал, не ткнуть ли их носами в правонарушение, но другого способа, кроме как пригнать экскаватор и приковать к нему псов, у него, пожалуй, не было. – Я не шучу, ребята, – добавил он особо строгим голосом. – Простите, миссис Лин, – сказал Чарли мелкой матроне. – Это Элвин и Мохаммед. Следовало уточнить, когда я сказал, что у Софи теперь новые зверюшки. – На самом деле он не развил тему намеренно, рассчитывая на уморительную реакцию. Не то чтобы ему хотелось пугать почтенную даму, просто бета-самцам нечасто удается напугать кого-нибудь по-настоящему, а если уж такой случай выпадает, им порой отказывает здравый смысл.

– Это ладно, – ответила миссис Лин, не сводя глаз с адских псов. Казалось, она чем-то озабочена, – главным образом потому, что озабочена она и была. Оправившись от первого потрясения, она мысленно занялась высшей математикой: с пулеметной скоростью у нее в голове трещали костяшки счетов, откладывая вес и объем каждой собаки размером с пони и деля их на отбивные, стейки, ребрышки и пакеты для рагу.

– Значит, справитесь? – спросил Чарли.

– Поздно не приходяй? – ответила миссис Лин. – Я “Сиэрз” хоти ходи, сегодня большой морозил смотряй. У тебя моторный пила занимай.

– Мотопилу? У меня нету, вам Рей может одолжить. Вернусь через пару часов, – сказал Чарли. – Только давайте я сначала тут уберу. – И он направился в подвал, надеясь отыскать лопату для угля, которую некогда держал там отец.

Расставаясь в тот день, и Чарли, и миссис Лин рассчитывали на высокую смертность домашних зверюшек Софи, чтобы решить проблемы, соответственно, с шавриком и шамовкой. Сбыться этому, однако, было не суждено.

Когда прошло несколько недель и с адскими псами ничего дурного не случилось, Чарли смирился: возможно, это и впрямь единственные зверюшки, способные пережить общение с Софи. Его подмывало, и не раз, позвонить Мятнику Свежу и попросить у него совета, но поскольку адские псы возникли именно после такого звонка, с соблазном Чарли боролся.

Исследовательские экспедиции Лили принесли еще меньше.

– О них говорят все время. – Лили звонила из библиотеки Беркли по мобильнику. – В основном, как они гоняются за блюзовыми певцами, и еще, судя по всему, существует футбольная команда немецких роботов с таким названием, но мне кажется, это не из той оперы. Снова и снова всплывает вот что, причем в десятках культур, – они охраняют переход от мира живого к мертвому.

– Ну, это сходится, – сказал Чарли. – Наверное. А там не говорится, где именно расположен этот переход? На какой станции метро?

– Нет, Ашер, не говорится. Но я нашла книжку одной монахини, которую в 1890-х отлучили от церкви, – клево, правда? Тут потрясная библиотека. У них, типа, девять миллионов книжек.

– Да, это здорово, Лили, так что сказала монахиня?

– Она разыскала все упоминания об адских псах, и везде, похоже, говорится одно: они служат непосредственно правителю Гадеса.

– Монахиня была католичкой и называла Преисподнюю Гадесом?

– Ну, ее вышвырнули из церкви за то, что написала эту книжку, но да – так она и говорила.

– А номер она не сообщила, куда звонить, если собачки вдруг потеряются?

– Ашер, я тут горбачусь в свой выходной, чтобы оказать тебе услугу. Ты еще будешь со мной умничать?

– Нет, извини меня, Лили. Продолжай.

– Всё. Тут нет пособия по уходу и кормлению. По большей части источники намекают, что держать адских псов дома – дурная примета.

– Как называется книжка? “Полный справочник по очевидной херомантии”?

– Ты мне за это заплатишь, ты в курсе? Командировочные и повременку.

– Извини. Да. Значит, мне стоит от них избавиться.

– Ашер, они едят людей. Ну и чьи очи сейчас не видят херомантию?

Тут Чарли и решил, что в избавлении от монстров семейства псовых ему придется занять более активную жизненную позицию.

Поскольку наверняка про адских псов сказать можно было только то, что они пойдут за Софи куда угодно, Чарли прихватил их на прогулку в Сан-Францисский – зоопарк и оставил в запертом фургоне; двигатель не выключил и сунул пластиковый шланг от выхлопа в вентиляционное отверстие. После необычайно успешной экскурсии по зоопарку, в ходе которой ни одно животное не двинуло кони под восторженным взглядом его дочери, Чарли вернулся к фургону и обнаружил внутри двух крайне обдолбанных, но иначе невредимых адских псов, которые отрыгивались чадом горелого пластика, потому что сожрали чехлы с сидений.

Различные эксперименты показали, что Элвин и Мохаммед не только обладают иммунитетом к большинству ядов, но и довольно неравнодушны ко вкусу инсектицидов из распылителя. После ежеквартального визита дезинсектора они слизали всю краску с обрызганных им плинтусов.

Время шло, и Чарли уже начал задумываться, что серьезнее – соседство огромных псов или травма, которую их кончина может нанести психике Софи, поскольку малютка явно к ним привязалась. Поэтому он переменил тактику – решил отказаться от более-менее лобовых атак и перестал швырять “собачьи колбаски” прямо перед городским экспрессом № 90. (Вообще-то решение принять было нетрудно: городские власти Сан-Франциско уже пригрозили Чарли судом, если его собаки искорежат еще хоть один автобус.)

На самом деле лобовые атаки Чарли проводить было сложно: единственное боевое искусство, доступное бета-самцам, полностью основано на братолюбии. Поэтому Чарли обратил на адских псов всю умопомрачительную силу бета-самцового кунг-фу пассивной агрессии.

Начал он скромно – взял их покататься в фургоне к Восточной бухте, заманил на Оклендские илистые берега целой вешалкой говяжьих ребер, а затем быстро уехал. Когда же вернулся домой, они его поджидали – покрыв всю гостиную слоем подсыхающего ила. После этого Чарли испробовал еще более косвенный подход – забил псов в ящик и отправил авиагрузом в Южную Корею, надеясь, что из них там получится отменная закусь. В лавку они вернулись быстрее, чем он успел вымести из квартиры собачью шерсть.

Затем Чарли подумал, что собак можно отогнать, используя их же природные инстинкты против них самих. В интернете он прочел, что иногда кусты и цветы у дома обрызгивают мочой пумы, чтобы на них не пи́сали собаки. После изнурительных поисков по всему – телефонному справочнику он нашел где-то на юге Сан-Франциско магазин охотничьих припасов, у которого была лицензия на торговлю пумьими ссаками.

– Конечно, мы держим мочу пумы, – ответили ему. Голос был такой, точно мужик ходил в куртке из – оленьей кожи и носил окладистую бороду, но Чарли решил, что это он сам, наверное, проецирует.

– И это, говорят, отпугивает собак? – уточнил он.

– Как по волшебству. Собак, оленей и кроликов. Сколько вам надо?

– Ну, не знаю. Галлонов десять.

В трубке умолкли – Чарли буквально слышал, как мужик выколупывает из бороды ошметки лосятины.

– Мы торгуем пузырьками в одну, две и пять унций.

– Нет, мне это не подходит, – сказал Чарли. – Вы разве не можете продать мне тару экономичного размера, желательно от пумы, которую последние месяцы кормили только собаками? Я же правильно понимаю, что мочу берут у прирученных пум? То есть вы же не бродите по лесам и не собираете ее самостоятельно?

– Нет, сэр, по-моему, ее получают в зоопарках.

– Ну, дикорос-то, наверно, получше, а? – спросил Чарли. – Если достать, в смысле? То есть, конечно, не вы лично. Я вовсе не хотел сказать, что вы сами должны бродить по лесам за пумой с мензуркой. В смысле, наверняка профессионал это… алло? – Бородач в олень-ей, судя по голосу, куртке повесил трубку.

Поэтому Чарли отправил Рея на фургоне в зоопарк Сан-Франциско покупать всю мочу пумы, которую – только удастся надоить, но в итоге не добился ничего. Только весь второй этаж провонял кошачьим туалетом.

Когда стало окончательно ясно, что даже самые пассивно-агрессивные попытки не помогают, Чарли прибег к смертельнейшему из методов бета-самца: он стал терпеть присутствие Элвина и Мохаммеда, но адски презрительно. И при всякой возможности отпускал в их адрес язвительные замечания.

Кормить адских псов все равно что кидать уголь в две прожорливые паровые машины. Чтобы не отставать, Чарли стал заказывать доставку пятидесяти фунтов корма раз в два дня. Псы, в свою очередь, перерабатывали этот корм в массивные торпеды говен и разбрасывали их по улицам и переулкам вокруг “Ашеровского старья”, словно объявили кварталу собственный собачий блицкриг.

Но в их присутствии был плюс. Чарли месяцами не слышал ни единого писка из ливнестоков и не видел на стенах ни единой зловещей вороньей тени, когда изымал сосуды. И в этом смысле – торговли смертью – псы выполняли свою функцию: стоило в ежедневнике по-явиться новому имени, как они принимались по утрам таскать Чарли в спальню, пока он не уходил и не возвращался с душевным предметом, поэтому за два года ни одного не пропустил и ни разу не опоздал. Собачки к тому же сопровождали Чарли и Софи на прогулках – те возобновились, едва Чарли убедился, что Софи может контролировать свои “особые” речевые навыки. Разумеется, никто никогда не видал собак крупнее, но все же псы не были настолько крупны, чтобы казаться невероятными, и куда бы компания ни отправилась, у Чарли все спрашивали, что это за порода. Устав от попыток объяснить, он просто отвечал: “Это адские псы”, а когда спрашивали, где он их достал, говорил: “Однажды возникли у моей дочери в комнате и с тех пор не желают уходить”. После этого люди обычно считали его не только вралем, но и придурком. Поэтому свой ответ он отредактировал: “Это ирландские адские псы”. На такое почему-то все сразу покупались. (Кроме одного футбольного болельщика в ресторане на Северном пляже – мужик возьми да ляпни: “Это я ирландец, а эти – штуки ни фига, язви их в душу, не – ирландцы”. Чарли уточнил: “Черные ирландцы”. Болельщик кивнул, словно так и думал, и повернулся к – официантке: “А можно мне еще пинту, блить, тутошнего, девчоночка, пока я не просох и меня ветерком не унесло?”)

Чарли отчасти уже стала нравиться скандальная известность папаши-одиночки, у которого есть хорошенькая девочка и две гигантские собаки. Если приходится вести тайную жизнь, хочешь не хочешь, а захочешь какого-нибудь внимания общества. Так он и наслаждался, пока однажды в переулке на Русском холме их с Софи не остановил бородатый дядька в длинном хлопчатобумажном кафтане и вязаной шапочке. Софи к тому времени уже достаточно повзрослела и ходила самостоятельно, однако Чарли по-прежнему носил с собой слинг, чтобы таскать ее за спиной, когда дочка устанет (правда, чаще он просто держал ее за ручку, а она ехала верхом на Элвине или Мохаммеде).

Бородатый прошел как-то слишком близко, Мохаммед зарычал и быстро вклинился между мужчиной и ребенком.

– Мохаммед, на место, – сказал Чарли. Выяснилось, что адских псов все-таки можно дрессировать, особенно если приказывать им то, что они и так собирались сделать. (“Ешь, Элвин. Вот хороший мальчик. Теперь какай. Отлично”.)

– Почему ты зовешь собаку Мохаммед? – спросил бородатый.

– Потому что его так зовут.

– Не нужно было звать собаку Мохаммед.

– Не я ж ее так назвал, – ответил Чарли. – Когда он мне достался, его уже звали Мохаммед. Так на ошейнике написано.

– Это богохульство – звать собаку Мохаммед.

– Я пытался звать его иначе, но он не отзывается. Смотрите. Стив, откуси дяде ногу? Видите, никак. Тузик, откуси ему ногу. Ничего. Хоть на фарси ему долдонь. Понимаете?

– Ну так а я звал свою собаку Иисус. Нравится?

– Ох, простите, я не знал, что вы еще и собаку потеряли.

– Не терял я никакую собаку.

– Правда? Я видел, листовки по всему городу рас-клеены: “Вы Нашли Иисуса?” Должно быть, это его тезка потерялся. А награду назначили? Награда очень помогает, знаете? – Чарли в последнее время все чаще замечал, что ему трудно удержаться и не отыметь кого-нибудь в мозг, особенно если публика упорствует и ведет себя как полные дебилы.

– У меня нет собаки, ее не зовут Иисус, но тебе все равно все равно, потому что ты безбожный неверный.

– На самом деле нет, собаку нельзя звать как угодно, и мне при этом будет все равно. И да, я – безбожный неверный. По крайней мере, так я голосовал на последних выборах. – И Чарли ему ухмыльнулся.

– Смерть неверному! Смерть неверному! – заявил бородатый в ответ на неотразимое обаяние Чарли. После чего затанцевал вокруг, маша кулаком под носом у Торговца Смертью, и тут Софи испугалась так, что закрыла глаза руками и заплакала.

– Прекратите, вы пугаете мою дочь.

– Смерть неверному! Смерть неверному!

Мохаммеду и Элвину быстро наскучило смотреть – такие танцы, и они сели и стали ждать, когда кто-нибудь прикажет им сожрать этого парнягу в ночнушке.

– Я серьезно, – сказал Чарли. – Хватит, а? – Он огляделся – ему было неловко, – но в переулке больше никого не наблюдалось.

– Смерть неверному, смерть неверному, – тянул свое борода.

– Вы заметили, каких размеров у меня собачки, Мохаммед?

– Смерть… эй, а как ты знаешь, что меня зовут Мохаммед? Неважно. Ничего. Смерть неверному. Смерть не…

– Ух, вы и впрямь храбрый, – сказал Чарли. – Но моя дочь еще маленькая, вы ее пугаете, и лучше, если вы – немедленно прекратите.

– Смерть неверному! Смерть неверному!

Софи отняла ручки от глаз, показала на бородатого и сказала:

– Киска!

– Ох, солнышко, – вздохнул Чарли. – Я надеялся, что без этого можно будет обойтись.

Чарли закинул Софи на закорки и двинулся дальше, уводя адских псов от бородатого покойника, мирной кучкой лежавшего на тротуаре. Вязаную шапчонку Чарли засунул в карман. Она тускло светилась красным. Странное дело, но имя бороды возникнет у него в ежедневнике только на следующее утро.

– Видишь, как важно иметь чувство юмора, – сказал Чарли, через плечо скорчив дочери дурацкую рожу.

– Папуля глупый, – ответила Софи.

Потом Чарли стало неловко, что его дочь “киску” использовала как оружие, и ему показалось, что приличный родитель на его месте попробовал бы сделать из происшедшего какой-то вывод – преподать урок. Поэтому он усадил за крохотный сервиз с невидимым чаем и тарелкой воображаемого печенья Софи, двух плюшевых медведей и двух адских псов и завел свой первый серьезный воспитательный разговор по душам. Как отец с дочерью.

– Солнышко, ты понимаешь, зачем папа велел тебе никогда больше так не делать, правда? Почему людям не стоит знать, что ты так умеешь?

– Мы не такие, как все люди? – ответила Софи.

– Правильно, солнышко, потому что мы не такие, как все люди, – сказал Чарли умнейшей и прекраснейшей на свете маленькой девочке. – И ты знаешь, почему так вышло, правда?

– Потому что мы китайцы и Белым Бесам нельзя – верить?

– Нет, не потому что мы китайцы.

– Потому что мы русские и у нас в душах много – тоски?

– Нет, у нас в душах тоски немного.

– Потому что мы сильные, как медведь?

– Да, миленькая, именно. Мы не такие, потому что мы сильные, как медведь.

– Я так и знала. Еще чаю, папуля?

– Да, еще чаю было бы очень мило, Софи.

– Итак, – сказал Император. – Я вижу, ты сполна испытал, как разнообразно жизнь человеческая может обогатиться от кумпанства доброй своры гончих.

Чарли сидел на задних ступеньках лавки, вынимал из ящика целых мороженых цыплят и швырял их по очереди Элвину и Мохаммеду. Цыплята исчезали на лету с таким резким лязгом, что Император, Фуфел и Лазарь, сидевшие через дорогу и с подозрением глядевшие на адских псов, вздрагивали всякий раз, словно где-то рядом палили из пистолета.

– Разнообразное обогащение, – сказал Чарли, меча еще одного цыпленка. – Именно так я бы это и описал.

– Нет лучше и преданней друга, чем хороший пес, – сказал Император.

Чарли сделал паузу и вытащил из ящика не цыпленка, а портативный электрический миксер.

– Каковы дружки, – сказал он, – таковы и пирожки.

Мохаммед цапнул миксер в полете и даже не стал его жевать. Из угла пасти свисали два фута шнура.

– Ему не больно? – спросил Император.

– Грубые корма, – объяснил Чарли, швыряя мороженого цыпленка на закуску Мохаммеду, который заглотил птицу вместе с остатком проводки. – Но они вообще-то не мои. Хозяйка у них Софи.

– Ребенку нужна живность в доме, – согласился Император. – Товарищ по играм, вместе с которым можно расти… Правда, этим ребятам, похоже, расти уже некуда.

Чарли кивнул и закинул генератор от “бьюика” 1988 года Элвину в нетерпеливо распахнутую пасть. Раздался скрежет, пес рыгнул, но хвост его заколотил по мусорному баку – собачке хотелось добавки.

– Да, они к ней очень привязаны, – сказал Чарли. – Сейчас мы хотя бы приучили их только охранять то здание, куда она зашла, а раньше ни на шаг не отходили. Купать ее было трудновато.

Император ответил:

– Полагаю, это поэт Билли Коллинз написал: “Никому тут не нравится мокрая собака”?[53]

– Да, но я почему-то уверен, что ему никогда не приходилось извлекать из ванны с пузырьками непокорную двухлетку и пару четырехсотфунтовых псов.

– Но ты говоришь, они стали повадливей?

– А куда они денутся? Софи начала ходить в садик. Воспитательнице не нравятся две гигантские собаки в группе. – Чарли кинул Элвину автоответчик, и пес хрумкнул машинкой, будто собачьей галетой. С челюстей его градом посыпались осколки пластика, все в слюнях.

– И как ты их приучил?

– За несколько дней – им многое пришлось растолковывать, но в конце концов я их убедил просто сидеть у входа в садик.

– И дирекция не возмущалась?

– Я каждое утро их обрызгиваю фактурной крас-кой под гранит и велю сидеть очень смирно по бокам от дверей. По-моему, их никто не замечает.

– И они слушаются? Хватает на весь день?

– Ну, пока она ходит всего на полдня, это младшая группа. А собачкам надо посулить печенья.

– Да, за все приходится платить. – Император вытащил из ящика цыпленка. – Ты позволишь?

– Прошу, Ваше Величество, – махнул рукой Чарли.

Император кинул цыпленка Мохаммеду, который проглотил птицу единым махом.

– Да, как же сие отрадно, – сказал Император.

– Это еще что, – сказал Чарли. – Если их кормить пропановыми баллончиками, у них огненная отрыжка.

15. Красота вянет, а чувство – долга

– Резиновые куклы, – ни с того ни с сего произнес Рей.

Он произнес это с лестничного тренажера – Рей с Чарли потели и пыхтели, не сводя глаз с шеренги из шести идеально откалиброванных женских попок на машинах прямо перед ними.

– Это что? – спросил Чарли.

– Резиновые куклы, – повторил Рей. – Вот это что.

Рей уговорил Чарли сходить в оздоровительный клуб под предлогом того, что Чарли надо нырнуть в поток холостяцкой жизни. На самом деле, поскольку Рей некогда был полицейским, он, как правило, – наблюдал за людьми пристальнее, чем полезно для здоровья, рас-полагал кучей свободного времени, а сам выходил на лю-ди нечасто и потому хотел не просто размяться, а получше узнать Чарли за пределами лавки. После кончины Рейчел бывший полицейский подметил странную закономерность: Чарли всегда появлялся с новыми старыми вещами после того, как в газете печатали некролог их владельцев. Поскольку в светском отношении Чарли держался сам по себе и особо не распространялся о том, чем занимается вне работы, – не говоря уже обо всех зверюшках, что у него в квартире повстречались с Создателем, – Рей подозревал, что Чарли может оказаться серийным убийцей. Потому и решил сблизиться с боссом и убедиться в этом наверняка.

– Ты бы потише, Рей, – сказал Чарли. – Господи. – Поскольку Рей не мог повернуть голову, излагал он прямо в женские попки.

– Они меня не слышат. Посмотри, у каждой наушники. – Это правда: все до единой разговаривали по мобильным телефонам. – Мы с тобой для них невидимки.

Отлично зная, каково быть невидимкой для людей – ну, или почти, – Чарли огляделся. Дело шло к полудню, и в спортзале было навалом поджарых женщин в спандексе – чуть за двадцать, с непропорционально крупными грудями, идеальной кожей и дорогими прическами; казалось, все они умеют смотреть прямо сквозь него, Чарли, как смотрели сквозь него все прочие, когда он выходил на охоту за сосудами. Только вступив с Реем в зал, Чарли помимо воли стал присматриваться, не светится ли что-нибудь красным, – может, он утром не заметил имя в ежедневнике?

– Когда меня подстрелили, я какое-то время ухлестывал за физиотерапевтом отсюда, – сказал Рей. – Это она их так называла – резиновые куклы. У всех до единой – квартиры, за которые платит какой-нибудь хрыч из важного кабинета, и он же башляет за этот клуб. И за фальшивые сиськи. Целыми днями у этих кукол одни маски для рожи да маникюры, а по ночам они под каким-нибудь пиджаком, только без пиджака.

Чарли стало неловко за эту литанию Рея – женщины, про которых тот бухтел, крутили педали всего в паре футов от них. Как любому бета-самцу, Чарли все равно бывало дико не по себе среди такого множества красивых баб, но так еще хуже.

– Они, значит, вроде трофейных жен? – спросил Чарли.

– Не-а, они только хотят быть трофеями. Никогда не заполучат ни хрыча, ни дом, ничего. Существуют только ради идеальных перепихонов.

– Резиновые куклы? – уточнил Чарли.

– Они самые, – сказал Рей. – Да ну их к буйволу, ты тут не из-за них.

Рей, конечно, был прав. Чарли пришел сюда не ради них. Рейчел умерла пять лет назад, и все говорили, что ему нужно вернуться к игре, но пойти с бывшим полицейским в спортзал он согласился не из-за этого. Слишком много времени он проводил один, особенно когда Софи пошла в садик; ведя двойную жизнь, Чарли стал подозревать, что все вокруг, наверное, такие же. А поскольку Рей тоже держался наособицу, много разговаривал об умерших соседях и, похоже, не выходил ни в какой свет, за исключением филипин, с которыми общался онлайн, Чарли заподозрил, что Рей – серийный убийца. И потому решил поближе сойтись с Реем и выяснить наверняка.

– Значит, они вроде любовниц? – спросил Чарли. – Как в Европе?

– Ну вроде, – ответил Рей. – Вот только ты видел когда-нибудь, чтобы любовницы так старались понравиться? Мне кажется, “резиновые куклы” будет точнее, потому что с возрастом хрычи перестают обращать на них внимание и у них больше ничего не остается. С ними покончено, они сдуваются.

– Боже мой, Рей, ты к ним суров. – “Возможно, Рей преследует кого-нибудь из этих баб”, – подумал Чарли.

Рей пожал плечами.

Чарли снова оглядел ряд идеальных “мадам сижу”, пригнулся под бременем собственных лет – все равно, есть у него ребенок и две гигантские собаки или нет их, – и сказал:

– Я хочу себе резиновую куклу.

“Ага! – подумал Рей. – Он выбирает жертву”.

– Я тоже, – сказал он. – Но таким, как мы, Чарли, резиновых кукол не видать. Нас они просто игнорируют.

“Ага! – подумал Чарли. – Проглядывает озлобленный социопат”.

– Так ты меня поэтому сюда привел – чтобы я демонстрировал роскошным женщинам, насколько я не в форме, а они бы меня все равно не замечали?

– Не, на резиновых кукол прикольно смотреть, но сюда и нормальные тетки ходят. – “И тоже со мной не разговаривают”, – подумал Рей.

– И тоже с тобой не разговаривают, – сказал Чарли. “Просто видят, что ты убийца-психопат”.

– Это мы поглядим в баре, когда пойдем пить сок, – ответил Рей. “Где я сяду так, чтобы видеть, как ты выбираешь себе жертву”.

“Больной дрочила”, – подумали оба.

Чарли проснулся и обнаружил в ежедневнике не одно имя, а три; на последнее – Мэдисон Маккёрни – ему оставалось всего три дня. Чарли держал дома стопку газет и обычно просматривал все за месяц – искал некролог на своего нового клиента. Однако чаще, если адские псы хоть немного его не теребили, он просто ждал, когда имя возникнет в похоронной колонке, и только потом отправлялся изымать сосуд, когда легче было проникнуть в дом – вместе со скорбящими или под видом скупщика. Но теперь ему выпало всего три дня, Мэдисон Маккёрни в газетах не объявилась, а это значило, что она еще жива, только в телефонной книге Чарли ее тоже не нашел, а это значило, что шевелиться надо быстро. По субботам миссис Лин и миссис Корьева любили ходить на рынок. Чарли позвонил сестре и вызвал ее посидеть с Софи.

– Я хочу братика, – заявила Софи тете Джейн.

– Ой, милая, прости, но это вряд ли, потому что для братика папе придется заниматься сексом, а этого не произойдет никогда.

– Джейн, не разговаривай с ней так, – сказал Чарли. Он делал всем сэндвичи, не понимая, отчего делать сэндвичи всегда выпадает ему. Софи же он посоветовал: – Солнышко, ты бы сходила к себе в комнату и поиграла с Элвином и Мохаммедом? Папе нужно поговорить с тетей Джейн.

– Ладно, – ответила Софи и ускакала к себе.

– И не переодевайся больше, и так хорошо, – крикнул Чарли ей вслед. – За утро у нее это уже четвертый наряд, – сообщил он Джейн. – Она меняет их с такой же скоростью, как ты подружек.

– Ай. Нежнее, Чак, я чувствительная и по-прежнему в силах надрать тебе задницу.

Чарли шлепнул майонез на ломоть пшеничного хлеба – показать ей, что не шутит.

– Джейн, я не уверен, что ей полезно, когда вокруг разнообразные тетушки. Ей и так уже досталось, когда она мать потеряла, а теперь, раз ты уехала, по-моему, ей вредно привязываться ко всем этим женщинам. Их опять выдернут у нее из жизни. А ей нужно постоянное женское влияние.

– Во-первых, я не уехала. Я просто переехала на другой конец города и с девочкой вижусь так же часто. Во-вторых, я не развратна, у меня просто говенно получается с отношениями. В-третьих, мы с Кэсси вместе уже три месяца и пока у нас все прекрасно, поэтому я и переехала. И в-четвертых, Софи не теряла мать – у нее никогда не было матери, у нее был ты. И если хочешь остаться приличным человеком, тебе нужно трахнуться.

– Вот об этом я и говорю – нельзя так разговаривать при Софи.

– Чарли, но это же правда! Софи сама все видит. Хоть и не знает, зачем это, но у тебя на лбу написано, что тебе этого не хватает.

Чарли оторвался от конструирования сэндвичей и подошел к стойке.

– Дело не в сексе, Джейн. Дело в человеческом контакте. Я как-то на днях стригся, парикмахерша грудью задела мне плечо – и я чуть не кончил. И едва не расплакался.

– Похоже на секс, братишка. Ты был с кем-нибудь после того, как Рейчел умерла?

– Сама же знаешь – нет.

– Это неправильно. Рейчел бы так не понравилось. Ты должен об этом помнить. В смысле, она тебя пожалела и с тобой связалась, а это нелегко, если учитывать, что она была достойна лучшего.

– Пожалела?

– Ну да. Она милая женщина, а тогда ты еще не был так жалок, как сейчас. И волосы погуще, и не было ребенка и двух собак размером с “вольво”. Черт, наверняка же есть какой-нибудь орден, где монашки лягут с тобой из милости. Или епитимью отработать.

– Прекрати, Джейн.

– Сестры Неослабных Мук Суходрочки.

– Да у меня все не так плохо, – возмутился Чарли.

– Священный Орден Святых Стояка и Отсоса, покровителей сетевой порнухи и неизлечимых дрочил.

– Ладно, Джейн, прости меня, что я так сказал про смену подружек. Я был не вправе.

Джейн откинулась на табурете и скрестила на груди руки с видом удовлетворенным, но скептическим.

– Однако проблема остается.

– У меня все прекрасно. У меня есть Софи и свое дело. Мне подружка не нужна.

– Подружка? Подружка для тебя – это слишком амбициозно. Тебе просто надо кого-то уестествить.

– Не надо.

– Надо.

– Да, надо, – сдался Чарли. – Только сейчас мне пора. Тебе нормально за Софи присмотреть?

– Конечно, я ее к себе отвезу. У меня на улице есть противный сосед, я хотела познакомить его с щеночками. Они умеют какать по команде?

– Сумеют, если Софи им скажет.

– Идеально. Ну, до вечера. Дай мне слово, что позовешь кого-нибудь на свидание. Или по крайней мере поищешь, кого бы позвать.

– Даю.

– Хорошо. Тебе уже подогнали тот синий костюм в полоску?

– Не лазь ко мне в гардероб.

– Ты разве никуда не собирался?

Рей прикинул: история запросто могла начаться, когда Чарли поубивал зверюшек, которых натаскал домой. Может, купить пару здоровенных собак – это был вопль о помощи: пропажу таких любимцев наверняка заметят. Судя по кино, все так начинают: сначала зверюшки, совсем немного погодя – автостопщики и уличные шлюхи, а скоро уже мумифицируют целый выводок вожатых из детского лагеря и рассаживают их заскорузлые останки за карточный стол в своей горной берлоге. Горная берлога Чарли как-то не подходила, потому что у него аллергии, но это может указывать на его дьявольский гений. (Рей работал патрульным, изучать психологию преступника ему не было необ-ходимости, а все его теории тяготели к красочности – побочка воображения бета-самца и обширной коллекции DVD.)

Но Чарли раз десять просил Рея выйти на знакомых в Отделе транспортных средств и отыскать каких-то людей – и все эти люди через пару недель оказывались на кладбище. Но не убитыми. И хотя за последние годы в лавке появлялось много вещей свежих покойников (на каких-то Рей отыскивал номера, которые ставили на случай ограбления, передавал их приятелю в полиции, и тот по ним определял владельцев), никого из хозяев тоже не убивали. Было несколько несчастных случаев, но по большей части смерть наступала от естественных причин. Либо Чарли хитроумен до необычайности, либо Рей лишился рассудка, а такую возможность он не отвергал хотя бы потому, что в ее пользу могли свидетельствовать три его бывшие жены. Вот он и придумал эту уловку с тренировкой в спортзале – выведать у Чарли хоть что-нибудь. Но с другой стороны, Чарли всегда относился к Рею очень хорошо, и если окажется, что у него и впрямь нет горной берлоги, набитой мумифицированными вожатыми, Рей знал, что ему будет неловко.

Что, если у Чарли на самом деле все в порядке, – ну, кроме того, что ему надо с кем-нибудь трахнуться?

Рей болтал в чате с Эдуардо – своей новой подружкой с “Отчаявшихся-Филипин.ком”, – когда по черной лестнице спустился Чарли.

– Рей, ты не найдешь мне кое-что?

– Секундочку, только разлогинюсь. Чарли, глянь, какая у меня теперь девчонка. – Рей увеличил на мониторе фото очень накрашенной, однако симпатичной азиатки.

– Хорошенькая, Рей, только сейчас я не смогу дать тебе отпуск съездить на Филиппины. Пока мы не наймем кого-нибудь вместо Лили. – Чарли вгляделся в монитор. – Слушай, ее же зовут Эдуардо.

– Я в курсе. Это по-филиппински. Вроде Эдвины.

– У нее щетина.

– Ты просто расист. У некоторых народов на лице больше волос, чем у других. Мне это без разницы, я хочу личность – честную, заботливую и привлекательную.

– У нее же кадык.

Рей присмотрелся, затем быстро выключил монитор и развернулся на табурете:

– Так кого тебе найти?

– Все нормально, Рей. Кадык не мешает человеку быть честным, заботливым и привлекательным. Просто с кадыком все это менее вероятно.

– Ну да. Там, наверное, свет плохо упал. Ладно, кого искать?

– У меня есть только имя – Мэдисон Маккёрни. Я знаю, что она – хотя, может, и он – живет где-то в городе. Больше ничего.

– Она.

– Еще раз?

– Мэдисон – это имя стриптизерши.

Чарли потряс головой:

– Ты ее знаешь?

– Ее лично – нет, хотя имя вроде знакомое. Но Мэдисон – это имя стриптизерши нового поколения. Как Рейган и Морган.

– Не улавливаю.

– Я сколько-то времени провел в стрип-клубах, – Чарли. Гордиться тут нечем, но если работаешь в полиции, ту-да приходится заглядывать. И моду на имена у стриптизерш подмечаешь.

– Я не знал.

– Ну да, к пятидесятым уходит что-то вроде прогрессии: Шампань, Бум-Бум и Блестка родили Бэмби, Конфетку и Брюлик, которые родили Солнышко, Бренди и Корицу, которые родили Янтарь, Бриттани и Бри, которые родили Рейган, Морган и Мэдисон. Мэдисон – так зовут стриптизершу.

– Рей, в пятидесятых ты еще не родился.

– Ну и в сороковых я не родился, а знаю про Вторую мировую и биг-бэнды. Я увлекаюсь историей.

– Еще бы. Так что, мне стриптизершу искать? Ничего не выйдет. Я даже не знаю, с чего начать.

– Я проверю в транспортном отделе и налоговом архиве. Если она в городе, адрес у нас будет к концу дня. А зачем она тебе?

Повисла пауза: Чарли притворялся, что ищет пятнышко на витрине. Затем ответил:

– Э-э, наследство. В одной партии, что к нам недавно пришла, ей кое-что оставили.

– Так пусть этим занимается душеприказчик или его адвокат.

– Там пустяки, их даже не вписали в завещание. Душеприказчик меня и попросил. Тебе с этого пятьдесят дубов.

Рей ухмыльнулся:

– Да брось, я бы и так помог. Но если она все-таки стриптизерша, я пойду с тобой, лады?

– Договорились, – ответил Чарли.

Через три часа Рей вручил Чарли адрес и посмотрел, как босс выскакивает из лавки и ловит такси. Почему такси? Почему не взять фургон? Рею хотелось последить за ним – нужно было последить, – но полагалось оставить на кого-то лавку. Надо было такое предвидеть, но думал он о другом.

А о другом он думал после разговора с Чарли – и не только о том, как найти Мэдисон Маккёрни, но и как деликатно задать вопрос “У тебя есть пенис?” в беседе с новой любимой, Эдуардо. После пары дразнящих электродепеш он не выдержал и просто напечатал:

Эдуардо, мне разницы никакой, но я думаю послать тебе в знак дружбы какое-нибудь сексуальное белье, и хотелось бы знать, может, тебе нужно что-нибудь особенное в трусиках.

После этого он стал ждать. И ждать. А поскольку в Маниле всего пять утра, он гадал и перегадывал, изводя себя. Не слишком ли он был невразумителен – или вразумителен чрезмерно? И вот теперь ему нужно ехать. Он знал, куда отправился Чарли, но туда следовало прибыть, пока ничего еще не случилось. Рей набрал мобильный Лили в надежде, что она не на другой своей работе и согласится ему удружить.

– Говори, неблагодарный, – ответила Лили.

– Откуда ты узнала, что это я? – спросил Рей.

– Рей?

– Ага, но как ты поняла, что это я?

– Я не поняла, – ответила Лили. – Тебе чего надо?

– Ты можешь посидеть за меня в лавке пару часиков? – Затем, услышав в трубке глубокий вдох – движущую силу, мнилось ему, словесных оскорблений, – быстро добавил: – Тебе с этого лишних пятьдесят дубов. – Рей услышал, как она выдохнула. Ага! Закончив Кулинарный техникум, Лили устроилась – помощником шеф-повара в бистро на Северном пляже, но денег – съехать с материной квартиры все равно пока не хватало, поэтому Чарли удалось убедить ее отсиживать пару смен в “Ашеровском старье” – пока он не найдет замену, по крайней мере.

– Ладно, Рей, я приду, но только часа на два, мне к пяти в ресторан. Поэтому возвращайся – или дверь на лопату.

– Спасибо, Лили.

Чарли искренне надеялся, что Рей не серийный убийца, хотя все улики указывали на обратное. Чарли никогда бы не нашел эту женщину без знакомств в полиции, а что ему делать потом, если понадобится кого-нибудь найти, а Рей будет в тюрьме? Но, опять-таки, у Рея – опыт работы, потому, наверное, он никогда и не оставляет следов. Однако зачем охотиться на филипин в интернете, если на самом деле ему хочется просто убивать людей? Может, правда, он этим и занимается, когда ездит на Филиппины в гости к своим дамочкам. Может, убивает отчаявшихся филипин. Может, Рей – серийный турист-убийца. “Потом разберусь, – решил Чарли. – А сейчас нужно изъять сосуд”.

Чарли вышел из такси у “Фонтаны” – многоквартирного дома всего в квартале от площади Гирарделли, шоколадной фабрики у набережной, переоборудованной в туристический торговый пассаж. “Фонтана” была зданием из стекла и бетона, огромным, извилистым. Из окон открывались превосходные виды на Алкатрас и мост Золотые Ворота, и сан-францисканцы его презирали с тех пор, как его, собственно, и построили где-то в 1960-х. Нет, здание вовсе не было уродским, хотя никто не стал бы утверждать, что оно не уродское, просто среди викторианских и эдвардианских построек оно походило на гигантский кондиционер из далекого космоса, напавший на мирный квартал XIX столетия. Тем не менее виды из окон были поразительны, в “Фонтане” имелся привратник, подземный гараж и бассейн на крыше, и если вас не колебала стигма проживания в архитектурном парии, проживать в нем было великолепно.

Квартира, номер которой сообщил Рей, находилась на двадцать втором этаже – там же, предположительно, обитал и сосуд души. Чарли не был уверен насчет точного радиуса действия своей незаметности (он отказывался считать ее невидимостью, ибо таковой она не была), однако надеялся, что на двадцать два этажа хватит. Нужно просочиться мимо привратника и в лифт, а за скупщика тут себя не выдашь.

Ну что ж, кто смел, тот и съел. Если его поймают, придется искать другие ходы. Он подождал у дверей, пока в здание не вошла молодая женщина в деловом костюме, и проследовал за ней в вестибюль. Привратник даже не взглянул на него.

Рей увидел, как Чарли выходит из такси, и велел своему водителю остановиться в квартале от дома, выскочил, кинул таксисту пятерку – сдачу оставьте себе, – затем сунул руку в карман за остатком денег, поскольку таксист нетерпеливо колотил кулаком по рулю и вполголоса матерился на урду.

– Простите, давно не ездил на такси, – сказал Рей.

У него самого была машина, славная маленькая “тойота”, но парковку для нее он нашел только одну – в восьми кварталах от дома, на стоянке отеля, где заправлял его знакомый, а если найдешь в Сан-Франциско парковку, держаться за нее приходится зубами, поэтому Рей ездил по большей части общественным транспортом, а на машине катался только по выходным, чтобы не разряжался аккумулятор. В такси он прыгнул у самой лавки и крикнул:

– Поезжайте вон за той машиной! – тем самым до смерти напугав японское семейство на заднем сиденье. – Извините, – сказал Рей. – Коннитива. Давно не ездил на такси. – После чего выскочил и поймал машину без пассажиров.

Он подкрался к дому по улице: от фонарного столба через газетный автомат к рекламному щиту, пригибаясь за каждым, не разгибаясь, как настоящий разведчик, – и не добившись этим ничего. Только пацан на автобусной остановке через дорогу решил, что Рей полный псих. До въезда в подземный гараж “Фонтаны” Рей добрался, в аккурат когда Чарли направился к двери. Рей притаился за стойкой шлагбаума, куда суют карточки допуска.

Рей не очень понимал, что станет делать, если Чарли войдет в дом. К счастью, он запомнил номер телефона Мэдисон Маккёрни – ее можно предупредить, что Чарли на подходе. В такси по дороге сюда Рей вспо-мнил, где видел ее имя, – в журнале посетителей своего оздоровительного клуба. Мэдисон Маккёрни была одной из утренних резиновых кукол. Как Рей и предполагал, Чарли ее преследовал.

Вот Чарли пристроился к молодой женщине в деловом костюме, которая шла по дорожке к “Фонтане”. И тут же исчез. Просто исчез.

Рей выскочил на тротуар, чтобы исправить угол обзора. Женщина по-прежнему на месте, она сделала всего пару шагов, а Чарли нигде не видно. Ни кустов вокруг, ни стен, вестибюль снизу доверху стеклянный – куда же, к дьяволу, он подевался? Рей был уверен, что ни на секунду не отводил взгляд, даже вроде бы не моргал; он бы заметил, если б Чарли куда-нибудь свинтил.

Вернувшись к тенденции бета-самцов во всем винить себя, Рей подумал, не случилась ли у него судорога малой эпилепсии и не вырубила ли его на миг. Но эпилептик он или нет, предупредить Мэдисон Маккёрни надо. Он потянулся к ремню, наткнулся на пустую кобуру от мобильника – и тут вспомнил, как сунул его под стойку заряжаться, когда пришел утром на работу.

Чарли отыскал нужную дверь и нажал на кнопку звонка. Если удастся выманить Мэдисон Маккёрни в коридор, он проскользнет внутрь у нее за спиной, обыщет квартиру и найдет сосуд. Чуть дальше на площадке был столик с какой-то искусственной икэбаной. Чарли опрокинул его – есть надежда, что у нее навязчивая страсть к порядку или ей достанет нездорового любопытства подойти ближе и посмотреть, в чем дело. А если дома нет никого – ну что ж, тогда вламываться. Раз внизу сидит привратник, сигнализации у нее наверняка нет. А если она его заметит? Иногда с клиентами так бы-вает. Нечасто, но бывает, и…

Она открыла дверь.

Чарли был потрясен. Потрясала она. Чарли перестал дышать и уставился на ее груди.

Дело было не в том, что перед ним стояла молодая и роскошная брюнетка с идеальными волосами и идеальной кожей. И не в том, что стояла она в белом халатике из тончайшего шелка, который едва прикрывал ее фигуру фотомодели в купальнике. И не в том, что у нее имелась пара непропорционально больших грудей в полной боевой готовности – они рвались из-под халатика, выскакивали из его запа́ха, когда Мэдисон нагибалась и выглядывала в коридор. От всего этого у бессчастного бета-самца сперло бы дыхание при любых обстоятельствах. Но дело было в том, что красным светились сами эти ее груди, – прямо сквозь белый шелк, и зарево поднималось в декольте, как спаренное солнце на восходе. Они пульсировали, как сиськи-абажуры китчевой гавайской танцовщицы с настольной лампы. Душа Мэдисон Маккёрни жила в ее грудных имплантах.

– Я должен их заполучить, – сказал Чарли, забыв, что он тут не совсем один и думает не вполне про себя.

Тут Мэдисон Маккёрни заметила Чарли, и начался визг.

16. Чувство долга II: Реквием по резиновой кукле

Рей с такой силой распахнул дверь, что колокольчик слетел с притолоки и зазвякал по полу.

– Ох, ё, – сказал Рей. – Ты не поверишь. Я сам поверить не могу.

Лили взглянула на Рея поверх очков-полумесяцев для чтения и отложила французскую поваренную книгу. На самом деле очки для чтения были без – надобности, но взгляд поверх них сразу добавлял ей презрения и снисходительности, а это, как она полагала, ей льстило.

– Мне тоже тебе нужно кое-что сказать, – произнесла она.

– Нет, – ответил Рей, озираясь: нет ли в лавке посетителей? – То, что я тебе должен сказать, важно по-настоящему.

– Ладно, – сказала Лили. – Мое не суть. Валяй ты первый.

– Хорошо. – Рей поглубже вздохнул и приступил: – Я думаю, Чарли – серийный убийца, натренированный как ниндзя.

– Ух, это здорово, – сказала Лили. – Хорошо, моя очередь. Тебе звонила мисс Моя-Така-Ибливая. Передала, что при ней восемь дюймов смачного мужского мяса. – И Лили вытащила Реев телефон из-под стойки.

– Боже мой, опять то же самое! – Рей схватился руками за голову и рухнул на стойку.

– Она сказала, что очень хочет поделиться ими с тобой. – Лили рассматривала свои ногти. – Значит, Ашер – ниндзя, а?

Рей поднял голову.

– Да, и преследует резиновую куклу из моего спортзала.

– Думаешь, без этого твоя жизнь недостаточно богата фантазиями?

– Заткнись, Лили, это же катастрофа. У меня и работа, и квартира зависят от Чарли, не говоря уже о том, что у него ребенок, а новый свет всей моей жизни – мужик.

– Она не мужик. – Лили задумалась: не слишком ли рано она сдается? Ей уже не очень нравилось мучить Рея.

– А? Чего?

– Я просто ебу тебе мозг, Рей. Она не звонила. Я про-чла всю твою переписку и лог сообщений.

– Но это личное.

– Потому ты и держишь все это в компьютере лавки?

– Я провожу здесь много времени, а с разницей часовых поясов…

– К вопросу о личном: что это за херня? Ашер – ниндзя и серийный убийца? В смысле, и то и другое? Одновременно?

Рей придвинулся ближе и заговорил в собственный воротник, словно разоблачал огромный заговор:

– Я за ним следил. Чарли принимает кучи барахла от покойников. Длится это уже много лет. И он всегда моментально срывается с места, заставляет меня выходить в свои смены и никогда не объясняет, куда ездит, – вот только вскоре вещи покойников оказываются у нас в лавке. А сегодня я поехал за ним – он охотился за женщиной, которая ходит в мой спортзал, он ее мог там видеть.

Лили сделала шаг назад, скрестила руки на груди, и на лице у нее нарисовалось отвращение, что было довольно легко, поскольку тренировалась она годами.

– Рей, тебе приходило в голову, что Ашер занимается наследством умерших и дела у нас идут гораздо лучше с тех пор, как он стал брать себе побольше таких клиентов? Что качество товара стало выше? Может, все потому, что он успевает раньше других?

– Да понятно, только не в этом дело. Ты теперь здесь редко бываешь, Лили. А я работал полицейским, я такое подмечаю. Во-первых, ты знала, что за Чарли следит детектив из отдела убийств? Да-да. Карточку мне дал, велел звонить, если произойдет что-нибудь не-обычное.

– Нет, Рей, – ты же не позвонил, правда?

– Чарли исчез, Лили. Я наблюдал за ним, а он мырг – и перестал существовать, прямо у меня на глазах. Последнее, что я видел, – он заходит в дом резиновой – куклы.

Лили хотелось схватить степлер и очередью вогнать Рею в сальный лоб штук сто скрепок.

– Неблагодарное ты ебаное УО! Ты сдал Ашера легавым? Ашера, который дает тебе работу и жилье вот уже сколько – лет десять?

– Я не черно-белых вызывал, а просто позвонил инспектору Ривере. Мы с ним когда-то работали. Он без шума разберется.

– Вали за чековой книжкой и машиной, – рявкнула Лили. – Мы берем его под залог.

– Да его, наверно, еще даже не обработали, – сказал Рей.

– Рей, ты жалкая задрота. Иди. Я закрою лавку и подожду тебя снаружи.

– Лили, не смей так со мной разговаривать. Я не обязан терпеть все это от тебя.

Поскольку голова не поворачивалась, Рей не – сумел увернуться от двух первых скрепок, всаженных Лили ему в лоб, но после быстро сообразил, что лучше и впрямь сходить за чековой книжкой и машиной, – и уступил.

– А что такое “резиновая кукла”? – крикнула ему вслед Лили, несколько удивляясь силе собственной верности Чарли Ашеру.

Полицейская дама девять раз взяла у Чарли отпечатки пальцев, затем подняла голову:

– У этого засранца нет отпечатков пальцев.

Ривера взял Чарли за руку, перевернул ладонью вверх и осмотрел пальцы.

– Я вижу канавки – вот. Нормальные отпечатки пальцев.

– Ну тогда сами и делайте, – сказала женщина. – А у меня в карточке одни кляксы получаются.

– Ладно, ничего, – ответил Ривера. – Пройдемте со мной.

Он подвел Чарли к стене, на которой была нарисована большая линейка, и приказал повернуться лицом к объективу.

– Как у меня с прической? – спросил Чарли.

– Хватит улыбаться.

Чарли нахмурился.

– Хватит корчить рожи. Смотрите прямо перед собой и… прическа отличная, кстати, только на лбу теперь чернила. Это не очень сложно, мистер Ашер, преступники так делают постоянно.

– Я не преступник, – сказал Чарли.

– Вы ворвались в охраняемое жилое здание и при-ставали к молодой жилице. Поэтому вы преступник.

– Никуда я не врывался и ни к кому не приставал.

– Посмотрим. Мисс Маккёрни заявила, что вы угрожали ее жизни. Она совершенно точно будет подавать на вас в суд, и, если вам интересно мое мнение, вам обоим повезло, что я вовремя появился.

Чарли задумался. Резиновая кукла заорала и попятилась в квартиру, он пошел за ней, пытаясь что-то объяснить, придумать, как сделать так, чтобы все у него получилось, – и в то же время он слишком пялился на ее груди.

– Я ей не угрожал.

– Вы сказали, что она умрет. Сегодня.

Да, на этом его подловили. Чарли и впрямь посреди суеты и воплей упомянул, что ему нужно овладеть ее бюстом, потому что сегодня она умрет. Припоминая теперь, он решил, что эту информацию все-таки следовало держать при себе.

Ривера завел его наверх, в комнатку со столом и – двумя стульями. Чарли поискал глазами прозрачное с одной стороны зеркало, как в телевизоре, но разочарованно отметил лишь наличие бетонных стен, выкрашенных легко моющейся мшисто-зеленой эмалью. Ривера усадил его, а сам двинулся к выходу.

– Я оставлю вас здесь на несколько минут, пока не приедет мисс Маккёрни. Здесь уютнее, чем в обезьяннике. Хотите что-нибудь попить?

Чарли помотал головой.

– Мне разве не положено звонить адвокату?

– Как хотите, мистер Ашер. Это, конечно, ваше право, но тут я не могу вам ничего советовать. Сейчас вернусь. Потом и позвоните, если сочтете нужным.

Ривера вышел, и в дверях Чарли заметил его напарника, ворчливого лысого быка по фамилии Кавуто, – тот ждал Риверу. Его Чарли взаправду испугался. Не так, как перспективы изымать грудные импланты Мэдисон Маккёрни, конечно, и того, что случится, если он этого не сделает, – но испугался все равно.

– Выпускай его, – сказал Кавуто.

– Что значит – выпускай? Я его только обработал, эта баба Маккёрни…

– На том свете. Ее застрелил приятель, а когда на вызов из-за выстрелов в доме приехали наши ребята, застрелился сам.

– Что?

– Приятель был женат, а Маккёрни хотелось уверенности в завтрашнем дне, и она собиралась обо всем рассказать его супруге. Он слетел с катушек.

– Ты уже все знаешь?

– Бригаде рассказал ее сосед, как только они приехали. Пошли, это наше дело. Надо ехать. Выпускай парня. Его внизу ждут Рей Мейси и какая-то девка, похожая на гота с камбуза.

– Рей Мейси мне насчет него и позвонил – думал, что этот Ашер собирается бабу шлепнуть.

– Помню. Преступление то, парень не тот. Пошли.

– У нас на него все равно остается незаконное ношение оружия.

– Трость со шпагой? Ты что, хочешь встать в суде и сказать, что арестовал парня, потому что он подозреваемый серийный убийца, а он признает вину в том, что просто, блядь, невъебенный ебанат?

– Ладно, отпущу, но правда, Ник, – этот тип сказал Маккёрни, что она сегодня умрет. Какое-то очень дикое говно творится.

– Как будто у нас сегодня и без того мало дикого – говна.

– Тоже верно, – сказал Ривера.

Мэдисон Маккёрни была прекрасна: шелковое бежевое платье, идеальные, как обычно, прическа и макияж, а бриллиантовые сережки и ожерелье из платины с солитером выгодно оттенялись серебристыми ручками ее гроба из сучковатого ореха. Дыхание от нее – хоть она сама и не дышала – спирало еще как, особенно у Чарли, который единственный видел сейчас ее сиськи: они пульсировали в гробу красным.

Чарли редко бывал на похоронах, но у Мэдисон Маккёрни они, похоже, вышли миленькие – народу собралось порядочно, если учитывать, что было ей всего двадцать шесть. Выяснилось, что Мэдисон выросла в Милл-Вэлли под самым Сан-Франциско, поэтому ее много кто знал. По всей видимости, кроме ближайших родственников, почти все в какой-то момент потеряли с ней связь и потому несколько удивились, когда ее пристрелил женатый дружок, державший ее в богатой квартире в центре города.

– Не то чтобы за это в выпускном альманахе проголосовали “вероятнее всего”, – сказал Чарли, пытаясь поддержать разговор с ее бывшим одноклассником: они оказались у соседних писсуаров в мужском туалете.

– Откуда вы знали Мэдисон? – поинтересовался тот весьма снисходительно. Похоже, за него бы проголосовали, что он “вероятнее всего” будет раздражать всех своим богатством и роскошной шевелюрой.

– Э, я? Друг жениха, – ответил Чарли. Он застегнул ширинку и ринулся к умывальникам, чтобы Шевелюра не успел придумать, что на это сказать.

Чарли удивился, увидев в толпе несколько знакомых. Не успевал он отойти от одного, как сталкивался с другим.

Сначала – с инспектором Риверой. Тот наврал:

– Пришлось. Это наше дело. Надо ближе познакомиться с родней.

Затем с Реем. И тот наврал:

– У нас с ней один спортзал был. Я подумал, надо бы отдать последние почести.

Затем с напарником Риверы инспектором Кавуто, который врать не стал:

– Я все равно считаю, что вы извращенец. То же относится и к вашему другу, бывшему легавому.

И с Лили, которая тоже была честна:

– Я хотела посмотреть на дохлую резиновую куклу.

– А кто в лавке остался? – спросил Чарли.

– Закрыта. Горе в семье. Ты же знаешь, это Рей легавых вызвал, да?

После того как Чарли выпустили, им поговорить не удалось.

– Мог бы и догадаться, – ответил Чарли.

– Он сказал, что видел, как ты заходишь в дом к дохлой кукле, а потом ты взял и исчез. Он считает, что ты ниндзя. Это ведь тоже в комплект штуки входит? – Она попрыгала бровями, как Брюзга Маркс-заговорщик[54], но желаемого воздействия не произвела – брови у нее были тонкими ниточками, и к тому же рисовали их фуксиновым карандашом.

– Ага, как бы входит в комплект штуки. Но Рей же ничего про эту штуку не подозревает, правда?

– Нет, я тебя прикрыла. Только он все равно думает, что ты серийный убийца.

– А я думал, это он серийный убийца.

Лили содрогнулась:

– Господи, ребята, вам нужно с кем-нибудь трахнуться.

– Это правда, но сейчас я тут должен сделать одну штуку в смысле этой штуки.

– Ты еще не достал эту штуку этой штуки?

– Я ума не приложу, как ее достать. Ее штука еще внутри этой штуки. – Он показал подбородком на гроб.

– Тебе пиздец, – сказала Лили.

– Надо пойти сесть, – произнес Чарли. Он завел Лили в часовню, где уже начиналась служба.

Ник Кавуто, стоявший к Чарли спиной всего в трех шагах у Чарли за спиной, придвинулся к напарнику и спросил:

– А мы не можем застрелить Ашера сейчас, а причину сочинить потом? Я уверен, этот гондон почему-то заслужил.

Чарли не знал, что ему делать – как изъять импланты души, – но был честно уверен: в голову что-нибудь придет. В последнюю минуту у него проявится какая-нибудь сверхъестественная способность. Он думал об этом все похороны. Он думал об этом, когда закрывали гроб, думал, когда процессия двигалась к кладбищу, думал всю церемонию у могилы. Когда скорбящие стали расходиться и гроб спустили в яму, Чарли уже начал терять надежду, а когда могильщики принялись сгребать землю маленьким бульдозером, совсем отчаялся заполучить хоть какую-нибудь мысль.

Можно ограбить могилу, но ведь это же не мысль? Даже со всем своим опытом торговли смертью Чарли не решится проникнуть на кладбище, всю ночь выкапывать гроб из могилы, а потом среза́ть импланты с женского трупа. Это же не с каминной полки вазу умыкнуть, правда? Ну что стоило душе Мэдисон Маккёрни поселиться в вазе на каминной полке?

– Значит, не достали штуку, а? – раздался голос у него за спиной.

Чарли обернулся. В каком-то шаге от него стоял инспектор Ривера. После церемонии Чарли его даже не видел.

– Какую штуку?

– Вот именно, какую? – переспросил Ривера. – Вы же отдаете себе отчет, я надеюсь, что ее не хоронили с этими брильянтами.

– Жалко было бы, – ответил Чарли.

– Они достались по наследству сестрам, – пояснил Ривера. – Знаете, Чарли, большинство людей не дожидаются, пока гроб закроют.

– Правда? – удивился Чарли. – Мне просто было любопытно. Хотел посмотреть, чем они это делают – на самом деле лопатами или как. А вы?

– Я? Мне хотелось посмотреть на вас. Вы уже оправились после этой вашей свистопляски с ливнестоками?

– А, это… Пришлось немножко подрегулировать – медикаментозное лечение. – Эту фразу Чарли перенял у Джейн. Та вообще ни от чего не лечилась, но откоряка явно ей помогала.

– Ну так не спускайте глаз, Чарли. А я не буду спускать с вас. Адиос. – И Ривера зашагал прочь.

– Адиос, инспектор, – ответил Чарли ему в спину. – Кстати, хороший костюмчик.

– Спасибо. Купил у вас в лавке, – не оборачиваясь, ответил Ривера.

“И когда это он был у меня в лавке?” – подумал Чарли.

Следующие две недели у Чарли было такое ощущение, точно кто-то подкрутил напряжение его нервной системы далеко за максимально допустимый вольтаж и он весь вибрирует от тревоги. Он думал, не позвонить ли Мятнику Свежу, предупредить, что ему не удалось изъять сосуд Мэдисон Маккёрни, но если сточные гарпии от такого и не восстают, их наверняка выманит на поверхность звонок одного Торговца Смертью другому. Вместо этого он перестал выпускать из дому Софи и велел ей не отходить от адских псов ни на миг. Вообще-то он запер их у дочери в комнате, иначе они только и делали, что таскали его к ежедневнику, где новых имен не появлялось. Лишь просроченная Мэдисон Маккёрни и еще две женщины – Эстер Джонсон и Ирэна Посокованович; все они оказались в блокноте в один день, но у последних двух срок хранения еще не истек. Или как он там называется.

Поэтому Чарли возобновил свои прогулки, по ходу прислушиваясь к ливнестокам и канализационным люкам. Однако тьма, судя по всему, не нагличала.

Чарли ощущал себя голым, когда ходил по улицам без трости со шпагой, которая осталась у Риверы, и решил чем-нибудь ее заменить, а мимоходом обнаружил в городе еще двух Торговцев Смертью. Первого он нашел на Миссии в магазине подержанных книг “В шкаф их, Дэнно”[55]. Ну, точнее, это был уже не книжный магазин – там еще осталась пара книжных шкафов, а остальное пространство захватил беспредел безделушек, от водопроводных кранов до футбольных шлемов. Чарли очень хорошо понимал, как такое произошло. Начинаешь с книжной лавки, потом невинная сделка – комплект подпорок для книг в обмен на первое, скажем, издание, затем еще и еще – хватаешь целый ящик на дворовой распродаже, чтобы выудить оттуда что-нибудь одно, и скоро у тебя уже целый отдел разрозненных костылей и устаревших радиоламп, и ты ни за что на свете не способен припомнить, как тебе достался медвежий капкан, однако вот же он, рядом с лаймово-зеленой балетной пачкой и помпой для пениса “Армадрилло”: подержанного уже не удержать. В глубине лавки, у стойки, располагался книжный шкаф, и все до единого тома в нем пульсировали тусклым красным светом.

Чарли споткнулся о плевательницу и уцепился за вешалку из лосиных рогов.

– Не ушиблись? – спросил владелец, подняв голову от книги. На вид ему было лет шестьдесят, вся кожа в пигментных пятнах от солнца – только теперь он вряд ли бывал на солнце, ибо стал несколько мучнистого оттенка. Длинные и редкие седые волосы, на носу огромные бифокалки, отчего он напоминал образованную черепаху.

– Нет, все в порядке, – ответил Чарли, стараясь отлипнуть взглядом от шкафа с сосудами.

– Знамо дело, тут тесновато, – сказал черепах. – Все собираюсь расчистить, но, с другой стороны, расчистить я собираюсь уже тридцать лет, и пока не удалось.

– Да нормально, мне нравится у вас в лавке, – сказал Чарли. – Отличный ассортимент.

Хозяин посмотрел на дорогие костюм и ботинки Чарли и сощурился. Ясно было, что он способен оценить стоимость вещей и принимает Чарли за богатого коллекционера или охотника за антиквариатом.

– Что-нибудь особенное ищете? – спросил он.

– Трость со шпагой, – ответил Чарли. – Не обязательно антикварную. – Ему хотелось угостить кофе этого старика и поделиться историями о сосудах души, о стычках с Преисподниками, о жизни Торговца Смертью. Потому что старик – душа родственная, а если судить по его коллекции, при том что все сосуды у него – книги, занимался он этим дольше Мятника Свежа.

Черепах покачал головой:

– Уже много лет таких не видел. Если оставите карточку, я раскину щупальца.

– Спасибо, – ответил Чарли. – Я лучше сам поищу. Так приятнее. – Он попятился было по проходу к двери, но понял, что не может уйти, не сказав чего-то, не получив каких-то сведений. – Ну а как вообще дела в этом районе?

– Пожалуй, лучше, чем раньше, – ответил хозяин. – Банды поугомонились, эта часть Миссии стала таким модным кварталом, художники-выпендрежники. Для бизнеса хорошо. А вы из города?

– Родился и вырос, – ответил Чарли. – Просто редко сюда выбираюсь. Так у вас тут на улицах никаких пакостей последние недели не было?

Теперь черепах внимательно посмотрел на Чарли – и даже снял гигантские очки.

– Да нет, если не считать басовых колонок на колесах – все тихо, как мышь. Вас как зовут?

– Чарли. Чарли Ашер. Я живу рядом с Северным пляжем и Китайским кварталом.

– Я Энтон, Чарли. Энтон Дюбуа. Приятно познакомиться.

– Взаимно, – сказал Чарли. – Мне пора.

– Чарли. Рядом с улицей Филлмор есть ломбард. По-моему, на углу Фултон и Филлмор. У хозяйки много холодного оружия. Может, и трость вам отыщется.

– Спасибо, – ответил Чарли. – Вы давайте осторожней, Энтон. Ладно?

– Я всегда осторожен, – ответил Энтон Дюбуа и снова погрузился в книгу.

Чарли вышел из лавки в еще большей тревоге, но уже не такой одинокий, как пять минут назад. На следующий день он нашел новенькую трость со шпагой в – ломбарде на Филлмор – а также ящик кухонных ножей и прочей утвари, весь пульсировавший красным светом. Хозяйка ломбарда была моложе Энтона Дюбуа – лет, наверное, под сорок – и в плечевой кобуре явно держала револьвер 38-го калибра. Что шокировало Чарли гораздо меньше, нежели тот факт, что она – женщина. Он-то представлял всех Торговцев Смертью мужчинами, хотя, само собой, никаких причин так считать у него не было. В джинсах и простой рубашке из шамбре, но при этом вся увешана плохо сочетающимися побрякушками, что, как догадался Чарли, при таком бизнесе оправданная слабость: сам он так же извинял себе дорогие костюмы. Женщина была ничего, в духе дамочек из полиции, славно улыбалась, и Чарли подумал было, не пригласить ли ее на свидание, – но тут услышал у себя в голове ощутимый чпок: то лопнул пузырь его разрушительной глупости. Ага, ужин, кино и выход Сил Тьмы. Великолепное первое свидание. Все правы, ему действительно с кем-то надо трахнуться.

За трость он расплатился наличными, не торгуясь, и вышел из ломбарда, даже не поговорив с хозяйкой, но у дверей взял карточку со стойки. Владелицу звали Кэрри Лэнг. Чарли ее не предупредил, не сказал, чтобы опасалась тех, кто может явиться из-под низа, – понимая, что любая лишняя секунда в ломбарде, вероятно, приумножает опасность для них всех.

– Осторожнее, Кэрри, – прошептал он себе под нос, уходя.

В тот вечер он решил все же как-то сбросить напряжение своей жизни. Или, по крайней мере, это решили за него, когда Джейн и ее подруга Кассандра появились в квартире и предложили посидеть с Софи.

– Иди бабу себе поищи, – сказала Джейн. – Ребенок на мне.

– Так не работает, – сказал Чарли. – Меня весь день не было, я еще с дочерью качественно не пообщался.

Джейн и Кассандра – симпатичная рыжая атлетка за тридцать, которую Чарли непременно пригласил бы на свидание, не живи она с его сестрой, – выпихнули его за дверь, захлопнули эту дверь у него перед носом и заперли.

– И не возвращайся, пока не найдешь, – крикнула ему Джейн через фрамугу.

– У тебя так получается? – крикнул в ответ Чарли. – Просто ходишь и ищешь, чтобы кто-нибудь тебя оприходовал, как в “охоте на мусор”?

– Вот тебе пятьсот долларов. С ними у кого угодно – получится. – Через фрамугу вылетел комок купюр, за которым последовали трость, спортивный пиджак и – бумажник.

– Это же мои деньги, правда? – крикнул Чарли.

– Ну а кому трахаться нужно? – прокричала в ответ Джейн. – Иди. И не возвращайся, пока не спляшешь танец зверя о двух спинах.

– Но я могу и соврать.

– Нет, не можешь, – ответила Кэсси. Голос у нее был очень милый – так и хотелось, чтобы она рассказала сказку на ночь. – У тебя в глазах по-прежнему будет читаться отчаяние. Я в хорошем смысле, Чарли.

– Ну конечно, а как еще я мог это понять?

– Пока, папуля, – сказала Софи из-за двери. – Хорошенько отдохни.

– Джейн!

– Успокойся, она только что пришла. Иди.

И так Чарли, вышвырнутый из собственного дома собственной сестрой, попрощался с дочерью, которую обожал, и отправился на поиски совершенно посторонней бабы, чтобы с нею совокупиться.

– Просто массаж, – сказал Чарли.

– Окей-ла, – ответила девушка, расставляя на полке лосьоны и масла. Азиатка, но Чарли не мог определить, из какой Азии – может, из Таиланда. Миниатюрная, черные волосы спускались ниже талии. На девушке было красное кимоно с хризантемами. В глаза Чарли она ни разу не посмотрела.

– Правда, у меня просто напряжение. Мне нужен только совершенно этичный и гигиеничный массаж – как написано у вас на вывеске. – Чарли стоял в углу узкого загона, совершенно одетый; слева располагался массажный стол, справа – массажистка и ее полка с маслами.

– Окей-ла, – сказала девушка.

Чарли пялился на нее, не вполне понимая, что ему делать дальше.

– Одежда снимай-ла, – сказала девушка. На массажный стол она постелила чистое белое полотенце, кивнула Чарли и отвернулась. – Окей-ла?

– Окей-ла, – ответил Чарли. Раз уж он здесь, через все это надо пройти. Женщине при входе он заплатил пятьдесят долларов за массаж, после чего та заставила его прочесть расписку, где говорилось, что ему тут делают только массаж, а чаевые поощряются, но никак не гарантируют ему никаких иных услуг, кроме массажа, а если он рассчитывает получить не только массаж, он будет весьма разочарованным Белым Бесом. Женщина заставила его проставить инициалы на всех шести экземплярах, отпечатанных на разных языках, после чего подмигнула – долго и медленно, подчеркнув это действие очень длинными накладными ресницами и сопроводив международно узнаваемым жестом, озна-чающим минет: округлив рот и ритмично потыкав изнутри языком себе в щеку.

– Цбеток Ротоса сдерает бас очень часрибый, мистер Мейси.

Чарли подписался именем Рея – не столько в отместку за то, что Рей вызвал полицию, сколько в надежде, что здешняя администрация узнает фамилию Рея и даст скидку.

Трусы Чарли снимать не стал, так и залез на стол, одна-ко Цветок Лотоса стянула их сама – умело, как фокусник извлекает из рукава шарфик. Попу ему она укутала полотенцем, а потом сбросила кимоно. Чарли увидел, как оно падает на пол, и оглянулся через плечо: крохотная полуголая девушка втирала масло себе в ладони для разогрева. Чарли быстро отвернулся и несколько раз стукнулся лбом о стол; эрекция под ним рвалась на свободу.

– Меня сюда сестра заставила прийти, – сказал он. – Сам я не хотел.

– Окей-ла, – ответила девушка.

Она принялась втирать масло ему в плечи. Пахло миндалем и сандалом. Еще в масло наверняка подмешали ментол, или лаванду, или еще что, потому что оно кусало Чарли за кожу. До чего бы девушка ни дотрагивалась, болело все. Так, будто вчера он копал канаву до Эквадора или тянул баржу через Залив. Массажистка словно пользовалась какими-то особыми сенсорами – она отыскивала точки, где Чарли носил свою боль, касалась ее, высвобождала ее. Он постанывал – очень тихо.

– Очень тугой-ла, – сказала она, пальцами разрабатывая ему позвоночник.

– Я уже две недели не высыпаюсь, – ответил он.

– Так приятно-ла. – Девушка дотянулась до его ребер с одной стороны, и в спину Чарли уперлись ее маленькие груди. Он на секунду перестал дышать, и девушка хихикнула. – Очень тугой-ла, – повторила она.

– У меня это на работе происходит. Ну, не совсем на работе, но я боюсь, что совершил такое, отчего все мои знакомые и близкие будут в опасности, а я не могу заставить себя сделать то, что надо сделать, и все исправить. Люди могут умереть.

– Так приятно-ла, – ответила Цветок Лотоса, разминая ему бицепсы.

– Вы не говорите по-английски, да?

– О. Немного-ла. Нет беда-ла. Хочешь счастливый конец-ла?

Чарли улыбнулся:

– А вы можете просто и дальше меня растирать?

– Нет счастливый конец-ла? Окей-ла. Двадцать доллар-ла, пятнадцать минут-ла.

Чарли заплатил ей, после чего с ней разговаривал, а она растирала ему спину, потом он опять ей заплатил и рассказал обо всем, чем не мог поделиться с другими, – обо всех своих треволнениях и страхах, обо всех сожалениях. О том, что ему не хватает Рейчел, однако иногда он забывает, как она выглядела, и бежит среди ночи к комоду смотреть на ее фотографию. Он заплатил Цветку Лотоса за два часа вперед и задремал, а ее руки ласкали ему кожу, и снились ему Рейчел и секс, а когда Чарли проснулся, Цветок Лотоса массировала ему виски, а в уши ему стекали его собственные слезы. Девушке он сказал, что это, наверное, от ментола в масле, хотя на самом деле это в нем вздымалось одинокое – как боль в спине, о которой он и не подозревал, пока девушка ее не коснулась.

Она обработала ему грудь, дотянулась до головы; груди ее терлись об его лицо, пока она работала, и когда под полотенцем у Чарли снова образовался стояк, девушка спросила:

– Сейчас счастливый конец-ла?

– Не, – ответил Чарли. – Счастливые концы – это в Голливуде. – Он поймал ее запястья, сел, поцеловал ей руки и поблагодарил. На чай дал сто долларов. Она улыбнулась, надела кимоно и вышла из загончика.

Чарли оделся и покинул “Восточное Массажное Бюро Счастливый Конец Хорошо Веди Время”. Тысячи раз проходил он мимо, и всегда ему было любопытно, что располагается за красной дверью и окнами, заклеенными коричневой бумагой. Теперь он знал: там жалкая лужица одинокой фрустрации по имени – Чарли Ашер, для которой никакого счастливого конца не предвидится.

Он дошел до Бродвея и направился в гору, на Северный пляж. До дома оставалось всего несколько перекрестков, когда за спиной Чарли что-то ощутил. Он обернулся – но лишь мужик в паре кварталов от него покупал у автомата газету. Чарли прошел еще полквартала, впереди завиднелась оживленная улица: бродили туристы, ждали, когда освободятся столики в итальянских ресторанах, зазывалы старались заманить их в стрип-клубы, из бара в бар скакали моряки, у книжного – магазина “-Городские огни”[56] курили хипстеры, на вид такие четкие и литературные, – они ждали следующего поэтического слэма в баре через дорогу.

– Эй, солдатик, – раздалось рядом. Голос женский, мягкий и сексуальный. Чарли обернулся и заглянул в переулок. В тени различалась женщина – она подпирала стену. В переливчатом трико или чем-то вроде: ртутный фонарь на другом конце переулка очерчивал серебристые контуры ее фигуры. На загривке у Чарли волосы встали дыбом, но и напряжение в паху он тоже ощутил. Это его район, здесь уличные шлюхи подзывают его с двенадцати лет, но сегодня он впервые остановился, а не просто помахал и улыбнулся.

– Эй, – сказал Чарли. У него кружилась голова, будто он напился или удолбался, – наверное, от долгого массажа все токсины вырвались на волю. Чтобы не грохнуться, пришлось опереться на трость.

Женщина сделала шаг, и фонарь высветил ее четче, подчеркнув выдающиеся изгибы тела. Чарли понял, что скрежещет зубами, и у него задергалась левая коленка. Перед ним стояло тело отнюдь не укатанной улицами наркуши, но танцовщицы, а быть может, и богини.

– Иной раз, – произнесла она, змеино протянув это последнее “з”, – грубо поебаться в темном переулке – то, что надо усталому воину.

Чарли огляделся: в квартале впереди гудит балёха, в двух кварталах позади мужик под фонарем читает газету. В переулке в засаде никто не сидит.

– Сколько? – спросил он. Он уже даже не помнил, каково это – секс, но в голову лезло только одно – грубо… уестествить в темном переулке эту… эту богиню. Лица ее Чарли не видел, только очерк скулы, но он был изящен.

– Радость твоего общества, – ответила она.

– Почему это моего? – спросил Чарли. Не сдержался – такова была его бета-природа.

– Подойди – узнаешь, – сказала она. Обхватила руками груди, вновь прислонилась к стене и одним каблуком уперлась в кирпичи. – Иди сюда.

Чарли зашел в переулок, трость поставил у – стены, а сам одной рукой взялся за женское колено, другой за грудь – и притянул к себе, чтобы поцеловать. На ощупь на ней был вроде как бархат, рот – теплый и на вкус паршивый, с душком, как оленина или печенка. Чарли даже не почувствовал, как она расстегнула на нем джинсы, – просто ее сильная рука сразу сомкнулась на его эрекции.

– А-а, Мясо крепкое, – прошипела она.

– Спасибо, я хожу в спортзал.

Она укусила его в шею – больно, – и Чарли сжал ей грудь и ткнулся промежностью ей в руку. Женщина закинула одну ногу ему на поясницу и резко дернула к себе. В мошонку Чарли болезненно вонзилось что-то острое, и он попробовал отстраниться. Женщина прижала его к себе ногой еще крепче. Она была невероятно сильна.

– Новое Мясо, – сказала она. – Не дрыгайся, а то я их вырву.

Чарли почувствовал коготь у себя на яйцах, и дыхание замерло в гортани. Ее лицо было в каком-то дюйме, и он взглядом поискал ее глаза, но узрел лишь обсидиановую тьму, где отражались блики уличных фонарей.

Женщина поднесла свободную руку к его носу, и у Чарли на глазах из кончиков ее пальцев, поблескивая тертым хромом, проросли когти – дюймов до трех. Она их нацелила ему в глаза; Чарли потянулся к трости, но тварь пинком отбросила его оружие, и когти возникли у него перед глазами снова.

– О нет, Мясо. Не сейчас. – Когтем она зацепила его за ноздрю. – Вогнать его тебе в мозг? Так быстрее всего, но мне быстрее не хочется. Я так долго этого ждала.

Она разжала хватку на его мошонке, и Чарли, к своему ужасу, понял, что у него все равно стоит. Тварь принялась поглаживать стояк, придерживая когтем ноздрю, чтобы Чарли не дергался.

– Знаю-знаю – когда ты кончишь, я продену коготок тебе в ухо и дерну. Я так однажды полголовы мужику снесла. Тебе понравится. Тебе повезло – если бы послали Немайн, ты бы уже сдох.

– Шалава, – удалось выдавить Чарли.

Она ласкала его все жестче и жестче, а он проклинал свое тело за такое предательство. Пытался вырваться, только нога, обернутая вокруг, сдавила его так, что стало нечем дышать.

– Нет, сначала кончишь, а потом я тебя убью.

Тварь извлекла коготь у него из ноздри и поднесла к его уху.

– Удовлетвори же меня, Мясо, – произнесла она, однако в тот миг, когда ее коготь проволокся по его вис-ку, Чарли изо всех сил двинул ей под ребра обоими кулаками. – Пиздюк! – заверещала она. Нога ее упала; тварь отбросила Чарли за пенис в сторону, отстранилась и замахнулась когтями, целя в лицо. Чарли попробовал принять удар на локоть, но тут что-то грохнуло, и кусок ее плеча разлетелся кляксой по стене, а саму ее закрутило и отшвырнуло прочь.

Пенис Чарли отпустили, и торговец метнулся подальше. Тварь отпрыгнула от стены, когтистые лапы тянулись к его лицу. Еще один выстрел – и ее вновь отшвырнуло назад. На сей раз ее развернуло к улице, и не успела она изготовиться к прыжку, как еще две пули врезались ей в грудь. Она завизжала. Вопль был такой, будто сразу подожгли тысячу разгневанных воронов.

Еще пять быстрых выстрелов прогнали ее танцевальным шагом назад. Но, отступая, тварь менялась – руки становились шире, плечи сужались. Еще два выстрела; хриплый визг ее даже отдаленно не походил на человеческий. Чарли увидел ворона – тот громадиной взмыл в ночное небо, теряя перья и разбрасывая брызги жидкости, которая, может, и была кровью, вот только черного цвета.

Чарли поднялся на ноги и доковылял до устья переулка, где по-прежнему в позе стрелка стоял инспектор Альфонс Ривера. Он целился в темное небо из 9-миллиметровой “беретты”.

– Я вообще хочу знать, что это за хуйня? – спросил он.

– Вероятно, нет, – ответил Чарли.

– Завяжите пиджак на талии, – посоветовал инспектор.

Чарли опустил голову и увидел, что весь перед джинсов раскромсан, точно бритвой.

– Спасибо, – ответил он.

– Знаете, – произнес Ривера, – всего этого можно было избежать, если б вы согласились на счастливый конец, как все остальные.

17. Помогло?

Наутро Кэсси услышала что-то в коридоре и открыла дверь. Там стоял Чарли – весь в крови, в черной липкой пакости, вонял сандаловым деревом и миндальным маслом; над ухом у него зияла рана, в носу запеклась кровь, перед брюк изодран, а во всех прочих местах налипли черные перышки.

– Ничего себе, Чарли, – произнесла она в некотором удивлении. – Похоже, я тебя недооценивала. Уж если ты решишь слететь с рельсов, так мелочиться не будешь.

– Душ, – ответил Чарли.

– Папуля! – крикнула из своей комнаты Софи. И выскочила ему навстречу, широко раскинув руки, а за ней – два огромных пса и тетушка-лесбиянка в костюме от “Братьев Брукс”. Достигнув середины гостиной, ребенок увидел отца, развернулся и с визгом ужаса унесся прочь.

Джейн затормозила у дивана и вытаращилась на – брата.

– Господи, Чак, чем ты занимался? Трахался с леопардом?

– Что-то вроде, – ответил Чарли. Он проковылял мимо и через свою спальню удалился в ванную.

Джейн взглянула на Кассандру – подруга старалась удержать улыбку, чтобы та не переросла в хохот.

– Сама хотела, чтобы он чаще бывал на людях, – сказала Кэсси.

– Ты ему уже сказала о маме?

– Я бы решила, что это дело семейное, – ответила Кассандра.

– Ну что, пушки – паскудство, я вам так скажу, – произнесла Бабд, последняя из див смерти, что появлялась Сверху. – Да, отсюда они хорошо смотрятся, но вблизи – шумные, обезличенные. Мне подавай боевой топор или палицу.

– Мне нравится палицей, – сказала Маха. Она запустила когти в оторванную голову Мэдисон Маккёрни и шевелила ее ртом, будто куклой-бибабо.

– Сама виновата, – упрекнула Немайн. У нее в лапах был один силиконовый имплант Мэдисон Маккёрни – к нему еще липли ошмотья животных тканей резиновой куклы, и Немайн прижимала его к ранам Бабд, чтоб заживали. Черная плоть регенерировала, а красное сияние импланта гасло. – Мы зря тратим силу. Столько лет ждать новой души – и что в итоге?

Бабд вздохнула:

– Наверно, если вдуматься, дрочить его было немудро.

– Наверно, дрочить его было немудро, – насмешливо проквакала кукла Махи.

– Я так делала на северных полях сражений сколько – десять тысяч раз? – ответила Бабд. – Напоследок обслужить павшего воина – что еще я могла, а? У меня ведь хорошо получается. Чтобы у солдата стоял торчком, когда кишки сквозь пальцы утекают, – для этого нужно мощное касанье.

– У нее и впрямь хорошо получается, – подтвердил Оркус. – Могу поручиться. – Он откинулся на спинку трона и явил им три фута черного бычьего стояка смерти – доказательство своего энтузиазма.

– Не сейчас. Я только что губы накрасила. – Маха когтями вытаращила глаза голове: мертвую куклу впечатлил внушительный агрегат Оркуса.

Все захихикали. Своим кукольным театром Маха развлекала Оркуса и сестер Морриган все утро – например, клала импланты на полку и водила над ними головой:

– Конечно, они настоящие – он же за них по-настоящему заплатил, разве нет?

Головы у них от радости кружились с тех пор, как из могилы резиновой куклы были извлечены сосуды. Эта победа затмевала даже неудачное покушение Бабд на Торговца Смертью. Но свет в имплантах убывал, и настроение у Морриган портилось. Немайн запустила бесполезной сиськой в подволок, имплант взорвался и окатил всю каюту прозрачной мерзостью.

– Церберу под хвост, – рыкнула она. – Захватим Сверху – и я сожру его печенку у него же на глазах.

– Да что это у тебя с печенкой? – сказала Бабд. – Я терпеть не могу печенку.

– Терпение, принцессы, – рявкнул Оркус, взвешивая в когтистой лапе оставшийся имплант. – Мы шли сюда тысячу лет – ради этой битвы. Еще несколько лет, дабы укрепить наши силы, – и победа будет слаще. – Он отобрал голову у Махи и раскусил, будто хрумкую спелую сливу. – Но дрочить его было не обязательно, – прибавил он, забрызгав Бабд кусочками серого вещества.

– Я забронировала нам рейс на Финикс в два, – сказала Джейн. – Там пересаживаемся на местную авиалинию, и к ужину мы в Седоне.

Чарли только вышел из душа, и на нем были одни чистые джинсы. Бежевым полотенцем он вытирал голову, и на махровой ткани оставались красные полосы от кровоточащего черепа. Чарли сел на кровать.

– Стоп, стоп, стоп. Сколько она уже знает?

– Диагноз полгода назад поставили. От толстой кишки уже перекинулось на другие органы.

– И она сообщает нам только теперь.

– Ничего она не сообщала. Позвонил мужик по имени Бадди. Очевидно, они живут вместе. Сказал, что ей не хотелось нас волновать. И расплакался прямо в телефон.

– Мама живет с мужиком? – Чарли пялился на красные полосы, расписавшие полотенце. Он всю ночь не спал – пытался объяснить инспектору Ривере, что произошло в переулке, стараясь ничего при этом не объяснить. У него шла кровь, он избит, вымотан, а мать его умирает. – Это невозможно. Она устроила скандал, когда Рейчел переехала ко мне, а мы еще не поженились.

– Отлично, вечером можешь наорать на нее за то, что она такая лицемерка.

– Джейн, я не могу поехать. У меня лавка. И Софи – она еще слишком маленькая.

– Я позвонила Рею и Лили, лавка у нас прикрыта. До утра за Софи присмотрит Кассандра, а дамы из коммунистического блока посидят с ней, когда Кэсси будет на работе.

– Кэсси с тобой не едет?

– Чарли, мама до сих пор считает меня своим сорванцом.

– А, ну да, извини. – Чарли вздохнул. Он ностальгировал по тем временам, когда паршивой овцой в семье была Джейн, а нормальным – он. – Попробуешь с ней помириться?

– Не знаю. Вообще-то нет у меня плана. Мне даже не известно, в сознании она или нет. Я, с тех пор как услышала, на автопилоте. Ждала тебя, чтобы расклеиться.

Чарли встал, подошел к сестре и обнял ее.

– У тебя здорово получилось. Я вернулся, теперь я всем займусь. Что тебе нужно?

Она тоже его обняла, затем со слезами на глазах оттолкнула.

– Мне нужно съездить домой и собраться. Вернусь за тобой к двенадцати на такси.

– Я буду готов. – Чарли покачал головой. – Поверить не могу, что мама живет с мужиком.

– С мужиком по имени Бадди, – уточнила Джейн.

– Шлюха, – сказал Чарли.

Джейн рассмеялась – Чарли в тот миг только этого было и надо.

Когда Чарли и Джейн приехали в Седону, Лоис Ашер спала. В дом их впустил пузатый и очень загорелый мужик в бермудах и рубашке сафари – Бадди. Они втроем уселись в кухне за стол, и мужик признался им в любви к их матери, поведал о своей жизни – до пенсии работал авиамехаником в Иллинойсе, – затем принялся излагать, что они делали, когда Лоис поставили диагноз. Три курса химиотерапии, после чего, ослабев и потеряв волосы, Лоис сдалась. Чарли и Джейн переглянулись – обоим было стыдно, что их не оказалось рядом, когда требовалась помощь.

– Она не хотела вас беспокоить, – сказал Бадди. – Вела себя так, будто может умирать в свободное время, как бы между визитами в парикмахерскую.

Чарли внутренне встрепенулся. О таком он и сам думал несколько раз – когда изымал сосуды и видел людей, которые упорно отрицали все, что с ними творилось, и по-прежнему покупали календари на пять лет.

– Женщины – ну что с ними поделаешь? – И Бадди подмигнул Джейн.

На Чарли вдруг накатила огромная волна нежности к этому загорелому лысому дядьке, материному сожителю.

– Спасибо вам, что были с ней, Бадди.

– Ага, – кивнула Джейн. Казалось, она по-прежнему несколько ошеломлена.

– Ну, я тут всю дорогу и еще чуть дальше, если буду нужен.

– Спасибо, – повторил Чарли. – Вы будете. – Так и – выйдет, поскольку Чарли сразу же стало очевидно: сам Бадди протянет ровно столько, сколько будет нужен.

– Бадди, – раздался за спиной Чарли мягкий женский голос. Чарли повернулся – там стояла крупная женщина лет тридцати, в больничной робе, еще одна работница хосписа, еще одна поразительная труженица, – таких женщин Чарли видел в домах умирающих. Женщины эти помогали переправить страдальцев на тот свет со всеми мыслимыми удобствами, достоинством и даже радостью. Благосклонные валькирии, повитухи последней вспышки, – и, видя, как они работают, Чарли убеждался: они этой работой не брезгуют, не черствеют от нее, а тянутся душою к каждому пациенту, к каждой – семье. Они есть. Он видел, как они скорбят с сотнями разных семейств, по ним катком проезжают такие чувства, которые большинство переживает всего несколько раз в жизни. За много лет подобных наблюдений Чарли все больше проникался почтением к своей работе Торговца Смертью. Может, он сам ею проклят, но в конечном итоге дело не в нем – дело в службе, в ее трансцендентности. Его научили этому люди из хосписов.

На бирке значилось ее имя – АНГЕЛИКА. Чарли улыбнулся.

– Бадди, – сказала женщина. – Она проснулась и спрашивает тебя.

Чарли встал.

– Ангелика, меня зовут Чарли. Сын Лоис. Это моя сестра Джейн.

– Ой, она все время о вас говорит.

– Правда? – Джейн даже удивилась.

– О да. Рассказывает, что вы были большим сорванцом, – ответила Ангелика. – А вы… – Она повернулась к Чарли. – Вы раньше были хорошим, а потом с вами что-то случилось.

– Я научился говорить, – сказал Чарли.

– И тогда он перестал мне нравиться, – не удержалась Джейн.

Лоис Ашер полулежала в гнезде подушек, на ней был идеально уложенный седой парик, закрученный сзади узлом так же, как она обычно убирала свои волосы, серебряное ожерелье с цветами кабачков и такие же серьги; бледно-лиловая ночная сорочка выгодно смотрелась в общем юго-западном декоре комнаты – Лоис будто бы стремилась раствориться в окружающей среде. И ей это удавалось, вот только место, которое она себе выкроила у мира, было несколько больше того, что она сейчас занимала. Между париком и черепом оставался зазор, ночнушка скорее походила на пустую оболочку, а кольца болтались на пальцах как браслеты. Чарли стало ясно, что мать вовсе не спала, когда они приехали, а Бадди отправила к ним, чтобы Ангелика успела ее переодеть ко встрече с детьми.

Ожерелье с цветками кабачка светилось тускло-красным, и в груди у Чарли разбух печальный вздох. Он обнял мать, под ладонями ощутил кости ее спины и лопатки, нежные и хрупкие, как у птицы. Едва увидев мать, Джейн попыталась сдержать всхлип, но удалось ей только издать какой-то болезненный фырчок. Она упала на колени у материной кровати.

Чарли понимал, что, вероятно, глупее вопроса умирающему задать нельзя, однако спросил:

– Ну как ты, мам?

Она похлопала его по руке.

– Не повредил бы “старомодный”. Мне Бадди ничего не дает выпить, потому что во мне алкоголь не держится. Вы познакомились с Бадди?

– Похоже, он приятный человек, – ответила Джейн.

– Очень. Хорошо ко мне относится. Мы просто друзья, вы же понимаете.

Чарли перевел взгляд на Джейн, та подняла брови.

– Все в порядке, мы знаем, что вы живете вместе, – сказал Чарли.

– Живем вместе? Мы? Ты за кого меня принимаешь?

– Все нормально, мам.

Мать отмахнулась от этой мысли, как от мухи.

– А как эта твоя евреечка, Чарли?

– Софи? Она отлично.

– Нет, не то.

– Что не то?

– Не Софи, какое-то другое имя. Хорошенькая такая – ты ее вообще-то недостоин.

– Ты имеешь в виду Рейчел, мам. Она умерла пять лет назад, помнишь?

– Ну, она тут ни при чем, правда же? Ты был такой милый в детстве, а потом даже не знаю, что с тобой произошло. Ты помнишь?

– Да, мам. Я был милый.

Лоис посмотрела на дочь.

– А ты, Джейн, ты нашла себе приличного человека? Мне страшно подумать, что ты до сих пор одна.

– Мой Единственный еще не появился, – ответила Джейн, мотнув Чарли головой – дескать, “валим на экстренное совещание”, – этот жест она оттачивала при матери с восьми лет.

– Мам, мы с Джейн сейчас вернемся. Можно позвонить Софи, ты с ней поговоришь, хочешь?

– Софи – это кто? – спросила Лоис.

– Твоя внучка, мам. Помнишь – красивая малютка Софи?

– Не глупи, Чарлз, я еще не такая старуха, чтобы стать бабушкой.

В коридоре Джейн порылась в сумочке и нащупала пачку сигарет, но не сумела решить, надо закуривать или нет.

– Святый свинговый боже в горошек, что все это за поеботина?

– Ее накачали морфием, Джейн. Ты почувствовала, там острый запах такой? Это ее потовые железы стараются вывести из организма токсины, которые обычно фильтруются почками и печенью. Органы у нее уже – отказывают, а это значит, что много ядов поступает в мозг.

– Откуда ты знаешь?

– Читал. И послушай, она в реальности никогда толком и не жила, сама же знаешь. Лавку она терпеть не могла, папину работу ненавидела, хоть та ее и кормила. Она не переваривала его мании все собирать, хотя сама была той еще коллекционершей. И вся эта – белиберда, мол, Бадди тут не живет, – она всего-навсего пытается примирить ту, кем всегда себя считала, с той, кто на самом деле.

– Мне поэтому до сих пор хочется заехать ей в морду? – спросила Джейн. – Это неправильно, да?

– Ну, мне кажется…

– Я кошмарная скотина. Мать умирает от рака, а я по-прежнему хочу дать ей в морду.

Чарли обнял ее за плечи и повел к выходу из дома, чтобы она покурила на крыльце.

– Не суди себя так жестко, – сказал он. – Ты делаешь то же самое – стараешься примирить всех тех мам, которыми была наша. Ту, которой тебе хотелось, ту, которая была с тобой, когда ты в ней нуждалась, и ту, которая тебя не понимала. Большинство из нас не живет с единой, совокупной личностью, видимой остальному миру, мы – целый букет личностей. Когда человек умирает, все они собираются в одну душу – в суть того, кто мы есть, и плевать на разные личины, которые мы всю жизнь носим. А ты просто ненавидишь те личности, что ненавидела всегда, и любишь те, которые всегда любила. Неудивительно, что у тебя в голове бардак.

Джейн остановилась и отступила от него на шаг:

– А почему тогда у тебя в голове бардака нет?

– Поди знай. Может, из-за того, что я пережил с Рейчел.

– Так ты думаешь, когда кто-то скоропостижно умирает, случается примирение личностей?

– Этого я не знаю. По-моему, тут вряд ли сознательный процесс. Может, сознательный он больше для те-бя, чем для мамы, – понимаешь? Тебе кажется, ты должна что-то исправить, пока она еще жива, и это очень раздражает.

– А что бывает, если в ней всё целиком перед смертью не соберется? А если не соберется во мне?

– Думаю, тогда выпадает еще один шанс.

– Честно? Вроде реинкарнации? А как же Иисус и прочее?

– Мне кажется, там много чего в книгу не попало. Ни в какую книгу.

– Откуда в тебе все это? У меня никогда не создавалось впечатления, что ты уж очень духовен. Ты со мной даже на йогу ходить не захотел.

– Я не хожу с тобой на йогу, потому что деревянный, а не бездуховный.

Они дошли до двери, и, когда Чарли ее открыл, раздался “чвак”, словно это дверца холодильника. Выйдя на крыльцо, Чарли понял, в чем дело, – их окатило волной стодесятиградусной жары.

– Боже, ты что, дверь в преисподнюю случайно открыл? – спросила Джейн. – Мне курить – необязательно. Заходим, заходим, заходим. – Она втолкнула – Чарли внутрь и закрыла дверь. – Это гнусно. Почему люди – живут в таком климате?

– Я не понял, – сказал Чарли. – Так ты опять куришь или нет?

– На самом деле – нет, – ответила Джейн. – Только по одной, когда стресс. Это как Смерти нос показывать. Тебе так никогда не бывало?

– Сплошь и рядом, – сказал Чарли.

Вечером Джейн и Чарли отправили сиделку домой, а сами поделили ночь на дежурства – по четыре часа у постели Лоис. Чарли давал матери лекарства, отирал ей рот, кормил тем, что она способна была принять, – теперь уже главным образом глоток воды или яблочного сока – и слушал ее жалобы: она растеряла и привлекательность, и вещи, до рождения Чарли была красоткой, любую вечеринку собой украшала, ей поклонялись – такое нравилось ей больше, нежели работа – матери и жены, а также все прочие личины, – которые носила она всю жизнь. Порой Лоис обращала внимание и на сына…

– Я тебя маленьким любила. Брала тебя в кафе на Северном пляже, и все над тобой просто курлыкали. Ты был такой милый. Красивый. Мы оба красивыми были.

– Да понятно.

– Помнишь, как мы выкинули все хлопья из коробок, чтобы ты подарок вытащил? Кажется, маленькая такая подводная лодка? Помнишь?

– Помню, мам.

– Тогда мы дружили.

– Дружили.

После этого Чарли брал ее за руку, и она вволю вспоминала те времена, когда им якобы здорово было вместе. Однако уже давно не подправить факты, не поменять впечатления.

Когда она выдохлась и уснула, он устроился в кресле у ее изголовья и стал читать с фонариком. Глубокая ночь, в руках детектив – и тут дверь открылась и в комнату на цыпочках вступил щуплый человечек лет пятидесяти, остановился у двери и стал озираться. Кеды, черные джинсы и черная футболка с длинными рукавами – если бы не огромные очки в металлической оправе, торчавшие из прорезей в черной шапочке, ему бы в руки гранату и десантный нож – и вылитый коммандо.

– Вы только потише, – сказал Чарли. – Она спит.

Человечек подскочил фута на два и пригнулся, едва приземлившись. Засопел он шумно, и Чарли испугался, что визитер окочурится, если тотчас не выдохнет.

– Все в порядке. Он в верхнем ящике вон того трюмо – ожерелье с кабачковыми цветами. Забирайте.

Человечек шмыгнул за приоткрытую дверь, потом выглянул.

– Вы меня видите?

– Да. – Чарли отложил книгу, встал с кресла и подошел к трюмо.

– Ой, это очень плохо. Это очень, очень плохо.

– Не настолько, – сказал Чарли.

Человечек неистово замотал головой:

– Нет, очень плохо. Отвернитесь. Посмотрите вон туда. Меня тут нет. Меня тут нет. Вы не видите меня.

– Вот оно, – сказал Чарли, вытащил серебряное ожерелье из бархатной шкатулки и протянул гостю.

– Что?

– То, что вы ищете.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я занимаюсь тем же. Я Торговец Смертью.

– Кто?

Тут Чарли вспомнил, что́ Мятник Свеж ему говорил: это он придумал такое обозначение, поэтому про него знают, возможно, лишь Торговцы Смертью в Сан-Франциско.

– Я собираю сосуды души.

– Нет, неправда. Вам не видно. Вам не видно. Спать. Спать. – Человечек взмахивал руками, будто задергивал перед собою полог Майи – или сметал паутину.

– Вы же не дроидов ищете, – ухмыльнулся Чарли.

– Кого?

– Вы не джедай, бестолочь. Забирайте ожерелье.

– Не понимаю.

– Пойдемте со мной, – сказал Чарли. – Все равно моей сестре пора с ней сидеть. – Он вывел человечка из материной комнаты в гостиную. Они остановились у окна: солнце уже всходило и отбрасывало тени сломанных зубов от красных скал вокруг. – Как вас зовут?

– Верн. Верн Гловер.

– Меня Чарли. Приятно познакомиться. Сколько ей осталось, Верн?

– В каком смысле?

– По вашему ежедневнику? Сколько дней оставалось?

– А вы откуда про это знаете?

– Я же вам сказал. Я занимаюсь тем же, что и вы. Я вас вижу. Я вижу, как это ожерелье светится красным. Я знаю, кто вы.

– Но этого не может быть. В “Большущей-пребольшущей книге” сказано, что если мы с вами поговорим, восстанут Силы Тьмы.

– Видите порез у меня над ухом, Верн?

Тот кивнул.

– Силы Тьмы. Ну их нахер. Нахер Силы Тьмы, Верн. Сколько осталось моей матери?

– Это ваша мать? Простите, Чарли. У нее еще два дня.

– Понятно, – кивнул Чарли. – Тогда можно сходить за пончиком.

– Простите?

– За пончиком! Пончиком! Любите пончики, нет?

– Да, но зачем?

– Потому что от этого зависит дальнейшее существование рода человеческого в нам известном виде.

– Правда? – Глаза Верна распахнулись.

– Нет, не вполне. Я просто хочу вашей смерти. – Чарли обхватил Верна рукой за плечи. – Но все равно пойдемте. Я только разбужу сестру.

С мобильного Чарли позвонил домой узнать, как там Софи. Убедившись, что с ней все в порядке, он вернулся в кабинку “Лопай-Пончика”, где его дожидались Верн и сладкий хворост. Верн уже снял свой спецназовский чулок, под ним оказалась копна седых волос. Очки, похожие на летные, придавали ему вид сбрендившего ученого, но загорелого и жилистого.

– Так она классная была?

– Верн, вы не поверите. Говорю вам, тело богини. И все в таких тоненьких перышках, мягких как пух. – Чарли нутром чуял другого бета-самца так же, как узнавал коллегу по торговле смертью, поэтому чуть на голову не становился, рассказывая о своем приключении с сексуальной сточной гарпией: он знал, что аудитория у него благодарная.

– Но она все равно собиралась проткнуть вам когтем мозг, да?

– Да, это она обещала, но, знаете, мне кажется, между нами все равно пробежала какая-то искра.

– А это не потому, что у нее в когтях был ваш крантик? От такого у многих мозги туманятся.

– Ну да, и это тоже, но все равно волей-неволей подумаешь: из всех Торговцев Смертью на планете она предпочла одарить летальной дрочкой меня. Она, кажется, на мне залипла.

– Ну, вы же из Города Двух Мостов, – произнес Верн, смахивая с уголка рта крошку кленовой глазури. – Там это все и должно произойти.

– Где что все должно произойти? – Чарли очень нравилось изображать старшего по званию Торговца Смертью, делиться мудростью с Верном, которого – завербовали изымать сосуды всего полгода назад. А теперь он не – понял.

– В “Большущей-пребольшущей книге Смерти” – там же написано четко: нам нельзя разговаривать о том, чем мы занимаемся, или пытаться друг друга искать, не то Силы Тьмы восстанут в Городе Двух Мостов и начнется ужасная битва, а Преисподняя подымется наверх и захватит всю землю, которую мы потеряем. У вас же в Сан-Франциско два моста?

Чарли постарался скрыть удивление. Очевидно, у Вер-на не та версия “Большущей-пребольшущей книги”, что у них в Сан-Франциско.

– Ну да, главных два. Простите, давно книгу не открывал. А напомните мне, что такого достопримечательного в Городе Двух Мостов?

Верн оделил Чарли взглядом “ну-вы-даете”.

– Того, что к власти там придет новый Люминатус, Великая Смерть.

– А, конечно же, разумеется, Люминатус. – Чарли шлепнул себя по лбу. Он понятия не имел, о чем это Верн толкует.

– Как вы думаете, мы им больше не понадобимся после того, как Великая Смерть придет к власти? – спросил Верн. – В смысле, увольнения начнутся? Потому что в “Большущей-пребольшущей книге” сказано в том смысле, что приход Люминатуса – это неплохо само по себе, но я, как за эту работенку взялся, деньги тоннами гребу.

“Ага, самая главная наша проблема – увольнения”, – подумал Чарли.

– Думаю, все с нами будет хорошо. Там же говорится, что это грязная работа, но кто-то должен ее делать.

– Ну да, ну да, ну да. Так этот легавый, что застрелил божественную лярву, – он ничего не стал делать?

– Почему ничего? Сначала сунул меня в патрульную машину и попробовал расколоть – выспрашивал, что было до того, как он появился, и что происходило те несколько лет, что он за мной следил.

– И вы ему сказали?

– Я сказал, что это для меня такая же загадка, как и для него.

– И он поверил?

– Не-а. Не поверил. Но поверил, когда я ему сказал, что если расскажу, все станет еще хуже, и мы с ним сочинили историю, которая бы оправдывала использование табельного оружия. Вооруженный грабитель стрелял сначала в меня, потом в него – словесный портрет, все дела. А после, когда инспектор убедился, что я не собьюсь, он отвез меня в участок и я записал показания.

– И все? И он вас отпустил?

– Нет, потом он стал мне рассказывать о своей карье-ре, с какой жутью он сталкивался и почему в связи с этим он меня отпускает. Мужик на работе совсем умом двинулся. Верит в вампиров и демонов, в каких-то гигантских сов. Говорит, однажды вызывали в – Санта-Барбару приструнить агрессивного белого медведя.

– Ничего себе, – сказал Верн. – Вы еще легко отделались.

– Перед тем как уехать из города, я ему позвонил. Он будет присматривать за домом, пока не вернусь, проверять, как там дочка. – Про адских псов Чарли рассказывать не стал.

– Должно быть, из-за нее вам и не по себе, – сказал Верн. – У меня тоже девчонка, только в старшие классы перешла, живет с моей бывшей в Финиксе.

– Ну вот, вы меня понимаете, – сказал Чарли. – Стало быть, Верн, вы никогда этих темных тварей не видели? Никогда не слышали голосов из ливнестоков? Ничего такого?

– Не-а. Не так, как вы рассказываете. И у нас в Седоне ливнестоков нет. У нас пустыня, а сверху на ней реки.

– Ну да – а вам когда-нибудь случалось не изъять сосуд?

– Поначалу, когда я только получил “Большущую-пребольшущую книгу”, я думал, это шутка. И три-четыре пропустил.

– И ничего не было?

– Ну, я бы так не сказал. Я просыпался рано и смотрел на горы над домом – и там была тень. Похожа на большое нефтяное пятно.

– И?

– И она была не на той стороне горы. Там же, где – солнце. И весь день она вниз по склону двигалась. О, если на нее не смотреть, не наблюдать за ней, ничего не заме-чаешь, но она спускалась в город, час за часом. Я поехал туда, куда она двигалась, и стал ждать.

– Ну?

– Слышно было, как вороны каркали. Я дождался, пока она не оказалась где-то в полуквартале от меня, – она двигалась так медленно, что почти незаметно, а каркало все громче. Будто огромная стая ворон. Я чуть не обделался от страха. Поехал домой, посмотрел, какую фамилию ночью записал, – они жили в том квартале, куда я ездил. Тень выползала из горы за сосудом.

– И забрала?

– Наверное. Я не забирал.

– И все равно ничего не было?

– Да нет, было кое-что. В следующий раз тень двигалась быстрее, словно тучу ветром гнало. Я за ней, конечно, проследил – она двигалась в аккурат к дому той женщины, чье имя было у меня в ежедневнике. И тогда уж я понял, что “Большущая-пребольшущая книга” не врет.

– Но эта фигня, эта тень, – она за вами гонялась?

– В третий раз, – ответил Верн.

– Был еще третий?

– А вы разве не думали, что все это херня на постном масле, когда с вами такое началось?

– И то правда, – ответил Чарли. – Извините, продолжайте.

– Ну, и в третий раз тень спускается с горы по другую сторону города – ночью, при полной луне, и теперь уже видно, как в ней летают вороны. Ты их как бы не – видишь, а они такие тени просто. Только теперь ее кто-то еще заметил. Я залез в машину, взял своего пса Скотти. Я уже знал, куда эта тварь тенистая намылилась. Встал в паре домов от дома того мужика, – предупредить его как бы, понимаете? Я еще не врубился толком, что там в книге написано про невидимость, иначе сразу пошел бы за сосудом. В общем, я уже у дверей, а тень через дорогу ползет, и все края у нее – как вороны. Тут Скотти залаял как ненормальный – и на нее. Храбрый, мерзавец, был. А как только тень его коснулась, он взвизгнул и рухнул замертво. Тем временем женщина к двери подошла – я заглядываю внутрь и вижу статуэтку, такой поддельный бронзовый Ремингтон[57], на столике в – прихожей у нее за спиной, и светится красным, будто раскаленный. Я – мимо тетки и хватаю статуэтку. И тут тень испаряется. Вот просто раз – и нет ее. Тогда я в последний раз и опаздывал за сосудом.

– Жалко собаку, – сказал Чарли. – А женщине вы что сказали?

– Самое забавное, что ничего. Она мужу что-то говорила в соседней комнате, а он не отвечал, и она побежала взглянуть. На меня даже не посмотрела. Оказалось, у мужика инфаркт. Я взял статуэтку, вышел, подобрал Скотти и уехал.

– Должно быть, круто пришлось.

– Одно время я думал, что я и есть Смерть, знаете, – такой особенный. Потому что мужик крякнул при мне, но оказалось, это просто совпадение.

– Да, со мной тоже так было, – сказал Чарли. Его тревожило одно – откровение про “ужасную битву”. – Скажите, Верн, вы не против, если я погляжу на ваш экземпляр “Большущей-пребольшущей книги”?

– Это вряд ли, Чарли. Вообще-то я думаю, нам лучше расстаться. Раз уж в “Большущей-пребольшущей книге” все правда, а у меня нет причин ей не доверять, нам не следовало даже разговаривать.

– Но у вас другая версия книги.

– Думаете, это случайно? – На секунду глаза Верна за огромными стеклами очков стали совершенно безумными.

– Тогда ладно, – сказал Чарли. – Но пишите мне по электронке, хорошо? От этого вреда быть не должно.

Верн пристально поглядел в свою кофейную кружку, будто раздумывал – будто напугал себя до полусмерти, всего лишь рассказав про тень с гор. Наконец поднял голову и улыбнулся:

– Знаете… а давайте. Советы не помешают, а если начнется какая-нибудь жуть, перестанем.

– Договорились, – сказал Чарли. Он отвез Верна обратно к его машине, которую тот оставил за квартал от дома Лоис Ашер, и они попрощались.

Джейн встретила Чарли в дверях.

– Ты где был? Мне нужна машина, съездить ей за – нитью.

– Я привез пончиков, – ответил Чарли, протягивая коробку, – может, чересчур уж слишком гордо.

– Ну так это же не одно и то же, а?

– Что и нитки?

– Зубная нить. Ты подумай, а? Чарли, если я на смертном одре еще стану чистить зубы нитью, тебе позволяется меня этой нитью удушить. Нет, я напишу тебе особое распоряжение, чтобы ты меня удушил.

– Договорились, – сказал Чарли. – А помимо этого она как?

Джейн покопалась в сумочке, отыскала сигареты и теперь нашаривала зажигалку.

– Как будто пародонтоз сейчас опаснее всего. Черт бы их побрал! Они забрали у меня в аэропорту зажигалку?

– Ты по-прежнему не куришь, Джейн, – напомнил Чарли.

Она подняла голову:

– К чему ты это сказал?

– Ни к чему. – Он отдал ей ключ от прокатной ма-шины. – Можешь захватить мне зубную пасту?

Джейн перестала искать зажигалку и метнула пачку сигарет обратно в сумочку.

– Да что за мания у этой семьи с дентальной гигиеной?

– Я свою забыл.

– Хорошо. – Джейн подцепила ключ так, чтобы можно было сразу вставить в зажигание, и пихнула сумочку под мышку, словно футбольный мяч. Затем нахохлилась и опустила со лба зеркальные очки; из-за них вкупе с ежиком платиновых волос и строгим черным костюмом Чарли она немного походила на киборга-убийцу из будущего, который готов к броску в ядовитую атмосферу планеты Дюран-Дюран[58]. – Там по-прежнему блядская жара, да?

Чарли кивнул и вновь протянул коробку с пончиками.

– Глазированные пострадали.

– Ах да. – Джейн снова подняла очки. – Звонила Кассандра. После твоего звонка утром она заметила твой ежедневник на тумбочке. Вообще-то она сказала, что к тумбочке ее притащили Элвин и Мохаммед и чуть ли не сунули его ей в руку. Спрашивала, не нужна ли тебе эта книжка.

– А Софи как – нормально?

– Нет, ее похитили инопланетяне, просто мне хотелось, чтобы ты сначала переварил информацию о том, что забыл ежедневник.

– Знаешь, маме вот именно поэтому за тебя стыдно, – ответил Чарли.

Джейн рассмеялась:

– Знаешь что? Уже нет.

– Не стыдно?

– С сегодняшнего утра. Она сказала, что всегда знала, кто я, что я, и всегда меня любила такой, какая я есть.

– Ты ей двинула? В постели нашей мамы самозванка.

– Заткнись, это было мило. Важно.

– Наверное, она так говорит просто потому, что умирает.

– Она, правда, сказала, что ей не нравится, когда я все время ношу мужские костюмы.

– В этом она не одинока, – произнес Чарли.

Джейн снова приняла наступательную стойку.

– Я на задании по добыче зубной нити. Позвони Кассандре.

– Уже.

– И Бадди нужен пончик. – Джейн распахнула дверь и метнула себя в жар, вопя, как берсеркер в атаке.

Чарли закрыл за ней сразу, чтобы не выпускать кондиционированный воздух, и в окно проводил глазами сестру: та неслась, будто по эпицентру ядерного взрыва, и словно сама при этом горела. Затем перевел взгляд дальше. Из пустыни вдалеке вздымалась красная столовая гора. По ней, оказывается, шла глубокая расселина, которой Чарли раньше не замечал. Он присмотрелся – никакая то была не расселина, а длинная острая тень.

Чарли выскочил во двор и проверил, где солнце, затем – положение тени. Она лежала не на той стороне горы. Тут не может быть никаких теней – сюда падает свет. Чарли прикрыл глаза козырьком ладони и смотрел на тень, пока у него не вскипели мозги. Она двигалась – медленно, однако ползла. Тени так не ползают. Ползла она расчетливо, против солнца, к дому его матери.

– Ежедневник, – сказал себе Чарли. – Ох, блядь.

18. Краше таких мамаш в гроб не кладут

В свой последний день Лоис Ашер оживилась. Три недели не могла выйти даже к завтраку, посидеть в гостиной перед телевизором, а тут встала и потанцевала с Бадди под старую песню “Чернильных клякс”[59]. Была весела и игрива, поддразнивала детей, обнимала, съела мягкое шоколадно-зефирное мороженое, затем почистила зубы – нитью в том числе. Надела к ужину все свое любимое серебро, а не найдя ожерелья с цветками кабачка, просто пожала плечами – дескать, пустяк, куда-то засунула. Бывает.

Чарли знал, что происходит, потому что видел такое и раньше, а Бадди и Джейн знали, потому что им объяснила Ангелика:

– Такое сплошь и рядом. Я наблюдала, как люди выходили из комы и пели песни, и могу сказать вам только одно – радуйтесь. Когда замечают, как в глаза, которые были пустыми много месяцев, возвращается свет, начинают питать какие-то надежды. Это не значит, что человек идет на поправку, – это возможность попрощаться. Это дар.

Кроме того, Чарли во всех своих наблюдениях убедился, что никому не повредит принять успокоительного, поэтому они с Джейн накатили чего-то антистрессового – это назначал психотерапевт Джейн, – а Бадди запил скотчем таблетку морфия замедленного действия. Лекарства и прощение дарят в предсмертные минуты какую-то радость, будто возвращаешься в детство: в будущем уже ничто не важно, ничего не надо приспосабливать к жизни, не надо преподавать уроков, ковать уместные и практичные воспоминания, – из этих минут можно высечь радость, как из кремня. И сохранить эту радость в сердце. Ближе к матери и сестре Чарли никогда не был – и, делясь всем этим с Бадди, они стали семьей.

Лоис Ашер легла спать в девять и умерла в полночь.

– Я не могу остаться на похороны, – сказал Чарли сестре наутро.

– Что значит – не можешь остаться на похороны?

Чарли выглянул в окно: гигантская пешня тени подползала к дому. Уже видно было, как она вихрится по краям, словно птичьи стаи или рои насекомых. Всего полмили оставалось до ее острия.

– Мне нужно кое-что сделать дома, Джейн. В смысле, я забыл это сделать и на самом деле просто не могу остаться.

– Что за таинственность? Что, блин, такого тебе там нужно, что ты с похорон матери уезжаешь?

Чарли поднажал на свое воображение бета-самца до предела прочности, чтобы не сходя с места придумать что-нибудь правдоподобное. И тут в голове зажегся свет.

– Помнишь, вечером вы отправили меня потрахаться?

– Ну?

– Это было такое себе приключение, но когда пошел зашивать череп, я сдал анализ. И сегодня поговорил с врачом. Мне нужно лечиться. Прямо сейчас.

– Придурок, я не посылала тебя заниматься небезопасным сексом. О чем ты думал?

– Я занимался безопасным. – “Ага, правильно, – подумал он, – чуть не спалился”. – Их беспокоят мои раны. А если я начну колоться прямо сейчас, есть шанс, что все обойдется.

– Тебя на коктейль сажают? Для профилактики?

“Точно, вот оно – коктейль!” – подумал Чарли. И мрачно кивнул.

– Ладно, тогда поезжай. – Джейн отвернулась и закрыла лицо руками.

– Может, к похоронам я еще и вернусь, – сказал Чарли. Успеет? Нужно изъять два просроченных сосуда меньше чем за семь дней, – только бы в ежедневнике не возникло новых имен.

– Хоронить будем через неделю, – сказала Джейн, снова поворачиваясь к нему и смахивая с глаз слезы. – Поезжай домой, полечись и возвращайся. Мы с Бадди все организуем.

– Прости, – сказал Чарли и обнял сестру.

– Не хватало, чтоб еще и ты помер, ебала́, – сказала Джейн.

– Все будет нормально. Вернусь как только смогу.

– И захвати свой темно-серый “Армани” – я надену на похороны – и черные туфли с завязочками у Кэсси возьми, хорошо?

– Ты? В черных туфлях с завязочками?

– Маме бы так хотелось, – сказала Джейн.

Когда Чарли приземлился в Сан-Франциско, на его мобильном было четыре неистовых голосовых сообщения от Кассандры. Она всегда казалась такой спокойной, держала себя в руках – стабильный баланс капризам его неуравновешенной сестры. Теперь в трубке она разваливалась на куски.

– Чарли, она его поймала, и они его сейчас съедят, а я не знаю, что делать. Я не хочу звонить в полицию. Позвони, когда сможешь.

Чарли позвонил – он звонил всю дорогу из аэропорта в микроавтобусе, но звонки переводились на голосовую почту. Выскочив из автобуса перед лавкой, он – услышал шипенье из ливнестока на углу.

– Жалко, что не закончила с тобой, любимый, – донеслось до него.

– Не сейчас, – ответил Чарли, перепрыгивая через бордюр и устремляясь в лавку.

– Даже не позвонил, – проворковала Морриган.

Когда Чарли ворвался внутрь, Рей за стойкой возил мышью по азиатским красоткам.

– Давай лучше сразу наверх, – сказал он. – Они там с ума сходят.

– Могу себе представить, – на бегу ответил Чарли. По лестнице он скакал через две ступеньки.

Он возился с ключами в замке, и тут Кэсси распахнула дверь и втащила его в квартиру.

– Она его не отпускает. Я боюсь, они его съедят.

– Кого, что? Ты мне это по телефону говорила. Где Софи?

Кассандра потянула Чарли к детской, но в дверях его встретил рычащий Мохаммед.

– Папуля! – завизжала Софи. Она промчалась по гостиной и прыгнула на него. Крепко обняла и наградила слюнявым поцелуем, от которого на щеке остался шоколадный отпечаток. – Поставь, – сказала она. – Поставь меня, поставь. – Чарли опустил ее на пол, и она унеслась к себе, но самому Чарли Мохаммед войти не дал – ткнулся мордой ему в рубашку, оттиснув на ней гигантский след собачьего носа. Тоже шоколадный. Очевидно, в отсутствие Чарли здесь происходила шоколадная оргия.

– Мать обещала забрать его в час, – сказала Кассандра. – Даже не знаю, что делать.

Чарли извернулся, пытаясь разглядеть хоть что-ни-будь за адским псом, и увидел, что Софи стоит, положив руку на холку Элвина, а тот нависает над маленьким мальчиком, который съежился в углу. Глаза у малыша были – несколько на полвосьмого, но в остальном ни царапины, да и ничего он не боялся. Он обнимал коробку “Хрумких сырных тритончиков” и по одному таскал их – один жевал сам, а другой совал Элвину, в предвкушении истекавшему адскими слюнями прямо гостю на ботинки.

– Я его люблю, – сказала Софи. Затем подошла к мальчику и поцеловала его в щечку, оставив на ней шоколадное пятно. Уже не первое. Малыш, похоже, претерпевал нежности Софи довольно давно, ибо весь был в шоколадном добре и оранжевой пыли от “Сырных тритончиков”.

Мальчишка ухмыльнулся.

– Он пришел в гости поиграть. Наверное, ты договорился еще до отъезда, – сказала Кассандра. – Я – по-думала, ничего страшного не будет. Пыталась его оттуда вытащить, но собаки не давали мне зайти. Что мы скажем его матери?

– Я хочу его оставить себе, – сказала Софи. Смачный чмок.

– Его зовут Мэттью, – сказала Кэсси.

– Мне известно, как его зовут. Он с Софи в один садик ходит.

Чарли двинулся в комнату. Мохаммед загородил ему путь.

– Мэтти, все в порядке? – спросил Чарли.

– Ага, – ответил обмазанный шоколадом, сыром и собачьими слюнями пацан.

– Пусть он останется, папуля? – сказала Софи. – Элвин и Мохаммед тоже хотят, чтобы он остался.

Чарли подумал, что, видимо, бывал недостаточно строг, очерчивая ребенку границы дозволенного. Может, без Рейчел ему просто не хватало мужества отказывать Софи, а теперь она берет заложников.

– Солнышко, Мэтти нужно умыться. Сейчас за ним придет мамочка, и дальше травмировать его будут дома.

– Нет! Моё!

– Солнышко, скажи, пожалуйста, Мохаммеду, чтобы он меня пропустил. Если мы не почистим Мэтти, ему больше не разрешат к нам приходить.

– Пусть спит у тебя в комнате, – сказала Софи. – А я буду за ним ухаживать.

– Нет, барышня. Скажи Мохаммеду, чтоб…

– Мне надо пописать, – произнес Мэттью, вскочил на ноги, обрулил Элвина, который тронулся за ним, затем проскочил под брюхом Мохаммеда и мимо Чарли и Кэсси в ванную. – Здрасьте, – по дороге сказал он. Закрыл дверь, и оттуда послышалось журчание. Элвин и Мохаммед быром поперли следом и сели дожидаться под дверью.

Софи жестко хлопнулась на попу, раскинув ноги, и нижняя губа у нее оттопырилась, как скотосбрасыватель у паровоза. Плечи начали вздыматься и опадать, не успел еще прозвучать первый всхлип, будто она копила побольше воздуху. Затем – вой и слезы. Чарли подошел к ней и взял на руки.

– Я… я… я… он… он… он…

– Все хорошо, солнышко. Все хорошо.

– Но я его люблю.

– Знаю, солнышко. Все будет хорошо. Он пойдет домой, и ты все равно будешь его любить.

– Я так нихачууууууууууууууууууууууу…

Она зарылась мордашкой ему в пиджак, и как бы ни рвалась отцовская душа на части от такого горя, Чарли не мог не думать, сколько сдерет с него Трехпалый Ху за сведение шоколадных пятен.

– Они дали ему сходить пописать, – сказала Кассандра, глядя на адских псов. – Я думала, они его съедят. Меня они и близко не подпускали.

– Все в порядке, – сказал Чарли. – Ты не знала.

– Чего не знала?

– Они обожают “Хрумкие сырные тритончики”.

– Смеешься?

– Извини. Слушай, Кэсси, можешь почистить Софи и Мэтти и прибраться тут? У меня в ежедневнике дела, которыми нужно заняться немедленно.

– Конечно, только…

– У Софи все будет хорошо. Правда, солнышко?

Софи печально кивнула и вытерла глаза его пиджаком.

– Я скучала, папуля.

– Я тоже по тебе скучал, сладкая моя. Приду вечером.

Он поцеловал ее, забрал из спальни ежедневник и забегал по квартире, собирая в охапку трость, ключи, шляпу и “мужской ридикюль”.

– Спасибо, Кэсси. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен.

– Кстати, мои соболезнования, Чарли, – сказала Кассандра, когда он в очередной раз пробегал мимо.

– Ага, спасибо, – ответил старьевщик, проверяя на ходу заточку лезвия в трости.

– Чарли, твоя жизнь вышла из-под контроля, – произнесла Кассандра, опять возвращаясь к привычной всем невозмутимости.

– Да-да, и еще мне придется одолжить у тебя черные туфли с завязочками, – ответил Чарли уже в дверях.

– Мне кажется, ты меня понял, – крикнула ему вслед Кассандра.

В лавке Чарли остановил Рей.

– Есть минутка, босс?

– Не очень, Рей. Я спешу.

– Я это… хотел извиниться.

– За что?

– Ну, сейчас это как бы глупо выглядит, но я как бы подозревал, что ты – серийный убийца.

Чарли кивнул, будто рассматривал суровые последствия такой явки с повинной, хотя на самом деле вспоминал, заправлен ли фургон.

– Что ж, Рей, я принимаю твои извинения, и мне жаль, что я производил на тебя такое впечатление.

– Наверное, я столько лет провел на службе, поэтому сейчас такой подозрительный, но тут заходил инспектор Ривера и наставил меня на путь истинный.

– Вот как – заходил, значит? И что сказал?

– Сказал, что ты для него кое-что проверял, ты проникал в такие места, куда ему без ордера не сунуться, и все такое, и у вас обоих могут быть неприятности, если узнают, но ты помогал ему упрятать мерзавцев за решетку. Сказал, что ты поэтому такой скрытный.

– Да, – серьезно ответил Чарли. – В свободное время, Рей, я борюсь с преступностью. Извини, что не мог сказать тебе раньше.

– Я понимаю, – ответил Рей, пятясь от лестницы. – Извини еще раз. Я чувствую себя предателем.

– Все в порядке, Рей. Но мне правда пора бежать. Ну, знаешь – бороться с Силами Тьмы и так далее. – Чарли воздел трость, будто она меч, а сам он идет в атаку, – чем, как ни странно, она и была, а он и занимался.

У Чарли оставалось шесть дней, чтобы изъять три сосуда, если он собирался нагнать упущенное и вернуться в Аризону к похоронам. Два имени – те, что по-явились в ежедневнике вместе с Мэдисон Маккёрни, – были серьезно просрочены. Последнее возникло всего пару дней назад, когда он был в Аризоне, однако написано было его рукой. Чарли всегда предполагал, что сам все это пишет сомнамбулически, но теперь дело принимало совершенно иной оборот. Чарли пообещал себе по этому поводу запаниковать, когда выпадет свободная минута.

А тем временем – после чуть ли не летальной дрочки и мертвой мамы на руках – он даже не провел предварительные раскопки по первым двум клиенткам, Эстер Джонсон и Ирэне Посокованович. Обе они пропустили свои даты изъятия, одна – уже на три дня. Что, если сточные гарпии до них добрались? Сил эти твари накопили достаточно, и Чарли не хотелось думать, на что они способны, если заимеют себе еще одну душу. Он решил было позвонить Ривере, чтобы тот прикрывал тылы, когда сам он будет заходить в дом, но как объяснить, чем это он занимается? Происходит нечто сверхъестественное, это востролицый полицейский знал, и Чарли дал ему слово, что сам он – за хороших парней (такое задвинуть было не очень трудно, когда Ривера увидел, как сточная гарпия вгоняет трехдюймовый коготь Чарли в ноздрю, получает девять 9-миллиметровых пуль в корпус и все равно улетает).

Чарли ехал к Тихоокеанским высотам – без всякого маршрута в голове, просто потому, что движение туда не было таким плотным. Затем срулил на обочину где-то по дороге и набрал справочную.

– Мне нужен номер и адрес Эстер Джонсон.

– У нас нет Эстер Джонсон, сэр, но я вижу трех Э. Джонсон.

– Адреса дать можете?

Чарли выдали два – тех, у кого они были. Робот предложил ему набрать номер за дополнительную плату в пятьдесят центов.

– Ага, а за сколько довезете? – спросил Чарли у компьютерного голоса. Затем отключился и набрал Э. Джонсон без адреса. – Здравствуйте, могу я поговорить с Эстер Джонсон? – бодро произнес он.

– Тут нет Эстер Джонсон, – ответил мужской голос. – Боюсь, вы ошиблись номером.

– Постойте. А она была – ну, может, дня три назад? – спросил Чарли. – Я видел Э. Джонсон в телефонной книге.

– Это я, – ответил мужчина. – Эд Джонсон.

– Простите за беспокойство, мистер Джонсон. – Чарли разъединился и набрал следующее “Э. Джонсон”.

– Алло? – Голос женский.

– Здравствуйте, могу я поговорить с Эстер Джонсон, будьте добры?

Глубокий вздох.

– А кто спрашивает?

Чарли пустил в ход уловку, работавшую десятки раз.

– Это Чарли Ашер, “Ашеровское старье”. Мы получили некий товар с именем Эстер Джонсон на нем, и нам хотелось бы выяснить, не украден ли он.

– Мне жаль вам сообщать, мистер Ашер, но моя тетя скончалась три дня назад.

– Оп-па! – сказал Чарли.

– Простите?

– Извините, – сказал Чарли. – У моего коллеги с собой оказался билетик лото, и он только что выиграл десять тысяч долларов.

– Мистер Ашер, сейчас не самое удачное время. А там у вас что-то ценное?

– Нет, кое-какая старая одежда.

– Тогда в другой раз? – Женщина, судя по – голосу, не столько скорбела, сколько ее что-то раздражало. – Если не возражаете?

– Нет, я соболезную вашей утрате. – Чарли разъединился и направил машину к парку Золотые Ворота и Хэйту.

Хэйт – Мекка движения Свободной Любви в шестидесятые, где бит-поколение родило детей цветов, ку-да со всей страны малышня стекалась, дабы настроиться, включиться и отпасть[60]. Собирались они здесь и позже – когда район претерпевал перемежающиеся волны обновления и упадка. Теперь, когда Чарли ехал по улице Хэйт среди мозговых лавок, вегетарианских ресторанов, хипповских бутиков, музыкальных магазинов и битницких кофеен, ему попадались хиппи в возрасте от пятнадцати до семидесяти. И седое старичье, что побиралось или раздавало брошюрки, и одредованные подростки, белые растафары в ниспадающих юбках или пеньковых штанах на завязках, с сияющими пирсингами и пустыми взглядами травяного блаженства. Он ехал мимо бурозубых крэковых торчков, гавкающих на машины, тут и там возникали шипастые реликты панковского движения, деды в беретиках и странники, точно забредшие сюда из – джазового – клуба 1953 года. Время тут не столько остановилось, сколько всплеснуло стрелками и объявило: “Нафиг! Я пошло отсюда”.

Дом Эстер Джонсон был совсем недалеко от Хэйт, и Чарли повезло – он нашел место для парковки в двадцатиминутной “зеленой” зоне поблизости. (Если когда-нибудь настанет час разговаривать с властями предержащими, он попросит об особых привилегиях для Торговцев Смертью: приятно, что тебя никто не видит, когда изымаешь сосуд, но клевые номерные таблички или “черные” зоны для парковки были б еще лучше.)

Дом оказался небольшим бунгало, что необычно для этого района, где дома строили в основном трехэтажные и красили так, чтобы лучше контрастировали с соседями. Здесь Чарли учил Софи цветам, беря за образчики роскошные викторианские особняки.

– Беленький, папа. Беленький.

– Да, солнышко, дядя очень побледнел. А посмотри на этот домик, Софи, это лиловый.

Кварталу от бродяг досталось порядочно, и Чарли знал наверняка, что двери хозяева запирают. “Позвонить и просочиться внутрь или ждать?” Но ждать он не мог: сточные гарпии уже пошипели на него из-под сливной решетки, пока он шел к дому. Он позвонил и быстро шагнул в сторону.

Дверь открыла хорошенькая темноволосая женщина лет тридцати, в джинсах и крестьянской блузке. Осмотрелась и сказала:

– Здравствуйте. Что вам угодно?

Покачнувшись, Чарли едва не ввалился в окно. Оглянулся, затем перевел взгляд на женщину. Нет, она смотрела прямо на него.

– Это же вы звонили?

– Э, я? Да, – ответил Чарли. – Я, э-э… вы же меня имеете в виду, верно?

Женщина отступила в дом.

– Что вам нужно? – спросила она уже строже.

– Ох, простите. Чарли Ашер – у меня лавка подержанных вещей на Северном пляже. Я же с вами, – кажется, только что по телефону говорил.

– Да. Но я вам сказала, что это не к спеху.

– Ну да, ну да, ну да. Говорили, но я был тут поблизости и вот решил заехать.

– У меня сложилось впечатление, что вы звонили из своей лавки. Вы проехали весь город за пять минут?

– А, ну да… фургон у меня – как передвижная лавка, видите ли.

– Так человек, который выиграл в лото, сейчас с вами?

– Ну да, нет, он уволился. Я его выгнал. Новые деньги, понимаете? Начал дерзить. Сейчас, наверное, купит себе целый булыжник кокаина и полдюжины шлюх и к концу недели обанкротится. Туда ему и дорога, я вот что скажу.

Женщина сделала еще один шаг вглубь дома и потянула за собой дверь.

– Ну, если одежда у вас с собой, я бы могла, наверное, на нее взглянуть.

– Одежда? – Чарли поверить не мог, что она видит его. Похоже, ему настали кранты. Он не добудет сосуд, и тогда… ему не хотелось думать, что будет тогда.

– Одежда – вы же сами сказали, что у вас есть какая-то одежда якобы моей тетки. Я могу ее посмотреть.

– О, одежды у меня при себе нет.

Теперь она закрыла дверь уже до того, что в щель были видны только один голубой глаз, вышивка у выреза блузки, пуговица на джинсах и два пальца на ногах. (Женщина вышла к нему босиком.)

– Может, вам тогда лучше заехать в другой раз. Я пытаюсь разобрать теткины вещи, и приходится все делать самой, а тут немножко беспорядок. Она прожила в этом доме сорок два года. Я окончательно запуталась.

– Вот поэтому я и здесь, – сказал Чарли, сам при этом думая: “Что это я такое несу?” – Я этим постоянно занимаюсь, э-э, мисс…

– Вообще-то миссис. Миссис Элизабет Саркофф.

– Так вот, миссис Саркофф, я много этим занимаюсь, и зачастую с сортировкой имущества близких можно и впрямь сильно запутаться, особенно если они прожили на одном месте так долго, как ваша тетушка. Иногда помогает разобраться тот, у кого нет никаких эмоциональных привязок. Кроме того, у меня наметан глаз на то, что ценно, а что нет.

Чарли хотелось хлопнуть себя по плечу за то, что – сочинил такое в один миг.

– И вы берете плату за эту услугу?

– Нет-нет-нет, но я могу сделать вам предложение – купить у вас те предметы, от которых вам захочется – избавиться, либо вы можете отдать их мне в лавку на комиссию, если пожелаете.

Элизабет Саркофф тяжело вздохнула и опустила голову.

– Вы уверены? Мне бы не хотелось злоупотреблять вашей добротой.

– Я буду только рад, – ответил он.

Миссис Саркофф распахнула дверь пошире.

– Слава богу, что вы появились, мистер Ашер. Я только что полчаса прикидывала, какой комплект слоников для соли и перца выбросить, а какой оставить. У нее их было десять пар! Десять! Входите, прошу вас.

Чарли впорхнул, весьма гордый собой. Шесть часов спустя, по пояс в фарфоровых статуэтках коров, он еще не отыскал сосуд, и вся гордость его испарилась.

– У нее была какая-то особая привязанность к голштинкам? – крикнул он миссис Саркофф, которая в соседней комнате закопалась в чулан, перебирая еще одну гору сувенирной дряни.

– Нет, не думаю. Всю жизнь не выезжала из города. Я даже не уверена, что она видела живую корову, за исключением говорящих, в рекламе сыра.

– Шикарно, – сказал Чарли. Он осмотрел уже весь дом – кроме того чулана, где рылась Элизабет Саркофф. Сосуда нигде не было. Пару раз он заглядывал в чулан и быстро озирал содержимое, но красным ничего не светилось. Он уже заподозрил, что либо слишком опоздал и сосуд захапали Преисподники, либо душу Эстер Джонсон похоронили с нею вместе.

Он снова направлялся в цокольный этаж, когда зазвонил его телефон.

– Телефон Чарли Ашера, – ответил Чарли Ашер.

– Чарли, это Кэсси. Софи спрашивает, успеешь ли ты домой, чтобы рассказать ей сказку перед сном и укрыть. Я ее покормила и выкупала.

Чарли взбежал вверх по лестнице и выглянул в окно. Уже стемнело, а он и не заметил.

– Ч-черт, Кэсси, извини. Я не понял, что уже так поздно. Я с клиентом. Скажи Софи, что я скоро.

– Хорошо, передам. – Судя по голосу, Кассандра была выжата как губка. – И еще, Чарли, тебе придется убрать в ванной. Надо что-то делать с этими собаками, они лезут к ней мыться. У тебя по всей квартире хлопья от – “Мистера Пузырика”.

– Да, купаться они любят.

– Это мило, Чарли. Если бы я плохо относилась к твоей сестре, я б наняла кого-нибудь, чтобы переломал тебе ноги.

– Кэсси, у меня мама только что умерла.

– Ты разыгрываешь карту с мертвой мамой? Теперь? Чарли Ашер, ты…

– Пора бежать, – сказал Чарли. – Скоро буду. – Он нажал кнопку отбоя четыре раза, потом еще один, чтоб уж наверняка. Всего несколько дней назад Кассандра была такой милой женщиной. Что с людьми творится?

Чарли заскочил в спальню.

– Миссис Саркофф?

– Да, я еще здесь, – донесся голос из чулана.

– Боюсь, мне надо ехать. Я нужен дочери.

– Надеюсь, все в порядке?

– Да, ничего ужасного. Меня просто не было дома несколько дней. Послушайте, если вам еще будет нужна помощь…

– Ну что вы, на это я и рассчитывать не могу. Дайте мне день-другой, я все рассортирую и что-нибудь завезу вам в лавку.

– Это было бы мило. – Глупо, конечно, орать собеседнику в чулан, но что тут поделаешь.

– Нет, честно – я появлюсь.

Чарли не сумел придумать, как разрулить ситуацию на месте, – к тому же ему пора было домой.

– Тогда ладно. Я пошел.

– Спасибо вам, мистер Ашер. Вы меня просто спасли.

– На здоровье. До свидания. – Чарли сам вышел из дома, и дверь щелкнула у него за спиной. Направляясь к фургону, Чарли слышал копошение под улицей – шорох перьев, глухой вороний грай. А дойдя до места, обнаружил, что фургон, разумеется, уволокли на арестплощадку.

Услышав щелчок замка, Одри вошла поглубже в чулан и отодвинула огромный картонный ящик от гардероба. За ним на садовом раскладном табурете спокойно сидела пожилая женщина. Она вязала.

– Он ушел, Эстер. Можно выходить.

– Так помоги мне, дорогуша, – я тут, по-моему, застряла, – ответила Эстер.

– Извините, – сказала Одри. – Я и понятия не имела, что он проторчит здесь так долго.

– Я вообще не понимаю, зачем ты его впустила. – Со скрипом, но Эстер уже поднялась на ноги.

– Чтобы он удовлетворил любопытство. Сам все – увидел.

– И откуда ты выкопала это имя – Элизабет Саркофф?

– Моя учительница в начальной школе. Первое, что пришло в голову.

– Ну, надеюсь, ты его одурачила. Даже не знаю, как тебя благодарить.

– Он вернется. Вы же понимаете, правда? – сказала Одри.

– Надеюсь, что не сию минуту, – ответила Эстер. – Мне очень нужно припудрить носик.

– Где он, любовничек? – шипела Морриган из ливнестока на Хэйт, где Чарли ловил такси.

– Лажаешь, Мясо, – вторил ей адский хор.

Чарли огляделся, не слышит ли кто еще, но все прохожие вроде бы сосредоточились на своих беседах, а если кто шел один, глаза его были устремлены в точку шагах в двенадцати впереди на тротуаре. Обе стратегии позволяли не встречаться взглядом с попрошайками и полоумными, что выстроились вдоль улицы. Но даже чокнутые, похоже, ничего не замечали.

– Отъебитесь, – свирепо шепнул Чарли бордюру. – Блядские гарпии.

– Ох, любовничек, ты так аппетитно дразнишься. А кровь у малютки такая вкусная!

Молодой бездомный, сидевший чуть дальше на тротуаре, посмотрел на Чарли:

– Чувак, скажи у себя в клинике, чтоб дозу лития увеличили, и они уйдут. Мне помогло.

Чарли кивнул и дал парню доллар.

– Спасибо за совет, я подумаю.

Утром придется звонить Джейн в Аризону и выяснять, как далеко продвинулась тень на столовой горе, – если она вообще движется. Чего ради то, что он сделал или не сделал в Сан-Франциско, должно влиять на то, что происходит в Седоне? Все время он старался убедить себя, что это его не касается, а тут раз – и касается очень даже. “Люминатус придет к власти в Городе Двух Мостов”, – сказал Верн. Насколько вообще надежны пророчества человека по имени Верн? (“Заходите в «Дисконтные Пророчества Верна – Нострадамуса с Недорогими Перспективами»”.) Нелепость. Надо идти вперед, делать свое дело и стараться изо всех сил собирать те сосуды, какие ему попадаются. А если он этого делать не будет, Силы Тьмы восстанут и начнут править миром. Что с того? Давайте, валите, сточное блядво! Подумаешь!

Однако раздался голосок внутреннего бета-самца – того гена, благодаря которому его сородичи не вымерли за три миллиона лет: “Силы Тьмы правят миром? Вот это будет фигово”, – произнес голосок.

– Она так любила запах хвойного очистителя, – сказала уже третья женщина, которая в тот день уверяла, будто она ближайшая подруга матери Чарли.

Похороны прошли не очень скверно, только теперь в клубе дома престарелых, где Бадди жил до того, как переехал к Лоис, организовали поминки вскладчину. Пара частенько приезжала сюда поиграть в карты и пообщаться с прежней компанией Бадди.

– А вы попробовали “неряху Джо”?[61] – осведомилась лучшая подруга номер три. Несмотря на стоградусную жару, на ней был розовый тренировочный костюм, расшитый стразовыми пудельками, и с собой она таскала под мышкой еще одного пуделька, черного и нервного. Пока она отвлеклась на беседу с Чарли, песик лизал ее картофельный салат. – Не знаю, ела ли когда-нибудь “неряху Джо” ваша матушка. Я видела, что она только “старомодные” пьет. Вот коктейли она очень любила.

– Это уж точно, – ответил Чарли. – И мне кажется, я сейчас тоже готов их полюбить.

Чарли вылетел в Седону утром. Накануне в Сан-Франциско он всю ночь пытался отыскать два просроченных сосуда. Хотя извещения о похоронах Эстер Джонсон он не нашел, симпатичная брюнетка в доме на Хэйт сказала, что тетушку предали земле за день до того, как появился Чарли, и он предположил, что сосуд опять погребли вместе с хозяйкой. (Брюнетку звали Элизабет? Ну конечно, Элизабет, – он обманывал себя, даже притворяясь, что забыл. Бета-самцы никогда не забывают имен хорошеньких женщин. Чарли помнил, как звали модель с центрального разворота первого “Плейбоя”, который он свистнул с полок отцовской лавки. Он даже не забыл, что ее отвращают дурной запах изо рта, гадкие люди и геноцид, ибо тогда же дал клятву никогда не разводить, не любить и не совершать ничего подобного, – просто на всякий случай, если вдруг столкнется с ней, когда она будет ненавязчиво подставлять солнцу груди на капоте машины.) И ни следа второй женщины, Ирэны Посокованович, которая должна была скончаться уже давно. Ни извещения, ни записей в больницах, и в ее доме никто не жил. Она как будто испарилась и забрала сосуд души с собой. До срока третьего имени в ежедневнике у Чарли еще оставалась неделя-другая, но он даже не был уверен, с чем тогда ему придется вступить в бой. Тьма нагличала.

Кто-то рядом сказал:

– Светская болтовня отнюдь не просветляет, когда потеряешь близкого человека, а?

Чарли развернулся на голос и с изумлением увидел Верна Гловера – малорослого Торговца Смертью: тот жевал капустный салатик с фасолью.

– Спасибо, что пришли, – на автомате ответил Чарли.

Верн отмахнулся от благодарностей пластмассовой вилкой.

– Тень видели?

Чарли кивнул. Доехав утром до материного дома, он увидел, что тень со столовой горы уже доползла до переднего двора, и вопли падальщиков, что вились стаями по ее краям, уже просто оглушали.

– Вы не говорили, что ее больше никто не видит. Из Сан-Франциско я звонил сестре проверить, как она движется, но Джейн ничего не заметила.

– Простите, но они ее не видят – по крайней мере, насколько я могу судить. Ее не было пять дней. Вернулась утром.

– Когда я прилетел?

– Наверное. Это все из-за нас? Кофе с пончиками – и уже конец света?

– Дома я пропустил две души, – ответил Чарли, улыбнувшись господину в винного цвета костюме для гольфа: мужчина в знак сочувствия, проходя мимо, прижал руку к сердцу.

– Пропустили? И они достались этим – как вы их назвали? – сточным гарпиям?

– Возможно. Как бы там ни было, оно, похоже, от меня не отстает.

– Извините, – сказал Верн. – Но я все равно рад, что мы поговорили. Мне теперь не так одиноко.

– Ну да, – сказал Чарли.

– И мои соболезнования, – торопливо прибавил Верн. – Вы как вообще?

– До меня, наверное, еще не дошло, – ответил Чарли. – Но, кажется, я теперь сирота.

– Я прослежу, кому достанется ожерелье, – сказал Верн. – И буду с ним бережно.

– Спасибо. Думаете, мы в силах контролировать, кому следующему достается душа? В смысле – по-на-стоящему? В “Большущей-пребольшущей книге” сказано, что они перемещаются, как им надлежит.

– Надо полагать, – ответил Верн. – Всякий раз, когда я что-нибудь продавал, свет в них тут же гас. Если человек не тот, этого бы, наверное, не было?

– Ну, видимо, – сказал Чарли. – Хоть тут какой-то порядок.

– Вы знаток, – сказал Верн – и выронил вилку. – Кто это? Ух какая классная.

– Это моя сестра, – ответил Чарли. К ним направлялась Джейн. В темно-сером двубортном костюме Чарли от “Армани” и черных туфлях с завязочками. Ее платиновые волосы были уложены и залакированы волнами перманента тридцатых годов в палец толщиной и виднелись из-под черной шляпки с вуалью, которая закрывала все лицо до губ, сиявших, точно красные “феррари”. На взгляд Чарли, она, как обычно, смахивала на помесь робота-убийцы и персонажа Доктора Зойсса[62], но если попробовать сощуриться и не обратить внимания на тот факт, что она его сестра… и лесбиянка… и его сестра, то можно было, наверное, постичь, как ее волосам, губам и чистой линейности удается поразить кого-нибудь “классом”. Особенно таких, как Верн, кому для покорения женщин ее роста потребуется альпинистское снаряжение и баллон кислорода.

– Верн, позвольте представить вам мою неописуемо классную сестру Джейн. Джейн, это Верн.

– Здрасьте, Верн. – Джейн протянула ему руку, и Торговец Смертью поморщился от хватки.

– Примите мои соболезнования, – сказал он.

– Спасибо. Вы знали нашу маму?

– Верн ее очень хорошо знал, – сказал Чарли. – Вообще-то мама перед самой смертью очень хотела, чтобы ты позволила Верну угостить тебя пончиком. Не правда ли, Верн?

Тот закивал с такой силой, что Чарли послышалось, как щелкают его позвонки.

– Ее предсмертное желание, – сказал Верн.

Джейн не шелохнулась и ничего не ответила. Поскольку глаза ее прятались под вуалью, Чарли не видел, какое у нее лицо, но догадывался, что она своим лазерным взором пытается прожечь спаренные дырки в его аорте.

– Знаете, Верн, это было бы очень мило, но не могли бы мы отложить приглашение? Мы только что похоронили маму, и мне нужно кое-что обсудить с братом.

– Это ничего, – сказал Верн. – И пончиком угощать необязательно, если вы следите за фигурой. Знаете, можно кофе, салатик, что угодно.

– Запросто, – сказала Джейн. – Раз так хотелось маме. Я вам позвоню. Однако Чарли сообщил вам, что я лесбиянка, правда?

– О боже мой, – произнес Верн. Он чуть не сделал стойку на руках от возбуждения, но тут вспомнил, что он на поминках, где открыто воображать себе ménage á troi[63] с дочерью усопшей как-то неприлично. – Простите, – пискнул он.

– Увидимся, Верн, – успел сказать Чарли, когда сестра повлекла его за собой к клубной кухоньке. – Я напишу вам про остальное.

Едва они свернули за угол, Джейн двинула брата в солнечное сплетение, вышибив дух.

– О чем ты себе думал? – прошипела она, откинув вуаль, чтобы ему лучше было видно, как она рассвирепела, – вдруг через пузо до брата не дошло.

Чарли ловил ртом воздух и хохотал.

– Этого хотела мама.

– Моя мама только что умерла, Чарли.

– Ага, – сказал он. – Но ты себе даже не представляешь, что ты сделала для этого мужика.

– Вот как? – Джейн подняла бровь.

– Он навсегда запомнит этот день. У него больше не случится ни одной сексуальной фантазии, в которой к не-му не будешь подходить ты, – притом, вероятно, в чужих туфлях.

– И тебе не кажется, что это извращение?

– Ну-у… да, ты моя сестра, но для Верна это главный миг в жизни.

Джейн кивнула:

– Ты довольно неплохой человек, Чарли, раз так заботишься о постороннем недомерке…

– Ну… да, знаешь…

– Хотя и жопа с ручкой! – закончила Джейн и снова утопила кулак в солнечном сплетении Чарли.

Странное дело – хватая губами воздух, Чарли свято верил: где бы мама сейчас ни была, она им довольна.

“Пока, мамуля”, – подумал он.

Часть третья. Поле битвы

Завтра мы встретимся,

Смерть и я, —

И жнец вонзит косу

В того, кто глаз не сомкнул.

Даг Хаммаршёльд

19. Все в норме, если дичь не рвет подметки

Элвин и Мохаммед

Когда Чарли возвратился домой с похорон матери, в дверях его встретили два очень крупных, очень радостных представителя семейства псовых, кои, не будучи ныне отвлекаемы заложником хозяйкиной любви, сумели в полной мере оделить нежностью и радостью вернувшегося хозяина. Общеизвестно – и даже записано в уставе Американского псового клуба, – что человек не бывает поистине употреблен никакой собачкой, пока его не употребит пара четырехсотфунтовых адских псов одновременно (Раздел 5, Параграф 7: Стандарты употребления, доставания и приходования человека собакой). И, несмотря на применение сверхкрепкого дезодоранта перед вылетом из Седоны, Чарли обнаружил, что когда человеку в подмышки неоднократно тычутся два мокрых песьих пениса, ощущения свежести не возникает.

– Софи, позови их. Сними их с меня, Софи.

– Щеники с папулей пляшут, – хихикнула Софи. – Пляши, папуля!

Миссис Лин рукой закрыла девочке глаза, дабы оградить от скверны – невольного отцовского опущения до полного скотства.

– Иди руки мой, Софи. Обедай, пока папа с шиксами безобразуй. – Миссис Лин не могла не провести оперативной оценки скользких и красных песьих елдаков в денежном эквиваленте, пока упомянутые агрегаты скорострельно втыкались в оксфордскую хозяйскую рубашку, точно тюбики губной помады с поршневым приводом. Травник в Китайском квартале заплатит целое состояние за порошок из сушеных членов Элвина и Мохаммеда. (На исторической родине миссис Лин мужчины готовы на все, лишь бы упрочить свою мужскую силу, – мелют в порошок даже вымирающие виды и заваривают из них чай, напоминая тем самым некоторых американских президентов, полагающих, что ни один стояк не сравнится с тем, который возникает, когда разбомбишь несколько тысяч инородцев.) И тем не менее все говорило об одном: состояние за сушеные псиные фаллосы останется невыплаченным. Миссис Лин давно уже потеряла надежду разобрать адских псов на запчасти – после того, как попыталась отправить Элвина к праотцам посредством резкого и звонкого удара сковородой в череп, а пес просто взял и скусил чугунную посудину с длинной ручки, сжевал ее, брызжа во все стороны слюной и металлической стружкой, после чего сел по стойке смирно и попросил добавки.

– Полейте же их водой! – заорал Чарли. – Лежать, собачки. Хорошие песики. Фу, бля.

Этот сигнал SOS активировал миссис Лин, и, соразмерив свое перемещение с горой человечьего и собачьего мяса, качающейся в дверях, она проскочила мимо Чарли в коридор и затопотала вниз.

Лили

Лили взбежала по лестнице и на ковре в прихожей затормозила юзом – ее остановило зрелище двух псов, употребляющих ее работодателя.

– Ашер, да ты извращенец!

– На помощь, – вымолвил Чарли.

Лили сдернула со стены огнетушитель, подтащила к дверям, сорвала чеку и окатила содержимым резвящееся трио. Две минуты спустя Чарли валялся мороженой кучей на пороге, а Элвин и Мохаммед, запертые в хозяйской спальне, весело дожевывали опустевший баллон. Лили заманила их туда, когда они пытались откусить струю СО_2, – похоже, собачкам после радушного приема, оказанного хозяину, очень хотелось освежиться морозной радостью.

– Ты нормально? – спросила Лили. На ней был поварской халат поверх красной кожаной юбки и высоких сапог на платформе.

– Неделя выдалась трудноватая, – признался Чарли.

Лили помогла ему встать на ноги, стараясь не касаться влажных пятен на рубашке. Чарли совершил контролируемое падение на диван. Лили поспособствовала его приземлению, кое завершилось тем, что одна ее рука неловко застряла под его копчиком.

– Спасибо, – сказал Чарли. С его ресниц и волос еще не сошел иней.

– Ашер, – сказала Лили, стараясь не смотреть ему в глаза. – Мне об этом неловко говорить, но я думаю, что, с учетом ситуации, мне пора что-то сказать.

– Хорошо, Лили. Кофе будешь?

– Нет. Заткнись, пожалуйста. Спасибо. – Она помедлила и поглубже вдохнула, но руку из-под спины Чарли не вытащила. – Много лет ты был добр ко мне, и хоть я никому другому бы в этом ни за что не призналась, без тебя, наверное, я б и школу не закончила, и не получилось бы из меня ничего путного, если бы не твое влияние.

Чарли по-прежнему смаргивал кристаллы льда, стараясь хоть что-нибудь увидеть: он уже думал, что веки у него обморожены.

– Это ерунда, – сказал он.

– Пожалуйста, прошу тебя, заткнись, – повторила Лили. Еще один глубокий вдох. – Ты всегда прилично ко мне относился, несмотря на мои, как я их называю, стервозные моменты и несмотря на то, что ты связался с темными делами, и вообще смертельный чувак, и тебе есть о чем подумать и без меня… мои соболезнования, кстати.

– Спасибо, – ответил Чарли.

– Так вот, учитывая то, что я слышала про то, как ты провел ночь до того, как умерла твоя мама, и все такое, и то, что я видела сегодня, я думаю – и это правильно, – что я тебя чикну.

– Чикнешь меня?

– Да, – ответила она. – Ради вящего блага, хоть ты и конченый чурбан.

Чарли отъерзал от нее подальше по дивану. Секунду смотрел на нее, пытаясь понять, не разыгрывают ли его, затем, решив, что все же, видимо, нет, ответил:

– Лили, это с твоей стороны очень мило, и…

– Только никаких дикостей, Ашер. Ты должен понять, что я на это решилась только из жалости и человеческой порядочности. А если тебе надо выебываться, иди к шлюхам на Бродвей.

– Лили, я не знаю, что…

– И только не в попу, – добавила Лили.

Из-за дивана послышался пронзительный девчачий смешок.

– Привет, папуля. – Софи высунулась у них за спинами. – Я по тебе скучала.

Любящий отец выхватил ее из-за дивана и звучно чмокнул в щеку.

– Я тоже по тебе скучал, солнышко.

Софи его оттолкнула:

– А почему у тебя снег на голове?

– А, это… Лили нужно было немножко поморозить Элвина и Мохаммеда, чтобы они успокоились, и чуточку попало на меня.

– И они по тебе скучали.

– Я так и понял, – сказал Чарли. – Солнышко, сходи поиграй у себя в комнате, пока мы с Лили тут о делах поговорим, а?

– А где собачки? – спросила Софи.

– Они у папы в комнате… втыкают. Сходи поиграй, а потом мы поедим “Сырных тритончиков”?

– Ладно. – Софи соскользнула на пол. – Пока, Лили. – И она помахала Лили.

– Пока, Софи, – сказала Лили, побледнев больше обычного.

И Софи зашагала прочь под новый марш собственного изобретения:

– Толь-ко не в по-пу – толь-ко не в по-пу – толь-ко не в по-пу.

Чарли повернулся к Лили:

– Это наверняка оживит уроки в первом классе у миссис Магнуссен.

– Ну да, это пока неловко, – ответила Лили не моргнув глазом. – Но придет день, и она скажет мне спасибо.

Чарли постарался смотреть на пуговицы своей рубашки так, будто глубоко задумался, но не вышло, и он захихикал, попробовал перестать и в конце концов просто фыркнул.

– Господи, Лили, да ты мне как младшая сестренка, я бы ни за что…

– О, великолепно. Я предлагаю тебе дар – от всей, можно сказать, души, а ты…

– Кофе, Лили, – вздохнул Чарли. – Можно я попрошу тебя сварить мне кофе, а не чикать меня, а затем посидеть и поговорить со мной, пока я его пью? Тебе одной известно, что у нас с Софи происходит, а мне нужно привести мысли в порядок.

– Чикнуть было бы, вероятно, быстрее. – Лили посмотрела на часы. – Давай я позвоню вниз и скажу Рею, что задерживаюсь.

– Здорово, – ответил Чарли.

– Я все равно собиралась тебя чикнуть только в обмен на информацию о Торговле Смертью, – сказала Лили и взяла трубку со стойки.

Чарли опять вздохнул:

– Те же мысли мне и нужно привести в порядок.

– Как угодно, – сказала Лили, – но в смысле попы я несгибаема.

Чарли постарался мрачно кивнуть, но опять захихикал. Лили метнула в него телефонную книгу Сан-Франциско.

Морриган

– Эта душа пахнет ветчиной, – сказала Немайн, морща нос, к которому поднесла кусок мяса, нанизанный на длинный коготь.

– Я тоже хочу, – сказала Бабд. – Дай. – И она цапнула падаль, на лету отхватив кусок размером с кулак.

Троица расположилась в забытых остатках фундамента ниже подвалов Китайского квартала: Морриган возлежали на балках, обгоревших еще при великом пожаре 1906 года. Маха, у которой уже проступал жемчужный головной убор, который она гордо носила в своем женском облике, рассматривала череп мелкого животного при свече, которую сама натопила из жирка мертвых младенцев. (Маха всегда тянулась к искусствам и ремеслам, и остальные две сестры завидовали ее талантам.)

– Не понимаю, зачем душа – в человечине, а не в человеке.

– И на вкус ветчина, по-моему, – сказала Немайн. Светящиеся красным кусочки души брызгали у нее изо рта, когда она говорила. – Маха, ты помнишь ветчину? Нам она нравится?

Бабд пожевала свой кусок мяса и вытерла когти о нагрудное оперение.

– Ветчина – это новое, по-моему, – ответила она. – Как сотовые телефоны.

– Ветчина не новое, – сказала Маха. – Это копченая свинина.

– Нет! – потрясенно ответила Бабд.

– Да, – сказала Маха.

– Не человечина? Тогда как тут может быть душа?

– Спасибо, – сказала Маха. – Именно это я и пыталась сказать.

– Я решила, что нам ветчина нравится, – сказала Немайн.

– Тут что-то не так, – промолвила Маха. – Не должно быть настолько легко.

– Легко? – взвилась Бабд. – Легко? Да чтобы дойти до этого, ушли сотни… нет – тысячи лет. Сколько тысяч лет, Немайн? – Бабд посмотрела на ядовитую сестру.

– Много, – ответила Немайн.

– Много, – сказала Бабд. – Много тысяч лет. Куда уж легче.

– Души к нам приходят сами, без тел, без душекрадов, – это как-то слишком легко.

– Мне нравится, – сказала Немайн.

Минуту все молчали. Немайн покусывала тлеющую душу, Бабд прихорашивалась, а Маха изучала череп зверюшки, вертя его в когтях туда и сюда.

– Мне кажется, это сурок, – сказала она.

– Ты не можешь отличить ветчину от сурка? – спросила Немайн.

– Фиг знает, – сказала Маха.

– Я не помню сурков, – промолвила Немайн.

Бабд тяжело вздохнула:

– Все идет так хорошо. Вот вы когда-нибудь вообще задумываетесь: когда мы все окажемся Сверху и Тьма будет править всем – ну, типа, что дальше?

– Ты это в каком смысле – “что дальше”? – осведомилась Маха. – Мы будем властвовать над всеми душами и карать смертью как захотим, пока не поглотим весь свет человеческий.

– Ну да, это я знаю, – сказала Бабд. – Но потом-то что? В смысле… ну, властвовать и все такое – это, конечно, очень мило, но что – где-нибудь всегда будет Оркус? Фыркать и рычать?

Маха отложила череп и выпрямилась на обугленной балке:

– Это еще что за базары?

Немайн улыбнулась – зубы ее были идеально ров-ны, лишь клыки длинноваты:

– Она все сохнет по этому своему тощенькому душекраду с сабелькой.

– По Новому Мясу? – Маха не могла поверить своим ушам – те стали видны лишь несколько дней назад, когда прямо в лапы Морриган забрела первая из “дармовых душ”, так что слух Махи уже давненько ничего не возмущало. – Тебе нравится Новое Мясо?

– “Нравится” – это немножко сильное слово, – ответила Бабд. – Мне просто думается, что он интересный.

– Интересный – в смысле, тебе хотелось бы разложить его кишки в грязи интересным узором? – уточнила Маха.

– Вообще-то нет – это ты у нас талант.

Маха посмотрела на Немайн – та ухмыльнулась и пожала плечами.

– А не грохнуть ли нам Оркуса, сразу как восстанет Тьма? – предложила Немайн.

– Я уже немного утомилась от его проповедей, а если не явится Люминатус, Оркус станет совсем невозможный. – Маха пожала плечами, сдаваясь. – Ну да, а чего нет?

Император

Император Сан-Франциско был озабочен. В городе что-то ощутимо испортилось, однако его величество толком не знал, что делать. Ему не хотелось недолжным манером полошить людей, но он и не желал, чтобы те оказались не готовы к опасности, которая им, вероятно, грозит. Император верил: справедливый и милостивый правитель не станет пускать в ход страх, дабы манипулировать подданными, – а пока он не отыщет надежного доказательства, что угроза подлинна, звать к оружию преступно.

– Иногда, – излагал он Лазарю, своему неколебимому золотистому ретриверу, – человек должен собрать в кулак все свое мужество и просто сидеть тихо. Сколько рода человеческого перепорчено из-за того, что движение путали с прогрессом, друг мой? Сколько?

И все равно – Император видел разное. Странное разное. Однажды глубокой ночью в Китайском квартале по улочкам вился дракон, сотканный из ту-мана. А еще раз, очень ранним утром, у пекарни “Бодин” на площадь Гирарделли из ливнестока выползло что-то похожее на голую женщину, измазанную моторным маслом, схватило из мусорной урны картонный стаканчик, где еще плескался латте, и нырнуло обратно в канализацию, едва из-за угла вывернул полицейский на велосипеде. Император твердо знал: он такое видит потому, что чувствительнее многих, потому что живет на улице и способен ощутить мельчайшие оттенки перемен. А кроме того, потому что совершенно, бесповоротно, до лая на луну ебанут. Однако все это не освобождает от ответственности за подданных, да и легче ему не становится: природа того, что он видел, крайне его тревожила.

Особенно Императору не давала покоя белочка в фижмах, но он не мог сказать наверняка почему. Белочки ему нравились – вообще-то он часто водил свою армию в парк Золотые Ворота за ними гоняться, – однако прямоходящая белочка в розовом бальном – платье XVIII века, что копалась в мусорном баке за “Империей Эмпанад”, – ну… это несколько обескуражи-вало. Император был уверен, что Фуфел, спавший, свернувшись калачиком, в огромном кармане царственного пальто, с ним бы согласился. (В душе крысятник, Фуфел имел менее чем просвещенное мнение насчет – уживаемости с любыми грызунами, и уж подавно – с грызунами, разодетыми ко двору Людовика XVI.)

– Не хочу критиковать, – произнес Император, – но ансамбль могли бы дополнить и туфли, как ты считаешь, Лазарь?

Тот, обычно вполне толерантный ко всем непеченюшным существам, большим и малым, зарычал на белку – из-под юбки у нее торчали цыплячьи ножки, что, сами понимаете, выглядело дико.

От рычания заерзал и проснулся Фуфел и вылетел из шерстяной своей опочивальни, словно Грендель[64] из берлоги. С терьером незамедлительно приключился апоплексический припадок лая – он будто хотел сказать: “Если вы вдруг не заметили, друзья мои, в помойке роется белочка в бальном платье, а вы тут сидите, как библиотечные каменные львы!” Прогавкав сие – сообщение, он запустился: мохнатая ракета с системой наведения на белочек, в главный мозг которой введена только одна программа – поголовное уничтожение грызунов.

– Фуфел, – окликнул его Император. – Постой.

Поздно. Белочка попробовала вскарабкаться по кирпичной стене, но зацепилась юбками за водосток и рухнула обратно в канаву, как раз когда Фуфел вышел на расчетную скорость и траекторию. Тогда белочка схватила дощечку, оторванную от сломанного ящика, и замахнулась на своего гонителя, который успел отпрыгнуть и тем самым уберег свой пучий глаз от гвоздя.

Последовало рычанье.

Тут Император заметил, что ручки у белки по природе своей рептильны, а ноготки на пальчиках выкрашены приятным розовым лаком в тон платью.

– Такое не всякий день узришь, – сказал Император. Лазарь согласно гавкнул.

Белочка бросила доску и пустилась наутек, изящно и споро перемещаясь на цыплячьих ножках и подхватив юбки ящеричьими лапками. Фуфел опомнился после первого шока от вооруженной белки (прежде он встречал такое лишь в собачьих кошмарах, вызванных поздним потреблением пиццы с чорисо от благодетеля из “Домино”) и бросился в погоню. За ним по пятам спешили Император и Лазарь.

– Нет, Фуфел, – кричал Император. – Это не нормальная белка.

Лазарь, не знавший, как сказать “а то”, замер и посмотрел на Императора.

Белочка пулей вылетела из переулка, спрыгнула в канаву и понеслась дальше, уже на всех четырех конечностях.

Свернув за угол, Император успел только заметить, как розовый клочок платья исчез в ливнестоке. Бестрепетный Фуфел ринулся за ней. От решетки эхом отозвался лай терьера. Он затихал: Фуфел гнался за добычей все глубже во тьму.

Ривера

Ник Кавуто сидел напротив Риверы с тарелкой бизонь-его рагу диаметром где-то с крышку мусорного бака. Они обедали в “Едальне Томми” – старомодном заведении на Ван-Несс, где в любой день года подавали еду типа домашней: мясной рулет, фаршированную индейку и бизонье рагу. По телевизору над баром показывали сан-францисские спортивные команды – если они с кем-нибудь играли.

– Что? – спросил здоровенный лягаш, когда заметил, как его напарник закатил глаза. – Что, блин?

– Бизоны как-то раз чуть не вымерли, – сказал Ривера. – У тебя есть предки на Великих равнинах?

– Особые порции для охранников правопорядка – защита, служба и прочее требуют белков.

– Целого бизона?

– Я критикую твои увлечения?

Ривера посмотрел на свою половинку сэндвича с индейкой и чашку фасолевого супа, затем на рагу Кавуто, затем на сэндвич-недомерок, затем на кулинарный колосс напарника.

– Моему обеду стыдно, – сказал он.

– Так тебе и надо. Месть за итальянские костюмы. Обожаю ходить на каждый вызов так, чтобы все думали, будто я жертва.

– Мог бы купить себе пароварку, или давай я скажу своему парню, чтобы он тебе что-нибудь симпатичное подобрал.

– Своему парню, который серийный убийца и старьевщик по совместительству? Нет, спасибо.

– Он не серийный убийца. У него какое-то дикое говно творится, но он никого не убивал.

– Только этого нам и не хватало – еще кучки дикого говна. А чем он на самом деле занимался той ночью, про которую ты подавал рапорт?

– Я же сказал – я проходил мимо, а его пытались ограбить, мужик держал его на мушке. Я вытащил оружие и велел негодяю прекратить, он нацелил пушку на меня, я и выстрелил.

– Дулю с маком. Ты никогда в жизни одиннадцать раз подряд не стрелял, чтоб десять раз в яблочко не попасть. Чего там за хуйня была?

Ривера огляделся: три клиента за другим концом стола были поглощены матчем по телевизору.

– Я попал в нее все разы.

– В нее? Негодяем была баба?

– Я этого не сказал.

Кавуто выронил ложку.

– Старик? Только не говори мне, что ты подстрелил рыжую. Я думал, с этим покончено.

– Нет, это новая херня… вроде… Ник, ты меня знаешь, я не буду стрелять без нужды.

– Просто расскажи, что случилось. Я тебя прикрою.

– Эта херня была – как баба с крыльями или типа того. Вся черная. То есть, блядь, черная как смоль. С когтями, похожими на… я не знаю, трехдюймовые стальные костыли. Мои пули вырывали из нее куски – перья, черная слизь какая-то, всякая срань везде брызгала. Она приняла девять в корпус, а потом улетела.

– Улетела?

Ривера отхлебнул кофе, наблюдая за реакцией напарника поверх кружки. По службе им вместе приходилось переживать довольно необычные вещи, но Ривера не был убежден, что, расскажи кто-нибудь такое ему, он поверил бы в эту историю.

– Ну. Улетела.

Кавуто кивнул:

– Ладно, я понял, почему ты не захотел писать об этом в рапорте.

– Ну да.

– Значит, баба с крыльями, – произнес Кавуто, словно это они уладили, у него не осталось сомнений, – и что – теперь? – Она грабила этого Ашера из лавки старьевщика?

– Дрочила его.

Кавуто опять кивнул, взялся за ложку и зачерпнул огромный ком рагу с рисом. Жуя, он не переставал кивать. Вроде хотел сказать что-то, но быстро набил рот снова, будто останавливал себя. Похоже, его отвлек матч по телику, и обед напарник доел в молчании.

Ривера тоже хлебал супчик безмолвно.

Уходя из заведения, Кавуто выхватил из тары у кассы две зубочистки и одну дал Ривере. Они вышли в прекрасный сан-францисский денек.

– Так ты следил за Ашером?

– Старался присматривать. На всякий случай.

– И ты всадил в нее девять пуль за то, что она его дрочила? – наконец осведомился Кавуто.

– Наверное, – согласился Ривера.

– Знаешь, Альфонс, вот именно поэтому я с тобой и не выхожу на люди. У тебя переебаны все ценности.

– Она не человек, Ник.

– Все равно. Дрочила? И за это – смертоносное насилие? Ну я не знаю…

– Ничего не смертоносное. Я ее не убил.

– Девять в грудь?

– Я ее… то есть, это… видел. Вчера вечером. На моей улице. Она за мной следила из ливнестока.

– А ты поинтересовался у этого Ашера, как он вообще познакомился с летающей пуленепробиваемой бабой?

– Поинтересовался. Но я не могу тебе сказать, что он мне ответил. Слишком дико.

Кавуто всплеснул руками:

– Ну так миленький боженька в тазике по водам плывет в унитазике!.. Мы же не хотим, чтоб эта блядская дичь рвала у нас подметки на ходу, или как?

Лили

Они допивали по второй кружке, и Чарли уже рассказал Лили о том, как не добыл два сосуда души, о встрече со сточной гарпией, о тени, что сползала с горы в Седоне, о другом варианте “Большущей-пребольшущей книги Смерти” и своих подозрениях касаемо того, что у его малютки может оказаться какая-то устрашающая проблема, – симптомами были два гигантских пса и умение убивать словом “киска”. Лили, с точки зрения Чарли, реагировала не на ту историю.

– Ты спутался с демоном из Преисподней, а я для тебя недостаточно хороша?

– Это не состязание, Лили. Можно мы не будем об этом говорить? Я знал, что ничего не надо тебе рассказывать. Меня другое беспокоит.

– Мне нужны подробности, Ашер.

– Лили, джентльмен не делится подробностями своих амурных похождений.

Лили скрестила руки на груди и напустила на себя недоверчивое отвращение – поза была красноречива, ибо не успела она открыть рот, а Чарли уже знал, что воспоследует:

– Враки. Тот легавый отстреливал от нее куски, а тебя волнует, как сохранить ее честь?

Чарли тоскливо улыбнулся:

– Знаешь, между нами что-то проскочило…

– О боже мой, да ты настоящий блядун!

– Лили, тебя никак не может ранить мой… моя реакция на твое щедрое и – позволь мне это сказать сейчас – необычайно соблазнительное предложение. Ёшкин кот.

– Это потому, что я слишком бойкая, да? Недостаточно темная для тебя? Раз ты у нас мистер Смерть и все такое.

– Лили, тень в Седоне ползла за мной. Когда я уехал из города, она исчезла. Сточная гарпия приходила за мной. Другой Торговец Смертью сказал, что я чем-то отличаюсь от прочих. У них раньше никогда не случалось смертей из-за присутствия таких, как я.

– Ты только что сказал мне “ёшкин кот”? Мне что, девять лет? Да я женщина…

– Мне кажется, я могу оказаться Люминатусом, Лили.

Лили заткнулась.

Затем подняла брови. Типа “нифига”.

Чарли кивнул. Типа “фига”.

– Большая Смерть?

– С большой буквы.

– Но ты же совершенно для этого неквалифицирован, – сказала Лили.

– Спасибо, мне гораздо легче.

Мятник Свеж

От глубины двести футов ниже уровня моря Мятнику всегда бывало не по себе, особенно если весь вечер до этого он пил сакэ и слушал джаз, – что он, собственно, в тот вечер и делал. Он ехал из Окленда в последнем вагоне последнего поезда – один, как в личной субмарине, мчался под Заливом, и в ушах его по-прежнему звучал сонаром тенор-саксофон, а полдюжины пропитанных сакэ и специями роллов с тунцом глубинными бомбами бултыхались в животе.

Вечер он провел на Эмбаркадеро в японском ресторане и джазовом клубе “У Сато”. Суси и джаз – странные сожители, в одну постель их уложили прихоть и притеснения. Началось все в Филлморе – до Второй мировой это был японский квартал. Когда же японцев интернировали в лагеря, а их дома и пожитки распродали, в освободившиеся здания заселились черные, приехавшие в город строить на верфях линкоры и эсминцы. За ними по пятам пришел и джаз.

Много лет Филлмор был джазовым центром Сан-Франциско, а “Город бопа” на Почтовой – первейшим джазовым клубом. Но война закончилась, японцы вернулись; и не одну ночь напролет японские пацаны простояли под окнами “Города бопа”, слушая Билли Холидей, Оскара Питерсона или Чарлза Мингуса[65], – у пацанов на слуху творилось искусство и растекалось по всему ночному Сан-Франциско. Одним из этих пацанов был Сато.

– То был не просто курбет истории, – объяснял Сато Мятнику однажды поздно вечером, когда музыка стихла, а от сакэ красноречие оратора плавилось воском, – то была философская выверка: джаз – это же дзэнское искусство, сечешь? Контролируемая спонтанность. Как живопись тушью суми-э, как хайку, стрельба из лука, фехтование кэндо: джаз – то, что не планируешь, а делаешь. Репетируешь, играешь гаммы, учишь аккорды, а потом все свои знания, все свое воспитание сводишь в единый миг… “И в джазе всякий миг – это кризис, – цитировал Сато Уинтона Марсалиса[66], – и все свое умение ты обрушиваешь на этот кризис”. Как фехтовальщик, лучник, поэт и художник – все это есть тут, – без будущего, без прошлого, лишь этот миг – и то, как ты с ним справляешься. Происходит искусство.

И Мятник, стремясь избежать своей жизни Смерти, сел на поезд в Окленд, чтобы отыскать миг, в коем можно спрятаться без сожалений о прошлом или тревоги за будущее, – чистое “вот сейчас”, что покоится в раструбе тенор-саксофона. Однако сакэ, слишком много будущего, маячившего на горизонте, и слишком много воды над головой навеяли на Мятника блюзовую тоску, миг растаял, и теперь Мятнику было не по себе. Все шло плохо. Он не сумел изъять два последних сосуда – впервые за свою карьеру – и уже видел (или слышал) последствия. Голоса из ливнестоков, громче и многочисленнее обычного, дразнили его. В тенях, на периферии зрения что-то двигалось: шаркало ногами, волочилось, а только взглянешь прямо – исчезало.

Он даже продал три диска с душами одному человеку – такое тоже случилось впервые. Сразу не заметил, что женщина та же самая, а потом все пошло наперекосяк, и он перемотал и прокрутил вновь пленку памяти. Тут-то и выяснилось. В первый раз она была монахиней – какой-то буддистской разновидности, в свекольно-золотых одеждах, волосы очень короткие, будто голову недавно обрили и они только начинают отрастать. Запомнил Мятник глаза – хрустально-голубые, необычные для человека с такими темными волосами и кожей. И в глубине этих глаз таилась улыбка, от которой ему показалось, что душа нашла себе место по праву – хороший дом уровнем повыше. В следующий раз он увидел ее через полгода. Она была в джинсах и косухе, волосы – точно взрыв на макаронной фабрике. Взяла компакт с полки, помеченной “Один в одни руки”, – Сару Маклахлан: если б Мятника попросили, он бы сам ей это порекомендовал, – и Торговец Смертью едва заметил хрустально-голубые глаза, только подумал мимолетом, что где-то уже видел эту улыбку. И вот на прошлой неделе – снова она, волосы распущены по плечам, в длинной юбке и муслиновой рубашке, словно у поэта, под ремнем, будто беглянка с возрожденческой ярмарки; для Хэйта обычное дело, а вот на Кастро таких почти не бывает. И все равно он не придал этому значения, пока женщина не глянула поверх темных очков, вынимая деньги из бумажника. Опять голубые глаза – электрические, на сей раз они почти не улыбались. Мятник не знал, что делать. У него не было доказательств, что она была монахиней и цыпой в косухе, но он знал – это она. Все свои навыки он применил к ситуации – и в итоге все же киксанул.

– Так вам, значит, нравится Моцарт? – вот что он спросил.

– Это другу, – ответила она.

Рассудком Мятник понимал, что на это сказать – нечего. Сосуд души должен найти себе законного владельца, так? Нигде не сказано, что Мятник должен продавать им сосуды непосредственно. Случилось это неделю назад, и с той поры голоса, шарканье в тенях и общая жуть почти не прекращались. Мятник Свеж бо́льшую часть взрослой жизни провел один, но прежде никогда одиночество не было так глубоко. Раз десять в последнее время его подмывало набрать номер кого-нибудь из других Торговцев Смертью – якобы предупредить о своей промашке, но главным образом – просто-напросто поговорить с человеком, который поймет, каково ему приходится.

Он вытянул длинные ноги на три сиденья и в проход, закрыл глаза и затылком уперся в окно, бритым черепом ощущая ритм лязгавшего поезда сквозь холодное стекло. Ох, нет – так не получится. Перебор сакэ и что-то вроде вертолетов в голове. Он отдернул затылок, открыл глаза – и тут заметил, что в двух вагонах от него погас свет. Свеж резко выпрямился и стал наблюдать, как лампы гаснут уже в соседнем вагоне… нет, не так. Там двигалась тьма – текучим газом, будто высасывая из плафонов энергию.

– Ой блядь, – сообщил Мятник Свеж пустому вагону.

В поезде он даже не мог выпрямиться во весь рост, но все равно встал, чуть ссутулившись, упираясь головой в потолок, но лицом – к надвигавшейся тьме.

Дверь в конце вагона отворилась, и кто-то вошел. Женщина. Хотя не вполне женщина. Скорее тень женщины.

– Эй, любовничек, – произнесло оно. Низкий голос, прокуренный.

Мятник уже слышал его раньше – или тот голос был похож.

Тьма обтекла два дальних плафона в полу, и женщина осталась лишь силуэтом, отражением пушечной стали в чистом мраке. С тех пор как Мятник только пробовал силы в торговле смертью, он не помнил такого страха, но теперь очень боялся.

– Я тебе не любовничек, – ответил он голосом ровным и уверенным, как бас-саксофон, не выдав ни ноты ужаса. “Кризис во всяком миге”, – подумал он.

– Черную возьмешь – домой не придешь, – сказала она, шагнув к нему, и теперь ее иссиня-черный силуэт обволакивал Мятника со всех сторон.

Он знал, что в нескольких шагах за спиной дверь, запертая мощной гидравликой, а за нею – черный тоннель в двухстах футах под заливом, и по дну бежит смертоносный электрический рельс. Но сейчас почему-то казалось, что там очень уютно.

– Да брал я черных, – ответил Мятник.

– Нет, не брал, любовничек. Ты брал смуглых, темно-шоколадных и кофейных – это может быть, но даю тебе честное слово: черной ты никогда не брал. Потому что черную возьмешь – домой не придешь никогда.

Мятник смотрел, как она придвигается – скорее, течет: из кончиков ее пальцев выросли длинные серебристые когти, на них играли тусклые отблески аварийных лампочек, и с этих когтей капало такое, что, ударяясь об пол, взрывалось паром и шипело. На флангах послышалась какая-то возня, там что-то перемещалось во тьме – низенькое и быстрое.

– Ладно, к сведению принял, – сказал Мятник.

20. Вторжение наймита-крокодила

В городе стоял жесточайше жаркий вечер, и окна у всех были открыты. С крыши дома по другую сторону переулка лазутчику было видно, как маленькая девочка радостно плещется в ванне, полной мыльной пены, а два гигантских пса сидят рядом, слизывают шампунь у нее с пальцев и отрыгивают пузырьки. Девочка при этом визжит от счастья.

– Софи, только не корми собачек мылом, хорошо? – Голос лавочника из другой комнаты.

– Ладно, папуля, не буду. Я уже не маленькая, знаешь, – ответила она и, налив в ладошку еще клубнично-кивиевого шампуня, предложила одной собачке полизать. Зверь изверг облачко ароматных пузырьков, они проплыли сквозь прутья решетки в неподвижный воздух и разлетелись по всему переулку.

Псы – это незадача, но лазутчик вроде бы рассчитал время правильно: он сумеет разобраться с ними и заполучить ребенка без помех.

В прошлом он был наемным убийцей, телохранителем, кикбоксером, а в последнее время – сертифицированным установщиком стекловолоконной изоляции. Все эти навыки могли сослужить ему хорошую службу при выполнении текущего задания. Лицо у него было крокодилье – шестьдесят восемь остро заточенных зубов и глаза, сверкавшие черными стеклянными бусинами. Вместо рук лапы раптора, отвратительные когти покрывала запекшаяся кровь. Он был одет в шелковый смокинг, но ходил босиком; на нижних лапах у него имелись перепонки водоплавающей птицы и еще когти – выковыривать добычу из грязи.

Лазутчик подкатил большой персидский ковер к краю крыши и стал ждать; вскоре, как он и планировал, до него донеслось:

– Солнышко, я вынесу мусор, сейчас вернусь.

– Ладно, папуля.

Забавно, как от иллюзии безопасности мы становимся небрежны, подумал лазутчик. Никто не захочет оставлять маленького ребенка одного в ванне без присмотра, но ведь общество двух крупных собак – это не совсем без присмотра, не так ли?

Лазутчик подождал еще, и вот лавочник с мусорными мешками в обеих руках толкнул стальную дверь черного хода. Казалось, его на миг обескуражил тот факт, что контейнер, обычно стоявший у самой двери, передвинули шагов на двадцать дальше по переулку, но он пожал плечами, пинком распахнул дверь пошире и, пока она, закрываясь, шипела пневматикой, бросился к контейнеру. Вот тогда лазутчик и скинул ковер с крыши. Пролетев четыре этажа, тот развернулся. А развернувшись, с немалой силой ударил лавочника и поверг его наземь.

Собаки в ванной насторожились. Одна предостерегающе гавкнула.

Первая стрела уже стояла на взводе у лазутчика в арбалете. И лазутчик эту стрелу выпустил – нейлоновый линь зашипел, и стрела глухо ударила в ковер, пробив его и, возможно, икру лавочника, действенно пришпилив его – вероятно, к земле. Лавочник завопил. Огромные псы выскочили из ванной.

Лазутчик зарядил еще одну, присоединил к свободному концу линя и прострелил ковер с другой стороны. Лавочник продолжал кричать, но тяжелый ковер прижимал его, и жертва не могла шевельнуться. Когда лазутчик заряжал третью стрелу, псы выскочили из черного хода в переулок.

Третья стрела никакой линь за собой не тащила, но у нее был хитрый наконечник с титановыми – шипами. Лазутчик навел арбалет на цилиндр пневматики на двери, выстрелил, попал, и дверь захлопнулась. Собаки остались в переулке. Лазутчик тренировался в уме десятки раз, и теперь все шло точно в соответствии с планом. Передние двери в лавку и в жилой дом были накрепко заделаны суперклеем еще до того, как лазутчик поднялся на крышу, а сделать это было непросто – действовать требовалось скрытно.

Четвертым выстрелом он всадил стрелу в оконную раму на лестничной площадке. Прутья решетки в окне ванной были слишком часты, но лазутчик знал, что лавочник не закрыл дверь в квартиру. К нейлоновому линю он подцепил карабин и тихо соскользнул на подоконник. Отстегнулся, протиснулся сквозь решетку и приземлился на пол.

Передвигался он, прижимаясь к стенам, делая осторожные преувеличенные шаги, чтобы когти не цеплялись за ковер. В соседней квартире, судя по запаху, жарили лук, а из двери прямо по коридору доносился детский голосок. Лазутчик видел, что дверь приоткрыта, хоть и слегка.

– Папуля, я вылезаю! Папуля, я вылезаю!

Лазутчик помедлил в дверях, заглянул в квартиру. Он знал, что ребенок, увидев его, завопит: зазубренная пила зубов, когти, холодные черные глаза. Он, конечно, сделает так, чтобы детские вопли звучали недолго, но никому не сохранить лица пред образиной столь жуткой. Воздействие этой жути, разумеется, несколько сглаживалось тем фактом, что росту в лазутчике было всего четырнадцать дюймов.

Он толкнул дверь, но прямо на пороге что-то схватило его сзади и оторвало от пола. Несмотря на всю свою тренированность и выработанные навыки скрытных действий, лазутчик завопил, как пылающая каролинская утка.

Кто-то залил суперклеем замочную скважину задней двери, и Чарли сломал ключ, пытаясь открыть. В икру ему всадили стрелу с веревочкой, и теперь нога чертовски болела. В ботинок текла кровь. Чарли не понимал, что произошло, но знал, что это не очень хорошо, если адские псы прыгают вокруг него и скулят.

Чарли забарабанил в дверь кулаками.

– Рей, открой эту чертову дверь!

Рей открыл эту чертову дверь.

– Чего?

Адские псы сшибли обоих на пол. Чарли вскочил на ноги и похромал за ними следом вверх по лестнице. Рей тащился позади.

– Чарли, у тебя кровь идет.

– Да понятно.

– Постой, за тобой какая-то веревка тянется. Давай обрежу.

– Рей, мне надо…

Но не успел Чарли договорить, Рей уже выхватил из заднего кармана складной нож, раскрыл его и обрезал нейлоновый линь.

– Я привык с собой ножик брать – резать привязные ремни и прочее.

Чарли кивнул и двинулся дальше по лестнице. Софи стояла посреди кухни, завернувшись в мятно-зеленое банное полотенце. На голове у нее по-прежнему торчали рожки от шампуня – девочка выглядела как уменьшенная и намыленная копия Статуи Свободы.

– Папуля, где ты был? Я хотела вылезти.

– С тобой все хорошо, солнышко? – Он опустился перед ней на колени и разгладил полотенце.

– Я не смогла сполоснуться. Это твоя обязанность.

– Знаю, солнышко. Я кошмарный отец.

– Ладно… – сказала Софи. – Привет, Рей.

Тот как раз показался на верхушке лестницы – за кончик веревки он держал окровавленную стрелу.

– Чарли, вот это было у тебя в ноге.

Старьевщик повернулся, впервые посмотрел на свою икру – и тут же хлопнулся на пол, уверенный, что сейчас лишится чувств.

– Можно я себе возьму? – спросила Софи, подбирая стрелу.

Рей схватил со стойки кухонное полотенце и прижал к ране Чарли.

– Подержи так пока. Я вызову “скорую”.

– Не надо, все в порядке. – Чарли вполне уверился, что его сейчас вырвет.

– Что тут произошло? – спросил Рей.

– Не знаю, я мусор…

В доме кто-то завопил так, словно его жарили во фритюре. Глаза Рея расширились.

– Помоги мне встать, – сказал Чарли.

Они выбежали из квартиры на площадку – вопли – неслись с лестничной клетки.

– Идти можешь? – спросил Рей.

– Иди. Иди. Я за тобой. – Чарли ухватился за плечо Рея и заковылял следом вверх по ступенькам.

Пронзительные вопли, что доносились из кварти-ры миссис Лин, перешли в мольбы о помощи по-английски, пересыпанные ругательствами на мандаринском диалекте.

– Нет! Шиксы! Помогай! Назад! Помогай!

Чарли и Рей обнаружили, что Элвин и Мохаммед прижали миниатюрную китайскую матрону к самой плите, а матрона размахивает тесаком для мяса, стараясь не подпустить их ближе. Псы гавкали на нее залпами пузырьков со вкусом киви и клубники.

– Помогай! Шиксы мой ужин забирай, – сказала миссис Лин.

Чарли увидел на плите кипящую кастрюльку, из которой торчала пара утиных лап.

– Миссис Лин, эта утка носит брюки?

Та быстро глянула и тут же развернулась, маша тесаком на адских псов.

– Наверно, – ответила она.

– Сидеть, Элвин. Сидеть, Мохаммед, – скомандовал Чарли, чем адские псы пренебрегли совершенно. Он повернулся к Рею. – Рей, сходи, пожалуйста, за Софи.

Ветеран сил охраны правопорядка, полагавший себя мастером по разруливанию хаотических ситуаций, сказал:

– Чего?

– Они не отстанут, если она им не велит. Сходи за ней, будь добр. – Чарли повернулся к хозяйке. – Сейчас Софи их успокоит, миссис Лин. Извините.

Миссис Лин думала об ужине. Она попыталась затолкать утиные ноги в кастрюльку тесаком, но ей не удалось.

– Древний китайский рецепт. Мы про него Белым Бесам не говоряй, чтоб вы его не портий. Цыпленок в табаке бывай? Это утка в штанах.

Адские псы зарычали.

– Я уверен, это восхитительно вкусно, – сказал Чарли, опираясь на холодильник, чтобы не упасть.

– У вас кровь идяй, мистер Ашер.

– Это правда, – сказал Чарли.

Появился Рей – он принес Софи в полотенце. Поставил ее на пол.

– Здрасьте, миссис Лин, – сказала Софи и вышла из полотенца, шагнула к адским псам и схватила обоих за ошейники. – Вы не сполоснулись, ребята, – с упреком сказала она. И голышом, с прежними шампунными шипами на голове, вывела адских псов из квартиры миссис Лин.

– Э-э, тебя кто-то подстрелил, босс, – промолвил Рей.

– Это правда, – сказал Чарли.

– Тебе нужен врач.

– Это правда, – сказал Чарли. Глаза его закатились, и он соскользнул на пол по дверце холодильника миссис Лин.

Чарли всю ночь провел в отделении неотложной помощи больницы имени Св. Франциска – ждал, когда им – займутся. Рей Мейси от него не отходил. Сперва Чарли наслаждался воплями и скулежом прочих пациентов, ожидавших лечения, но через некоторое время звуки и всепроникающие ароматы рвоты на него подействовали. Когда Чарли стал зеленеть, Рей попробовал применить свой статус бывшего полицейского, дабы снискать расположение главной дежурной медсестры, которую знал по прежней жизни.

– Он тяжело ранен, Бетси. Неужели ты никуда не можешь его тихонько определить? Он хороший парень.

Медсестра Бетси ухмыльнулась (таким лицом она пользовалась, когда требовалось донести до собеседников, чтобы от нее отъеблись) и обвела взглядом приемный покой – не смотрит ли кто.

– Можешь его подтащить?

– Конечно, – ответил Рей. Он помог Чарли встать со стула и доволок до крохотного пуленепробиваемого окна регистратуры. – Это Чарли Ашер, – сказал он. – Мой друг.

Чарли посмотрел на Рея.

– В смысле, мой босс, – тут же поправился Рей.

– Мистер Ашер, вы собираетесь помереть у меня на руках?

– Надеюсь, что нет, – ответил Чарли. – Но вы бы спросили это у человека с медицинским образованием получше моего.

Медсестра Бетси опять ухмыльнулась.

– В него стреляли, – пояснил Рей. Известный защитник обездоленных.

– Я не видел кто, – сказал Чарли. – Таинственно.

Медсестра Бетси выглянула в окошко.

– Знаете, мы должны сообщать обо всех огнестрельных ранениях властям. Вы точно не хотите взять в заложники ветеринара и заставить его штопать вас?

– Не уверен, что моя страховка это позволяет, – ответил Чарли.

– А кроме того, это не огнестрельное ранение, – добавил Рей. – Его подбили стрелой.

Медсестра Бетси кивнула:

– Давайте посмотрим?

Чарли принялся закатывать штанину, задрав ногу на стойку. Медсестра Бетси просунула руку в окно и скинула его ногу на пол.

– Бога ради – другие увидят, что я вас смотрю.

– Ай, простите.

– Кровотечение есть?

– Нет, по-моему.

– Болит?

– Как последняя сволочь.

– Большая сволочь или маленькая?

– Сверхкрупная, – ответил Чарли.

– Аллергия на болеутоляющие?

– Не-а.

– На антибиотики?

– Не-а.

Медсестра Бетси запустила руку в карман халата, вытащила горсть таблеток, выбрала две круглые и одну продолговатую и сунула в окошко.

– Силой, данной мне святым Франциском Ассизским, провозглашаю вас обезболенным. Круглые – перкоцет, овальная – ципро. Впишу вам в историю болезни. – Она посмотрела на Рея: – Заполни на него бумаги, через несколько минут пилюли скособочат ему весь мозг.

– Спасибо, Бетси.

– Если у тебя в лавке появятся сумки “Прада” или “Гуччи”, они мои.

– Не вопрос, – сказал Рей. – Но там Чарли хозяин.

– Правда?

Чарли кивнул.

– Бесплатно, – добавила Бетси и сунула в бойницу еще одну круглую таблетку. – Это тебе, Рей.

– Мне не больно.

– Ждать еще долго. Всякое бывает. – Она не стала доносить до них, чтобы отъеблись, а вместо этого ухмыльнулась.

Через час бумажная волокита кончилась и Чарли кулем лежал в стекловолоконном кресле – в такой позе, что была бы возможна, если бы все кости в нем обратились в зефир.

– Здесь они убили Рейчел, – сказал он.

– В курсе, – сказал Рей. – Прости.

– Мне ее по-прежнему не хватает.

– В курсе, – повторил Рей. – Как нога?

– Но они дали мне Софи, – сказал Чарли, не ответив на вопрос. – Поэтому, знаешь, это хорошо.

– В курсе, – сказал Рей. – Ты как себя чувствуешь?

– Меня немного волнует, что без матери Софи вырастет бесчувственной.

– У тебя с ней все отлично получается. Я в смысле – как ты себя чувствуешь физически?

– Например, как она убивает людей одним взглядом. Это же неполезно для маленькой девочки. Все это моя вина, только моя.

– Чарли, у тебя нога болит? – Рей предпочел не принимать то болеутоляющее, что ему сунула медсестра Бетси, и теперь жалел.

– А эти адские псы – ну какому ребенку полезно с такими водиться? Вредно это все.

– Чарли, как ты себя чувствуешь?

– Спать немножко хочется, – ответил Чарли.

– Ты же много крови потерял.

– Хотя мне спокойнее. Знаешь, потеря крови расслабляет. Как ты считаешь, в Средние века поэтому пиявками пользовались? Вместо транквилизаторов, а? “Да, Боб, я приду на вече, только сначала поставлю себе пиявочку. Что-то мне как-то неспокойно”. Типа того.

– Здорово ты придумал, Чарли. Воды хочешь?

– Ты хороший парень, Рей. Я тебе говорил? Хоть и убиваешь отчаявшихся филипин сериями в отпуске.

– Что?

К окошку подошла медсестра Бетси.

– Ашер! – вызвала она.

Рей умоляюще посмотрел на нее в бойницу, а через несколько секунд она выкатила в дверь инвалидное кресло.

– Как Обезболенный? – осведомилась она.

– Господи, он неимоверно раздражает, – ответил Рей.

– А ты лекарство не выпил, правда?

– Не люблю наркотики.

– Рей, кто здесь медсестра? Все это – клизменный круг. Ставят не только больному, но и окружающим. Ты что, не смотрел “Короля Льва”?

– В “Короле Льве” нет такого. Там есть “жизненный круг”[67].

– Правда? Я что – все время ее не так пела? Ничего себе – наверное, мне это кино все-таки не нравится. Помоги мне усадить Обезболенного в кресло. К завтраку он будет дома.

– Сюда мы приехали к ужину, – сказал Рей.

– Видишь, какой ты, если не принимаешь лекарства.

Чарли наложили пеногипсовый каблук и выдали костыли. Когда он вернулся из больницы, болеутолители выдохлись и обезболенным он себя уже не чувствовал. Голова трещала так, будто из висков сейчас вылезут крохотные пришельцы-близнецы. Из своей квартиры навстречу ему вышла миссис Корьева и зажала в углу площадки.

– Чарли Ашер, мне надо с вами перетрить. Вчера ночью я повидала, как моя маленькая Софи бежила мимо дверей вся голыш и в мыле, как медведь, таскавала везде две большие черные собаки и распила “не в попу”. На родине у нас бывало для такого слово, Чарли Ашер. Слово – “гадость”. Меня еще пережил номер детской службы после того, как мои мальчики бывали мальчики.

– В мыле, как медведь?

– Тему не заменивайте. Гадость.

– Согласен. Извините меня. Такого больше не повторится. В меня стреляли, и я сразу не сообразил.

– Вас постреляли?

– В ногу. Кость не задело. – Всю свою жизнь Чарли ждал случая произнести такие слова и теперь чувствовал себя очень мужественно. – Я не знаю, кто в меня стрелял. Крайне таинственно. И еще на меня сбросили ковер. – От ковра мужество несколько поугасло. Чарли дал себе слово отныне больше о ковре не упоминать.

– Вы захаживайте. Завтракайте. Софи не хочает кушать тост, который Владлена готовила. Убедилует меня, там тостовые микробы.

– Умница дочка, – пробормотал Чарли.

Не успел Чарли войти в квартиру и спасти дочь от переносимых тостами патогенов, как Мохаммед цапнул конец костыля и затащил подскакивающего хозяина в спальню.

– Привет, папуля, – сказала Софи, когда отец проскакал мимо. – В доме не прыгать, – добавила она.

Своей башкой Мохаммед подтолкнул злополучного бета-самца к ежедневнику. Под сегодняшней датой стояли два имени, что необычным вовсе не было. А не-обычным было то, что эти имена уже появлялись здесь раньше, – Эстер Джонсон и Ирэна Посокованович. Те два сосуда, что он проворонил.

Чарли сел на кровать и попробовал втереть инопланетян боли обратно в виски. С чего же тут начать? Эти имена что – и дальше будут возникать, пока он не изымет сосуды? С резиновой куклой такого не было. Что же здесь не так? Чем дальше в лес, тем больше дров, – теперь в него еще и стреляют.

Чарли снял трубку и набрал номер Рея Мейси.

У Рея все заняло четыре дня, после чего он явился к Чарли с докладом. Вернее, все данные у него были на третий день, но ему хотелось убедиться наверняка, что действие обезболивающих выветрилось и Чарли больше не будет сумасшедшим и не станет всю ночь распространяться про большую смерть – “Смерть с большой – буквы”. Кроме того, Рею было отчасти неловко: он утаил от Чарли, что в лавке нарушились некоторые правила.

В среду утром, перед тем как открывать лавку, они встретились на складе. Чарли сварил кофе и уселся за стол так, чтобы закинуть на него ногу. Рей расположился на ящиках с книгами.

– Ладно, запуливай, – сказал Чарли.

– Ну, во-первых, я нашел еще три стрелы от арба-лета. У двух стальные наконечники с колючками – как в том, который попал тебе в ногу, а у одной титановый шип. Она торчала в пневматическом запорном поршне задней двери.

– Мне все равно, Рей. Что с женщинами?

– Чарли, в тебя кто-то стрелял из смертельного оружия. И тебе все равно?

– Именно. Все равно. Таинственно. Знаешь, что мне нравится в тайнах? Они таинственны.

На голове Рея сидела бейсболка “Гигантов”[68], и теперь он развернул ее козырьком назад для пущей важности. Если б носил очки, то сорвал бы их с носа, но очков Рей не носил, а потому прищурился так, словно их уже сорвал.

– Прости меня, Чарли, но кто-то хотел выманить из дому тебя и собак одновременно. Ковер на тебя сбросили с крыши дома напротив, и когда тебя прижало, а собаки выскочили наружу, в дверь выстрелили, чтобы она захлопнулась. Они испортили замок задней двери и заклеили передние – вероятно, еще до того, как начали всю эту бодягу с ковром, – а затем спустились по линю к окну на площадке, протиснулись между прутьями и… Ну, дальше неясно.

Чарли вздохнул:

– Ты не расскажешь мне о женщинах, пока не изложишь все это, правда?

– Преступление было хорошо организовано. Это не случайное нападение.

– На площадке окно забрано решеткой, Рей. Туда никто не может протиснуться. Никто и не протиснулся.

– Ну а вот тут немножко начинается чума. Видишь ли, я убежден, что в дом проник не человек.

– Не человек? – Вот теперь Чарли, похоже, обратил внимание на версию Рея.

– Чтобы протиснуться в эту решетку, в нападавшем должно быть меньше двух футов росту, а весу – меньше, скажем, тридцати фунтов. Я думаю, в дом пробралась мартышка.

Чарли бабахнул кофейной кружкой так, что на бумаги, разложенные по столу, выпрыгнул гейзер “явы”.

– Ты считаешь, меня подстрелила хорошо организованная мартышка?

– Не воспринимай так…

– Которая перебросила трос, сломала двери и что потом – уперла вазу фруктов?

– Слышал бы ты, какую ахинею сам нес ночью в больнице. Я над тобой смеялся?

– Меня удолбали наркотиками, Рей.

– Другого объяснения не нахожу. – Рееву воображению бета-самца мартышка представлялась вполне разумной версией – ну, если не считать отсутствия мотива. “Но ты же знаешь мартышек, они будут кидаться в тебя какашками просто удовольствия ради, поэтому вовсе не исключено…”

– Объяснение в том, что это тайна, – сказал Чарли. – Я ценю, что ты пытаешься привлечь к ответственности эту… этого мохнатого ублюдка, Рей, но мне нужны данные о двух женщинах.

Рей кивнул, сдаваясь. Надо было вообще не раскрывать пасть, пока не выяснит, кому понадобилось запускать в квартиру Чарли мартышку.

– Люди вообще-то мартышек умеют тренировать. У тебя в квартире ценности хранятся?

– А знаешь, – сказал Чарли, потирая подбородок и глядя в потолок, словно припоминая. – На той стороне Вальехо напротив лавки весь день стояла маленькая машина. Я на следующий день посмотрел, и там была гора банановых шкурок, как будто кто-то следил за домом. И ел при этом бананы.

– Что за машина? – деловито осведомился Рей, распахивая блокнот.

– Вроде бы красная – и явно мартышечьих размеров.

Рей оторвал взгляд от блокнота:

– В самом деле?

Чарли помедлил, будто бы тщательно обдумывая – ответ.

– Да, – очень искренне сказал он. – Мартышечьего размера.

Рей перелистнул блокнот к началу.

– Совершенно необязательно так со мной поступать, Чарли. Я хотел помочь.

– Ну, может, чуть больше, – дальше припоминал Чарли. – Вроде мартышечьего вседорожника. Такой, в общем… я не знаю… обезьянник на колесах.

Рей поморщился и стал читать вслух свои записи:

– Я поехал к Джонсон домой. Там никто не живет, но дом на продажу не выставлен. Племянницу, о которой ты говорил, я не видел. Самое забавное: соседи знали, что Джонсон болела, но никто не слыхал, что она умерла. Одному дядьке даже показалось, будто он видел, как она залезала на прошлой неделе в мебельный фургон вместе с двумя грузчиками.

– На прошлой неделе? Племянница сказала, что она умерла две недели назад.

– Никакой племянницы.

– Что?

– У Эстер Джонсон нет племянницы. Она была единственным ребенком в семье. Ни братьев, ни сестер и никаких племянниц по линии покойного супруга.

– Так она жива?

– Очевидно. – Рей протянул Чарли фотографию. – Ее последние водительские права. Это все меняет. Теперь мы ищем пропавшего человека, а такие оставляют следы. Зато вторая – Ирэна – еще лучше. – Он отдал Чарли еще один снимок.

– Тоже не умерла?

– О, некролог в газете напечатали три недели назад, но она спалилась. Все ее счета оплачиваются до сих пор – личными чеками. Которые подписывала она сама. – Рей с улыбкой откинулся на ящики: праведное негодование за мартышечью теорию было сладко, а муки совести из-за того, что он не сказал Чарли о своих особых сделках на стороне, отчасти поутихли.

– Ну? – спросил наконец Чарли.

– Она живет в доме своей сестры в Закатном. Вот адрес. – Рей вырвал из блокнота листок и протянул боссу.

21. Обычная учтивость

Чарли разрывало на части: ему очень хотелось взять трость со шпагой, но ее нельзя носить с костылями. Он подумал было примотать ее к костылю монтажной лентой, но решил, что это привлечет внимание.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросил Рей. – В смысле, ты как машину поведешь? С этой своей ногой?

– Все будет здорово, – заверил его Чарли. – Кому-то надо последить за лавкой.

– Чарли, пока ты не уехал, можно тебя спросить?

– Валяй. – “Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай”, – думал он.

– Зачем тебе понадобились эти женщины?

“Терминатор кривошеий, вот надо было спросить, да?”

– Я же говорю – это все наследства. – Чарли пожал плечами. “Делов-то, не вороши, тут не на что смотреть”.

– Ну да, ты это уже рассказывал, и все бы сошлось, да только я, пока искал, много чего узнал про эту парочку. И среди родственников никто у них недавно не умирал.

– Забавно, – сказал Чарли от задней двери, стараясь удержать в руках ключи, трость, ежедневник и два костыля. – Оба завещания поступили от неродственников. От старых подруг. – “Неудивительно, что ты бабам не нравишься, – ты никогда ни от чего не отступишься”.

– Ага, – произнес Рей с сомнением в голосе. – Знаешь, когда люди сбегают, когда прилагают такие усилия, чтобы сфабриковать собственную смерть, они обычно сбегают от чего-то. Это “что-то” и есть ты, Чарли?

– Рей, вот сам послушай, что ты мелешь. Опять сел на эту тему с серийным убийцей? Мне казалось, Ривера тебе все объяснил.

– Так это все для Риверы?

– Скажем так – он в этом заинтересован, – ответил Чарли.

– Чего ж ты сразу не сказал?

Чарли вздохнул:

– Рей, я не должен про такое распространяться, сам же знаешь. Четвертая поправка[69] и все такое. Я обратился к тебе, потому что ты хорош в своем деле и у тебя есть контакты. Я надеюсь на тебя, я тебе доверяю. И мне кажется, что ты можешь рассчитывать на меня и мне доверять, правильно? В смысле, за все эти годы я ни разу не поставил под удар твою пенсию – не проболтался о нашем уговоре, так?

То была угроза, хоть и тонкая, и Чарли было немного стыдно, что он пошел на такое. Но он не мог позволить Рею копать глубже, особенно поскольку и сам Чарли оставался неизведанной территорией – даже не знал, что именно прикрывает этим блефом.

– Так миссис Джонсон не помрет, если я тебе ее – найду?

– Я пальцем не коснусь ни миссис Джонсон, ни миссис Похо… миссис Покахо… в общем, этой второй старухи. Даю тебе честное слово. – Чарли поднял руку, словно клялся на Библии, и выронил костыль.

– А почему ты одну трость не возьмешь? – спросил Рей.

– А, ну да, – сказал Чарли. Костыли он прислонил к двери и всем весом навалился на больную ногу и трость. Врачи и правда сказали, что стрелой задеты лишь мягкие ткани, связки не повреждены, только мышцы, но все равно от веса тела нога болела как ненормальная. Однако Чарли решил, что обойдется тростью. – Вернусь к пяти и сменю тебя. – И Чарли похромал за дверь.

Рею не нравилось, когда ему врут. Врак ему вполне хватало от отчаявшихся филипин, и, если его держали за дурака, он обижался. Ну кого Чарли Ашер пытается обмануть? Как только Рей уладит все на рабочем месте, позвонит Ривере и сам проверит.

Он зашел в лавку и смахнул несколько пыли, затем направился к “особому” стеллажу Чарли, где тот держал всякое чудно́е барахло покойников, насчет которого обычно так шумел. Эти вещи полагалось продавать по одной в одни руки, но Рей продал пять одной женщине за последние две недели. Он понимал, что об этом надо как-то сообщить Чарли, но с другой стороны – зачем? Босс ему тоже всего не рассказывает.

Кроме того, покупательница была симпатичная и Рею улыбалась. Славные волосы, миленькая фигурка и поразительные ярко-голубые глаза. А еще какой-то интересный голос – казалось, она что? Наверное, покойна. Как будто знает, что все в конце концов обойдется и никому не нужно волноваться. Может, это его домыслы. Но и кадыка у нее не наблюдалось, а в последнее время для Рея это был немалый плюс. Он пробовал выяснить, как ее зовут, даже заглянуть ей в бумажник, но она всегда платила наличными, а карты свои прикрывала осмотрительно, как игрок в покер. Если и водила машину, то оставляла ее далеко от лавки, чтобы Рею изнутри не было видно, как она туда садится. Пробивать по базам было просто нечего.

Если зайдет сегодня, Рей был полон решимости спросить, как ее зовут. А зайти должна. Всегда заходит, лишь когда Рей работает один. Однажды он заметил, как она снаружи через витрину проверяет, кто в лавке, но он был с Лили, и голубоглазая появилась только после ухода его напарницы. Рей очень надеялся, что сегодня женщина придет.

Он попробовал успокоиться перед звонком Ривере. Ему не хотелось выглядеть лохом перед мужиком, который по-прежнему служит в полиции. Позвонил он со своего мобильника, чтобы Ривера увидел, кто это.

Чарли не хотелось оставлять Софи так надолго – при том, что́ произошло несколько дней назад, – но, с другой стороны, что б ей ни угрожало, опасность – вызывалась, очевидно, теми двумя сосудами души, которые он пропустил. Чем скорее он разберется с этой проблемой, тем быстрее опасность минует. А кроме того, адские псы служили Софи лучшей защитой, и он недвусмысленно велел миссис Лин ни за что не разлучать девочку с собаками ни на сколько и ни по какой причине.

Чарли поехал по бульвару Пресидио, через парк Золотые Ворота и на Закатный, напоминая себе, что Софи нужно будет взять в “Японский чайный сад” кормить карпов кои, раз чума на домашних зверушек у нее вроде как поутихла.

Закатный район лежал к югу от парка Золотые Ворота, и с запада его ограничивали Американское шоссе и Океанский пляж, а с востока – Вершины-Близнецы и университет Сан-Франциско. Некогда Закатный был пригородом, пока город не разросся и не поглотил его, и многие дома там были скромным одноэтажным семейным жильем массовой застройки 40-х и 50-х. Они напоминали мозаику шкатулок, какие усеивали всю страну в тот послевоенный период, однако в Сан-Франциско, где столько всего понастроили после землетрясения и пожара 1906-го, да еще в экономический бум конца XX века, они казались анахронизмом с обоих концов – времени. Чарли будто ехал сквозь эпоху Эйзенхауэра[70] – ну, пока не миновал мамашу с обритой головой и племенными татуировками на черепе: она толкала спаренную коляску с двойняшками.

Сестра Ирэны Посокованович жила в одноэтажном каркасном домике с небольшой верандой, где по шпалерам вились жасминовые лозы – они торчали дыбом, как волосы утром после секса. В остальном крохотный двор был тщательно ухожен – от живой изгороди из падуба у тротуара до красных гераней, что росли вдоль бетонной дорожки к двери.

Чарли оставил машину в квартале от дома и пошел пешком. По пути его чуть не сбили наземь два разных бегуна – одной была юная мать с младенцем в бегунках. Они его не видели – значит, он напал на след. Стало быть, надо попасть внутрь? И что потом? Если он Люминатус, одно его присутствие, быть может, решит проблему.

Он огляделся и заметил машину в гараже, но жалюзи на всех окнах в доме были опущены. В конце концов Чарли избрал фронтальный подход и нажал на кнопку звонка.

Через несколько секунд дверь открыла низенькая женщина за семьдесят, в домашнем халате из розовой синели.

– Да? – спросила она, с легким подозрением глядя на гипсовый каблук Чарли. После чего накинула защелку на сетчатую дверь. – Вам чем-то помочь?

То была женщина с фотографии.

– Да, мэм, я ищу Ирэну Посокованович.

– Так ее здесь нет, – ответила Ирэна Посокованович. – Должно быть, вы ошиблись домом. – И начала закрывать дверь.

– Разве некролога в газете пару недель назад не было? – спросил Чарли. Пока его внушительность Люминатуса не действовала на старуху как должно.

– Ой, да, кажется, был, – ответила та, нащупывая путь отхода. Она чуть приоткрыла дверь. – Такая трагедия. Мы все так любили Ирэну. Добрейшая, – щедрейшая, – любящая, привлекательная… знаете, для ее возраста… начитаннейшая…

– И очевидно, не знавшая, что если публикуешь некролог, обычная учтивость требует после этого умереть. – Чарли протянул ей увеличенную фотографию с водительских прав. Ему хотелось добавить “ага!”, но он решил, что это будет несколько чересчур.

Ирэна Посокованович захлопнула дверь.

– Я не знаю, кто вы такой, но вы ошиблись домом, – сообщила она изнутри.

– Вы знаете, кто я такой, – ответил Чарли. Вообще-то она, вероятно, не имела ни малейшего понятия. – И я знаю, кто вы такая, – вы должны были умереть три недели назад.

– Вы ошиблись. А теперь уходите, не то я вызову полицию и скажу, что ко мне ломится насильник.

Чарли несколько подавился, однако продолжал стоять на своем:

– Я не насильник, миссис Посо… Покосев… Я Смерть, Ирэна. Вот кто я такой. И вы задерживаетесь. Вам необходимо скончаться – сию же минуту, если возможно. Бояться нечего. Это как засыпать, только, ну…

– Я не готова, – взвыла Ирэна. – Если б я была готова, я бы не уехала из дома. Я не готова.

– Простите, мэм, но я вынужден настаивать.

– Я уверена, что вы ошиблись. Может, где-то есть другая миссис Посокованович.

– Нет, вот ваше имя – у меня в ежедневнике, с вашим адресом. Это вы. – Чарли поднес свой ежедневник, развернутый на странице с ее именем, к маленькому окошку в двери.

– Вы утверждаете, что это ежедневник Смерти?

– Именно так, мэм. Обратите внимание на дату. И это у вас второе извещение.

– И Смерть – это вы?

– Так точно.

– Ну, это просто глупо.

– Я не глупо, миссис Посокованович. Я Смерть.

– А вам разве не полагаются коса и длинный черный балахон?

– Нет, мы так больше не экипируемся. Поверьте мне на слово, я Смерть. – Чарли пытался вещать крайне зловеще.

– Смерть на картинках всегда высокая. – Старуха стояла на цыпочках, Чарли определил это по тому, что она все время подскакивала в окошке, стараясь его разглядеть. – А вы, похоже, ростом не вышли.

– Рост здесь не имеет значения.

– Тогда можно взглянуть на вашу визитную карточку?

– Разумеется. – Чарли достал карточку и прижал ее к стеклу.

– Тут написано “Поставщик отменной винтажной одежды и аксессуаров”.

– Вот именно! Это я! – Надо будет заказать другой набор визиток. – Где, по вашему мнению, я все это раздобыл? У покойников. Понимаете?

– Мистер Ашер, я прошу вас уйти.

– Нет, мэм, я вынужден настаивать, чтобы вы скончались сию же минуту. Вы просрочены.

– Уходите! Вы шарлатан, и вам, по-моему, нужна психологическая помощь.

– Смерть! Вы желаете смерти Смерти! С большой буквы “С”, старая сука! – Да, это было необязательно. Чарли пожалел в ту же секунду, когда слова вырвались у него изо рта. – Извините, – промямлил он двери.

– Я звоню в полицию.

– Валяйте, миссис… э… Ирэна. Вы знаете, что они вам там скажут, что вы умерли! Это напечатано в “Кроникл”. А там почти совсем не печатают неправду.

– Уйдите, пожалуйста. Я долго тренировалась, по-этому я могу прожить дольше, так нечестно.

– Что?

– Уходите.

– Это я уже слышал, повторите про тренировки?

– Не ваше дело. Забирайте кого-нибудь другого.

На самом деле Чарли понятия не имел, что станет делать, если она его впустит. Может, чтобы смертоносная способность завелась, нужно дотронуться до старухи? Он вспомнил, как в детстве смотрел “Сумеречную зону”, где Роберт Редфорд[71] играл смерть, а старуха его не впускала, поэтому тот сделал вид, что ранен, и когда она вышла ему помочь – ТРАХ-ТИБИДОХ! – она откинула копыта, и Редфорд мирно проводил ее к Дырке в Стене, где она стала помогать ему снимать независимое кино. А вдруг получится? В его пользу говорили гипс и трость.

Чарли обозрел улицу, не видит ли кто, после чего улегся отчасти на крыльце, отчасти на бетонных ступенях. Бросил тростью в дверь так, чтобы она, отскочив, загремела погромче о бетон, а затем испустил очень убедительный, по его мнению, вопль:

– Ааааааахххххх! Я сломал ногу.

Внутри раздались шаги, и в окошке Чарли заметил клок седины – он подпрыгивал, чтобы лучше было видно.

– Ой, как больно! – выл Чарли. – Помогите.

Опять шаги, занавеска в окне справа от двери отодвинулась. Чарли увидел глаз и скривился от поддельной боли.

– С вами все в порядке? – спросила миссис Посокованович.

– Мне нужна помощь. У меня нога и раньше болела, а теперь я поскользнулся у вас на ступеньках. По-моему, я что-то себе сломал. Тут кровь, и кость торчит к тому же. – Ногу Чарли держал так, чтобы старуха не разглядела из окна.

– Ох батюшки, – произнесла она. – Подождите минуточку.

– Помогите. Прошу вас. Больно. Так… больно. – И Чарли закашлялся, как ковбои, когда они умирают в пыли и все вокруг темнеет.

Затем он услышал, как откидывается щеколда, открывается внутренняя дверь.

– Вы и впрямь сильно поранились, – сказала старуха.

– Пожалуйста, – взмолился Чарли, простирая к ней руку. – Помогите мне.

Она отперла сетчатую дверь. Чарли подавил – ухмылку.

– О, благодарю вас, – выдавил он.

Старуха распахнула сетчатую дверь и шарахнула ему прямо в лицо струей из баллончика с перечным газом.

– Я смотрела эту “Сумеречную зону”, сукин ты сын! – Двери захлопнулись. Задвинулись щеколды.

Лицо у Чарли пылало.

Когда зрение наконец прояснилось настолько, что получилось идти, он заковылял к фургону, и тут прозвучал женский голос:

– А я бы тебя впустила, любовничек. – Из ливне-стока донесся хор жуткого девичьего хохота. Чарли оперся о фургон, уже готовый выхватить шпагу из трости, но услышал, что в канализации вроде бы гавкает какая-то очень маленькая собака.

– Откуда он взялся? – спросила одна гарпия.

– Он меня укусил! Ах ты пиздюк!

– Ненавижу собак! Когда придем к власти – никаких собак.

Лай стих в отдалении, а за ним и голоса сточных гарпий. Чарли поглубже вздохнул и попробовал проморгаться, чтобы не так болели глаза. Ему требовалось перегруппироваться, а уже потом он старуху повергнет, есть у нее перечный газ или нет.

Чтобы выдвинуться на позиции, у него ушел почти час, а как только он подготовился, сразу опустил шлакоблок, раскрыл мобильник и набрал номер, который ему сообщили в справочной.

Ответила женщина:

– Алло?

– Мэм, это газовая компания, – произнес Чарли своим лучшим газово-компанейским голосом. – Моя система показывает утечку по вашему адресу. Высылаем ремонтную бригаду, но вам необходимо вывести всех из дома немедленно.

– Я дома сейчас одна, только, простите, никакого газа не чувствую.

– Возможно, он собирается у вас под домом, – сказал Чарли, гордясь тем, что у него такие проворные мозги. – Кто-нибудь еще в доме есть?

– Нет, только я и моя кошечка Саманта.

– Мэм, пожалуйста, забирайте животное и выходите на улицу. Наша бригада вас там встретит. Идите прямо сейчас, договорились?

– Ну ладно.

– Спасибо, мэм. – Чарли отсоединился. В доме, похоже, зашевелились. Он пододвинулся к самому краю и поднял клинкерный блок над головой. “Будет похоже на несчастный случай, – подумал он, – как будто шлакоблок с крыши упал”. Хорошо, что его здесь никто не видит. Он весь вспотел от восхождения на крышу, под мышками растеклись пятна пота, брюки измялись.

Услышав, как открывается дверь, Чарли приготовился метнуть блок вниз, едва из-под козырька появится мишень.

– Добрый день, мэм. – Мужской голос, с улицы.

Чарли выглянул. На тротуаре стоял инспектор Ривера. Только что вылез из машины без опознавательных знаков. Какого черта ему тут понадобилось?

– Вы – газовая компания? – спросила миссис Посокованович.

– Нет, мэм, я из полиции Сан-Франциско. – Он предъявил бляху.

– Мне сказали, что у меня утечка газа.

– С этим уже разобрались, мэм. Вы не могли бы зайти в дом, и я через минуту вас навещу, ладно?

– Хорошо.

Чарли услышал, как снова открылась и закрылась дверь. У него уже дрожали руки – держать шлакоблок над головой было тяжело. Он постарался дышать ровно, опасаясь, что его сопение привлечет внимание Риверы и тот его увидит.

– Мистер Ашер, что вы там делаете?

Чарли едва не потерял равновесие и не кувырнулся с крыши.

– Вы меня видите?

– Да, сэр, разумеется, вижу. Кроме того, я вижу шлакоблок, который вы держите над головой.

– О, это старье…

– Что вы собирались с ним делать?

– Ремонт? – попробовал угадать Чарли. Как Ривера может его видеть, если Чарли в режиме изъятия сосуда?

– Простите, но я вам не верю, мистер Ашер. Шлакоблок вам придется бросить.

– Не хотелось бы. Затаскивать его сюда было довольно трудно.

– Пусть так, но я все же вынужден настаивать. Бросайте.

– Я и собирался, а тут появились вы.

– Прошу вас. Уважьте меня. Послушайте, вы же весь вспотели. Спускайтесь, посидим у меня в машине. Там кондиционер. Поболтаем – ну, например, об итальянских костюмах, о “Гигантах”… не знаю… о том, зачем вы собирались вышибить этой милой старушке мозги шлакоблоком. Кондиционер, мистер Ашер, – разве это не прекрасно?

Чарли опустил шлакоблок и упер его в бедро, чувствуя, как на брюках ползут нитки. Костюм уже не спасти.

– Не очень соблазнительно. Я вам что – первобытный дикарь с Амазонки? Я уже видел кондиционеры. У меня в фургоне есть.

– Да, я готов признать, выходным в Париже кондиционер проигрывает, но другой вариант – пристрелить вас на этой крыше, вас запихают в мешок для трупов, а в такой день вы там сваритесь.

– Ох, ну что ж поделаешь, – ответил Чарли. – В сравнении с этим кондиционер соблазнительнее. Спасибо. Только я сначала кину его вниз, это ничего?

– Это просто замечательно, мистер Ашер.

Отчаявшись с “Отчаявшимися-Филипинами”, Рей бродил по галерее одиноких учительниц младших классов с магистерской степенью по ядерной физике на сайте “УкраинскиеРабыниОтсосутДосуха-точка-ком”, когда в лавку зашла она. Рей услышал колокольчик и заметил ее краем глаза. Упустив из виду, что позвонки у него в шее накрепко спаяны, он растянул левую сторону лица, стараясь повернуться к женщине фасадом.

Она заметила, как он смотрит на нее, и улыбнулась.

Рей улыбнулся в ответ, потом искоса углядел свой монитор, на котором учительница младших классов поддерживала руками свой бюст, и растянул правую половину лица, стараясь попасть кулаком в кнопку питания монитора до того, как женщина подойдет к стойке.

– Просто смотрю, – сказала любовь всей его жизни. – Как вы сегодня?

– Здрасьте, – ответил Рей. При своих умственных репетициях он всегда начинал со “здрасьте”, и теперь слово как бы отрыгнулось из его уст само собой, прежде чем он сообразил, что отстает от нее на один ход. – В смысле – прекрасно. Извините. Я работал.

– Это я вижу. – Снова улыбка.

Она так хорошо его понимает, она готова его прощать – и она добрая, это видно по глазам. В душе Рей знал, что ради этой женщины высидит даже какое-нибудь кондовое кино. Да лишь ради того, чтобы преломить с нею пиццу, он готов посмотреть “Комнату с видом” и сразу же за ней – “Английского пациента”[72]. А она не даст ему пустить пулю в рот из табельного револьвера на середине второго фильма, потому что она такова – сострадательна.

Женщина неторопливо прошлась по лавке, но и двух минут не истекло, как она уже стояла у особого стеллажа Чарли. Хотя табличка и гласила: “ОСОБЫЙ ТОВАР – ОДНА ВЕЩЬ В ОДНИ РУКИ”, не уточнялось, на день этот принцип или на всю жизнь. Чарли вообще про такое не говорил, припомнил теперь Рей. Само собой, Лили трындела, что политику нужно соблюдать, но это ж Лили: она, конечно, чуток повзрослела, но все равно осталась неблагополучным ребенком.

Немного погодя женщина выбрала себе электрический будильник и принесла к стойке. Вот оно. Вот оно. Рей услышал, как открылась задняя дверь.

– Еще что-нибудь? – спросил он.

– Нет, – ответила будущая миссис Рей Мейси. – Я как раз такой искала.

– Н-да, с “Солнечным лучом” ничто не сравнится, – сказал Рей. – Это будет два шестнадцать с налогом… ай, к черту, ровно два.

– Очень мило с вашей стороны, – произнесла она и полезла в плетеную гватемальскую сумочку из разноцветных нитей хлопка.

– Рей, привет, – сказала Лили, внезапно очутившись рядом, будто некий злобный фантом; такие возникают из ниоткуда, чтобы высосать всю потенциальную радость из любого мгновения в его жизни.

– Привет, Лили, – ответил Рей.

Лили пощелкала клавишами компьютера. Свеже-растянутое лицо сильно тормозило Рея, и он не успел развернуться, пока она не нажала кнопку на мониторе.

– Что это? – спросила Лили.

Свободной рукой Рей долбанул ее по бедру под стойкой.

– Ай! Кретин!

– Вам наверняка приятно будет просыпаться с нашим будильником, – произнес Рей, вручая аппарат женщине, которая станет его королевой.

– Большое вам спасибо, – ответила прелестная темноволосая богиня всего, что есть в мире у Рея.

– Кстати, – гнул свое тот, – вы уже заходили пару раз, так я просто хотел, знаете ли, поскольку мне любопытно в этом смысле, э-э, как вас зовут?

– Одри.

– Здрасьте, Одри. А я Рей.

– Приятно познакомиться, Рей. Надо бежать. Пока. – Она махнула ему через плечо и вышла на улицу.

Рей и Лили смотрели, как она уходит.

– Ничего попка, – заметила Лили.

– Она меня назвала по имени, – произнес Рей.

– Немножко… не знаю – какая-то не слишком воображаемая для тебя.

Рей обернулся к своей Немезиде:

– Тебе придется посидеть в лавке. Мне надо идти.

– Зачем?

– Нужно за ней проследить, узнать, кто она такая. – Рей начал собираться – телефон, ключи, бейсбольная кепка.

– Да, это признак душевного здоровья, Рей.

– Скажи Чарли, что я… Ничего не говори Чарли.

– Ладно. Так мне тогда можно уйти с сайта УРОД?

– Чего?

Лили отступила от экрана и, тыча в буквы пальцем, прочла:

– “Украинские Рабыни Отсосут Досуха” – УРОД. – И улыбнулась бодро и самодовольно, как третьеклассница, выигравшая викторину по правописанию. Вы же таких ненавидели, правда?

Рей не мог поверить своим глазам. Они даже ничего уже и не скрывают.

– Некогда мне, – быстро сказал он. – Пора бежать. – Выскочив за дверь, он припустил по Мейсон за прелестной и сострадательной Одри.

Ривера подъехал к ресторану “Дом на утесе”, выходившему на Тюленьи скалы, и заставил Чарли купить им обоим выпить, пока они будут наблюдать за – серферами на пляже. Сам по себе Ривера не был склонен к патологии, но знал, что если будет часто сюда приходить, рано или поздно увидит, как серфера слопает белая акула. Вообще-то он изо всех сил надеялся, что это произойдет, потому что иначе в мире не будет никакого смысла, никакой справедливости, а жизнь останется лишь спутанным клубком хаоса. Тысячи тюленей в воде и на скалах – основной продукт питания белых акул, – в воде сотни серферов, переодетых тюленями… слопать такого просто необходимо, чтобы с миром все было в порядке.

– Я ни на миг вам не поверил, мистер Ашер, когда вы сказали, что вы – Смерть, но поскольку я не мог объяснить, что это за тварь была с вами в переулке, – фактически, не желал этого объяснять, – я и не стал заострять внимания.

– И я это ценю, – ответил Чарли, чуточку ежась от неловкости: в наручниках пить вино из бокала не очень удобно. Лицо его от перечного газа было красным, как яблоко в глазури. – Это у вас обычная процедура допроса?

– Нет, – ответил Ривера. – Обычно платит город, но я попрошу судью вычесть напитки из вашего срока.

– Здорово. Спасибо, – сказал Чарли. – И можете звать меня Чарли.

– Ладно, тогда вы можете звать меня инспектор Ривера. Итак, размозжить голову старушке шлакоблоком – о чем вы вообще думали?

– Мне нужен адвокат?

– Разумеется, нет, у вас все в порядке – в этом баре полно свидетелей. – Некогда Ривера был полицейским-по-учебнику. Но то было еще до демонов, гигантских сов, банкротства, белых медведей, вампиров, развода и этой женской твари с когтями-саблями, которая обернулась птицей. Нет, теперь уже не настолько.

– В таком случае скажу: я думал, что меня никто не увидит, – ответил Чарли.

– Потому что вы невидимы?

– Не вполне. Просто как бы незаметен.

– Что ж, такое я допускаю, но все равно вряд ли это повод бить бабушку по черепу.

– У вас нет доказательств, – сказал Чарли.

– Есть, разумеется, – ответил Ривера, поднимая стакан – сигнал официантке, что ему нужен еще один “Гленфиддих” со льдом. – Она показала мне фотографии внуков, когда я зашел в дом.

– Нет, у вас нет доказательств, что я собирался бить ее по черепу.

– Понимаю, – сказал Ривера, который не понимал ничего. – Откуда вы знаете миссис Посокованович?

– Я ее не знаю. Ее имя просто возникло у меня в ежедневнике, я же вам показывал.

– Показывали. Это верно. Но это не дает вам права ее убивать, не так ли?

– В том-то и штука. Она должна была умереть три недели назад. В газете даже был некролог. Я пытался гарантировать точность.

– И не заставили “Кроникл” напечатать опровержение, а надумали вышибить бабуле мозги.

– Ну, либо так, либо попросить мою дочку сказать ей “киска”, а я не намерен эксплуатировать своего ребенка подобным образом.

– Что ж, Чарли, я восхищен тем, что вы заняли по этому вопросу столь принципиальную позицию, – сказал Ривера и подумал: “Кого тут надо пристрелить, чтобы мне принесли стакан?” – Но давайте допустим на одну миллисекунду, что я вам верю: старушке действительно пора было скопытиться, но она не скопытилась, и поэтому в вас стреляли из арбалета, и появилась та тварь, которую я подбил в переулке… Давайте просто допустим, что я верю, – и что мне со всем этим делать?

– Нужно быть осторожнее, – сказал Чарли. – Вы можете превратиться в одного из нас.

– Прошу прощения?

– Так произошло со мной. Когда умерла моя жена, в больнице я увидел мужика, пришедшего забрать сосуд ее души, – и ба-бах, стал Торговцем Смертью. Вы видели меня сегодня, когда меня не видел никто, вы видели сточную гарпию в ту ночь в переулке. А как правило, их вижу только я.

Ривере очень, очень хотелось передать этого парня психиатрам в больнице и никогда больше с ним не встречаться, но закавыка в том, что он действительно видел в ту ночь женскую тварь в переулке – и потом еще раз, уже на собственной улице. А также читал рапорты обо всякой дичи, что творилась в городе последние недели. И не просто обычная сан-францисская дичь, а действительно дикая – например, стая воронов напала на туриста в “Башне Койт”, один мужик въехал на машине в витрину магазина в Китайском квартале под предлогом того, что старался не сбить дракона, а по всей Миссии люди утверждали, будто видели, как у них в мусорных баках роется игуана, одетая мушкетером, – с крохотной шпагой и прочим.

– Я могу доказать, – сказал Чарли. – Отвезите меня в музыкальный магазин на Кастро.

Ривера посмотрел на печальные голые кубики льда у себя в стакане и произнес:

– Чарли, вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, что за ходом вашей мысли трудно следить?

– Вам нужно поговорить с Мятником Свежем.

– Конечно, это все и проясняет. А заодно и с Хрустиком Кремом.

– Он тоже торгует смертью. И подтвердит, что я вам рассказывал правду, и вы меня отпустите.

– Вставайте, – сказал Ривера.

– Я еще вино не допил.

– Оставьте деньги за выпивку и встаньте, пожалуйста. – Ривера пальцем подцепил наручники Чарли и поднял его на ноги. – Едем на Кастро.

– По-моему, я не смогу в наручниках опираться на трость.

Ривера вздохнул и посмотрел на серферов внизу. Ему показалось, будто в волне за спиной у одного движется что-то крупное, однако едва сердце его подскочило от возбуждения, как из гребня высунул усатое рыло морской лев, и Ривера вновь упал духом. Он кинул Чарли ключи от наручников.

– Ждите меня у машины, мне надо отлить.

– Но я же могу сбежать.

– Это запросто, Чарли. Только сначала заплатите.

22. Карьера на рынке вторичной розницы требует пересмотра

Энтон Дюбуа, хозяин лавки “В шкаф их, – Дэнно”, служил Торговцем Смертью дольше прочих в Сан-Франциско. Само собой, он сначала не называл себя Торговцем Смертью, но когда их так назвал этот парнишка Мятник Свеж, который открыл музыкальный магазин на Кастро, Энтон уже и не думал о себе иначе. Ему стукнуло шестьдесят пять, здоровье подводило – телом своим он всю дорогу пользовался почти исключительно для того, чтобы носить на нем голову, в которой бо́льшую часть времени и жил. Но годы чтения превратили ее в энциклопедию по науке и мифологии смерти. Поэтому в тот четверг, сразу после заката, когда в окнах его лавки почернело, словно из мироздания вдруг высосали весь свет, и к нему за стойку, где он сидел с книгой под маленькой лампой, будто на желтом островке в неохватной черноте ночи, по проходу двинулись три женские фигуры, Энтон Дюбуа оказался первым человеком за последние полторы тысячи лет, который в точности знал, что – кто – это.

– Морриган, – произнес он, и в голосе его особого страха не слышалось. Энтон отложил книгу, но страницу закладывать не стал – незачем. Снял очки, протер полой фланелевой рубашки, затем снова надел, чтобы ничего не упустить. Пока Морриган были иссиня-черными очерками, что перемещались по глубоким теням лавки, но он их видел. Когда Энтон заговорил, они остановились. Одна зашипела – не по-кошачьи, долго и стойко, а скорее как воздух, что выходит из надувного плота, который один лежит между тобой и темным морем с акулами: то шипела, сочась в расходящиеся швы, сама жизнь. – Я так и думал. Что-то происходит, – сказал Энтон, теперь отчасти нервно. – И знаки были, и пророчество Люминатуса – я так и знал, что-то должно произойти. Но не думал, что это будете вы – лично, так сказать. Весьма увлекательно.

– Приверженец? – спросила Немайн.

– Поклонник, – сказала Бабд.

– Жертва, – сказала Маха.

Они сгрудились вокруг него – за границей света.

– Я перевез сосуды души, – сказал Энтон. – Догадался, что с прочими что-то случилось.

– Ай, ты разочарован, что не первый? – спросила Бабд.

– Все будет как в первый раз, тыковка, – сказала Немайн. – Во всяком случае, для тебя. – И она хихикнула.

Энтон опустил руку под стойку и нажал на кнопку. Над передними витринами и входом в лавку начали разворачиваться стальные шторы.

– Боишься, как бы мы не сбежали, черепах, – сказала Маха. – Правда же, он похож на черепаху?

– О, мне известно – шторы вас не удержат, они здесь не для этого. В книгах говорится, что вы бессмертны, а я подозреваю, что это не совсем так. Слишком много ходит историй о воинах, которые вас ранили и видели, как вы исцеляетесь прямо на поле битвы.

– Мы останемся еще на десять тысяч лет после твоей смерти, которая, могу прибавить, начнется уже довольно скоро, – ответила Немайн. – Ду́ши, черепах. Куда ты их дел? – Она дотянулась лапой, и заточенные когти цапнули свет у лампы. Яд капал и шипел, пузырясь на полу.

– Ты, стало быть, Немайн, – сказал Энтон. Морриган улыбнулась – в темноте сверкнули ее зубы.

Энтона объял странный покой. Тридцать лет он так или иначе готовился к этому. Как там говорили буддисты? “Ты можешь поистине жить, только будучи готовым к своей смерти”. Если тебя не подготовили тридцать лет сбора душ и наблюдения за тем, как люди умирают, что вообще способно тебя подготовить? Под стойкой Энтон аккуратно отвинтил колпачок из нержавеющей стали, что прикрывал красную кнопку.

– Вон те колонки в глубине лавки я установил несколько месяцев назад. Вы наверняка их видите, хоть мне и не видно, – сказал Энтон.

– Ду́ши! – рявкнула Маха. – Где?

– Я не знал, понятно, что это будете вы. Мне казалось, должны явиться эти маленькие твари, которые шляются тут по району, – я их видел. Но вам, я чаю, музыка тоже должна понравиться.

Морриган переглянулись.

Маха прорычала:

– Кто сейчас говорит “я чаю”?

– Он лепечет, – сказала Бабд. – Давайте его пытать. Вынимай у него глаза, Немайн.

– Вы помните, как выглядит клеймор? – спросил – Энтон.

– Здоровенный двуручный палаш, – ответила Немайн. – Хорошо бошки оттяпывать.

– Я знала, я знала, – сказала Бабд. – Она просто выделывается.

– Ну а в наше время клеймор означает нечто иное, – сказал Энтон. – Если работаешь с подержанными вещами три десятка лет, попадаются весьма занятные. – Он закрыл глаза и нажал на кнопку. Он рассчитывал, что душа его упокоится в книге – предпочтительно в надежно спрятанном первом издании “Консервного ряда”[73].

Изогнутые противопехотные мины направленного действия “клеймор”, которые Энтон установил в колонках в глубине лавки, взорвались, швырнув две тысячи восемьсот шариков от подшипников в стальные шторы со скоростью, немногим меньшей скорости света, – и шарики эти разодрали в клочья Энтона и все остальное на своем пути.

Рей шел за любовью всей своей жизни квартал вверх по улице Мейсон, а потом его любовь вскочила в канатный вагон и проехала остаток пути вверх по склону холма в Китайский квартал. Проблема в том, что вычислить, куда направляется вагон, легко, но ходят эти вагоны с интервалом минут в десять, поэтому Рей не мог дождаться следующего, вскочить в него и крикнуть вагоновожатому: “Поезжайте вон за тем антикварным транспортным средством – и газуйте посильней!” Такси в пределах видимости тоже не наблюдалось.

Выяснилось, что бежать вверх по крутому склону в жаркий летний день в уличной одежде не совсем то же самое, что бегать перед строем поджарых резиновых кукол по движущейся дорожке в спортзале с кондиционированным климатом. Когда Рей добрался до улицы Калифорнии, он обливался потом и не только ненавидел весь город Сан-Франциско и его обитателей в придачу, но и готов был навсегда позабыть Одри и вернуться к относительному отчаянию Украинских Рабынь, Отсасывающих Досуха издалека.

Передышка ему выпала на развязке Пауэлл, где вагоны разворачивали на вертушке у Китайского квартала, и Рей сумел запрыгнуть в следующий и продолжить головокружительную погоню со скоростью семь миль в час еще десять кварталов по Рыночной.

Затем Одри выскочила из кабельного вагона, перешла прямо на островок посреди Рыночной улицы и села в древний трамвай, который тронулся, не успел Рей дойти до остановки. Это просто какая-то дьявольская суперведьма общественного транспорта, подумал он. Вагоны ее поджидают, когда ей нужны, а стоит добраться до места ему, они уже уехали. Ей подвластен некий злой трамвайный амулет, в этом нет сомнений. (В делах сердечных воображение бета-самца порою быстро ополчается на барахтающегося ухажера, и у Рея оно в тот миг уже поглощало те крохи уверенности, что он собрал в кулак.)

Однако перед ним лежала Рыночная – самая оживленная улица в городе, и Рей сумел быстро поймать такси и проехать за Одри до самой Миссии. И даже пару кварталов дальше, пока Одри снова шла пешком.

Рей держался в квартале за ней, и Одри его привела к большому нефритово-зеленому особняку в – стиле королевы Анны чуть дальше 17-й улицы. На колонне у входа висела табличка: БУДДИСТСКИЙ ЦЕНТР “ТРИ ДРАГОЦЕННОСТИ”[74]. Рей уже отдышался и пришел в себя, поэтому с комфортом расположился за фонарным столбом через дорогу и смотрел, как Одри поднимается на крыльцо. Ей навстречу распахнулась застекленная дверь; выскочили две старушки – казалось, им не терпится что-то сообщить Одри, но они не могут взять себя в руки. Рею старушки показались знакомыми. Он затаил дыхание и полез в задний карман джинсов. Извлек две фотокопии водительских прав тех женщин, которых его просил отыскать Чарли. Ну точно, они – перед будущей миссис Мейси стояли Эстер Джонсон и Ирэна Посокованович. И в тот миг, когда Рей ломал голову над возможной связью, дверь буддистского центра опять открылась и наружу вылетело нечто похожее на речную выдру в мини-платьице с блестками и в сапогах стриптизерши. Оно кинулось в атаку на лодыжки Одри с ножницами наперевес.

Чарли с инспектором Риверой стояли у магазина “Свежая музыка” на Кастро, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри, за вырезанными картонными фигурами и гигантскими конвертами альбомов. Если верить извещению на дверях, магазину следовало работать, но дверь была заперта, а свет не горел. Судя по тому, что представилось взору Чарли, в магазине за прошедшие годы, с тех пор как он познакомился с Мятником Свежем, ничего не изменилось, за исключением одного, но важного факта: пропал стеллаж с пылающими сосудами.

По соседству располагалась лавка мороженого йогурта, и Ривера завел Чарли туда и побеседовал с владельцем. Парень был слишком накачан для кондитера.

– Он уже пять дней не открывается, – сказал он. – Никому ни слова не сказал. У него все в порядке?

– Я уверен, у него все прекрасно, – ответил Ривера.

Через три минуты инспектор выяснил все телефонные номера и адрес Мятника Свежа у диспетчера полиции Сан-Франциско, и, прозвонив по всем и везде услышав автоответчики, они с Чарли отправились к Мятнику домой в Вершины-Близнецы. У двери квартиры лежала горка газет.

Ривера повернулся к Чарли:

– Кого-нибудь еще знаете? Кто мог бы подтвердить то, о чем вы мне рассказывали?

– В смысле – других Торговцев Смертью? – уточнил Чарли. – Я их не знаю, но знаю о них. С вами они, возможно, разговаривать не захотят.

– Хозяин букинистической лавки на Хэйт и старьевщик в начале 4-й улицы, так?

– Нет, – ответил Чарли. – Ничего похожего. Почему вы спросили?

– Потому что оба они пропали, – ответил Ривера. – У старьевщика в кабинете все стены были в крови. А у букиниста на полу валялось человеческое ухо.

Чарли обмяк и навалился на стену.

– В газетах про это ничего не было.

– Мы такое не разглашаем. Оба жили бобылями, никто ничего не видел, мы даже не знаем, есть ли там – состав преступления. Но теперь, раз пропал этот свежий мужик…

– Думаете, эти двое тоже торговали смертью?

– Я не утверждаю, Чарли, что я в это верю, могло быть просто совпадение. Но когда мне сегодня насчет вас позвонил Рей Мейси, я все равно собирался с вами встречаться. Спросить, знали вы их или нет.

– Рей меня сдал?

– Не кипишитесь. Может, он спас вам жизнь.

Чарли уже в сотый раз за вечер подумал о Софи – его беспокоило, что он не рядом с ней.

– Можно, я позвоню дочери?

– Конечно, – сказал Ривера. – Но потом…

– “В шкаф их, Дэнно” в Миссии, – сказал Чарли, вытаскивая из кармана пиджака мобильник. – Дотуда минут десять. Мне кажется, хозяин – один из нас.

У Софи все было отлично – они с миссис Корьевой кормили адских псов “Сырными тритончиками”. Девочка спросила, не надо ли Чарли помочь, и он чуть не разрыдался. Ответил, что нет, когда голос перестал дрожать.

Через семь минут они встали едва ли не поперек улицы Валенсии: впереди пожарные машины палили из водометов по второму этажу того дома, где прежде располагалась лавка Энтона Дюбуа. Чарли с инспектором вышли из машины, и Ривера предъявил бляху тому полицейскому, который первым прибыл на место происшествия.

– Пожарные бригады не могут проникнуть внутрь, – сообщил тот. – Там сзади тяжелая стальная дверь, а в этих ставнях с четверть дюйма стали, если не больше.

Шторы пучились наружу, и на них виднелись тысячи мелких бугорков.

– Что произошло? – спросил Ривера.

– Еще не знаем, – ответил полицейский. – Соседи сообщили о взрыве, и пока это все, что нам известно. Выше никто не жил. Все соседние здания мы эвакуировали.

– Спасибо, – сказал Ривера. Он посмотрел на Чарли и поднял бровь.

– Филлмор, – ответил тот. – Ломбард на углу Фултон и Филлмор.

– Поехали. – Ривера взял Чарли за руку, чтобы тот быстрее хромал к машине.

– Так я больше не подозреваемый? – спросил Чарли.

– Если выживете – разберемся, – ответил Ривера, открывая дверцу.

Из машины Чарли позвонил сестре:

– Джейн, мне нужно, чтобы ты забрала Софи и собачек и отвезла их к себе.

– Конечно, Чарли, только мы недавно ковры почистили… Элвин и…

– Ни за что не разлучай Софи и собак ни на секунду, Джейн, ты меня поняла?

– Господи, Чарли. Ну еще бы.

– Я не шучу. Ей может грозить опасность, а они ее защитят.

– Что происходит? Вызвать полицию?

– Я и так с полицией, Джейн. Прошу тебя – поезжай за Софи немедленно.

– Уже выхожу. А как мне их всех вместить ко мне в “субару”?

– Как-нибудь. Если надо, привяжи Элвина и Мохаммеда к заднему бамперу и езжай медленно.

– Но это ужас, Чарли.

– Нет, не ужас. Они справятся.

– Да нет, когда я в прошлый раз так делала, они оторвали мне бампер. Ремонт обошелся в шестьсот долларов.

– Поезжай. Перезвоню через час. – И Чарли отсоединился.

– Ну что, эти клейморы – паскудство, я вам так скажу, – произнесла Бабд. – Как мечи они мне раньше нравились, а теперь… Вот обязательно их нынче делать так, чтоб бабахали и кидались этой… Немайн, как эта дрянь называется?

– Шрапнель.

– Шрапнелью, – сказала Бабд. – А я только начала в себя приходить…

– Заткнись! – рявкнула Маха.

– Но больно же, – ответила Бабд.

Морриган текли по стоку под 16-й улицей в Миссии. Теперь в них вновь осталось еле-еле два измерения, и походили они на драные черные боевые флаги – прохудившиеся тени, что сочились черной слизью. Немайн оторвало одну ногу, и Морриган сунула беглую конечность под мышку, а сестры волокли ее саму по трубе.

– Немайн, лететь можешь? – спросила Бабд. – Ты тяжелая, знаешь.

– Только не здесь, а туда я больше не пойду.

– Нам придется еще что-то делать Сверху, – сказала Маха. – Если хочешь поправиться в этом тысячелетии.

Когда три дивы смерти вытекли к широкой развилке под Рыночной улицей, перед ними в трубе что-то заплескалось.

– Что это? – спросила Бабд. Все остановились.

Что-то проплюхало мимо по трубе, к которой они приближались.

– Что это было? Что это было? – встревожилась Немайн, которой за сестрами ничего не было видно.

– Похоже на белочку в бальном платье, – ответила Бабд. – Но я сильно ослабла и могу бредить.

– К тому же ты идиотка, – сказала Маха. – Это же дармовая душа. Лови давай! Ею мы вылечим Немайн ногу.

Маха и Бабд выронили сестру-унидекстру и кинулись к развилке. И тут им дорогу заступил бостонский терьер.

Когда Морриган ретировались по трубе, звук был такой, словно кошки рвут кружево.

– Эгей, эгей, эгегей, – пела Маха, и то, что оставалось от ее когтей, царапало бетон.

Фуфел отрывисто и угрожающе протявкал и кинулся на Морриган в бой.

– Новый план, новый план, новый план, – бормотала Бабд.

– Ненавижу собак, – изрекла Маха.

В ретираде они подхватили сестру.

– Мы, богини смерти, мы, кто скоро будет повелевать всей подлежащей тьмой, – и бежим от крохотного песика, – сказала Немайн.

– Ну и к чему ты это, поскакушка? – спросила Маха.

А в Филлморе Кэрри Лэнг закрыла свой ломбард на ночь и стала ждать, когда очистятся ультразвуком драгоценности, принятые днем, чтобы их можно было выложить в витрину. Ей хотелось поскорее все закончить и убраться отсюда – пойти домой, поужинать, может, на пару часов выйти погулять. Ей было тридцать шесть, не замужем, и она считала своей обязанностью гулять – чем черт не шутит, вдруг встретит хорошего парня, – хотя на самом деле предпочла бы остаться дома и смотреть по телевизору детективы. Она гордилась тем, что не стала циником. Ростовщик, как и судебный поручитель под залог, склонен рассматривать людей с худшей стороны, и что ни день Кэрри в себе давила опаску: вдруг последний на земле приличный парень уже стал барабанщиком или сторчался?

Однако в последние дни Кэрри не очень стремилась выходить на улицу: уж очень много странностей она видела и слышала в городе. В тенях шебуршились какие-то твари, из ливнестоков что-то шептали – голоса. Чем дальше, тем больше ей нравилось сидеть дома. Кэрри даже стала брать с собой на работу бассета-пятилетку Бодряка. Взаправду защитить ее пес, конечно, не мог, если нападавший не был ростом ниже колена, хотя гавкал громко, и была надежда, что однажды Бодряк обгавкает какого-нибудь мерзавца. Если у мерзавца под рукой не будет собачьей галеты. Но, как впоследствии выяснилось, те, кто вторгся вечером в ломбард, – ростом были гораздо ниже колена.

Кэрри служила Торговкой Смертью девять лет и, когда первое потрясение прошло (что заняло всего каких-то четыре года), стала полагать все это причудой бизнеса. Но по намекам в “Большущей-пребольшущей книге Смерти” она понимала: что-то происходит. И это ее нервировало.

Выйдя в торговый зал, чтобы открутить до пола защитные жалюзи, Кэрри услышала, как за спиной в темноте что-то шевелится, – что-то низенькое, у гитарной стойки. Проходя, оно зацепило струну ми, и нота завибрировала предостережением. Кэрри остановилась и проверила, с собой ли у нее ключи, – вдруг придется выскакивать в переднюю дверь. Она расстегнула кобуру револьвера.38-го калибра, затем подумала: “Какого черта, я же не легавый”, вытащила оружие и прицелилась в еще звучавшую гитару. Полицейский, который ухаживал за ней много лет назад, уговорил ее всегда иметь при себе на работе “смит-и-вессон”. И пусть раньше ей ни разу не приходилось его выхватывать, она знала, что грабителей револьвер отпугивает.

– Бодряк? – позвала она.

Ответило ей какое-то шорканье в задней комнате. Ну зачем она выключила почти весь свет? Рубильник – в глубине склада, путь освещали только лампочки в витринах, которые почти не отбрасывали света на пол, а именно там что-то и шевелилось.

– У меня пистолет, и стрелять я умею, – сказала она и почувствовала себя дура дурой, еще не успев договорить. На сей раз ей ответил приглушенный скулеж. – Бодряк!

Нырнув под заслонку прохода в стойке, Кэрри кинулась на склад, по ходу обводя помещение стволом револьвера, как полицейские в телевизоре. Опять скулеж. В полумраке она различила Бодряка – пес лежал, как всегда, у черного хода, однако морда и лапы у него были чем-то обмотаны. Монтажной лентой.

Кэрри потянулась к выключателю, но что-то ударило ее под коленки. Она попыталась извернуться, и что-то двинуло ее в грудь, сбив на пол. Острые когти впились в запястья, и она выпустила револьвер. Затылком Кэрри стукнулась о косяк, и в голове словно замигал стробоскоп, потом что-то шарахнуло ее по черепу – больно, – и все вокруг почернело.

Когда Кэрри пришла в себя, везде по-прежнему было темно. Она не понимала, сколько провела в отключке, а шевельнуться, чтобы взглянуть на часы, не могла. “Боже мой, они свернули мне шею”, – подумала она. Мимо что-то проплывало, и каждый предмет тлел красным, едва высвечивая то, что их несло: крохотные черепа – клыки – когти – мертвые пустые глазницы. Сосуды души словно плыли над самым полом в сопровождении почетного караула падали. Затем Кэрри ощутила на себе чьи-то когти – эти твари касались ее, двигались под ней. Она попыталась заорать, но рот ей плотно заклеили.

Она почувствовала, как ее поднимают, затем различила дверь черного хода – та открылась, и Кэрри пронесли наружу в каком-то футе от пола. После чего вздернули почти стоймя, и она поняла, что падает в темную бездну.

Черный ход в ломбард был открыт, а в углу задней комнаты лежал обмотанный монтажной лентой бассет. Ривера осмотрел все помещение, не убирая пистолет и в одной руке держа фонарик. Никого не обнаружив, позвал из переулка Чарли.

Войдя, тот сразу включил свет.

– Ой-ёй, – сказал он.

– Что? – спросил Ривера.

Чарли показал на стеллаж с разбитым стеклом.

– Тут она держала сосуды. Когда я заходил, он был почти полон. А теперь – ну, в общем…

Ривера осмотрел пустой шкаф.

– Ничего не трогайте. Что бы тут ни произошло, вряд ли это дело рук того же негодяя.

– Почему? – Чарли заглянул на склад, где лежал связанный бассет-хаунд.

– Из-за него, – сказал Ривера. – Собаку не связывают, если хотят кого-то замочить и наоставлять везде кровь и обрубки тел. Не та ментальность.

– Может, она сама его связывала, когда сюда нагрянули? – сказал Чарли. – По виду она вроде как полицейская такая дама.

– Ну да, все полицейские любят собачий бондаж, – вы на это намекаете? – Ривера вложил пистолет в кобуру, вытащил из кармана перочинный нож и подошел к ерзавшему на полу бассету.

– Нет, не на это. Извините. Но пистолет у нее был.

– Наверняка она не выходила наружу, – сказал Ривера. – Иначе включилась бы сигнализация. Что это на косяке? – Он пилил ножом ленту на лапах бассета, стараясь их не задеть, и головой показывал на проход из лавки на склад.

– Кровь, – ответил Чарли. – И клочок волос.

Ривера кивнул:

– Там на полу тоже кровь? Ничего не трогайте.

Чарли посмотрел на трехдюймовую лужицу слева от двери.

– Н-да, похоже.

Инспектор освободил собаке передние лапы и теперь удерживал ее коленями, чтобы распутать ленту на морде.

– Там следы, не смажьте. Что это – частичные отпечатки обуви?

– Похожи на птичьи. Может, куры?

– Нет. – Ривера отпустил бассета, который тут же попытался напрыгнуть на итальянские парадные брюки инспектора и облизать ему физиономию в честь такого праздника. Ривера удержал пса за ошейник и подошел к Чарли. – И точно куриные, – сказал инспектор.

– Ага, – подтвердил Чарли. – А у вас на пиджаке собачьи слюни.

– Мне нужно об этом сообщить, Чарли.

– Собачьи слюни – решающий фактор для вызова подкрепления?

– К черту слюни. Собачьи слюни здесь ни при чем. Мне нужно об этом сообщить и вызвать напарника. Он и так разозлится, что я столько ждал. Мне нужно отвезти вас домой.

– Если не сведете пятно с костюма за тысячу долларов, собачьи слюни будут очень даже при чем.

– Сосредоточьтесь, Чарли. Как только вызову сюда опергруппу, я отправляю вас домой. Как мне звонить, вы знаете. Чуть что – сообщайте. Что угодно.

Ривера позвонил по мобильнику диспетчеру и вызвал патрульную и оперативно-следственную группы, как можно скорее. Когда он закрыл телефон, Чарли сказал:

– Так я больше не под арестом?

– Нет. Оставайтесь на связи. И не высовывайтесь, ладно? Может, даже имеет смысл несколько суток провести вне города.

– Не могу. Я Люминатус, у меня есть обязанности.

– Но вы не знаете, каковы они…

– Если я их не знаю, это не означает, что их нет, – ответил Чарли. Пожалуй, чересчур агрессивно.

– И вы уверены, что не знаете, сколько еще в городе этих Торговцев Смертью и где их найти?

– Мятник Свеж говорил, что по меньшей мере десяток, а больше я ничего не знаю. Кроме той женщины и старика в Миссии я на прогулках больше никого не засек.

В переулок въехала машина, и Ривера вышел к черному ходу встретить коллег. Затем повернулся к Чарли:

– Поезжайте домой, Чарли, – и выспитесь, если сумеете. Я буду на связи.

Чарли не сопротивлялся, когда патрульный подвел его к машине и помог забраться на заднее сиденье. Изнутри Чарли помахал Ривере и бассет-хаунду. Патрульный крейсер задом сдал из переулка.

23. Не день, а пиздец

В Городе Двух Мостов то был не день, а пиздец. – С первым светом зари на конструкциях моста Золотые Ворота расселись стаи стервятников и принялись глазеть на автомобилистов так, словно удивлялись, как это людям – хватает наглости до сих пор оставаться в живых и куда-то ехать. Вертолеты дорожной полиции, вызванные, чтобы снять на пленку пернатых захватчиков моста, вместо этого десять минут снимали спиральную тучу летучих мышей, вившуюся вокруг пирамиды “Трансамерика”, после чего, надо полагать, испарились в черном тумане, уплывшем по Заливу в открытое море. Утонули три пловца, состязавшиеся в Сан-Францисском триатлоне, и вертолет репортеров сумел заснять что-то под водой – некий темный силуэт, подкравшийся снизу к одному из пловцов и утащивший его на глубину. Многочисленные прогоны пленки выявили там отнюдь не зализанные очертания акулы – у существа обнаружился немалый размах крыльев и отчетливая рогатая голова. На скатов, наблюдавшихся ранее, совсем не походило. В парке Золотые Ворота внезапно поднялись на крыло все утки и покинули этот район; сотни морских львов, что, как правило, нежились на солнышке у Пирса 39, пропали тоже. А также из города, судя по всему, исчезли все голуби.

Щелкопер, собиравший полицейскую хронику за ночь, обнаружил совпадения в семи сообщениях о пропаже людей или насилии в местных заведениях рынка вторичной розницы, и к концу дня все телестанции уже говорили об этом под эффектные кадры горящего здания, где прежде располагалось заведение Энтона Дюбуа в Миссии. Кроме того, с отдельными людьми происходило что-нибудь особенное: в тенях что-то шевелилось, из ливнестоков раздавались голоса и вопли, скисало молоко, хозяев царапали коты, выли собаки – и тысячи людей просыпались и понимали, что их больше не тянет на шоколад. То был поистине не день, а пиздец.

Остаток ночи Ашер провел, суетясь и проверяя замки, потом перепроверяя, потом лазая в интернете в поисках информации о Преисподниках – на всякий случай, вдруг кто-нибудь с последнего раза, когда он выходил в сеть, вывесил новенький древний документ. Написал завещание и пару писем, затем вышел и опустил их в ящик на улице, а не оставил на стойке в лавке вместе с прочей исходящей корреспонденцией. После чего, уже на рассвете, когда бета-самцовое воображение разогналось до тысячи миль в час, совершенно вымотанный Чарли проглотил две таблетки снотворного, которые дала ему Джейн, и проспал весь не день, а пиздец. На закате его разбудила звонком милая дочурка.

– Алло.

– Тетя Кэсси антисемит, – сказала Софи.

– Солнышко, на дворе шесть утра. Можно, мы обсудим политические взгляды тети Кэсси чуть позже?

– А вот и нет, на дворе шесть ночи. Пора купаться, а тетя Кэсси не дает мне взять Элвина и Мохаммеда в ванну, потому что она антисемит.

Чарли посмотрел на часы. Отчасти он обрадовался, что на дворе шесть вечера, а он разговаривает с дочерью. Хоть это осталось неизменным – что бы ни случилось, пока он спал.

– Ничего Кэсси не антисемит. – Джейн взяла от-водную трубку.

– А вот и да, – сказала Софи. – Папуля, ты осторожней. Тетя Джейн поборник антисемитов.

– А вот и нет, – сказала Джейн.

– Нет, ты послушай, какая умная у меня дочь, – сказал Чарли. – Я вот не знал в ее возрасте слов “антисемит” и “поборник”, а ты?

– Гоям нельзя верить, папуля, – сказала Софи. Затем прошептала: – Они терпеть не могут ванны, эти гои.

– Папа у тебя тоже гой, малыш.

– О боже мой, они повсюду, как люди из стрючков![75] – Его дочь выронила трубку, заверещала, после чего хлопнула дверь.

– Софи, отопри сейчас же, – раздался в трубке голос Кэсси.

Джейн спросила:

– Чарли, откуда она этого нахваталась? Это ты ее учишь?

– Это миссис Корьева, она происходит от казаков, и у нее остаточные муки совести за то, что ее предки делали с евреями.

– А-а, – сказала Джейн. Если нельзя обвинить брата, ей неинтересно. – Ну так в ванную к ней собак пускать нельзя. Они едят мыло, а иногда залезают в ванну, и потом…

– Пусть лезут, Джейн, – перебил ее Чарли. – Может, только они и способны ее защитить.

– Ладно, только я буду выкладывать им самое дешевое мыло. Не французское.

– Мыло отечественных производителей их вполне устраивает, Джейн. Слушай, я ночью собственноручно составил завещание. Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты вырастила Софи. Я туда это внес.

Джейн не ответила. Чарли слышал в трубке, как она дышит.

– Джейн?

– Конечно, конечно. Само собой. Да что это с вами со всеми такое? Что за большая опасность грозит Софи? Чего ты такой дерганый? И почему, блядь, ты не позвонил раньше, засранец?

– Я всю ночь занимался делами. А потом выпил две твои таблетки. И вдруг пропало двенадцать часов.

– Выпил две? Никогда не пей по две.

– Ага, спасибо, – ответил Чарли. – В общем, – ладно, со мной наверняка все будет хорошо, но если вдруг нет, ты возьмешь Софи и на время уедешь из города. В Сьерру или куда-нибудь. Кроме того, я отправил тебе письмо, где все объясняется, – по крайней мере, все, что мне известно. Распечатай его, только если что-то произойдет, хорошо?

– Ничему лучше не происходить, ебала́. Я только что потеряла маму, и я… ну за каким чертом тебе надо все это мне говорить, Чарли? Что у тебя случилось?

– Этого я тебе сказать не могу. Ты должна мне верить – у меня выбора не было.

– Как тебе помочь?

– Делай ровно то, что делаешь. Заботься о Софи, береги ее, и чтобы все время с ней были собаки.

– Ладно, только пускай с тобой ничего не случается. Мы с Кэсси намерены жениться, и я хочу, чтобы выдавал меня ты. И позаимствовать твой смокинг. Это же “Армани”, да?

– Нет, Джейн.

– Ты не хочешь меня выдавать?

– Нет-нет, дело не в этом. Да я ей приплачу, лишь бы она тебя взяла. Не в этом дело.

– Значит, ты считаешь, будто геям нельзя разрешать жениться, так? Ну вот, ты все-таки раскололся. Я так и думала – за столько лет…

– Я просто считаю, что геям нельзя разрешать жениться в моем смокинге.

– А, – сказала Джейн.

– Ты наденешь мой смокинг от “Армани”, и мне придется брать напрокат какую-нибудь срань или покупать что-нибудь новое и дешевое, а потом я на веки вечные останусь на свадебных фотографиях полным мужланом. Я же знаю, как вам, парни, нравится показывать свадебные фотографии – это как зараза.

– Под “нами, парнями” ты имеешь в виду нас, лесбиянок? – осведомилась Джейн прокурорским голосом.

– Да, ебанушка, я имею в виду лесбиянок, – ответил Чарли голосом агрессивного свидетеля.

– Ой, ну ладно, – сказала Джейн. – Это же моя свадьба, наверно, я могу сама купить себе смокинг.

– Вот это будет мило, – сказал Чарли.

– Мне все равно теперь брюки в седалище надо немного расставлять.

– Вот и умница.

– Так ты береги себя и меня выдай.

– Очень постараюсь. Как считаешь, Кассандра пустит на вашу свадьбу маленькую еврейскую девчонку?

Джейн рассмеялась.

– Звони мне каждый час, – сказала она.

– Не буду.

– Ладно, тогда как сможешь.

– Угу, – ответил Чарли. – Пока.

Вылезая из постели, он улыбался – и спрашивал себя, не в последний ли раз способен это делать. Улыбаться.

Чарли принял душ, съел бутерброд с арахисовым маслом и желе и надел тысячедолларовый костюм, за который заплатил сорок дубов. Несколько минут похромал по спальне, решил, что нога себя чувствует вполне прилично и без пеногипсового каблука можно обойтись, поэтому оставил его у кровати. Включил кофеварку и позвонил инспектору Ривере.

– Не день был, а пиздец, – сказал Ривера. – Чарли, вам надо забирать дочь и уезжать из города.

– Я не могу. Это касается меня. Держите меня в курсе, хорошо?

– Дайте слово, что не станете делать глупостей и совершать подвиги.

– Такого не заложено в мою ДНК, инспектор. Если что увижу – позвоню.

Чарли отсоединился, не имея ни малейшего понятия, что ему делать. Однако что-то делать он должен. Позвонил Джейн пожелать Софи спокойной ночи.

– Я просто хотел тебе сказать, что я тебя очень люб-лю, солнышко.

– Я тебя тоже, папуля. А чего ты звонишь?

– У тебя встреча или что?

– У меня мороженое.

– Это мило. Послушай, Софи, папе надо кое-что сделать, поэтому я хочу, чтобы ты несколько дней пожила у тети Джейн, ладно?

– Ладно. Тебе помочь? Я свободна.

– Нет, солнышко, но спасибо.

– Ладно, папуля. Элвин смотрит на мое мороженое. Он, по-моему, голодный, как медведь. Я пошла.

– Я тебя люблю, солнышко.

– И я тебя, папуля.

– Извинись перед тетей Кэсси за то, что назвала ее антисемитом.

– Ладно. – Щелк.

Она первой повесила трубку. Зеница ока его, свет его жизни, гордость его и радость – первой повесила трубку. Чарли вздохнул, но ему получшело. Боль сердечная – естественная среда обитания бета-самцов.

Несколько минут Чарли на кухне точил лезвие шпаги о корпус электрического консервного ножа, который им с Рейчел подарили на свадьбу, а потом спустился проверить лавку.

Только открыв дверь на заднюю лестницу, Чарли услышал из лавки странные животные звуки. Вроде бы со склада, но свет там не горел, хотя в двери его – падало достаточно. Началось? Тогда понятно, что делать дальше.

Чарли извлек шпагу из трости и, пригнувшись, сполз по лестнице, ступая на края ступенек, чтобы минимизировать скрипучесть. На полпути он увидел источник животных звуков и отпрянул, перепрыгнув чуть ли не пол-лестницы наверх.

– Растуды твою налево!

– Это нужно было сделать, – сказала Лили. Она сидела верхом на Рее Мейси, ее плиссированная юбка в клеточку покрывала (милосердно) коллегу, в особенности те детали его анатомии, кои могли подвигнуть Чарли на ослепление себе глаз[76], что он и без того намеревался сделать.

– Нужно, – отдуваясь, подтвердил Рей.

Чарли снова заглянул на склад – парочка занималась тем же, чем занималась: Лили скакала на Рее, будто на механическом быке, и одна голая грудь ее подпрыгивала, вывалившись из разреза поварской куртки.

– Он был подавлен, – сообщила она. – Я видела, как он нашим пылесосом ставит себе засосы. Это ради вящего блага, Ашер.

– Так прекратите же, – сказал Чарли.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – изрек Рей.

– Это благотворительность, – сказала Лили.

– Знаешь, Лили, – заговорил Чарли, стараясь не смотреть на парочку, – свои позывы к благотворительности ты могла бы удовлетворять иными способами. Например, Санта в Армии спасения, что ли.

– С этими ебаться неохота. Они почти все конченые алкаши и воняют. Рей, по крайней мере, чистенький.

– Я не имел в виду чикать Санту, я имел в виду – быть им. Звонить в колокольчик, ходить с красным котелком. Господи.

– Я чистенький, – изрек Рей.

– А ты заткнись, – сказал Чарли. – Она тебе в дочери годится.

– Он был на грани самоубийства, – сказала Лили. – Я, может, ему жизнь спасаю.

– Спасает, – подтвердил Рей.

– Рей, заткнись, – рявкнул Чарли. – Это презренный секс из жалости, от крайнего отчаяния, вот и все.

– Это он знает, – сообщила Лили.

– Я не против, – подтвердил Рей.

– Кроме того, я стараюсь ради великой цели, – продолжала Лили. – Рей от тебя жмется.

– Куда? – спросил Рей.

– Как? – спросил Чарли.

– Он нашел женщину, которая скупала все сосуды. Она была с теми клиентами, которых ты пропустил. Где-то в Миссии. Он не собирался тебе рассказывать.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказал Рей. – Быстрее, пожалуйста.

– Скажи ему адрес, – сказала Лили.

– Лили, – произнес Чарли. – Это вовсе необязательно.

– Да, – подтвердил Рей.

Раздался громкий шлепок. Чарли открыл глаза. Парочка по-прежнему была перед ним – делала то, что делала, – но правая щека Рея ярко горела, а Лили замахивалась, чтобы влепить ему еще раз.

– Говори!

– На Герреро, между 18-й и 19-й, номера не знаю, но это большой зеленый особняк, не проглядишь. Буддистский центр “Три драгоценности”.

ШМЯК!

– Ай, я же ему сказал, – взвыл Рей.

– Это за то, что адрес не выяснил, СУКА! – сказала Лили. Затем повернулась к Чарли. – Готово, Ашер. Я хочу высокую должность, когда ты покоришь Преисподнюю.

Чарли подумал, что первым делом после покорения Преисподней отредактирует “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”, чтобы в ней объяснялось, как разбираться с такими вот ситуациями. Но вслух он сказал:

– Она твоя, Лили. Будешь заведовать пытками и дресс-кодом.

– Мило, – сказала Лили. – Извини, Ашер, мне тут нужно закончить. – И Рею: – Слышал? Никаких больше фланелевых рубашек, курвиметр! – ТРЕСЬ!

У хрюков, исходивших от Рея, усилились частота и интенсивность.

– Ну да, – сказал Чарли. – Я выйду в другую дверь.

– Увидимся, – сказал Рей.

– Я больше никогда не буду смотреть вам обоим в глаза, хорошо?

– Неплохо, Ашер, – ответила Лили. – Будь осторожнее.

Чарли всполз обратно по лестнице, вышел – через – парадное квартиры и спустился на лифте в подъезд, всю дорогу подавляя рвотные позывы. А на улице – тормознул такси и поехал в Миссию, безуспешно стирая из памяти картину совокупления своих работников.

За “дармовыми душами”, что сбежали через канализацию, Морриган дошли до пустынной улочки в Миссии. Теперь дивы смерти ждали в ливнестоках на обоих перекрестках и наблюдали за зеленым викторианским особняком. Приходилось осторожничать – алчную натуру сестер отчасти укротил тот факт, что накануне ночью их с особой жестокостью подорвали.

“Дармовыми” они называли эти души, потому что маленькие лоскутные существа сами приносили их к сестрам по канализации, – эти дары являлись в миг величайшей слабости Морриган. После того как проклятый бостонский терьер целые мили гнал их по трубам и сестры, избитые и изможденные, спаслись на высоком карнизе подземной развязки, перед ними возникла процессия из двадцати с лишним кошмариков, разодетых как на бал. Крохотные твари несли самое нужное, то, чем сестры могли исцелить раны и вернуть силу, – человеческие души. Восстановившись таким образом, Морриган сумели прогнать назойливого песика. Дивы смерти вернулись – не к тому, конечно, состоянию, что было у них до взрыва, они теперь, возможно, и взлететь не смогли бы, но вполне в силах оказаться еще разок Сверху. Особенно если под рукой столько душ.

А на улицах тем вечером не было никого, кроме торчков, шлюх и бездомных. После не дня, а пиздеца почти все в Заливном Городе решили, что лучше, наверное, посидеть дома. Безопаснее. С точки же зрения Морриган (насколько им вообще хотелось туда глядеть), людям в домах было не безопаснее, чем тунцу в консервной банке, хотя этого еще никто не знал. Никто не ведал, от кого они прячутся, кроме Чарли Ашера, а он сейчас выходил из такси прямо у Морриган перед носом и на глазах.

– Новое Мясо, – сказала Маха.

– Надо ему дать новое имя, – сказала Бабд. – В смысле, не такой уж он теперь и новый.

– Тш-ш, – шикнула Маха.

– Эй, любовничек? – окликнула из стока Бабд. – Скучал по мне?

Чарли заплатил таксисту и встал посреди улицы, оглядывая большой нефритово-зеленый дом в стиле королевы Анны. В башенках наверху и в одном окне внизу горел свет. У входа в полумраке едва различалась табличка: БУДДИСТСКИЙ ЦЕНТР “ТРИ ДРАГОЦЕННОСТИ”. Чарли сделал первый шаг к дому и заметил движение за решеткой под крыльцом: там сверкнули чьи-то глаза. Наверное, кошка. Тут у него зазвонил мобильник, и Чарли откинул крышку.

– Чарли, это Ривера. У меня хорошие новости – мы нашли Кэрри Лэнг, женщину из ломбарда, и она еще жива. Ее связали и бросили в мусорный контейнер в квартале от ее заведения.

– Здорово, – ответил Чарли. Но здорово ему не было. То, что шевелилось под крыльцом, уже вылезало на поверхность и выстраивалось в шеренгу лицом к нему. Двадцать или тридцать тварей – чуть больше фута ростом, одетые в старинные причудливые костюмы. Вместо лица у каждой был череп мелкого зверя – кошки, лисы, барсука (прочих Чарли не узнал), – одни кости, пустые глазницы, мертвые. Однако все они на него смотрели.

– Вы не поверите, что ее туда засунуло, Чарли. Маленькие твари, она говорит, крохотные монстры.

– Ростом где-то четырнадцать дюймов, – сказал Чарли.

– Ну да, а откуда вы знаете?

– Сплошь зубы и когти, будто куски животных присобачили друг к другу просто так, и все разодеты как на маскарад?

– Чарли, что это вы мне рассказываете? Что вам известно?

– Одни догадки, – ответил Чарли и отстегнул защелку на трости.

– Эй, любовничек? – раздался у него за спиной женский голос. – Скучал по мне?

Чарли обернулся. Она выползала из ливнестока по-чти рядом.

– И плохая новость, – продолжал между тем Ривера. – Мы нашли старьевщика и букиниста из Миссии. Вернее, то, что от них осталось.

– Это и впрямь плохая новость, – сказал Чарли. Он двинулся по улице – подальше от сточной гарпии и крыльца с марионетками Сатаны.

– Эй, Новое Мясо, – донеслось с другого перекрестка.

Чарли снова обернулся – из стока выползала еще одна гарпия, и глаза ее сверкали под уличным фонарем. За спиной у него раздавался дробный перестук мелких челюстей.

– Чарли, мне все равно кажется, что вам лучше ненадолго уехать из города, но если не уедете – и никому не говорите, что я вам это сказал, – вам лучше обзавестись пистолетом. Может, даже парочкой.

– Сдается мне, это неплохая мысль, – ответил Чарли. Две сточные гарпии медленно подбирались к нему – так неуклюже, будто их нервные системы коротило. Та, что была поближе, – его знакомая по переулку на Северном пляже – уже облизывалась. По сравнению с памятной ночью, когда она его соблазнила, сейчас гарпия выглядела потасканной. Чарли двинулся по улице прочь.

– Или ружье, чтобы не пришлось учиться стрелять. Я вам одолжить не могу, но…

– Инспектор, мне придется вам перезвонить.

– Я серьезно, Чарли, чем бы эти твари ни были, они охотятся за такими, как вы.

– Вы и понятия не имеете, инспектор, до чего мне это ясно.

– Это тот, который в меня стрелял? – осведомилась гарпия поближе. – Передай, что я высосу его глазные яблоки из глазниц и сжую их прямо ему в ухо.

– Вы слышали, инспектор? – спросил Чарли.

– Она там?

– Они, – ответил Чарли.

– Сюда, Мясо, – сказала третья гарпия, вылезая из ливнестока чуть дальше по кварталу. Она выпрямилась, расправила когти и метнула соплю яда на борт ближайшей машины. Краска зашипела и стекла с корпуса.

– Чарли, вы где? Где вы?

– Я в Миссии. Около Миссии.

Мелкие твари уже спускались с крыльца и шагали к тротуару.

– Смотри, – сказала гарпия. – Он подарки нам принес.

– Чарли, где вы точно? – спрашивал в трубке Ривера.

– Мне пора, инспектор. – Чарли захлопнул телефон и кинул его в карман пиджака. Затем выхватил из трости клинок и повернулся к гарпии из – переулка. – Это тебе, – сказал он, очертив шпагой в воздухе вензель.

– Как мило, – отозвалась она. – Ты всегда обо мне заботишься.

Брогам “кадиллак-эльдорадо” 1957 года представлял собой идеальный пижонский образец машины смерти. Состоял он из трех тонн стали, отштампованных в зверя с массивной пастью и высокими хвостовыми плавниками, отделанных таким количеством хрома, что хватило бы Терминатору и еще осталось бы на запчасти, и хром этот в основном сосредоточен был в длинных острых полосах, что отскакивали при любом ударе и становились смертельными косами, которыми хорошо срезать с пешеходов мясо. Под четырьмя фарами автомобиль нес две хромовые пули на бампере, похожие на неразорвавшиеся торпеды или смертельные буфера Мадонны в бюзике “тройная пятерочка”. В машине имелась жесткая рулевая колонка, на которую при всяком серьезном столкновении насаживался водитель, электрифицированные стеклоподъемники, которыми возможно обезглавить ребенка, не было привязных ремней, зато имелся восьмицилиндровый двигатель в 325 лошадей с настолько отвратительным топливным КПД, что слышно было, как он пытается на ходу высосать разжиженных динозавров из асфальта. Верхний предел скорости у нее был 110 миль в час, она располагала кашеобразной и баржеподобной подвеской, вообще не способной стабилизировать машину на такой скорости, и недоразвитыми тормозами с усилителем, которые не могли ее остановить. Плавники, торчавшие сзади, были так высоки и остры, что автомобиль был смертелен для прохожих даже на стоянке. Вся эта конструкция восседала на высоких белобоких покрышках, которые выглядели – и чаще всего вели себя – как раздутые пончики в сахарной пудре. Детройт не сумел бы добиться более смертоносных результатов, даже если бы инкрустировал кита-убийцу стразами. Шедевр, а не машина.

И знать вам все это нужно потому, что вместе с потрепанными в боях Морриган и расфранченными химерами такой “эльдорадо” 57 года быстро приближался к Чарли.

Кроваво-красный лакированный “эльдо” свернул за угол, визжа покрышками, словно пылающими павлинами, колпаки разлетались к обочинам, двигатель ревел, изрыгая из задних шасси голубой дым, как дракон с метеоризмом. Первая Морриган обернулась как раз вовремя и получила бамперную пулю в бедро, после чего ее уволокло под днище машины и сложило, а затем черной кучей выплюнуло. Зажглись фары, и “кэдди” свернул к той Морриган, что подобралась ближе всех к Чарли.

Мелкое зверье разбежалось по тротуару, а Чарли запрыгнул на капот стоявшей рядом “хонды”, и “-эльдо” со всего маху двинул вторую гарпию. Та тряпичной – куклой взмыла над капотом, когда взвизгнули тормоза, и пролетела ярдов двадцать по улице. “Кэдди” поддал газу и ударил ее снова – теперь она с глухим стуком несколько раз перекатилась под колесами, оставляя клочья себя, и замерла на асфальте. “Кэдди” рванул к последней Морриган.

У той было несколько секунд форы, и она побежала по улице – силуэт ее менялся на бегу, руки превращались в крылья, тщились отрасти перья хвоста, – однако трансформацию для взлета совершить не успела. “Эльдо” перепахал ее, затем дал по тормозам и попалил себе резину задним ходом у нее на спине.

Чарли взбежал на крышу “хонды”, уже собираясь отпрыгнуть от проезжей части подальше, но “кэдди” остановился рядом, и зачерненное электрифицированное окно съехало вниз.

– Залезайте в машину, – сказал Мятник Свеж.

Разгоняясь по кварталу, Мятник Свеж снова проехал по последней Морриган, затем с визгом выписал два левых поворота, прижал машину к обочине, выскочил и обогнул ее спереди.

– Ох ты ж черт, – сказал он (“черт” пришлось на сильную долю такта – с болью и подтяжкой звука). – Черт, капоту и решетке абзац. Черт. Если силы тьмы восстанут и завладеют миром, я потерплю, но иметь мою тачку им не позволю.

Он снова запрыгнул в машину, включил передачу и с ревом свернул на следующем повороте.

– Куда вы?

– Проехаться по этим сукам еще разок. Я им не позволю иметь мою тачку.

– И что, вы думали, произойдет, когда вы по ним в первый раз проедете?

– Ну уж не это. Я раньше никого не сбивал. Не делайте вид, будто для вас это неожиданность.

Чарли оглядел сияющий салон, кроваво-красные кожаные сиденья, приборную доску, отделанную сучковатым орехом, и ручки с золотыми накладками.

– Отличная машина. Мой почтальон в нее бы влюбился.

– Ваш почтальон?

– Он собирает винтажное шмотье сутенеров.

– Что вы этим хотите сказать?

– Ничего.

Они уже выехали на Герреро, и Мятник вжал в пол педаль газа, когда они приблизились к нужному кварталу. Первая сбитая им Морриган только поднималась на колени, когда “кэдди” врезался в нее снова, закинул за две запаркованные машины и влепил в стену пустующего здания. Вторая повернулась им навстречу и обнажила когти, прочертившие по капоту царапины, когда машина под барабанную дробь толчков закатила стервь под себя. Затем они проехали по ногам третьей гарпии, уже почти улизнувшей в ливнесток.

– Ух ты, – сказал Чарли, обернувшись и выглянув в заднее окно.

Теперь Мятник Свеж, казалось, полностью сосредоточился на безопасном вождении.

– Что это за чертовщина была?

– Я их называю сточными гарпиями. Эти шалавы шепчут нам из ливнестоков. Теперь они гораздо сильнее, чем раньше.

– Страшные, доложу я вам, – произнес Мятник.

– Фиг знает, – ответил Чарли. – Вы их хорошенько рассмотрели? Всмысь, у мукл назаду такие бамбалеи, да и спереди бумбабулки ништяцкие, ты мя поал, пес, да? Давай наперехват, а? – Он предложил мистеру Свежу пятерню, чтобы тот дал ему наперехват, но Мятный оставил его в непонятках.

– Прекратите, – сказал он.

– Простите, – ответил Чарли.

– “Говорим как реальный пикапер за десять дней или меньше – издание для долбоебов”? – спросил Мятник.

Чарли кивнул:

– Пару месяцев назад компакт в лавке появился. Я тренируюсь в фургоне. Как получается?

– Ваша негрозность сверхъестественна. Я вынужден даже проверять, вы белый по-прежнему или уже нет.

– Спасибо, – сказал Чарли, и вдруг у него над головой будто зажглась лампочка: – Слушайте, я вас искал – где вас вообще носило?

– Прятался. Одна из этих сук как-то ночью пришла за мной в метро, когда я возвращался из Окленда.

– Как вам удалось сбежать?

– Эти зверюшки – они на нее кинулись всем кагалом в темноте. Я слышал, как она визжит на них и рвет их на ленточки, но они ее сдерживали, пока мы не доехали до станции, а там уже толпа народу. Она съеблась в тоннель. Весь вагон завалило их анатомией.

Мятник свернул на Ван-Несс и направился к кварталам Чарли.

– Так они вам помогли? Они разве не с Преисподниками к власти рвутся?

– Похоже, что нет. Мою задницу спасли.

– А вы знаете, что некоторых Торговцев Смертью убили?

– Не знал. В газетах не писали. Вчера вечером видел, что сгорел магазин Энтона. Он не выбрался?

– От него что-то нашли, – ответил Чарли.

– Знаете, мне кажется, это из-за меня. – Свеж повернулся и впервые посмотрел на Чарли. В его золотистых глазах читалась тоска. – Я не смог забрать два своих последних сосуда, и все завертелось.

– А я думал, из-за меня, – ответил Чарли. – Я тоже два пропустил. Только вряд ли это из-за нас. Две мои клиентки живы, и мне кажется, они в том доме, куда я шел, когда вы меня выручили, – в этом буддистском центре “Три драгоценности”. И там есть женщина, которая скупала сосуды.

– Миленькая такая брюнетка? – уточнил Мятник.

– Не знаю. А что?

– У меня она тоже покупала. Пыталась маскироваться, но это она.

– Ну вот она – в том доме. Я должен туда вернуться.

– Я не хочу никаких дел с этими когтистыми суками, – сказал Мятник.

– Эт точняк, – сказал Чарли. – А у меня с одной кой-чё было.

– Не может быть.

– Может – она меня за самый кардан цапнула за всю херню, так пришлось свинтить блядину.

– Хватит.

– Извините. В общем, мне все равно вернуться надо.

– Уверены? По-моему, они не сдохли. Похоже, они вообще не сдыхают.

– Можете по ним опять проехаться. Кстати, как вы поняли, где меня искать?

– Когда я услышал, что лавка Энтона сгорела, я ему позвонил, но мне сказали, что номер отключен, и я поехал к вам. Поговорил с этой готичной девочкой, которая у вас работает. Она мне и сказала, куда вы отправились. Я с ней минут десять беседовал. Она про меня знает – в смысле, про нас? Про Торговцев Смертью?

– Да, я ей давно уже рассказал. А когда вы туда приехали, она не была, э-э… занята? То есть с мужчиной?

– Нет. Она с кем-нибудь видится?

– Я думал, вы голубой.

– Этого я никогда не говорил.

– Да, но вы и не особо старались это опровергнуть.

– Чарли, у меня музыкальный магазин на Кастро. Бизнес лучше, если я голубой Торговец Смертью, чем если я лавочник-натурал.

– Это верно. Мне в голову не пришло.

– Почему это меня не удивляет? Так что, она с кем-нибудь видится?

– Она вдвое моложе вас и, мне кажется, немного свихнулась – в сексуальном, я имею в виду, смысле.

– Так она видится с кем-нибудь?

– Мне она как младшая сестренка, Свеж. У вас что, нет таких работников?

– У вас что, нет знакомых в музыкальных магазинах? Нигде на свете нет бо́льших хранилищ необоснованной заносчивости. Если б можно было найти замену, я бы своих работников травил.

– По-моему, она ни с кем не встречается, но поскольку миром скоро овладеют Силы Тьмы, вам может не хватить времени на свидания.

– Кто знает. Я так понял, у нее пунктик на Силах Тьмы. Она мне нравится – смешная, хоть и как-то макаброво. И она любит Майлза.

– Лили любит Майлза Дейвиса?[77]

– Вы такого про свою младшую сестренку не знаете?

Чарли вскинул руки, сдаваясь:

– Берите ее, пользуйтесь, потом выбрасывайте, мне все равно – работает она у меня на полставки. За дочерью моей тоже можно приударить. Ей скоро шесть, и она, вероятно, любит Колтрейна[78].

– Успокойтесь, как-то вы слишком разволновались.

– А вы развернитесь и отвезите меня к буддистскому центру. Я должен все остановить. Это касается меня, Свеж. Я Люминатус.

– Да ну.

– Ну да, – сказал Чарли.

– Вы – Великая Смерть? Смерть с большой буквы? Вы? И вы уверены?

– Уверен, – ответил Чарли.

– Я сразу понял – в вас что-то не так, но мне казалось, Люминатус должен быть… ну, я не знаю – выше ростом.

– Только вот про это не начинайте, ага?

Мятник свернул с Ван-Несс на разворотную площадку отеля.

– Куда это вы? – спросил Чарли.

– Ездить по гарпиям.

– К буддистскому центру?

– Угу. У вас оружие есть какое-нибудь кроме этой дурацкой сабельки?

– Мой друг полицейский сказал, что мне нужно достать пистолет.

Мятник Свеж сунул руку в свой мшисто-зеленый пиджак и извлек из кармана пистолет – крупнее пушки Чарли в жизни не видел. Мятник положил оружие на сиденье.

– Берите. “Орел пустыни”. 50-го калибра. Медведя остановит.

Чарли взял хромированную дуру. Весила она фунтов пять, а в дуло, пожалуй, влезал большой палец.

– Огромная какая штука.

– Я тоже не маленький. Слушайте, здесь восемь патронов. Один в стволе. Перед тем как стрелять, нужно взводить курок и отпускать предохранитель. Вот и вот. – Он показал на предохранитель и курок. – Не выпускайте его из рук, если придется стрелять. Не сгруппируетесь – от отдачи шлепнетесь на жопу.

– А как же вы?

Мятник похлопал себя по пиджаку:

– У меня еще есть.

Чарли повертел пистолет в руках, полюбовался, как на хромированных поверхностях играют отсветы уличных фонарей. (Бета-самцы, внутренне признавая свою состязательную несостоятельность, очень падки на пижонские уравнители.)

– У вас в тихом омуте черти водятся, мистер Свеж. Вы не просто обыкновенный семифутовый Торговец Смертью в пастельно-зеленом костюме.

– Благодарю вас, мистер Ашер. Это очень любезно с вашей стороны.

– Мое удовольствие.

У Чарли зазвонил мобильник.

– Ашер, где вы шляетесь? – спросил Ривера. – Я круги вью по Миссии, а здесь никого, только черные перья летают.

– Да, это нормально. У меня все хорошо, инспектор. Я нашел Мятника Свежа, у которого музыкальный магазин. Я сейчас с ним в машине.

– Так вы в безопасности?

– Относительно.

– Хорошо. Сидите смирно, я вам позвоню, ладно? А с вашим другом я бы хотел побеседовать завтра.

– Договорились, инспектор. Спасибо, что выручили.

– Осторожней, Ашер.

– Понял. Сижу смирно. Пока.

Чарли захлопнул телефон и повернулся к Мятнику Свежу:

– Вы готовы?

– Абсолютно, – ответил свеженький.

Когда они подъехали к буддистскому центру “Три драгоценности”, улица перед ним была пуста.

– Зайдем с тыла, – сказал Мятник Свеж.

– Ну что, эти автомобили – паскудство, я вам так скажу, – произнесла Бабд, стараясь не развалиться окончательно, когда Морриган, хромая, тащились к – огромному подземному кораблю. – Пять тысяч лет лошади всех устраивали, как вдруг нам непременно подавай мощеные дороги и автомобили. Не вижу, в чем прикол.

– Я уже и не уверена, что нам обязательно восставать и Тьму приводить к власти, – сказала Немайн. – Тьма, очевидно, править пока не готова. Говорю как агент Тьмы – по-моему, ей нужно больше времени. – Ее расплющило до полуженщины-полуворона, и, пока они плелись по трубам, с нее сыпались перья.

– За Новым Мясом как будто кто-то присматривает, – сказала Маха. – Пускай в следующий раз Оркус с ним разбирается.

– Ага, давайте пустим на него Оркуса, – согласилась Бабд. – Посмотрим, как ему понравятся автомобили.

24. Одри и Беличий Народец

Подходя к дверям буддистского центра, Чарли слышал, как под крыльцом что-то гоношится, но его успокаивала тяжесть громадного пистолета, который он засунул за пояс брюк сзади, хоть брюки из-за этого несколько и провисали. Дверь в высоту была футов двенадцать – красная, вся из армированного стекла, и по обе стороны шпульками-переростками висели разнообразные и разноцветные тибетские молитвенные колеса. Чарли их узнал, потому что ему однажды пытались впарить такие, только что спертые из храма.

Чарли понимал, что должен пинком вышибить дверь, но, с другой стороны, дверь была большая, и хотя он смотрел много передач и фильмов про полицейских, где осуществляли вышибание дверей пинком, сам опытом подобных действий не располагал. Иначе можно было выхватить пистолет и выстрелом разнести замо́к, но и в разнесении выстрелом замков он был не дока, поэтому решил просто позвонить в колокольчик.

Шебуршенье набрало оборотов, изнутри донеслись шаги потяжелее. Дверь распахнулась – перед Чарли стояла симпатичная брюнетка, известная ему как Элизабет Саркофф, подложная племянница Эстер Джонсон.

– О, мистер Ашер, какой приятный сюрприз.

“Это ненадолго, сестренка”, – произнес его внутренний крутой парень.

– Миссис Саркофф, как приятно вас видеть. Что вы тут делаете?

– Я тут секретарша. Заходите, заходите же.

Чарли шагнул в холл, куда со второго этажа спускалась лестница; двойные раздвижные двери по стенам уводили вглубь здания. Дальше перед собой он видел арку в столовую с длинным столом, а еще дальше – кухню. Дом отреставрировали неплохо, и казенным – учреждением тут не пахло.

Внутренний крутой парень произнес: “Не пытайся со мной финтить, потаскуха. Я никогда руки не подымал на дамочек, но будешь запираться – попробую, вот увидишь”. Чарли же произнес:

– Я и не знал, что вы буддистка. Прелесть какая. Кстати, как ваша тетя Эстер? – “Ага, попалась, даже рукоприкладства не понадобилось”.

– По-прежнему на том свете. Но спасибо, что поинтересовались. Чем я могу вам помочь, мистер Ашер?

Дверь слева раздвинулась на дюйм, и кто-то – голосом молодого человека – произнес:

– Учитель, вы нам нужны.

– Сейчас приду, – ответила миссис якобы Саркофф.

– Учитель? – воздел бровь Чарли.

– У нас в буддистской традиции секретарш очень уважают. – Она ухмыльнулась, широко и бестолково, будто сама не верила в то, что сказала. Чарли совершенно обаяли ее улыбка и белый флаг, выкинутый ее взглядом. В нем было доверие – Чарли казалось, необоснованное.

– Господи, вы совсем не умеете врать, – сказал он.

– Стало быть, вы разглядели суть под моей брехней? – Снова широкая улыбка.

– Так вы?.. – Чарли протянул ей руку.

– Досточтимый Амитабха Одри Ринпоче[79]. – Она поклонилась. – Можно Одри, если вы спешите. – Она взяла два пальца Чарли и потрясла.

– Чарли Ашер, – сказал Чарли. – Так на самом деле вы никакая не племянница миссис Джонсон.

– А вы – не торговец подержанной одеждой?

– Ну, вообще-то…

Больше Чарли вымолвить ничего не успел. Прямо по курсу раздался треск и грохот, звяк стекла и хруст дерева. В соседней комнате опрокинулся стол, Мятник Свеж заорал:

– Ни с места! – перепрыгнул через означенный стол и устремился прямиком к Чарли и Одри с пистолетом в руке. Очевидно, не сознавая того факта, что рос-ту в нем семь футов, а дверной проем, установленный в 1908 году, в высоту всего шесть футов и восемь дюймов.

– Стойте! – крикнул Чарли где-то на полсекунды позже, чем нужно, ибо Мятник Свеж вогнал четыре – дюйма – своего лба в очень красивую притолоку резного дуба с такой силой, что от удара сотрясся весь дом. Ноги его продолжили путь, тело потащилось за ними, и на какой-то миг Мятник расположился параллельно полу дюймах в шести, после чего решила вмешаться сила тяготения.

Хромированный “орел пустыни” пролязгал через весь холл и ударился в парадную дверь. Мятник Свеж плоско и вполне бессознательно приземлился между Чарли и Одри.

– А это мой друг Мятник Свеж, – сказал Чарли. – Он редко так делает.

– Ух ты, не каждый день такое увидишь, – произнесла Одри, глядя на дылду в отключке.

– Ну да, – подтвердил Чарли. – Даже не знаю, где он отыскал шелк-сырец мшистого оттенка.

– Это разве не лен? – спросила Одри.

– Нет, это шелк.

– Хм-м, а такой мятый, что я решила – должно быть, лен или смесь.

– Ну, я думаю, от этой суеты…

– Да, наверное, – кивнула Одри и посмотрела на Чарли: – Итак…

– Мистер Ашер. – Женский голос справа. Двери разъехались, и появилась женщина постарше – Ирэна Посокованович. Когда они виделись в последний раз, Чарли сидел в машине Риверы и в наручниках.

– Миссис Посохов… миссис Посоква… Ирэна! Как вы?

– Вчера это вас не очень заботило.

– Нет-нет, что вы, заботило. По правде. Извините меня. – Чарли включил самую чарующую свою улыбку. – Надеюсь, у вас при себе нет перечного газа.

– Нет, – ответила Ирэна.

Чарли посмотрел на Одри:

– У нас вчера вышло маленькое недоразумение…

– Зато у меня вот что есть, – сказала Ирэна, извлекла из-за спины электрошоковый пистолет, прижала его к груди Чарли и выдала разряд в сто двадцать пять тысяч вольт. Сотрясаясь в болезненных судорогах на полу, Чарли видел, как к нему подступают разодетые в антикварные наряды зверюшки, – или же твари, похожие на зверюшек.

– Свяжите обоих, ребята, – сказала Одри. – Я приготовлю чай.

– Чаю? – спросила Одри.

Вот так второй раз в жизни Чарли Ашера привязали к стулу и подавали ему горячее питье. Одри склонилась над ним с чашкой в руках, и, сколь неловка или опасна ни была ситуация, Чарли не мог отвести взгляд от выреза ее рубашки.

– Что за чай? – спросил он, пытаясь тянуть время и рассматривая гроздь шелковых розочек, которые довольно примостились на застежке ее бюстгальтера.

– Чай мне нравится такой же, как мужчины, – ухмыльнулась в ответ Одри. – Слабый и зеленый.

Теперь Чарли взглянул ей в глаза – они улыбались.

– Правая рука у вас свободна, – сказала Одри. – Но нам пришлось забрать пистолет и шпагу, потому что здесь на такие вещи смотрят косо.

– Вы самый приятный тюремщик, какого я встречал, – сказал Чарли, беря у нее чашку.

– На что это вы намекаете? – осведомился Мятник Свеж.

Чарли перевел взгляд вправо: мистер Свеж тоже сидел привязанный к стулу, как будто его взяли заложником на детском утреннике, – его колени располагались у подбородка, а одно запястье было привязано к ножке у самого пола. Кто-то утвердил у него на голове большой пакет со льдом, чем-то напоминавший шотландский берет.

– Ни на что, – ответил Чарли. – Вы тоже были замечательным тюремщиком, не поймите меня превратно.

– Чаю, мистер Свеж? – спросила Одри.

– А кофе есть?

– Секундочку. – И Одри вышла из комнаты.

Из холла их куда-то перенесли – Чарли не понял, куда именно. В свое время помещение, должно быть, служило салоном, но теперь его переоборудовали в гибрид кабинета и приемной: компьютер, металлические столы, конторские шкафы и несколько старомодных дубовых стульев для сотрудников и посетителей.

– По-моему, я ей нравлюсь, – сказал Чарли.

– Она вас привязала к стулу, – ответил Мятник Свеж, свободной рукой дергая за монтажную ленту на лодыжке. Пакет льда с глухим стуком брякнулся на пол.

– Когда мы встречались раньше, я даже не заметил, какая она симпатичная.

– Вы не поможете мне освободиться, пожалуйста? – спросил Мятник.

– Не могу, – ответил Чарли. – Чай. – И он повел рукой с чашкой.

У дверей что-то защелкало. В комнату резво вбежали четыре крохотных двуногих в шелке и атласе. У одного лицо было игуаны, руки енота, а одет он был мушкетером: шляпа с пышным пером и все дела. Он выхватил шпагу и ткнул ею Мятника Свежа в ту руку, которой тот дергал за ленту.

– Ай, ч-черт. Тварь!

– Мне кажется, он не хочет, чтоб вы отвязывались, – сказал Чарли.

Игуано-дон с пышным росчерком отсалютовал Чарли шпагой, а свободной лапкой повертел у кончика рыла, словно бы говоря: “Отличный нюх, приятель!”

– Значит, – сказала Одри, внося поднос с кофе для Мятника, – я вижу, вы уже познакомились с Беличьим Народцем.

– С кем-кем? – переспросил Чарли.

Крохотная дама с утиным лицом и черепашьими ручками, одетая в бальное платье из лилового атласа, сделала Чарли книксен, и он кивнул в ответ.

– Мы их так называем, – сказала Одри. – У первых, которых я сделала, были руки и лица белок, а потом беличьи детали у меня закончились, и они стали несколько барочнее.

– Так они, что ли, не из Преисподней? – спросил Чарли. – Их сделали вы?

– Вроде того, – ответила Одри. – Сливки и сахар, мистер Свеж?

– Да, пожалуйста, – сказал Мятник. – Вы делаете таких монстров?

Вся четверка существ разом повернулась к нему и как бы выдвинула челюсти, словно говоря: “Эй, дружок, это кого ты назвал монстрами?”

– Они совсем не монстры, мистер Свеж. Беличий Народец – такие же люди, как вы.

– Ну да, только одеваются получше, – сказал Чарли.

– Знаете, Ашер, я ведь не навсегда привязан к этому стулу, – произнес Мятник. – Женщина, кто – или что – вообще вы такое?

– Вы бы повежливей, – сказал Чарли.

– Наверное, мне следует объяснить, – сказала Одри.

– Думаете? – уточнил Мятник.

Одри села на пол, скрестив ноги, и Беличий Народец собрался вокруг послушать.

– В общем, как-то неловко признаваться, но, видимо, все началось в детстве. Меня как-то тянуло к мертвому.

– Типа – нравилось трогать дохлятину? – спросил Мятник Свеж. – Голой в ней валяться?

– Будьте добры, дайте же даме сказать, – не выдержал Чарли.

– Да эта сучка просто нелюдь, – сказал Мятник.

Одри улыбнулась:

– Пожалуй, да – да, я нелюдь, мистер Свеж, а вы привязаны к стулу у меня в столовой и зависите от любого моего нелюдского каприза. – Она постукала серебряной чайной ложечкой по передним зубам и закатила глаза, будто воображая нечто восхитительное.

– Продолжайте, пожалуйста, – содрогнувшись, произнес Мятник Свеж. – Простите, что перебил.

– Но все было вполне по-людски, – сказала Одри, взглядом бросая Мятнику вызов. – Просто у меня очень развито сопереживание всему, что умирает, – главным образом, животным, но когда, к примеру, скончалась моя бабушка, я это почувствовала за много миль. Признаться, меня это не ошеломило, никак, но в колледже я решила изучать восточную философию – хотела понять, что мне с этим даром делать. А, ну и дизайн одежды.

– Мне кажется, важно хорошо выглядеть, когда работаешь с мертвыми, – сказал Чарли.

– Ну… э-э… возможно, – сказала Одри. – И я была хорошей портнихой. Мне очень нравилось шить наряды. Короче, я познакомилась с одним парнем и влюбилась.

– С мертвым парнем? – уточнил Мятник.

– Всему свое время, мистер Свеж. В свое время – умрет и он. – Одри посмотрела в ковер.

– Вот видите, мудило вы бесчувственный, – сказал Чарли. – Вы ее обидели.

– Алло, Ашер? Привязанный к стулу – да, – ответил Мятник. – Окруженный маленькими монстрами – да. Но никак не бесчувственный.

– Извините, – сказал Чарли.

– Все в порядке, – продолжала Одри. – Его звали – Уильям… Билли, и мы два года были вместе, а потом он заболел. Всего через месяц после того, как мы обручились, ему поставили диагноз – неоперабельная опухоль мозга. По их оценкам, жить ему оставалось месяца два. Я бросила учебу и не отходила от него. Одна сиделка из хосписа знала, что я изучаю Восток, и посоветовала нам поговорить с Дордже Ринпоче, монахом из Тибетского буддистского центра в Беркли[80]. Мы беседовали о “Бардо Тёдол”, которая вам известна как “Тибетская книга мертвых”. Он помог Билли переместить сознание в следующий мир – в следующую жизнь. Отвлек нас от тьмы, и смерть после общения с ним стала естественной – какой-то надеждой. Когда Билли умирал, я не отходила от него и чувствовала, как его сознание движется дальше, по правде чувствовала. Дордже Ринпоче сказал, что у меня особый талант. Он считал, я должна учиться дальше у верховного ламы.

– И вы стали монахиней? – спросил Чарли.

– Я думал, лама – это такой рослый баран, – произнес Мятник Свеж.

Одри не обратила на него внимания.

– У меня болела душа, и мною нужно было руководить, поэтому я поехала в Тибет, где меня приняли в монастырь. Там я двенадцать лет изучала “Бардо Тёдол” под водительством ламы Кампары Ринпоче – семнадцатой реинкарнации бодхисаттвы, который тысячу лет назад и основал нашу школу буддизма. Он обучил меня искусству пховы – переноса сознания в момент смерти.

– Чтоб вы могли делать то, что монах сделал для вашего жениха? – спросил Чарли.

– Да, я проводила пхову для многих горных поселян. У меня это была вроде как специализация… ну и шила для всех в монастыре одежды, конечно. Лама Кампара мне сказал, что он чувствует – я очень старая душа, реинкарнация сверхпросветленного существа, жившего много поколений назад. Я сначала думала, он меня просто хочет как-то проверить, чтобы я поддалась своему эго, но, когда приблизился час его смерти, он позвал меня совершить с ним пхову. И я поняла, что проверка – вот она, он доверяет мне перенос своей души.

– Можно для протокола? – перебил ее Мятник Свеж. – Я бы вам не доверил даже ключей от машины.

Игуано-дон ткнул шпажонкой Мятнику в икру. Дылда ойкнул.

– Видите? – сказал Чарли. – Вы грубите, и вам воздается. Карма.

Одри улыбнулась Чарли, поставила чашку на пол и сложилась в позу лотоса.

– Когда лама скончался, я увидела, как его сознание покидает тело. Затем я ощутила, как и мое сознание покидает тело, и я отправилась за ламой в горы, где он показал мне пещерку, заваленную снегом. В пещерке стоял каменный ларец, запечатанный воском и сухожилиями. Лама сказал, что я должна отыскать этот ларец, после чего пропал – вознесся, и я снова оказалась в своем теле.

– Вы тогда сверхпросветлились? – спросил Чарли.

– Я даже не знаю, что это значит, – ответила Одри. – Насчет этого лама ошибся, но когда я проводила с ним пхову, что-то меня изменило. Когда я вышла из кельи, где осталось его тело, в людях я различила сияющую красную точку – там, где у них сердечная чакра. То же самое, за чем я последовала в горы, – бессмертное сознание. Я видела человеческую душу. Однако меня больше тревожило другое: я видела, что у некоторых людей нет этого сияния или я его просто не вижу – и в них, и в себе. Я не знала почему, но мне было ясно, что каменный ларец нужно отыскать непременно. И я нашла его, пройдя той тропой, которую показал мне лама. В ларце лежал свиток, который большинство буддистов считали – и считают до сих пор – мифом. Утраченная глава “Тибетской книги мертвых”… Там описывались давно забытые искусства – пхова насильственного переноса и пхова неумирания. О последней я даже не слышала. Первая позволяет насильно переносить душу от одного существа к другому, а вторая продлевает переход, бардо, между жизнью и смертью. На сколько угодно.

– Это значит, вы можете заставить людей жить вечно? – спросил Чарли.

– Вроде того – хотя скорее они просто-напросто перестают умирать. Я много месяцев медитировала на этот поразительный дар, что оказался мне вручен, и боялась выполнять обряды. Но однажды присутствовала при бардо одного старика – он умирал от очень болезненного рака желудка. Я больше не могла смотреть, как он страдает, и попробовала пхову насильственного переноса. Я направила его душу в тело его новорожденного внука, у которого не видела в сердечной чакре никакого сияния. Свет на моих глазах пролетел по комнате, и душа вошла в младенца. А через несколько секунд старик мирно скончался… Прошло несколько недель, и меня призвали на бардо девятилетнего мальчика, он тяжело заболел и теперь по всем признакам должен был умереть. Такого я вынести не могла – я же знала, я способна что-то сделать, и потому провела с ним пхову неумирания, и он не умер. Даже пошел на поправку. Я поддалась тогда своему эго и стала проводить обряд с прочими селянами, а не помогать им перейти в следующую жизнь. За пять месяцев я помогла так пятерым, но тут возникла проблема. Родители того первого мальчика позвали меня. Он не рос – даже ногти и волосы у него не росли. Он застрял в своем возрасте, ему по-прежнему было девять лет. Но к тому времени селяне уже приходили ко мне со своими родственниками при смерти, слух обо мне распространился и по другим горным деревням. У монастыря выстраивались очереди, и все требовали, чтобы я к ним вышла. Но я отказалась выполнять обряд – я сознавала, что не помогаю этим людям, а, наоборот, замораживаю их в духовном развитии. Ну и, сами понимаете, пугаю до беспамятства.

– Объяснимо, – сказал Чарли.

– Я не могла растолковать другим монахам, что происходит. И поэтому ночью сбежала. Приехала в буддистский центр в Беркли, стала им помогать, меня приняли послушницей. И вот тогда я впервые увидела, что человеческая душа может храниться и в неодушевленном предмете, – когда зашла в один музыкальный магазин на Кастро. В ваш магазин, мистер Свеж.

– Я знал, что это были вы, – сказал Мятник. – Я Ашеру про вас говорил.

– Говорил, – подтвердил Чарли. – Говорил, что вы очень привлекательны.

– Ничего я не говорил, – воспротивился Мятник.

– Говорил-говорил. “Славные глаза” – вот как он сказал, – доложил Чарли. – Продолжайте.

– Но все равно ошибиться было невозможно – в компакт-дисках было то же сияние, то же присутствие, что я ощущала в людях, у которых имелась душа. Я перепугалась до полусмерти, что и говорить.

– Что и говорить, – подтвердил Чарли. – Я пережил ровно то же самое.

Одри кивнула.

– Я собиралась обсудить это с моим учителем в буддистском центре, понимаете? Признаться, чему я на-училась в Тибете, передать свитки тому, кто, наверное, понимает, что творится с душами в предметах, но всего через несколько месяцев из Тибета доставили известие, что я уехала при подозрительных обстоятельствах. Уж не знаю, чего они там напридумывали, но меня попросили покинуть центр.

– И вы собрали вооруженную группировку жутких зверюшек и переехали в Миссию, – сказал Мятник Свеж. – Это мило. Теперь можете меня отвязать, и я пойду.

– Свеж, будьте добры, дайте Одри дорассказать, а? Я уверен, что она тусуется с вооруженной группировкой жутких зверюшек по какой-то вполне безобидной причине.

Одри не останавливалась:

– Я устроилась работать костюмером в местной труппе, а театральная публика – по сути, все они прирожденные пижоны – как ничто другое помогает заново ощутить вкус к жизни. Я старалась забыть о своей практике в Тибете и сосредоточилась на работе, решив, что пускай меня лучше стимулирует творчество. Шить взаправдашние наряды мне было не по карману, и я начала сочинять уменьшенные версии. В антикварной лавке в Миссии купила коллекцию беличьих чучел, и они стали моими первыми моделями. Потом уже я начала делать их из других отходов таксидермии – комбинировала и смешивала, но уже тогда звала их Беличьим Народцем. У многих птичьи лапы – куриные и утиные, потому что они продаются в Китайском квартале, а еще там есть черепашьи головы и… в общем, в Китайском квартале можно купить много деталей мертвых животных.

– Вы мне рассказываете, – сказал Чарли. – Я живу рядом с акульим магазином. Хотя построить акулу из запчастей никогда не пробовал. Наверное, это здорово.

– Больные, – произнес Мятник. – Оба – вы же сами понимаете, правда? Возиться с мертвечиной и все-такое.

Чарли и Одри вздели на него по брови. Существо в синем кимоно, с лицом собачьего черепа, воззрилось на него критической глазницей и тоже бы вздело бровь, если б та у него имелась.

– Ладно, давайте дальше. – Мятник махнул Одри свободной рукой. – Я вас понял.

Одри вздохнула:

– И вот я стала ходить по антикварным магазинам и лавкам старья, искать все – от пуговиц до рук. И по меньшей мере в восьми нашла предметы с душами. В каждой лавке они были выставлены отдельно. И я поняла, что не только я вижу, как они светятся красным. Кто-то заключил души в эти предметы. Так я и узнала о вас, господа, кем бы вы ни были. Я должна была освободить души из ваших лап. Поэтому стала их покупать. Мне хотелось, чтобы они перешли к своему следующему воплощению, только я не знала, как это сделать. Думала использовать пхову насильственного переноса – душу вынуждаешь перейти к тому, кто, на твой взгляд, бездушен, – но этот процесс требует времени. И что мне было делать – связывать их? Я даже не знала, получится у меня или нет. В конце концов, метод использовался для переноса души в человека из человека, а не из неодушевленного предмета.

– И поэтому вы попытались насильно перенести душу в своих белочек? – спросил Чарли.

– Да, и все удалось. Но я не рассчитывала, что они оживут. Первая начала расхаживать везде и делать какие-то разумные вещи. Вот так и получились эти маленькие ребята, с которыми вы сегодня познакомились. Еще чаю, мистер Ашер? – Одри улыбнулась и протянула старьевщику чайник.

– У этих штук – человеческие души? – спросил Чарли. – Это же отвратительно.

– Еще бы, гораздо лучше держать их в паре вонючих старых кроссовок. Они в Беличьем Народце лишь до тех пор, пока я не придумаю, как переместить их в людей. Я хотела их спасти от вас и таких, как вы.

– Но мы же не плохие парни. Скажите ей, Свеж, – мы совсем не плохие парни.

– Мы неплохие парни, – сказал Мятник. – Можно мне еще кофе?

– Мы Торговцы Смертью, – сказал Чарли, но прозвучало гораздо унылее, чем он надеялся. Ему отчаянно хотелось, чтобы Одри не считала его плохим парнем. Как большинство бета-самцов, он не сознавал, что хорошие парни могут и не привлекать женщин.

– Я о том же, – сказала Одри. – Я не могла позволить вам торговать душами, как обычным подержанным мусором.

– Но так они отыскивают свое следующее перерождение, – сказал Мятник.

– Что? – Одри повернулась к Чарли за подтверждением.

Тот кивнул:

– Это верно. Мы получаем душу, когда кто-то умирает, а потом ее покупает кто-нибудь, и она переходит к следующей жизни. Я такое сам видел.

– Не может быть, – сказала Одри, выливая кофе для Мятника мимо чашки.

– Угу, – сказал Чарли. – Мы видим красное сияние, но не в людях, как вы. Только в предметах. Когда тот, кому нужна душа, вступает в контакт с предметом, свет гаснет. И душа переселяется в этого человека.

– Я думала, вы ловите души между жизнями. Вы не держите их в плену?

– Не-а.

– Видите, дело все-таки не в нас, – сказал Мятник Свеж коллеге. – Это она все начала.

– Что начала? Что? – встревожилась Одри.

– Есть такие “Силы Тьмы”, и мы не знаем, что они такое, – ответил Чарли. – Мы видим только гигантских воронов и женщин-демонов, мы их зовем сточными гарпиями, потому что они вылезают из ливнестоков. Когда им попадается душа, они становятся сильнее, а сейчас они очень сильные. Пророчество гласит, что в Сан-Франциско они восстанут и весь мир накроет тьма.

– А живут они при этом в канализации? – переспросила Одри.

Оба Торговца Смертью кивнули.

– Ох, только не это. По трубам же ходит Беличий Народец, чтоб его не увидели. Я их отправляла в разные магазины по городу, чтобы они мне доставали души. Значит, я посылала их прямо в лапы этим тварям. И многие домой не вернулись. Я-то думала, они заблудились или бродят где-то. Они так делают. У них потенциально вполне человеческое сознание, только если душа проводит много времени вне тела, что-то теряется. Иногда они бывают бестолковыми.

– Шутка ли, – сказал Чарли. – И поэтому ваша игуана сейчас грызет электропровод?

– Игнатий, а ну брысь оттуда! Если тебя ударит током, я твою душу смогу переселить только в корнуэльскую курицу из супермаркета. Она еще заморожена, и для нее нет штанов. – Одри повернулась к Чарли и смущенно улыбнулась: – Чего только от себя не услы-шишь.

– Ну да – дети, что ж тут поделать, – ответил Чарли, стараясь держаться беззаботно. – А знаете, кто-то из ваших подстрелил меня из арбалета.

Одри явно очень расстроилась. Чарли хотелось ее утешить. Обнять. Поцеловать в макушку и сказать, что все будет хорошо. Может, даже убедить, чтоб развязала.

– Правда? Арбалет – это наверняка мистер – Шелли. В прежней жизни он был диверсантом или чем-то – вроде. Привык в одиночку ходить на какие-то задания. Я послала его присматривать за вами и сообщать мне, чем вы там занимаетесь. Но никаких кровопролитий я ему не заказывала. И с задания он не вернулся. Мне очень, очень жаль.

– Сообщать? – спросил Чарли. – Они умеют говорить?

– Ну нет, они не разговаривают, – ответила Одри. – Но некоторые умеют читать и писать. Вот мистер Шелли печатал. Я думала над этим. Мне нужна гортань в рабочем состоянии. Я как-то попробовала устройство из говорящей куклы, но в итоге хорек в самурайском костюме только плакал и спрашивал, можно ли ему поиграть со мной в песочке, а это нервировало. Вообще процесс странный – если части органические и что-то некогда жило, оно потом друг другу подходит и работает. Мышцы и сухожилия сами схватываются. Я пускала на туловища окорока, так у Народца есть какие мышцы тренировать, и они лучше пахнут, пока идет процесс. Ну, знаете, копченым таким. А вот кое-что для меня по-прежнему загадка. Гортань себе Народец отрастить не может.

– Глаза, по всей видимости, тоже, – сказал Чарли, чашкой показывая на существо, головой которому служил безглазый кошачий череп. – Как они видят?

– Понятия не имею, – пожала плечами Одри. – К ним нет инструкции.

– Ох как мне знакомо это чувство, – произнес Мятник Свеж.

– Ну вот, я экспериментировала с гортанью из кетгута и “морской пенки”. Посмотрим, научится ли говорить тот, кому она досталась.

– А почему вы не возвращаете души в человеческие тела? – спросил Мятник. – В смысле – вы же можете, правильно?

– Могу, наверное, – ответила Одри. – Но если честно, у меня по всему дому человеческие трупы не валяются. В Народце все равно должен быть кусочек человеческого, я это экспериментальным путем установила, – сустав пальца, капля крови, хоть что-нибудь. У старьевщика на Хэйт я купила большой кусок позвоночника, и теперь у каждого по одному позвонку.

– Так вы – что-то вроде чудовищного реаниматора, – сказал Чарли. И быстро добавил: – Я имею в виду – в наиприятнейшем смысле.

– Спасибо, мистер Торговец Смертью, – улыбнулась Одри в ответ, встала и подошла к столу за ножницами. – Видимо, нужно отпустить вас на свободу и послушать, как вы, ребята, нашли себе такую работу. Мистер Гринстрит, вы не могли бы принести нам еще чаю и кофе?

Существо с черепом рыси вместо головы, в феске и красном атласном смокинге поклонилось и, обогнув Чарли, направилось к кухне[81].

– Пиджачок ничего так, – заметил Чарли.

Человеко-рысь на ходу показал ему большой палец. От ящерицы.

25. Бюро утрат и находок

Император встал лагерем в кустах неподалеку от водоспуска, что открывался в ручей Лобос в Пресидио. Здесь, на мысу около самого моста Золотые Ворота, на стороне Сан-Франциско, со времен испанцев располагался форт, который не так давно переоборудовали в парк. Император скитался по городу много дней – кричал в ливнестоки, шел за лаем своего отбившегося гвардейца. Сюда же его привел верный ретривер: здесь рас-полагался один из немногих в городе канализационных лазов, из которого бостонский терьер мог выбраться и не смыться при этом в Залив. Лагерь был разбит под камуфляжным пончо; они ждали. К счастью, после того как Фуфел кинулся в канализацию за белочкой, дождей не было, однако над городом уже два дня кипели черные тучи. Предвещало это дождь или нет, Император не знал, но за судьбу города опасался.

– Ах, Лазарь, – произнес он, чеша своего подопечного за ухом, – будь у нас хоть вполовину то мужество, что свойственно мелкому нашему сотоварищу, мы спустились бы в сию трубу и его нашли. Но что мы без него – что наше мужество, что наша доблесть? Мы можем быть верны и праведны, друг мой, но без мужества рискнуть собою ради нашего собрата мы – лишь политики, хвастливые бляди риторики.

Лазарь тихо зарычал и навострил под камуфляжем уши. Солнце только что зашло, но в темном отверстии трубы Император заметил движение. Не успел он подняться на ноги, как шестифутовый тоннель изрыгнул из себя нечто – оно выползло и практически распустило себя в русле: огромное быкоглавое нечто с горящими зелеными глазами и крыльями, похожими на кожаные зонтики.

Тварь сделала три шага и подпрыгнула в сумеречные небеса, а крылья ее забились парусами корабля смерти. Император содрогнулся и на миг подумал, не перенести ли лагерь в город, – может, заночевать на Рыночной, где мимо все время ходят люди и полицейские? Но тут из глубин трубы он услышал очень слабый лай.

Одри водила гостей по буддистскому центру – за исключением приемной и гостиной, переделанной в комнату для медитаций, дом оставался крайне похожим на любые изрядные викторианские особняки. Обставлен скудно и по-восточному – это да, и еще, пожалуй, всепроникающий аромат благовоний, но в остальном – просто большой старый дом.

– Это просто большой старый дом, – сказала Одри, заводя их в кухню.

От Мятника Свежа ей было неуютно. Он все время счищал клочки монтажной ленты, налипшие на рукава зеленого пиджака, и смотрел на Одри так, словно говорил: “Пусть только попробует не отлипнуть при химчистке – по жопе надаю”. Робость внушали сами его габариты, но теперь на лбу у него к тому же вспухали шишки от столкновения с притолокой, и он смутно походил на клингонского воина[82] (минус пастельно-зеленый костюм, само собой). Ну, может, на засланца клингонских воинов.

– Так что, – сказал он, – если Беличий Народец считал меня плохим парнем, чего ж тогда они меня спасли от сточной гарпии в метро на прошлой неделе? Они кинулись на эту гадину, и я успел удрать.

Одри пожала плечами:

– Не знаю. Предполагалось, что они просто за вами следят и сообщают мне. Должно быть, сообразили, что на вас охотится такое, что гораздо хуже вас. Они же в душе люди, не забывайте.

Она остановилась перед дверью в кладовку и повернулась к Чарли и Свежу. Битвы на улице перед домом она не видела, но Эстер подглядывала в щелочку и рассказала Одри про женоподобных тварей, которые напали на Чарли. Эти странные люди – явно союзники, занимаются примерно тем же, что она полагала своим священным долгом: помогают душам – перейти к – дальнейшему воплощению. Но метод? Можно ли им доверять?

– Значит, судя по тому, что вы, ребята, говорите, везде ходят тысячи бездушных людей, так?

– Вероятно, миллионы, – ответил Чарли.

– Может, это и объясняет результаты последних выборов, – сказала она, стараясь потянуть время.

– Вы же говорили, что вам видно, есть у человека душа или нет, – сказал Мятник Свеж.

Он верно заметил, но, видя бездушных, Одри не думала ни об их количестве, ни о том, что бывает, если новоумершие не совпадают с новорожденными. Она покачала головой:

– Стало быть, переход душ зависит от материального приобретения? Это же так… не знаю… постыдно.

– Одри, поверьте, – сказал Чарли. – Нас обоих механика этого дела озадачивает так же, как вас, а мы – ее инструменты.

Она посмотрела на Чарли – по-настоящему на него посмотрела. Он говорил правду. Он пришел сюда сделать что-то правильное. Одри распахнула дверь в кладовку, и всех омыл красный свет.

Кладовая была величиной с современную спальню, и все полки до потолка, а также бо́льшая часть пространства на полу были заставлены пылающими сосудами души.

– Ничего себе, – сказал Чарли.

– Я собрала сколько могла. Вернее, Беличий Народец собрал.

Мятник Свеж нырнул в кладовку и встал перед стеллажом с компакт-дисками и виниловыми пластинками. Сколько-то он выхватил с полки и стал перебирать, затем повернулся к Одри и показал ей веер из полудюжины коробочек:

– Это из моего магазина.

– Мятник, она уберегла их от плохих парней, – сказал Чарли, шагнув в кладовку. – Возможно, спасла их, а то и нас с вами.

– Фиг там, мужик, все началось из-за нее.

– Нет, это было неминуемо. Я видел в другой “Большущей-пребольшущей книге”, в Аризоне.

– Я просто хотела им помочь, – сказала Одри.

Чарли уставился на компакты в руках Мятника. Потом, словно бы впав в транс, протянул руку и взял диски, будто завязшие в какой-то густой жидкости, перетасовал и убрал все, кроме одного, осмотрел его, перевернул, прочитал, что написано с тыльной стороны. И плюхнулся на пол. Одри едва успела придержать ему голову, чтобы затылком не стукнулся о полку.

– Чарли, – сказала она, – вам нехорошо?

Мятник Свеж присел на корточки рядом, хотел забрать компакт-диск, но Чарли не отдал. Мятник взглянул на Одри.

– Это его жена, – сказал он.

Одри увидела, что на задней стороне коробочки выцарапано имя “Рейчел Ашер”. В душе ее что-то всколыхнулось. Бедный Чарли. Она обняла его за плечи.

– Мне так жаль, Чарли. Простите меня.

На компакт-диск закапали слезы, и Чарли не поднял головы.

Мятник Свеж встал и покашлял. На лице у него не читалось ни ярости, ни упрека. Ему, кажется, было даже как-то стыдно.

– Одри, я несколько дней мотался по городу на машине. Я бы не отказался от такого места, куда можно кинуть кости, если вы меня пустите к себе.

Та кивнула, не отрывая щеки от спины Чарли:

– Спросите у Эстер, она вам покажет.

Мятник Свеж, пригнувшись, вынырнул из кладовки.

Одри не отпускала Чарли еще долго – баюкала его, и хотя он окончательно потерялся в мире компакт-диска, где жила любовь всей его жизни, а она, Одри, осталась снаружи, на корточках посреди красного сияния безделушек со всего света, она плакала вместе с ним.

Прошел час, а может, и три, – вот так течет время любви и скорби. Чарли повернулся к ней и спросил:

– А у меня есть душа?

– Что? – не поняла она.

– Вы сказали, что видите, как у людей внутри пылает душа. У меня она есть?

– Да, Чарли. Да, у вас есть душа.

Он кивнул, снова отвернувшись, но и прижавшись к ней:

– Хотите взять?

– Не-а, у меня своя, – ответила она. Но так было не вполне.

Она взяла компакт у него из рук – прямо-таки отцепила его руки от коробочки – и поставила к остальным на полку.

– Давайте дадим Рейчел немножко отдохнуть и пойдем в другую комнату.

– Ладно, – ответил Чарли. И позволил ей себя поднять.

Наверху, в комнатке, где по всему полу были разбросаны подушки, а стены увешаны портретами Будды, возлежащего в лотосах, они долго сидели и разговаривали при свече. Делились историями, рассказывали, как дошли до того, до чего дошли и чем стали, а когда с этим было покончено, говорили о своих утратах.

– Я видел это снова и снова, – сказал Чарли. – Больше у мужчин, чем у женщин, но определенно – у тех и у других. Жена или муж умирает, и оставшийся жить словно привязан к умершему, как в альпинистской связке. Словно второй человек упал в расщелину. Если оставшийся жить не отпустит трос – не обрежет его, – наверное, – мертвый утащит его с собой прямо в могилу. Со мной бы так и случилось, если б не Софи и даже, может, если б я не стал Торговцем Смертью. Происходило что-то больше меня, что-то больше моей боли. Я только поэтому и дожил досюда.

– Вера, – ответила Одри. – Чем бы она ни была. Забавно – когда ко мне пришла Эстер, она была зла как черт. Умирала и злилась. Сказала, что всю жизнь верила в Иисуса, а теперь вот умирает, а Он обещал, что она будет жить вечно.

– И вы ей: “Ну что, Эстер, вам не позавидуешь”.

Одри кинула в него подушкой. Ей нравилось, что на такой мрачной территории он видит глупости.

– Нет, я ей сказала, что Он говорил другое: она будет жить вечно. Только Он не сказал как. Веру ее вовсе не предали, ей просто нужно шире ее понимать.

– Что совершеннейший пиздеж, – сказал Чарли.

Еще одна подушка отскочила от его лба.

– Нет, это не брехня. Если кто и способен понять, как важно, что книга не разжевывает все детали, то это вы… Мы все то есть.

– Вам нельзя говорить слово “пиздеж”, да?

Одри невольно покраснела и обрадовалась, что свеча горит тускло и оранжево.

– Я тут о вере говорю – неужели на меня так трудно не наезжать?

– Простите. Я понимаю – или мне кажется, что понимаю, – о чем вы. В смысле, я понимаю, что здесь наличествует какой-то порядок, я просто не знаю, как можно сочетать, скажем, католическое воспитание с “Тибетской книгой мертвых”, “Большущей-пребольшущей книгой Смерти”, торговцами старьем, продающими вещи, в которых хранится человеческая душа, и злобными летучими бабами в канализации. Чем больше я знаю, тем меньше понимаю. Я просто делаю.

– Ну, в “Бардо Тёдол” говорится о сотнях чудовищ, которые встречаются на пути, пока сознание вершит странствие к смерти и перерождению, но положено – игнорировать их, поскольку они – иллюзия. Это ваши собственные страхи, которые не дают двинуться дальше. Вреда вам от них на самом деле никакого.

– По-моему, как раз это, Одри, в книге упустили, потому что я их видел, я с ними дрался, выдирал души из их лап, смотрел, как в этих тварей попадают пули, как их сбивают машины, а они все равно лезут напролом. Они определенно не иллюзия и вред принести могут еще какой. “Большущая-пребольшущая книга” о подробностях умалчивает, но явно говорит о Силах Тьмы, которые стараются завладеть нашим миром, и про то, как восстанет Люминатус и выйдет на битву с ними.

– Люминатус? – переспросила Одри. – Это что-то светлое?

– Большая Смерть, – ответил Чарли. – Смерть с большой буквы. Вроде Кахуны, Важной Шишки, Большого Босса. Если бы Мятник и прочие Торговцы Смертью были помощниками Санты, Люминатус был бы самим Сантой.

– Санта-Клаус – Главная Смерть? – изумленно вытаращилась Одри.

– Нет, это просто пример… – Чарли увидел, как она сдерживается, чтоб не расхохотаться. – Послушайте, меня сегодня били кулаками и током, связывали и душевно травмировали.

– Так моя стратегия соблазнения эффективна? – ухмыльнулась Одри.

Чарли попутало.

– Я не… разве я… неужели я пялился на вашу грудь? Потому что, если да, это вышло совсем случайно, потому что, понимаете… она у вас там, и…

– Ш-шш. – Одри приложила палец к его губам. – Чарли, по-моему, сейчас я очень к вам близка и с вами свя-зана. И мне хочется, чтобы эта связь осталась, но я вымоталась и, кажется, разговаривать больше не могу. Думаю, мне бы хотелось, чтобы вы легли со мной в постель.

– Правда? Вы уверены?

– Уверена ли я? У меня не было секса четырнадцать лет, и если бы вы меня спросили вчера, я бы ответила, что уж лучше встретиться лицом к лицу с вашими чудовищными воро́нами, чем лечь в постель с мужчиной, но сейчас я здесь, с вами, и я уверена в этом как ни в чем другом. – Она улыбнулась и отвела взгляд. – Если вы согласны, конечно.

Чарли взял ее за руку.

– Да, – ответил он. – Только я собирался сказать вам кое-что важное.

– А до утра не подождет?

– Еще как.

Чарли и Одри провели ночь в объятиях друг друга, и какие бы страхи или опасения их ни грызли, все оказались иллюзией. Одиночество испарилось из наших – героев, как дымок с сухого льда, и к утру лишь облачко висело у самого потолка, но свет рассеял и его.

За ночь кто-то поставил обеденный стол на место и прибрал все, что натворил Мятник Свеж, вломившись в кухонную дверь. Дылда уже сидел за столом, когда Чарли спустился.

– Мою машину отогнали, – сказал Мятник. – Кофе там.

– Спасибо. – Чарли проскакал через столовую в кухню, налил себе кофе и подсел к Свежу. – Как голова?

Дылда потрогал лиловую шишку на лбу.

– Лучше. Как вы?

– Ночью случайно трахнул монахиню.

– Иногда в кризисной ситуации такого дерьма не избежать. А в остальном как?

– Чудесно.

– Ага – но представьте, всех прочих парит конец света, где ж тут бодрость взять?

– Это не конец света, это тьма повсюду, – бодро ответил Чарли. – Если темнеет, зажгите свет.

– Вы молодец, Чарли. А теперь извините, мне нужно забрать машину с арестплощадки, пока вы не запели мне про то, что “если жизнь дает лимоны, делай лимонад”, и я вас не побил.

(Это правда – мало что бывает невыносимее влюб-ленного бета-самца. Он привыкает к мысли, что никогда не отыщет любовь, а когда все-таки ее отыскивает, у него неизбежно возникает ощущение, будто весь мир идет в ногу с его желаниями. От такого заблуждения действует он соответственно. Для него это – время великой радости и опасности.)

– Постойте, едем на такси вместе. Мне нужно домой за ежедневником.

– Мне тоже нужно. Я свой ежедневник оставил на переднем сиденье в машине. Знаете, два клиента, которых я пропустил, – они здесь. Живые.

– Одри мне сказала, – ответил Чарли. – Их всего шестеро. Она им сделала эту фигню с неумиранием. Очевидно, от этого все космическое говно и вскипело, но что уж тут поделать? Не убивать же их.

– Нет, мне сдается, всё как вы говорили. Здесь, в Сан-Франциско, грядет битва, и случится она сейчас. А поскольку вы – Люминатус, мне кажется, это ложится на ваши плечи. Поэтому я бы решил, что мы обречены.

– Может, и нет. Ведь каждый раз, когда они меня готовы были сцапать, кто-нибудь вмешивался и победа была за нами. Мне кажется, судьба на нашей стороне. Я в этом смысле оптимист.

– Это потому, что вы недавно трахнули монахиню, – ответил Мятник.

– Я не монахиня, – сказала Одри, вбегая в столовую с пачкой бумаг в руках.

– Ой, блин, – хором выдохнули Торговцы Смертью.

– Нет-нет, все в порядке, – сказала Одри. – Он действительно меня трахнул, или, точнее будет сказать, мы трахнулись, но я больше не монахиня. И не из-за траха, понимаете, это было дотраховое решение. – Она метнула бумаги на стол и уселась Чарли на колени. – Эй, красавчик, как тебе утро? – И наградила его спиноломным поцелуем, обхватив всеми конечностями, как морская звезда, которая пытается вскрыть устрицу; в конце концов Мятник Свеж разразился кашлем. Тогда она повернулась к нему: – И вам тоже доброе утро, мистер Свеж.

– Да. Спасибо. – Мятник изогнулся так, чтобы видеть Чарли. – Но приходили они за вами или за клиентами, которые не умерли, – это все равно, они вернутся, вы понимаете?

– Морриган? – уточнила Одри.

– Чё? – произнесли Торговцы Смертью, и опять – хором.

– Ребята, вы такие лапочки, – не выдержала Одри. – Их зовут Морриган. Женщины-во́роны, олицетворения смерти в облике прекрасных воительниц, которые умеют превращаться в птиц. Их трое, и все они – часть такой коллективной королевы Преисподней, ее зовут Морриган.

Чарли отстранился от нее, чтобы посмотреть в глаза.

– А ты откуда знаешь?

– Только что посмотрела в интернете. – Одри слезла с Чарли, собрала бумаги со стола и стала читать: – “Морриган состоит из трех отдельных сущностей. Маха реет над полем боя и собирает дань – воинские головы, – говорят, она способна излечить воина от смертельных ран прямо в поле, если его соратники принесли ей достаточно вражеских голов. Кельтские воины звали отрубленные головы Желудями Махи. Она считается матерью всех троих. Бабд – ярость, страсть боя и убийства; говорят, она собирает семя павших воинов и силу его пускает на то, чтобы вдохновить в бою сексуальный пыл, подлинную жажду крови. И Немайн – неистовство; говорят, она гонит воинов в битву таким душераздирающим воем, что вражеские солдаты могут умереть от испуга. Ее когти ядовиты, одна царапина способна убить, но она стряхивает яд в глаза врагам, чтобы ослепить их”.

– Точно, – сказал Мятник Свеж. – У той, что была в метро, с когтей капало.

– Ну да, – подтвердил Чарли, – а я, похоже, припоминаю Бабд – эту, кровожадную. Это они. Надо поговорить с Лили. Я посылал ее в Беркли, чтобы нашла о них что-нибудь, а она вернулась ни с чем. Наверное, даже не искала.

– Ага, и спросите, встречается ли она с кем-нибудь, – сказал Мятник и повернулся к Одри: – А там написано, как их убить? Есть у них слабые места?

Одри покачала головой:

– Только то, что воины брали с собой на битву псов, чтобы защититься от Морриган.

– Псов, – повторил Чарли. – Это объясняет, почему дочку мою охраняют эти адские псы. Говорю же вам, Свеж, все у нас будет хорошо. Судьба за нас.

– Ага, это вы уже говорили. Вызовите наконец такси.

– Непонятно только, почему из всех демонов и богов Преисподней нам тут достались кельтские.

– Может, они все тут, – сказал Мятник. – Один чокнутый индеец как-то сказал, что я – сын Анубиса, египетского бога мертвых с шакальей головой.

– Отлично! – воскликнул Чарли. – Шакал – это же вроде собаки. У вас природные способности, чтобы сражаться с Морриган, видите?

Мятник посмотрел на Одри:

– Если вы не сделаете чего-нибудь, чтобы его утихомирить и разочаровать, я его пристрелю.

– Да, кстати, – сказал Чарли. – Можно мне еще разок одолжить у вас большую пушку?

Мятник расплел длинные ноги.

– Чарли, я пошел вызывать такси. Если вы едете, прощайтесь, потому что когда такси придет, меня здесь не останется.

– Шикарно, – сказал Чарли, с восхищением глядя на Одри. – Я думаю, при дневном свете мы все равно в безопасности.

– Трахомонах, – проворчал Мятник Свеж, выныривая в дверь.

Тетя Кэсси впустила Чарли в их домик в Марине, и Софи сумела прекратить радостное употребление хозяина дьявольскими собаками, не успело оно – толком – начаться.

– Папуля!

Чарли подхватил дочь на руки и сжал так, что она изменилась в цвете; когда же из кухни вышла Джейн, он свободной рукой подхватил и ее и тоже обнял.

– Ай, отпусти, – сказала Джейн, отталкивая его. – От тебя несет благовониями.

– О, Джейн, я сам поверить не могу – она такая чудесная.

– Его трахнули, – сказала Кассандра.

– Тебя трахнули? – переспросила Джейн, целуя брата в щеку. – Я так за тебя рада. А теперь отпусти меня.

– Папулю трахнули, – сообщила Софи адским псам, кои от такой новости вроде бы тоже возрадовались.

– Нет, не трахнули, – ответил Чарли, и по домику разнесся коллективный вздох разочарования. – Нет, ну да, трахнули. – Коллективный вздох облегчения. – Но дело не в том. А дело в том, что она чудесная. Роскошная, и добрая, и милая, и…

– Чарли, – перебила его Джейн. – Ты позвонил и сказал, что нам грозит какая-то огромная опасность, что надо забрать Софи и защитить ее, а сам тем временем отправился на свидание?

– Нет-нет, опасность была… то есть она есть, по крайней мере в темноте, и действительно Софи надо было забрать, но я кое с кем познакомился.

– Папулю трахнули! – опять возликовала Софи.

– Солнышко, мы так не выражаемся, договорились? – сказал Чарли. – Тете Джейн и тете Кэсси тоже бы не стоило. Это некрасиво.

– Как “киска” и “только не в попу”?

– Вот именно, солнышко.

– Ладно, папуля. Так это было некрасиво?

– Папе сейчас надо заехать домой и забрать ежедневник, тыковка, а об этом мы потом поговорим. Поцелуй-ка меня. – Софи обняла его так крепко, что Чарли чуть не расплакался. Так долго она была его единственным будущим, его единственной радостью, а теперь у него появилась еще одна радость, и ему так хотелось поделиться ею с дочерью. – Я сразу же вернусь, хорошо?

– Хорошо. Опусти меня.

Чарли дал ей соскользнуть на пол, и она убежала в другую комнату.

– Так это было некрасиво? – спросила Джейн.

– Прости меня, Джейн. Это безумие какое-то. Вы из-за меня во все это вляпались. Я не хотел вас пугать.

Джейн двинула его в плечо:

– Так это было красиво?

– Очень красиво. – Чарли не выдержал и расплылся в ухмылке. – Она очень красивая и хорошая. Такая хорошая, что мне мамы не хватает.

– Я потеряла нить, – сказала Джейн.

– Ну, в смысле – видела бы мама, что у меня все хорошо. Я встретил того, кто мне подходит. И подойдет Софи.

– Эй, эй, не прыгай на дуло, тигр. Ты только что познакомился с женщиной, тут надо притормозить, – и не забывай, совет тебе дает человек, который поселяет к себе подругу на втором свидании.

– Шлюха, – буркнула Кэсси.

– Я серьезно, Джейн. Она изумительная.

Кэсси посмотрела на Джейн:

– Ты была права, ему и впрямь следовало трахнуться.

– Дело не в этом! – У Чарли зазвонил телефон. – Извините, ребята. – Он открыл мобильник.

– Ашер, что ты, блядь, натворил? – То была Лили. Она плакала. – Ты что за херню выпустил?

– Что, Лили? Что такое?

– Оно только что было тут. Витрины у лавки нет. Нет! Оно вломилось, разнесло всю лавку, забрало все твои душевные штучки. Загрузило их в сумку и улетело. Блядь, Ашер. Я не шучу – БЛЯДЬ! Оно было огромное и, нахуй, омерзительное.

– Ладно, Лили, ты сама-то как? И как Рей?

– Я-то ничего. Рей не приходил сегодня вообще. Я убежала на склад, когда оно в окно вломилось. Его только твоя полка интересовала. Ашер, оно здоровое, как бык, и оно, блядь, летает!

Похоже, Лили была на грани истерики.

– Секундочку, Лили. Сиди там, я к тебе еду. Запрись на складе и не открывай, пока не убедишься, что это я, договорились?

– Ашер, что это за хуйня?

– Непонятно, Лили.

Быкоглавый влетел в трубу и тут же опустился на четвереньки, чтобы сподручнее было ползти. Сумка с душами волочилась сзади. Уже недолго – недолго ему ползать. Время пришло, Оркус это чувствовал. Они явно собирались в городе – в городе, который Оркус уже столько лет считал своей территорией, в его городе. Но они все равно пришли, и они попробуют отнять то, что по праву – его. Все древние боги смерти: Яма, Анубис и Морс, Танатос, Харон и Махакала, Азраил, Эмма-О и Ако, Балор, Эребус и Никс – десятки богов, рожденных из энергии величайшего людского страха, страха смерти. И все они готовы теперь восстать Люминатусом – вождем тьмы и мертвых. Но Оркус-то был здесь раньше, и вместе с Морриган вождем станет он. Только для начала нужно собрать войска, исцелить Морриган и свергнуть сих жалких городских душекрадов.

Сумка с душами сильно поможет ему исцелить невест. Он вошел в грот, где стоял на приколе огромный корабль, подпрыгнул, и громадные кожистые крылья забились, отзываясь от стен грохотом барабана войны. – Летучие мыши взмыли в воздух и закружили огромными тучами среди мачт.

Драные и сломленные Морриган ждали на палубе.

– Что я тебе говорила? – сказала Бабд. – Сверху не так уж и прекрасно, а? Я, к примеру, могла бы прожить и без автомобилей.

Джейн вела машину, а Чарли тем временем скорострельно звонил с мобильного – сначала Ривере, затем Мятнику. Не прошло и получаса, а они уже стояли в лавке Чарли – вернее, в ее руинах. Патрульные полицейские обнесли кусок тротуара своей лентой, пока кто-нибудь не сметет осколки.

– Туристам понравится, – произнес Ник Кавуто, гложа незажженную сигару. – Идеально. У самой канатной линии.

Ривера сидел на складе и допрашивал Лили, а Чарли, Джейн и Кассандра пытались разгрести завалы и расставить все по местам. У дверей, не снимая темных очков, стоял Мятник Свеж – вроде бы разгром вокруг совершенно к нему не относился. Софи смирно сидела в углу и кормила Элвина и Мохаммеда обувью.

– Значит, как? – спросил у Чарли Кавуто. – К вам в окно врывается некое летающее чудовище, и вы считаете, что привозить сюда ребенка – нормально?

Чарли повернулся к обширному легавому и оперся о стойку.

– Скажите мне, детектив, по вашему профессиональному мнению, какую процедуру я должен задействовать, когда речь идет об ограблении летающим чудовищем? Каков протокол сан-францисской полиции касаемо, нахуй, гигантских летающих чудовищ, детектив?

Кавуто лишь пялился так, будто ему в лицо плеснули водой, – он не рассвирепел, просто очень, очень удивился. Наконец, не выпуская сигару из зубов, ухмыльнулся и сказал:

– Мистер Ашер, я сейчас выйду на улицу покурить, позвоню диспетчеру и попрошу уточнить, какой именно протокол здесь применим. Вы меня срезали. Скажете моему напарнику, где я?

– Скажу, – ответил Чарли. Он зашел на склад и сказал: – Ривера, я могу просить о полицейской защите своей квартиры? И чтобы офицеры были вооружены?

Инспектор кивнул и, обернувшись к Чарли, похлопал Лили по руке.

– Могу предоставить двоих, Чарли, но не более чем на сутки. Вы уверены, что не хотите уехать из города?

– У меня наверху решетки и стальные двери, адские псы и пистолеты мистера Свежа, более того – твари тут уже побывали. Такое чувство, будто они получили все, что им надо, но от полицейских мне все равно станет спокойнее.

Лили посмотрела на Чарли. Под глазами у нее произошел полный расплав туши, к тому же она размазала помаду на пол-лица.

– Прости меня, я думала, что справлюсь получше. Так страшно было. Не таинственно и четко, а просто ужас. Эти глаза и клыки – я описалась, Ашер. Извини.

– Не извиняйся, детка. У тебя все прекрасно получилось. Я рад, что тебе хватило ума убраться от него подальше.

– Ашер, если ты Люминатус, эта тварь, значит, твой соперник.

– Что? Что вы сказали? – спросил Ривера.

– Это все ее зловещая готика, инспектор. Не берите в голову. – Чарли посмотрел в дверь: Мятник Свеж, стоявший у выхода из лавки, поглядел на него и пожал плечами, дескать, “ну?” Поэтому Чарли спросил: – Лили, ты с кем-нибудь встречаешься?

Лили вытерла нос рукавом поварской куртки.

– Слушай, Ашер… я, это… я беру обратно то свое предложение. Я думаю, после Рея мне вообще такого не захочется. Никогда.

– Я не ради себя спрашивал, Лили. – И Чарли ткнул подбородком в сторону Свежа, стоявшего у дверей столбом.

– Ой, – сказала Лили, проследив за его взглядом после того, как рукавом же вытерла еще и глаза. – Ох.

Блядь. Прикрой меня, мне нужно перегруппироваться. – И она кинулась в служебный туалет и захлопнула за собой дверь.

Ривера посмотрел на Чарли:

– Что это у вас тут за чертовня?

Чарли собирался было сочинить какой-нибудь ответ, но у него зазвонил мобильный, и он поднял палец, прося у времени паузу.

– Чарли Ашер, – ответил он.

– Чарли, это Одри, – раздался шепот в трубке. – Они здесь, прямо сейчас. Морриган здесь.

26. Орфей в ливнестоке

Чарли бросил фургон боком на улице и взбежал по ступенькам буддистского центра, зовя на ходу Одри. Громадные двери висели на одной петле, стекло разбито, внутри все шкафы и ящики открыты, все разбросано, перевернуто или сломано.

– Одри!

Откуда-то послышался голос, и Чарли опять выбежал на улицу.

– Одри?

– Мы внизу, – донеслось снизу. – Мы еще под крыльцом.

Чарли сбежал по ступенькам. Сбоку за решеткой что-то шевелилось. Чарли распахнул дверцу. Внутри, съежившись, сидели Одри и еще полдюжины человек, а также целый беличий выводок. Чарли влез к ним и обхватил Одри руками. По пути сюда он старался не прерывать с нею связь, но неподалеку от “Трех драгоценностей” телефонный аккумулятор сел, и несколько ужасающих мгновений Чарли воображал, что потерял ее – свое будущее, свою надежду, – едва – надежда пробудилась вновь. Облегчение теперь было таково, что Чарли еле дышал.

– Они ушли? – спросила Одри.

– По-моему, да. Я так рад, что с тобой все хорошо.

Чарли вывел всех из-под крыльца и в дом. Беличий Народец жался к стене и двигался быстро, чтобы не заметили с улицы.

Кто-то похлопал Чарли по плечу, он обернулся и увидел Ирэну Посокованович. Она улыбалась. Чарли отпрыгнул на пару шагов и завопил:

– Не бейте меня током, я хороший.

– Это я знаю, мистер Ашер. Я просто хотела уточнить – может, я поставлю ваш фургон как полагается, чтобы не отбуксировали?

– Ой, да, это будет очень мило. – Чарли отдал ей ключи. – Спасибо.

В доме Одри сказала:

– Она просто хочет помочь.

– Она жуткая, – ответил Чарли, но ему тут же показалось, что в глазах Одри скользнуло неодобрение, и он моментально исправился: – Я имею в виду, в наиприятнейшем смысле.

Они вошли в кухню и остановились перед открытой кладовой.

– Всё забрали, – сказала Одри. – Вот поэтому и не тронули нас. Мы их не интересуем.

Чарли так разозлился, что с трудом мыслил, однако, не находя выхода злости, лишь затрясся и попробовал удержать голос в узде.

– Они только что сделали то же самое с моей лавкой. То есть – что-то сделало.

– Здесь у нас было душ триста, – сказала Одри.

– Они забрали душу Рейчел.

Одри приобняла его, но Чарли стряхнул ее руку и вышел из кухни.

– Ну всё, Одри. Со мной всё.

– Что значит – “с тобой всё”? Ты меня пугаешь.

– Спроси у Народца, откуда можно попасть в систему ливнестоков. Они же знают?

– Наверное. Только тебе нельзя.

Он развернулся к ней так резко, что она отпрыгнула.

– Я должен. Выясни, Одри. И сажай всех ко мне в фургон. Я хочу, чтобы все вы были у меня в доме. Там безопаснее.

Все они собрались у Чарли в гостиной: Софи, Одри, Джейн, Кассандра, Лили, Мятник Свеж, немертвые клиенты из буддистского центра, адские псы, а также с полсотни Беличьего Народца. Лили, Джейн и Кассандра с ногами забрались на диван, чтобы оказаться подальше от мелких существ, кишевших вокруг обеденной стойки и над ней.

– Ничего прикид, – сказала Лили. – Но беээ.

– Спасибо, – ответила Одри. Софи стояла рядом, оглядывая Одри снизу доверху, словно пытаясь угадать ее вес.

– Я еврей, – сказала она. – А ты еврей?

– Нет, я буддист, – ответила Одри.

– Это как шикса?

– Да, по-моему, – сказала Одри. – Это разновидность шиксы.

– А, тогда, наверное, нормально. И мои собачки – шиксы. Их так миссис Лин зовет.

– Внушительные у тебя собачки, – сказала Одри.

– Они хотят твоих малышей, но я им не дам, ладно?

– Спасибо. Это будет мило.

– Если ты моему папуле не будешь делать гадости. А если будешь, им капец.

– Конечно, – согласилась Одри. – Особые обстоятельства.

– Ты ему очень нравишься.

– Я рада. Он мне тоже очень нравится.

– По-моему, ты ничего.

– Ну, и ты тоже, – ответила Одри. Она улыбнулась маленькой брюнетке с душераздирающими голубыми глазами и характером – и едва сдержалась, не сгребла ее в объятия и не сдавила так, чтобы душа вон.

Чарли запрыгнул на диван к Джейн, Кассандре и Лили и выпрямился, но, бросив взгляд на Мятника Свежа, понял: ему все равно не стать выше исполинского Торговца Смертью, что отчасти нервировало. (Мятник же сосредоточился только на Лили. Это несколько тоже нервировало.)

– Так, ребята, я собираюсь кое-что сделать и могу оттуда не вернуться. Джейн, в том письме, что я тебе отправлял, все бумаги, которые сделают тебя законным опекуном Софи.

– Я пошла отсюда, – сказала Лили.

– Нет. – Чарли поймал ее за руку. – Ты мне тоже здесь нужна. Тебе я оставляю лавку, но с условием, что процент от прибыли пойдет Джейн и поможет ей растить Софи. И чтобы девочке хватило на колледж. Я знаю, у тебя будущее шеф-повара, но я тебе доверяю, и у тебя хорошо получается.

Лили, похоже, хотела съязвить, но пожала плечами и сказала только:

– Еще бы. Я могу управлять лавкой и готовить. Ты же торгуешь смертью и воспитываешь дочь.

– Спасибо. Джейн, тебе, само собой, отходит дом, но когда Софи вырастет, если она захочет остаться в городе, ты в любой миг должна будешь выделить ей квартиру.

Джейн соскочила с дивана.

– Чарли, хватить молоть языком, только попробуй сделать…

– Прошу тебя. Джейн, мне пора. Все это записано, я просто хотел, чтобы ты лично выслушала.

– Ладно, – ответила она. Чарли обнял сестру, Кассандру и Лили, затем направился в спальню и поманил Мятника Свежа за собой.

– Мятник, я иду в Преисподнюю к Морриган – за душой Рейчел, за всеми душами. Пора.

Дылда кивнул – очень серьезно:

– Я с вами.

– Нет, не со мной. Вы должны остаться здесь присматривать за Одри, Софи и остальными. Снаружи полиция, но, сдается мне, если Морриган явятся, фараоны не поверят своим глазам и замешкаются. А вы нет.

Мятник покачал головой:

– Ну что вы там один сможете? Давайте я пойду с вами. Будем драться вместе.

– Это вряд ли, – сказал Чарли. – Я благословен или как-то. В пророчестве говорится: “Люминатус восстанет и сойдется в битве с Силами Тьмы в Городе Двух Мостов”. Там не говорится: “Люминатус и верный его подпевала Мятник Свеж”.

– Никакой я вам не подпевала.

– Вот и я о том же, – сказал Чарли, который говорил совершенно не о том. – Я к тому, что у меня есть какая-то защита, а у вас, вероятно, нет. И если я не вернусь, вам нужно будет торговать смертью и дальше. Может, весы опять на нашу сторону склоните.

Мятник Свеж кивнул, уставив глаза в пол.

– Ну хоть моих “орлов пустыни” возьмете – как талисман? – Дылда снова поднял голову. Теперь он – ухмылялся.

– Один возьму, – ответил Чарли.

Мятник Свеж стащил наплечную кобуру и подтянул ремешки, чтобы Чарли было как раз, затем помог ему надеть.

– Здесь, под правой рукой, у вас две запасные обоймы, – сказал он. – Надеюсь, так много вам стрелять не придется, иначе какой-нибудь мудило у нас сильно оглохнет.

– Спасибо, – сказал Чарли.

Мятник помог ему надеть твидовый пиджак поверх кобуры.

– Знаете, может, вы и хорошо вооружены, только все равно больше смахиваете на учителя английского. У вас что, ничего более подобающего случаю нет?

– Джеймс Бонд всегда ходил в смокинге, – ответил Чарли.

– Да-да, я понимаю, что грань между реальностью и вымыслом у нас в последнее время немножко смазана…

– Шутка, – сказал Чарли. – В лавке есть что-то кожаное и защита для мотокросса. Мне она как раз, если найду.

– Хорошо. – Мятник похлопал Чарли по плечам, словно хотел сделать их пошире. – Увидите эту суку с ядовитым маникюром – впендюрьте ей от меня, ладно?

– Пистон у сцуки в сраке гохну, – ответил Чарли.

– А вот этого не надо.

– Извините.

Самое трудное началось через несколько минут.

– Солнышко, папе нужно кое-что сделать.

– Ты пойдешь за мамочкой?

Чарли сидел на корточках перед дочерью, и от ее вопроса чуть не сделал оверкиль. За последние два года она вспоминала о маме раз десять, не больше.

– Почему ты так сказала, солнышко?

– Не знаю. Я про нее думала.

– Ну ты же знаешь – она тебя очень любила.

– Ага.

– И я тоже очень тебя люблю, что бы ни случилось.

– Ага, ты вчера сказал.

– И я вчера не шутил. А теперь мне нужно уйти на самом деле. Посражаться с плохими парнями, и я могу их не победить.

Нижняя губа Софи выпятилась континентальным шельфом.

“Не плачь, не плачь, не плачь, не плачь, – про себя затянул нараспев Чарли. – Если ты заплачешь, я не справлюсь”.

– Не плачь, солнышко. Все будет хорошо.

– Нихачуууууууууууууу, – взвыла Софи. – Я хочу с тобой. Я хочу с тобой. Не уходи, папуля, я хочу с тобой.

Чарли прижал ее к себе и умоляюще оглянулся: где же сестра? Джейн подошла и взяла у него Софи.

– Нихачуууу. Я хочу с тобой.

– Тебе со мной нельзя, солнышко. – И Чарли вынырнул из квартиры, пока сердце снова не разорвалось на части.

Одри ждала его на площадке. С ней были пятьдесят три беличьи личности.

– Я отвезу тебя ко входу, – сказала она. – Не спорь.

– Нет, – ответил Чарли. – Я тебя уже нашел и больше не потеряю. Ты остаешься.

– Паразит! Кто тебе дал право быть паразитом? Я тоже тебя только что нашла.

– Да, но я – так себе находка.

– Ты паразит, – сказала она, кинулась к нему в объятия и поцеловала. Прошло довольно много времени, а потом Чарли оглянулся. Весь Беличий Народец взирал на них снизу.

– Что они тут делают?

– Они идут с тобой.

– Нет. Слишком рискованно.

– Значит, и для тебя слишком рискованно. Ты даже не в курсе, что там внизу может оказаться. Та тварь, что ворвалась в лавку, была не Морриган.

– Одри, я не собираюсь бояться. Там может быть и сотня разных демонов, но “Книга мертвых” права – они просто сбивают нас с пути. Мне кажется, эти твари существуют потому же, почему избран и я. Из – страха. Я боялся жить и потому стал Смертью. Их сила – наш страх смерти. Я не боюсь. Я не буду брать Беличий Народец.

– Они знают дорогу. А кроме того, в них четырнадцать дюймов росту, ради чего им жить?

– Эй, – произнес гвардеец в форме “мясоеда”[83]. Головой ему служил череп бобра.

– Он что-то сказал? – спросил Чарли.

– Это моя экспериментальная гортань.

– Поскрипывает.

– Эй!

– Извини, э-э… Мяс, – сказал Чарли. Существа, похоже, настроены были решительно. – Стало быть – вперед!

Чарли пробежал по площадке быстро, чтобы не пришлось опять со всеми прощаться. В десяти ярдах за ним строем двигалась небольшая армия ночных кошмаров, собранная из деталей сотни различных зверюшек. И так уж вышло, что не успели они дойти до лестницы, как из своей квартиры спустилась миссис Лин – посмотреть, что там за шум. Вся армия остановилась и воззрилась на нее.

Миссис Лин была – причем всегда – буддисткой, поэтому свято верила в концепцию кармы. Все те уроки, что ты не выучил, полагала она, будут преподаваться тебе вечно, пока не выучишь, иначе душа твоя ни за что не перейдет на следующий уровень. В тот день, когда Силы Света готовы были схватиться с Силами Тьмы за господство над миром, у миссис Лин, глядевшей в пустые глазницы Беличьего Народца, случилось просветление. Никогда больше не ела она мяса. Никакого. И первым актом искупления за все, что она в жизни натворила, стали слова, обращенные к тем, кого она третировала прежде.

– Закусь вам с собой давай? – спросила она.

Но армия безмолвно двинулась дальше.

Император увидел, как к ручью подъехал фургон, откуда вылез человек в ярко-желтой мотоциклетной коже. Он сунул руку обратно в фургон, вытащил что-то похожее на плечевую кобуру, в которую запихнули кувалду, и влез в эту упряжь. Если бы контекст не был столь причудлив, Император мог бы поклясться, что человек – его друг Чарли Ашер из лавки старья на Северном – пляже. Но Чарли? Здесь? С пистолетом? Нет.

Лазарь, на зрение в целях распознавания не полагавшийся, приветственно гавкнул.

Человек обернулся и помахал. Это и впрямь был Чарли Ашер. Он спустился по другому откосу к ручью.

– Ваше Величество, – произнес он.

– Ты, похоже, сам не свой, Чарли. Что-то стряслось?

– Нет-нет, у меня все хорошо, просто сюда меня привела немая рысь в феске, а это несколько обескураживает.

– Ну, такое я могу понять, – ответил Император. – Приятный у тебя ансамбль – кожа и пистолет. Не обычное портновское великолепие.

– Ну да. У меня тут отчасти миссия. Сейчас я залезу в трубу, отыщу дорогу в Преисподнюю и выйду на битву с Силами Тьмы.

– Вот и молодец. Так держать. Силы Тьмы в моем городе за последнее время что-то оживились.

– Вы, значит, заметили?

Император поник главой:

– Да, боюсь, мы потеряли в схватке с мерзавцами одного из наших бойцов.

– Фуфела?

– Он скрылся в ливнесток много дней тому и до сих пор не вышел.

– Мне жаль это слышать, сир.

– Ты не поищешь его, Чарли? Прошу тебя. Вытащи его оттуда.

– Ваше Величество, я не уверен, что сам возвращусь, но обещаю – если найду Фуфела, постараюсь вернуть вам. А теперь, если вы меня извините, я открою фургон, и не хотелось бы, чтобы вас встревожило увиденное, однако мне нужно попасть в сию трубу, доколе свет в решетках не погас. То, что сейчас выйдет из фургона, – это друзья.

– Выполняйте, – сказал Император.

Чарли откатил дверцу, и Беличий Народец повыпрыгивал и кубарем покатился по откосу к трубе. Чарли еще раз залез в фургон, вытащил трость со шпагой и фонарик и задом толкнул дверцу. Лазарь заскулил и посмотрел на Императора – мол, умеющий вести речи пускай срочно что-нибудь речет.

– Стало быть, удачи тебе, доблестный Чарли, – произнес Император. – Ступайте на подвиг, и пусть все мы будем в ваших сердцах, а вы – в наших.

– Присмо́трите за фургоном?

– Пока Золотые Ворота не рассыплются в прах, друг мой, – ответил Император.

И вот так Чарли Ашер, служа свету, жизни и всем разумным существам, в надежде спасти душу той, кто была единственной его любовью, повел армию четырнадцатидюймовых комков животных запчастей, вооруженную чем попало – от вязальных спиц до виложки, – в канализацию города Сан-Франциско.

Они брели много часов – иногда трубы так сужались, что Чарли приходилось ползти на четвереньках, а иногда выводили на перекрестки, просторные, как бетонные комнаты. Он помогал Беличьему Народцу карабкаться к тем трубам, что повыше. В легкой строительной каске, выкопанной на складе, имелся фонарик, что оказывалось полезно в узких проходах, где ручным фонариком не нацелиться. Кроме того, Чарли бился обо что-нибудь раз десять в час, и хотя каска защищала от травм, у него жутко разболелась голова. Желтые латы его – на самом деле никакая не кожа, скорее толстый нейлон с лексановыми прокладками на коленях, локтях, щиколотках и предплечьях – предохраняли от царапин и тычков в стены, но совершенно вымокли и терли под коленками. На открытой развилке с решеткой наверху Чарли вскарабкался по лестнице посмотреть, где они, однако сверху уже стемнело, а решетка пришлась под запаркованную машину.

Какая ирония – едва он наконец собрал мужество и кинулся в брешь, как заблудился в этой бреши и застрял. Человеческая осечка.

– Блин, да где это мы? – спросил он.

– Ни малейшего, – ответил бобер.

На маленького мясоеда тревожно было смотреть, когда он говорил, потому что лица у него не было, только череп, и разговаривал он без звука “б”. Кроме того, вместо алебарды, которая полагалась ему для достоверности, бобер вооружился виложкой.

– Можешь спросить остальных, где мы?

– Ладно. – Он повернулся к отсыревшему строю Беличьего Народца. – Эй, кто знает, где мы?

Все покачали головами, переглядываясь и пожимая плечами. Не-а.

– Никто, – ответил бобер.

– Ну, так и я могу, – сказал Чарли.

– Ну а чего не смог? Это твой _ал, – ответил тот. – Чарли понял, что он имел в виду “бал”.

– Почему без “б”? – спросил он.

– Нет гу_.

– А, ну да – губ. Извини. А что ты будешь делать – своей виложкой?

– Когда найдем _лохих _арней, отвилколожу их – нахуй.

– Отлично. Будешь моим заместителем.

– Из-за виложки?

– Нет, потому что умеешь говорить. Как тебя зовут?

– _о_.

– Нет, честно?

– Честно. _о_.

– Тогда, я полагаю, фамилия у тебя – Ёр.

– Уилсон.

– Просто спросил. Извини.

– Нормально.

– А ты помнишь, кем был в прежней жизни?

– Немного _омню. _о-моему, _ухгалтером.

– Боевого опыта, значит, никакого?

– Если надо считать тела, я твой. Э, твоё.

– Роскошно. Здесь кто-нибудь помнит, были они солдатами, партизанами или чем-нибудь таким? Дополнительные очки – ниндзя, викингам или вроде того. Ну что, неужели никто не был раньше гунном Аттилой или Горацио Горнодуем?[84]

Хорек в мини-платьице с блестками и ботфортах стриптизерши вышел вперед и поднял лапку.

– Ты командовала боевым кораблем?

Хорек что-то прошептал в меховую шапку Боба (поскольку у того не было и ушей).

– Она не _оняла – ей _оказалось, ты имел в виду “играть горниста”.

– Она играла на дудке?

– _росто много _ила.

– Извини, – сказал Чарли. – Это, наверное, из-за – сапог.

Хорек отмахнулся – дескать, нет проблем, затем наклонился и прошептал Бобу что-то еще.

– Чего? – спросил Чарли.

– Ничего, – ответил Боб.

– Не ничего. Я не знал, что они могут говорить.

– Ну, не с то_ой, – сказал Боб.

– Что она сказала?

– Она говорит, что нам _издец.

– Это пораженчество, – сказал Чарли, но и он уже заподозрил, что стрип-хорек прав. Не вставая, Чарли откинулся на стенку, чтобы немного отдохнуть.

Боб вскарабкался к той трубе, что поуже, и сел на край, свесив лапы. С его лакированных ботиночек капала вода, но пряжки с цветочками все равно сияли в луче фонарика.

– Хорошие ботинки, – сказал Чарли.

– Ну да, Одри в меня вру_ается, – согласился Боб.

Не успел Чарли ответить, как Боба откуда-то сзади схватила собака и затрясла, будто тряпичную куклу. Могучая ложковилка-кладенец звякнула о бетон и канула в воду.

27. Сучье варево

Ночь напролет Лили раздумывала, как ей подступиться к Мятнику Свежу. За вечер она десятки раз пыталась перехватить его взгляд и улыбалась, но поскольку вся комната пребывала погруженной в ужас, Лили было нелегко придумать вводную реплику. Наконец, когда по телевизору начался “Фильм недели Опры”[85] и все собрались смотреть, как массмедийная дива забивает Пола Уинфилда[86] насмерть паровым утюгом, Мятник подошел к обеденной стойке и взялся листать ежедневник. Тут-то Лили и сделала свой ход.

– Что, расписание проверяете? – спросила она. – Вам, наверно, нравится, как все выходит?

Свеж покачал головой:

– Не совсем.

Лили сразу в него втрескалась. Он не только прекрасен собой, но и угрюм – огромный черный подарок богов, а не человек.

– И насколько все может быть плохо? – спросила она, взяла у него ежедневник и полистала. Замерла на сегодняшней дате. – Почему здесь фамилия Ашера?

Мятник опустил громадную голову:

– Он сказал, вы про нас давно знаете.

– Ну да, но… – Лили опять посмотрела на имя, и понимание ударило ее боксерской перчаткой в грудь. – Так это та ваша книжка? Эта книжка у вас для этого?

Мятник медленно кивнул, не глядя на нее.

– Когда здесь появилось его имя? – спросила Лили.

– Час назад его не было.

– Ёбтвойносок, – сказала Лили и опустилась рядом с дылдой на табурет.

– Ну да, – подтвердил Мятник Свеж. И обхватил ее рукой за плечи.

Чарли тянул бобрового парня за ноги (вопил тот впечатляюще, если учесть, что гортань у него экспериментальная), а Беличий Народец навалился скопом на бостонского терьера, и все вместе они сумели извлечь заместителя своего командира из пасти пучеглазой фурии. Слегка пострадал только мундир мясоеда.

– Сидеть, Фуфел, – скомандовал Чарли. – Остынь. – Он не знал, является ли “остынь” официальной собачь-ей командой, но такой команды явно не хватало.

Фуфел фыркнул и попятился от Беличьего Народца.

– Не наш, – сказал бобер, показывая на Фуфела. – Не наш.

– А ты заткнись, – велел Чарли. Он вытащил из кармана полоску вяленого мяса, которое прихватил как НЗ, оторвал кусок и протянул Фуфелу. – Давай, дружок. Я обещал Императору о тебе заботиться.

Фуфел подтрусил к Чарли и взял мясо, после чего повернулся жующей мордой к Беличьему Народцу. Те заклацали зубами и затрясли оружием.

– Не наш. Не наш, – твердил Боб нараспев.

– Прекрати, – сказал Чарли. – Этим ты банду не распалишь, гортань – только у тебя. Связки надорвешь.

– Ну да. – Боб перестал всех подзуживать. – Но он все равно не наш, – добавил он в свое оправдание.

– Теперь – наш, – сказал Чарли. И повернулся к Фуфелу: – Можешь привести нас в Преисподнюю?

Фуфел поглядел на Чарли так, словно отлично понимал, что от него требуется, но дабы найти в себе достаточно сил для выполнения задания, ему нужен остаток мяса. Чарли отдал, и Фуфел немедленно запрыгнул в трубу повыше – футов четырех в диаметре, – остановился на краю, гавкнул и припустил в темноту.

– За ним, – сказал Чарли.

Еще через час блужданий по канализации вслед за Фуфелом они поняли, что трубы теперь выводят в тоннели, а тоннели становятся шире. Вскоре экспедиция уже двигалась по пещерам с высокими потолками. Путь призрачно освещали тускло тлевшие разноцветные сталактиты. Чарли довольно читал о геологии Сан-Франциско и понимал, что эти пещеры под городом – не природные. Он догадался, что сейчас их отряд – где-то под финансовым районом, который строили по преимуществу на мусорных отвалах времен золотой лихорадки, – поэтому здесь не должно быть ничего прочного, вроде таких пещер, – и никакого антиквариата.

Фуфел бежал все дальше, без малейших – колебаний сворачивая то на одной развилке, то на другой, – и вдруг проход вывел их к невообразимому гроту. Невообразимому настолько, что лучи фонариков в руке и на каске Чарли просто потерялись, но потолок в нескольких сотнях футов над головой был весь утыкан люминесцентными висюльками, и свет их отражался красным, зеленым и лиловым в зеркальной глади черного озера. Посреди него, ярдах в двухстах от армии, стоял огромный черный парусник с высокими мачтами, как у испанского галеона, а в окнах каюты на корме пульсировал красный свет. Палубу освещал одинокий фонарь. Чарли слыхал о том, что во времена золотой лихорадки в мусоре хоронили целые корабли, но они бы так хорошо не сохранились. Тут все иначе – эти пещеры возникли после восстания Преисподней, и у Чарли зашевелилось подозрение: именно так все будет и с – городом, если Преисподники победят.

Фуфел гавкнул, и резкое эхо понеслось по гроту. В воздух взмыла тьма летучих мышей.

На палубе Чарли заметил движение – иссиня-черный женский силуэт, – и все понял. Фуфел вывел их куда нужно. Фонарик Чарли передал Бобу и положил трость со шпагой на каменный пол грота. Из плечевой кобуры достал “орла пустыни”, проверил, есть ли патрон в стволе, взвел курок, затем снова поставил на предохранитель и вернул пистолет в кобуру.

– Нам понадобится лодка, – сказал Чарли Бобу. – Посмотрите, ребята, не найдется ли тут из чего сделать плот. – Бобер двинулся прочь по берегу с фонариком Чарли, обшаривая лучом скалы. Фуфел зарычал и мотнул головой, будто в ухе у него клещ, – или, может, хотел довести до сведения Чарли, что тот окончательно рехнулся. После чего песик вбежал в озеро. В полусотне ярдов вода по-прежнему доходила терьеру до плеч.

Чарли взглянул на черный корабль и понял, что сидит тот как-то уж очень высоко – прямо-таки на грунте, а воды вокруг дюймов шесть, не больше.

– Э-э, Боб, – окликнул Чарли бобра. – Ну ее, эту лодку. Идем пешком. Всем тихо. – Он вынул из трости шпагу и пошлепал к кораблю. Чем ближе, тем яснее проступали детали конструкции. Леерное ограждение – связанные берцовые кости, судовые утки – кости человеческого таза. Фонарем на палубе служил череп. Ашер в точности не знал, как проявятся его способности Люминатуса, но когда экспедиция дошла до корабельного корпуса, он сильно пожелал, чтобы они проявились поскорее и чтобы в число его умений входила левитация.

– Нам _издец, – сказал Боб, глядя на высящийся над головами изогнутый борт.

– Ничего не он, – ответил Чарли. – Просто нужно, чтобы кто-нибудь туда залез, а потом скинул нам веревку.

Беличий Народец пошебуршился, затем из мелкотравчатой толпы выступила вперед одинокая фигурка, по виду вроде как французский денди XIX века с головой варана. Его наряд – сюртук, кружевные манжеты – больше всего напомнил Чарли портреты Шарля Бодлера, которые ему показывала Лили.

– Можешь? – спросил Чарли у варана.

Тот протянул руки и поднял одну ногу из воды – беличьи лапки. Чарли поднял белковарана как можно выше, тот зацепился за черное дерево борта и понесся вверх, затем скрылся за планширом.

Минуты шли. Чарли вслушивался, стараясь уловить хоть малейший намек на то, что творится наверху. Когда рядом в воду шлепнулся толстенный конец, Чарли подскочил на два фута и едва сдержал полноформатный мужской вопль.

– Клево, – произнес Боб.

– Тогда ты первый, – сказал Чарли, пробуя, выдержит ли канат его тяжесть. Он подождал, пока бобер не поднимется фута на три, после чего сунул шпагу под лексановую пластину себе за спину и начал взбираться сам. На третьей четверти пути он уже чувствовал, как мышцы на руках готовы лопнуть, будто накачанные водой шарики, и заплел мотокроссовые сапоги вокруг каната, чтобы немного отдохнуть. У мышц словно бы открылось второе дыхание богов – когда Чарли полез дальше, ему показалось, что Люминатусова сила в нем возросла. Достигнув лееров, он схватился за судовую утку и уселся верхом на берцовую кость.

Едва он развернулся к палубе, фонарик на его каске выхватил черный отблеск в чьих-то глазах. Тварь держала бобра словно кукурузный початок, и ее коготь пронзал бобру череп, не давая челюсти раскрыться. По ее лицу и грудям стекали плоть и слизь, тлевшие красным. Она оторвала еще клок от мясоеда.

– Хочешь, любовничек? – спросила тварь. – На вкус – чистая ветчина.

За обеденной стойкой у Чарли дома Лили спросила:

– Может, сказать им?

– Не все о нас знают. Об этом. – Мятник Свеж показал на ежедневник. – Только Одри.

– Так а ей сказать не надо?

Мятник взглянул на Одри, которая сонно сплелась на диване с сестрой Чарли и одним адским псом. Вид у нее был умиротворенный.

– Нет, думаю, пока это ничего нам не даст.

– Он хороший парень, – сказала Лили. Оторвала квадрат бумажного полотенца от рулона и промокнула глаза, пока тушь снова не превратила ее в енота.

– Это понятно, – ответил Мятник. – Он мой друг. – Едва он это вымолвил, кто-то потянул его за штанину. Свеж опустил голову – на него снизу вверх пялилась Софи.

– Эй, а у тебя есть машина? – спросила она.

– Да, Софи, машина есть.

– Давай покатаемся?

В тот же миг Чарли выхватил из-за спины трость и рубанул Морриган по запястью. Та разжала когти. Бобер с воплями кинулся по палубе и выбросился за леера на другом борту. Морриган ухватила трость и попробовала вывернуть ее из руки Чарли. Тот поддался – но выхватил из ножен шпагу и вогнал твари в солнечное сплетение с такой силой, что кулак уткнулся ей в ребра, а лезвие вышло у нее из спины и вонзилось в деревянный корпус шлюпки, на который она опиралась. На долю секунды он едва не столкнулся с гарпией нос к носу.

– Соскучился? – спросила та.

Он успел откатиться, когда она замахнулась когтями. Руки Чарли выставил вперед, чтобы прикрыть лицо, а толстые лексановые прокладки не дали ей оттяпать кисть. Морриган кинулась было на него, но клинок прочно пришпилил ее к шлюпке. Чарли рванулся прочь от гарпии, а та в ярости визжала ему вслед.

Чарли увидел свет – должно быть, из каюты на корме. То же тусклое красное сияние. Сосуды, сообразил – Чарли. И душа Рейчел еще может быть там. До люка – оставался один шаг, и тут перед ним на палубу рухнул гигантский ворон и расправил крылья, будто старался отгородить от старьевщика всю корму. Чарли сыграл ретираду и выхватил из кобуры “орла пустыни”. Только б не тряслись руки, думал он, нащупывая предохранитель. Ворон щелкнул клювом, и Чарли отскочил подальше. Но тут клюв втянулся, видоизменился, перекипел в женское лицо, хотя крылья и когти остались птичьими.

– Новое Мясо, – произнесла Маха. – Как храбро ты сюда пришел.

Он нажал на спуск. Из дула вырвалось пламя, а Чарли словно двинули по ладони молотком. Ему казалось, он целил между глаз, но пуля почти надвое разорвала ей шею, утащив за собой здоровенный шмат черной плоти. Голова гарпии свисла набок, а тело ворона зама-хало на Чарли крыльями.

Чарли оступился и упал, но поднял пистолет и пальнул в пикирующего ворона. На сей раз пуля ударила в грудину, и гарпия отлетела назад – на самую надстройку.

Звон в ушах был такой, словно кто-то вогнал Чарли в голову камертоны и лупил по ним барабанными палочками, – долгий, болезненный, высокий вой. Чарли едва расслышал визг слева: то из вантов за спиной на палубу обрушилась третья Морриган. Чарли перекатился к леерам и схватил пистолет, когда она попробовала цапнуть его за лицо. Пистолет и защита приняли почти весь удар на себя, но “орел пустыни” вылетел из руки и заскользил по палубе.

Чарли совершил кувырок за оружием. Немайн царапнула когтями ему по спине, и яд зашипел, разъедая лексан у Чарли на позвоночнике. Капли пузырились на палубе. Чарли нырнул за пистолетом, хотел перекатиться и вскочить, но не рассчитал, и костяные леера ударили его под коленки. Гарпия прыгнула – когтями вперед, – ударила Чарли в грудь в тот миг, когда он нажал на спуск. Старьевщик перевалился за борт.

О воду он ударился плашмя. Воздух рванул взрывом из тела – Чарли как будто сбило автобусом. Дышать он не мог, зато видел и ощущал все свои члены – и через пару секунд, похватав ртом воздух, пришел в себя.

– Как там _ока? – спросил бобер, стоявший в двух шагах от головы Чарли.

– Хорошо, – ответил тот. – Они бегут в испуге.

Из середины Бобова туловища выкусили здоровый кусок, а его гвардейский мундир изодрали в клочья, в остальном же бобр был бодр. Он держал “орла пустыни” в охапке, будто младенца.

– Это те_е _онадо_ится, – проскрипел он. – Кстати, _оследним выстрелом ты _о_ал. Снес ей _олчере_а.

– Хорошо, – ответил Чарли, еще с трудом переводя дух. В груди жгла боль, будто он сломал ребро. Чарли сел и осмотрел пластину. Когти Морриган ободрали ее только снаружи, но в одном месте коготь пролез под защиту и вонзился в грудь. Крови было немного, но она была, и к тому же болело адски. – Они еще наступают?

– Те, кого ты _одстрелил, – нет. Мы не знаем, куда делась та, кого ты _риш_илил.

– Не уверен, что сумею опять забраться наверх, – сказал Чарли.

– _ро_лема, может, и не в этом, – ответил Боб. Он смотрел на потолок грота, где, пища и завиваясь над мачтой, кружил вихрь летучих мышей. А над ними била крылами какая-то совершенно иная тварь.

Чарли взял у Боба пистолет, поднялся, чуть не упал, затем утвердился на ногах и попятился от борта. Беличий Народец разбежался. Фуфел выпустил залп гневного лая.

Демон ударился о воду шагах в тридцати от них. Чарли ощутил, как из глотки наружу рвется вопль, но сумел его подавить. В чудовище было чуть ли не десять футов, а размах крыльев – все тридцать. Башка здоровенная, что твой пивной бочонок, форма и рога вроде бычьи, вот только челюсти хищные, зубастые, как у помеси льва и акулы. Глаза его светились зеленым.

– Душекрад, – проворчало оно. Затем сложило крылья в два острых пика за спиной и шагнуло к Чарли.

– Да нет. Душекрад у нас ты, – сказал Чарли, еще толком не отдышавшись. – Я Люминатус.

Демон остановился. Чарли не преминул поднять пистолет и нажать на спуск. Пуля попала демону в плечо, и он крутнулся на месте. Затем опять повернулся к Чарли и заревел.

Чарли обволокло дыхание твари – мясная гниль. Он попятился и выстрелил опять; рука уже онемела от отдачи огромного пистолета. Пуля отбросила демона еще на шаг. Наверху визжали пронзительно и хрипло.

Чарли выстрелил – раз и второй. Пули сверлили кратеры в демоновой груди. Монстр зашатался, упал на колени. Чарли прицелился и нажал на спуск еще раз. Пистолет только щелкнул.

Чарли отступил на несколько шагов и попробовал вспомнить, что́ Мятник говорил ему о перезарядке. Ему удалось попасть по кнопке, отмыкавшей обойму, и тара для пуль плюхнулась в воду. Чарли отстегнул карман под мышкой, чтобы достать запасную. Эта обойма выскользнула из пальцев и тоже упала в озеро. Боб и еще пара белочек-гибридов заплескались вокруг, стараясь ее нашарить.

Демон взревел снова, расправил крылья и одним могучим рывком вознесся на ноги.

Чарли отстегнул вторую обойму и трясущимися руками умудрился вправить ее в рукоять “орла пустыни”. Демон пригнулся, изготовившись прыгнуть. Чарли загнал первый патрон в ствол и тут же выстрелил. Демон упал мордой вперед – здоровенная пуля вырвала кусок его ляжки.

– Хорошо поработал, Мясо! – раздался женский голос наверху.

Чарли быстро глянул туда, затем – снова на быкоглавого демона, который опять был на ногах, после чего перехватил запястье другой рукой и открыл огонь, двигаясь неуклонно вперед, с каждым шагом вбивая пули в грудь чудовищу, и каждую секунду отдача разрывала руку на куски, – пока боек не ударил в пустоту. Остановился Чарли футах в пяти от монстра – тот лежал мордой в воде. Старьевщик выпустил “орла пустыни” и упал на колени. Грот пред взором Чарли как-то покачнулся, а сам взор стянулся в одну точку.

Вокруг него приземлились Морриган. Они терли себе раны сосудами души, зажатыми в когтях.

– Это было отлично, любовничек, – произнесла та летучая тварь, что стояла к павшему демону ближе всех. Чарли узнал свою знакомую по переулку. Колотая рана у нее в животе затянулась у Чарли на глазах. Гарпия пнула быкоглавого. – Видите, я же говорила, что пистолеты – паскудство.

– И впрямь хорошо поработал, Мясо, – произнесла та, что стояла справа от Чарли. Шея у нее сомкнулась еще не до конца – эту гарпию он отправил выстрелом на крышу надстройки.

– А вы, ребята, возвращаетесь не без шарма, прямо Лука В. Койот[87], – сказал Чарли. Он ухмыльнулся так, словно был пьян и взирал издалека.

– Он такой милый, – произнесла дрочливая гарпия. – Так бы и скушала.

– Хорошая мысль, – согласилась Морриган слева, чья голова по-прежнему была чуточку набекрень.

Чарли заметил, как с ее когтей каплет яд, затем глянул на рану у себя под защитной пластиной.

– Правильно, дорогуша, – сказала дрочливая. – Боюсь, Немайн тебя поцарапала. Ты, должно быть, изрядный воин, что продержался так долго.

– Я Люминатус, – произнес Чарли.

Морриган расхохотались, а та, что стояла перед Чарли, даже станцевала что-то, не сходя с места. И тут быкоглавый демон поднял из воды башку.

– Это я Люминатус, – произнес он. Вода и черная слизь текли у него меж зубов.

Морриган перестала танцевать, схватила демона за рог и отогнула ему голову назад.

– Думаешь? – спросила она и вонзила когти ему в горло. Демон перекатился и сбросил ее – она пролетела по воздуху шагов двадцать и шмякнулась о борт корабля.

Из-за Чарли выступила другая гарпия, потрепав его на ходу по затылку:

– Мы сейчас к тебе вернемся, дорогуша. Я, кстати, Маха, и Люминатус – это мы. Ну, станем через минутку.

Гарпии накинулись на быкоглавого скопом – с каждым взмахом когтей они выдирали из него куски мяса и кости. Две взмыли в воздух и барражировали над демоном, а он отбивался – иногда попадал, но от выстрелов сильно ослаб, и через пару минут все было кончено. С него ободрали плоть почти дочиста. Маха держала его башку за рога, словно руль мотоцикла, хотя адские челюсти продолжали щелкать.

– Твоя очередь, душекрад, – сказала Маха.

– Ага, твоя, – подтвердила Немайн, обнажив когти.

Держа перед собой бычью голову, Маха наступала, Чарли отползал спиной, а зубы щелкали в каких-то дюймах от его лица.

– Секундочку, – произнесла Бабд.

Две сестры остановились и повернулись к той, что стояла над останками демона.

– Мы не кончили.

Она сделала всего шаг, когда что-то врезалось в нее, словно ком тьмы, и тварь пропала с глаз. Чарли еще раз глянул на башку демона, что неуклонно к нему приближалась, но тут раздался громкий шмяк, и Маху – сдернуло куда-то прочь, будто ее за лодыжку привязали к резиновому бинту.

Вновь раздался пронзительный визг, и Чарли увидел, как двух гарпий мотыляет во мраке, где плескался хаос. Он вообще не понимал, что происходит. Перед глазами все как нарочно расплывалось.

Он перевел взгляд на Немайн, уже подступавшую к нему вплотную. С ее когтей капал яд. Но вот на краю его зрения появилась крохотная ручка – и голова – Морриган взорвалась и будто разлетелась на тысячу звезд.

Чарли повернул голову туда, откуда возникла ручка.

– Привет, папуля, – сказала Софи.

– Привет, солнышко, – промолвил Чарли.

Вот теперь он все понял: Морриган драли на части адские псы. Одна гарпия оторвалась, подпрыгнула в воздух, развернула крылья и с визгом бросилась в пике на Софи.

Девочка подняла руку, словно решила помахать твари на прощанье, и Морриган, испарившись, осела на воду моросью черной слизи. Души – тысячи душ, что поглотила она за многие века, – воспарили в воздух, и по гроту закружили красные точки, будто огромная каверна застыла посреди фейерверка.

– Тебе здесь ни к чему, солнышко, – сказал Чарли.

– К чему, – ответила Софи. – Мне нужно было все починить и отправить их обратно. Я Люминатус.

– Ты…

– Ага, – как бы между прочим ответила она тем голосом Повелителя Тьмы и Смерти, что обычно так раздражает в шестилетках.

Адские псы вдвоем накинулись на оставшуюся Морриган и разорвали ее пополам у Чарли на глазах.

– Нет, солнышко, – сказал Чарли.

Софи подняла руку, и Бабд испарилась вслед за остальными, а души опять взмыли искрами от костра.

– Пойдем домой, папуля, – сказала Софи.

– Нет, – повторил Чарли, с огромным трудом поднимая голову. – Нам еще нужно кое-что забрать. – Его качнуло вперед, и один адский пес подскочил и принял его себе на спину. Вся армия Беличьего Народца собралась у носа корабля, и в лапках у каждого светилось по сосуду – они забрали души.

– Этот? – спросила Софи. Она взяла у Боба компакт-диск и протянула Чарли.

Он перевернул диск и прижал к груди.

– Знаешь, солнышко, что это?

– Ага. Пойдем домой, папуля.

Чарли обмяк прямо на спину Элвину. Софи и Беличий Народец поддерживали его всю дорогу из Преисподней.

А Мятник Свеж донес его до машины.

Врач пришел и ушел. Когда к Чарли вернулось сознание, он лежал дома в постели, а Одри протирала ему лоб влажной салфеткой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила Одри.

– Софи тебе сказала?

– Да.

– Они так быстро вырастают, – сказал Чарли.

– Ага, – улыбнулась Одри.

– Я вот что достал. – Он залез под защитную пластину и вынул компакт-диск Сары Маклахлан, который пульсировал красным светом.

Одри кивнула и протянула руку.

– Давай положим его сюда, чтобы ты мог за ним присматривать. – Едва ее пальцы дотронулись до коробки, свет погас, а Одри содрогнулась. – Ох господи, – произнесла она.

– Одри. – Чарли попробовал сесть, но боль отшвырнула его на спину. – Ай. Одри, что произошло? Они ее забрали? Они забрали ее душу?

Одри посмотрела себе на грудь, потом на Чарли – в глазах ее стояли слезы.

– Нет, Чарли, это я, – ответила она.

– Но ты его уже трогала – той ночью в кладовке. Почему этого не произошло тогда?

– Наверное, тогда я была не готова.

Чарли взял ее за руку и сжал – а потом сжал гораздо сильнее, чем намеревался, потому что по нему прокатилась волна боли.

– Черт побери, – вымолвил он, задыхаясь. – Я думал, там все темно, Одри. Что все духовное жутко. А ты мне раскрыла глаза.

– Я рада, – сказала Одри.

– Поневоле задумаешься, не надо ли мне было переспать с поэтессой, чтобы понять, как мир возгоняется до слов.

– Да. Мне кажется, Чарли, у тебя душа поэта.

– И художницу нужно было любить – чувствовать волну мазка, впитать ее краски и текстуры и увидеть, как все на самом деле.

– Да, – сказала Одри, кончиками пальцев гладя его по волосам. – У тебя такое чудесное воображение.

– Я думаю, – произнес Чарли – голос его тончал, дыхание учащалось, – надо было завалить в постель ученую, чтоб понять всю механику мироздания, почуять ее хребтом.

– Да, чтобы чувствовать весь мир, – сказала Одри.

– С большими сиськами, – добавил Чарли, и его спина выгнулась от боли.

– Конечно, милый, – сказала Одри.

– Одри, я люблю тебя.

– Я знаю, Чарли. Я тебя тоже люблю.

И Чарли Ашер, бета-самец, супруг Рейчел, брат Джейн, отец Софи (Люминатуса, властвующего над Смертью), возлюбленный Одри, Торговец Смертью и поставщик отменной винтажной одежды и аксессуаров, испустил последний вздох и умер.

Одри подняла голову – в комнату вошла маленькая девочка.

– Его больше нет, Софи.

Девочка положила руку Чарли на лоб.

– Пока, папуля, – сказала она.

Эпилог

Девочки

Все устаканилось в Заливном Городе Двух Мостов, и все темные боги, что восставали, дабы обрушиться на мир, вспомнили свое место и вернулись к себе во владения глубоко в Преисподней.

Джейн и Кэсси поженились – устроили гражданскую церемонию, и брак их за много лет неоднократно распадался и ратифицировался заново. Но они были счастливы, и в доме у них всегда звенел смех.

Софи поселилась у тети Джейн и тети Кассандры. Она выросла, стала женщиной высокой и красивой – и в конце концов заняла место Люминатуса, но прежде ходила в школу, играла с собачками и в целом неплохо проводила время, дожидаясь, когда же за ней придет папуля.

Лавочники

Мятник Свеж твердо верил в максиму, что всякий миг – это кризис, но вера его носила отчасти академический характер, пока он не начал встречаться с Лили Северо, вот тогда эта вера поверилась безднами практики. По шкале интересности жизнь подскочила сразу на – несколько делений – до того, что торговля смертью стала самым прозаическим занятием в его существовании. В городе пара пользовалась широкой известностью – дылда в пастельных костюмах неизменно в обществе невеликой размером готичной шеф-поварихи, – но поистине сняли перед ними шляпы, лишь когда Лили и Мятник открыли на Северном пляже “Джазовую и гурманскую пиццерию”, в том доме, где раньше было “Ашеровское старье”.

Что же касается Рея Мейси, инспектор Ривера познакомил его с дамой из ломбарда в Филлморе по имени Кэрри Лэнг, и парочка сошлась почти сразу же, поскольку оба любили детективные фильмы и огнестрельное оружие, а также глубоко не доверяли всему остальному человечеству. Рей влюбился до беспамятства и, следуя своей природе бета-самца, всю жизнь был преданно верен Кэрри, хотя всегда втайне подозревал, что она – серийная убийца.

Ривера

Бо́льшую часть жизни инспектор Альфонс Ривера старался эту свою жизнь поменять. Он работал в полудюжине различных управлений полиции в десятке различных должностей; работа у него спорилась, но вечно казалось, будто он хочет ее бросить. После фиаско с Торговцами Смертью и связанными с ними странными, необъяснимыми событиями Ривера просто выбился из всех человеческих сил. Некогда случился такой недолгий период, когда он смог бросить работу в полиции и открыть лавку редких книг, – и ему казалось, что именно тогда он был поистине счастлив. Теперь же, в сорок девять, он готов был попробовать снова: удалиться пораньше от дел, просто читать и жить в спокойном, бессобытийном мире старых фолиантов.

Поэтому Ривера отчасти даже обрадовался, когда через две недели после смерти Чарли Ашера обнаружил в почтовом ящике солидный конверт, где могла быть только книга. Будто знамение, подумал он и сел в кухне за стол. В конверте и была книга – похоже, очень редкая и крайне причудливая. Для детей, не иначе. Он раскрыл ее и прочел название первой главы: “Итак, теперь вы – Смерть: вот что вам потребуется”.

Император

Император с гвардией воссоединился счастливо – и милостиво правил городом Сан-Франциско до скончания своих дней. За то, что Фуфел привел Чарли в Преисподнюю, и за безграничное мужество Люминатус даровал песику выносливость и силу адского пса. И уже Императору выпало объяснять всем, как его угольно-черному соратнику – никогда не весившему больше семи фунтов даже в промокшем насквозь состоянии – удается обогнать гепарда и сгрызть все шины с “тойоты”.

Одри

Одри продолжала работать в буддистском центре и шить костюмы для местной театральной труппы, но еще она устроилась доброволицей в хоспис, где, как некогда в Тибете, помогала разным людям перейти на другую сторону. Кроме того, работа в хосписе давала ей доступ к телам, недавно оставленным душами, – этим она пользовалась, чтобы возвратить Беличий Народец в колесо человеческих рождений и перерождений. И в городе тогда ходили слухи о поразительных случаях: смертельно больные выздоравливали. Это она проводила с ними обряд пховы неумирания.

Но и Беличий Народец у нее множился – то был навык, который она долго и упорно совершенствовала, и он сплошь и рядом приносил необычайные плоды. По крайней мере, так думала Одри, оглядывая свой последний шедевр в комнате для медитаций буддистского центра “Три драгоценности”.

Лицо у него было крокодилье – шестьдесят восемь остро заточенных зубов и глаза, сверкавшие черными стеклянными бусинами. Вместо рук лапы раптора, отвратительные когти покрывала запекшаяся кровь. На нижних лапах имелись перепонки водоплавающей птицы и еще когти – выковыривать добычу из грязи. Он был одет в пурпурный шелковый халат, отороченный соболем, и такую же шляпу, на которой золотой нитью была вышита звезда волхвов.

– Это временно, пока мы не найдем кого-нибудь, – сказала Одри. – Но поверь мне на слово – ты выглядишь великолепно.

– Ни фига. Во мне всего четырнадцать дюймов.

– Ну да, зато я дала тебе десятидюймовую елду.

Чарли распахнул халат и посмотрел.

– Ух ты, гляди-ка, – сказал он. – Клёво.

Примечания и благодарности автора

Как у меня бывает со всеми книгами, я обязан сказать спасибо тем, кто меня вдохновил, а также тем, кто на деле помогал мне в исследованиях и вообще в процессе.

За вдохновение – моя глубочайшая благодарность родным и друзьям Патриши Мосс, которые делились со мной мыслями и чувствами, пока Пат отходила. Кроме того, спасибо всем работникам хосписов, кто каждый день открывает свои жизни и души умирающим и их семьям.

Город Сан-Франциско – это всегда вдохновение, и я благодарен его жителям за то, что позволяли мне бродить по кварталам и прощали меня, когда я их дразнил. Хоть я пытался “выразить” дух некоторых районов Сан-Франциско, я прекрасно отдаю себе отчет, что подлинные места действия книги, вроде лавки Чарли и буддистского центра “Три драгоценности”, не располагаются по указанным адресам. Если вы считаете своим абсолютным долгом писать мне и тыкать в неточности, я буду вынужден отметить, что гигантских адских псов, хлебающих шампунь, на Северном пляже вы тоже не найдете.

Я не спускался в ливнестоки, чтобы подтвердить какие-то детали описаний в тех сценах, что происходят под землей, – главным образом потому, что ЭТО КАНАЛИЗАЦИЯ! Сан-Франциско – один из немногих прибрежных городов, где канализация и ливнестоки образуют единую систему; этим – фактом я совершенно пренебрег, описывая преисподний мир. Если вам и впрямь не дает покоя вопрос, как выглядит канализация, ну… беэээ. Поверьте мне на слово, происшедшее могло там произойти, и не стоит портить себе историю такой мелочной дотошностью. Тут у нас белочки в бальных платьях, ёксель-моксель, оставьте канализацию в покое.

Что же до прочих фактических ляпов, я не знаю, вправду ли можно обезглавить ребенка электрифицированным окном “кадиллака-эльдорадо” 1957 года. Я просто решил, что для книги это было бы в самый раз. Пожалуйста, не экспериментируйте дома.

Я от всей души благодарен Моник Мотил, чьи изумительные работы породили Беличий Народец. Я наткнулся на ее скульптуры – она их называет “Портновскими существами” – в “Воротах Пакстон”, это галерея в сан-францисском районе Миссии, и был так очарован их макабровой причудливостью, что написал Моник и попросил у нее разрешения оживить их в “Грязной работе”. Она любезно позволила. Ее работы можно увидеть по адресу: http://www.moniquemotil.com/sartcre.html. Там же вы прочтете о ее побочной карьере салонной зомби-певицы (я не шучу) и ее страсти к наделению зомби той же чувственной серьезностью, коей наслаждаются вампиры на zombiepinups.com.

Благодарю Бетси Обри за реплику “Мужчины мне нравятся такие же, как чай, – слабые и зеленые”. Едва услышав, я сразу понял, что должен вставить это в книгу. (И спасибо Сью Нэш, чей чай и впрямь был слаб и зелен.)

За отправку аварийной посылки с книгами по тибетскому буддизму и пхове, когда в висок мне смотрело дуло, а источники пересохли, спасибо Роду Миду Сперри из “Уиздом-Пресс”.

За кормежку спасибо моему агенту Нику Эллисону, а также Эбби Кунс и Дженнифер Кэйи из “Николас Эллисон, Инк.”.

Кроме того, спасибо моему блистательному редактору Дженнифер Брел, кто неизменно делает меня умнее – но так, что я не чувствую себя идиотом. Большое спасибо Майклу Моррисону, Лисе Гэллахер, Майку Спрэдлину, Джеку Уомэку, Лесли Коэн, Ди Ди Дебартоло и Дебби Стир, чья вера не угасала, – они держали мои книги у вас перед носом, читатель.

И, как обычно, благодарность моя – Чарли Роджерз за ее понимание и терпимость, пока я писал эту книгу, и за необыкновенное мужество и сострадание, пока она ухаживала за обеими нашими матерями, лежавшими при смерти, – за все, что помогло вылепить самую душу этой истории.

Примечания

1

“Эпос о Гильгамеше” (поэма “О всё видавшем”) – шумерский эпос конца III – начала II тыс. до н. э. – Таблица 10. Пер. И. Дьяконова.

2

Парафраз 712-го стихотворения (1863, опубл. 1890) американской поэтессы Эмили Дикинсон (1830–1886), пер. Б. Лейви.

3

Имеется в виду ирландская певица и автор песен Шинейд Мари Бернадетт О’Коннор (р. 1966); в конце 1980-х – начале 1990-х брила голову.

4

Сара Энн Маклахлан (р. 1968) – канадская певица и автор песен, известна своими трогательными балладами.

5

A Flock of Seagulls (с 1979) – британская поп-группа, относившаяся к движению “новых романтиков”, чей пик популярности пришелся на самое начало 1980-х гг.

6

“Старомодный” считается первым коктейлем: бурбон, скотч или ржаной виски, содовая, горькая настойка “Ангостура” и кубик сахара. Рецепт и способ приготовления впервые описаны в 1806 г.

7

Классическая детская молитва XVIII в., существует во множестве народных версий.

8

Соответствует 42-му.

9

Аллюзия на стихотворение американского поэта Эдгара Аллана По (1809–1849) “Ворон” (Raven, 1845).

10

От названия рассказа американского писателя Эрнеста Миллера Хемингуэя (1899–1961) “Там, где светло и чисто” (A Clean, Well-Lighted Place, 1926), вошедшего в сборник “Победителю – ничего” (Winner Take Nothing, 1933). Магазин действительно существовал в Сан-Франциско с 1975 по 2006 г.

11

Карсон Маккаллерз (1917–1967) – американская писательница, прозаик и драматург, чьи работы часто относят к течению “южной готики”, шедевром последней считается упоминаемая далее повесть “Баллада о горестном кабачке” (The Ballad of the Sad Café, 1951).

12

Кормак (Чарлз) Маккарти (р. 1933) – американский писатель, прозаик и драматург, лауреат Пулитцеровской премии. Роман “Кони, кони…” (All the Pretty Horses, 1992, рус. пер. С. Белова) является первой частью т. н. “Трилогии Пограничья” и написан скорее в романтической традиции, нежели по мрачным канонам “южной готики”, с которой автор начинал свое творчество.

13

“Нёрф” – фирменное название мягких и легких игрушек из поропласта; выпускаются с конца 1960-х гг.

14

Примерно соответствует размеру 44,5.

15

51/50 – код в радиопереговорах американской полиции, означающий буйнопомешанного, представляющего угрозу для общества.

16

“Бойня номер пять, или Крестовый поход детей” (Slaughterhouse-Five, or The Children’s Crusade: A Duty-Dance with Death, 1969) – роман американского писателя Курта Воннегута-мл. (1922–2007) о бомбардировке Дрездена союзниками во время Второй мировой войны.

17

Имеется в виду самый громкий случай массового убийства, совершенного работником почты США Патриком Хенри Шерриллом 20 августа 1986 г. в Эдмонтоне, Оклахома, когда он застрелил 14 сослуживцев, после чего застрелился сам. Пик подобных “почтовых расстрелов” пришелся на 1986–1997 гг.; в 20 таких инцидентах погибло более 40 человек. Считается, что именно они вызвали к жизни выражение to go postal.

18

Krumnagel (1990) – роман британского актера, драматурга, режиссера и писателя Питера Александера Устинова (1921–2004).

19

Goodwill Industries International (с 1902) – неправительственная некоммерческая благотворительная организация, одна из статей дохода которой – продажа пожертвованных бытовых приборов и одежды.

20

Образ Императора в романах Кристофера Мура основан на исторической фигуре городского эксцентрика Джошуа Эйбрахэма Нортона (1818–1880) – англичанина, поселившегося в Сан-Франциско и присвоившего себе в 1859 году титул Его Императорского Величества императора Соединенных Штатов Нортона I и Протектора Мексики (с 1863). В начале 1860-х годов его часто видели в обществе двух бродячих собак-крысоловов (Bummer и Lazarus), которые тоже стали городскими персонажами и были не раз увековечены в газетных очерках и карикатурах. Лазарь погиб в октябре 1863 г., Фуфел – в ноябре 1865-го.

21

Еще одна аллюзия на “Ворона” Эдгара По.

22

Что это вообще было, см. в романе Кристофера Мура “На подсосе. История любви” (You Suck: A Love Story, 2007).

23

Элмо (с 1985) – маппет, персонаж детской телевизионной программы “Улица Сезам”, лохматое красное чудовище с оранжевым носом.

24

Бенджамин Лейтон (Бен) Мэтлок – главный герой американского сериала “Мэтлок” (Matlock, 1986–1995), язвительный адвокат (его играл Энди Гриффит). Перри Мейсон – персонаж более 80 романов американского писателя Эрла Стэнли Гарднера, двух телесериалов (1957–1966 и 1973–1974) и более 25 телефильмов.

25

Здесь: Я?.. Поиздеваться над тобой, штопаным гондоном (фр.).

26

Намек на роман французского писателя-экзистенциалиста Альбера Камю (1913–1960) “Посторонний” (L’ tranger, 1942), в котором герой именно этим и занимается. Этим эпизодом вдохновлялась британская группа готического рока и пост-панка The Cure при со-здании своего одноименного первого сингла (Killing an Arab, 1978).

27

Фраза из пьесы французского писателя-экзистенциалиста Жана-Поля Сартра (1905–1980) “Взаперти” (Huis Clos, 1944), I, 5.

28

Жупел, бяка, предмет страха и ненависти, букв. “черный зверь” (фр.).

29

Froot Loops (с 1963) – марка подслащенного сухого завтрака со вкусом фруктов компании Kellogg’s.

30

“Палю за справедливость” (Gunning for Justice, 1948) – вестерн американского режиссера Рея Тейлора.

31

Из трех фильмов с таким названием имеется в виду мюзикл американского режиссера Джорджа Кьюкора (1954) с иконой гей-движения певицей и актрисой Джуди Гарленд (Фрэнсес Этель Гамм, 1922–1969) в главной роли – римейк фильма Уильяма О. Уэллмена (1937), ставший, в свою очередь, основой для римейка Фрэнка Пирсона (1976).

32

“Воздушный цирк Монти Питона” (Monty Python’s Flying Circus, 1969–1983) – британское телевизионное комедийное шоу, создатели которого активно работали в кинематографе. Фильм “Монти Питон и Святой Грааль” (Monty Python and the Holy Grail) Терри Джоунза и Терри Гилльяма снят в 1975 г. Роль Черного рыцаря исполнил Джон Клиз.

33

Примерно соответствует 54-му.

34

Предысторию см. в романе Кристофера Мура Coyote Blue (1994).

35

“Вырезкой” (Tenderloin) в США традиционно называют ночные увеселительные районы. Такое обозначение приписывается капитану нью-йоркской полиции Александеру Уильямзу, в конце 1870-х гг. переведенному в 29-й участок, включавший в себя такой “злачный” район вокруг Бродвея. Поскольку ночная жизнь предполагала дополнительные источники дохода, не всегда законные, он выразился в том духе, что “раньше питался стейками из лопатки, а теперь перейдет на вырезку”.

36

Аллюзия на первые строки поэмы британского художника и поэта-мистика Уильяма Блейка (1757–1827) “Изречения Невинности” (Auguries of Innocence), входящей в так называемый “Манускрипт Пикеринга” (1800–1803).

37

Национальная баскетбольная ассоциация США.

38

“Тибетская книга мертвых” – наиболее распространенное на Западе название текста тибетского буддизма школы ньингма “Бардо Тёдол” (“Освобождение в бардо [промежуточном состоянии] слушанием”), была составлена учителем Падмасамбхавой в VIII веке, записана его последовательницей Еше Цогьял, сокрыта в горах Центрального Тибета и найдена в XIV веке тёртоном Карма Лингпой.

39

Джет Ли (Ли Лянцзе, р. 1963) – китайский актер, чемпион боевых искусств (кунг-фу и ушу).

40

Барнаби Джоунз – вышедший на пенсию частный сыщик, главный герой одноименного американского телесериала (1973–1980); его роль исполнял Бадди Эбсен.

41

Даг Яльмар Хаммаршёльд (1905–1961) – шведский поэт, журналист и государственный деятель, с 1953 г. до своей гибели в авиакатастрофе – Генеральный секретарь ООН.

42

Томас Магнум – главный герой американского телесериала “Магнум, Ч. Д.” (Magnum, P. I., 1980–1988), сыгранный Томом Селлеком. Джо Мэнникс – частный сыщик армянского происхождения, главный герой американского телесериала “Мэнникс” (Mannix, 1967–1975), сыгранный Майком Коннорзом.

43

Сэвил-Роу – лондонская улица, где традиционно расположены ателье дорогих мужских портных.

44

Белый человек. – Прим. автора.

45

Отсылка к фильму The Quick and The Dead (1995) – ревизионистскому вестерну американского режиссера Сэмюэла М. Дэйти.

46

Отсылка к роману американского писателя Нормана Мейлера “Нагие и мертвые” (The Naked and the Dead, 1948).

47

Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психиатр швейцарского происхождения, автор книги “О смерти и умирании” (On Death and Dying, 1969), в которой выдвинула так называемую модель Кюблер-Росс, суть которой здесь излагается.

48

Парафраз строки из трагедии Уильяма Шекспира “Юлий Цезарь” (The Tragedie of Iulius Cæsar, 1599), III, 1, пер. М. Зенкевича.

49

“Купол грома” – стальная клетка-арена из фильма австралийских режиссеров Джорджа Миллера и Джорджа Огилви “Безумный Макс за Куполом грома” (Mad Max Beyond Thunderdome, 1985).

50

“Хэки-сэк” – небольшой матерчатый мешок или мяч с наполнителем (традиционно – бобами), используется для игры в футбэг.

51

Шер (Шерилин Саркисян, р. 1946) – американская поп-певица и актриса. Имеется в виду песня Тома Сноу и Синтии Вайль “Держусь ради любви” (Holdin’ Out For Love, 1979).

52

San Francisco Chronicle (с 1865) – ежедневная газета Района Залива.

53

Уильям Джеймз Коллинз (р. 1941) – американский поэт, поэт-лауреат США в 2001–2003 гг. Цитируется его стихотворение “Чужаку, родившемуся в далекой стране через сотни лет” из книги “Пикник, молния” (Picnic, Lightning, 1998).

54

Джулиус Хенри “Брюзга” Маркс (1890–1977) – американский комический актер, участник творческого коллектива “Братья Маркс”.

55

“В шкаф их, Дэнно” – популярная фраза из американского полицейского телесериала “Гавайи Пять-0” (Hawaii Five-0, 1968–1980), где ею заканчивалось большинство эпизодов, когда главные герои арестовывали негодяев.

56

“Городские огни” – независимое издательство и книжный магазин, основанные в 1953 г. американским поэтом-битником Лоренсом Ферлингетти (р. 1919) и названные в честь одноименного фильма Чарли Чаплина (City Lights, 1931). Магазин располагается в историческом треугольном здании по Коламбус-авеню, 261, на углу с переулком Джека Керуака.

57

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский художник, скульптор и график. Его рисунки и скульптуры выполнены в реалистической манере с большим вниманием к деталям, особенно ему удавалась передача движения. Широко известна скульптура “Объездчик молодого мустанга”.

58

Duran Duran (с 1978) – британская поп-группа, относящаяся к “новой волне” и “новым романтикам”, названа в честь безумного ученого д-ра Дюрана Дюрана (Durand Durand) из фильма французского режиссера Роже Вадима “Барбарелла” (Barbarella, 1968), снятого по мотивам комикса Жан-Клода Форе (1962–1964).

59

Ink Spots (1931–1964) – мужская черная вокальная группа из Индианаполиса, предтечи ритм-энд-блюза и рок-н-ролла.

60

“Turn on, tune in, drop out” – лозунг эпохи контркультуры, популяризованный американским психологом и писателем Тимоти Фрэнсисом Лири (1920–1996) в 1966 г.

61

“Неряха Джо” – “ленивый” сэндвич, булочка с поджаренным говяжьим фаршем и острым соусом.

62

Теодор Зойсс Гайзел (1904–1991) – американский художник и детский поэт.

63

Расклад на троих (фр.).

64

Грендель – чудовище из англосаксонской эпической поэмы “Беовульф” (Bowulf, ок. 700–1000).

65

Билли Холидей (Элеонора Фейгэн, 1915–1959) – американская джазовая певица и композитор. Оскар Эммануэл Питерсон (1925–2007) – канадский джазовый пианист и композитор. Чарлз Мингус (1922–1979) – американский джазовый контрабасист, композитор, руководитель оркестра.

66

Уинтон Лирсон Марсалис (р. 1961) – американский джазовый трубач и композитор.

67

Circle of Life – песня британского композитора, пианиста и певца Элтона Джона и поэта Тима Райса из мультипликационного фильма Роджера Аллерза и Роба Минкоффа “Король Лев” (The Lion King, 1994).

68

San Francisco Giants (с 1883) – американская профессиональная бейсбольная команда.

69

Четвертая поправка к Конституции США была ратифицирована 15 декабря 1791 г. и гласит: “Право народа на гарантии неприкосновенности личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов не должно нарушаться, и никакие ордера не должны выдаваться иначе как при достаточных к тому основаниях, подтвержденных присягой либо заявлением, и с подробным описанием места, подлежащего обыску, и лиц или предметов, подлежащих аресту”.

70

Дуайт Дэвид (Айк) Эйзенхауэр (1890–1969) – американский генерал, военачальник, государственный деятель, 34-й президент США (1953–1961).

71

Чарлз Роберт Редфорд-мл. (р. 1936) – американский актер, режиссер и продюсер. В 1962 г. снялся в 81-м эпизоде третьего сезона телевизионной антологии “Сумеречная зона” (The Twilight Zone, 1959–1964) “В темноте ничего нет”, поставленном режиссером Ламонтом Джонсоном.

72

A Room with a View (1985) – мелодрама по одноименному роману (1908) британского писателя Эдварда Моргана Форстера (1879–1970) от дуэта создателей архетипических “костюмных мелодрам” – режиссера Джеймза Айвори и продюсера Исмаила Мерчанта. The English Patient (1996) – мелодрама британского режиссера Энтони Мингеллы по одноименному роману (1992) канадского писателя шри-ланкийского происхождения Филипа Майкла Ондатже (р. 1943).

73

Cannery Row (1945) – роман американского писателя Джона Стейнбека (1902–1968) о простых жителях Монтерея во время Великой депрессии.

74

Имеются в виду “Триратна” – три драгоценности буддийской доктрины: Будда, Дхарма (закон, учение) и Сангха (монашеская община).

75

Намек на фильм американского режиссера Дона Сигела “Вторжение похитителей тел” (Invasion of the Body Snatchers, 1956), экранизацию фантастического романа Джека Финни (1911–1995) “Похитители тел” (The Body Snatchers, 1954), где некий инопланетный разум производит человеческих клонов из огромных стручков.

76

Аллюзия на Ин., 12:40.

77

Майлз Дьюи Дейвис 3-й (1926–1991) – американский джазовый трубач, композитор и руководитель оркестра.

78

Джон Уильям Колтрейн (1926–1967) – американский джазовый саксофонист и композитор.

79

Амитабха (санскр.) – “неизмеримый свет”, один из пяти дхьяни-будд, будда западного направления. В бардо дхарматы Амитабха является после Будды Ратнасамбхавы, на четвертый день. Ринпоче (букв. “драгоценный”) – уважительный титул для именования высших лам и перерожденцев (тулку) в тибетском буддизме и в религии Бон. Титул Ринпоче прибавляется к имени ламы.

80

Лама Пема Дордже Ринпоче (1942–2018) – тибетский йогин и учитель дхармы.

81

Он призван изображать синьора Феррари – персонажа культовой американской романтической драмы “Касабланка” (Casablanca, 1942) венгерско-американского режиссера Майкла Кёртиза в исполнении британского актера Сидни Хьюза Гринстрита (1879–1954).

82

Клингоны – раса воинов в вымышленной вселенной “Звездного пути” (Star Trek, с 1966), созданы сценаристом сериала Джином Куном и названы в честь лейтенанта Уилбера Клингана, с которым создатель оригинального сериала Джин Родденберри служил в полиции Лос-Анджелеса. На лбу имели причудливые узоры из рубцов и шишек.

83

“Мясоеды” – прозвище дворцовой стражи, личной охраны британского королевского семейства (отряд из 60 рядовых лейб-гвардейцев и 6 офицеров, существует с 1485 г., носит форму XV в.). Также “мясоедами” называют стражников лондонского Тауэра.

84

Горацио Горнодуй (Хорейшо Хорнблоуэр) – капитан, а впоследствии адмирал Королевского флота Великобритании, персонаж 11 романов британского писателя Сесила Скотта Форестера (1899–1966).

85

Опра Уинфри (р. 1954) – американская телеведущая и актриса.

86

Пол Эдвард Уинфилд (1939–2004) – афроамериканский актер кино и телевидения.

87

Wile E. Coyote (с 1949) – персонаж мультсериалов “Песенки с приветом” (Looney Tunes) и “Нескучные наигрыши” (Merrie Melodies), созданный американским аниматором Чаком Джоунзом; неудачливый охотник за земляной кукушкой-бегуном.

Content

Кристофер Мур
Грязная работа

Часть первая. Дела прискорбные

1. Коль я за Смертью не зашел, Она пришла за мной…

2. Тонкая грань

3. Под автобусом номер сорок один

4. Бета-самец в естественной среде обитания

5. Тьма нагличает

6. Герои с переменной скоростью

7. Танатост

8. Трамвай “Смятение”

9. Дракон, медведь и рыба

Часть вторая. Подержанные души

10. Смерть выходит на прогулку

11. На юных дев порою смурь находит

12. Книга мертвых в Заливном Городе

13. “Пощады нет!” – и спустит гав войны

14. Бешеной собаке семь миль не крюк

15. Красота вянет, а чувство – долга

16. Чувство долга II: Реквием по резиновой кукле

17. Помогло?

18. Краше таких мамаш в гроб не кладут

Часть третья. Поле битвы

19. Все в норме, если дичь не рвет подметки

20. Вторжение наймита-крокодила

21. Обычная учтивость

22. Карьера на рынке вторичной розницы требует пересмотра

23. Не день, а пиздец

24. Одри и Беличий Народец

25. Бюро утрат и находок

26. Орфей в ливнестоке

27. Сучье варево

Эпилог

Примечания и благодарности автора

Примечания