Дэвид Хаир

Кровь мага

Посвящаю эту книгу своей жене Керри, с которой мне невероятно повезло. Также с любовью посвящаю ее Брендану и Мелиссе, моим детям; а еще – моим терпеливым читателям (вы себя знаете), друзьям и родственникам. И привет Джейсону Айзексу.

DAVID HAIR

MAGE'S

BEOOD

A NOVEL

© David Hair, 2012

© DepositPhotos / saras66, andreyuu, borisreyt, cla1978, обложка, 2020

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2020

Переведено по изданию:

Hair D. Mage’s Blood. The Moontide Quartet: A Novel / David Hair. – London: Jo Fletcher Books, 2012. – 688 p.

Перевод с английского Александра Оржицкого

Перед вами художественное произведение. Имена, персонажи, коммерческие и некоммерческие организации, места и события, исключая те, информация о которых содержится в публичном доступе, являются плодом воображения автора или использованы в вымышленном ключе. Любое совпадение с реальными людьми, живущими или жившими когда-либо, событиями или местами является совершенно случайным.

Пролог. Паутина душ

Судьба мертвых

Что происходит, когда душа покидает тело? Рай или проклятие? Перерождение? Единство с Богом? Или забвение? Верований много. Однако в Ордо Коструо мы учим, что, когда душа расстается с телом, она некоторое время остается здесь, на Урте, в качестве бестелесного призрака. Рассеивается ли она в итоге или же уходит в какое-то другое место, мы можем лишь предполагать. Что мы знаем наверняка – так это то, что маг способен общаться с духами и воспринимать то, что воспринимают они. По земле бродят миллионы духов, и, общаясь с ними, теоретически можно знать обо всем, что происходит на Урте.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Горы Нимтайя, Антиопия

Юльсент 927

1 год до Лунного Прилива

Первый луч солнца пробился сквозь расщелину в горах на востоке, и от мусорной кучи донесся тихий стон. Куча находилась с подветренной стороны от скопления полуразвалившихся глинобитных хижин. Дрожащий всхлип повис в воздухе, словно приглашая хищников. И действительно, вскоре, крадучись, появился опасливо принюхивавшийся шакал. Издалека доносилось завывание его сородичей, однако он, чувствуя, что добыча близко, не издавал ни звука.

Вот она: бесформенная куча судорожно вздрагивающих пеленок, из которых торчали беспрестанно трепыхавшиеся маленькие коричневые ножки. Осторожно оглядевшись по сторонам, шакал двинулся вперед. Беспомощный новорожденный затих, когда зверь навис над ним. Он еще не понимал, что обнимавшее его теплое существо больше не вернется. Ему было холодно, и он начинал замерзать.

Шакал не видел ребенка; он чуял еду и открыл пасть.

И в следующее же мгновение, пролетев по воздуху, больно врезался своей задней частью в валун. Мучительно извернувшись, он попытался броситься наутек, однако вместо этого беспомощно сполз по склону, на который еще недавно легко взбегал. Ополоумевшие глаза выискивали угрозу, но так и не обнаружили ее. Между тем одна из его задних лап оказалась раздробленной; далеко уже было не уйти.

Закутанная в лохмотья фигура, словно выросшая из-под земли, скользнула к шакалу. Зарычав, зверь силился укусить поднявшуюся и тут же опустившуюся руку с камнем, но следом раздался приглушенный хруст и брызнула кровь. Из-под грязного балахона показалось обтянутое пергаментной кожей лицо старухи, обрамленное напоминавшими железную проволоку волосами. Женщина наклонилась так, что ее губы почти коснулись морды шакала.

Она вдохнула.

Позже в тот день старуха, скрестив ноги, сидела в пещере высоко над засушливым суходолом, голым и бугристым. Свет играл с тенями на выходах скальной породы. Старуха жила одна, так что некому было воротить нос от зловония немытого тела и отводить свой взор при виде сморщенного лица. Ее кожа была темной и сухой, а спутанные волосы – седыми, однако, разводя костер, она двигалась достаточно грациозно. Дым уходил в расщелину в скале – хитроумное подобие дымохода, обустроенное одним из ее внучатых племянников. Старуха не помнила его имени, однако это лицо по-прежнему стояло у нее перед глазами.

Она со знанием дела вливала воду в крошечный сморщенный ротик новорожденного – одного из детей, которых жители деревни каждый год оставляли дюжинами, нежеланных и обреченных со своего первого крика. Они просили старуху лишь о том, чтобы она убедилась, что эти дети отправятся в рай. Жители деревни почитали ее как святую и часто обращались к ней за помощью; богословы же терпели старуху, глядя на ее присутствие сквозь пальцы. Иногда какой-нибудь фанатик пытался изгнать «ядугару» – ведьму, однако их нечасто хватало надолго: изобличительные речи никто не слушал. А если они пытались сделать это силой, старуху не удавалось отыскать.

Жители деревни нуждались в ее заступничестве перед предками. Она говорила людям то, что им нужно было услышать, взамен получая еду, питье, одежду, топливо – и их нежеланных детей. Они никогда не спрашивали, что с ними происходило, – жизнь в этих краях была суровой, а смерть настигала быстро и оставалась ненасытной.

Ребенок на ее коленях громко заплакал; его ротик просил еды. Старуха смотрела на него безо всяких эмоций. Она тоже стала шакалом, пусть и иного рода, прабабкой своей собственной стаи. Когда она была помоложе, за ней увивались любовники, и однажды она зачала, родив девочку, которая стала женщиной, приведя в этот мир гораздо больше детей. Ядугара по-прежнему присматривала за своими потомками, пешками в ее невидимой игре. Она жила здесь дольше, чем кто-либо мог представить, притворяясь, что стареет и умирает и что ей на смену приходит другая. Пещера-склеп, в которой якобы хоронили ее предшественниц, оставалась пустой – во всяком случае, в ней не было их останков. Вместо этого там были захоронены кости чужаков. Время от времени она отправлялась странствовать по миру, используя десятки обличий и имен, представая то молодой женщиной, то старой каргой, подобно какой-нибудь богине времен года в солланских верованиях.

Старуха не кормила ребенка – это было бы расточительно, а расточительность считалась непозволительной роскошью в этих краях, особенно для нее, платившей за свое могущество столь высокую цену. Она бросила в огонь щепотку порошка. Цвет пламени сменился с ярко-оранжевого на глубокий изумрудный. Огненные языки взвились выше, однако уже через несколько секунд в пещере заметно похолодало. Дым стал гуще. Ночь словно бы вдыхала его.

Время пришло. Из кучи лежавших у ее ног безделушек старуха достала нож и нажала им на маленькую грудку младенца. На мгновение она встретилась с ним глазами, однако в ее взгляде не было сомнения или сожаления. Она утратила эти эмоции еще в юности. За свою долгую жизнь женщина проделала это уже больше тысячи раз в самых разных уголках двух континентов; для нее это было столь же необходимо, как пища или вода.

Лезвие вошло между ребер младенца, и его короткий крик стих. Маленький ротик открылся, и ведьма прижалась к нему губами. Она вдохнула… И ощутила гораздо большее насыщение, чем с шакалом. Если бы ребенок был старше, она бы насытилась еще сильнее, однако выбирать не приходилось.

Старуха отложила мертвое тельце – оно станет пиршеством для шакалов. Сама же она получила то, в чем нуждалась. Ведьма позволила дымной энергии, которую вдохнула, разлиться по своему телу. Она испытала прилив сил, который давало лишь пожирание души другого. Ее зрение прояснилось, а тело наполнилось жизнью. Насытившись, она вновь почувствовала, что ее окружают духи. Впрочем, на это ушло некоторое время – духи знали ее и добровольно не стали бы к ней приближаться. Однако ведьма сумела подчинить некоторых из них своей воле, выбрав из их числа фаворита.

– Яханастхами, – тихо пропела она, посылая липкие потоки энергии.

Она поворошила золу, заново раскочегаривая костер и подсыпая в него еще порошков, чтобы дым стал гуще.

– Яханастхами, явись!

Долгие минуты прошли прежде, чем в дыму возникло лицо ее духа-хранителя, белое, как неокрашенная лантрикская карнавальная маска. Его глаза были пусты, а рот – черен.

– Сабель, – выдохнул он, – я почувствовал, что ребенок умер… Я знал, что ты меня призовешь.

Ведьма и Яханастхами стали единым целым. Образы из сознания духа вливались в ее рассудок: места и лица, воспоминания, вопросы и ответы. Когда один из ее вопросов озадачил духа, он посоветовался с другими и передал ей их слова. Паутина душ, соединенных бесчисленными нитями и хранившая столько знаний, что разум все их просто не выдержал бы. Однако Сабель пыталась, продираясь сквозь бесконечные пустяки и мелочи, случавшиеся на протяжении миллионов жизней, выискивая крупицы информации, способной открыть будущее. Ядугара просто тряслась от напряжения.

Шли часы, казавшиеся старухе вечностью. Перед ее глазами зарождались, расцветали, увядали и гибли целые миры, состоявшие из знаний. Она плыла в морях образов и звуков, погружалась в бездонную пучину жизни, видя королей и их шептавшихся слуг, пререкавшихся жрецов и молившихся торговцев. Она становилась свидетельницей рождений и смертей, любви и убийств. Наконец Сабель глазами мертвой лакхской девочки разглядела лицо, которое искала. Призрак видел лик, выглядывавший из-за занавески, лишь короткое мгновение – вспыхнувшие обереги тотчас отбросили его прочь. Однако и этого мгновения было достаточно. Сабель приближалась, подобно охотнику, перескакивая от духа к духу. Она уже чувствовала добычу, так, как паук чувствует далекое трепетание невидимой паутины. Теперь Сабель была уверена: Антонин Мейрос наконец сделал свой ход. Он отправился из уютного убежища в Гебусалиме на юг, ища способ предотвратить войну – или хотя бы пережить ее. Каким же древним он выглядел… Сабель помнила его в юности. Тогда это лицо пылало энергией и осознанием своей цели. Ей едва удалось сбежать от него, когда Антонин и его орден истребили ее сородичей – любовников, семью. Не выжил почти никто.

Продолжай считать меня мертвой, маг.

Раздраженно взмахнув рукой, она изгнала Яханастхами. Значит, великий Антонин Мейрос наконец решил действовать. Она достаточно долго просматривала вероятные сценарии будущего, чтобы знать, чего он хочет; Сабель удивляло лишь то, что он ждал на протяжении столь долгого времени. Лишь год оставался до Лунного Прилива и всех тех бесчисленных смертей, которые он нес. Мейрос вступил в игру поздно, однако выбора у него не оставалось.

Он и Сабель были Предсказателями, поэтому умели видеть возможные сценарии будущего. Веками они сходились в поединках разумов, погружаясь в сплетения вероятностей. Сабель могла слышать вопросы, которые он задавал, и ответы, которые получал, – иные из них она посылала сама, сплетая вокруг его догадок паутину лжи.

Да, Антонин, отправляйся на юг – я приготовила тебе подарок! Ты вновь ощутишь вкус жизни. И смерти.

Сабель попыталась расхохотаться, однако из ее груди вырвался лишь плач, рожденный болью и тоской по всему тому, что она потеряла, или еще какой-то эмоцией, которую, как думала Сабель, она уже неспособна была испытать. Женщина не стала особо вдумываться. Она просто смаковала новое ощущение.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, и его лучи, проникая в пещеру, падали на нее, старую паучиху в сердце древней паутины. Рядом с ней лежало уже остывшее крохотное тельце новорожденного.

1. Томления императора Константа

Мир Урта

Урт назван в честь Урита, бога земли у древнего народа Йотов. Известных континентов два – Юрос и Антиопия (или Ахмедхасса). Некоторые ученые, основывая свои теории на определенном сходстве примитивных артефактов и животных, утверждают, что когда-то континенты были соединены Понтийским полуостровом. Это все еще не доказано, однако можно с уверенностью говорить, что без силы магов сношения между континентами в наше время были бы невозможны, ведь их разделяют больше трехсот миль непреодолимого моря. Мы полагаем, что случившаяся еще в доисторические времена катастрофа космических масштабов привела к тому, что орбита Луны снизилась, вследствие чего моря стали более бурными, поглотив значительные участки суши и сделав мореплавание невозможным.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Паллас, Северный Рондельмар, континент

Юрос 2 юльсента 927

1 год до Лунного Прилива

Гурвон Гайл натянул капюшон своей робы подобно кающемуся монаху. Лишь еще один безымянный послушник Кора. Он обернулся к своему спутнику, элегантному мужчине с гривой седых волос, задумчиво поглаживавшему бороду, глядя в зарешеченное окно. Падавший на его лицо мерцающий свет не позволял определить возраст мужчины.

– Ты так и не снял губернаторский перстень, Бел, – заметил Гайл.

Оставив свои раздумья, мужчина убрал легко узнаваемое кольцо в карман.

– Только прислушайся к реву толпы, Гурвон. – Его голос нельзя было назвать восторженным, однако он явно был впечатлен, что случалось редко. – На одной лишь площади должны скучиться свыше ста тысяч горожан.

– Мне говорили, что посмотреть на церемонию соберутся больше трехсот тысяч, – отозвался Гайл. – Однако парад увидят не все. Натяни свой капюшон.

Криво улыбнувшись и тихо вздохнув, Белоний Вульт, губернатор Нороса, повиновался. Гурвон Гайл возвысился, оставаясь в тени, а вот Вульт скрываться ненавидел. Впрочем, сегодня действительно был неподходящий день для того, чтобы привлекать к себе внимание.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошел еще один человек. Он выглядел стройным, а оливковая кожа и вьющиеся черные волосы выдавали в нем лантрийца. Человек был одет в роскошный красный бархат. В руках он держал богато украшенный епископский посох. Его лицо было овальным, губы – по-женски полными, а глаза – узкими. Оказавшись рядом с ним, Гайл почувствовал, что его кожу покалывает от антигностических оберегов. Церковные маги зачастую страдали паранойей. Откинув назад свои непослушные черные кудри, епископ протянул украшенную кольцом руку.

– Лорды Нороса, готовы ли вы стать свидетелями Благословенного События?

Вульт поцеловал руку епископа:

– Готовы и ждем этого с нетерпением, лорд Посох.

Все епископы Кора отказывались от своих семей, принимая фамилию Посох, однако этот человек был родственником графа Болье и считался одной из восходящих звезд Церкви.

– Зовите меня Адамус, господа. – Прислонив посох к стене и натягивая капюшон такого же серого плаща, как и те, что были на двух других мужчинах, епископ улыбнулся, словно ребенок, играющий в переодевание. – Пойдем?

Епископ провел их по темному проходу, и они стали подниматься по осыпавшейся лестнице. С каждым шагом шум усиливался: подобный пчелиному жужжанию гул человеческих голосов, звуки труб, барабанная дробь, песнопения священников, крики солдат и топот тысяч сапог. Они чувствовали все это сквозь каменную кладку. Казалось, сам воздух вибрировал. Поднявшись по лестнице, они оказались в маленькой лоджии с видом на Плас д’Аккорд. Рев стал по-настоящему оглушительным.

– Великий Кор! – крикнул Гайл озадаченно улыбавшемуся Вульту.

Оба они многое повидали, однако это впечатлило даже их. Перед ними раскинулась Плас д’Аккорд, сердце города Паллас. А Паллас был сердцем Рондельмара, сердца Юроса. Сердца Империи. Величественная площадь была тем театром, где разворачивались бесконечные политические пьесы, разыгрываемые сильными мира сего; разворачивались перед толпами, численность которых воистину ужасала. Окруженные казавшимися крошечными людьми, огромные мраморные и золотые статуи выглядели гигантами, пришедшими взглянуть на торжества. Солдаты шли колонна за колонной, и вторивший барабанной дроби топот легионерских ног резонировал силой. В небе кружили воздушные корабли, могучие птицы войны, бросавшие вызов гравитации и отбрасывавшие огромные тени в лучах полуденного солнца. Алые знамена с золотым палласским львом, с которым соседствовали скипетр и звезда королевского дома Сакрекёр, реяли на ветру.

Взгляд Гайла скользнул в направлении королевской ложи, расположенной ярдах в двухстах слева от него, в сторону которой проходившие легионеры адресовали салюты вытянутой рукой. Оттуда вниз глядели одетые в алое и золотое крошечные фигурки: Его Королевское Величество император Констант Сакрекёр и его болезненные дети. Разноликие герцоги и лорды со всех уголков империи, прелаты и маги – все они собрались поглядеть на невиданное доселе зрелище.

Сегодня человек будет объявлен живым святым. Гайл тихо присвистнул, все еще не веря, что кому-то хватило наглости на подобное святотатство. Впрочем, судя по радостному и триумфальному настроению толпы, большинство людей это вполне устраивало.

Мимо них прогарцевал кавалерийский отряд, за которым следовала дюжина слонов, захваченных во время последнего священного похода. За ними шли карнийские всадники, ведя своих огромных боевых ящеров между рядами зевак и не обращая внимания на вздохи толпы. Ярко окрашенные рептилии щелкали челюстями и шипели, в то время как их всадники сохраняли железную дисциплину, глядя прямо перед собой. Они обернулись всего раз, чтобы отсалютовать императору.

Вспомнив, каково было столкнуться с такой силой в бою, Гайл слегка вздрогнул. Норосский мятеж. Катастрофа и личный кошмар. Именно он сформировал Гайла, забрав, впрочем, его невинность и понятие о морали. И ради чего? Норос вновь стал частью Имперской семьи наций со всеми вытекающими. Для империи это было лишь мгновением, короткой задержкой на пути завоеваний, а вот раны Нороса не зажили до сих пор.

Гайл выбросил эти мысли из головы. За пределами Нороса это больше никого не волновало – и уж точно не здесь. Посмотрев туда, куда указывал палец епископа, Гайл неподдельно удивился пронесшемуся над Плас д’Аккорд Крылатому корпусу, дюжинам летающих ящеров, плотными рядами взмывавшим над крышей собора Святого Сердца. За спинами наездников сидели боевые маги. Перед королевской ложей ящеры снижались под полные восхищения и ужаса вопли толпы. Челюсти длиной больше человеческого роста щелкали, футовые зубы скрежетали, и многие из крылатых конструктов с ревом изрыгали пламя. Невозможные существа, созданные магами.

Как мы вообще могли подумать, что нам удастся победить их?

Под сигналы труб над королевской ложей взвились белые флаги. Толпа разом умолкла. Это стало знаком для черни: будет говорить император. Повинуясь его воле, люди не издавали ни звука. Сидевшая на троне стройная фигура поднялась на ноги и ступила на королевскую трибуну.

– Мой народ, – начал император Констант, и его гностически усиленный высокий голос разнесся над площадью. – Мой народ, сегодня меня переполняют гордость и восхищение. Гордость – при виде величия собравшихся здесь нас, рондийцев! По праву нас называют величайшей нацией на Урте! По праву нас величают Детьми Кора! По праву мы вершим судьбы всего человечества! По праву даже последние из вас, моих детей, в глазах Бога значите больше, чем все остальные люди! И восхищение – перед всем тем, чего мы достигли, бросив вызов превратностям судьбы. Восхищение перед тем, что сам Кор выбрал нас, чтобы исполнить волю его!

Констант продолжил восхвалять свой народ, – а значит, и самого себя, – перечисляя славные деяния, начиная с уничтожения Римонской Империи и завоевания Юроса и заканчивая Священными походами по мосту Лунного Прилива и победой над неверными в Антиопии.

Гайл почувствовал, что его мысли уносятся прочь от той насмешки над историей, которой император потчевал собравшуюся толпу. Он чувствовал, что ему повезло оказаться одним из тех немногих, кого учили чему-то, что было ближе к истине. Арканум, где он получил образование, был более светским и менее пристрастным. Гайлу рассказывали, что еще пять сотен лет назад Юрос был раздроблен. Его крупнейшая держава, Римонская Империя, контролировала едва ли четверть континента, хотя эта четверть включала в себя Римонию, Силацию и Верелон, а также – весь Норос, Аргундию и Рондельмар. Войны были постоянными. Династии плели интриги и воевали друг с другом в Райме, столице. Различные верования, ныне объявленные языческими, сражались за господство. Голод приходил на смену эпидемиям, а эпидемии – на смену голоду. Пересечь бурные моря было невозможно. Никто и подумать не мог, что за восточными морями есть еще один континент.

Пятьсот лет назад все изменилось: подобно пылающей комете явился Кориней, разжегший мировой пожар. Кориней Спаситель, рожденный как Йохан Корин, сын знатной семьи из приграничной провинции Рондельмар. Отринув претенциозную роскошь дворцов вельмож, он стал вести простую жизнь странника. Йохан путешествовал, проповедуя свободную любовь и другие простые идеалы, привлекая последователей, число которых вскоре выросло почти до тысячи молодых людей. Заблудшие и впечатленные стекались к нему, привлекаемые обещанием спасения в следующей жизни и бесконечного разгула в этой. Его люди слонялись по деревням, снискав славу смутьянов, до тех пор, пока не оказались в одном городке, жители которого, запаниковав, обратились за помощью к стоявшему неподалеку легиону. Солдаты согласились, что пора положить конец святотатству Йохана Корина и его последователей. В полночь легион в полном составе окружил лагерь Корина, чтобы произвести аресты.

Произошедшее затем вошло в легенды и стало частью Писания: были вспышки и голоса, и легионеры погибли все до одного, погибли тысячей разных смертей. Погибли и многие последователи Корина. Пал и он сам, убитый своей сестрой-любовницей Селеной. Однако были и выжившие, которые преобразились: каждый получил силу полубога, научившись управлять огнем и бурями, вызывать камнепады и метать молнии. Они стали Благословенными Тремя Сотнями, первыми магами.

Забыв принципы любви и мира, которые проповедовал Корин, они обрушили свою месть на городок (провозглашенный затем «нечестивым местом»), спалив его дотла. Позже, поняв, чем они стали, маги заключили союз с одним из римонских сенаторов, превратившись в армию, способную без потерь уничтожать целые легионы. Они уничтожили Римонию, стерли Райм с лица земли и создали мир заново, назвав свое государство Рондийской Империей.

Три Сотни благодарили за свою силу Йохана Корина, называя его Божественным Заступником, обменявшим собственную жизнь на магические силы для своих последователей. Они объявили мир смертных своим. Молодые и всемогущие, они спали, с кем хотели, и там, где хотели. Поначалу их не волновало, что магическая сила детей от смешанных браков уменьшалась с каждым поколением, однако по мере того, как их потомки расселялись по Юросу, становясь феодалами, их понимание природы собственной силы росло. Они основали коллегии, чтобы учить друг друга, и церковь, чтобы проповедовать собственную божественность черни.

Теперь, пять веков спустя, кровь Благословенных Трех Сотен текла в жилах тысяч. Эти люди и были магами. Воплощением их власти была императорская династия, потомки Сертена, занявшего место Корина после преображения. Ныне правил император Констант Сакрекёр. Да и сам Гайл вел свою родословную напрямую от одного из Трех Сотен. «Я часть всего этого, – подумал он. – Я – маг, хотя еще я из Нороса». Он взглянул на Белония Вульта и Адамуса Посоха. Они тоже были магами. Правителями Урта.

Адамус жестом указал на дальний край Плас д’Аккорд так, словно был конферансье на каком-то представлении. Там стояла огромная статуя Коринея, раскинувшего руки, – такого, каким его нашли наутро после Преображения: мертвого, с кинжалом сестры в сердце. Каждый из Трех Сотен утверждал, что Корин говорил с ним после своей смерти, оставив ему указания. Некоторые заявляли, что им были видения его сестры Селены, выкрикивавшей мерзости, хотя, придя в себя на рассвете среди мертвых легионеров, они так ее и не нашли. Их рассказы стали Писанием: Йохан провел их через преображение, после чего был убит своей алчной сестрой Селеной. Он был Божьим сыном, а она – ведьмой-блудницей Погибели. Он стал повсеместно почитаемым Коринеем Спасителем, она – Коринеей Проклятой.

Грудь огромной статуи Коринея вспыхнула розово-золотым светом. Мерцая, он усиливался с каждой секундой. Раздался полный восторженного предвкушения голос толпы. Свет становился все ярче и ярче, заливая площадь своим сиянием. Гайл видел, что лица многих собравшихся были мокрыми от слез.

В розоватом свете появилась женская фигура, одетая в белое платье, казавшееся обманчиво простым, пока Адамус не прошептал, что оно было полностью сделанным из бриллиантов и жемчуга. Фигура медленно вышла на платформу в виде гигантского золотого кинжала, пронзавшего сердце статуи: женщина, которую вот-вот объявят святой. Толпа издала восхищенный всхлип, так, словно исполнение всех их надежд и мечтаний зависело от нее одной. Они вновь вздохнули, когда женщина шагнула с золотого кинжала в пустоту и, воспарив в воздухе, проплыла примерно в шестидесяти футах над толпой к королевской ложе. Люди приветствовали этот простой трюк, на который был способен любой маг-недоучка, восторженными криками.

Адамус Посох моргнул, словно бы говоря: «наслаждайтесь спектаклем». Выражение лица Гайла оставалось осторожным.

Женщина проплыла мимо них. Ее руки были молитвенно сложены. Собравшаяся внизу толпа не отрывала от нее взглядов. Надеюсь, она надела свое лучшее белье. Поймав себя на этой мысли, Гайл взял свой разум под контроль. Насмехаться над этими людьми, пусть даже про себя, было опасной привычкой. Границы разума не являлись нерушимыми.

Женщина подплыла к императорскому трону, где сидевший в окружении своей свиты великий прелат Вуртер, Отец Церкви, чопорно встал, чтобы принять ее. Приземлившись, женщина опустилась на колени, сложив руки в смиренной молитве. Толпа издала приветственный крик, однако затем вновь затихла при виде поднятой руки великого прелата.

Адамус Посох потянул Гайла за рукав.

– Хотите смотреть дальше? – прошептал он.

Взглянув на Вульта, Гайл качнул головой.

– Хорошо, – сказал Адамус. – Внизу нас ждет хорошее скарло, и нам многое нужно обсудить.

Прежде чем уйти, Гайл позволил себе бросить долгий тяжелый взгляд на лицо императора, молодого человека, с которым они завтра встретятся лично. Используя магическое зрение, он приблизил свой взор, внимательно изучая правителя миллионов. Лицо Константа выглядело этюдом в тонах гордыни, зависти и страха, едва скрытым под маской благочестия. Гайлу стало его почти жаль.

В конце концов, какой реакции следовало ожидать от человека, чья мать только что стала живой святой?

Спустя сутки Гайл желал, чтобы последних нескольких минут его аудиенции в роскошном дворце никогда не было. Он, как всегда, оказался чужаком, вторгшимся в рай. Когда начал моросить дождь, он поднял свой воротник и стал прохаживаться по тихой тропинке. Его мысли витали далеко. Гайл выделялся, ведь он не был одет в роскошную одежду жизнерадостного цвета. В этом сезоне в моде преобладали яркие, вдохновленные Востоком наряды, и в саду повсюду сновали мужчины в одеяниях, напоминавших своим стилем военную форму. Приближался Третий священный поход, так что воинственный внешний вид вновь входил в моду, а затянутый в кожу Гайл выглядел подобно дрозду в клетке с попугаями. На поясе мага тоже висел меч, лезвие которого было острым как бритва, а рукоять – весьма потертой. Его морщинистое лицо, загоревшее в лучах пустынного солнца до темно-коричневого цвета, придавало ему на фоне бледных северян довольно зловещий вид. И тем не менее он старательно избегал встречи с кем-либо из бродившей по саду молодежи, несмотря на их лощено-жеманные манеры: каждый человек в этом саду был рожден магом и обладал способностью уничтожить отряд солдат силой мысли. Гайл тоже обладал такой способностью и при необходимости мог пустить ее в ход, однако смысла попадаться на драке с юным магом-аристократом в императорских садах не было.

В сад вошел Белоний Вульт и нетерпеливо махнул ему рукой.

Ладно. Великие дела начинаются с одного маленького шага.

При виде простого наряда Гайла мягкое лицо губернатора слегка скривилось. Сам Вульт был одет в расшитую серебром мантию из синего шелка. Воплощение элегантного мага. Гайл знал Вульта давно, уже несколько десятилетий, и тот выглядел всегда неизменно безупречным. Белоний Вульт, губернатор Нороса именем Его Императорского Величества. Другие знали его как предателя из Лукхазана, генерала норосских мятежников, служившего теперь империи на высоком посту.

– Неужели нельзя было хотя бы набросить чистую тунику, Гурвон? – осведомился Белоний. – Мы предстанем перед императором – и, что более важно, перед его вновь канонизированной матерью.

– Она чистая, – ответствовал Гайл. – Ну, во всяком случае, выстиранная. Грязь въелась. Этого они от меня и ожидают: неотесанный южанин, только из глуши.

– Тогда ты выглядишь как раз так, как нужно. Пойдем, нас ждут.

Если у Вульта и были нервы, он их очень хорошо прятал. Магистр Белоний Вульт редко выглядел человеком, испытывавшим дискомфорт, даже во время сдачи Лукхазана.

Шагая сквозь лабиринт мраморных внутренних двориков и обшитых красным деревом арок мимо статуй императоров и святых, оба кивали лордам и леди. Они направлялись в Императорский дворец, проходя через двери, переступать порог которых позволялось лишь немногим. По залам свободно бродили странные существа: гибриды, гностические конструкты из имперского бестиария. Некоторые из них напоминали чудовищ из легенд, грифонов и пегасов, однако другие были безымянными порождениями разума своих создателей.

Последняя дверь вела в помещение, в котором имперские гвардейцы в крылатых шлемах выстроились подобно статуям. Камергер попросил их снять фокусные амулеты, увеличивавшие гностическую силу. У Белония это был кристалл, служивший навершием его красивого, сделанного из черного дерева и серебра посоха; у Гайла – простой оникс, висевший на кожаной тесьме под рубашкой. Прислонив меч к стене и повесив камень на его рукоять, он в последний раз переглянулся с Вультом. Готов?

Вульт кивнул, и двое норосцев вместе вошли в святая святых своих завоевателей.

Их взглядам открылся большой круглый покой со стенами из простого белого мрамора, на которых были изображены сцены из жизни Благословенных Трех Сотен. Над столом висела статуя Коринея, возносящегося на Небеса, вращавшаяся без видимой поддержки. В каждой из ее рук были светильники, освещавшие помещение. Тяжелый, отполированный до блеска круглый стол из дуба стоял в окружении девяти кресел – дань традициям севера, шлессенской легенде о короле Альбретте и его рыцарях. Впрочем, император Констант превратил этот легендарный символ равенства в своего рода насмешку, сидя на резном троне, установленном на возвышавшемся над столом помосте, который занимал в помещении центральное место. Если Гайл не ошибался, помост был украшен кешийским золотом и верблюжьей костью: добыча из последнего священного похода.

– Ваши Величества, позвольте представить вам магистра-генерала Белония Вульта, губернатора Нороса, и Вольсай-магистра Гурвона Гайла из Нороса, – объявил слуга.

Его Императорское Величество Констант Сакрекёр взглянул на них из-под нависших бровей и нахмурился.

– Они норосцы, – произнес он хнычущим тоном. – Матушка, ты никогда не говорила, что они – норосцы.

Он пошевелился в своей тяжелой, отделанной мехом горностая багровой мантии. Императору явно было неуютно. Он был худощавым мужчиной чуть младше тридцати, однако вел себя как человек гораздо менее зрелый, а на его лице постоянно появлялось выражение вздорной недоверчивости. Его борода была всклокоченной, а волосы – жидкими. Создавалось впечатление, что император предпочел бы находиться где-то еще. Во всяком случае, ему явно становилось скучно.

– Разумеется, говорила, – ответила его мать жизнерадостно.

Канонизированная Мать Империи Луция Фастериус продолжала сидеть, однако доброжелательно улыбнулась, удивив Гайла, ожидавшего от этой женщины более холодных манер. У ее глаз и рта виднелись морщинки, которые большинство тщеславных женщин-магов попытались бы устранить любыми способами, а одета она была в простое платье небесно-голубого цвета. Ее единственным украшением оказался золотой венец-нимб, которым она отводила назад свои светлые волосы. Женщина скорее была похожа на любимую тетушку.

– Вы выглядите сегодня столь же ослепительно, как и вчера, Ваше святейшество, – произнес Белоний Вульт с глубоким поклоном.

Это было столь очевидной неправдой, что императрица-мать вздернула бровь.

– На деньги, которые я потратила на вчерашнее платье, можно было бы организовать новый священный поход, – заметила она сухо. – Надеюсь, вы не хотите сказать, что мне просто следовало надеть крестьянскую сорочку, губернатор Вульт?

– Я лишь имел в виду, что любые украшения меркнут перед вашим прекрасным лицом, святая госпожа, – ответил Белоний невозмутимо.

Вульт был тем еще льстецом.

Окинув его оценивающим взглядом, Луция жестом указала на два стула напротив нее. За столом сидели четверо мужчин. Одни смотрели на вновь прибывших равнодушно, другие – враждебно.

– Позвольте мне поздравить вас с канонизацией, Ваше святейшество, – продолжал Вульт. – Никогда не встречал человека, заслуживавшего бы подобного признания больше.

Луция мило улыбнулась, напомнив, скорее, хорошенькую девочку, принимающую похвалу за внешний вид, чем канонизированную правительницу. Однако подслушанные Гайлом рассказы о том, что она делала с теми, кто вызывал ее недовольство, леденили даже его закаленную в житейских передрягах душу. Откуда ему было знать, как выглядят и ведут себя святые?

– Добро пожаловать в Тайный совет Рондельмара, – сказала Луция, изящно взмахнув рукой. – Вам знакомы эти господа? Позвольте же мне их представить. – Она указала на высокого, лысеющего мужчину, выглядевшего лет на сорок, но прожившего, вполне возможно, все восемьдесят. – Это – граф Калан Дюбрайль, имперский казначей.

Дюбрайль коротко кивнул. Его древние глаза смотрели куда-то вдаль.

Волосы сидевшего рядом с ним мужчины были седыми, но его лицо выглядело моложавым, а телосложение атлетичным.

– Я Кальт Корион, – произнес он холодно. – Я помню вас, Вульт. – Казалось, Корион вот-вот сплюнет. Он обернулся к Луции: – Не понимаю, зачем им к нам присоединяться – это Тайный совет, а не базарное кафе, в котором путешественники могут поделиться своими мыслями. Я читал план, и мне не нужно, чтобы его мне пытались впарить они.

– План, который мы намерены осуществить, был разработан этими господами, дорогой Кальт. Будь с ними любезен.

– Я был с норосцами настолько любезен, насколько это имело смысл – во время Мятежа. – Корион самодовольно ухмыльнулся Белонию. – Ваш меч все еще висит в моем зале для трофеев, Вульт.

– На здоровье, – ответил Вульт елейно. – У меня есть более мощное оружие, которое никому не отнять.

«Осторожно, Белоний, именем Кора, – подумал Гайл. – Это же треклятый Кальт Корион!»

Презрительно фыркнув, Кальт Корион взглянул на Гайла.

– А это – знаменитый Гурвон Гайл? Полагаю, уже слишком поздно для того, чтобы отменить имперское помилование и повесить его?

– Мятеж был давно, – произнес Гайл мягко, встретившись взглядом с рондийским генералом.

Прошло семнадцать лет с тех пор, как жители Нороса взбунтовались против своих имперских господ. Казалось, они даже могли победить, однако затем Белоний Вульт без боя сдал Лукхазан и ход войны изменился в одночасье. Гайл тогда был гораздо младше и являлся беспечным идеалистом. А кем он стал теперь? Главой соглядатаев с потухшим взглядом? Хитрым плутом, придумавшим свой последний план, который позволит ему уйти на покой? Кем-то в этом духе.

– Хорошо сказано. Мятеж произошел слишком давно, чтобы из-за него беспокоиться, – согласился толстяк в нарядной мантии священника, столь тяжелой от золота и драгоценных камней, которыми она была расшита, что уже сама его способность двигаться казалась чудом из чудес. Сейчас великий прелат Доминий Вуртер выглядел еще толще, чем вчера на Плас д’Аккорд. – Он был давно, и мы рады вновь приветствовать наших рожденных в Норосе братьев в лоне Империи. – Прелат жирно улыбнулся. Его челюсть тряслась. – Полагаю, юный Адамус вчера вас хорошо развлек?

Остальные собравшиеся переглянулись. Если норосцы были гостями епископа, то что это говорило о роли Церкви в их предложении или о ее тайных мотивах?

Гайлу стоило немалых усилий оставаться невозмутимым. Пусть гадают.

Мужчина, сидевший по левую руку от императора, полуобернулся.

– Я – Бетильон, – объявил он, словно само его имя все объясняло.

И это действительно было так: норосцы до сих пор называли Томаса Бетильона Бешеным Псом за то, что он сделал в Кнеббе во время Мятежа. Что же касается внешности, то это был мужчина с грубыми чертами лица, тяжелыми веками, седеющими волосами и неаккуратными бакенбардами.

– Эта встреча правда необходима? – стоял на своем Корион. – Ну предложил Вульт нам план. Заплатите ему золотом – и пусть идет своей дорогой. – Он вновь самодовольно ухмыльнулся. – В Лукхазане ценят только его.

Луция похлопала ладонью по столу, и все, замолчав, обернулись к ней.

– Довольно представлений, господа. – Она вперила в Кориона холодный взгляд, вмиг перестав выглядеть доброй тетушкой. – Эти господа играют ключевую роль в нашем плане, и им здесь рады. Оба прибыли по моему – нашему – приглашению. Они предложили вариант, который нас удовлетворил и который без их участия осуществить невозможно. – Она махнула рукой в сторону обитых кожей удобных кресел. – Прошу, садитесь.

Казалось, император собирался сказать что-то в поддержку Кориона, однако промолчал, лишь слегка надув губы.

Луция похлопала по стопке бумаг:

– Вы все видели эти документы, и с каждым из вас предложенный магистром Вультом план священного похода обсуждался в отдельности, однако это – наша первая совместная встреча. Позвольте мне подчеркнуть, господа, что здесь мы решим судьбы миллионов. Судьбы наций. Нам предстоит определить ход Третьего священного похода. Не на поле боя. Здесь, в этой комнате. Он будет определен теми, кто собрался по моей просьбе. – Взглянув на своего сына, императора, она добавила: – По нашей просьбе.

Гайл задумался, стои´т ли она теперь, после своей канонизации, выше его. Готов поспорить, он тоже об этом думает.

Луция оглядела собравшихся за столом:

– Я четко опишу ситуацию, чтобы все понимали ее в равной степени. А затем мы согласуем наши действия.

Встав на ноги, она принялась ходить вокруг стола. Ее голос стал ясным и начисто лишенным эмоций. Теперь Луция больше походила на ангела мести, чем на святую.

– Вы не могли не заметить, господа, что Золотой век Рондельмара начал клониться к закату.

Императору ее слова, похоже, не понравились, однако он смолчал.

– Со стороны кажется, что мы никогда еще не были сильнее, – продолжала Луция, – однако здесь, в сердце Рондельмара, чистота его законного господства над миром начала тускнеть. В наши земли закралась нечестивость. Ее несут с собой люди, которых больше заботит золото, чем любовь к Кору. Полчища торгашей жируют, в то время как нам, тем, кто любит Кора и императора, приходится сражаться за то, что спокон веку принадлежало нам по праву. Свершилось великое зло, и это зло должно быть стерто с лица земли. Говоря о зле, я, разумеется, имею в виду мост Левиафана – это проклятое творение Антонина Мейроса и его безбожных прихвостней. – Она с неожиданной яростью хлопнула по столу. – Когда Кор сотворил эту землю, людскому взору открылись два великих континента, разделенных огромными океанами, и он велел своей сестре Луне сделать их воды непреодолимыми, чтобы Восток никогда не встретился с Западом. Образованный, благородный, просвещенный Запад и низменный, развращенный, идолопоклоннический Восток никогда не должны встретиться – ни под Солнцем, ни под Луной. Так было написано.

– Но Мейрос, – продолжила она, – который оказался слишком трусливым для того, чтобы присоединиться к борьбе за освобождение Юроса от римонского ига, покинул братство Трех Сотен и возвел этот проклятый Мост, ставший корнем всех наших бед! Не знаю даже, осознает ли Антонин Мейрос, что он натворил.

«Когда я видел его в последний раз, он прекрасно это осознавал», – подумал Гайл. Он задался вопросом, верила ли Луция Фастериус сама в те слепые догмы, которые цитировала. Она казалась умной и образованной – даже доброй. Однако в ее взгляде, заставлявшем вспомнить о ядовитой змее, скрывалось что-то фанатичное.

Остановившись за своим креслом, Луция крепко схватилась за деревянную спинку.

– Целый век мы наблюдали, как Мост открывается каждые двенадцать лет, когда воды отступают достаточно для того, чтобы его можно было пересечь. Мы видели, как купцы переезжают его и возвращаются со всевозможными восточными товарами, вызывающими зависимость, – опиумом и гашишем, кофе и чаем, даже шелками и прочими предметами роскоши, завораживающими наших людей. Возвращаясь, они могут устанавливать цены практически на собственное усмотрение. Банкиры предлагают купцам щедрые кредиты, в то время как из аристократии, магов-защитников, сделавших Рондельмар тем, чем он является, они выжимают все до последнего. Кто богатейшие люди Рондельмара? Торгаши и банкиры! Жирные, раболепные слизни вроде Жана Бенуа и его торговой клики. И что они купили на свои грязные деньги? Наши дома – нашу собственность – наше искусство. Но даже хуже: они купили наших сыновей и дочерей, нашу Кровь! – Теперь Луция кричала, брызжа слюной. – Эти мерзавцы покупают наших детей в качестве жен и мужей, чтобы их презренные потомки имели все, и золото, и гнозис. В результате мы стали свидетелями возникновения новой породы – магов-купцов, гнусных, жадных полукровок. Не обманывайте себя, господа: идет война. Война между людьми Наживы и людьми Крови. Просто подумайте: безродные коробейники покупают наших дочерей, чтобы породить собственных сыновей и дочерей с гностическими способностями. А мы, Маги, – что делаем мы? Мы. Продаем. Наших. Детей.

Глаза Луции мстительно сузились.

– Однако Престол не сидел, сложа руки, друзья мои. Два Лунных Прилива назад мы нанесли удар. Мой оплакиваемый муж, император Магн Сакрекёр, смело бросил вызов еретику Мейросу – и тот отступил. Зная, что Мейрос не рискнет уничтожить свое собственное творение, мы вторглись в Антиопию и покарали неверных. Мы покорили Дхассу, Явон и Кеш, установив новую власть, чтобы та правила от нашего имени и обращала язычников к Кору. Но, что важнее, мы сломили торгашей. Разрушили доверие между купцами Востока и кликой Бенуа. Это стоило нашим людям определенных тягот, но мы ослабили хватку купцов и банкиров.

«Определенных тягот? – подумал Гайл с возмущением. – Результатом ваших действий стали нищета, лишения и мятеж – но зато вы лишили купцов нескольких процентов их прибылей, не правда ли?»

Луция кивнула в сторону Бетильона:

– Томас и его люди защищают Гебусалим и готовятся к следующему священному походу, но походы опустошили нашу казну. Люди жертвовали, и жертвовали щедро, однако мы все еще должны миллионы проклятым торгашам-банкирам – и они по-прежнему процветают, по-прежнему наращивают свое влияние – по-прежнему покупают наших детей.

«Если бы четыре пятых добра, награбленного во время похода, не осели в личных закромах некоторых членов королевской семьи, то, возможно, имперская казна пребывала бы в лучшем состоянии», – подумал Гайл, бросив взгляд на Калана Дюбрайля, который, похоже, пытался выбросить из головы ту же самую мысль.

Мать Империи Луция вновь села. Ее лицо все еще пылало страстью, однако голос стал более холодным.

– Позвольте мне быть честной, господа: еще никогда престол не был настолько слаб. Пусть эта слабость и не вина императора, – добавила она быстро, увидев, что Констант встрепенулся. – Даже будучи ребенком, Констант проявил мудрость и смелость, объявив Второй священный поход и упрочив наше владычество над Геббской долиной. Но купцы скупают наши души, превращая избранный народ Кора в нацию лавочников.

– Но они – не единственные наши враги, – продолжала Луция. – Герцог Эхор Аргундский, брат покойного императора, ясно дал понять, что желает занять трон, и вся Аргундия пляшет под его дудку. То, что единственный дядя моего сына замышляет измену, заставляет мою кровь кипеть. Он тоже должен быть уничтожен. И, – она выглядела так, словно вот-вот плюнет, – в наши края проникла еще одна скверна: антиопские рабы, привезенные сюда, чтобы выполнять работу за честных людей Юроса. Я не против рабства, в конце концов, сидийцы годятся только на это, но позволять этим грязнокожим ходить среди нас – это уже слишком. Они должны быть истреблены!

Гайл заметил, что Дюбрайль с трудом сдержался, чтобы не застонать. Он вспомнил, что налоги на работорговлю приносят казначею неплохую прибыль. Бьюсь об заклад, ты не хочешь, чтобы торговля прекратилась…

Теперь во внешности Луции не оставалось ничего от святой.

– Они – наши враги, господа: купцы, герцог Эхор, грязнокожие и Мейрос. Он – в первую очередь. – Мать Империи глубоко вздохнула. – Они все должны умереть.

С мрачным выражением на лице она замолчала, и комната погрузилась в тишину. Собравшиеся за столом согласно закивали, и Гайл решил, что будет разумнее поступить так же. Вот, значит, как мыслят святые.

Луция сделала жест в сторону Белония.

– Наш добрый друг, магистр Вульт, прибыл с целью предложить нам решение всех наших проблем. Передаю слово ему, чтобы мы смогли услышать план спасения нашей страны из первых уст.

Тут же поднявшись, Вульт поклонился:

– Невозможно было описать наше положение лучше, святейшая госпожа. Для начала позвольте мне должным образом представить Гурвона Гайла, моего друга и коллегу, чья сеть информаторов позволила нам вместе разработать этот план. Глаза и уши Гурвона повсюду. Вероятно, он самый осведомленный человек на Урте.

Гайл с трудом сдержался, чтобы не обвести их своим знаменитым взглядом «я знаю, с кем вы спите».

– Мой план позволит устранить три основные проблемы, упомянутые Матерью Империи Луцией, – продолжил Вульт с будничным видом. – Купцов, герцога Эхора и кешских язычников. Говоря просто, мы всех их уничтожим, и, как сказала Мать Империи, все начнется с Моста. Мост Левиафана начинается в Понте и тянется больше чем на три сотни миль до побережья Дхассы, не отклоняясь ни на дюйм. Впечатляющее сооружение.

– Демоново творение, – пробормотал Бетильон.

«Да, но оно принесло вам внушительные прибыли», – подумал Гайл.

– Двадцать три года назад, – продолжал Вульт беззаботно, – император Магн провел по Мосту четыре легиона. Антонин Мейрос мог остановить нас, убив десятки тысяч рондийских солдат и гражданских, – ценой разрушения своего собственного творения. Погибли бы все, и последовавшая за этим смута, скорее всего, стоила бы императору власти. Но Мейрос и его Ордо Коструо ничего не сделали, позволив императору Магну овладеть Мостом – и Гебусалимом.

– Когда Мост вновь закрылся, мы надеялись, что сделали достаточно, – продолжал он. – Торговые гильдии потеряли огромные суммы. Многие из них разорились. Но ресурсы нашего воздушного флота ограничены, и гебусалимский гарнизон был в итоге перебит огромными ордами язычников. Это было наше крупнейшее военное поражение. В 916 Ваше Величество, – Вульт кивнул Константу, – отомстило за эту резню и упрочило нашу власть над Гебусалимом, сделав милорда Бетильона его губернатором и так пустив кровь темнокожим язычникам, что они побелели.

Бетильон с Корионом хохотнули.

«Ты умеешь ими манипулировать, друг мой», – мысленно признал Гайл.

– Приближается Третий священный поход, – вновь заговорил Вульт. – Через год мост Левиафана поднимется из морской пучины, и мы пройдем по нему опять. Нас ждет весь Кеш. Амтехская конвокация в Гатиохии объявила шихад, священную войну, обязывающую каждого приверженца амтехской веры поднять против нас оружие. Третий священный поход не будет похож ни на что из происходившего до него. Он станет по-настоящему масштабным и положит начало целой эпохе.

Мы должны взглянуть в лицо тому факту, что на нашем пути есть препятствия, – продолжил губернатор. – В имеющем ключевое значение королевстве Явон приведенная нами к власти династия Доробонов пала, и на ее место пришли Нести, потомки старых римонских сенаторов. Явон, населенный как римонцами, так и кешийским народом, известным как джхафи, раскинулся на холмах, возвышающихся над Жассийской долиной к северо-востоку от Гебусалима. Возьмите под контроль Явон – и получите ключи от Гебусалима и Кеша. Чтобы гарантировать себе продвижение, мы должны обеспечить власть над Явоном. Этот край понять непросто, но мой коллега хорошо его знает. Пришло время Гурвону открыть наши планы на Явон.

Гайл огляделся, облизав внезапно пересохшие губы. Император Констант выглядел так, словно ему было скучно, а вот Луция наклонилась вперед, вперив взгляд в Гайла. Вид Кориона и Бетильона был угрюмо-бдительным, а Дюбрайль сидел как на иголках. Лишь великий прелат Вуртер, казалось, чувствовал себя комфортно. О религия, бальзам для души.

Откашлявшись, Гайл заговорил:

– Ваши Величества, когда явонцы свергли Доробонов шесть лет назад, королем был избран Ольфусс Нести. Как вы заметили, я употребил слово «избран»: явонцы следуют старой римонской традиции избрания правителей, однако здесь есть подвох. Возможно, вас это шокирует, но занять трон может лишь человек смешанной крови – римонской и джхафийской. Это было оговорено ради предотвращения гражданской войны, когда римонцы впервые осели в Явоне. Происхождение Ольфусса смешанное, а его жена, мать его двух сыновей и двух дочерей, – джхафийка. В прошлом году я подстроил инцидент, в котором погиб его старший сын и наследник. Его дочерям в данный момент семнадцать и шестнадцать, а младшему сыну – семь. Других детей у него не будет. Если Ольфусс умрет, его старшая дочь станет регентом и будет править до тех пор, пока его семилетний сын не достигнет совершеннолетия.

– Сын и наследник? – Луция выглядела озадаченной. – Разве нового короля не избирают?

Гайл покачал головой:

– Как я и сказал, Явон – странное место. Если избранный король умирает насильственной смертью, его дети наследуют трон. Это механизм, призванный предотвращать цареубийства.

Корион с Бетильоном фыркнули – как и император. Констант сел на трон после загадочных смертей отца и старшей сестры.

Гайл дождался, пока собравшиеся вновь не обратят свои взгляды к нему.

– Через несколько месяцев Салим, султан Кеша, предъявит Ольфуссу ультиматум с требованием о том, чтобы Явон присоединился к шихаду. Ольфусс, разумеется, примет ультиматум Салима: он – полуримонец-полуджхафиец, и обе его части страстно ненавидят Рондельмар. Так что мы должны организовать в Явоне переворот и восстановить власть Доробонов.

– Какую поддержку Доробоны имеют в Явоне? – спросил Кальт Корион.

– Семья Горджо – второй крупнейший римонский клан – имела большое влияние при правлении Доробонов. После устроенного Нести переворота они были подвергнуты остракизму. Горджо богаты, но примесь джхафийской крови у них гораздо меньшая, поэтому они никогда не были – и никогда не будут – избраны королями. Они станут нашими главными союзниками в реставрации Доробонов.

– Кто наследник Доробонов? – поинтересовался Калан Дюбрайль.

– Наследник – Фрэнсис Доробон. На самом деле он учился в Норосе. Он – однокашник вашего собственного сына Сета, генерал Корион. Его мать и сестра живут в Гебусалиме, в губернаторском дворце.

– Избавьте меня от их вдовствующей греховодницы, и я благословлю ваш план, – проворчал Томас Бетильон.

– Сколько у вас магов в Явоне, магистр Гайл? – спросила Луция.

– Я управляю компанией наемных стражников, предоставляющей услуги магов в качестве телохранителей для важных персон, Ваше святейшество. Она уже десять лет успешно работает в Норосе, Бриции и Лантрисе и четыре года – в Явоне, с тех самых пор, когда королю Ольфуссу потребовались мои услуги. Три мага открыто живут во дворце, «защищая» семью; они идеально подходят для того, чтобы свергнуть Нести по взмаху шляпы – моей шляпы, которая в вашем распоряжении.

– Как мило, – хохотнул Вуртер. – В нашем распоряжении – шляпа норосца.

– Можно ли полагаться на ваших агентов в деле убийства Ольфусса и его семьи? – спросила Луция. – Кто они?

Ее глаза блестели.

– Ратт Сорделл – личный телохранитель короля; Самир Тагвин охраняет королеву, а…

– Тагвин? – перебил Гайла Корион. – Сам Инферно?

Генерал выглядел впечатленным.

– Собственной персоной. А Елена Анборн заботится о детях Ольфусса.

– Женщина? – фыркнул Томас Бетильон. – Хватит ли ей духу убить своих подопечных?

– Ты не веришь, что мы, женщины, способны исполнять повеления Кора, Томас? – мягко упрекнула его Луция. – Уверена, при выборе своих агентов магистр Гайл уделяет должное внимание их способностям, не так ли, сир? – Она посмотрела на Гайла, и ее взгляд был прямым и хищным. – Убьет ли эта женщина детей, магистр Гайл?

– Она – бессердечная сука, – ответил Гайл ровно. – Уж простите мне подобное определение, Ваше святейшество.

Ну вот, Елена, я отрекомендовал тебя императрице-матери самым лучшим из возможных способов. Теперь ты точно прославишься!

Луция радостно улыбнулась:

– Великолепно. Она уже мне нравится… – Внезапно замолчав, она нахмурилась. – Подождите. Она – Анборн? Разве Анборны не продались купцам?

Гайл кивнул:

– Разумеется, вы правы. Ее сестра Тесла вышла за купца, но она теперь – лишь сломленная развалина. Елена не общалась с ней уже много лет. Елена была одной из моих Серых Лис во время Мятежа. У нее каменное сердце, Ваше святейшество. Она – убийца.

– Как я понимаю, она делит с вами постель, – заметил Калан Дюбрайль.

– Это было давно, милорд. И помогло сохранить ее преданность.

– Женщине не следует думать своей щелью, как и мужчине – своим хреном, – объявила святая Луция, явно наслаждаясь видом того, как мужчины поморщились от прозвучавшей из ее уст непристойности.

– Раз ваш хрен больше ее не держит, Гайл, то что позволяет вам держать ее под контролем? – спросил как всегда практичный Бетильон. – Да и любого из них? А если они решат, что с них хватит убийств и у них достаточно золота, чтобы обеспечить себе безбедное существование?

– Милорд, мои убийцы прекрасно понимают, что обратной дороги нет. По-настоящему безопасных гаваней нет, как нет и неприкасаемых. Неподчинение мне равносильно подписанию собственного смертного приговора. Кроме того, я контролирую их сбережения: вызвать мое недовольство означает потерять все.

Бетильон криво ухмыльнулся.

– Годится. – Он отхлебнул вина. – Когда мы нанесем удар? Чем раньше, тем лучше – в Гебусалиме ни дня не проходит без того, чтобы доробонская ведьма не ныла о Явоне.

– Верно выбрать время критически важно. Убийства дестабилизируют королевство, так что Доробонам понадобится время на то, чтобы подчинить его до священного похода. Следовательно, план заключается в том, чтобы нанести удар через три месяца, в октене; таким образом, у нас останется девять месяцев до Лунного Прилива. Мы убьем одну из дочерей, а вторую выдадим замуж за Горджо, придав новому режиму подобие легитимности и обеспечив более легкий переход власти к Доробонам. – Оглядевшись, Гайл дождался, когда все медленно кивнут. – К моменту открытия моста Левиафана в следующем году Явон будет в наших руках.

– Какие варианты есть у вас в запасе на случай, если все повернется не так, как вы задумали? – спросил Дюбрайль. – Планы редко удается воплотить в жизнь, не столкнувшись с проблемами.

«Ваши планы – возможно. Но не мои». Гайл едва сдержался, чтобы не произнести эту мысль вслух.

– В моем распоряжении есть много других магов, которые смогут вступить в игру, если что-то пойдет не так, включая мастеров изменения формы, чьи таланты не знают равных.

Он взглянул на Мать Империи и увидел, как в ее глазах что-то сверкнуло. Да, ты знаешь, о ком я.

– Что бы ни пошло не так, последствия этого будут быстро устранены, – добавил Гайл.

В комнате воцарилась тишина. Гайл осторожно отпил вина из своего кубка. Вино было хорошее, аугенхаймский рислинг. Слишком хорошее, неразбавленное. Гайл с сожалением отодвинул кубок.

Примерно через полминуты безмолвия Луция хлопнула в ладоши:

– Благодарю вас, магистр Гайл. Великолепно. Первый этап плана звучит многообещающе. – Она обвела взглядом собравшихся. – Вы сможете изучить его во всех подробностях, прочтя документы, которые я вам отправила. Есть какие-либо возражения относительно того, что явонский вопрос можно считать решенным?

Гайл затаил дыхание, однако замечаний не последовало.

– Великолепно, – промурлыкала Луция. Она позвонила в колокольчик, и в комнате появился слуга. – Ах, Уго, принеси кофе, пожалуйста. Нет ничего дурного в том, чтобы наслаждаться плодами наших завоеваний, пока это возможно.

Она улыбнулась собравшимся. Теперь Луция вновь напоминала ласковую мать своего народа.

Когда они, встав, чтобы размять ноги, принялись пить черный кофе из крошечных чашечек, императрица-мать Луция подошла к Гайлу. Он поклонился, но она лишь добродушно отмахнулась от его поклона.

– Расскажите мне больше об этой женщине, Елене Анборн. Женщинам, как вы знаете, убивать сложнее.

Ее тон был почти что извиняющимся – словно она не была той самой женщиной, которая, по слухам, убила мужа, чтобы возвести на трон зятя, избавилась от двух любовников в период междуцарствия и еще от трех с момента его окончания и объявила оба священных похода, в каждом из которых погибло более миллиона человек.

– Елена – совершенно эгоистичное создание, Ваше святейшество. Ею движет лишь нажива. Она не станет колебаться.

Не подведи меня, Елена. Не подведи меня, несмотря ни на что.

Мать Нации и народная святая милостиво улыбнулась:

– Лучше вам оказаться правым. Или я всажу ей в задницу меч. Как и вам. – Она энергично захлопала в ладоши, явно оживившись после кофе. – Прошу к столу, господа. Магистр Вульт должен изложить нам вторую часть своего плана…

2. Надень свои камни

Явон / Джа’афар

Засушливый край, дом кешийской народности, известной как «джхафи». После открытия моста Левиафана там осели многие римонцы, найдя климат подходящим для выращивания культур с их родины. После разразившейся в 820-х гражданской войны при посредничестве знаменитого лакхского гуру Кишана Дэва был заключен любопытный договор, в рамках которого монархия становилась демократической, требуя от кандидатов на трон как располагать достаточным богатством, так и, сколь бы невероятно это ни звучало, иметь смешанное, джхафийско-римонское происхождение. Не менее любопытен тот факт, что это соглашение соблюдалось на протяжении большей части современной истории Явона, пока рондийский клан Доробонов не узурпировал власть в результате Первого священного похода.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Брохена, Явон, континент Антиопия

Сентинон 927

10 месяцев до Лунного Прилива

Из-за горизонта показались первые лучи солнца, озарив безоблачное небо. Елена Анборн подняла руку, чтобы прикрыть глаза. От невероятной красоты игры света и тени у нее перехватило дыхание. Горы были фиолетовыми, а оливковые рощи на побережье мерцали подобно серым камням. Внизу раскинулось хитросплетение улочек Брохены, столицы Явона. Город уже жужжал и копошился подобно растревоженному улью; одетые в черное женщины и мужчины в белых тюрбанах спешили на утреннюю молитву. Как только солнечные лучи коснулись купола огромного амтехского Дом-аль’Ахма, в воздухе разнеслись заунывные песнопения Божьих Певцов (более древние, чем сам город), которыми они призывали верующих на молитву. Елена ощутила странный порыв присоединиться к ним, запорхав подобно птице по улицам, желание стать одной из собиравшихся под сенью купола. Ее совершенно не привлекала амтехская вера. Просто с каждым днем Елене все сильнее хотелось быть частью чего-то.

Было ли в мире место, которое она могла назвать своим домом? Если так, то оно находилось определенно не здесь. Здесь она оставалась светлокожей уроженкой Запада на темнокожем Востоке, контрастировавшей еще и с местными представлениями о роли женщины. Елена была незамужней воительницей, в то время как женщине надлежало выйти замуж и не покидать жилище своего супруга. А еще она была магом в землях, где таковых считали порождением Шайтана. Тем не менее Брохена таки подарила Елене ощущение дома, пусть и весьма своеобычное.

Она была высокого для женщины роста и привыкла одеваться как мужчина. Ее тело выглядело поджарым и мускулистым, а лицо – загоревшим на солнце и умудренным опытом. Свои выгоревшие на солнце волосы она собирала в хвост. Пока Елена смотрела на город, свесившись из окна своей комнаты в одной из башен Брохенского дворца, ее голубые глаза все время двигались. Нести предоставили ей жилье, где она могла тренироваться. «Любую с хорошим видом», – попросила она и получила комнату, из которой открывался вид на город, пустыню, горы и небо во всех направлениях. Это был суровый, но щедрый край суровых, но щедрых людей.

На мгновение ей захотелось, чтобы она смогла остаться здесь, когда все закончится, пусть Елена и понимала, что это невозможно. Она полюбила пустыню с первого взгляда. Пески взывали к пустоте внутри нее. Я буду скучать по этому месту – даже по вони базаров, где мочатся прямо на стены и повсюду гниют всевозможные отбросы, где навоз используют в качестве топлива, а мыться принято в реке, напоминающей сточную канаву. Однако в воздухе висел аромат кофе. Елена могла почувствовать его даже отсюда. Цвета шелков, крики торговцев, пение вездесущих священнослужителей – все это будет преследовать Елену до конца ее дней.

Потягивая кофе со специями из крошечной чашечки, она попыталась представить свою пасмурную дождливую родину, но не смогла этого сделать. Образы Брохены были для этого слишком яркими. Воздух этим утром дышал прохладой, и стелившийся по земле туман смешивался с дымом костров, висевшим над большинством пустынных земель. Приближалась зима, хотя дни все еще были жаркими. Сезон дождей 927 закончился; дождей больше не будет до юльсвена следующего года, а к тому времени уже начнется Лунный Прилив. Мост Левиафана поднимется из морской пучины, и Урт вновь погрузится в войну.

Она уже собиралась отвернуться, когда прямо у нее над головой пролетел белобровый дрозд и, звонко запев, уселся на подоконник. Птица совершенно не противилась тому, чтобы Елена взяла ее в руки и достала письмо из привязанного к лапке мешочка. Она сразу узнала вышитый на мешочке знак Гурвона Гайла, и перед ее глазами нарисовалось его лицо: худое, суровое, уверенное. Мой любовник… Могу ли я все еще называть его так после того, как не виделась с ним целый год? Во всяком случае, мой начальник. Тот, кто хранит мои деньги.

Елена с трудом сдержалась, чтобы не сунуть письмо в карман, не читая. Ей не слишком-то хотелось знать, о чем в нем шла речь. Однако это было бы глупо. С шумом выдохнув, она вскрыла конверт. Коротко и по делу. «Надень свои камни». Большего не требовалось. Этих трех слов было достаточно. «Надень свои камни». Любимое выражение Гурвона, означавшее: «Пришло время действовать: собери свои вещи и будь готова уехать, как только получишь следующее письмо».

Она прикинула: ее спальня была почти пуста, не считая небольшого сундука с одеждой, нескольких подарков королевской семьи – джхафийских платков да накидки-бекиры для выхода на улицу – и ее меча. На шее Елена носила бирюзовый амулет, усиливавший ее гностические способности. Не так много для жизни, полной борьбы. Это не считая золота, заработанного за целую карьеру, которое хранил… Гурвон.

Она встретила Гурвона Гайла, когда присоединилась к норосским Лесным следопытам в 909. Ей тогда был двадцать один год. Полукровка и дочь полукровок, она закончила свое обучение в 906, слишком поздно для того, чтобы поучаствовать в Первом священном походе и штурме Гебусалима. А вот ее старшая сестра Тесла была там и едва не погибла. Елена поступила на службу в Вольсай, имперскую разведку. Незадолго до наступления 909, когда стало ясно, что Мятеж неизбежен, она, как и все агенты-норосцы, присоединилась к норосской королевской армии в качестве разведчицы. Гурвон Гайл, недавно вернувшийся из походов, был ее капитаном. Он обладал циничным шармом уставшего от жизни человека, заставлявшим ее улыбаться. И он, в отличие от большинства, не принимал Елену за слабачку. Во время совместных заданий между ними возникла связь, и одной холодной, влажной ночью, когда они стояли к северу от Кнебба, она проскользнула в его палатку. Ужасы очередной устроенной Бетильоном резни все еще стояли перед ее глазами, а Гурвон, похоже, нуждался в ней так же, как и она в нем.

Как ни странно, Мятеж был славным даже в своем поражении. Как ни ужасно это прозвучало бы сейчас, воспоминания о том времени были счастливыми, несмотря на все то, что Елена видела и что совершила. Магистр-генерал Роблер и его армия уничтожали гораздо более многочисленные рондельмарские армии, одерживая одну громкую победу за другой – победы, вошедшие в учебники по военному делу. Серые Лисы Гайла стали героями. Они скрывались, получая пропитание у крестьян, и какое-то время победа казалась возможной, несмотря ни на что. Однако обещанная помощь из соседних королевств так и не пришла, сулившие победу таинственные маги исчезли, а норосские легионы постепенно оказались отсечены от своих и попали в окружение. Армия Вульта в Лукхазане сдалась, оставив силы Роблера запертыми зимой в высокогорных долинах. Его люди гибли сотнями, пока Роблер наконец не сдался.

Время после Мятежа было для Елены очень тяжелым. После двух лет, тянувшихся под дамокловым мечом тревог и напастей, вернуться к нормальной жизни было невозможно, так что она присоединилась к вновь созданной Гайлом организации магов-шпионов. Официально они служили в качестве наемных стражников у богачей, однако их тайное ремесло было куда как более грязным: шпионаж и убийства. Рондийцы хотели уничтожить несогласных, которые раньше угрожали присоединиться к Норосскому мятежу. И Елена вдруг оказалась по другую сторону, охотясь на врагов империи. Поначалу ее это тревожило, однако со временем она научилась на многое закрывать глаза. Она отправлялась туда, куда говорил ей Гурвон, и убивала цели, на которые он ей указывал. Ее совесть умерла, а сердце стало каменным. Она резала глотки хороших людей и убивала невинных, которым не повезло стать нежелательными свидетелями преступных деяний. Сама ее жизнь стала напоминать диковинное сплетение лжи и иллюзий. Значение имело лишь золото. В итоге она оказалась здесь, выполняя самое прибыльное задание в своей жизни. Елена должна была защищать явонского короля и его семью во время священного похода. Их защита была ее единственной обязанностью, так что она, впервые за долгие годы, могла даже использовать свое настоящее имя.

Елене сложно было вспомнить, что она являлась не только оружием, однако дети растопили лед в ее сердце. Их инстинктивное желание верить ей, их искренние улыбки, их глупые игры вновь научили ее смеяться. Четыре года, позволившие ей вновь почувствовать себя живой, вспомнить, что жизнь – это не просто течение времени. А теперь это…

Надень свои камни…

Проклятье, Гурвон, это место стало мне домом!

Отпустив дрозда, Елена выбросила ядовитое маленькое сообщение из головы. Она начала делать утреннюю гимнастику, поднимая мерцавшую в пробивавшихся в полутемную комнату солнечных лучах пыль. Ее концентрация возросла; далекие голоса Божьих Певцов и гул толпы стали более отдаленными. Она изгибалась, наклонялась, наносила удары ногами и руками по воздуху и кружила вокруг установленного в центре комнаты механизма, пока не вспотела. Наконец Елена остановилась и, взяв прислоненный к стене деревянный меч, обернулась к машине.

– Бастидо, уно, – сказала она как вслух, так и гностически, и устройство ожило.

Под шлемом вспыхнул бледный янтарный свет; раскинув свои четыре «ноги» подобно пауку, управляемый гнозисом механизм со зловещей грацией пополз вперед. В каждой из его четырех «рук» было затупленное оружие: неострый меч, цепь, обитая металлом булава и древко копья. Под шлемом висел небольшой баклер, а сам шлем жутковато поворачивался, следя за каждым движением Елены. Внезапно меч и копье одновременно нанесли удар; Елена парировала удар клинка гностическим щитом, а копья – своим собственным мечом. Схватка началась. На протяжении сорока секунд она металась и делала выпады, отбивалась и кружила, пока ей наконец не удалось нанести удар по шлему. Машина тотчас замерла, хотя шлем продолжал следить за ее движениями, сверкая на нее янтарным светом из прорези, словно получивший затрещину ребенок.

– Попался, Бастидо, – выдохнула Елена.

Большинство магорожденных девушек отказывались учиться фехтованию, а те, кто все-таки пытались, были слишком слабыми и нетерпеливыми, чтобы заниматься изматывающими тренировками последовательно и достаточно долго. Однако нрав Елены всегда был скорее мальчишеским. Вырастя в деревне, она всегда гуляла сама по себе. Набивая синяки и шишки, она продолжала напряженную подготовку, пока наконец не получила одобрения мастера клинка Батто. Она была единственной девушкой в брицийской коллегии Арканум д’Этьен, завершившей боевую подготовку с отличием. Бастидо – Ублюдок – был прощальным подарком Батто.

Отсалютовав, Елена приготовилась.

– Бастидо, дуо.

В этот раз машина вела себя более агрессивно. Ее удары стали искуснее, а движения – менее предсказуемыми. В бой вступила булава, и теперь Елене приходилось сражаться с тремя оружиями, постоянно подпрыгивая и используя воздушный гнозис, чтобы внезапно атаковать сверху и уворачиваться в воздухе. Она отталкивалась от стен, парируя с силой и точностью, пока не нанесла еще один удар. Елена вся взмокла и дышала с трудом. Бастидо дернулся, словно гневаясь на нее и желая поквитаться. «Давай же, – будто бы говорил он, – попробуй меня на чинкуэ».

– Ну уж нет, Бастидо, – ухмыльнулась она.

Елена попробовала пятый уровень лишь однажды, и бой завершился за несколько секунд. Бастидо тремя молниеносными ударами сломал ей ведущую руку и два ребра; Гурвону пришлось оттаскивать ее на безопасное расстояние. Больше Елена рисковать не станет – в ее возрасте это было бы уже слишком. Однако она провела еще одну схватку, в этот раз на трэ, поразив Бастидо за полсекунды до того, как получить в левое плечо удар булавы, отправивший ее на пол.

– Эй, это было после моего касания! – пожаловалась она.

Машина лишь как бы оскалилась. Иногда она казалась живой.

Сделав несколько глубоких вдохов, Елена приказала Бастидо вернуться на место в углу и деактивировала гностическое создание. В горле у нее пересохло, и Елена долго пила воду из ведра, которое затащила наверх чуть ранее, а затем вылила оставшуюся себе на голову. Мокрая ткань липла к ее раскрасневшемуся, вспотевшему телу, остужая его. Лицо Елены горело, и она представляла румянец на своем веснушчатом лице с едва заметными морщинками. Елена опустила взгляд на тунику, прилипшую к ее плоской груди, крепкому животу и мускулистым бедрам. Она не была ничьим идеалом красоты, равно как и не была похожа ни на одну женщину, которую знала, даже из числа магов. На секунду Елена ощутила накатывающее на нее чувство одиночества и сердито отогнала его.

Как я вывезу отсюда Бастидо? Я привезла его лишь с мыслью, что нам удастся закончить эту работу с честью…

Надень свои камни… Зачем? Мы что, просто уйдем? Что происходит?

Елена содрогнулась. Не думай об этом. Думай о деньгах. Завернувшись в джхафийское одеяло, она вышла из комнаты, отправившись на поиски ванной и горячей воды.

Полчаса спустя, помывшись и надев джхафийскую сорочку, известную как сальвар, Елена повела детей Нести в солланскую часовню. Покрытые рельефными изображениями стены из песчаника были закопченными, а две висевшие за алтарем медные маски Солнца и Луны явно нуждались в хорошей полировке. Старый солланский жрец-друи увлеченно предавался возлиянию, взывая к силам нового дня. Казалось, все были очень усталыми – солланская вера могла быть самой древней на Юросе, религией римонцев, доминировавшей когда-то на всем западном континенте, однако здесь, на востоке, ее ростки не нашли благодатной почвы.

В часовне было всего двенадцать человек. В первом ряду стоял король Ольфусс, чья кожа казалась особенно темной на фоне белых волос и бороды. Его добродушное лицо выглядело чрезвычайно серьезным. Он должен был поддерживать обе явонские веры, солланскую религию римонцев и амтехскую – джхафийцев; это означало, что ему приходилось много стоять на коленях. Елена не могла сказать, исповедовал ли он хотя бы одну из них искренне. Рядом с королем соседствовала его жена Фада, закутанная в накидку-бекиру. Фаду не волновала солланская вера: присутствие здесь было для нее лишь обязанностью. За ними расположились их укутанные от холода дети. Маленькому Тимори, наследнику, было всего семь. Ему явно было скучно. Он постоянно вертелся и, оглядываясь на Елену, махал ей, пока Солинда, заметив это, не отругала его. Солинда была самой высокой из детей, хотя второй по старшинству. Со своими темно-рыжими волосами, изящными руками и длинными стройными ногами она считалась первой красавицей семьи, хотя Елене больше нравилась Сэра, которая была смуглее и экзотичнее. Почтительная старшая дочь, Сэра глубоко погрузилась в молитву.

Коллеги Елены, Ратт Сорделл и Самир Тагвин, стояли без дела у двери, даже не притворяясь заинтересованными. Они поклонялись Кору, и их не волновало, кого они оскорбят напоминанием об этом. Оба вызывали у Елены неприязнь, и она была рада держаться от них подальше. Присутствовали и стражники: двое молодых мужчин стояли у входа, а их капитан, опустившись на колени рядом с Еленой, тихо молился. У Лоренцо ди Кестрии были коротко подстриженные непослушные кудрявые волосы и грубоватое, но красивое лицо. Он прибыл несколько месяцев назад – Ольфусс дал ему место среди своих рыцарей как младшему сыну союзного семейства. Его фиолетовая туника выглядела сбившейся, но чистой, от него пахло гвоздикой и корицей. Встретившись с Еленой взглядом, капитан улыбнулся.

Елена отвела глаза. Ей нравился Лоренцо, но она не хотела – не могла себе позволить – привязываться. Особенно теперь. Надень свои камни…

– Отец Соль, – произнес друи Прато, – мы взываем к тебе. Сестра Луна, мы взываем к тебе. Проведите нас в целости через Самайнский фестиваль. Защитите нас в эти зимние ночи и взлелейте семена весны. Осветите наш путь, умоляем вас.

Елена вертелась подобно маленькому Тимори. Умиротворяющие слова, произносимые озабоченным сменой времен года друи, ее не успокаивали. Молиться о защите от зимы здесь, в Явоне, где зима была сезоном выращивания урожая, казалось просто абсурдным. И все же Елена будет по всему этому скучать. На Юросе больше никто открыто не поклонялся Солю и Луне. Вера в Кора навязывалась повсюду. Другие религии были объявлены ересью, и исповедовать их было опасно.

Короткий ритуал завершился глотком вина, после чего старый друи помазал собравшимся лбы щепоткой пепла и водой. Когда они вышли из часовни, Лоренцо с надеждой подплыл к Елене. Однако она умела отвечать на заигрывания мужчин отказом, не оскорбляя их. Тихонько подкравшаяся Сэра поцеловала ее в щеку.

– Буона Самайн, Элла. – В темно-карих глазах девочки блеснул свет факела. – Твои волосы мокрые! Ты уже успела помыться и поупражняться? Разве ты не знаешь, что сегодня праздник?

– Я упражняюсь каждый день, Сэра. Ты очень красива этим утром. Как и ты, Солинда, – добавила Елена, обращаясь к младшей сестре, строившей глазки Лоренцо.

Солинда взрослела слишком быстро.

– Завтра будет много танцев, – произнесла Солинда оживленно, не сводя взгляда с рыцаря.

Лоренцо улыбнулся ей, однако затем вновь посмотрел на Елену:

– Вы танцуете, миледи?

Елена выгнула бровь:

– Нет.

– Я буду танцевать со всеми рыцарями, – объявила Солинда величаво, уязвленная тем, что внимание Лоренцо поглощено кем-то еще.

– Даже с неуклюжими и уродливыми? – спросила Сэра лукаво.

– Только с красивыми, – ответила Солинда. – Вроде Фернандо Толиди.

– Фу, – сказала Сэра. – Ты не можешь с ним танцевать, он же Горджо.

– И что? Я считаю, он красив. А отец сказал, что пора принять Горджо обратно в королевское лоно.

– Говоря о королевском лоне, он не имел в виду твое, – съязвила Сэра. – В любом случае он похож на лошадь.

Протиснувшись между девочками, маленький Тимори обнял Елену за ноги. Без усилий подняв его, Елена посадила мальчика себе на плечи. Она заметила, что Ратт Сорделл прошептал на ухо Самиру Тагвину какое-то презрительное замечание и они вместе зашагали по плохо освещенному залу. Сорделл, единственный чистокровный маг в группе, официально возглавлял их на этом задании. Однако Самир, с его тремя четвертями магической крови, благодаря своему врожденному таланту к огненному гнозису был самым устрашающим из бойцов. Интересно, что за сообщение Гурвон направил им?

– Донна Елена? – позвал ее король Ольфусс. – У вас есть минута?

– К вашим услугам, сир, – сказала Елена, передавая Тимори Лоренцо.

– Не задерживайте моего мужа слишком, Элла, – произнесла королева Фада тепло. – Завтрак ждет, а у нас сегодня много гостей.

Идя по коридору за двумя рондийскими магами, Нести кружили друг вокруг друга в причудливом танце. Елена глядела им вслед с улыбкой на губах, пока Ольфусс, положив ей руку на плечо, не повел ее обратно в часовню. Друи вышел через заднюю дверь вместе с остатками вина для причастия, потому Елена и король остались в полутемном помещении одни. Проведя ее к скамье на другом конце зала, Ольфусс сел рядом с ней. Его морщинистое лицо излучало добродушие.

– Рад видеть вас улыбающейся, донна Елена, – произнес король, говоря на переливчатом римонском языке. – Вы были такой мрачной, когда приехали. Полагаю, солнце и жара пошли вам на пользу.

– Возможно, Ваше Величество.

– Мы здесь одни, поэтому «милорда» будет достаточно, донна Елена, – сказал Ольфусс. Обычно это означало, что ему что-то нужно. – Известно ли вам, что мы сделали ставки на то, кто первым сумеет заставить вас улыбнуться? Солинда, разумеется, победила со своей дурацкой шуткой. Помните? «Как заставить римонца замолчать? Нужно связать ему руки». Вы тогда внезапно улыбнулись и громко рассмеялись, а Солинда от восторга пустилась в пляс.

Елена помнила. Она так давно не пользовалась этими мышцами лица, что они тогда заболели. А еще у нее заболело сердце. Ощущение было подобным тому, которое испытываешь, когда ставишь замерзшие ноги слишком близко к огню.

– Надеюсь, она выиграла что-то хорошее.

– Рубиновое ожерелье из Кеша. Она вам не сказала?

– Нет, Ваше Величество. Я и представить не могла, что мое поведение вызывает такой интерес.

Неужели и правда прошло четыре года? Впрочем, это были хорошие четыре года… Предшествовавшие им выдались просто ужасными. Она оказалась меж двух огней – между Гурвоном и Ведьей. Отъезд с Юроса стал настоящим облегчением.

Ольфусс взглянул на алтарь:

– Принять в свои ряды трех рондийских магов было для нас непростым решением, но когда Горджо наняли мага Доробонов шпионить для них, у нас не осталось иного выбора, кроме как последовать их примеру. В противном случае им были бы известны все мои действия. И все же магов здесь не жалуют.

В жизни не слышала такого преуменьшения. Не знаю даже, кто ненавидит нас больше – римонцы, чью империю мы уничтожили, или кешийцы, которых мы завоевали и поработили.

– Мои дети любят вас, Элла. Вы для нас – как член семьи. Но я хотел бы знать, счастливы ли вы здесь? Взаимна ли любовь, которую они испытывают?

Король встретился с ней взглядом, который теперь стал очень серьезным.

Елена быстро кивнула, чувствуя, что ее горло сжалось.

– Конечно, милорд.

Именно поэтому уехать будет так тяжело.

Ольфусс улыбнулся.

– Буона. – Он погладил ее по щеке, и улыбка на его старом, морщинистом лице стала шире. – Возможно, нам удастся найти вам мужчину, Элла. Тогда вы осядете здесь и мы сможем перестать платить вашему магистру Гайлу те заоблачные суммы, которые мы ему платим.

– Ольфусс, канцлер опять ворчит по поводу необходимости сократить расходы?

Король рассмеялся, однако взгляда не отвел.

– Элла, каждый месяц мы платим немалые деньги за ваши услуги, а также за работу Сорделла и Тагвина. Но вы стоите этих денег. А вот остальные двое… Они мне не слишком-то нравятся, и я хотел бы нанять вас напрямую, избавившись от остальных. Я удвою ваше жалованье, и мы оба окажемся в выигрыше. Что скажете?

Елена замерла от неожиданности. Внутри какая-то ее часть подпрыгнула: быть свободной и не уезжать – разве не этого она хотела? И будь проклят Гурвон! Но что насчет Теслы? Ее зять делал все, что мог, но цена обучения их сына была немыслимой. В Нороштейне Елену ждала огромная сумма; однако, если она выйдет из игры, с этими деньгами можно будет распрощаться. К тому же охранять Нести в одиночку могло быть легким делом в мирное время, однако теперь приближался Лунный Прилив…

Внезапно Елена осознала, что не ответила даже выражением лица, замерев подобно статуе. Она с извиняющимся видом посмотрела на Ольфусса.

– Милорд, я польщена. Ваше предложение – большая честь, но, если Гурвон плохо это воспримет… – Елена нахмурилась, считая в уме. – Он контролирует мои сбережения, а это – большая сумма, больше, чем вы можете себе позволить.

Услышав это, король хитро прищурился и похлопал ее по колену:

– Донна Елена, в жизни есть много других вещей, кроме золота. Мы ценим вас, Елена, вы – одна из нас. Вы Нести. – Он ухмыльнулся. – Или ди Кестрия, если перестанете отталкивать молодого Лоренцо!

Елена ухватилась за возможность сменить тему:

– Бедный Лоренцо! Он милый, но я здесь, чтобы выполнять свою работу, милорд. Меня он не соблазняет.

– Вся в делах, Елена, как и всегда, – произнес Ольфусс с легкой грустью. – А какие мужчины вас соблазняют, хммм? Быть может, короли?

Он лукаво улыбнулся.

– Фада оскопит вас, если вы даже взглянете на меня! – рассмеялась Елена.

Она прекрасно понимала, что он говорит несерьезно, но была благодарна королю за ту непринужденность, с которой он общался с ней.

Ольфусс в ответ ухмыльнулся, и на мгновение его лицо приобрело плутовато-подростковое выражение, однако он сразу же взял себя в руки.

– Элла, прошлой ночью нам принесли весть, что сестра Фады, Хомейра, быстро увядает. Опухоль в ее животе убивает ее, и Фада должна отправиться к ней в Форензу. Сэра и Тимори поедут с ней. Солинда настаивает, что должна остаться здесь на бал, и разве можно отказать ей, зная ее любовь к танцам? Вы должны сопроводить детей в Форензу, а Тангвин составит вам компанию, чтобы защитить Фаду. Вы останетесь там до… Что ж, полагаю, до похорон Хомейры. Сам я поехать не смогу. Эмиссар Салима уже пересек границу, и я должен быть здесь, чтобы принять его.

Елена кивнула, лихорадочно размышляя. Что Ольфусс скажет эмиссару? Разумеется, он поклянется в верности Салиму. Возможно, именно поэтому Гурвон нас отзывает. Если он этого не сделает, мы окажемся по другую сторону во время священного похода. Еще одна причина, по которой я не могу принять предложение Ольфусса…

– Уверен, мы сможем найти решение, которое устроит всех нас, – сказал Ольфусс так, словно прочел ее мысли. – Мы, явонцы, привыкли считать, что искусство компромисса – величайшее из всех. Я поговорю с магистром Гайлом, и мы придем к соглашению, которое будет выгодно нам обоим. – Поднявшись, король положил руку Елене на плечо. – Присматривайте за моими детьми в Форензе, донна Елена.

Она молча кивнула, ощутив, что ее внезапно охватили эмоции – словно кровь хлынула в давно пустовавшие артерии, наполнив свою хозяйку непривычными ощущениями. Елена не знала ни что сказать, ни как быть с эмоциями, которые, как она думала, ей давно удалось в себе убить.

Похоже, Ольфусс понял, что творится у нее в душе. Захромав прочь, он закрыл за собой дверь часовни, предоставив Елене возможность поразмышлять в звенящей тишине.

Оставшаяся часть дня прошла в религиозных церемониях, которыми римонцы отмечали канун Самайна, с традиционными танцами, гимнами и торжественными полуночными песнопениями у костра; во главе с друи люди возносили молитвы Отцу Солю, чтобы он провел их через приближающуюся зиму. Ольфусс выглядел царственным, как сам Соль, а Фада – темной и таинственной, как богиня Луна. Сэра была одета в серебристо-серое и тихо пела, а за одетой в золотое сияющей Солиндой ходила толпа очарованных юношей. Больше всего она танцевала с Фернандо Толиди, отпрыском Горджо, одним из немногих, кто рискнул покинуть их оплот на севере, в Гителе, присоединившись к торжествам в столице. В этом была вся Солинда: она выбрала партнера, чтобы досадить собравшимся. Хотя внешний вид Фернандо действительно впечатлял, да и присущей большинству представителей его клана замкнутостью он не отличался. Можно было не сомневаться, что Солинда вызовет возмущение всего двора, вновь выбрав его себе в качестве партнера для танцев на завтрашнем большом балу.

Праздновать собрались все знатные римонские семьи. А вот джхафийцев не было: они все еще постились в последний день амтехского священного месяца. Самайн отмечали только римонцы; гораздо более пышный и популярный джхафийский фестиваль, Ай-Ид, выльется на улицы завтра. Вместе эти два праздника превратят день в одну большую вечеринку.

Елена очень увлекалась историей Явона. Когда мост Левиафана открылся, некоторые римонцы пересекли его, чтобы торговать. Они нашли климат и рельеф Джа’афара (который они стали называть «Явоном») похожими на те, что были в некоторых регионах Римонии. Покупая землю, они стали экспериментировать с оливками, виноградом и некоторыми другими культурами со своей родины. Они преуспели, и в последующие годы их число увеличилось за счет десятков тысяч переселенцев, бежавших от римонского засилья на Юросе еще до начала священных походов. Многочисленные компромиссы позволили избежать войны с коренным джхафийским населением, и королевство окрепло. Один лакхский гуру помог заключить мир, предотвративший гражданский конфликт; частью соглашения было и обязательное наличие смешанной крови у потенциальных правителей. Это не вызывало восторгов сторон, однако избежать войны хотелось всем, а гуру глубоко уважали. В итоге наиболее знатные семьи обеих рас согласились начать заключать смешанные браки и принять законы, защищавшие как солланскую, так и амтехскую религии. Со временем это привело к возникновению новой, уникальной нации страны, которую Елена полюбила.

Елена редко танцевала для собственного удовольствия, но иногда делала это, чтобы порадовать детей. Ей не хотелось, чтобы из-за нее сцеплялись одинокие мужчины. Лоренцо смотрел на нее восхищенными глазами, однако Елена не обращала на него внимания. Держа за руки Сэру и Тимори и напевая полночный гимн у костра, она чувствовала, что внутри нее разливается тепло, причиной которого не могло быть выпитое спиртное. Чувство было подозрительно похожим на счастье.

Впрочем, Елена ни на минуту не спускала взгляда с Ратта Сорделла, стоявшего у стены с кислой миной, и его смуглого приятеля Самира Тагвина, который, не переставая сердито хмуриться, опустошал один кубок за другим. Как я тебя понимаю, Ольфусс. Не могу дождаться того дня, когда наконец расстанусь с этой парочкой.

Она поднялась вместе с детьми и их няней Борсой обратно на тот этаж крепости, где они жили. Старая женщина порядком набралась римонского вина, однако твердо держалась на ногах. Солинда, казалось, могла танцевать всю ночь напролет, а вот Тимори уже почти что спал на руках у Елены, да и Сэра все время моргала.

– Я рада, что остаюсь, – произнесла Солинда. – Не хочу пропустить Ай-Ид. А завтрашний бал будет лучшим за все время.

Сэра пожала плечами:

– По крайней мере, одна из нас должна отправиться с матушкой, чтобы увидеть танте Хомейру прежде, чем она умрет, – сказала она с ханжеским видом.

Елена вспомнила свою собственную сестру. Тесла была неугомонной, как Солинда, а Елена – тихой, как Сэра. Возможно, именно поэтому Сэра была для нее как дочь, которой Елена никогда не имела, пусть лесам и холмам, которые она в детстве исходила вдоль и поперек, Сэра предпочитала книги и раздумья.

– Разумеется, я хотела бы тоже поехать, – отозвалась Солинда быстро, не желая показаться бессердечной, – но, знаешь ли…

Сэра скорчила гримасу:

– Да, знаю: Фернандо Толиди то, Фернандо Толиди это…

– Ты несправедлива! Я танцевала со всеми.

– Да, танцевала, – вмешалась Елена. – Однако теперь время спать. Живо в постель!

Она отнесла Тимори в его комнату, пока Борса загоняла девочек в их спальню. Мальчик уже отходил ко сну, потому Елена не стала его раздевать, а просто укрыла одеяльцем, поцеловав на ночь. В огромной кровати маленький явонский принц выглядел совсем крошечным, однако его лицо было совершенно безмятежным. Толстые темно-бордовые свечи наполняли комнату ароматом роз и корицы, и в их свете на стенах играли тени.

Когда Елена вошла в комнату девочек, Сэра крепко ее обняла и отвернулась к стенке. Казалось, она сразу уснула, однако из-под ее простыни выглядывал уголок книги. Елена не стала ее забирать. Солинда просто помахала ей рукой: мысли младшей из сестер по-прежнему были заняты рыцарями, слетавшимися к ней словно мотыльки на огонь.

Борса ждала ее за дверью. Она, по обыкновению, смотрела, как Елена, становясь посреди коридора, обновляет гностическую защиту. Мягкими движениями Елена вскидывала руки, и в стены, потолки и полы вплеталась сеть бледных белых линий. Наиболее густой эта сеть была у двери и окон. Когда созданные Еленой обереги были активны, свободно войти на этаж и выйти с него могли лишь она и те люди, которым это позволялось. Другим это сделать было непросто: они могли проникнуть внутрь, лишь справившись с весьма неприятными физическими и психическими ощущениями, которые вызывали обереги. Барьер не был непроницаемым, однако вместе с камнем, замками и засовами эффективно защищал ото всех, кроме самых искусных и решительных врагов.

Закончив, Елена позволила своему Внутреннему Оку закрыться, а своим силам – притихнуть. Борса смотрела на нее спокойно, уже давно привыкнув к подобным чудесам.

– Девочки сегодня были счастливы, – заметила старая няня. – Солинда так быстро растет.

– Быть может, слишком быстро?

– О, не в плохом смысле. Это хорошо, что ей не терпится выйти замуж. Она – хорошая девочка. Сэра могла бы взять с нее пример и стать чуть более открытой. Ей надлежит выйти замуж первой, однако она едва замечает юношей. – Служанка нахмурилась. – Ты даешь ей чересчур много книг, Элла. Она слишком много думает и крайне мало чувствует.

Елена подняла бровь:

– Твои слова неоправданно жестоки. Она – принцесса, которая когда-то станет соправительницей одного из герцогств, а возможно, даже всего королевства. Гораздо лучше, чтобы она умела думать и рассуждать.

– Ее главным долгом будет родить детей, – ответила Борса. – И ей нужно быть готовой к жизни, которой ей придется жить, а не к той, которой она хотела бы жить.

Елена тяжело выдохнула. Сколько раз она это слышала за время своего собственного взросления!

– Сэра – умная, почтительная и смелая. А еще – очень нежная и заботливая, и ты об этом знаешь.

– Си, си, знаю. – Борса сжала губы. – Просто иногда я нахожу ее немного холодной.

– Мне так никогда не казалось.

– Многие говорят, что ты сама холодная, – ответила Борса. – Вы, рондийцы, происходите из холодного края и несете этот холод в своих сердцах.

Елена открыла было рот, чтобы дать сердитую отповедь, но заставила себя промолчать. Борса прожила здесь так долго, что имела право говорить то, что думает, даже рондийке-магу.

– У меня на родине, в Норосе, меня считали душой любой компании, – беззаботно поведала Елена.

– Правда? – удивилась Борса.

– Нет, – честно призналась Елена. – Я – спать.

– Что угодно, лишь бы сбежать от старой ворчуньи, да? – насмешливо молвила Борса и обняла Елену.

Няня удалилась, и Елена смогла наконец отправиться в свою маленькую комнатку.

В ее голове роились мысли. Надень свои камни.

Но я не готова уехать, Гурвон. Думаю, это место – мой дом.

Она думала о бедной полубезумной Тесле, чахнущей в одиночестве. О муже Теслы, Ванне Мерсере, которого хотела ненавидеть, но вместо этого испытывала к нему симпатию. Смелый и заботливый, этот ставший торговцем солдат делал все, чтобы оставаться на плаву в трудные времена. Он надеялся, что его сын Аларон, в чьих жилах текла четверть магической крови, сможет вернуть семье процветание. Елена вспомнила тощего, любившего спорить мальчишку с жидкими рыжеватыми волосами. У него вскоре ожидался выпуск. Свой выпуск она помнила так, словно он был вчера: рукопожатие губернатора, скупая улыбка Люка Батто, с которой он награждал ее призом, предназначавшимся для лучшей фехтовальщицы среди девушек. Для нее это стало концом и началом.

Удачи тебе, Аларон. Перед тобой – целый мир.

3. Стандарты Нороса

Маги

Благословенны маги, потомки Коринея, и Благословенны Три Сотни, божественно зачатые и наделенные властью над землей и небом.

Книга Кора

Шайтан, что же ты наделал? Ты наводнил землю джиннами и афритами, заставил демонов ползать под нашими ногами. Ты проклял почву и отравил колодцы. А хуже всего то, что твое зло обрело плоть в лице твоих порождений, рондийских магов.

Ямид Умафи, говорящий с Богом Конвокации, 926

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Нороштейн, столица Нороса, раскинулся на высокогорном плато к северу от Альп, на берегу чистого холодного озера, затопившего половину старого города, когда местные власти запрудили реку, чтобы улучшить водоснабжение. Некоторые говаривали, мол, внизу по затопленным кладбищам бродят духи, древние призраки, что утаскивают беспечных пловцов в свои подводные могилы. В те дни, когда вода спадала, а дождь не шел, на глубине можно было увидеть старые здания. Однако сегодняшний день не был одним из них: хлынул ливень, испортив празднование Светотьмы, религиозного фестиваля, который последователи Кора учредили вместо древнего солланского священного дня Самайна. Потоки воды заливали площади, а заодно и костры. Смоляные факелы сердито шипели.

Промокшая до нитки чернь собралась перед собором, ежась в пропитанных водой и потом одеждах и моргая покрасневшими глазами в ожидании полуденной службы. Магорожденных пустят внутрь, а вот простолюдинам придется стоять на улице, молясь о том, чтобы дождь чудесным образом прекратился. Карманники шастали в толпе, а пьяницы, все еще шатаясь после праздничных возлияний предыдущей ночью, мочились прямо там, где стояли, обычно рядом с каблуками тех, кто был перед ними. Юноши важно расхаживали, разглядывая девушек, притворно закрывавших на это глаза. Толпа являла собой море бледной плоти и жирных каштановых волос, белых чепцов и зеленых войлочных шляп. А вот назвать воздух «морским» язык не поворачивался – он был пропитан испариной и пивом. Дым, исходивший от палаток с едой, смешивался с моросью, однако люди пребывали в хорошем настроении. Время от времени они хором затягивали то гимн Мятежа, то песни горных королевств, то старые народные мотивы. Не обходилось без мелких потасовок, но стражники знали свое дело.

Знать собралась во дворе ратуши. Через несколько минут губернатор возглавит процессию, чтобы сквозь толпу двинуться к собору. Среди дожидавшихся были крупные землевладельцы, богатые торговцы, а также семьи нороштейнских магов, хотя последние выглядели каплей в этом человеческом море; Норос всегда привлекал лишь немногих потомков Благословенных, а потери во время Мятежа оказались тяжелыми. Сейчас под навесом стояло лишь десятков семь взрослых магов. Несколько юношей, желая покрасоваться, прикрывались от дождя гностическими щитами, а одна девушка развлекала своих друзей, превращая морось в силуэты различных существ. При этом веселье порой уступало место напряженности: молодые маги охотно искали возможности продемонстрировать свое превосходство над более слабыми противниками.

Невысокий костлявый паренек с оливковой кожей пробирался сквозь толпу, отбрасывая мокрые черные волосы с лица. Его внешний вид выдавал в нем чужака. Шум голосов и жар тел собравшихся был подобен волне, однако пареньку удавалось обходить наиболее задиристых молодых людей, не привлекая внимания. Заглядывая в наиболее темные уголки внутреннего двора, где прятались наименее сильные из детей-магов, он наконец нашел того, кого искал. Паренек скользнул к нескладной фигуре со свисавшей с длинного тонкого носа каплей воды. Хотя, возможно, это была сопля.

– Аларон, – поприветствовал приятеля смуглый юноша, покачав ивовой корзинкой, полной сладких маленьких слоек, под мокрым носом приятеля. На обоих были мантии Турм-Зауберина, нороштейнской гностической коллегии для мальчиков. – Они обошлись мне в три фенника! Рукка Хель – цены в день фестиваля! – Взяв одну из слоек, он проглотил ее целиком, после чего вручил корзину другу. – Треклятые торговцы, да? – добавил паренек лукаво.

– Спасибо, Рамон. – Аларон Мерсер не смог сдержать улыбку. Его отец Ванн сам был торговцем; он стоял всего в нескольких ярдах, болтая с Йостином Вебером. Последовав примеру Рамона и жадно проглотив слойку, он огляделся. – Что за пустая трата времени! Ты ведь понимаешь, что служба будет длиться больше трех часов?

– По крайней мере, мы внутри, – заметил Рамон. – Простолюдины застряли под дождем на все утро. Они не могут даже присесть.

Он окинул двор взглядом, напомнив выглядывающего из своей норы хорька. Рамон Сенсини был замкнутым юношей, сыном рондийского мага (чьей личности никогда не раскрывал) и служанки одного из силацийских трактиров. Привратники Турм-Зауберина поначалу не хотели пускать Рамона, даже несмотря на то, что у него было достаточно денег, чтобы оплатить обучение, однако когда он показал ректору привезенное им с собой письмо, его сразу приняли.

Аларон, как обычно, был недоволен фестивалем.

– Известно ли тебе, что каждый солланский фестиваль был заменен каким-то глупым корским ритуалом? В смысле, можешь представить себе большую наглость? Нет вообще никаких доказательств, что гнозис имеет хоть какое-то отношение к Кору! А Йохан Корин вообще воспитывался в солланской вере! Почему никто об этом не вспоминает? Я читал в книге, что…

– Цыц, Аларон! – Рамон приложил палец к губам. – Я с тобой согласен, но это – святотатство. – Он указал на девушку неподалеку. – Смотри-ка, это же Джина Вебер. Это с ней ты должен быть помолвлен?

– Нет! – ответил Аларон кисло. – Во всяком случае, если решать буду я.

– Вот только делать это будешь не ты, – заметил Рамон безо всякого сочувствия.

Аларон покосился на полненькую светловолосую девчонку, державшуюся за руку Йостина Вебера. Отец Аларона, Ванн, безуспешно пытался подозвать сына жестом.

– Я не стану говорить с этой тупоголовой дояркой, – проворчал Аларон, делая вид, что не замечает попыток отца. Он посмотрел на Рамона. – Поверить не могу, что ты купил всего четыре слойки за три фенника. Это в три раза выше нормальной цены. Я думал, что силацийцы умеют торговаться.

Рамон кисло улыбнулся:

– Так я и торговался! Никто не получил больше, чем одну за фенник, так что, считай, тебе повезло.

Дальнейший разговор прервал внезапно раздавшийся звук труб. В дверях ратуши появился губернатор Белоний Вульт. Он спустился по лестнице под тихие и не слишком искренние приветствия. За ним шло десятка два других магов, рондийцев, приписанных к оккупационным силам. Аларон помнил, как в предыдущие годы губернатора Вульта громко освистывали, однако теперь, когда губернатор укрепил свою власть, голоса несогласных притихли. Не то чтобы он пользовался поддержкой – просто в эти дни показывать свое недовольство было невыгодно и небезопасно.

– Смотри, лорд Трус Лукхазанский, – пробормотал Аларон Рамону, вспомнив старое прозвище Вульта.

Сев на коня, Вульт вывел членов городского совета из внутреннего двора. Шум голосов на площади поначалу усилился, но затем снова ослаб – дождь полил как из ведра, и по тридцати тысячам спин пробежала дрожь.

Аларон вытер нос рукавом:

– Давай уже пойдем и покончим с этим.

Следом за первыми людьми города двинулись маги, благословленные Кором обладатели гностических сил. Для них, включая примерно сотню студентов, подготовили места в передней части собора; большинство учащихся были норосцами, хотя среди них находилось и несколько верелонцев, шлессенцев и даже один силациец – Рамон. Студентам было от двенадцати до восемнадцати – каждый год принимали не больше девяти-десяти новичков. В конце концов, Турм-Зауберин имел репутацию дорогой коллегии для подготовки юношей. Девушки-маги учились в загородном Арканумском конвенте. К каждой из них была приставлена бдительная дуэнья, однако они разглядывали юношей с интересом – студенты Турм-Зауберина считались выгодной партией, гораздо лучшей, чем учащиеся менее богатых провинциальных Арканумов.

Курс Аларона был меньше, чем обычно, – наследие Мятежа. Кроме него и Рамона студентов было всего пять: Сет Корион, Фрэнсис Доробон, Малеворн Андеварион, Борон Фунт и Грон Колл. Только Фунт и Колл являлись норосцами; остальные присутствовали лишь потому, что их опекуны служили в рондийских оккупационных силах. Все, кроме Колла, были чистокровными – они называли себя «Чистыми», относясь к Аларону и Рамону как к грязи.

Когда они приблизились к процессии, Малеворн, самый одаренный на их курсе, надменно вздернул бровь:

– Смотрите-ка, кто выполз из-под камня. Где ты был, Мерсер, продавал овсяные лепешки на улице?

Фрэнсис Доробон ухмыльнулся и хихикнул:

– Да, Мерсер, вали. Твое место – сзади.

Доробон, предположительно, был законным королем какой-то части Антиопии.

«Вот и убирайся туда, – подумал Аларон. – И удачи несчастным ублюдкам-язычникам». В отношении Малеворна он нехотя признавал, что у того был врожденный талант; Доробон не представлял собой ровным счетом ничего, то же самое можно было сказать о Корионе, сыне прославленного генерала. Борон Фунт выглядел дородным юношей, у которого на лбу было написано, что он станет священником, а Колл… Колл казался воплощением подхалимства.

Пробормотав что-то себе под нос, Аларон попытался обойти их, но Малеворн положил тяжелую руку ему на плечо. Он привлекал к себе внимание ослепительной красотой, крупным телосложением и загорелой кожей и выглядел гораздо старше, чем был на самом деле. Малеворн так и излучал распутную харизму. Его черные волосы вились у ушей, а взгляд серых глаз был стальным.

– Эй, Мерсер, вижу, шлюха Вебер все еще пытается уломать твоего отца насчет помолвки. Жаль, что она больше не девственница. Я продырявил ее вишенку в прошлом году. Она, знаешь ли, даже расплакалась. Это было так трогательно.

– Отвали, Малеворн, – рыкнул Аларон, оттолкнув более крупного юношу.

Малеворн ударил его по лицу, и их гностические щиты, столкнувшись, вспыхнули. Толпа заинтересовалась было стычкой, однако подоспевший магистр с длинными черными волосами и бородой встал между ними.

– Довольно! Я уже предупреждал тебя, Мерсер.

– Простите, магистр Фирелл, – опустил Аларон голову, кипя внутри от злости.

Фирелл всегда становится на сторону Малеворна!

Рамон потащил Аларона прочь от их глупо ухмылявшихся однокурсников, схватив его за руку, когда Грон Колл плюнул на него, чтобы Аларон не попытался отплатить ему на глазах у Фирелла.

«Что за чудесные из нас божественные маги», – подумал Аларон, занимая свое место в процессии.

Шагая по площади, Аларон ощущал себя некомфортно. Обычные люди смотрели на них со смесью страха и зависти. Девушки пожирали их взглядами, зная, что понести ребенка от мага было путем к богатству. Юноши, завидуя тому, чего у них никогда не будет, сердито сверкали глазами. Горожане, искренне верившие в то, что маги являлись существами, благословленными самим Кором, пытались поцеловать их мантии, упрашивали магов прикоснуться к их детям, благословляли их и сами просили благословения. От всего этого у Аларона по коже пробегали мурашки.

Эти несчастные дураки считают нас каким-то священным братством, благословленным богами. Быть может, когда-то Аларон в это и верил, однако шесть лет жизни рядом с «Чистыми» убили в нем эту веру начисто. Что за вздор! Мы больше похожи на волчью стаю. Аларон ненавидел каждого из «Чистых», пусть и по разным причинам. Малеворн Андеварион был красив, общителен и гораздо более умел, чем Аларон когда-либо сумеет стать. А еще – мотивирован так, как никто из его здешних приятелей. Андеварионы переживали трудные времена, и Малеворн должен был стать их спасением. Он учился прилежнее любого другого студента в коллегии. Пылавший в нем дух соперничества приводил к тому, что Малеворн стремился подавить всех остальных, даже Фрэнсиса Доробона, ждавшего своего часа, чтобы стать королем, и Сета Кориона, сына величайшего генерала на Юросе, чтобы они даже не думали оспаривать его статус вожака. Однако особенно Малеворну нравилось издеваться над Алароном, который его ненавидел и завидовал ему. Он также презирал Доробона за самодовольную болтовню о его предназначении, правах и привилегиях. Ни одна серебряная ложка не была достаточно отполированной для принца, жаловавшегося постоянно, пока это не надоедало даже его собственным друзьям.

Рамон неизменно обзывал Сета Кориона «Бледной Тенью». Магистр Хаут, их преподаватель истории, однажды заметил, что сыновья великих часто бывают слабыми, являясь лишь бледной тенью своих родителей. Рамон настойчиво дразнил его этим, как бы Сет его ни избивал.

Борон Фунт был ханжествующим проповедником, вечно старавшимся выслужиться перед преподавателем религии и читавшим окружающим, особенно Аларону, нотации по поводу их якобы аморальности. Он ел по семь раз на дню и носил мантию размером с палатку. Что до Грона Колла – то достаточно было сказать, что он был одним из тех, кто тренирует огненные заклинания на мелких зверьках.

Семь лет учиться в такой компании было невесело, и Аларон выдерживал их лишь благодаря дружбе с Рамоном и выходным, на которые уезжал домой. Впрочем, скоро все это уже должно было закончиться. До выпуска оставалось пять месяцев. На следующей неделе начинались экзамены, и через сорок дней Аларону предстояло получить свой амулет как полностью обученному магу. Когда это случится, он присоединится к священному походу и сколотит себе состояние.

От этой мысли настроение Аларона улучшилось, так что когда Фунт и Доробон толкнули его на входе в собор, он сдержался. Юноша добрался до своего места, избежав подножек, и сел вплотную к Рамону. Появился магистр Фирелл, и Аларон приготовился к нагоняю, однако Фирелл вместо этого дал знак четверым «Чистым» следовать за ним. Аларона это озадачило. Впрочем, теперь им с Рамоном хотя бы не придется сидеть рядом с этой компанией.

Следующие два часа проповедей и песнопений были сущим кошмаром. Аларон, в котором отцовское равнодушие к религии слилось с циничными взглядами Рамона, давно решил, что Кор был не более чем ложью, которую рассказывали маги, – он никогда не видел ангела, а используя гнозис, не чувствовал ничего, кроме стекавшего по нему пота. Ощущение никогда не было «божественным». Аларон знал, что такие мысли были ересью, за которую его, произнеси он их вслух, исключили бы, потому юноша держал их при себе, прилежно кивая всякий раз, когда под сводами собора разносились молитвы:

– Благословенны Маги, ибо коснулся их Кор и несут они Свет. Да будет Кор оплотом их могущества.

– Благословен святой Кориней, Свет давший, мудрость наших сердец; да осветит лик его наш путь на небеса.

– Благословенна Святая Церковь Кóрова, Истинную Веру хранящая, чей свет разгоняет тьму языческую.

– Благословенны Киркегарде, Рыцари Истинного Пути; да дрогнут амтехские мечи, когда они ринутся в бой.

– Будь проклята Коринея, предавшая Коринея сестра. Да покаются все женщины в своих грехах.

Поймав взгляд Джины Вебер, Аларон задумался, являлись ли правдой слова Малеворна о том, что он лишил ее невинности. Вероятно, он лгал; остаться с девушкой наедине было не так просто… С другой стороны, Малеворн, похоже, был способен на все – даже обесчестить девушку просто ему назло.

Что ж, если так – то вопрос решен. Мне не нужны его объедки.

Старый епископ завершил свою проповедь, объявив, что сейчас выступит губернатор Белоний Вульт. С отцом, вроде Ванна, и другом, вроде Рамона, Аларона всегда очень интересовала местная политика. Вульта хорошо знали все: чистокровный маг из древнего рода, получивший благодаря политическому влиянию звание генерала во время Мятежа, невзирая на недовольство подобным решением знаменитого генерала Роблера, который затем наотрез отказывался назначать его на ответственные должности. Именно силы Вульта, охранявшие тылы легендарного Роблера, без боя сдали Лукхазан, ускорив поражение Нороса. Некоторые говорили, что Вульт предал их дело и сдача Лукхазана являлась актом измены. Звучали призывы взять его под стражу. Им отвечали, мол, война уже была проиграна, так что Вульт сохранил жизни и открыл путь к миру, сделав это ценой своей репутации. Кем он был – государственным мужем или предателем? Благодарные родители, чьи сыновья вернулись после войны из лагерей для военнопленных, уважали его; другие же, особенно те, чьи сыновья зря сложили свои головы, были куда как менее снисходительны.

У Вульта были шелковистые седые волосы и элегантная бородка, а двигался он с кошачьей грацией.

– Люди Нороса, – начал он проникновенно, – слова, которые я произнесу сегодня, вслух зачитывают в каждом городе и каждой деревне нашей великой империи, от Рондельмара, Аргундии и Лантриса до Верелона, Шлессена и самого Понта. Это историческое послание, ведь оно возвещает о грядущем священном походе.

По собору пронесся встревоженный ропот, однако затем воцарилась тишина. Аларон мог слышать монотонный шум дождя и тихое завывание ветра. Отражаясь от стен собора, голос Вульта был слышен и за его пределами.

– Внемлите же Его Императорскому Величеству, императору Константу Сакрекёру:

«Мой Возлюбленный Народ. Вы – дети мои, а я – ваш отец, данный вам нашим Отцом Небесным. Я – ваш император, и глаголю я гласом Кóровым.

Слова Кóровы подобны путеводным звездам, что направляли нашу великую империю все эти долгие годы. Ибо мы есть одна нация, что бы вам ни говорили. Некоторые, глядя на людей Рондельмара, Бриции, Аргундии, Нороса, Шлессена и других земель, видят различия, я, отец ваш, вижу лишь сходство. Мы – один народ, несмотря на различия в языках и обычаях.

Ибо, обратив взгляд к Темному Континенту, я увидел то, чем мы не есть.

Мы – не язычники. Мы – дети Кóровы, дети Бога Истинного.

Наши лица не темны, как у грязных порождений Востока. Их белизна – знак чистоты наших душ.

Мы – не варвары, что берут себе столько жен, сколько им вздумается, и подобно деспотам правят из роскошных дворцов, в то время как девяти их подданным из десяти приходится спать под открытым небом. Мы – не язычники, что непристойно одеваются и ставят звероподобных идолов в честь богов, являющихся плодом больных фантазий. В общем, мы не такие, как они.

Как всем вам известно, мы находимся с Антиопией в состоянии войны. Дважды мы отправлялись в священные походы, чтобы покарать язычников, и дважды одерживали великие победы.

Через девять коротких месяцев наступит Лунный Прилив и мост Левиафана вновь поднимется из морских глубин. Мы пройдем по нему маршем, и юросская сталь вновь зазвенит в Антиопии. Вновь Киркегарде поднимет знамя Кора над Темными Землями.

Каждое утро наши братья в гебусалимской крепости высматривают в небесах воздушные корабли с припасами. Каждый день они отбрасывают язычников от ее стен. Их нужда велика. Потому говорю я вам, мои братья в Коре: да начнется великий сбор. Да ступим мы вновь на мост Лунного Прилива с песнями Кора на наших устах. Да придем мы на помощь сынам нашим, что даже сейчас сражаются в Гебусалиме. Да не пожалеем мы крови, воли и денег своих, чтобы Третий священный поход стал величайшим и самым славным из всех.

Да начнется Третий священный поход, ибо такова воля Господа!»

– Так говорит наш Кормчий, Бог-Император Палласа, Констант Сакрекёр.

Вульт сделал паузу, ожидая аплодисментов. Поначалу они были неуверенными, однако затем, когда стоявшие на Соборной площади солдаты начали колотить копьями о свои щиты, аплодисменты стали более искренними. Впрочем, рев собравшейся снаружи толпы заглушил даже эти звуки. Стоявший у кафедры Вульт довольно улыбнулся, наслаждаясь моментом. Через минуту, когда шум только-только начал затихать, он поднял руку и воцарилась тишина – во всяком случае, под сводами собора. Крики собравшихся на площади людей не утихали до тех пор, пока губернатор не заговорил вновь.

– Таковы слова императора, люди Нороштейна: призыв к оружию из уст самого Кора. Как можем мы не внять ему? – Он подался вперед. – На Урте идет всего одна истинная война, и она бесконечна. Это война Добра со Злом: борьба Кора против ложных языческих идолов. Именно поэтому и был создан Мост – чтобы сделать победу Кора возможной! И если кто-то из вас полагает, что наша война несправедлива, что дружба с язычниками возможна, позвольте напомнить вам следующее: во-первых, – начал перечислять Вульт, – это они, а не мы нанесли первый удар, вырезав торговцев в Гебусалиме. Наша война справедлива! Во-вторых, в Книге Кора, записанной самими Писцами Трех Сотен, говорится, что лишь те, кто един в Коре, достойны Рая. Потому язычники должны пасть! В-третьих, – продолжал он, – на Юросе есть сила, что ставит тиранов, деспотов и ложных жрецов на колени. В гнозисе, этом даре Кора за великую жертву Коринея, кроется сила нашего народа. Говорю как один из потомков Благословенных Трех Сотен: лишь мы владеем гнозисом. Языческие боги не даруют ничего подобного. У язычников нет такой защиты, и это – доказательство нашей праведности и инструмент нашей власти. В руках магов гнозис осветит наш путь к победе и обеспечит нам место в Раю.

Губернатору пришлось замолчать, потому что его голос заглушил грохот обитых железом посохов о мостовую и оружия о щиты. Аларон обвел взглядом старый серый собор, всматриваясь в пылавшие патриотизмом лица собравшихся. Он оглянулся на своего отца. Внешне Ванн Мерсер был самим энтузиазмом, но сын слишком хорошо его знал. Смотри на глаза, всегда говорил отец. Он подмигнул Аларону. Тот слабо улыбнулся и тоже начал выражать свою радость на случай, если его видел кто-то из преподавателей.

Когда шум стих в достаточной мере, Вульт сообщил собравшимся, что вербовка в легионы начнется на площади во второй половине дня; планировалось сначала укомплектовать все существующие норосские легионы, а затем сформировать еще пять. Церемония, похоже, закончилась, однако Вульт, подобно опытному лицедею, приберег свой лучший трюк напоследок. Взмахнув рукой, он объявил:

– Дар святейшего императора Константа своему возлюбленному народу Нороса.

Все подались вперед, и Вульт, милостиво улыбнувшись, вновь взмахнул правой рукой.

Из-за колонны появился Малеворн Андеварион. С непринужденным, но при этом царственным видом он нес штандарт IX Норосского легиона обожаемых «Горных Котов» прославленного Роблера, который, в числе многих, был потерян во время Мятежа. Собравшиеся вздохнули. Малеворн прошагал в переднюю часть собора, и люди затихли с открытыми ртами, а затем разразились самыми громкими и искренними приветствиями за весь день. Аларон посмотрел на своего отца и увидел, что в этот раз его радость тоже была неподдельной: Ванн Мерсер сам сражался под этим знаменем. Вслед за Малеворном в собор вошли Фрэнсис Доробон с «Серебряным Ястребом» VI Норосского, Грон Колл с «Серым Волком» III Норосского и Борон Фунт с «Альпенфлёром» VIII Норосского. Замыкал шествие Сет Корион, возвращавший людям «Путеводную Звезду», знамя II Норосского, которым командовал сам Вульт, потерянное в Лукхазане.

Когда пятеро молодых людей вынесли штандарты наружу, на ступени собора, о дожде и холоде все словно забыли. Нороштейну вернули его гордость; император и правда любил их, своих верных подданных. Ванн Мерсер плакал, совершенно того не стесняясь, – как и многие другие мужчины постарше. Все они были ветеранами, понял Аларон. Это были их знамена.

О грехах Вульта никто и заикнуться не смел. Толпа восторженно приветствовала его, пока он, встав рядом со знаменами на ступенях собора, наблюдал, как мужчины начинали стекаться к вербовочным пунктам. Воцарилась неподдельная атмосфера праздника; дождь продолжал лить, но на него никто не обращал внимания. Пять студентов-знаменосцев сорвали овацию; Аларон слышал, как взрослые называют их «нашей гордостью» и «надеждой Нороса», хотя трое из них даже не были местными. Какое-то время они постояли, однако затем начали уставать, а Рамон вдобавок стал злиться из-за столь безудержного проявления патриотизма.

– Эти дураки, наверное, так же радовались и Мятежу, и посмотрите, куда это вас привело, – пробормотал он.

Найдя в толпе Ванна Мерсера, они убедили его уйти.

– Па, что думаешь насчет речи губернатора? – спросил Аларон, когда они шли домой, петляя по запутанным улочкам.

Завтра они с Рамоном должны будут вернуться в коллегию, однако этой ночью им позволили остаться дома.

Ванн Мерсер погладил себя по подбородку. Он был высоким и по-прежнему сильным мужчиной, хотя уже и начинал полнеть в талии.

– Ну, мои мысли мне известны. Но что насчет тебя, сын?

Отец всегда учил Аларона думать самостоятельно. Юноша собрался с мыслями.

– Ну, Вульт сказал, что император любит нас. Однако мы бунтовали всего несколько лет назад. Как же он может нас любить?

– Готов поспорить, он любит собирать ваши налоги, – вставил Рамон.

– Па, ты был в Кеше и всегда говорил, что люди там во многом похожи на нас и что цвет кожи не делает человека хорошим или плохим. Однако мастер Фирелл говорит, что когда две расы сталкиваются, они сражаются, пока одна из них не будет уничтожена. Мол, это закон природы.

Аларон недовольно сморщил нос.

– Вот, значит, за какие уроки я плачу… – печально покачал головой Ванн. – А ты что скажешь?

Аларон задумался:

– Ну, хотя люди и говорят, что мы получили гнозис из рук Кора, нам всем известно, что на самом деле эта сила является врожденной. Так что я не знаю. Я редко встречал магов, которые были бы похожи на святых, – добавил он, думая о Малеворне и его прихвостнях.

– А преподнести знамена было лишь уловкой, призванной увеличить число добровольцев, – произнес Рамон, сверкнув своими живыми глазами. – К последнему священному походу не присоединился почти никто из норосцев.

– Правда, – согласился Аларон. – Это было лишь одним большим спектаклем, чтобы привлечь побольше рекрутов. Но па, почему император вообще решил приказать солдатам пересечь Мост в 904? Разве он не получал большую прибыль от налогов и сборов, которыми обложил торговцев?

Ванн пустил колечко дыма из своей трубки.

– А что вам говорят в коллегии? – сказал он, вновь ответив вопросом на вопрос.

Рамон фыркнул:

– Они говорят нам, что Кор послал императору видение, в котором велел тому спасти мир от язычников.

Ванн невесело улыбнулся:

– Это старейшая игра в мире: заяви, что лишь твой Бог истинен, и твои враги тотчас же станут злом. Я был там в тот день, в одном из первых воздушных кораблей, появившихся в небе над Гебусалимом. Я никогда этого не забуду.

«А еще он не станет об этом говорить», – подумал Аларон.

Именно в тот день его жена, мать Аларона, ослепла.

Однако, к его удивлению, Ванн продолжил:

– Капитаны воздушных кораблей сказали нам, что султан стягивает свою собственную армию, чтобы отправить ее по Мосту. Сказали, что мы защищаем наших торговцев от истребления. Мы не знали, правда ли это, однако именно в те годы разорившиеся семьи магов начали обручать своих детей с детьми торговцев в обмен на щедрое приданое. Восток сделал многих торговцев очень богатыми, и это начало угрожать традиционным устоям. Некоторые люди полагали, что единственным способом помешать этим изменениям или хотя бы замедлить их было прервать торговлю с Востоком.

Аларон ждал продолжения, однако его отец замолчал, и остаток пути домой они прошли в тишине. Рамон посасывал леденец, а Ванн курил трубку. Аларон пытался представить, каково было там, в Кеше, где отец встретил его мать, влюбился в нее и спас ей жизнь.

– Мерсер! Не отвлекайся! – рявкнул Фирелл.

Аларон моргнул. Проклятье.

– Простите, сир, я просто пытался вспомнить формулу подсчета векторов.

Они с Рамоном проговорили бóльшую часть ночи, мечтая о будущем, которое ждало их после выпуска, однако сейчас они вновь были в мрачной коллегии, чьи стены покрывал мох. Турм-Зауберин представлял собой старый замок, которому было не меньше четырехсот лет. Магистр Фирелл, самый нелюбимый из его преподавателей, сидел, положив ноги на свой стол. В качестве проверки усвоенного он задавал собравшимся в аудитории случайные вопросы. Аларон не слушал его уже довольно долго.

– Хорошая попытка, мастер Мерсер, – произнес Фирелл с презрением, – но мы проходили исчисление на прошлом занятии. Это – теоретическая магия.

Ой.

– Следует ли мне повторить вопрос?

Пятеро «Чистых» захихикали. Откинувшись назад, Рамон покачал головой.

Аларон, покраснев, понурил голову:

– Да, сир. Простите, сир.

Закатив глаза, Фирелл погладил свою черную козлиную бородку.

– Мы повторяем усвоенное в рамках подготовки к экзаменам. Вы ведь помните, что они на носу? Я просил вас назвать четыре класса гнозиса и дать им определения. Очень простой вопрос. Думаете, сможете с ним справиться, мастер Мерсер?

Аларон вздохнул. Проще простого. Он встал.

– Существует четыре класса гнозиса. Первым является тауматургия[1], наука об осязаемом и неживом – о стихиях. Четырьмя областями тауматургии являются огонь, вода, земля и воздух. Еще есть герметическая магия, наука об осязаемом и живом. Четырьмя герметическими областями являются целительство, морфизм – область, изучающая смену форм, – анимизм и сильванизм – магия природы. Теургия изучает неосязаемое и живое, используя гнозис для усиления невидимых сил – вроде увеличения собственных гностических способностей или исцеления духа живущих, лечения безумия, успокоения людей либо манипулирования их эмоциями. Четырьмя областями теургии являются спиритуализм, мистицизм, гипноз и иллюзия. Последний из классов – колдовство, изучающее неосязаемое и неживое и позволяющее нам работать с миром духов – мертвых, другими словами – усиливая свои собственные способности и узнавая скрытые аспекты прошлого, будущего или настоящего. Четырьмя областями колдовства являются волшебство, ясновидение, прорицание и некромантия.

Недовольно заворчав, Фирелл взглянул на Борона Фунта:

– Мерсер говорит так, будто цитирует учебник. Борон, скажите мне, что упустил Мерсер, говоря о колдовстве.

По именам он обращался лишь к «Чистым».

Фунт поднял свое тучное тело.

– Он сказал, что единственными духами являются духи мертвых, магистр, позабыв об ангелах Господних и демонах Хеля.

«Это потому, что я в них не верю», – произнес Аларон мысленно.

– Отлично, Борон, – улыбнулся Фирелл. – Малеворн, расскажи мне о склонностях, используя собственную в качестве примера.

Встав на ноги, Малеворн заговорил с полуприкрытыми глазами:

– Каждый маг отличается от других: наши личности определяют области, в которых мы будем наиболее успешны. Большинство из нас имеет талант к одному или более классам гнозиса. Также у нас обычно проявляются повышенные способности к работе с одной из стихий. Моя стихия – огонь, а сильнее всего я в тауматургии и герметическом гнозисе.

Фирелл смотрел на Малеворна с одобрением – впрочем, как и всегда, когда тот говорил.

– Отлично, Малеворн. – Он обернулся к остальным своим любимым ученикам. – Грон, что такое ранг крови?

Грон убрал со лба свои жидкие сальные волосы.

– Существует шесть рангов крови. Первый ранг – чистокровные, те, кто происходит напрямую от Первородных либо двух чистокровных. Второй ранг – те, у кого три четверти магической крови; третий – полукровки, четвертый – те, у кого четверть крови, пятый – у кого одна восьмая, шестой – у кого одна шестнадцатая. Более низких рангов не существует, поскольку все, у кого меньше одной шестнадцатой магической крови, не имеют гностических способностей. – Сделав паузу, он добавил: – Выше всех стоят Первородные, Три Сотни, от которых происходят все маги.

– Великолепно, – сказал Фирелл. – Каковы соотношения силы между рангами крови?

– Силы каждого примерно удваиваются в сравнении с предыдущим, сир. Если использовать человека с четвертью магической крови в качестве мерила, то полукровка будет в два раза сильнее его, чистокровный – в четыре, а Первородный – в шестнадцать.

– Это означает, что мы, чистокровные, стоим, по меньшей мере, четырех Мерсеров, – заметил Малеворн небрежно, махнув рукой в сторону Аларона. – И шестнадцати Сенсини.

Аларон вскипел, однако Рамон лишь пожал плечами.

– Сет, – произнес Фирелл, сделав ленивый жест, – как можно увеличить собственные силы?

У Сета Кориона было мирное лицо, короткие светлые волосы и крепкое телосложение. От него, единственного законного сына генерала Кальта Кориона, ждали многого, однако он оказался копушей: застенчивым магом и робким бойцом. Он не проявлял стратегического и тактического мышления, чего от него требовали преподаватели. По-настоящему хорошо Сету давалось лишь целительство, которое мальчишки называли «девчачьей» магией. Из всех «Чистых» он обладал наименее скверным характером.

– Существуют различные уровни навыков, таланта и экипировки, сир. Плохо экипированный, бездарный или недостаточно подготовленный маг менее эффективен, чем хорошо экипированный и подготовленный.

– К счастью, нам предоставлено все самое лучшее, сир, – вставил Фрэнсис Доробон, выпятив грудь. Его темные волосы были уложены назад, а едва заметные усики над верхней губой делали его бледную кожу еще белее. Он носил кольца и бриллиантовые запонки и любил вставлять в разговор фразочки на римонском, напоминая людям, что он – законный король Явона, страны, которая номинально считалась римонской, пусть и находилась в Антиопии. Подняв руку, Фрэнсис продемонстрировал большое бриллиантовое кольцо на своем среднем пальце. – Это – амулет уровня примо.

Студенты могли иметь амулеты, однако до выпуска им позволялось использовать их только во время занятий. Амулет Аларона был простым кристаллом, а амулет Рамона – еще скромнее. Аларон знал, что его отец ищет ему что-нибудь получше, однако качественные амулеты были редкими и дорогими.

Фирелл хлопнул в ладоши:

– Великолепно. На следующей неделе начнутся ваши экзамены. Они станут проверкой ваших знаний во всех аспектах гнозиса, а также того, как вы усвоили обычные академические дисциплины, на основании которой будет решено, есть ли у вас право служить обществу в качестве магов. – Он обвел глазами «Чистых». – Учить большинство из вас было удовольствием. – Фирелл с презрением покосился на Аларона и Рамона, и его взгляд вновь вернулся к любимым ученикам. – Удачи вам в ближайшие недели.

Малеворн встал:

– Сир, учиться у вас было привилегией. – Он величественно поклонился. – Я пойду в бой против язычников, вспоминая вас.

Последовав примеру Малеворна, остальные «Чистые» стали нахваливать Фирелла и благодарить его. Тот весь прямо-таки расцвел от услышанного.

Тем временем Аларон с Рамоном незаметно выскользнули из аудитории.

– Малеворн фшегда та, дел’ет. Как он только ф дферь-т, прохо’ит, с таким-т, эго? А Фирелл фсе время ему потвфорстфует. Как ше меня доштало это мешто!

Аларон держался за губу, разбитую в драке с Малеворном. Губа болела, однако целители из них с Рамоном были не самые лучшие. До окончания занятий оставалось три дня, а Аларон чувствовал себя совершенно несчастным – он, разумеется, не сумел нанести Малеворну ни одного удара. Вероятно, он был самым неудачливым драчуном в истории школы. Студенты младших курсов, большинство из которых были похожи на Малеворна, открыто над ним смеялись.

Они с Рамоном сидели рядом на крошечном балконе комнаты, в которой жили, мрачно глядя, как на город спускаются сумерки. Холодный воздух не давал распространяться запаху, исходившему от мусора, сваленного в кучи под стеной с этой стороны здания; «Чистые», конечно же, жили в комнатах с окнами на сады, из которых был виден закат. Каждая из этих комнат была в четыре раза больше, чем их с Рамоном.

Аларон первым заметил в небе темные силуэты; выглядевшие поначалу как три черные точки, они приближались с северо-востока, увеличиваясь в размерах. Он указал на них Рамону, и тот проследил за направлением руки друга.

– Воздушные корабли, – выдохнул Рамон. – Торговые, прямиком из Верелона или, быть может, Понта.

Его глаза сияли. Все мальчишки бредили воздушными кораблями. Друзья смотрели, как силуэты в небе продолжали увеличиваться; под парусами, наполненными гнавшим их от Брекелленской долины пассатом, корабли летели над рекой к Нороштейну. Зачарованные корпуса были крылатыми, с причудливой росписью и позолотой. Их носы внешне напоминали орлов и змей. Паруса развевались на высоких мачтах.

– Думаю, из Понта, – добавил Рамон, заметив реявший на одной из них алый флаг.

В немом благоговении друзья смотрели, как суда снижаются к Докам у подножия Беконторского холма. Корпуса воздушных кораблей были обтекаемыми, чтобы снизить сопротивление ветра, и оборудовались втяжными стойками для приземления. Зачарованные корпуса и кили позволяли кораблям держаться в воздухе, но хотя воздушный гнозис и оживлял их, двигались они благодаря силе ветра. Воздушная тауматургия позволяла управлять ветрами, а воздушный тауматург мог даже вести корабли против ветра, правда, это требовало соответствующих навыков и выносливости.

Всех студентов коллегии учили летать на небольших яликах. У Аларона это едва получалось, а вот Рамон обладал настоящим талантом к воздухоплаванию, даже несмотря на свой небольшой процент магической крови. Ванн Мерсер когда-то надеялся, что сын сможет построить и пилотировать для него торговое судно, однако стихийной склонностью Аларона оказался огонь, и маг-воздухоплаватель из него был никудышный. Юноше сказали, что он лучше подходит для военной карьеры. Учителя также говорили ему, что у него есть талант к колдовству, однако оно пугало Аларона чуть ли не до безумия. Призраки и духи… Брр!

Рамон покосился на него:

– Тебе разве не пора идти на встречу с Цим? Сегодня твоя очередь.

Аларон думал об этом. Его губа все еще была распухшей, челюсть и ребра болели, да и душевное состояние оставалось отвратным. Однако он знал, что улыбка Цим поднимет ему настроение, пусть и понимал, что добиться этого от нее будет практически невозможно. Но как бы то ни было, очередь за ним…

Когда семь лет назад Рамон впервые объявился в коллегии, он привез с собой маленькую, самоуверенную цыганскую девочку с большими блестящими глазами, красными как вишня губами и кожей цвета корицы. Аларон безнадежно влюбился в нее с первого взгляда. Рамон сказал, что девочку звали Цимбеллея ди Реджия; она тоже была магорожденной, однако в Сент-Иветт, расположенную неподалеку от Нороштейна Арканумскую коллегию для девочек, ее принять отказались, так что Цимбеллея жила в таборе римонских цыган за пределами города. Без их помощи она никогда не научилась бы использовать свои силы. Рамон говорил, что Цимбеллея сбежала от своей матери, которая, из ее двух родителей, и была магом. Аларону это показалось ужасно романтичным; вдобавок его возмущала несправедливость, с которой столкнулась девочка, так что он сразу согласился помочь в ее обучении. Последние семь лет они по очереди выскальзывали из коллегии после ужина и встречались с ней у ворот для вылазок к старой, разрушенной городской стене.

Аларон любил проводить вечера с Цимбеллеей. И пускай юноша возвращался с этих встреч, охваченный печалью и разочарованием, он не променял бы их ни на что в мире.

– Ражумеетша, я пойду. Это мой пошледний раж. – На мгновение, Аларон задумался. – Жнаешь, пошле выпушка ты вернешься в Шилацию, и кто жнает, куда отправится Шим? Вожможно, мы никогда больше не вштретимша. Па хочет, чтобы я помогал ему управлять его делом и женилша. Вожможно, мне даже не удаштша отправитша в поход.

– Вот и хорошо, – заметил Рамон. – Тебе нечего там делать. Кучка чистокровных будет истреблять толпы кешийцев и дхассан. Лучше держись от всего этого подальше.

– Но в него отправятша вше. – Аларон тяжело выдохнул. – Вше оштальные.

Рамон безразлично пожал плечами.

– Войну переоценивают, амичи.

– Фух. – Встав, Аларон потянулся. – Я лучше пойду, – сказал он. – Шим, наверное, меня уже жаждалась.

Аларон нашел Цим на их обычном месте, в полуразрушенной лачуге у старых стен, провонявшейся мочой и гнилью. Цим укуталась в коричневое одеяло, а на голове у нее был большой платок. Она разожгла костерок, достаточно маленький для того, чтобы его случайно не заметил проходящий стражник, но достаточно большой, чтобы нагреть воздух. Она развлекалась, пуская в городские стены крошечные энергетические стрелы, оставлявшие подпалины на камне и странный металлический аромат в воздухе. Такие стрелы были самым базовым оружием мага, способным поразить обычных людей, однако легко отражаемым другими знатоками гнозиса.

– Опять проиграл в драке? – спросила девушка, разглядывая окровавленную губу Аларона. – Давай я взгляну.

Аларону было горько осознавать, что когда Цим во всем разобралась, она оказалась лучше их с Рамоном по части умений, которым они ее учили. Аларон подозревал, что таинственная мать девушки, говорить о которой та отказывалась, обладала значительным могуществом и что у самой Цим были врожденные таланты. Вдобавок постоянные стычки Аларона с Малеворном давали ей постоянную практику в целительстве.

Закрыв глаза, Аларон морщился от ее прикосновений, а затем ощутил болезненное покалывание силы гнозиса, влившейся в его рассечение, уменьшившей опухоль и затянувшей рану.

– Вот, через несколько дней не останется и следа. Идиот. Он избивал тебя уже столько раз, что на всю жизнь хватит, разве нет?

Редкая неделя проходила без драк между ним и Малеворном. Они дрались на поле для занятий по фехтованию, в залах, в задних комнатах. В присутствии «Чистых» Аларон просто не мог сдерживаться.

– Спасибо, – сказал он, проведя языком по залеченному рассечению.

Он попытался пожать Цим руку, однако та ловко увернулась, притворившись, что не заметила его движения.

– Значит, – начала она, – пришло время нашего с тобой последнего занятия. Послезавтра ты отправишься на экзамены, а мне придется искать другие способы учиться.

– Мы могли бы продолжить после экзаменов, – предложил Аларон. – К тому времени я и Рамон уже выпустимся; мы могли бы заниматься этим открыто.

Цим покачала головой:

– Наш табор уезжает в пяденицу – нам нужно быть в Лантрисе до того, как выпадет снег.

– Ты вернешься весной?

Аларон понял, что не может изображать безразличие.

– Возможно. Кто знает? – Девушка наклонилась вперед с нетерпеливым выражением на лице. – Что нового покажешь?

Следующие два часа Аларон учил ее тому, что усвоил с последней их встречи, и проверял выученное Цим на предыдущих занятиях. Как обычно, она уже разбиралась в этом материале лучше его, помогая ему не меньше, чем он помогал ей. Аларон надеялся, что однажды станет кем-то бóльшим, чем просто магом-зубрилой, однако до этого ему было еще далеко. Он попытался вызвать пламя, однако его языки зашипели и погасли с удручающим хлопком.

– Позволь магии течь, Аларон, – укорила его Цим. – Ты так напряжен. Тебе нужно расслабиться и разрешить ей литься сквозь себя подобно воде.

– Не могу! – простонал Аларон. – Просто не могу.

– Ты же маг. Так позволь магии быть естественной!

– Это не естественно, настолько неестественно, насколько это вообще возможно, – пожаловался он огорченно.

Он чувствовал себя уставшим и неуклюжим. Вверху светила молодая луна, чья огромная дуга закрывала половину неба. Она выглядела так, словно до нее почти можно было дотронуться. Сделать это было бы уж точно легче, чем коснуться Цим. Проследив за его взглядом, девушка-цыганка вздрогнула и натянула свой платок на глаза. Ее всегда пугал вид висевшей в небе гигантской луны.

– Иди же, – сказала она Аларону. – Ты слишком устал, чтобы продолжать. Иди домой.

Аларон знал, что Цим была права, однако сказать «спокойной ночи» означало отказаться от многих грез. Он колебался, однако девушка уже встала, проскользнув под куском гниющей кожи, которая служила в хижине дверью. Аларон последовал за ней, чувствуя себя еще более несчастным.

Цим обернулась к нему:

– Значит, семь лет нашего с тобой знакомства подошли к концу. Не знаю, как отблагодарить тебя за твою доброту, за то, что ты учил меня.

Аларон попытался придумать что-нибудь очаровательное, остроумное и романтичное, однако понял, что не может произнести ни слова. Девушка прикоснулась тонким пальцем к его губам:

– Тсс.

Она вложила что-то ему в руку, и Аларон опустил взгляд. Медный амулет в виде розы. Римонской Розы. Крепко сжав его, он внезапно осознал, что плачет.

– Ой, Аларон, ты идиот!

Шагнув к нему, Цим чмокнула его в щеку – и в следующее мгновение была уже в двух футах от него. Еще через мгновение – в четырех. Затем – в десяти. А дальше тени старой стены поглотили ее и она исчезла. Быть может, навсегда.

В последний день учебного года к ним обратился ректор. Остальные студенты уже отправились по домам, и обычно многоголосая старая крепость заметно приутихла. Ректор Люсьен Гавий был политическим назначенцем губернатора Вульта, который в бытность преподавателем всегда казался Аларону бесхребетным слизнем. Гавий разглагольствовал о приближавшихся экзаменах, хотя все и так уже знали, чего ждать. Им оставалось лишь четыре недели месяца ноялия, и каждая из них была расписана для сдачи тестов. Первая неделя ожидалась академической: история, теология, исчисление и, разумеется, рондийский, чтобы продемонстрировать, что они умеют читать и писать. «Исчисление хуже всего», – подумал Аларон, хотя самой важной должна была стать следующая пяденица, когда они представят свои дипломные работы. В коллегию съедутся и вербовщики, и ученые. Дипломные работы были для учащихся шансом внести свой вклад в магическую науку, и многие считали их важнейшей частью экзаменов.

Вторая неделя полностью посвящалась навыкам, необходимым боевым магам. Им предстояло продемонстрировать свое умение обращаться с оружием дальнего боя и ездить верхом, а затем сразиться без использования гнозиса с лучшими солдатами городской стражи, которые знали свое дело, даже применяя затупленное оружие. Вся неделя будет напряженной, изматывающей и опасной.

Третья и четвертая недели должны были стать проверкой их гностических знаний и навыков: базовых энергетических манипуляций и теории, герметического гнозиса и теургии, а напоследок – тауматургии и колдовства. Тестировать их будут абсолютно все преподаватели, и посмотреть на это соберутся многие, включая вербовщиков из Киркегарде, Вольсая, легионов, Арканума и городской стражи, а также частные лица, нанимавшие магов в качестве телохранителей или учителей. Экзамены были витриной, и то, что они выставят в ней, имело едва ли не решающее значение для их будущего.

Малеворну, Фрэнсису и Сету будущее было гарантировано по праву рождения. Грон Колл и Борон Фунт тоже обладали хорошей родословной. Рамон, как чужак, мог выпуститься, лишь обязавшись отслужить в легионе, однако он в любом случае вернулся бы в свою родную силацийскую деревню влиятельным и уважаемым человеком, поскольку магов-римонцев было не так много.

Аларону, лишь еще одному городскому магу, который не мог похвастать ни знатным происхождением, ни чистотой крови, наверняка придется сложнее. Людей с четвертью магической крови было множество; зачастую являясь ублюдками, они, как правило, становились боевыми магами на передовой, которых наперегонки спешили убить вражеские арбалетчики или лучники, а рядовые солдаты собственной армии не слишком-то жаловали их. Многие из них погибали рано. Ванн Мерсер вообще не хотел, чтобы его сын служил в легионе; он всегда пытался заинтересовать свое чадо искусством торговли, однако Аларон мечтал о великих делах и героизме на поле боя, о славе и признании. Он стремился к тому, чтобы окружающие им восхищались, а «Чистые» его уважали… И еще – чтобы рядом с ним была одна римонская девушка.

4. Цена руки вашей дочери

Происхождение магов

Разрушив Римонскую Империю, Вознесшиеся маги из Благословенных Трех Сотен стали постигать свои вновь обретенные силы. Когда дело дошло до деторождения, они обнаружили, что гностический потенциал напрямую связан с тем, кем были родители ребенка: маги рождали магов и качество «магической крови» напрямую влияло на могущество ребенка. Возникли новые династии, считавшие, что чем чище кровь, тем лучше. Однако также было обнаружено, что чистота крови отрицательно сказывается на плодовитости обоих полов. Поэтому чистокровным пришлось начать вступать в связи с обычными людьми, чтобы произвести на свет необходимое империи число магов. В результате чистокровных семей в империи осталось не так много. В их руках сосредоточена бóльшая часть власти, и они презирают тех, чья кровь «разбавлена», в то же время нуждаясь в боевых магах, которых менее чистокровные семьи дают легионам.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Район Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Рами 1381 (сентинон 927 на Юросе)

10 месяцев до Лунного Прилива

Даже если бы Испал Анкешаран ослеп и оглох, ему хватило бы одного лишь обоняния, чтобы понять, в какой именно части Аруна-Нагарского рынка он находится. Каждый аромат был ему знаком. Специи, кофе и чай, моча и пот. Крупнейший рынок Баранази, жемчужины Лакха. Город славился как место паломничества. Он стоял в излучине реки, где Ганн-Слон однажды пролил воду из своего священного хобота, наполнив ее бассейн и создав артерию, чьи медленные воды текли через грязно-рыжие равнины, впадая в непреодолимое море. Здесь он покупал и продавал все, что, как ему казалось, могло принести выгоду. Рынок являлся ареной, на которой он сходился с покупателями и продавцами, находил друзей и наживал врагов, жил и любил. Это был дом, где он смеялся, плакал и благодарил за свою прекрасную жизнь каждого из Тысячи Омалийских Богов.

У Испала Анкешарана было все: чудесный город, любовь его богов, верная жена и множество детей, которые носили его имя и молились за него, когда он уходил. Его дом стоял на берегу широкого, но неглубокого участка священной реки Имуна. Он был не настолько богат, чтобы сильные мира сего ему завидовали, но и не настолько беден, чтобы его семья в чем-то нуждалась. Испал считал, что ему в жизни повезло, даже несмотря на войну и смерть, которые ему довелось увидеть воочию.

Открыв глаза, он обвел взглядом рынок, залитый туманным осенним светом. Солнце становилось ярче, и утренняя прохлада начинала уступать место жаре. Испал и его семья пошли на реку вместе с Разом Макани. Раз был его побратимом, хотя исповедовал амтехскую веру. Раз и его двое детей смотрели, как семья Испала молится Вишнараяну, Сивраману и, разумеется, Ганну-Слону, даровавшему удачу. Ганн покровительствовал именно ей, и пускай удача, на первый взгляд, казалась даром не таким значительным, как те, которыми награждали более могущественные боги, обойтись без нее человек не мог.

Чуть позже, когда жена Испала Танува повела детей домой, они с Разом сели, чтобы выкурить трубку и поговорить о днях минувших. Тем, кто не знал Раза, он казался порождением ночных кошмаров. Его ожоги выглядели все так же уродливо, пусть и появились на его теле двадцать два года тому назад. Раз был человеком угрюмым и молчаливым. Они встретились в 904, когда Испал отправился на север, прослышав об огромных прибылях, которые могла принести торговля с белокожими ферангами в Гебусалиме. До этого ему не доводилось покидать даже Баранази, не говоря уже о Лакхе. Что за путешествие это было! Пустыни, горы, реки… Вот только обернулось оно кошмаром: вместо торговцев феранги послали солдат, и Испал потерял все свои товары и едва не расстался с жизнью. Он, человек мира.

И все же Испал выжил да еще и спас яростного кешийского воина по имени Раз Макани, который был так сильно обожжен, что его смерть казалась неминуемой. Когда война закончилась, он увез Раза и его женщину на юг. Они стали братьями, людьми, которые заглянули смерти в глаза и выжили. Женщина Раза осталась с ним, невзирая на то, что он был изуродован огнем, и родила ему двоих детей, прежде чем умереть. У Испала с Разом нашлось много общего, и теперь дочь Испала была обещана сыну Раза, чтобы закрепить их связь способом, угодным богам.

В то утро Испал, как обычно, оставил Раза на его привычном месте, в тени на берегу реки. Он отложил ему кусок табака, смешанного с большим количеством ганджи, и фляжку арака. Разу будет с кем поболтать. Он мог выглядеть устрашающе, однако в Баранази Раз уже давно стал своим, и у него было много друзей.

Испал шел по рынку, вдыхая запах новых товаров. Прибыли ковры из Локистана, и носильщики разгружали их под пристальным надзором Рамеша Санкара. Увидев Испала, Рамеш позвал его:

– Испал, старый ты плут, хочешь купить ковер?

– Не сегодня, Рам, – возможно, завтра. Хорошее качество, ммм? В этот раз без сюрпризов?

Они оба рассмеялись. В предыдущую поставку Рама заползла кобра, заснув в одном из ковров. Заклинатель змей успокоил перепуганную гадину и забрал ее себе, так что все в итоге закончилось хорошо для всех.

Вместе Испал и Рам смотрели, как разгружают поставки остальных торговцев. Своей лавки не было ни у кого – все торговали прямо со склада, – однако сделки заключались именно здесь. Начали подтягиваться другие торговцы, люди, знавшие друг друга как братьев. Разглядывая всевозможные вновь привезенные товары, они спорили о цене того, что их интересовало. В теплом воздухе разливался аромат специй и листового чая. Загорелые женщины раскладывали на покрывалах жгучие перцы чили, кардамон и корицу. Мужчины жарили арахис на дымящихся жаровнях. На этом рынке не ходили, а метались от одного торговца к другому. Людей прибывало. Рынок являлся колыбелью жизни; висевший в воздухе шум голосов был гуще, чем дым костров, на которых готовили пищу. Играла музыка, обезьяны показывали трюки. Приезжие взирали на все это, раскрыв рты, – легкая добыча для проходимцев, которых здесь тоже хватало.

Сегодня рынок бурлил; следующий день был последним днем амтехского священного месяца, и приверженцы амтехской веры, составлявшие примерно четверть населения Баранази, заканчивали свой пост, во время которого они, в качестве акта поклонения Ахму, не ели и не пили после рассвета и до заката. Однако завтрашней ночью начнется настоящее безумие: напитки польются рекой, еда будет поглощаться целыми телегами, люди станут петь и танцевать, отмечая Ай-Ид, Праздник Благодарения. За время этих торжеств торговцы сколотят себе кое-какое состояние.

– Испал! Испал Анкешаран!

Обернувшись, Испал увидел Викаша Нурадина. Маша рукой, он шагал к нему. Викаш был стройным, с волнистыми волосами и довольно бледной, как для уроженца Лакха, кожей. Испалу он был скорее соперником, чем другом. Хлопнув Рамеша на прощание по плечу, Испал осторожно поприветствовал Нурадина:

– Чем могу помочь, Викаш?

Покосившись на Рамеша, Викаш притянул Испала к себе. Испал не мог припомнить, чтобы выражение его узкого лица когда-либо было таким взволнованным.

– Я принес новость о сделке, которая может тебя заинтересовать, друг мой. Об особенной сделке.

Испал удивленно поднял бровь. Викаш Нурадин не делился информацией о сделках с людьми вроде него.

– Что за сделка? – спросил он с любопытством.

Викаш прямо посмотрел ему в глаза:

– Сделка всей жизни, Испал, – и только мы с тобой сможем ее провернуть.

Приложив палец к губам, Викаш не произнес больше ни слова, пока они, углубившись в запутанные переулки, не встали в полутемном дверном проеме, где их никто не мог подслушать. Он наклонился поближе к Испалу:

– В городе чужестранец, друг мой. И он ищет нечто, что можешь предложить только ты.

Испал озадаченно поднял голову:

– И что же я могу предложить, чего нет ни у кого другого?

– Жену, которая рожает лишь двойняшек и тройняшек, дочь и внучку женщин, которые тоже рожали двойняшек и тройняшек. – Викаш наклонился еще ближе. – Этот чужестранец ищет такую жену: он очень богат, и она нужна ему срочно. Я говорил с его доверенным лицом. Его условия специфичны.

– Это что, шутка? – Испал даже не знал, смеяться ему или нет. – Моя жена – это моя жена, и я не расстался бы с ней, даже если бы омалийские законы разрешали разводы.

Викаш покачал головой. Пот лился с него ручьем. Это было чрезвычайно непривычное зрелище: Испалу никогда не приходилось видеть его в настроении, отличном от спокойного и жизнерадостного.

– Речь о твоей дочери, Испал, о Рамите. Она может заинтересовать этого чужестранца, богатого чужестранца. Его доверенное лицо подчеркивает, что дело срочное и что о нем нужно помалкивать. Он обещал огромную сумму денег – огромную сумму!

Викаш вытер пот со лба.

– Но Рамита уже помолвлена, с сыном моего побратима. Возможно, если бы твой чужестранец подождал год-другой, у одной из ее младших сестер начались бы месячные, и…

– Нет, Испал, это должна быть та из твоих дочерей, на которой можно жениться уже сейчас, или ты упустишь возможность. Он хочет, чтобы свадьба состоялась уже в этом месяце. Он не может позволить себе ждать.

Испал покачал головой:

– Викаш, это безумие. Брак свят. Он заключается перед богами. Мы не отдаем своих дочерей чужестранцам. – Он развернулся, чтобы уйти. – Благодарю за информацию, Викаш, но нет.

Викаш схватил его за руку:

– Испал, подожди. Этот человек очень, очень богат. Прошу, хотя бы поговори с ним…

– Нет, Викаш, правда, это уже становится нелепым.

– Прошу, Испал, – его доверенное лицо пообещало мне тысячу рупалов просто за то, что я тебя с ним познакомлю, и гораздо больше, если вам удастся договориться. Подумай, сколько он может заплатить тебе…

Испал в ошеломлении замер. Тысяча рупалов за знакомство? Во имя Лаксими – сколько же такой богач платит людям, с которыми ведет дела по-настоящему? Испал колебался. Внезапно ему привиделись мраморные дворцы с множеством слуг, солдаты под его командованием, целый караван повозок. Во имя всех богов, только представь себе многоэтажный магазин, забитый товарами, который будет посещать сам махараджа, тратя в нем огромные суммы денег…

Викаш смотрел на него, не отрывая взгляда.

– От того, что ты поговоришь с этим человеком, вреда не будет, не правда ли, друг мой?

Их глаза встретились. Глубоко вздохнув и ощущая легкое головокружение, Испал кивнул.

Викаш Нурадин привел его к старому хавели[2]. Пройдя за обветшалые резные ворота, они оказались в запущенном внутреннем дворике. В горелках был зажжен фимиам, чтобы замаскировать запах гнили. Давно не использовавшийся фонтан был покрыт зеленой слизью, а веранды, после залитых солнцем улиц, выглядели особенно темными. Они уселись в старые стулья, стоявшие в тени дерева. Слуга принес им чай со льдом.

– Испал, друг мой, это возможность, за которую и умереть не жалко, – начал Викаш, сделав глоток. – Внутри нас ждет рондиец по имени Лёвен Граав. Ты, разумеется, знаешь рондийцев, Испал; ты ведь сражался с их солдатами, не так ли? В общем, Граав – доверенное лицо одного богатого феранга. Этот феранг ищет жену – очень плодовитую жену, которая будет гарантированно рожать ему двойняшек или большее количество детей. Вроде твоей дочери. – Викаш рассмеялся. – Мы все знаем особенность твоей жены, Испал. Ты – местная легенда. Бедный Испал, говорим мы. Что за проклятье! Жена каждый раз рожает ему армию.

«Неужели? – подумал Испал. – Я-то всегда считал это благословением».

– Богатый феранг живет далеко на севере. – Пригладив волосы, Викаш понизил голос. – В Гебусалиме, – прошептал он.

Испал откинулся на спинку стула, замолчав. Гебусалим. Место рождения амтехского Пророка. Место, где он лишился всех своих товаров и едва не погиб. Место, где он спас Раза Макани от верной смерти. Вишнараян упаси.

Должно быть, смятение Испала отразилось у него на лице, поскольку Викаш немедленно заговорил, и его тон был настойчив:

– Испал, этот человек пообещал королевский выкуп за руку дочери вроде твоей. Королевский выкуп. Подумай об этом. Разве это не то, о чем мы все мечтаем? Одна крупная сделка, которая навсегда изменит нашу судьбу.

– Но моя дочь…

– Дочь – это товар, Испал, – укорил его Викаш. – Да, да, мы все говорим о союзах по любви и вечном счастье, но правда в том, что дочери выходят за тех, за кого должны, чтобы улучшить положение своих семей.

– Это так, однако она уже помолвлена. – Испал замолчал. Его одолевали видения о влиятельности, о своей новой роли среди самых могущественных людей города, пусть даже он и знал, что в этом неспокойном краю безопаснее всего было оставаться незаметным. – Но, возможно, от разговора с ним вреда действительно не будет, – произнес он наконец, ненавидя сам себя.

Войдя внутрь, Викаш вернулся оттуда с белокожим человеком средних лет. С рондийцем. Тот был гладко выбрит, однако носил седые усы и кешийский наряд. Даже несмотря на относительную прохладу, он был весь покрыт испариной – впрочем, на его родине было гораздо прохладнее, чем в Лакхе.

– Мастер Граав, торговый агент из Верелона, – представил его Викаш, с трудом выговаривая иностранные слова. – В данный момент он живет в Гебусалиме.

Лакхский язык Граава был слегка неуверенным, а слова он склонял на западный манер, однако понимать его было легко. Он расспрашивал Испала о его семье. Тот заверил чужеземца, что результатом каждой беременности его жены и ее предков, которые он мог вспомнить, становилось рождение нескольких детей.

– Должно быть, вас много, – заметил Лёвен Граав. – Много детей-девочек.

Испал нахмурился:

– Не так много. Эта черта, похоже, не передается по мужской линии, так что сыновья моей тещи подобных дочерей на свет не произвели. А постоянное рождение двух и более детей женщинам дается тяжело. У моей жены было шесть сестер. Три из них уже умерли. Одна живет в деревне неподалеку отсюда, однако она вышла замуж поздно, и ее дети еще маленькие. Ее дочери не расцветут еще лет шесть-семь. Другая ее сестра рожала лишь сыновей и стала бесплодна после выкидыша.

– А что насчет вашей семьи?

Испал задумался, разумно ли рассказывать о подобных вещах незнакомцу, однако Викаш ободряюще ему улыбнулся.

– Я женился на моей супруге Тануве, когда ей исполнилось пятнадцать, вернувшись из поездки в Гебусалим, случившейся во время того, что вы, феранги, называете «Первым священным походом», – начал Испал. – Нашими первыми детьми стали мой старший сын Джай и его родившийся мертвым близнец. На следующий год у нас родились девочки-близнецы, Джайя и Рамита. Два года спустя родились близнецы-мальчики. А затем меня призвали в армию могола, заставив вновь отправиться на север. Это было во время того, что вы называете «Вторым священным походом». Тот еще был бардак! Могол не смог договориться с султаном, так что сотрудничества не получилось. Провизия и вода закончились у нас еще до того, как мы достигли Гебусалима. Мою сотню спасли лишь мой опыт и ранг. Когда мы вернулись домой, люди сочли нас призраками – настолько тощими, оборванными и почерневшими на солнце мы были. – Он похлопал себя по округлому животу. – Долгие годы понадобились мне, чтобы вновь стать таким, каким я был до этого.

– Второй священный поход был в 916, – произнес Лёвен задумчиво. – Плохое время для торговцев. А затем?

Допив чай, Испал стал искать глазами еще чашечку. Викаш сделал знак слуге.

– Пока меня не было, пришла чума – она, как вы знаете, всегда начинается вслед за войнами, – продолжил Испал. – Бедняжка Джайя и оба близнеца-мальчика умерли, так что некоторое время мы жили вчетвером. Однако мы с Танувой родили еще детей: вновь мальчиков-близнецов и девочек-тройняшек. Через два года лихорадка забрала одну из тройняшек. Джаю сейчас семнадцать, а Рамите только что исполнилось шестнадцать. Близнецам-мальчикам десять, а двум выжившим девочкам из тройни – восемь. Всего шестеро детей, и, полагаю, этого достаточно. – Он рассмеялся. – Бедная Танува говорит, что ей приходится слишком много работать.

Граав наклонился вперед:

– Значит, эта ваша дочь Рамита – единственная, которую в данный момент можно выдать замуж?

Лёвен Граав явно хотел поскорее заключить сделку и вернуться на север. Хорошо. В спешке разумный человек не торгуется.

– Верно, Лёвен-сахиб, – подтвердил Испал. – Однако она обещана другому: сыну моего побратима. Они помолвлены уже довольно давно. И Рамита, и мальчик выглядят счастливыми – по правде говоря, они по уши влюблены друг в друга.

Он улыбнулся благостной улыбкой отца, довольного будущим браком своей дочери.

Викаш Нурадин нахмурился. Он тоже явно хотел, чтобы сделка была заключена поскорее, а Испал вместо этого изображал неохоту. Однако тот его проигнорировал.

– Кто ваш клиент, добрый господин? – спросил он. – Как зовут этого доброго человека?

Лёвен покачал головой:

– Мой клиент – пожилой и невероятно богатый человек. Человек с Юроса. Недавно его единственный сын и наследник умер. Ему нужны дети, и его не волнует, какой расы или веры они будут. Его главное требование – плодовитость. – Внезапно чужеземец ухмыльнулся. – Он позволил мне передать, что мужчина его возраста считает каждую стрелу. Таковы были его слова. Ваша дочь кажется самой многообещающей девушкой из всех, кто мне встречался, мастер Анкешаран. Мы объездили много земель и не встречали никого с подобным происхождением.

Хорошо. Это тоже будет мне на руку.

Испал наклонился вперед, изображая легкую, чисто теоретическую заинтересованность.

– Предположим на мгновение, что я разобью сердце своей дочери, разорвав помолвку с юношей, которого она обожает. Предположим, что я подумаю над тем, чтобы отправить ее на север, навсегда расставшись с одним из лучиков света, озаряющих мое жалкое существование.

«Клянусь перед всеми богами, что Рамита воистину моя радость, самая почтительная из всех дочерей».

– Предположим, что я даже рискну навлечь на себя гнев своей жены, разрушив ее мечты, – продолжил он вслух. – И ради чего? Вы разве не знаете, что Великая конвокация объявила шихад? Могол сказал: смерть ферангам – смерть завоевателям! Повсюду амтехцы и даже многие омалийцы готовятся к войне. Мой побратим, благодаря одному из ваших проклятых магов, превратился в обожженную скорлупу. Так с чего мне вообще иметь с вами дело? С чего не выйти на улицу и не позвать с полсотни крепких парней, которым не терпится начать убивать ферангов, ммм? Можете ответить мне на этот вопрос?

Лёвен Граав нервно подергал себя за усы.

– Ваши слова правдивы, – согласился он, – однако мой клиент просит вас подумать над следующим предложением: за совершенно анонимный брак вы получите один крор сразу, один лак за каждый год ее жизни и еще один – за каждого ребенка, которого она ему родит. Эти суммы будут выплачиваться даже после вашей смерти – живым членам вашей семьи.

Испал Анкешаран содрогнулся от шока, и старый стул его не выдержал. Он упал в грязь, однако едва это заметил. Испал видел монеты, сыпавшиеся на него подобно звездам. Один крор: десять миллионов рупалов. Один лак: сто тысяч – каждый год. Каждый. Год. Навсегда. Эти слова вертелись у него в голове словно припев.

Переговорщик из тебя что надо, Испал Анкешаран! Он позволил Викашу помочь ему подняться. Лёвен Граав сидел, подобно огромной белой жабе, стараясь не расхохотаться. Отдуваясь, Испал опустился на другой стул. Один крор и один лак за каждый год жизни моей дочери. Один-единственный лак был большей суммой, чем Испал мог мечтать заработать за всю свою жизнь. А о кроре он не смел даже мечтать. Таких денег хватит на бриллианты, жемчуг, индрабадские шелка и дворец на реке. Хватило бы на самое роскошное убранство, слуг и небольшую армию солдат. Его богатство затмит всех, кроме бараназийских принцев. Сумасшедшие деньги. Этот феранг – безумец!

Отряхиваясь, Испал отчаянно пытался думать. Это может быть либо тщательно спланированным розыгрышем, либо правдой.

– Полагаю, я вас немного заинтересовал, не так ли? – осведомился Лёвен Граав весело.

Испал Анкешаран сделал глубокий, очень глубокий вдох и закрыл глаза. Думай, Испал, думай! Это предложение реально? И принял бы ты его, если бы оно было таковым? Деньги – это одно, однако люди будут задавать вопросы. Все нужно будет сделать тайно – притвориться, что мне очень повезло. Большой заказ или, скажем, сделка с очень богатым торговцем с севера. Надо лишь придумать какую-нибудь убедительную историю – и это обеспечит семью навсегда. Возможно, я даже женю Джая на принцессе!

Испал знал, что Рамита будет рыдать, однако такая жертва была именно тем, что должны делать почтительные дочери – делать то, что нужно их семье, становясь предметом торга при заключении выгодных альянсов. Но разрывая ее помолвку с сыном Раза Макани Казимом, ему придется быть осторожным. Казим страстно любил Рамиту. Да и Танува будет рыдать так, что, подобно Ганну, наплачет целую реку.

Но в конце концов, разве от этого не будет лучше всем? Разве, оглядываясь назад, они не станут думать именно так? Да с таким богатством они, если захотят, смогут ездить к Рамите каждый год. Они не потеряют ее навсегда. Клиент Граава был стариком. Долго он не проживет, разве нет? Достаточно, чтобы он протянул столько, сколько будет нужно Рамите для рождения детей. Дрожа, Испал облизал губы.

Граав улыбнулся и протянул руку. Взглянув на эту руку, Испал взял ее и позволил поднять себя на ноги.

– Прежде чем согласиться, я должен буду встретиться с вашим клиентом. Мне нужны гарантии, что он будет хорошо обращаться с моей дочерью. И убедительные гарантии того, что я получу обещанные деньги. Мне нужно знать его имя.

– Разумеется.

Граав взглянул на расшатанную дверь. Дверь распахнулась, и из хавели появилась высокая фигура. Солнечный свет блеснул в висевшем у него на лбу большом рубине. У Испала перехватило дыхание. Не может же он…

Мужчина был худым как щепка, однако очень высоким, больше шести футов. Эти феранги – просто гиганты. Он был очень бледен, с бородой грязного пепельно-серого цвета и спутанными жидкими волосами; однако его мантия действительно выглядела очень богато, темно-синяя с золотым шитьем. Однако по-настоящему внимание привлекал рубин у него на лбу: он был размером с ноготь на большом пальце, окаймленный золотой филигранью. Сложно было даже представить, сколько он стоил. А еще рубин пульсировал подобно сердцу. Амулет. А это означало, что его владелец был магом.

Испал низко поклонился, охваченный внезапным страхом.

Голос мужчины был хриплым и тихим, но звучал чрезвычайно властно. Прожитые годы явно лежали на его плечах тяжким грузом, однако внешний вид не оставлял сомнений, что с ним следует считаться. Его глаза были древними, с темными кругами. Такие глаза могли быть у бога, старого бога, который пережил своих последователей.

– Испал Анкешаран, – прошептал он. – Я – человек, который хочет жениться на вашей дочери. Я – Антонин Мейрос.

Челюсти Испала отказывались разжиматься. Он не мог произнести ни слова. Его сковал такой же страх, как тот, что он ощутил в Гебусалиме много лет назад. Его сердце билось столь бешено, что, казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Испал подумал, что может умереть от ужаса. Я должен упасть на колени. Или вытащить кинжал и вонзить его ему в сердце…

Протянув руку, старик коснулся его рукава.

– Не бойтесь, – сказал он мягко. – Я не желаю вам вреда. Мое предложение – настоящее. Прошу, присядьте.

Испал позволил отвести себя обратно к стулу. Когда Мейрос сел рядом с ним, Лёвен Граав и Викаш Нурадин слегка отодвинулись назад. Мейрос бегло говорил на лакхском языке – впрочем, для человека, прожившего так долго и сделавшего так много, это было неудивительно. И он явно слышал их предыдущий разговор. «Он же маг, – объяснил Испал сам себе. – Разумеется, он нас слышал».

– Как?.. Почему?..

Мейрос понял его вопрос.

– Моего сына убили – убили свет моей жизни. А я – старик. Я очень, очень стар. У нас, магов, дети рождаются редко – быть может, это наказание за то, что мы взяли на себя роль Бога на Урте… Однако, прежде чем умереть, я должен передать столь многое – то, что отец может доверить лишь собственному ребенку, в чьих жилах течет его кровь. Потому мне нужна жена, плодовитая жена. Меня не волнует, лакхийкой она будет, рондийкой, римонкой или дочерью какого-нибудь дикого кочевника. Мне важно лишь, чтобы она была плодовитой.

У Испала голова шла кругом. Быть того не может… Он ущипнул себя за руку, однако пробуждения не последовало.

– Моя жена всегда рожает больше одного ребенка, повелитель, – произнес он хрипло.

Мейрос серьезно кивнул:

– Мне понадобятся записи – доказательства, документы. Если их возможно получить в этих краях.

Викаш Нурадин поднял палец вверх:

– В этом я могу вас заверить. Такие записи существуют, в архивах принца, и я могу вас туда провести. Но заверяю вас, что Испал говорит правду.

Мейрос кивнул.

– Я слышу в его словах правду, – сказал он. Свет в его амулете замерцал, и у Испала внезапно пересохло во рту. Старый маг наклонился вперед, пристально глядя на него. – Опишите мне ее, Испал Анкешаран. Но не так, как отец описал бы дочь. Меня не волнуют внешность или добродетели. Мне нужно знать ее характер. Опишите ее так, как описали бы купца, с которым хотите заключить сделку.

Испал моргнул. Женщины не заключают сделки. Впрочем, он не решился сказать это чужеземцу, прибывшему из краев, где все по-другому. Поразмыслив о дочери, он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Она хорошая девушка, повелитель: честная, однако ее честность не слепая. Она умеет договариваться и знает, когда сказать «нет». Она не хихикает и не болтает без умолку, как большинство девушек в ее возрасте. Она ответственная, и ей можно доверить деньги и детей. Мне повезло с детьми.

– Все именно так, как говорит Испал, повелитель, – вставил Викаш с энтузиазмом. – Она считается хорошей партией для любого молодого мужчины в Аруна-Нагаре. И пускай вы говорите, что вас это не волнует, повелитель, у нее очень милое личико.

Испал благодарно ему улыбнулся.

– Однако я по-прежнему не понимаю, повелитель, – осмелился сказать он Мейросу. – Вы прожили целые века. Разве у вас не столько времени, сколько вам захочется?

Мейрос вздохнул:

– Если бы, мастер Анкешаран.

Испал ждал продолжения, однако Мейрос молчал.

Значит, он все же смертен…

– Любой из моих детей унаследует богатство и власть, – заговорил маг наконец. – В их жилах будет течь Кровь, Кровь Мага, одного из Вознесшихся. Я – человек мира, Испал Анкешаран, пускай вы и могли слышать обратное. Если ваши слова правдивы и вы позволите мне взять ее в жены, я буду обращаться с вашей дочерью хорошо. И выполню свои обещания.

«Слыханное ли дело? – подумал Испал. – Я, Испал Анкешаран, сын лавочника, пью арак с самым ненавистным человеком на свете: с Антонином Мейросом, чье имя вселяет страх и отвращение в сердца всех, от мала до велика. С человеком, который соединил два континента, разделенные непроходимыми морями, величайшим мостом из когда-либо созданных, позволив рондийским завоевателям пройти по нему. Чудотворец, миф во плоти – и он здесь, просит руки моей дочери! – Это было подобно сказанию из священных текстов о королях демонов, соблазняющих доброго человека. Руки Испала тряслись. – Тише, сердце, не вырвись из моей груди!»

– Предположим, что записи подтвердят ваши слова, – сказал Мейрос. – Мы договорились? Я могу жениться на вашей дочери?

Шатаясь, Испал брел домой. Его голова кружилась так, что ему все время приходилось садиться. А вот Викаш Нурадин пребывал в гораздо большем восторге. Сколько золота ты получил, Викаш? Впрочем, вскоре эта мысль вылетела из его головы. Ему нужно было думать о гораздо более важных вещах. Как сказать обо всем Разу Макани и остаться с ним побратимами? Как сказать об этом Тануве, чтобы она не выгнала его из его собственного дома? Как сказать Джаю, любившему свою сестру? Как сказать Казиму, чтобы тот его не убил?

Как сказать Рамите?

Спотыкаясь, Испал вошел в маленький, счастливый домик, собираясь разрушить царившее в нем счастье. Он услышал, как его жена, готовя, поет вместе с младшими детьми. Джай и Рамита не вернутся с рынка до вечера. Схватившись за дверь, Испал хрипло поблагодарил Викаша и махнул ему на прощание. Полный энергии, Викаш ринулся прочь. А вот Испал чувствовал себя совершенно измотанным, словно вновь пересек пустыню почти без еды и воды, глядя, как его люди умирают. Однако именно это воспоминание наконец придало ему сил. Не зря я обманул смерть в двух священных походах. Я жил ради этого момента.

Глубоко вздохнув, он позвал жену.

5. Почтительная дочь

Лакх

К югу от пустынь лежит обширный, густонаселенный край. Его жители называют себя лакхийцами – имя, происходящее от слова «лак», которое ныне означает в их языке «сто тысяч», однако раньше значило просто «много». Они – Те, Кого Много… И воистину это является правдой! В этом краю вы увидите все: добродетель и порок, любовь и ненависть, благочестие и деспотизм. Вы увидите как богатство и блеск, так и самую ужасающую нищету. Яркие ощущения, которые вы испытаете там, останутся с вами навсегда.

Визирь Дамукх из Миробеза, 634

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Рами 1381 (сентинон 927 на Юросе)

10 месяцев до Лунного Прилива

На левом запястье у Рамиты Анкешаран был браслет из красной нити с вплетенными в него шипастыми семенами бычьего ореха – подарок Казима Макани в честь их помолвки. Тихо напевая, она жарила арахис на продажу. От солнца ее темную кожу и волнистые черные волосы защищал бледно-желтый платок-дупатта, достаточно тонкий для того, чтобы видеть сквозь него, что, однако, не мешало ему скрывать лицо девушки. Ее шаровары и блуза тоже были желтыми, хотя их осыпал пепел от костра. Ее ладони уже взялись мозолями от долгих лет ручного труда, а босые подошвы стали твердыми как камень. Рост девушки был меньше пяти футов – не низкий и не высокий по местным меркам. Напевая песню о любви, она думала о Казиме.

Стоя у прилавка, брат Рамиты Джай продавал их товар: травы, специи и жареные орехи, паан[3] и пирожки с семенами, которые мать испекла утром. Доход от торговли отца был непостоянным, потому именно продажа товаров на рынке позволяла им зарабатывать на повседневную жизнь. Их окружали тысячи человек: покупатели, продавцы, воры, наемные работники, солдаты и даже группка амтехских женщин в накидках-бекирах, так что они не замолкали ни на минуту. Джай тараторил без умолку, торгуясь за каждое зернышко:

– Здравствуйте, сахиб, хотите взглянуть? Смотреть можно совершенно бесплатно!

Продавцы все время переговаривались друг с другом. Рамита в данный момент ругалась с мальчишкой за соседним прилавком, который был недоволен дымом от ее костра; он уже один раз пытался потушить его.

Мимо нее все время проходили знакомые: женщины с детьми на руках; юноши, изображавшие, что ищут работу, хотя взаправду просто бездельничавшие. Все они спрашивали Рамиту, когда она выйдет замуж.

– Скоро! – отвечала она. – Отец пообещал, что начнет заниматься приготовлениями к свадьбе после Ай-Ида. Очень скоро!

Так обещал отец. Ей уже исполнилось шестнадцать, и Рамита сгорала от нетерпения. Казим был таким красивым и внимательным. Он наполнял ее жизнь смыслом. Они все время украдкой целовались, но девушке хотелось большего.

Она воздела глаза к небу, молясь, чтобы время ускорилось, однако вскоре ее внимание привлекло едва заметное движение.

– Эй! – крикнула Рамита на маленькую макаку-резуса, подкравшуюся к углу ее циновки. – Даже не смей!

Она махнула кулаком, тем не менее наглая маленькая тварь, обнажив зубы, схватила пригоршню арахиса и была такова. Молнией промчавшись по рынку, она запрыгнула на плечи к уличному артисту.

– Эй, держи свою мелкую воровку под контролем! – крикнула девушка ему. – Верни сейчас же! – заорала она вновь, увидев, как тот отбирает у мартышки орехи.

Однако артист лишь самодовольно ухмыльнулся и положил их себе в рот.

– Эй, сестренка, еще перцев чили! – позвал ее Джай, не оглядываясь. С ним одновременно говорила целая толпа старух. Подняв мешок, Рамита забросила его на тележку, служившую им прилавком. Боги, как же жарко! У них, по крайней мере, был навес. Температура повышалась, и вид торговавших с покрывал бедняков становился все более и более измученным.

– Рамита, – услышала она, и ее сердце подпрыгнуло.

Она увидела опершегося на тележку Казима, державшего в руках биту для игры в каликити. Казим сверкнул зубами, ослепительно-белыми на фоне короткой бородки и усов, придававших ему столь восхитительно-распутный вид.

От одного взгляда на него кожа девушки стала влажной, а в животе у нее все перевернулось.

– Казим.

Его глаза были темными, серо-черными, красивыми, как эбен. Он подбрасывал биту в руке.

– Я иду играть в эту лакхскую игру, которую вы так любите. Можешь одолжить мне своего брата?

Джай с надеждой посмотрел на Рамиту.

– Ну…

– Ты уже закончила готовить, – выпалил Джай. – Теперь тебе остается лишь торговать, пока товар не закончится. Уже почти время обеда. Гурия тебе поможет. – Гурия была сестрой Казима и ее лучшей подругой. – Прошу, сестренка…

Казим с надеждой улыбнулся, и Рамита не смогла им отказать.

– Ой, ну хорошо. Идите же, идите! – Хлопнув в ладоши, она посмотрела на лицо любимого. – Идите развлекайтесь. Мужчины со своими непонятными играми.

Впрочем, говоря это, Рамита хохотала.

Казим благодарно коснулся ее руки. От этого потаенного знака близости девушка запылала и взмокла одновременно. Казалось, сам воздух пел. Двое юношей побрели прочь.

– Только посмотри на них, – рассмеялась Гурия. – Мальчишки что, никогда не взрослеют? Даже твой отец любит махать этими дурацкими битами. Кстати, ты видела, как он уходил с Викашем Нурадином?

Гурия была выше Рамиты и более пухленькой. Некоторые мальчишки постарше плохо к ней относились из-за того, что она была чужестранкой, исповедовала амтехскую религию и имела больного отца, однако Казим яростно ее защищал, а дважды с ним не решался связываться никто. На Гурии была накидка-бекира, полностью скрывавшая ее тело.

– Почему мы, женщины амтехской веры, должны носить на себе эти нелепые душные палатки, в то время как вы, омалийки, можете ходить полуголыми, и никто вам ничего не скажет? – пожаловалась она, хотя сегодня ее капюшон был отведен назад, открывая чувственное лицо.

Она быстро обняла Рамиту, и обе обернулись к толпе покупателей. Пора было браться за дело.

Так они провели весь день, отправившись подремать, едва солнце начало припекать особенно сильно, а ряды покупателей поредели, и вернувшись, когда светило стало клониться к горизонту. Пришло время убирать товар, а Казим и Джай все еще не воротились. Беззлобно ругая их, девушки взялись складывать в тележку то, что не успели продать за день, и кухонную утварь. Грязная земля была усыпана мусором, а каждая стена на рынке, у которой ничего не стояло, – мокрой от мочи. Сгущались сумерки. Наступая на жеваный паан, девушки возвращались домой, катя тележку по остывающим улицам. Вокруг носились игравшие в догонялки дети. Мимо них проплелся запряженный в большую телегу старый верблюд; погонщик спал у него на спине. Солдаты выкрикивали им грубые предложения, в ответ на которые Гурия едко огрызалась. Догоравшие факелы наполняли переулки дымом. Рамита мысленно подсчитывала выручку за день: около шестидесяти рупалов – по меньшей мере, в три раза больше, чем обычно. Накануне фестивалей торговля всегда шла хорошо. Отец будет доволен. Возможно, он ушел, чтобы купить у Викаша подарки? Он всегда находил на рынке безделушки, которые их радовали, а торговаться так, как он, не умел никто.

Пробираясь сквозь толпу, они наконец оказались у невысоких ворот, которые вели в маленький дворик, заваленный всяким барахлом. Отец Рамиты был настоящим скопидомом. Над этим хламом возвышалось узкое каменное жилище Анкешаранов. Оно было высотой в три этажа и имело подвал, однако ширина его не превышала десяти футов. С обеих сторон дом был зажат соседними. Дед Испала сначала снял, а затем выкупил его. Их семья постепенно обживала этот дом, пока сама не стала его частью. Они чинили и обновляли свое жилище каждый сезон, упорно трудясь и смешивая собственный пот со строительным раствором. Когда Рамита и Казим поженятся, они займут вторую спальню на верхнем этаже, пока не отстроят еще один этаж для себя. В этом доме они проведут всю свою жизнь, как в ней провели ее дед и отец Рамиты. Пока что она делила вторую спальню с Гурией, а юноши спали на крыше. О собственном уголке не приходилось и мечтать.

Этим вечером дом казался каким-то странным. Обычно мать Рамиты была на кухне с детьми, с аппетитом ужиная и ворча, пока Испал с Разом курили и пили на заднем дворе. Девушки с любопытством переглянулись. Войдя на кухню, Рамита прикрикнула на младших, призывая их к порядку. Гурия, забрав из тележки кухонную утварь, принялась ее мыть. Затем она стала кормить детей, а Рамита, прихватив ведро, отправилась в переулок за водой.

Когда она вернулась, в доме уже восстановилось подобие порядка. Гурии удалось уговорить девочек убраться, а мальчики повторяли слова, выведенные на принесенных ими из школы аспидных досках, – фразы об уважении к родителям из омалийской священной книги.

«Ха! А мои-то родители где? – подумала Рамита. – Уединились наверху? А где Раз? А Джай с Казимом? Что вообще стряслось?» Поднявшись по узкой лестнице, она несмело постучала в дверь родительской спальни.

– Отец? Матушка? Вы там?

Рамите показалось, что она слышит плач матери, и девушка в растерянности схватилась за сердце.

– Матушка? Что происходит?

Дверь распахнулась, и открывший ее Испал обнял дочь своими большими мягкими руками. Рамита посмотрела на него и на мать, рыдавшую на кровати.

– Отец?

Отец крепко прижал ее к себе, а затем отстранил, держа на расстоянии вытянутых рук. В его ласковом взгляде читалась неуверенность, а губы двигались так, словно он мысленно спорил сам с собой. Наконец он заговорил, и от его слов Рамите стало по-настоящему страшно.

– Лучше тебе войти, дочь, – произнес он.

Спустя час Рамита, шатаясь, вышла из спальни родителей и, оказавшись в их с Гурией комнате, рухнула на свою кровать. Заливаясь слезами, она едва не визжала. Эту комнату она должна была разделить с Казимом. Однако теперь они не разделят ее никогда. Гурия кричала на ее отца, пытаясь заставить его изменить свое решение, а соседи, перепуганные шумом, орали на них на всех. Прекратив бесполезные попытки что-то объяснить, Испал просто прижал ее к себе так сильно, что она едва могла дышать.

Почему отец так с ней поступил? Разве она не была хорошей девочкой? Разве Казим не был ей обещан? Обещан! А теперь его у нее отбирали. И ради чего? Разве у них не было столько денег, сколько им хотелось? Разве все это золото принесет им еще больше счастья? Пусть его и было очень много, больше, чем она могла себе даже представить… Омалийским девушкам полагалось давать приданое, а не быть купленными за него самим. Да еще и стариком, чье имя отец отказывался даже назвать.

Соскользнув с кровати, она упала на колени и стала засыпать богов вопросами. Ее надтреснутый шепот все время прерывался всхлипами. Боги обитают в тишине, всегда говорили их гуру. Так где же они теперь? «А может быть, ты просто эгоистка? – с укором задавала Рамите вопрос какая-то крошечная ее частичка. – Чувствовала бы ты что-то подобное, если бы тебе сказали, что Гурии велели вступить в ужасный брак, чтобы сделать нас всех богатыми? Почтительная дочь должна покорно выходить замуж, чтобы улучшить положение своей семьи».

Но она так мечтала – мечтала о любви на веки вечные. Отец обещал!

Когда Рамита услышала, как Казим и Джай входят в дом, было уже совсем поздно. Она лежала на своем тюфяке, не обращая внимания на тихое похрапывание Гурии и стараясь перестать чувствовать вообще что-либо. Девушка как раз мечтала о том, чтобы у них в комнате оказался кальян с гашишем, который она бы курила до тех пор, пока мир не исчезнет, когда до ее ушей донесся звук задвижки и тихий смех.

Испал ждал их, и вскоре в доме вновь поднялся крик. Когда Казим злился, его нельзя было спутать ни с кем иным; он изливал свою ярость, и его не волновало, слышал ли это кто-нибудь посторонний. Рамита почти видела его пылающие глаза и распахнутый рот. Казим всегда был вспыльчив, но обычно легко отходил. Однако ничего подобного ей раньше слышать не доводилось – он просто обезумел, сыпля проклятиями и швыряясь вещами. Соседские мужчины сбежались посмотреть, что стряслось. Завязалась драка. Девушка видела в окно, как Казима выкинули в переулок и он ринулся прочь, все еще размахивая кулаками. Это было ужасно.

После такого Рамита заснуть уже не смогла. Шли часы, а она, шокированная, так и лежала в неверии. Перед самым рассветом в дверь негромко постучали и в комнату вошел гуру Дэв. Гурия выскользнула наружу, оставив подругу наедине со старым мудрецом, который был ментором и духовным наставником их семьи. Несмотря на весь гнев, который Рамита ощущала, она опустилась на колени у его загрубевших ног и уважительно выслушала его слова. Дэв говорил о жертвенности, о маленьких каплях воды, наполняющих океаны, о бытии частью чего-то большего. Почтительная дочь подчиняется, напоминал он. Гуру говорил о посмертной награде за добрые дела, которая в Раю ждет даже самую простую из девушек. Говорил о трудах ее родителей и их предков, о том, как горды они будут, глядя с небес на нее, обеспечившую будущее своей семье и возвеличившую ее.

– А этот старый феранг – он ведь не сможет прожить долго. Кто знает, как повернется твоя жизнь после этого? Представь, как через несколько коротких лет разлуки ты вернешься богатой вдовой, укутанной в шелка. Представь счастливое воссоединение.

В устах говорившего успокаивающим голосом старика это звучало разумно. Так, словно она действительно могла это сделать и что поступить подобным образом было правильно. Однако затем ей вспомнились полные боли глаза Казима, его окровавленное лицо со следами от кулаков соседей. Она слышала его безумные, полные тоски крики. Девушка задумалась, где он сейчас, одиноко бродящий в холодной тьме с мыслью о том, что его будущее разлетелось на тысячу осколков.

Утром Рамита обнаружила, что заснула у ног гуру Дэва, который и сам задремал, сидя в кресле. Она ощутила на себе взгляд Гурии. Рамита слабо улыбнулась ей, и их глаза встретились. В животе у девушки урчало, а ее мочевой пузырь требовал, чтобы его опорожнили. Жизнь не желала останавливаться. Осторожно встав, Рамита сняла браслет, подаренный ей Казимом в день помолвки, и бережно отложила его. Гурия молча взяла ее за руку, и они тихо отправились вниз, чтобы умыться и встретить новый день.

Прошло два дня, а празднование Ай-Ида все продолжалось. В Северном Лакхе многие исповедовали амтехскую веру – даже здесь, в Баранази, на священной реке. По всему городу раздавался бой барабанов. Гурия отправилась помогать отцу. Казим домой так и не вернулся; его никто не видел уже два дня.

Перед рассветом детей помыли под водокачкой в переулке. Танува принесла душистое мыло, и Рамита с привычной грацией помылась на улице, не показывая обнаженного тела. Помыв голову, она выжала воду из волос. Мать и тетушка Пашинта нанесли на ноги, кисти и предплечья Рамиты рисунки хной, после чего одели в ее лучшее сари. Затем вся семья отправилась на священную реку Имуну, чтобы благословить всходившее солнце и бросить в темные воды цветы календулы. Вокруг них возносили утреннюю молитву другие горожане. На Джае были его чистейшая белая курта[4] и тюрбан, однако выглядел он усталым и угрюмым, то и дело мрачно поглядывая на отца. Рамите хотелось, чтобы он смягчился: его злость все равно не могла ничего изменить, зато поддавала жару и без того накалившимся отношениям в семье. Она и так едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, а от гнева ее брата становилось только хуже.

Омыв пальцы в священных водах Имуны, Рамита прикоснулась ими к своим лбу, губам и груди. Я смогу.

Ночью она смирилась с судьбой, на которую ее обрекли. Ей будет трудно – она все еще не могла думать о Казиме без слез, – но она выдержит. Она взойдет на этот костер, как повелели ей боги. А когда старик умрет, она вернется к любимому Казиму. Ожидание не будет долгим. Она выдержит.

Рамита понимала, что все соседи украдкой поглядывали на них. Отец никому не назвал имя жениха, поэтому пошли слухи. Каждый знал, что Анкешараны подрались с Макани, а теперь расторгли помолвку, которая могла связать их навсегда. Будущий муж Рамиты должен был прибыть сегодня в полдень, и каждая хозяйка, из чьих окон не просматривался их двор, найдет повод для того, чтобы выйти в переулок в назначенный час. Догадок звучало множество, произносимых как шепотом, так и вслух. Какой-то могольский принц увидел Рамиту на рынке и влюбился? Или у нее просто был другой ухажер? Предположений было столько же, сколько соседей, однако правду знали лишь Испал, Танува и Рамита. Этот секрет точил девушку изнутри, хотя, по правде говоря, имя ее будущего мужа было для нее лишь далекой легендой, в которую она с трудом могла поверить.

Шум снаружи перерос в галдеж, когда Джай впустил солдата, пришедшего из дворца бараназийского раджи узнать, из-за чего переполох. Девушка смотрела, как отец успокаивает его и дает ему денег. К облегчению Испала, солдат ушел. Живот Рамиты продолжало сжимать, пока она не направилась к отхожему месту и не вытошнила весь свой завтрак. Она представляла, что думают соседи: «А, уже потеряла невинность, маленькая шлюшка. Кто бы сомневался, что от нее нельзя ждать ничего хорошего». Это было так несправедливо. Казим, мой принц, где же ты? Забери меня из всего этого!

Наконец, когда солнце, встав над домами, залило светом их двор, в переулке раздался топот сапог. Разговоры снаружи зазвучали громче, а затем стихли, как и шаги. С пепельно-серым лицом Испал встал и махнул Тануве рукой, чтобы та выпроводила из комнаты детей, пока Джай возился с воротами. Ощущая во рту горький привкус желчи, Рамита вцепилась в руку отца, не в силах сдвинуться с места.

Вошедший в ворота человек выглядел настоящим гигантом. Он был больше шести футов ростом, а из-под его синего плаща выглядывали шлем и доспехи. Лицо мужчины было мрачным, и на нем виднелся шрам, однако кожа его сохранила отчетливо белый цвет. Феранг! Рамита задрожала от страха. Она никогда до этого не видела белых людей, и он показался ей… уродливым. Странным. Грубым. Человек обвел взглядом полный народу двор, окна, из которых глазели зеваки, и Рамита прочла на его чужеземном лице недовольное выражение – реакцию телохранителя, озабоченного безопасностью. Он махнул рукой, и во двор вошли еще несколько солдат. Затем человек впустил Викаша Нурадин-сахиба, друга отца Рамиты. А вслед за ним во двор вошла фигура в капюшоне, очень высокая, но худая и согбенная.

Трясясь, девушка не выпускала руку отца, с которого ручьями лился пот. Она не могла оторвать глаз от человека в капюшоне. Это он? На нем была кремовая мантия, а вот лицо под его капюшоном разглядеть было невозможно. Кремовый и белый были цветами траура, а он надел их на обручение. Что это – оскорбление или просто невежество? В руках он держал эбеновый посох с металлическим набалдашником, украшенный серебром. Был ли он волшебным? Правда ли этот человек – ядугара, волшебник? Правда ли он – Антонин Мейрос из легенд? С каждым мгновением страх девушки усиливался.

Когда Испал повел ее вперед, она почувствовала, что на них устремлены взгляды всех соседей. Испал обменялся с человеком в капюшоне несколькими словами, однако они говорили так тихо, что она не могла ничего разобрать. Если старик ей что-то и сказал, то Рамита этого не услышала. Убрав с ее лица вуаль, сухая рука приподняла ее подбородок. Девушка глядела в капюшон, под которым красный драгоценный камень пульсировал подобно глазу демона. Она издала тихий вздох. Ей захотелось броситься бежать так сильно, что она чуть не упала, однако рука Испала крепко держала дочь.

Хорошая девочка.

Говоривший в ее разуме чужой голос звучал тепло и одобрительно, однако Рамита едва не закричала от страха.

– У нее красивое лицо, – сказал человек вслух на лакхском. Его голос казался древним и увядшим. – Ты делаешь это добровольно, девочка?

– Ага-а, – выпалила Рамита.

Она сумела разглядеть под капюшоном бледное, покрытое морщинами лицо и клочковатую белую бороду. Жутковатое зрелище.

Капюшон повернулся к ее отцу, и Рамита смогла вдохнуть.

– Очень хорошо, мастер Анкешаран. Она подойдет. Начнем церемонию.

Похоже, этот человек считал, что все произойдет сейчас.

Испал покачал головой:

– Ох нет, сахиб. Нужно все подготовить. Моему гуру были посланы знаки. Все произойдет за день до Священного Дня.

– Исключено! – просипел ядугара. – Я должен немедленно вернуться на север.

Лицо Испала приняло беспомощно-извиняющееся выражение, которое Рамита часто видела, когда он торговался на рынке, и девушка внутренне подивилась выдержке отца.

– Ох нет, сахиб. Церемония должна пройти так, как сказал гуру Дэв. Это традиция.

Мейрос повернул свой казавшийся пустым капюшон к Викашу.

– Это так?

– О да, сахиб.

Мейрос раздраженно фыркнул.

– «О да, сахиб, ох нет, сахиб», – пробормотал он, а затем тяжело вздохнул. – Очень хорошо. Мастер Викаш, займитесь приготовлениями. Все должно согласовываться с капитаном Кляйном. Это ясно?

– О да, сахиб.

Вновь фыркнув, Мейрос огляделся:

– Есть ли еще какой-то ритуал, который следует провести здесь?

Испал, похоже, был в смятении. Он сделал знак гуру Дэву. Они вполголоса о чем-то поспорили и затем во двор вынесли поднос с изображением Парвази и Сив-лингамом[5]. Гуру Дэв окунул палец в чашу с киноварью и, прикоснувшись ко лбу Рамиты, оставил на нем знак бинди. Затем он в нерешительности замер при виде рубина на лбу Мейроса.

– Довольно, – послышался свистящий голос. – У меня нет на это времени. Я считаю нас помолвленными. Ты согласна, девочка?

Вздрогнув, Рамита поняла, что он обращается к ней.

– Ага-а. В смысле, да, господин, – пролепетала девушка, не смея ему возразить.

– Значит, мы закончили? – спросил Мейрос вялым, но в то же время раздраженным голосом.

Испал поклонился.

– Да, мастер, – ответил он, запинаясь. – Выпьете с нами чая? Мы приготовили…

– Думаю, нет. Хорошего дня, мастер Анкешаран.

С этими словами он удалился так же быстро, как и пришел. На улице осталась лишь толпа любопытных, обсуждавших увиденное и задававших вопросы: «Кто он? Как выглядит? Ты его видел? А я – видел. Он – принц из Локистана, как я тебе и говорил! Ну, я видел…»

Какое-то мгновение Испал стоял, пошатываясь и покусывая губу.

– Ну, полагаю, он привык к чему-то получше, – сказал он Тануве, которая с обиженным видом стояла с другой стороны стола, ломившегося от сказочных яств, приготовленных ею, Рамитой и Пашинтой в течение двух дней. – Как вскоре привыкнешь и ты, – добавил он шепотом, обращаясь к дочери.

Рамита вся тряслась, пылая гневом из-за того, что старик просто ушел, проявив неуважение к чувствам ее семьи и даже не задумавшись о том, сколько души и труда вложено в поистине райские кушанья. Эти феранги вообще способны к сопереживанию? Какое бесстыдство! Рамита сверкнула на отца глазами.

– Мне он показался грубым, – сказала она прямо, и Испал поморщился. – Грубым и невежественным. Он мне не нравится.

Раздосадованная девушка удалилась прочь, ища уединения в своей комнате.

Где же ты, Казим? Разве ты не прилетишь ко мне, взмыв над крышами домов подобно Хану-Обезьяне, чтобы спасти меня от злого короля демонов? Где ты, Казим? Почему не придешь ко мне?

6. Слова огня и крови

Религия: амтехская

Ахм сотворил Урт, создал на нем все хорошее и добродетельное и поставил человека во главе его. Все вещи проистекают от Ахма. Так пускай на наших губах всегда будут эти слова: «Восславим же Ахма!»

Калиштам, священная книга амтехцев

За каждое зло, что совершишь ты в этом мире, тысячу раз воздастся тебе в Хеле. Но каждое совершенное тобой добро тысячу раз вернется тебе в Раю. А тот, кто умрет, сражаясь за Ахма, пребудет с Ним в вечности.

Калиштам, священная книга амтехцев

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

На окраине Баранази стоял выстроенный из красного кирпича Дом-аль’Ахм. Он располагался в самом сердце трущоб-джхагги, где жило большинство амтехцев. Каким образом могол мог быть амтехцем, если большинство его амтехских подданных жили в нищете, было для Казима загадкой. Впрочем, у него сейчас были более важные дела, чем размышления о подобных вещах: юноша пытался понять, как и почему его жизнь перевернулась с ног на голову.

Последние четыре дня он провел в Дом-аль’Ахме, поскольку идти ему больше было некуда. И Казим был не одинок: сюда стекались многие бездомные в поисках ночлега и бесплатной еды. Кошелек юноши опустел после трех дней отчаянных попыток забыть о произошедшем или хотя бы притвориться, что ему все равно. Он пел, танцевал – и да, познавал ласки продажных шлюх. Теперь Казим сгорал со стыда. Как мог он вернуться домой после того, как наговорил столько гадостей? Как мог взглянуть в лицо Джаю? Вновь встретиться с Испалом? А Рамита? Что он ей скажет после всего, что натворил?

Испал Анкешаран сражался бок о бок с его отцом; он вынес Раза Макани с поля боя, и именно благодаря ему тот выжил. Без него они с Гурией не родились бы. Он был обязан Испалу самим фактом своего существования. Испал отворил им, беженцам, двери своего дома. Он радовался их с Гурией рождению, оплакивал смерть их матери. Казим полюбил его как второго отца.

А еще он полюбил дочь Испала – тихую, с нежным лицом, но при этом очень упрямую. Рамита была младше его на шесть лет, однако Казим ждал. Когда ей исполнилось четырнадцать, он попросил ее руки. Все были счастливы. Их улица гуляла несколько дней. Когда ей исполнилось шестнадцать, их родители решили, что они поженятся. Свадьба ожидалась этой осенью. А теперь Рамиту вырывали у него из рук…

Кто этот человек? Почему ему позволили совершить такое? Дело явно было в деньгах, но за какую сумму Испал отрекся от дружбы с Разом, своим побратимом? Отвечать на этот вопрос не хотел никто, и это сводило Казима с ума.

Рассветало, когда молодой мужчина сел рядом с ним на пол Дом-аль’Ахма, скрестив ноги на подогревавшемся камне. Казим последние двадцать лет спал, прижав колени к животу. Теперь же он был голоден как волк и ужасно хотел пить.

– Ты голоден, брат? – спросил юноша, дружелюбно улыбнувшись в свою короткую курчавую бородку и небольшие усики. Его белая курта выглядела неряшливо, а головной убор в синюю клетку указывал на то, что он из Геббской долины. – Хочешь поесть?

Казим молча кивнул. «Наверное, я выгляжу таким же жалким, каким себя ощущаю», – подумал он.

– Меня зовут Гарун. Я учусь здесь на богослова. Мы – братья по вере, Казим Макани.

Ему известно мое имя. Казим почувствовал легкое любопытство. Гарун… Это было дхассийское имя. Он согласился пройти вместе со своим новым знакомым за Дом-аль’Ахм, где толпились сломленные, отчаявшиеся люди всех возрастов, дожидавшиеся еды. Они были настолько измотаны, что даже не дрались за место в очереди.

Гарун нашел ему табурет в углу, оттеснив мужчину, подоспевшего туда раньше их, спокойным, но властным жестом.

– Подожди здесь, друг мой, – произнес он и вскоре вернулся с тарелкой черного дала[6], чапати[7] и холодным чаем-масалой. Казим едва не расплакался.

– Почему ты здесь, Казим Макани? – спросил Гарун мягко, пока Казим жадно поглощал еду. – Что с тобой случилось?

Когда Казим частично насытился, к нему вернулось осознание необходимости быть осторожнее.

– Прошу простить меня, брат, но откуда ты знаешь мое имя? Я не узнаю тебя.

Впрочем, теперь, всмотревшись в его лицо, Казим вспомнил, что видел Гаруна, наблюдавшим за игроками в каликити и трудившимся в Дом-аль’Ахме.

– Я – сын Ахма, изучающий Священную Книгу. Я стремлюсь служить Богу. – Гарун пожал плечами. – Это все, что тебе нужно знать. Я увидел твое бедственное положение, услышал о том, как бесчестно с тобой поступили, и опечалился. Я искал тебя.

– Зачем?

– Разве желания совершить доброе дело недостаточно?

«Не в этом мире», – подумал Казим с подозрением.

Гарун улыбнулся:

– Наша община возлагает на тебя большие надежды, Казим. Ты – талантливый человек, душа, что ярко сияет среди людей. Я хотел напомнить тебе, что Ахм тебя любит. Хотел отвести тебя домой.

– У меня больше нет дома.

– Я здесь, чтобы привести тебя домой к Ахму. – Гарун указал на небо. – Расскажи мне, что с тобой сотворили, друг мой.

Казим подумал, что ему не следует ни о чем рассказывать. Он должен был быть со своими отцом и сестрой. Был ли дом Испала по-прежнему и их домом, или же они теперь жили на улице? Никчемный же он сын и брат, если, обезумев от горя, ни разу даже о них не подумал. Однако, взглянув на Гаруна, он ощутил отчаянную потребность снять груз с души. Наверное, если выговориться, станет легче…

Стояла чудесная погода. Они играли в каликити против мальчишек Санджая с Коши-Вихара, менее крупного рынка, расположенного в полумиле к югу. Санджай был ровесником Казима и считался «раджой» Коши-Вихара, точно так же, как Казим верховодил среди молодежи с Аруна-Нагара. Они состязались годами, и за это время стали не просто соперниками, а почти что друзьями. Почти. Санджай вызвал их на игру, рассчитывая на то, что мальчишки-амтехцы будут ослаблены месячным постом, однако Казим перед самым рассветом наелся так, словно это была его последняя трапеза на земле. Конечно, это придало ему сил и способствовало ошеломляющей победе. Как зачастую случалось и раньше, после игры завязалась драка, которая привычно закончилась примирением. Они нашли дхабу[8], где торговали самым лучшим привозным пивом из того, что производилось варварами-рондийцами, и устроили настоящую гулянку.

К тому моменту, когда Казим и Джай вернулись домой, у них все плыло перед глазами от выпитого алкоголя. Испал Анкешаран ждал парней, чего не делал никогда – он всегда говорил, что они взрослые и могут делать, что хотят. Однако в этот раз он дождался их, чтобы сообщить Казиму новость, скосившую его под корень.

«Рамита будет отдана другому».

«Мы разбогатеем так, как не смели даже мечтать».

«Он – старик, который долго не протянет».

«Нет, я не могу сказать тебе, кто он».

«Твой отец понимает».

Ярость Казима переросла в бешенство. Он помнил, как схватил Испала за горло – человека, который дал ему так много, – и тряс его как пса. Как ударил Джая, когда тот попытался их разнять. Помнил, как звал Рамиту, звал ее вновь и вновь – однако на его зов пришли лишь соседские мужчины, избившие его до крови и отобравшие у него его нож. Они били его руками и ногами, били до потери сознания. А затем они выбросили его в переулок в квартале от дома. Он очнулся в луже холодной коровьей мочи, окровавленный, избитый и грязный.

Как он мог вернуться домой после такого?

– Ты не можешь доверять этим омалийцам, – сказал Гарун. – Они – безбожники, понимающие лишь язык денег. Им доверять нельзя.

– Рамита так прекрасна – прекрасней рассвета, – ответил Казим. – Она любит меня. Она ждет меня. – Юноша сумел встать. – Я должен найти ее.

Схватив Казима за рукав, Гарун вновь усадил его.

– Нет, это небезопасно. Они не будут тебе рады. Испугаются, что ты все испортишь. – Наклонившись вперед, он заговорил тише: – Ты знаешь, кто этот феранг?

Казим покачал головой:

– Нет, его имени я не знаю. Мне никто ничего не сказал.

Гарун, казалось, был немного разочарован. Казим угрюмо опустил взгляд, не желая больше говорить. Он не хотел рассказывать Гаруну, что провел три дня Ай-Ида в самых злачных местах джхагги, напиваясь, куря и сношаясь со шлюхами, спустив на это все до последней монеты. Это было слишком позорно.

Гарун посмотрел на него с пониманием.

– Идем, брат, – сказал он мягко. – Давай помолимся вместе.

Снаружи голоса Божьих Певцов призывали верующих обратно в лоно Ахма. Казим, чье тело насытилось, однако душа была пуста, позволил новому другу отвести себя туда, где он смог опуститься на колени и молить Ахма о том, чтобы его Рамита вернулась к нему.

Или чтобы свершилось возмездие.

Богослов читал Калиштам, главу под названием «Слова огня и крови». Она была написана пророком из Гатиохии, где безусловная вера прививалась людям с рождения. Это был поэтический поток, с незапамятных времен использовавшийся для оправдания и восславления любой войны. Конвокация сказала свое слово, и старый каменный свод охотно откликнулся на призыв к оружию. Против ферангов был объявлен шихад. Казим почувствовал себя обновленным. Теперь он не один – у него появились братья, разгневанные на окружающий мир так же, как и он сам, пусть причина их гнева и была более возвышенной, чем украденная невеста.

– Что думаешь? – спросил Гарун, когда они сели пить кофе в крошечной дхабе на базаре Гешанти, где большинство торговцев и покупателей оказались амтехцами. Все мужчины вокруг были в белом, а женщины – в черных накидках-бекирах.

– Смерть ферангам! – гаркнул Казим, чокаясь с ним крошечной чашкой густого черного кешийского кофе.

Казим никогда раньше по-настоящему не задумывался об иностранцах. Да, его отец был кешийцем, покинувшим родину из-за ферангов, – однако теперь их дом был здесь, в Баранази. Гурия даже не молилась Ахму. Она вела себя как омалийская девушка, носила сари, ходила с бинди на лбу и танцевала лакхские танцы.

Гарун покачал головой:

– Послушай себя, Казим! Ты говоришь «смерть ферангам», но единственная, о ком ты по-настоящему думаешь, – это твоя девушка. Разве ты не видишь, что твоя трагедия – это часть одной большой несправедливости? Ты – молодой человек огромной отваги и яростной решимости. Не растрачивай себя на отчаяние. Ахм взывает к тебе, ждет, что ты навостришь уши и услышишь его. Ты нужен Ахму.

– Почему я?

– Я долго за тобой наблюдал. Ты – прирожденный лидер, вся молодежь идет за тобой. Ты во многом преуспел: бегаешь как ветер и сражаешься как питон. Ты необыкновенно одарен, Казим! Отложи свой фривольный образ жизни и наметь себе серьезные цели, остальные молодые люди последовали бы за тобой. Ты ищешь путеводную звезду. И эта звезда – Ахм. Тебе нужно лишь открыть ему свое сердце.

Казим уже слышал подобные речи от богословов, однако всегда говорил себе: «Да, возможно, но я женюсь на омалийской девушке, и у нас будут сотни детей». Это по-прежнему было его мечтой – и даже больше. Это было его судьбой. Одна гадалка, старуха, выглядевшая древнее самого времени, сказала, что его судьба – жениться на Рамите. Так как ее могли у него забрать? Казим будет на ее свадьбе – о да! Он посмотрит ей в глаза и спросит ее, любит ли она его, и Рамита скажет «да». А затем он убьет этого чужака и вернет свою законную невесту. Казим принял такое решение во время сегодняшней утренней молитвы. Любовь победит. Он был в этом уверен.

Должно быть, какая-то из этих мыслей отразилась у него на лице, потому что Гарун недовольно вздохнул и покачал головой.

– Ты должен присоединиться к шихаду, брат. Должен изучить путь меча. Должен помочь нам вдохновить местных мальчишек и убедить их отправиться на войну. Скажи, что присоединишься к нам, брат.

Казим твердо встретил пристальный взгляд амтехского юноши. Я должен согласиться, но моя судьба – это Рамита… Он кивнул.

– Позволь мне об этом поразмыслить. Моя сестра – и мой отец… Я не знаю, где они. Я забыл о своем долге перед ними. А Рамита – она все еще любит меня. Я знаю это!

Глаза Гаруна затуманились, однако затем он пожал плечами:

– Тогда позволь мне помочь тебе, друг мой, и если все окажется так, как ты говоришь, – то просто замечательно. А если нет… ты присоединишься к шихаду, брат?

Казим сглотнул. Если все обернется подобным образом – то куда еще мне податься?

Казим и Гарун обошли все гхаты, ступени, спускавшиеся к самой воде, ища Раза Макани. В Баранази и жизнь, и смерть были неразрывно связаны с Имуной. Город стоял на западном берегу реки, которая текла с севера на юг. Воды ее уже были грязными: по утрам на берег выходил помолиться, помыться и почиститься почти весь город, и вниз по течению плыли все мыслимые и немыслимые виды грязи и отбросов. Люди побогаче предпочитали встречать рассвет, сидя прямо на воде в маленьких лодках, чтобы не стоять в толпе черни. У местного принца была баржа, на которой он проводил ритуальные песнопения по случаю праздников. Сам принц был амтехцем, однако делал это, чтобы задобрить людей, большинство из которых исповедовало омалийскую религию.

К середине дня верующих и купальщиков сменяли прачки, стиравшие и сушившие одежду на камнях. Сборщицы навоза подбирали коровьи лепешки и скатывали их для последующего использования в качестве топлива. Люди из омалийских храмов приходили и уходили весь день, звоня в тяжелые храмовые колокола. Вниз по течению, у южной оконечности города, весь день горели погребальные костры. Оставшийся от умерших пепел сбрасывали в Имуну, и ее воды уносили его.

Солнце припекало все сильнее. Казим и Гарун обошли уже все любимые места Раза, однако никто не видел отца и сестру Казима с самого кануна Ай-Ида. Гарун предложил поискать их в храме Деваншри, где жрецы-целители организовали лазарет. Он остался ждать снаружи, а Казим зашел в храм; юноша не был приверженцем омалийской религии, однако все равно почтительно склонил голову перед статуей безмятежного бога-целителя. Из лазарета доносились тихие, жутковатые стоны больных. Глубоко вдохнув и прикрыв рот шарфом, он переступил порог.

Воздух был полон зловонных испарений и миазм. Одетые в оранжевые мантии жрецы и жрицы входили и выходили. Юные слуги все время носили воду из Имуны, чтобы мыть своих подопечных. Зал был полон больных, раненых, умирающих и стариков. Их руки пытались схватить проходившего мимо Казима. Прижавшись к стене, он смотрел, как двое мужчин несут трусившуюся от озноба старуху. Ее взгляд был невидящим, словно ей уже открылся потусторонний мир. Ощутив тошноту, юноша развернулся, чтобы уйти.

– Казим! Казим!

Подбежавшая к нему Гурия сначала крепко обняла брата, а затем дала ему пощечину. Казим тупо смотрел на нее. Его щека горела, однако разум был словно онемевшим.

– Где ты был, ленивый ушлепок?! – заорала она. – Я нашла отца на песке на другом берегу реки! Он пытался утопиться, но вода была недостаточно глубокой, а опиум так его одурманил, что он не подумал в нее лечь! – Девушка вновь обвила его руками. – Он умирает! Ты должен что-нибудь сделать!

Казим прижал сестру к себе. Некоторое время она всхлипывала, а затем повела его к безмолвной фигуре, лежавшей на соломенном тюфяке в углу. Их отец спал, крепко обхватив руками свой привезенный из Гебусалима солдатский шлем – круглый, с заостренным верхом и с изображением шакала на нашлемнике. Щеки защищала бармица. «Он будет твоим, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы носить его», – говорил Раз сыну, когда тот был ребенком, однако не доставал его уже много лет.

– Гурия, снаружи меня ждет богослов по имени Гарун. Скажи ему, что я нашел отца. Скажи, что я разыщу его после того, как сделаю то, что должен.

Гурия с любопытством на него посмотрела, однако затем кивнула. Вернувшись, она обнаружила Казима гладящим отца по лицу. По щекам ее брата текли слезы.

– Ты нашла Гаруна? – спросил он, не поднимая взгляда.

– Да. Он спросил меня, знаю ли я, за кого должна выйти замуж Рамита. – В ее голосе звучало раздражение. – Какое его дело?

– Он – мой друг, – ответил Казим. – Что лекари говорят насчет отца?

Гурия уселась, скрестив ноги, на грязный пол. Ее сальвар был весь замусолен.

– Они сказали, что от долгого лежания в воде у него началась лихорадка. Его легкие постоянно нужно очищать, так что они все время переворачивают его на живот и колотят его по спине, пока он не начинает отхаркивать мокроту и кровь. Мне каждый раз приходится все это убирать. А язвы у него на спине вновь воспалились. – В глазах девушки стояли слезы. – Думаю, в этот раз он и правда умрет.

Казим тоже так подумал.

– Я позабочусь о тебе, – сказал он машинально.

– Так, как позаботился в этот раз? Вот уж спасибо, старший брат!

Казим поморщился. Я это заслужил.

– Я позабочусь о тебе, обещаю!

– Ха! Я позабочусь о себе сама, благодарю. – Она выпятила подбородок. – Я буду сопровождать Рамиту на север. Мне не нужна твоя защита! – Она сердито на него посмотрела. – Испал приходил сюда ухаживать за отцом каждый день, как и Джай с Рамитой и Танувой. Приходили все, кроме тебя.

Казим опустил голову, закрыв пылавшее от стыда лицо руками. Однако даже сейчас он думал только о возможной встрече с Рамитой.

Но его надежды оказались тщетными. Рамита больше не появлялась: не было сомнений, что Гурия рассказала ей о его приходе. В лазарет наведывались лишь Джай и Испал, но он не смел даже взглянуть им в глаза. Лекари позволили Казиму спать на полу рядом с отцом и менять повязки на его язвах, которые гноились и источали смрад. Смрад источал весь мир. Сон Казима был слишком тяжелым, чтобы давать хоть какое-то отдохновение, и вскоре он слился с явью воедино. Его отец стонал, практически никого не узнавая, и периодически громко взывал к «пламенной женщине», пока его не успокаивали. Он много раз звал Испала, и Казим в конце концов начал чувствовать себя так, словно оказался в камере пыток, где его терзал неумолимый палач.

Конец стал для него благословением. Его отец проснулся, вновь зовя Испала, а затем забился в конвульсиях, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Прежде чем они успели перевернуть его, он дернулся и замер. Прижав отца к себе, Казим плакал навзрыд. В последний раз он так плакал, когда его еще ребенком держала на руках мать, вскоре покинувшая этот мир.

Когда юноша наконец пришел в себя, то увидел вокруг море темных лиц: лакхийцы и лакхийки смотрели на него. Затем они, как по команде, отвели глаза. Пришедшие жрецы Деваншри попросили его забрать тело отца, чтобы освободить место для других пациентов. Один из них попросил денег, чтобы заплатить носильщикам, которые отнесли бы тело на один из гхатов, где горели погребальные костры, однако отец Казима был амтехцем, так что его надлежало похоронить в земле. Казим решил, что унесет отца сам. Не говоря больше ни слова и ни разу даже не взглянув на жрецов или носильщиков, он поднял свою скорбную ношу. Его отец был легким как перышко и в то же время тяжелым как священная гора. Нетвердым шагом он побрел к выходу, спотыкаясь и однажды чуть не упав.

Гарун уже ждал его. Он выглядел таким же усталым, как сам Казим, однако разделил с ним его ношу как настоящий друг.

7. Скрытые причины

Вознесение Коринея

Несомненно, самым эпохальным событием в истории Урта было Вознесение Коринея. В глухой деревне на территории Римонской Империи собралась тысяча последователей недовольного солланского философа. Легион римонских солдат отправили арестовать их. Произошедшее дальше обросло легендами. Создал ли сам Кор амброзию, даровавшую последователям Коринея гнозис? Или случилось нечто земное? Известно лишь, что выжившие в облаве Благословенные Три Сотни уничтожили легион неземными силами. Их потомки, маги, вот уже 500 лет как правят Юросом.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Турм-Зауберин, Нороштейн, Норос, континент Юрос

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Наконец настал первый день экзаменов: кульминация семи последних лет жизни Аларона. Юноша тупо смотрел на стену, дожидаясь, когда зазвонит колокол на старой башне коллегии. Порядок сдачи экзаменов, на которую каждому из студентов отводился час, был алфавитным: Андеварион сдавал первым, Аларон же оказался вторым с конца. Ему предстояло отвечать ближе к вечеру.

Первым предметом была история, которую он любил несмотря на то, что его отец считал достоверность большей части преподаваемого материала сомнительной; скептицизм Ванна и едкие толкования Рамона несколько путали Аларона, однако на занятиях ему, по крайней мере, было интересно.

Наконец колокол зазвонил. Дверь распахнулась, и из нее появился Сет Корион. Он просто стоял неподвижно, со стеклянными глазами.

«Трудно было, не правда ли, Сет? – подумал Аларон. – Возможно, на занятиях тебе следовало слушать учителей, а не сидеть как зомби, в уверенности, что тебе не станут задавать сложных вопросов».

Сет медленно развернулся, лишь теперь заметив его присутствие. Аларон приготовился услышать оскорбление или насмешку, однако, к его удивлению, Корион лишь произнес едва слышно:

– Удачи, Мерсер.

Его слова прозвучали столь неожиданно вежливо, что Аларон смог лишь одарить взглядом о чем-то негромко бухтевшего Кориона.

Через несколько минут, показавшихся ему часами, дородный магистр Хаут высунул голову из двери.

– Мерсер, заходи. – В его голосе звучало привычное презрение.

Поднявшись на едва державшие его ноги, Аларон, шатаясь, вошел внутрь. Перед ним было множество лиц, знакомых и незнакомых; они напоминали стервятников и ворон, слетевшихся с целью выклевать ему глаза. Впереди, в окружении преподавателей, сидел ректор Люсьен Гавий. Темное лицо Фирелла в неверном свете выглядело особенно угрожающе. Аларон окинул взглядом задние ряды и остолбенел. Губернатор Белоний Вульт. Как? Но, с другой стороны, почему нет? Мы ведь считаемся их будущим, не так ли? Некоторых из присутствующих, чьих лиц юноша никогда не видел, он узнал по их форме. Плосколицый великий магистр Киркегарде; бородатый центурион легиона; епископ. Аларон чувствовал себя так, словно был голым.

Ректор встал.

– Студент Аларон Мерсер, сын Теслы Анборн, происходящей от Бериала. Отец не из магов. Студент имеет четверть магической крови, родился в Нороштейне.

Аларон заметил, что при упоминании имени его матери губернатор Вульт подался вперед. Возможно, он знал ее. Или тетушку Елену.

– Готовы, Мерсер? – спросил Гавий.

В горле у Аларона пересохло. Он едва выдерживал взгляды собравшихся. Все эти глаза… Юноша сглотнул.

– Да, ректор.

– Хорошо. В таком случае, когда будете готовы, начните с перечисления завоеваний римонцев.

Глубоко вдохнув, Аларон заговорил. Поначалу он чувствовал себя весьма неуютно, однако постепенно обрел уверенность. Он рассказывал о Римонской Империи, о распространении веры в Кора в Сидии. Со знанием темы говорил о Мосте и Первом священном походе. Правда, немного запутался, описывая Второй поход, однако эта погрешность не испортила общей картины.

Когда экзамен закончился, Аларон был готов огорчиться, но, услышав тихие аплодисменты, воспрянул духом. У него получилось. Выйдя из зала, он увидел Рамона, который буквально трясся. Аларон успел лишь поднять большие пальцы вверх и сказать: «Буона фортуна, Рамон!»

Похоже, начал он неплохо.

Во втордень сдавали исчисление. Этот предмет был для Аларона сущим кошмаром. Они весь день решали формулы в виде письменных тестов. Малеворн вел себя уверенно, а вот остальные, даже Доробон, нервничали. Аларон чувствовал, что сдал экзамен сносно – однако не более того. Когда они вышли из аудитории, Сета Кориона вырвало. Смотреть, как его тошнит, стало своеобразным ритуалом первой недели экзаменов. Поначалу это выглядело отталкивающе, затем – смешно, а под конец Аларон понял, что ему жаль злосчастного генеральского сына.

На средницу был назначен экзамен по рондийскому. Юноша почувствовал облегчение. «Бедный Рамон! – думал он. – Для меня это, по крайней мере, родной язык». Сам экзамен большей частью представлял собой чтение наизусть древних поэм. По мнению Аларона, это было пустой тратой времени. Он лишь опасался, что подобные мысли отражались у него на лице.

В четверий была теология. К тому моменту, когда Аларон вышел из полутемного помещения, где сидел, ерзая, перед людьми, чьи лица мог едва разглядеть, он успел по-настоящему возненавидеть Фирелла. Тот, похоже, пребывал в решимости доказать, что Аларон – еретик, и испепелить его на месте. Худший день с начала недели. Однако Аларон быстро выбросил мысли о нем из головы. Завтра была пяденица – день сдачи дипломных работ. День, когда решалось все – во всяком случае, так им говорили.

Аудитория была набита битком. Лица окружали Аларона со всех сторон: губернатор Белоний Вульт, вновь пришедший, чтобы взглянуть на студентов; Джерис Мюрен, герой Норосского мятежа, ставший теперь капитаном нороштейнской стражи; представители всех видов вооруженных сил – офицеры регулярной армии, командиры воздушных кораблей и даже вербовщики из Вольсай и Киркегарде. Множество священнослужителей вилось вокруг епископа Посоха, которому экзамены уже явно надоели. Одетых в серые мантии ученых из Арканума было еще больше. На всех лицах читалась скука – Аларон, как-никак, был уже шестым выступавшим. Он нервно сглотнул. Не думай о собравшихся. Сегодняшний день не хуже, чем все остальные. Ты сможешь…

Подняв взгляд, Гавий нахмурился, а затем обратился к аудитории.

– Соискатель Аларон Мерсер, – объявил он, повторив родословную Аларона для тех, кто не присутствовал на предыдущих экзаменах. – Мастер Мерсер. У вас один час, половина которого будет отведена для вопросов. Можете начинать.

Поклонившись и разложив свои записи, Аларон заговорил. Постепенно его концентрация возросла, и юноша позабыл как о собравшихся, так и о собственном чувстве неловкости.

– «Скрытые причины Норосского мятежа». – Он заметил, что название его дипломной работы вызвало некоторый интерес. Хорошо! Сложив руки, Аларон поднял облако заряженной светом пыли, которое собирался пустить перед собой волной на уровне пояса. Знакомая гностическая техника. – В историографиях принято утверждать, что причиной Норосского мятежа стало сочетание чрезмерных имперских налогов, плохих урожаев и недовольства в рядах армии. Однако я намерен продемонстрировать, что у Мятежа была и четвертая подоплека, важность которой невозможно – повторюсь, невозможно – переоценить.

Он позволил себе обвести взглядом аудиторию и моргнул. Собравшиеся маги пристально всматривались в юношу и сосредоточенно слушали его. Аларон полностью завладел их вниманием. Даже губернатор и епископ не могли скрыть своей заинтересованности, чего Аларон никак не ожидал. От скуки не осталось и следа.

– Прежде чем назвать скрытую причину Мятежа, я хотел бы остановиться на подоплеках, которые обычно принято считать таковыми. Да, налоги были подняты, но вот это показывает, – он продемонстрировал налоговые отчеты с помощью техники визуального исчисления, известной как графирование, – что их рост не был запредельным и доходы от торговли, а также добыча, привезенная из Первого священного похода, полностью их перекрывали. В действительности экономика Нороса чувствовала себя после похода лучше, чем до него. Косвенно это можно понять из рассказов горожан и чиновников.

Юноша рискнул вновь посмотреть на аудиторию и был поражен хмурыми, задумчивыми взглядами. Губернатор поглаживал свою бороду, а капитан стражи Мюрен кусал губу. По крайней мере, они слушают…

– Второй причиной принято называть урожаи. Однако запасы зерна никогда не истощались и использовались для того, чтобы облегчить положение мелких фермеров. – Он вновь гностически визуализировал свои источники, развивая тему. – В-третьих, люди утверждают, что норосские легионы воротились из похода в состоянии бунта. Однако многие офицеры вернулись из него богачами. Публично они все высказывались против подушного налога, но в действительности хотели мирного решения. В мемуарах, опубликованных после Мятежа, и генерал Роблер, и губернатор Вульт цитировали свои направленные против Мятежа речи, произнесенные в 907, 908 и начале 909. – Аларон взглянул на губернатора, готовый, при необходимости, продемонстрировать точные тексты, но тот задумчиво кивнул. – На самом деле военное командование все еще было против Мятежа в феврó, однако затем стало его догматично поддерживать – еще до того, как подушный налог был введен в мартруа. В мемуарах губернатора Вульта говорится, что «общественное мнение необъяснимо, однако неумолимо склонилось в пользу восстания в феврó 909».

Он раскинул руки.

– Быть может, имели место некие тайные намерения и незаметное наращивание сил, хотя, на мой взгляд, это может означать и то, что в феврó 909 многие генералы негласно изменили свое мнение. Именно это изменение мнения я и хочу изучить.

Теперь собравшиеся ловили каждое его слово. Капитан Мюрен выглядел так, словно хотел что-то сказать. На лице наклонившегося вперед Вульта играла едва заметная улыбка. По телу Аларона прокатилась волна удовольствия.

– Сейчас я бы хотел обратить ваше внимание на четыре факта, которые обычно принято игнорировать и которые раньше никто не связывал воедино. – Юноша сотворил полностью объемное изображение трех мраморных бюстов и заставил их вращаться. Он долго практиковался и теперь был доволен тем, как хорошо у него все получилось. – Эти трое были знакомы каждому норосцу с детства; мы молились, испрашивая их благословения. Их статуи стояли везде, а лица были изображены в каждом катехизисе. Эти три каноника – люди, что должны быть причислены к лику святых, – были единственными канониками, рожденными в Норосе. Фульхий, Кепланн и Рейтер. Все трое были Вознесшимися, которым император даровал амброзию за их службу и добродетель. До начала Мятежа все трое жили в Палласе как герои империи. Однако к концу Норосского мятежа их статуи, все до единой, были разрушены, а катехизисы с их изображениями – конфискованы, после чего никто их больше никогда не видел. Нам говорили, что они умерли от старости в годы Мятежа. Церковь объявила норосские катехизисы устаревшими и изъяла их, огласив также, что в наказание за Мятеж изображения этих трех каноников больше демонстрироваться не будут. Подобное объяснение звучит настолько странно, что в него трудно поверить. Как три норосских Вознесшихся могли умереть один за другим в течение года, если Вознесшиеся способны жить веками? И почему любое упоминание о них стерли?

Взгляд Вульта был настолько пристальным, а кусавший губу Мюрен выглядел таким напряженным, что Аларон едва не оцепенел. Какое-то мгновение он колебался, однако затем выбросил аудиторию из головы и продолжил:

– Второй вещью, на которую я хочу обратить ваше внимание, является продолжающаяся военная оккупация Нороса. Шлессен и Аргундия бунтовали несколько раз. Норос – всего однажды, и гораздо менее кроваво. Однако оккупационные силы в Норосе насчитывают восемь легионов. Восемь! Это больше, чем все норосские армии во время Мятежа! Почему? Большинство норосцев приняли поражение и теперь считают Мятеж глупой ошибкой. Восстания никто не планирует, тогда как гораздо более масштабная и дорогостоящая оккупация, чем даже в Аргундии, бунтовавшей пять раз за последние сто лет, продолжается!.. И что делают все эти солдаты? Восемь легионов – 40 000 человек. Ответ: они копают! Они полностью перекопали поместья каждого из генералов времен войны. Королевский дворец был разобран по камешку, после чего отстроен заново. А раскопки все продолжаются. Это выглядит почти так, как будто рондийцы ищут что-то.

Аларон осознал, что в аудитории воцарилась абсолютная тишина. Встретившись с ним взглядом, капитан Мюрен едва заметно покачал головой. Предупреждение? Или что-то другое? Юноша моргнул, но затем ощутил прилив решимости. Осталось недолго.

– В-третьих, я хотел бы обратить ваше внимание на судьбу генерала Ярия Лангстрита и пролить свет на факт, который, как я полагаю, практически неизвестен. Генерал Лангстрит был самым заслуженным из наших генералов после самого Роблера, оставаясь легендарной фигурой и после Мятежа. Однако где он теперь? Жив или мертв? Я полагал, что, уйдя на покой, он живет в своем поместье, но отправившись туда, чтобы пообщаться с ним, я обнаружил заброшенную усадьбу. Один из самых знаменитых наших генералов исчез. – Аларон сотворил копию знаменитой картины, изображавшей растрепанного, но решительного генерала, вручающего свой меч победившему его рондийскому командующему. – Уверен, вы все знаете эту картину: «Генерал Роблер сдается Кальту Кориону на склонах горы Тибольд». Но любой солдат скажет вам, что Роблер был слишком горд и зол, чтобы сдаться, поэтому это сделал «Здоровяк Яри». Однако поспрашивайте людей на Нижнем рынке, и они скажут вам, что Лангстрит на следующий же день с ошеломленным видом бродил в одиночестве по рыночной площади, в сотне миль от горы. Как генерал Лангстрит оказался на Нижнем рынке в Нороштейне, дав слово чести не покидать свой лагерь в Альпах?

Четвертое, – продолжал Аларон. – Каким образом Роблер и его армии побеждали рондийцев так часто, если все они были, самое большее, полукровками? Не чета рондийским магам из числа Вознесшихся. Однако к моменту окончания Мятежа в Норосе сражались восемь рондийских Вознесшихся – больше, чем участвовавших в священном походе. Но наши маги-полукровки каким-то образом убили четверых из этих Вознесшихся!

Аларон поднял четыре пальца.

– Позвольте мне повторить. Первое: три норосских каноника исчезли во время Мятежа, а их имена были стерты из истории. Второе: рондийские силы продолжают оккупировать Норос и активно что-то ищут. Третье: генерал нарушает свое слово лишь затем, чтобы появиться в Нороштейне, побродить здесь в смятении с ошеломленным видом, а затем исчезнуть. Четвертое: норосские маги-полукровки побеждают рондийских Вознесшихся. – Он поднял руку. – Полагаю, эти четыре факта можно связать между собой и объяснить.

Вот оно…

– Моя гипотеза заключается в том, что трое норосских каноников, Фульхий, Кепланн и Рейтер, на самом деле не умерли в Палласе, как нам говорили. Они присоединились к Мятежу – более того, они сами стали причиной Мятежа. Полагаю, они увезли из Палласа что-то важное – иначе зачем восемь Вознесшихся, которых не заинтересовал даже священный поход, отправились подавлять восстание в Норосе? И почему, после сдачи, всеми почитаемый генерал нарушил свое слово? И где он сейчас? Рондийцы разбирают наше королевство камень за камнем, ища что-то. Что именно?

Юноша позволил вопросу повиснуть в воздухе, ликуя тому ажиотажу, который вызвали его слова. Я получу высший балл!

Он сотворил образ свитка.

– Провозглашение канонизации выглядит вот так. Обратите внимание на слова «причислен к лику Вознесшихся». Каждый живущий святой причислялся к нему – до Норосского мятежа. Каждый претендент отправлялся в святая святых Паласского собора, где хранится Скитала Коринея, и возвращался оттуда Вознесшимся либо мертвым. Однако со времен Мятежа были помазаны всего один каноник и одна живая святая, и ни в одном из провозглашений нет слов «причислен к лику Вознесшихся», даже в случае нашей возлюбленной Матери Империи Луции!

По аудитории пронесся шепот.

– Это что, недосмотр? Они что, забыли сделать Мать Империи Вознесшейся?

Аларон выдержал паузу, дождавшись, пока шум голосов сначала усилился, а затем вновь стал тише. Вид зачарованной аудитории опьянял его. Юноша поднял руку, чувствуя себя невероятно могущественным, и голоса замолчали.

– Что, если существует другое объяснение? Что, если именно вещь, украденная Фульхием и остальными, сделала наших норосских генералов такими могущественными? Что, если именно ее до сих пор ищут рондийцы? Что, если она была вещью, с помощью которой даровалось вознесение? Что, если Фульхий выкрал Скиталу Коринея?

Казалось, вся аудитория разом начала говорить. Шум голосов был оглушительным. Лица двоих из собравшихся особенно выделялись на общем фоне. Капитан Мюрен был пепельно-серым и, казалось, пребывал в такой ярости, что Аларон едва не поднял руку, чтобы защититься. Если бы глаза капитана были кинжалами, они пронзили бы юношу насквозь. В то время как губернатор Вульт не произносил ни слова. На его лице играла тень улыбки.

Аларон запоздало вспомнил слова Рамона: «Рассказывать такое опасно, амичи». Впрочем, он, похоже, впечатлил всех. Большинство людей даже не знали, что Лангстрит находился под арестом в Нороштейне – в исторических записях легионов об этом не упоминалось. Чтобы собрать все воедино, юноше пришлось побеседовать с десятками ветеранов. А в библиотеке его матери были книги, которыми не располагали не только студенты, но даже большинство ученых.

– Мои выводы логично следуют из этих фактов, – сказал он, завершая свою речь. – Норосские каноники выкрали Скиталу и спровоцировали Мятеж. Нечистокровные норосские маги внезапно стали могущественными. Мятеж завершился при таинственных обстоятельствах, и с тех пор рондийцы что-то ищут. Мои выводы логично следуют из этих фактов и объясняют то, что общепринятая точка зрения объяснить неспособна.

Аудитория загудела. Ректор Гавий поднял руку:

– Прошу тишины, господа. Вы закончили, мастер Мерсер?

Аларон кивнул. Его голова кружилась. Юноша вновь ощутил внезапный восторг. Ему удалось привлечь и удержать их внимание. Он не опростоволосился ни с визуальной презентацией, ни с речью, пусть и ощущал себя изможденным.

Теперь пришла очередь магистра Фирелла поднять руку.

– Какие ваши доказательства, что чиновники в Палласе просто не изменили формулировку в объявлениях о Вознесении? Или вся ваша документация базируется на ошибке клириков, Мерсер?

Аларон сдержался.

– Эти провозглашения готовит лично Святой Отец в Палласе, магистр. Они считаются словами Кора и не могут лгать. Следовательно, пропуск должен быть намеренным.

Руку поднял губернатор Вульт, и юноша ощутил укол тревоги.

– Если норосские генералы внезапно стали такими могущественными, юный сир, то почему я тоже не вознесся?

Его подхалимы прилежно засмеялись.

Аларон попытался взвесить все нюансы этого вопроса, чувствуя себя неуверенно.

– Милорд, возможно, что не вознесся вообще никто из генералов и их чудесные силы были делом рук исключительно Фульхия, Кепланна и Рейтера. Однако это не объясняет продолжающиеся поиски. При всем уважении, сир, возможно, что секрет не вышел за пределы круга доверенных лиц генерала Роблера.

А что Роблер думал о вас, Ваше превосходительство, известно всем.

Нахмурившись, Вульт взглянул на Аларона холодным, оценивающим взглядом. «Он меня запомнит», – подумал юноша нервно.

Капитан Мюрен встал.

– Господа, – обратился он к собравшимся, – я хочу, чтобы вы все четко поняли одну вещь: данная дипломная работа, пусть и выполненная честно и прилежно, имеет не большую историческую ценность, чем куча навоза.

Аларон почувствовал себя так, словно у него внутри что-то оборвалось.

– Я сражался в Мятеже, – продолжал капитан, едва не срываясь на крик, – и не видел, чтобы вокруг шныряли Вознесшиеся. Я был командиром боевых магов и точно бы их заметил! Мы одержали наши победы благодаря грамотному планированию и отваге. Война – это не настольная игра! Могущественный маг может умереть от одной стрелы или одного удара меча. Я не сомневаюсь, что Скитала Коринея находится на своем законном месте – там, где ей и следует находиться для сохранения нашей империи: в подземельях Паласского собора. – Он холодно взглянул на Аларона. – Основой побед генерала Роблера стала храбрость наших бойцов.

Еще раз сверкнув в сторону юноши глазами, капитан сел. Собравшиеся недовольно забормотали. Слова Мюрена заставили их сомневаться.

Аларон понял, что открывает и закрывает рот подобно выброшенной на берег рыбе. Его глаза щипало. Юношу бросало то в жар, то в холод. Ему едва хватало сил, чтобы оставаться на ногах.

Тирада капитана заставила вопросы смолкнуть. Аларон рискнул взглянуть на губернатора и увидел, что тот шепчется с человеком, сидевшим рядом с ним. Серебристые глаза незнакомца, казалось, пронзали Аларона насквозь. «Железный кулак в бархатной перчатке», – вспомнилось юноше когда-то услышанное им выражение.

Ректор Гавий наклонился вперед.

– Благодарю вас, мастер Мерсер, – произнес он. – Комиссия рассмотрит вашу дипломную и экзаменационные работы. Вы можете идти.

Шатаясь, Аларон прошел мимо ждавшего своей очереди Рамона в отхожее место, где его вырвало. Когда юноша наконец вышел из зловонного помещения, он смог лишь добрести до тихого уголка во внутреннем дворе, где сел, закрыв лицо руками.

К себе в комнату он не возвращался еще долго, а придя туда, обнаружил, что кто-то выкрал записи со всеми его изысканиями.

– Как дела, парни? – спросил Ванн за саббатним ужином, гадая, что их ждет на второй неделе экзаменов.

– Это какой-то кошмар, сир, – простонал Рамон. – Комиссия нас ненавидит. Они убивают нас своими вопросами словно ножами.

Ванн вопросительно взглянул на Аларона.

– Да, все именно так, как сказал Рамон, па, – ответил ему сын, кивая на своего друга.

Он не рассказывал па о дипломной работе, – во всяком случае, не рассказывал в деталях, – как и не говорил о краже. Ему все еще слишком больно было это обсуждать. Ванн всегда учил его держать свои вещи в надежном месте. Рамону Аларон, разумеется, поведал обо всем, и тот выдвинул множество теорий, но что они могли поделать? Оставалось лишь надеяться, что если кто-то воспринял все настолько серьезно, то, возможно, ему удастся набрать проходной балл. Экзамены продолжались.

На второй неделе проверялась их боевая подготовка. В первенник Аларон обнаружил Сета Кориона на скамье у входа на арену. Аларону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Корион плачет. Под глазом у юноши виднелся фингал, а из носа у него текли кровавые сопли. Он взглянул на Аларона так, словно не был уверен, реален ли тот. Спереди его штаны были мокрыми: Сет обмочился во время боя.

– Рукка мио! Что они с тобой сделали? – выдохнул Аларон.

И что сделают со мной?

Сет бросил на него опустошенный взгляд. Судя по всему, он оказался совершенно не готов к экзаменам вследствие нетребовательного отношения со стороны преподавателей, во многом открыто потакавшим части учеников. Парень проваливался – просто немыслимо для любого, тем паче для Кориона.

– Я не могу, – простонал Сет. – Они все время меня бьют. Я не могу больше это выдерживать.

– Что случилось? – спросил Аларон неуверенно.

Издеваться над Корионом в такой момент было все равно, что топить котенка.

Из глаз Кориона лились слезы, стекая по его лицу.

– Сначала они заставляют тебя сражаться с одним, потом – с двумя, а затем – с тремя одновременно. Это простые солдаты, но за ними так тяжело уследить. А когда они начинают тебя бить, становится еще хуже. Они говорили со мной полушепотом, так, чтобы судьи не слышали. Сказали, какой я педик и членосос, что со мной сделают и как мне будет больно… И я не выдержал. Я не могу продолжать…

– Ты должен вернуться туда, – произнес Аларон тихо. – И вставать, если тебя собьют с ног. – Он нахмурился. – Тебе ведь так нравилось смотреть, как Малеворн меня все время избивает. – Схватив Кориона за воротник, он поставил его на ноги. – Мужайся, Корион. Вернись на арену!

– Я не могу, – прошептал сын генерала. – Не могу…

– Вставай, трус.

Это слово оказалось для Кориона подобно удару молнии. Он побелел как мел, а его глаза словно остекленели. На секунду Аларону показалось, что Корион рухнет, однако затем он, неуклюже шатаясь, побрел на арену. Из-за ее стен доносилось приглушенное стуканье деревянных клинков, слышалось ожесточенное рычание, раздавались крики.

Через десять минут двое мужчин вынесли с арены Кориона на носилках. Он был без сознания.

Аларон посмотрел сначала на него, а затем на двери арены.

Святой Кор…

Прихрамывая, измочаленный Аларон покинул арену часом позже. Сет говорил правду: ему пришлось биться с тренированными стражниками, число которых все время увеличивалось. Пускай их мечи и были затупленными, однако они все равно могли нанести серьезные повреждения при сильном ударе. Аларон мог использовать гнозис, но только оборонительный. Парирование, щит, прыжки, отскоки, если умеешь – трудная работенка, однако он сумел, пропустив всего два удара, да и те лишь в самом конце, когда у него почти не осталось сил. Он заработал двадцать два балла. Само собой, это было очень даже неплохо. А что до обзывательств, то Малеворн оскорблял его и похлеще. Он игнорировал их безо всяких усилий.

А вот Сет до последнего этапа экзамена не дотянул. Аларону же предстояло сражение с боевым магом. Юношу измотал поединок со стражниками, и когда боевой маг появился на арене, он мало что мог ему противопоставить. Это было унизительно. Соперник его просто избил. К счастью, в лазарете Аларона ждал умелый и доброжелательный целитель.

Во втордень был экзамен по стрельбе из лука, требовавший собранности и точности, но не слишком изматывающий. Аларон несколько раз попал и несколько раз промазал. Он полагал, что ему удалось получить проходной балл. В средницу проверялись их навыки верховой езды во дворе у конюшен; с этим проблем не возникло: Аларон был хорошим наездником и отлично знал всех лошадей. На этом экзамене провалить его не смог бы никто.

Четверий был посвящен проверке их умений в обращении с экипировкой, готовности на время разобрать и собрать латы, надеть конский доспех на лошадь – скукотища. А вот в пяденицу им предстояло вернуться в амфитеатр для сдачи экзамена по военной стратегии. В ночь перед этим Аларону приснился кошмар: его спрашивали, что Вульт должен был сделать в Лукхазане, а сам губернатор лично ставил ему оценку. В реальности до подобного не дошло, однако у него возникли проблемы с изложением тактики Роблера в Гейзене. «Он был лучшим, – пробормотал юноша сбивчиво. – Разумеется, он победил». По крайней мере, ему хватило ума не упоминать свою дипломную работу.

– В целом, думаю, это была хорошая неделя, – сказал он осторожно за саббатним ужином, когда Ванн задал ему вопрос.

– Лучше, чем первая, – согласился Рамон, оживленно кивая.

– Но на очереди действительно серьезные вещи: гнозис, – произнес Аларон. – Все остальное – пустяки. В следующие две недели нас будут проверять по-настоящему.

– Полагаешь? – спросил Ванн в своей задумчиво-вопросительной манере. – Я бы считал по-другому.

– В смысле, па? – не понял Аларон.

– Ну, ясное дело, что ваш гнозис важен, но я уверен, что ключ – в вашем собственном отношении. Вы готовы исполнять приказы? Убивать по команде? Хватит ли вам духу пойти на смерть? Будь я вербовщиком, я хотел бы знать именно это.

Двое студентов обменялись тревожными взглядами. Ни один из них не был склонен принимать все на веру.

* * *

На третьей неделе формат экзаменов изменился. Теперь они ежедневно сдавали по два тестирования: одно утром и одно – во второй половине дня, поэтому им приходилось проводить в коллегии немало времени. В первое утро «Чистые» заняли общую комнату, так что Аларон с Рамоном молча отправились в сад. Утро было посвящено проверке их базовых магических навыков – боевого гнозиса: использования щитов, постановки оберегов, уничтожения целей магическим пламенем. Для тренировки им предоставили янтарный амулет, и оба согласились, поскольку было приятно что-то взорвать. В каком-то смысле это утешало.

Они отправились обедать в сад, чтобы не пересекаться с «Чистыми», чей самоуверенный смех доносился из открытых окон. Во второй половине дня испытания стали сложнее. Им пришлось работать с рунами – малыми энергетическими формами, производящими различные эффекты. Комиссия из преподавателей и ученых предложила Аларону продемонстрировать свое умение пользоваться каждой из рун, которые он выучил: от чародейских до рун отрицания, от рун незаметности до рун нахождения скрытого, от рун запирания замков до рун их взлома и создания защитных кругов. В общем, студенты демонстрировали все то, чем им предстояло ежедневно заниматься после выпуска. К моменту окончания экзамена голова у Аларона слегка кружилась, его кожа покраснела, а воздух вокруг потрескивал от избытка в нем энергии.

– Немного грубовато, – услышал он замечание Фирелла. – Явно виден маг-зубрила.

Юноша вздрогнул. «Маг-зубрила» было уничижительным термином для тех, кто использует гнозис очень неэффективно и лишь на элементарном уровне. Аларон знал, что показал себя гораздо лучше.

Оставшаяся часть недели была посвящена герметической и теургической магии. Их заставили пустить в ход свои знания в каждой из областей, от самых простых трюков до сложнейших чар. У каждого из студентов была склонность к своему классу гнозиса; Аларон предпочитал колдовство, а Рамон – герметизм. Поскольку герметический гнозис был противоположностью колдовского, экзамен по нему дался Аларону тяжело, зато в теургии юноша показал себя довольно компетентным. Было страшновато, ведь на кону стояло очень многое, однако оба они постарались выложиться сполна. На экзаменах им удалось то, с чем во время учебы всегда возникали проблемы. Аларон приручил выпущенного на арену волка до того, как зверь атаковал его, – а ведь раньше ему такое никогда не удавалось. Экзамены стали своего рода местью за годы презрительного отношения со стороны преподавателей, считавших сына торговца с четвертью магической крови ниже себя.

В саббату они спали долго, убедив Ванна, что отдых им нужен больше, чем небесное благословение, и тот позволил им пропустить службу в церкви. За саббатним ужином они подняли кубки за, как выразился Рамон, последний круг скачек.

Завершающая неделя экзаменов началась с обрушившегося на город ледяного дождя. Холодные пальцы зимы тянулись с южных склонов Альп. Хорошо хоть, что огненная тауматургия согревала их пальцы! В стихийной магии чрезмерных тонкостей не было, хотя колдуну вроде Аларона на экзамене пришлось сложновато. Он был хорошим огненным магом и умел немного управляться со стихией земли, однако стихия воздуха давалась ему с трудом, а стихией воды он не умел повелевать совсем.

Но главной загвоздкой для юноши оказалось именно колдовство. Согласно результатам его вступительных экзаменов, оно должно было быть его самой сильной стороной, однако все четыре аспекта колдовства – некромантия, волшебство, прорицание и ясновидение – представляли для него проблему, ведь он боялся духов до беспамятства. Теорию Аларон знал наизусть, а вот когда он попытался использовать гнозис школы волшебства, ему не удалось вызвать ровным счетом ничего. То же самое произошло и с некромантией: он не сумел вызвать дух недавно скончавшегося молодого человека, поскольку вид лежавшего перед ним трупа совершенно лишил его мужества. Когда он, повесив голову, покидал арену, преподаватели что-то бормотали. Экзамен по ясновидению закончился столь же плохо: к собственному разочарованию, он не смог ни распознать, ни найти спрятанные предметы. Последний экзамен, прорицание, тоже прошел не лучшим образом. Аларон должен был увидеть собственное будущее, однако видение оказалось не слишком приятным; в итоге он истолковал образы украденных записей и притаившихся змей как свидетельство того, что против него имеет место сговор. Открыв глаза, юноша увидел, что преподаватели, подняв брови, смотрят на него со скептическими выражениями на лицах.

Ректор снисходительно отмахнулся от его лепета:

– Ты хочешь сказать, что преподавательский состав Турм-Зауберина что-то против тебя замыслил, мальчик? Вербовщики платят нам за то, чтобы мы готовили магов, так что каждая неудача вредит и нам, и обществу, и я был бы благодарен, если бы ты вспомнил о всех тех годах, которые мы потратили на твое обучение. – Он покачал головой. – Серьезно, мальчик, мы желаем тебе лишь успеха.

– Думаю, тебе отлично удается все портить и без нашей помощи, – заметил Фирелл ядовито. – Теперь, если ты не желаешь развлечь нас еще какой-нибудь теорией заговора, ты можешь идти.

Аларон закрыл глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

– Ну так что, как прошло прорицание? – спросил его Рамон, когда Аларон вышел.

Его друг даже не пытался сдать прорицание, потому для них обоих экзамены наконец-то остались позади.

Аларон застонал:

– Я не хочу об этом говорить. Пойдем домой.

Рамон помахал кошельком:

– Нет, друг мой, этим вечером мы напьемся. Я угощаю.

– У тебя есть деньги? – вытаращился на него Аларон.

Рамон ухмыльнулся:

– Я же римонец.

– Ты украл их?

– А вот теперь ты ранишь меня в самое сердце. Оскорбляешь в лучших чувствах. Возможно, я больше не хочу с тобой пить.

Рамон выжидающе уставился на Аларона. В его глазах играли веселые искорки.

Аларон глубоко вдохнул. До него доносился плач скрипки. Солнце клонилось к холмам на западе, заливая заснеженные вершины Альп красноватым светом. Воздух был свежим и обжигающе холодным. Удастся им сдать их или нет, однако экзамены закончились.

– Расслабься, Аларон, – ткнул его Рамон локтем под ребра. – Что сделано, то сделано; они в любом случае тебя выпустят – и не важно, получишь ли ты золото, серебро или же бронзу. Чему быть, тому не миновать, амичи. Вперед, найдем себе пива!

Аларон медленно выдохнул:

– Ладно, ты прав. Просто… Нет, ты прав!

– Разумеется, я прав. – Оглядевшись, Рамон театрально приложил ладонь к уху. – Думаю, эта музыка доносится из трактира «Запруда у мельницы». Пойдем!

8. Акт предательства

Серые Лисы

Серые Лисы – это группа магов, помогавших Норосскому мятежу. Объявленные своими врагами незаконным вооруженным формированием, они были провозглашены предателями и казнились при поимке. После войны о них не слышали еще много лет, до тех пор, пока губернатор не даровал им амнистию. Во время Мятежа они являлись самой грозной силой на всем театре военных действий, хотя, по всей видимости, их насчитывалось меньше трех десятков. Их командир, Гурвон Гайл, был помилован лишь в 915, и только при условии, что он присоединится ко Второму священному походу в качестве советника по вопросам контрпартизанских операций.

Нильс Манний. История Нороса, 927

Брохена, Явон, континент Антиопия

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Елена Анборн ехала рысцой рядом с караваном повозок, с грохотом катившихся на восток, в Форензу. Ее голова была обмотана платком из синего хлопка, а глаза прикрывала газовая вуаль, без которой лучи солнца просто ослепляли, не позволяя видеть дорогу перед собой. Раскаленная земля обдавала ее волнами жара, а на южном горизонте вставали миражи. Елена возблагодарила небеса за то, что сейчас стояла зима и погода была такой мягкой. В Хеле всего-то в два раза жарче, вот уж спасибо.

Они неплохо проводили время. Обычно путь до Форензы занимал две недели, однако благодаря тому, что жара была не такой уж сильной, Елена полагала, что они смогут добраться туда на пару дней раньше; вероятно, они уже преодолели половину пути. Лоренцо ди Кестрия ехал ярдах в пятидесяти от нее с одним из следопытов. В своей кожаной броне рыцарь просто изнемогал от зноя. Шесть повозок сопровождала дюжина рыцарей. Елена была ближе всего к той, в которой ехали Тимори и Фада; во второй повозке, украшенной красными лентами, предупреждавшими о женщине с месячными, находилась Сэра. Амтехским мужчинам было запрещено прикасаться к «запятнанным» женщинам. Елене следовало бы ехать там вместе с ней, однако у нее было слишком много дел, так что она ограничилась тем, что повязала красную ленту себе на руку и держалась подальше от мужчин.

К сожалению, Самир Тагвин не разделял амтехских предрассудков. Он направил своего коня к Елене, заметно морщась при каждом его движении. Стремена были для Самира слишком короткими, а движения его колен казались скованными; похоже, он едва удерживал коня под контролем. «Если мне когда-нибудь придется сражаться с тобой, Самир, надеюсь, мы будем биться верхом», – подумала Елена с иронией.

Самир подъехал к ней. Его раскрасневшаяся лысая башка блестела на солнце.

– Рукка мио, ненавижу ездить на лошади, – простонал он. – Не против, если я подсяду к твоей милой маленькой принцесске?

– Советовала бы тебе следить за языком, говоря о наших царственных клиентах.

Заворчав, Самир погладил свою козлиную бородку.

– Она какая-то слишком тихая. Мне больше нравится младшая – та более пылкая. Я уже положил на нее глаз, правда.

– Держись подальше от них обеих, – ответила Елена холодно.

– О-о-о, я слышу собственнические нотки? – грубо захохотал Самир. – Сама, что ли, втюрилась?

– Ты – наглая, больная тварь, Самир. Иди на хрен.

– Так заставь меня. – Самир окинул ее хамским взглядом. – Ты можешь считать себя здесь главной, Елена, но без прикрывающего тебе спину шефа ты – всего лишь маленькая сопливая полукровка!

– Ты чего-то хотел? – спросила Елена с каменным выражением лица.

Покосившись на нее, маг заговорил тише:

– Да. Камни уже надела?

Самир выглядел так, словно ему не терпелось сжечь мосты и перевернуть страницу. Он ненавидел это место настолько же, насколько Елена его любила.

– Разумеется. А теперь я проверю северный кряж, так что, если ты не научился ездить верхом, эта работенка будет тебе не по силам, поэтому – проваливай.

Елена направила свою лошадь вверх по склону, сопровождаемая тихим смехом рондийского мага. Она знала, что он был опасен – Елена никогда еще не встречала никого с таким талантом к стихии огня, как Самир по прозвищу Инферно. «Потерпи еще немного, – сказала она себе. – Осталось недолго…»

Позже вечером, в свете сиявшей на севере огромной молодой луны, Елена обходила периметр, вдыхая чистый пустынный воздух. С небольшой возвышенности открывался вид на их повозки и шатры. В самом большом из них спали Фада, Тимори и, до того, как у нее начались месячные, Сэра. Люди суетились у костров, готовя еду. Вооружившийся палкой Тимори фехтовал с одним из стражников помладше, а Лоренцо ставил кроваво-красную палатку для Сэры и Елены.

Присев и выкопав небольшую ямку, Елена с помощью магии заставила ее окаменеть, чтобы та могла удерживать воду. Затем она вылила в нее содержимое своей фляжки. Послушаем, что скажет Гурвон… Он слал в ее направлении мысленные стрелы весь день, требуя, чтобы она с ним связалась. Елену же подобная перспектива совсем не радовала.

Прикоснувшись к воде, она позволила влиться в нее прохладному потоку своего гнозиса. Вода засияла голубым светом, а когда пар рассеялся, в нем появилось знакомое хитрое лицо.

Елена, где ты? Сорделл сказал мне, что тебя отправили на восток вместе с Самиром.

Мы в Ходаша-вади, примерно на полпути к Форензе. А ты где?

К северу от Брохены. Камни надела?

Да. – Она закусила губу. – Но…

Хорошо. Будь готова в любой момент.

Его лицо было напряженным, изможденным и знакомым просто до боли. Сколько раз она осыпала это лицо поцелуями – однако теперь Елена не могла вспомнить, каково это было. В последний раз это происходило почти год назад – в один из его нечастых визитов. Она подозревала, что у него был кто-то еще. Ведья наверняка.

Собрав в кулак все свое мужество, Елена заговорила:

Гурвон, Ольфусс хочет, чтобы я осталась. Нанять меня в частном порядке. Только меня, не остальных.

Ну вот, она это сказала.

Гурвон нахмурился.

Ты сказала ему, что уезжаешь?

Разумеется, нет! Он сам подошел ко мне с этим предложением.

Хорошо. Значит, он ничего не подозревает. – Однако затем выражение лица Гурвона вновь стало мрачным. – А что не так с остальными? Они что, опять его бесят? Ладно, теперь это уже не важно. Когда я скажу, вы с Самиром должны будете отправиться на северо-восток и…

Гурвон, ты меня не слушаешь. Я скажу ему «да». Я хочу здесь остаться.

Он замер, и Елена увидела, как на его лице замешательство и раздражение сменяются непроницаемой, опасной маской.

Что ты имеешь в виду, Елена?

Я хочу здесь остаться. Это место, где я хочу жить, где хочу осесть. Я хочу уволиться из Компании. Я приняла решение.

Гурвон, в неверии, смотрел на нее из воды.

Тогда ты, пропади оно все пропадом, его изменишь! Этот безмозглый ублюдок Ольфусс вот-вот сделает себя врагом империи, и ты там не останешься…

Я решила…

Кем ты себя возомнила, тупая ты сука?! Помни, все твое золото до последней монеты принадлежит мне. Ты принадлежишь мне, женщина! – Его глаза вспыхнули яростью, и вода задрожала. На мгновение Елена подумала, что он нанесет ей гностический удар, однако затем он успокоился и его лицо приняло извиняющееся выражение… Очень расчетливо извиняющееся. – Прости, Елена. Я говорил в ярости. Послушай, тебе действительно нужно все как следует обдумать. То, что ты предлагаешь, просто невозможно. Это не игра, Елена; уйти нам приказала империя.

Империя? С каких пор мы работаем на империю? Гурвон, я…

Тихо. Молчи и слушай. Ты должна подумать еще раз, моя дорогая. Не принимай подобное решение впопыхах. Свяжись со мной, когда вы доберетесь до Форензы. Прошу, Елена, пообещай мне, что все взвесишь – ради своего же блага.

С трудом вдохнув, Елена молча кивнула. Что еще она могла сделать? Она опустила палец в воду, и та, зашипев, испарилась в сполохе голубого света. Поежившись, Елена в смятении схватилась руками за голову.

Когда она наконец взглянула на стоявший внизу лагерь, Самир Тагвин смотрел в ведро с водой и его лицо озарял свет, исходивший от ее поверхности.

Он говорит с Гурвоном… Елена увидела, что лицо Самира на мгновение стало удивленным и он перевел взгляд на нее.

Елена расположилась у входа в красную палатку, чтобы все видеть. Подняв на нее взгляд, Сэра лучезарно улыбнулась:

– Елена, смотри, Лоренцо принес нам бульон. И он говорит, что скоро будет жареная курица. – Ее взгляд был чуток неодобрительным. – Ты ему нравишься. Он глаз с тебя не сводит.

– Он просто дружелюбный. Как брат.

– Ха! Мне так не кажется. Ты знала, что его старший брат хочет, чтобы он ухаживал за мной? Прямо как отец.

– Кестрии – самые давние союзники вашей семьи, – заметила Елена. – Он был бы для тебя хорошей партией.

И, возможно, это заставило бы его прекратить флиртовать со мной.

– Полагаю, он красив, – произнесла Сэра задумчиво. – Но мне он просто не нравится.

– Но ты ведь только что сказала, что он красив, – усмехнулась Елена.

– Если тебе нравится щетина, – фыркнула Сэра.

– Мужчины такие! Прижиматься к ним щекотно.

Она вновь выглянула из палатки, стараясь не терять Самира из виду. Тот пил из своей фляжки у колодца ярдах в ста от нее. Их взгляды встретились. Елена могла себе представить, как он, дождавшись, когда она заснет, испепеляет их вместе с палаткой. Да нет… Гурвон ему не позволил бы… Ведь правда же?

Но Гурвон далеко, а что-то там между нами было давно.

Внезапно пустыня показалась ей унылой и глухой. Было легко себе представить, что весь остальной мир исчез и остались лишь это место и эти люди.

Сэра не уловила перемены ее настроения.

– Тебе нужно ехать со мной в повозке. У тебя, как и у меня, месячные, а мне до смерти скучно.

Есть худшие способы умереть, чем от скуки. Так что замолчи, девочка, и дай мне подумать.

– Мне нужно следить за тем, что происходит вокруг, – пробормотала Елена. – К тому же у меня месячные уже почти прекратились. У женщин постарше они не длятся так долго.

– Мне нравится, когда мы вместе и никто нас не тревожит. Так мы можем говорить по-настоящему. Как сестры.

– У тебя есть сестра.

Отдаст ли Гурвон мне мои деньги, если я уволюсь? Лучше бы ему это сделать!

– Но мы с Солиндой такие разные. Она хочет говорить только о мальчиках, танцах и одежде. С тобой все совсем по-другому. А еще – именно она из нас двоих красивая, – добавила Сэра с легкой завистью, заставившей Елену замереть.

– Ты тоже красивая, Сэра. Все так думают. Просто твоя красота глубже.

Губы Сэры были полными, глаза – большими, а ресницы – длинными. Ее красоту нельзя было назвать классической, но она была однозначно оригинальной.

– Ты правда так думаешь? Я-то чувствую себя невзрачной – слишком низкорослой и чересчур широкой. Очень толстой.

Елена закатила глаза:

– Ты не толстая, Сэра. Ты просто не такая худенькая, как Солинда. И никогда не позволяй ей говорить иначе. – Елена старалась полностью сконцентрировать свое внимание на Самире Тагвине, смотревшем на нее в ответ самоуверенным взглядом. – Ты красива в том, что по-настоящему важно. Я скорее умру, чем позволю кому-нибудь причинить тебе вред, моя принцесса, – добавила она, почти не думая.

Сэра моргнула:

– Я знаю… Это ведь твоя работа, разве нет? В смысле, защищать нас.

– Это больше, чем работа, Сэра.

Вновь посмотрев на Самира, Елена увидела, что к ним идет Лоренцо.

Дерьмо. Его мне что, тоже защищать?

– Эй, а вот и Лори.

Лоренцо неуверенно улыбнулся:

– Вам понравился бульон, принцесса? Пьетро уже почти закончил готовить курицу. Вам достанутся самые лучшие кусочки.

– Очень на это надеюсь, сир Лоренцо. У нас уже урчат животы!

Встав, Елена посмотрела рыцарю в глаза.

– Лоренцо. – Она сделала ему жест, чтобы он наклонился поближе, и прошептала: – Осторожнее с Самиром.

Рыцарь взглянул на нее так, словно не верил своим ушам.

– Самир? Есть причины сомневаться в его верности?

– Он – рондийский маг, Лори. Он верен тому, кто ему платит.

Выражение лица Лоренцо стало слегка взволнованным. Он знал, какие разрушения способен причинить Самир, ведь маг часто демонстрировал свои способности перед рыцарями, обстреливая камень, пока тот не взрывался, или испепеляя целый ряд мишеней для стрельбы из лука.

– Ты ведь тоже маг, – произнес он мягко.

– Но я – Нести, Лори, и ты это знаешь.

– Си, ты – Нести. Так что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Пока что – ничего. Просто будь осторожен. Присматривай за Фадой и Тими. Нет причин подозревать, что произойдет что-то плохое, просто не теряй бдительности. Шихад, знаешь ли, – предпочла Елена дать ему простое объяснение.

– Думаешь, если Нести объявят о том, что поддержат Салима, Самир может что-то сделать?

– Осторожность не повредит, Лоренцо.

Рыцарь нервно улыбнулся. Они оба знали, что, завяжись бой, Самир сможет испепелить его в мгновение ока – если только он не будет стоять за спиной у Елены. Впрочем, удаляясь от палатки, Лоренцо все же сумел изобразить беспечность.

Сэра сидела со встревоженным выражением больших глаз.

– Что ты сказала Лори, Элла?

Елена улыбнулась девочке, надеясь, что ее улыбка выглядит успокаивающе.

– Просто попросила его не терять бдительности.

Сэра состроила гримасу:

– Я уже не ребенок, Элла. Что-то не так? Это из-за Самира? Мне он не нравится.

Как и мне, девочка моя. Елена прикинула расстояние до огненного мага.

– Не волнуйся, Сэра. Ничего не случится.

– Ты выглядишь очень свирепой. – Сэра подняла взгляд на маленький светильник. – Можешь зажечь для нас магический свет, как ты делала в бурные ночи?

Выражение глаз юной принцессы стало детским, словно она хотела услышать, что все будет хорошо.

Елена снисходительно на нее посмотрела:

– Разумеется.

Она достала бутылку с водой, вытащила пробку и налила немного воды себе в ладонь. Наклонившись вперед, Сэра смотрела, как Елена трясла воду в руке, придавая ей форму и переливая в нее из себя гностический свет, пока вода не стала липкой, наполнившись гностической энергией. Запечатав его гностической руной, Елена бросила светящийся, упругий шарик протянувшей руки Сэре. Девочка вернула его обратно. Так они играли несколько секунд, пока Сэра не уронила крошечный сгусток света себе на одеяло и он не раскололся.

– Ты теперь всегда выигрываешь, – пожаловалась она. – Ты позволяла нам побеждать, когда мы были младше, – и до сих пор позволяешь Тими. – Сэра провела рукой по водяному пятну. – А теперь мое одеяло мокрое.

– Значит, ты понимаешь, почему я не дала тебе выиграть!

Взмахнув рукой, Елена заставила воду испариться.

Сэра засмеялась, но затем произнесла с тоской:

– Я бы тоже хотела уметь читать магические заклинания.

– Это не магия, это гнозис – силацийское слово, которое на самом деле означает «тайное знание», – ответила Елена, глядя, как Самир идет обратно к своей палатке. Вот именно, Самир, пора спать. – И мы не «читаем заклинания» – нам не нужны слова для того, чтобы направлять энергию, лишь мысли. Только ученики и менее талантливые маги произносят слова вслух, чтобы сконцентрироваться и сфокусировать свою энергию. Я использую слова, лишь когда хочу сотворить что-то сложное.

Увидев, как Самир скрылся в своей палатке, Елена выдохнула. Она вытащила из кармана небольшую пригоршню перьев – подарок от Гурвона, содержащий в себе животную энергию, и, коснувшись разума ночной птицы, пустынной неясыти, приказала ей присматривать за их палаткой. Управление животными не являлось ее сильной стороной, однако Елена была способна на простые трюки вроде этого при наличии необходимого ключа, пусть этот ключ и был подарком ее отдалившегося любовника.

Ты все еще встречаешься с Ведьей, Гурвон? Ты говорил мне, что все кончено, но я тебе не верю.

Перекатившись на живот, Сэра взглянула на нее из-под вуали густых черных волос.

– Что решит отец, Элла? Встретившись с кешийцем насчет шихада?

Елена взглянула на свою маленькую принцессу, чье светло-коричневое лицо освещал голубой свет водяного шара. Вопросы Сэры с каждым разом «взрослели». Она становилась женщиной, чьи интересы простирались гораздо дальше рождения детей. Она все еще не была помолвлена, хотя такое решение следовало принять уже давно – предложения поступали и от римонской, и от джхафийской знати. Она была наполовину римонкой, наполовину джхафийкой, так что могла выйти за представителя любого из двух народов, не поставив под угрозу шансы своих будущих детей на престолонаследование.

– Полагаю, твой отец постарается не закрывать себе ни один из путей так долго, как только сможет. Джхафийцы и кешийцы воевали много лет до того, как здесь поселились римонцы, и кешийцы уже пытались поднимать бунты против джхафийцев. Наша оборона на юге сильна, но армии невелики.

– Но нейтральными мы точно не останемся, – сказала Сэра, нахмурив лоб. – То, что совершил рондийский император, являлось злом – все эти бедняги, погибшие в Гебусалиме! Хотела бы я, чтобы все рондийцы были такими, как ты, Элла, – тогда был бы мир, как раньше.

– А, но я не рондийка, – ухмыльнулась Елена. – Я из Нороса, и мы любим рондийцев не больше, чем вы. Мы воевали против них, но проиграли.

В ее памяти всплыли лица из прошлого: мертвые, живые… лицо Гурвона…

– Самир – рондиец? А мастер Сорделл?

– Самир – да. Довольно типичный, не считая лысины – обычно у них длинные, вьющиеся волосы, и они носят одежду в кружевах. Сорделл – аргундец. Они проще и прямолинейнее. Упрямые ублюдки.

– Рондийцы, аргу-как-то-там, Норос… Одно и то же.

– Значит, Нести с Горджо – одно и то же? – спросила Елена, подняв бровь.

– Фу, нет! – воскликнула Сэра. – Горджо омерзительные!

– Видишь? А ведь обе ваши семьи – римонцы! В то время как норосцы и рондийцы – это даже не один народ.

– Горджо – кучка минетчиков, совокупляющихся друг с другом. Мы с ними даже не принадлежим к одному виду. Можешь поверить, что Солинде и правда нравится Фернандо Толиди? Фи! – Сэра закатила глаза, однако затем вновь стала серьезной. – А магистр Гайл – рондиец? Я видела его всего один раз. Он заставил меня нервничать. Он как будто запоминает всех и раскладывает их в маленькие коробочки так, чтобы потом можно было вытащить их и изучить.

Как наблюдательно. Наверное, он именно так и делает.

– Нет, он – норосец, как я.

– Он был твоим… ммм… – В голосе Сэры прозвучали нотки неуверенности.

– Любовником? Это не твое дело, девочка моя.

– Ты все время говоришь мне, что для правителя все должно становиться его делом, так что я поступаю правильно, желая это узнать.

– Возможно, когда ты станешь правительницей, я тебе об этом расскажу!

Сэра посмотрела на Елену так, словно что-то прикидывала.

– Раньше ты часто с ним беседовала. Теперь – нет.

Елена изучающе взглянула на нее. Иногда Сэра и правда была излишне наблюдательной.

– Разве?

– Да. А Самир говорил с мастером Сорделлом о ком-то по имени Ведья. О том, что она близка с мастером Гайлом.

Сердце Елены упало.

– Ты не должна подслушивать разговоры мужчин.

– Ты всегда говоришь мне держать глаза открытыми, а ушки – на макушке, Элла!

– Да, но сейчас я бы хотела, чтобы ты их закрыла. Пора спать.

Сэра легла, уставившись в пустоту.

– А я бы хотела быть такой, как ты. Идти туда, куда захочу, и делать то, что захочу. Но я выйду замуж и всю жизнь буду делать то, что мне скажут.

– О, моя жизнь совсем не так романтична, как ты ее себе представляешь, Сэра. В основном я тоже просто делаю то, что мне говорят, и обычно это оказывается опасным, скучным или и тем, и другим одновременно.

– Если бы я родилась мужчиной, у меня было бы настолько больше свободы. Мужчины занимаются всем самым интересным.

Елена вспомнила, как много лет назад спорила с другими ровно о том же. Она с теплотой посмотрела на принцессу. Она и правда как младшая сестра.

– Знаешь, я не стану возражать, но тебе действительно нужно поспать.

– Это правда, что рондийские женщины могут выходить за тех, за кого захотят?

Елена покачала головой:

– Нет, их жизнь в основном похожа на твою: как только у девочки начинаются месячные, родители устраивают ее брак. Так происходит даже у магов – возможно, еще в большей мере, чем у остальных, ведь магическая кровь очень важна. В этом я тоже отличаюсь от остальных.

Она состроила гримасу.

Сэра шаловливо ей улыбнулась:

– Ты когда-нибудь выйдешь замуж?

Елена моргнула:

– Возможно.

– Мастер Гайл был твоим единственным любовником? – спросила девочка дразнящим тоном.

– Сэра!

Принцесса захихикала:

– Ну, скажи, мы ведь почти сестры.

Елена бросила на нее раздраженный взгляд.

– Давай спи! – сказала она, отвернувшись.

Сэра расхохоталась. Вот ведь дерзкая девчонка! Бьюсь об заклад, это Солинда ее на такое подбила.

Когда Сэра заговорила вновь, ее голос стал тише:

– Я больше не буду, Элла. Ты поставила обереги?

– Си, Сэра, все хорошо. Ты уже допила чай, который я тебе принесла? Он поможет со спазмами.

– До последнего глотка. Буона нотте, Элла-амика. Хотела бы я быть твоей настоящей сестрой и путешествовать с тобой по миру.

– А мы, по-твоему, что сейчас делаем, глупенькая? Сладких снов.

– Я люблю тебя, танте Элла.

– Я тоже тебя люблю, принцесса. Теперь, во имя Кора, спи уже!

Проснувшись утром, Елена обнаружила у входа в свою палатку мертвую сову. На месте сердца в ее груди была прожжена дыра диаметром с большую монету. Стоявший у колодца Самир смотрел на нее с мрачной улыбкой.

Спустя четыре дня они заметили группу людей, приближавшихся на верблюдах с юга. Те были одеты в белое и держали наперевес длинные копья. Разглядев королевскую процессию, они развернули фиолетовый флаг: очевидно, гонец короля с вестью о скором приезде королевского каравана в Форензу прибыл. Елена окинула взором ехавшего рядом с ней Лоренцо и облегченно вздохнула. Чем больше людей, тем безопаснее она будет себя чувствовать. Несколько последних дней выдались напряженными: каждый осознавал, что пропасть между двумя магами росла. Елена могла ощущать их страх, и он был ей понятен: начнись схватка, они окажутся зажатыми между двумя силами, столкновение которых им не пережить. Это заметила даже Фада, встревоженно спросив, не поссорились ли они с Самиром. Елена успокоила ее, сказав, что они просто разошлись во взглядах на политические события, отчаянно желая, чтобы это оказалось правдой.

Папоротник-орляк уступил место высоким кучам камней пирамидальной формы. Песок под ногами стал мягче, и лошади начали спотыкаться. Ночи становились холоднее, а дни – жарче, и вскоре они уже мечтали о ветерке как о благословении. Однако их караван зашел слишком далеко вглубь материка; воздух здесь был практически неподвижен, не считая редких песчаных бурь, в которые им попасть не хотелось.

Елена взглянула на Лоренцо. Кестрийский рыцарь оказался неплохим спутником – уверенным в себе и много путешествовавшим до своего прибытия в Брохену, что делало его еще и хорошим собеседником. «Я буду скучать по этим людям, если уеду», – подумала Елена.

– Подожди здесь, – сказала она ему и направила лошадь к колонне величественных верблюдов, ярко украшенных лентами и колокольчиками, чьи морды выглядели безмятежно-безразличными.

Приветственно подняв руку, ехавший во главе колонны всадник размотал свой головной платок, продемонстрировав лысый череп Харшала аль-Ассама, брата эмира Форензы. Он белозубо улыбнулся:

– Донна Елена! Я благодарю Ахма за то, что вы добрались благополучно.

– Как и я, Харшал. – Она оглянулась. – Вот только благополучно мы еще не добрались.

Харшал моргнул, словно гревшаяся на солнце рептилия.

– Есть какая-то проблема, донна Элла?

– Ла, Харшал, не волнуйся. Мы просто все немного напряжены, вот и все. Рада вас видеть.

Харшал аль-Ассам имел все шансы стать одним из претендентов на руку Солинды, когда та достигнет возраста вступления в брак, однако принцесса была от этого не в восторге: ему уже под тридцать – древний старик в представлении Солинды. Однако человеком Харшал был достойным, и Елена считала, что он станет хорошим мужем для капризной девчонки.

– Что нового, Харш? Как поживает сестра Фады?

– Хомейре нехорошо. На все воля Ахма. – Он вздохнул. – Кешийские посланники успели прибыть в Брохену до вашего отъезда?

Елена покачала головой. Оглянувшись, она произнесла тихим, уверенным голосом:

– Самир недоволен прибытием кешийцев. Он – рондиец, и решение короля Ольфусса волнует его больше, чем нороску вроде меня.

Просто и убедительно. Гурвон бы одобрил. Она закусила губу. Я должна перестать оценивать свои действия по его стандартам.

Харш спокойно кивнул:

– Мы об этом позаботимся. Нет проблем.

Оставшаяся часть пути оказалась приятной, хотя Сэра настояла на том, чтобы ей позволили проехаться на верблюде, и, разумеется, Тимори тут же захотел сделать то же самое. Елена ехала за Сэрой, распевая вместе с ней явонские народные песни о принцессах, любовных похождениях и залитых звездным светом оазисах. Лоренцо иногда подпевал им своим приятным тенором. В конце концов они начали ощущать себя бродячими музыкантами, направлявшимися навстречу новому выступлению.

Омрачал путешествие лишь Самир. Он явно что-то замышлял, своим зловещим видом напоминая стервятника, дожидающегося, когда умирающий зверь наконец околеет и он сможет попировать. Самир провоцировал Елену каждый раз, когда она оказывалась в пределах слышимости, поэтому она, опасаясь, что в конце концов взорвется, стала держаться от него подальше.

Караван въехал в Форензу с запада спустя трое суток со встречи с людьми Харшала. Солнце после полудня палило нещадно. Лошади и верблюды почувствовали дом, и их стало сложно контролировать. Ощутив подзабытую вонь бесконечных мусорных куч на окраине города, они пошли быстрее. Пока караван петлял по переполненным улицам, двигаясь в направлении возвышавшихся впереди желтых стен, на них глядели джхафийские бедняки, а оборванные дети бежали рядом, выпрашивая деньги и еду. Дети увязывались за каждой повозкой и каждым всадником – кроме Елены. Они боялись ее, чужеземную ведьму. Все это огорчало Елену.

Она владела тайнами целительства и в Брохене часто использовала свои навыки, чтобы лечить кисты и переломы, однако это было работой трудной и изнурительной, а от страждущих отбоя не было. Елена ничего не просила взамен, радуясь возможности изучить новые слова. Ей казалось, что ее работу ценят – маленькая победа, позволявшая сократить пропасть, отделявшую ее от местных. На Юросе люди считали магические силы благословением, даром Кора, однако здесь, в Антиопии, все, даже римонцы, поначалу думали, что она обладает демоническими силами.

Вздохнув, Елена запустила пальцы в свои грязные волосы. Ожидание беды изнуряло. Ей хотелось помыться и поспать. «Что сейчас делает Гурвон? – подумала она. – Что он сказал Самиру? И что творится в Брохене?» Незнание было мучительным.

Добравшись по извилистым улочкам до старого рынка и обогнув дворец эмира, они поехали вверх по холмам к крепости Нести. Полуразвалившиеся башни с куполообразными крышами Крак аль-Фарады сменили боевые платформы, в бойницах которых виднелись баллисты. Стены были отремонтированы и утолщены. Под звук приветствовавших караван труб из-за фиолетовых знамен выглядывали воины в доспехах.

Во внутреннем дворе их ждал Паоло Кастеллини, считавшийся самым высоким человеком в Явоне. У него были широкие плечи, жидкие усы с проседью и такие же волосы. Выражение лица Паоло было траурным. Он лично открыл дверь повозки, в которой ехала королевская семья. Первой из повозки вышла Фада. Милостиво приняв почтительный поклон Паоло, она, подгоняя детей, поспешила вверх по лестнице, желая как можно скорее увидеть свою сестру Хомейру.

Обернувшись к Елене, Паоло чопорно ей кивнул. Он все еще мне не доверяет. Елена спешилась. Ее ноги ужасно болели. Лоренцо уже приказывал своим людям отправляться в конюшни. Прибытию, похоже, были рады все, даже Самир, который небрежно передал поводья слуге и проследовал за королевской семьей в крепость. Глядя, как он скрывается внутри, Елена внезапно ощутила дурное предчувствие. Не стой столбом. Махнув Паоло, она тоже поспешила по ступеням. Услышав, что за ней кто-то идет, она оглянулась и увидела Лоренцо. Он выглядел таким же встревоженным, как и она сама. «У тебя всегда должен быть план», – говорил Гурвон. Что ж, он у нее был. Маги с сильными склонностями считались менее универсальными, чем остальные, а Елена наблюдала за Самиром четыре года. Его способности к огненному гнозису могли запугать кого угодно, он также был очень силен в стихиях земли и воздуха, но в то же время его возможности кое в чем оставались ограниченными. Он полагался на испепеление противников пламенем, защититься от которого было невозможно. Если он ударит по Елене в полную силу, ее не спасут даже самые эффективные из ее щитов: последние секунды своей жизни она проведет, корчась в агонии, пока на ее костях будет плавиться плоть. Если Елене удастся упредить его, у нее может появиться шанс.

Самир ушел всего полминуты назад. Спешно пройдя мимо стражников через главный вход вместе с облаченным в доспехи Лоренцо, она оказалась в холле. Две расположенные одна напротив другой лестницы вели на четыре этажа вверх. Вдоль увешанных гобеленами и картинами стен из резного тика выстроились каменные статуи. Открытые двери в дальней стене холла вели в большой зал, полный просителей и доброжелателей. Их собралось не меньше сотни. Елена в страхе огляделась. Ни детей Нести, ни Самира она не увидела. Но сверху до нее донесся тихий смех. Опершись на балюстраду и разминая пальцы, Самир самодовольно ухмылялся ей. «Предупреждения не будет, – говорил его смех. – Вообще».

Предупреждения не было.

Тревожный сон заставил Елену пробудиться еще до рассвета. Выйдя из своей небольшой комнатки рядом с детской, она медленно кралась по крепости, одетая лишь в ночную рубашку. Ее лучшая туника и бриджи висели у нее на руке; Елена также прихватила свое оружие, чего никогда бы не сделала в Брохене. Ее тело по-прежнему ныло после путешествия, и мысль о том, чтобы принять ванну перед тем, как отвести детей на утреннюю службу, оказалась очень навязчивой.

Она как раз шла на цыпочках по коридору в направлении купальни, когда услышала доносившийся из комнаты больной Хомейры голос королевы Фады. Елена проведывала Хомейру прошлым вечером. Та выглядела лет на девяносто, хотя в действительности ей было всего сорок восемь. Все тело Хомейры было охвачено опухолью; она едва дышала и могла принимать лишь жидкую пищу. Женщина выглядела обреченной.

Елена окинула взглядом коридор, и в этот момент чей-то голос довольно отчетливо произнес: Пора. Голос прозвучал у нее не в ушах, а в голове, подобно тому, как это происходит во сне. Это был мысленный приказ. Произнесенный Гурвоном Гайлом.

Пора…

Фада вышла из комнаты больной, все еще продолжая с кем-то говорить. Елена предупреждающе крикнула, и она обернулась. Однако в следующий же миг невидимая сила отбросила королеву назад и прижала ее к стене. Отшвырнув полотенце и одежду, Елена схватила меч и кинжал. Она уже открыла рот, чтобы позвать на помощь, когда королеву охватила вспышка пламени. Зрелище было ужасным, но при этом исполненным мрачной красоты. Какую-то секунду единственной вещью, которую Елена могла различить в ослепительном свете взрыва, были кости Фады, видимые сквозь полупрозрачную плоть, а затем ударная волна накрыла весь коридор. Жаркая сила швырнула ее на спину, и голова Елены ударилась о деревянный пол. Перед глазами у нее все поплыло. Она попыталась найти на гладком полу точку опоры. Над ее головой пронеслась струя жидкого пламени, а когда Елена подняла глаза, единственным, что осталось от королевы, была куча пылающих костей.

Из комнаты больной вышел Самир по прозвищу Инферно. За ним раздавались крики шокированных женщин, однако вскоре они сменились мучительными воплями, когда Самир швырнул в комнату еще один огненный сгусток. Но он уже смотрел на Елену. Огненный маг медленно двинулся к ней, доставая свой меч. На нем была алая мантия до пола, а рубин у него на шее мерцал подобно тлеющему угольку. Увидев, как руки Самира начинает охватывать алый гностический свет, Елена с трудом сдержалась, чтобы не закричать.

– Гурвон сказал, что я могу оттрахать тебя, прежде чем убить, но я, по правде говоря, в этом смысла не вижу.

Самир наставил на нее палец, и по коридору хлынуло пламя. Щиты Елены отразили его, однако жар немного опалил ей ступни, волосы и ночную рубашку.

– Ты не в моем вкусе, – вновь заговорил Самир. – Я лучше посмотрю, как ты горишь.

Он выпрямился, накапливая энергию для нанесения удара в полную силу, а Елена восстановила щит, наклонив его вниз, и ухватилась за стены. Она могла видеть ожоги на своих ступнях; ощущение было таким, словно их пронзала тысяча игл. Елена поползла назад, прочь от наступавшего мага. Она ползла, пока ее голова и плечи не уперлись в стену другого коридора, шедшего перпендикулярно. Мгновение она смотрела на чудовищной силы пламя, игравшее в руке у Самира, а затем нырнула за угол. Волна раскаленной добела энергии ударила в то место, где стояла Елена, однако пламя, разлившись по ее щиту, отразилось вниз, превратив деревянный пол в пепел. На какую-то секунду она увидела лицо Самира, ошеломленного тем, что его собственное пламя уничтожило пол у его ног, а затем он исчез, провалившись в пустоту, образовавшуюся на том месте, где только что были доски. Елена вскочила на ноги, содрогнувшись от боли, когда ее обожженные ступни коснулись пола, и стремглав ринулась к лестнице, по которой только что спустилась, выкрикивая предупреждения для всех, кто только мог их услышать.

Замок в панике проснулся; слышались вопросительные возгласы римонцев, которым отвечали рев и крики снизу. Участок деревянного пола прямо перед Еленой взорвался, и ударивший сквозь образовавшуюся дыру огненный гейзер испепелил лестницу, к которой она направлялась. Самир вслепую вел по ней огонь с нижнего этажа прямо через пол.

– Тебе не скрыться от меня, Елена! – проревел он.

Мысли бешено роились в ее голове. Она должна помешать ему добраться до детей, должна исполнить свой долг. Оттолкнувшись от пола, как ныряльщик ото дна, она пролетела по горящему коридору с помощью воздушного гнозиса, и в следующую же секунду еще один взрыв разнес в щепки пол в том месте, где Елена только что стояла. Снизу донесся голос Паоло Кастеллини, созывавшего стражников.

– Паоло! Дети! – крикнула она, промчавшись, подобно ястребу, сквозь дым и вылетев в холл.

В трех пролетах внизу Елена увидела Самира, смотревшего на стоявших у главного входа Паоло Кастеллини и одного из стражников. Она ударила в Самира стрелой голубого гностического света и, уже готовя следующую атаку, увидела, как стрелу с треском поглотили его щиты. Маг зарычал, а выпущенное им пламя не попало в цель, разнеся на куски висевшую над дверью оленью голову вместо того, чтобы испепелить Паоло. Перевернувшись в воздухе, Елена вызвала три иллюзорных образа себя, направляющихся в разные стороны и выпускающих стрелы гностической энергии.

Самир не угадал; дым и пламя с ревом пронеслись мимо нее, уничтожив один из образов. Елена взмыла на верхний этаж, сопровождаемая издевательским смехом огненного мага.

Из коридора возник Лоренцо ди Кестрия, одетый в одни лишь бриджи. На левой руке у рыцаря был баклер, а в правой он держал меч с корзинчатой гардой. Раскрыв рот, Лоренцо уставился на парившую перед ним в воздухе Елену. Не обращая на него внимания, та взмахнула рукой, словно что-то рассекала, магически перерубив веревки, удерживавшие висевшую рядом с ней люстру. Чудовище из стекла и металла полетело вниз, и Елена увидела, как поднятые вверх глаза Самира расширились, когда люстра, всем весом врезавшись в его щиты, разбилась на куски. Однако Самир остался невредимым: стеклянные и железные осколки каскадом разлетелись во все стороны от него. Рукка мио! Как он может быть настолько силен?

– Лори, дети! – крикнула она, стрелой метнувшись к детской, из которой в тот самый момент появилась одетая в одну лишь белую ночную рубашку Сэра. В ее руку вцепился бледный Тимори. Они глядели на горящий потолок и поднимавшийся вверх дым.

Сэра в отчаянии посмотрела на Елену:

– Где мама?

Выражение ее лица было глубоко ошеломленным. Елена метнулась к ней, успев увидеть, как Самир, отбросив Паоло в сторону, словно игрушку, вновь поднял лицо вверх.

Глаза Тимори переполняло непонимание.

– Что случилось? – спросил он, шагнув вперед и просунувшись между деревянными стойками перил, чтобы посмотреть на происходящее.

Эхо грохота упавшей люстры все еще разносилось по замку.

– Тими! – заорали они все в один голос, однако Лоренцо оказался быстрее остальных.

Врезавшись в ошеломленного мальчика, он выставил свой баклер за мгновение до того, как их окутало огнем. Рыцарь взвыл в агонии, когда пламя ударило его во все участки тела, которые не были прикрыты балюстрадой или баклером: в плечо, левую ногу, левую сторону лица.

Однако Тимори взрывом не задело. Схватив мальчика, Сэра потащила его прочь от корчившегося рыцаря. Елена ринулась к ним, перелетев через горящие перила. Внизу запели арбалетные болты, но в следующую же секунду раздались мучительные вопли двоих стражников, слившиеся с хохотом Самира.

– Элла! – закричала Сэра, прижимая Тимори к себе и вкладывая в это единственное слово всю свою надежду и ужас.

Елена подтолкнула Сэру к детской:

– Внутрь – живо!

Елена посмотрела вниз, и ее охватил ужас. Самир был дьяволом во плоти. Он преспокойно шел вверх по стене, без усилий погружая ступни в кирпичную кладку. Его лицо выглядело так, будто было сделано из лавы, светясь огненно-красным, а борода стала похожа на язык пламени. Елена подняла Лоренцо на ноги.

– Давай, Лори, ты нужен нам! – крикнула она, глядя, как рыцарь хватает ртом воздух.

Главная комната детской, в которой остановилась Сэра, была большой. У дальней ее стены стояла кровать, а окна выходили на север и на юг. Выбив в них стекла, Елена сорвала со стены зеркало и поставила его на стул.

– Выбирайтесь через окно на карниз, – приказала она. – Давайте! – заорала Елена, увидев, что все так же прижимавшая к себе Тимори Сэра не двигается с места. – Давайте! – крикнула она вновь, толкая девочку к окнам. – Лоренцо, выводи их отсюда…

Развернувшись, она хлопнула в ладоши, и гностические нити, обвив двери, захлопнули и заперли их.

– Что, провалиться ему в Хель, творится, Элла?! – крикнул рыцарь.

– Это Самир! Он идет за детьми!

Никогда не думала… Будь ты проклят, Гурвон… Она сорвала со стены еще одно зеркало и установила его напротив первого так, чтобы оно смотрело в сторону дверей. В щели просачивался дым. Посмотрев на себя в оба зеркала одновременно, Елена точными движениями пальцев расположила их ровно друг напротив друга и, пометив свою позицию, метнулась в сторону в тот самый момент, когда дверь содрогнулась.

Вытолкав детей на подоконник, Лоренцо обернулся. Его лицо было решительным: выражение человека, ожидавшего, что следующая минута станет для него последней. Елене хватило времени лишь на то, чтобы крикнуть:

– Прячься, Лори!

В этот раз не было ни насмешек, ни злорадства, ни угроз – лишь напоминавший своим видом тлеющий уголь кулак проломил дверь, едва она успела прижаться к стене с одной стороны от нее. Елена могла видеть дверь лишь в одном из зеркал, однако как только та распахнулась, в комнату ворвался дым и различить что-либо стало невозможно. Отступив в тень, Елена начала готовить следующее заклинание.

Самир скривился. Гурвон предупреждал его, что эта сука быстра, но она была всего лишь полукровкой, да к тому же еще и сморщенной как чернослив. «Моя склонность к стихии огня абсолютна», – подумал он злорадно.

Мало кто на Урте мог пережить одно-единственное столкновение с его силой, а он готовился ночью, накапливая мощь с помощью медитации. «Прямо перед рассветом, – сказал Гурвон. – Будь готов. Мы перебьем их всех».

Неожиданный бонус!

«Значит, мы не просто уберемся без предупреждения?»

«Нет, мы всех их прикончим: Сорделл и я разберемся с королем; ты убьешь королеву и детей».

«Что насчет Елены?»

«Ей в этом деле доверять нельзя, Самир. Она слишком сдружилась с местными. Делай то, что потребуется».

Гурвон теперь трахал Ведью, это было известно всем; Елена больше ничего для него не значила.

«С удовольствием, Гурвон».

И для него это действительно было удовольствием. Когда поступил приказ, он уже находился рядом с этой жирной клецкой Фадой. Первый взрыв, испепеливший королеву, стал истинным наслаждением. Затем показалась Елена. Гурвон не врал: она была чертовски быстрой и хитрой. Наклонить щиты так, чтобы огонь уничтожил пол у его собственных ног… Умно. Он запомнит этот трюк.

Самир распахнул дверь детской. Пора покончить с этим. Позволив первому потоку дыма ворваться внутрь, он приготовил щиты, однако из комнаты так никто и не появился. Да, Елена была быстра, но огневой мощи у нее не было, да и мест, чтобы спрятаться, оставалось все меньше и меньше. Из темноты донесся полный боли вздох Лоренцо ди Кестрии, и Самир широко ухмыльнулся. Именно это было самой чудесной стороной огня – он не просто наносил урон, он еще и сковывал разум болью, такой, что самые искусные палачи обмочились бы от зависти. Болью, которую он обрушит на эту сморщенную суку Анборн, прежде чем примется за детей…

Дым поднялся к потолку детской, и Самир увидел стоявшую между двумя зеркалами Елену. В правой руке у нее был кинжал. Она выбросила левую руку в его направлении, и неспособная причинить ему никакого вреда голубая гностическая стрела ударилась в его щиты. Огненный маг ее даже не почувствовал. Елена выглядела потрепанной и, судя по всему, была совершенно измотана.

Улыбнувшись, он поднял руку и нанес удар, вложив в него всю свою силу. С полным блаженства возгласом Самир изверг поток пламени столь жаркого, что его языки были прозрачными. Сквозь колебавшийся воздух он видел, как пламя пронеслось сквозь нее и, не встретив сопротивления, разнесло дальнюю стену.

Елена вновь появилась на том самом месте, где была, вращая двумя тонкими клинками. Невредимая. Как? Самир почувствовал, что кто-то приближается к нему сзади, но было слишком поздно: клинки вонзились ему под ребра, и он ощутил онемение. Лезвия со звоном ударились друг о друга глубоко у него в груди. В ошеломлении он смотрел, как стоявшая перед ним Елена, померкнув, исчезла.

Онемение становилось сильнее. Самир попытался собрать свою мощь, однако ощутил лишь пустоту. Он хотел что-то произнести, но его ноги подкосились, и огненный маг почувствовал, что его сердце останавливается.

– Я не левша. Ты должен был это заметить, – прошептала Елена ему на ухо.

Рукка! Зеркала… Иллюзия…

Самир рухнул на пол.

Елена тяжело опустилась на пол рядом с мертвым магом. Через мгновение, взяв себя в руки, она вытащила клинки, трясясь от облегчения. Он купился на ее иллюзию с зеркалами. Рациональная ее часть самодовольно ухмыльнулась: она нашла его уязвимое место, нанесла по нему удар и попала в цель. Но проклятье, он чуть ее не убил… И убил Фаду.

– Отруби ему голову, – прошептала она Лоренцо.

Рыцарь смотрел в ее полные ужаса глаза с явным непониманием.

– Я серьезно. Существуют заклинания, способные оживить его даже после такого! Мы должны быть уверены, что он точно мертв. – Хрипло вдохнув отравленный дымом воздух, она с трудом двинулась к окнам. – Сэра? Тими?

В разбитых окнах показались головы детей Нести. Елена услышала, как позади нее Лоренцо поднял и опустил свой меч. Глухой удар эхом разнесся по комнате. Сэра вскрикнула. Затем, перепрыгнув через торчавшие из оконных рам осколки стекла, они с Тими бросились в объятия Елены. Она прижала детей к себе, а Лоренцо обнял их всех. Его лицо было распухшим от ожогов. Голова Самира лежала в расплывавшейся луже крови. На лице мертвеца по-прежнему было выражение удивления и неверия.

Через несколько секунд в комнату вбежали облаченные в фиолетовое стражники. Возглавлял их Паоло Кастеллини, и его грубоватое лицо было мрачным и яростным. Убедившись, что дети невредимы, стражники мягко попытались увести их, однако Сэра никак не хотела отпускать Елену, а Тими вцепился в Лори, беззвучно плача.

Елена позволила солдатам поставить их на ноги, а затем увести себя прочь от разрушения и обезглавленного тела человека, ставшего его причиной. Она двигалась медленно, словно во сне.

– Матушка…? А танте Хомейра?

Сэра лежала в кровати в комнате рядом с часовней. У входа стояли четверо стражников, а вокруг суетились лекари и их помощники. И на девочке, и на Елене по-прежнему были их изодранные, опаленные ночные рубашки. Ноги Елены были в ужасном состоянии, хотя боль она начинала чувствовать только сейчас.

– Мне так жаль, – прошептала она. – Мне так жаль.

Сэра уставилась на стену, не замечая слуг, перевязывавших ее порезы и мывших ей руки и ноги. Она чувствовала лишь боль, терзавшую изнутри. Затем ей пришла в голову новая мысль и девочка прижала ладонь ко рту.

– Отец!

Елена ощутила внутри пустоту.

– Я не знаю. Я попыталась выяснить, но не смогла с ним связаться. Мне так жаль, так жаль.

«Это моя вина, – подумала она. – Я должна была убить Самира, пока он спал. Должна была знать, что Гурвон, имея возможность заработать еще больше кровавых денег, просто так не уйдет. Ольфусс, Солинда – кто еще? Весь клан Нести? В Брохенском дворце просто недостаточно людей, чтобы остановить Гурвона Гайла и Ратта Сорделла. И кто знает, не привел ли Гурвон с собой остальную шайку? Я идиотка! А теперь на эту бедную, милую девочку будет направлен каждый клинок в королевстве. Я всех их подвела…»

День прошел, словно в тумане. Мелькали лица, из-за стен доносились беспрерывные вопли. Очнувшись от тяжелого кошмара, Елена обнаружила, что заснула на стуле рядом с кроватью Сэры, уронив голову на одеяло. Рука гладила ее по плечу.

– Элла, – прошептала Сэра.

Елена села, понурив голову:

– Сэра… Я всех вас подвела.

– Ничего подобного! Ты спасла нас. Без тебя мы все были бы мертвы. – Сэра приложила палец к губам Елены. – Тссс. Ты спасла нас всех. Меня, Тими, Лори – всех. Ты – Нести. Ты – одна из нас. – Обняв ее, Сэра притянула Елену к себе, гладя ее по волосам так, словно Елена была ребенком, а она – ее старшей сестрой. – Я дам тебе медаль, титул, землю. И нового жеребца из наших конюшен. Вся Форенза будет к твоим услугам. – С мрачным и серьезным выражением лица она добавила: – Я подумала, что мне надо показаться на публике. Людям нужно знать, что я жива. Пока они меня не увидят, слухи не прекратятся. Им нужно знать, что здесь все еще остались живые Нести. – Сэра похлопала Елену по щеке, как будто была ее матерью: – Тебе необходимо поспать, Элла. Ты ужасно устала.

Елена с удивлением посмотрела на свою юную подопечную. Та выглядела так, словно за одну ночь стала взрослой.

– Как я могу спать, когда моя принцесса работает? – прошептала она.

– Если отец умер насильственной смертью, выборов не потребуется: Тими – его наследник, а значит, я становлюсь регентом, – произнесла Сэра низким, удивительно спокойным голосом. – Мне нужно исполнять свои обязанности.

– А ты к этому готова? – мягко спросила Елена. – Мужчины отодвинут тебя на второй план – пусть даже ненамеренно. Они будут видеть в тебе… Ну, ты знаешь.

– Да. «Просто девочку». – Расправив плечи, Сэра выпятила челюсть. – Я регент по закону, и я собираюсь действительно быть регентом. Грядет шихад, и Явону нужен лидер, а не грызущиеся клики. Я буду править, пока Тими не станет достаточно взрослым.

Только взгляни на себя, дитя… Нет, больше не дитя. Елена сглотнула. Я горжусь тобой. И ужасно за тебя боюсь.

Поднявшись, они помогли одна другой одеться. Елена надела свободную блузу, опоясавшись мечом. Сэра облачилась в королевский шитый золотом пурпур; на голову ей возложили корону принцессы, в которой она обычно появлялась лишь на важных обедах. Елена вышла за ней из замка, пройдя через обгоревшие руины зала для приемов, все еще заваленные почерневшими кусками дерева и осколками люстры.

Снаружи главная лестница была залита солнечным светом. Жара волнами прокатывалась по ограниченному пространству двора, в котором столпились сотни человек. Их обдало запахом пота. С губ собравшихся – джхафийцев и римонцев – сорвалось нестройное приветствие. Появился Харшал аль-Ассам, поторапливавший рабочих. Причитания женщин сменились радостными возгласами, когда толпа поняла, кто вышел из крепости. Люди потянулись к ним.

Елена не отставала от своей подопечной ни на шаг. Толпа нервировала ее, хотя на лицах собравшихся были лишь печаль и сочувствие. Одна девочка почтительно поцеловала подол юбки Елены. Та оглядела стены, опасаясь, что Гурвон мог подослать еще убийц на случай, если что-то пойдет не так, однако никого не увидела и не почувствовала. Мог ли он вообще предположить, что Самир потерпит неудачу?

Сэра подняла руку, требуя тишины. Отступив, люди преклонили колени. Когда она заговорила, голос принцессы был слабым, но твердым:

– Я – ваша принцесса. Я – Сэра Нести, и у меня для вас ужасные новости. Моя мать, Фада Лукид-Нести, ваша королева, королева всего Явона, мертва, как и ее сестра, моя тетушка, Хомейра Лукид-Ашил. Это тяжелые утраты. Но мой брат Тимори, наследник трона Джа’афар-Явона, цел и невредим. Потери оказались минимальными. Убийца нанес удар, и, судя по всему, его целью было перебить… – Замолчав, она сглотнула – первый знак того, каких усилий ей стоило это выступление. Однако, собравшись с силами, Сэра продолжила: – Его целью было перебить мою семью, и ему бы это удалось, если бы не героизм наших доблестных стражников.

Раздались тихие приветственные крики – прежде всего со стороны римонцев.

– Но особенную отвагу и решимость проявила стоящая рядом со мной женщина, Елена Анборн, мой телохранитель и моя защитница. Несмотря на свое ранение, она вступила в бой и сразила убийцу, защитив моего брата и меня. Она – мой дорогой друг, и я восхваляю ее перед всеми вами.

Елена неожиданно оказалась в центре всеобщего внимания. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, ведь она по-прежнему боролась с чувством вины. Ее дрожавшие ноги подкосились, и она, не произнеся ни слова, рухнула на колени; голова Елены кружилась, и она коснулась лбом ног Сэры. Произошедшее было чистой случайностью, а не намеренным актом глубочайшего почтения и смирения, однако в толпе пронесся одобрительный шепот. До Елены вдруг дошло, что ее норосская привычка относиться ко всем как к равным воспринималась здесь сродни наглости; люди восприняли этот случайный почтительный жест как запоздалое признание Еленой своего истинного положения. Когда Сэра, подняв ее на ноги, поцеловала щеки Елены, их любовь и взаимное доверие стали всем очевидны. Сначала одна женщина, а затем и многие другие приблизились к Елене. Кланяясь, они касались своих лбов правыми руками.

– Славим и благодарим, – шептали они. – Саль’Ахм. Мир вам.

Однако, принимая их неожиданное признание, Елена почувствовала, что Гурвон Гайл пытается гностически связаться с ней. Она пресекла эту попытку. Гурвон, ты – ублюдок и убийца. Я заставлю тебя за это заплатить.

Когда Елена, сумев наконец отрешиться от боли, причиняемой ожогами на ступнях и икрах, уснула, ее посетили ужасные сны. Следующее утро, по ее подсчетам, было первенником, 13 октена. Она осторожно проверила свои обереги. Они были целыми, однако сквозь них явно пытались пробиться. Восстанавливая пострадавшие участки, она гностически убедилась в том, что это Гурвон Гайл пытался силой заставить ее выйти с ним на контакт.

Что еще планировал Гурвон? Приходилось исходить из предположения, что Ольфусс уже мертв, а это, вне всяких сомнений, означало, что Гурвон вскоре начнет боевые действия. Его союзник был очевиден: Горджо из Гителя. Лишь они среди римонцев поддерживали династию Доробонов, поэтому следовало ожидать их наступления на Брохену. И у Гурвона должны были быть информаторы здесь, в Форензе, – Елена знала, как он работает. Он создавал сеть везде, где появлялся, и всегда говорил ей делать то же самое. Однако здесь, в Явоне, она разленилась. Зачем ей, телохранителю, шпионы, думала она. И вновь ошиблась, идиотка! Теперь Елена представления не имела, что и где творится. Она была сама по себе.

Поставив стоявший у ее кровати тазик себе на колени и заставив воду в нем засиять слабым гностическим светом, Елена попыталась увидеть Ольфусса или Солинду. Однако ей этого не удалось. Отставив тазик и обхватив себя руками, она позволила себе излить свою печаль.

Затем она отправилась в лазарет. Лоренцо лежал там в одиночестве. Вся левая сторона его тела была красной и обожженной. Левый глаз рыцаря скрывала повязка, однако правый уставился на Елену, как только она вошла.

– Элла, – прохрипел он.

– Лори. Они дали тебе что-нибудь от боли?

Рыцарь поморщился.

– Дали кое-чего. Но я предпочел бы еще, – признался он с неохотой.

Елена огляделась, однако все лекари куда-то ушли, поэтому она сама осторожно сняла с Лоренцо повязки и, войдя в полутранс, обработала его раны с помощью гнозиса. Она позволила своим ощущениям проникнуть в его рану и очистить ее, ослабив боль рыцаря и пробудив целительные силы его собственного тела. Это было медленным, осторожным вливанием гностического бальзама, изматывавшим не меньше, чем боевые заклинания. Пока Елена лечила Лоренцо, он смотрел на нее, и выражение глаза на его красивом и печальном лице стало мягким. Наконец она сняла повязку, скрывавшую второй глаз.

– Насколько все плохо? – спросил рыцарь шепотом. – Девчонок отпугнет?

– Не хуже, чем обычно, – ответила Елена, с трудом заставив себя улыбнуться. – Ты почти успел отвернуться. Потерпи несколько месяцев, и от ожогов не останется и следа.

– Как ты это сделала? Трюк с зеркалами?

– Просто. Я спроецировала свое отражение в комнату и позволила этому отражению оттянуть его огонь на себя, пока сама подкрадывалась к нему сзади.

– Это чудо.

– Нет, всего лишь гнозис. Он был тауматургом, а они не слишком-то хорошо разбираются в иллюзиях.

Она пожала плечами, не испытывая особого желания об этом говорить.

– Действительно ли твои силы исходят от вашего бога? – спросил Лоренцо.

Его взгляд был очень серьезным.

Елена покачала головой:

– Нет. Они идут изнутри меня.

Подняв свои руки к ее лицу, Лоренцо взял Елену за подбородок и притянул ее к себе, коснувшись своими губами ее губ. Елена могла бы вырваться, но не сделала этого. Его рот был сладким и пряным, а губы одновременно твердыми и нежными. Закрыв глаза, Елена позволила себе какую-то секунду насладиться моментом, а затем мягко отстранилась.

– Значит, ты ангел.

Он улыбнулся с выражением блаженного триумфа на лице – первый из рыцарей, добившийся поцелуя от ведьмы. Елена нахмурилась, уже жалея о проявленной слабости. Однако затем лицо Лоренцо помрачнело.

– Почему он это сделал, Элла? Он действовал один? Или по приказу?

Елена покачала головой.

– Я не знаю, – соврала она. – Пока что. Я пытаюсь это выяснить.

Рыцарь с сомнением кивнул, и Елена встала. Отстраниться от него оказалось сложнее, чем она думала. Какое-то мгновение, оказавшись в его теплых, сильных руках, она ощущала себя так, словно попала в рай, где ей не страшна была надвигавшаяся буря. Нет. Я больше не могу позволить себе такую слабость…

– Поспи, Лори.

Сказав это, Елена вышла из лазарета.

Сэра сидела за огромным столом. Рядом с ней, на подушке, сидел Тимори. Елена стояла за спиной у Сэры, положив правую руку на рукоять меча. Ее ступни и икры уже не болели, однако их покрывали следы от ожогов. Она чувствовала себя измученной, усталой и не находила себе места от терзавшего ее чувства вины, а то почтение, с которым к ней относились все окружающие, лишь усугубляло это ощущение.

Вместе с Сэрой и Тимори за столом сидели Харшал аль-Ассам, Паоло Кастеллини и еще дюжина представителей обоих народов – местная знать и сановники, священники и видные горожане. Большинство из них Елена знала, пусть и не слишком хорошо. Она могла видеть, что Сэра слегка дрожит. Однако, несмотря на свой страх, девушка вела себя решительно. Она была дочерью своего отца. Увидев ее сегодня, он бы ею гордился. Если бы был жив. Хотя, возможно, он и правда жив? Впрочем, я очень в этом сомневаюсь.

Молодой амтехский богослов произнес благословение; его примеру последовал солланский друи с кустистой бородой, после чего они вместе помолились о силе и стойкости, прося Бога, чтобы он даровал мир павшим и благословил принца с принцессой. Взглянув на Сэру, Елена ободряюще ей улыбнулась. Они изложили свои планы еще утром, а затем, встретившись с несколькими наиболее влиятельными людьми в личном порядке, объяснили им, как все будет происходить. Все они считали, что Сэра отступит в сторону и позволит им все решать, однако, к удивлению Елены, с пониманием восприняли ее готовность взять бразды правления в свои руки. Судя по всему, им нужен был кто-то, кто будет держать знамя, вокруг которого они смогут объединиться. «Вы – люди, которым Ольфусс Нести, мой отец, доверял больше, чем кому бы то ни было еще, – сказала им Сэра. – Верьте мне. Я – дочь своего отца». Елена ожидала большего сопротивления, но, возможно, ее присутствие напугало этих людей.

Сэра обратилась к собравшимся так, словно делала это всю свою жизнь:

– Милорды, мы собрались здесь на чрезвычайное заседание совета. Я отправила всадников в Брохену, чтобы узнать тамошнее положение вещей, но вестей оттуда еще некоторое время не будет. Моя защитница Елена тоже использовала свои навыки, однако ей не удалось определить, жив ли мой отец-король. И жива ли моя младшая сестра.

Несколько человек открыли рты, собираясь задавать вопросы, но Сэра упреждающе подняла руку. «Она уже выглядит как самая настоящая королева, – подумала Елена. – Как горд был бы Ольфусс».

– Я молюсь о том, чтобы это нападение было единичным случаем, – продолжила девушка, – однако опасаюсь, что это не так. Есть серьезные причины полагать, что оно было спланировано заранее с целью свергнуть Нести и устроить переворот. Я также полагаю, что этот удар был нанесен в качестве ответа на решение моего отца относительно шихада. На данный момент я надеюсь, что мы вскоре получим весть о том, что мой отец в безопасности, но в глубине души боюсь, что мы одни и нам уже объявлена война.

9. Разбогатевшие

Религия: омалийская

В этом и заключается тайна: есть один Бог, и есть множество Богов; но все Боги – это Аум, а Аум – это сумма всего.

Самадхи-Сутра (Нить Просвещения), Священная Книга омалийцев

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

Несмотря на смерть и распри, раздиравшие семью Рамиты, и очевидное нежелание Мейроса исполнить традиционную роль жениха в лакхских свадебных торжествах, Испал и Танува просто не могли расстаться со старшей из своих живущих дочерей без положенных подношений, обрядов и молитв. Поступить иначе означало бы навлечь гнев богов на брак, который и так уже был рискованным. Они призвали гуру Дэва вместе с пандитом Аруном, лысоватым, растрепанным жрецом, выглядевшим так, словно его сделали из прутьев и волос; вместе они должны были составить план духовного очищения Рамиты, ведь замужество за язычником требовало особой искупительной жертвы. Викаш Нурадин доставлял послания от жениха Рамиты ее семье и обратно, в которых оговаривалось, что будет позволено, а что – нет. Опытные торгаши с Аруна-Нагарского рынка стали для старого феранга соперниками более чем достойными. В результате они не слишком отошли от традиций, включая строгий пост и непрекращающиеся молитвы.

Рамита оставалась запертой в своей комнате. Она проводила большую часть времени одна, поскольку Гурия ухаживала за своим умирающим отцом. Девушка постилась от рассвета до заката, как поступают амтехцы в свой священный месяц. Она ослабла от голода, поскольку рано утром и поздно вечером ей давали лишь творог и чапати, мол, это нужно для очищения тела. Наконец ее позвали вниз, где двое мудрецов озвучили свой весьма хлопотный план подготовки к свадьбе. В частности, они, как поняла Рамита, должны были сделать подношение каждому из обитавших в Раю омалийских богов.

По-настоящему очищение Рамиты началось за неделю до церемонии. Стайка соседских женщин, одетых в ярко-шафрановые сари и возглавляемых лучшей подругой матери, тетушкой Пашинтой, явилась еще до рассвета и повела ее на гхаты. Чтобы скрыть Рамиту от посторонних глаз, они соорудили из простыней подобие палатки, и обнаженная девушка шесть раз погрузилась в холодные зимние воды Имуны: сначала – для Барамана-Создателя, затем – для его жены Сарисы, богини познания и музыки. Третье омовение предназначалось для Вишнараяна-Защитника, а четвертое – для супруги Вишнараяна Лаксими, богини достатка. В пятый раз девушка омылась во имя Сиврамана, Повелителя разрушения и перерождения, а в шестой, самый важный, – во имя его верной жены Парвази, чьему примеру ей надлежало следовать. Войди в меня, Святая Королева. Сделай меня сосудом своих терпения и добродетели. Наполни меня своими покорностью и преданностью. Рамита возносила молитвы столь ревностно, что это шокировало ее саму. Казалось, пост, страх и одиночество последних дней пробудили в ней некую сущность, о которой девушка до этого и представления не имела. Внутренне поражаясь собственной экзальтации, Рамита молилась так усердно, что окружавшие ее женщины подхватили молитвы. Поглощенная попытками найти в себе храбрость, которая позволит ей вынести то, что было уготовано, девушка перестала замечать толпу вокруг.

Когда Рамита закончила свои омовения, они повели ее, завернутую в одну лишь простыню, вдоль берега Имуны. Девушка громко молилась, прося удачи, благословения и защиты от демонов. Женщины вторили ей молитвами Ауму, Верховному Богу. Рамита босиком шла по воде, грязи, гниющему мусору и коровьим лепешкам, даже не замечая этого, пока они не достигли гхатов, на которых горели погребальные костры.

Там их ждали одетые в шафрановые набедренные повязки гуру Дэв и пандит Арун. Лица обоих мудрецов были разрисованы белыми узорами, призванными отогнать зло. Двое служителей богов осыпали мокрые волосы Рамиты пеплом, оставшимся от дров погребальных костров, и помазали им ее лицо, призывая Сиврамана защитить «заблудшую девушку». Завязав ее покрытые пеплом волосы в тугие узлы, женщины втерли своими мозолистыми руками этот пепел в грудь и живот девушки, чтобы она была плодовитой. Упав на колени, Рамита возносила к Ауму молитву за молитвой, громко восклицая и даже не думая о том, как это выглядит со стороны.

Она чувствовала опустошенность и головокружение, ощущая себя несколько безумной. Девушка кричала, пока страх, сомнения и печаль не покинули ее, пока она не почувствовала, что сквозь нее потекла сила, поднявшая ее на ноги и заставившая танцевать под одну лишь ей слышную музыку. Ее совершенно не смущало, что на ней была лишь едва скрывавшая тело грязная простыня, – в Рамиту вселился дух, вынуждавший двигаться. Ощущение было настоящим, возможно, первобытным: она чувствовала, что на нее смотрят боги.

Наконец Рамита упала на руки Пашинты. Женщины окружили ее, и их лица были взволнованными. «Они тоже это чувствуют», – подумала девушка.

Когда она успокоилась, гуру Дэв коснулся священного тилака[9] на ее лбу. Пандит Арун объявил ее танец добрым знамением.

«Бойтесь, демоны, ведь эта девушка сильна!» – заявил он перед собравшимися.

Рамита чувствовала себя дикой и неприкасаемой. Трепещи, Антонин Мейрос!

Оставшиеся дни ушли на то, чтобы посетить семьдесят три бараназийских храма, число сопровождавших ее людей росло – другие будущие невесты присоединялись к ней, веря, что это принесет им удачу. Она стала своего рода знаменитостью, вроде обитавших на гхатах сумасшедших, которые стекались в Баранази со всей округи. Пилигримы прикладывали ее грязные простыни себе ко лбам: божественное безумие было могущественной магией. Одобрительно гудя, жрецы храмов считали пришедших и просили пожертвования. Вившиеся вокруг храмов торговцы продавали свой товар.

Ночью девушка ела как изголодавшаяся тигрица и спала как убитая, а на следующее утро, встав, подобно зомби двинулась к реке. В голове у нее прояснилось лишь тогда, когда она ступила в холодную воду. Рамита чувствовала себя опустошенной, словно открытый кокос, из которого вылили все молоко и вычистили всю мякоть, чтобы наполнить чем-то неосязаемым, но более весомым и содержательным. Я становлюсь сильнее. Я ощущаю это. Казим больше не казался ей реальным.

Когда они привели ее домой за два дня до свадьбы, мокрую и дрожавшую на ветру, там Рамиту уже ждала ее мать.

– Старики освятили тебя, – прошептала Танува. – Теперь мы сделаем из тебя невесту – и начнем с еды и воды. Только посмотри на себя! У тебя все ребра видны!

Накормив ее, Танува отправила дочь в постель. Пока Рамита спала, в доме ни на минуту не прекращались хлопоты.

На следующее утро девушка встала рано и присоединилась к работе. Сделать предстояло многое. Двор нужно было расписать орнаментом-ранголи[10], наносившимся на камень с помощью краски на основе рисового порошка. Рамита помогла Джаю украсить пири, низкие сиденья, предназначавшиеся для новобрачных. Люди приходили и уходили, оставляя еду, специи и банки с красками. У всех находились для нее теплые слова, но погруженная в работу, суету и нездоровую веселость девушка чувствовала странную нереальность происходящего. Лишь когда она отвлекалась и задумывалась в короткие минуты передышек, на глаза непроизвольно наворачивались слезы. Как же ей будет не хватать всех этих добрых людей!

В то утро Испал с Джаем ушли хоронить Раза Макани. Вернулись они с Гурией. Испал повел всхлипывавшую кешийскую девушку прямо к Рамите.

– Ты должна утешить свою сестру Гурию, – сказал он.

Гурия подняла на Испала взгляд, и ее глаза сияли. Он назвал девушку сестрой Рамиты, тем самым сказав, что в его доме для нее всегда будет место. Рамита ожидала этого, однако все равно молилась.

– Сестра, – прошептала она Гурии на ухо, заключив все так же всхлипывавшую девушку в объятия.

Гурия обняла ее за плечи.

– Возьми меня с собой на север, – прошептала она.

Сердце Рамиты сжалось. Она сама хотела ее об этом попросить, однако тащить Гурию в такое ужасное место, как Гебусалим, было эгоистично и жестоко. Но теперь, когда Гурия сама это предложила, Рамита не могла ей отказать.

– Ну, разумеется! Я боялась просить о таком.

Обнявшись, они плакали вместе, пока дом продолжал суетиться.

Тесная кухня превратилась в мандапу[11], где должны были прозвучать клятвы. Расширив и углубив яму для приготовления пищи, они сделали из кухни вполне подходящее место для проведения свадебного ритуала. Работая, Рамита ощущала странный груз ожидания, непохожий ни на что, испытанное ею во время других свадеб – а побывать ей довелось на многих из них, ведь свадьбы были главным развлечением в этих краях. Конкретную сумму ей не называли, но девушка знала, что она была огромной. Жизнь ее семьи преобразится. Люди собрались со всей округи, и в те моменты, когда ее одолевали самые дурные мысли, Рамита думала, что причиной тому лишь золото, пусть впоследствии она и ругала себя за это. Люди Аруна-Нагара всегда помогали соседям устраивать свадьбы и вообще спешили друг другу на выручку; прежде всего, они пришли сюда потому, что были одной большой семьей.

Джай отвез жениху телегу подарков, собранных друзьями невесты. В основном это была еда, в первую очередь – рыба, символ плодовитости. Рамита старалась не думать о подобном символизме, однако мысли о нем продолжали лезть ей в голову, пока девушку не начало подташнивать. Тем не менее ей пришлось благословить телегу перед отъездом Джая. Люди шутили, что рыба из Имуны была настолько костлявой, что, если боги не давали браку своего благословения и не желали, чтобы он свершился, жених давился ее костями. Такое и вправду случалось.

Телега вернулась около полудня. По ее краям примостились друзья Джая, который сам сидел рядом с возницей. Огромный рондиец, Йос Кляйн, и трое других солдат шли впереди. В их глазах читалась подозрительность. Содержимое повозки было накрыто грязным коричневым холстом. Сопровождаемые взглядами людей, высунувшихся из окон и из-за заборов, они въехали во двор. Джай и его друзья отнесли подарки от жениха Рамиты наверх. Их надлежало открыть утром в день свадьбы. Сев вместе с семьей пить масалу, он со смехом рассказывал, как ферангский властитель воспринял прибытие телеги с едой и речной рыбой.

– Он был в полнейшем недоумении! Викашу пришлось все ему объяснять. Серьезно, как вообще люди женятся в тех краях, откуда он родом?

Рамиту окружали десятки девчонок – сестры, кузины и подруги, однако ее последний ужин в качестве незамужней девушки был омрачен тайной, окутывавшей личность жениха. Собравшиеся не знали, праздновать им или же сочувствовать Рамите. Вместо традиционно веселой и радостной, вечер окутала атмосфера неловкости. Рамита чувствовала себя так, словно уже рассталась с ними.

Когда пир наконец закончился, в ее дверь легонько постучал Испал. Рамита с Гурией не спали. Обнявшись, они сидели, глядя в открытое окно на огромную луну, полную уже на три четверти и заслонявшую собой бóльшую часть неба на северо-востоке. Она вся была испещрена оспинами кратеров, а свет ее был резок.

– Я хочу рассказать кое-что вам обеим, – произнес он тихо. – О том, что я видел на севере, – о моем друге Разе Макани и о том, как мы встретились.

«Ты рассказывал нам об этом сто раз, отец», – подумала Рамита. Тем не менее она молча кивнула.

Взглянув на луну, Испал закрыл глаза. Поначалу его голос звучал неуверенно, однако затем набрал силу, словно он был ученым, читающим эпос.

– Дочери мои, я уже рассказывал вам о своем путешествии на север двадцать три года назад. Я решил присоединиться к группе торговцев, которые каждые двенадцать лет отправлялись в Гебусалим торговать с рондийцами. У меня была целая повозка бараназийских шелков, на которые я потратил все свои сбережения. Путь на север занял месяцы, однако это отдельная история. В конце концов я добрался до Гебусалима. В городе было не протолкнуться, так что я разбил лагерь за стенами города. Люди были в восторге, поднимая тосты за Строителей Моста. Мы вслух мечтали о том, какие состояния сможем заработать на этих глупых белых людях с кошельками, полными золота. Однако это было рискованное время, – продолжал он. – Не все кешийцы были рады ферангам. К тому моменту, по вине обеих сторон, уже случилось несколько стычек, так что вокруг было много солдат. У моего лагеря остановился кешийский отряд. Это были одетые в белое кешийцы из Истабада с заплетенными в косы бородами и волосами. Они пили, водили девиц, и дисциплина в целом оставляла желать лучшего. Мне приходилось отгонять их от своей повозки, в которую они то и дело порывались забраться вместе со своими женщинами. – Испал покачал головой. – Одним из них был Раз. Закончив, он извинился передо мной и бросил мне монету, после чего вновь отправился напиваться. Грязный подлец!

Гурия подняла голову с плеча Рамиты, и они обменялись взглядами. Испал никогда еще не рассказывал историй вроде этой.

– Ах, друг мой Раз… Он был полон жизни и обращался с саблей как демон. Мы частенько смотрели на их тренировки, и он был лучшим. У него были мощные плечи, упругий и мускулистый живот, крепкие и сильные бедра. Он побеждал, даже сражаясь с двумя или тремя противниками одновременно. Зрители часто делали ставки, и я всегда ставил на него. – Отец вздохнул. – У его женщины, Фалимы, были волосы и глаза, подобные луне. Она была самой красивой женщиной в лагере, и все понимали, что она принадлежит одному лишь Разу. – Он взглянул на Гурию. – Прости, что рассказываю тебе такое о твоей матери, однако сегодня – ночь правды. Фалима была девчонкой, которую они прихватили с собой по дороге, а не дочерью торговца, как тебе говорили. Это – факт, однако он не должен покинуть эту комнату.

Гурия напряженно кивнула.

– Охваченные мечтами о том, как обдерем ферангских торговцев, мы ждали их, затаив дыхание. Однако вместо них император Рондельмара послал свои легионы. Весь тот месяц, пока мы были в Гебусалиме, он вел своих людей по Великому Мосту. Говорят, Антонин Мейрос мог остановить их, но не сделал этого. Император заручился поддержкой Ордо Коструо. Мейрос позволил армии пройти, и мир погрузился в войну.

Сделав паузу, Испал взял Рамиту за руку.

– Именно за этого человека ты выйдешь замуж, Рамита: за человека, который открыл Великий Мост легионам. Некоторые говорят, что у него не было выбора, однако большинство его за это ненавидит.

Рамита ничего ему не ответила. Это было легендой, не деяниями людей, действительно живших в этом мире. Глаза Гурии были широко распахнуты. Крепкая рука Испала взяла ее за подбородок.

– Да, дочь моя Гурия, Рамита выйдет замуж за Антонина Мейроса, и ты должна хранить этот секрет. Ты клянешься?

В ошеломленном неверии, Гурия не могла произнести ни слова.

Испал продолжил свой рассказ.

– Я говорил с ним об этом, когда мы обсуждали брак. Я твердо решил, что если он женится на моей любимой дочери, он должен ответить на один главный вопрос. «Почему вы это сделали?» – спросил я его, глядя ему в глаза и пытаясь разглядеть в них его душу. Я хотел узнать, что он за человек – злой, слабый или же человек чести, которому из нескольких зол пришлось выбирать наименьшее. И то, что я увидел в его глазах, было болью, – продолжил Испал. – Искренней и все еще свежей. В них не было ни мстительности, ни злобы, ни ненависти к тем, кто непохож на него самого, ни коварства – лишь ужасная, всепоглощающая боль. Я увидел, что он страдает из-за того, к чему привело его решение, сожалея о нем каждый день. «Я думал, что спасаю жизни, – сказал он мне. – Чтобы остановить их, мне пришлось бы уничтожить Мост. Других вариантов в тот момент не было. Сто тысяч человек утонули бы в море, а связь между Юросом и Антиопией была бы прервана, возможно, навсегда. Я получил заверения, что целью солдат была защита торговцев, однако я сомневался. Но то, что они совершили – резня, порабощение… Я и правда понятия не имел, что они пойдут на такие зверства».

Запустив пальцы в свои редеющие волосы, Испал тяжело вздохнул.

– Такими были его слова, Рамита, и я ему верю. Я думаю, что он попался в ловушку. Он – не злой человек. Он сказал мне, что любил Гебусалим и пытался сделать его раем на земле. Он построил акведуки, которые принесли воду с гор, благодаря чему окрестные поля зазеленели. Построил больницы, в которых его маги лечили страждущих. Он подарил дхассийскому султану дворец, выстроенный из золотистого мрамора, и возвел огромный Дом-аль’Ахм, крупнейший на севере. Его дочь основала орден целителей, а сын создал библиотеку, превосходящую своими размерами могольскую. Его Ордо Коструо почитали. Некоторые даже считали их ангелами, ниспосланными Ахмом. Мы видели лишь их светлую сторону. Нам не приходилось сталкиваться с магами в бою, но вскоре этому было суждено измениться. Рондийские легионы прошли по Мосту, однако первый удар был нанесен с воздуха: невесомые корабли собирались над морем, за линией горизонта. Никто даже не подозревал об их присутствии, пока они не налетели на город на рассвете того ужасного дня. Представьте все эти воздушные корабли, зависшие в небе над нашими головами, дочери мои, корабли, полные воинов, на носах которых стояли маги в развевавшихся мантиях. Поначалу люди приветствовали их, – рассказывал Испал, – думая, что это торговый флот, самый большой за все время. Люди уже считали себя богачами. Я сначала тоже так подумал. Мы стояли на своих повозках и махали кораблям, подпрыгивая, как дети, просящие сладостей. Однако Раз, взглянув на меня, произнес: «Это птицы войны». И его голос в тот момент я запомню навсегда. «Позаботься о Фалиме», – сказал он. Вскочив на ноги и на ходу натягивая тунику, Раз помчался по лагерю, созывая своих людей. «К оружию, вы, тупицы!» – кричал он. Сначала я не понял – а возможно, не хотел понимать. Но затем рондийцы нанесли удар. Катапульты стреляли в нас с палуб горящей смолой, поджигавшей все вокруг. Палатки, здания и повозки вспыхивали как спички. Внутри кричали оказавшиеся в ловушке люди. Корабли снизились, и лучники стали осыпать толпу стрелами. Маги убивали командиров и всех, кто пытался организовать сопротивление. Их бледно-голубые энергетические стрелы ударяли с неба подобно молниям. Это было ужасно. Мы были совершенно беспомощны.

Испал сделал паузу, а затем продолжил свой рассказ:

– Помню, как я схватил Фалиму, чтобы не дать ей броситься вслед за Разом. Она дралась со мной как безумная. Войдя в свой шатер, Раз вскоре вернулся оттуда с нагрудником, баклером и саблей – и в следующее же мгновение шатер взорвался. Взрывная волна ударила его о мою повозку, и когда мы вновь смогли что-то различать, на месте шатра остался лишь кратер. Над нами зависла тень боевого корабля. На его носу стоял молодой маг, поливая огнем бежавшую в панике толпу. Мы видели, как он испепелил группу пытавшихся спастись торговцев. А затем маг, похоже, заметил меня. Он поднял руки, а я затащил Фалиму под повозку. Дальше вокруг были лишь огонь и жар. Воздух пылал. Песок, плавясь, превращался в стекло на том самом месте, где я стоял секунду назад. Мы с Фалимой выползли из-под повозки с другой стороны, и в этот раз уже Фалиме пришлось тащить прочь меня, в безумии пытавшегося спасти свои шелка!.. Мы нашли Раза стоявшим на коленях на краю кратера, образовавшегося на том месте, где еще недавно был его шатер, и рассматривавшим почерневшие тела на его дне. В воздухе разносились крики. Корабли над нашими головами повернули на восток, направляясь к следующему лагерю, однако на смену им пришли другие. Казалось, бежать некуда, однако Раз решил вести нас к городу.

Мы влились в толпу бежавших к городским воротам местных жителей и солдат. По какой-то причине мы все считали, что за стенами будет безопасно. Большие боевые корабли окружали десятки маленьких, которые рондийцы называют «яликами». В каждом из них были маг и несколько лучников. Они превосходили крупные суда в скорости и налетели на нас подобно коршунам, атакуя всех без разбора. Некоторые подлетали настолько близко, что мы могли видеть лица их команд – такие молодые, охваченные почти детским восторгом, какой бывает во время первой охоты на перепелок. «Для них это что, развлечение?!» – гневно воскликнул Раз, взмахнув саблей. Ряды убегавших были такими плотными, что рондийским лучникам было сложно промахнуться.

С оглушительным шумом один из яликов пронесся мимо нас, а затем мы все внезапно остановились. Помню, как толпа жутко содрогнулась, когда каждый из нас осознал, что кто-то в городе закрыл ворота. Сзади я услышал исполненный ужаса рев – это прямо над толпой в лучах рассветного солнца пролетел еще один ялик. На его носу стоял воздевший руки силуэт. Переулок, по которому мы бежали, был зажат между двух-и трехэтажными каменными домами, так что все теснились плечом к плечу. Ялик завис в воздухе, и маг у него на носу проделал что-то, что заставило землю содрогнуться, а дома – обрушиться с двух сторон на головы людям.

Маг оказался одетой в красное женщиной. Ее рот был открыт так, словно она сама кричала от ужаса. Я видел, как дома разваливаются у нее за спиной, падая подобно костяшкам на игровой доске и давя людей десятками. Она ринулась к нам. Толпа подхватила нас. В отчаянии люди пытались сбежать от этой ужасной королевы разрушения. Люди падали, и их затаптывали. Я не отпускал Фалиму ни на мгновение. Мы спотыкались о тела упавших. Людской поток нес нас, беспомощных, к закрытым воротам и высоким стенам Гебусалима. Раз расчищал для нас путь, отшвыривая людей с дороги; его крики невозможно было разобрать в чудовищном грохоте домов, рушившихся за нашими спинами, и воплях умирающих. Внезапно он метнулся в сторону, втащив нас с Фалимой в дверь крошечной дхабы. Толпа, спотыкаясь, неслась мимо нас навстречу своей гибели. Фалима поранилась, однако у него не было времени на оказание помощи. «Идем!» – проревел он, взвалив ее себе на плечо. Он провел нас через закусочную мимо прятавшейся внутри перепуганной семьи. «Выходите! Выходите!» – крикнул он им, ни на мгновение не останавливаясь. Мы выбежали на задний двор, где, к нашему изумлению, увидели ишака, безмятежно жевавшего свой корм. Затем раздался ужасающий треск, словно раскололась сама земля, и дхаба с оглушительным грохотом рухнула в противоположном от нас направлении. Воздушная волна швырнула меня на ишака, который пнул меня в левое плечо, и я почувствовал, что моя лопатка ломается. Боль была дикой. Ишака и след простыл. Куда он делся – одним богам известно. Земля вздымалась под все новыми и новыми домами, заволакивая все вокруг клубами пыли. Мы беспомощно задыхались, пока пыль наконец не начала оседать, являя нам весь масштаб произошедшего кошмара. Весь ряд домов лежал в руинах, уничтоженный пронесшейся над ним женщиной-магом. Стали слышны новые ужасные звуки: стоны людей, оказавшихся под завалами. Раз стоял на коленях, обнимая Фалиму. Он посмотрел на меня. «Лакхиец, ты жив! – прокашлял он. – Упаси нас Ахм. Что же они натворили?»

– Действительно, что? – произнес Испал. – И зачем? Что вообще могло оправдать такую резню? Что они могли желать такого, чего нельзя было получить, торгуя с нами как с друзьями? Зачем понадобилась война? Где был Мейрос и его Строители Мостов? Где были боги, смотревшие, как свершается столь ужасное преступление?

– «Нам нужно двигаться», – сказал Раз, производивший в тот момент впечатление полубога – настолько целеустремленным и смелым он был, – продолжал Испал свое повествование. – И его величие придало храбрости мне самому. Боль в моем плече была ужасающей, но я решил, что не стану обузой. Мы вскарабкались на развалины, стараясь не думать о сотнях, а возможно, и тысячах человек, погребенных под ними. За спиной у нас рондийский ялик несся вдоль крепостной стены, поливая молниями и стрелами стоявших на нем лучников. Затем он повернул от стены и помчался в нашу сторону, направляясь к еще одному переулку, тому самому, куда бежали мы. Одетая в красное женщина-маг находилась недалеко от нас, ее можно было четко разглядеть. К тому же она быстро приближалась. Ее лицо выглядело белым как слоновая кость, а волосы напоминали своим цветом апельсин. За ней стоял высокий мужчина с очень светлыми волосами и спокойным лицом, выкрикивавший приказы. Прямо над крышами они свернули к входу в переулок, и лучники стали вести беспорядочный огонь. В переулке была такая же толпа, как и в нашем, и люди еще не знали, что она собирается сделать, – они не видели разрушений, уже причиненных ею.

Поцеловав Фалиму, Раз сказал ей ждать, а сам помчался к переулку, который собирались атаковать с ялика. Нечеловеческим скачком он перепрыгнул через забор. Еще один прыжок – и он влетел в окно первого этажа дома. Я был просто поражен. Я знал, что люди способны совершать невероятные вещи, когда забывают о своих возможностях, – но увидеть это воочию! Раз помчался через дом, а я все так же не понимал, что он собирается делать. Он возник на крыше в тот самый момент, когда еще один ужасный треск заставил нас посмотреть в начало переулка, где женщина-маг начала рушить очередные дома. Раз встал у нее на пути. Фалима сцепилась со мной, пытаясь броситься к нему, и с моим сломанным плечом я едва мог ее удерживать. Раз Макани выбежал на крышу, а ялик несся вперед, и дома с обеих сторон рушились через мгновение после того, как он мимо них пролетал.

Я не слышал ничего, кроме грохота и криков толпы. Мы с Фалимой смотрели на Раза. Присев, он держал в руках длинный кусок дерева, и, когда дом, стоявший рядом с тем, на крыше которого он находился, начал рушиться, Раз помчался в сторону ялика, оказавшись рядом с ним в тот самый момент, когда тот достиг его крыши. Кровля начала рушиться. Фалима закрыла глаза руками. Раз достиг края здания, едва оно стало разваливаться, и прыгнул. Это было невероятно – он держал в руках кусок дерева, поднять который могли бы человека четыре! И все же он долетел прямо до ялика – я увидел, как он ударил по нему! Огромный брус сшиб всю команду, швырнув их прямо на столпившихся в переулке людей. Я издал торжествующий вопль – но ведьма на носу даже не пошатнулась, оберегая и стоявшего рядом с ней офицера. Выронив брус, Раз врезался в мачту. На борту остались лишь светловолосый офицер и ведьма. Раз выхватил свою саблю, и они скрестили клинки, он и бледный мужчина.

Ведьма пыталась восстановить контроль над падавшим судном, которое, накренившись, понеслось вниз в нашем с Фалимой направлении. Никогда не забуду, как Раз наносил один яростный удар за другим, каждый из которых рондиец неизменно отражал своим прямым мечом, и визга женщины-ведьмы, когда ялик, врезавшись в высокую стену слева от нас, с хрустом рухнул на землю. Оглушительно затрещав, его корпус раскололся. «Будь здесь!» – крикнул я Фалиме и пополз по руинам к разбившемуся ялику. Повсюду дхассийцы высыпали из уцелевших зданий – люди, которых Раз спас своими действиями. Их были дюжины. Похватав оружие – копья, мечи, ножи, палки, – они отчаянно желали нанести ответный удар.

Не обращая внимания на чудовищную боль в плече, я взобрался на крышу сарая. Оттуда было хорошо видно дхассийцев, добежавших до женщины-мага. Ей было очень больно, но она встала, опершись спиной о борт ялика. Шокированный, я понял, что она была очень юной, едва достигшей двадцатилетнего возраста. Белолицая девушка с крошечными веснушками на коже. Ее распущенные, вьющиеся ярко-золотые волосы покрывал пепел. Рядом с ней на ноги встал офицер, подняв свой меч в тот самый момент, когда первый из дхассийцев попытался перепрыгнуть через стену. Ведьма подняла руки и ударила его в грудь стрелой голубого света. Дхассиец, всего лишь юноша с палкой, отлетел назад, но на его место пришли еще двое. Ведьма вновь подняла руки и послала в них струю огня, мгновенно охватившую их. Один, завывая, рухнул назад, однако второй сумел спрыгнуть во двор, и капитан пронзил его грудь мечом.

Я был в таком страхе, что не мог даже двинуться, опасаясь, что она направит свое ужасное пламя на меня. Но отвести взгляд я тоже не мог. Ведьма кричала, взывая к своим богам, и огонь изливался из ее рук, испепеляя дхассийцев одного за другим. Однако они все прибывали и прибывали, охваченные безумием при виде врага, до которого могли добраться. К мужчинам присоединились размахивавшие самодельными посохами женщины – и тоже погибли в огне. Сожженные трупы кучами лежали у стен двора. Офицер убивал тех, кому удавалось прорваться во двор. Он бился как загнанный в угол лев. А она… Я видел каждую напряженную линию ее лица. Именно тогда я понял кое-что еще: она плакала. Рыдала, убивая. Она уже не видела людей, у которых отнимала жизнь, глядя лишь на свои руки так, будто была в ужасе из-за того, что натворила. Так, словно они принадлежали не ей.

И в тот самый момент я увидел Раза! Он лежал в ялике так, словно был мертвым, хотя я заметил, что он двинулся. Дхассийцы все еще прибывали, но теперь, с трудом взбираясь по тлеющим телам своих соседей, они уже осознавали происходящее. Мужчины и женщины, несколько солдат – они двигались подобно живым мертвецам из сказок, прекрасно понимая, что обречены, но шли и шли в атаку. Девушка-маг продолжала их убивать. Я понял, что она была ранена и ее пламя стало менее мощным. Она была измотана, действуя из своих последних сил.

Раз нанес удар! Еще секунду назад он лежал, пытаясь дотянуться до своей сабли, – а теперь, вскочив, рубанул ведьму по шее. На долю секунды она оказалась беззащитна. Она даже не видела приближавшийся клинок – так была поглощена своей кошмарной работой. Однако удар не достиг цели. Бросившись между ней и Разом, офицер остановил его своим прямым мечом. Она отлетела в сторону, и я увидел, как ее голень с треском переломалась пополам в тот самый момент, когда дхассийцы, утратив остатки присутствия духа, бросились бежать.

Во дворе задержалась только маленькая девочка, увязавшаяся за своей матерью, когда та присоединилась к этому обреченному штурму. От матери осталось лишь почерневшее тело, однако девочка продолжала идти вперед. Она была слишком шокирована, чтобы что-то понять. Ведьма заметила лишь движение и нанесла удар. Я видел, как ее глаза расширились. Она отчаянно попыталась остановить свое заклинание, но было слишком поздно. Вид ребенка нарушил ее концентрацию – она дернулась тогда, когда делать этого было нельзя, – и последствия были ужасными: пламя охватило ее собственные руки. Она рухнула коленями на песок, глядя широко раскрытыми глазами, как ее руки превращаются в почерневшие кости.

Взвизгнув, ребенок бросился прочь. Это отвлекло офицера, и Раз нанес удар ему в живот, пробив кольчугу и пронзив рондийца насквозь. Раз выдернул клинок и издал вопль триумфа. Офицер рухнул на землю. Ведьма обернулась к нему. Ее взгляд был безумным, а руки напоминали обгоревшие ветки. Она должна была быть в агонии, но каким-то образом собралась с остатками сил, исходившими из самой ее души. Ее руки оставались бесполезными, однако глаза вспыхнули и из них полился огонь – две воронки ужасающего жара и пламени, отшвырнувшие Раза назад. Его одежда загорелась.

Это вывело меня из оцепенения. Спрыгнув вниз, я помчался, перепрыгивая заборы, к этой жуткой арене. Ведьма стояла на коленях, склонив голову. Ее плечи тряслись, а от скрытого волосами лица шел дым. Офицер, держась за живот, пытался доползти до своего меча. Раз катался по земле, подергивая руками и ногами. Я бросился к нему, держась от офицера как можно дальше. Услышав меня, ведьма подняла голову, и я едва не закричал: на месте ее глаз были лишь почерневшие впадины. Она выжгла свои собственные глаза, нанося последний, ужасающий огненный удар. Всхлипнув, она произнесла имя: Ванн. Вероятно, так звали ее офицера, потому что тот схватил меч и подполз к ней. Он указал мечом на меня. Угроза была вполне недвусмысленной – но я хотел лишь помочь Разу. Бросившись на него, я стал колотить по его горящей одежде, пока он не замер. Я взглянул на него. Зрелище было ужасным, однако он был жив. Герой, которого некому было восславить. Перевернув его, я стал искать что-то, что могло бы ему помочь. У стены стояла поилка с водой. Я пополз к ней, сложил руки лодочкой и, хотя боль в моей левой руке была все такой же чудовищной, донес ему несколько капель. Все это время офицер смотрел на меня, обнимая одной рукой ведьму. Ее губы двигались, и вокруг ее рук и почерневших глазных впадин начинали формироваться нити бледного света. Помню, какой ужас я ощутил, подумав, что, залечив свои раны, она вырвет мне руки и ноги одну за другой, но она этого не сделала и просто прислонилась к рондийцу.

К моему удивлению, он говорил по-кешийски. «Вот, – сказал он и, сняв свой шлем, бросил его мне. – Для воды». Я был ошеломлен, но наполнил его и промыл ожоги Раза. Сделав это, я попил сам, а затем, повинуясь какому-то импульсу, вновь наполнил его и поставил так, чтобы рондиец мог до него дотянуться, сам не понимая, почему это делаю. Он напоил девчонку-ведьму, которая прошептала что-то, странно глядя на Раза. Она сказала слово, которое не было мне известно: «Доккен». Потом я узнал, что на их языке это означает «темно». Что она имела в виду, осталось для меня загадкой.

Позови я на помощь, их бы обоих захватили, но я почти уверен, что это стоило бы жизни и мне, и Разу. Я не герой вроде него, потому сидел тихо как мышь. Единственное, на что мне хватило смелости, это спросить офицера: «Почему?» Он лишь пожал плечами. «Приказ». Приказ. Меня затошнило. Они имели не большее представление о том, зачем убивали нас, чем мы сами. Я в ужасе глядел на него, а он смотрел на меня в ответ, явно испытывая страшную боль – рана в его животе была из числа тех, что убивают за несколько часов или дней. «Прости, – пробормотал он наконец. – Мне жаль». Затем ведьма что-то сказала, и его внимание вновь переключилось на нее. Она не могла унять дрожь, однако паутина света продолжала распространяться по ее телу и лицу, и я увидел, что порезы и ссадины исчезают, а кости на ноге срастаются. Меня это почему-то ужаснуло. Она коснулась его живота, распространяя свет и на него. Его дыхание стало менее отрывистым. Затем она осела и остановилась, лишь грудь медленно вздымалась. Ее рот был открыт, и из него со свистом вырывалось дыхание.

Рондиец вновь бросил шлем мне. «Еще воды. Пожалуйста». Я хотел отшвырнуть его прочь, ударить офицера – однако вместо этого наполнил шлем и отнес ему. Будь я героем, я, возможно, смог бы выхватить у него меч и сразить их обоих – но я этого не сделал. Я помог ему напиться, и мы немного поговорили. Его звали капитан Ванн Мерсер; он был сыном торговца и приезжал сюда в детстве вместе с отцом, продававшим меха. Он спросил меня о моем доме. Я ощущал нереальность происходящего. Говорить с врагом о доме, пока вокруг нас рушился город. Однако в тот момент мы были одни в целом мире, единственные выжившие. Он сказал мне, что ведьме было всего восемнадцать и что она, скорее всего, останется слепой на всю жизнь. По его голосу я понял, что он был влюблен в нее и станет заботиться о ней несмотря ни на что.

Наконец на нас упала тень. Это был еще один ялик, и, прежде чем я успел что-то понять, двор заполонили рондийцы, поднявшие ведьму и капитана на борт. Я думал, что они убьют меня и прикончат Раза, но капитан сказал им что-то, и они нас не тронули. Ялик взмыл ввысь и скрылся из виду…

Рамита с Гурией переглянулись, и каждая из них поняла, что другая плачет. Затем они вновь посмотрели на Испала. Раньше он не рассказывал им ничего подобного; та история о нем и Разе, которую они знали, была яркой и веселой. Однако именно этот жуткий рассказ казался правдой.

Испал оценивающе взглянул на девушек.

– Я рассказывал вам разные варианты этой истории, чтобы защитить вас, однако именно это – правдивый рассказ о том, как мы с Разом стали братьями. Я увез их с собой на юг – Фалима, несмотря на ужасные ожоги, его не бросила. Она вышла за него замуж и родила ему детей. Она была такой же героиней, как и он, Гурия. Твои родители любили друг друга любовью, возвышающейся над нами, смертными. Будь их достойна.

– Рамита, – заговорил он вновь, – я рассказал вам эту историю, чтобы почтить память моего друга, моего брата Раза Макани. Но еще я рассказал ее для того, чтобы ты знала, что допустил твой будущий муж. Не считай его злом, однако он позволил злу свершиться, и его это терзает. Он хочет искупить свою вину перед миром. Ты должна ему в этом помочь. Уважай его, но не бойся. Помни и то, что, как сказал капитан Ванн Мерсер, было причиной этого подлого нападения. «Приказ». Дочь моя, ты встретишь людей, которые отдают «приказы». Бойся их, молю. Люди совершают самые худшие злодеяния, когда им не приходится брать на себя за них ответственность, когда они могут обвинить в них других. И в-третьих, я хочу, чтобы ты запомнила, что эти феранги, несмотря на все свое могущество и странность, тоже люди. В капитане и других, кого я встретил с тех пор, было столько же хорошего и плохого, как и в каждом, кого я знаю здесь, в Баранази. Осуждай злодеяния, но знай, что редкий человек является чистым злом. Большинство лишь выполняет «приказы».

Испал покачал головой.

– Надеюсь, этот рассказ поможет вам немного понять мир. Он сложен и способен сбить с толку. Здесь может произойти что угодно, и иногда бывает трудно даже понять причину случившегося, не говоря уже о том, чтобы вынести из него моральный урок. Иногда я задумываюсь, не слепы ли все боги. – Он посмотрел на луну. – А возможно, луна свела всех их с ума.

Не произнеся больше ни слова, он наклонился к девушкам и, благословив их, ушел.

Девушки сидели в молчании, ошеломленные этой новой версией семейной истории. Они обняли друг друга, однако еще долго не могли уснуть.

Когда Танува разбудила Рамиту, на улице все еще было темно, но луна уже была с другой стороны неба, а на востоке начинал брезжить рассвет.

– Идем, дочка. Сегодня день твоей свадьбы.

Ее голос звучал измученно.

Гурия похрапывала в уголке, откинув голову назад. Рамита почувствовала зависть, ведь ее всю ночь преследовали кошмары о ведьмах с выжженными глазами. Внизу Испал ждал их на кухне, и вместе они встали на колени перед крошечным огоньком, который он разжег. Завернувшиеся в одеяла близнецы спали там же – в их комнате собирались провести свадебную церемонию. В заднюю дверь вошла Пашинта. На кухне уже стояла миска творога, который Танува смешивала с рисовыми хлопьями. Однако сперва им следовало в последний раз омыться в Имуне. Рамита укуталась одеялом, и они отправились к гхатам, проследовав знакомым путем по предрассветным переулкам. Улицы в Лакхе никогда не были пустыми: пьяницы, спотыкаясь, брели домой, слуги спешили по поручениям, пока их хозяева спали. Некоторые торговцы ночевали прямо на улицах, охраняя свои лотки и магазины. У одних это были добротные здания, а у других – лишь дыры в стене или даже просто места на земле, где расстилалось одеяло. Одинокая корова провожала их печальным взглядом. По переулкам стелился туман.

Другие женщины присоединялись к ним, выходя из своих домов, – подруги Танувы, желавшие поучаствовать в последних приготовлениях невесты. Рамита знала их всю свою жизнь, а теперь она поняла, что по-настоящему их любит, хочет быть одной из них, состариться среди них. Но боги велели ей отправиться на север со странным стариком, из-за которого мир оказался обречен.

Десять женщин – самое счастливое из чисел – окружили ее. Раздевшись, Рамита вошла в Имуну, позволив холодной воде ласкать ее бедра, живот, грудь, лицо. Вымой меня, Имуна. Вымой, оставив лишь оболочку. Позволь моему сознанию остаться здесь навсегда, пока пустая скорлупа будет проживать мою смертную жизнь. Услышь мою мольбу, Священная Река. Однако, даже если Имуна услышала Рамиту, она не пожелала даровать ей исполнение этого желания. Быть может, река слышала лишь женщин вокруг нее, молившихся о том, чтобы брак Рамиты был счастливым и принес много детей. Душа не покинула ее замерзшее тело. Девушка вышла из воды, и ее укутали в одеяло, чтобы согреть. Женщины пели, дожидаясь восхода солнца. Вскоре его золотые лучи пронзили туман, залив своим светом сотни и тысячи людей, поднявших руки, приветствуя рассвет.

Дело было сделано, и причин для задержки больше не оставалось. Рамита почувствовала оцепенение. Несмотря на все молитвы и пост, она совершенно не была готова. Взяв девушку за руки, мать и Пашинта подняли ее на ноги. Их лица были каменными. Время не ждало – даже ее.

Дома родители накормили Рамиту с рук, а затем Испал молча отвел ее обратно в спальню, где девушку ждала свежая ночная рубашка – совершенно новая, не с плеча одной из дочерей Пашинты. На мгновение сжав руку отца, Рамита выпроводила его и, сбросив промокшую сорочку, переоделась в новую. Вскоре она уже спала сном таким же глубоким, как и Гурия, которая даже не шелохнулась с момента ее ухода.

Когда Рамита проснулась вновь, солнце уже стояло высоко; Гурия лежала рядом с ней, дожидаясь, когда она откроет глаза.

– Саль’Ахм, – прошептала она.

– Саль’Ахм, – ответила Рамита, чувствуя комок в горле.

День моей свадьбы. Ее подташнивало, и она знала, что не сможет поесть до свадебного пира. В следующий раз я почувствую вкус пищи, уже когда буду замужем за этим иссохшим стариком с мертвыми глазами.

– Пойдем смотреть подарки, – предложила Гурия. – И выбирать себе наряды.

Как бы ни сочувствовала Гурия Рамите, ей не терпелось отправиться на север и увидеть мир.

Она и пальцем не пошевелила бы, чтобы помешать этой свадьбе, даже если бы могла.

Взявшись за руки, девушки спустились вниз. Работа на кухне шла уже полным ходом. Улыбавшиеся щербатыми улыбками тетушки жарили пирожки и печенье целыми кучами. Горшки с постоянно помешиваемым далом наполняли воздух ароматом красного перца и чеснока. Отдыхавшие в перерыве между работой Джай и его друзья играли во дворе в карты. Рядом с ними музыканты настраивали свои инструменты. В центре всего этого находился Испал, раздавая приказы и расплачиваясь с помощниками. Однако в действительности всем командовала мать Рамиты, «подсказывая» мужу всякий раз, когда требовалось что-то конкретное. Люди пели и сплетничали. Шум их голосов был настолько громким, что Рамита терялась в догадках, как ей удалось проспать так долго.

Увидев девушку, родители подошли и обняли ее.

– Каждый день – дар, – прошептал Испал, – но этот ты запомнишь лучше, чем большинство других. Храни его в памяти, моя дорогая дочь.

Как могу я? Однако Рамита изобразила почтительность, и они все пошли наверх, в комнату близнецов, маленькую, затхлую каморку без окон, где лежали горы овощей и кучи свертков от свадебных подарков, уже развернутых родителями. Испал зажег свечу и поднял одеяло, накрывавшее еще одну кучу на кровати. У Рамиты перехватило дыхание, и Гурия восторженно захлопала в ладоши. Свет свечи отражался от золотой парчи, сверкавших драгоценностей, серебряных кубков и медных статуэток.

– Подарки, – произнес Испал хрипло. – От Антонина Мейроса его будущей жене. – Он обнял дочь. – Ты будешь самой прекрасной невестой в Баранази.

Рамита стояла, открыв рот. От вида богатств, о которых она не смела и мечтать, девушка утратила дар речи.

– Викашу Нурадину дали деньги, – прошептал Испал. – Он и его жена прошлись по лучшим магазинам, по тем, что посещают принцы. Его сопровождал быкоподобный ферангский капитан. Викаш сказал, что его жена едва не упала в обморок от удовольствия. Выбирай себе украшения; и ты, Гурия, ведь ты тоже моя дочь. Но помни, Рамита, что ты наденешь свадебное сари своей матери. Эти – для других случаев. Возможно, ты будешь ходить в них в гости к гебусалимским принцам.

Какую-то секунду ее отец казался почти счастливым. Затем он развернулся и вышел из комнаты.

Танува взяла в руки один подарок, другой. Ее взгляд был пустым, она в слезах выбежала из комнаты. Рамита хотела было проследовать за матерью, но Гурия поймала ее за рукав.

– Ей нужно побыть одной, сестра. – Девушка-кешийка взяла ожерелье, жадно его поглаживая, а затем вручила украшение Рамите. – Прикинь-ка вот это.

Они еще долго примеряли драгоценности. Рамита была слишком ошеломлена, чтобы понять, что все это – ее, однако радовалась почти экстатическому восторгу Гурии при виде всей этой роскоши. Девушка-кешийка попала в свою стихию, и ее безграничный энтузиазм оказался заразным. Они перебирали серьги, кольца для носа, украшения для губ, браслеты для рук и ног, ожерелья… Они рылись в драгоценностях до тех пор, пока рубины, бриллианты и даже жемчуг не стали им казаться чем-то столь же обычным, как нут и чечевица на кухне. Они нежно прикасались к шелковым сари, сальварам и дупаттам, поглаживали тяжелую парчу, поражаясь причудливым узорам и ярким цветам. Рамита отдала Гурии те вещи, которые той больше всего понравились, от души порадовавшись неописуемому восторгу ошеломленной сестры.

– Ну, разве это того не стоило? – потребовала ответа Гурия. – Он всего лишь старик. Он скоро умрет, а мы будем свободными и богатыми.

Теперь, когда Рамита согласилась взять ее с собой на север, она все время говорила «мы». И Рамита была ей за это благодарна, ведь сама бы она не справилась.

День уже начинал клониться к вечеру, когда прибыли рондийские солдаты, вторгшись во все это пестрое безумие подобно насекомым. Капитан Кляйн вошел в ворота, и его челюсть отвисла при виде ярких лент и цветисто одетых женщин с гхатов. Затем на его грубом лице появилось подобие улыбки, хотя он все еще нервничал из-за царившего вокруг столпотворения. Все взгляды устремились на него, диковинное создание, явившееся прямиком из сказки; он явно напомнил гостям яростного рондийского гиганта.

О Казиме Рамита за весь день подумала всего один раз, когда в переулке началась суматоха и ей показалось, что она слышит, как он зовет ее. Однако ничего не произошло. Вид стражников Мейроса заставлял всех держаться на расстоянии, включая даже любопытную шпану, посланную Чандра-Бхаем, местным преступным заправилой. Испалу придется самому нанять стражников, чтобы их не ограбили, – раньше у них еще никогда не было ничего такого, что стоило бы красть. Впервые за все время Рамите пришло в голову, что у этого новообретенного богатства может быть и обратная сторона. Как принцы примут торговца-нувориша? От мыслей обо всех новых сложностях Рамита начала кусать губы.

Однако в царившей вокруг суете никто не заметил, что она притихла. Мужчины и женщины постарше кружились в медленном танце. Запах готовящейся еды привлекал всех, кого только можно. Оборванные, тощие как жерди дети просили у ворот милостыню. Но стоило Рамите появиться, как все взгляды устремлялись на нее. Наконец ей стало настолько некомфортно, что она ушла обратно в дом и начала медленно, с неохотой готовиться к тому, что ждало ее вечером. Время словно замерло, но на самом деле все же бешено неслось вперед.

Взяв ведро горячей воды, они с Гурией помылись в крошечной уборной. Когда девушки обсохли, в их импровизированную гардеробную ввалилась целая толпа женщин. Новые сари младших восхитили старших. А увидев драгоценности, они просто онемели. Рамита наблюдала, как меняются выражения их лиц. Многие начинали понимать: каким бы таинственным ни был сей лишенный всякой логики брак, весомую роль при этом сыграла материальная слагаемая. На некоторых лицах читалась зависть – их владелицы поглядывали на Рамиту, словно задаваясь вопросом: «Почему она? Почему не моя дочь?» Другие откровенно подлизывались к Тануве, восторгаясь тем, какая она замечательная мать, и напоминая ей о том, как щедры были к ней в прошлом. Уловив смену их настроений, Танува выпроводила всех этих женщин, объявив, что девушкам нужно готовиться. Остаться было позволено лишь Пашинте. Со спокойным выражением на строгом лице она помогла им убраться. А вот Танува, когда они позвали Джая присмотреть за подарками, казалось, была готова вот-вот расплакаться.

Наряжались девушки в тишине. Драгоценности, которыми они себя обвешали, радовали лишь Гурию. Свадебное сари Рамиты, то самое, в котором выходила замуж ее мать, действительно выглядело великолепно. Темно-бордовое, богато расшитое золотом, оно было единственным роскошным предметом одежды, которым владела ее семья до этого дня, и являлось домашним сокровищем: сегодня оно будет надето всего в пятый раз за восемьдесят лет. Впрочем, на фоне новых сари, купленных на деньги Мейроса, даже оно выглядело скромно.

Рамите неловко было видеть на себе все это золото и драгоценные камни, ведь раньше она носила лишь дешевую медь да стекло с гравировкой. Едва ли не больше всего ее смущало огромное переплетенное кольцо в левой ноздре, цепочкой соединенное с ухом: казалось, оно могло оторвать Рамите голову. Браслеты из золота и стекла у нее на руке звенели при малейшем движении. Пашинта напудрила ей лицо, нанесла на щеки румяна и накрасила веки кайалом. Затем они взяли плошку сандаловой пасты и точками нанесли ей на щеки традиционный узор невесты. В сознании невесты все это длилось целую вечность. Наконец Пашинта окинула ее критическим взглядом.

– Ты красивая девушка, Рамита. Твой жених будет доволен. – Разумеется, она знала, кем был жених, – Танува доверяла ей даже такие секреты. – Рамита, дорогая, ты поступаешь храбро, – прошептала она, – но я не считаю, что это хороший брак. Тебя попросили взлететь слишком высоко. Мы – простые люди. Мы не созданы для того, чтобы иметь золото, драгоценные камни, шелка и богатства, не созданы, чтобы ходить бок о бок с принцами. Испал, Викаш и все остальные мужчины – они думают лишь о деньгах. Я молюсь о том, чтобы ты не оказалась той, кому придется расплачиваться за их жадность.

– С нами все будет в порядке, тетушка, – произнесла Рамита так твердо, как только смогла. – Отец поступил правильно.

Это утверждение показалось неубедительным даже ей самой. Я должна верить, что поступаю так ради своей семьи. Я не могу позволить себе сомневаться.

Пашинта отвела взгляд.

– Ты – хорошая дочь, Рамита. Да хранит тебя Парвази. – Снаружи донесся звук труб, и все замерли. Пашинта выглянула в окно. На ее лице читалось ошеломление. – Во имя всех богов. Он прибыл.

Рамита сидела на кухне, вцепившись в Гурию с такой силой, что костяшки ее разукрашенных хной рук побелели. Когда Пашинта, исполняя традиционную роль подруги дома, поприветствовала жениха, она могла слышать каждое слово, но не видела ничего. Сидевший рядом отец истекал потом. Затрубили конхи, и собравшиеся женщины запели, окропляя розовой водой вошедшего во двор жениха. Закрыв глаза, девушка начала молиться. Это был не сон. Вместо того чтобы выйти замуж за Казима, к вступлению в брак с которым Рамита готовилась всю жизнь, она будет отдана престарелому чужеземцу, который увезет ее в дальние края.

– Где Казим? – шепотом спросила она, обращаясь к Гурии.

– Он в Дом-аль’Ахме, с телом отца, – прошептала ее подруга в ответ из-под вуали. – Он сказал мне, что скучает по тебе, любит тебя и всегда будет твоим.

Рамита выглянула из-под своей вуали, совершенно не поверив ее словам.

– Что он на самом деле сказал? – потребовала ответа девушка.

Гурия понурила голову.

– Глупые, дурацкие вещи, – ответила она ровным, но при этом очень сердитым голосом. – Он зол. У него теперь есть новые друзья-амтехцы, и он больше со мной не разговаривает. – Ее лицо посуровело. – Если я ему больше не нужна, то и он мне не нужен.

О Казим! Не ненавидь меня. Я всегда буду твоей, что бы ни произошло.

И внезапно времени не осталось. Мать Рамиты погладила ее руки трясущимися пальцами и отправилась наверх. Видеть свадьбу своих детей считалось для матерей плохой приметой. Гурия вложила Рамите в каждую руку по банановому листу. Сунув их под вуаль, Рамита прикрыла ими лицо, стараясь успокоить нараставшую панику. Я не опозорю свою семью.

С мрачными лицами на кухню вошли Джай и его друг Багхи, одетые в ослепительно-белое и ярко-оранжевое. Наклонившись, они взялись за ножки ее сиденья.

– Раз-два, взяли, – пробормотал Джай, и они выпрямились.

Рамите пришлось выпустить руку Гурии, и они неуклюже вынесли ее во двор под звуки конхов и оглушительное улюлюканье. Она могла видеть силуэт своего одетого в светлую мантию жениха, стоявшего в центре крошечного дворика в окружении стражников. Джай и Багхи семь раз медленно обнесли Рамиту вокруг него, как того требовал ритуал. Скрытое глубоко под капюшоном лицо Мейроса поворачивалось вслед за ней. Сквозь свою вуаль Рамите удавалось мельком видеть происходящее: покрытое потом лицо отца; глаза Гурии, жадно ловившие каждое мгновение; напряженные лица гостей. Наконец седьмой круг был закончен и Джай с Багхи остановились перед Мейросом. Ноздри девушки наполнял аромат висевшей у нее на плечах гирлянды из календулы. Спрятав лицо за банановыми листьями, она ждала.

Мейрос поднял руки и отвел капюшон с лица. Толпа наконец увидела таинственного жениха и с шумом вдохнула. Кого бы они ни ожидали, это явно был не белокожий старик. Рамита услышала вздохи сочувствия и злости при виде древнего жениха и его юной невесты. Послышался шепот: как смел Испал продать свою дочь этому старому, бледному существу? Это было противно самой природе. Девушка почувствовала, что напряжение в воздухе нарастает.

Солдаты расступились, пропуская пандита Аруна. Тот возложил на шею Мейросу гирлянду из календулы. Продолжая прятать лицо за банановыми листьями, Рамита, сжавшись, закрыла глаза. Она почувствовала, как Джай с Багхи поднимают край ее вуали и кладут его на голову Мейросу. Ей захотелось забиться в какой-нибудь уголок, где ее бы никто не видел. Сквозь вуаль свет факелов и светильников казался красноватым. Девушка могла чувствовать его дыхание, чувствовать аромат розовой воды. Он даже пахнет старостью…

Послышался голос Викаша Нурадина, по-рондийски объяснявшего Мейросу значение церемонии.

– Повелитель, это – открытие невестой своего лица. Вы должны подождать. Она опустит листья, когда будет готова, и взглянет на вас. Затем вы должны обменяться гирляндами.

Рамита не была обязана торопиться. Какую-то секунду она думала о том, чтобы остаться неподвижной навсегда.

– Ну, девочка? – послышался сухой, скрипучий голос, говоривший на лакхском.

Рамита сглотнула.

– Мой отец не считает, что вы – злодей, – осмелилась сказать она.

Маг тихо усмехнулся:

– Значит, он в меньшинстве. Полагаю, я должен быть ему за это благодарен.

– Он прав? – рискнула спросить девушка.

Мейрос ответил не сразу, а когда все же заговорил, его голос звучал задумчиво.

– Я никогда не считал, что человек может быть добрым или злым. Поступки – могут, а вот человек есть совокупность деяний и намерений, слов и мыслей. Я всегда делал то, что считал наилучшим. – Он горько рассмеялся. – Но с этим согласны не все.

Рамита открыла глаза, глядя на дрожащие листья.

– Вы будете хорошо ко мне относиться?

– Я буду относиться к тебе с уважением, поступая с тобой честно и достойно. Буду обращаться с тобой как с женой. Но вот любви не жди. Во мне ее уже не осталось. Смерть забрала тех, кого я любил, оставив русло этой реки сухой.

– Отец говорит, что у вас были жена и сын.

– Моя жена умерла много лет назад, а моя дочь бесплодна. Мой сын… Моего сына убили. Его сковали так, чтобы он не смог использовать гнозис, а затем, беспомощного, пытали, после чего убили и прислали мне его голову. – Голос мага слегка задрожал. Теперь в нем звенели боль и гнев. Но мгновение спустя эмоции покинули его и он вновь стал сухим. – Прости, что забираю тебя из жизни, которая, как ты думала, тебе предстоит. Я не могу дать тебе такой жизни, но я сделаю ту, что у тебя будет, комфортной и полной прекрасных вещей.

«Мне не нужны твои прекрасные вещи, – хотелось сказать Рамите. – Мне нужен лишь Казим».

– Кто такой Казим? – спросил Мейрос.

Сердце девушки сжалось: она наконец поняла, что этот человек – не просто феранг, а настоящий ядугара, маг, способный читать ее мысли. Ее охватил страх.

– Тот, за кого я должна была выйти, – прошептала она.

– А. Прости. – В его голосе действительно прозвучал намек на сожаление. – Ты, несомненно, злишься из-за того, что твоя жизнь перевернулась с ног на голову, сделав из тебя племенную кобылу для жуткого старика. Но с этим я ничего не могу поделать. Могу сказать лишь, что у такой жизни тоже есть свои преимущества, гораздо большие, чем ты даже можешь себе представить. Но я не могу вернуть тебе твои мечты.

Они замолчали. Толпа, от которой их скрывала вуаль, замерла, напряженно пытаясь подслушать их тихий разговор. Откажет ли она ему? Что произойдет, если она это сделает? Мгновение затянулось.

Наконец Рамита внутренне почувствовала, что больше ждать нельзя. Прости меня, Казим. Медленно она опустила листья и взглянула в водянистые голубые глаза ядугары. Они оставались чужими, и их совершенно невозможно было прочесть. Его волосы и борода выглядели жидкими и клочковатыми. Традиционные омалийские рисунки жениха не покрывали лицо мага. Его губы были тонкими, а манеры – нетерпеливыми. При виде невесты глаза Мейроса слегка расширились.

Какой я кажусь ему, с моей темной кожей, раскрашенным лицом, разрисованными руками и блестящими драгоценностями? Способен ли он увидеть своими глазами ядугары саму мою душу?

– Почему я? – прошептала Рамита. – Я всего лишь девчонка с рынка.

Он продолжал смотреть ей в глаза.

– Я очень нуждаюсь в детях, а ты, с большой вероятностью, родишь их много и быстро. Я понял, что безопаснее всего будет как можно скорее произвести на свет детей с женой-лакхийкой. Когда я говорю «безопаснее», я имею в виду не свою собственную неуязвимость, а устойчивость всего мира. Должно родиться много детей от одних и тех же родителей, от нас с тобой. Эти дети будут магами, которые объединят Ордо Коструо и принесут мир. Я искал долго, но ты единственная обладаешь нужной наследственностью и принадлежишь к тому народу, который мне требуется, а у меня уже почти закончилось время. Ты – и твои дети – это шанс предотвратить катастрофу, если еще не слишком поздно.

– Значит, я всего лишь ваша племенная кобыла, – сказала Рамита прямо.

– Прости, – повторил он. – У меня нет сказки о любви, которая могла бы тебя утешить. Факт в том, что ты имеешь нужную наследственность и принадлежишь к требуемой культуре. Я буду обращаться с тобой достойно, но я также должен произвести на свет детей, а в этом ничего достойного нет. Ты должна знать, что это наполняет меня стыдом. Я никогда этого не хотел. У меня есть гордость. Когда ты смотришь на меня, я вижу в твоих глазах отвращение. Я не старый греховодник, мечтающий о юных девушках, но у меня нет выбора. Поверь, я хотел бы, чтобы он у меня был. – Замолчав, маг слабо улыбнулся. – Думаю, эти молодые люди уже начинают уставать держать тебя, девочка.

Казалось, инстинкты Рамиты парализовали ее разум. Трясущимися руками она сняла со своей шеи гирлянду из оранжевых цветов и судорожным движением повесила ее ему на шею. Маг поступил точно так же, но его движения были уверенными и спокойными. Рамита слышала, как затаившие дыхание собравшиеся выдохнули. Несколько человек поприветствовали их, однако большинство просто смотрели. Затем с нее сняли вуаль и она оказалась окружена морем темных лиц, чьи глаза и зубы сверкали в свете факелов. Запах дыма и благовоний был почти что удушливым. Девушка почувствовала, что ее щеки стали мокрыми от слез, однако она не могла их вытереть, поскольку продолжала держать трясущимися руками гирлянду.

Мейроса повели на кухню, где был разведен огонь, чтобы завершить ритуал. Тяжело дышавшие Джай и Багхи внесли Рамиту следом, поставив ее сиденье перед очагом. Когда они ее вносили, стоявшая в двери Гурия погладила Рамиту по руке. Внутри были лишь ее отец, Викаш, гуру Дэв, Пашинта и пандит Арун.

– Теперь нужно произнести клятвы, мастер, – сказал Викаш Нурадин Мейросу.

Взяв Рамиту за руки, ядугара поднял ее. Его руки оказались неожиданно сильными. Ноги девушки затекли от долгого сидения. Почувствовав, как холодные, костлявые пальцы сжали ее, она содрогнулась: рябая белая кожа вокруг юных темных рук. Горло Рамиты сжало. Она тяжело дышала.

Невеста едва слышала произносимые слова о преданности, доверии, товариществе и долге. Прозвучали молитвы и благословения. Затем Викаш сказал Мейросу трижды обойти вокруг огня. Рамита шла за ним, согласно традиции, ступая по тарелкам, разбивая глиняные горшки, отбрасывая ногами свечи и маленькие чашечки с водой. Арун продолжал нараспев читать молитвы, чтобы умилостивить богов. Затем, взявшись за руки, Рамита с магом медленно обошли огонь в последний раз. Теперь они были женаты.

Чувствуя слабость и головокружение, девушка держалась за руку Мейроса, пока оторопевшие люди вяло приветствовали их. Испал позвал Тануву, и Рамита обняла своих плачущих родителей. Оба они нервно смотрели на Мейроса. Затем Испал осторожно протянул руку. Мейрос быстро пожал ее, после чего коротко кивнул Тануве. Гурия суетливо поцеловала и обняла Рамиту. Она пребывала в полном восторге, так, словно ждала этой свадьбы всю свою жизнь.

«Ты единственная сегодня по-настоящему счастлива», – подумала Рамита.

Девушка-кешийка сделала Мейросу кокетливый реверанс, а затем, продолжая красоваться, крикнула барабанщикам и игрокам на ситарах:

– Музыку!

Зазвучал знакомый мотив. Гурия то кружилась, то извивалась, то останавливалась. Ткань натягивалась вокруг ее груди. Она танцевала в крошечном пространстве грациозно, легко и быстро, выписывая руками изящные фигуры. Ее лицо было живым и выразительным. Это был кешийский танец-история. Рамита видела, что солдаты-северяне жадно ловят каждое движение ее пышной фигуры и узкой талии. А гигант Кляйн просто не мог оторвать глаз от Гурии. К вставленному в ее пупок золотому кольцу был прикреплен колокольчик, беспрерывно звеневший, пока она вращалась и покачивалась. Люди хлопали в ладоши, гром барабанов нарастал. Призывно крикнув, Джай одним прыжком оказался рядом с Гурией и начал танцевать партию сильного мужчины. Рамита никогда еще не видела его настолько мужественным и почувствовала прилив гордости за брата. Вскоре танцевали уже все – так, словно это была такая же свадьба, как и любая другая, день всеобщей радости и торжества.

Принесли блюда с едой, и Рамита поняла, насколько голодна. Ее голова кружилась от телесного и душевного напряжения. Мейрос отвел девушку к уже ожидавшему их ковру и усадил ее на подушки. Вблизи она заметила, что воздух вокруг него мерцал; иногда ей казалось, что он вот-вот оттолкнет ее от мага. Рамита ощущала покалывание. Заметив ее любопытство, Мейрос наклонился к ней.

– Я защищен щитом, – сказал он. – От магических стрел. Ты к этому привыкнешь.

Защищен щитом. Еще одно проявление его таинственной магии. Девушка немного отодвинулась, чувствуя, что по ее коже забегали мурашки.

Они с Мейросом кормили друг друга с рук, как того требовала традиция. Теперь он казался почти человеком, смеясь при виде ее трясущихся рук, постоянно промахивавшихся мимо его рта. Однако Рамита могла думать лишь о том, что на его месте мог бы быть Казим. Где ты, любовь моя? Знаешь ли, что здесь происходит? Волнует ли тебя это вообще? В глазах Мейроса светилось понимание, и девушка выбросила эти мысли из головы, вновь испугавшись. Всегда ли мне придется следить за своими мыслями, находясь рядом с ним?

– Нет, не всегда, – ответил он на ее невысказанный вопрос. Рамита вздрогнула. – Прости, я не должен был их слушать. Я научу тебя защищать свой разум. Это несложно. Еще раз прошу принять мои извинения.

Девушка вздрогнула. Слова мага совершенно ее не утешили.

Ее мужу – этот старик рядом со мной действительно мой муж! – праздник, похоже, понравился. Он милостиво кивал каждому, кто осмеливался взглянуть ему в глаза. Однако никто, кроме Рамиты и ее семьи, по-прежнему не знал имени жениха – его держали в тайне, опасаясь того, что может произойти, если оно станет известно. Кляйн по-прежнему пристально следил за всем происходящим. Царившая вокруг суматоха ему определенно не нравилась. У моего нового мужа явно есть опасные враги.

Традиционно на свадьбах было принято петь и танцевать до ухода новобрачных. Затем замужние женщины уводили своих дочерей и на стол подавались крепкие напитки и листья ганджи. Азартные игроки доставали карты. Ночь должна была быть долгой и бурной. Однако Рамита могла танцевать только со своим мужем, а он не производил впечатления танцора. К тому же ей и самой танцевать не хотелось.

Плывшая над домами почти полная луна заливала дворик серебристым светом. Рамита вознесла молитву Парвази:

– Храни меня, Королева Света, и храни моего Казима. Передай ему мою любовь.

Затем, виновато взглянув на старого мага, она вновь выбросила мысли о Казиме из головы.

10. Солдат шихада

Первый священный поход

В 904 я был молодым солдатом. Генералы сказали, что дхассийцы убивают наших людей в Гебусалиме. Император в своем письме призвал нас спасти своих братьев. И все же нам потребовались храбрость и дисциплина, чтобы ступить на Мост. Помню царившее в наших рядах невероятное напряжение – что, если Мейрос обрушит свое творение, похоронив десятки тысяч в пучине морской?

Как поступит Мейрос? Одни молились, в рядах других царил фатализм. Но Кор был с нами, и мы безопасно добрались до Южного мыса. Не могу вспомнить, чтобы я целовал собственную жену столь же страстно, как целовал землю, когда мы вступили в Дхассу. Мост остался позади, а ждавший нас впереди Гебусалим уже пылал в огне.

Ярий Бальто, легионер, V Паласский. Воспоминания о 904

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

Казим сожалел о каждом своем слове, о каждом оскорблении, брошенном им в адрес Гурии, которая испытывала явный восторг от перспективы отправиться на север вместе с Рамитой, о том, как выкрикнул, что Рамита действительно хочет выйти замуж за другого.

Я был не прав: у Рамиты нет выбора. Это не ее вина – а теперь Гурия передаст ей каждое мое слово, и она будет считать, что мне все равно. Будет считать, что я ее ненавижу, а у меня ведь и в мыслях не было желать ей смерти. Гадалка сказала мне, что она – моя судьба. Так почему же это случилось?

И все же он действительно произнес эти слова, изливая гнев и ярость на свою самодовольную младшую сестру. Он бы ударил ее, если бы Гарун не схватил его и не отвел обратно в Дом-аль’Ахм, где оставался с ним, пока Казим не успокоился.

Сейчас уже стояла вторая половина дня, и Рамита должна была сидеть во дворе в окружении своей семьи, ожидая своей свадьбы, которая состоится этим вечером. Скучала ли она по нему? Когда я сказал Гурии, что тебе следует перерезать себе горло, чтобы не позволить этому старику к себе прикоснуться, у меня и в мыслях не было желать тебе такого. Прошу, поверь! Но в глубине души Казим по-прежнему бунтовал. В Калиштаме было множество историй о женщинах, которым хватило смелости предпочесть смерть унижению, – один из богословов рассказал Казиму о них после того, как Гарун объяснил ему его горе. Однако для Казима оставалась невыносимой сама мысль о том, чтобы Рамита совершила подобное.

Ее обрекла на это жадность Испала – а Гурия еще хуже! Теперь она едет на север. Она думает только о себе. Она знает, кто этот жених, но не говорит мне, неверная шлюха!

Казим пребывал в решимости помешать свадьбе, пусть Гарун и отговаривал его от этого. Из уважения Казим выслушал своего нового друга, но как только тот отвернулся, выскользнул из Дом-аль’Ахма. «Я не могу просто сидеть и ничего не делать», – говорил он себе. Его преследовал образ расширившихся от боли и ужаса глаз Рамиты, на которую опускался феранг, забирая ее у него. Вооружившись украденной у погонщика скота бамбуковой палкой, он зашагал по улицам, выхватив фляжку у валявшегося в канаве пьяницы. Рот Казима наполнило дешевое, маслянистое пойло с гадким вкусом, распаляя его гнев. Он шел по их району, пока не заметил огромную толпу, запрудившую весь квартал, в котором находился дом Анкешаранов. В переулке было не протолкнуться – каждый хотел стать свидетелем странного события.

Один из громил Чандра-Бхая узнал его и рассмеялся:

– На твоей маленькой шлюшке женится кто-то другой!

Заревев как бык, Казим врезал палкой ему по лицу, а затем, когда тот упал, пнул его в живот.

– Рамита! – выкрикивал он вновь и вновь, пробиваясь сквозь толпу и беспорядочно нанося жестокие удары своей палкой. Старая тетушка отлетела в сторону, дети врезались в стены, а Казим все кричал: – Рамита, я иду!

Добравшись до входа во двор, он увидел, что путь ему преградил огромный феранг. Казим взмахнул палкой, но феранг заблокировал удар защищенным металлическим наручем предплечьем. Его лицо было большим и уродливым, со сломанным носом и узкими глазами, выглядывавшими из-под стального шлема. Здоровяк взмахнул огромным кулаком, целясь Казиму в голову.

Выгнувшись назад, Казим увернулся и ударил огромную фигуру прямо в живот. Его кулак врезался в сталь, и юноша лишь каким-то чудом не сломал себе костяшки. Однако в следующее мгновение он получил удар в плечо, который вывел его из равновесия. В толпе раздались выкрики, и люди, толкаясь, расступились, освободив пространство, которое, впрочем, было слишком тесным, чтобы уворачиваться. Присев, огромный рондиец расставил руки. Схватив шипевшую на жаровне сковороду, Казим разбросал готовившиеся на ней орехи кешью и со звоном ударил ею противника по шлему. Получай! Юноша ударил его еще раз, но здоровяк и не думал падать. В ответ он врезал кулаком Казиму в живот. Казим сложился пополам, не в силах вдохнуть. Перед его глазами все плыло. С ободряющими возгласами люди толкнули Казима обратно к рондийцу, топая ногами. Все любили посмотреть хорошую драку. Здоровяк-рондиец ухмыльнулся и вновь расставил руки.

Казим нанес ему несколько ударов, но это совсем не было похоже на драки с Санджаем. Юноша словно бил по камню. Схватив Казима, рондиец швырнул его на землю и уселся сверху. Ощущение было таким, как будто юношу придавило домом. Казим попытался сбросить его, однако рондиец оказался слишком тяжелым. Первый удар расплющил юноше ухо, и в голове у него загудело. Второй с тошнотворным хрустом врезался ему в лицо, и Казим почувствовал, как ломается его нос. Третий удар едва не вышиб из него дух.

Рондиец встал. Казим лежал, хныкая, как ребенок. Толпа притихла. Казим весь пылал от боли и унижения. Огромные руки подняли Казима и поставили его на ноги.

– Не возвращайся, парень, – произнес рондиец тихо на кешийском. – Или я из тебя сделаю отбивную. Тебе ясно?

Казим молча кивнул, едва не лишившись чувств.

– Хорошо. Теперь вали, мелкий ушлепок. И не возвращайся.

Толкнув Казима к стене, здоровяк врезал ему кулаком в живот, оставив его блевать в канаву. Тяжелая поступь начала удаляться и затихла в толпе.

Когда рондиец ушел, Казима окружили добрые руки и полные сочувствия лица. Люди начали приводить его в чувство. Один мужчина выправил его раздувшийся как мяч для игры в каликити нос. Казиму промыли рассечения, оставленные на его лице перчатками здоровяка. Юноша чуть не плакал от стыда и бессильной ярости, однако все хлопали его по спине и говорили, что это было очень смело – сойтись в бою с грязным ферангом. «Никто из вас не пришел мне на помощь, – подумал Казим угрюмо. – Вместо этого вы толкнули меня обратно к нему!» Однако он ничего не сказал. Двое молодых людей отвели его обратно в Дом-аль’Ахм. Пробираясь сквозь рыночную толчею, им почти что приходилось нести его на руках.

Вокруг повсюду были верующие, собиравшиеся на вечернюю молитву. К удивлению Казима, уже почти стемнело. Даже сейчас Рамита должна быть… Нет, даже не думай об этом!

После молитвы его разыскал Гарун.

– Казим, друг мой, что произошло? Где ты был?

В голове у Казима все плыло.

– Я ходил на свадьбу.

Гарун сразу все понял.

– Ах, мой глупый друг. Вижу, они не были рады незваному гостю. – Он сочувственно покачал головой. – Я принесу воды. Ты выглядишь ужасно.

– Я убью ублюдка, который сделал это, – поклялся Казим.

– Кто он?

– Огромная рондийская свинья размером с быка и рожей, похожей на сморщенную задницу.

Гарун мрачно усмехнулся.

– Как и большинство из них, – сказал он. – Исключительно уродливый народ.

Они оба засмеялись, но их смех был пустым и горьким, и вскоре оба замолчали.

Наутро после свадьбы Рамиты Казим сидел у могилы своего отца, глядя, как восходит солнце. Они с юным богословом всю ночь распивали арак, и теперь Гарун спал рядом с ним как ребенок. Рамита, где ты? Причинил ли он тебе боль? Боролась ли ты с ним? Обагрил ли он кровью твое прекрасное тело, лишая тебя невинности?

Достав себе немного еды, они вернулись в Дом-аль’Ахм на полуденные чтения. Пришел Джай. Он опустился на колени рядом с Казимом. Говорящий с Богом начал свою речь о шихаде.

– Призываю всех здоровых мужчин, – говорил он. – Мы должны перебить неверных и отвоевать Гебусалим. Я обращаюсь ко всем вам, дети мои, амтехцам и омалийцам. Вас ждет слава, в победе или в смерти. Ахм дарует сотню девственниц каждому солдату, принявшему мученическую смерть в бою. Он взывает ко всем вам.

Когда он закончил, Джай рассказал Казиму, что Испал уже подыскивает новое жилье и что вскоре они покинут старый дом, построенный их собственными руками, дом, в котором всю свою жизнь прожили целые поколения их семьи, дом, где появились на свет и Джай, и Казим. Мир перевернулся с ног на голову.

– А Рамита?

– Уехала, – ответил Джай. – Отец и мать проводили ее сегодня утром. Они уже уехали.

Сердце Казима сжалось. Больше мне здесь делать нечего.

Дом-аль’Ахм стал для Казима домом. С задней стороны здания располагались кухни, где всем пришедшим раздавали скромную, но сытную еду. Казим ел дважды в день и спал, завернувшись в одеяло, у стены спальни богословов. На пепелище старой жизни зарождалась новая.

Старый солдат по имени Али учил всех желающих обращаться с мечом на поле у окраины города – так, чтобы этого не видела стража принца. Даже Джай присоединялся к ним, когда ему позволяло время.

– Это полезный навык, – говорил он, один из всего нескольких омалийцев среди десятков амтехских юношей.

Фехтование давалось ему не слишком хорошо, но Казим не давал остальным его задирать. Гарун, как богослов, разумеется, с ними не занимался, но он внимательно следил за происходящим.

Казим всегда был очень атлетичным и со временем стал побеждать всех, включая Али. Гарун сказал, что ветераны к нему присматриваются.

– Ты их впечатлил, друг мой, – произнес он, и Казим ощутил мрачное удовлетворение.

Каждое утро Казим просыпался с мыслью о Рамите и каждый вечер засыпал с мыслью о ней. Он вспоминал ее во всех своих молитвах, ее образ заставлял его бегать быстрее и сражаться яростнее. В его памяти она с каждым днем становилась все красивее.

В последний день месяца Джай не вернулся домой. Сев втроем, они поклялись быть побратимами и стать солдатами шихада. Джай отрекся от омалийской веры и принял амтехскую. Гарун помогал ему материально, а Казим поддерживал морально. Джай даже не пошел домой, чтобы попрощаться.

– Их поглотила жадность, – сказал он. – Они мне больше не семья. Ахм – мой отец, а вы – мои братья.

На следующий день они собрали свои нехитрые пожитки в узелки и влились в небольшую колонну, шагавшую сквозь утренний туман на север, чтобы присоединиться к шихаду.

11. Выпуск

Магия и этика

Гнозис можно использовать многими способами. Поскольку некоторые из них неприглядны, опасны, аморальны либо дают нечестные коммерческие либо социальные преимущества, маги следуют определенным кодексам поведения. За их соблюдением строго следит Инквизиция. Она является частью Церкви Кора и отвечает непосредственно перед императором.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Ноялий 927

8 месяцев до Лунного Прилива

Ноялий принес в Нороштейн первые метели, сделав мостовые скользкими. Альпы на юге стали полностью белыми, а небо затянуло облаками. Вода в ведрах замерзала, костры дымили. Ледяной ветер задувал во все трещины. Стражники обмотали вокруг своих шлемов толстые шерстяные шарфы и, сгрудившись вокруг жаровен, грели руки, потягивая бренди из фляжек. Жестокие ветра несли болезни, насморк и кашель. В хибарах в северной части города каждый день находили кого-нибудь мертвым. Обычно это был тощий как щепка беспризорник, который сдался и просто лег, чтобы умереть.

Каждое утро новые рекруты, желавшие поучаствовать в священном походе, направлялись, распевая гимны, к конюшням на Лукхазанской дороге. Их были тысячи. Иногда Аларон и Рамон ходили посмотреть, как они упражняются с копьями, мечами и луками. Юные рекруты смотрели на них с любопытством, но держались подальше. В их глазах читалась смесь обиды и восхищения. Маги стояли гораздо выше простых солдат.

Однако в это утро у друзей были другие дела: они отправились в загородное имение матери Аларона. Его отец дал им лошадей. Пока они ехали по петляющим улицам, город просыпался, призванный на рассветную молитву громким звоном колоколов. За городскими стенами земля была белой, а холмы сливались с облаками, и вскоре друзьям начало казаться, что они едут в странной белой дымке. Любой звук разносился на многие мили – от топоров дровосеков на высоких склонах до голосов сгонявших скот батраков с окрестных ферм. Каркая, вороны ловили белок на покрытых инеем ветвях деревьев.

Рамон подул на замерзшие руки, выпуская клубы пара.

– Мать-Луна, как же холодно-то. Я должен быть в постели, а не сидеть на этой ублюдочной лошади. – Он сердито сверкнул глазами на Аларона. – Это все ты виноват.

– Ты не обязан был ехать, – ответил Аларон. – Это я должен навестить мать теперь, когда экзамены закончились. И, насколько я помню, ты сам говорил о том, как соскучился по верховой езде и как мило с моей стороны было бы помочь тебе в этом деле.

– Да, но я вчера имел в виду ту служанку в трактире, – ухмыльнулся Рамон. – Она флиртовала со мной, клянусь. Я думал, что она на мне поскачет.

Аларон закатил глаза:

– Джина Вебер – и та красивее.

Ухмылка Рамона стала шире.

– Обвыкаешься, да?

Аларон пожал плечами:

– Все ведут себя так, словно дело уже решенное, а моего мнения, похоже, никто не спрашивает, так что мне, похоже, пора искать в этом положительные стороны.

– Добро пожаловать в реальный мир, – произнес Рамон. – Меня в моей деревне, наверное, уже продали. Когда я приеду домой, меня женят на следующий же день. Впрочем, она хотя бы будет римонкой, а не огромной, жирной дояркой-северянкой с попой размером с коровью задницу.

Аларон посмотрел на него, как он надеялся, стальным взглядом.

– Уж лучше она, чем костлявая силацийская щепка. – Они уставились друг на друга сердитыми взглядами, но затем ухмыльнулись. – Как бы там ни было, экономка матери Гретхен по пяденицам печет медовые пироги. Мы должны добраться до имения как раз к тому моменту, когда она достанет их из печи.

– Ладно, ты вновь меня заинтересовал.

– Силацийцы вообще о чем-то, кроме еды, думают? – рассмеялся Аларон. – Эй, послушай, отец говорит, что император сейчас в Зимнем дворце в Бриции – это всего в нескольких днях езды к северу от нас. Сразу по ту сторону границы. Он сказал, что губернатор Вульт тоже там, как и все важные персоны – включая даже императрицу-мать Луцию.

Он осенил себя Коровым знамением.

– Они все – воры и убийцы, – фыркнул Рамон, которому нравилось говорить возмутительные вещи.

– Только не императрица-мать, – произнес Аларон с убежденностью. – Она – живая святая! Ее любят все.

– Ты просто святая невинность! Никогда не перестаю поражаться: со времен Мятежа прошло всего несколько лет, а вы, норосцы, уже вновь начинаете верить в подобное дерьмо. Мы, силацийцы, не забываем, что Луция Фастериус, вероятно, убила своего мужа, изменила порядок наследования так, чтобы трон занял ее любимый сын, не имевший на это никаких прав, и является с того момента фактической правительницей. У нас, римонцев, не такая короткая память! – Он постучал пальцами над своим ухом. – Неподалеку от моей деревни лежит долина, где огненный маг заманил римонского центуриона и его людей в рощу, а затем сжег живьем. Земля там до сих пор черна как пепел. И пускай в моей деревне стоит церковь Кора, в лесах по-прежнему живут солланские друи, хранящие древние реликвии.

– И все же это было невероятным достижением, – произнес Аларон задумчиво. – Захватить весь Юрос силами трех сотен магов.

– Трех сотен Вознесшихся, – поправил его Рамон. – У них было достаточно сил, чтобы сжечь само солнце! Не забывай, что в то время римонские легионы не имели ни кавалерии, ни лучников. Они просто метали копья – воистину страшное оружие против Вознесшегося, парящего в двух сотнях футов над ними. Это было все равно что охотиться на индеек. Сегодня броня, оружие и тактика лучше, а Вознесшиеся либо мертвы, либо в маразме и пускают слюни.

Воздев руки, Аларон рассмеялся:

– Хотел бы я услышать, как ты говоришь это в аудитории. Можешь представить себе мадам Юн, услышь она это? Старая стерва побагровела бы.

– Я не хотел, чтобы меня вышвырнули до окончания, – фыркнул Рамон.

– Все закончится уже на следующей неделе, – сказал Аларон, ухмыляясь. – Выпуск… Не могу дождаться!

– Си, это единственное, что держит меня здесь. Просто дайте мне амулет, и я с благодарностью уеду. А даже если они мне его не дадут, я сам достану себе другой. На Силации можно достать что угодно.

– Но если ты не выпустишься, тебе не дадут разрешение на использование гнозиса!

– А кто узнает? Рондийцы никогда не заглядывают в мою деревню. Они все живут в лагерях легионов, а ближайший из них – в сорока милях от того места, где живу я. Магов-римонцев так мало, что даже если я не выпущусь, ко мне дома все равно будут относиться как к королю. – Он взглянул на Аларона. – А что насчет тебя, амичи? Ты будешь хорошим мальчиком, женишься на Джине и станешь работать на своего отца?

Аларон вздохнул:

– Я еще не решил. Как думаешь, я мог впечатлить одного из вербовщиков? Моя тетушка Елена служила в Вольсай – возможно, они решат, что и я на что-то сгожусь.

Рамон сморщил нос:

– Тебе не захочется быть одним из этих бастидо, Ал. Лишь одну вещь мы ненавидим больше, чем боевых магов легионов, и это – подлый Вольсай, выведывающий наши секреты и арестовывающий людей, чтобы пытать их и запугивать. Если эти минетчики предложат тебе работу – скажи им, куда они могут ее себе засунуть.

– Тетя Елена не такая – она была одной из Серых Лис.

– Тогда она – единственный достойный человек, служивший в Вольсай за всю историю его существования.

К тому моменту они уже въехали в лес, окружавший имение Анборнов. Аларон родился здесь и прожил первые восемь лет своей жизни. Пока отец был в торговых разъездах, о нем заботилась сначала няня, а затем специально нанятый гувернер. Мать Аларона обычно либо лежала в постели, либо сидела, обложенная подушками, в кресле. Ее постоянно мучили боли от плохо залеченных ран. Лицо матери было вытянутым, а покрытые шрамами руки напоминали когти горгульи. Ее выгоревшие глазницы были пустыми, хоть она и могла видеть с помощью гнозиса. Аларон всегда чувствовал себя неуютно, когда эти пустые глазницы следили за его движениями.

Брак его родителей постепенно рухнул. Отец всегда рассказывал, что когда-то она была смешливой, полной жизни молодой женщиной. Именно тогда он в нее и влюбился, хотя она была магом, а он – простым солдатом, капитаном отряда, поставленного защищать ее. Мать жестоко пострадала во время похода, однако отец все равно остался верен ей, и вскоре после свадьбы у них родился Аларон. Какое-то время они были похожи на счастливую семью, но затем Тесла замкнулась в себе, терзаясь из-за своих шрамов. Ее крики часто будили весь дом, когда она случайно поджигала собственную постель, увидев в кошмарном сне приближающиеся темные лица. Днем она была мрачной и раздражительной, все время срывая злость на Ванне. Маленькому Аларону казалось, что она пытается оттолкнуть мужа, несмотря на все, что он для нее сделал. Мальчик не понимал ее, как не понимал и Ванн. Когда отец Аларона не смог больше этого выносить, он увез сына в их нороштейнский дом, в котором они теперь и жили, оставив Теслу в поместье на попечении слуг. Он оплачивал все, что могло ей потребоваться, а тетушка Елена присылала деньги всегда, когда только могла. Иногда Аларон подозревал, что отец так никогда и не простил себя за то, что не остался с ней.

Аларон виделся с тетей Еленой всего несколько раз. Она была немногословной женщиной с суровым лицом и фигурой танцовщицы. В последний раз она расспрашивала Аларона о его навыках; выслушав с равнодушным выражением лица его рассуждения на тему вселенской несправедливости, она потеряла к нему интерес. С отцом у нее отношения тоже складывались не лучше – он не раз слышал, как они ругаются. Аларон не видел ее уже четыре года. Но как бы то ни было, она продолжала присылать деньги.

Они ехали густым лесом с деревьями, оплетенными лозой и увитыми плющом. Единственными птицами, которые чувствовали себя здесь как дома, оказались вороны, и их грубое карканье действовало юношам на нервы. Внезапно из-за деревьев показалось имение Анборнов, во всем своем обветшалом величии. Запущенные газоны покрывал иней, а черный пруд был скован льдом. Некоторые ставни были разбиты, на крышах кое-где не хватало черепицы, а на стенах чернел мертвый мох. Все здание выглядело так, словно оно постепенно превращалось в руины. Лишь над одной из многих труб поднимался дым, казавшийся синевато-серым на фоне пасмурного неба.

– Смотри, вот и Гретхен, – сказал Аларон, указывая на экономку матери, его старую няню, которая несла дрова.

Гретхен шла, завернувшись в выцветшее красное одеяло со следами золы и грязи. Ее волосы были такими же белыми, как иней.

– Мастер Аларон! – пропыхтела она. – Входите, входите! Я как раз собиралась открыть печь.

Привязав лошадей у старой поилки, Аларон пробил сапогом лед, после чего обнял Гретхен. Рамон вызвался почистить животных, а Аларон помог ей с дровами. «Ей уже должно быть шестьдесят», – подумал юноша, и по спине у него пробежал холодок. За последние несколько лет Гретхен сильно постарела.

Аларон обнаружил свою мать в гостиной. Она сидела в старом кресле-качалке, завернувшись в одеяло. Однажды Аларон видел ее портрет, написанный еще до того, как она отправилась в Гебусалим. С него смотрела цветущая рыжеволосая красавица, напоминавшая зарянку, танцующую в солнечных лучах. Теперь ее волосы стали седыми, а безглазое лицо – мертвенно-бледным.

– Это я, ма.

Подойдя к матери, Аларон поцеловал ее в лоб. Она пахла затворничеством и старостью. Быстро отступив, Аларон присел.

– Значит, вспомнил наконец, что у тебя есть мать, да?

Ее голос был скрипучим, как песок.

– Ты ведь знаешь, что я сдавал экзамены, матушка. Они закончились на прошлой неделе.

– Правда? – произнесла она без особого интереса. – Совсем вырос, да? И теперь отправишься воевать с черномазыми, не так ли?

– Еще не знаю. Отец хочет, чтобы я работал с ним.

– Это лучше, чем война, мальчик. Уж мне ли не знать?

Она сжала и разжала свои изуродованные руки. Целители пытались восстановить их, но все их усилия оказались почти бесполезны.

– Все туда отправляются…

– Вот и пускай. Они – глупцы, гори они все пламенем. Мой тебе совет, мальчик: лучше оставайся в целости и сохранности. А уж следовать ли ему – решать тебе. – Она нахмурилась. – Ванн все еще пытается женить тебя на этой самодовольной мелкой Вебер?

– М-м-м, да.

– Ха. Не трать на нее свое время, мальчик. А кто это снаружи? Твой вороватый силацийский приятель?

– М-м-м, да. М-м-м, на экзаменах присутствовал губернатор. Во всяком случае, во время первой их части.

– Треклятый Белоний Вульт? – она наклонилась вперед. – Велеречивый кусок дерьма всех нас продал в Лукхазане. Я бы ему и поросят не доверила.

Оставив попытки завести нормальный разговор, Аларон огляделся. Окна были такими грязными, что в них ничего нельзя было разглядеть. Набитый дровами камин дышал жаром. Аларон пожалел, что приехал, – как, впрочем, и всегда.

В комнату вошел Рамон. Он весь раскраснелся, чистя лошадей.

– Доброе утро, леди Тесла. Над долиной с северо-запада летит воздушный корабль. Теперь здесь пролегает воздушный путь?

– Нет, они все проходят к югу отсюда, через Кедронскую долину в Брицию. Должно быть, у них слепой штурман.

Она презрительно фыркнула.

– Пойдем взглянем, Ал, – предложил Рамон. – Полагаю, он из Нороштейнского флота. – Извинившись, друзья спешно вышли. – Как она? – прошептал Рамон.

– Хорошо, – ответил Аларон. – У нее сегодня довольно неплохое настроение.

Эта было правдой: мать все еще не обругала его и не назвала неблагодарным подлецом.

Выйдя наружу, они прикрыли глаза ладонями и, прищурившись, стали всматриваться в силуэт, приближавшийся к имению.

– Что это они делают? – поинтересовался Аларон вслух. – Здесь ничего нет. Они зацепятся килем за деревья, если не наберут высоту. – Он вновь прищурился. – Смотри, сигнал на посадку, – добавил юноша удивленно, указывая на махавшего вымпелом такелажника.

– Рукка мио, и правда! – воскликнул Рамон.

Тень воздушного корабля накрыла их. Загремела цепь. Огромный якорь, вонзившись в землю, пропахал газон и зацепился за что-то твердое. Корабль замер. Раздались крики спускавшей паруса команды. За борт выбросили лестницы, и по ним спустились солдаты, возглавляемые сержантом.

– Мы ищем леди Теслу Анборн, – произнес он. – Она живет здесь?

– Да, сир, – сказал Аларон быстро, стараясь произвести хорошее впечатление. – Она внутри. Я – ее сын.

Сержант был стареющим мужчиной с колючей щетиной и тяжелой челюстью. Он казался довольно дружелюбным.

– Мальчишка Ванна, да? Меня зовут Харфт. Я знаю твоего папку. – Задрав голову вверх, он крикнул: – Это то самое место, великий магистр! Она внутри!

– Отлично!

С воздушного корабля легко спрыгнул маг. Он плавно спустился ярдов на тридцать вниз, безупречно контролируя свои движения. Это был полный лысеющий человек средних лет в богатых красно-золотых одеждах и с железной цепью на шее: маг из совета. Аларону показалось, что он видел его в городе, хотя имени мага юноша вспомнить не мог.

– Кто эти мальчишки, Харфт?

– Я – Аларон Мерсер, сир, – ответил Аларон. – А это – мой друг Рамон Сенсини. Мы учимся на магов, сир.

Услышав чужеземное имя Рамона, маг из совета, сузив глаза, взглянул на него, а затем вновь посмотрел на Аларона.

– У меня дело к вашей матери, – произнес он резко. – Это дело совета.

Аларон терялся в догадках, что это могло быть за дело.

– Моя мать не выходит из дома, сир. Я отведу вас к ней.

Маг из совета пожал плечами:

– Очень хорошо. Ваш друг может подождать здесь. Я – великий магистр Эли Беско. Вы, несомненно, обо мне слышали.

Маг зашагал к дому. Бросив взволнованный взгляд на Рамона, Аларон поспешил за гостем. Заворчав, сержант двинулся следом.

Остановившись, великий магистр Беско позволил Аларону открыть ему дверь и, не обращая внимания на Гретхен, вошел в дом.

– Проводите меня к леди Анборн, – приказал он, и Аларон почувствовал, что манеры гостя начинают его злить, пусть даже он и был великим магистром.

Однако юноша повиновался.

Вошедший следом сержант бросил извиняющийся взгляд на Гретхен.

Аларон открыл дверь в гостиную, и выражение лица Теслы Анборн немедленно стало холодным.

– Матушка, к тебе пришел маг из совета. Он говорит, что…

– Меня зовут великий магистр Эли Беско. Вы наверняка обо мне слышали.

Тесла сморщила нос:

– Беско? Нашел себе конторскую работенку во время Мятежа, припоминаю. Да, я помню тебя, Эли Беско. Как твоя четвертая жена? Сумел наконец найти ту, которую способен возбудить? Как жаль, что мужеложцы на такое неспособны.

– Я буду краток, – произнес Беско, краснея.

– Хорошо. Чем меньше времени ты проведешь здесь, тем лучше.

Беско нахмурился, но затем выпрямился:

– Ваша сестра, Елена Анборн, предала императора. Она объявлена предательницей, и за ее голову назначена награда. Ее имущество подлежит конфискации. Таким образом, бóльшая часть имения Анборнов переходит в собственность Короны. Следовательно, вы должны покинуть его до конца месяца. Если она с вами свяжется, вам надлежит немедленно сообщить об этом совету. Это все. – Он окинул взглядом мрачную комнату. – Впрочем, полагаю, покинуть эту кишащую крысами дыру в любом случае будет полезно для вашего здоровья.

Аларон в ужасе смотрел на него, но его мать лишь дерзко рассмеялась:

– Значит, Елена наконец стала помехой для этого скользкого подонка Гурвона Гайла, да? Надеюсь, она продала его с потрохами.

Беско не обратил на ее слова внимания.

– Мадам, у вас есть время до 30 ноялия, чтобы найти какую-нибудь другую грязную лачугу, где вы будете коротать свои годы. – Он начал отворачиваться, но затем остановился и лукаво на нее взглянул. – Как я понимаю, у вас здесь хорошая библиотека. – Он потряс перед ее слепыми глазами кошельком. – У меня есть золото.

– Засунь его в задницу своему дружку.

Фыркнув, Беско плюнул ей на колени и отвернулся.

Кулак Аларона врезался прямо ему в лицо.

Аларон начал внутренне возмущаться в тот самый момент, когда Беско обратился к матери, и его гнев нарастал с каждым словом. Сказанное Беско шокировало его: мысль о том, что Елена могла стать предательницей, казалась невообразимой, как бы мало он ее ни знал. А то, что совет мог отобрать собственность его семьи, просто не могло быть правдой. Вдобавок манеры этого типа выглядели невыносимыми. Юноша замахнулся почти что инстинктивно, и его кулак влетел в лицо Беско с приятным хрустом. Великий магистр пошатнулся.

Но прежде, чем Аларон успел нанести еще один удар, большие руки схватили его сзади.

– Прекрати, дурак! – прошипел ему в ухо сержант Харфт.

Юноша ожесточенно боролся, пока перед ним не возникло окровавленное, перекошенное от ярости лицо Беско и воздух в его горле не перестал двигаться. В первое мгновение он не понял, что делает магистр, однако затем запаниковал, отчаянно размахивая руками и не в силах издать ни звука. Он попытался отразить воздушный гнозис, но без амулета его усилия были жалкими. Перед глазами у него все поплыло. Рассмеявшись, Беско занес кулак.

– Сир, прекратите! Он – всего лишь мальчишка! – Сержант Харфт убрал Аларона в сторону. – Ваша карьера, сир!

Это заставило Беско остановиться. Вытерев свой окровавленный нос рукавом, он сверкнул глазами на сержанта.

– Что с того, что я придушу мелкого говнюка?

Он сжал кулак, и горло Аларона сдавило сильнее.

Услышав отдаленное рычание своей матери, Аларон начал терять сознание, но внезапно все прекратилось и он упал спиной на сержанта, жадно хватая ртом воздух, несмотря на боль.

Беско вновь плюнул:

– Ах, полагаю, вы правы, сержант. Он того не стоит. – Лицо Беско нависло над Алароном. – Слышал, мальчик? Ты этого не стоишь. И никогда не будешь. – Развернувшись, он повторил: – Покинуть имение до тридцатого, ты, старая ведьма.

Сказав это, он вылетел из комнаты.

Сержант Харфт мягко поднял Аларона на ноги.

– Ты в порядке, парень?

Аларон попытался заговорить, но горло мучительно болело, поэтому он лишь кивнул.

– Прости, парень. Я представления не имел о цели этого визита. Простите, мадам.

– Убирайся отсюда, Харфт, – рявкнула мать Аларона, но затем ее голос стал мягче: – И передавай от меня привет своей Мэгги.

Харфт кивнул и, пятясь, вышел.

– Да, мадам.

Сев на пол, Аларон стал массировать свое горло.

– Значит, ты унаследовал семейный темперамент? – произнесла Тесла. – Возможно, ты еще не безнадежен. Но ума у тебя как у твоей тетушки.

– Чт… – вновь попытался заговорить Аларон, чувствуя, что боль в его горле ослабевает. – Что сделала тетушка Елена?

– Понятия не имею, – фыркнула Тесла. – Это дело рук Вольсай. Эти мерзавцы – злобные руккеры. Уверен, твоя тетя отлично вписалась в их ряды. Она была безжалостной мразью. Так что бить в спину она умеет. Надеюсь, она задала им жару.

Нороштейнская ратуша была битком набита состоятельными жителями города, в первую очередь – магами: в этот вечер все потомки Благословенных Трех Сотен желали продемонстрировать свое богатство и статус, ведь они принимали в свои ряды выпускников. Будут заключены либо подтверждены помолвки, начнутся карьеры. Богатые не-маги приводили своих детей, надеясь привлечь внимание тех юношей и девушек, которые сегодня находились в центре внимания. Этот день по праву принадлежал выпускникам.

Обычно в таких случаях председательствовал губернатор, но поскольку государственные дела требовали его присутствия в Зимнем дворце в Брезе, на его месте сидел король. После Мятежа его власть значительно ослабла, однако двадцатидвухлетний король все же оставался важной фигурой. Когда Мятеж подавили, его отца казнили, а он сам провел бóльшую часть жизни узником в Лукхазанском дворце. Худощавый и довольно застенчивый молодой человек с завистью смотрел на тех, кому в его королевстве принадлежала реальная власть.

На Алароне была его лучшая серая мантия. Его только что подстриженные волосы отблескивали рыжеватым в лучах гностических светильников. Отец сопровождал его. Мать по-прежнему жила в имении, поскольку отец подал в совет документы, позволившие помешать выселению. Документы доказывали, что финансирование со стороны Елены юридически являлось даром и потому не могло быть конфисковано. Это означало, что выселить Теслу Анборн нельзя. Впрочем, без денег Елены они все равно не смогут содержать имение, поэтому выпуск Аларона становился еще более важным.

Одетый в свой лучший саббатний наряд Рамон стоял рядом с Алароном, однако их одежды не могли сравниться с роскошной экипировкой «Чистых», щеголявших в отороченных золотом бархатных чулках и дублетах, с золотыми кольцами на пальцах и в отполированных до блеска кожаных сапогах. Женщины вздыхали при виде Малеворна, Сета и Фрэнсиса, которые важно проходили мимо, кивая выпускницам Арканума для девушек, целуя руки и рассыпаясь в любезностях, заставлявших выпускниц жеманно улыбаться и краснеть. Аларон смотрел на обращенные им вслед полные восхищения взгляды с омерзением. Затем он увидел Веберов и спрятался за колонной, однако сделал это недостаточно быстро. Джина, серьезного вида девушка, отошла от своего отца и зашагала к нему. Ее прямые светлые волосы были собраны в старомодный пучок; она выглядела так, словно намеревалась сразу превратиться из школьницы в мать семейства.

– Привет, Аларон, – протянула руку она.

На ней было шитое золотом зеленое бархатное платье с глубоким вырезом, который привлек внимание Аларона против его собственного желания.

– А, привет, – ответил юноша слабым голосом.

Он таращился на ее руку. Что?.. Ах да! Покраснев, он наклонился, так, впрочем, и не прикоснувшись к руке девушки.

Джина подбоченилась:

– Как прошли твои экзамены? Ты уверен в результатах? Мне лучше всего дались ясновидение и прорицание.

– М-м-м, хорошо. Да.

– Буона сэра, донна Вебер, – вмешался Рамон.

Джина вырвала свою руку из руки Аларона.

– Ой, привет! Ты все еще здесь? Как там твое имя, прости?

– Шайтан. Это часть моего королевства.

Девушка слегка поджала губы.

– Ой, смотрите, меня зовет отец. – Она указала на своего отца, говорившего что-то на ухо Ванну. – Присоединимся к ним, Аларон?

Она вновь предложила ему руку.

– М-м-м, я… Я только выпью. Рамон?

Раздраженно вздохнув, Джина зашагала прочь.

– Опять передумал, амичи?

– Она – занудная корова.

– Зато у нее красивые широкие бедра, – заметил Рамон. – Хорошо для деторождения.

Увидев, как Аларон залился краской, Рамон хохотнул, смутив стоявшие вокруг почтенные семейства.

– Ты омерзителен, – объявил Аларон. – Я буду по тебе скучать.

– Конечно. А как иначе? Жить вдвоем с донной Вебер будет совсем не весело. У нее абсолютно нет чувства юмора. Зато есть чем заполнить корсаж, – хихикнул он.

Разумеется, проходившие мимо «Чистые» не могли не начать обзываться.

– А, двое неудачников, – произнес Малеворн презрительно. – Удивлен, что вы вообще сюда явились. Ни один из вас не пройдет – особенно ты, мелкий силацийский слизняк, – сказал он Рамону.

Фрэнсис Доробон надменно посмотрел на них:

– Знаете, в моем королевстве живут тысячи римонских подонков. И доверять нельзя ни одному из них. Они все – воры и лжецы.

Рамон смерил Фрэнсиса взглядом:

– Тогда почему бы тебе не отправиться туда и не проверить, сколько ты протянешь прежде, чем получить стилет в спину, о Любимый Король?

– Реставрация моей семьи на явонском троне не за горами, – сказал Доробон напыщенно. – Священный поход вернет мне то, что мое по праву. Полагаю, став королем, я первым делом прикажу распять всех римонских бродяг.

Аларон шагнул к Фрэнсису, собираясь дать ему гневную отповедь, однако Малеворн загородил ему путь. Они глядели в глаза друг другу, почти соприкасаясь носами.

– Хочешь что-то сказать, Мерсер?

Перед глазами у Аларона пронеслись все те разы, когда Малеворн избивал его, и юношу наполнила злоба.

– Да, хочу. Ты – жалкий трус, который…

Малеворн плюнул ему в лицо. Аларон плюнул в ответ. Плевок ударился в щит в дюйме от лица Малеворна. Чистокровный небрежно отразил его, и слюна Аларона оказалась на его собственном лице.

– В глаз что-то попало, Мерсер? – ухмыльнулся он. – Не выставляй себя на посмешище – во всяком случае, пока что. Тебе точно не захочется, чтобы тебя вышвырнули до того, как начнется представление.

Он отвернулся.

Аларон схватил его за плечо.

– Руки прочь, ты, мелкий червь, – зарычал Малеворн и, схватив Аларона за запястье, больно его вывернул. – Никогда не прикасайся ко мне. Никогда.

Оттолкнув Аларона, он важно зашагал вместе со своими приятелями прочь.

Аларон поморщился, но хуже всего были ухмылки родителей других магов-выпускников при виде разыгравшейся сцены.

Ударил колокол, и герольд объявил о начале церемонии. Все отправились в главный зал, где губернатор выслушивал жалобы и ходатайства. В его отсутствие богато украшенный трон пустовал: королю приходилось довольствоваться более простым троном, стоявшим ниже. Вдоль стен тянулись колонны и арки, украшенные позолоченным орнаментом в виде листьев. Фреска на потолке изображала вознесение Коринея. Хрустальные люстры лучились гностическим светом. Гости сияли не меньше. На шеях у дам искрились ожерелья с бесценными морскими жемчужинами по центру. Они грациозно шли под руку со знатными магами. Повсюду слышались хвастливые разговоры влиятельных соперников.

Аларон попытался восстановить присутствие духа, представляя себя одним из них. В конце концов, у меня четверть магической крови. Это не так плохо. Я могу отличиться в священном походе… Он представлял себе аудиенцию у короля Нороса, который больше не был марионеткой, но обладал полной монаршей властью. Встаньте, лорд Аларон, Освободитель Королевства. Подойдите к трону своего благодарного короля!

Сейчас же, объявляя о начале церемонии, король больше напоминал надутого юношу.

– Лорды и леди Нороса, прошу великого магистра Беско начинать.

Беско! Аларон почувствовал, как его горло сжало, словно трахея вспомнила этого типа.

Великий магистр начал зачитывать написанную губернатором Вультом речь, напоминавшую о великих традициях норосских магов, о славных деяниях тех, кто закончил две элитные коллегии – Турм-Зауберин и Арканум Сент-Иветт. Перечислялись имена наиболее известных выпускников. Многие из них присутствовали в зале, причем все – чистокровные. Из генералов Мятежа не упоминался никто, кроме самого Вульта, хотя среди них тоже было немало выпускников, как не упоминалась и тетя Елена. В речи говорилось о «счастливых воспоминаниях» времен учебы в коллегии самого Вульта и выражалась благодарность выпускникам за их усилия. Губернатор желал им блестящего будущего на службе императору. Аларону речь казалась бесконечной.

Затем Беско сменил ректор Люсьен Гавий. Он тоже сотрясал воздух не один час. Нетерпение Аларона стало лихорадочным. Он успокаивал себя, вновь и вновь подсчитывая собственные баллы на экзамене. По его прикидке, они должны были быть намного выше семидесяти – гораздо больше, чем требовавшиеся пятьдесят девять, и достаточно, чтобы получить бронзовую звезду – самый низкий, но все же достойный уважения знак отличия.

После этого к Гавию присоединилась директриса Сент-Иветт. Она стала поименно вызывать своих выпускниц. Джина выглядела чрезвычайно уверенной и получила серебряную звезду – очень высокую награду. Неудивительно, что па давно на ней зациклен. Аларон закусил губу, чувствуя себя так, словно стены сжимались, лишая его возможности выбора.

Дальше настала очередь юношей из Турм-Зауберина. Гавий весь сиял.

– Лорды и леди, некоторые курсы выделяются среди остальных. И причиной тому, разумеется, способности выпускников. В этом году мы были благословлены не одним, а сразу тремя выдающимися выпускниками. Я искренне верю, что однажды этот год будут вспоминать как чудо. Ведь чем иным, если не чудом, является то, что три этих благословенных юноши озарили своим светом наши древние величественные башни!

Взглянув на Аларона, Рамон изобразил тошноту.

– Первым из этих трех исключительных молодых людей является Малеворн Андеварион.

Встав, Малеворн вышел на середину зала, чтобы забрать свои результаты. Глаза его матери сияли. Стареющие девы облизывали губы, а юные дочери знатных семейств хватались за сердце. В сиянии бесчисленных светильников его зрелое, царственное лицо, обрамленное струившимися по плечам черными волосами, казалось, было окружено нимбом, придававшим ему вид воплощения легендарных магов-воинов времен завоевания Римонии.

– Малеворн – сын Джеса Андевариона, великого генерала, чью службу императору хорошо помнят из-за его отчаянной смелости, которую он не утратил даже тогда, когда обстоятельства обернулись против него, – продолжил Гавий.

Аларон тихо фыркнул. Отец Малеворна был неудачником, который покончил с собой, потерпев поражение от Роблера во время Мятежа.

– Малеворн стал настоящим открытием – не только из-за своих несравненных навыков и безупречного происхождения, но и благодаря собственному стремлению к совершенству. Он был образцовым студентом – всегда вежливым, внимательным и помогавшим своим товарищам. Еще во время учебы в коллегии он стал первым за много лет, кто был удостоен статуса транс-мага.

Собравшиеся восхищенно вздохнули и громко зааплодировали. Аларон видел, с каким трудом Малеворну удается сохранять скромный вид. «Если бы они только знали, каким безжалостным подонком ты был, – подумал Аларон мрачно. – Впрочем, это вряд ли бы на что-то всерьез повлияло. Они бы стали восхищаться тобой еще больше».

Гавий наградил Малеворна золотой звездой, высшей из наград.

– Малеворн принял предложение вступить в ряды Киркегарде, защитников веры. Впереди его ждет карьера, полная ни с чем не сравнимой славы.

Взяв жемчужный амулет, Гавий вложил его в уже протянутую руку Малеворна. Тот больше не мог себя сдерживать. Подняв руки над головой, он взревел, демонстрируя сверкающий камень. Толпа вновь зааплодировала, считая это юношеской эмоциональностью. Аларон же видел в этом лишь наглость и триумф.

Послушав с минуту аплодисменты, Малеворн встал слева от королевского трона. Король с завистью посмотрел на него, видимо отдавая себе отчет в том, что рядом с Малеворном он выглядел малоубедительным.

Гавий заговорил вновь:

– Второй в моем Золотом Трио – Фрэнсис Доробон, законный король Явона. Фрэнсис был образцовым студентом, которого нам будет очень не хватать. Знать его означает понимать истинную природу чистоты крови – как в том, что касается гнозиса, так и в том, что касается манер, достоинства и умения нести нелегкую ношу. Лорды и леди, представляю вам Фрэнсиса Доробона, принца Явонского.

Вновь аплодисменты, вновь самолюбование. Еще одна золотая звезда.

Аларон смотрел на все это хлопанье по плечам с отвращением. Когда придет моя очередь получить свой амулет, я приму его тихо, а не становясь на дыбы, как цирковой пони.

– Обычно мы выдаем выпускникам амулеты в алфавитном порядке, – продолжил Гавий, – но я позволю себе немного отойти от этой традиции. Извиняюсь перед этими умирающими от желания узнать свои результаты молодыми людьми за внесение небольшого изменения в протокол, однако считаю правильным именно сейчас пригласить сюда третьего из моего Золотого Трио – Сета Кориона, сына Кальта Кориона, маршала Юга.

В этот раз аплодисменты оказались уже не столь бурными. Аларон задумался, была ли причиной тому память о роли Кориона во время Мятежа, или же люди просто знали, что Сет – всего лишь мелкий бесхребетный хлыщ. «Приятно было бы, если бы причина заключалась во втором, но это маловероятно», – признал Аларон мысленно.

Гавий некоторое время повосторгался Сетом, но его слова звучали не так убедительно, как по отношению к Малеворну и Фрэнсису. Он заметил, что генерал Корион не смог присутствовать при выпуске своего сына по той же причине, по которой на церемонии не было губернатора.

– Должно быть, дело важное, – услышал Аларон чье-то бормотание.

Кланяясь великому магистру и принимая золотую звезду, Сет выглядел бледным и напряженным.

«Ты не должен был получить даже проходной балл, Корион, – мрачно подумал Аларон, вспоминая срыв юноши во время экзамена по фехтованию. – Хотел бы я знать, кому прославленный маршал дал взятку, чтобы ты не провалился».

Трое выпускников выстроились в ряд у трона, не глядя друг на друга. Аларон задумался, какие между ними отношения. Эго подобных размеров всегда сталкиваются. Его отец всегда так говорил, когда видел собравшихся в одном месте могущественных людей. Гавий тем временем поздравлял с выпуском Борона Фунта, который, разумеется, становился священнослужителем. Затем настала очередь Грона Колла, все время самодовольно ухмылявшегося, словно ему удалось невероятно ловко обвести всех вокруг пальца. Но теперь, когда их пути расходились, никто из его «друзей» не пожал ему руку. Впрочем, Коллу, похоже, было все равно.

Гавий призвал всех к порядку.

– Лорды и леди, я вызываю Аларона Мерсера.

Сердце Аларона сжалось. Он чувствовал себя так, словно воздух превратился в патоку. Он видел лица, с интересом смотревшие на следующего выпускника, слышал вежливые хлопки. Кивнув королю, словно во сне, он в ожидании встал перед Гавием, желая лишь, чтобы все поскорее закончилось. Не возникай и веди себя спокойно. Он посмотрел в глаза своему отцу. Тот ободряюще ему кивнул.

– Лорды и леди, выпускник Аларон Мерсер, маг шестого ранга, получил бронзовую звезду за свои усилия во время экзаменов. – Фух! Аларон позволил себе улыбнуться, но Гавий продолжал: – Однако наши студенты должны пройти и другую проверку. – Его тон стал мрачным. – Проверку личностных качеств. В случае Аларона Мерсера мы пришли к выводу, что молодой человек со столь скверным характером, наглыми манерами, безбожными идеями и склонностью к насилию не подходит для того, чтобы носить амулет и служить империи. Ввиду этого Аларон Мерсер не получит амулет. Он объявляется провалившимся магом. С этого момента, волею Короны, ему запрещается практиковать гнозис и носить амулеты.

Шокированные собравшиеся уставились на них. Аларон почувствовал, как у него задрожали колени. Лишь вера в то, что ему все это кажется, позволяла ему стоять на ногах. Однако Гавий выглядел настоящим и осязаемым. Выпрямившись, он обвиняюще указал на Аларона и громовым голосом произнес:

– Аларон Мерсер, Кор и империя отвергают тебя! Покинь это место!

Зал погрузился в полнейшую тишину. Все взгляды были устремлены на него. Никто не проваливался уже много лет, а на подобном основании – вообще никогда. Аларон почувствовал себя так, словно земля ушла у него из-под ног. Ему казалось, что он одновременно плывет и падает, что он завис в воздухе перед всеми этими осуждающими взглядами. Лицо Малеворна светилось чистым наслаждением. Фрэнсис Доробон весь сиял от злорадства. Сет Корион смотрел на него, широко раскрыв глаза, словно только что увидел живого мертвеца.

А затем его отец закричал:

– Гавий, ты, жирный говнюк, – ты не можешь этого сделать! Покажи мне свою Хартию! Покажи, что дает тебе право! Я требую этого, опухшая ты пьянь! Покажи!

Другие голоса тоже начали кричать, однако Аларон не мог разобрать слов. В его ушах звенело, и слова не значили ничего. Он тупо смотрел на обрюзгшую харю ректора, на смущенное, бессильное лицо короля. Беско, злорадно ухмыляясь, указывал на дверь. Аларона взяли за плечи. Во внезапном порыве ярости он рванулся вперед, но стражники держали его крепко. Они выволокли его из зала в огромную, пустую приемную. Отца тащили следом. Тот не сопротивлялся, лишь вновь и вновь выкрикивал:

– Я добьюсь, чтобы тебя уволили, Гавий!

Я провалился. Это не может быть правдой. Не может.

Стражники отпустили их, когда они оказались у ступеней. Отец обнял Аларона за плечи:

– Мы будем бороться, сын. Я тебе это обещаю. Они не могут так поступить – не из-за личностных качеств. Если понадобится, я дойду до губернатора.

Аларон ощущал пустоту в животе. Перед ним плыли лица «Чистых», физиономия Беско, самодовольная ухмылка Гавия. Он подумал о губернаторе Вульте, таком же чистокровном, как и остальные. С чего ему заботиться о несправедливости, совершенной в отношении сына торговца с четвертью магической крови? Они никогда не позволят мне выпуститься.

Ванн боролся за сына изо всех сил, но Люсьен Гавий отказался с ним встречаться, а совет ставил ему преграды на каждом шагу. В ущерб собственной работе он тратил часы на попытки встретиться с членами совета. Род Веберов исчез из их круга общения, как и все остальные семейства магов, которых он знал. Для Ванна это стало болезненным сюрпризом, ведь многих из них он искренне считал друзьями.

Рамон получил минимальный проходной балл с условием, что он вступит в легион на время священного похода и отслужит в нем четыре года. Он не отходил от Аларона почти ни на минуту. Лишь позже до Аларона дошло, что он делал это, чтобы не дать ему причинить себе вред, как пытались поступить почти все провалившиеся маги. Но даже Рамон не мог оставаться с ним бесконечно; ему нужно было вернуться в свою деревню на Силации, чтобы увидеться с матерью и уладить дела до начала службы в легионе.

– Я буду женат еще до того, как мои ноги коснутся земли, – пошутил Рамон перед расставанием.

Однако Аларону это напомнило лишь о том, что Веберы отказались от помолвки. Он не смог даже заставить себя помахать ему на прощание.

Фестиваль Рождества Коринея обошел его стороной. Отец купил подарки от имени Аларона, потому что юноше не хватало смелости выходить из дома. Провалившихся магов в этих краях не любили; они были легкой целью для любого местного хулигана, ведь власти никак их не защищали.

Когда Ванну Мерсеру наконец удалось встретиться с мэром, тот сказал ему не тратить время совета и прекратить донимать городских чиновников. Выходя от него, Ванн поклялся встретиться лично с губернатором, когда тот вернется из Зимнего дворца. Аларон же, свернувшись и закрыв глаза, просто лежал у камина под своим пледом. Он лежал там часами, пока огонь наконец не гас.

12. Военный совет

Гнозис

Гнозис – это божественная сила, дарованная магам, чтобы защищать веру Корову.

Книга Кора

Силы магов исходят от самого Шайтана.

Калиштам, священная книга амтехцев

Гнозис – это инструмент. Нет никаких доказательств ни того, что Кор или какое-либо еще божество повлияли на его открытие, ни того, что некая сверхъестественная сила морально контролирует тех, кто им владеет.

Антонин Мейрос, Ордо Коструо, 711

Форенза, Явон, континент Антиопия

Октен / ноялий 927

9–8 месяцев до Лунного Прилива

Елена видела, как Сэра с каждым днем меняется под грузом ответственности. Она помогала девушке чем могла, однако той приходилось принимать несметное количество решений и справляться с не меньшим числом новых вызовов и кризисных ситуаций.

Борса, вытерев слезы печали, горя и ярости, заменила Тимори мать. Когда Сэре нужно было сконцентрироваться на делах, она заботилась о том, чтобы мальчик был в безопасности и не тосковал. Борса всегда знала, когда маленькому брату Сэры было нужно, чтобы с ним пообщались, обняли его и успокоили. Именно в этом Сэра и нуждалась. Впрочем, успокаивать его становилось все сложнее, ведь вестей из Брохены не было уже несколько недель.

По правилам наследования, Тимори был законным королем, а это означало, что его старшие сестры становились регентами, пока ему не исполнится шестнадцать. Однако для установления законности требовались мечи, а добрая половина нестийской армии осталась в Брохене с Ольфуссом. Паоло Кастеллини было поручено готовить Нести к войне. Он взялся за дело с пламенной решимостью. Паоло приказал покрасить все мишени для стрельбы из лука в цвета Горджо: солдатам такое нравилось.

Благодаря целительному гнозису Елены, Лоренцо быстро оправился. Она была этому рада, но в то же время беспокоилась: вдруг то, через что они прошли вместе, заставит его думать, мол, между ними возникла связь? Она больше не позволяла ему себя целовать, хотя рыцарь не оставлял своих попыток. Елена сама не понимала, почему сопротивляется, тем паче зная, что Гурвон с Ведьей вместе. И все же она не поддавалась соблазну. Воспользоваться чувствами Лоренцо подобным образом было бы неправильно.

По его просьбе Харшал аль-Ассам стал их связным среди джхафийцев. Когда римонские семьи враждовали, джхафийцы обычно с удовольствием наблюдали за сварой, принимая сторону победителей.

– Здесь все по-другому, – доложил он Сэре и, нервно потирая лысый череп, поведал, каким образом можно по-настоящему привлечь джхафийцев на сторону Нести. – Горджо не будут такого ждать. – Горджо терпеть не могли джхафийцев, предпочитая сохранять «чистоту крови», хотя это и лишало членов их семьи возможности избираться королями. – Но за их содействие придется заплатить, – предупредил он. – Если я смогу заручиться для вас поддержкой джхафийцев, они не предоставят ее просто так.

Получив одобрение Сэры, он скрылся в пустыне на следующий же день.

– Давайте узнаем, кто наши друзья, если Брохена стала нам врагом, – сказала Сэра.

Она отправила гонцов не только в Брохену, но еще и в Локтис, Барос и даже Крак-ди-Кондотьори. Курьеров выбирал лично Паоло, а Елена следила за ними гностически, пока расстояние не стало слишком большим. Вскоре начали прибывать беженцы, включая высокопоставленных чиновников Нести. Они рассказывали истории о цареубийстве и вторжении. Нестийские солдаты ранним утром были застигнуты врасплох армией Горджо, о присутствии которой они даже не подозревали. Выживших заковали в цепи и отправили на север работать в шахтах Горджо.

Беженцы подтвердили судьбу короля: Ольфусс Нести был мертв, а Альфредо Горджо прибыл в Брохену в окружении своих солдат и сторонников. Он объявил королевскому двору, что Сэра и Тимори тоже мертвы. Ужасная новость парализовала людей. На данный момент страх удерживал их от мятежа, а присутствие Гурвона Гайла, Ратта Сорделла и других магов эту боязнь лишь усиливало.

Солинда, к общему облегчению, была жива, хотя торговцы говорили, что принцесса публично присягнула на верность новому режиму.

– Она стала шлюхой Горджо, – бормотали они мрачно, рассказывая, как Солинда танцует при дворе с Фернандо Толиди и как красивый рыцарь Горджо выходит из ее спальни каждое утро.

Елена пыталась утешить Сэру.

– Существуют десятки способов соблазнить человека гностическим путем, Сэра, – говорила она. – Ты должна в нее верить.

Однако она видела, как вера девушки в сестру угасает с каждым днем. По закону Солинда тоже была регентом, и Горджо могли использовать ее, чтобы придать своей власти видимость легитимности.

Сэра создала новый регентский совет. В него вошли Елена, Паоло, Харшал аль-Ассам и Лоренцо, назначенный Сэрой новым командиром ее личной стражи. Они заседали в зале совета Крака-ди-Фаради, хотя сквозь стены доносился шум инструментов рабочих, восстанавливавших помещения замка, разрушенного Самиром. Прежде чем войти, Сэра и Елена позволили остальным занять свои места. На щеках Елены отпечатались два кровавых следа от губ. Присутствовавшие поначалу в недоумении уставились на нее, но удивление в их глазах быстро сменилось пониманием.

В зале находились и несколько Нести, бежавших из Брохены после переворота: лысеющий жизнерадостный Пита Роско, мастер над казной; его антипод, вечно кислый мастер над податями Луиджи Джиновизи; граф Пьеро Инвельо, баснословно богатый принц купцов, обладавший немалым жизненным опытом и наделенный талантом трезво мыслить; сир Лука Конти, седовласый рыцарь, представлявший землевладельцев и сумевший вывести из Брохены многих воинов Нести. Синьор Иван Прато, молодой и чрезвычайно интеллектуальный солланский друи, сидел напротив недоверчивого и вздорного говорящего с Богом Акмеда аль-Истана. Они по-прежнему надеялись получить вести от других джхафийцев, из Рибана и Ливиса, однако это зависело от Харшала. Тот выглядел уставшим после важного задания, но довольным.

Для публичных встреч с участием джхафийских женщин амтехцы предусмотрели особую церемонию, назвав ее Семейной Мантрой. Суть ее состояла в том, что все собравшиеся объявлялись семьей перед лицом Ахма, после чего женщинам позволялось открыть лица. Сэра жестом пригласила богослова Акмеда, и после произнесенных им коротких ритуальных речей на джхафийском и римонском языках они с Еленой опустили свои капюшоны. Сэра открыла заседание:

– Милорды, вы все уже слышали новость: мой отец мертв, и его голова выставлена на вражеской пике на стене Брохенского дворца. – Ее голос дрожал от возмущения. – Альфредо Горджо отправился со своими солдатами на юг и занял город. Половину наших солдат убили или взяли в плен. Сотни женщин овдовели, и я слышу их плач день и ночь. Моя сестра стала игрушкой в руках Фернандо Толиди. Женившись на ней, Толиди сможет объявить себя законным регентом.

Граф Инвельо подался вперед:

– Позвольте мне указать на одну деталь, принцесса: если бы вы сами были замужем, даже союз, который Толиди предлагает Солинде, не значил бы ровным счетом ничего. – У Инвельо был сын-юноша, вполне подходивший Сэре в женихи. – Ваш муж стал бы отцом семейства, а значит, и регентом до совершеннолетия Тимори. Если она выйдет замуж, вам тоже следует это сделать. – Он обвел всех собравшихся напыщенным взглядом, сопроводив его изящным жестом. – Семпличе!

– Полагаю, ты бы предложил одного из своих сыновей, Пьеро? – заметил Луиджи Джиновизи, вызвав бурю комментариев со всех сторон.

Сэра подняла руку, призывая к тишине, однако она не воцарилась до тех пор, пока принцесса не хлопнула по столу.

– Господа! Вы можете сколько угодно не соглашаться, но я добьюсь тишины, как ее добился бы мой отец! – Она сверкнула глазами, и собравшиеся стыдливо залепетали извинения. – «Не вступай в брак и в войну в спешке», – процитировала она. – Так говорил мой отец, и так повторю я. Мне не нужно выходить замуж: я старше Солинды, а она еще несовершеннолетняя. Без моего одобрения ее брак является незаконным. А поскольку Альфредо Горджо рассказывает всем, что настоящие Сэра и Тимори Нести мертвы, а мы – самозванцы, мое замужество все равно ни на что не повлияет.

Возражений не последовало.

– Что нам нужно сделать – так это отвоевать Брохену. В Королевском дворце заседают Горджо, и это – перчатка, брошенная нам в лицо. Вот что меня волнует. Мой отец сорвал флаг Доробонов шесть лет назад! Вы хотите, чтобы он взвился вновь?

При мысли об этом собравшиеся гневно ощерились и крепко сжали кулаки.

– Не вступай в брак и в войну в спешке, – повторил говорящий с Богом. – Это слова из Калиштама. Должно быть, ваш отец прочел их там. Я согласен, вам не следует выходить замуж в спешке. Во всяком случае, в такой спешке, чтобы не рассмотреть другие кандидатуры, кроме сына графа Инвельо. Среди джхафийцев много сильных принцев, что дадут вам гораздо больше мечей, чем Инвельо. Слишком долго вы были девственницей, принцесса. Пора вам стать женщиной ради вашего королевства.

Сэра нахмурилась. Ей явно было неуютно оттого, что ее девственность обсуждается так прямо.

– Повторяю, я не стану выходить замуж в спешке – ни за кого, к какому бы народу он ни принадлежал и какую бы веру ни исповедовал. Я не приз, который можно выиграть! Эта встреча посвящена военным решениям военной проблемы. Я понятно выражаюсь?

Ястребиное лицо говорящего с Богом выглядело недовольным, однако Сэра продолжила:

– Сир Лука, каковы наша численность и диспозиция?

Лука подергал себя за бороду.

– Нести содержат постоянную армию численностью примерно в тысячу копий, – доложил он. – Однако при необходимости мы можем выставить в семь раз больше. Народное ополчение Брохены стояло в стороне, когда Горджо нанесли удар. Кто знает, кому они преданы на самом деле. Должно быть, Гайл купил их офицеров до того, как его маги нанесли удар. – Рыцарь сверкнул глазами на Елену. – И тем не менее один из их агентов сидит за нашим столом.

В зале повисла тишина. Елена сердито посмотрела на него в ответ:

– Что вы пытаетесь сказать, сир Лука?

Старый рыцарь не отвел взгляда.

– Ваши «коллеги» убили нашего короля. Ратт Сорделл сидит по правую руку от Альфредо Горджо. Однако вы здесь, среди нас, точно так же, как Сорделл сидел рядом с королем Ольфуссом. – Он указал на нее пальцем. – Вы знали о том, что было запланировано, донна Елена?

Все взгляды устремились на нее. Сделав глубокий вдох, Елена примирительно развела руками.

– Это справедливый вопрос, – сказала она. – В конце концов, я была на окладе у врага. Однако позвольте мне подчеркнуть это слово: была. Я имела не большее представление о том, что должно было произойти, чем любой другой из присутствующих. Я полагала, что мы собирались и дальше здесь оставаться. И клянусь вам всем: я не имела представления о том, что он это совершит.

– Он? – повторил граф Инвельо. – Что за «он»?

Разумеется, Инвельо знал ответ.

– «Он» – это Гурвон Гайл, граф.

– Ваш бывший наниматель? – задал Инвельо риторический вопрос.

– Вы это и так знаете.

– И ваш любовник, – добавил граф.

Среди собравшихся пробежал шепот.

Елена ожидала этих слов, но все равно почувствовала, что краснеет.

– Нет, с этим давно покончено.

– «Давно покончено», да? Когда вы в последний раз возлегли с ним?

– Год назад или даже больше. У него теперь другая – и, откровенно говоря, пусть она подавится лживым мерзавцем.

– Король Ольфусс знал о вашем затруднении?

– Вероятно, раз уж о нем было известно вам, – произнесла Елена сухо. – И все же я не знала об этих нападениях. Но почему вы о них не знали?

– Быть может, потому, что мне никто не шептал о них, лежа на мягкой подушке, – ответил граф. – Да, я знаю, что вы все еще здесь, донна Елена, и знаю, что вы сражались с Самиром Тагвином и убили его, – но откуда нам знать, что он не был фигурой, которой можно было пожертвовать ради исполнения ваших замыслов? Откуда нам знать, что это не уловка, чтобы заручиться еще большим доверием с нашей стороны, а затем вновь нас одурачить? Я считаю, что Гурвон Гайл – коварнейший из людей и подобный замысел был бы вполне в его духе. Каковы гарантии, что ваше присутствие не является частью более масштабного плана?

Он оглядел присутствовавших, и они закивали – кто-то медленнее, кто-то быстрее.

Лицо Сэры вытянулось, и выражение его стало холодным.

– Элла спасла мою жизнь, а еще – жизни Лори и Тими! Я видела, что она сделала! – воскликнула девушка. Лоренцо согласно кивнул. – Это пустая трата времени, граф, – продолжила она. – Я доверяю Элле, а значит, ей должны доверять и вы: чтобы быть с нами, ей пришлось отказаться от всего, что у нее было. Она потеряла свое состояние ради того, чтобы защитить моего брата и меня. Она заслуживает нашего доверия. И мое доверие у нее есть.

Инвельо нахмурился:

– Она и правда отказалась от своего состояния? Если оно в руках у мужчины, который, по ее словам, больше не является ее любовником, то потерянное можно легко вернуть.

Хлопнув ладонью по столу, Елена встала:

– Чудесно. Оставлю вас под защитой оберегов. Если вам понадобится мой совет относительно ваших врагов и их будущих действий, пошлите за мной. Если вы мне не доверяете, сами во всем разбирайтесь. Я служу Сэре и Тими. Остальные могут поступать так, как сочтут нужным.

– Останься! – гаркнула Сэра. – Я решаю, кто приходит сюда и уходит отсюда. Я регент. Ты поклялась служить мне, так что ты приходишь и уходишь по моей воле. – Она обвела всех собравшихся сердитым взглядом, как настоящая дочь своего отца. – Уясните одну вещь: донна Елена – моя доверенная защитница. Без мага невозможно даже сохранить эту встречу в тайне – вспомните, что было первопричиной решения моего отца нанять магов! Без Елены мы могли бы с тем же успехом пригласить Альфредо Горджо к нам присоединиться. – Принцесса посмотрела на Елену. – Прошлой ночью она, в присутствии друи Прато и говорящего с Богом Акмеда, поклялась в верности Нести, принеся высочайшие и священнейшие клятвы перед Солем и Ахмом. Теперь я приказываю ей, как жить и за кого выйти замуж, равно как и могу даровать ей любые богатства, которые захочу. Это понятно? Элла теперь – одна из нас, до самой смерти. – Она указала на кровавые следы от губ на щеках Елены. – Вы желаете, чтобы она поклялась вновь в вашем присутствии?

Опустив глаза, собравшиеся невнятно залепетали и покачали головами. Сэра жестом пригласила Елену сесть в кресло. Встретившись взглядом с Инвельо, она едва заметно ему кивнула. Хорошая работа. Разговор пошел именно так, как и было спланировано заранее: чтобы она смогла им помочь, следовало избавиться от любых сомнений относительно ее преданности, которые могли возникнуть у людей. Ей вспомнился прошлый вечер в часовне: фимиам, нож, рассекающий ей ладони. Моя жизнь теперь принадлежит Нести. Ей было несложно принять такое решение – по правде говоря, она приняла его еще тогда, когда встала на пути у Самира. И все же Елена ощущала почти религиозный восторг, проливая свою кровь в фамильную чашу Нести и глядя, как Сэра сначала окунает в кровь свои губы, а затем касается ими обеих ее щек. Среди римонцев не существовало уз прочнее. Отныне сомневаться в ней было то же самое, что сомневаться в самом Соле.

– Очень хорошо, – сказала Сэра. – Я не желаю больше слышать подобных разговоров. Продолжим! – Она повернула голову к человеку, сидевшему слева от нее. – Харшал, ты говорил с эмирами. Как джхафийцы отреагировали на смерть моего отца?

Харшал кивнул. В его жесте проскользнула легкая нервозность.

– Естественно, они обеспокоены. Они полагают, что Доробоны вернутся, в результате чего Явон займет в шихаде позицию нейтралитета. Их это не радует. Племя Харкун говорит о том, чтобы восстать против римонцев и очистить от них Явон. Кочевники не видят разницы между Нести, Кестриями, Горджо и всеми прочими римонскими домами.

Нести просто взорвались от возмущения.

– До нашего прихода это место было бесплодной пустыней с кучками кочевников, слонявшихся вокруг оазисов, – зарычал Джиновизи. – Здесь не было богатств – не было ничего! Мы разбили оливковые рощи и виноградники! Мы обнаружили месторождения ископаемых и построили шахты! Этот край процветает благодаря тому, что мы трудимся в поте лица!

Римонцы, сидевшие за столом, согласно закивали. Харшал помрачнел.

– При всем уважении, именно такие слова разжигают гнев моего народа. Вы говорите, что до вашего прихода здесь ничего не было, однако каждый город в Джа’афаре существовал за века до вашего прибытия. Ни один из Дом-аль’Ахмов и ни один дворец эмиров не был построен вами. Из ваших богатств джхафийцам мало что достается, хотя наши люди работают в ваших шахтах, на ваших виноградниках и в ваших оливковых рощах. Между нами заключено соглашение, и наша знать вступает в смешанные браки, однако большинство джхафийцев практически не ведет дел с римонцами. Мы – два разных народа, которым довелось жить на одной земле.

Опять раздался шум голосов, но теперь они звучали более примирительно. Сэра вновь хлопнула ладонью по столу, требуя тишины. Она сделала жест в сторону говорящего с Богом, который вяло кивнул ей в знак благодарности за предоставленное слово.

– Я тоже много говорил с моими людьми после службы в Дом-аль’Ахме, – сказал он, поглаживая свою длинную бороду. – Наши люди разделяют вашу скорбь, леди. Мы искренне опечалены и возмущены убийством ваших матери и тети. Они были джхафийками, и их очень любили. Мы помним несправедливое правление Доробонов. Душой мы с вами. Но мы хотим знать две вещи. Что насчет шихада? Ваш отец не принес клятву до своего убийства. И, что более важно, станете ли вы, римонцы, наконец едины с нами, джхафийцами? – Он поднял руку, чтобы его не перебивали. – Да, вы последовали указаниям гуру и стали вступать в смешанные браки, но в таких союзах вы всегда главные. Вы берете знатную джхафийку и превращаете ее в римонку, чтобы она производила на свет тех, кто сможет стать королями. Однако вы остаетесь солланцами, и взятые в жены юные джхафийские девушки должны переходить в вашу веру. Все ваши обычаи – римонские. При необходимости вы посещаете наши религиозные церемонии, но затем бежите к друи, чтобы он очистил вас! Вы следуете заветам гуру лишь на словах.

Не обращая внимания на ворчание собравшихся за столом, он произнес твердо:

– Вы сидите на богатстве, но не делитесь им: бедноты среди римонцев нет, в то время как среди джхафийцев, за исключением правящих семей, нет богачей! Ваши правила позволяют лишь очень немногим джхафийцам голосовать при избрании короля! Вы обращаетесь к джхафийцам за поддержкой, когда ваше положение отчаянное, однако до этого не делаете ровным счетом ничего, чтобы завоевать их поддержку. Потому теперь мы говорим: с чего нам вас поддерживать?

Перебранка вспыхнула вновь, но Сэра решительно хлопнула ладонью по столу и крикнула:

– Силенцио! Силенцио! – Она обвела собравшихся сердитым взглядом. – Господа, вы должны думать, прежде чем говорите. Прекратите бросаться защищать нас по любому поводу. Я попросила говорящего с Богом Акмеда присоединиться к нам, потому что пришло время обсудить вопросы, которые вам не нравится слышать. – Она указала на бюст своего отца. – Одной из любимых пословиц моего отца было «правда – это восприятие». Она означает, что то, во что вы верите, независимо от его истинности, является для вас правдой, уходящей корнями туда, откуда вы пришли, указывающей на то, кем вы являетесь и что вам довелось пережить, на ваш пол, принадлежность к тому или иному народу, вероисповедание, историю. Поэтому, когда говорящий с Богом заявляет, что джхафийцы не любят Нести, не перечьте ему, мол, он не прав и они нас любят! Прислушайтесь к нему и спросите себя: «Почему их правда такова? Что я могу из этого узнать?»

В комнате воцарилась тишина, и Елена поежилась. Казалось, сам Ольфусс Нести говорит из могилы устами своей дочери. Она смотрела на реакцию присутствовавших. Пита Роско, который до сих пор почти не вступал в дискуссию, медленно кивал. Луиджи хмурился. Лоренцо и Харшал обменивались согласными взглядами.

Наконец Роско, задумчиво поглаживая свой толстый подбородок, заговорил:

– Так что же объединило бы Нести с джхафийцами, говорящий с Богом? Какова цена?

Акмед сузил глаза:

– Вы говорите как толстосум, мастер Роско. Вот только я не о деньгах: я говорю о вере и братстве, о равенстве перед законом и Ахмом. Нас уже покупали за золото, однако деньги всегда находят путь обратно в сундуки римонцев. Нам даровали земли, которые и так были нашими, они никогда не принадлежали вам, чтобы вы могли их дарить. Римонские дары всегда имеют свою цену! Закрепить договор между Нести и джхафийцами должно нечто фундаментальное, и, хотя эта инициатива будет идти сверху, она должна достигнуть и простых людей. Пусть Нести примут амтехскую веру, – продолжил он. – Пусть принцесса выйдет замуж за джхафийского принца и родит ему детей амтехской веры. Пусть римонцы поделятся секретами своих виноградников, оливковых рощ и шахт – тем, что делает их такими богатыми! Пусть римонский хлеб накормит джхафийских бедняков. Пусть железо из римонских шахт окажется в оружейных эмиров. Пусть захваченные земли вернутся своим хозяевам или будут куплены по честной цене. И пусть римонцы и джхафийцы присоединятся к нашим братьям в Кеше и очистят земли от неверных. Вот что завоюет сердца джхафийцев и наконец сделает нас единым народом.

Советники Сэры раскрыли рты, однако она упреждающе подняла руку:

– Погодите, господа. Одну минуту. Подумайте над сказанным говорящим с Богом, а затем дайте мне взвешенные, а не эмоциональные ответы.

Глядя на нее, Елена поражалась, кем стала ее нежная маленькая принцесса. Сэра вела себя так, словно была сенатором из древнего Райма, а не юной девушкой. Впрочем, подобная жилка ощущалась в ней всегда – она вечно командовала сестрой и братом и жадно хватала каждое слово отца. Она могла часами спорить с Еленой о несправедливости мира, сидя в башне во время месячных, в окружении свитков с трудами философов, речами римонских сенаторов, описаниями деяний императоров и религиозными трактатами. Думать она умела всегда. Я просто не осознавала, что она может стать лидером. И, бьюсь об заклад, она не захочет отказываться от власти, когда настанет время это сделать…

Минута пролетела, и граф Инвельо поднял руку:

– Предоставить джхафийцам оружие и доспехи мы не сможем ни при каких обстоятельствах. Доходы от шахт являются основой нашего могущества – мы построили их, и мы добываем в них железо. Наши солдаты должны иметь превосходство в экипировке, чтобы компенсировать свою меньшую численность. Это невозможно! Это самоубийство!

Он сверкнул глазами в сторону говорящего с Богом.

– Вера человека идет от сердца, – произнес друи Прато мягко. – Все дети Нести изучают обе религии. И до сих пор предпочитали солланскую веру. Так велит им сердце. – Он улыбнулся, и в этой улыбке читалось едва заметное превосходство. – Я, разумеется, не имею ничего против изучения ими обоих верований, однако им должно быть позволено выбирать самим.

– Не вижу, что еще мы можем сделать, чтобы накормить людей, – сказал Пита Роско, хмурясь. – Мы, Нести, всегда гордились своей щедростью по отношению к бедным. Мы раздаем хлеб, предоставляем воду из наших источников. Если джхафийцы этого не видят…

Он беспомощно пожал плечами.

Следующим взял слово Лоренцо.

– Мы понимаем, что перед своим убийством король решил присоединиться к шихаду. Однако, пока мы не изгоним Горджо из Брохены, мы будем бессильны это сделать, даже если захотим навлечь на себя гнев рондийских легионов и боевых магов. Поэтому, хотя нейтралитет и не устраивает никого из нас, мы должны придерживаться его ради собственной безопасности.

– А наша принцесса отказывается выходить замуж, – заметил граф Инвельо. – Так что, похоже, ни одно из предложений говорящего с Богом невозможно реализовать на практике. – Он оглядел всех собравшихся. – Нужны ли нам джхафийцы для победы?

«Люди Альфредо Горджо превосходят вас числом в десять раз, – подумала Елена. – Готова поспорить, что нужны».

– Типичные римонцы! – изрек говорящий с Богом Акмед. – Вы хотите купить наши души за подачки и даже не пытаетесь этого скрыть! – Он обернулся к Сэре. – Если вам такие условия не подходят, то, возможно, Массимо ди Кестрия сочтет их приемлемыми? Или Стефан ди Аранио в Рибане? – Он начал подниматься со своего места. – Я знал, что это пустая трата времени.

– Прошу, говорящий с Богом, – тут же откликнулась Сэра. – Я не сказала, что отвергаю ваши идеи или что согласна с моими советниками. Будь на то воля Ахма, мы найдем выход из этого тупика.

– Ахм не торгуется, – пробурчал Акмед.

– А вот люди – да, – спокойно ответила Сэра. – Включая женщину, с которой вы сейчас разговариваете. Лично я считаю предложения говорящего с Богом заслуживающими серьезного внимания. Вполне очевидно, что этими идеями нам бросают вызов и высказанные вами опасения совершенно обоснованны. Они – шаг в неизвестность, прыжок веры. Мы всегда относились к джхафийцам как к чужакам, но говорящий с Богом прав: мы живем в одной стране, и потому их озабоченность должна быть услышана, этому следует уделить надлежащее внимание. Поэтому вот что я предлагаю: мы внимательно изучим каждое из предложений и будем искать в них не изъяны, а рациональное зерно. Вы должны сделать это до конца месяца, задаваясь вопросом: «Как можно осуществить ту или иную идею?» Я хочу, чтобы ваш разум был максимально открытым, господа. Мне нужен практичный, позитивный подход. Мы нуждаемся в джхафийцах, а они – в нас.

В прошлом Гурвон Гайл использовал подобный метод в работе со своей командой, а теперь Елена предложила его Сэре. Собравшимся это не понравилось, но они, пусть и с неохотой, все же согласились. Расходясь, они негромко спорили, а в их полемике можно было услышать намеки на готовность взяться за дело.

Сэра тяжело опустилась в свое кресло и внезапно вновь стала выглядеть семнадцатилетней.

– С отцом бы они не спорили, – пробормотала она.

– Тебе просто нужно к этому привыкнуть, Сэра. Людям свойственно спорить – однако споры полезны. Они дают тебе множество мнений на выбор.

– Но они так изматывают! – выдохнула Сэра.

– Ты хорошо справилась. – Елена сжала холодную руку девушки. – Они спорят, но и выказывают тебе уважение.

Сэра слегка подняла подбородок:

– Правда?

Начали приходить обещания поддержки со стороны провинциальных властителей, которые опасались реставрации Доробонов, считавших другие народы людьми второго сорта. Первым на призыв Сэры о помощи откликнулся Массимо ди Кестрия, старший брат Лоренцо. Но, пожалуй, самым важным стал ответ Илана Тамадхи, эмира Рибана – города, представлявшего собой перевалочный пункт, где римонцы никогда массово не селились. Римонским правителем там был лорд Стефан ди Аранио, однако эмир обладал куда большим влиянием. Радикально настроенные джхафийцы считали его прислужником римонцев, тогда как те в большинстве своем видели в нем джхафийского смутьяна. Прибыв во главе внушительного контингента джхафийских воинов, он разбил огромный лагерь со стоянкой для верблюдов у стен Форензы.

Также Илан Тамадхи привез весть, которую все в той или иной мере ожидали.

– У меня есть новости о вашей сестре, принцессе Солинде, – сказал он извиняющимся тоном Сэре, вышедшей поприветствовать его на ступени дворца. – Она должна выйти замуж за Фернандо Толиди. Об этом было объявлено в Брохенском соборе.

Сэра понурила голову.

– Была ли она похожа на девушку, вступающую в брак против своей воли? – спросила она так тихо, что стоявшая у нее за спиной Елена едва расслышала.

– Мне жаль, принцесса, но она, судя по всему, выходит замуж охотно. Альфредо утверждает, что после женитьбы у Толиди появится законное право претендовать на Форензу. Он говорит, что после свадьбы они выступят на Форензу, чтобы забрать то, что принадлежит им.

Как только они остались наедине, Сэра, к вящему удивлению Елены, обвила ее руками и разрыдалась.

– Они перебьют нас всех, Элла! Тими, меня, тебя – всех нас! Они перебьют всех нас!

Она прижималась к Елене, как маленький ребенок.

«Она держала все свои страхи внутри себя… Я забыла, что она еще всего лишь девочка, – размышляла Елена, поглаживая Сэру. – Борса справится с этим лучше меня».

– С нами все будет в порядке, Сэра, – прошептала она. – На следующей неделе вновь соберется Регентский совет. Мы найдем способ победить.

– А что, если его нет? – шепотом спросила Сэра.

Да, Елена, что тогда?

Елена лежала на кровати в своей крошечной комнатке рядом с детской. Ее освещал лишь небольшой светильник рядом с кроватью. Опустив свои обереги, Елена взяла маленький кусочек мокрой глины, служивший каналом для Гурвона, мага стихии земли, позволявшим ему сфокусироваться на ней. Это было рискованно, ведь Гурвон более могущественный маг, чем она сама, и мог причинить ей серьезный вред, если она не проявит осторожность. Однако Елена была не из тех, кого останавливал риск.

У куска глины появились глаза и рот.

– Елена.

Голос звучал у нее в разуме, а не в ушах, несмотря на движения губ у куска глины.

– Гурвон. Где ты?

Послышалось слабое эхо. Это означало, что он был далеко.

– Не скажу. Ты?

– В Палласе, трахаюсь с императором.

Ни намека на смех.

– Во имя Кора, Елена, что ты творишь?

– Поступаю так, как подсказывает мне совесть. Как ты мог вообразить, что я просто отойду в сторонку и позволю тебе убить детей, которых я защищала все эти годы?

– Совесть? – произнес он презрительно. – Что бы ты ни называла совестью, это всегда лежало в твоем кошельке.

– Я нашла кое-что, что для меня дороже денег, Гурвон. Тебе не понять.

Глиняные губы сжались.

– Ты хотя бы знаешь, как мы богаты? Мы богаче королей, Элла! Мы готовы зажить жизнью, о которой всегда мечтали. Помнишь то поместье у озера, в котором мы собирались вместе состариться?

– Втроем с Ведьей, Гурвон?

– Только с тобой, Элла. Между мной и Ведьей никогда ничего не было.

– Я не дура, Гурвон.

– Ты любишь меня, Элла. Ты сама мне это сказала.

– А ты рассмеялся!

– Елена Анборн влюбилась? Я подумал, что ты шутишь. Но это было правдой, не так ли?

– А ты-то что знаешь о любви?

Глиняное лицо скривилось.

– Туше. Ты положила меня на лопатки. Но нет сомнений в том, кто из нас в лучшем положении, не так ли? У меня все деньги, а у тебя нет ничего, кроме смертного приговора!

– У тебя есть что сказать по делу, Гурвон? Если нет, я просто прерву связь…

– Нет, подожди! У меня для тебя кое-что есть: последнее предложение. Уйди с дороги, Элла. Уезжай в Гебусалим, а я отправлю тебе туда все твои деньги до последнего фенника. Империя помилует тебя, и ты сможешь жить как свободная женщина. Ты можешь отправиться в любую точку Урта, кроме Явона. Ты выйдешь из игры.

– Очередная ложь.

– Нет, Елена, я клянусь, что это предложение – настоящее. Они хотят, чтобы ты ушла с дороги, Элла.

– Я не отдам тебе Сэру и Тимори, Гурвон, как не отдам их и твоему императору. Так что ты можешь передать Его Величеству, чтобы он себя отымел. И я никогда больше не хочу тебя видеть.

На глиняном лице появилось выражение сожаления.

– Придется, Елена. Именно мое лицо ты увидишь в жизни последним, когда тебя пронзит клинок. Мы придем за твоей маленькой принцессой и ее младшим братиком. Со мной вся команда: Ратт, Арно, Ведья и остальные. Оставь их, Елена, и немедленно уезжай. Это твой единственный шанс.

– Ты прекрасно знаешь, что я не приняла бы такое предложение.

– Нет, я этого не знаю. Елена, которую я знал, его бы приняла.

– Что ж, тогда ты никогда ее не знал.

– Проклятье, Елена, послушай меня! Сдайся мне, и я смогу тебя защитить. Ты – это то, что связывает меня с прошлым, с Мятежом. Это было славное время, Елена: радость от жизни, охотничий азарт. Лучшее, что с нами случалось. Мне насрать на Самира и на Ведью. Мне нужна лишь ты. И всегда была нужна.

Елена смотрела на маленький глиняный шарик затуманившимися глазами. Да, это были приятные воспоминания. Они прятались под мостами, трахались под открытым небом. Она видела это лисье лицо всего в нескольких дюймах от своего, напряженное от беспокойства или иронично смеявшееся. Гурвон целовал ее, входил в нее, заставлял ее чувствовать…

Однако были и другие вещи, о которых Елена хотела забыть. То, как она вонзала клинок между ребер ничего не подозревающих стражников; кровь, хлеставшую из горла мальчика с фермы, с которым они случайно столкнулись во время рейда; людей, горевших как факелы или захлебывавшихся, когда она наполняла водой их легкие; крики рондийского офицера, которому Сорделл выжигал глаза раскаленной кочергой. Ей нужно было их забыть.

– Иди на хрен, Гурвон. Я стану последним, что ты увидишь, а не наоборот.

Глиняные губы гневно сжались.

– Значит, это правда. Ты стала сафисткой. Влюбилась в свою маленькую принцессу?

– Ох, не будь ребенком, Гурвон, – произнесла она, чувствуя, однако, что ее горло начинает сжиматься от гнева. – Здесь есть кое-что, чего тебе не понять: кое-что, стоящее того, чтобы за него бороться. Это хороший народ, и теперь этот народ – мой. Эти люди значат для меня больше, чем твои деньги или твоя так называемая «любовь».

– Когда вообще Елену Анборн волновали «любовь» или понятия «хорошего» и «плохого»? Что, провались оно все в Хель, с тобой случилось?

В его голосе звучало неподдельное удивление.

Хороший вопрос. Не уверена, что сама знаю на него ответ. И все же.

– Я просто не смогла бы тебе это объяснить. Мне пришлось бы использовать слишком много слов, значение которых тебе неизвестно.

– Тогда ты мертва, Елена. Ты сама подписала себе смертный приговор.

Глиняный шарик внезапно превратился в блоху размером с кулак, которая бросилась Елене в лицо. Ударившись о ее щиты, блоха распласталась в лепешку, но тут же начала восстанавливать форму, готовясь к новому прыжку. Окружив блоху синим пламенем, Елена засушила ее. Услышав раздраженный рык Гурвона, она мрачно улыбнулась.

– Лучшее, на что ты способна, Элла? – произнес он насмешливо.

Глина рассыпалась в прах, и голос Гурвона стих.

Елена полежала еще несколько минут, вспоминая каждое слово их разговора. Анализируй и задавай вопросы. Чего он надеялся добиться? Он что, правда считал, что ему удастся заставить ее отступить после того, как она зашла так далеко? Где он был и что за странное, слабое эхо она слышала? Это эхо…

Внезапно Елену охватила тревога. Сев в постели и завернувшись в платье, она встала и отправилась на поиски Сэры.

Утренний свет лился в высокие окна зала совета. Собравшиеся там приготовились к очередному рутинному дню, но сегодняшнее заседание Регентского совета обещало быть более оживленным. Завернувшись в одеяла, Елена и Сэра всю ночь проговорили о Гурвоне Гайле и теперь собирались изложить свой план.

– Что ж, господа, вам пришло время высказать свои предложения. – Сэра взглянула на Питу Роско. – Пита, вы с Паоло изучали вопрос помощи малоимущим джхафийцам. Можете начинать.

Пита Роско описал схему, которая позволит постепенно сделать джхафийцев богаче, не спровоцировав хаос на рынке и не ударив по карманам римонских семей. В его речи столько времени было отведено долевому владению, правам собственности и обсуждению внесения изменений в правила голосования, согласно которым наибольший вес имели голоса самых крупных землевладельцев, что у Елены заболела голова. Однако Сэра, похоже, слушала Роско с искренним интересом. Она приказала создать по данному вопросу подкомитет. День проходил в жарких, но большей частью цивилизованных дискуссиях, и Елена с Сэрой начали было надеяться, что он может закончиться без серьезных конфликтов.

Разумеется, их надежды не оправдались.

Последним выступал друи Прато. Говорил он на тему религии.

– Принцесса, вы попросили говорящего с Богом Акмеда и меня изучить варианты достижения межрелигиозной договоренности. Вполне очевидно, что достичь ее невозможно. Наши веры слишком различны.

Его взгляд был презрительным. Амтехский богослов, сложив руки, таращился в пустоту.

Сэра наклонилась вперед:

– Как вы провели эти три недели, синьор?

Друи моргнул:

– Я молился, леди. О мудрости.

Глаза Сэры опасно блеснули.

– И на вас что-нибудь снизошло? Какое-нибудь великое озарение, синьор Иван? Мудрость поступить так, как требует ваш регент? – спросила она едко.

Лицо Прато покраснело. Он явно не привык выслушивать критику от кого-либо, кроме священнослужителей более высокого ранга.

Сэра обернулась к говорящему с Богом, с самодовольным видом наслаждавшемуся неловким положением, в котором оказался его оппонент.

– А что скажет нам говорящий с богом Акмед? Чем закончились ваши попытки найти точки соприкосновения с солланскими братьями?

– Они бы не захотели с нами беседовать, – прямо ответил говорящий с Богом.

– Я спрашивала не об этом.

– Я не привык, чтобы женщина говорила со мной подобным образом – как и любой мужчина. Мой статус…

– Ваш статус за этим столом ниже моего. Вы должны быть благодарны за то, что я вообще вас слушаю. Я выступила за то, чтобы вам предоставили право здесь высказаться, и поддержала ваши предложения…

– Это не предоставление права! Это насмешка! – перебил ее говорящий с Богом. – Переговоры! Досужая болтовня о неосуществимом! Это несерьезно. Это просто какая-то девчачья игра. Сильный лидер так не поступит.

«А, вот оно что, – подумала Елена. – Для него это позор. Впрочем, позор неизбежный…»

Лицо Сэры стало неподвижным и холодным.

– Сильный лидер, говорящий с Богом? Вот, значит, что вы уважаете? Силу? – Она едва не выплюнула это слово. – Так что же именно является для вас силой? Тирания? Сила – это для вас орать на слуг и бить их? Сила – посылать вооруженных солдат против самых слабых для подавления хлебных бунтов? Или провоцировать насилие, называя это божьей волей?

Лицо говорящего с Богом побелело от гнева.

– Принцесса…

– Силенцио! – зарычала она. – Я еще не закончила! – Поднявшись, Сэра начала кружить вокруг стола. – Сила – это способность владеть мечом? – Выхватив меч у одного из стражников, она бросила его Елене. – Элла, разберись-ка с этой игрушкой.

Что ты творишь, девочка? Но затем Елена поняла и пустила в ход гнозис. Для этого требовались стихии как земли, так и огня, а огненным магом она была слабым, хотя и ее силы должно было хватить… Елена изогнула меч так, что он стал непригодным, и вернула его Сэре. Та бросила меч на стол. Собравшиеся обеспокоенно взглянули на Елену, которая пыталась скрыть, каких усилий ей это стоило.

– Быть может, сила в золоте?

Сэра сорвала со своего пальца бриллиантовое кольцо и швырнула его в окно. Двенадцать пар глаз проводили его взглядами. Челюсти отвисли.

Елена внутренне поморщилась. Полагаю, после заседания она захочет, чтобы я его нашла.

– Возможно, сила в священных книгах. – Сэра взяла со стола священную книгу солланцев. На мгновение Елена подумала, что она и ее швырнет в окно, однако вместо этого девушка бросила ее на стол рядом с Калиштамом и отодвинула от себя обе. – Все вы смотрели на меня, думая, что сможете запугать меня, заставив делать все, что вам захочется. Что ж, я тоже так могу: меня защищает величайшая воительница в этом королевстве. Быть может, мне следует попросить ее продемонстрировать, насколько я могу вас запугать, если захочу?

Елена молча подошла к ней. «Осторожно, Сэра, – подумала она. – Тебе нужны их сердца, а не их страх».

Будто бы услышав мысли Елены, принцесса смягчила свой тон:

– Если все дело в уважении силы – то можете проверить, есть ли она у меня. Однако, как и мой отец, я считаю, что суть лидерства не в запугивании, а в достижении согласия и умении видеть будущее. Я являюсь законным регентом Явона. Кто будет править, если не я? Альфредо Горджо? Или, возможно, один из вас? – Она обвела въедливым взглядом сидевших за столом. – Вам хочется бороться за власть, ослабляя тем самым всех нас? Или вы последуете за женщиной, которая никогда не отвергала советов? И пребывает в решимости найти вариант, способный объединить всех нас?

Сглотнув, собравшиеся переглянулись. Наконец Инвельо произнес:

– Мне не слишком-то нравится ваша прямота, принцесса Сэра, но я понимаю, чего вы пытаетесь достичь, и поддерживаю вас. – Он окинул взглядом стол. – Как и все римонцы, – вызывающе добавил он.

Однако возражений не последовало. Его коллеги закивали.

Харшал аль-Ассам поднял руку и, прежде чем говорящий с Богом успел открыть рот, сказал громко и ясно:

– Я тоже поддерживаю вас, принцесса Сэра.

Его слова пресекли любые возражения со стороны остальных джхафийцев. Слегка нахмурившись, Илан Тамадхи одобрительно кивнул. Все взгляды устремились к говорящему с Богом Акмеду.

Вздохнув, тот произнес неохотно:

– Мы будем продолжать переговоры. Пока что.

Сэра улыбнулась:

– Отлично. Тогда вот что мы сделаем. Я дам вам торжественное обещание, что в течение года, независимо от того, удастся нам отвоевать Брохену или нет, мы воплотим в жизнь все предложения говорящего с Богом Акмеда настолько, насколько это будет возможно. Вы примете это? Мой отец говорил, что правитель должен обладать легитимностью, волей и умением видеть будущее. У меня есть законное право на власть до того момента, когда мой брат будет готов унаследовать трон, и я намерена использовать это право. Я женщина, синьоры, но у меня сердце мужчины, и меня окружают сильные мужчины. И у меня есть видение нашего будущего как единого народа – видение, которое, как я полагаю, разделяем мы все. Это и есть моя цель, милорды: отвоевать и удержать то, что принадлежит Явону, – Джа’афару. Наш суверенитет. – Она сверкнула глазами на говорящего с Богом, который с примирительным видом сжимал свою священную книгу. – Вы по-прежнему считаете меня слабой, говорящий с Богом?

Акмед едва заметно улыбнулся:

– Нет, леди. Принцесса… впечатляет.

– Если это поможет, не воспринимайте меня как женщину, синьоры. Воспринимайте меня как регента. Поскольку я говорю вам: я не выйду замуж, пока Тими не достигнет совершеннолетия. Привыкайте к этому. Все остальное может обсуждаться. Это – нет. – Она ухмыльнулась. – Мне нравится то, чем я занимаюсь, и я не собираюсь от этого отказываться, – сказала Сэра легко, заработав едва заметные ответные ухмылки. – Синьоры, взгляните на себя. Вы – мои лучшие люди. Я смотрю на Питу с Луиджи и вижу ум и глубокое понимание силы рынка. Лука, Лоренцо и Елена, вы – мое оружие и броня. Иван и Акмед, вы – мои мудрые совы, которые укажут мне правильный путь, а также путь, который считают правильным люди. Глядя на Паоло, я вижу безусловную и бесконечную преданность. Когда я смотрю на Харшала, я вижу народ моей матери, который не сломили поколения жизни на засушливой земле, а при взгляде на графа Пьеро я вижу народ своего отца. Глядя же на Тимори, я вижу свое собственное сердце, бьющееся в моей груди. – Приложив к ней руку, Сэра опустилась на одно колено. – Я прошу вашей службы, синьоры, и буду служить вам.

Разумеется, никто не смог ей отказать. Елене уже доводилось видеть офицеров, подчинявших себе недисциплинированные взводы. Для этого требовались находчивость, уверенность в себе и, прежде всего, понимание своей цели. Сэре это удалось: она заставила их чувствовать себя особенными и важными, в то же время не оставив сомнений в том, что именно она – главная.

Обведя взглядом членов Регентского совета, принцесса улыбнулась:

– Синьоры, сегодня нам удалось достичь многого. Теперь у нас есть комиссия, которая изучит цены на зерно и то, как мы можем на них влиять. Мы объявим о незаконности Сената в Брохене и ничтожности его решений; сделав это, мы сможем изменять законы королевства на свое усмотрение вплоть до восстановления легитимности. А мои советники по религиозным вопросам продолжат исследовать возможности достижения договоренности.

Она со значением посмотрела на Прато и Акмеда.

– Однако еще более важно, чтобы вы помнили о следующем: я слышу вас. К вам прислушивается та, кто управляет этими землями. Говорите, и я вас услышу. В древней Римонии, объявляя войну, принято было идти в поля и метать копье в участок земли, представлявший вражескую территорию, – продолжила Сэра. – И я сделаю это. Публично, завтра в полдень. – Она хлопнула в ладоши. – Теперь нам нужно обсудить один последний вопрос. – Принцесса обернулась к Елене. – Элла?

Елена подняла руку:

– Синьоры, со мной связался Гурвон Гайл. – Она услышала, как собравшиеся с шумом вдохнули. – Он предложил мне имперское помилование и пообещал вернуть мои деньги, если я вас покину. – Елена сделала пренебрежительный жест. – Надеюсь, вам и так понятно, что я отказалась. И, уверена, Гайл знал, что я откажусь. Однако я выяснила одну важную вещь: он связался со мной при помощи посоха связи. Мы, маги, используем их для усиления собственной энергии при общении друг с другом на огромном расстоянии. При использовании они создают едва заметное эхо. – Наклонившись вперед, она обвела взглядом сидевших за столом. – Понимаете, что это значит? Гурвон Гайл не в Явоне. Ему не понадобился бы посох связи, будь он здесь. Он отправился домой! – Елена ухмыльнулась. – Вероятно, чтобы объяснить, почему Сэра Нести до сих пор жива. У нас, синьоры, есть возможность сразиться с нашим врагом. – Она вздернула подбородок. – И эту возможность я упускать не намерена.

В последний день ноялия Сэра, следуя древней традиции своего народа, метнула копье в участок земли, обозначенный флагами Горджо, чем вызвала ликование тысяч римонцев и джхафийцев. Друи и говорящие с Богом заводили толпу, хотя люди и так уже кипели от ярости. Они гневно бранились при каждом напоминании о возмутительных деяниях Доробонов, об убийстве короля Ольфусса и королевы Фады Нести, о положении бедной принцессы Солинды, подвергающейся издевательствам в руках трусливых, ненавидящих джхафийцев Горджо. При большом скоплении народа, под восторженные приветствия как римонцев, так и джхафийцев Сэру провозгласили королевой-регентшей, после чего она села рядом с эмиром Иланом. Людям раздали хлеб и вино, заиграла традиционная музыка, и все как один принялись танцевать. Война началась.

И если кто-то искал рондийскую женщину-мага, удивляясь, почему ее нет рядом с королевой-регентшей, они старались зря. Елена Анборн была уже в сотнях миль от Форензы. Она мчалась на воздушном ялике в сторону Брохены.

13. Контакт с врагом

Норосский мятеж

Норосский мятеж 909–910 годов является наиболее романтизированным, но наименее успешным из примеров сопротивления эксплуатации Палласом вассальных государств, имевших место с момента начала священных походов. Долг империи рос, и входившим в ее состав королевствам приходилось платить больше. Норос поставил на то, что пара быстрых побед позволит ему заручиться поддержкой со стороны столь же недовольных имперскими налогами соседей, открыв путь к заключению мирного договора на их условиях. Однако после серии неудач, вызванных чрезмерной уверенностью в собственном превосходстве, рондийцы разбили норосские легионы. Печально известная сдача имевшего ключевое значение города Лукхазан лишь ускорила неизбежное.

Наказание оказалось суровым: король был пленен, власть передана назначенному рондийцами губернатору, а земли оккупированы рондийскими легионами. С тех пор Норос изнывает под их гнетом.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Зимний дворец, Брез, Рондельмар, континент Юрос

Ноялий 927

8 месяцев до Лунного Прилива

Даже пытаться вести переговоры с Еленой было глупо и рискованно, с нескрываемым раздражением размышлял Гурвон Гайл. Они что, и вправду считали ее полной дурой, готовой сдаться? Еще одно доказательство того, со сколь скудоумными людьми ему приходится иметь дело. Но Луция была в отъезде – у святых есть определенные обязанности, а император Констант потребовал, чтобы он попытался. В отсутствие Луции отказаться выполнять его приказ было невозможно. Гайл постарался выдать как можно меньше, однако кто знает, что сумела понять Елена?

Он вошел еще в одну тайную комнату – естественная среда для главного имперского интригана. Белоний уже дожидался его там. Он дистанцировался от Гайла в тот самый момент, когда до них дошли новости о предательстве Елены, но Гурвона это не слишком удивило. Таков был Вульт.

Он подошел к столу, сопровождаемый пристальными взглядами собравшихся. Гайл плыл без остановки три недели, и большую часть времени погода оставалась отвратительной. Особенно тяжело дался переход через океан. Да и находиться здесь было непростым испытанием, а как только они услышат о неудавшейся попытке убийства, весь Тайный совет Константа наверняка потребует его головы – как будто он знал, что бессердечная Елена Анборн способна совершить нечто из чистого сострадания. Немыслимо! И как, провались оно все в Хель, ей удалось пережить встречу с Самиром? Его ведь не просто так прозвали «Инферно».

«Я дал им больше, чем они смогли бы добиться сами, – подумал Гайл кисло. – Я прикончил Ольфусса Нести и преподнес им Брохену на блюдечке. Доробоны готовятся к возвращению. Я должен быть там, в Явоне, чтобы помогать Сорделлу и разбираться с Еленой. Но нет, эти тупоумные притащили меня за пять тысяч миль, чтобы судить. Да как они смеют?!»

Он прикусил язык. Осторожнее, Гурвон. Никакой злости. Уверенность. Решимость. Подчеркивай то, чего удалось добиться. Убеждай. Выживи.

Император восседал на своем троне, окутанный лучами света. Остальные, даже Мать Империи Луция, оставались в тени. Гайл на всякий случай преклонил колено сначала перед ней, признавая ее верховную власть и стремясь заручиться поддержкой. Если императора это огорчит – его проблемы.

– Я могу сесть?

Луция сделала жест рукой:

– Разумеется, магистр. Вы, должно быть, устали после столь долгой дороги.

Ее голос звучал спокойно и сдержанно. Похоже, она не была настроена заранее осуждать его, отметил Гайл удовлетворенно. Он взглянул на покрытые сумраком фигуры. Дюбрайль отсутствовал – наверняка пересчитывал деньги в Палласе. Томас Бетильон не скрывал недовольства тем, что ему пришлось тащиться сюда от самого Понта. Вероятно, он считает, что повесить меня можно было бы и там. Кальт Корион трахал вечно вившихся вокруг него девиц в своем уродливом дворце в окрестностях Бреза, так что ему ехать было недалеко. Однако он, должно быть, недоволен тем, что его вытащили в столь холодный день. Взгляд великого прелата Вуртера был безмятежным. Вероятно, ему все равно, какое решение примут, если потом можно будет попить глинтвейна.

Гайл посмотрел на Белония Вульта. Тот спокойно ему улыбнулся и ободряюще подмигнул. Тебя-то любой расклад устроит, не так ли, Бел? Ты никогда не меняешься!

Первым заговорил Томас Бетильон:

– Что, провались оно все в Хель, творится, Гайл?! Вы сказали, что истребите всех Нести – а не половину из них! Сказали, что мы можем доверять этой суке Анборн, а вместо этого она убила вашего лучшего человека и спуталась с местными! Так почему мы до сих пор не повесили вас за яйца?!

Вуртер сдавленно хохотнул, словно губернатор очень остроумно пошутил.

– Слова Томаса разумны, – пробормотал он. – Я помню, вы говорили, что вашим людям можно доверять. – Хмыкнув, прелат повернулся к Вульту, и его глаза слегка сузились. – Разумеется, сам Гайл является вашим человеком, Вульт.

Ответный взгляд Белония был мягким.

– Гурвон никогда не подводил меня… до этого.

Гайл посмотрел на Луцию:

– Могу я высказаться, Ваше Величество?

С нейтральным выражением лица она кивнула, и Гайл вновь повернулся к мужчинам:

– Господа, никто не удивлен вероломством Елены Анборн так, как удивлен им я. Вина за это лежит на мне, ведь я не смог предвидеть подобного развития событий. Я не понял, что она предала нас, иначе не отправил бы Самира вдвоем с Еленой, ведь он был силен, но она – умна. Милорд Корион всегда говорит, что ни один план не способен пережить контакта с врагом, и случившееся – лишнее тому подтверждение. Однако человека определяет то, как он оправляется от удара. Мы должны уметь учиться на своих ошибках и справляться с новыми обстоятельствами.

Он снова взглянул на Луцию.

– «Битвы выигрывают не стратегии, а то, как ты адаптируешь свою тактику», – продолжил Гайл, еще раз процитировав Кориона.

Посмотрев на генерала, он заметил, что тот выглядит так, словно вот-вот начнет чистить себе перышки.

– Так как вы планируете выправить положение, мастер Гайл? – спросил Корион.

Теперь выражение его лица было менее враждебным.

Хорошо. По крайней мере, ты считаешь, что у меня еще может быть будущее.

– Я уже стянул в регион новые силы: шесть магов на месте, и к ним идет подкрепление. Я планирую действовать по трем независимым друг от друга направлениям. Первое: Ратт Сорделл возглавит наступление Горджо на Нести. Второе: я внедрю агента в ряды Нести. Третье: я ускорю реставрацию Доробонов. Давайте не будем забывать о том, чего нам уже удалось достичь: мы ликвидировали Ольфусса Нести, захватили его столицу и пленили его младшую дочь. Я прошу лишь вашего доверия, поскольку умею адаптировать и развивать свою тактику, добиваясь поставленной цели.

– Иными словами, вы говорите «да, я облажался, но никого лучше у вас нет, поэтому доверьтесь мне и я все исправлю», сдабривая это красивыми цитатами из Кориона, – заметила Луция сухо.

Описание оказалось настолько точным, что Гайл почувствовал, как слегка краснеет. Бетильон согласно заворчал. Глаза Кориона подозрительно сузились: он пытался понять, не было ли в словах Луции упрека в его адрес. Взгляд Вуртера был осторожным: прелат старался прочесть настроение императрицы-матери. Вульт казался воплощением безмятежности.

– Но я считаю, что вы правы, маг Гайл, – продолжила Луция, и Гурвон ощутил огромное облегчение. – Я склонна прощать и к тому же считаю, что иногда неудачи случаются просто потому, что могут случиться. Даже лучшие из планов, бывает, рушатся по вине совершенно непредсказуемых обстоятельств. Ваше уверенное выступление убедило меня.

Но ее глаза явственно говорили о том, что он перед ней в огромном долгу.

Хорошая работа, маг, – прошептала она ему мысленно. – Вы не запаниковали и не сбежали. Не попытались спрятаться или свалить вину на кого-то другого. И у вас есть план того, как все исправить. Но если вы подведете меня вновь, вы будете мечтать о смерти.

Выражение лица Бетильона было кислым, а императора – разочарованным, однако остальные одобрительно кивали. Гайл встретился взглядом с Вультом. Белоний улыбался так, словно чувствовал облегчение в связи с тем, что его другу удалось выкрутиться. Ну конечно, Бел. Спасибо тебе за все.

– Так что вы планируете сделать, чтобы засунуть голову этой шлюхи Анборн в ее собственное очко? – игриво спросила Луция, звонко рассмеявшись над своей откровенной непристойностью.

Мужчины поддержали ее грубым хохотом.

«Да в ней святости не больше, чем во мне», – подумал Гайл.

– Верно, – произнес он вслух. – Вот что я собираюсь сделать…

14. Дорога на север

Гебусалим

…и тебя, Гебусалим, родной город Ахмед-Алука. Всякий, кто верует, должен посетить тебя хотя бы раз в жизни, чтобы обеспечить себе место в Раю.

Калиштам, священная книга амтехцев

Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал (октен) – зульхиджа (декор) 927

9–7 месяцев до Лунного Прилива

– Вы с ним уже это делали? И каково оно?

В голосе Гурии слышались одновременно жалость и любопытство.

– Я была с тобой все время, – мягко ответила Рамита.

Это не твое дело, но нет, этого еще не произошло.

– Он приходил к тебе, когда я все еще не могла находиться рядом с тобой из-за месячных, – заметила Гурия. Она ткнула Рамиту пальцем в руку. – Ну, как это случилось?

– Он просто пришел проверить мою комнату. Он не стал оставаться. Смотри, мы проезжаем еще одну деревню.

Гурия выглянула в окно:

– Еще одна примитивная помойка. Такая же, как и остальные. Как думаешь, у него вообще получится-то?

– Гурия!

– Ладно! Ты просто очень унылая, вот и все.

Рамита считала дни. В последний раз она виделась с семьей одиннадцатого. Они покинули церемонию рано, и в последний раз девушка видела дом своего детства с сияющими огнями. С ней очень тепло прощался весь район. Рамита цепенела от страха перед первой брачной ночью, но Мейрос отправился восвояси, оставив их с Гурией в комнате, где не было ничего, кроме тюфяков. Гурия уснула сразу, а вот Рамита не могла этого сделать несколько часов, боясь услышать его стук в дверь. Однако маг так и не пришел, и теперь Рамита ощущала странную пустоту. Испытание, к которому она себя готовила, все не начиналось. Наконец девушка заснула, а наутро у нее начались месячные.

– Менструация наступает у тебя в полнолуние, – заметил Мейрос, когда она сказала ему об этом на следующее утро. – Значит, наиболее плодовита ты тогда, когда луна прибывает, во вторую неделю каждого месяца.

Это было в шаниваар, саббату на его языке. Этот день недели был священным, так что Мейрос позволил Кляйну сводить их с Гурией в ближайший храм. К моменту их возвращения повозки уже практически загрузили. Гурия была вне себя от радости.

– Йос говорит, что мы скоро отправляемся! – воскликнула она.

«Йосом», судя по всему, был капитан Кляйн. Гурию его медвежья фигура и лысый череп приводили в восторг, а вот Рамите он казался отталкивающим.

Суетливые сборы все еще продолжались, когда родители Рамиты привезли их с Гурией манатки. Даже со свадебными подарками вещей было не слишком много. Родители поделились слухами о торжествах, о том, кто, что и кому сказал, кто напился до беспамятства. Отец рассказывал о том, что нашел новый дом, прямо на берегу реки, с мраморными полами. Это звучало нереально.

Отец определенно был доволен тем, что его почтительная дочь принесла семье такое богатство. Однако не все шло гладко. Отец волновался из-за Джая.

– После твоего отъезда он ушел и все еще не вернулся, – признал Испал.

– Он всем рассказывает, насколько более мужественной амтехская вера является в сравнении с омалийской, – сказала мать. – Они с Казимом – глупые мальчишки. Кто знает, что они сделают?

Рамита провела с родителями еще несколько бесценных минут, болтая о всяких пустяках, не имевших отношения к их дальнейшей жизни.

– Я все время молюсь о вас обеих, – прошептала мать Рамите со слезами на глазах. – Я буду скучать по вас каждую минуту своей жизни. Не позволяй этому ужасному человеку плохо с тобой обращаться, Мита.

Впрочем, каким бы ужасным ни был Мейрос, когда он вернулся, они низко ему поклонились, осыпая мага благодарностями. Рамите смотреть на это было неудобно, но когда родители уходили, она все равно расплакалась.

– Пора выезжать, – сказал Мейрос девушкам.

И они выехали. Это было пять дней назад, и с тех пор их небольшой караван все катился и катился по неровной дороге на север. В караване было две пассажирские повозки, для девушек и для Мейроса, и две грузовые с припасами. Солдаты ехали рядом на лошадях. Рамита, которую все время тошнило, подумала, что повозки – это просто ужасный способ путешествовать. Повыташнивав пару дней завтрак, девушки вообще отказались от приема пищи по утрам; вместо этого они пили много жидкости, а по вечерам ели с поистине волчьим аппетитом.

Вчера Мейрос позволил им посетить храм в какой-то убогой деревушке. Тамошние дети, усевшись на все, на что только можно, глядели на них подобно стае ворон, ждущих чьей-то смерти. А вот сегодня маг пообещал им кое-что получше: они должны были остановиться в хавели его знакомого.

Знакомый Мейроса оказался раджой, человеком, на встречу с которым никто из Анкешаранов никогда даже не надеялся. Он жил во дворце с садами площадью в сотню акров. Снаружи у стен ютились лабазы для садовников. Сточных канав там не выкопали, так что вонь стояла ужасная. А вот внутри был настоящий рай с зелеными газонами, мраморными фонтанами, статуями и березами, покачивавшимися от дуновения ласкового ветерка. Раджа оказался дородным мужчиной с огромными вощеными усами, закрученными так, что они образовывали кольца.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, трижды добро пожаловать, повелитель Мейрос! – воскликнул он, протягивая руку. – Мое сердце трепещет при мысли о том, что ко мне прибыл столь знатный гость!

Поклонившись, раджа, расшаркиваясь и пятясь, повел их к дворцу. Его восемь жен стояли, разинув рты. Шагая следом за мужем, Рамита поплотнее завернулась в свой платок. На Мейросе была его мантия с капюшоном. Он шагал, ударяя по земле своим тяжелым черным посохом. Гурия шла в шаге позади Рамиты, таращась по сторонам самым бестактным образом.

Представляли их, казалось, целую вечность. Затем жены раджи отвели девушек в женский дворец. Его побеленные стены были украшены причудливым красно-зеленым растительным орнаментом. Резные арки выглядели не менее затейливыми. Однако краска сходила, а по углам виднелась грязь. Рамита заметила, что некоторые фонтаны не использовались, а водная гладь прудов пестрела всяким мусором.

– Времена тяжелые, – сказала старшая жена, полная властная женщина, проводив их в покои, окна которых выходили во внутренний двор, полный клумб и цветущего гамамелиса. По двору важно расхаживал павлин.

Как только они остались вдвоем, Гурия подпрыгнула от восторга.

– Отдельные комнаты! – воскликнула она. – Ночь без твоего храпа! Вот это жизнь!

– Ночь без твоего пердежа, – парировала Рамита. – Блаженство!

Посостязавшись еще некоторое время в остроумии, они со смехом захлопнули двери, соединявшие их комнаты.

Служанки провели их в купальни, где все переоделись. Вода оказалась теплой и ароматной, а на ее поверхности плавали розы. Восемь жен раджи тоже забрались в воду, расспрашивая их о Баранази и дороге на север. В основном отдувалась Гурия, выдумывая о них с Рамитой всякие небылицы.

Наконец заговорила главная жена.

– На юге у всех знатных женщин такая темная кожа? – спросила она прямо.

Все жены раджи были светлыми и полными, как она, представляя разительный контраст с девушками, чья кожа загорела на рыночном солнце и которые выглядели на их фоне тщедушными скелетами.

– О да, – ответила Гурия, заметив смущение Рамиты. – Мы в Баранази известны своей темной кожей. Но все знают, что самая светлая кожа у женщин с севера, – добавила она, и восемь жен раджи самодовольно заворковали.

Гурия принялась описывать роскошный дворец, в котором они с Рамитой жили, пока та не вышла замуж за рондийского мага. Она с такой уверенностью говорила о том, сари какой длины в моде при дворе в Баранази, как будто была лично знакома с эмиром. Девушка фривольно сплетничала о вымышленных придворных дамах. Рамита лишь благодушно кивала, дескать, все это чистая правда. Чем поддерживала игру.

– Что ж, – сказала главная жена, заговорщически подмигнув Рамите, – твой муж очень стар… Способен ли он еще напрячь свое орудие, когда это требуется?

Гурия залилась смехом. Лицо Рамиты вспыхнуло. Она подумала о том, чтобы погрузиться в воду и захлебнуться.

Они провели во дворце раджи несколько дней, наслаждаясь всевозможными деликатесами и развлечениями на любой вкус: бесконечными выступлениями музыкантов, танцоров, жонглеров и пожирателей огня. Один человек привел танцующего медведя, правда, тот был весь в шрамах от кнута и выглядел запуганным; Мейрос неодобрительно прищелкнул языком, и дрессировщика убрали с глаз долой. Они посетили бродячий зверинец, где над головами у них пели разноцветные птицы, а переливавшиеся подобно драгоценным камням змеи скользили в тени. Тигры ходили по своим вонючим клеткам, а разукрашенный избалованный слон вывалил экскременты размером с человеческую голову прямо им под ноги. Девушки вернулись из зверинца преисполненными восхищения и ужаса.

Мейрос долго беседовал с раджой, после чего пригласил Рамиту присоединиться к ним. Раджа восхитился ее красотой – впрочем, его страх перед магом был настолько осязаем, что это мнение мало что значило. Он начал что-то тихо объяснять Мейросу. Отсылая Рамиту обратно, маг выглядел довольным.

– Через несколько дней твое имя станет известно могольскому визирю, – прошептал он ей. – Визирь Ханук обещал тебе свою дружбу.

С чего бы главному советнику могола интересоваться мной? Задача жен состоит лишь в том, чтобы рожать детей. Они не играют больше никакой роли, а я – в наименьшей мере среди всех жен…

К вящему замешательству девушки, Мейрос вновь прочел ее мысли.

– Теперь ты – госпожа Мейрос, жена. Визирь Ханук будет счастлив получить возможность называть тебя своим другом.

Будет счастлив получить возможность называть меня своим другом? Храни нас Парвази! Эта новость привела Рамиту в недоумение.

После ужина зал заполнили танцоры. Это были дервиши из Локистана. Дико улюлюкая, они вращались как волчки, создавая настоящий водоворот цветов и звуков, от которого невозможно было оторвать глаз. Девушки хлопали в ладоши, радостно вскрикивали и топали ногами. Подхватив их восторг, жены раджи тоже начали кричать и топать. Позже одна из самых молодых жен прошептала Рамите:

– Обычно нам надлежит вести себя тихо, но поскольку сейчас здесь находитесь вы, раджа не рискнул бы оскорбить твоего мужа, приказав нам молчать. – Она приветливо улыбнулась. – Было так весело.

Она выглядела лет на четырнадцать и была на четвертом месяце беременности.

– Спокойной ночи, Гурия! – сказала Рамита, целуя ту в обе щеки, когда они расходились по своим комнатам. – Это был лучший день за все время.

Гурия в ответ ухмыльнулась:

– Ты улыбаешься, Мита. Это хорошо. Меня это тоже заставляет улыбаться. Наша жизнь на севере будет очень счастливой. Вот увидишь.

Рамита проснулась оттого, что холодная рука легла ей на плечо. Она едва не закричала, однако вторая рука прикрыла ей рот. В лившемся сквозь тонкие занавески свете убывающей луны она увидела фигуру в капюшоне.

– Тсс.

Это был ее муж. Рамита почувствовала, как ее живот сжался от страха.

– Тихо, девочка. Я не сделаю тебе больно, – произнес он хрипло.

Рамита могла ощущать запах алкоголя, подобно облаку окружавший капюшон. Мейрос отбросил его назад, и лунный свет упал на морщинистое лицо мага. В его лучах он выглядел еще старше: сейчас морщины Мейроса казались глубже, а складки на его лице – отчетливее.

– Я думала…

Девушка не закончила фразу. Я думала, что могу ничего не опасаться до той недели, когда буду наиболее плодовита.

В голосе мага звучало сочувствие. Он был настолько задумчивым, что Рамита не могла с уверенностью сказать, к ней он обращается или к самому себе.

– Неправильно оставлять этот вопрос нерешенным, – произнес маг. – Препятствия начинают казаться нам непреодолимыми, если мы слишком долго не пытаемся их преодолеть. Мы начинаем считать их более значительными, чем на самом деле. Все не настолько сложно.

Он дал ей небольшой флакон.

– Намажься этим маслом. С ним будет легче.

Его рука тряслась, однако Рамита не могла сказать, был ли причиной тому возраст или же неуверенность. Молча взяв флакон, девушка отвернулась, встала на колени и приподняла свою ночную рубашку. В ночном воздухе ее собственная кожа казалась ей липкой. Откупорив флакон, Рамита почувствовала на своих пальцах что-то скользкое и ароматное. Стараясь не дрожать, она сунула руку себе между ног и смазала маслом свою вагину. Почувствовав, что Мейрос полностью лег на кровать, она встревоженно обернулась.

– Не смотри на меня, – прошептал маг. – Оставайся там, где ты есть.

Девушка ощутила холодные пальцы у себя на бедрах. Они подняли ее ночную рубашку, обнажив ее. Рамита почувствовала, как позади нее кровать продавливается под его весом. Мейрос довольно грубо раздвинул ей ноги. Она вздрогнула, когда его костлявые пальцы коснулись ее гениталий и один из них вошел внутрь нее, продолжив смазывать ее маслом. Девушка зарылась головой в подушку, стараясь не закричать: это был ее долг. Она услышала, как Мейрос плюнул, а затем – звук втирания чего-то мокрого. Дрожа, Рамита все ждала и ждала. Ее ягодицы уже начали мерзнуть, когда она наконец услышала сначала его ворчание, а затем – вздох. Девушка почти вскрикнула, когда его член коснулся ее вагины. Мейрос проталкивал его внутрь, пока он не прорвал ее девственную плеву. Маг входил в нее все глубже. Его бедра, такие же холодные, как и руки, бились о ее зад. Рамита затаила дыхание. Она была напряжена и испугана. Мейрос двинулся вперед-назад один, два, дюжину раз. Затем он вздохнул, и Рамита ощутила в себе что-то горячее и влажное. На мгновение маг налег на нее чуть сильнее, а затем отпрянул. Девушка упала на живот, борясь со слезами.

Она услышала его полный сожаления вздох.

– Прости меня, – прошептал он. – Я уже не тот мужчина, каким был раньше. – Он сел на край кровати, а Рамита свернулась клубком, не глядя на него. – Видишь, девочка? Все не так плохо.

Опустив свою мантию, он с трудом встал и, подобно призраку, выплыл из комнаты. Рамита осталась в одиночестве.

Однако через несколько секунд к ней в комнату уже впорхнула Гурия. Примостившись на том самом месте, где только что сидел Мейрос, она спокойно смотрела на то, как Рамита писает в ведро смесью мочи и семени.

– Ну, и как оно?

В следующий раз они остановились не в деревне, а в крупном городе. Постепенно фермерские дома начали сменяться более тесно сгрудившимися лабазами и хлипкими лачугами, окружавшими все большие города джхагги. Воздух наполнил запах испражнений и гниющей еды. В небо поднимался дым. Под шум бесчисленных голосов они медленно ехали по грязным улицам.

– Это Канкритипур! – крикнул гнавшийся за курицей мальчишка, которого окликнула Гурия. Вскочив на подножку повозки, он заглянул в окно. – Деньги на чапати, красивые дамы, – начал просить он жизнерадостно.

Рамита вложила ему в ладонь несколько медных монет. Мальчик, изобразив чуть ли не оскорбление, вновь протянул руку.

– Ах ты, бесенок! Этого достаточно! – рявкнула Гурия.

Показав ей язык, мальчишка спрыгнул с подножки, но его место тут же заняла чумазая девчонка, начавшая двигать своим ртом, в котором не хватало половины молочных зубов, так, словно что-то ела.

– Ни мамы, ни папы. Прошу вас, красивые дамы.

Гурия закатила глаза:

– Чод! Такими темпами у нас на подножке скоро будет ехать каждый городской нищий.

Они продолжали путь сквозь все это убожество, пока наконец не добрались до городских ворот, где солдаты начали колотить нищих, пока те не отцепились от кареты, как клещи от собаки. На смену отчаянному хаосу трущоб пришел более зажиточный и шумный бедлам. Вдоль улиц выстроились крошечные магазинчики, владельцы и владелицы которых громко нахваливали свой товар, перекрикивая друг друга. Тканые платки, листья бетелевой пальмы, сари, шали, ножи, корни и листья всевозможных растений; кардамон из Тешваллабада, имбирь с юга и даже вода Имуны из Баранази, продававшаяся в крошечных бутылочках для священных ритуалов. Солдаты ехали верхом почти вплотную к ним, и Кляйн сердито покрикивал на безногих, безруких и больных ужасными болезнями нищих или юных девушек с младенцами на руках, так и норовивших сунуться в окна повозок.

В тот самый момент, когда им уже начало казаться, что это никогда не закончится, они свернули во двор гостевого дома. Там царила относительная тишина. Несмело оглядевшись, девушки неловко выбрались из повозки.

– Что за ужасный город! – воскликнула Гурия, даже не заметив, как вытянулись лица у окружавших их слуг – если их присутствие вообще ее волновало. – Что за вонючая дыра!

Мейрос не приходил к Рамите ни в ту ночь, ни в следующие за ней, пока девушке не начало казаться, что все произошедшее было дурным сном и она не смогла вновь нормально спать.

Чем дальше на север они уезжали, тем оживленнее становилась Гурия. Она флиртовала со стражниками и заливисто смеялась собственной смелости, пока ей наконец не приходилось зажимать самой себе рот, чтобы унять безудержную веселость. Она смотрела во все глаза и замечала все. Рамита завидовала тому, что для Гурии эта поездка состояла из сплошных открытий, однако она не могла разделить ее энтузиазм и лишь все глубже и глубже уходила в себя.

Следующим крупным городом после Канкритипура был Латаквар. Они добрались до берегов реки Сабанати в неделю, когда луна все еще убывала. Река оказалась широкой, но мелкой, больше чем на две трети погруженной в ил. Вокруг барж, переправлявших их на другой берег, в темной, практически неподвижной воде, плавали крокодилы. На запад и на восток тянулись холмы, за которыми, присмотревшись, можно было разглядеть более высокие и мрачные склоны, а вот к северу горизонт был ровным. Земля была серо-коричневой, покрытой редкой, сухой травой. Золотистые и зеленые щурки порхали среди кустов, а высоко в небе кружили коршуны. Один раз они даже заметили на обочине кобру: надув капюшон и зашипев, она ретировалась в трещину в земле. Еще, разумеется, были люди – загоревшие на солнце фермеры, обрабатывавшие поля, костлявые дети, погонявшие тощих сердитых буйволов с острыми рогами. Пополнив запасы воды и купив дополнительную повозку корма, их небольшой караван сменил лошадей на старых верблюдов. Население города Латаквар было полностью амтехским, так что единственными храмами здесь были Дом-аль’Ахмы, чьи купола, как и крыши всех зданий вокруг, покрывала корка из нанесенного ветром песка. Мужчины были одеты в белое, а женщины – в черные накидки-бекиры. Все они двигались медленно и вели себя отстраненно – так, словно ничто не могло быть достаточно важным, чтобы, обливаясь потом, тратить на него энергию в этой невыносимой сухой жаре.

Они провели в Латакваре две ночи. Луна прибывала, знаменуя для Рамиты наиболее плодовитую неделю месяца. Ее муж вновь стал приходить к ней в спальню для скоротечных, неуклюжих половых актов. Стоя на коленях с поднятым вверх задом, пока он вливал в нее свое семя, девушка ощущала себя так, словно была животным. Мейрос не позволял ей смотреть на свое тело, но она, таки сумев несколько раз взглянуть на него, не увидела ничего ужасного – лишь бледную, немного костлявую фигуру, выглядевшую удивительно хорошо для столь древнего старика. «Он тщеславен», – осознала Рамита, вздрогнув.

– Я удовлетворила тебя? – решилась спросить она, когда маг встал, чтобы уйти.

Мейрос нахмурился.

– Ты удовлетворишь меня, когда у тебя в животе впервые двинется ребенок, – ответил он резко. – Мое семя жидкое, что является вполне типичным для магов. Мы должны полагаться на упорство и удачу.

– И на благословение богов, – заметила Рамита.

Маг фыркнул:

– Ага, и на него.

Он вышел, оставив ее в одиночестве, но вскоре вошла Гурия, тихо хихикая.

– Я спросила его, как все прошло, – сказала она, давясь от смеха. – Он просто взглянул на меня. Думаю, если хорошо поискать, у него можно найти чувство юмора.

Рамита была шокирована наглостью своей подруги. В ту ночь она молилась, прося Сиврамана о благословении. Однако в первую ночь полнолуния у нее опять начались месячные, так что, лежа в отдельной палатке, ей вновь пришлось привыкать к одиночеству. Разочарование ее мужа висело над караваном подобно облаку дыма. Гурия, как обычно, присоединилась к ней в палатке через два дня. Они вновь оказались в своем крохотном мирке.

Выйдя из палатки на несколько дней раньше Гурии, Рамита обнаружила, что они продвинулись на север на сотни миль. Всю неделю пейзаж был унылым и однообразным. Шла последняя неделя зулькеды, ноялия, как называл этот месяц ее муж. Луна убывала. Воздух по ночам был таким холодным, что Рамите приходилось закутываться в два одеяла. Она была рада провести пару ночей подальше от Гурии. Та утратила всякую девичью скромность, помешавшись на богатстве и мужчинах и без умолку болтая о том и других, да и ее восторги по поводу путешествия уже начинали раздражать Рамиту. Впрочем, девушка не могла позволить себе поссориться со своей единственной подругой, поэтому ей приходилось терпеть Гурию. В общем, возможность остаться в одиночестве под благовидным предлогом стала для нее настоящим облегчением.

В тот вечер Мейрос разделил с ней ужин у небольшого костра, который для Рамиты развел Кляйн. Он вложил ей в руки книгу. Рамита взяла ее дрожащими пальцами. Ей никогда еще не доводилось держать книгу. Ее страницы покрывали ряды непонятных закорючек и завитков. Однако там были и картинки, изображавшие странных людей с бледной кожей, одетых в причудливые наряды.

– Это детский атлас Урта, – произнес маг. – Он поможет тебе изучить рондийский.

Тот вечер стал для Рамиты новым пробуждением, гораздо более чудесным и духовным, чем что бы то ни было до этого. Эти символы содержали язык. Они содержали знания. Рамита прилежно повторяла звуки, соответствовавшие каждому из символов, пока Мейрос наконец не остался доволен. Затем он отложил книгу в сторону и возлег с ней – судя по всему, ради удовольствия, а не из чувства долга. В этот раз все прошло уже не так неприятно, а уходя, Мейрос оставил книгу ей. Крепко сжимая ее, девушка скользнула под одеяло. Книга занимала все мысли Рамиты. Когда картинки перед ее глазами начали плыть, она заснула.

С этого момента Рамита ехала в одной карете с Мейросом, чтобы продолжать учиться читать, оставив недовольную Гурию в одиночестве. Теперь за окном не было ничего, кроме песчаных дюн, напоминавших золотое море. На них не росло ни одного дерева, лишь время от времени виднелись камни, на которых грелись в солнечных лучах змеи и ящерицы и в чьей тени спали дожидавшиеся сумерек шакалы. Верблюды медленно двигались вперед. Это были спокойные и удивительно кроткие животные. В Аруна-Нагаре верблюды обладали крайне скверным характером, а хозяева добивались их покорности с помощью кнута и палки. Об этих же верблюдах явно хорошо заботились, и они вознаграждали людей за этакую заботу. Да и жару, спрятавшись в палатке, почти что можно было вынести.

Мейрос ехал, опустив капюшон, так что Рамита смогла его изучить. Его длинные жидкие волосы ему не шли, а борода выглядела так, что девушке все время хотелось ее подстричь. Взгляд мага был измученным, но, обучая Рамиту своему языку, он иногда улыбался. Он извинился перед ней за то, что не ускорил их путешествие, прибыв на воздушном корабле. По его словам, это привлекло бы слишком много внимания. Девушку этот факт совсем не огорчил: она никогда не видела легендарных летающих кораблей, а мысль о том, чтобы подняться на одном из них в воздух, заставляла ее цепенеть от страха.

Страх же Рамиты перед мужем постепенно ослабевал. За полупрозрачными занавесками повозки они могли говорить свободнее. Рамита обнаружила, что, несмотря на свою неразговорчивость, Мейрос был терпеливым человеком, а расслабившись, он казался моложе.

– Это все пустынный воздух, – ответил он, когда девушка набралась смелости ему об этом сказать.

Впрочем, Рамита подумала, что дело, скорее, в том, что он смог на время оставить свои заботы.

Мейрос учил ее не только языку. Он научил ее мантре, короткому напеву, позволявшему помешать магам читать ее мысли. Эта защита не была долговременной, но ее должно было хватить для того, чтобы успеть обратиться за помощью. Способность этих людей делать подобные вещи очень пугала девушку, поэтому она последовательно практиковала, стараясь концентрироваться на мантре, что бы ее ни отвлекало. Мейрос также научил мантре Гурию, которая быстро ее запомнила.

Также Рамита узнала кое-что о месте, куда они направлялись.

– Гебусалим – это священный город амтехцев, – сказал ей маг. – Один из трех самых священных. Еще одна причина, по которой они так недовольны рондийской оккупацией. Город был крупным даже до строительства Моста.

Он рассказывал Рамите о дхассийских султанах и войнах прошлого, однако девушку больше интересовало настоящее.

– Кто такая эта Юстина, которую ты иногда упоминаешь?

Мейрос на мгновение замолчал.

– Юстина? Она – моя единственная дочь, ребенок моей второй жены.

– Она живет с тобой? Сколько ей лет? Она замужем? У нее есть дети?

Мага этот поток вопросов, похоже, позабавил.

– Да, она живет со мной, но у нее собственное жилье, так что она приходит и уходит, когда ей вздумается. Нет, она не замужем; полагаю, у нее есть любовники, но это не мое дело. Детей у нее нет: зачать нам, магам, увы, не так просто, и производим потомство мы редко. Что до возраста… – он посмотрел ей прямо в глаза. – Юстине сто шестьдесят три года.

У Рамиты внутри все похолодело. Было так просто забыть, что маги отличались от других людей. Помолчав, Рамита спросила:

– Как она выглядит?

На мгновение Мейрос задумался.

– Полагаю, она выглядит как типичная тридцатилетняя женщина, – ответил он. – У нее длинные черные волосы и бледная кожа. Ее считают красавицей, вполне очевидно, что она пошла в мать, – добавил он с самоиронией.

– А что случилось с твоей женой? – не отставала Рамита.

– Она умерла от старости, сорок лет назад, – произнес маг, глядя куда-то вдаль. – Она была дочерью еще одного последователя Коринея. Мы поженились, когда я поселился в Понте.

– Кем был Кориней? Разве он не ваш бог?

Мейрос покачал головой:

– Нет. Во всяком случае, не в то время. Позже Барамитий и ему подобные сделали из него бога, а для меня он был просто Йоханом – немного сумасшедшим, непонятным, обладавшим неотразимой харизмой, но совершеннейшим человеком. Он несколько раз полностью изменил мою жизнь. Я был младшим сыном брицийского барона без каких-либо перспектив в жизни, кроме карьеры в легионах. Йохан пришел в нашу деревню и увлек меня за собой. Это было во времена Римонской Империи, и все мы тогда исповедовали солланскую веру. Друи учили нас, что спасение можно найти, следуя собственным видениям, так что странствующих проповедников хватало. Я услышал, как Йохан Корин говорил на рыночной площади о свободе и равенстве, и меня это привлекло. Он описывал мир, которым будут править любовь, истина и понимание. О мире мечты. С ним были его женщина, Селена, и еще дюжина последователей. В тот же день я, отринув жизнь, уготованную для меня моей семьей, присоединился к ним. Мне тогда было всего тринадцать…

Несколько лет мы бродили по Рондельмару, обучая людей Йохановому толкованию солланской веры. Мы спали в полях, под деревьями или на окраинах тех городов, чьи власти отказывались нас впускать. Впрочем, другие города были нам рады, так что число последователей Йохана росло. Вскоре нас уже были десятки, затем – сотня, а к весне наши ряды насчитывали уже двести человек, и это число с каждым днем возрастало. Повсюду люди шепотом произносили новое слово: «Мессия», что означает «спаситель». Корин стал Коринеем; люди говорили, что он приведет к лучшей жизни здесь, на Урте. Высшие офицеры легиона стали опасаться нашей численности, а когда начались проблемы и погибло несколько наших, Йохан лично вмешался и убедил командира прекратить насилие. После этого мы стали слышать истории о чудесах и великих деяниях – вздор, разумеется, однако к середине лета нас уже было больше тысячи. Речи Йохана – Коринея – начали становиться все более и более напыщенными: он рассказывал о видениях, ниспосланных ему Солем и Луной. Селена объявила, что Соль и Луна преобразили их с Коринеем, сделав братом и сестрой, и стала называть себя «Коринеей». – Мейрос покачал головой. – Теперь это кажется почти что забавным. Бойся людей, утверждающих, что они говорят от имени Бога, жена. Они однозначно лгут. Большинство величайших лжецов в мире утверждают, что их устами говорит Бог.

– Но жрецы…

– Особенно жрецам! Никогда не доверяй жрецу и никогда – никогда – не доверяй магу, утверждающему, что его дар идет от Кора, Ахма, Соля или кого-либо еще. – Он погрозил ей пальцем. – Никогда!

– Но вы получили свою магию от вашего бога. Так сказал мне гуру Дэв.

На самом деле гуру Дэв говорил ей, что маги получили свою силу от демонов Хеля, однако девушке казалось, что сейчас упоминать об этом неразумно.

Мейрос рассмеялся:

– Ха… Ну да… Церковь Кора сумела неплохо воспользоваться этим маленьким мифом. – Он наклонился вперед. – Тайна гнозиса скрывается в созданном Барамитием предмете под названием Скитала Коринея. Барамитий отлично разбирался в тайнах и зельях. Он был первым из последователей Корина. Алхимиком. Настоящим чудотворцем. Он открыл жидкость, которую назвал амброзией. Каждый, кому удавалось выпить ее и выжить, получал способность гностически управлять природой. В ту ночь я не видел никого из богов.

Охваченная смятением и любопытством, Рамита взглянула на него.

– Значит, ты видел демонов Хеля? – спросила она, не думая, и тут же едва не проглотила язык от страха перед собственными словами.

К ее огромному облегчению, Мейрос лишь вновь рассмеялся.

– Нет, и ангелов тоже не видел. Я никогда не видел ни демонов, ни ангелов, жена, и не ожидаю увидеть, – от души хохотал он. – Гнозис не имеет никакого отношения к кому бы то ни было из богов, понимаешь?

Мейрос со значением указал на нее пальцем, а затем замолчал, уставившись на него так, словно его самого забавляла собственная оживленность. Рамита ощутила к нему странную теплоту. Маг напоминал ей гуру Дэва.

– Нет, Скитала не имеет никакого отношения к религии, – вновь заговорил он. – План Йохана Корина заключался в том, чтобы открыть наши разумы Богу с помощью напитка – эта идея пришла ему в голову после того, как он принял сидийские опиаты, что само по себе говорит о том, в каком состоянии он был. Барамитий принялся за работу, стремясь воплотить видение Йохана в реальность. Он даже проверял свои экспериментальные отвары на других последователях. Некоторые из них умерли, но Йохан скрыл это, чтобы защитить его. Лишь годы спустя я узнал о его экспериментах, и это привело меня в ужас. Как бы там ни было, Барамитий наконец нашел то, что искал, и получил позволение дать выпить зелья всей пастве.

В назначенную ночь Корин сказал нам, что мы должны испить вина богов и вознестись им навстречу. Лагерь окружил легион, прибывший по наущению каких-то паникеров из близлежащего городка, однако Кориней был непреклонен, заявив, что церемония должна состояться. Это происходило в северном Рондельмаре. Стояла поздняя осень, так что в тот день все вокруг благоухало. В глуши начинали выть волки, но мы, обвешавшись цветочными гирляндами, слонялись пьяные по округе. Кориней заплетавшимся языком произносил речь о жертвенности, любви и спасении, пока нам раздавали амброзию. Каждый получил всего каплю, и по знаку Коринея мы поднесли чаши к губам и выпили ее. Со всех сторон к лагерю приближались легионеры.

Жидкость шла от желудка к сердцу медленно, вызывая огромную слабость. Мы все рухнули, оставаясь в сознании, но не имея возможности ничего предпринять. Для меня все замерло и увеличилось в размерах; я мог разглядеть даже то, что у лучей лунного света разные цвета. Мы проваливались все глубже. Свет становился более слабым и каким-то рассеянным. Он словно обволакивал наши тела. Я услышал, как кто-то чрезвычайно медленным, низким голосом звал свою мать. «Мать?» – подумал я и внезапно увидел свою собственную мать так ясно, словно был рядом с ней. Сидя за своим столом в сотнях миль к югу, она глядела в пустоту, выкрикивая мое имя. Повсюду вокруг меня голоса шепотом звали своих родителей, братьев, сестер, детей – всех тех, кого они покинули, присоединившись к пастве Йохана. Возможно, все они видели их так же, как я видел ее.

Но затем все изменилось. На смену слабости пришла боль. Вся тысяча, как один, закричала в агонии. Боль усиливалась. Она была такой, словно когти разрывали нас изнутри, и продолжалась, пока мы больше не смогли ее выносить. Некоторые потеряли сознание, кто-то испустил дух. Я лежал, вцепившись в руку девчонки, находившейся рядом со мной, упираясь другой рукой в землю. Однако именно рука этой девчонки была тем, что позволяло мне оставаться в сознании, позволяло сохранить рассудок. Ощущение было таким, словно земля разверзлась под нами и мы падали в темноту. Но одни мы оставались в этой темноте недолго. Теперь нас окружали лица мертвых, людей, которые были мне знакомы: те, кто умер в пути, отправившись с Йоханом, те, кого я знал в детстве. Поначалу они ничего не говорили – лишь выли, идя на нас и выставив вперед свои призрачные руки так, словно желали нас схватить. Я воззвал к Солю, прося его о защите, и каким-то образом на моей груди появилась кираса, а в руке у меня возник меч. Закрывая девчонку собой, я рубил призраков, отгоняя их прочь. Вокруг я видел, как другие делают то же самое или что-то похожее. Некоторые жгли призраков огнем, другие отбрасывали их бледным светом или порывами ветра. Но многие из нас погибли, беспомощные, не в силах найти способ защититься, как его нашел я и подобные мне. Я дрался как бешеный, в отчаянии рубя направо и налево… А затем призраки вместе с тьмой исчезли и мы оказались выброшены из этого ужасного моря на холодные берега дневного света. Нагие, мы лежали среди моря трупов.

Мейрос содрогнулся от этого воспоминания.

– Я очнулся, прижимая к себе ту девчонку, ставшую впоследствии моей первой женой. Рядом лежал молодой мужчина, мой хороший друг. Его тело было скрючено, глаза широко распахнуты, а лицо замерло в немом крике. За ним лежали еще два мертвеца. Затем я заметил живого человека. Выжившие начали с трудом подниматься. Уцелело не больше половины из нас. Остальные были мертвы либо обезумели. Все взгляды устремились к центру лощины, где был наш вождь. Йохан с Селеной лежали неподвижно, и даже оттуда, где находился я, было видно, что он весь залит кровью. Кто-то запричитал, и Селена села. Она подняла свои окровавленные руки и обернулась к лежавшему рядом с ней телу. Мне никогда не забыть звук ее крика. Прямо посреди преображения она, одолеваемая каким-то видением, пронзила сердце своего любовника кинжалом.

Рамита почувствовала, как к ее горлу начинает подкатывать тошнота. Она предпочла бы, чтобы Мейрос прекратил свой рассказ, но он так погрузился в прошлое, что едва ли видел ее.

– Помню, как кто-то попытался схватить ее, – продолжал маг свой рассказ, – но она ударила его рукой, и ее превратившиеся в ножи пальцы рассекли ему горло. Она скрылась прежде, чем кто-либо успел ее остановить. Наш Мастер был мертв, а его любовница сбежала. Мы думали, что утратили рассудок. Я видел, как один человек молитвенно воздел руки к небесам и из его пальцев ударил огонь. У другого из глаз лились слезы, превращаясь в кольца, плававшие вокруг его головы, образовывая нимб из соленой воды. Какая-то женщина взмыла вверх. При виде того, как ее ноги оторвались от земли, у нее началась паника. Меня же волновала лишь безопасность девчонки, которую я спас. То, что мы пережили вместе, связало нас на всю жизнь. Меня окружал свет, а у моих ног начинал строиться каменный барьер. Повсюду каждый из выживших бесконтрольно творил чудеса, и в начавшейся неразберихе некоторые убивали товарищей случайными мыслями; другие, утратив контроль, уничтожали сами себя, воспламеняясь или превращаясь в камень. Это был хаос – Хель и Урт.

И в самый разгар этого легионеры, пять тысяч бойцов, ринулись на нас прямо из тумана. После приема зелья Барамития выжило около шестисот из нас. Примерно сотня полностью обезумела, а еще сто не проявили никаких магических способностей. Оставшиеся же четыре сотни, открывшие в себе магические силы, почти не могли их контролировать; нам было известно лишь, что, похоже, если мы о чем-то думали, это происходило. Но когда легионеры нас атаковали, мы сумели обнаружить в себе концентрацию и волю к сопротивлению.

Мы уничтожили их с помощью чистой силы стихий. Огня, земли, воды, ветра и чистой энергии. Тогда у нас были лишь они; более утонченная магия появилась позднее. Эта первая битва была настоящей резней, и я не был единственным, кого после нее стошнило; некоторые из нас поклялись никогда больше не использовать такие силы, чтобы убивать. Однако Барамитий и Сертен, ставший первым рондийским императором, упивались победой: для них это была Цель, обещанное Коринеем спасение. Сочтя себя юными богами, они поклялись уничтожить Римонию и править миром. Они решили пойти таким путем, но к тому времени я и многие другие их покинули.

Рамита наконец смогла вдохнуть.

– И что ты сделал? – прошептала она.

– Я ушел. Я никогда не был жестоким человеком, и то, что мы совершили, вызвало у меня настоящее отвращение, даже несмотря на то, что первыми напали не мы. Я взял спасенную мной девчонку за руку. Кто-то спросил, куда я направляюсь. «Куда угодно, где нет крови», – ответил я. Некоторые последовали за мной. Спотыкаясь, мы шли по усеянной трупами лощине, переступая через сожженных солдат, оторванные конечности и обезглавленные тела. Смерть была повсюду. Проповедовавшая мир паства Йохана Корина превратилась в безжалостную шайку, обладавшую чудовищной силой. Но мы ушли. За мной последовало около сотни. Еще примерно сотня, не проявившая способностей, была изгнана, так что они тоже ушли, но не со мной. Оставшиеся разрушили Римонскую Империю, создав свою собственную. Благословенные Три Сотни.

Мейрос глубоко вздохнул.

– Единственным выбором для тех, кто пошел со мной, оставалось бегство. Мы прошли через леса Шлессена и равнины Сидии. Разумеется, по пути нам пришлось сражаться – где бы мы ни оказывались, местные племена видели в нас лишь беспомощных странников и пытались захватить нас в рабство. Ненасилие – красивый идеал, но в этом мире оно практически невозможно. Но, по крайней мере, мы не участвовали в той резне, которую Сертен устроил в Римонии. Мы были выше этого.

Взглянув на Рамиту, он произнес:

– Я больше не хочу об этом говорить, жена. Не сейчас.

Какое-то мгновение он выглядел усталым стариком, чей дух был давно сломлен и который продолжал двигаться лишь благодаря пустой надежде на продолжение существования. На миг Рамита ощутила желание обнять его и попытаться утешить.

– Мне не нужна твоя жалость, девочка! – рыкнул он внезапно. – Возвращайся в свою повозку. Я бы предпочел побыть один.

На следующее утро они достигли северного края пустыни. После смены верблюдов на лошадей скорость передвижения резко возросла. Дни сливались воедино, а они все мчались по бесконечным каменным дорогам, зачастую не сбавляя темпа даже ночью. Мейрос продолжал учить Рамиту языку, но эта наука давалась ей непросто. Маг больше не навещал ее в постели, а когда они останавливались в каком-нибудь городке, он запирал девушек в их комнатах, покрывая двери и окна светящимися узорами, которые называл оберегами. Они должны были защищать обеих, но единственным видимым для Рамиты эффектом было то, что двери искрили, когда их открывали.

Так они проехали три недели, минуя крупные города и ночуя в полях. Но как-то во второй половине дня дремавшую в повозке Рамиту нежданно-негаданно разбудила Гурия. Неистово тормоша подругу, она кричала не своим голосом:

– Мита! Мита! Смотри! Йос говорит, это Гебусалим!

Она отодвинула занавеску, и их глазам открылась поистине сказочная долина: все было залито светом окон, светильников и факелов. В окружении шпилей дворцов высился огромный Дом-аль’Ахм. Девушки видели высокие городские стены, широкие дороги, освещенные мерцавшими белыми фонарями. Выглядевшие крошечными фигурки людей спешили туда-сюда, напоминая встревоженный муравейник. У Рамиты перехватило дух.

– Гебусалим, – выдохнула она.

Ее новый дом.

Гурия заключила ее в объятия.

– Мы здесь – мы приехали! Боги, я думала, что этому путешествию не будет конца. Я так счастлива!

Глядя на ее раскрасневшееся оживленное лицо, Рамита подумала: «Да, сестренка, я это вижу. Мне тоже хотелось бы чувствовать что-то подобное. Я-то была бы счастлива развернуться и отправиться домой…» Впрочем, она старалась выглядеть довольной.

Запутанные улочки были полны народу, так что Йос и его люди не теряли бдительности. Шум рынка оглушал. Повсюду шныряли рондийские солдаты в красно-белой форме с золотыми фибулами на плащах: имперские легионеры из Рондельмара, коротко объяснил Рамите Мейрос. Они выглядели мрачными и суровыми. Девушка видела, как один из них грубо отшвырнул замешкавшегося у него на пути местного жителя. Некоторые легионеры узнавали капитана Кляйна; когда они обращались к нему, Рамита слышала некоторые рондийские слова, коим ее научил Мейрос, и по ее телу бежала легкая дрожь, смутное ощущение связи с незнакомым местом.

– Смотри! Мы почти у городских ворот! – воскликнула Гурия. – Вдруг это та самая улица, на которой мой отец сражался с магами, а Испал спас его?

Рамита попыталась сопоставить увиденное с эпизодом из рассказа отца, но было слишком темно, да и ехавшие верхом солдаты мешали разглядеть картину целиком. Она видела худых, костлявых кешийцев и более округлых и светлокожих дхассийцев, называвших себя «гебусалимцами», подчеркивая свое отличие от деревенских соотечественников. Особенно внимательно девушка всматривалась в белые лица рондийских торговцев, расхаживавших по базарам в сопровождении стражников, многие из которых, как она заметила, были местными. И ни одной женщины вокруг!

– Здесь что, только мужчины? – спросила она Гурию.

– Женщины, должно быть, дома, готовят, – ответила девушка-кешийка. – Но смотри, вот одна! – Она указала на фигуру в черной накидке, шмыгнувшую в дверь какого-то дома. – Бекира, фу!

Обе девушки застонали, вспомнив легкие пестрые наряды Лакха. В Баранази Гурия большую часть времени одевалась как омалийка. Здесь же им обеим придется ходить в бекирах – полностью скрывающих своих владелиц амтехских накидках для появления на публике, названных в честь савана жены Пророка, родившейся в Гебусалиме. Такая перспектива казалась им мрачной.

Было уже далеко за полночь, когда они доехали по петлявшему бульвару до Восточных ворот. Стражники пропустили их немедленно, и они въехали во внутренний город. Там женщины-гебусалимки встречались чаще. Они тоже носили накидки, а вот их головы не были покрыты. Их лица выглядели бледно-золотыми, а черные волосы они собирали в замысловатые прически. Многие из них шли под руку с подвыпившими рондийскими солдатами. Вокруг теснилось множество трактиров, откуда воняло элем и доносились странные песни.

– Что это за шум? – окликнула Гурия Кляйна.

– Шлессенские застольные песни – добро пожаловать в Гебусалим, выгребную яму Урта! – рассмеялся он, с трудом продвигаясь сквозь толпу сыпавших непристойностями вояк и местных женщин, одна из которых обнажила свою грудь цвета карамели. Она дико хохотала и все время норовила упасть, а двое мужчин, стоявших на ногах не намного тверже, чем она сама, пытались удержать ее в вертикальном положении.

Картина шокировала Рамиту.

– Это место – гнездо порока, – сказала она с отвращением. – Ты видела ту женщину? Это священный город! – крикнула девушка в окно.

Двое спутников женщины обернулись, а она сама захохотала еще громче. К ужасу Рамиты, один из солдат зашагал прямо к ней, но Йос Кляйн гаркнул:

– Дорогу лорду Мейросу!

Люди немедленно расступились.

Больше толпа им не мешала. Они въехали в переулок, и перед ними возникла высокая белая башня. Освещенная лучами растущей луны, она сверкала на фоне темного неба подобно огромному клыку. Загремели цепи, и тяжелые ворота распахнулись. В окнах выстроившихся вдоль переулка домов появились лица любопытных, которые, впрочем, исчезли, стоило каравану въехать во двор. Их повозка остановилась у ступеней, спускавшихся почти к самым внушительным воротам из дерева и железа. Их окружила толпа слуг и конюхов, метавшихся среди раздраженных лошадей.

Кто-то открыл дверь повозки девушек и помог им выбраться наружу. Мейрос уже успел выйти и говорил с маленьким лысым человечком. Услышав, как девушки нетвердо ступили на землю, они оба обернулись.

– А, – пропел лысый льстиво, – должно быть, это новая госпожа Мейрос!

Он говорил по-кешийски, но с заметным акцентом. Какое-то мгновение Рамита недоуменно смотрела на него, пока наконец не вспомнила, кем была предыдущая госпожа Мейрос. Она протянула лысому руку. Тот поцеловал воздух над ней, не коснувшись руки девушки ни губами, ни пальцами.

– Индранская красавица, милорд, – сказал он Мейросу так, словно оценивал кобылу.

– Это мой камергер Олаф, жена, – произнес маг. – Он покажет тебе твои комнаты.

Олаф жеманно улыбнулся Рамите, а затем взглянул на Гурию и облизал губы.

– Вы приобрели двух, милорд? Индранки выходят замуж парами?

Камергер ухмыльнулся.

– Ее служанка, – коротко ответил Мейрос.

Он обернулся к возникшей из тени высокой фигуре в темно-синей мантии.

– Дочь.

Та сделала реверанс.

– Отец, – послышался глубокий голос. В нем звучала прохлада. – Вижу, ты вернулся из своей торговой экспедиции. Удалось заключить какие-нибудь сделки?

– Не груби, Юстина, – вздохнул Мейрос. Рамите, не видевшей его три дня, он показался ужасно усталым, как будто возвращение в Гебусалим начисто лишило его той живости, которую он демонстрировал в пустынях. – У меня новая жена. Ее зовут…

– Да мне все равно, как ее зовут! – рявкнула Юстина. – Ты что, таки впал в маразм, дурень ты старый?! Я чуть с ума не сошла, гадая, что ты делаешь! Исчез, не сказав ни слова, не сообщив, как с тобой можно связаться, а теперь выясняется, что ты сватался?! Во имя Кора, отец! Индранка! Что ты вообще творишь?! У тебя помутился рассудок?! Весь орден не может поверить своим глазам и ушам!

Под капюшоном мантии мелькнуло лицо Юстины. Оно было цвета слоновой кости, а плотно сжатые губы его владелицы презрительно искривились.

– Спокойствие, дочь. Я не…

– Ха! Выживший из ума старик – вот ты кто!

Вихрем развернувшись, она исчезла из виду.

Тяжело вздохнув, Мейрос обернулся к девушкам.

– Прошу прощения за поведение моей дочери, – сказал он Рамите. – Она иногда бывает такой нервной и несдержанной, как только что.

Рамита не поднимала глаз.

– Пойдем. – Мейрос подвел их к закрепленной на стене резной деревянной панели, на которой виднелось нечто, похожее на дверные ручки, покрытые еще более причудливой резьбой. – Знаю, что вы устали, но слушайте внимательно: у этого дворца есть несколько уровней защиты от гнозиса. Я все объясню подробнее, когда вы отдохнете. А пока вам достаточно знать, что я даю Рамите третий уровень доступа, позволяющий входить во все помещения, кроме моей башни. У тебя, Гурия, будет четвертый уровень: то же, что у Рамиты, кроме доступа в мои личные покои. Жена, возьмись за третью ручку слева так, словно хочешь повернуть ее. Ухвати ее крепко и держись. Будет немного больно, но Олаф даст тебе мазь.

Маг поднял левую руку, и Рамита впервые за все время заметила на ней едва различимый узор из шрамов. Девушка содрогнулась, но все же нехотя ухватилась за ручку тоже левой рукой.

Мейрос коснулся вставленного в панель над ручками драгоценного камня и закрыл глаза. Он что-то прошептал, и внезапно по руке Рамиты прокатилась обжигающая волна. Взвизгнув, девушка отдернула руку, но Олаф перехватил ее прежде, чем Рамита успела сжать кулак, и нанес на ее пылавшую ладонь маслянистый крем с ароматом алоэ. Сквозь выступившие слезы девушка разглядела появившийся на ее коже багровый орнамент.

Гурия выглядела определенно недовольной, но все перенесла стоически. Пробормотав что-то о Юстине, Мейрос оставил девушек на попечение камергера.

Глядя, как старый маг спешит на поиски своей дочери, Олаф сдавленно смеялся. Затем, придя в себя, он произнес:

– Идемте, дамы. Позвольте мне проводить вас в ваши комнаты.

Рамите предоставили просторные апартаменты на верхнем этаже здания. В них все было отделано белым мрамором. Олаф сказал, что камень остается прохладным даже под самыми жаркими солнечными лучами. Слуги принесли их багаж, а смуглая беременная женщина наполнила медную ванну водой, струившейся в клубах пара из вмонтированной в стену трубки.

– Водопровод с горячей водой, – буднично пояснил Олаф, давая понять, что подобное чудо давным-давно стало здесь обыденным.

У каждого из окон, откуда открывался вид на двор с прудом и фонтаном, стояли маленькие диванчики. Даже уборная была диковинной: сиденье с мягким кольцом вместо привычной дыры в полу. Рамита гадала, следовало ли садиться на кольцо или же забираться на него с ногами, – и то, и другое казалось возможным, правда, девушка стеснялась спросить. Спальня оказалась настолько огромной, что одна лишь кровать с балдахином заняла бы всю ее комнату в Баранази.

От внезапного воспоминания о доме на глаза Рамиты навернулись слезы, и она обняла Гурию. Олафа ее грусть явно озадачила.

– Она устала, – шепнула Гурия. – Можете идти. Я о ней позабочусь.

Какое-то мгновение Олаф выглядел встревоженным, а затем понимающе кивнул. Гурия отвела Рамиту к ванне и помогла ей туда забраться. Лицо девушки-кешийки сияло от удовольствия, а вот Рамиту охватила неизъяснимая апатия.

– Я скучаю по матери. – Эти слова прозвучали наиболее близким к реальности описанием того, что она чувствовала. – И по Казиму.

– Глупенькая, – прошептала Гурия. – Мы приехали в Рай. Я вообще ни по чему не скучаю.

15. Гамбит мага

Отрасли гнозиса

Существуют четыре основных отрасли гностической науки. Это области, в которых на первое место выходит личность мага, влияя на то, в каких типах гнозиса он будет наиболее компетентен. Говорят, что склонности мага отражаются в том, каким человеком он является. Это действительно так. Приведем очевидный пример: маги со вспыльчивым темпераментом часто становятся огненными магами. Однако нельзя забывать, что иногда склонности проявляются не столь прямо: не все огненные маги вспыльчивы, ведь огонь бывает разным. Недостаточно знать склонности врага – нужно еще и понимать его душу.

Источник: Ардо Актий, ученый, Брез, 518

Брохена, Явон, континент Антиопия

Декор 927

7 месяцев до Лунного Прилива

Елена назвала свой одномачтовый боевой ялик «Серой птицей». Она установила на нем резную носовую фигуру и добавила в лак пепла, чтобы придать его корпусу нужный цвет. Крылья ялика были закреплены на шарнирах, что обеспечивало ему больше устойчивости и легкости в управлении – разумеется, если уметь с этим обращаться. Он был шестьдесят футов в длину – достаточно маленький, чтобы им мог управлять один человек, и достаточно большой, чтобы принять на борт трех пассажиров. Елена вела ялик в ночном небе на запад, к Брохене. Лучи растущей луны освещали лица ее смотревших по сторонам спутников, уже давно преодолевших любой страх перед полетом. На носу сидел джхафийский воин Артак Юсайни. Представляя его Елене, Харшал сказал: «Он говорит и по-джхафийски, и по-римонски, донна Елена, он верный и он – убийца».

В мягкие черты лица Артака жизнь вплела щербатую улыбку. Его борода была клочковатой, а кожа – покрытой розоватыми пятнами, оставшимися после какой-то болезни. Артак не выглядел убийцей, но вот ножей у него под одеждой было больше, чем Елена могла сосчитать. Он был счастлив поработать с магом. «Если Ахм наделил вас, белокожих, магией, то явно не для благих дел, – сказал он ей. – Значит, она – просто оружие, как и мои ножи. Так что давайте отправимся в Брохену и проткнем пару Горджо». Произнеся это имя, он сплюнул.

Перед мачтой сидел Лука Фустиниос, легионер Нести. Он был на голову ниже Елены, однако его крепко сбитая мускулистая фигура наводила страх на всех остальных борцов; Лука считался среди них лучшим. Он бегло говорил на джхафийском после того, как отсидел срок в тюрьме за то, что задушил одного мужчину, не поделив с ним женщину. Несмотря на свою репутацию и уголовное прошлое, Лука обладал веселым нравом и был безоговорочно верен Нести.

Перед Еленой сидел Лоренцо ди Кестрия. «Я отправляюсь в Брохену убивать магов, – протестовала она, узнав, что Лоренцо хочет лететь с ней. – Мне нужны убийцы, а не благородные рыцари. Лоренцо слишком мягок. Он может нам помешать».

«Я не могу отпустить вас одну с этой парочкой, донна Елена, – парировал рыцарь. – Они оба – преступники. Я поеду хотя бы просто для того, чтобы прикрывать вам спину и стеречь ялик».

Сэра сочла его доводы более вескими. Впрочем, Елена не могла не признать, что было приятно поболтать в пути с кем-то знакомым, хотя и опасалась реакции Лоренцо на то, что он мог увидеть.

– Гора Тиграт, – сказал Лоренцо, указывая на огромные очертания на севере. – Брохена близко, миль тридцать, наверное.

Елена кивнула. Маленькое суденышко накренилось, и Лука Фустиниос схватился за борт. Он оглянулся на Елену, чтобы убедиться, что это был запланированный маневр, а не начало падения. Она успокаивающе помахала ему рукой.

– Я посажу нас к западу от города, подальше от озера, – сказала Елена своей команде. – После этого нам нужно будет двигаться быстро: я хочу оказаться за городскими стенами к рассвету. Наша первая цель – Арно Долман – будет поблизости, укрепляя внешнюю линию обороны.

Арно Долман в первую очередь являлся земляным тауматургом. Он был большим, сильным и в основном спокойным, хотя мог и выйти из себя, если его допекали. Елене доводилось видеть, как он поднимал своими огромными мускулистыми руками гранит, словно то был песок, и формовал его, будто глину. Арно вызывал у Елены симпатию, и она жалела, что теперь они стали врагами. Он был единственным членом команды, сражавшимся вместе с ней во время Мятежа. А вот новые рекруты Гурвона ей не нравились: все они были талантливы, но их поведение граничило с психозом.

Убрать Арно с дороги первым следовало потому, что его таланты были связаны с практическими и осязаемыми аспектами гнозиса. Если Елене удастся осторожно его изолировать, он не сможет предупредить остальных. Случись это, ей будет сложнее напасть исподтишка. Впрочем, все по порядку: сначала разберемся с Арно…

Елена вновь начинала ощущать себя прежней. Она думала о слабых местах целей, планировала убийства. Когда ей удалось спасти Сэру и Тимори от Самира, она почувствовала, что становится другим человеком. И этот человек ей нравился больше, однако для такого задания он не подходил. Сейчас ей была нужна старая Елена, бившая в спину врагов, жертвовавшая друзьями и наслаждавшаяся головокружительной жизнью на грани. Пять целей – и она сможет убрать эту Елену подальше, как платье, из которого выросла, и никогда больше ее не доставать.

Ради такого стоило жить. Загнав эти мысли поглубже, она сконцентрировалась на Арно. Вспомнила его кустистые брови и тяжелое лицо, которое ей доводилось видеть и улыбающимся, и хмурым. У Арно были бычьи плечи, но непропорционально тонкие ноги. Он был бесхитростным и в чем-то даже первобытным: простым, сильным, прямолинейным. И надежным. Прости, Арно, но, если ты не хотел идти против меня, тебе следовало отказаться от этого задания.

Весь день Арно Долман боролся с нарастающим гневом. «Почему тяжелая работа всегда достается мне, пока остальные прохлаждаются во дворце? – думал он. – И почему Гурвон поставил во главе Сорделла, если все, чем он занимается, – это таращится в будущее в своей башне или лебезит перед Альфредо Горджо. Ленивый, наглый аргундский слизняк. Новые рекруты тоже сопливые, мелкие уроды – никакой практической пользы. Как и от этой суки Ведьи тоже. Я единственный делаю здесь свою работу. А ведь мы должны укрепить этот дурацкий растянувшийся город, глаза бы мои его не видели, до начала треклятого похода».

Брохена являлась столицей, и люди слетались сюда, словно пчелы на мед. Она уже много лет как разрослась за пределы своих бастионов. Доробоны усилили стены, а Нести вновь их разрушили, позволив Альфредо Горджо войти в столицу силами десяти тысяч человек, не встретив сопротивления.

Что творит Елена? Зачем завалила Самира? Хочет, чтобы ей досталось побольше добычи? Это было бы вполне в ее, суки, стиле. Гурвон просто озверел; похватав всех, кого мог, он отправил их воздушным кораблем в Явон, и с момента прибытия сюда Арно занимался стенами. «Кто-то должен отстроить стены вокруг внутреннего города, Арно, и ты в этом деле лучший», – сказал Гурвон ему. Льстивый ублюдок. А что насчет помощи других? Держи карман. Гурвон свалил обратно в Брез по какому-то бредовому делу, оставив Сорделла и его педиков выписывать кренделя перед Горджо, пока Ведья, как обычно, шастала по мужикам.

Возможно, он плохо спал или что-то еще в этом духе, но сегодня все это раздражало его особенно сильно. Арно чувствовал, как его ярость начинает закипать. Используя ее, чтобы разжечь свой гнозис, он вновь запустил руки в камень, поднял его так, словно тот был ириской, придал ему форму и укрепил. С запада большую часть старого города уже окружала новая каменная стена – результат двух недель праведного труда, от которого Арно порой тошнило.

Занеся над головой каменный блок, который с трудом сдвинул бы индранский слон, он швырнул его аккурат на то место, где тот должен был стоять. Весь день Арно работал на грани, желая, чтобы его треклятые усилия наконец принесли хоть какой-то видимый результат. Гурвон сказал, что мелкие Нести все еще в Форензе, но что, если они уже выступили? Исключать такую возможность нельзя, особенно если в деле была замешана эта подлая девка Елена Анборн.

Арно плюнул, пожелав, чтобы можно было довериться хоть кому-то, кроме Гурвона. В старые времена вокруг царило чувство товарищества. Но не сейчас. Когда к ним присоединилась Ведья, все быстро покатилось в пропасть – сидийская ведьма была ядом в чистом виде.

Он яростно затряс головой. Откуда вся эта злость? Арно поднял еще один блок и швырнул его на первый, едва не пошатнувшись от усилия. Если он закончит эту секцию до заката… Маг вкладывал в работу все: гнозис, мышечную силу, волю. Мы должны успеть в срок, провались оно все в Хель! Арно прекрасно осознавал, что четверо охранявших его солдат смотрели на него с благоговением. Он безмерно гордился своими навыками. Да, смотрите на меня: вот на что способен настоящий маг.

Он по локоть погрузил руки в два огромных блока и, формируя их как тесто, соединил брылы в одну, приготовившись взяться за следующую. От напряжения у него начинала кружиться голова. Шумно вздохнув, Арно осмотрелся. Кóровы яйца, уже вечер. Он взглянул на грязные лачуги джхафийской бедноты и не заметил ни одного лица. Это было необычно. Испугались большого рондийского мага, да, мразь?

Потерев себе лицо, он застонал. Да что со мной не так? Обычно я таким не бываю…

«Но нужно сделать еще», – прошептал голос внутри него. «Да, нужно», – подумал Арно. Он наклонился за еще одним блоком, таким же громадным, как предыдущие два, и едва не пошатнулся от усилия.

«Еще всего один», – увещевал его вкрадчивый шепот.

Чужой шепот.

Рукка! Все стало ясно: его изматывали как быка на эстеллейнской арене. Обернувшись, Арно заметил движущиеся тени, но успел лишь крикнуть «Берегись!», прежде чем маленькая фигурка, появившись за спиной у крайнего солдата, дернула того назад и рассекла ему яремную вену. Полетели черные в сумерках брызги крови. Остальные стражники попытались выхватить оружие, но другие тени метнулись к ним, ударив их в шею или под левую подмышку. Стражники упали, испуская дух. Ближайшая из атакующих скользнула к нему; у нее были выгоревшие на солнце светлые волосы, а ее глаза блестели.

– Елена. – Сука, я должен был понять. – Как давно ты…

– Весь день, Арно. – Ее голос был мягким, почти печальным. – Подстрекала тебя. Остались хоть какие-то силы для боя?

– Даже не сомневайся!

Он швырнул в нее огромный камень, но усилие заставило его пошатнуться. Камень врезался в квадратный столб, обрушив часть стены, которую Арно только что возвел. А Елены уже и след простыл.

Сзади! Он нанес молотом круговой удар, который едва не снес вновь возникшей суке голову. Но все же молот просвистел над ней, и его вес увлек Арно за собой. Восстановив баланс, Арно взмахнул молотом. Удар скользнул по щитам Елены, но она его явно почувствовала.

Ха!

– Я достану тебя, Елена…

Он нанес еще один удар, но Елена, сделав сальто, спрыгнула со стены на крышу одной из лачуг. Сверкнув на нее глазами, Арно взмахнул рукой, сформировав из камней у ног Елены гностическую змею в три раза больше ее по размеру. Подняв облако пыли, змея возникла из земли, но Арно покачнулся от усилия. Его зрение стало размытым, и на какую-то секунду он увидел сразу трех Елен. Он ошеломленно моргнул, однако Елен по-прежнему было три. Змея бросилась на ту, что была по центру, но, не встретив ничего, кроме воздуха и иллюзии, врезалась в крышу лачуги. Змеиная голова раскололась. Из лачуги донеслись истошные вопли перепугавшихся джхафийцев.

Тем временем настоящая Елена уже бежала по каменной стене, едва касаясь ее. Арно крикнул безголовой каменной змее броситься на нее, но сука оказалась слишком быстра. Врезавшись в стену, конструкт Арно рассыпался в пыль. Маг попытался проследить за Еленой с помощью глаз и гнозиса, но как, если она мчалась сразу в трех направлениях? Треклятые иллюзии…

– Не двигайся, сучья сафистка! – взревел он, потрясая молотом.

* * *

Держитесь от него подальше! – мысленно скомандовала Елена Лоренцо, Артаку и Луке. – Не стрелять!

Она скользнула вправо. Мы должны покончить с этим, пока ему не пришло в голову позвать на помощь. Отправив поток иллюзорных вспышек, чтобы запутать Арно, Елена по-кошачьи приземлилась ярдах в десяти от него и позволила ему себя увидеть.

– Вот ты где! – дико заорал маг, ничего не соображая от усталости. Он нанес удар молотом, но Елена уже была вне досягаемости. Показав Арно руку, наполненную гностической энергией, она ударила этой энергией по его щитам, мысленно крикнув своим людям:

Огонь!

Три арбалета выстрелили одновременно.

Будь Арно свежим, это не сработало бы: он был земляным магом-полукровкой устрашающей силы. Но Елена провела весь день, жаля его разум подобно комару, усиливая его страхи и изматывая его.

Ударив по щитам Арно, ее гностическая стрела перетянула всю их энергию вперед, и три арбалетных болта, ударивших с боков и сзади, не встретили сопротивления. Одна стрела попала ему в бицепс, пригвоздив руку к груди. Вторая вонзилась в шею, раздробив позвоночник. Третья вошла в живот. Арно рухнул с недостроенной стены на землю. Когда Елена достигла края стены, он, дернувшись, уже затих.

Трое ее людей осторожно посмотрели вниз. Елена легко спрыгнула, стараясь экономить и физические, и гностические силы. Остальные попрыгали вслед за ней и все как один шумно вдохнули.

Арно приоткрыл глаза. Из его горла донеслось бульканье, а изо рта потекла кровь. В ее голове зазвучали слова, причем столь ясно, будто он произносил их вслух:

Елена… Я должен был… тебя почувствовать.

Прости, Арно.

Она почти ощутила ужасающую боль, которую он испытывает.

Почему ты… это сделала, Елена? Твоя доля что, была… недостаточной?

Дело не в деньгах, Арно. Дело в любви и в том, что правильно, а что – неправильно.

Глаза мага немного расширились в неверии, но затем приступ агонии едва его не убил. Елена подняла руку, в которой пылало гностическое пламя.

Давай же, Елена. Убей меня…

Прости, Арно. Пока еще нет.

Подняв меч, она перерубила его шею. Фонтаном ударила кровь, и голова Арно откатилась в сторону. Елена омыла свой жуткий трофей в целительном гнозисе, запечатав в голове достаточно крови, чтобы душа Арно оставалась запертой в его черепе, и стараясь не обращать внимания на его полные ужаса ментальные крики.

Стоявшие за спиной у Елены бойцы, заметив, что губы и глаза головы задвигались, громко вздохнули.

– Что ты делаешь? – спросил ее Лоренцо.

На его лице тоже читался ужас.

– Сейчас узнаешь.

Взяв голову, Елена завернула ее в водонепроницаемый кожаный мешок, прихваченный специально для этого, и забросила его себе на плечо. Лоренцо взглянул на нее, и она увидела, что его иллюзии в ее отношении начали угасать. Елена ощутила странное чувство потери. Из лабазов начали выглядывать лица. Появился джхафийский воин, один из связных Харшала. Молча отсалютовав Елене саблей, он вновь исчез.

Елена окинула взглядом своих людей:

– Ладно, один готов. Еще четверо.

– Кто следующий, госпожа? – тихо спросил ее Артак.

– Сорделл. Как и Арно Долмана, его будет легко найти. Ратт подобен человеку с чесоткой, которого зуд мучит так сильно, что он не может прекратить чесаться. Имя его чесотки – паранойя, и «чешется» он, вглядываясь в будущее.

– Он способен на такое?

Артак выглядел впечатленным. Лука сделал какой-то примитивный жест, призванный защитить его от злых сил.

– Многие маги способны, но это непросто и очень ненадежно. Я предпочитаю считать это способом четко все спланировать и систематизировать информацию. Перед нашим отлетом я сама попыталась заглянуть в будущее, чтобы составить свои планы наилучшим образом.

– В твоем видении нам повезло? – спросил Лоренцо.

– Ну, разумеется. Однако причиной этого могло быть и то, что поражение для меня немыслимо, и потому я не воспринимаю такие видения слишком серьезно. А вот Сорделл воспринимает: он – нервный тип, который не может и шагу ступить, когда Гурвон не держит его за руку. Он, должно быть, в ужасе от мысли о том, что что-то может пойти не так, когда его оставили за главного, потому он будет в Лунной башне, пытаясь уловить, в чем именно дело.

– Он увидит, что мы приближаемся? – спросил предусмотрительный Лука. – С помощью своих заклинаний?

– Возможно. Но маги обычно могут скрываться и друг от друга, и от духов, посланных следить за ними. Хороший прорицатель может играть с другим, скармливая ему неверную информацию.

– А вы – хорошая прорицательница, донна Элла?

Елена улыбнулась низкорослому римонцу:

– На самом деле лучшая, чем Сорделл, но я не люблю хвастать. Он думает, что я вообще не умею видеть будущее.

Лука окинул ее оценивающим взглядом, но не таким, каким мужчины обычно смотрят на женщин, а так, словно хотел увидеть силу, которую скрывала ее плоть.

– У вас есть хоть какие-то слабости, донна?

– Никогда не могу устоять перед хорошим сыром из Неббской долины.

Римонец усмехнулся и покачал головой, оценив шутку.

– А нет ли у вас слабости к мужчинам ниже себя ростом? – спросил он с ухмылкой.

Рассмеявшись, Елена махнула рукой:

– Обычно нет, но если вдруг появится, ты узнаешь об этом первым, коротышка.

До восхода было еще далеко, однако света звезд было достаточно, чтобы идти по запутанным улочкам. Елена задумалась, где сейчас Гурвон – даже быстрейший из воздушных кораблей не домчал бы его за такое время из Рондельмара в Понт.

– А что насчет нас троих, госпожа ведьма? – спросил Артак. – В ваших видениях мы пережили эту ночь?

Елена замерла. Ее беззаботность куда-то улетучилась.

– Даже не сомневайся, – солгала она. – Пойдем.

Днем внешние районы Брохены кишели патрулями Горджо, а с наступлением сумерек их отзывали обратно во Внутренний Город, чтобы усилить ночную охрану живших там бюрократов. Но Елена была иллюзионисткой, а ее люди двигались бесшумно, так что ко второму часу после заката они уже пришли на место. Все указывало на то, что никто не заметил смерти Арно Долмана.

Брохенский дворец имел квадратную форму, с четырьмя огромными башнями, прорезавшими ночное небо подобно шпилям собора. Башню Соля занимала королевская семья; Елена с детьми жили на ее верхних этажах. Золотая крыша башни светилась словно маяк; она была первым ориентиром, который замечали люди, направлявшиеся к столице через равнины. Башню возвели Доробоны в рамках амбициозных строительных планов, которые едва не разорили королевство. Свечение призрачной Лунной башни, чью крышу покрывал измельченный кварц, было более бледным. Верхний ее этаж оказался открыт всем ветрам. Елена указала на башню пальцем: вот где мог быть Ратт Сорделл, переживая из-за своих страхов. Командиры рыцарей королевской гвардии были в Ангельской башне, а в Нефритовой башне располагались гостевые комнаты для приезжих сановников. На самом верху, в тренировочном зале, находился Бастидо Елены.

Елена повела своих людей вверх прямо по стенам, создавая уступы с помощью земляного гнозиса. У подножия Ангельской башни она скользнула за спину часовому. Мелькнул клинок. Часовой упал, и Елена приглушила звук с помощью гнозиса. На вид ему было лет семнадцать, но Елена чувствовала лишь облегчение из-за того, что ей удалось прикончить его прежде, чем он их выдал. При виде мертвого стражника глаза Лоренцо сузились, и он встревоженно посмотрел на Елену. Впрочем, он занял место убитого, не сказав ни слова. Лука и Артак оттащили тело в сторону.

«Прости, Лори, но я никогда не была той, кем ты меня считал», – подумала Елена с сожалением. Сняв со спины кожаный мешок, она достала оттуда голову Арно Долмана. Глаза мага моргнули, когда она повернула ее к себе лицом. Арно ушел уже слишком далеко, чтобы говорить, но это было и не важно. Ведья однажды сказала ей, что сидийцы когда-то были охотниками за головами, считавшими, что, съедая мозг поверженного врага, человек получает его силу и знания; она говорила об этом так, словно все знала по собственному опыту. Для мага мозг был вместилищем гнозиса, и это означало, что слабеющие силы Арно Долмана находились в ее руках. Его разум затухал, но какое-то непродолжительное время она сможет управлять его силами, если ей хватит на это духу.

Елена окинула взглядом башню и стены: там виднелись часовые, однако ни один из них не стоял слишком близко – самодовольные Горджо считали, что враги далеко, и были уверены, что маги Гайла их защитят. Это было ошибочное мнение, и Елена намеревалась им это продемонстрировать. Она еще раз посмотрела на Лунную башню. Мать-Луна не освещала ее переливчатые стены, так что в свете звезд они выглядели не белыми, а серыми. Одной из первых вещей, которые Елена заметила, прибыв сюда четыре года назад, было то, что башни Брохенского дворца высотой более шестидесяти ярдов разделяло всего сорок ярдов. Улыбнувшись, она принялась за работу с головой Долмана.

Ратт Сорделл нервничал. Это было знакомое чувство, состояние непрекращающегося, тошнотворного беспокойства о том, что где-нибудь даст о себе знать какой-нибудь неожиданный фактор. Сейчас его беспокоили отношения с джхафийцами: надменное презрение лордов Горджо к народу, превосходившему их численностью в восемь раз, раздражало Сорделла. На протяжении всего ужина Альфредо Горджо, самодовольно поглаживая свою седую козлиную бородку, болтал о том, как после возвращения Доробонов его семья восстановит свое доминирующее положение. От его заносчивости мага просто выворачивало наизнанку.

Случались дни, когда Сорделлу хотелось, чтобы ему поставили задачу уничтожить Горджо, но затем он вспоминал, что ненавидит Нести не меньше, пусть и по другим причинам.

В какой-то момент он решил, что общество всех этих мелких лордов Горджо просто невыносимо. Встав, он зашагал прочь, ни разу даже не оглянувшись. Если это было «недипломатично», то пусть катятся на хрен. И Гурвон пусть тоже туда катится. Уехать в Брез на столь важном этапе их плана… Сорделл махнул рукой Бене с Терро, и его помощники вышли из зала следом за ним. Они совсем недавно выпустились из коллегии в Аргундии, и Сорделл лично их выбрал. Обоим еще не было и двадцати. Обеденный зал погрузился в тишину, но стоило Сорделлу и его помощникам скрыться из виду, шум голосов стал вдвое громче. Впрочем, магу было все равно. Из-за постоянных тревог он уже начал раньше времени стареть: его бледный лоб прочертили морщины, а волосы становились более редкими. Сорделл владел морфизмом и, прикладывая усилия, мог выглядеть моложе, однако это отнимало столько энергии, что он редко тратил время на подобное. Еще он обладал природным очарованием, но пускал его в ход не чаще – какое ему было дело до мнения людей ниже себя? Пускай низменные существа вроде Ведьи Смларск тратят свои силы на поддержание красоты; у Сорделла были более высокие цели. Сегодня ему требовалось общество звезд, а не жалких людишек. Ему нужно было заглянуть в будущее, чтобы увидеть, что предвещают последние события.

Он задумался, чем сейчас занимается Елена Анборн. Сорделл ненавидел ее, и у него было на то множество причин. Он ненавидел Елену за то, что она занимала в клике Гайла более высокое положение, чем он сам, несмотря на то, что была всего лишь полукровкой. Его от этого тошнило: он, Ратт Сорделл, чистокровный маг из древнего дома, был второй скрипкой после какой-то женщины лишь из-за того, что она раздвигала ноги для Гайла, вечно закрывавшего глаза на любые ее недостатки. Еще Сорделл ненавидел ее потому, что она постоянно копала под него, открыто выражая свое презрение каждый раз, когда он допускал хотя бы малейший просчет. Так что для него стало самым настоящим удовольствием увидеть, как она показала свое истинное лицо, предав их. Теперь наконец Гайл признал его своей правой рукой. Арно Долман никогда не был способен руководить, но Сорделл волновался, что Ведья могла отодвинуть его в сторону, использовав те же ухищрения, что и эта сука Анборн. Но, к счастью, здравомыслие Гайла взяло верх.

Отсутствие Гурвона тревожило его: а если что-то случилось? Он покосился на Бене и Терро. Они были довольно хорошими соблазнителями и шантажистами, умели убивать беспомощных копьеносцев, но для настоящего боя не годились – не против кого-то вроде Анборн. Всю неделю Сорделл напряженно вглядывался в будущее, но, даже несмотря на практически полную уверенность в том, что она засела в Форензе, его тревога росла.

Вход в Лунную башню охранял стражник по имени Фульс, собрат-аргундец. Его волнистые каштановые волосы были наполовину скрыты под традиционным коническим шлемом. Сорделл позволил Фульсу потянуться за ключами, но затем сам небрежным жестом открыл двери с помощью гнозиса. Магу нравились подобные небольшие демонстрации своего могущества; это ставило его выше окружающих, заставляя их нервничать: неплохая награда за то, через что ему приходилось проходить.

Бене засмеялся над одной из шуточек Терро. Сверкнув на них глазами, Сорделл жестом приказал поспешить и, охваченный нервозностью, без усилий взлетел по ступеням, оставив помощников позади.

В верхней комнате Лунной башни было три огромных окна. Казалось, они открыты небесам, однако в действительности на них висели постоянные обереги, не дававшие проникать внутрь ни птицам, ни насекомым, ни даже ветру. Прорицанием лучше всего было заниматься в звездном свете, ведь его техники основывались на потоках энергии и их прерывании. Сорделл писал об этом в своей дипломной работе в коллегии… О, как же он скучал по коллегии! Все шло к тому, что он займет место ректора, но случился прискорбный инцидент, когда его застигли практикующим некромантию. А ведь это были всего лишь сироты, даже не настоящие дети… Сколько же лет он потерял, занимаясь не пойми чем, пока его не нашел Гайл, вернув ему амулет и дав новую цель. Гайл заслужил верность Сорделла, став его другом и ценя так, как он того заслуживал. Однажды он займет место Гайла – когда тот выйдет в отставку. В отличие от других, Сорделл готов был ждать. Остальные строили глупые планы по захвату власти, неизменно заканчивавшиеся их безвременной кончиной: Гайл всегда знал, когда кто-то плетет против него заговор.

Сорделл закрыл дверь перед носом у Бене и Терро. Этим вечером ему нужно было сконцентрироваться: его ушей достигли слухи о передвижениях племени Харкун на севере, где его видели редко. Маг зажег стоявшую в центре комнаты жаровню, бросил в огонь порошков, а затем с помощью струек дыма стал преобразовывать свои вопросы в видения. Не замечая течения времени, он призывал видения вновь и вновь, тщательно их толкуя и определяя степень враждебности местных. У мира духов были вести – видения костров в пустыне, джхафийцев, передвигавшихся в больших количествах, чем обычно. Все было хуже, чем Сорделл думал. Следовало посоветовать Альфредо Горджо отправить часть своих людей обратно на север и, быть может, даже послать с ними одного мага из их группы. Возможно, Арно? Но стены… Сорделл выругался. Значит, Ведью. Было бы неплохо отправить ее подальше от столицы, пока она еще больше не испортила их отношения с Горджо, продолжая предаваться безудержному разврату.

Мимоходом он заметил рядом с Ангельской башней гностическую вспышку стихии земли, исходившую от Долмана, но его разум был занят будущим, в которое он вглядывался, пытаясь определить, где джхафийцы могут концентрировать свои силы, где могут нанести удар, кто может их возглавить… Внезапно какой-то инстинкт заставил Сорделла взглянуть на Ангельскую башню, и в следующее же мгновение она накренилась. Сорделл услышал крики людей, и башня с непреодолимой силой рухнула в сторону его собственной Лунной башни. Более решительному магу, чем он сам, возможно, хватило бы времени что-то сделать, но Сорделл оцепенел, не в силах перейти от метафизического к материальному. Одна башня врезалась в другую, и все вокруг него рассыпалось в пыль.

Елена уже бежала над внутренним двором по дорожке, созданной с помощью воздушного гнозиса. Ее трое воинов следовали по пути из искр, которые она оставляла. Смотреть вниз они, впрочем, не решались, поскольку двигались по пустоте, поддерживаемые лишь ее гностическими силами. Елена отметила нужную точку на каждой из башен еще несколько лет назад, и теперь, призвав угасающий гнозис Долмана, направила бóльшую его часть на Ангельскую башню, заставив ее рухнуть в нужном направлении. Башня зашаталась, и какое-то мгновение казалось, что она может упасть в любую сторону, но все произошло так, как и было запланировано. При звуке полных ужаса криков, донесшихся изнутри, и вторивших им голосов людей, патрулировавших стены, у Елены перехватило дыхание.

Купол Ангельской башни врезался в Лунную примерно на одной трети ее высоты, расколовшись о нее. Полетели обломки, попадав на площади за рвом. Елена чувствовала, как угасают жизни людей, раздавленных этими обломками, и молилась, чтобы они были врагами, а не невинными. От ее щитов отскочил арбалетный болт.

– Держитесь! – крикнула она через плечо, стараясь не думать о том, что одного контрзаклинания будет достаточно для того, чтобы она потеряла всех троих.

Нырнув в облако пыли, поднимавшееся от рухнувших зданий, она выбежала на площадь перед крепостью, где упала Лунная башня.

Площадь, которая еще несколько секунд назад была темной и тихой, погрузилась в полнейший хаос. В окнах появлялись светильники и лица людей, округлившимися глазами смотревших на разбросанные повсюду обломки. Камни мостовой раскололись, а деревянные балки торчали из куч обломков подобно костям какой-то гигантской твари. Тел было не так много – в Лунной башне мало кто жил. Елена видела раздавленные тела служанки и аргундца Фульса, личного охранника Ратта Сорделла. Ринувшись вниз по потокам воздуха, она послала вперед порывы ветра, чтобы развеять пыль и увидеть свою цель.

Терро она нашла первым. Мерзкий маленький сопляк был уже мертв, расплющенный обломками стены. Бене Елена не видела, однако чувствовала, что и он умер. Тоже невелика потеря. Но где же Сорделл? Вот он! Легко приземлившись, она выпустила гностическую стрелу в раздавленное тело. Лежавшая на земле искореженная фигура содрогнулась от попадания, но сам Сорделл не пошевелился. И хотя тело мага было расплющенным месивом из разорванной плоти и раздробленных костей, Елена все равно приближалась осторожно. Сорделл попал в ловушку в рухнувшей башне и не смог использовать воздушный гнозис, чтобы улететь, поэтому, не имея талантов к гнозису стихии земли, ему оставалось лишь окружить себя щитами и надеяться. Подобная защита могла сработать при моментальном ударе, вроде наносимых с помощью оружия или гностических стрел, но против тонн падавших на мага камней она была бесполезна. Искореженное тело перед ней это подтверждало.

Однако у Сорделла были другие ресурсы: он являлся некромантом, а их убить было сложнее, чем тараканов. Елена уже видела, как он восставал из мертвых тогда, когда это, казалось, было совершенно невозможно, и потому не хотела рисковать. Она выпустила в него еще одну стрелу и услышала слабый вздох как раз в тот момент, когда к Сорделлу начал приближаться Артак.

– Артак, не подходи!

– Он мертв, госпожа. Я отрежу ему…

Палец Сорделла дернулся, и черная вспышка ударила джхафийского воина прямо в лицо. Артак вскрикнул, его спина выгнулась, и он упал. Елена бросилась к нему, продолжая обстреливать Сорделла энергетическими стрелами. Его плоть содрогалась на каком-то невидимом ветру, вздымаясь дергающимися порывистыми движениями. Поглощение души! Рукка! Ей стало понятно, что Артаку уже ничем не поможешь.

Увидев, что глаза Сорделла открылись, Елена бросилась на него, схватив меч обеими руками. Выбив искры, ее меч пронзил щиты некроманта и вошел ему в живот. Хлынула кровь, и тело Сорделла дико изогнулось, стараясь заставить рану затянуться. Некромант ударил поглощением души уже по Елене, но она встретила его целительскими оберегами, ослабившими штурм. Однако эта атака была столь яростной, что Елене не удалось остаться невредимой: она почувствовала, как кожа на ее лице становится сухой, а волосы истончаются подобно лишенной влаги траве. Вызывающе крикнув, Елена обхватила рукоять меча покрепче и всем телом налегла на ее яблоко, воткнув клинок Сорделлу в грудь и пронзив его сердце. Некромант заколотил руками по земле, и кожа на его лице начала облезать, обнажая мышцы, сухожилия и сосуды, пульсировавшие красным и гнойно-желтым. Сорделл взвыл.

– Отрубите ему голову! – заорала Елена. – Отсеките ее!

Сорделл попытался дотянуться до нее, схватившись за меч. Его сердце было пробито, однако тело, подпитываемое некромантией, продолжало бороться. Светящаяся фиолетовым рука схватила ее за горло. Она сжалась, и Елена почувствовала себя так, словно у нее из вен вытягивают кровь. Елена сопротивлялась его атаке, но энергия уже вливалась в руки Сорделла, оживляя его.

– Убейте его! – прохрипела она.

Клыки заклинания некроманта продолжали вытягивать из Елены энергию. Сорделл безумно ей улыбнулся. Его тело продолжало восстанавливаться, несмотря на все ее усилия.

Раздался яростный крик, и серебристый клинок перерубил шею Сорделла. Меч врезался в камень и раскололся. Ужасное лицо некроманта исчезло, и его лишенный плоти череп откатился в сторону. Елена упала на колени над его телом, опираясь на клинок, все еще пронзавший его сердце. Ее руки выглядели старыми и напоминали узловатые ветки. Она чувствовала себя опустошенной, сломленной. Ей потребовались неимоверные усилия даже просто для того, чтобы взглянуть на Лоренцо, стоявшего рядом с ней со сломанным мечом в руке.

– Лори… – вырвался из ее горла сухой хрип.

Рыцарь отступил назад, поднимая руку. Боже, насколько же все плохо? Позади него Лука пятился от мертвого Артака. На месте лица в голове джхафийца зияла дыра. Не будь у Елены щитов и целительного гнозиса, с ней произошло бы то же самое. Повсюду звонили колокола и слышались крики.

У Луки отвисла челюсть.

– Донна Елена!

Он указал на голову Сорделла.

Елена успела заметить, как изо рта черепа некроманта выползает восьмидюймовая многоножка. Она подняла свою узловатую правую руку и послала в насекомое слабую гностическую стрелу, но ее движение было слишком медленным; омерзительная тварь метнулась к обломкам и скрылась из виду. Проклятье!

– Что это было? – выдохнул Лука.

– То, что осталось от Сорделла, – ответила Елена хрипло. Она попыталась ментально обнаружить Ведью, однако у нее уже не оставалось на это сил. – Мы должны уходить – Ведья придет обязательно, и, если она до нас доберется, нам крышка.

Склонившись над Артаком, Лука произнес несколько слов и оставил его лежать на земле. Лоренцо все еще продолжал таращиться на Елену.

– Елена, ты можешь…? Что произошло?

– Н… Ничего. Со мной все будет в порядке… Просто это отняло у меня все силы.

– Твои волосы, – произнес рыцарь.

Он выглядел так, словно его вот-вот вырвет.

– Что? – Елена выдернула прядь из своих собранных в хвост волос и с шумом втянула воздух. Прядь была серебристо-серой. – Ничего, Лори… Все могло быть гораздо хуже.

Елена встала на ноги, чувствуя себя донельзя хрупкой. Атаки Сорделла едва не стоили ей жизни.

Подойдя к ней, Лоренцо нехотя обхватил ее рукой и помог ей подняться. Он выглядел так, словно для него было невыносимо само прикосновение к ней.

– Прости, Лоренцо, – усмехнулась Елена безрадостно. – Полагаю, ты больше не станешь желать моего поцелуя.

Она поморщилась от того, сколь отвратительно и истерично звучал ее голос и какая жалость к себе в нем сквозила. Она подняла глаза на молодого рыцаря. Выражение его лица прочесть было невозможно, однако держал он ее крепко.

– Ты поцелуешь меня позже, – тихо произнес он.

– С радостью, если ты нас отсюда выведешь, – прохрипела Елена, держа меч в трясущейся руке, чьи пальцы стали похожи на птичьи когти.

Внезапно Лука Фустиниос вскочил на ноги, запрыгнул на кучу каменных обломков и начал что-то откапывать.

– Леди Елена, смотрите!

– Что? Лука, нам нужно выбираться отсюда, немедленно…

Однако низкорослый явонец не обращал на нее внимания. Он наклонился над тем, что откапывал, а затем осторожно встал, держа это у себя на руках. Когда он повернулся к Елене и Лоренцо, на его лице сияла ухмылка. Лука держал Солинду Нести. Принцесса была без сознания и выглядела жестоко избитой, но, вне всяких сомнений, живой.

Сжав руку Елены, Лоренцо прошептал:

– Соль эт Луна! Принцесса!

Елена ошеломленно смотрела на девушку. «Должно быть, она находилась на нижнем этаже Лунной башни, – подумала она. – Но как ей удалось выжить? На ней был щит? Или ее заперли в камере, защищенной оберегами?» Впрочем, все эти вопросы могли подождать; сейчас им нужно было отсюда выбираться.

– Уносим ее отсюда, – прохрипела Елена.

Елена, это ты? – послышался в ее разуме дразнящий голос Ведьи.

Проклятье.

– Нам нужно уходить немедленно. Ты сможешь нести принцессу, Лука? Идемте…

Сделав нетвердый шаг в сторону от Лоренцо, Елена направила остатки своей энергии себе в ноги, стараясь развеять заклинание Сорделла. Заглянуть раньше времени в старость было просто ужасно. Руки и ноги были подобны ломким прутикам, а каждый вдох давался ее измученному горлу с болью.

Но как бы то ни было, а подгонявший их страх всех заставил бежать. Стартовали они по безлюдным улицам, но затем, услышав сзади звук копыт, свернули в переулок. Когда они пробежали еще один квартал, Лука передал Солинду Лоренцо и зарядил свой арбалет. Вернувшись на несколько шагов назад, он упал на одно колено и выпустил болт в тот переулок, из которого они только что выбежали.

Дико заржав, конь, под вопли своего всадника, рухнул на мостовую.

Елена? А, вот ты где, – наполнило ее разум звонкое хихиканье Ведьи.

– Быстрее, – хрипло сказала Елена, хотя от досады и ужаса была готова завыть.

Нам не пережить встречи с Ведьей, когда я в таком состоянии…

Сзади донесся гулкий грохот сапог, но Лука уже перезарядил арбалет; он выстрелил вновь, и они услышали еще один предсмертный крик.

– Это тупик! – заорал кто-то совсем близко. – Они в ловушке!

«Только не треклятый тупик», – подумала Елена. Она не допускала даже мысли о том, что сделает Ведья, добравшись до нее.

– Бегите! – прошептала она.

Я иду, Елена, – продолжал ворковать в ее голове вкрадчивый шепот. Она уже чувствовала приближение сидийской ведьмы. Та была в трех сотнях ярдов над ними и на таком же расстоянии позади, но приближалась с каждой секундой.

– Выйди за стены, Лори, а затем беги, – спокойно прохрипела Елена. – Унеси принцессу в безопасное место.

Мимо них пробежал Лука, указывая на дыру в стене, через которую им удалось проскользнуть внутрь, – одно из многих мест, которые Долман так и не успел починить. Он протолкнул Елену в эту дыру, а затем помог Лоренцо пронести в нее Солинду. Из темноты вылетела стрела и, ударившись в стену, со звоном отскочила от нее. Следующая пролетела сквозь дыру. Схватившись за поддерживавшую недостроенную стену подпорку, Лука изо всей силы потянул ее и тянул до тех пор, пока целая секция не рухнула внутрь, перекрыв проход. Отвернувшись от стены, они обнаружили, что стоят вверху склона, у подножия которого сгрудились джхафийские лачуги.

Лоренцо спускался первым, держа на руках по-прежнему не приходившую в себя Солинду. Лука помогал спускаться Елене. Глаза коротышки выдавали ужас, вызванный произошедшими на его глазах переменами во внешнем облике и состоянии Елены, однако он крепко держал ее. Едва они достигли джхафийских хижин, над стенами возник светящийся силуэт. На Ведье было кроваво-красное шелковое платье, а ее доходившие до талии черные волосы бились на ветру подобно крыльям ворона.

– У тебя есть план, Элла? – прошептал Лоренцо, затаскивая ее под защиту недостроенной стены.

Встав на одно колено, Лука перезарядил свой арбалет. Его глаза следили за каждым движением ведьмы.

Увы.

– Проклятье, прячься, пока…

Налетев на них, Ведья выпустила из пальца синее пламя, ударившее Луку в тот самый момент, когда он выстрелил. Отбросив болт в сторону, поток энергии швырнул низкорослого римонца в глинобитную стену. Рот Луки раскрылся в беззвучной агонии, и он стал извиваться словно марионетка, которую дергал за нитки невидимый кукловод.

Пролетев над крышей, Ведья скрылась из виду. Она, несомненно, опасалась ответного удара, но у Елены просто не оставалось сил.

Положив Солинду на землю, Лоренцо встал над ней, держа в руке сломанный меч и вглядываясь в небо.

– Какой план, Елена? – потребовал ответа он.

У меня был план, но в нем я была свежей и невредимой.

– Нам нужно заманить ее вниз, Лори, и убить с помощью оружия. Она – не боец.

– Но ей ведь всего-то нужно оставаться вверху, пока до нас не доберутся Горджо!

– Я никогда не говорила, что это – хороший план.

Она с усилием попыталась подняться. На земле застонала Солинда. Я сделаю это ради тебя, принцесса. Скривившись от боли, Елена встала на ноги и выбежала в узкий переулок. Яркая фигура ринулась к ней подобно одному из ангелов Кора.

Ведья Смларск впервые встретила Гурвона Гайла на Северном мысе, в башне, возведенной там Ордо Коструо у места, где начинался мост Левиафана, к югу от Понта. Она приехала со своим мужчиной, Хайгором, взглянуть на великую башню – Башню Глаза, или, как называли ее сидийцы, Урече-Турлу, где ненавистные маги неусыпно стерегли Мост. Тогда как раз была середина цикла между приливом и отливом, так что Мост скрывали морские волны. Урече-Турла впечатляла. Тонкая и словно бы сделанная из слоновой кости, она тем не менее была в милю высотой, опутанная толстыми канатами и окруженная платформами для посадки воздушных кораблей. Голубой свет, лившийся из окон самого верхнего ее этажа, напоминал сияние звезды.

Мать Ведьи соблазнила одного мага из числа Строителей Моста девятнадцать лет назад, хотя и была уже замужем. В этом не было ничего постыдного – все знали, что родить ребенка-мага означало принести клану богатство и статус. Ее мать тогда уже достигла брачного возраста и была весьма искушена в любовных утехах. В праздничные дни жрецы часто приглашали ее для ритуального соития перед племенем, призванного освятить урожай. Они были разводившими лошадей кочевниками, однако весной становились стойбищем, чтобы вырастить один урожай ячменя, овса и пшеницы, который позволял им пережить зиму.

Ведья росла привилегированным ребенком. Мужчины дрались за нее. Несколько магов, которых племени удалось произвести на свет, жили вместе в Сфере, также известной как Круг. Они соперничали и дружили, передавая друг другу те обрывки знаний о магическом искусстве, которые им удалось получить. В Сфере у всех, разумеется, была часть рондийской крови, большей частью одна четвертая или одна восьмая, но Ведья была настоящей полукровкой, со склонностью к магии стихии воды и управлению животными. Когда у нее начались месячные, ее выдали замуж за Хайгора, могущественного мужчину из клана Армасар-Раса, которому она стала четвертой женой. Хайгор лишил ее девственности перед всем кланом в качестве кульминации свадебных торжеств, пока остальные три его жены смотрели на нее темными глазами, скрывавшими их мысли. Ей исполнилось тринадцать. Он был в два раза старше ее.

В ту ночь Ведья увидела, что на Урече-Турлу смотрит еще один человек. Обладавший острым глазом охотника Хайгор заметил его еще раньше. Ведья поначалу подумала, что этот одетый в сидийские кожи незнакомец был одним из их клана, но затем, когда он приблизился к ним, ветер откинул его капюшон и в лунном свете она увидела, что он вообще не был сидийцем. И наблюдал этот рондиец не за башней. Он наблюдал за ней.

Хайгор зарычал: чужак, открыто пялившийся на сидийскую женщину, был недопустимым вызовом мужественности ее супруга. Незнакомец не выглядел как боец, однако он не струсил при виде направившегося к нему Хайгора. Для рондийца он был низковатым и не слишком крупным, а его лицо чем-то напоминало хорька. Хайгор, вне всяких сомнений, намеревался убить его – до тех пор, пока не увидел кристалл, пульсировавший у незнакомца на шее. Это был вражитоаре, маг.

Ведья испугалась за Хайгора. Он был хорошим супругом: мужественным, защищавшим ее и предпочитавшим Ведью остальным своим женам. Однако вражитоаре поднял руку в знак мирных намерений. Он знал сидийский язык, и они с Хайгором поговорили. Когда муж Ведьи вернулся, его лицо было ошеломленным. В руках он держал три плетеных кожаных браслета, в каждом из которых было по двенадцать бриллиантов. Каждый из этих бриллиантов стоил сотню лошадей. Ведья до сих пор помнила ту дрожь, которую ощутила, увидев их. Протянув руку, Хайгор сорвал с нее обручальное ожерелье. Глиняные бусины покатились по склону холма. «Жена, ты мне больше не жена, – сказал он. – Теперь ты принадлежишь этому человеку». Его глаза напоминали сиявшие в лунном свете блюдца.

Упав на колени, Ведья добросовестно запричитала. Но глядя вслед уходившему Хайгору, она мысленно уже смотрела в будущее.

«Меня зовут Гурвон Гайл, – произнес вражитоаре, жестом остановив ее причитания. – Ты принадлежишь мне. Пойдем».

Иногда Ведья скучала по простоте кочевой жизни, однако родив Хайгору их первого ребенка, она потеряла возможность иметь детей, а значит, не могла больше усилить клан. Ее дочь обогатит Сферу, однако Хайгору Ведья больше ничего принести не могла. Она стоила гораздо меньше трех тысяч шестисот лошадей. Хайгор продал ее очень выгодно. Поначалу Ведья пребывала в замешательстве: этот Гайл не желал консумировать их брак, проводя ночи с немолодой женщиной, которая тоже не являлась его женой. Однако постепенно Ведье все стало ясно: она была всего лишь служанкой Гайла; другая женщина, враждебное, циничное существо по имени Елена Анборн, была его любовницей. Гайл купил Ведью не для любовных утех, а для того, чтобы учить ее, чтобы, как он выразился, раскрыть ее потенциал, сделать ее полезной для себя. Так что она стала учиться защищать себя магическими щитами, взрывать врагов с помощью энергии и многим другим навыкам, которых не знали даже в Сфере. Это были настоящие чудеса. Ведья узнала, как летать, читать мысли, обманывать людей. Умный Гайл и его холодная Елена открыли перед ней новые горизонты.

Мало-помалу у Ведьи созрела мысль, что если она сменит Елену в постели Гайла, то получит дополнительные привилегии, и ее статус среди других, работавших на него вражитоаре, повысится. Она заметила, что их с Еленой отношения основывались на привычке, общих воспоминаниях и былой страсти. Следя за ними, она заметила, сколь короткими и лишенными чувственности были их соития. После них Гайл с Еленой просто откатывались в стороны и беседовали. В этих беседах они делились мыслями, но никогда – мечтами. Вбить между ними клин оказалось просто: Ведья была юной, красивой, экзотичной и не стеснявшейся ни своего тела, ни своих желаний. С Хайгором она много раз совокуплялась перед всем кланом и наблюдала, как совокупляются другие, узнавая новые способы ублажать мужчин и саму себя. Делать намеки и слегка обнажаться лишь для глаз Гайла было легко. Ради него она могла быть терпеливой. К тому же ей столько всего еще предстояло узнать теперь, когда она поняла их цель: убивать врагов за деньги. Это Ведье тоже давалось легко.

Оставаться наедине с Гурвоном Гайлом тоже было несложно. В их первый раз, в Верелоне, он возлег с ней безо всякой утонченности, взяв ее быстро и с чувством вины. Но в следующий раз Ведья научила его наслаждаться собой в полной мере. А еще она, пусть и не обладая слишком высоким интеллектом, была хорошей слушательницей. Впрочем, для понимания того, что Гайл хотел, чтобы его считали мудрым, а не противоречили ему на каждом шагу, как это делала Елена, и не нужно было быть семи пядей во лбу. К тому же он, как и все мужчины, считал себя очень искусным любовником. А Ведья лучше других знала, как сделать так, чтобы мужчине было хорошо. Овладев его телом и околдовав его разум, она сделала Гайла своим.

Видеть, как Елена Анборн осознает, что у нее отнимают ее любовника, стало для Ведьи истинным наслаждением. Было забавно наблюдать, как она делала вид, что ничего подобного не происходит, как унижалась, стараясь выглядеть красивее, когда Гайл нашел причину отослать ее подальше. Он мог притворяться, что Елена по-прежнему важна для него, но это были лишь слова: теперь Гурвоном Гайлом управляла Ведья.

Ведья скользила над скоплением неказистых строений, примостившихся у внутренних стен Брохены, вглядываясь в темноту с помощью ночного зрения. Хромая, Елена Анборн вышла из укрытия. Ее лицо скрывал капюшон, а движения были неуклюжими. Она что, ранена? Ведья облизала губы. Настало время ученице стать мастером. Низкорослый арбалетчик, дергаясь, лежал под открытым небом. Ведья нанесла по нему еще один удар, наслаждаясь его предсмертными спазмами. К ее удивлению, ответа от Елены все так же не было.

У нее что, ничего не осталось? Почувствовав, как ее охватывает ликование, Ведья сконцентрировалась на втором спутнике Елены – римонском рыцаре, прятавшемся в укрытии… И на джхафийцах, сотнях джхафийцев, прижимавшихся друг к другу подобно жукам в гниющем бревне. «Это будет весело», – подумала Ведья, начав готовить свежую атаку с помощью гипнотического гнозиса.

Резко вскрикнув, она послала волну отчаяния в разумы всех вокруг. Ведья почувствовала, как джхафийские старики и старухи представили, что умирают, и их сердца перестали биться. Детям приснились смерти их матерей, и они зарыдали в полнейшем отчаянии. Мужчины, вообразившие, что их кастрировали, взвыв в агонии и схватившись за промежности, начали корчиться в грязи. Женщины, сжимая животы, представляли, что их лона иссохли или поражены опухолью. Все это время Ведья ждала, что согнутая фигура Елены Анборн нанесет ей ответный удар, однако его так и не последовало.

У нее ничего не осталось! Ведья сконцентрировалась на римонском рыцаре. Она проникла в его разум и уже через мгновение знала о нем все: молодой человек был влюблен в Елену Анборн. Да что вообще с этой старухой? Рыцарь утратил невинность с женщиной старше себя, и образ этой уже умершей любовницы переплелся в его разуме с образом Елены. Но сегодня ночью он увидел, что под маской честности, которую носила Елена, скрывалась безжалостная убийца. Ведья со злорадством увидела, что рыцарь вновь и вновь переживает момент, когда молодость Елены была уничтожена Сорделлом; его разум показал ей, как ужасно Елена изуродована. Теперь она была подобна разбитому яйцу с треснувшей скорлупой и вытекшим желтком. Смятение рыцаря было осязаемым, оружием, которым Ведья могла легко воспользоваться.

Она – мерзость, – прошептала Ведья ему мысленно. – Ты ей безразличен. Видишь, как она теперь выглядит? Это ее истинное лицо! Лицо ведьмы, всегда скрывавшейся у нее внутри! Теперь ей не скрыть своего злодейства! Срази ее, избавь от нее этот мир…

Ведья с восторгом наблюдала, как он, выйдя из тени, начинает приближаться к Елене сзади. Воистину настал ее час. Она скользнула вниз, с легкостью отразив слабенькую магическую стрелу. Капюшон Елены упал с ее головы, открыв взгляду Ведьи старую кожу и сухие седые волосы. Она шла, согнувшись как старуха, а ее пальцы напоминали птичьи когти. Рыцарь был всего в четырех шагах позади нее. Он уже занес свой меч – сломанный, но все еще в фут длиной и все еще способный убить.

– Елена, ты выглядишь на свой возраст, – сказала Ведья, чтобы отвлечь ее.

Елена немного выпрямилась, и ее раньше времени постаревшее лицо скривилось от усилия. За ее спиной рыцарь замахнулся мечом, но Елена обернулась и сделала что-то, что заставило рыцаря мешком рухнуть на землю. Ведья испуганно отпрянула, однако нога Елены подогнулась, и она, задыхаясь, упала на колени. Свет ее амулета потускнел. Теперь она выглядела как какая-та беззубая старушка, просящая еды на рынке.

Ха! Приземлившись, Ведья сделала шаг к ней и отвесила Елене звонкую пощечину. Щит не смягчил ее, и ощущение от этого физического удара оказалось просто восхитительным. Елена попыталась поднять свой собственный меч, однако Ведья наступила ей на запястье. Хрустнули кости. Елена мучительно захныкала, и Ведья ударила по ней гностическим пламенем. Елена забилась в конвульсиях, а ее рот открылся в беззвучном крике, пока ее кожа покрывалась ожогами. Гностическая энергия с треском поджаривала Елену. Еще одна атака убьет ее.

Нет – слишком милосердно. Ведья опустилась рядом с женщиной, давшей ей больше знаний о гнозисе, чем кто-либо еще, на одно колено: ее наставница в магии и соперница в любви теперь лежала перед ней совершенно беспомощная.

– Елена, дорогая, помнишь, как ты научила меня пожиранию души? – прошептала она. – Тому, как поглощать разум и силы другого? Именно это я с тобой и сделаю. Твоя душа навечно останется внутри моей, рыдая от отчаяния и ярости, поскольку я забрала все, что когда-то было твоим: силы, воспоминания. Ты будешь в моем распоряжении, беспомощно существуя внутри меня до конца моих дней.

Разум Ведьи проник сквозь остатки щитов Елены. Сопротивление ее соперницы было жалким. Понимаешь, я хорошо помню это заклинание… Ведья позволила змее своего гнозиса обвить то крошечное, хрупкое ядро, которое было всем, что осталось от сил Елены Анборн. Змея открыла пасть и приготовилась его поглотить.

Ты ведь не думаешь, что я научила бы тебя использовать его правильно? – раздался в разуме Ведьи сухой шепот.

Темнота вокруг изменилась. Теперь в ней не осталось ни единого проблеска света. Ведья закричала и продолжала кричать, пока миллиарды когтей утаскивали ее в небытие.

Елена приходила в себя медленно. Это был такой риск! Она чувствовала себя полностью опустошенной и морально, и физически, а ее гностические силы почти угасли. Отражение попытки Ведьи манипулировать Лоренцо истощило ее последние резервы. Не считая одной-единственной искорки, которую она с усилием заставила себя беречь, исключительного призрачного шанса, остававшегося у нее. Если бы сидийка ударила по ней магическими стрелами или просто дождалась прихода солдат Горджо, Елена стала бы беспомощной – и к этому моменту уже мертвой. Но она научила Ведью, что техника пожирания души являлась лучшим способом уничтожить беспомощного мага, ведь она наделяла пожиравшего огромной силой. Это так, однако заклинание было и своего рода ловушкой, ведь оно открывало путь для контрудара, который можно было заблокировать, лишь зная соответствующую технику. Елена никогда не рассказывала об этом Ведье, не говоря уже о том, чтобы научить ее данной технике. Всегда имей план…

Теперь соперница Елены лежала с остекленевшими безжизненными глазами посреди грязного переулка. Она была настолько мертвой, насколько это только было возможно: ее душа ушла навсегда. Мир духов никогда не примет ее. Ни один некромант и ни один целитель не сможет вернуть ее к жизни. Слабая вспышка сознания, влившаяся в Елену, рассеялась и исчезла. Прекрасная, коварная, чарующая Ведья просто перестала существовать.

В какое же чудовище я превратилась. Однако я жива, и у меня есть ее жизненная энергия, пока она не рассеется…

Поднявшись на ноги и не обращая внимания на разбитые колени, Елена двинулась по засохшей грязи переулка к Лоренцо. Она положила голову ему на грудь. Та едва заметно поднималась и опускалась. Спасибо…

Елена использовала часть отнятого у Ведьи, чтобы успокоить выживших джхафийцев, забившихся в окружающие хижины. Счет мертвых шел на десятки, а еще больше будут шарахаться от каждой тени до конца своей жизни. Она закрыла невидящие глаза Луки, укоряя себя за то, что не смогла его защитить, а затем вновь обернулась к римонскому рыцарю.

Елена вдохнула в него немного энергии, а почувствовав, что Лоренцо приходит в себя, оградила его разум. Когда он очнулся и увидел ее лицо, она услышала его напряженный вздох. Сбросив ее с себя, рыцарь съежился в грязи.

– Дьябло, – прошипел он. – Не прикасайся ко мне.

Елена не могла сказать, сколько в этом было остаточного эффекта заклинания Ведьи. Ох, Лори. Я ведь говорила тебе не лететь со мной.

Крики стихли; Горджо видели смерть Ведьи и теперь боялись последовать за ней. Джхафийцы выбрались из своих кроличьих нор и обнаружили Елену, прижимавшую к себе лежащую Солинду так, словно она хотела ее защитить. Ошеломленный Лоренцо, отвернувшись, сидел неподалеку. Джхафийцы были людьми, преданными Мустаку аль-Мадхи, скрывавшемуся под маской торговца человеку, известному, помимо менее помпезных прозвищ, как «Султан Базаров». А тому его внутренний голос подсказал, что в сложившейся ситуации из знатных римонских семей следует поддерживать Нести. Благодаря этому Елену и Солинду обернули накидками-бекирами, после чего троих выживших понесли по запутанным переулкам, вонявшим гниющей едой, экскрементами людей, пометом животных и потом немытых тел. От дыма бесчисленных костров, на которых готовили пищу, Елена закашлялась, как столетняя старуха.

За ними другие джхафийцы с триумфальными криками несли тела Сорделла и Ведьи, размахивая вытащенным из тайников оружием. Начали бить барабаны. Ночь осветили факелы, отблескивая на обнаженных лезвиях сабель и ножей алым и оранжевым. Они вышли на площадь Дом-аль’Ахма, где Мустак аль-Мадхи уже ждал их в окружении своих бойцов. Некоторые из них принесли мясные крючья для тел ненавистных магов. Грубое лицо Мустака сияло. Он так хлопнул Елену по спине, что та едва устояла.

– Это ночь славы, леди Елена! – воскликнул он, ликуя. – Пятеро дьяволов! Жаль, что здесь не было этого шайтана Гайла, чтобы разделить с ними горечь их поражения!

«Если бы Гурвон был здесь, этого бы не произошло», – тупо подумала Елена.

– Принесите мне свитки, чтобы повесить на их тела, – произнесла она вслух.

Елена говорила настолько надломленным голосом, что это заметил даже мало знакомый с ней аль-Мадхи.

– Госпожа, вы больны? – спросил он.

– Это скоро пройдет, Мустак. Не нужно волноваться. Скоро я снова буду в порядке.

При упоминании об ужасающей силе гнозиса Мустак невольно отступил на шаг назад, но его тон остался дружелюбным.

– Вы многим ради нас пожертвовали, госпожа, – признал он. – Мы позаботимся о вас. Все наше – ваше. Пусть с вами вечно пребудет благословение Ахма.

«Не знаю, волнуют ли Ахма рондийские маги», – подумала Елена, однако благодарно кивнула.

– Принцесса останется со мной, – сказала она Мустаку. – Ее нужно вернуть королеве-регентше.

– И судить, госпожа, – мрачно добавил Мустак. – Она была с ними.

В подтверждение своих слов он плюнул.

– И судить, – печально согласилась Елена.

Солдаты Горджо не покидали Внутренний Город, но на стенах стояли целые ряды легионеров, не спускавших своих глаз с джхафийских жилищ, ликование в которых распространялось подобно пожару. Барабаны не умолкали, а над лачугами разносились радостные крики. В сторону Горджо летели угрозы и насмешки:

– Давайте же, присоединяйтесь к нашему празднику!

– Все ваши дьяволы-маги мертвы!

– Хотите оплакать павших? Приходите завтра в Дом-аль’Ахм!

– Смерть Горджо! Да здравствуют Нести!

Некоторым из солдат Горджо явно не терпелось броситься в атаку, однако выучка и выкрикиваемые офицерами приказы удерживали их на месте.

Рассвет Внешний Город встретил окутанным дымом. Альфредо Горджо лично вышел на стену, чтобы взглянуть на него. Картина происходящего потрясла Горджо. Солдаты заблокировали Внутренний Город, и Брохену охватил паралич.

Несколько следующих дней Елена провела, запершись в одной из комнат дома Мустака аль-Мадхи. Большую часть времени она спала, а просыпаясь, «зализывала» свои раны. Особое внимание она уделяла сломанному запястью, предпринимая все необходимое для его полноценного восстановления. А вот зеркало постоянно напоминало ей о том, как она будет выглядеть в старости. Но Елена утешала себя, мол, все не так плохо. Пусть и костлявое, ее лицо все-таки выглядело благообразным, а никак не отталкивающим. Однако время от времени она не могла сдержать слез. Ее волосы стали седыми, хотя она заметила, что у корней они вновь отрастают светлыми. Взяв ножницы, Елена коротко их остригла. Так она самой себе казалась чужой, но все же не семидесятилетней. Пускай считают, что у меня новая прическа.

В целом, немного оклемавшись, Елена занялась возвращением своего привычного облика. Она ощущала, что силы постепенно возвращаются к ней, но прекрасно понимала, что для полного восстановления потребуются месяцы. Пока что на ее лице стало больше морщинок, а волосы, чей рост она ускорила с помощью гнозиса, выглядели светлее, чем раньше, а в них серебрилось несколько седых прядей. Пару дней Елена выглядела ужасной из-за облезавшей кожи, однако из-под нее уже пробивалась новая, гладкая и розовая – хотя, конечно, превращение в мишень для заклинаний некроманта вряд ли когда-либо станет популярной косметической процедурой.

Лоренцо к ней даже не приближался. Елена желала ему помочь, но она была последним человеком, которого рыцарь хотел видеть. Непросто складывались и новые отношения с Солиндой, чье состояние вызывало серьезные опасения. Принцесса пришла в сознание через день после своего спасения, однако она замкнулась в себе и отказывалась с кем-либо общаться. Елена научила ее и Сэру очищать разум, чтобы помешать магам читать их мысли, а теперь Солинда обратила это знание против нее самой, не пуская к себе в голову. Елене оставалось лишь теряться в догадках, как ей удалось выжить при падении Лунной башни. Возможно, девушка просто была невероятно везучей.

Мустак и другие вожаки удерживали джхафийское население от попытки штурма цитадели, хотя кое-кто из молодежи пускал стрелы в солдат на стенах. «Ждите. Нести уже идут», – передавали люди из уст в уста. Однако первый шаг сделали Горджо. Это произошло через несколько дней после нападения Елены. По сигналу трубачей легион солдат выступил из Внутреннего Города и проследовал по Королевской дороге к площади Дом-аль’Ахма. Шеренга за шеренгой, солдаты заняли ее. Джхафийцы собрались вокруг, не проронив ни слова. Четыре когорты солдат заняли позиции с каждой стороны площади, а пятая двинулась к ее центру. В окружении щитов, поднятых черепахой, командир легиона подъехал на лошади к висевшим там мясным крючьям. Взглянув на них и прочтя выведенные большими буквами надписи на свитках, он вздрогнул, что на его месте наверняка сделал бы и каждый из легионеров Горджо.

Обезглавленное тело Арно Долмана висело вверх ногами с кишками, намотанными на крюк. Огромным гвоздем к его телу был прибит свиток с надписью «Человек из камня». Рядом с ним висели изуродованные до неузнаваемости останки Бене и Терро. «Богохульные близнецы», гласил свиток над ними – отсылка к амтехской нравоучительной притче о гомосексуальности. На соседний крюк была насажена голова Ратта Сорделла. Тело некроманта свисало с него ниже. «Цареубийца», гласила его надпись. Над идеальным телом Ведьи надругались аналогичным образом. На ее свитке красовались два слова – «Шлюха Шайтана».

Наутро Горджо покинули город.

Новость о бегстве Горджо распространилась быстро. На следующий день Мустак аль-Мадхи осторожно вошел во Внутренний Город во главе отряда своих людей, окружавшего Елену, которую, закутанную в черную накидку, несли в паланкине. Джхафийские воины относились к ней с почтением и страхом. Барабаны и тарелки отбивали ритм мести. Дети безоглядно тешились в победных танцах, пока взрослые грабили все римонские дома, не вывесившие флаги Нести, и вырезали семьи, ранее публично заявлявшие о своей поддержке узурпаторов Горджо. К счастью, таких семей было мало, но все же улицы Внутреннего Города стали немыми свидетелями нескольких жутких сцен.

Добравшись до дворца, сторонники Мустака осторожно пробрались через руины упавшей Лунной башни и вошли в распахнутые настежь главные ворота.

– Мои люди обследовали дворец, леди Елена, – сказал Мустак, помогая ей выбраться из паланкина. – Мы нашли кое-что странное. Нам нужна ваша помощь, если вы не возражаете.

Руки Елены еще тряслись, но она уже вновь могла стоять прямо, а запястье ее ведущей руки вернуло себе часть прежней силы. Она захромала вперед, опираясь для равновесия на грубый посох, и окинула дворец своим мысленным взором. Повсюду валялись отбросы. Один из пустынных внутренних двориков был усеян гвоздями и инструментами; в другом стояли десятки пробитых бочек – все вино, которое Горджо не смогли забрать с собой, они просто вылили, желая досадить Нести. Среди обломков бродили мяукавшие и шипевшие кошки. В одном месте они яростно сцепились из-за чего-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось правыми рукой и ногой человека, торчавшими из неглубокой могилы. Его плоть разлагалась в лучах полуденного солнца.

Завидев людей, кошки, взвыв еще громче, разбежались. По знаку Мустака двое его бойцов, обмотав свои лица кусками ткани, начали копать. Уже очень скоро их взглядам открылся обнаженный мужчина с длинными светлыми волосами. Это был Фернандо Толиди, рыцарь Горджо, в которого влюбилась Солинда.

«Зачем им убивать Фернандо?» – задумалась Елена. Впрочем, ее тут же отвлекли от этой мысли всполошенные крики двух людей, выбежавших во двор: в садах тоже обнаружили могилы. Зажав рот рукой, Елена пошла туда вместе с остальными.

Сотни ворон взмыли в небо подобно черному облаку с площади, над которой нависала Королевская башня. Джхафийцы остолбенели. Некоторые, взвыв, упали на колени. Елена пошатнулась от ужасающей вони. Последним, что совершили Горджо перед тем, как покинуть город, было убийство всех прислуживавших во дворце джхафийцев. Идя по залитой кровью площади, Елена испытывала чувство ужасной вины. Ничего этого не произошло бы, не прилети я сюда.

Она глядела на тела служанок и слуг. Их невидящие глаза уставились в пустоту. На лицах одних застыло выражение ужаса; другие же, похоже, перед смертью смирились со своей участью. Всего их было сорок восемь. Почувствовав, что по ее щекам текут слезы, Елена закрыла глаза. Она ощутила, как ее охватывает печаль, и эта печаль была совсем не очищающей.

Через некоторое время Елена снова мысленно окинула дворец своим взором, ища признаки жизни. Вот – вверху и слева!

Она вела джхафийцев с предельной осторожностью, но ни затаившихся лучников, ни ловушек они нигде не обнаружили. Все комнаты были частично разграблены – спешно покидая дворец, Горджо забрали все ценное, что только могли унести. Однако в одной из них Елена нашла среди кучи обломков и упавших гобеленов большой запертый сундук. Крадучись подобравшись к нему, Мустак с опаской налег на лом. Замок с треском слетел, и все они вздрогнули.

Внутри сидела джхафийская девочка со следами слез на грязном лице. Сжавшись, она жалобно захныкала.

– Тише, дитя, – прошептал Мустак. – Это леди Елена из Нести. Она не причинит тебе вреда.

Девочка выглядела совершенно опустошенной. У нее было темное лицо с по-детски вздернутым носом и тощее как жердь тело. Елена вспомнила ее: Тарита, одна из младших служанок, лет четырнадцати-пятнадцати. Она была совсем крошечной, гораздо меньше пяти футов ростом. Живая и бесцеремонная, Тарита часто о чем-то забывала. Однажды она принесла к Елене в комнату кувшин с холодной водой, забыв, что для купания воду нужно было подогреть. Девочка тогда очень испугалась, дескать, ее отчитают или еще что похуже. Но Елена просто сострила по этому поводу, и Тарита быстро подхватила ее шутку, сказав, что Елена, конечно же, могла подогреть воду с помощью магии. Однако сейчас она была в шоке. Елена задумалась, как девочке удалось спастись.

– Тарита, – произнесла она мягко, – не подогреешь мне воды для купания?

Та почти что улыбнулась, но затем спрятала лицо. Елене понадобилось время, чтобы уговорить девочку позволить вытащить ее из сундука. «Только бы не позабыть о ней, – сказала себе Елена, глядя, как женщина-джхафийка уводит девочку прочь. – Мы должны узнать, что она видела».

Больше выживших не нашли: комнаты были усеяны обломками мебели и предметами, не представлявшими особой ценности. Зал башни, в котором Елену дожидался Бастидо, не тронули. На случай, если туда войдет кто-то, кроме нее, она поставила Бастидо на «чинкуэ», так что, возможно, это и сыграло свою роль. Ее собственную комнату, разумеется, разгромили. Некая личность, Ведья, как предположила Елена, не пожалела времени и усилий на то, чтобы вытащить из сундука и порвать в клочья ее одежду, а затем помочиться на все, что только сгодилось для этого. В комнате воняло, да и от многих деяний ее теперь уже бывшей соперницы дурно пахло. Но скоро, надеялась Елена, вокруг повеет свежестью и мы все сможем дышать полной грудью.

По крайней мере, я надела свои камни.

Когда две недели спустя Нести вновь вошли в Брохену, в городе царила атмосфера настоящего карнавала. Горджо показали свою истинную природу, совершив цареубийство и устроив массовую резню, да еще и трусливо бежали без боя. Смелость Сэры Нести после гибели ее семьи уже стала легендой, поэтому люди праздновали искренне и без всякого принуждения. Пока Сэра в окружении свиты двигалась по запутанным улочкам, Елена и Мустак аль-Мадхи со своими джхафийцами ждали ее на главных ступенях дворца. Приветственные возгласы и песнопения становились все ближе, а Елена под своей накидкой истекала потом.

Королева-регентша не заставила ждать себя слишком долго. Елена опасалась убийц, которые могли затаиться в толпе, однако Сэра пробралась сквозь людское море без эксцессов, отвечая на приветствия людей, считавших ее героиней. Она была собранной, а ее движения – сдержанными. Девочка стала женщиной. «Это то, для чего она была рождена», – подумала Елена, почувствовав одновременно гордость и страх.

Начав подниматься по ступеням, Сэра заметила Елену и нахмурилась при виде ее накидки. Елена обо всем ей написала, но читать – это совсем не то, что видеть. Целительный гнозис Елены смягчил большую часть эффектов некромантии Сорделла, однако она все еще не стала собой прежней. Ее светлые волосы с проседью отросли всего в дюйм длиной, а лицо покрывали морщинки. По привычным человеческим меркам она выглядела лет на десять старше.

Сэра отдала должное выстроившимся в ряд аристократам и чиновникам, пока наконец не дошла до Елены. Когда королева-регентша впервые взглянула на свою защитницу с близкого расстояния, у нее отвисла челюсть. Она сглотнула, однако затем, вновь укрыв Елену накидкой, обняла ее.

– Элла… Део! Что они с тобой сделали? – Сэра провела рукой по ее голове. – Я едва тебя узнаю.

– Слышала, короткие волосы этой зимой будут в моде, – подмигнула Елена.

Сэра поцеловала руку Елены, а затем вновь крепко обняла спасительницу.

– Ты вернула нам королевство, Элла, – прошептала она с жаром. – Ты – настоящая кудесница!

– О, это просто моя работа, – небрежно ответила Елена.

– Я люблю тебя, Элла. Ты для меня – Соль эт Луна.

– Тсс! Это святотатство, Сэра. Это разозлит друи. – Она похлопала королеву по щеке и посмотрела на нее серьезным взглядом. – Солинда отказалась прийти. Я не могу проникнуть в ее мысли – она закрывается от меня, а попытавшись прорваться сквозь ее защиту с помощью гнозиса, я причиню ей вред. Джхафийцы хотят казнить ее за предательство.

Лицо Сэры помрачнело.

– Поговорим об этом позже, Элла. Сегодня я должна выглядеть счастливой. – Наклонившись вперед, она прошептала Елене на ухо: – Люди Мустака убили тысячу человек, сочувствовавших Горджо, и он дал мне список еще трех тысяч. – Она встретилась с Еленой взглядом. – Что мне делать?

Елена сглотнула:

– Ничего не говори. Обсудим это позже. – Сжав руку Сэры, она отступила назад и сделала реверанс. – До скорого.

Посмотрев на нее еще какое-то мгновение, Сэра взяла себя в руки и уже с улыбкой шагнула к человеку, стоявшему рядом с Еленой.

Встревоженная Елена стала пробираться сквозь ликующую толпу. Она заметила, что Лоренцо следит за ней взглядом, но рыцарь отвел глаза в то же мгновение, когда она посмотрела на него.

Решение принимали четверо: Сэра, Елена, граф Пьеро Инвельо и Мустак аль-Мадхи, который с пугающей прытью возомнил себя незаменимым. После довольно мирного начала встреча приобрела конфликтный характер. Взвинченный Мустак вскочил на ноги, судорожно тыча пальцем в Инвельо:

– Когда пришли Горджо, куча народу из гильдий торговцев и ремесленников сгрудилась вокруг них в надежде заработать! Они позорно катались по земле, как собаки перед новыми хозяевами! За это должна наступить расплата!

– Но у большинства людей в этом списке – людей, которых я знаю! – не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться, – протестовал Инвельо. – Когда узурпатор приставляет нож к твоему горлу, ему откажет лишь дурак!

– Вы защищаете своих друзей, своих «деловых партнеров», – возопил Мустак. – Эти люди обогатились благодаря деньгам Горджо; они ползали у ног врага, и теперь мои сторонники требуют воздаяния. – Он обернулся к Сэре. – Горджо перебили дворцовых слуг как животных! Прислуживая Горджо, эти людишки поспособствовали произошедшему. По повелению Нести должна быть проведена чистка, или я обещаю, что кровь прольется безо всяких повелений!

Сэра повернулась к Елене, и в ее тоне зазвучал намек на мольбу:

– Что мне делать, Элла?

Елена взглянула на нее оценивающе. «Вот что такое королевская власть, Сэра, – подумала она. – Власть подразумевает не только парады и красивые речи, но и умение тонко использовать клинок правосудия».

– Когда-то, еще до прихода магов, жил один римонский поэт, Никос Манделли, – сказала Елена вслух. – Он был советником римонских императоров. Церковь запретила его тексты, но маги их вновь отыскали, и они стали среди них популярными. В своей книге «Император» Манделли говорил, что правителя должны как любить, так и бояться. Иногда этого можно достичь с помощью доброты и милосердия, однако в других случаях следует идти на более жесткие меры. Ваша задача заключается в том, чтобы укрепить власть Нести. Вы не можете позволить тем, кто поддерживал Горджо, остаться безнаказанными; это ослабит вас в глазах большинства. Ваш путь ясен.

Мустак указал пальцем на Елену.

– Как и сказала ядугара! – воскликнул он с триумфом.

Граф Инвельо схватился руками за голову. Сэра сглотнула. Ее лицо побелело.

– Суд и тюрьма, а не убийства! – потребовала она.

Поклонившись, Мустак покинул зал.

Целую неделю Сэра позволяла Мустаку поступать так, как он считал нужным. Солдаты Нести делали то, что требовалось. Улицы наполнили отряды, проводившие рейды по домам обвиненных торговцев. Подземелья Кастель-Региум не могли вместить всех подозреваемых, списки которых становились все длиннее и длиннее. Ситуация неумолимо выходила из-под контроля. Елена подозревала, что чиновники получали взятки от людей, желавших свести личные счеты. Суды растянутся на целые месяцы, а тюрьма уже была набита битком. Что еще хуже, имена возможных коллаборационистов стали достоянием общественности, и толпа начала чинить над ними расправу. Эти сцены напомнили Елене о местах вроде Небба времен Мятежа – воспоминания, которые ей хотелось бы навсегда выбросить из головы.

Сэре все это далось нелегко. Постепенно в ее душе тошнотворное чувство вины уступило место холодности и бесчувственности, видеть которые в глазах столь юной девушки было просто ужасно.

Елена боялась за нее. Она напоминает мне себя саму во времена Мятежа…

Через семь дней Сэра отменила военное положение, и солдаты Нести вернулись к поддержанию порядка. Королева-регентша объявила общегородскую уборку, чтобы на улицах не осталось и следа минувшей недели. Эта работа проводилась параллельно с похоронами. Сэра приказала начать отстраивать здания, что требовало времени. Подземелья дворца все так же ломились. Люди больше не приветствовали ее столь радушно, как еще недавно, и она даже начала бояться появляться на публике. «Теперь половина из них меня ненавидит», – рыдала она на руках у Елены.

Несмотря на это, Сэра председательствовала на бесконечных судах над коллаборационистами. Не считая самых вопиющих случаев, большинство из них завершались штрафами. Кто-то считал это слабостью и мягкотелостью, еще кто-то – силой и милосердием. В конце концов Сэра смогла примириться с одной житейской истиной: всем не угодишь.

К концу последнего месяца года Тимори уже достаточно оправился для того, чтобы спать в своей собственной комнате при условии, что Борса дрыхла у ее двери. Сэра переехала в королевские покои, хотя она чувствовала себя очень некомфортно там, где когда-то спали ее покойные родители. Елене пришлось отдыхать по соседству, в комнатах, которые до этого занимал Ратт Сорделл, что вызывало у нее чудовищное отвращение. Спасенная джхафийская девочка Тарита стала ее личной служанкой, чей смех оказался тем, в чем Елена так нуждалась. Особенно по утрам, когда возвращалась со своих тренировок, согнувшись от боли пополам. Вскоре после того, как они ее обнаружили, девочке исполнилось пятнадцать, и она, похоже, быстро справилась с теми ужасами, которые ей довелось пережить. Тарита умела играть в табулу[12], и, к стыду Елены, обычно у нее выигрывала. Служанка, обыгрывающая в Игру Королей главного королевского стратега.

Лоренцо был всегда вежлив, но продолжал вести себя настороженно. Елена не знала, было ли тому причиной то, что он своими глазами увидел ее в деле, или же он продолжал испытывать на себе последствия телепатических манипуляций Ведьи. Солинда по-прежнему вела себя так, словно все они были ей чужими.

Сэра расширила Регентский совет, включив в него избранных джхафийских вождей, в том числе и Мустака аль-Мадхи. Она подтвердила свою верность шихаду и отправила посланников к Салиму, султану Кеша. Альфредо Горджо был объявлен вне закона, и они стали готовиться к войне с ним, хотя силы для нее еще только предстояло накопить. Обстоятельства смерти Фернандо Толиди по-прежнему не давали Елене покоя, но у нее не было времени во всем разобраться. Солинда отказывалась идти на мировую, и начинало казаться, что ее придется либо судить, либо тихо убрать с глаз долой. Тюрьма в подземельях Крак-ди-Кондотьори, расположенных в горах на юге, была традиционным местом для высокопоставленных политзаключенных. Они начали готовиться к тому, чтобы отправить Солинду туда.

До Лунного Прилива оставалось шесть месяцев, и Брохена напоминала человеческий муравейник. Шпионы доложили им, что в Гителе, крепости Горджо, был замечен Гурвон Гайл. Горджо оказались серьезно ослабленными набегами джхафийцев, которые не оставляли их в покое ни на минуту на протяжении всего пути домой, однако если маг по-прежнему был на их стороне, Нести следовало проявить осторожность.

Самая невообразимая новость пришла из Гебусалима: глава Строителей Моста, древний Антонин Мейрос, вновь женился. Еще более шокирующим было то, что его новой супругой стала лакхская девушка из семьи, о которой никто никогда не слышал. Многоопытный маг что, впал в маразм? Покупка этим старым козлом бедной девушки выглядела отвратительно. На улицах окружавших Гебусалим деревень люди требовали его головы; кешийцы сожгли чучело Мейроса, распевая песни о шихаде. Пассажиры нескольких воздушных кораблей, прибывших из Понта, рассказывали о стягивавшихся туда легионах. Весь мир готовился к войне, и у Явона не оставалось иного выбора, кроме как выступить заодно с поборниками справедливости.

16. Кусок янтаря

Амулет

Маг может увеличивать свою силу, настраиваясь на магические инструменты, способные вбирать в себя энергию гнозиса и фокусировать ее. Например, амулет, сделанный из дерева, может удвоить эффективность «заклинания», а кусок янтаря или кристалл – увеличить ее в еще большей мере. Многие имеют несколько амулетов для различных целей. Кулон лучше всего подходит для защитного гнозиса, жезл или палочка – для тонкой или узкоспециализированной работы, большой посох – для боя или работ крупных масштабов. Однако не следует впадать в заблуждение, считая, что амулет важнее того, кто его использует. Гнозис исходит изнутри.

Ардо Актий, ученый, Брез, 518

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Декор 927 – февро 928

7–5 месяцев до Лунного Прилива

Аларон сидел, глядя на пепел в камине. Вот уже три недели он почти не выходил из своей спальни. Сквозь покосившиеся ставни в комнату проникал свет, и юноша мог слышать приглушенные звуки улицы: снаружи жизнь продолжалась. А вот его собственная оставалась под вопросом. Вынеся свой вердикт, ректор Гавий, по сути, убил его. Он чувствовал себя таким же серым и холодным, как пепел.

Отец пытался говорить с ним, но Аларон раз за разом удалялся в свою спальню и закрывал дверь. Его ночное ведро было почти полным, и в комнате стояла отвратительная вонь. Юноша не мылся уже много дней. Его волосы стали жирными, голова чесалась. Он не мог есть, впрочем, вряд ли это замечая. Он вновь и вновь возвращался к последним мгновениям церемонии, в который раз задавая себе один и тот же вопрос: что стало причиной этого? Его дипломная работа? Произошедшее в доме матери? Или ему действительно нельзя было доверять? Почему они не позволили его отцу оспорить решение? Почему Мюрен так вцепился в его работу? И кто украл его записи?

Время от времени юноша пытался собраться, но то и дело упирался в тотальную неопределенность. Пути дальше не было. Они лишили его будущего, сделав из него объект для насмешек. Теперь он не мог даже показаться на публике. Аларон думал о бегстве, возможно, на Силацию, где он сможет жить вместе с Рамоном, однако сил у него хватало лишь на сон.

Его начал колотить озноб. Огонь вновь погас. Опустившись на колени, он стал ладонями выгребать из камина золу, пока все еще тлевшие угольки не обожгли ему пальцы. Аларон зашипел от боли. Облачко пепла поплыло по комнате. «Огонь – моя стихия, – подумал юноша с горечью. – Я должен был стать огненным магом. А теперь я не могу даже убрать золу, не обжегшись».

– Аларон? Ты собираешься валяться там и жалеть себя до бесконечности, или мне войти туда и вытащить тебя?

Аларону потребовалось несколько секунд, чтобы узнать голос. Он неуклюже встал. Цим? Вот дерьмо! На нем не было ничего, кроме грязной ночной рубашки, и он сидел в покрытой пеплом комнате, где воняло, как в нужнике.

– Аларон?

Цим вновь постучала в дверь.

– Уходи!

– Нет! Открывай, безвольный придурок!

Взяв ночное ведро, Аларон скользнул к окну и распахнул ставни. Его правую руку все еще жгло. Тяжело дыша, он выплеснул ведро в грязный переулок с обратной стороны дома и, не обращая внимания на донесшееся снизу проклятье в свой адрес, вновь захлопнул ставни.

– Аларон! Открывай!

– Подожди, я… Эм, ты можешь подождать внизу? Пожалуйста?

– Зачем?

– Мне нужно помыться!

– У тебя десять минут, или я уйду отсюда и ты никогда меня больше не увидишь!

– Хель и проклятье! – выругался он, заслышав ее шаги. – Не уходи, я спущусь. Обещаю!

Все конюхи отправились вместе с Ванном на меховые рынки в Гайденхайме, так что ему пришлось самому тащить воду из колодца. Цим, к счастью, нигде не было видно. Стоя босиком в морозном дворе, дрожа как осиновый лист и ощущая себя ребенком, он выливал на себя одно ведро прозрачной воды за другим, пока вновь не ощутил себя чистым. Его разум тоже немного прояснился. Цим здесь. Но ведь она должна была вернуться на юг, разве нет? Завернувшись в мокрый халат, он поспешил на кухню и обнаружил, что там уже разведен огонь, на котором блестело ведро воды. Одетая в свои привычные цыганские юбки, Цим сидела на поварской скамье. Ее собранные в хвост непослушные черные волосы были завязаны узорчатым платком. Золотые серьги девочки сверкали в свете очага. Увидев ее, Аларон едва не расплакался.

– Ты выглядишь чертовски паршиво, – прямо сказала ему Цим. Она указала на огонь. – Я нагрела для тебя воды. Помойся с мылом. И побрейся. – Девочка встала. – Я подожду снаружи. Не хочу даже ненароком увидеть твое истощенное тело. Ты – полный идиот, Аларон Мерсер, – добавила она, глядя ему в глаза.

Спешно сбросив халат, Аларон взял чашку и начал поливать свою задубевшую кожу горячей водой. Затем он кое-как побрился, хотя его руки тряслись так сильно, что он несколько раз порезал себе лицо, и помчался наверх за чистой одеждой, боясь, что Цим уйдет еще до того, как он успеет привести себя в хоть сколь-нибудь презентабельный вид. Спешно набросив первое, что попалось под руку, Аларон провел пальцами по своим мокрым волосам и спустился вниз.

Цим к тому времени уже вернулась на кухню. Критически оглядев Аларона, она протянула ему руку.

– Можешь приблизиться, – царственно произнесла девочка.

Неуверенно подойдя к ней, Аларон наклонился, чтобы поцеловать ей руку, однако Цим внезапно вырвала ее и влепила ему такую пощечину, что он пошатнулся.

– Ты о чем вообще думал, дурак? Ударить городского чиновника? Болтать о Скитале Коринея в зале, полном рондийских магов? Ты хренов самоубийца? Или придурок?

Ее глаза пылали.

– Ты видела Рамона? – сумел произнести Аларон, потирая щеку.

– Табор моей семьи ехал через Силацию и останавливался в его деревне. Он очень волновался за своего приятеля Аларона Тупоголового, похерившего свое будущее. А теперь я здесь и вижу, что ты вознамерился хандрить, пока не помрешь.

– Я не хандрю. Я просто…

Он замолчал.

– Я думала, что ты хоть чуть-чуть сильнее, Аларон. Ты семь лет тайком сбегал из коллегии, чтобы учить меня магии, рискуя отчислением каждый день. Я думала, у тебя кохонес[13] побольше.

– Ты не понимаешь…

Скрестив руки на груди, она сверкнула на него глазами.

– Правда?

Откинувшись на спинку скамьи, Аларон тоже сложил руки. Ее пылающий гнев заставлял его чувствовать слабость.

– Когда они проваливают тебя, это конец. Финал. Ты не можешь использовать амулет, так что твой гнозис жалок, а если они поймают тебя на его использовании, то упекут в тюрьму или еще что похуже. В глазах людей ты отвергнут Богом, и с тобой можно поступать, как заблагорассудится. И перед твоими глазами все время стоит тот, кем ты должен был стать. Я должен был стать огненным магом и присоединиться к священному походу; теперь же я не смогу пополнить легион даже в качестве рядового, потому что остальные бойцы разорвут меня в клочья. Я не мог помогать па в его деле, как он надеялся, и не могу построить ему воздушный корабль, как он того хотел. Я никогда не смогу вернуть ему стоимость моего обучения в коллегии, а теперь еще и матери придется покинуть имение. Всей нашей семье настал конец – по моей вине. – Закрыв лицо руками, он прошептал: – Думаю, мне лучше просто убить себя.

Цим фыркнула:

– Прямо как мальчишка: никакого характера. Одна неудача – и начинаются сопли о сведении счетов с жизнью. – Встав перед Алароном, она убрала его руки и взяла лицо юноши в свои. – Аларон Мерсер, вы с Рамоном дали мне нечто невероятное: вы обучили меня, когда никто другой на Юросе не хотел этого делать, пусть даже вы оба и были до бесполезности дерьмовыми учителями, которые большую часть времени пытались заглянуть в вырез на моей блузе. И я перед вами в долгу. Я хочу помочь тебе – и могу это сделать, если тебе самому хватит мужества помочь себе. Так что, ты вернешься в ту вонючую дыру, которую называешь спальней, и продолжишь ныть о самоубийстве или вернешь себе свою жизнь?

– Это несправедливо, – запротестовал Аларон.

– Бедный мальчик, жизнь несправедлива.

Сняв со своей шеи кожаную тесьму, Цим вытащила из-под блузы камень медового цвета. Его огранка выглядела достаточно грубой, но в темной комнате он обворожительно мерцал. Аларон затаил дыхание.

– Это янтарный амулет, который мои друзья стащили у одного мага в Неббе, – произнесла девочка, поигрывая таинственным камушком. – Если хочешь, он – твой.

Аларон протянул было руку, однако затем отдернул ее.

– Но… Это было бы незаконно. Если бы меня поймали…

Подняв амулет над головой, Цим стала им покачивать. Аларон колебался, не в силах мыслить ясно. Он то протягивал руку, то останавливал себя. Разочарованно вздохнув, девочка повесила камень на один из кухонных крючьев.

– Рукка мио, Аларон. – Она схватила его за плечи. – Тебя обманули. Разве тебе не хочется нанести ответный удар? Разозлись!

– Легко сказать… Я не могу просто…

– Ты можешь просто. Возьми амулет и стань человеком, которым хотел стать. – Развернувшись, она вышла из кухни, рявкнув через плечо: – Используй его!

– Погоди, Цим! – Аларон рванулся следом за ней. – Как Рамон?

– С мелким прохвостом все в порядке. Он волнуется о тебе. Парень недавно расправился с головорезами, посланными местными фамильози, и теперь рассматривает предложение от фамильозо присоединиться к его банде. На Силации дела ведутся так.

Аларон попытался ухмыльнуться:

– Это хорошо.

– Ха. Впрочем, если ты так говоришь… Мелкий придурок звал меня замуж. Размечтался!

Она развернулась, чтобы уйти.

– Цим… – произнес Аларон почти что безумно. – Амулет… Закон…

– Закон, – фыркнула девочка насмешливо. – Закон – это лишь мнение того, кто в данный момент находится у власти. Он не имеет никакого отношения к справедливости. – Она вздернула подбородок. – Амулет – твой, если у тебя хватит смелости, чтобы взять его. Увидимся, Аларон.

С этими словами она удалилась, захлопнув дверь у юноши перед носом. Вздрогнув, Аларон вернулся к очагу. Посидев немного у огня, он наконец взял янтарный амулет, а заглянув в его темные глубины, продолжал погружаться в них, но дна так и не обнаружил.

Тем временем домой вернулась повариха Тула, однако Аларон этого не заметил. А вот когда она дала ему миску рагу, он все слопал со зверским аппетитом.

– Так как ты, Аларон? – спросил Ванн Мерсер.

Аларон оторвал взгляд от огня. Он все еще сжимал янтарный амулет в кулаке. Юноша не слышал, как вошел отец.

– Не знаю, па.

Ванн сжал губы.

– Твой дед, упокой Кор его душу, всегда говорил, что нужно сначала думать о том, чего ты хочешь достичь, и лишь затем о том, как это сделать. Так чего ты хочешь от жизни?

Откинувшись на спинку стоявшего у огня кресла, Ванн ждал ответа.

– Я не знаю. Мне всего восемнадцать.

– Большинство парней твоего возраста уже женаты, и у них есть дети, Аларон.

– Да, но со мной такого теперь не случится, не правда ли? – Сглотнув, он замолчал и некоторое время просидел, не говоря ни слова, пока его отец курил трубку. Наконец юноша заговорил вновь: – Всю свою жизнь я думал, что стану магом, потому что не могу быть никем другим. Но власти – коллегия – говорят, что я не имею права им быть, что я не подхожу. Но я ведь хорошо выполнил тесты, па, и заработал бронзовую звезду. Они сами сказали об этом во всеуслышание – но не выпустили меня! И моя дипломная работа была логичной, что бы они ни говорили, – ее точно сочли достаточно хорошей, чтобы украсть мои записи…

– Что?

Ванн подался вперед. Его взгляд стал очень внимательным.

– Отсюда? Почему ты не сказал мне?

– Эм… Я не думал, что это важно, не после того, как они меня завалили…

– Ты не думал, что похищение записей к твоей дипломной работе во время экзаменов – это важно? Аларон, ты не прав – совершенно не прав. Мы должны сказать капитану Мюрену…

– Нет, только не ему! – спешно перебил отца Аларон.

– Что значит «не ему»? Джерис Мюрен – мой друг, и он – капитан стражи. Если кто и может найти твои записи, то это он. Возможно, мы сумеем добиться для тебя повторных экзаменов. Я встречусь с ним…

– Нет, па, прошу… – И Аларон начал рассказывать Ванну о том, как Мюрен высмеял его дипломную работу, как он ударил Эли Беско – сказать об этом отцу юноша тоже забыл. Открыв рот, он просто не мог остановиться: – Я лишь хотел стать боевым магом и присоединиться к походу, па. Я хотел славы – хотел уважения. Все семь лет учебы я выносил постоянные насмешки со стороны этих высокородных говнюков – Малеворна Андевариона, самого злобного подонка на Урте; Фрэнсиса Доробона, который не годен даже на то, чтобы править аквариумом, не говоря уже о королевстве; Сета Кориона, этого шута. Почему у них есть все, если они не заслуживают ничего?..

Глаза Аларона защипало от слез, и он понял, что плачет. Отец обнял его так, как делал это, когда Аларон был ребенком. Вечер сменился ночью, а юноша так и сидел, прижавшись к отцу и потеряв счет времени.

Наконец он выпрямился и, вытерев глаза, прошептал:

– Что мне делать, па?

Он глядел на янтарный амулет, который все так же сжимал в руке.

Посмотрев на свою погасшую трубку, Ванн Мерсер положил ее на каминную полку.

– Ты должен сделать то, что тебе нужно, Аларон; я не могу поделиться с тобой какой-то особой мудростью. Я – всего лишь простой солдат, влюбившийся в мага; в моей жизни не было ничего, что подготовило бы меня к этому браку или к тому, что я буду растить ребенка-мага. Я люблю тебя, но я представления не имею о том, как тебе следует прожить свою жизнь. Однако я считаю, что в отношении тебя была совершена огромная несправедливость. О Беско я знал – Харфт рассказал мне. Но теперь, узнав еще и об этой краже, я чувствую себя облапошенным; именно поэтому я и хочу поговорить с Джерисом Мюреном. Что бы ни случилось во время твоего выступления, он – хороший человек. Сын, тебя лишили того, что принадлежит тебе по праву рождения. Не в моей власти отменить их решение, однако я буду бороться изо всех сил. Ты неспроста получил подарок от своей подруги. И что бы ни произошло, Аларон, я горжусь всем тем, что ты сделал для этой девочки, больше, чем ты можешь себе представить. Знай: если ты хочешь взять этот камень и это будет означать, что тебе придется бежать, ты все равно навсегда останешься моим любимым сыном.

Это было уже слишком. Аларон вновь разрыдался, не в силах остановить слезы.

Проснувшись посреди ночи у кухонного очага, юноша достал камень и начал его настраивать. Мысль о том, что он окажется вне закона, странно возбуждала. Когда Цим вернулась через несколько дней, она сжала его руку и пообещала заглянуть еще раз. Аларон вновь осмелился мечтать.

Строгай. Лощи. Полируй. Теши. Шлифуй. Аларона укутывали несколько слоев одежды, а на руках у него были шерстяные варежки, однако изо рта все равно вырывался пар. Мороз был жестоким. Новогодние торжества уже закончились, почти обойдя стороной их тихий дом. Река стояла, скованная льдом. Тяжелые облака затянули небо, а метели каждую ночь наносили свежие белые сугробы. И пусть зима не торопилась сдавать свои права, на дворе уже стоял 928: год Лунного Прилива.

В доме Мерсера наступило нечто, подобное весне. Каждое утро, когда иней начинал искриться в лучах рассветного солнца, Аларон упражнялся с оружием. Под рубашкой у него висел новый амулет, а его шаг стал энергичным; особенно заметным это было, когда к нему заглядывала девчонка из римонских цыган. Впрочем, поварихи и конюхов дела юноши не касались, так что они старались не подавать виду, что заметили это.

У Аларона появилась новая цель. С некоторых пор его перестало волновать, что он совсем не умел придавать с помощью гнозиса форму дереву, а со стихией воздуха управлялся лишь на самом начальном уровне. Он сделает воздушный ялик. Это было не самое рациональное решение, но юноша принял его, поэтому каждое утро, поупражнявшись, брал инструменты отца и начинал работу.

Пока Аларон что-то мастерил, его отец кое-что запасал впрок. Ванн вознамерился отправиться в Понт и вместе с другими пересечь мост Лунного Прилива, чтобы торговать с гебусалимцами и кешийцами, несмотря на угрозу войны. Священный поход не отменял торговли, а после открытия Моста купцы могли сколотить целое состояние.

Мать Аларона теперь жила в квартире в восточной части города вместе с новой поварихой. Имение Анборнов выставили на продажу, и старая Гретхен решила остаться служить новым владельцам. Аларон посещал мать в ее новом жилище, хотя такие визиты и давались ему нелегко. Мать, похоже, не понимала, почему ей пришлось покинуть имение. Впрочем, вспоминая, как ее сын ударил Беско, она каждый раз смеялась, и постепенно юноша начал думать, что поступил тогда правильно, невзирая на последствия.

Аларон как раз забивал гвоздь, когда услышал голос, который надеялся никогда больше не услышать.

– Мерсер, – произнес владелец голоса, растягивая слова. – Чем занимаешься?

Отложив молоток прежде, чем тот начал казаться ему оружием, Аларон обернулся, остро ощущая висевший у него на шее нелегальный амулет.

– Колл.

За несколько последних месяцев Грон Колл не слишком изменился. Его лицо по-прежнему было прыщавым, а волосы – все такими же жирными. А вот одет Колл теперь был богаче. Поглаживая модную мантию из собольего меха, он медленно прошелся по заснеженному двору, тихо посапывая.

– Что за унижение, а? Мечтать о священном походе – и закончить, забивая гвозди. Даже нос из дома высунуть боится. Впрочем, ничего удивительного. Слишком у многих руки чешутся проверить, на что маг-неудачник сгодится в драке. Очевидно, ни на что. – Колл плюнул в снег. – Так чем занимаешься, Мерсер?

– Да так, бездельничаю, – ответил Аларон, стараясь оставаться спокойным.

– Соблазна не возникало, Мерсер? Знаешь… – Колл указал на него пальцем. – Должно быть, тяжело, когда тебя лишают всего после семи лет обучения. – Он обошел вокруг Аларона, злобно на него таращась. – Ты, блин, просто пустое место, Мерсер: тебе следует скромно броситься на свой меч и перестать зря переводить воздух.

Аларон сжал кулаки, но с места не двинулся.

– Я решил заскочить, чтобы воочию убедиться, что ты делаешь, прежде чем отправиться смотреть на воинский сбор. Это то, чем занимаются настоящие мужчины: собираются в поход. Настоящие мужчины, а не педики вроде тебя, Мерсер. Ты – ущербный купчина-членосос.

Глаза Аларона заволокло кровавой пеленой, и он шагнул вперед. Колл потянулся к своему амулету. Его глаза вспыхнули…

Но в тот самый момент во двор вошел еще один человек.

– Есть кто дома? – спросил он, и оба юноши вздрогнули.

– Иди на хрен и дождись своей очереди, – сказал Колл самодовольно.

Однако в то же мгновение юный маг дернулся так, словно был марионеткой, и начал судорожно колотиться головой о ворота конюшни. Кровь брызнула из его разбитой губы, заливая красивую одежду. Потрясенный Колл рухнул на землю.

– Простите, мастер Колл, я не расслышал ваших слов, – произнес капитан Мюрен. – Что вы сказали?

С мрачной улыбкой Аларон смотрел, как Грон Колл встает на ноги. Тяжело дыша, он заковылял со двора.

– Я расскажу об этом губернатору, – пробормотал он, с трудом двигая распухшими губами, оказавшись на безопасном расстоянии, после чего скрылся за воротами.

«Я расскажу о тебе» было любимой мантрой Грона во время учебы в коллегии.

Аларон медленно выдохнул, но затем вновь затаил дыхание. Обернувшись к нему, Мюрен сухо спросил:

– Ваш друг?

Юноша качнул головой, но затем замер, опасаясь, что капитан увидит его амулет.

– Ну, так как поживаешь, молодой Мерсер?

Глубоко вдохнув, Аларон попытался унять внезапный прилив гнева.

– Ну, сир, я – неудачник. Хотя, возможно, я бы прошел, если бы мою дипломную работу не высмеяли подобным образом.

Мюрен со вздохом сделал жест в сторону скамьи, стоявшей внутри конюшни.

– Ты не против, если я присяду?

Аларон кивнул, не доверяя собственному языку. Но его темперамент все-таки взял свое.

– Как вы могли, сир? – вскричал он. – Я провел исследование, проверил факты гораздо тщательнее, чем это сделали вы, – а вы солгали перед всеми и разрушили мою жизнь!

Мюрен медленно выдохнул, выпустив облачко пара.

– Мне жаль, что ты видишь все в таком свете, – произнес он спокойно.

Аларон вытаращился на него:

– Вам жаль, что я вижу все в таком свете?! Вам, на хрен, жаль?!

С мучительным выражением лица Мюрен поднял руку:

– Тише, парень! – Еще раз вздохнув, он произнес: – Да, мне жаль, но я тогда оказался в совершенно невозможной ситуации.

– В невозможной ситуации? С трудом могу поверить, что я был первым студентом, использовавшим в своей дипломной работе спорную доказательную базу и домыслы. Провались оно все в Хель, прямо передо мной проклятый лизоблюд Сет Корион пытался оправдать сдачу Вультом Лукхазана в присутствии самого губернатора! Вцепились ли вы в него подобным образом? Сказали ли, что его доказательная база – неоригинальное дерьмо? Вы такой же трус, как и все остальные. – Аларон ткнул в капитана пальцем. – Мой отец впустил вас в свое сердце, а вы разрушили мою жизнь.

Мюрен в очередной раз тяжело вздохнул:

– Аларон, послушай, у меня не было выбора. Я не мог позволить тебе продолжать – не перед такой аудиторией. Я думал, что сделал достаточно, но…

– Сделали достаточно? Вы сделали более чем достаточно: они провалили меня! Они не позволили мне даже оспорить…

Мюрен вновь поднял руку:

– Аларон, разреши мне закончить: да, ты зол, и у тебя на это есть полное право. Но можешь на секунду остановиться? Меня попросил прийти сюда твой отец; он говорит, что тебя обокрали. Можешь рассказать мне об этом? Без гневных тирад.

Юноша взглянул на него. «Не уверен, что смогу», – подумал он, но затем глубоко вздохнул.

– Ладно. Конечно. Когда я вернулся домой, кто-то обшарил мои вещи. Записи к моей дипломной работе исчезли. Больше ничего.

– Почему ты об этом не сообщил?

– Кому? – спросил Аларон горько. – Если это не был Грон Колл со своими приятелями, тогда это был губернатор или даже вы. Так кому, провались оно все в Хель, мне было сообщать?

– А, теперь понимаю, – тихо произнес Мюрен. – Я действительно тебя подставил, и из-за этого мне жаль вдвойне.

– По вашим словам, моя дипломная работа в любом случае была вздором, – пробормотал юноша, чувствуя, что его вновь охватывает жалость к себе. – Кому мои записи вообще могли понадобиться?

Мюрен покачал головой:

– Нет, Аларон, в этом-то и дело. Твоя работа не была вздором. Если тебя это утешит, она оказалась слишком правдоподобной. Меня она убедила, как и остальных. Никто не знал об аресте Лангстрита в старом городе, кроме, наверное, самого Вульта и, возможно, еще двух-трех человек из ныне живущих. Хотел бы я, чтобы ты был менее точен или пришел к неверному выводу. Однако ты заявил во всеуслышание о том, о чем даже люди с большими связями на протяжении целого десятилетия лишь шептались. Именно поэтому я и пытался заставить тебя замолчать. Я считаю, что ты вполне можешь оказаться прав и что Скитала Коринея действительно могла быть потеряна здесь, в Нороштейне.

Слова капитана повисли в воздухе. Аларон почувствовал, что его кожа становится липкой от пота. Он кивнул, силясь вдохнуть.

– Тебе известно, что за знания в ней содержатся? – спросил Мюрен, но затем качнул головой, словно отвечая на свой собственный вопрос. – Вот и мне тоже. Она бесценна. Если бы Скитала досталась Аргундии, Паллас бы пал. Если бы она досталась римонцам… Во имя Кора, если бы она попала в руки к дхассийцам или кешийцам, мы сражались бы с язычниками здесь, на Юросе, и проигрывали бы войну. Во всей империи не найдется столько золота, чтобы купить эту Скиталу. Сила превращать людей в Вознесшихся – это величайшее сокровище имперского трона. Таким могуществом наделяются лишь самые верные из его слуг. Империя не может рисковать, превращая в Вознесшихся кого попало. А теперь ты озвучил то, о чем лишь немногие осмеливались даже шептаться. Что Скитала утрачена… Сам император, должно быть, трясется с утра до ночи в ожидании новостей о том, что какая-нибудь новая клика Вознесшихся планирует его свергнуть. Можешь себе это представить?

Аларон не мог.

– Я просто подумал, что это интересная тема для диплома… – прошептал он. – Подумал, что я очень умный. Я никогда не предполагал, что могу оказаться прав…

Минуту они помолчали, а затем Мюрен стал расспрашивать юношу о краже – о том, когда он заметил, что записи пропали, о том, пытался ли он выяснить, кто мог это сделать. Аларон не пытался. В тот день он был просто сломлен, чтобы сделать хоть что-то.

– Если что-то вспомнишь или тебе придет в голову мысль о том, кто может быть с этим связан, приходи ко мне, – сказал ему Мюрен. Он протянул руку, и Аларон медленно ее взял. Какая-то его часть начала прощать капитана. – Ты хороший парень. Загляни, если вспомнишь что-то еще. Или если Грон Колл вернется.

Мюрен ушел, Аларон же так и сидел, глядя на падавший снег. Ему хотелось поговорить с Рамоном или Цим, но они были далеко.

Повозкой правил Ванн Мерсер. Аларона немилосердно трясло, однако напротив него сидела Цим, и это стоило любого дискомфорта. Под серебристым небом они ехали к имению Анборнов. Из их ртов вырывался пар. «Мы собираемся нарушить несколько законов», – размышлял Аларон, поражаясь самому себе. Он поглаживал корпус сделанного ими с Цим ялика.

Табор Цим вернулся в середине февро, так что в воздухе уже начинало чувствоваться приближение весны. Цыгане дожидались их на неухоженном газоне перед имением. Бедная Гретхен бросала на них встревоженные взгляды. Вот уже пару месяцев экономка жила в имении одна. Вдобавок она разделяла бытовавшие в империи страхи перед цыганами. Шесть ярких повозок выстроились по краям газона, а их владельцы рассыпались по траве. Повсюду носилась напоминавшая бабочек пестро одетая малышня. Такого количества детей Аларон не видел со времен учебы в коллегии. Их крики заглушали все вокруг. Одетые в белые рубашки и черные рейтузы мужчины стояли неподалеку, ухватившись за рукоятки ножей. Закутавшиеся в шали женщины подозрительно хмурились. Цим предупредила их, что римонцы магов не любят, но они приехали сюда, чтобы заключить сделку.

Несколько человек вызвались помочь Ванну разгрузить заднюю часть повозки и спустить с нее корпус ялика, после чего они под руководством Аларона стали устанавливать мачту с рулем и распутывать такелаж. Ванн тем временем беседовал с предводителем цыган Мерцеллом ди Реджией, отцом Цим. Это был высокий, гибкий мужчина с волнистыми волосами и впечатляющими усами. Все окружающие относились к нему с большим уважением – с человеком, который, влюбившись в неизвестную женщину-мага, оставил себе ее ребенка, явно следовало считаться. Они с Ванном потягивали кофе, посмеиваясь над царившей вокруг суматохой, словно были лордами, наблюдавшими за выступлением труппы комедиантов.

Аларон надеялся, что все будет выглядеть хоть немного серьезнее. Впрочем, не появись Цим у него во дворе неделей ранее, не получилось бы даже этого. Она была лучше Аларона во всем, чем они занимались, в данном случае – в зачаровании корпуса ялика таким образом, чтобы он поглощал и использовал воздушную тауматургию. Цим сидела в окружении цыганок, не обращая внимания на вертевшихся вокруг мускулистого вида молодых мужчин с длинными волосами и лицами, которые, казалось, просто неспособны улыбаться. Все они поглядывали на Аларона с враждебным превосходством. «Вот только вы, ребята, не способны заставить вещи летать, – мысленно парировал он. – Хотя, конечно, я пока тоже не знаю, сумею ли сделать это». Возможности провести тестовый полет в городе не было, так что попрактиковаться он не мог. Но если все получилось, то отец Цим купит ялик за большие деньги. «Поэтому лучше бы ему летать так, как он должен», – подумал Аларон.

Наконец ялик был готов – небольшое одномачтовое суденышко для двух человек, с глубоким корпусом и шестью втяжными стойками для приземления. Приходилось признать, что корпус выглядел несколько грубоватым, но Цим, которая, в отличие от Аларона, умела кое-как управляться с магией природы, ему с этим помогла. Воздушным магом она тоже была лучшим, чем он, зато Аларон знал теорию и был лучше подготовлен, поэтому мог считать этот проект большей частью своим. Работать с ней вместе было сплошным удовольствием, но даже это не могло сравниться с тем чувством, которое он испытывал, держа Цим за руку и помогая ей подняться на борт ялика под настороженными взглядами цыганских мальчишек. Увидев, что они готовятся к взлету, дети вздохнули, с трудом сдерживая свой восторг.

– Ты готова? – спросил он уверенно.

Цим нахмурилась:

– Ты точно знаешь, как управлять этой штуковиной?

Аларон пожал плечами:

– Ничего сложного.

Наверное, он слегка покривил душой, хотя юноша помнил кое-что из того, чему его учили в коллегии. Да и что им, собственно, было терять?

Его отец держал чашку густого черного кофе. Он одобрительно кивнул. Аларон помахал ему в ответ, и его мысли вернулись к полету. Воздушный гнозис всегда давался юноше с трудом, ведь он был магом стихии земли – элемента, противоположного воздуху. Впрочем, за время работы над яликом он обнаружил в себе небольшую склонность к стихии воздуха. К тому же ему нравилось строить судно, за исключением тех моментов, когда приходилось выковыривать занозы из-под ногтей.

Я никогда бы не закончил его без Цим, но она без меня никогда бы не узнала, с чего начать. Закрыв глаза, он позволил гнозису влиться в корпус. Легонько вздрогнув, ялик немного приподнялся над землей. Они с Цим радостно переглянулись, и девочка тоже стала медленно наполнять корпус своей энергией, пока веревки не остались единственным, что не давало суденышку взмыть ввысь.

– Отпускай! – крикнул Аларон.

Цим перевела его команду на римонский, и молодые люди отвязали веревки. Ялик взвился в воздух. Два фута. Три. Шесть. Дюжина. С земли донеслись восторженные возгласы наблюдавших за невиданным зрелищем. Внезапный порыв ветра наполнил паруса. Цим взвизгнула, а Аларон схватился за румпель.

– Поворачивай! – завопила девочка, указывая на деревья перед ними.

Рассмеявшись ее испугу, юноша потянул за румпель, и они медленно заскользили над поляной. Внизу раздавались приветственные крики на римонском. Дети бежали следом за ними, дико размахивая руками. Чувствуя, как его наполняет гордость, Аларон помахал им в ответ. Даже их отцы вскочили на ноги.

Внутри у юноши расцвели надежды. Но когда они повернули, корабль потерял ветер. Более легкая носовая часть ялика задралась вверх, так что теперь ветер дул им в лицо. «Это ведь плохо, да?» – подумал Аларон, стараясь сохранять спокойствие. Парус хлопнул по мачте. Затем он вновь поймал ветер, однако не с той стороны, с которой было нужно, и они начали медленно скользить назад. Румпель стал бесполезен.

«Это точно плохо», – признал он.

– Аларон, сделай что-нибудь! – закричала Цим, дико жестикулируя.

Оглянувшись в том направлении, куда она указывала, юноша увидел приближавшееся к ним огромное окно гостиной своей матери.

– Дерьмо! Приземляй его! – крикнул он, пытаясь выпустить гнозис из корпуса.

Однако энергия циркулировала в дереве, и Аларон не смог извлечь ее оттуда достаточно быстро. Цим нырнула под парус, но этим лишь сместила бóльшую часть веса судна к корме, и оно наклонилось назад. Цим с визгом упала к Аларону на руки, и ялик, под крики перепугавшихся цыган, ударился мачтой в окно верхнего этажа.

– Рукк! Стой!

Цим всем весом упала на него, изо всей силы врезавшись в Аларона лбом. Суденышко накренилось, выровнялось, а затем, увлекаемое мачтой, пробило рулем окно гостиной как раз в том месте, где обычно сидела мать юноши. Сломавшись, мачта скользнула по оконной раме. Парус разорвало посыпавшимися на них осколками стекла. Аларон прижал к себе Цим, стараясь защитить их обоих от этих осколков и кусков дерева. Корпус ялика вошел в комнату и, пробив портрет лорда Грацина Анборна и стену, на которой тот висел, застрял в ней. Вокруг повсюду валялись обломки мебели.

Гретхен открыла дверь в гостиную, но тут же, взвизгнув, испарилась. Снаружи не доносилось ни звука. Зарывшись лицом в волосы Цим, Аларон молился, чтобы все это оказалось сном. Девочка пахла гвоздикой и пачули, а ее тело было упругим и теплым. Возможно, все это – лишь сон?

– Аларон, пусти, идиот, – прошипела Цим. Она отползла назад и встала на ноги. – Рукка мио!

Подняв голову, юноша огляделся. Комната превратилась в настоящее море обломков. Сломанная мачта по-прежнему удерживалась спутанным такелажем. Ее верх торчал из разбитого окна. Пол усеивало разбитое стекло.

Цим упала на колени, и ее плечи затряслись. Аларону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что она истерически смеется.

Столько труда… Аларону хотелось скорее плакать, чем смеяться, но вырвавшийся из его горла звук был чем-то средним. Юноша откатился в сторону. Тяжело дыша, он лежал посреди разрушенной гостиной.

Через несколько секунд в окно уже заглядывало множество дружно охавших детей.

– Цим? – сумел наконец произнести Аларон. – Как думаешь, твой отец после этого захочет его купить?

Сделка, разумеется, не состоялась, но они расстались друзьями.

– Моя дочь снова поможет твоему сыну, – сказал Мерцелл Ванну. – Это лучше цирка.

Учитывая все произошедшее, Аларон чувствовал себя не так плохо. Да, полет обернулся катастрофой, и да, весь табор смеялся до упаду. Однако Цим обняла его за плечи и поцеловала в щеку.

– В следующий раз мы заставим его летать правильно, – прошептала она ему на ухо.

Это стоило дороже любого золота.

Аларон сидел в одиночестве в конюшне имения Анборнов, глядя на лившийся с неба дождь. На дворе стоял конец февро, и Ванна не было. Цим тоже уехала вместе с остальными цыганами. Сейчас они путешествовали где-то в низинах на севере. Ветер выл так, словно ему было больно. Ветви деревьев колотили по крыше. Уже несколько недель Аларон не видел ни одной живой души, кроме Гретхен. Впрочем, его это устраивало, ведь так он мог сконцентрироваться на ялике. Они решили починить его здесь, где Аларону не придется опасаться, что кто-нибудь сможет почувствовать его гнозис. Юноша работал и по дому, ремонтируя разрушенное яликом и устраняя ущерб, причиненный зимними холодами.

А еще он читал книги по теории воздухоплавания. Все оказалось не так просто, как он думал.

«Возможно, если бы ты прочел их заранее, мы бы не упали», – заметила Цим перед отъездом.

«Но люди учатся летать совсем не так», – попытался объяснить он.

Ему таки удалось избавиться от своей изматывающей депрессии, как от балласта во время шторма. То, что у него появились занятие и цель, разумеется, сыграло свою роль, однако Аларон понял, что важнее всего была компания: люди, с которыми можно было делиться своими мыслями, вместе работать и смеяться, сочувствовать друг другу. Ему было достаточно даже дружеской беседы с Гретхен за чашкой чая с медовыми пирогами.

Янтарный амулет Аларон использовал с осторожностью и лишь тогда, когда это было необходимо. Повсюду тренировались легионы. Люди и снаряжение стекались в столицу. Все готовились к великому маршу к Понту. Когда шесть норосских легионов выдвинутся туда, он будет в числе очень немногих молодых людей, оставшихся дома. Но что бы ни ожидало их всех впереди, сейчас Аларон ощущал необъяснимое удовлетворение от работы с яликом и осторожно раздувал огонек маленького костерка, который ему удалось разжечь на пепелище своей жизни.

Весенние дожди уже начались, так что в тот день шансов проверить, насколько качественно он отремонтировал судно, у Аларона не было. Положив руки на корпус и закрыв глаза, юноша начал осторожно подкармливать ялик, нежно вдыхая в дерево свою энергию. Если бы он приоткрыл глаза, то увидел бы, что доски начали мягко поблескивать в полумраке мастерской.

Внезапно Аларон напрягся, почувствовав, что по корпусу прокатилась небольшая волна воздушного гнозиса, приветствуя его. Открыв глаза, юноша начал на ощупь искать молоток. В комнате послышалось движение. Аларон замер. Его сердце бешено заколотилось.

По другую сторону верстака стоял старик, глядя на свои руки, которым касался противоположной части корпуса. Несмотря на свой рост, он был согбенным, а его седые волосы – спутанными. Из косматой бороды гостя торчали соломинки, а его взгляд блуждал где-то далеко. Он выглядел так, словно его тащили через кусты. Его одеяние, при ближайшем рассмотрении оказавшееся ночной рубашкой, было испачкано грязью и покрыто пятнами от травы. Старик промок до нитки, как будто долго шел под дождем.

– Кóровы яйца! Кто вы, провались оно все в Хель, такой? – выдохнул Аларон.

Он был скорее удивлен, чем напуган.

Старик съежился.

– Ммнгх! – кашлянул он сдавленно, вздрогнув от звука собственного голоса. – Ммнгх!

Прижав ладонь ко рту, старик упал на колени.

– Сир? Сир? – Схватив конскую попону, Аларон бросился к нему. – Вот, позвольте мне помочь.

Старик взглянул на юношу, и его глаза расширились от ужаса.

– Гггнхх!

Глаза старика закатились, и он упал на землю без чувств.

Аларон позвал на помощь Гретхен.

17. Песчаные бури

Ингаширцы

Пока фермеры возделывают сухую землю, другие люди сидят в холмах и следят за ними. В подходящий час они спускаются с холмов, убивают фермеров и сами начинают править их землями. Постепенно эти люди забывают, откуда пришли, а в холмах собираются новые наблюдатели…

Квинт Гардье. Заметки об Антиопии, 872

Северный Лакх, Кеш и Гебусалим, континент Антиопия

Шаввал (октен) 927 – сафар (февро) 928

9–5 месяцев до Лунного Прилива

Повозка въехала в лагерь, а уже несколько секунд спустя молодые люди, подобно шакалам, дрались за небольшие мешки, брошенные с нее солдатами. Некоторые пытались забраться на саму повозку, но, получив в лицо древком копья, падали обратно в бесчувственную проголодавшуюся толпу. Казим сражался столь же яростно, как и остальные. Последний раз он ел два дня назад. Тогда ему досталась всего горсточка давленого нута. Въехав дубинкой по затылку какому-то мальчишке, он забрал его порцию, после чего, пробившись вперед и увернувшись от просвистевшего над головой древка копья, схватил еще три мешочка прямо с повозки. Затем, шатаясь, он побрел прочь, по дороге въехав ногой в живот одному из хищно зыркавших в его сторону дармоглотов.

От шихада он ждал не такого. Они шли маршем уже третью неделю. Изнуряемые сухой зимней жарой, последние четыре дня они двигались на север, прося еды и ночлега в попадавшихся по дороге деревнях. Поначалу люди были щедрыми – в Северном Лакхе преобладала амтехская вера. С ними охотно делились «благословениями Ахма» – сухарями, далом в мисках из листьев шореи и пресной водой из колодцев. А здесь все припасы хранились на повозках, охраняемых солдатами. Худощавый мужчина, который пробыл в этом месте уже неделю, посоветовал Казиму не приближаться к ним.

– Им плевать, что мы можем умереть с голоду, – прорычал он.

– Но это же шихад! – воскликнул Казим.

– Скажи это солдатам и увидишь, чем все закончится, – мрачно рассмеялся другой мужчина. – Все, чего я хочу, – это убивать рондийцев. Но судя по всему, дело идет к тому, что мы просто умрем по дороге.

Казим все равно пошел поговорить с солдатами. На них на всех были кольчуги и шишаки, а на поясе у солдат висели кривые мечи. Они заплетали бороды в косы, а их глаза напоминали угольки. Солдаты были кешийскими наемниками на службе у могола. Они жарили на кострах цыплят и распивали фенни[14].

Увидев Казима, навстречу ему зашагал капитан. На его лице виднелся шрам, и он производил впечатление человека, уставшего от жизни.

– Вали отсюда, мелкий говнюк! – рявкнул он под дружный смех солдат.

– Но нам нечего есть! – запротестовал Казим. – А у вас полно еды.

Вояка откусил от куриной ножки.

– Да, полно, – согласился он, прожевав. – А у вас – нет. Исчезни, мата-чод.

Казим не двинулся с места. Он был с капитаном одного роста и более крепкого телосложения. Правда, у того был меч. Юноша взглянул на его людей. Все они тоже были вооружены и готовы прийти на помощь командиру в любой момент. Плохая идея. Немного отступив назад, Казим решил попытаться в последний раз.

– Прошу, господин, цыпленка. У меня есть рупалы.

Капитан фыркнул.

– У меня есть рупалы, – передразнил он юношу. – Одного цыпленка? Ладно. Допустим, он обойдется тебе в сотню рупалов.

– Сотня рупалов! Дома за такую цену я мог бы купить десяток цыплят!

– Тогда возвращайся домой!

Военный развернулся, чтобы уйти.

– Ладно, сотня рупалов.

Капитан гадко улыбнулся:

– Цена возросла. Теперь цыпленок стоит две сотни.

Казим сердито сверкнул на него глазами, однако его желудок урчал от запаха жареной птицы.

– Ладно. Две сотни.

Капитан снял с огня цыпленка на вертеле и показал его юноше.

– Деньги вперед, – сказал он, дразня Казима цыпленком, как собаку.

Казим с трудом сдержался. Он протянул капитану деньги – все, что у него было. Тот выхватил их и бросил цыпленка в грязь. Инстинктивно попытавшись схватить его, юноша услышал крик Джая:

– Каз…

Сапог капитана врезался Казиму в челюсть. Вспышка – и юноша почувствовал, что кубарем летит в пустоту.

Когда Казим пришел в себя, его челюсть пульсировала от боли, однако, похоже, не была сломана. Открыв рот, юноша беспомощно огляделся. Над ним склонился Джай. Должно быть, прошло всего несколько секунд, поскольку капитан все еще стоял над ним, хохоча. Казим оглянулся на него, запоминая его лицо.

– Пойдем, – прошипел Джай.

Он держал грязного цыпленка. Потасовка привлекла зевак, оборванных людей, которые таращились на жареную птицу.

Заметив торчавшую из костра сломанную палку, Казим выхватил ее оттуда и, шатаясь, поднялся на ноги.

– Оставайся за мной, – шепнул он Джаю и решительно зашагал вперед.

Первый человек, который полезет ко мне, получит этой палкой в лицо. Впрочем, лезть к нему не рискнул никто; люди расступились и пропустили их, глядя голодными глазами им вслед. Они разделили цыпленка с Гаруном, хотя Казим взял себе самый большой кусок. «Воин здесь я, – сказал он себе. – Я должен оставаться сильным».

В последующие шесть дней они ели только хлеб, который им удалось выпросить на окрестных фермах. Солдаты при их приближении вытаскивали мечи. Кто-то сложил из старых кирпичей Дом-аль’Ахм высотой до пояса с котелками вместо куполов. Гарун и остальные богословы проводили там молитвы. Они молились о победе над неверными, но с каждым разом все громче звучали молитвы о еде.

Затем начали прибывать повозки. Вначале они приезжали всего по три в день, хотя провизия требовалась на восемь тысяч человек, так что в первые сутки восемь из десяти обитателей их лагеря остались без еды. Но постепенно припасов стало больше, и люди наконец перестали чувствовать, что слабеют с каждым днем. Стояла ужасная зимняя жара, и отчасти поэтому дезертирство угрожало стать повальным. Начались безумные разговоры о штурме солдатских лагерей, хотя многие понимали, что это – самоубийство. Оставалось либо молиться и стараться выжить, либо вернуться домой.

По прошествии еще одной недели отчаянной борьбы за еду пнувший Казима капитан въехал в их лагерь на коне. Выгребных ям у них не было, а воды едва хватало для питья, так что помыться никто из них не мог. Многие заболели. В воздухе воняло мочой и фекалиями. Сморщив нос, капитан объявил, что они отправляются на север.

– Вас ждет слава! – воскликнул он, с насмешливым выражением лица оглядев потрепанных рекрутов.

Шатаясь, те встали на ноги.

– Эти испытания были ниспосланы нам, чтобы проверить нас, – произнес Гарун. – Не пройдя через страдания, в Рай не попасть.

Последние три дня большую часть времени он чувствовал себя плохо. Глаза богослова пожелтели.

Идти было лучше, чем сидеть на месте. Солдаты грабили встречавшиеся им на пути фермы, заставляя их владельцев готовить еду. Женщин помладше похищали и насиловали. Тех мужчин, которые сопротивлялись, насаживали на копья, воткнутые в землю у дороги. С каждым шагом ярость, которую испытывали Казим, Джай и Гарун, возрастала. «Это же шихад!» – хотелось кричать им, однако языки у молодых людей отнимались всякий раз, когда солдаты с холодными глазами проходили мимо них, ища развлечений. Тысячу раз Казим думал о том, чтобы повернуть назад. Но где-то впереди его ждала Рамита, которую он не мог бросить.

Юноша решил сделать объектом своей ненависти солдат, в особенности – Джамиля, того, кто пнул его и продолжал унижать. Каждый раз, завидев Казима, капитан ухмылялся и изображал, что ест куриную ножку. Солдаты его роты боготворили своего командира, но для Казима он был Шайтаном во плоти.

Казим едва замечал те мили дороги и песка, которые они преодолевали. Марш казался бесконечным. Их терзала диарея. Садясь рядами у обочины, они испражнялись жидкостью. Троих друзей поддерживало лишь мрачное чувство юмора других рекрутов, шутивших о сбитых в кровь ногах, слабых кишечниках и вонючей воде. Однако они никогда не принимали участия в изнасилованиях. «Мы – не животные, – говорил Гарун. – Другие могли забыть, кто мы и зачем мы здесь, однако с нами такого не случится».

По пути Гарун беседовал со спутниками, узнавая их истории. Неожиданно многие оказались омалийцами, перешедшими в амтехскую веру, людьми, оставшимися без дома и семьи. Некоторые искали компании или богатства, другие – просто еды. Никто из них никогда не видел рондийцев, не говоря уже о том, чтобы иметь на них зуб, – но неверные захватили Священный Город и потому должны умереть, спешно добавляли они. Рекруты слушали благочестивые проповеди Гаруна о чувстве долга, однако безо всякого стыда продолжали грабить и насиловать. Избегали подобной участи лишь крупные города с действующими гарнизонами, но и там случались стычки.

Везде, где они проходили, Казим спрашивал местных жителей, не видел ли кто старого феранга с двумя лакхийками. В некоторых деревушках и городках люди помнили, что такой караван проезжал больше месяца назад. Сейчас он, должно быть, уже находился по другую сторону Кешийской пустыни, сказал юноше куривший у колодца старик. Увидев рекрутов, которые лежали так, словно были тяжелоранеными, он заметил:

– От этих толку не будет.

– Мы будем сражаться с рондийцами ради вас, старик, – ответил Казим ему резко.

– Удачи, пацан. Сомневаюсь, что они трясутся при мысли об этом.

Окинув взглядом лежавших ничком рекрутов, Казим стал искать, чем бы ему ответить, но затем сдался. Вероятно, старый ублюдок прав.

В последующие недели их колонна медленно ползла вперед, преодолевая не больше пяти миль в день. Обойдя стороной самые северные города Лакха, Канкритипур и Латаквар, они встали лагерем у реки Сабанати, где помылись в мутной воде и как следует напились. Вскоре многие умерли от дизентерии. Еще нескольких утащили крокодилы.

Казим, Джай и Гарун оставались относительно невредимыми, увязавшись за повозкой с припасами, которая ехала следом за Джамилем и его людьми, самыми сытыми солдатами из всех, кого они видели, и добрались до края великой пустыни в лучшем состоянии, чем большинство. Они слушали, как Джамиль рассказывал своим людям о пустыне. Капитан говорил, что их худшим врагом станут не разбойники, а жара, раскаляющая доспехи до такой степени, что на них можно варить яйца. Источников воды в пустыне не отыскать, поэтому ее надо брать с собой.

Гарун подсчитал, что фляжек у них была всего тысяча на более чем три тысячи рекрутов, так что они подготовились: после наступления темноты Казим схватил сзади за шею слабого с виду паренька и отобрал у него фляжку. Джай поступил аналогичным образом, а Гаруну отдал свою один из умирающих в обмен на молитвы. Это поставило их в лучшее положение по сравнению с большей частью рекрутов, однако еды должно было хватить едва ли на треть из них, а солдаты держали оружие при себе. «Умнó, – признал Казим. – Если бы мы добрались до клинков, все они были бы мертвы». Рекрутам не дали ни палаток, ни формы, ни сапог. Все это предназначалось только солдатам.

«Нам повезет, если мы вообще доберемся до Гебусалима», – мрачно подумал Казим, глядя на пустыню, над которой кружили вороны, стервятники и коршуны. Люди уже дошли до того, что жарили ящериц и мелких змей; если так пойдет и дальше, им придется съесть пайки, отложенные для перехода через пески. Но причина их задержки была очевидна: с высокого утеса на северо-западе за ними наблюдал сидевший на верблюде ингаширский лазутчик. Солдатам не слишком хотелось выступать, когда разбойники следили за каждым их шагом.

– Не думаю, что у нас есть выбор, – сказал Казим. – Ингаширцы найдут нас, что бы мы ни делали. Неужели нам не могут дать хотя бы копья?

– На все воля божья, – пропел Гарун в своей привычной заунывной манере.

Его набожность уже начинала доставать Казима. Впрочем, он и сам вряд ли мог сказать по поводу сложившейся ситуации что-то иное. Юноша взглянул на Джая, который в последние две недели стал очень молчаливым. Казим начинал догадываться о причине этого: его друг всегда умудрялся достать им воды… и он был красивым мальчишкой. А насчет иных капитанов ходили грязные слухи. Все понимали, что вода в этих краях ценилась на вес золота, и ради нее кто-то мог согласиться на предложение подлых нечестивцев. «Так быть не должно», – подумал Казим.

Они выступили следующим вечером под прикрытием темноты, и, разумеется, их ожидало фиаско. Без факелов люди не видели, что делают; половину экипировки забыли, и ни один из отрядов не находился в том месте колонны, где ему надлежало быть. Неослабно тянувшийся за ними след из экскрементов животных и людей означал, что о маршруте их передвижения мог, в прямом смысле, пронюхать даже слепой, не говоря уже о съевших на этом не одну собаку ингаширских наблюдателях.

– Возможно, благодаря всем этим удобрениям пустыня расцветет, – невесело пошутил Гарун.

К рассвету за их колонной следила уже дюжина ингаширцев, но стоило солдатам, хлеща коней, попытаться приблизиться к ним, как они с надменным видом растворялись в дали. Вверху кружили ни на мгновение не умолкавшие хищные птицы. Песок куда только не забивался: в каждую складку одежды, во рты, в носы, в уши и в волосы. Прямая кишка Казима была так раздражена, что ему казалось, будто он даже испражняется песком.

Рекруты начали быстро слабеть. В первый день падавших в обморок клали на повозки, а уже на следующий их стали просто бросать. Казим ненавидел таких людей за то, что они сдавались. А еще он ненавидел ингаширцев, наглых и недосягаемых. Однако наибольшую ненависть у юноши вызывали солдаты, которым было плевать на рекрутов. Он мечтал, чтобы какой-нибудь ингаширский лучник перестрелял Джамиля и его самодовольную роту, но кочевники предпочитали держать дистанцию. Через несколько дней они и вовсе пропали из виду. Людей это взбодрило. Напряжение от осознания того, что за ними следят, исчезло, и они начали хорохориться, рассказывая друг другу, что бы сделали, если бы кочевники осмелились подъехать поближе.

Гарун отвел Казима в сторону.

– Ингаширцы все еще поблизости, пусть мы их и не видим, – сказал он. – Будь настороже, брат. – Он вложил Казиму в руку что-то твердое и холодное. Это был изогнутый кинжал. – Мне его дал один солдат. Не могу представить никого, кто был бы достоин получить его больше, чем ты, мое львиное сердце.

Казим тепло обнял Гаруна:

– Спасибо, брат. Я благодарю тебя от всей души.

Юноша огляделся. Его глаза искали Джамиля, а вовсе не ингаширцев.

Те напали три дня спустя, на седьмые сутки перехода через пустыню – после очередного ночного марша под растущей луной. Поворачивать назад было уже слишком поздно, а до следующего оазиса еще идти и идти. Кочевники атаковали на рассвете, как раз в тот момент, когда рекруты собирались разбить дневной лагерь. Стражники были предельно уставшими и вялыми: давали о себе знать истощение, жажда и голод. Ингаширцы двигались с востока, взяв в союзники восходящее солнце, ослеплявшее лучников. Они спланировали атаку так грамотно, будто перед этим добросовестно проштудировали кипу учебников по военному делу.

Целый час, предшествовавший атаке, Казим шел следом за третьей повозкой с припасами в толпе других рекрутов, нарушивших порядок, чтобы случайно не остаться голодными. Лица окружавших его людей выглядели отупевшими от усталости. Сухой северный ветер поднимал тучи жалившего их кожу песка, поэтому каждый обвязал себе лицо платком, что ухудшало и без того плохую видимость. Когда восточное небо посветлело, а луна спустилась за горизонт на западе, солдаты начали выкрикивать приказы остановиться. Казим пробрался к повозкам с припасами. Вокруг него люди толкались вовсю, но тронуть его самого не смел никто, даже скучковавшиеся в группы: с некоторых пор о яростной реакции Казима знали все.

Один юноша из Канкритипура, прищурив свои глаза-бусинки, указал на горизонт.

– Что это? – спросил он.

– Что «что это»? – отозвался кто-то.

Красные лучи разорвали мрак, и рекруты подняли руки, чтобы прикрыть глаза.

– Мне показалось, что я увидел, как там кто-то движется, – настаивал мальчишка. – Видите?

Казим присмотрелся. В небо взмыла огромная стая черных птиц. Моргнув, он увидел, как птицы, описав дугу, направились к ним. Не птицы – стрелы!

– Берегись! – крикнул кто-то.

Однако люди стояли, как зачарованные, с удивленным любопытством раскрыв рты.

За их спинами Казим бросился на землю, но никто больше даже не двинулся.

Стрела воткнулась канкритипурскому мальчишке в грудь и прошила его насквозь, пригвоздив паренька к земле; его ноги судорожно заколотили по песку, а руки задергались, как у брошенной кукловодом марионетки. Остальные стрелы заметно проредили колонну, вонзаясь людям в грудь, ноги, руки, глаза, рты… Перед Казимом упали трое; один рухнул молча, погибнув мгновенно, – стрела попала ему прямо в сердце; остальные двое взвыли, схватившись за конечности. После секундной передышки на рекрутов обрушилась вторая волна стрел, а пустыня затряслась от грохота копыт. Колонна бросилась врассыпную: некоторые бежали на запад, другие искали укрытия. Метнувшись к ближайшей повозке, Казим набил свою поясную сумку мешочками с чечевицей и выхватил фляжку у кучера, который лежал на козлах со стрелой в груди. Двух лошадей тоже подстрелили.

Еще одна волна стрел – и с востока донеслось улюлюканье: ингаширцы готовились ринуться в лобовую.

Казим прикинул, что кочевники доберутся до них примерно за шестьдесят ударов сердца. Схватив кусок вяленого мяса, он бросился туда, где в последний раз видел лежавших на земле Джая и Гаруна.

– Джай! – крикнул юноша.

Доносившийся с востока стук копыт становился громче. Солдаты выстраивались в линию. Их накрыло очередное облако стрел, и ряды бойцов пошатнулись.

– Гарун!

Ему помахал кто-то, присевший за повозками: Джай. Казим бросился к нему, отталкивая людей, бежавших навстречу. Стрелы до них практически не долетали, поскольку разбойники вели огонь прежде всего по солдатам. Земля уже была усыпана убитыми и ранеными, а большая группа рекрутов улепетывала на запад.

Казим запрыгнул в повозку, за которой прятался Джай; ее кучер исчез, но кони были невредимы и запряжены. Схватив поводья, юноша крикнул Джаю и Гаруну:

– Садитесь, братья!

Жуткие вопли нападавших становились все громче. Казим щелкнул кнутом, и повозка покатилась в тот самый момент, когда первые из одетых в белое ингаширцев, скакавших верхом на бледных конях, достигли вершины холма и помчались вниз, размахивая изогнутыми мечами и взывая к Ахму. От повозки Казима кочевников отделял лишь узкий строй солдат. Юноша был уверен, что противостоять ингаширцам вояки способны далеко не так успешно, как они издеваются над рекрутами.

– Наберите пайков, оба! – крикнул он через плечо. – Будьте готовы прыгать, если придется.

Казим еще несколько раз хлестнул коней, и те перешли на рысь.

Откуда-то сзади донесся девичий крик. Юноша обернулся, не веря своим ушам. Гарун приподнял одеяло, и они увидели девушку, свернувшуюся клубком. Размышлять об этом времени не было. Казим продолжал гнать лошадей, а ингаширцы во весь опор неслись на приготовившихся отразить их атаку солдат. Впрочем, оборонявшиеся были слишком малочисленны, а их ряды – чересчур разомкнуты. Кочевники прошли сквозь них, как нож сквозь масло. Немногочисленные выжившие попытались занять круговую оборону. Некоторые кочевники начали расстреливать их из луков почти в упор, а остальные помчались дальше в поисках более легкой добычи. Заметив повозку, несколько всадников рванулись к ней.

Казим ждал стрелы в любой момент; он невольно пригнулся. Лошадям было тяжело бежать по мягкому песку, и колеса все время прокручивались. Девчонка вновь завизжала. Джай вскрикнул. Лошади налетели на кого-то из убегавших рекрутов, и повозка с тошнотворным звуком проехала по нему. Гарун начал молиться. Казим не прекращал хлестать коней, и они уже почти поравнялись с бегущими, когда спереди донеслись полные ужаса вопли; люди начали разворачиваться и бежать обратно, бросая свои скудные пожитки.

– Мы в ловушке! – завыл кто-то.

– С запада тоже разбойники! – крикнул Гарун Казиму в ухо. – Поворачивай на юг! – Взобравшись на козлы, богослов выхватил у него поводья. – Я поведу, Казим! Ты должен сражаться!

Казим скатился обратно в повозку как раз в тот момент, когда какой-то человек попытался в нее запрыгнуть. Это был такой же рекрут, как и они, но юноша ударил его сапогом в лицо, и тот полетел прочь. С выражением ужаса на лице девчонка молча прижималась к Джаю, а затем вдруг уставилась куда-то за спину Казиму. Обернувшись, тот увидел догнавшего их ингаширского разбойника, уже заносившего клинок над Гаруном. Не задумываясь, Казим метнулся вперед, выставив свой кинжал на пути удара. Сталь звякнула о сталь, и его рука, загудев, онемела; маленький клинок едва не выпал из ладони юноши. Узкие глаза устремились к нему, и Казим ощутил легкое возбуждение, смешанное с испугом: вот она, настоящая битва не на жизнь, а на смерть.

Ингаширец ударил его сверху, однако он дернулся в сторону и, позволив клинку просвистеть мимо себя, рванулся изо всей силы и вонзил кинжал в руку всадника по самую рукоять. Раздался болезненный вздох, и сабля выпала из разжавшейся руки ингаширца на сиденье повозки. Схватив всадника за рукав, Казим потянул, и тот с криком полетел с лошади под колеса повозки. Гарун и Джай метнулись в разные стороны, чтобы не дать ей перевернуться, а к тому моменту, когда они ее выровняли, за ними уже устремился второй всадник.

Схватив упавшую саблю, Казим бросил кинжал Джаю и прыгнул в конец повозки. Приземлившись на одно колено, он поднял клинок, чтобы отразить удар, а Гарун направил лошадей к югу. Второй всадник настиг их и атаковал. Казим блокировал два мощных удара, а затем рубанул сам и, промахнувшись, едва не упал. Вновь зазвенели удары стали о сталь, но в следующее мгновение повозка подпрыгнула и юноша полетел на ее дно. На секунду он оказался беспомощным, но девчонка, к всеобщему изумлению, отважно швырнула мешок в кочевника, едва не выбив того из седла. Послышался радостный возглас Джая, а скакавший верхом солдат ударил ошеломленного всадника в спину. Взвыв, кочевник тут же упал с лошади.

Солдат догнал повозку. Это оказался Джамиль. Окинув всех четверых взглядом, капитан шокировал их, крикнув:

– Казим Макани, не отставай!

Однако их уже атаковал третий кочевник, так что Джамилю пришлось развернуться и парировать его удар. Капитан сражался весьма искусно. Металл его клинка звонко звенел, высекая странные голубые искры.

Бросившийся за ними лакхский юноша вскочил на подножку повозки.

– Помогите! Помогите! – орал он, пытаясь забраться внутрь, чем невольно притормаживал повозку.

А уже в следующее мгновение еще один кочевник вонзил ему в спину копье. Хлынула кровь. Вскрикнув, мальчишка отцепился от повозки и упал на землю. Еще одно мертвое тело на песке. Дико заулюлюкав, кочевник пришпорил коня и поскакал рядом с ними, держась, однако, вне досягаемости сабли Казима. Со злобной ухмылкой он достал из-за спины лук.

– Гарун! – завопил Казим.

Но прежде, чем всадник успел выстрелить, Джай занес кинжал и метнул его. Это был бросок, с которым не могло сравниться ничто из того, что Казим видел в его исполнении во время игр в каликити дома, в Баранази. Кинжал вонзился ингаширцу в плечо. Завыв, кочевник свернул в сторону. Промчавшись сквозь толпу своих собственных людей, они вырвались на открытое пространство в самом хвосте колонны. Сзади во все стороны металась в панике нестройная вереница безоружных, обреченных людей.

Казим хлопнул Гаруна по плечу:

– Вперед! Они уже мертвы!

Гарун щелкнул кнутом, и они вновь стали набирать скорость, а затем из толпы к ним метнулся одинокий всадник.

– Вперед, Гарун, вперед! – вновь крикнул Казим, глядя на преследователя.

Богослов продолжал хлестать коней. Взлетев на небольшой откос, они выкатились в лощину, потеряв происходившее позади из виду. А вот крики раненых и попавших в ловушку людей доносились по-прежнему отчетливо. Одинокий всадник, появившись вверху склона, рванул к ним. Это был Джамиль. Сплюнув, Казим приготовился к бою.

Когда капитан настиг их, они были уже в добрых двух сотнях ярдов к югу от кочевников и пытавшихся спастись рекрутов. На правой руке Джамиля кровоточил глубокий порез, и саблю он держал нетвердо. Он смотрел на девушку.

– Девчонка моя, Цыпленочек! – крикнул он.

– Так забери ее! – рыкнул Казим.

Поравнявшись с повозкой, капитан, поморщившись, поднял клинок.

– Не будь дураком, Казим Макани! – скрипнул он зубами.

– Ты не получишь ее, дерьма ты кусок!

Гарун сбавил скорость.

– Прекратите! Прекратите! – взмолился он. – За нами гонится враг! – Он остановил коней. – Мы все здесь братья! Прошу, уберите клинки!

Казим понял, что его друг плачет из-за шихада.

Взглянув на девушку, он увидел, что та, всхлипывая, прижимается к Джаю. Она была пухленькой и выглядела очень уязвимой. Само ее присутствие здесь казалось нелогичным и неприемлемым.

– Кто она тебе? – гаркнул он Джамилю.

– Она моя – вот кто. Отпусти ее.

Казим не уступал, твердо держа саблю в руке. Он знал, что может справиться с капитаном, и ему не терпелось это сделать.

– Убирайся, Джамиль. Ты нам не нужен, и мы не хотим тебя видеть. Уезжай, пока сюда не добрались ингаширцы.

– Если хоть один из вас ее тронет, вы все – мертвецы.

– Отвали, урод, – огрызнулся Казим.

Он ждал атаки, но капитан, зло нахмурившись, развернул коня и галопом помчался на запад. Юноша смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду. Затем Казим взялся за дело. Вместе с Джаем они распрягли лошадей и нагрузили их припасами: едой, драгоценной водой и одеялами. Усадив девушку на одну из них, друзья повели их вперед, решив двигаться на юго-запад, где в лощинах все еще царил полумрак, а песок был тверже. Сзади по-прежнему слышались крики остатков колонны, добиваемых ингаширцами.

Через несколько часов они вышли на каменистую почву, где лошадиные копыта не оставляли следов, после чего спустились в очередную лощину. Та оказалась довольно глубокой, и они остановились там, поражаясь тому, что им удалось выжить.

Весь день к ним никто не приближался, а когда стемнело, они встали. Джай провел весь день, обнимая девчонку, которая не произнесла ни слова, но начинала громко рыдать, когда ее не утешали. Гарун беспрестанно молился, вопрошая Ахма, почему тот позволил перебить своих собственных воинов. Его постоянное бормотание медленно сводило Казима с ума, но юноша сдерживался. Все они боялись, и кто мог защитить их, если не сам Ахм?

«Разве мы не дети твои, о Всевышний? – причитал Гарун горестно. – Разве ингаширцы не чтут тебя так же, как мы?»

Однако к вечеру его лицо посуровело.

– Произошедшее должно стать для всех примером, – сказал он Казиму. – Пусть это поражение послужит горьким уроком. И кто-то должен за него ответить.

Все восприняли слова Гаруна как безусловно справедливые. Хотя Казима в тот момент одолевали не менее важные мысли. Куда теперь? На север, навстречу неизвестности, или же на юг, поставив крест на своих мечтах? Как им избежать новой встречи с ингаширцами? Хватит ли им продовольствия и воды? Когда лучше передвигаться, днем или ночью? Ответ на все эти вопросы был один: «Я не знаю».

По крайней мере, у них была еда, так что они поели вяленого мяса и хлеба, запив араком из фляжки и водой, также прихваченными с повозки. Даже лучшие блюда, приготовленные Танувой Анкешаран, не смогли бы сравниться с этой нехитрой трапезой.

– Что нам теперь делать? – спросил Казим Гаруна, когда они закончили пировать.

Обхватив свои колени, молодой богослов качался туда-сюда.

– У меня нет ответа на этот вопрос, брат. Мой разум говорит мне, что мы должны вернуться на юг и требовать справедливого воздаяния за эти ужасающие потери. Отправить через враждебную пустыню больше трех тысяч человек, полуголодных, плохо экипированных и невооруженных, лишь для того, чтобы их перебили кочевники? Немыслимо! Почему не была обеспечена безопасность? Где были командиры? Почему нас не вооружили и не подготовили в Лакхе, прежде чем отправлять сюда? Почему столько наших братьев полегло столь бессмысленно? – В смятении он зло тыкал в землю ножом, словно изливая печаль и гнев в песок. – Ингаширцы проследуют путем, по которому мы прошли. И у нас нет припасов для того, чтобы вернуться. Прошлой ночью я услышал, как солдаты говорили, что в шести днях пути к северу отсюда есть оазис. Возможно, мы сможем найти его? Я знаю одно: Ахм сохранил жизни нам троим. – Он взглянул на девушку. – Возможно, даже четверым, быть может, только нам, и никому больше. Если вы когда-либо сомневались, то отбросьте свои сомнения. Ахм с нами, и Он поведет нас.

Казим взглянул на Джая, неловко обнимавшего нежную лакхскую девушку с большими, влажными глазами. Она не была создана для пустыни и опасностей. Девушка прижималась к Джаю так, словно тот был ее личным мессией.

– Я хочу домой, – жалко произнес Джай.

Казим глубоко вздохнул:

– Как и я, брат. Но я отправился спасать Рамиту от демона-феранга. И если Ахм со мной, я ее не подведу.

Над каменистой лощиной разнесся сухой смешок, и Казим вскочил на ноги. Он оглядывался во все стороны, держа наизготовку свою новую саблю.

Темный камень на краю лощины встал, превратившись в Джамиля.

– О каком «демоне» ты говоришь, Казим Макани?

Клинок капитана лежал в ножнах. Он двигался легко, без намека на раны, полученные им утром.

Как он здесь очутился? И как давно? Казим направил на него саблю.

– Держись от нас подальше!

– Тише, парень. Хочешь, чтобы ингаширцы тебя услышали? – Джамиль подошел ближе, демонстрируя пустые руки. – Видишь, я пришел с миром. Я здесь, чтобы помочь вам.

Казим шагнул вперед:

– Лжец! Ты здесь лишь затем, чтобы забрать нашу воду и эту девчонку. Она сейчас и говорить-то не может, ты, кусок дерьма!

Джамиль остановился:

– Ты обвиняешь меня в том, чего я не совершал, парень. Я не причинял вреда этой девушке. Я нашел ее такой на второй день перехода через пустыню. Какие-то мерзавцы тайком прихватили ее с собой для развлечений. И я защищал ее с того самого момента. Красть я тоже ничего не собираюсь. Можешь мне не верить, но я присматривал за вами. Кто, как ты думаешь, давал Джаю воду во время марша? Кто предупреждал самых скверных рекрутов, чтобы они к вам не лезли? Кто заботился о том, чтобы у вас во время марша всегда была еда? Я опекал вас еще до нашей встречи.

– Ты пнул меня в голову!

Джамиль пожал плечами:

– Я хотел, чтобы мои наблюдения за тобой не выглядели слишком очевидными. Впрочем, по правде говоря, мне все равно, веришь ты мне или нет. Если вы хотите выжить, то отправитесь со мной. – Он взглянул на Джая. – А если твой приятель сделает что-нибудь девчонке, я выпущу ему кишки.

– Джай никогда бы не причинил вреда девушке, – парировал Казим. Он небрежно махнул рукой. – Ты нам не нужен.

Джамиль сухо усмехнулся:

– Неужели? Вы не знаете, куда идти, и даже не умеете ездить верхом. Я бы сказал, что вы во мне нуждаетесь отчаянно. Ну же, возможно, твой благочестивый дружок прочтет проповедь о том, что Ахм послал меня, чтобы вести вас? Он не мог бы послать вам никого лучше: я жил среди ингаширцев и знаю пустыню. Я могу провести вас через нее и до самого Гебусалима.

– Но зачем тебе присматривать за нами? – спросил Казим.

Капитан пожал плечами:

– Таков приказ. И из-за твоего отца.

– Моего отца? – вытаращился на него юноша.

– Да, Казим, сын Разира Макани. Мой… благодетель распорядился, чтобы я отыскал вас среди рекрутов после того, как вы покинули Баранази. – Он положил руку на рукоять сабли. – Я знаю, почему вы отправились в путь, я даже знаю имя «демона», похитившего твою женщину.

Казим задрожал от страха и возбуждения. Кто же этот Джамиль?

– Я должен спасти Рамиту! – вскричал он.

– Верно. И я помогу тебе – если ты мне позволишь.

Казим оглянулся на Джая:

– Это правда, насчет воды?

Смутившись, Джай кивнул:

– Он велел мне тебе не говорить.

Казим вновь повернулся к Джамилю:

– Как мы можем тебе доверять?

Пожав плечами, Джамиль вытащил свою саблю и бросил ее на песок справа от него. За саблей последовал кинжал.

– Это тебя убедит? Держи их у себя, пока не будешь готов мне доверять.

– Не жди, что я верну их тебе в ближайшее время. – Казим глубоко вздохнул. – Ты сказал, что знаешь имя рондийца, который похитил Рамиту?

– Знаю, и назову тебе его, когда мы достигнем Гебусалима.

– Скажи сейчас! – ощетинился Казим.

– В Гебусалиме. – Джамиль был неумолим. – И ни минутой раньше. Спорить бесполезно. Это мое последнее слово на данную тему.

Капитан ждал с отсутствующим выражением лица.

Огорченно зашипев, Казим оглянулся на Гаруна. Тот покачал головой, как бы предостерегая его от опрометчивых решений и действий.

– Очень хорошо, – вздохнул Казим. – Ты можешь вести нас. Пока что.

Джамиль издевательски поклонился. Все смотрели на него, ожидая указаний. Наконец Гарун спросил:

– Что ж, капитан, куда нам следует направиться?

Джамиль криво ухмыльнулся:

– Пока что – никуда. Вы должны многое узнать, прежде чем будете готовы пересечь эту пустыню.

* * *

Джамиль продержал их в лощине два дня, пока не посчитал, что они готовы, а ингаширцы ушли. В дневное время капитан учил их, как привязывать лошадей, как ездить рысью, как обматывать копыта животных так, чтобы они не стучали. Он никогда не упускал ни единой детали вроде неправильного положения попоны или плохо обмотанного копыта. Джай и Гарун его явно боялись, а вот Казим ощущал скорее тревогу, чем страх. Вопрос личности похитителя Рамиты все время грыз его.

Девушка большую часть времени спала, вздрагивая всякий раз, когда к ней приближался кто-либо, кроме Джая. Лишь он мог убедить ее поесть или попить, а по ночам она прижималась к нему, из-за чего юноша чувствовал смущение и неловкость.

– Как такое могло произойти? – спросил Гарун Джамиля на вторую ночь, не скрывая своего разочарования в связи с недавними событиями. – Всю жизнь мне рассказывали о великих шихадах: об огромных армиях людей, объединенных любовью к Богу и дружно маршировавших, чтобы очистить земли от неверных. Однако то, что мы видели, было ужасно. Как же рондийцы, должно быть, смеются над нами.

Ответ Джамиля был неутешителен:

– Если хочешь – вини лакхского могола или кешийского султана. Или фанатиков, неспособных организовать трах в бардаке. – Капитан сплюнул. – Шихад был объявлен Конвокацией, но Салим отказывается пускать армии могола в Кеш – хотя, разумеется, учитывая то, как они разграбили юг Кеша во время Второго священного похода, винить его в этом сложновато. Кеш и Лакх воевали друг с другом чаще, чем с белокожими, так что их ненависть глубока. Я сам на своем веку перебил больше лакхийцев, чем рондийцев за время обоих предыдущих священных походов.

Казим задумался, сколько же капитану лет. Если он сражался в двух священных походах, ему должно было быть не меньше сорока. А выглядел Джамиль младше.

– Торные пути перекрыты армиями Салима, – продолжал капитан, – поэтому могол дуется. Однако говорящим с Богом в лакхских Дом-аль’Ахмах захотелось почувствовать себя важными, и они все равно призвали к оружию, на что откликнулись люди вроде вас: необученные, плохо экипированные и не взявшие с собой достаточно провизии и припасов. А из-за невозможности пересечь пустыню на востоке, где Салим стережет лучшие дороги, некоторые дурни решили, что должны идти через нее на западе. Прямо под носом у ингаширцев! Ну, просто гении! Оружия рекрутам не выдают, опасаясь мятежа. Каждую колонну разбивают на меньшие, числом в несколько тысяч, чтобы их удобнее было снабжать, позволяя тем самым ингаширцам уничтожать их по частям. Вы знали, что ваша колонна – уже третья за эту зиму? И, насколько мне известно, пустыню не сумела пересечь ни одна. Ингаширцы хохочут как шакалы.

Опустивший голову между колен Гарун взглянул на него:

– Ты говоришь так, словно все безнадежно.

– Потому что так и есть, – пожал плечами Джамиль. – И ничего не изменится, пока могол Тарик не перестанет дуться и не придет к соглашению с Салимом. Люди прибывают в место, которое не может их прокормить, так что, по сути, они оказываются в пустыне, где могут рассчитывать лишь на себя. А моголу Тарику – четырнадцать, и в ближайшее время зрелых решений от него ждать не стоит. В действительности Лакхом правит визирь Ханук, а этот скользкий ублюдок вряд ли лишится сна из-за того, что кучка нищих лакхских амтехцев сложит головы в песках. Видишь ли, он – омалиец и хочет очистить Лакх от амтехцев. Так что, мои юные друзья, если мы хотим пересечь пустыню, нам придется рассчитывать только на себя. – Он взглянул на Гаруна. – Не теряй веры, юный богослов. Больше всего Ахм бережет тех, кто бережет себя сам. Мы выберемся, если вы будете делать так, как я скажу.

Казим смотрел себе на ноги. Мир, описанный капитаном, был совсем не таким, каким он его себе представлял. В нем не было правителей, ведомых высшей целью и благородными намерениями. А вот тому, что юноша увидел за время марша, этот мир вполне соответствовал. Он был грязным, неприглядным, жестоким и бессмысленным.

– Кто ты, Джамиль? – спросил он. – Откуда ты все это знаешь?

– Я – просто человек амтехской веры, Цыпленочек. Я жил во многих местах, зарабатывая себе на жизнь мечом и умом. В армии могола служить удобно, и я делаю это уже не в первый раз. Просто знай, что мои повелители желают тебе добра. – Он поднял взгляд на звезды. – Поспите. Мы встанем до рассвета и будем ехать весь день.

– Мы поедем днем? – удивился Казим.

– Именно. На самом деле это наиболее безопасное время для того, чтобы путешествовать, ведь ингаширцы днем отдыхают.

Они встали на рассвете. Прекрасное и далекое солнце заливало небо на востоке красно-золотым светом. Не было ни ветра, ни облаков. Воздух был сухим и чистым. Они держались низин. Иногда Джамиль уезжал вперед на разведку, но они не видели ничего, что указывало бы на присутствие кочевников, даже на месте резни, где сотни шакалов и стервятников дрались за непогребенные тела. Ближе к полудню они обмотали лошадям копыта. Ни в этот, ни на следующий день ингаширцы так и не показались, а на третьи сутки Джамиль снял с лошадиных копыт обмотки и позволил им ехать рысью. Обхватив Джая за грудь, девушка прижималась к его спине, но за все время так и не произнесла ни слова, лишь однажды взвизгнув, когда они впервые перешли на рысь.

Казим начал видеть признаки жизни, которые не замечал, шагая среди тысяч других рекрутов: следы змей на песке, тонкую паутину между камнями. Над головами у них пролетали крошечные птички, которые ловили мух, тучами носившихся в воздухе.

Молились они, включая Джамиля, по пять раз в день. Гарун читал священные тексты по памяти. Девчонка молча за ними наблюдала, не отрывая глаз от Джая. В один день, когда они готовились к полуденному сну, Джамиль шепнул что-то Джаю на ухо, и они установили для нее палатку с красными лентами. Девушка не хотела отходить от Джая и успокоилась лишь тогда, когда он расстелил свое одеяло у входа в ее палатку, чтобы она могла его видеть. Джай планировал жениться на одной из пустоголовых болтушек с Аруна-Нагарского рынка, а об этой не отходившей от него ни на шаг девчонке он заботился так, словно она была его младшей сестрой. «Полагаю, твоя жизнь тоже складывается не так, как ты планировал», – подумал Казим.

За завтраком он положил руку Джаю на плечо:

– Как ты, брат?

– Боюсь до безумия, – признал Джай. – Но я должен заботиться о Кейте.

– Ее так зовут?

– Со мной она немного разговаривает. Я пообещал, что буду заботиться о ней. – Он расправил плечи. – Так что, полагаю, выбора у меня нет.

В его голосе слышалась тень сожаления о мечтах, от которых он отказался, но которые не забыл.

Казим обнял его:

– Я тоже буду о ней заботиться. Она станет мне сестрой.

Он внимательно оглядел Джая. Тот стал стройнее, а его борода и усы – заметнее. Юноша выглядел более взрослым. С саблей Джай тоже стал обращаться куда лучше. Каждый вечер перед сном они тренировались. Джамиль, похоже, считал, что они справляются неплохо, пусть он никогда этого и не говорил.

– Ты теперь выглядишь как настоящий лакхский воин, – добавил Казим. – Пускай рондийцы трепещут.

Джай рассеянно улыбнулся:

– Плевать мне на рондийцев. Я просто хочу найти Миту с Гурией и вернуть их домой. И позаботиться о Кейте, разумеется. Она из деревни неподалеку от Тешваллабада. Возвращаясь на юг, мы сможем отвезти ее к семье.

– Хотелось бы, чтобы все оказалось так просто, брат.

Единственными людьми, которых они встретили, были ингаширцы, появившиеся перед ними утром подобно призракам. Джамиль подъехал к ним и поговорил с кочевниками на их языке, после чего разбойники их пропустили. Казим после этого весь день ехал, оглядываясь, но признаков погони не было. Заметив это, Джамиль похвалил его за осторожность, при этом добавив:

– Лучше смотри вперед, парень. Ингаширцы предпочитают устраивать засады, а не преследовать. Поехали со мной, и я научу тебя кое-каким навыкам, которые помогут тебе выжить.

Казим поехал с воином вперед, и тот научил его некоторым умениям следопыта: чтению земли и использованию особенностей ландшафта для приближения к возвышенностям незамеченным. Тому, как определять, куда летят птицы, а куда – нет. Тому, что следует искать среди песка и камней. Научил определять, как давно погас костер, и находить источники воды.

К западу высились голые бурые холмы Ингаша. В самые ясные дни за ними виднелись далекие горы с заснеженными вершинами. На востоке горизонт выглядел совершенно ровным и пустынным. Именно по этому дикому краю сотню дней бродил Пророк, беседуя с Ахмом и Шайтаном. Казим знал сказание о Великом Искушении, и от мысли о том, что они могут идти по следам самого Пророка, его бросало в дрожь. Но когда он сказал об этом Джамилю, тот лишь заворчал. Капитан всматривался в горизонт на севере, где начинала сгущаться пурпурно-коричневая тьма. Дул резкий ветер. В небе не виднелось ни облачка.

– Возвращаемся в последнюю долину, – сказал капитан. – Дальше мы сегодня не поедем, как и завтра, если я не ошибаюсь. Грядет песчаная буря.

Они вернулись в высохшее русло реки с каменистыми берегами, которое проехали чуть ранее, где торопливо развьючили и привязали лошадей, после чего Джамиль отправил Казима вбивать в землю жерди под таким углом, чтобы они служили распоркой между дном и берегом. Они выстроили пристанище, накрыв его кожей. К тому моменту, когда до них добрались остальные, ветер стал пронизывающим. Джамиль, казалось, находился в нескольких местах одновременно, заставляя лошадей лечь на землю и укрывая их, а также сооружая у берегов навесы из одеял и вьюков.

– Но может пойти дождь и затопить русло! – встревоженно крикнул Гарун.

Джамиль горько усмехнулся:

– Дождя не будет еще семь месяцев, богослов! Побереги дыхание и принимайся за работу! – Поставив еще одну палатку, он затолкал туда упиравшуюся девушку. Дав Джаю еды, капитан отправил его следом за ней. – Закрой вход!

Ветер начал выть, пугая и лошадей, и их самих.

– Лошади не сбегут? – крикнул Казим.

– Куда? – крикнул воин ему в ответ. – Они и с места не двинутся, не волнуйся! Раздай всем мешки и воду! Ты – с богословом! Теперь остается лишь молиться!

Песок начал хлестать их. Он жалил так сильно, что они едва стояли на ногах, однако приготовления уже были почти закончены. Гарун затыкал последние несколько дыр тряпками. Казим полз с ним рядом. Высунувшись из своей палатки и махнув им, Джай закрыл вход в нее и завязал его веревками. Подошедший к ним Джамиль вложил что-то Казиму в руку. Лопата.

– Оставайтесь внутри, и, будь на то воля Ахма, с вами ничего не случится! – крикнул он и исчез.

Следуя примеру Джая, Казим завязал вход в палатку.

Палатка трепыхалась на ветру, вой которого стал по-настоящему угрожающим. Казим прижался к Гаруну. Взглянув на него, юный богослов потряс фляжкой. Отхлебнув из нее, он сунул бутыль Казиму под нос, и ноздри юноши наполнил сладкий запах арака.

– Мы устроились не так уж плохо, брат! – крикнул Гарун, прижавшись спиной к стене ущелья. – Однажды Ахм позволит мне достичь таких высот, где я перестану нуждаться в земных удовольствиях! Но, к счастью, этот день еще не настал!

Сев рядом с ним, Казим тоже сделал глоток. Горькая жидкость обожгла ему горло. Джамиль сказал, что буря может длиться не один день. Ветер выл так громко, что говорить было почти невозможно, так что пока палатки держались, им оставалось лишь молиться, спать или напиваться.

– Гарун, я правильно поступил, когда на нас напали? – спросил Казим позже, когда шум снаружи стал тише.

Богослов моргнул:

– Ты спас нам жизни, Казим. Ты был великолепен.

– Вот только я себя таким не ощущаю. Я убил разбойника, сбросив его под колеса повозки. Но еще я переехал одного из наших и столкнул с повозки другого, чтобы он нас не тормозил. Так что я убил одного врага и двух друзей – убил трех амтехцев с начала шихада. А если считать тех, чью еду я украл, то, возможно, еще больше. Простит ли меня Ахм?

– Ты несправедлив к себе, брат, и ты это знаешь, – ответил Гарун. – Мертвец не сможет вернуть твою женщину. Ахм любит тебя, Казим Макани. Я это знаю. Но давай помолимся. После молитвы тебе станет легче.

Помолившись, они действительно ощутили некое подобие умиротворения; впрочем, Казим, как обычно, не мог слишком долго размышлять о высоких материях. Он был жив, а другие – нет. «Ты должен двигаться дальше, – сказал юноша себе. – Не зацикливайся». Он устроился поудобнее и приготовился пережидать бурю, завидуя Джаю, который сейчас прижимался к мягкому телу девушки. Везучий ублюдок! Хотя Кейте он вряд ли был интересен, так что, возможно, Джаю было хуже, чем ему. Ведь он оказался взаперти с девчонкой, которую не мог трахнуть, зная, что Джамиль выпустит ему кишки, если он попытается принудить ее. Впрочем, Джай и сам был не из тех, кто способен взять девушку насильно. Сейчас он, скорее всего, просто лежал там с каменным стояком в полнейшем бессилии. При мысли об этом Казим ухмыльнулся.

Доносившийся снаружи шум стал ушераздирающим. Песок продолжал хлестать палатки, которые тряслись, но держались. Мочились и испражнялись они в одном из углов палатки с подветренной стороны, засыпая затем все песком. Джамиль оставил там небольшую щель, так что запах их особо не донимал. Был полдень, но из-за грязно-коричневой мглы он казался сумерками. Не имея лучшего занятия, друзья продолжали распивать арак. А когда напиток закончился, они, одолеваемые скукой, головокружением и усталостью, смогли наконец заснуть.

Когда Казим приоткрыл глаза, он не мог сообразить, как долго проспал. Сориентироваться во времени в какой-то степени помогал солнечный свет, пробивавшийся в палатку сквозь крошечное отверстие. Снаружи доносились пронзительный крик коршуна и тихое ржание лошади. Внутри палатку наполнял теплый и как бы прокисший воздух – отрыжка их возлияний. Гарун что-то бормотал во сне. Казим посмотрел на богослова, чья курчавая борода стала гуще по сравнению с тем, какой она была, когда они впервые встретились, и теперь доходила ему до ключиц. Его белое одеяние истрепалось и стало грязным вокруг подмышек. Казиму с трудом верилось, что они познакомились всего пару месяцев назад. Казалось, с тех пор минула целая вечность.

Юноша потер свою собственную отросшую бороду и задумался о том, как могла бы воспринять его новый внешний вид Рамита. Казим попытался представить ее лицо, гадая, где она. Думает ли Рамита до сих пор о нем так же, как он о ней, или же она уже носит ребенка и поглощена своими заботами?

Выбросив эти тягостные мысли из головы, Казим осмотрел вход в палатку и понял, что его наполовину засыпало песком. Развязав его сверху, юноша выполз на кучу песка. Он долго просидел скрюченным, и теперь его ноги ныли от боли. Казим разогнул их, но легче от этого не стало. Оставалось только перетерпеть. Солнечный свет слепил глаза, а воздух словно застыл. Песок был повсюду. С другой стороны долины он доходил почти до самого верха склона, но Джамиль предусмотрительно разместил их с подветренной стороны, которую засыпало гораздо меньше. Сам капитан уже седлал лошадь.

– Саль’Ахм! – окликнул он Казима, улыбнувшись теплой и искренней улыбкой.

Юноша огляделся. Солнце стояло низко по левую руку от него. Если сейчас утро, то восток – там.

– Все в порядке? – крикнул он Джамилю.

– Все. Поднимай остальных. Нам нужно поесть.

Капитан указал на маленький костер, на котором дымил оловянный котелок. В животе у Казима заурчало от голода.

Подгоняемый мыслью о еде, Казим разбудил Гаруна и побрел к все еще закрытой палатке Джая. Он заглянул в отверстие для воздуха. Глаза Джая были закрыты. Голова девушки лежала у него на груди, а ее распущенные волосы спадали ей на обнаженное плечо. Она тоже спала. Почувствовав запах пота и других телесных выделений, Казим сморщил нос. «Мой друг – везучий ублюдок», – подумал юноша.

– Джай, просыпайся! – крикнул он.

Открыв глаза, его друг выглянул в дыру.

– Я не сплю, – прошептал он с озадаченно-удовлетворенной улыбкой.

– Тогда тащи свою задницу сюда и помоги нам, – сказал Казим. – Если только ты не устал от траханья так, что не можешь ходить.

– Пять минут, – ответил Джай, запустив пальцы в волосы Кейты.

Пошевелившись, девушка что-то хрипло прошептала. Джай ухмыльнулся Казиму.

– Или, возможно, десять, – уточнил он.

Луна продолжала убывать, пока наконец не покинула ночное небо, а они все так же ехали на север. Однообразные дни тянулись, складываясь в недели. Припасы постепенно истощались, но Джамиль строго их нормировал, так что еды и воды хватало. Капитан перестал уезжать вперед на разведку, пояснив, что в этом больше нет необходимости. Земля стала каменистой, а песок – тверже. С подветренной стороны от валунов теперь рос колючий кустарник. Жирные черно-синие мухи все время донимали своим жужжанием – всех, кроме Джамиля. Капитана насекомые избегали. И это было не единственной странностью, на которую обратил внимание Казим. Иногда он замечал, что из палатки Джамиля лился странный голубой свет, в другие моменты капитан, похоже, беседовал с кем-то воображаемым. Однако он оставался верным своему обещанию: они продвигались вперед все так же без приключений. Вдобавок Джамиль стал относиться ко всем с большим уважением. Теперь, когда он называл Казима «Цыпленочком», это было лишь добродушным подшучиванием.

Казим чувствовал, что этот путь через пустыню, за время которого они пережили резню и песчаную бурю, связал их прочными узами. Они и молились, и ели вместе. Джай оставался единственным, кому было позволено трахаться с Кейтой, но никто не жаловался. К тому же девушка готовила для них. Она уже начинала терять свою детскую полноту, превращаясь в женщину. Хотя, если Джай не будет поосторожнее, у нее вскоре может появиться животик. Казим не преминул ему об этом сказать, когда они мыли лошадей в найденном Джамилем мутном озерце.

– У нее месячные тогда, когда на небе нет луны, – ответил Джай. – Так что на прошлой неделе мы были осторожны. На днях ей снова придется ставить отдельную палатку. Джамиль говорит, что мы всего в паре дней от Гуджати, самого южного поселения в Кеше. – Он оглянулся на пройденный ими путь. – В каком-то смысле я буду скучать по пустыне.

– Я тоже, – сказал Казим. – В ней что-то есть… Но я буду рад помыться.

Он задумался о Гебусалиме, где томилась в заключении Рамита. Она была птицей, которую Казим выпустит на волю. Мы идем к тебе, любимая.

Два дня спустя, когда в лучах закатного солнца на востоке уже сгущались тени, они, поднявшись на холм, увидели десятка три глинобитных хижин, сгрудившихся вокруг источника. Впрочем, все слишком устали, чтобы ощутить триумф. Их путь длился три месяца, и сейчас шел уже третий месяц нового года. И вот они наконец добрались до Кеша.

18. Госпожа Мейрос

Ордо Коструо

Некоторые из тех, кому Кориней даровал бессмертие, не пожелали присоединиться к борьбе против Римонской Империи. Этих неблагодарных возглавил Антонин Мейрос. Веками они скитались, пока наконец не осели в Понте около 700 года. Эти люди стали именовать себя Ордо Коструо (от римонского слова, означающего «строитель») и, среди прочих сооружений, в начале IX века возвели мост Левиафана. Анклавы Ордо Коструо существуют и в Понте, и в Гебусалиме. Они заявляют, что ценят знание выше веры, и ставят себя выше Бога, совершая множество больших и малых ересей. По этой причине их повсеместно ненавидят все, кроме жадных и алчных купеческих принцев.

Палласские анналы

Некоторые враги приходят с оружием и богохульствуют, так что ты их знаешь. Однако гораздо хуже те враги, что приходят с дарами и совершают благие дела. Ты не считаешь их врагами до тех пор, пока не становится слишком поздно.

Салим Кабаракхи II, султан Кеша, 922

Гебусалим, континент Антиопия

Мохаррам (янун) – аввал (мартруа) 928

6–4 месяца до Лунного Прилива

Рамита с Гурией бродили по садам гебусалимского дворца Мейроса, жалея, что у них нет крыльев, чтобы перелететь через стены. Снаружи было столько всего, что они чувствовали себя словно в тюрьме. Главный двор был длиной и шириной в шестьдесят шагов. Мраморная крошка под ногами мерцающе переливалась, а барельефы на мраморных стенах зданий сияли так ярко, что девушкам приходилось прикрывать лица газовыми вуалями. Небо радовало глаз голубизной, а в воздухе стоял аромат цветочных клумб. При этом городские запахи сюда не проникали. Музыкально журчал фонтан, выполненный в виде рыбы, выпрыгивающей из каменной пены. За минуту он расходовал больше воды, чем семья Рамиты использовала за день. Девушка сначала подумала, что она для питья, но слуга покровительственно объяснил ей: «Если мадам хочет пить, ей нужно только попросить». По его словам, вода в фонтане была непригодной для питья, хотя Рамите она казалась нормальной, гораздо более чистой, чем та, которую девушка таскала домой из Имуны. Местные жители были явно слишком изнеженными. В саду цвели незнакомые Рамите растения; она не могла понять, для чего их используют, пока Гурия, захихикав, не сказала ей, что они декоративные.

Декоративные?

С момента их прибытия прошло четыре дня, и жизнь начинала входить в колею. Девушкам хотелось отправиться исследовать город, однако муж Рамиты запретил им это делать. Снаружи постоянно доносились крики, но солдаты не позволяли ей подниматься на красные стены, поэтому Рамита представления не имела, в чем дело. Ей рассказали, что дворец занимал четыре акра и был расположен в самом сердце города, но вот девушку допускали только в ее комнаты, кабинет мужа и центральный сад. Порой Рамите казалось, что она задыхается. Вид на город открывался лишь из башни, однако вход туда ей был воспрещен. Башня, чем-то напоминавшая белый клык, возвышалась над стенами на три этажа. Попасть туда можно было лишь из комнат Рамиты.

К тому моменту, когда муж пригласил ее в свой кабинет для очередного урока рондийского, на его лбу вновь появились глубокие морщины. Заваленный письмами и посланиями, он выглядел как выжатый лимон. Мейрос то и дело запускал пальцы в свои жидкие волосы. Рамита окинула взглядом коридор, полный просителей из числа рондийских купцов и гебусалимских торговцев в клетчатых головных платках; среди них было и несколько женщин в накидках-бекирах, которые на публике носили даже рондийки. Рассеянно кивнув ей, Мейрос сказал, что теперь языку ее будет учить его дочь Юстина. Это было три ночи назад. По вечерам Рамита видела, как из-за закрытых ставней на окнах башни пробивается свет. Муж не приходил к ней в комнату, и девушка подозревала, что с момента приезда в Гебусалим он так и не сомкнул глаз.

Юстина Мейрос игнорировала ее просьбы об уроках языка. Олаф рассыпался в извинениях, но ничем не мог ей помочь.

– Как только беспорядки на улицах улягутся, мы пригласим торговцев тканями и драгоценностями, леди Рамита, – предложил он так, словно это могло ее удовлетворить.

«Что за беспорядки?» – подумала девушка.

– Но рондийский говорить я себе хочу! – взорвалась она на ломаном рондийском. – Книг нужно мне достичь! Достичь! Некат чоттия!

К вящему разочарованию Рамиты, Олаф, похоже, ее не понял.

Когда Гурия спросила Олафа о беспорядках на улицах, камергер ответил:

– Это из-за мадам.

Гурия рассказала об этом Рамите, и та нервно рассмеялась. Беспорядки из-за нее, на улицах чужеземного города? Должно быть, Гурия не так все поняла.

В священный день муж коротко переговорил с ней, прежде чем отправиться под защитой большого отряда солдат в Губернаторский дворец на религиозную церемонию. Слуги сказали Гурии, что здешний губернатор Бетильон, по слухам, ест детей.

– Бетильон – свинья, – заметил Мейрос с неприязнью в голосе. – Но я должен с ним отобедать.

При этом, похоже, мужу Рамиты хотелось плюнуть.

– Олаф сказал, что на улицах из-за меня беспорядки, – произнесла Рамита с любопытством, глядя на причудливый мозаичный пол.

Мейрос скривился:

– Кто-то пустил слух, что я похитил лакхскую принцессу и удерживаю ее в своей башне. Некоторые гебусалимцы жгут мои чучела и требуют забить меня камнями. – Он сухо хохотнул. – Здесь такое в порядке вещей, жена. Не бери в голову. Как вспыхнуло, так и затухнет.

– Юстина не хочет учить меня, – пожаловалась Рамита, ощущая странную обиду из-за того, что дочь мага ее игнорирует.

Заворчав, Мейрос черкнул записку.

– Отнеси это Олафу. У Юстины есть обязательства перед семьей, нравится ей это или нет. Пусть сделает что-то полезное, вместо того чтобы красить себе лицо и ногти. – Маг встал. – Прости мне мою занятость, жена, но на следующей неделе ты должна посетить банкет с моими коллегами, и тебе следует быть к этому готовой.

После завтрака Олаф отвел Рамиту в покои Юстины. Девушка с нетерпением ждала, пока камергер препирался со служанкой дочери ее мужа. Ей хотелось, чтобы Гурия была рядом, но ее подруге позволили ходить со слугами в город на амтехские религиозные церемонии. Гурия была просто в восторге от Гебусалима. Рамита попросила Олафа дать ей денег для похода на рынок, и камергер с будничным видом вручил Гурии столько монет, что глаза на лоб полезли даже у нее.

Наконец слуга отвел Рамиту в личный дворик Юстины. Прохладный воздух был наполнен запахом фимиама. У фонтана на низких сиденьях без спинок в кешийском стиле, скрестив ноги, сидели две женщины в синих мантиях. Когда Рамита вошла, они бросили на нее мимолетный взгляд. Указав ей на еще одно сиденье, Юстина продолжала общение со своей собеседницей.

По крайней мере, это дало Рамите возможность впервые изучить дочь Мейроса. У нее была длинная, узкая голова, а ее кожа своей бледностью напоминала фарфор. Полные губы Юстины были накрашены красной помадой. Ее лицо выглядело зрелым, но кожа была чистой и гладкой. Мейрос утверждал, что его дочери больше ста лет, однако в ее внешности на это ничего не указывало. Впрочем, она была магом. Кто знает, какими возможностями они обладают? В блестящих черных волосах Юстины Рамита не заметила и намека на седину. Ее украшения выглядели простыми, однако были сделаны из чистого золота. На груди дочь Мейроса носила пульсирующий подобно сердцу рубин на золотой цепочке – такой же красный, как ее губы. Это был амулет, один из волшебных камней магов. Красота Юстины в чем-то казалась неестественной, словно ее не мать родила, а создал скульптор.

Вторая женщина внушала куда меньше страха. Ее мягкое круглое лицо с веснушками обрамляли золотые локоны. На шее у нее тоже был пульсирующий камень, большой сапфир. Она ободряюще улыбнулась Рамите.

– Привет, – произнесла она медленно на рондийском. Голос женщины звучал тепло и страстно. – Я – Алиса Дюлейн. Добро пожаловать в Гебусалим.

Она говорила так, словно пыталась подозвать кошку, которую хотела погладить.

Опустив голову, Рамита облизала губы.

– Привет.

– Значит, у нее есть язык, – едко заметила Юстина.

Рамита поняла суть ее реплики.

– Немного рондийского есть у меня. Больше кешийского. Ты лакхский иметь? – добавила она, слегка выпятив подбородок.

Алиса хихикнула:

– А ведь она права, Юстина. Ты говоришь на ее языке?

Юстина Мейрос сморщила нос:

– Нет. Как, впрочем, и ты, Алиса. Очевидно, отец ждет, что я подготовлю эту девочку к встрече со стервятниками на следующем банкете Ордо Коструо. Что за нелепица.

– Что значит «непица»? – спросила Рамита, стараясь не показывать свою неприязнь.

Юстина надменно взглянула на нее:

– «Не-ле-пи-ца». Глупая ситуация. Тебе знакомо слово «глупая»?

– Я не глупая, – твердо ответила Рамита.

Юстина вздохнула:

– Я и не говорила, что ты глупая. Во имя Кора, Алиса, что мне делать?

Светловолосая женщина мягко рассмеялась:

– Что ж, почему бы тебе не поручить это мне? Я в таких вещах лучше тебя.

Она улыбнулась Рамите, и девушка ощутила внезапный страх от мысли о том, что могла иметь в виду эта женщина с добрым лицом.

Допив содержимое своей крошечной чашечки, Юстина встала.

– Действительно, почему бы и нет, Алиса? Терпением я никогда не отличалась.

Наклонившись, она поцеловала Алису в щеки и скрылась в своих покоях. Рамита встала, подумав, что ей пора идти.

– Нет-нет, садись. – Алиса похлопала по пуфу, с которого только что встала Юстина. – Посиди со мной. – Налив зеленого чая сначала Рамите, а затем себе, женщина взяла лицо девушки в свои мягкие, пахшие розовой водой ладони. – Я не сделаю тебе больно. Я буду очень осторожной, обещаю.

Рамита озадаченно посмотрела на нее, но затем золотисто-карие глаза женщины-мага встретились с ее и девушка ощутила себя рыбой, попавшейся на крючок. Слова Алисы были почти непонятны, но звучали как колыбельная. Рамита чувствовала себя странно, так, словно застряла между сном и явью. Мелкие детали казались огромными, но она не могла сказать, был ли в маленьком дворике кто-то еще. Голос Алисы заставил уроки Мейроса подняться на поверхность ее сознания так, словно они были пузырьками в фонтане, целым потоком пузырьков. Женщина как бы напевала их прямо в ее разум. Рамита чувствовала, что они медленно оседают внутри нее, занимая каждый свое место, – косяки слов в океане мыслей. В голове девушки формировались ассоциации с цветами, цифрами, действиями… Она почувствовала, как ее глаза закрылись с почти слышимым щелчком…

Пахнувшие розовой водой руки вновь взяли лицо Рамиты и мягко потрясли ее. Вздрогнув, девушка моргнула.

– Все в порядке, Рамита, – сказала Алиса, удовлетворенно улыбаясь. – Все прошло хорошо, хотя заставить тебя открыться было тяжело.

Рамита с удивлением заметила, что лоб рондийки блестит от пота. Но ведь они просидели так всего несколько мгновений, разве нет?

И внезапно до нее дошло: Алиса говорила по-рондийски, и Рамита ее понимала! У девушки отвисла челюсть, и она прикрыла рот рукой. На секунду ее охватили паника и чувство потери, но затем девушка поняла, что лакхские слова никуда не делись и ждали ее в любую минуту.

– Ты рондийский меня учить? – громко спросила она.

Алиса хихикнула.

– «Ты научила меня рондийскому?» – исправила она Рамиту. – Да, немного. Но мы продолжим делать это до конца месяца, чтобы ты понимала рондийский безупречно. Я всего лишь вложила тебе в память более сложные грамматические структуры и немного лексики. – Она указала на небольшой квадрат неба над ними. Солнце исчезло, уйдя на запад. Рамита ощутила, что у нее голова кружится от усталости. – Нам предстоит еще долгий путь, Рамита Анкешаран-Мейрос, – сказала Алиса. – Долгий, долгий путь.

– Почему не муж делать это? – прошептала Рамита.

– О, полагаю, Антонин не рискнул бы заниматься подобным во время путешествия. Контакт разумов требует полной концентрации, и, если бы на вас напали, он был бы почти беспомощен. И, возможно, подумал, что тебя это могло напугать; я гораздо менее страшная, чем он. А теперь, вернувшись, он очень занят. Но мне приятно с тобой работать. – Ядугара встала, и Рамита заметила, что ноги держат ее слегка нетвердо. – На то, чтобы ты заговорила бегло, понадобятся недели, однако, надеюсь, к моменту банкета ты без проблем сможешь беседовать с другими магами. – К удивлению девушки, она быстро ее обняла. – У тебя очень хороший разум, моя дорогая, цельный и добрый.

От странного комплимента Рамита залилась краской. Сбивчиво пробормотав что-то, она попыталась встать, но Алиса мягко усадила ее обратно.

– Подожди немного. Если ты попытаешься двигаться так быстро, у тебя закружится голова.

Добродушно погрозив Рамите пальцем, она вышла.

Девушка ощущала себя измотанной, однако журчание фонтана успокаивало. Она задумалась, вернулась ли уже Гурия, и начала было вновь вставать, но в этот момент во двор вышла Юстина с дымящимся чайником.

– Сядь, девочка, – твердо произнесла она. Налив пряного чая-масалы в фарфоровую кружку, Юстина дала ее Рамите. – Попей, прежде чем попытаешься что-либо сделать. – Сев в тени напротив девушки, женщина-маг натянула капюшон. Она напоминала своим видом мраморную статую. – Подобная работа изматывает сильнее, чем ты можешь предположить.

Рамита отпила чая. Он был сладким и крепким – как раз таким, как она любила.

– Спасибо, – сказала она и добавила шаловливо: – Дочь.

– Не называй меня так! – рявкнула Юстина. – Я тебе не «дочь», ты, язычница из глухомани!

– Баранази нехин глухомань! – гаркнула девушка в ответ. – А Лакх нехин языческий! Это ты язычница!

Как смеет эта наглая женщина критиковать ее родной город и ее народ?

– «Нехин»? Может быть, ты хотела сказать «не»? – спросила Юстина презрительно. – Найди словарь!

– Что такое «словарь»?

– Книга слов. Алиса не слишком-то хорошо справилась со своей работой, не правда ли? Или, возможно, это ты не очень хорошая ученица. Мне все равно, кто ты и откуда. Я не согласна с тем, как мой отец-маразматик с тобой поступил, и, будь на то моя воля, мы бы отправили тебя обратно. Если у кого-то и оставались сомнения относительно того, что он лишился разума, его женитьба на лакхской крестьянке их развеяла.

– Я нехин крестьянка, ядугара. Мой отец – торговец из Аруна-Нагара.

– Да мне вообще пофиг, одним ночным горшком владел твой отец-крестьянин или двумя, – зарычала Юстина. – Теперь ты в Гебусалиме, где вот-вот начнется война, и, какую бы цену мой идиот-отец не заплатил за право уложить тебя в постель, ты не стоишь ничего, если не забеременеешь по-настоящему быстро, будь оно все проклято. Поэтому советую тебе заткнуть свой наглый ротик, раздвинуть ножки, как хорошая маленькая шлюшка, и тогда ты, возможно, выберешься из всего этого живой.

Вспыхнув, Рамита занесла кулак. «Я тебе покажу!» – подумала она, но внезапно все ее тело замерло, а рубин Юстины засиял так ярко, словно был сделан из крови.

Ледяные глаза женщины-мага пригвоздили ее к сиденью.

– Никогда не поднимай руку на мага, – прошептала Юстина Мейрос. – Никогда, если у тебя нет сил убить его. – Встав, она обошла Рамиту, которая по-прежнему не могла пошевелиться. – Ты должна научиться контролировать свой темперамент, грязнокожая, или у первого же человека, который спровоцирует тебя, будут все основания для того, чтобы сжечь твое личико.

Сердце Рамиты беспомощно билось, а все ее тело взмокло от страха.

– Алиса научит тебя говорить, как мы, а я дам тебе несколько советов относительно того, с кем можно беседовать, а кого следует избегать. Но даже не думай, что ты – одна из нас. Пока ты не забеременеешь, ты всего лишь очень дорогая шлюха. Теперь выметайся.

На трясущихся ногах Рамита ринулась прочь.

– Кстати, что значит «ядугара», девчушка? – донесся до нее сзади холодный голос Юстины.

Рамита схватилась за колонну у входа в дворик. Ее ноги стали немного тверже. Она повернула голову.

– Посмотри в словаре, дочь, – сказала она четко и бросилась наутек.

К ее удивлению, Юстина лишь грубо расхохоталась.

Шатаясь, Рамита добралась до своей комнаты. Ей нужно было рассказать обо всем Гурии, однако, начав отодвигать висевшую на двери занавеску, она услышала ритмичные стуки и тихие девичьи крики. Осторожно заглянув внутрь, Рамита увидела огромное волосатое тело Йоса Кляйна, взгромоздившееся на Гурию, которая казалась под ним крошечной. Девушка зыркнула в сторону двери, будто знала, что Рамита там. Затем, выгнув спину, она отбросила голову назад, полностью отдавшись страсти.

Рамита скользнула прочь от двери и легла в свою огромную, одинокую кровать. Во сне ее преследовало лицо Казима.

– Муж, Гурия рассказала мне о святилище Сиврамана здесь, в Гебусалиме, – с гордостью произнесла Рамита на рондийском.

Это была неделя растущей луны, и она пила с мужем кофе. Рамите не разрешалось покидать территорию дворца, а Гурия могла это делать, пусть и под охраной и только в дневное время. На рынке специй ее подруга увидела лакхского торговца, узнав у него, что в городе есть маленький омалийский храм.

– И что? – рассеянно спросил ее муж, читая очередное письмо. – В Гебусалиме есть святилища корианской, солланской, джа’аратхской и амтехской веры – всех религий, которые исповедуют в Антиопии.

– Но это моя религия, муж, и я хочу там помолиться.

Период ее наибольшей плодовитости будет длиться до конца полнолуния. Прошлой ночью Мейрос, впервые с момента их приезда в Гебусалим, пришел в ее покои, однако мужественность подвела его, и он пошаркал прочь, оставив Рамиту нетронутой и униженной. Она знала, что существуют вещи, помогающие женщинам возбуждать мужчин, но не имела представления, что именно нужно делать. Так что, раз у мужа не получалось, все было в руках богов. Именно поэтому поход в святилище был так важен.

– Сивраман ездит на огромном быке. Он наделяет нас животным духом плодовитости, – пояснила она.

Мейрос почувствовал себя очень некомфортно, а девушка мысленно улыбнулась. Я могу заставить этого ядугару покраснеть!

В итоге он согласился, чтобы пандит из святилища пришел благословить их. Следующим вечером Гурия пригласила в Казу Мейрос старца по имени Омпрасад. Он был таким худым, что напоминал живой скелет. Его спутанная седая борода доходила ему до живота, а хромал он так, словно исходил всю Антиопию вдоль и поперек, что, впрочем, было правдой. Изодранная набедренная повязка едва прикрывала его причинное место. Кроме нее, единственным предметом одежды на старце была грязная оранжевая накидка. На левой руке у него не было пальцев – лишь покрытые шрамами, обожженные обрубки. Вдобавок от него ужасно воняло.

Рамита взглянула на Гурию:

– Мой муж не позволит провести церемонию, пока наш гость не будет чистым.

Глаза Гурии шаловливо блеснули.

– Олаф! – позвала она громко.

Когда пандит Омпрасад опустился в мраморную ванну с теплой водой, на его лице читалось такое блаженство, что Рамита испугалась, как бы он не испустил дух прямо там. Отмывая его, слуги бросали на девушек неодобрительные взгляды. Те их игнорировали. «Они что, считают себя лучше святого лакхского старца? – подумала Рамита. – Но им придется делать то, что сказали».

Наконец помытому Омпрасаду принесли старую одежду кого-то из слуг и дали еды. Пока он ел, девушки дожидались возвращения лорда Мейроса. Вернувшись и войдя в маленький внутренний дворик, старый маг взглянул на пандита и смиренно кивнул.

– Ты должна будешь сказать мне, что делать.

Засияв от облегчения, Рамита сжала руку Гурии.

– Он благословит нас, – объявила она, в восторге оттого, что ей удалось убедить мужа сделать это для нее.

Омпрасад говорил долго, с хрипом и кашлем. Его слова были полнейшей бессмыслицей, поэтому им не следовало придавать особого значения. Важным было благословение богов. Важным было то, что Рамита, сжимая руку мужа, видела, как он делает что-то для нее. Когда пандит нанес ей на лоб священный знак, девушка ощутила на себе взгляд третьего глаза Сиврамана. Она скоро забеременеет, Рамита знала это. Она вновь ощутила решимость пройти через этот кошмар.

Когда Гурия проводила старца, дав ему еды и монет, Рамита взяла морщинистую руку мужа и торжественно повела его в свои покои. Но стоило им оказаться там, где слуги их не видели, Мейрос остановил ее. Его глаза улыбались, правда, с грустинкой.

– Погоди, жена. Я ценю то, что ты делаешь. Ценю твой оптимизм и желание исполнить свой долг, но я – усталый старик. Прошлой ночью я потерпел неудачу, а сегодня у меня еще меньше энергии. Я измотан.

Однако Рамита отказывалась сдаваться.

– Тогда позволь мне помочь тебе расслабиться, муж, – сказала она кротко.

Казалось, маг собирался отказаться, но затем он пожал плечами, и девушка повела его по короткому коридору, соединявшему их покои с внутренним двориком, над которым сияла растущая луна. Сказав слугам, что им нужны горячая вода, мыло, бритва, масла для купания и ароматические палочки, она усадила мужа на сиденье с подушками и опустилась на колени у его ног. Рамите уже доводилось делать это для отца, когда у матери были месячные или когда она уходила в храм, так что, тихо напевая, девушка лила воду и масло, массировала ему напряженные пальцы, подрезала неухоженные ногти и разминала суставы. Время от времени она поднимала взгляд, тихо радуясь тому, что в глазах ее мужа на смену настороженности приходит расслабленное смирение.

Наконец она закончила и маг вздохнул:

– Спасибо, жена. Это было приятно.

Встав, Рамита стала набираться смелости для того, чтобы прикоснуться к его голове.

– Я еще не закончила, мой повелитель.

У нее был план. Для начала девушка приложила большие пальцы к вискам мага и стала их мягко массировать, стараясь ослабить его головную боль. Затем она обернула голову мужа влажным полотенцем.

– Ты позволишь мне подстричь тебе волосы и бороду, муж? – решилась спросить она.

Голову Рамиты наполнило странное щекочущее ощущение, заставившее ее вздрогнуть. Однако затем оно исчезло.

– Позволю, – хрипло произнес Мейрос.

Намочив ему бороду, девушка намылила ее сладко пахнувшим мылом и, справившись с внезапным приступом нервозности, взяла лезвие. Маг сидел с закрытыми глазами, и по его лицу невозможно было прочесть, о чем он думает. Поначалу Рамита работала бритвой неуверенно, но наловчившись, гладко выбрила ему щеки и шею осторожными движениями, после чего подрезала бороду мужа так, чтобы она была в дюйм длиной. Маг словно помолодел, и впервые за все время девушка увидела, каким он был в молодости: спокойное волевое лицо, сильная челюсть, решительный рот.

Теперь пришла очередь волос. Хорошенько намылив ему голову, Рамита глубоко вздохнула и вновь взяла бритву. Длинные, неровные, спутанные пряди облепляли его череп подобно сухой траве. Их нужно было убрать. Девушка работала терпеливо, осторожно и не торопясь, пока не убрала у него с головы все волоски, не оставив ни щетинки. Ополоснув голову мужа, Рамита натерла ее мускусным маслом.

Когда она закончила, перед ней сидел другой человек. Череп Мейроса уже успел загореть – маг начал терять волосы много лет назад, – однако, гладко выбритый, он открыл взгляду точеную форму головы своего владельца. Мейрос больше не выглядел запущенным стариком. Его вид стал царственным, а возраст – неопределенным. Череп же был бархатистым на ощупь.

Внезапно Рамита осознала, что он, наклонившись, гладит ее по голове. Поднеся руку к лицу девушки, маг убрал локон, выбившийся из ее прически. Посмотрев на него, Рамита замерла. Притянув ее к себе, Мейрос прижался своими губами к ее губам.

Его рот источал аромат горького табака, который, впрочем, нельзя было назвать таким уж неприятным. Он никогда еще ее не целовал. Усадив ее себе на колени, маг стал любоваться девичьим лицом. Его рука ласкала ее плечо. Затем взгляд Мейроса переместился на сальвар Рамиты.

– Это твое любимое платье? – спросил он мягко.

– Нет, – прошептала она.

– Хорошо, – пробормотал он.

Маг взмахнул руками, его глаза вспыхнули, и сальвар разошелся по швам. Рамита подавила желание броситься наутек. Иногда она забывала, что ее муж не был обычным человеком, – впрочем, быстро вспоминая об этом, когда он делал нечто подобное. Ей потребовалась вся ее смелость, чтобы остаться сидеть у него на коленях. Отбросив ткань прочь, он поцеловал ее левую грудь, прямо над сердцем, и Рамита задумалась, слышит ли маг его стук. Скользнув вниз по ее спине, его руки сорвали с нее остатки одежды. Словно во сне – не думай, делай – она расстегнула одеяние мужа и опустилась на его возбужденное достоинство. Рамита уже была влажной, так что ей не понадобились масла, чтобы легко принять его, и она стала медленно двигаться на нем, не позволяя ему охладеть, но и не давая излиться слишком быстро. Ее собственные соки текли все слаще и горячее. Из горла девушки непроизвольно начали вырываться крики. Она ощутила внутри медленное шевеление, словно что-то поднималось на поверхность из скрытых глубин. Почти, почти… Она была почти у той вершины, которой иногда достигала, удовлетворяя себя пальцами и которую они пока ни разу не покорили вдвоем.

Мейрос подавил крик, и все его тело выгнулось вверх. Он вошел в нее на максимальную глубину, почти заставив ее блаженно излиться… Почти. Девушка выгнула спину, ощущая странное единение восторга и разочарования. Она вознесла молитву Сивраману и Парвази, прося их подарить ей этой ночью ребенка.

Рука мага, ставшая теперь теплой, гладила ее по щеке.

– Спасибо тебе, жена.

– Благодари Богов, муж, – прошептала она набожно.

– Божественная здесь лишь ты, – ответил он, целуя ее в лоб.

Она еще долго сидела у мужа на коленях, пока он наконец не отпустил ее, укутав шалью, в свою комнату. Глядя на луну, Рамита молилась о зачатии, а затем уснула.

Всю следующую неделю он обращался с ней очень нежно и еще дважды усаживал ее себе на колени, оба раза излившись в нее. Но когда луна стала убывать, у нее вновь начались месячные.

Когда Рамита сказала мужу об этом, в его глазах не было осуждения – лишь смиренное разочарование. Он пообещал ей, что в следующем месяце они попробуют вновь.

– И ты, жена, можешь приходить в мои покои в любой момент, когда тебе этого захочется, – сказал он.

Старый маг стал заметно бодрее, словно то, что они испытали с Рамитой, вновь пробудило в нем вкус к жизни. Теперь он работал энергичнее, а по вечерам в его голосе слышалась живость, чего раньше жена не замечала. Однако из-за его приглашения, искреннего и вежливого, девушку терзало чувство вины: да, компания ее мужа была приятной, а их соития уже почти доставляли ей удовольствие. Но разве не было это лишь тенью того экстаза, каким он должен был быть? В мечтах Рамиты Казим приезжал за ней и увозил ее на белом коне, на котором они все мчались и мчались вдаль…

Каза Мейрос, как и большинство домов членов Ордо Коструо, располагалась в западной части Гебусалима. Огромное население города, достигавшее на момент открытия моста Левиафана шести миллионов человек, с начала священных походов двадцать пять лет назад сократилось примерно вдвое. У дхассийцев кожа была светлее, а черты лица мягче, чем у кешийцев. Они утверждали, что их язык и традиционные наряды древнее кешийских. Дхассийцы исповедовали джа’аратхи, более мягкий вариант амтехской веры, основанный на учении последователей Пророка, интерпретировавших амтехские религиозные запреты мягче и не столь строго. Город занимал в амтехском и джа’аратхском мировосприятии особое место. И не только в связи с тем, что был местом рождения Пророка, но и потому, что здесь покоилась его главная жена, Бекира. В ее честь огромный Дом-аль’Ахм носил название Бекира Машид.

Рондийцев в городе насчитывалось меньше шестидесяти тысяч. Они жили в анклаве вокруг дворца эмира. Половина из них занималась обеспечением нужд шести легионов, четыре из которых стояли на Готанских высотах к востоку от Гебусалима, а еще два были расквартированы непосредственно в городе. Каждый легион состоял из пяти тысяч человек, включая дюжину боевых магов.

Мейрос с Рамитой ехали в повозке на запад, к возвышенности, на которой стоял Домус Коструо, Дворец Строителей. Магу предстояло главенствовать на банкете, проходившем раз в три месяца.

Домус Коструо был зданием крестообразной формы, возведенным из блестящего черного гранита с золотистыми вкраплениями. Центральный зал, расписанный с внутренней стороны фресками, изображавшими историю строительства моста Левиафана, располагался под массивным золотым куполом. Банкетный зал находился в западном крыле, и по вечерам его освещали закатные лучи. Мраморные полы оставались прохладными даже в самые жаркие летние дни. Вокруг здания лагерем стояла Стража Арканума, легион, набранный в Понте для охраны Ордо Коструо.

Рамита взглянула на мужа уголком глаза. Несколько предыдущих дней она из-за месячных не выходила из своей комнаты, где компанию ей составляла Алиса, учившая девушку языку с использованием мягкой, но утомительной методики.

– Ты выглядишь усталым, муж, – произнесла Рамита на рондийском, довольная своим прогрессом.

Магия рондийцев имела свои положительные стороны.

Мейрос зевнул.

– Да, я устал. Корианская инквизиция прислала делегацию, и их присутствие вызвало ожесточенные споры. Эти ублюдки захватили башню на Северном мысе, расположенную у начала Моста в Понте, сделав тем самым возможным Первый священный поход. Нравится это кому-то или нет, но теперь главная функция Ордо Коструо заключается в обслуживании Моста для нужд императора. Старые раны. – Он погладил свой лысый череп так, словно все еще не мог к нему привыкнуть. – Я становлюсь для всего этого слишком старым. Хотя мне говорят, что с момента твоего приезда, жена, я стал выглядеть моложе.

Рамита натянуто улыбнулась, борясь со страхом перед предстоящим вечером.

– Муж, леди Юстина предупредила меня, чтобы я сегодня была осторожной.

– Юстине нравится драматизм. Оставайся рядом со мной, и я о тебе позабочусь.

– Я тебя не подведу.

– На банкете все разговоры будут о тебе, дорогая, – произнес он с улыбкой.

Повозка катилась по длинному бульвару, по обе стороны которого были высажены пальмы. О прибытии Мейроса с женой возвестили трубы, а одетые в красное привратники помогли им выбраться из повозки. Мейрос повел Рамиту вверх по лестнице, вдоль которой выстроились солдаты Стражи Арканума. Рамита предположила, что лишь благодаря дисциплине всего у половины из них при ее виде отвисла челюсть. Вполне возможно, никто из них раньше не видел сари. Или женщину, расхаживающую на публике с голым животом.

Юстина пригрозила, что скорее сожжет все ее сари, чем позволит ей появиться в одном из них в публичном месте, но Рамите удалось заручиться на сей счет благословением Мейроса. Она сделала это в том числе и для того, чтобы насолить Юстине. Девушка надела самое яркое из тех сари, которые ей с любовью выбрала жена Викаша Нурадина в Баранази. Облегающий золотой корсаж был расшит синим бисером, гармонировавшим с того же цвета вышивкой в виде несущих удачу символов Ганна-Слона; узор был выполнен настолько искусно, что каждая складка сари представляла собой отдельный рисунок, образовывавший вместе с остальными единое целое. Свободный конец наряда Рамита накинула на голову, скрыв им лицо. Ее плоский живот украшало золотое кольцо. На девушке были свадебные браслеты и вставленное в нос кольцо, которое соединялось цепочкой с левым ухом. Гурия закрепила у нее на лбу камень-бинди, алый рубин, а одна из служанок Юстины покрыла ногти Рамиты лаком, лично выбранным ее госпожой. На губах у девушки была темно-красная помада, а ее руки и ноги украшали узоры, которые Гурия нанесла утром хной. «Все взгляды будут устремлены на тебя, – шепнула она ей, пока Юстина продолжала ворчать. – Не слушай, что говорит завистливая старая ведьма».

Мейрос мягко улыбнулся ей:

– Жена, ты выглядишь ослепительно. Великолепно и нездешне. И очень красиво.

Девушку удивила благодарная теплота в его словах.

Маг провел ее вверх по лестнице, где их встретил неопределенного возраста седовласый мужчина, открыто вытаращившийся на нее. Голова Рамиты находилась на уровне его груди. Белокожие что, все были гигантами? Он представился ей лордом Рене Кардьеном, неуверенно наклонившись над раскрашенной хной рукой девушки, после чего нервно отступил, поглядывая то на ее корсаж, то на живот.

– Если мужчины будут весь вечер на тебя пялиться, я не смогу добиться от них ничего путного, – тихо заметил Мейрос, когда они проходили через массивные двери.

– А разве план не в этом? – дерзко спросила она.

В Аруна-Нагаре все знали, что некоторые мужчины начисто лишались способности торговаться при виде милого личика. Рамита была не самой красивой девчонкой на рынке, но она, несомненно, умела улыбаться в нужный момент.

Мейрос с любопытством взглянул на нее.

– Возможно, я недооценивал тебя, жена, – прошептал он. Его голос звучал довольно. – Но будь осторожна: не все здесь старые греховодники вроде Рене Кардьена. Помни: никакого нахальства!

Девушка смиренно кивнула, и они вошли в огромный зал. В лившемся сквозь высокие окна солнечном свете вокруг темно-розовых колонн парили пылинки. Только что прибывшие проследовали между поразительно реалистичными статуями властного вида мужчин и женщин в развевающихся мантиях, высеченными из белого мрамора с изумрудными и киноварными вкраплениями. Мейрос ненадолго задержался у статуи стройной, гибкой женщины с большими глазами.

– Линесс, моя первая жена.

Затем он указал на статую напротив, которая изображала женщину, выглядевшую особенно властно и указывавшую рукой куда-то вверх. Ее лицо казалось суровым и надменным.

– Эдда, моя вторая жена.

– Мать Юстины? – прошептала Рамита.

– Верно. Юстина похожа на нее во всем, – печально ответил маг.

Рамита подавила смешок, и Мейрос повел ее в зал, где собрались маги. Их представили, в зале воцарилась тишина. Все взгляды устремились на них.

В сари делать реверансы было непросто, поэтому Мейрос посоветовал Рамите вообще воздержаться от этого. «Это рондийский жест, жена; твоя же одежда говорит о том, что ты не рондийка. Стой прямо, и пусть они все рассмотрят тебя как следует. Позволь им всем в полной мере осознать, что ты – чужестранка. Пускай они тебе кланяются. Помни: ты – моя жена, а они не захотят оскорбить тебя, ведь это будет оскорблением и в мой адрес».

Слова «лорд и леди Мейрос» все еще звенели в воздухе, пока они стояли, позволяя собравшимся разглядеть себя. На Мейросе была простая кремовая мантия; Рамита выглядела блестящей куклой, ярче любой другой женщины в зале. Затем муж подвел ее к собравшимся, чьи лица и имена быстро слились воедино. Мужчины-маги, женатые на женщинах-магах. Одинокие маги обоих полов. Не являвшиеся магами супруги магов. Все они были очень почтительны, и девушка с неожиданной гордостью подумала: «Мой муж здесь – самый могущественный человек из всех».

Им предложили бокалы какого-то игристого вина, явно очень дорогого, однако Рамита приняла лишь фруктовый шербет, как и следовало хорошей лакхской жене. Похоже, она была здесь единственной непьющей; отец однажды сказал ей, что все рондийцы – пьяницы.

Больше всего Рамиту удивило то, что почти у половины магов явно была антиопийская кровь. В большинстве случаев – гебусалимская, предположила она, глядя на темные волосы и бледную оливковую кожу. Встречались и весьма необычные сочетания. У одной пышногрудой женщины, представленной как Одесса д’Арк, была темно-оливковая кожа и почти что русые волосы; казалось, вид сари Рамиты ее почти что оскорблял, но при этом она не отрывала от него взгляда, словно уже планируя фасон своего платья на следующий бал.

– В вопросах моды ставки только что возросли, – прошептал Мейрос, когда они отходили.

Пока что Рамите еще ни разу даже не предоставляли слова. Девушка как раз начала чувствовать себя чуть более уверенно, когда на банкет прибыла Юстина. На ней была серебряная брошь в виде обвившей посох змеи – символ основанного ею ордена магов-целителей. Рамита заметила, что у большинства присутствовавших женщин были такие же. Она повисла на руке у мужчины, одетого столь ярко, что его костюм едва ли не затмевал наряд Рамиты.

Юстина отошла от своего партнера, чтобы поприветствовать Мейроса.

– Отец, – сказала она, сделав изящный реверанс.

Мейрос окинул ее спутника недоверчивым взглядом.

– Он, дочь? – тихо спросил маг.

– О, отец, не будь ворчуном. Повозка эмира Рашида ехала следом за моей, и он предложил мне свою руку. Будь милым, отец, это же вечеринка.

Эмир, который посрамил бы своим пестрым нарядом даже павлина, скользнул к ним. Юстина небрежно взмахнула рукой, словно указывала на экспонат:

– Рашид, это новая жена моего отца, Рамита.

Рамита подняла взгляд на эмира, и у нее перехватило дыхание.

Дело было не только в его костюме, усыпанном опалами, перламутром и даже жемчугом, которые придавали наряду вид блестящей змеиной кожи. И не только в его идеальном, надменно-красивом лице, обрамленном заплетенными в косы волосами и элегантной козлиной бородкой. Дело было в его уверенной манере держаться и грации танцора или мечника. Его пронзительные изумрудные глаза сияли под идеально ухоженными бровями. Однако больше всего Рамиту поразило то, что своим естественным атлетизмом и полнейшей убежденностью в силе собственного шарма эмир напомнил ей Казима. На секунду ей показалось, что он и был Казимом, шагавшим к ней по этому чудесному дворцу. Девушка едва не произнесла его имя.

Она сглотнула. Прохладная рука взяла руку Рамиты, и губы эмира коснулись ее кожи.

– Намасте, госпожа Мейрос. Слухи преуменьшают вашу красоту, – произнес он на лакхском. Его голос был глубоким, а произношение – безупречным. – Я – эмир Рашид Мубарак аль-Халли’кут, ваш покорный слуга.

– Ох, намаскар, – вздрогнула девушка. – Чудесно вновь услышать родной язык, эмир.

– Чудесно иметь возможность попрактиковать в нем, госпожа Мейрос.

Он выпрямился, явственно, пусть и не слишком откровенно красуясь.

«Он страстно влюблен в самого себя», – мысленно заметила Рамита.

Хриплый голос Мейроса представлял разительный контраст с глубоким тембром эмира:

– Не знал, что вы бывали в Лакхе, эмир Рашид.

– О, рано или поздно я оказываюсь везде, милорд. – Он взглянул на Рамиту. – Хорошего вечера, Антонин. Госпожа.

Он отвернулся, затем обернулся, чтобы поприветствовать вычурным поклоном леди Одессу. Рамита с трудом могла оторвать от него взгляд.

Через некоторое время то, что все на нее смотрели, но при этом не разговаривали с ней, перестало удивлять девушку, скорее, начало ее раздражать. Она была лакхийкой, а лакхийцы по своей природе люди общительные. Здесь было столько интересных людей – легендарных Строителей Моста, – но ей позволялось лишь слушать пустую болтовню и жеманно улыбаться. От скуки Рамита стала беспокойной, начисто утратив самообладание.

– Эм… Где здесь уборная? – прошептала она наконец.

Проплывавшая мимо нее Алиса вызвалась провести ее.

– Как тебе вечеринка, Рамита? – спросила она, сопровождая девушку по казавшемуся бесконечным коридору.

– Она не похожа на настоящий праздник, – вздохнула девушка. – Ни музыки, ни танцев. Никакого веселья.

– Вечеринка для веселья. Ново, – произнесла Алиса с холодной задумчивостью. – У нас здесь такое не принято.

– Похоже, вы друг другу не слишком-то нравитесь, – заметила Рамита. – Говорю, здесь все такие серьезные! У меня на родине, если тебе кто-то не нравится, ты просто не приглашаешь его на вечеринки… Ну, не считая тех, кто сам заявляется без приглашения. Но ты не должна их впускать, а если кто-то из них устраивает неприятности, ты просто говоришь об этом одному из парней Чандра-Бхая и они со всем разбираются.

– По всей видимости, у вас там веселее, чем у нас. Здесь на все влияет политика: на то, с кем ты говоришь, на то, что ты им говоришь, на то, с кем ты танцуешь, иногда даже на то, что ты надеваешь. – Алиса хихикнула. – Думаю, в следующий раз все женщины попытаются одеться ярче. Однако те, что постарше, разумеется, шокированы видом твоего голого живота.

– У меня на родине это нормально. Как думаешь, я не ошиблась с нарядом?

– Не ошиблась. Ты привлекла всеобщее внимание. В особенности – внимание самого красивого из мужчин. – Алиса ей подмигнула. – Думаю, ты произвела правильное впечатление.

Внезапно сконфузившись, Рамита залилась краской.

– Я лишь хотела показать, что я – лакхийка и имею право быть собой. Я не желала привлекать какое-либо еще внимание. – Она выпятила подбородок. – Лакхская женщина верна своему мужу.

Алиса понимающе улыбнулась:

– Какие чудесные чувства, моя дорогая. Но, прожив полвека в браке с одним и тем же занудой, ты можешь начать смотреть на вещи по-иному. А твой муж еще и так стар… Некоторые из нас гадают, способен ли он все еще… – Женщина сочувственно вздохнула. – Нам всем ужасно жаль тебя, дорогая. Мы все хотим лишь, чтобы твое пребывание здесь прошло как можно менее болезненно, прежде чем тебя отправят домой.

У Рамиты возникло странное ощущение.

– Отправят домой? Но я скоро понесу ребенка. – Вот, значит, кем они все меня считают? Мимолетным развлечением. Даже эта женщина, которую я считала своей подругой. – Вот увидишь.

– Разумеется, дорогая. – Алиса прислонилась к стене, и выражение ее лица неожиданно стало расчетливым. – Но вот только от кого? Здесь столько молодых мужчин, страстно желающих чего-то нового.

Рамита покраснела еще сильнее.

– От моего мужа, – скрипнула она зубами.

У меня что, вообще здесь нет друзей? Метнувшись в уборную, девушка заперла за собой дверь. Некоторое время она просидела там, пытаясь восстановить свое самообладание. Когда она вышла оттуда, на месте Алисы у стены стоял эмир Рашид Мубарак. Женщины-мага нигде видно не было.

– Госпожа Мейрос. Или я могу звать вас Рамитой? – произнес Рашид бархатным голосом на лакхском.

Девушке пришлось дважды сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить.

Она попыталась пройти мимо него, однако эмир положил ей на предплечье свою мягкую, но стальную руку.

– Позвольте мне провести вас, моя дорогая, – сказал он. – Отыскать путь в этом лабиринте не так-то просто.

Его рука казалась на ее предплечье огромной, и Рамита дрожала, пока он вел ее по незнакомому коридору. Они вышли в маленький внутренний дворик, благоухавший плюмериями. Их окружили листья деревьев.

Эмир повернулся к ней, хотя он был настолько высоким, что голова девушки была на уровне его груди. Она все еще держала его руку. В присутствии эмира у Рамиты возникало чувство близости и одновременно смутной угрозы.

– Должно быть, тяжело уехать от тех, кого любишь. – Его мелодичный голос ласкал ее слух. – Семья, друзья, любовники…

– Я не узнаю этот дворик, эмир.

Рамита старалась, чтобы ее голос не выдал страха, который она ощущала.

– Бывали ли в вашей жизни молодые мужчины? Дома, в Баранази? Красивые молодые мужчины? – Солнечный луч причудливо упал на его лицо, и на секунду она вновь увидела перед собой Казима, шептавшего ей что-то, сидя на крыше, куда они так часто забирались по ночам еще несколько месяцев назад, хотя, казалось, с тех пор прошла уже целая вечность. Рамита попыталась вырваться, но эмир держал ее крепко. – Подождите, Рамита. Не бойтесь. Я здесь, чтобы помочь вам. Я, видите ли, романтик. И хочу видеть вас счастливой. Я всегда сочувствовал юным влюбленным. Вроде вас с Казимом.

Сердце девушки едва не остановилось. Он знает о Казиме. Что еще ему известно?

Сзади раздались шаркающие шаги.

– Рашид.

Слова Антонина Мейроса прозвучали резко и хрипло после прекрасного голоса Рашида, но для Рамиты они в тот момент были подобны звону колоколов.

Рот эмира дернулся.

– Ах, Антонин. Я нашел вашу юную жену. Она явно заблудилась. – Он взял Рамиту за руку так, словно она была призом. – Возвращаю ее вам. Надеюсь, в дальнейшем вы будете более внимательны.

– О, буду, буду. – Мейрос мягко принял руку девушки. – Пойдем, жена. Стол уже накрывают.

Они медленно шли по коридору, но Рамита едва слышала слова мага. Мысли бешено кружились у нее в голове. Откуда эмир мог знать… Она ведь этой ночью даже не думала о Казиме…

Однако затем ей пришла в голову еще одна мысль, от которой девушке стало дурно: она сама пустила одного человека в свой разум. Алиса могла покопаться у нее в голове просто ради развлечения. Рамита ощутила холодок, словно змеи извивались во тьме.

– Ты хорошо держалась, жена, – сказал Мейрос, когда они ехали домой. – Ты была тихой, вежливой и спокойной. – Он покосился на Рамиту. – Что произошло между тобой и Рашидом Мубараком?

Девушка осторожно очистила разум.

– Все было так, как он и сказал. Но лишь потому, что Алиса оставила меня одну.

– Алиса? На нее это не похоже. Должно быть, что-то ее отвлекло.

Или кто-то. Девушка едва не озвучила свои подозрения, но промолчала. Мейрос знал Алису Дюлейн дольше, чем Рамита, и им с Юстиной она явно нравилась. «Очень хорошо, – сказала девушка себе. – Но свои занятия с ней я прекращаю».

– Банкет прошел успешно? – спросила она.

На нем не было танцев, и люди почти не смеялись. По мнению Рамиты, это было натянутое и безрадостное мероприятие.

Мейрос заворчал:

– Он был лишь продолжением рабочей недели. Ничего такого, о чем тебе следовало бы беспокоиться.

Маг вновь выглядел измотанным.

– То, что беспокоит моего мужа, беспокоит и меня, – решительно ответила девушка.

Мейрос взглянул на нее.

– Что ж, хорошо. Я основал наш орден для того, чтобы продвигать использование гнозиса в мирных целях. Но когда инквизиторы захватили башню на Северном мысе, они вынудили меня сделать выбор между Мостом и войной. Правильно это было или нет, я выбрал Мост, и с тех пор имперские инквизиторы, по сути, контролируют орден. Нам позволили продолжить свою работу лишь для того, чтобы мы обслуживали Мост, поддерживая его в пригодном для использования состоянии, и это раскололо наш орден. Инквизиторы купили некоторых его членов, и теперь они верны им. Другие просто выполняют свои обязательства, стараясь не высовываться. Многие в ордене хотят сражаться, но мы оставались пацифистами целые века. Мы пренебрегли искусством войны, и нас слишком мало. Начав войну, мы рискуем быть полностью уничтоженными.

– А ты на чьей стороне, муж?

– На стороне мира, как и всегда, но оставаться на ней непросто, пусть даже у меня, как у основателя ордена, есть право вето. Тех, кто желает войны, больше, чем пацифистов, но они разделены на сторонников священного похода и шихада. Рашид Мубарак поддерживает шихад. Рене Кардьен возглавляет фракцию сторонников священного похода. Я же стою между ними, пытаясь сохранить единство Строителей и их приверженность принципам просвещения, торговли и мира. Я проигрываю, жена, – продолжил он. – Мой сын мертв. Моя дочь предается праздности. Моя единственная надежда на будущее заключается в том, что, если у нас с тобой будут дети, они каким-то образом смогут спасти орден. Поэтому наш с тобой брак должен быть плодотворным, хотя свою роль наши дети смогут сыграть лишь через двадцать лет. Мы должны пережить этот Лунный Прилив, а за ним – еще один. Надежда слаба, однако я живу уже очень долго и могу пожить еще немного. – Маг сжал руку девушки. – Прости, что возлагаю такой груз на твои плечи, моя прекрасная жена.

Он выглядел почти по-детски потерянным. Рамита поняла его слова лишь частично – политика была сложным делом, тогда как ей не давал покоя вопрос попроще: Что еще Алиса обо мне узнала? От этой мысли ей становилось дурно, но пока что ей удавалось побороть свой страх. Положив свою руку на руку мага, девушка сжала ее.

Капитан Кляйн впустил их, и Рамита последовала за Мейросом вверх по лестнице. Маг довел ее до двери, однако она покачала головой.

– «Хорошая жена должна оставаться с мужем в час забот и облегчать его тревоги», – процитировала девушка омалийскую заповедь.

Мейрос слабо улыбнулся:

– Боюсь, из меня сегодня плохая компания, жена. Ты даже не представляешь себе, как я устал.

Легонько поцеловав ее и пожелав доброй ночи, он поковылял прочь.

Той ночью Рамите снились тревожные сны. Образы Казима и Рашида сливались воедино, путая ее и водя по кругу под жестокий смех наблюдавшей за всем этим Алисы. Девушка несколько раз просыпалась, жалея, что она одна.

Банкет знаменовал собой окончание януна, первого месяца года. Прошли февро и мартруа, а Рамита все еще не могла зачать. Она отказалась от дальнейших уроков языка, а когда Алиса пришла в следующий раз, сказала Гурии отправить ее восвояси. Девушка все еще оставалась слишком напуганной, чтобы рассказать о своих подозрениях мужу – Юстина с Алисой явно были очень дружны. Все в одночасье начало казаться небезопасным. Несмотря на то, что их отношения с мужем становились теплее, а Гурия была все такой же верной подругой, Рамита ощущала себя во все большей изоляции. Во время своего пути на север она представляла себе всевозможные реальные и воображаемые опасности, но ей никогда не приходило в голову сделать подношение богам для того, чтобы они избавили ее от одиночества. Никто не посещал ее, и даже у Гурии с остальными слугами было больше свободы, чем у нее.

Однако этот пузырь безопасного одиночества лопнул в конце мартруа, когда в одно прекрасное утро Гурия влетела к ней в комнату и стиснула ее в объятиях.

– Мита! Мита! – рыдала она. – Ты не поверишь, но я видела его! На одном из базаров! Я говорила с ним!

– Говорила с кем? – спросила Рамита, высвобождаясь из объятий сестры. – Кого ты видела?

– Джая! Я видела Джая, прямо здесь, в Гебусалиме…

– Джая? Моего брата Джая?

– Да, идиотка, твоего брата Джая! Он здесь, в Гебусалиме!

– Здесь?

– Да, здесь! – оживленное лицо Гурии было всего в нескольких дюймах от ее. – Это так чудесно! И Казим тоже здесь!

Мир перед глазами Рамиты зашатался.

19. Протянутые руки

Кеш

Кешийцы называют свой край кузницей цивилизации, где сгорает все нечистое. Люди действительно живут здесь с древних времен. Равнины усеяны древними гробницами; пещеры украшают примитивные рисунки. Именно здесь, где на Пророка Алук-Ахмеда снизошли откровения, возникла амтехская вера. Хотя большая часть этого края безжизненна, вокруг источников воды живет множество людей, селящихся друг у друга на голове подобно муравьям. Считается, что в одном лишь Кеше живет в два раза больше людей, чем на всем Юросе.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Кеш и Гебусалим, континент Антиопия

Аввал (мартруа) 928

4 месяца до Лунного Прилива

Казим подумал, что от Гуджати они отправятся на северо-запад, но вместо этого Джамиль продал лошадей и не спеша повел их на восток сквозь лабиринт крутых холмов, где змеи грелись на камнях и слышался вой шакалов. Огромный серп молодой луны занимал треть неба почти всю ночь и оставался виден даже с утра. Джамиль, похоже, знал все источники воды до единого, включая расположенные в самых неожиданных местах, а Казим все больше и больше нервничал, гадая, кем же на самом деле был капитан. Впрочем, никто из них не мог отрицать, что теперь они полностью зависели от него. Гарун не возражал против того, чтобы доверить свою жизнь Джамилю, а вот Казим и Джай по-прежнему обменивались встревоженными взглядами.

На третий день, когда до заката оставалось еще несколько часов, Джамиль, довольно заворчав, указал на необычный, напоминавший своей формой столб массивный камень размером с дом, на котором перпендикулярно лежал еще один такой же.

– Ха! Мы прибыли, – объявил он и повел их на песчаную площадку под камнем.

К удивлению молодых людей, камень был искусно обработан и покрыт причудливой резьбой, а еще в нем обнаружилась дверь. Пока Джамиль заходил через нее, они успели разглядеть, что внутри камня находилась внушительных размеров комната. Он вышел, держа в руках бутыль, сделанную из небольшой тыквы. Откупорив ее, капитан немного отпил и поморщился.

– Фенни! – сказал он, передавая сосуд Казиму. – Присядь, расслабься. Мы достигли нашей точки назначения.

Отхлебнув из бутыли – чод, какой же крепкий фенни! – юноша вызывающе уставился на Джамиля.

– Нашей точки назначения? Здесь? Я хочу отправиться в Гебусалим, а не сидеть посреди кешийской пустыни. Это не наша точка назначения, а твоя. Ты можешь оставаться здесь, но я ухожу.

Капитан самым возмутительным образом ухмыльнулся, и Казим вспыхнул от негодования. Как же ему хотелось врезать Джамилю, стереть эту улыбку с его лица!

– Почему мы не идем на север?! – крикнул он. – И кто ты, провались оно все в Хель, такой?

– Я? Я тот, кто вытащил вас из пекла и нянчился с вами всю дорогу через пустыню – вот кто я такой. – Капитан прислонился спиной к камню. – А еще я тот, кто может доставить вас в Гебусалим быстрее, чем кто бы то ни было еще, и сейчас это все, что вам нужно знать.

Джай положил руку Казиму на одно плечо, Гарун взял его за другое, и они увели юношу прочь. Трое юношей и девушка присели в тени огромного камня.

– Братья, что нам делать? – проворчал Казим наконец.

Гарун похлопал его по плечу:

– Верь ему, друг мой. Он сделал все, что обещал, и, если он говорит, что доставит нас в Гебусалим, он это сделает. Он именно тот, кем является, даю слово.

– Тебе-то откуда знать? – гневно спросил Казим богослова.

– Он – наш проводник, посланный самим Ахмом, – произнес Гарун со значением.

Закатив глаза, Казим посмотрел на Джая. Тот, покачав головой, взглянул на Кейту.

– У нас вряд ли есть выбор, Каз. Давай просто будем держать ухо востро и посмотрим, что произойдет дальше. У нас нет ничего такого, чего он не мог бы забрать, разве нет? Так что, возможно, он искренен.

Казим медленно разжал кулаки:

– Меня уже тошнит оттого, что меня водят за нос.

Гарун вновь похлопал его по плечу:

– Верь, друг мой. Верь в Ахма, верь Джамилю.

Кешийский капитан принес из выдолбленной в камне комнаты настоящее оружие, и весь оставшийся день тренировал Казима и Джая, немилосердно их гоняя. Казим представлял, что каждый удар он наносит в лицо капитану – или мужу Рамиты, кем бы он ни был.

Вечером, после ужина, Казим, выпив для храбрости фенни и дождавшись, когда остальные улягутся спать, сел рядом с Джамилем. Джай и Кейта скрылись за какими-то камнями, хотя были в пределах слышимости. Стараясь говорить вежливо, Казим спросил:

– Ты знал моего отца, Джамиль? Ты не выглядишь настолько старым.

Воин чистил песком свой шлем. Он заворчал:

– Раз Макани был старше меня, но я его знал. В некотором смысле мы – дальние родственники.

– В некотором смысле? Что это значит?

– То и значит. – Капитан безразлично пожал плечами. – Я его дальний кузен. – Он откинулся назад. – Ты мне нравишься, пацан. Ты смел и быстро думаешь в бою – иначе я потерял бы тебя во время атаки ингаширцев. Я доставлю тебя в Гебусалим, а там познакомлю с людьми, которые могут помочь тебе вернуть твою женщину.

– Тогда зачем мы пришли сюда? Почему не идем на северо-запад?

Положив руки себе под голову, Джамиль лег.

– Завтра увидишь. И, прежде чем ты спросишь, почему я такой таинственный, отвечаю: завтра поймешь. Так что прекращай ворчать, парень, и поспи.

Джамиль разбудил их еще до рассвета.

– Стойте рядом со мной, – сказал он. – И не делайте глупостей.

– Я не делал никаких глупостей во сне, – проворчал Джай. – Так зачем меня будить?

Он обнял Кейту. Моргнув, Казим и Гарун огляделись. Небо на востоке только-только начинало светлеть; на западе висел серп луны, а окружавшие его звезды напоминали мерцающее море.

Подняв руку, Джамиль указал на небо на северо-западе:

– Вон там.

Его голос был тихим и полным нетерпения. Фигура, более темная, чем ночное небо, скользила среди звезд, постепенно снижаясь.

Сперва Казим подумал, что это какая-то птица, но силуэт не соответствовал птичьему ни по форме, ни по размеру.

– Это что? – Взглянув на Джамиля, юноша отступил назад. – Это воздушный корабль?

Джамиль по-волчьи ухмыльнулся:

– Это называется яликом, парень.

Взяв стоявший у его ног светильник, капитан начал махать им над головой.

– Но разве они не рондийские?

– Нет. Это один из наших.

– Наших? Но…

– Никому не говори, – иронично подмигнул ему Джамиль. – Это секрет.

У Казима отвисла челюсть.

– Но амтехцы проповедуют, что маги – это зло! Их силы идут от дьявола! Они – союзники Шайтана! Ты не можешь просто сказать нам «это один из наших»: рондийская магия – зло, маги – порождения Шайтана, а мы, амтехцы, не запятнаны. Это известно всем. – Он посмотрел на Гаруна. – Ты об этом знал?

Гарун медленно кивнул:

– Джамиль сказал мне несколько дней назад. Имей веру, Казим: если Ахм счел правильным наделить врага магией, почему ему не дать ее и тем, кто следует пути истинному?

Богослов протянул Казиму руку, однако тот отбросил ее.

– Не касайся меня! Ты мне не друг – и никогда им не был. Ты такой же, как Джамиль: тебе кто-то платит, и ты пытаешься заставить меня делать то, что ты хочешь. Ты никогда не был моим другом.

Встав, юноша зашагал прочь.

За спиной у него раздались шаги. Затем они остановились и до Казима донесся неразборчивый разговор. Он вновь и вновь бросал невольные взгляды на приближавшийся воздушный ялик. Рондиец женился на моей любимой. Я иду на север, чтобы найти ее. И внезапно люди начинают помогать мне. И что бы это значило? Просто безумие какое-то.

Но, похоже, это единственный способ добраться до Гебусалима. Да и отпустили ли бы они меня одного?

Юноша вернулся к Джамилю. Ялик был уже значительно ближе, готовясь сесть на их песчаную площадку.

– У кого я окажусь в долгу, принимая твою помощь? – потребовал ответа он.

– Ни у кого.

– Что, никакого долга чести? Никаких «я тебе обязан»?

Джамиль покачал головой. В предрассветном сумраке невозможно было прочитать выражение его лица.

– Никаких обязательств.

– Я тебе не верю. На кого ты работаешь?

– Летим в Гебусалим – и узнаешь.

– Значит, ты все-таки работаешь на кого-то!

На лице Джамиля появилось легкое раздражение.

– Разумеется, я на кого-то работаю – все на кого-то работают, знают они об этом или нет. Но я на твоей стороне, Казим Макани. Я хочу того же, чего хочешь ты.

– А если я не полечу с тобой?

– Тогда тебя ждет долгий путь. – Джамиль встал так, словно собирался отвернуться. – И настоящая любовь может проиграть. Было бы так жаль. Но выбор твой.

Закрыв глаза, Казим застонал:

– Выбор мой и задница моя! Ублюдок.

Игнорируя Гаруна, которого ему действительно хотелось ударить, даже несмотря на то, что тот был богословом, он обернулся к Джаю:

– Что думаешь, Джай?

Опустив голову, Джай прошептал:

– Я устал, Каз, как и Кейта. Давай просто полетим с ними, а обдумаем все, когда окажемся на месте, ладно?

Казим поднял руки в знак капитуляции:

– Ладно, ладно, летим. – Подойдя к своим вещам, он взвалил их на плечи и лихо сунул за пояс новую саблю. – Ты победил, – сказал он Джамилю с поклоном.

– Мы все победили, – спокойно ответил Джамиль.

Пока ялик приземлялся, они видели, как на его борту суетится управлявший им человек, который спускал парус, зажав румпель между бедрами. Ялик был больше, чем казался в небе, и все же непропорционально маленьким. В историях, которые слышал Казим, рондийские воздушные корабли были огромными, настоящими летающими замками. Этот же в длину едва достигал шестидесяти футов, а его корпус представлял собой грубо выдолбленный древесный ствол.

Голова человека была завязана платком, а одет он был в свободную серовато-коричневую мантию. Когда ялик коснулся песка, он спрыгнул с него и зашагал к ним, восклицая:

– Хвала Ахму, Джамиль, хвала Ахму!

Обняв капитана, он приветственно поцеловал его в щеки.

– Воистину, Мольмар. – Капитан тоже крепко его обнял, а затем хлопнул по плечам. – Полагаю, тебя не видели, друг мой.

– Нет, нет, рондийцы и носа не кажут из Геббской долины. Мы могли бы поднять в воздух целый флот при свете дня, и нас бы не заметили… Но ты не думай, мы соблюдаем осторожность.

– Я и не думаю. Мольмар, это мои спутники: Гарун, Джай, Кейта… А надутый – это Казим Макани. Но он придет в норму, когда поймет, каким является мир в реальности. – Джамиль вновь хлопнул Мольмара по плечам. – Если ты сможешь убедить его, что не продался Шайтану, чтобы получить силу управлять этим воздушным кораблем, он полетит с нами.

Мольмар поднял бровь:

– А, это. Парень, забудь о том, что тебе говорили. Гнозис – так называется эта сила – не имеет никакого отношения к Шайтану или дьяволам. Все это – лишь жреческая болтовня. Он…

Джамиль жестом остановил его:

– Пока что им необязательно знать больше, Мольмар. Как далеко мы сможем улететь при дневном свете, не попавшись на глаза врагу?

– По эту сторону от Сагостабада рондийских патрулей нет, поверь.

– Хорошо, тогда отправляемся. – Посмотрев на своих спутников, Джамиль жестом указал на ялик. – Сложите в сетки все, что собираетесь взять с собой. А если хотите помочиться или что-то еще, сделайте это сейчас, до взлета. – Он хлопнул в ладоши. – Я хочу убраться отсюда через десять минут.

Вот так и меняется мир…

Казим расположился на носу, так далеко от двух кешийских воинов, как это только было возможно. Джай и Кейта, прижавшись друг к другу, сидели рядом с ним. Накрыв голову одеялом, девушка хныкала. Гарун нашел себе место у мачты. При взлете и Джая, и Кейту вырвало за борт. У Казима желудок всегда был крепче, чем у его брата-лакхийца. Гарун, казалось, вообще не двигался. Впрочем, смотреть на то, как земля уносится вниз, страшновато было даже ему. Тем временем Джамиль, потянув за веревки, поднял единственный парус.

Я лечу на борту судна, приводимого в движение искусством Шайтана, – хотя, судя по всему, нет. Что мне вообще думать?

Они напряженно качнулись в почти безветренном воздухе, но затем Мольмар что-то тихо произнес и взявшийся невесть откуда ветер наполнил парус. Нос ялика опустился вниз, а затем выровнялся. Они стали набирать скорость, и Казим наконец облегченно вздохнул. Первую минуту полета юноша ждал, что они вот-вот рухнут на землю и погибнут, но затем успокоился. И причиной тому был не открывшийся сверху вид, хотя он и поражал своими масштабами. Что-то изменилось в его собственной голове: юношу охватило ощущение полной свободы, совершенно не соответствовавшее тому, что должен был чувствовать человек, которым, судя по всему, манипулировали Джамиль и его загадочный наниматель. В какой-то момент Казим чуть ли забыл о них, одновременно вспомнив, что он летит навстречу своей любви, и прочувствовал это. Юноша не знал, исходят ли силы, приводившие ялик в движение, от Ахма или же от Шайтана, однако не мог отрицать, что лететь было просто чудесно.

Сверху был виден рельеф земли, детали, которые невозможно разглядеть, находясь внизу. Взошедшее солнце заливало все ярким светом, а на юго-западном горизонте возвышались далекие горы. Деревни выглядели как игрушечные, а стада животных напоминали копошившихся жуков. Казим увидел пустынную рысь, зевавшую, лежа на камне. Ястребы надсадно драли глотки и бросались от них врассыпную. Ялик преодолевал милю за милей, а юноша так и не мог оторвать глаз от постоянно менявшегося пейзажа.

Неудивительно, что рондийцы, как говорят, надменны: путешествуя подобным образом, они, должно быть, считают себя богами.

Останавливались они дважды в день, чтобы справить большую и малую нужду, отдохнуть и поесть. Происходило это в глуши, подальше от замеченных ими по пути немногочисленных городков. Мольмар хорошо знал эти края, каждый раз неизменно приземляясь у источников воды. Когда они делали остановки по ночам, чтобы Мольмар мог поспать, Казиму иногда удавалось увидеть его лицо, не обернутое платком. Он был настолько похож на Джамиля, что юноше становилось жутко. Вновь и вновь Казим думал о том, чтобы уйти, а просыпаясь, не мог устоять перед соблазном полета.

Так они пролетели неделю, преодолевая более сотни миль в день. Развернув нарисованную на куске кожи карту, Мольмар объяснил Казиму значение изображенных на ней линий, и после обеда юноша таращился на нее часами, запоминая и пытаясь представить описанные Мольмаром и Джамилем места. Он не планировал беседовать ни с одним из них, но через некоторое время, ощущая себя полным дураком, ненавязчиво присоединился к остальным у костра. «Они полезны, – размышлял Казим. – Однако это не значит, что я их простил». Не простил он и Гаруна, хотя на богослова злиться было сложнее. «Возможно, я неправильно истолковал его мотивы, – думал юноша. – Быть может, его дружба искренняя». Впрочем, Казим всегда тяжело шел на попятную.

Первую неделю они летели на запад, а затем свернули в северо-западном направлении, к Дхассе. Луна росла, затмевая звезды. Равнины стали более населенными, так что теперь им приходилось путешествовать только по ночам. Для Казима полет под луной и звездами был столь же восхитительным; он глядел на едва заметное пламя костров внизу и любовался отражением ночного неба в реках. Наконец юноша попросил Мольмара научить его управляться с рулем и ставить парус. Когда ему впервые удалось поймать ветер и они начали плавно скользить в небе подобно орлу, Казима наполнило чувство непередаваемого восторга.

Мольмар был дружелюбен, но отказывался говорить, каким образом амтехским воинам удалось овладеть дьявольской магией рондийцев.

– Об этом, парень, тебе расскажут другие, не я, – отвечал он.

Если бы не сходство Мольмара с Джамилем, то Казим, вероятно, мог бы сказать, что он ему нравится.

Однако даже эта воздушная одиссея не могла продолжаться бесконечно.

– Мы приближаемся к местам, патрулируемым рондийскими боевыми кораблями, – сказал им Мольмар. – Поэтому пришло время нам расстаться, мои юные друзья.

Он высадил их в поле вскоре после полуночи и, обняв Джамиля, протянул Казиму мозолистую ладонь. Казим недоверчиво посмотрел на него, после чего подал пилоту свою руку. Лицо Мольмара расплылось в улыбке.

– Мой рулевой, – хохотнул он, но затем заговорил серьезно: – Да пребудет с тобой Ахм, Казим Макани. Пусть направит он твой клинок.

Через несколько минут воздушный ялик исчез в ночном небе.

Дальше они путешествовали от деревни к деревне, от укрытия к укрытию. Порядок в этих временных пристанищах постоянно поддерживали слуги амтехских богословов, благодаря чему все было готово к приему гостей. Гарун проводил большую часть вечеров с другими священнослужителями, однако новостей было немного. В основном, разумеется, говорили о шихаде. О Салиме, ведущем переговоры с моголом. О том, что к шихаду скоро должен присоединиться Явон, а также о рондийцах, укреплявших свои позиции, и беженцах, уже покидавших Дхассу в предчувствии неизбежности катастрофы. По пути им действительно встречались толпы людей, которые брели по пыльной дороге, согнувшись под весом своих нехитрых пожитков.

В конце месяца, когда озаряемое полной луной ночное небо было почти столь же ясным, как и днем, они въехали в Гебусалим, спрятавшись в накрытой попоной телеге, запряженной верблюдом. В Баранази говорящие с Богом уверяли паству, что Гебусалим взят в осаду и подвергается постоянным атакам, однако Казим не видел ни намека на боевые действия. Тем не менее на стенах внутреннего города действительно было множество солдат, а ворота охраняли феранги-стражники.

– Султан собирает свои армии к востоку от Готанских высот, – сказал ему Джамиль. – Никто, кроме безумных рондийцев, не воюет посреди лета. Конвокация не сумела вовремя договориться о начале кампании зимой. Впрочем, после десяти лет пререканий мы должны быть благодарны, что они вообще пришли к соглашению.

Унылый голос кешийского капитана звучал цинично.

Их телега не стала въезжать во внутренний город, свернув в запутанные улочки внешнего. Повсюду шумели люди, кипела торговля и бурлила религиозная жизнь; лавочники зазывали клиентов, говорящие с Богом раздавали обещания рая направо и налево.

– Они отчаянно пытаются урвать как можно больше прибыли, прежде чем броситься наутек от рондийских армий, – заметил Джамиль. – На рынках полно народу даже после полуночи – у торговцев голодные семьи, а им самим нужна очередная доза опиума. Город стал выгребной ямой, – добавил он с легким осуждением в голосе.

Телега проезжала мимо белокожих солдат в кольчугах и красных плащах, которые шатались по переулку, ругаясь пьяными голосами. Они выглядели огромными и тупыми. Джай прижимал к себе трясущуюся Кейту, а Гарун был полностью поглощен чтением свитка, так что Казиму оставалось беседовать лишь с Джамилем.

– У Дом-аль’Ахма вас уже ждут комнаты, – сказал капитан. – Вам нужно кое с кем встретиться.

Казим посмотрел на него:

– «Никаких обязательств», помнишь?

– Разумеется. Но если ты хочешь увидеться со своей женщиной, мы можем тебе помочь.

– «Мы»?

Джамиль в ответ просто улыбнулся.

Ублюдок.

– Прекрати играть со мной, – зарычал юноша.

Джамиль наклонился к нему:

– Оглянись вокруг, Казим: принадлежащий гебусалимцам город изнывает под гнетом пьяных белокожих. Почему это происходит? Из-за того, что Антонин Мейрос и его Ордо Коструо позволили такому случиться. Из-за того, что он отказался довершить то, чего требовали праведность и достоинство, и утопить легионы императора. И он продолжает совершать предательство, отказываясь помогать шихаду. Эта старая распутная тварь купается в золоте, полученном от императора за свое отступничество.

Казим слушал без особого интереса.

– Я здесь лишь ради Рамиты.

Джамиль ткнул пальцем в его руку:

– Это касается и тебя, Казим Макани, потому что Антонин Мейрос недавно объявил миру, что у него новая жена.

У Казима волосы на коже встали дыбом. Он встретился с капитаном глазами, едва осознавая его слова.

– У него новая лакхская жена, – безжалостно продолжал Джамиль, – по имени Рамита Анкешаран.

Юноша тупо смотрел на него:

– Но Мейрос… Он же умер много лет назад… Он – просто легенда, а не живой человек…

– Он – тот самый ядугара, который похитил твою женщину, – тихо повторил Джамиль.

Казим почувствовал, как его горло сжало. Мейрос. Чудовище из любой истории о священных походах. Воплощение самого Шайтана.

– Боже мой, Рамита! – юноша схватился руками за голову. – Как давно ты знал? – прошептал он. – Почему не сказал мне раньше?

– А ты бы мне поверил? И, если да – поехал бы сюда или сдался бы, оставшись дома? – спросил Джамиль, пристально глядя на него. – Теперь же ты здесь и знаешь правду. Что собираешься делать?

– Ты думал, что я испугаюсь.

– А это не так? Антонин Мейрос – самый могущественный маг во всей Ахмедхассе.

Казим вспомнил истории, которые столько раз слышал от Испала и Раза, истории о летающих магах и огненных штормах, о том, как Мейрос предал гебусалимцев после всего, что для них сделал. Возможно ли вообще выкрасть Рамиту обратно у такого человека?

– Почему ты помогаешь мне? – пробормотал он.

– Потому, что твой враг – это наш враг, Казим. Ты пришел, чтобы вернуть свою женщину, и мы восхищаемся твоей смелостью. Мы с тобой. И поможем тебе. Прими нашу помощь.

Казим твердо встретил его взгляд.

– «Мы»? Кто эти «мы», Джамиль?

– Мы – это амтехцы. Истинные амтехцы. Не следующее большинство верующих, но братство избранных, посвятившее себя очищению этих земель от белокожих. Мы получили рондийский гнозис, хотя я все еще не могу сказать тебе как. К нам прислушивается кешийский султан. Мы заставляем Конвокацию принимать решения; мы та сила, что направляет шихад. И мы хотим помочь тебе спасти твою женщину. – Капитан протянул ему руку. – Лишь мы можем это сделать. Ты примешь нашу помощь?

Как будто у меня есть выбор. Я никого здесь не знаю; не знаю, где она и как до нее добраться. Без помощи я пропал. А моя Рамита у Антонина Мейроса…

Медленно и неохотно Казим принял протянутую руку.

Казим сидел на грязной арене, прислонившись спиной к стене. Его дыхание было слегка учащенным, одежда – грязной, а лицо – мокрым от пота. Он пил воду из кувшина. Рядом с ним лежала затупленная сабля. Ярдах в десяти корчился в пыли крепкий гебусалимский юноша, с которым он бился. Он стонал, прижимая руки к рубцу на лице. Сам напросился, дерзкий мелкий говнюк.

Джамиль сидел на стене, принимая монеты от других воинов. Ухмыльнувшись, он помахал Казиму тяжелым кошельком: третья схватка и третья победа за сегодня – и это после того, как он все утро тренировался. Джамиль сказал ему, что он хорош, но Казим страстно желал сойтись в бою с самим кешийцем, просто ради того, чтобы узнать, что из этого получится.

Гарун где-то пропадал с богословами, а Джай, разумеется, с Кейтой – по сути, их уже можно было считать мужем и женой. Казим желал Джаю счастья, хотя искренне полагал, что тому следует выбросить Кейту из головы: он вряд ли сможет увезти ее на юг, когда все закончится. Испала Анкешарана хватит удар, если его старший сын привезет с собой какую-то бездомную девицу.

Арена находилась далеко от тех мест, где можно было столкнуться с рондийцами. Как сказал ему Джамиль, белокожие, появлявшиеся в южной части города, заканчивали с ножом в спине, если у них не было золота, чтобы купить опиум. Когда оно у них было, они могли остаться в живых – если, конечно, намеревались приходить вновь.

На маленькую арену спрыгнул новичок. Он был чистеньким, одетым в вышитые шелковые курту и штаны. Подняв затупленный клинок поверженного Казимом юноши, он взвесил его в руке. Напомаженные волосы доходили незнакомцу до плеч. У него были аккуратно подстриженная бородка и пронзительные зеленые глаза. Сапоги из мягкой кожи на его ногах выглядели дорогими. Явно сынок кого-то из знати – судя по виду, гебусалимец, правда, бледнее большинства. Очевидно, вообще не бывает на солнце, желая сберечь свою красивую кожу, подумал Казим. Однако незнакомец выглядел мускулистым, гибким и хорошо координированным. Казим немало повидал таких в Баранази. Лакхская знать плодила их десятками: хорошеньких надушенных мальчиков, мастеров клинка и поэтического слова со змеиным нутром.

Новичок окинул Казима взглядом:

– А ты хорошо сражался, как для лакхийца.

Эти слова прозвучали вызывающе.

Казим встал. Он не ощущал особой усталости: выиграть три поединка ему удалось довольно легко.

– Я не лакхиец, я из Кеша. А моими противниками были лишь гебусалимцы, о которых всем известно, что они – трусливые членососы. – Он поднял затупленный клинок. – И ты – типичный их представитель.

Юный аристократ мягко улыбнулся:

– Я убивал и за меньшее, парень. – Он пихнул сапогом корчившегося у его ног гебусалимского мальчишку. – Вставай, червь.

Он поставил паренька на ноги так, словно хотел получше его рассмотреть, но затем, внезапно крутанувшись на месте, толкнул его прямо на Казима.

В принципе, Казим ожидал чего-то подобного, но только не этого; поймав запыхавшегося юнца левой рукой, он нырнул в тот самый момент, когда незнакомец обрушил шквал ударов ему на голову.

Казим ответил, используя находившегося в полуобморочном состоянии паренька в качестве щита. Затупленные клинки вновь и вновь ударялись один о другой, пока Казим наконец не выпрямился и не толкнул гебусалимского мальчишку обратно на своего противника. Поймав беспомощного юношу, чистюля подставил его под следующий удар Казима. Врезавшись в висок парня, клинок лишил его сознания, и аристократ отбросил бедолагу в сторону. Яростно оскалившись, он взмахнул своим оружием, однако Казим уже успел уклониться от удара, после чего сразу же пошел в атаку. Клинки столкнулись. Казим врезал аристократу лбом в нос, но каким-то образом противника даже не коснулся, и тот вновь зло оттолкнул его. Казим продолжал порхать вокруг своего оппонента, теперь уже осторожнее. Тот все так же улыбался.

Наглый подонок. Ну, я тебе сейчас покажу! Казим решил исполнить свою любимую атаку. Приземлившись на одно колено с высоко занесенным над головой клинком, он нанес удар левой ногой, но противник, словно танцуя, легко увернулся и ответил серией мощных атак. Казим откатился в сторону и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы отразить колющий удар сверху. Довольно рассмеявшись, аристократ начал обходить его справа. Казим следил за каждым его движением.

– Хорошо, Казим, – промурлыкал аристократ. – Ты быстро учишься.

– Заткнись, членосос.

Мерзавец был дьявольски хорош. Он отклонился ровно на тот дюйм, который требовался, чтобы избежать ключевого удара в следующей комбинации Казима, просвистевшего мимо его носа, и нанес контрудар, едва не поразивший юношу в живот. Они вихрем кружились друг вокруг друга, выискивая возможность для решающей атаки.

– Хорошая работа, Казим Макани, – сказал аристократ, взмахнув клинком в знак окончания поединка. – Думаю, если ты будешь тренироваться интенсивнее, то станешь одним из наших лучших бойцов. Мы найдем тебе более квалифицированного наставника. Также ты попробуешь себя против прямых рондийских клинков. Тебя будет обучать Джамиль и, время от времени, я сам.

– Ты, – огрызнулся Казим презрительно. – Чему ты вообще можешь меня научить?

Лицо молодого человека стало неподвижным.

– Действительно, чему? – произнес он задумчиво. – Давай посмотрим…

Аристократ взмахнул рукой, и Казим внезапно почувствовал себя так, словно его боднул невидимый бык. Пролетев по воздуху, он шлепнулся в грязь в десяти ярдах от того места, где стоял, врезавшись спиной в каменную стену. Воздух с шумом вышел из его легких, но он каким-то образом все же сумел встать на ноги и отразить удар клинка незнакомца. Но затем сапог врезался ему в голень, и юноша снова оказался на земле. Невидимый кулак схватил его и швырнул прочь. Падая, Казим ободрал лицо о гравий.

Аристократ расхохотался, и юноша заметил висевший у него на шее изумруд. Из его левой руки вылетела зеленоватая стрела, и Казим, упав на землю и перекатившись, увидел, как та, пролетев мимо, врезалась в стену и взорвалась. Следующая стрела заставила Казима метнуться в сторону. Но едва он вскочил на ноги, очередной невидимый удар в живот отшвырнул его назад, и юноша врезался в стену, скользнув вниз и согнувшись пополам уже в грязи.

Аристократ сунул острие своего клинка Казиму в рот:

– Ну и кто теперь «членосос»? Пососи вот это.

Отдернув рот в сторону, Казим рыгнул. Теперь ему уже было наплевать, что этот тип может с ним сделать. Юноше было страшно, но не настолько, чтобы унижаться перед этим вкрадчивым Шайтаном.

К его огромному удивлению, аристократ одобрительно усмехнулся и, наклонившись, положил руку ему на плечо.

– Тебе еще многому предстоит научиться, парень. Это был первый урок: не зли мага. Меня зовут Рашид. Я тот, на встречу с кем тебя привез Джамиль. И я могу доставить тебя к твоей возлюбленной Рамите. – При виде отвисшей челюсти Казима он улыбнулся. – Нам лучше быть друзьями, Казим, сын Разира Макани. Мы многое можем дать друг другу.

И вновь юноша увидел протянутую ему руку, предлагавшую все и не просившую ничего взамен. Пока что.

Взяв ее, Казим позволил поднять себя на ноги. Рашид вновь хлопнул его по плечу.

– Давай, раздели со мной трапезу, и я расскажу тебе о твоей индранской красавице и о том, как она была одета на банкете Ордо Коструо в прошлом месяце.

Казим продолжал смотреть на Рашида, чувствуя, как сердце колотится в его внезапно начавшей казаться такой хрупкой груди.

* * *

Следующую неделю Казим провел, тренируясь с Джамилем, который, как он начал подозревать, тоже был магом, не стеснявшимся использовать свои силы для победы. Каждую тренировку юноша заканчивал избитым до крови. Джамиль проводил пальцами по его порезам и рубцам, облегчая боль, но Казим все равно неизменно чувствовал себя измотанным. У него едва хватало сил поесть. На встречи с друзьями времени не оставалось. Наконец, когда однажды вечером он лежал на крыше, глядя на бесчисленные звезды, к нему поднялся Джай. По ночам здесь было холоднее, чем в Баранази, а небеса казались более ясными. Шла последняя неделя месяца, поэтому луна не светила.

– В чем дело, брат? – спросил Казим, видя, что Джай чем-то взбудоражен.

– Сегодня я видел на базаре Гурию, – начал Джай.

Казим сел, едва сдерживая эмоции.

– Гурию? Правда? Ты видел ее? – Он схватил Джая за руку. – Как она? Рамита была с ней?

– Помедленнее, брат! С Гурией все хорошо. Она была одна, не считая двух охранников-рондийцев. Она отвела меня в омалийское святилище, и там мы немного поговорили. С Рамитой все хорошо. С ними обеими все хорошо. По крайней мере, они сыты и мягко спят. Но Гурия говорит, что ядугара приковал Рамиту цепью к ее постели и овладевает ею каждую ночь. Она слышит ее крики, но никто и не думает вмешаться.

Джая всего трясло.

Горло Казима сдавило от ярости. Встав, он начал расхаживать по крыше, сжимая и разжимая кулаки. Образ божественного лица его любимой, искаженного агонией, так и стоял перед его мысленным взором. Почувствовав, что у него из глаз текут слезы, юноша вытер их. Он отчаянно пытался придумать способ ее спасти.

– Мы должны освободить ее, брат! – вскричал он. – Должны уничтожить это животное! Это наш долг!

Казим сжал руки Джая и обнял его.

– Воистину ты – мой брат, Джай. Мы расправимся с этим безумцем и вернем Рамиту, а ты женишься на Гурии. Мы станем героями, настоящими принцами. – Он взял Джая за плечи. – Ты и я, брат! Мы убьем Мейроса и спасем наших женщин.

– Но Кейта…

– Ха! Забудь о ней. Гурия куда красивее. Я всегда хотел, чтобы ты на ней женился.

Джай выглядел неуверенным.

– Не думаю, что она захочет меня, Казим. Она желает гораздо большего. Иногда она меня просто пугает, знаешь ли.

– Ха! Не волнуйся, мужик: я знаю свою сестру, она идеально подходит тебе. Но сначала нам нужно придумать, как убить этого ублюдка Мейроса. – Он похлопал по рукояти своего клинка. – Кешийские ядугары думают, что используют меня, но это я использую их. Мы освободим Рамиту и заживем, как принцы.

20. Это предательство

Тримуртхи

Святая Троица омалийской веры – это три главных божества, вместе известных как «Тримуртхи». Бараман – это создатель, однако его великая миссия была выполнена, так что ему редко поклоняются напрямую. Вишнараян же, защищающий и поддерживающий созданное, и Сивраман, отвечающий за смерть и перерождение, широко почитаются омалийцами.

Ордо Коструо, гебусалимский анклав

Гебусалим, континент Антиопия

Тхани (апрафор) 928

3 месяца до Лунного Прилива

Казим здесь. Она мечтала и молилась о том, чтобы услышать эти слова, однако теперь, когда это произошло, они разрушили хрупкий мир в ее душе. За прошедшие четыре месяца Рамита постепенно попрощалась со своей старой жизнью и нашла подобие равновесия в новой; она могла уже целыми днями не думать о доме. Ее муж, поначалу казавшийся девушке таким отталкивающим, помог ей пересмотреть подобное отношение.

Но сейчас воспоминания обрушились на нее вновь: запутанные переулки Баранази, ее суетливые соотечественники, теплые руки матери, смеющийся голос отца, шум, поднимаемый братьями и сестрами. И Казим, целующий ее на крыше. Казим, смотрящий на луну. Казим, мечтающий о путешествиях и приключениях. Казим, рассказывающий ей о драках с другими мальчишками или какой-нибудь чудом вырванной победе во время игры в каликити. Тепло его руки, обнимающей ее за плечи, исходящий от его тела аромат мускуса. Прикосновение его усиков к ее щеке. Рамита страстно любила Казима, однако сейчас мысль о встрече с ним приводила ее в ужас.

Ее муж был ласковым и обходительным, но еще он был магом и мог в любой момент прочесть ее мысли. Даже одна мысль о Казиме могла стать для того роковой. Девушка начала представлять, в какую ярость придет муж, застав ее с другим мужчиной, который вдобавок еще и являлся обычным человеком. Что он сделает с Казимом, Гурией или Джаем? Страх за них почти парализовал Рамиту.

Они с Гурией провели много часов, придумав и отвергнув тысячу планов: скрыться в глуши; на коленях умолять ее мужа расторгнуть их брак и отпустить ее; уговорить Казима уехать… Рамита даже говорила о том, что убьет себя, чтобы Казим отказался от нее раз и навсегда.

Идеи Гурии были не менее противоречивыми: она то гневалась, что их братья приехали, чтобы испортить их новую богатую жизнь вдали от нелегких будней Аруна-Нагара, то делилась мрачными замыслами о перерезании глоток и ночном побеге.

Хуже всего Рамите было, когда она оставалась наедине с мужем. Она ужасно боялась, что он прочтет какую-нибудь ее безумную мысль, и даже притворилась больной. Маг приходил в ее комнату, явно желая возлечь рядом, но Рамита ссылалась на усталость, и он уходил, озадаченный и разочарованный.

Наконец у Гурии появилась идея, и на следующий день Рамита начала молить Мейроса, чтобы тот позволил ей лично ходить в мандир[15] к пандиту Омпрасаду с целью помолиться.

– Прошу, повелитель, – прошептала она. – Я хочу каждый день делать подношение, чтобы Боги даровали мне ребенка. Во сне я увидела, что это – единственный путь.

Мейрос, похоже, был настроен скептично.

– Ты слишком серьезно относишься к своим предрассудкам, жена. Что тебе поможет – так это настойчивость. И хорошее питание, – добавил он, глядя на тарелку, к содержимому которой она едва притронулась.

– Прошу, муж. Гурия часто туда ходит. Там вполне безопасно.

– Там может быть безопасно для нее, но не для леди Мейрос. – На лице мага по-прежнему читалось сомнение. Он взглянул на нее, и девушка почувствовала, что во рту у нее пересохло, а ее сердце бешено забилось. – Ты слишком переживаешь. Разве не может этот жрец приходить сюда, как он уже делал раньше?

– Мандир – это в высшей степени священное место…

– Да? Ох, ладно, но лишь один раз! – Подумав какое-то мгновение, маг произнес мягко: – Если тебя это порадует, жена, я прикажу возвести здесь небольшое святилище, чтобы ты могла молиться своим богам.

Девушку охватило ужасное чувство вины. Еще несколько недель назад она пришла бы в восторг оттого, что муж признал ее право исповедовать свою веру, а теперь это было лишь препятствием, мешавшим ей увидеться с Казимом. Она попыталась притвориться довольной.

– Спасибо, муж, – тихо произнесла она.

Мейрос нахмурился:

– Возможно, этот визит позволит тебе успокоиться. В последние две недели ты была очень импульсивной, жена. – Он погладил ее по волосам. – Не переживай. Все будет хорошо.

Борясь со страхом, Рамита кивнула.

Йос Кляйн вошел в мандир в окружении пяти солдат. Он окинул дворик сердитым взглядом. Камни были загажены голубиным пометом и усыпаны гниющими вишнями, упавшими с росшего в углу дерева. Само святилище представляло собой окруженную колоннами площадку шесть на шесть футов с крышей, открытую с трех сторон. Внутри находилась грубо сработанная статуя божества, просто раскрашенная фигура сидящего человека. Определить, кого она изображает, можно было лишь по Сив-лингаму и выгравированному трезубцу. Перед ней стояла песочница, усыпанная сожженными ароматическими палочками и цветами календулы. От разведенного Омпрасадом в углу маленького костра для приготовления пищи поднимался дым. Рядом с ним сидели еще двое мужчин в оранжевых жреческих одеждах. Их волосы и бороды были такими же спутанными и покрытыми пеплом, как и у Омпрасада, а сами они были моложе его и выглядели более атлетичными.

Кляйн сверкнул на них глазами.

– А это еще кто такие?

– Это «чела», капитан, омалийские послушники, – быстро ответила Гурия. – Они здесь уже несколько недель. Морден их уже встречал.

Кляйн взглянул на солдата, и тот нервно кивнул.

– Выведите их отсюда, – сказал Кляйн, указав на семью лакхийца средних лет, которая молилась у центрального святилища.

Они были слишком напуганы, чтобы протестовать, но с любопытством глазели на девушек, пока Морден их выпроваживал.

Рамита и сама боялась так, что едва могла двигаться. Не отрывая глаз от идола Сиврамана, она встала на колени, и с ее губ полился поток молитв. Гурия опустилась рядом с ней, и несколько минут они усердно молились вместе. Рамите стало дурно от напряжения и голода.

– Через минуту солдатам наскучит и они сядут у ворот, – прошептала Гурия. Отведя с головы капюшон, она произнесла громко: – Чела, помолитесь с нами! – Увидев, что двое молодых послушников зашаркали к ним, Гурия прошептала: – Я делала так каждый день, поэтому солдаты Йоса к этому привыкли.

Голос девушки звучал взволнованно, словно происходящее было каким-то чудесным приключением.

Послушники встали на колени у боковых колонн. Взгляд Рамиты скользнул к тому из них, кто опустился рядом с ней, и ее дыхание едва не перехватило при виде безбрежной тоски в глазах Казима.

– Рамита, – донесся с другой стороны голос Джая, но девушка не могла оторвать взгляд от своего возлюбленного.

Как же он изменился! Его борода стала гуще, а кожа обветрилась. Пепел на его голове наверняка появился с целью изменить внешность, хотя волосы на самом деле стали длиннее и спутались. Девушке так и хотелось запустить в них свои пальцы. А глаза Казима… О, его глаза, такие ясные, чистые и полные света.

– Мита… – прошептал он голосом, пронизанным тоской и мучительной надеждой, который эхом отозвался у Рамиты внутри. – Мита, ты в порядке?

Девушка молча кивнула, не доверяя собственному языку. Она посмотрела на Джая, чье лицо тоже изменилось. Они оба выглядели более зрелыми и мужественными. Судя по всему, им довелось через многое пройти.

Гурия кашлянула.

– Давайте помолимся, – произнесла она на лакхском. – Вы можете говорить, но притворяйтесь, что молитесь! У нас всего несколько минут, так что давайте!

Как же Рамите хотелось протянуть руку и коснуться его!

– Любовь моя, – прошептала она. – Ты в порядке?

– Теперь, когда я увидел тебя – да. Гурия рассказала Джаю, как ты страдаешь, и это разрывает мне сердце.

– О, все не так плохо. Я выдерживаю.

Что вообще Гурия им наговорила?

– Ты такая храбрая… Не знаю, как тебе удается быть настолько смелой. Но мы спасем тебя! Клянусь тебе своим сердцем и своей Бессмертной Душой, что вытащу тебя.

Девушка не знала, что и сказать. Она смотрела на него, а по ее щекам катились слезы. Джай громко распевал всякие нелепицы: обрывки молитв, народные песни, даже списки товаров на рынке. Рамите хотелось обнять их обоих и никогда не отпускать.

Казим рассказал ей, что живет у Дом-аль’Ахма и учится сражаться. Заверил, что у него есть люди, полные решимости выкрасть ее у Мейроса, когда придет время.

– Не будь здесь этой свиньи Кляйна, мы сделали бы это прямо сейчас, но в присутствии боевого мага рисковать не стоит.

Девушка моргнула:

– Кляйн – маг?

– Он говорит мне, что является магом третьего ранга, – прошептала Гурия. – Это означает, что он довольно могущественный.

Рамита разнервничалась еще сильнее, но Казим выглядел уверенно и громко излагал свой план.

– Если ты сможешь вернуться завтра, мы могли бы…

– Лорд Мейрос это запретил, – ответила Гурия. – В следующий раз и в дальнейшем я должна буду приводить пандита к Рамите в Казу Мейрос.

Казим застонал:

– Он подозревает?

– Нет, он просто параноик. Я поражена, что он позволил этот визит, но Рамита оказалась прекрасной актрисой. В следующий раз одному из вас или обоим придется прийти с Омпрасадом. Вас впустят в приемную, но мы найдем способ провести в личные покои. – Тон Гурии стал сладострастным. – И постараемся сделать так, чтобы двое влюбленных остались наедине.

Рамита смотрела в глаза Казиму, и у нее перехватывало дыхание от мыслей обо всем этом. Склонив голову, она вновь начала молиться, заливаясь слезами.

Казим едва смог выдержать вид Рамиты и ее слезы. Время как бы остановилось, а каждое слово наполнялось смыслом. Однако они оказались в цейтноте. Скоро – слишком скоро – над ними нависла массивная тень Йоса Кляйна, и капитан приказал им уйти. Рамита старательно вытирала слезы. Казим тщательно избегал встречаться взглядом с боевым магом. Он страстно желал, чтобы у него при себе был клинок, но в то же время помнил ту презрительную легкость, с которой Кляйн отмутузил его в Баранази, даже не прибегнув к магии. Если капитан его узнает, все закончится очень плохо. Поэтому он жалко сгорбился, даже не глядя девушкам вслед. Танцевавший на свадьбе в присутствии Кляйна Джай был испуган не меньше. Впрочем, ни одного из них так и не узнали, а Рамита и Гурия вышли за ворота мандира и удалились.

Когда сомнений в том, что они ушли, не осталось, Джай едва не свалился с ног.

– Во имя всех богов! Я был уверен, что он меня узнает!

Голова Казима тоже кружилась от облегчения.

– Как и я. Не будь у тебя бороды, он бы точно тебя вспомнил. А мне оставалось лишь молиться, что грязи и тюрбана будет достаточно! – Он сердито посмотрел на ворота, куда с любопытством заглядывали члены выпровоженной чуть ранее семьи. – Почему Рашид не мог просто похитить ее отсюда?

Джай положил руку ему на плечо:

– Терпение, Казим: у нас все получится. Ты слышал Гурию: она сможет провести нас в Казу Мейрос.

– Да, я ее слышал. – Сердце юноши горело в груди. – Бьюсь об заклад, Рашид не помог сегодня потому, что так бы ему не представилось возможности убить Мейроса.

Джай взглянул на него.

– Они не могут планировать это всерьез, – прошептал он.

– Лучше бы им этого не делать, потому что я – планирую! – произнес Казим пылко. Подняв глаза вверх, он поклялся: – Да услышит меня Ахм: я проклинаю Антонина Мейроса. Он умрет от моей руки. Клянусь.

Гурия переговорила с Казимом и Джаем за день до того, когда они должны были впервые посетить Казу Мейрос. Она показала им ладонь левой руки, на которой виднелся странный узор.

– Видите эти линии? Они позволяют мне открывать двери, отделяющие части дома одну от другой. Я могу ходить в большинство мест, но не в комнаты Мейроса; туда допущена только Рамита. Однако у меня есть план. Мейрос говорит, что мы можем использовать часть внутреннего дворика в качестве святилища. Мы водили Омпрасада в комнату Рамиты, чтобы помыться, так что я уверена, что вас мы тоже сможем туда провести – если вы будете выглядеть безобидно, разумеется. Поэтому позаботьтесь об этом. А еще вы должны быть осторожны.

Казим знал, как Гурия любила роскошь, поэтому ее активная помощь лучше любых слов свидетельствовала о том, как она любит их с Рамитой.

– Ахм вознаградит тебя, сестра, – произнес он с благодарностью.

На следующее утро они, ссутуленные и с измазанными пеплом лицами, ковыляли рядом с умиротворенным Омпрасадом. Эмир Рашид поговорил со старым пандитом, и теперь тот искренне считал Джая и Казима своими учениками. Иногда при взгляде на них на его рассеянном лице читалось замешательство, однако ганджи и фенни было достаточно, чтобы он об этом особо не задумывался.

У ворот Казы Мейрос их оглядел лично Йос Кляйн. Впрочем, он не слишком внимательно всматривался в их лица, похоже, вновь не узнав ни Казима, ни Джая. Стражник с каменным лицом обыскал их на предмет оружия, однако они были не настолько глупы, чтобы брать его с собой. Наконец их пропустили, и мысли Казима вновь устремились к Рамите, о которой он думал всю прошедшую бессонную ночь. Его мужское достоинство вновь напряглось.

«Хорошо, что солдат не нащупал это оружие, – подумал он, но затем сказал себе: – Во имя Ахма, успокойся! Вероятно, самое большее, что тебе удастся сделать, – это взглянуть на нее».

Но когда Казим увидел ее в блестящем шелковом сальваре, с драгоценностями, сверкавшими в солнечных лучах, он едва не распростерся перед ней ниц. На них с Гурией были одинаковые белые сальвары, но у Гурии платок-дупатта был оранжевым, а у Рамиты – зеленым. Ошеломленный, он следовал за Гурией во внутренний дворик. Коснувшись дверных ручек, девушка дождалась, когда они беззвучно отъедут в стороны. Затем она провела их к новехонькому святилищу, купленному уже готовым и встроенному в пол у северной стены. Внутри святилища сидели только что изваянные фигуры Сиврамана и его супруги Парвази с младенцем Ганном-Слоном на коленях. Работу было трудно назвать очень тонкой, но они все равно выглядели красиво. Перед ними в тени мерцал Сив-лингам, и от вида этого фаллического идола Казиму стало еще невыносимее.

Кроме пары наблюдавших за ними служанок-гебусалимок, посторонних в дворике не было. Девушки встали на колени перед идолом, а юноши опустились за ними.

– Мастер в Домусе Коструо, в нескольких милях отсюда, – прошептала Гурия на лакхском.

Казим почувствовал, что по его телу пробежал трепет.

Омпрасад монотонно распевал молитвы до тех пор, пока служанки не утратили всякий интерес к происходящему и не вернулись к своим обязанностям. Дрожащим голосом пандит воззвал к каждому из богов по очереди. К моменту, когда старец закончил, Казиму казалось, что он вот-вот умрет от желания. А когда Рамита, встав, встретилась с ним взглядом, юноша прочел в ее мягких глазах такую же жгучую страсть.

Гурия отвела их в другой дворик, где был накрыт небольшой стол, и предложила трем «священнослужителям» поесть. Они с Рамитой ушли, и Казима охватило невыносимое чувство разочарования: это что, была лишь жестокая игра? Однако вскоре девушки вернулись. Казим увидел, что они обменялись дупаттами, и его сердце бешено заколотилось.

– Омпрасад, возможно, один из послушников мог бы благословить наши комнаты, – произнесла Гурия, прекрасно подражая голосу Рамиты и указывая на Казима. – Это займет всего пять минут – я вижу, насколько вы голодны.

Встав, Рамита, притворяясь Гурией, кивнула Казиму и жестом указала ему следовать за собой. Девушка коснулась дверной ручки. Ручка сверкнула, и деревянная панель отъехала в сторону. Они вышли в прохладный, полутемный коридор. Казим быстро сделал шаг к Рамите, и та, обернувшись, притянула его к себе. Их губы встретились. Подняв девушку, Казим прижал ее к стене, упиваясь вкусом ее губ и наслаждаясь близостью ее тела.

Рамита отклонила голову в сторону.

– Сюда, следующая комната, – сказала она, тяжело дыша.

Продолжая целоваться, они скользнули вдоль стены в занавешенный дверной проем и рухнули на низкую кровать с мягким матрацем, застеленную тонкой простыней.

Они игриво боролись друг с другом. Казим задрал сальвар-камиз Рамиты выше талии и обхватил девушку за нее. Прижавшись губами к его уху, она застонала. Казим потянул ее штаны вниз, и лицо девушки стало неистовым. Казалось, она хотела что-то сказать, однако времени на это не было. Подтянув свою курту и высвободив возбужденный член, Казим, слившись с Рамитой в поцелуе, вошел в нее. Она болезненно напряглась, но затем юноша достиг влаги внутри нее. Не отрывая своих губ от его, девушка всхлипнула и легла поудобнее, обхватив его ногами. Юноша двигался неистово и тяжело дыша. Со шлепками их плоть соприкасалась вновь и вновь. Казим боролся со своим собственным телом, стараясь не излиться хотя бы еще долю секунды, но это было уже слишком. Слишком. Юноша сладостно застонал, а его семя хлынуло в Рамиту. Раскрыв рот, он лежал, чувствуя, что из его глаз льются слезы, капая на ее лицо.

– Я люблю тебя… Я люблю тебя… Я люблю тебя… – вновь и вновь повторял он.

Тяжело дыша, они смотрели друг другу в глаза. Их кожа была скользкой от пота, а души – обнажены. Казалось, они пролежали так вечность, но уже через несколько минут до них донесся голос Гурии, все еще подражавшей интонациям Рамиты:

– Я уверена, что они уже заканчивают.

Казим выругался. Как же мало времени… Шатаясь, он встал и начал спешно одеваться, глядя, как Рамита делает то же самое. Опустив сальвар, она скрыла потемневшую от влаги промежность своих штанов. Глаза девушки вновь были полны тоски.

– Скоро я снова приду, и мы вытащим тебя отсюда, – прошептал Казим. – Клянусь.

Неуверенно улыбнувшись, она подтолкнула его к двери.

– Иди. – Рамита схватила его за руку и тут же отпустила. – Я люблю тебя.

Казим вышел из комнаты, а девушка последовала за ним.

Заговорщически улыбаясь, Гурия встала.

– Чтобы святилище было полностью освящено, подношения следует делать ежедневно в течение недели, – произнесла она во всеуслышание. – Один или оба чела должны прийти завтра в тот же час.

Силясь вдохнуть, Казим встретился взглядом с Рамитой. Чувства к ней по-прежнему кипели внутри него. Столь короткая встреча не могла утолить его страсть. «Завтра», – произнес он одними губами, и девушка кивнула. Теперь она выглядела нервной. Омпрасад повел их прочь, беспрестанно кланяясь, пока они, заморгав от яркого солнечного света, не оказались на пыльных улицах. Со всех сторон на них обрушились звуки и запахи. Троица начала проталкиваться сквозь толпу.

Джай схватил Казима за плечо:

– Вы с ней…?

Казим кивнул.

– Надеюсь, ты сможешь выполнить все обещания, данные моей сестре, Каз, – сказал Джай голосом заботливого брата.

Его тон ранил Казима.

– Я ведь так и сказал, разве нет? Я перережу этому старому козлу глотку, а затем женюсь на ней, и мы всегда будем вместе. Вот увидишь. – Его охватил восторг. Сегодня юноше удалось лишь мельком ощутить то наслаждение, которое ждало их в будущем, однако овладеть Рамитой, сделать ее своей значило для него очень много, и ему было не важно, сколько раз до этого ею овладевал Мейрос. – Увидишь, брат! – Успокоившись, он обнял Джая за плечи. – Она была сладка как мед, даже слаще. Воистину она – апсара, райская нимфа.

Стоя на коленях в уборной, Рамита плескала водой на свои чресла, пытаясь отмыться. Когда Гурия открыла дверь, она едва не закричала.

– Чод! Я что, не могу побыть одна?

Девушка чувствовала себя так, словно у нее вот-вот случится истерика.

– Тссс! – нахмурилась Гурия. – Я уже видела, как ты мочишься и блюешь, а ты видела, как я делаю то же самое. Нам нет смысла друг друга стесняться. Так что заткнись и слушай: я приказала наполнить ванну. Никто ничего не заподозрит, клянусь.

– Мой муж скоро вернется! Я должна…

– Рамита, его не будет еще несколько часов. Расслабься. Еще даже не пришло время обедать. Единственная опасность заключается в том, что ты можешь запаниковать. Успокойся. Я сейчас вернусь.

Она пришла с маленькой фляжкой в руках, вроде тех, что носят с собой мужчины.

– Вот, выпей. Это поможет.

Рамита села на пол, стараясь не разрыдаться. Ее переполняли эмоции. Радость, ужас, чувства, которые девушка не могла даже назвать. Она понюхала фляжку.

– Что это?

– Арак. Выпей немного. – Опустившись на колени у нее за спиной, Гурия обняла ее. – Ты в порядке?

Рамита кивнула:

– Думаю, да. Я лишь хотела поговорить с ним, возможно, поцеловать его, но в следующее мгновение уже была под ним. Это было… чудесно. Глупо, но чудесно.

Отхлебнув арака, она пошатнулась и заморгала.

– Молодчина, – мурлыкнула Гурия. – Это гораздо лучше, чем твой ужасный муж.

Рамита старалась об этом не думать.

– Что, если он почувствует? – сумела она произнести наконец.

– Не волнуйся, Мита. Ты сама знаешь, что он научил тебя скрывать свои мысли. Все будет в порядке – просто думай о других вещах. – Гурия захихикала. – Даже если он сам тебя возьмет.

– Гурия, это не игра. Амтехцы за измену забивают женщин камнями. Даже подумать боюсь, что за это могут сделать маги… Я так боюсь…

– Не переживай! – утешала ее Гурия. Она не отходила от Рамиты, пока та купалась, а затем, отведя ее, завернутую в полотенца, в спальню и уложив в постель, пела ей колыбельные. – Я скажу твоему мужу, чтобы он тебя не тревожил, – прошептала она, увидев, что Рамита наконец уснула. – Пусть тебе снятся сладкие сны о твоем любовнике, которого ты завтра увидишь вновь.

Это был самый страшный момент в жизни Казима. На следующее утро, войдя в Казу Мейрос, он услышал хриплый голос у себя за спиной. Горло юноши сжало.

– Кто это, жена? – произнес голос на рондийском. – Где старый жрец?

Его скрипучий звук едва не заставил Казима броситься наутек. Сам Антонин Мейрос!

– Это его ученики, повелитель, – ответила Рамита кротко, взглянув на Казима и Джая.

Ноги молодых людей сами собой подкосились, и они упали на колени. Он узнает. Так или иначе, но он точно узнает, и тогда…

Они услышали, как старик вздохнул.

– Моя репутация вновь меня опережает. Вставайте, вы двое, – сказал он, едва взглянув на юношей. – Ты говоришь, что эти дураки должны приходить сюда каждый день до конца недели? – Голос старого ядугары был полон скепсиса. – Скорее всего, им просто хочется бесплатной еды.

– Только на этой неделе, повелитель, до полнолуния, когда Сивраман восходит, – смело произнесла Гурия. – Ваша жена в это время наиболее плодовита. Это принесет удачу.

– Не устаю поражаться тому, сколько вещей несут удачу, – проворчал маг. – Ох, ладно. Что угодно, если это сделает тебя счастливой, моя дорогая. – Он погладил Рамиту по голове так, словно она была собачонкой. – Я должен идти. Полежи, дорогая: для той, кто проспала весь день и весь вечер, ты не выглядишь отдохнувшей. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Мейрос зашагал прочь. Его лысая голова сверкала в лучах утреннего солнца.

Гурия накинула на голову платок. Казим выдохнул.

В этот раз у них было больше времени. Звук бессмысленных «молитв» быстро заставил служанок утратить к ним всякий интерес, так что меняться платками девушкам не пришлось. Рамита открыла дверь, и Казим смело вошел внутрь. Шепча ей о том, как он ее любит, он ласкал ее волосы, лицо, изгибы тела. Ему хватило времени и на то, чтобы раздеться, и на то, чтобы осыпать поцелуями ее грудь. Он касался пальцами волос у нее на лобке, гладил ее влажную промежность. Юноша не торопился. Двигаясь медленно, он чувствовал приближение ее оргазма. Тело девушки дергалось и изгибалось, а выражение экстаза на ее лице заставляло ощущать то же и его самого. Сегодня они могли позволить себе и лежать в полуобморочном состоянии восторга и благословенного единения, восхищаясь друг другом, и шепотом клясться друг другу в вечной любви, прежде чем расстаться вновь.

Однако до полнолуния они смогут так встретиться еще всего лишь четыре раза. Казим не понимал, почему Гурия установила такие временные рамки, но если так надо… Видимо, она знала, что делала. Юноша утешал себя тем, что вскоре нанесет удар и они с Рамитой смогут открыто любить друг друга, освободившись от этого кошмара.

Рамита лежала в теплой ванне одна, не считая ее сладостных грез. Она все еще ощущала на языке вкус пепла с волос Казима. Девушка вспоминала тихую дрожь оргазма, когда он сначала медленно ласкал ее пальцами, а затем вновь вошел в нее. Он был воплощением Бога-Любви. Его восхитительное тело, его прекрасное лицо, его заставлявшая ее таять улыбка – все в нем было идеально.

А теперь девушке приходилось ждать, ведь они по-прежнему хотели побыть вместе. Неделя закончилась, а на следующей ее муж вернется в спальню, надеясь наконец зачать с ней ребенка. Необходимо было учесть все эти обстоятельства. Исходя из ситуации, ей не стоит искать встречи с Казимом на предстоящей неделе. Ведь она была женщиной Полной Луны, наиболее плодовитой именно в этот период, хотя менструальные циклы редко точно совпадали с лунным. Да, разумнее будет не видеться в эти дни с Казимом – но как она сможет выдержать тягостную разлуку?

– Рамита! – в дверь просунулась голова Гурии. – Лорд Мейрос сегодня рано. Вставай, одевайся. Надень сари – это даст тебе больше времени. Я сказала ему, что ты принимаешь ванну, чтобы освежиться.

Девушка ушла, а спустя несколько мгновений Рамита услышала, как она приветствует хозяина внизу потоком болтовни.

Выбрав желто-оранжевое сари, Рамита позволила терпению, требовавшемуся для того, чтобы правильно задрапировать наряд, успокоить себя. Заколов волосы, она уже собиралась выйти из спальни, когда туда, хромая, вошел Мейрос.

Девушка сделала реверанс, стараясь выглядеть довольной.

– Повелитель.

– Жрецы больше не придут? Слава небесам. Меня уже начинало тошнить от их вида. – Подойдя к ней, он коснулся ее щеки. – Возможно, ты покажешь мне, что они сделали?

Неуверенно улыбнувшись, Рамита вздохнула и попыталась притвориться говорливой Гурией. Сопроводив мужа во внутренний дворик, она показала ему святилище. Воздух наполнял запах свежих плюмерий и розовых благовоний – Гурия с Джаем обо всем позаботились, пока они с Казимом были в постели. Девушка объяснила магу, что означал тройной идол: Сивраман был символом Смерти и Перерождения, Парвази – почтительной женщины, а Ганн – удачи. Рамита поняла, что ей приятно в кои-то веки оказаться в роли той, кто несет знания, а не ученицы, в то время как Мейроса, похоже, ее рассказ действительно заинтересовал.

– Повтори-ка, что это такое, – сказал он, указывая на Сив-лингам.

Девушка залилась краской.

– Фаллос символизирует… эм… мужскую силу Сива. Вульва вокруг него – это йони[16] Парвази. Они… эм… несут плодовитость.

Маг сухо хохотнул.

– И какие подношения требуются?

– Паста из яйца, кардамона и киновари. Муж льет ее на фаллос, а затем жена, становясь на колени вот здесь, пьет ее, пока она стекает по этому каналу.

Ошеломленно подняв бровь, Мейрос позвал Олафа:

– Яйцо, пожалуйста, а также кардамон и киноварь. И поторопись – возможно, именно этот час несет удачу.

Рамита произносила перед мужем слова молитвы со стеснением, однако он не смеялся; маг собственноручно приготовил пасту и вылил ее на фаллос. Встав на колени, девушка выпила желток, пламенно молясь, чтобы скрыть свой страх перед тем, что он каким-то образом узнает о содеянном ею сегодня утром. Но Мейрос лишь поставил ее на ноги, помазал ее руки пастой и поцеловал в лоб.

– Как я понимаю, омалийцы, в отличие от ранних солланцев, не считают, что удачу несет совокупление в их храмах?

Рамита настороженно взглянула на него:

– Нет!

– Хорошо, потому что мои старые кости не годятся для этих мраморных полов.

Он повел ее наверх, в свою комнату, и всю дорогу девушка боялась, что он каким-то образом узнает. Однако маг, сев на край своей кровати, просто наблюдал за ее раздеванием, что само по себе доставляло ему удовольствие, а затем усадил ее на себя. К собственному удивлению, Рамита поняла, что отвечает на его проникновение с большей охотой, как делала это с Казимом, словно тот избавил ее от каких-то внутренних оков. Достичь оргазма с Мейросом казалось предательством по отношению к Казиму, однако она не смогла остановиться. Перевернув ее на спину, маг продолжал двигаться, пока тоже не излился, после чего некоторое время лежал на ней. Затем он глупо ухмыльнулся.

– С тобой, жена, с моих плеч словно свалился груз прожитых лет. Не помню, когда в последний раз так наслаждался соитием.

Рамита могла лишь очистить разум от мыслей, стараясь скрыть вину, страх и смутное чувство того, что она совершает предательство.

Тренировки Казима изменились: теперь его учили еще и тому, как обезвреживать или убивать ничего не подозревающих жертв. Казим даже представить себе не мог, что существует столько способов расправиться с врагом: удар ножом в почку или левую подмышку; перерезание горла сзади; всаживание клинка через челюсть в мозг; удар тупым предметом в уязвимые места, который мог оглушить. Они учили его метать разнообразные ножи и проверяли способность двигаться бесшумно.

Ему также дали советы, как сражаться с магами, заключавшиеся в нескольких простых принципах. Мага следовало убивать или выводить из строя с первого удара, а если не получилось – наносить удары вновь и вновь, чтобы боль мешала ему сконцентрироваться. Никогда не следовало бить в одно и то же место дважды, поскольку маг инстинктивно заблокирует второй удар щитом и нанесет контрудар, и тогда тебе крышка. Лучше всего, по возможности, тихо врезать сзади.

Это было одновременно жутко и восхитительно, и Казим жадно впитывал знания.

Больше всего юноша тренировался с Джамилем, беспрестанно засыпая его вопросами о тайном ордене магов-амтехцев.

«Кто вы на самом деле? – спрашивал он. – Ты маг, но не состоишь в Ордо Коструо, хотя Рашид в нем состоит. Вы с Мольмаром очень похожи друг на друга. Вы все – кузены? Мой отец был одним из вас? А эта магия передается от отца к сыну?»

И однажды Джамиль не отмахнулся от его вопросов как обычно.

– Рашид позволил мне ответить на некоторые из этих вопросов, но сначала ты должен поклясться мне, что сохранишь все в тайне. В абсолютной тайне, брат. Ты не можешь шептаться об этом даже со своей женщиной.

Казим осторожно кивнул.

– Мы – Хадишахи, – прошептал капитан, ведь люди всегда произносили это слово шепотом.

Хадишахи. Шакалы Ахма. Одно их имя навевало ужас. Самое радикальное течение амтехской веры, запрещенное всеми султанами, даже в Кеше и Дхассе. Однако истории были известны всем. Хадишахи начали свое существование в качестве верования кочевников Миробеза, но постепенно превратились в нечто вроде тайной религиозной полиции, не подотчетной ни одному правителю. Они были облаченными в плащи фигурами, сжигавшими дома святотатцев и забивавшими камнями неверных жен на основании одних лишь слухов; они похищали детей, чтобы растить их в качестве членов своего ордена; они были всем, сплошным переплетением правды и вымысла. Веками кешийские и гебусалимские султаны пытались искоренить их, но теперь, когда Дхасса оказалась в руках рондийцев, а Конвокацию раздирали свары, число их сторонников увеличилось. Они стали новыми героями шихада.

Казим не то чтобы очень удивился, однако ему стало как-то не по себе, даже страшно. Из Хадишахов не уйти. Они открылись ему, а это означало, что теперь он принадлежит им до самой смерти.

А еще у них есть эта магия, этот «гнозис»!

Джамиль склонил голову набок:

– Сам уже, наверное, догадался, не так ли?

– Думал об этом. Что означает то, что ты мне об этом говоришь? – спросил юноша, внимательно глядя на капитана.

– Означает, что мы хотим помочь тебе с тем, что нужно и нам самим. Покидая свой дом, Мейрос всегда настороже, а обереги, встроенные им в Казу Мейрос, непреодолимы. Однажды толпа попыталась взять ее штурмом, но никто не смог взобраться на стены, хотя они выглядят низкими, или выломать двери, которые кажутся слабыми, – а ведь Мейроса тогда даже не было дома. Но твоя женщина – это его уязвимая точка. Твоя сестра может провести нас внутрь, но не в башню Мейроса. Туда нас может провести только Рамита.

– Но как вы можете быть магами?

– Действительно, как? – иронично рассмеялся Джамиль. – По правде говоря, вполне обычным путем. Когда члены Ордо Коструо осели в Гебусалиме, они начали заводить любовниц. Разумеется, их солланская церковь осуждала подобное. Как и амтехцы. Появлявшимся в результате детям было непросто. Некоторых брал на воспитание Ордо Коструо, но многие достались и нам. А еще иногда могли исчезать одинокие маги. Мы использовали их как скот, чтобы производить на свет собственных магов. Вроде меня. – Его голос был жестким и лишенным эмоций. – Я родился в одном из таких гнезд.

Казим уставился на него:

– Это отвратительно!

– Это совершенно логично. Маги – оружие, и мы нуждаемся в таком оружии, чтобы одолеть рондийцев. Но родов у нас мало. Отсюда и то «семейное сходство», которое ты заметил.

Казим продолжал таращиться на капитана.

– Но ты намекаешь, что мой отец… Но это невозможно. Он никогда… Я…

Чод! Он что, правда говорит, что я – один из них?

– Мы следим за тем, чтобы в борделях, посещаемых рондийскими магами, были плодовитые женщины. Мы похищаем, подсылаем любовниц. Однако у магов-мужчин семя жидкое, а маги-женщины редко зачинают, так что родов у нас правда мало. А сильное кровосмешение приводит к тому, что дети часто рождаются мертвыми или с уродствами. Моя мать родилась без рук и умерла, рожая меня в сорокатрехлетнем возрасте. Я был ее семнадцатым ребенком. – Джамиль сплюнул. – Вот до чего докатываешься, сражаясь с таким врагом. Иногда нам удается захватить кого-нибудь из магов и влить новую кровь. – Он с отвращением сжал губы. – Я согласен с тобой, Казим: это так гнусно, что иногда меня самого тошнит. Это такое же преступление, как и то, что совершает наш враг. Но каковы альтернативы? Нам необходим гнозис, и если мы грешим, служа Ахму, грех прощается. Победа оправдывает все.

Казим был в ужасе.

– Но мой отец… – произнес юноша хрипло. – Он был одним из вас? А я?

Джамиль встретился с ним взглядом.

– Нет, Казим, ты не один из нас, – сказал он.

Что-то в его тоне встревожило Казима, однако юноша облегченно выдохнул. Гнозис был слишком страшен для того, чтобы его понять.

Хадишах мрачно улыбнулся:

– Одно лишь то, что ты не владеешь гнозисом, не означает, что ты не можешь от него защититься, Казим. На следующей неделе Рашид начнет тебя этому тренировать.

Рамита упала на колени перед святилищем во внутреннем дворике, стараясь не закричать. Ее одолевало безумное желание взять нож и резать собственные чресла, пока из них на камень не польется кровь. Желание становилось сильнее с каждым днем с тех пор, как она, проснувшись, обнаружила, что ее простыни не запятнаны. Месячные всегда были у нее регулярными, всегда начинались в срок, а теперь, когда она меньше всего хотела зачать, было слишком поздно.

«У меня должна пойти кровь, – говорила девушка себе. – Должна».

Она хотела держать все в секрете до тех пор, пока не поймет, что делать, но это оказалось невозможным: узнав о простынях, Мейрос пришел в восторг, ведь это означало, что у нее может быть ребенок. Всю прошедшую неделю он очень старался. В нем появилось столько силы, словно ее молитвы Сивраману вернули ему давно ушедшую юность. Он едва сдерживал свое волнение, и Рамита пыталась изображать такие же чувства. Однако она была уверена, что носит ребенка Казима, ведь тот взял ее в период наибольшей плодовитости, а его семя было молодым и не несло в себе магической крови. Если она беременна, то ребенок (или дети) однозначно должны быть его.

Девушка пыталась убедить себя, что это не важно, что скоро Казим ее выкрадет, а кто приходится отцом ребенку, не будет иметь значения, но ей не удавалось так легко отмахнуться от своих страхов. Ее мужем был Антонин Мейрос. Он был непобедим. Любая попытка выкрасть ее обречена на провал, поэтому, если не случится чуда, через девять месяцев она родит темнокожего ребенка, лишенного магических способностей, и ярость древнего ядугары обрушится на нее и все, что она любит.

Прошу, Сивраман, прошу, Парвази, прошу, Ганн-Слон… Сделайте так, чтобы у меня начались месячные!

Но они не начались ни на этой неделе, ни на следующей.

21. Пропавший и преследуемый

Тауматургическая магия

Тауматургия управляет основными мировыми стихиями, являясь, таким образом, первой и наиболее очевидной отраслью магии. Невероятно, но вся Римонская Империя была завоевана всего Тремя Сотнями людей, владевших лишь тауматургической магией. В наши дни несколько тысяч магов едва способны удержать свою собственную империю под контролем, и это несмотря на то, что в их распоряжении есть все шестнадцать Наук Ардо Актия. Разумеется, со времен Освобождения военная тактика значительно эволюционировала, и маги, хоть и по-прежнему царствуя на поле боя, больше не являются настолько неуязвимыми. А еще далеко не все из них – Вознесшиеся.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Имение Анборнов, Норос, континент Юрос

Мартруа – апрафор 928

4–3 месяца до Лунного Прилива

Ванн Мерсер сумел добиться аннулирования конфискации имения Анборнов, но без регулярных платежей Елены продажа родового гнезда все равно была неизбежной. Аларон занимался поместьем, а свободное время посвящал работе над яликом. Юноша чувствовал себя на седьмом небе, ведь у него на глазах и с его непосредственным участием старый дом вновь обретал черты своего былого великолепия. В то же время он с грустью думал о том, что дом его детства перестанет принадлежать их семье.

Дни сливались воедино. Было легко представить, что во всем мире нет ничего, кроме поместья. Весна расцветала медленно и утонченно. Снег наконец сошел, и ручьи наполнились талой ледяной водой, хотя Альпы все еще оставались белыми. Цветы распускались в высокой траве, беспорядочно выросшей на месте некогда ухоженных газонов. Ветер откуда только не дул, не стихая ни на минуту. Гретхен готовила, убирала и наводила лоск, а ее муж Ферди занимался своим привычным делом – он все время что-то планировал, правда, результаты его трудов так же постоянно оставались скромными.

Подобная, можно сказать, изоляция позволяла Аларону еще и практиковаться со своим нелегальным амулетом в процессе ремонта воздушного ялика. Юноша никогда не добивался особых успехов в сильванистическом гнозисе, управлении деревьями и растениями, однако практика явно шла ему на пользу. Но теперь у него появилась новая серьезная забота: таинственный старик. Когда охватившая их с приходом незнакомца паника миновала, Гретхен уложила старика в постель и продержала несколько дней на курином бульоне, приправляя его всевозможными народными средствами. Физически незнакомец быстро пошел на поправку, а вот говорить он, похоже, не мог. Уборной старик пользовался самостоятельно, но произнести хотя бы слово не спешил. А еще за ним заметили почти сверхъестественную способность бесследно исчезать всякий раз, когда в поместье заглядывал какой-нибудь случайный гость.

Работая с яликом, Аларон начал рассуждать в компании молчуна о несправедливости мира. Юноша был уверен, что старик – маг; чувство присутствия чужого гнозиса в день их первой встречи было совершенно отчетливым, пусть незнакомец с тех пор больше и не демонстрировал своих возможностей. Старик явно был кем-то, хотя Аларон и не представлял, кем именно.

Цим он не видел уже больше месяца, но в один прекрасный день в мартруа она словно влетела в его конюшню-мастерскую на крыльях весенних ветров.

«…Поцеловала розу да-а-а-а-а-ма…» – горланил песню юноша.

– Фу, Аларон, у тебя что, совсем нет слуха? Это просто ужасно…

– Цим! – зашагал он к ней, однако, подумав, что она, возможно, вообще не захочет с ним обниматься, неуклюже остановился. – Входи, входи.

– Уже вошла, идиот. – Подойдя к нему, она легонько таки обняла юношу. Затем ее взгляд упал на воздушный ялик. – Помощь нужна? А, глупый вопрос. Тебе всегда нужна помощь.

Прежде чем Аларон успел что-то ответить, Цим начала шлифовать корпус, параллельно зачаровывая его и работая в три раза быстрее хозяина мастерской. Она стала выглядеть старше, более взрослой: ее волосы были аккуратно заколоты, грудь во время ходьбы пружинисто подпрыгивала под белой блузой, а разноцветные юбки девушки соблазнительно покачивались.

– Как ты, Аларон? – спросила она. – Справляешься?

– Конечно! – Юноша искренне улыбнулся. – Мне здесь нравится. Ну, пока что.

– Рада, что ты нашел хорошее применение моему подарку. Уже научился управлять яликом?

– Эм… Я много об этом читал, но я не могу практиковаться, пока мы вновь не поднимем его в воздух. – Аларон был очень рад видеть подругу, хотя ее приезд заставил его понять, насколько он одинок. – Рамона видела?

– Не-а. Полагаю, силацийский воришка уже стал в своей деревне преступным главарем. Слышала, девчонка Веберов только что заключила помолвку – с кем-то из Бриции. Жизнь продолжается. Но только не здесь.

– Здесь жизнь тоже продолжается, – неуверенно произнес Аларон.

– Нет, ты меня неправильно понял: приятно вернуться туда, где ничего не происходит. Остальной мир катится в выгребную яму. Одни готовятся к войне, другие голодают из-за суровых зим и плохих урожаев. В общем, все как обычно. Ты живешь далеко не в самом плохом месте. – Цим окинула взглядом мастерскую. – Я, кстати, заглядывала к твоему отцу. Он перевез твою мать в ваш дом; ей теперь нужен постоянный уход. Он просил меня сказать тебе, что скоро ему придется продать это место, чтобы было чем оплачивать уход за матерью.

Юноша вздрогнул:

– Я должен быть там и помогать ему.

– Нет. Он знал, что ты это скажешь. Он хочет, чтобы ты оставался здесь. Он даст тебе знать, если что-то изменится. Думаю, он и правда рад вновь быть с ней рядом. Она уже не такая капризная, как раньше, – во всяком случае, так он говорит. – Внезапно девушка замерла, глядя Аларону через плечо. – А это еще кто?

Обернувшись, Аларон увидел вышедшего из тени старика. Он понятия не имел, сколько тот там простоял.

– Эм… Я не знаю.

– Что значит «ты не знаешь»?

Цим таращилась на старика.

Аларон пожал плечами:

– Он просто пришел около месяца назад. Он не разговаривает, и я не знаю даже, понимает ли он то, что говорю я.

– Месяц назад? – Цим обошла старика, следившего за ней с отсутствующим выражением лица. – Последние три недели стража Нороштейна разыскивает старика, примерно шести футов ростом, с седыми волосами и бородой. – Девушка окинула незнакомца взглядом, словно пыталась прикинуть его рост. – Они говорят, что он страдает от потери памяти. За него предлагается поощрение.

– Ты намекаешь, что я должен получить эту награду? – поинтересовался Аларон.

Цим посмотрела на него так, будто он только что испортил воздух.

– Соль эт Луна, нет! Если он нужен этим подонкам, то ему, вероятно, лучше им не попадаться. А если они предлагают награду – то и подавно, ибо это означает, что у дурака, упустившего его, большие неприятности. Ты присматриваешь за ним, да?

– Разумеется, но…

– Тогда с ним все в порядке. Предоставь бедолаге хоть какую-то свободу. Он, вероятно, только сбежал из тюрьмы для бедняков, где над ним годами издевались. – Она помахала рукой перед лицом старика, чтобы привлечь его внимание, затем поприветствовала на римонском и шлессенском, но дед на это никак не отреагировал. А вот когда Цим вновь начала наполнять корпус кораблика своим сильванистическим гнозисом, старик уставился на исходивший из ее рук свет. – Смотри, это привлекло его внимание.

– Его завораживает гнозис, – сказал Аларон, уже замечавший это раньше. – Стража назвала имя пропавшего?

– Нет, и в этом заключается еще одна странность: никаких упоминаний имен. – Девушка посмотрела на Аларона. – Пообещай, что спрячешь его, если стража придет искать.

– Конечно. Но они никогда сюда не приходят.

Вечер Цим провела в попытках уговорить старика сказать хоть что-нибудь. После этого они с Алароном погрузились в изучение книги об управлении воздушными яликами, а затем хорошенько повеселились, составив вместе два стула и начав изображать движения руля и паруса так, словно управляли своим суденышком. Наконец Цим объявила, что ей нужно поспать, оказавшись вне досягаемости Аларона прежде, чем тот собрался с духом, чтобы попытаться поцеловать ее на ночь.

В ту ночь юноша долго не мог уснуть, остро ощущая присутствие Цим в соседней комнате, а когда ему это все же удалось, его почти сразу разбудил стук затянутых в кольчужные перчатки кулаков в дверь. Почувствовав, что его начинает охватывать страх, Аларон схватил стоявший у двери меч и ринулся вниз. Солнце уже встало. Одетая в ночную рубашку Гретхен стояла в кухонной двери, заламывая руки.

– Кто там? – крикнула она, стараясь, чтобы ее голос звучал властно.

– Стража Нороштейна. Открывайте!

Во рту у Аларона пересохло. Он задумался, где сейчас старик.

– Одну минуту!

Убедившись, что амулет спрятан у него под рубашкой, юноша распахнул дверь, держа меч в руке, но не занося его.

Сержант с квадратной челюстью взглянул сначала на клинок, а затем на Аларона. За ним стояли еще три скучающего вида стражника.

– Ждешь неприятностей, парень? – протянул сержант.

Аларон почувствовал, что краснеет.

– Мы далеко от города, сир. Любой может представиться стражником.

– Справедливо, – проворчал сержант. – Но мы, увы, действительно стражники, и мы ищем пропавшего человека – старого человека, сбежавшего из дурдома. Этот индивид может быть опасен.

Сердце Аларона бешено заколотилось, но его лицо осталось безучастным.

– Нет, сир, я его не видел.

– Я не сказал, что этот человек – мужчина, – заметил сержант. – Кребб, осмотри конюшни. Тольтье, обойди дом сзади. Ты не против, если я войду, парень?

– Эм, конечно.

Аларон отступил, лихорадочно думая. Старик обычно спал в конюшнях. А там был ялик – нелегальный ялик… Юноше не приходило на ум никакого объяснения.

Сержант остановился в двери.

– Можешь отложить меч, парень. Мы не бандиты. Доброе утро, мадам, – кивнул он Гретхен, которая была просто возмущена присутствием вооруженных людей в ее доме. Затем сержант посмотрел в коридор и напрягся. – А это кто? – спросил он, покосившись на юношу.

По коридору шла Цим. На ней было одно из платьев матери Аларона, которое она, скорее всего, натянула через голову. Волосы девушки были спутаны.

– Стария ди Бьяккьо, – ответила она мелодично. – Аларон, дорогой, кто эти люди?

– Ты – паренек Ванна? – спросил сержант юношу. – А ты что здесь делаешь? – вновь обратился он к Цим. Окинув ее оценивающим взглядом, сержант ухмыльнулся. – Впрочем, можешь не отвечать. Понимаю, почему вы нервничаете: если ты на ней не женат, то вам лучше молиться о том, чтобы ее родичи об этом не узнали. Твои люди, часом, не видели слонявшегося по округе чокнутого старикана, принцесса? – задал он вопрос девушке. – За него назначена награда.

Цим медленно покачала головой.

– Я поспрашиваю, если деньги хорошие.

– Сержант! – позвал кто-то из конюшен. – Идите-ка, взгляните.

Аларон мысленно застонал. Они с Цим проследовали за сержантом. Стражник по фамилии Кребб открыл дверь конюшни. Старик стоял рядом с перевернутым корпусом ялика.

Сержант прошел мимо старика, словно того там вовсе не было, и погладил корпус.

– Это что, воздушный ялик? Но я слышал, что тебе…

Остановившись, он со значением посмотрел на Аларона.

– О, вы об этом! – подошла к сержанту Цим, тепло улыбаясь. – Аларон просто выполняет работу плотника. В городе у него есть друг, который делает настоящие… Ну, вы знаете. Штучки.

Она магически помахала руками.

Сержант кивнул, словно ее объяснение было достаточно убедительным. Он продолжал вести себя так, будто старика в конюшне не было.

– Что ж, здесь ничего нет. Полагаю, дом проверять не стоит. – Глупо ухмыльнувшись, он подмигнул Аларону. – И знать не хочу, сколько еще таких красоток у тебя здесь припрятано.

Закрыв за собой дверь конюшни, сержант внезапно остановился и вновь взглянул на Аларона.

– А я здесь уже смотрел?

– Эм, да. Только что.

– О, хорошо. Тогда закругляемся.

Как и остальные стражники, сержант выглядел ошеломленным. Странно. Однако через две минуты их компания уже скрылась из виду.

Ноги Аларона подкосились, и он привалился спиной к дверям.

– Это ты сотворила?

Цим медленно покачала головой:

– Я ничего не делала.

– Они прошли мимо старика, словно его там не было. И проглотили чушь насчет ялика без всяких вопросов. А затем он даже не смог вспомнить, что осматривал. Кто-то всерьез поработал с их разумом. Это была ты, да?

Впрочем, когда Аларон произносил этот вопрос, девушка уже качала головой.

Они обернулись к старику. Встретившись с ними взглядом, он рассеянно улыбнулся.

Аларон посмотрел на Цим. Да кто же он такой?

Цим пробыла в имении еще неделю, и за это время они закончили работу над яликом. Аларон привык к тому, что она рядом, хотя по-прежнему не мог уснуть, мечтая о том, чтобы ему хватило смелости постучать к ней в дверь посреди ночи. Герой какой-нибудь народной сказки просто вошел бы туда, подхватив ее на руки, однако Цим, вероятно, убила бы его, попытайся он сделать что-то подобное.

Затем прибыли римонские цыгане. Ванн Мерсер ехал верхом рядом с их повозками, куря трубку и болтая с Мерцеллом ди Реджией. Когда Аларон с Цим вышли из конюшни, ее отец окинул их оценивающим взглядом, и у юноши возникло неприятное ощущение, что если бы он хотя бы пальцем прикоснулся к ней за эти две недели, ему бы не поздоровилось, пусть он и был магом. Задумчиво подергав себя за ус, предводитель цыган наконец кивнул, после чего нежно обнял дочь; цыганские мальчишки поглядывали на Аларона с напускной угрозой.

В этот раз тестовый полет прошел успешнее: Аларон и Цим не врезались ни в дом, ни в росшие во дворе деревья, и пусть они управляли яликом неидеально, им удалось безопасно приземлиться. Деньги были заплачены, и девушка, поцеловав Аларона в щеки и обняв его, вновь присоединилась к своим людям. Когда цыгане уезжали, темноглазые юноши смотрели на Аларона уже искренне уважительно.

– Хорошая работа, сын, – сказал отец. – Во всех смыслах. – Поймав на себе вопросительный взгляд сына, он пояснил: – Ты не наделал глупостей с девочкой, закончил ялик и не рухнул во время полета. – Он похлопал Аларона по плечу. – Именно в таком порядке. А с ремонтом как дела?

Юноша ухмыльнулся:

– Хорошо. Я покажу тебе гостиную. Мне пришлось вставить новое стекло и поменять все…

Аларон проговорил с отцом всю ночь, однако по какой-то причине вообще не вспомнил о старике. Он заметил его стоявшим у конюшни, когда они облетали поместье, но цыгане, похоже, его не видели, а к тому моменту, когда они приземлились, старик исчез и больше за весь вечер так и не появился. Юноша намеревался упомянуть его в разговоре с отцом, но почему-то все время забывал о незнакомце.

На следующий день они открыли библиотеку его матери. Ее книг там уже не было, однако в библиотеке все еще оставались кое-какие вещи: старые монеты и медали, свернутая карта времен Мятежа с подписями, указывавшими на положение войск. За письменным столом валялась старая кешийская сабля. Уборка заняла бóльшую часть дня. В последний раз поужинав с Гретхен и Ферди, они отдали им ключи. Имение было продано; его новый владелец – Йостин Вебер, отец Джины – должен был вступить в права владения на следующий день.

– Вебер смог себе это позволить лишь потому, что выдал Джину за сына каких-то виноделов из Бриции, – хохотнул Ванн. Он покосился на Аларона. – Вижу, ты не очень расстроен, не правда ли? – Увидев, что сын пожал плечами, он сказал: – Похоже, что нет. Хотя, рано или поздно, мы должны попытаться тебя женить. Одно лишь то, что ты лишен права законно использовать свои силы, не означает, что ты не можешь произвести на свет магов; ты все еще завидный жених, парень.

Аларон решил ничего ему не отвечать.

Йостин Вебер приехал за ключами на следующее утро. К всеобщей радости, он пообещал оставить Гретхен и Ферди. Увидев, что Джины с ним нет, Аларон почувствовал облегчение.

После отъезда Вебера Аларон в последний раз заглянул в конюшни, чтобы убедиться, что он упаковал все плотницкие инструменты. Я буду скучать по этому месту, по Цим, по ялику. По всему, правда…

На его плечо легла рука, и юноша едва не пробил головой крышу.

Рядом с ним стоял старик. Его лицо ничего не выражало, а глаза были полны тайны. Как я мог о нем забыть? Сердце Аларона бешено заколотилось.

– Па! – позвал он. – Па!

Юноша не отрывал глаз от старика, боясь, что тот исчезнет, стоит лишь ему моргнуть.

Когда Ванн вошел и увидел старика, его челюсть отвисла. Трубка стукнулась об пол, но он этого не заметил. Еще никогда Аларон не видел своего отца настолько шокированным. Он растерянно смотрел, как тот потянулся к старику, словно пытался коснуться призрака. Но поняв, что его рука настоящая, Ванн упал на колени и, рыдая, поцеловал ее.

– Милорд… Милорд…

– Па?

Его отец плакал.

Вытерев глаза, Ванн благоговейно уставился на старика.

– Аларон, – прошептал он. – Это Большой Яри. Это генерал Ярий Лангстрит.

Годовщина Вознесения, также известная как Жертва Коринеева, была самым важным религиозным событием корианской веры, однако в 928, накануне Третьего священного похода, она приобрела особое значение. Большая часть легионов уже отправилась в этапные лагеря в Понте. Солдаты, снабженцы, гонцы и многие другие двигались по запруженным трактам континента на восток. Магические манипуляции с погодой позволяли трактам оставаться сухими, но вызывали бури и наводнения в других местах. Урожаи гибли из-за гроз, неестественного града и возникавших не по сезону снежных штормов. Фермеры, рыдая, сыпали проклятья вслед пролетавшим на яликах молодым боевым магам, ни о чем не ведающим и безразличным. В военных лагерях счет жертв шел на десятки, ведь многие желали свести старые счеты. Хаос царил по всему Юросу.

Тем не менее на рассвете 18 мартруа, в День Жертвы, в каждом городе и каждой деревне молчаливые толпы начали стекаться в церкви и соборы, чтобы помолиться и воздать благодарность за Вознесение Коринея и Благословенных Трех Сотен. Одетые в белое маги провели в молитвенном бдении всю ночь, после чего, на рассвете, начали шестичасовую церемонию. Под удары огромного колокола каждого из Трех Сотен называли поименно, и потомки этого Вознесшегося присоединялись к молитве. Никто не был забыт: у угасших родов всегда были «духовные наследники», присутствовавшие на церемонии от их имени. Не было их лишь у одной из Вознесшихся: ненавистной Селены, «Коринеи», сестры-предательницы Коринея, от чьей руки он принял мученическую смерть.

Последним, разумеется, был назван сам Кориней. Молитву вел самый высокопоставленный из присутствовавших магов – в Палласе это был император Констант. Затем Мать Империи Луция получила двадцать одно коленопреклонение, которого, по решению теологов, заслуживала живая святая.

Завершившись в полдень, религиозные церемонии перетекли в самое крупное уличное торжество года, в рамках которого местные правители раздавали подаяние беднякам. А учитывая, что люди вроде Белония Вульта были из числа тех, кто ставит свою репутацию превыше всего даже в те периоды, когда казна чувствует себя опустошенной, празднование Дня Жертвы всегда проходило с размахом.

Аларон вырос, мечтая о том, как сам однажды примет участие в бдении, о том, как будет стоять перед собравшимися рядом со своей матерью и тетей Еленой, слушая, как произносят имя Бериала, его предка из числа Трех Сотен. Еще одна разбившаяся мечта…

– Уверен, что не хочешь пойти, сын? – остановился у двери его отец.

Мать, одетая в плащ с красным капюшоном, держала его за руку. Аларон рад был видеть их вместе, пусть они и постоянно ссорились.

– И увидеть, как невежды восхваляют самодовольных подонков? Вот уж спасибо, па.

Весело махнув им на прощание, юноша налил воды в чайники, заварил чая и отправился наверх, в гостиную, которая теперь была полна старых книг ма. Ярий Лангстрит все время проводил там, читая поэзию. Они пытались читать ему вслух исторические книги о Мятеже, надеясь, что это вызовет у старика хоть какой-то отклик, но тот не проявлял к ним никакого интереса. Родители хотели привести Лангстриту мага-целителя, однако Аларону удалось отговорить их от этого. «Если бы стража желала ему добра, они бы не искали его в атмосфере такой секретности, – заметил он. – Они объявили бы, что народный герой пропал, и попросили бы помочь вернуть его, а не шныряли вокруг так, словно он является каким-то грязным секретом». Мать поддержала Аларона, и целителя вызывать не стали.

Тесла беседовала с генералом часами. Ее попытки выудить из него хотя бы слово увенчивались не большим успехом, чем усилия ее мужа и сына, но, по крайней мере, ей было интересно; никогда еще на памяти Аларона она не выглядела настолько оживленной.

Юноша обнаружил Лангстрита в его любимом кресле. Налив им обоим чая, Аларон выбрал поэтический сборник и начал читать вслух. Постукивая пальцем в такт ритму стиха, генерал недовольно заворчал, словно он ему не понравился. Его совершенно не привлекали военные поэмы вроде «Атаки Реттона», но очень радовали всеми любимые произведения пасторальной поэзии вроде «Садов Соля, садов Луны» и «Любовь неуловима, как вода». Аларон уже готов был сдаться и смириться с тем, что генерал так ничего и не вспомнит.

Раздался колокольный звон, знаменовавший собой окончание религиозных церемоний. Встав, Аларон выглянул в закопченное окно и увидел голубей, выпущенных в небо с Соборной площади в четверти мили от их дома. На какую-то секунду юноша пожалел, что не пошел туда; в детстве он всегда любил День Жертвы. В его карманах лежали деньги, воздух был наполнен запахом готовившихся сладостей, повсюду выступали лицедеи и предлагались всевозможные увеселения, а рядом с ним были его друзья. Но теперь мысль о том, что он будет чужаком на этом празднике, пряча лицо, чтобы не быть узнанным, превращала эти воспоминания в яд. Аларона накрыла волна жалости к себе, и он замолчал.

Рука коснулась его руки, и юноша увидел, что на него смотрит Лангстрит. Старик указывал на открытые страницы поэмы, которую он перестал читать.

– Прости, старик… генерал, если вы – действительно он. Я просто…

Старик недовольно постучал по странице аккурат на той строке, на которой Аларон остановился.

– Ладно, ладно…

Во второй половине дня юношу пробудил от дремоты резкий стук в дверь. Увидев, что старик даже не пошевелился, он крикнул «Иду!», после чего отправился вниз. Открыв дверь, Аларон замер.

Опершись о дверной косяк, перед ним стояла Цимбеллея ди Реджия.

– Счастливого Дня Коринея, Аларон.

Поцеловав его в щеку, она скользнула внутрь. Она была в своей обычной одежде римонской цыганки, белой блузе и покачивавшихся пестрых юбках, однако сегодня она надела еще больше браслетов, а серьги в ее ушах были крупнее. Ее распущенные эбеновые волосы шелковым каскадом струились до самой талии. Колокольчики у нее на лодыжках звенели при ходьбе. Девушка выглядела просто потрясающе.

– Ты, похоже, чем-то огорчен, – заметила она беззаботно. – О, и не закрывай дверь.

– Почему?

– Чтобы я тоже смог войти.

В дверном проеме появилось весело ухмылявшееся лицо Рамона. На нем был шитый серебром дублет из черного бархата и кожаные штаны с отворотами. Черная щеточка усов придавала ему почти взрослый вид.

– Рамон! – у Аларона отвисла челюсть. – Что ты здесь делаешь?

– Да, я тоже рад тебя видеть. Мы ищем, где бы остановиться. У тебя есть свободная комната?

Продолжая ухмыляться, Рамон обнял друга. Они с Цим прихватили с собой кучу еды и напитков, так что сразу потащили Аларона в гостиную. Все трое ни на минуту не переставали болтать.

– Ты выглядишь… ну, богатым, – произнес Аларон озадаченно.

Он привык видеть друга в обносках.

Рамон самодовольно улыбнулся:

– Разумеется, я богат! У себя в городке я – единственный римонский маг на пятьдесят миль вокруг, так что я могу задирать цены так, как только захочу. Местные фамильозо кормятся с моей руки. Жизнь чудесна, если ты не против небольшой паранойи.

Его лицо стало круглее и приобрело выражение самоуверенности, которого Аларон никогда не замечал во времена их учебы в коллегии. Аларон вспомнил слова Цим о том, что он предложил ей выйти за него замуж; тогда юноша не воспринял ее слова всерьез, а теперь он понимал, как Рамону хватило на это смелости.

– Я должен присоединиться к треклятому легиону во время похода, – заметил Рамон с раздраженным смирением, – но в остальном все хорошо. Но что насчет тебя, Ал? Цим говорит, что ты стараешься не высовываться после того, что эти подонки с тобой сделали.

Аларон вздохнул. В сравнении с жизнями его друзей, его собственная жизнь была ужасно унылой.

– Ну, я не могу использовать гнозис публично, так что некоторое время я провел в имении. Цим и я вместе построили ялик, – добавил он, произнеся «Цим и я» с особым выражением.

Рамон рассмеялся:

– Слышал, вы влетели в окно и разрушили полдома.

– Только в первый раз, – быстро ответил Аларон.

– А что там с этим стариком? – спросил Рамон. – Я слышал, за него предлагают тысячу крон.

Так много? Ничего себе! Аларон посмотрел на друга серьезным взглядом.

– Это секрет. Он просто взял и появился в имении. – Рассказав Рамону все подробности, юноша добавил: – А сейчас он наверху.

– Вы уже узнали, кто он? – спросила Цим.

– Идемте наверх, и я скажу вам.

Когда они встали вокруг старика, тот резко проснулся и оглядел каждого из них по очереди. Его губы едва заметно шевельнулись, но затем он вновь заснул.

Рамон посмотрел на Аларона и Цим.

– Вы это почувствовали? – юноша помассировал себе виски. – Он порылся в моем разуме с помощью мистицизма или гипноза, а затем оставил меня в покое. Но он мог сделать вообще все, что угодно; моих щитов словно и не было. – Рамон уставился на Аларона. – Кто он?

Закрыв дверь, Аларон прошептал:

– Па говорит, что это – генерал Ярий Лангстрит.

– Но разве Лангстрит не умер? – нахмурился Рамон. – Не сошел с ума, не впал в маразм и все такое?

– Па говорит, что это он, и в его словах можно не сомневаться; он сражался под началом генерала во время Мятежа. Он не говорит и использует гнозис, даже не зная об этом. Па хотел пойти к стражникам, но я отговорил его – во всяком случае, пока что.

– Почему? – спросил Рамон.

Аларон жестом предложил им обоим сесть.

– Я об этом уже думал. Помнишь мою дипломную работу? Я сказал, что Лангстрит может иметь какое-то отношение к пропавшей Скитале…

– Опять твоя треклятая дипломная работа! – закатил глаза Рамон.

– Но если я прав…

– Это очень большое «если», Ал!

– Да, но допустим, что я прав. Капитан Мюрен мне так и сказал. Я вам об этом рассказывал? Ладно, позже; как бы там ни было, если я не ошибся в своей работе, это все бы объяснило: Лангстрит – единственный из мятежных генералов, кто все еще жив. Но у него амнезия или что-то в этом духе. Если бы ты думал, что он прячет Скиталу, то разве сам не стал бы его скрывать, пока у него в голове достаточно не прояснится для того, чтобы сказать, где ее нужно искать?

– Но зачем им держать его здесь? Почему не разобрать его мозги на части в Палласе?

– Возможно, они уже пытались, и им это не удалось. Быть может, они привезли его обратно, в надежде, что привычные виды вернут ему воспоминания. Или, возможно, он был у местных, а в Палласе об этом даже не знают.

– Но если допустить, что твое притянутое за уши объяснение верно, – как он сбежал, с потерянной-то памятью? И зачем ему приходить к тебе?

– Не знаю. Возможно, кто-то спас его, а затем потерял. Или его силы вернулись, и он ушел, не осознавая, что прячется. Или, быть может, это эксперимент, призванный проверить, что он будет делать, если окажется предоставленным самому себе, и они следят за ним…

Аларон замолчал. Вот это действительно неприятная мысль.

– Если бы они за ним следили, то на нем была бы руна-метка. – Рамон помахал блестящим черным камнем на серебряной цепочке. – Тебе нравится мой амулет? Предыдущий владелец потерял его. Можешь в такое поверить? – подмигнув Аларону, он вновь обернулся к старику. Сжав амулет в руке, юноша сконцентрировался. – Нет, думаю, он чист, если только руна не была скрыта кем-то, кто более искусен в иллюзиях, чем я.

– То есть практически любым магом, – вставила Цим. Однако, проверив старика, она тоже покачала головой. – Я согласна с Воришкой: он чист.

Дверь открылась, и все трое резко обернулись, встав в боевые стойки. Рассмеявшись при виде круга решительных лиц, Ванн Мерсер воскликнул:

– Я сдаюсь! Пощады! – Он взглянул на Аларона. – Обсуждаете нашего гостя, да? Надеюсь, все останутся обедать?

– На самом деле они некоторое время поживут у нас, па. Ты не против?

Ванн Мерсер согласно улыбнулся:

– Разумеется.

Компания друзей стала бальзамом для одинокой души Аларона. Популярные песни, которые они горланили, перепив глинтвейна, развеселили даже его мать. Юноша завидовал той свободе, которой наслаждались Цим и Рамон, однако они пообещали ему, что будут чаще его навещать. Аларон даже сам начал планировать поездку на Силацию.

– Ты не должен этого делать, Аларон, – рассмеялась Цим. – Они оберут тебя до нитки.

– Эй, я маг! – запротестовал Аларон. – Я могу о себе позаботиться.

– Ты – самый наивный желторотик на Урте, – произнесла Цим насмешливо. – Силацийцы съедают таких, как ты, с потрохами.

– Не все силацийцы – воры, – ответил Рамон, защищаясь. – В отличие от цыган!

– Ха! Я расцениваю это как оскорбление. Дуэль! – объявила Цим, сверкнув глазами.

Под ободряющие возгласы Аларона Рамон и Цим стали защищать друг от друга свои куски торта, управляя вилками с помощью гнозиса. Вилки сталкивались, бросались в атаку, делали финты. Победив, Цим с радостным гиканьем бросилась в пляс. В углу у окна Ванн и Тесла читали наизусть отрывки поэм Коллиани дремавшему генералу, пока трое молодых магов демонстрировали друг другу чудеса гностической эквилибристики. С каждым бокалом вина их трюки становились все более амбициозными и неуклюжими. Это был самый счастливый вечер в жизни Аларона за несколько последних лет.

Наконец, проводив Лангстрита и Теслу в их спальни, молодые люди разошлись. Юноши отправились в конюшню с обратной стороны дома, оставив комнату Аларона Цим. Они говорили, пока у них не начали слипаться глаза, – о коллегии, о походе, о Лангстрите. Говорили обо всем и ни о чем. Рамон признался, что дома у него осталась служанка, согревавшая ему постель, и Аларон почувствовал себя последним девственником на Урте. Юноши задавались вопросом, когда Цим выдадут замуж.

– Я бы подумал, что она уже должна быть замужем, а не шататься туда-сюда, делая вид, что ей хочется… – заметил Рамон. – Обычно римонские цыгане в этом плане еще хуже силацийцев. Они выдают девчонок замуж, как только у тех начинаются месячные. – Он ткнул Аларона под ребра. – Она, вероятно, сказала своему отцу, что ждет, когда ты сделаешь ей предложение, амичи.

С этой приятной мыслью они и уснули. Впрочем, ни один из юношей особо не верил в сказанное.

Все изменилось одним пяденичным утром, через две недели после Дня Жертвы. Рамон шумел по поводу того, что он должен вернуться домой прежде, чем ему придется отвоевывать свою собственную деревню. Никто уже давно ничего не слышал об охоте за генералом, и Аларон начал надеяться, что она закончилась. Родители юноши спорили внизу о том, когда Ванну следует отправляться в торговую экспедицию в Понт, а трое молодых людей были наверху, читая Лангстриту, даже несмотря на то, что старик уснул. Цим нашла книгу римонской поэзии и читала ее вслух на их с Рамоном родном языке. Аларон на римонском не говорил, однако ему нравилось слушать, с какой страстью девушка читает стихи. Она как раз дошла до середины «Эт иль Луне секвире» – «И следует Луна» – Мекрония, элегии утраченной любви, когда к ней внезапно присоединился гортанный голос.

Молодые люди обернулись, вытаращившись на Ярия Лангстрита, который смотрел на них, повторяя фразу вновь и вновь.

– Приведите па! – прошипел Аларон, не отрывая глаз от старика.

Но прежде, чем кто-либо успел среагировать, генерал упал на колени и уставился на собственные руки, начавшие светиться гностическим светом. Перед ним в воздухе вспыхнуло пламя, складываясь в змеевидные фигуры. Открыв рты, трое молодых людей шагнули назад. Цим схватила с письменного стола перо, окунула его в чернильницу и начала рисовать, ни на секунду не прекращая смотреть на огненные фигуры.

Каждый вздох генерала был полон боли, будто он пытался собраться с силами, чтобы произнести что-то важное. Он смотрел в лицо то Аларону, то Цим, то Рамону, словно почти узнал их. Затем взгляд старика переместился к огненной фигуре, висевшей в воздухе перед ним, – и в следующее мгновение, столь же внезапно, энергия в нем угасла, а его глаза закатились. На пол генерал упал уже без сознания. Пламенная фигура исчезла, и трое молодых людей метнулись к старику.

Аларон приложил ухо к его груди.

– Он все еще дышит. Приведите па…

Тем временем Рамон уже выбежал из комнаты в поисках Ванна.

Прошел целый полный тревоги час, пока генерал вновь не очнулся. Уложив его в постель, они столпились вокруг, а Цим поила старика водой из ложки. Внезапно он что-то залопотал, беспомощно озираясь. Лангстрит напоминал затравленного зверя.

Шагнув к нему, Ванн взял его за руку:

– Сир, вы в порядке? Вам больно? Кто это с вами сделал?

Генерал застонал, после чего ушел в себя. Больше они не смогли вытянуть из него ни единого слова, а Рамон отменил свое возвращение домой.

– Пока такое творится, я никуда не поеду, – сказал он Аларону.

Когда они наконец остались втроем, Цим показала юношам фигуры, появившиеся во время приступа Лангстрита. Они составляли сложный рисунок, гораздо более причудливый, чем руны, которые они изучали в коллегии. Руны были символами из примитивного Йотического алфавита. Маги стали обозначать ими каждый конкретный гностический эффект, используя их в качестве скорописи, однако они представляли собой лишь мнемонические подсказки, не являясь магическими сами по себе.

– Только маленькие дети и Сет Корион используют руны для того, чтобы творить заклинания, – сказал Рамон. – Но я никогда не видел ни одной настолько сложной.

Аларон присмотрелся к фигуре.

– У ма где-то есть книга о рунах. Там их гораздо больше, чем тех, которым нас учили в коллегии. Я попробую ее найти.

Спустя несколько минут юноша вернулся с небольшим томиком. Им не удалось найти фигуру, выжженную в воздухе Лангстритом, но молодые люди были исполнены решимости. У них появилась новая цель. Что-то происходило, и это происходило с ними.

Снаружи колокол пробил полночь, возвещая о наступлении последнего дня апрафора. До Лунного Прилива оставалось два месяца.

22. Кружащие стервятники

Святость

Нам было явлено, что смиренная женщина Луция Фастериус своей службой Кору и Его благословением, а также собственной чистотой достигла состояния, которое надлежит признать святостью. Восславим же ее имя и деяния!

Высочайший Эдикт императора Константа Сакрекёра об объявлении его матери святой, Паллас, 927

Явон, континент Антиопия

Мартруа 928

4 месяца до Лунного Прилива

Стервятники кружили высоко в небе, в надежде при случае урвать свое: пустыня – не место для плохо подготовленных путников, и птицы об этом знали. Но Гурвон Гайл никогда и никуда не отправлялся неподготовленным. Скрестив ноги, он сидел на небольшой возвышенности в предгорьях Ливисского хребта, любуясь солнечным закатом. Его обереги блокировали шквал попыток связаться с ним, в основном предпринимаемых требовавшим объяснений Томасом Бетильоном. Почему Горджо испугались и бежали на север? Что это за истории о триумфальном возвращении Сэры Нести в Брохену? Что происходит?

Это были чрезвычайно уместные вопросы, чтоб им провалиться, и их было бы еще больше, если бы Гайл не сумел взять под контроль часть поступавшей в Гебусалим информации. Впрочем, лишь часть: вскоре Бетильон узнает о телах его агентов, висевших на брохенской площади. Будь ты проклята, Елена!

Закатные лучи блеснули на панцире черного скарабея, который полз по его рукаву. Ирония того, что душа Ратта Сорделла воплотилась в навозного жука, казалась просто восхитительной. Ему нужно было найти некроманту новое тело, но это должно было быть тело мага, иначе Сорделл не сможет использовать гнозис. А найти живое тело мага не так просто. Гайл ощущал смутный соблазн раздавить грязную маленькую тварь, навсегда покончив с ним. Я оставил тебя за главного, Сорделл, и посмотри, что из этого вышло…

Заскрипев от досады зубами, маг начал обдумывать свой следующий шаг. Уже дважды Елена разрушила его планы. В первый раз ему удалось отвертеться от виселицы, однако эта неудача будет стоить ему жизни, если он не сумеет все исправить до прибытия армий священного похода.

Будь ты проклят, Констант Сакрекёр, за то, что вытащил меня в Брицию и открыл Елене путь к действию – ты заставил меня связаться с ней, по сути, сообщив ей, что я покинул континент… Треклятый идиот.

Впрочем, даже Гайл, знавший Елену лучше, чем кто бы то ни было, не поверил, что она смогла перебить их всех. Уничтожить всю его команду, ранг крови каждого из членов которой был выше, чем ее. Это выглядело почти что чудом… Впрочем, такова была Елена Анборн. Он бы восхитился ее невероятным достижением, если бы оно не поставило под удар его самого.

Больше всего Гайла раздражало то, что он не мог понять ее мотивы. Было ли это личной местью за то, что он сделал Ведью своей любовницей? Или же она сама влюбилась в кого-нибудь из Нести? Или дело в политике, религии, альтруизме либо оппортунизме?

Я знаю тебя, Елена: любовь и честь не значат для тебя ровным счетом ничего. Или не значили. Ее мотивации всегда были продиктованы материальными либо интеллектуальными соображениями: Елена жила головой и монетами, а не сердцем и телом. Она была такой же старой собакой, как и он сам, и просто не могла измениться. Гайл не хотел, чтобы она менялась. Он ощущал по Елене какую-то странную тоску. Ведья была гораздо красивее и творила в постели просто умопомрачительные вещи, однако Гайл нуждался в той расслабленной непринужденности, которая всегда характеризовала их отношения с Еленой. Теперь Ведья обратилась в пепел, и он уже едва мог вспомнить ее лицо. А это говорило о многом.

Елене должен был кто-то помогать. Одержать в одиночку победу над пятерыми было просто невозможно. Помог ли ей Ордо Коструо? Или вышедшие из-под контроля ордена полукешийцы из его рядов? Это мысль. Быть может, Строители наконец отказались от нейтралитета и присоединились к одной из сторон? Впрочем, если ответ заключался в этом, он порождал лишь еще больше вопросов.

Хотя, даже если это не было правдой, оно давало ему убедительное объяснение произошедшего. Гайла приводила в бешенство мысль о том, что он докатился до такого, но он нуждался в безукоризненном алиби, ведь у него заканчивались друзья. Белоний Вульт присоединился к Томасу Бетильону и Кальту Кориону, который считал, что последняя неудача произошла по его вине, поэтому Гайл, вероятно, больше не мог рассчитывать на поддержку норосского губернатора. Главный вопрос заключался в том, закончились ли у него вторые шансы. Пришло ли время скрыться?

Впрочем, он немедленно отбросил эту мысль. У него все еще оставались Монетка, самый талантливый перевертыш из всех, кого ему доводилось встречать, и Мара Секорден. Остальные его агенты-маги уже летели в Явон. Теперь, когда Елена защищала королеву, она не могла прятаться. Ей придется уйти в оборону, а в такой войне это было смерти подобно. Он был Гурвоном Гайлом, Серым Лисом. Человеком, который никогда еще не проигрывал дуэль другому шпиону и никогда не проиграет.

Маг ощутил еще один мысленный запрос, и на сей раз его направлял человек, от которого нельзя было просто отмахнуться.

Мать Империи, – уважительно поприветствовал ее Гайл, чувствуя, что у него пересохло во рту.

Прикосновение разума Луции через посох связи было ледяным.

Маг Гайл, мой сын и великий прелат только что ворвались в мои покои, охваченные совершенно недостойной паникой. Они сказали мне, что Альфредо Горджо бежал из Брохены, что все ваши маги мертвы, и что с вами никто не может связаться. Они требуют вашего отзыва, чтобы вы дали объяснение главному инквизитору. Вам есть что сказать?

Сглотнув, Гайл постарался сделать так, чтобы его мысленный голос звучал спокойно и рассудительно.

Новости верны, Ваше Величество: пока я встречался в Брезе с вашим советом, Елена Анборн нанесла удар при поддержке магов Ордо Коструо, перебив моих агентов в Брохене. У Горджо сдали нервы, и они бежали из города. Дворец теперь в руках Сэры Нести.

У вас есть доказательства подобного вмешательства со стороны Строителей?

Ложь или правда? Легкий выбор. Да, миледи. Елена сумела атаковать всех моих магов одновременно и одолеть их. Я точно знаю, что в деле замешаны вышедшие из-под контроля члены Ордо Коструо. – Он выудил из памяти подходящее имя. – Их послал эмир Рашид Халли’кутский.

Точно знаете?

Сомнений нет, Мать Империи.

Если лжешь, лги убежденно.

Как она узнала, что вы в Брезе, маг Гайл? Я так поняла, вы позаботились о том, чтобы ей не стало известно о вашем отсутствии.

Император Констант был ничем в сравнении с Луцией, так что Гайл знал, чье заступничество ему требуется.

Когда я был в Брезе, император, Вуртер, Бетильон и Корион уговорили меня связаться с Еленой и попытаться купить ее. То, что маг использует посох связи, определить довольно просто. Поняв, что я связался с ней издалека, она, вполне очевидно, решила атаковать в мое отсутствие.

Гайл почувствовал гнев императрицы-матери, а когда она заговорила вновь, ее мысленный голос был по-прежнему холодным:

Я поговорю со своим сыном. – На несколько секунд она замолчала, видимо борясь с приступом ярости. – Я начинаю восхищаться дерзостью этой женщины, Анборн. Ее первое предательство было лишь капризом. Этим же актом она демонстрирует свои талант и проницательность. Я в трудной ситуации, маг Гайл: поход начнется через два месяца, а мы утратили контроль над Явоном. У нас нет времени привлекать кого-то еще. Мы зависим от исполнения вами своего обещания. Полагаю, мне не нужно напоминать, что от его исполнения также зависит ваша жизнь.

Я прекрасно это понимаю, Мать Империи.

Лорд Бетильон требует, чтобы я раньше времени послала доробонский легион Гитель и начала войну.

При всем уважении, он не прав, Мать Империи. Горджо сломлены. Джхафийцы нападали на них все то время, пока они шли на север. Даже если генерал Корион сможет выделить воздушные корабли, прибытие Доробонов спровоцирует шихад слишком рано. Прошу, дайте мне время.

Так в чем заключается ваш новый план? Какие у вас есть ресурсы, и как вы будете действовать? Если этой Анборн помогает Ордо Коструо, мы должны оказать вам поддержку.

Ситуация в Явоне сейчас очень деликатная, Мать Империи. Нести заключили союз с джхафийцами, и смерть Сэры Нести может привести к тому, что вся страна окажется в руках шихадистов. Мы не можем позволить Сэре вступить в альянс с султаном, поэтому я планирую заменить ее. Как вы знаете, Монетка уже внедрилась в ряды Нести. – Гайл замолчал, дав императрице-матери возможность сделать замечание, но она, к его облегчению, ничего не сказала. Монетка была для нее чувствительной темой. К тому же перевертышу все еще не удалось оказаться там, где она должна была быть. – Мать Империи, Монетка не только способна принимать облик людей обоих полов, но и является единственным ныне живущим перевертышем, умеющим полностью скрывать гностические следы. Она сменит настоящую Сэру и не даст Нести присоединиться к шихаду. Вспыхнет гражданская война, и единственным выбором для выживших римонцев станет обратиться к доробонским легионам за защитой.

Сделав мысленный вдох, он продолжил:

Другие мои агенты также собираются внедриться в ряды Нести, чтобы посадить Монетку на трон под видом Сэры. Я лично буду действовать внутри Брохены. Самой лучшей помощью с вашей стороны было бы избавить меня от Бетильона и Кориона. Я преподнесу Явон вам на блюде, клянусь.

Мать Империи на некоторое время замолчала, обдумывая его слова.

Магистр Гайл, я сказала, что поддержу ваши планы, и я так и сделаю, – произнесла она наконец. – Я все еще чрезвычайно разгневана, но если вам удастся ликвидировать Анборн и заменить Сэру Нести, я буду считать наш контракт по-прежнему действительным. А если вы потерпите неудачу, вам не удастся от меня скрыться.

Я понимаю, Ваше Величество. И не подведу вас.

Хорошо. Бетильон сжег большую часть своих посохов связи, он рвет и мечет по поводу вашего провала, так что нам вряд ли удастся с вами связаться до того, как начнется поход и мы вновь закрепимся в дхассийских землях. С нетерпением будем ждать вести о вашем успехе.

Гайл передал ей ощущение своей молчаливой благодарности.

Также, магистр Гайл, у меня есть одно требование: возьмите Елену Анборн живой и отправьте ее ко мне. Она пожалеет о своем вероломстве.

Мысленный голос Матери Империи так и сочился ядом.

Как прикажете, Мать Империи.

И последнее: я должна, в некоторой мере, прислушиваться к пожеланиям своего сына. Он встревожен и посылает своего собственного человека. Вы, разумеется, слышали о великом магистре Фраксисе Таргоне?

Проклятье.

Да, Мать Империи, слышал.

Он присоединится к вам через несколько недель. Потерпите неудачу, и церковный палач позаботится о том, чтобы вы не ускользнули. Мой сын считает, что вы должны умереть немедленно. Я защищаю вас, магистр. Не подведите меня.

Примите мою вечную благодарность, Мать Империи.

Контакт оборвался, и Гайл, глядя на темневшее небо, стал размышлять о прибытии самого грозного церковного инквизитора из числа Вознесшихся. Выдохнув, маг заметил, что его левая рука едва заметно трясется, и понял, что еще не утратил способность чувствовать страх.

23. Вновь познавая сердце

Коринея

Бывает, моя жена Луция говорит мне: «Разве прекрасный пол не обладает необходимыми интеллектуальными и моральными качествами для того, чтобы принимать участие в дискуссиях за высокими столами?» Ответ один, и этот ответ способен положить конец любым спорам: Коринея.

Император Гильтий, 870

Кем была настоящая Коринея? Селеной, убийцей, от чьей руки пал Кориней? Распутной ведьмой, ввергнувшей паству Коринея во мрак невежества, из-за которого столь многие из Тысячи оказались недостойны Вознесения? Или она для Церкви Кора – просто повод притеснять женщин?

Сара де Буано, дипломная работа, брезский Арканум, 878

Брохена, Явон, континент Антиопия

Мартруа – апрафор 928

4–3 месяца до Лунного Прилива

Пострадавшее от некромантии тело Елены вело себя самым беспорядочным образом. С наступлением мартруа у нее не начались месячные, поэтому она впервые не присоединилась к Сэре в башне в неделю новолуния, отправившись вместо этого в свою собственную башню, где тренировалась до изнеможения. Бастидо теперь побеждал ее даже на базовом уровне, так что к списку ее мучений прибавились еще синяки и рубцы, полученные от тренировочной машины – как будто обеспечения безопасности дворца было недостаточно. Последнему Елена посвящала практически все время. Разум каждого – что стражника, что слуги – при найме приходилось проверять, хотя это, вероятно, было пустой тратой энергии, ведь человека, умевшего скрывать свои мысли, обнаружить подобным образом невозможно. Число людей, которым позволялось входить в покои Сэры и Тимори, было сокращено до минимума, и покои королевской семьи, по сути, оказались отрезанными от остальной части дворца. Елену подхлестывали страх провала и отчаянное желание вернуть свой прежний атлетизм. Каждый вечер она просто падала на постель, а Тарита с Борсой начинали пилить ее, мол, нужно больше отдыхать. Елена не обращала на них внимания.

Елена никогда не считала себя тщеславной, но теперь, не имея возможности вернуть себе моложавый внешний вид и природную гибкость, просто теряла рассудок от переживаний. Ее волосы медленно отрастали. Светлые, с проседью, они выглядели довольно красивыми. В отличие от темных кругов под глазами. Ее суставы болезненно хрустели, а сухожилия ныли при малейшем движении. Но она не могла тратить энергию на восстановление: Гурвон Гайл находился здесь, и расслабиться было смерти подобно.

Власть Нести восстанавливалась быстро. Сэра созвала свою знать на совет, реагируя на сотни кризисных ситуаций. Казна, конюшни и зернохранилища были разграблены, а Горджо – всего лишь ослаблены, но не уничтожены. Как могли Нести перейти в наступление, если после первого удара Гурвона они лишились стольких людей?

Брохена гудела, как растревоженный улей. Повсюду кипела бурная деятельность. Джхафийцы постепенно начали возвращаться во дворец, в поисках сначала пропавших родственников, а затем работы. В первую саббату мартруа Сэра лично посетила массовые похороны убитых. Она явно расчувствовалась, а эмир Тамадхи ясно дал ей понять, чего хотят люди: они требовали шихада и против Горджо, и против рондийцев. Сэра его поняла, вновь дав свои заверения по обоим вопросам.

Освобождение города привело ко многим положительным изменениям, но одна проблема по-прежнему заставляла Сэру разрываться надвое: что делать с Солиндой? Люди, особенно джхафийцы, хотели судить ее за то, что она сблизилась с Горджо и публично призналась в любви к Фернандо Толиди. Оправдывать сестру было бы ошибкой; не защищать ее стало бы признанием собственной слабости и предательством семьи.

Никак не улучшало положение и то, что Солинда упрямо отказывалась в чем-либо каяться. Джхафийцы утверждали, что она подстрекала Горджо, а она ничего не отрицала. Так что у Сэры не осталось иного выбора, кроме как отправить свою собственную сестру в подземелья расположенного далеко на юге Крак-ди-Кондотьори, замка, в котором держали политзаключенных, охраняемого явонскими рыцарями и, согласно давнему договору с людьми Антонина Мейроса, магами из Ордо Коструо. Подобная тактика указывала на откладывание решения в долгий ящик, и многие остались недовольны этим.

Смерть Фернандо Толиди по-прежнему была окутана тайной. Елена так и не смогла выяснить, как он умер и почему его тело не забрали на север. Свидетелей не было, а Солинда отрицала, что ей известно хоть что-то. Она не демонстрировала никаких признаков печали, и Елену это тревожило.

Перед тем как Солинду собрались отправить на юг, Елена пришла к ней в камеру. Принцесса сидела в одиночестве, глядя в пустоту, и двигалась лишь тогда, когда ей нужно было поесть или справить нужду. Она выглядела и действовала как человек, перенесший душевную травму, и говорила с едким сарказмом. В ней явно было больше враждебности, чем страха, даже когда она оставалась наедине с магом. Елена озадаченно смотрела на нее, не понимая, куда подевалась та жизнерадостная Солинда, которую они все любили. Возможно, Сорделл что-то с ней сделал? Или же это просто была реакция на смерть Фернандо? На то, чтобы проникнуть в разум Солинды и исцелить девушку от ее страхов, потребовались бы недели кропотливой работы, но Елена решила предпринять последнюю попытку.

– Что они с тобой сделали, Солинда? – прошептала она.

Принцесса медленно повернула голову. Ее взгляд был пустым и ничего не выражавшим.

– Чего тебе, старая ведьма?

Елена вздрогнула.

– Я надеялась найти способ вернуть ту девочку, которой ты была.

Вздернув подбородок, Солинда зло рассмеялась:

– С чего мне вновь становиться тупой, пустоголовой девкой и позволять Сэре получить все? Не думай, что я не видела, как ты и Сэра, сучьи вы сафистки, вместе плели заговор. Вы мне омерзительны.

Елена с трудом сдержалась, чтобы не дать девчонке пощечину, напомнив себе, что кто-то добрался до ее разума. Что же ты наделал, Гурвон? Она уже хотела вернуться к Сэре и попросить позволить ей попытаться исцелить разум Солинды, но поняла, что слишком измотана. Через несколько месяцев я смогу что-нибудь сделать.

– Это будет неприятно, Солинда, – произнесла Елена спокойно, – но я наложу на тебя оковы, которые не позволят ни одному магу выйти с тобой на контакт. Если ты все еще связана с Гурвоном, я должна разорвать эту связь.

Она протянула руку.

Солинда отскочила назад с кошачьей ловкостью и, забившись в угол камеры, крикнула:

– Не прикасайся ко мне, ведьма! Со мной все в порядке! Прочь от меня!

Вздохнув, Елена прижала девчонку к стене воздушным гнозисом. Она чувствовала себя палачом, и ей было тошно от этого.

– Это руна оков, – сказала она Солинде. – Будет больно.

Елена положила руку девушке на лоб. Вспыхнул гностический свет. Солинда завизжала и двадцать долгих секунд корчилась от боли, прежде чем обмякнуть. Проверив ее пульс, Елена уложила Солинду на кровать. Она сама ненавидела себя за то, что сделала, однако руна оков, обычно применяемая для того, чтобы лишать пленных магов возможности использовать гнозис, также могла блокировать любые попытки гностического контакта разумов. Если какой-либо маг поддерживал с Солиндой связь, руна оков ее оборвет. Что ей действительно нужно – так это душевное исцеление, а она сопротивляется непривычно яростно. Проклятье! Ну почему никогда нет времени на то, чтобы сделать все как следует?

Елена покинула тюремную камеру, испытывая серьезные опасения, и смотрела вслед выехавшей через полчаса повозке с чувством упущенной возможности. Впрочем, времени размышлять об этом у нее не оставалось. Сэра сейчас как раз выслушивала жалобы простолюдинов, и ее нужно было охранять.

В конце дня Елена сопроводила королеву-регентшу в их покои. Девушка провела весь день, разбирая ходатайства и взвешенно отвечая на них. Елена гордилась своей юной подопечной, но ее все время отвлекали накатывавшие на нее волны жара и то и дело начинавшийся озноб. На ней была мантия с глубоким капюшоном, под которой с Елены ручьями лился пот.

– Элла, ты ужасно выглядишь, – произнесла Сэра с искренней заботой.

Протянув руку, она отвела ее капюшон.

Разве? Елена ошеломленно посмотрела на девушку. Мир закачался у нее перед глазами, и она упала в обморок.

Елена пришла в себя в своей постели. На ней была ночная рубашка, а вокруг суетились Тарита и Борса. Сэра прижимала холодный компресс к ее лбу. Увидев, что Елена очнулась, Борса дала ей в руки миску куриного бульона.

– Думаешь, мне будет от тебя хоть какая-то польза, если ты умрешь? – потребовала ответа Сэра.

– Прости… Я думала, что выздоравливаю.

Сэра фыркнула:

– Выздоравливаешь? Ты убиваешь себя!

Елена опустила голову, а Сэра начала мерить шагами крошечную комнату.

– Это моя вина, – говорила девушка. – Я требовала от тебя слишком многого. Меня могут охранять мои рыцари. До прибытия провинциальных лордов ничего серьезного не планируется, а до этого еще три недели. Так что у тебя восемнадцать дней, и я приказываю тебе за это время как следует выздороветь. – Она взяла Елену за руки. – Мне нужно, чтобы ты перестала меня пугать, амика. Пожалуйста!

Елене ничего не оставалось, кроме как согласиться, и всю следующую неделю она спала не только ночью, но и часть второй половины дня. Ей запретили тренироваться, а случай с обмороком достаточно напугал ее саму, чтобы не протестовать. Она даже позволила Тарите с Борсой растирать себя увлажняющими маслами и кремами. Иногда Сэра по вечерам читала ей стихи, а Тарита играла с ней в табулу, но у нее все равно оставалась куча времени на размышления. Подобное занятие нельзя было назвать приятным.

Она взглянула на свою собственную жизнь новыми глазами. Теперь Елене стало очевидно: то, что она считала любовью, было лишь фанатичной преданностью Гурвону – она отчаянно нуждалась в человеке или идее, достойных того, чтобы служить им. Религия и алчность подвели ее: в мире не было ни единой веры или философии, которая не вызывала бы у нее насмешливого презрения, а богатство мало что значило, особенно сейчас, когда она знала, что никогда и нигде больше не будет в безопасности. Она и Гурвон достигли непомерно больших успехов. Имперский престол захочет избавиться от них, как только они перестанут быть полезными. Елена не чувствовала в отношении престола никакой преданности, и теперь все те задания, которые, как она привыкла говорить себе, были необходимы, казались ей злодеяниями. Слепо выполняя приказы Гурвона, она отвергла мораль. Она была пустым сосудом, который наполнили ядом. Елена не могла вспомнить ни одного деяния, которым стоило бы гордиться, совершенного ею после Мятежа и до того, как она связала свою судьбу с Нести и остановила Самира Тагвина.

Она так привыкла сама разбираться со своими проблемами или перекладывать их на Гурвона, что ей никогда не приходило в голову поговорить с кем-то еще. Но однажды утром к ней в комнату вошла Борса. Отпустив несколько шуток, женщина села у ее кровати и, начав вязать, задала вопрос, заставший Елену врасплох.

– Кто ты, Элла? – спросила она.

Не «Как ты?». «Кто ты?» Удивленно взглянув на старуху, Елена уже собиралась ее поправить, но затем осознала, что Борса не оговорилась. Она подавила желание посоветовать женщине не лезть не в свое дело. Елена никогда и никому еще не изливала душу, даже Гурвону – в особенности Гурвону, из страха показаться слабой. Ей вообще не хотелось отвечать, но, к ее собственному ужасу, слова чуть ли не сами полились из ее рта. Впрочем, она не стала им препятствовать. Дав волю собственному подсознанию, она ощутила странную свободу.

– Так кто я теперь? – размышляла Елена вслух. – Я – человек, которому есть кого защищать: Сэру и Нести, потому что я верю в примирение и компромисс, которые являются основой их мировоззрения. Потому что я уважаю Сэру за ее храбрость и убеждения. Я горжусь тем, как она отвечает на ежедневные вызовы, являющиеся неизменными спутниками лидера. Горжусь тем, что Сэра показывает этим мужчинам, какой сильной и способной может быть женщина. Я бы с радостью умерла, зная, что умираю, спасая ее.

Когда она замолчала, Борса, продолжая стучать спицами, заметила:

– Но ты, разумеется, хочешь большего, чем смерть, моя дорогая.

– Все заканчивается смертью, – сказала Елена.

Ответ профессиональной убийцы.

– Но разве тебе совсем не хочется жить?

– Разумеется, хочется – и я постараюсь оставаться в живых так долго, как только смогу, ради Сэры. – Сев в постели, она обхватила свои колени. – Она создает здесь нечто хорошее. Если я смогу сохранить ей жизнь и помочь удержаться у власти, я вполне могу пустить здесь корни. Этого будет достаточно. Это станет моим наследием.

– Ты говоришь как мужчина: смерть, долг и наследие. – Борса похлопала ее по руке. – А ты – женщина, Элла.

Елена посмотрела на нее снисходительно:

– Этого требует моя роль, Борса. Сэра полагается на меня в том, что касается ее безопасности. Если Гурвон убьет ее, Явон распадется на части. Потому я оберегаю ее, и мне пока что этого достаточно.

Взгляд Борсы был грустным.

– Всегда есть что-то большее, моя дорогая. Ты не можешь продолжать жить так же, как раньше. Ты живешь на пределе своих возможностей и не позволяешь никому до тебя достучаться. Не позволяешь никому коснуться себя здесь, внутри. – Старуха указала рукой на ее грудь. – Переживания и страхи накапливаются подобно гною, и ты должна вскрывать этот гнойник радостью или продолжишь падать в обмороки все чаще и чаще, лишившись в конце концов возможности защищать и Сэру, и кого бы то ни было еще.

Елена открыла было рот, чтобы, по своему обыкновению, начать спорить, но промолчала, задумавшись над сказанным. «Старуха права, – с удивлением признала она. – Я убиваю себя быстрее, чем это смог бы сделать Гурвон. Я все время измотана. Сон больше не позволяет мне восстановиться, поскольку даже во сне мой разум продолжает тревожиться и метаться. Я должна признать, что во мне сейчас немногим больше человеческого, чем в Бастидо».

Они встретились с Борсой взглядами.

– Самое ценное для меня в Явоне то, что здесь я чувствую себя частью чего-то большего. Я не ощущала ничего подобного со времен Норосского мятежа. После многих лет работы с теми, кому вообще нельзя было доверять, чудесно оказаться среди людей, которые мне небезразличны. Я понимаю, о чем ты говоришь: мне станет легче, если я найду способ избавиться от своих страхов и тревог. Но я не вижу выхода из нашего положения, Борса. Нас окружают волки, и в данный момент я не понимаю, как нам выжить. Я – всего лишь один человек. Никакой другой маг не будет настолько безумен, чтобы присоединиться к нам, понимая, кому он будет противостоять. Так что Гурвон может просто продолжать нанимать новых людей, пока наконец не уничтожит меня. – Елена почувствовала, что ей хочется плакать. – Я могла справиться с подобным, когда заботилась лишь о себе. Но теперь я боюсь за всех! Боюсь за Сэру, за тебя, за Тариту, за Солинду, за Тими – за всех вас. Меня приводит в ужас мысль о том, что я могу потерпеть неудачу и потерять вас всех.

– Вот почему ты так себя изматываешь, – заметила Борса.

– Да… Да, именно. После того, что со мной сделал Сорделл…

Борса нахмурилась:

– Сорделл? А что он сделал?

– Он использовал некромантское заклинание, вытягивающее жизненную энергию; оно сначала ослабляет жертву, а затем обращает ее в прах, передавая энергию магу. Это как за несколько секунд постареть на десятилетия. Если бы мои щиты не были настолько эффективными, я умерла бы вслед за бедным Артаком. Вернуть утраченное очень сложно. Чтобы полностью восстановиться, нужны месяцы бездеятельности и целительный гнозис, однако я должна фокусировать большую часть своих энергий на Сэре.

Борса задумчиво посмотрела на нее:

– Как мы можем тебе помочь?

– Мне нужен маг-целитель, а единственный такой маг в этом королевстве – я сама!

Она прикусила губу от досады, поняв, что только что признала свою слабость.

– Еще есть мы, моя дорогая: Тарита, Сэра, я и все те, кто тебя любит.

– Вы не маги! Вы не можете мне помочь! – Елена взвизгнула подобно склочной старухе, но сразу же прижала ладонь ко рту. – Прости. Я не хотела кричать…

– Я рада, что ты кричишь, – мягкосердечно ответила Борса. – Возможно, мы и не маги, как ты, но наверняка можем помочь тебе, моя дорогая. Мы можем следить за тем, чтобы ты отдыхала, ела и пила как следует. Можем исполнять любую твою прихоть. У меня нет магических способностей, но я – мать и бабушка, и я помогала людям справляться с болезнями шестьдесят лет. Тебе нужно исцелить не только тело, но и дух. Ты боишься, что твоя слабость никогда не пройдет. С моим мужем произошло нечто похожее: состарившись, он полностью утратил веру в себя.

– Я стараюсь, Борса…

– Да, ты стараешься. Но чересчур сильно. Тебе нужно быть к себе мягче.

Возможно, она действительно права. Елена медленно кивнула.

– И тебе нужен любовник, – добавила Борса с ухмылкой.

Елена вновь села в постели.

– Нет, ни в коем случае! От этого будет только хуже…

– Ха! Тебе-то откуда знать? Прожившей здесь четыре года и все время спавшей одной? Тебе нужна любовь, девочка. Любовь – великий целитель. Люди, которые любят, хотят исцелиться; у них появляется энергия и амбиции. И я не имею в виду поэтическую любовь, я говорю о потной, животной любви, – шаловливо ухмыльнулась Борса. – Тебе нужно, чтобы в тебе вновь потекли соки.

Елена смущенно поежилась. Отчасти она была согласна со словами Борсы: маги-целители знали, что у влюбленных растут гностические сила и выносливость. Однако для Елены проблема заключалась не только в отсутствии кандидатов. В сложившихся обстоятельствах она панически боялась утратить бдительность. Она посмотрела на свои руки, все еще сморщенные, хотя Сорделл атаковал ее своим заклинанием еще несколько месяцев назад. «Кто полюбит меня такой?» – подумала Елена и решила спрятаться за чувством долга.

– Я здесь для того, чтобы защищать королеву, Борса; все остальное – вторично.

Однако Борса легко раскусила ее. Протянув руку, она подняла подбородок Елены.

– Ты способна и любить, и быть любимой. Не забывай об этом, дитя.

Елена опустила глаза:

– В меня сложно влюбиться. Особенно сейчас. И я не могу позволить себе привязанностей.

– У нас у всех есть привязанности, Элла, хочешь ты того или нет. И если ты откроешь глаза, то увидишь, что рядом есть люди, которые хотят к тебе привязаться, – настойчиво добавила старуха.

– Если ты говоришь о Лори, то забудь. После того через что он прошел, он не хочет иметь со мной ничего общего.

– А я вот думаю, что он уже смягчился, – предположила Борса.

– Что ты ему сказала? – вспыхнув, потребовала ответа Елена.

– Просто указала на несколько вещей, – важно ответила Борса. – И вообще, что в этом такого? Он восхищается тобой. Он смел, красив, и все его любят. Чего именно тебе не хочется?

Закрыв глаза, Елена вспомнила лицо Лоренцо, все еще испытывавшего на себе отголоски заклинания Ведьи, полного внушенной с помощью гнозиса ненависти. А затем она подумала о том, какой свободной себя чувствовала, целуясь с ним и осознавая, что в этом мире ее желает кто-то еще, помимо заковавшего ее душу в кандалы Гурвона.

Возможно, ее лицо что-то выдало, так как Борса сказала:

– Думаю, он намеревается прийти к тебе. А пока что – отдыхай. Тебе могут понадобиться силы! – добавила она, подмигнув.

Лицо Елены пылало.

– Уходи отсюда, ужасная женщина! – воскликнула она. – Ты неисправима!

Однако Елена услышала в собственном голосе нечто, чего не слышала в нем уже много недель, если не месяцев: смех.

Нахмурившись, Тарита передвинула пешку вперед, поймав в ловушку последнего коня Елены:

– Ты не слишком-то хороша в табуле, не правда ли?

Елена сердито посмотрела на нее:

– Стратегические игры всегда были коньком Гурвона, а не моим.

Сконцентрироваться было тяжело: Елена по-прежнему ощущала ужасную усталость. И все же она шла на поправку. Осознание того, что она нуждалась в помощи, было для нее унизительным, однако уход Борсы и Тариты шел ей на пользу. Единственными разрешенными Елене упражнениями была мягкая индранская йога, способствующая восстановлению гибкости. Она даже выпивала один-два бокала красного вина в день и хорошо после этого себя чувствовала. Елена уже не выглядела такой бледной, а ее кожа, благодаря мазям, щедро втираемым Борсой и Таритой, становилась мягче. Ее волосы все еще были по-мужски короткими, зато постепенно возвращали себе естественный медовый цвет. Елена искренне радовалась происходящим переменам.

– Еще одну игру? – спросила Тарита лукаво-злорадным тоном.

Елена раздраженно покачала головой.

– Мне сегодня неинтересно, – признала она.

Самодовольно ухмыльнувшись, девушка демонстративно исправила ногтем пометку на стене – теперь она вела со счетом 14: 2. Однако в тот самый момент раздался стук в дверь. Подняв бровь, служанка отправилась открывать ее.

Она не вернулась. Вместо нее в комнату вошел Лоренцо ди Кестрия. Его внешний вид зримо указывал на усталость и подавленность рыцаря.

Елена потянулась за своей ночной рубашкой.

– Лори! Это моя спальня!

– Верно, – мягко ответил гость. – Я могу сесть?

– Правила благопристойности запрещают…

Лоренцо окинул комнату взглядом, в котором едва заметно промелькнула тень его некогда веселого нрава.

– Где эта благопристойность, чтобы следовать ее правилам? Я ее нигде не вижу. – Однако затем его веселость улетучилась. – Прошу. Мне нужно с тобой поговорить.

Сглотнув, Елена кивнула.

Римонский рыцарь опустился в кресло, в котором до этого сидела Тарита. Изучив свои руки, он посмотрел Елене в глаза. Лоренцо выглядел так же, как чувствовала себя она: уставшим и встревоженным.

– Ты говорила мне не отправляться с тобой на это задание.

– Я не должна была тебе это позволять.

– Нет, я был тебе нужен. Но тебе следовало больше мне рассказать. Если бы я знал о том, на что действительно способны маги, я не был бы так шокирован и, возможно, Ведья не смогла бы использовать меня против тебя.

Елена тяжело вздохнула. Правда. Возможно.

– Зная обо всем заранее, ты, быть может, возненавидел бы меня с самого начала.

– Я не могу тебя ненавидеть – и не ненавижу сейчас. Дело лишь в том, насколько внезапно я осознал, на что ты способна. Использование огня – это уже страшно, но то, что вытворяли ты, Долман и Сорделл… Ко всему этому я оказался просто не готов. А мне следовало быть готовым. Ты должна была подготовить нас, сказать, чего ждать.

Елена отвела взгляд.

– Тебе трудно доверять людям, – продолжал Лоренцо. – Но теперь я понимаю тебя лучше.

Елена сверкнула на него глазами.

– Ты ничего не знаешь. Я шантажировала, убивала и предавала людей ради золота, и мне не важно было, хорошие это люди или плохие; я совершила все грехи, которые ты только можешь представить, и мне нет прощения.

– Но ты сказала Борсе, что оставила эту жизнь позади. Это та, кем ты была, Элла, а не та, кем ты являешься сейчас. Единственное прощение, в котором ты нуждаешься, – твое собственное.

Лицемерие этого заявления заставило Елену вскипеть.

– Да? Скажи это вдовам и матерям, лишившимся из-за меня мужей и сыновей. Не бывает преступлений без жертв, а я убивала не только других убийц!

Рыцарь закусил губу:

– Возможно, когда все закончится, ты сможешь это искупить, но тебе никогда не удастся это сделать, если ты не выкарабкаешься. Сэра нуждается в тебе. Мы все нуждаемся в тебе.

– И я стараюсь ради вас изо всех сил! – крикнула Елена в ответ, и ее слова наверняка могли услышать далеко за пределами крохотной комнатки.

Вздрогнув, Лоренцо уже набрал воздух в легкие, чтобы возразить ей подобным тоном, однако затем встал и молча зашагал к двери.

Елена смотрела ему вслед. Ее живот дрожал, а во рту ощущалась горечь. Молодец, Елена. Возможно, если к тебе придет Сэра, ты наорешь и на нее.

Елена восстановила силы как раз к началу совета, в неделю новолуния. Во дворце было не протолкнуться из-за свиты прибывших провинциальных лордов. Массимо ди Кестрия, старший брат Лоренцо, приехал в окружении целого роя златокожих римонских рыцарей, одетых в джхафийские накидки, – ди Кестрии входили в число тех знатных семейств, которые с наибольшей охотой вступали в смешанные браки с джхафийцами. Прибыла и семья ди Аранио, со своими многочисленными женщинами. Лорд Стефан ди Аранио был добродушного вида здоровяком с манерами торговца лошадьми; основным его товаром являлись выгодные браки. Сыновья лорда усердно ухаживали за Сэрой, то и дело выясняя отношения со своими главными противниками, местными брохенскими аристократами и представителями семьи Гордини из Ливиса. Елене было любопытно наблюдать за движением фигур на этой доске для игры в табулу, но Сэра особого интереса ни к кому не проявляла. Поговаривали, что Лоренцо тоже получил приказ вновь начать свои ухаживания. В связи с этим Елена испытывала смешанные чувства: Лоренцо не общался с ней после того, как она выгнала его из своей спальни, однако между ними сохранялось напряжение, природу которого Елена никак не могла понять.

Шел мартруа, и в ярко-синем небе висела полная луна. На площадях и в переулках порой становилось по-летнему жарко. В сточных канавах и у озера плодились комары, однако слуги-джхафийцы знали древний рецепт изготовления отпугивающих насекомых свечей, так что обитателей дворца они не донимали. Брохена постепенно наполнялась людьми: возвращавшиеся торговцы осторожно разведывали обстановку. Впрочем, многих товаров по-прежнему не хватало, а люди, памятуя о чистках, проведенных сначала Горджо, а затем и Сэрой, оставались подозрительными.

Было странно наблюдать, как Лоренцо ухаживает за Сэрой. Юная королева-регентша думала прежде всего о политике и законах, а светские беседы и танцевальные па интересовали ее постольку-поскольку. А вот его компания ей нравилась. Они гуляли в садах на глазах у придворных. Другие ухажеры кипели от злости. Елена, всегда находившаяся неподалеку от Сэры, неожиданно призналась себе в том, что она сама начала восхищаться красотой и манерами рыцаря. Вежливое безразличие Сэры ее озадачивало. Хель, я никогда не была слишком смелой с мужчинами, но будь я на ее месте, вцепилась бы в него намертво.

– Так что ты думаешь? – спросила Елена вечером, устанавливая обереги.

В свете свечей кожа Сэры блестела бронзой. Натянув ночную рубашку, она отбросила волосы со лба.

– Насчет Лори? Я не могу воспринимать это всерьез.

Елена фыркнула:

– Думаю, он это чувствует.

– Его это обижает? – обеспокоенно спросила Сэра. – Я не могу позволить себе потерять дружбу ди Кестрий. – Девушка нахмурилась. – Они считаются моими союзниками, хоть и заняли нейтральную позицию по шихаду.

– Они считают, что после кровопролития нейтралитет является самым лучшим выбором для наших людей. Но они остаются преданными тебе.

Сэра заметила, ухмыльнувшись:

– Если бы Тимори погиб, у них было бы достаточно голосов, чтобы получить трон.

Елена была шокирована.

– Сэра, это ди Кестрии. Нет никого вернее их.

Она начинала ощущать смутное беспокойство: ее протеже все чаще повсюду мерещились заговоры.

Сэра раздраженно фыркнула:

– Как бы там ни было, я не хочу за него выходить, но его ухаживания избавляют меня от назойливости остальных.

В ее голосе звенело отвращение.

Елена вздохнула:

– Лоренцо это понимает.

Сэра вновь нахмурилась:

– Меня настолько легко прочесть?

– Мне – возможно, – усмехнулась Елена.

Сэра хихикнула:

– Бедный Лори. Он мне и правда нравится. Когда-то я даже была в него влюблена.

– Когда-то, но не сейчас?

Сэра вздернула подбородок, и этот жест выглядел слегка напыщенно.

– Нет. Думаю, этот период моей жизни остался далеко в прошлом.

– Только послушай себя! – расхохоталась Елена. – Как типичная восемнадцатилетняя, ты считаешь себя такой взрослой!

– Я должна быть взрослой, – настаивала девушка. – И я говорила всерьез: я не выйду замуж, пока Тими не станет королем.

Елена нахмурилась:

– Но альянс с ди Кестриями, в той или иной форме…

– Элла, я достаточно наслушалась подобного от Питы, Пьеро и остальных и не желаю вновь выслушивать это еще и от тебя. Ди Кестрии и так с нами. Зачем идти на уступки, если у нас уже есть то, что нам нужно?

Елена взглянула на нее, слегка удивленная зрелостью и бесстрастностью ее слов.

– Кто-то должен предупредить бедного Лоренцо, чтобы ты не разбила ему сердце.

– О, сомневаюсь, что это так его заденет, – отмахнулась Сэра. Она с любопытством посмотрела на Елену. – Вижу, ты сегодня накрасилась. Надеешься привлечь чье-то внимание?

Елена жестом остановила ее:

– Просто не хочу, чтобы до Гурвона дошли слухи, что я плохо выгляжу. Я уже беспокоюсь из-за того, что мое отсутствие в эти недели могли заметить.

Установив обереги, Елена удалилась. Забравшись в постель, она закрыла глаза и вызвала образ прекрасного лица, широко улыбавшегося и смотревшего ей прямо в глаза. Небольшая иллюзия не требовала больших затрат энергии и позволяла на чем-то сконцентрироваться. Руки Елены скользнули вниз ее живота. Она не торопилась. Ее вздохи стали громче, а когда Елена достигла оргазма, чувство было таким, словно внутри нее прорвало небольшую плотину.

Проснувшись на следующее утро, Елена поняла, что чувствует себя так хорошо, как не чувствовала уже много недель.

Ухаживания Лоренцо продолжали вызывать интерес озадаченных придворных, ожидавших увидеть бурный роман, но вместо этого наблюдавших отстраненную вежливость королевы-регентши, все так же сконцентрированной на государственных делах. «Да что не так с девчонкой? – задавались вопросом они. – В ней что, не текут соки?»

– Некоторые люди винят тебя, – осмелилась сказать Елене Тарита однажды утром.

Елена подивилась прямоте юной служанки.

– Почему?

– Ну, некоторые говорят, что ты чрезмерно защищаешь ее, используя заклинания, закрывающие сердце Сэры.

Елена заворчала:

– Они говорят только это?

– О, другие думают, что ты сама ее соблазнила! – захихикала Тарита.

Елена с отвращением фыркнула. Эти люди что, вообще неспособны придумать что-то оригинальное?

Служанка ухмыльнулась:

– Многие просто возмущены тобой! Они считают, что твои короткие волосы выглядят варварски и свидетельствуют о том, что ты – сафистка. Другие говорят, что ты сама положила глаз на Лоренцо.

Елена вздернула бровь. Ей потребовались большие усилия, чтобы не покраснеть.

– Правда?

– Этот слушок я пустила сама, – хихикнула Тарита с гордостью. – Сказала, что ты просто втюрилась в него.

– Тарита!

– Но это ведь правда. Твои простыни потные, как в борделе. Мне приходится менять их каждый день. А люди видят, что ты за ним наблюдаешь. Они думают, что это забавно.

Елена ощутила вспышку злости.

– И почему же это забавно?

– О, лишь потому, что тебя до этого момента мужчины не слишком-то интересовали.

– Я мужчин тоже не слишком интересовала.

– Это неправда. Все говорят, что половина рыцарей пыталась затащить тебя в постель, когда ты приехала. В казармах делали ставки на то, кто первый тебя соблазнит. – Девчонка расхохоталась. – Мужчины любят хвастаться друг перед другом, госпожа. Но это не значит, что они действительно имеют в виду все, что говорят; так принято, вот и все. Для них нормально соревноваться друг с другом.

Елена сжала и разжала кулаки:

– Что ж, если это то, что они обо мне думают, то они все могут катиться в Хель.

– Это всего лишь мужские разговоры, госпожа. Ты должна принимать Лоренцо таким, какой он есть, а не таким, как его изображает молва.

– Я вообще не планирую его «принимать», – ответила Елена сердито и зашагала на утреннее заседание регентского совета королевы.

Сидеть в одном помещении с Лоренцо и видеть, как он тоже вживается в свою роль, было тем еще испытанием. Он хорошо говорил, демонстрировал понимание стратегической ситуации, был проницателен и серьезен. Время от времени их взгляды встречались, и по его глазам было ясно, что он ее простил. Он даже пошутил о поцелуе, который она пообещала ему в ту роковую ночь, и сердце Елены затрепетало. Ее охватила типично подростковая неуверенность. А ведь она думала, что выше подобных эмоций.

Ты выглядишь нелепо, Елена. Не выставляй себя дурой. Он на двадцать лет младше тебя, а ты – едва ли самая красивая женщина при дворе. Однако она ничего не могла с собой поделать.

Впрочем, Массимо ди Кестрия по-прежнему не отставал от своего брата, настаивая, что Лоренцо должен упрочить влияние семьи, поэтому Елена вновь шла по красивым садовым аллеям под руку с ним, не отрывая глаз от Лоренцо и Сэры. Барон досаждал ей малоинтересными россказнями о своих многочисленных детях. Солнце медленно садилось за горизонт, превращаясь в розовато-оранжевый диск.

Массимо уже собирался разразиться очередной диатрибой, однако неожиданно замер. Его челюсть отвисла. Проследив за взглядом Массимо, Елена увидела, что Лоренцо упал перед Сэрой на одно колено. Они находились в увитой розами беседке.

Слова Лоренцо были хорошо слышны:

– Королева-регентша, Сэра, окажете ли вы мне честь, став моей женой?

Лицо Сэры осталось невозмутимым.

– Увы, Лоренцо, я не могу принять твое предложение, – ответила она ровным голосом. – Твое общество мне приятно, а твоя семья – дорогие друзья Нести, однако я поклялась оставаться незамужней девой, пока мой брат не достигнет совершеннолетия. Прошу, уважай мое обещание и знай, что я уважаю тебя настолько глубоко, насколько это вообще возможно.

«Во имя Кора, ее слова больше приличествуют сорокалетней, а ведь ей нет еще и двадцати», – подумала Елена, ощутив, впрочем, облегчение, в причины которого сама не решилась углубляться.

Лицо Массимо побагровело. Он был ошеломлен.

– Прошу, Массимо, дай нам несколько минут, – прошептала Елена ему на ухо.

Барон неуверенно ретировался.

Сэра обернулась к Елене:

– Елена, я должна вновь присоединиться к нашим гостям. Не могла бы ты утешить милорда ди Кестрию и заверить его в искренности моей клятвы и моих чувств?

Легонько кивнув, она спокойно взглянула на Лоренцо, после чего удалилась.

Елена шагнула в беседку, внезапно осознав, что осталась с Лоренцо наедине.

– Эм… Ты в порядке, Лори?

С извиняющимся видом Лоренцо встал на ноги.

– Прошу прощения, Елена, что тебе пришлось стать свидетельницей моего дискомфорта. – Он осторожно улыбнулся. – Меня еще никогда не отвергали.

– Значит, ты часто предлагал брак? – сухо спросила Елена.

Лоренцо криво ей ухмыльнулся:

– По правде говоря, в предыдущие разы я предлагал не брак.

Сорвав розу, Елена вставила ее в одну из петель его дублета.

– Я заметила, что при дворе немало женщин, которые сразу же упадут в твои объятия, когда ты справишься со своим разочарованием.

– А может, мне не нравится искать легкие пути, – парировал рыцарь, глядя ей прямо в лицо. – Однако для начала мне, разумеется, нужно справиться со всем этим…

– Мне ты не кажешься настолько разочарованным, – строго заметила Елена.

Внезапно выражение лица Лоренцо вновь стало неуверенным.

– Значит, мы опять друзья, донна Элла? – Заслышав музыку, он склонил голову набок. – Потанцуем? – спросил рыцарь, кланяясь в знак приглашения. – Разумеется, если рондийские маги танцуют.

Грудь Елены опасно запылала.

– Не сегодня. Но мы иногда извиняемся. Извини, что накричала на тебя. Знаю, что ты желал мне добра.

Лоренцо вновь поклонился:

– Извинения приняты. Может, тогда поговорим?

Он указал на окруженную розами скамью.

Елена улыбнулась:

– Ладно, но не здесь. Тут слишком людно, и, если нас заметит беседующими затесавшийся в толпу агент Гурвона, ты станешь целью.

– Как капитан личной гвардии Сэры, я в любом случае являюсь целью, но я понял, к чему ты клонишь.

Он окинул взглядом беседку, и Елена последовала его примеру, внезапно начав наслаждаться тонкими ароматами и яркими цветами. Казалось, цвел весь город. Белые плюмерии и оранжевая календула устилали зеленые газоны, наполняя воздух приятным запахом.

– Значит, – произнес рыцарь, – мои ухаживания закончены. Какое облегчение, – признал он с улыбкой. – Я ее не интересовал, и если бы мой брат не был таким ослом, мы могли бы избавить всех от этой суеты.

– Полагаю, тебе для виду нужно немного погоревать, – смущенно сказала Елена.

Лоренцо рассмеялся:

– Воистину другой такой, как ты, нет на целом свете, Елена Анборн. Во всяком случае, я о таких не слышал. Даже другие женщины-маги не сражаются так, как ты, используя и оружие, и гнозис.

– Знаю. Я слышала об этом от многих мужчин. К чему ты ведешь?

– Лишь к тому, что это меня не отталкивает – как не отталкивают и твои прошлые грехи, странные навыки, шрамы и душевные раны. Полагаю, что я вижу женщину, которая скрывается под ними.

– Я в два раза тебя старше, и я – чужестранка.

– И все же ты рискнула своей жизнью, оставшись здесь. – Он вновь посмотрел на нее, и закатные лучи окрасили его лицо в бронзовый цвет, словно Лоренцо был статуей какого-то героя. – Моя семья уже отчаялась, утратив надежду, что я когда-либо пущу корни, но у меня есть несколько братьев, а у них – множество сыновей. Дома я не нужен.

В его голосе звучало душевное томление, которое Елена слишком хорошо понимала.

– А ты хочешь «пустить корни»?

– Нет. Когда опасность минует, я хочу вновь путешествовать, – сказал рыцарь. – Мне нравится видеть новые места.

– Я думала, что хочу жить в имении на озере в Бриции. – С Гурвоном. – А теперь я стала для группы людей предательницей и объявлена вне закона по всему своему родному континенту. У меня вообще нет дома.

– Тогда, возможно, ты тоже найдешь утешение в дороге, донна Елена?

Елена представила себя, одетую в странную мантию, стоящей рядом с Лоренцо в причудливом храме. Мысль была приятной. Она слегка сглотнула.

– Если мы переживем все это, Лори, – то кто знает?

Рыцарь мягко улыбнулся. У него был красивый рот, и она помнила вкус его губ. Но…

Она сжала челюсти:

– Лори, я должна тебе кое о чем рассказать.

Лицо рыцаря напряглось.

– Чувствую, что мне это не понравится.

– Не понравится. После Норосского мятежа Церковь наняла Гурвона для того, чтобы уничтожить анклав магов, ушедших в подполье и продолжавших сражаться. Это была проверка – инквизиторы сами могли это сделать, но они хотели увидеть, можно ли Гурвону доверить уничтожение его бывших союзников. Они укрылись в городе-крепости в Шлессене. Население им сочувствовало, так что они забаррикадировались в одной из частей замка – с помощью гнозиса обороняться зачастую легче, чем атаковать, и поэтому взять их было непросто. Они считали, что находятся в безопасности, но Гурвон сделал целью тех, до кого мог добраться, – простых людей, используя их для того, чтобы выманивать магов из крепости, поодиночке или мелкими группами. Любого, кого мы захватывали, отправляли обратно сломленным и неспособным жить без гностической поддержки. Горожане начали бояться вступать в контакт с мятежниками. Магам приходилось тратить все больше энергии на поддержание жизни раненых, и это быстро их измотало. Они разделились, и мы вскоре выловили их по одному.

– И ты думаешь, что здесь он поступит так же?

– Знаю, что поступит. А те, кто ближе всего к Сэре и ко мне, станут первыми целями.

На лице Лоренцо не было страха, лишь спокойная решимость.

– Откуда вы атаковали?

– Мы прятались в самом городке. Никто не знал, что мы были там.

– А твоя роль? – спросил рыцарь мрачно.

– Гурвону нравится иметь своего человека в рядах противника. Моя роль заключалась в том, чтобы незаметно сеять раздор и распространять ложную информацию. – Елена вздохнула. – Это были старые товарищи, так что сложностей не возникло. Они до самого конца верили, что я – одна из них.

Лоренцо выглядел задумчивым.

– Значит, ты думаешь, что он атакует именно так: изолирует нас и выловит по одному. – Рыцарь тяжело выдохнул, и она увидела его страх, беспокойство командира за своих подчиненных. – Его человек уже среди нас?

– При дворе должны быть люди, в которых он запустил свои когти. Куда бы он ни отправился, Гурвон находит у людей грязные секреты; он будет шантажировать придворных и слуг, угрожая, что об их кражах, адюльтерах и неосторожных высказываниях станет известно всем.

Лоренцо посмотрел ей в глаза:

– Как нам лучше всего ответить на это, донна Елена?

– Забаррикадировать часть замка в целях нашей собственной защиты. Ограничить доступ в безопасную зону и постоянно менять тех, кто может в нее входить. Не терять бдительности. Мы можем усложнить его задачу, но этого будет недостаточно. Мы должны еще и контратаковать, где и когда можем. У нас должны быть глаза по всему городу. Нам нужен Мустак аль-Мадхи.

– Мустаку нельзя доверять. Он – главарь крупнейшего джхафийского преступного синдиката в Явоне.

– Тогда он идеальный кандидат. У него должны быть глаза в тех местах, куда мы не можем добраться. Гурвон, вероятно, уже здесь, с остальной своей бандой. Большинство тех, с кем я работала, мертвы. А большую часть новичков я не знаю. К тому же он мог найти новое тело для Сорделла. – Внезапно Елене почудилось, что тени, даже в залитой солнцем беседке, зашевелились подобно пробуждающимся пантерам. – Пойдем внутрь.

Когда она проходила мимо Лоренцо, он обнял ее за плечи. Его руки были большими и сильными: руки мечника. И они согревали Елену даже через одежду.

– Элла, а что насчет нас?

Они были одного роста, и Елена взглянула рыцарю в глаза, пытаясь понять, о чем он думает.

– А что, есть какие-то «мы»?

Лоренцо не ответил. Точнее, не ответил словами. Другая его рука легла ей на затылок, и он прижался своими губами к ее губам. Елена раскрыла рот, чтобы удивленно вздохнуть, однако вместо этого почувствовала его вкус. Жар, вино и сладость. И язык, скользнувший на мгновение к ней в рот, коснувшись ее языка. Елена напряглась, но затем поняла, что оказалась в плену, бежать из которого ей совершенно не хотелось.

– Это ты мне скажи, Элла-амора.

Амора. Любовница. Сердце Елены бешено колотилось. Взгляд мягких карих глаз Лоренцо заставлял ее чувствовать себя так, словно она была обнаженной. Ей хотелось бежать, спрятаться и не думать об этом.

– Не ты ли только что сделал предложение кое-кому еще, Лори?

Рыцарь вздохнул:

– Это был спектакль, и ты это знаешь. А вот мои чувства к тебе – нет.

Елена с трудом сглотнула:

– Лори, если ты начнешь ухаживать за мной так скоро после отказа Сэры, это спровоцирует скандал. А скандалы привлекают Гурвона как падаль шакала. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

Он погладил ее по щеке:

– Тогда нас не увидят.

От мысли об этом у Елены кровь застучала в ушах.

– Неужели я должен добиваться тебя как странствующий рыцарь? – выдохнул Лоренцо у нее над ухом.

Его сильные руки ласково гладили ее плечи.

– Я не пишу стихи и не танцую, – ответила она, безуспешно стараясь заставить свой голос звучать легко.

– Тогда как ты проводишь свободное время?

Заставив себя взглянуть ему в глаза, Елена скрепя сердце собрала волю в кулак.

– Никак не провожу.

Лоренцо тихо вздохнул, явно и не думая сдаваться:

– Ты все еще должна мне поцелуй, Елена.

– Ты только что его получил.

«И он был просто чудесным», – признала она мысленно.

– Однако я о нем не просил, – ответил рыцарь.

Улыбнувшись и отвесив поклон, он зашагал прочь.

Отвергнув предложение Лоренцо, Сэра удалилась в свои комнаты. Там ее Елена и нашла. Девушка выглядела бледной.

– Элла, где ты была? – спросила она. – Мне не нравится, когда ты не со мной.

– С тобой все хорошо?

– Я в порядке. Это Массимо взбеленился, а не я. – Сэра пожала плечами. – Но он придет в норму. – Ее лицо помрачнело от подозрений. – Они всегда были честными, – прошептала девушка, стараясь себя успокоить. Затем она с кислым видом взглянула на Елену. – Значит, завтра все молодые мужчины вновь начнут добиваться моего внимания. Как же это надоело!

Елена изучающе посмотрела на нее:

– Что не так, Сэра?

Сэра рухнула на постель, рассеянно теребя свое платье:

– Я – вот что не так!

Сев рядом с ней, Елена обняла ее за плечи:

– Моя дорогая, что, по-твоему, с тобой не так?

Сэра сердито потерла глаза и, вырвавшись из объятий Елены, села лицом к ней.

– Дело в словах, сказанных мне Массимо после того, как я отвергла Лоренцо. Он немедленно забрал их назад, но я знаю, что он действительно имел в виду то, что говорил!

Елена сжала губы:

– Что он сказал?

Девушка опустила голову:

– Он спросил, знал ли мой отец, какую сучью сафистку породил на этот свет.

Лишившись дара речи, Елена смотрела на нее. Ах ты наглый, узколобый подонок… Да я ему, на хрен, яйца оторву…

– Я не танцую и не веду глупых бесед с их молодыми рыцарями, как это делают другие женщины, так что они надо мной подшучивают. – Лицо Сэры напряглось. – Они считают, что женщина, не являющаяся праздной племенной кобылой, – это неестественно. Почему они не желают видеть, что я пытаюсь защитить королевство?

Ох, Сэра, добро пожаловать в мой мир, моя дорогая девочка. Мужчины часто с презрением относятся к женщинам, носящим меч.

– Я слышала подобное всю свою взрослую жизнь, – мягко произнесла Елена. – Люди, в особенности мужчины, видят угрозу в тех, кто не соответствует нормам.

– Меня интересуют политика и торговля, а не мода, поэзия и танцы.

– Знаю. Но, Сэра, нам обеим уже доводилось слышать подобную чепуху. Так в чем дело?

Сэра вновь опустила голову:

– Мне нужно, чтобы люди меня любили, Элла. Если они обернутся против меня, нам, Нести, конец. Я не откажусь от своей независимости, чтобы Аранио или Кестрии организовали посредством брака бескровный переворот. Баронам не нужна женщина в качестве регента. Им нужен Тими как марионетка, а я этого не позволю.

Елене стало неуютно, и она поежилась. Ей не слишком-то хорошо давалась роль доброго духовника, однако Елена была совершенно уверена, что Сэра все еще не сказала, что ее в действительности огорчило.

– Ты знаешь, какие они. И они не изменятся. Но у тебя с ними одна цель: они хотят видеть Явон сильным и объединенным, поэтому поддержат тебя. К тому же есть гораздо более серьезные поводы для беспокойства, Сэра.

Елена объяснила девушке вероятную тактику Гурвона, после чего они вместе поужинали в ее гостиной, планируя баррикадирование королевских башен и минимизацию угроз безопасности. Лишь когда колокол пробил шесть раз, до Елены дошло, что уже полночь. Они обе зевнули.

Когда Елена встала, чтобы уйти, Сэра схватила ее за руку.

– Грацье, Элла-амика. – Притянув ее к себе, девушка обняла Елену. – Твое общество всегда меня успокаивает.

– Для меня удовольствие быть рядом с тобой, Сэра. Помочь тебе снять платье?

Сэра встала и, потянувшись, вновь зевнула.

– Пожалуйста. Бедная Тарита, должно быть, уже давно уснула.

Елена помогла ей переодеться в ночную рубашку и погладила девушку по волне светлых волос.

– Ты очень красива, Сэра, – произнесла она мягко. – Когда ты найдешь хорошего мужчину, ему действительно очень повезет.

Ее слова вновь огорчили девушку, и она схватила Елену за руку.

– Я боюсь, Элла, – прошептала она. – Что, если они правы насчет меня? Что, если во мне действительно есть эта болезнь?

Елена нахмурилась:

– Это не болезнь, Сэра, это нечто, с чем люди рождаются. Римонская императрица Клавдия была одной из величайших правителей империи и держала целый гарем из девушек. – Собравшись с духом, она задала вопрос: – Ты считаешь, что ты – сафистка?

Сэра потупилась.

– Я не знаю, – тоскливо ответила она. – Почему мне не нравятся мальчишки, которых мне предлагают? Они все красивы, хорошо сложены и очаровательны. Что со мной не так?

– Сэра, ты почувствовала вкус власти, и он тебе понравился. И ты видишь в ухажерах угрозу этому, вот и все. Я даже сомневаюсь, что ты видишь в них мужчин; они лишь пешки в политической табуле.

– Но я вообще не нахожу их привлекательными.

– Сэра, тебе сколько? Восемнадцать! Ты еще не выросла. У многих людей интерес к противоположному полу проявляется лишь на третьем десятке. Тебе ниспосланы неизмеримо большие испытания, чем те, через которые выпадает проходить любой другой девушке, и ты великолепно справляешься. Тебе нужно беспокоиться о гораздо более важных вещах, а не переживать из-за того, начинает ли твое сердце учащенно биться или нет, когда тебе улыбается мальчик. По правде говоря, я рада, что этого не происходит.

Вновь опустив голову, Сэра с извиняющимся видом кивнула:

– Прости. Я посплю. Спасибо тебе.

– Спокойной ночи, Сэра, – сказала Елена.

Идя к себе в комнату, она ощущала полную эмоциональную опустошенность. Когда она ложилась в постель, перед ее глазами было лицо Лоренцо. Ей снилось, как он, вновь опустившись на одно колено, предлагал руку и сердце то Сэре, то ей самой. Затем рыцарь превратился в Гурвона Гайла с ножом в руке. Он нанес удар, а затем, крутанувшись, еще один, и в следующее мгновение Сэра уже была мертва, а Елена в неверии и ужасе смотрела на клинок, торчащий из ее собственной груди. Проснувшись, Елена не знала, мог ли этот кошмар быть дурным предзнаменованием.

Стены ветхой комнатенки осыпались, в углах копошились насекомые, а воздух пропах гнилью и разложением. Гурвон Гайл сидел неподвижно, подобно ящерице на стене, которая боится шелохнуться, дабы не попасть в лапы хищника. А сомнений в том, что удобно устроившийся в кресле напротив него человек являлся хищником, не было.

Человек сплетал пальцами световые нити. Он не был похож на палача, однако его репутация говорила сама за себя. Великий магистр Инквизиции Фраксис Таргон до такой степени заботился о своей чистоплотности, что брился дважды в день. Несмотря на удушливую жару, его жидкие светлые волосы и тонкая щеточка усов блестели от крема. Внешне он напоминал лавочника. Лишь его глаза, настолько бледные, что казались почти белыми, выдавали ту холодную отстраненность, с которой он смотрел на жизнь. Его взгляд был совершенно бесстрастным и бесчувственным. Он мог с помощью гнозиса вырвать человеку сердце так же спокойно, как раздавить таракана. Ратт Сорделл наверняка думал именно так – скарабей, в котором жила душа Сорделла, спрятался в кармане Гайла и не шевелился уже много часов.

Светящаяся фигура рассыпалась, и инквизитор, опустив руки, нахмурился. Еще одна заблокированная попытка прочесть мысли. Таргон мог прорваться сквозь обереги Елены, но это ее немедленно насторожило бы, поэтому им приходилось использовать гнозис осторожно и полагаться на небольшую шпионскую сеть Гайла во дворце. Ни один из этих тайных агентов не был ни высокопоставленным, ни способным на агрессивные действия, однако они хотя бы находились.

– Следите, чтобы она вас не заметила, – кисло сказал Гурвон инквизитору.

Шептуны доложили ему, что Елена завязала дружбу с командиром личной гвардии Сэры Нести, Лоренцо ди Кестрией. Они заверяли Гайла, что это просто дружба, но его желудок все равно сжимался от одной лишь мысли.

Это не ревность. Кастрировать и выпотрошить его – вопрос чести.

– Ее навыки недостаточны для того, чтобы заметить мои попытки прочесть ее разум, – прогремел инквизитор. – Я начинаю терять терпение из-за ваших предосторожностей, Гайл.

– Монетка должна сначала занять нужную позицию, – возразил Гурвон.

– Если эта женщина, Анборн, умрет, никто не сможет встать у нас на пути.

– Нет, но тогда весь Явон поднимется против всего, что связано с рондийцами. Этому мешает лишь продолжающееся правление регентши Нести.

«И Мать Империи, разумеется, сказала тебе об этом», – зло подумал Гайл.

– Мать Империи действительно сказала мне об этом, – произнес инквизитор, отвечая на мысль, которую Гайл считал хорошо скрытой, заставив того похолодеть. – Вы можете продолжать играть в свои мелкие династические игры и считать себя утонченным и дальновидным, Гурвон Гайл. Однако я был возведен в ранг вознесшегося императором Магном Сакрекёром, и я поступлю так, как сочту нужным. Когда я решу нанести удар, я его нанесу, и вам лучше молиться о том, чтобы не оказаться у меня на пути. – Инквизитор откинулся на спинку кресла. – Между тем, господин главный шпион, я считаю, что настало время перейти в атаку. Местные преступники обшаривают дом за домом в поисках вас. Пора заставить их хорошенько задуматься.

Удвоив щиты, защищавшие его разум, Гайл спросил:

– Вы планируете сами заняться этим?

Таргон кивнул.

– А вы начнете работать с принцессой. – Инквизитор улыбнулся, но его взгляд оставался холодным. – Оставьте меня и пришлите служанку. – Он прикрыл глаза. – Я должен продолжить ее обучение.

Сэра Нести сидела на подоконнике. Окно было открыто, и комнату наполняло благоухание цветов. Елена поставила обереги: девушка видела световую сеть, вспыхивавшую, когда ее защитница их устанавливала. На подоконник кто-то приземлился, как раз у границы невидимого барьера. Сэра подняла взгляд. Ворон?

– Кыш! – крикнула она. – Убирайся…

Однако птица посмотрела на нее своим глазом бусинкой и изменилась.

В этом процессе не было ничего постепенного: еще мгновение назад на подоконнике сидела большая черная птица, а теперь на ее месте был одетый в серое мужчина. Сэра открыла рот, чтобы закричать, но мужчина, приложив палец к своим губам, прошептал:

– Тссс. Подожди. – Он протянул руку так, словно хотел коснуться ее, и обереги вспыхнули сетью светящихся синих нитей. – Видишь? Я не могу до тебя добраться. Эта иллюзорная форма не может преодолеть обереги Елены. Ты в полной безопасности.

Девушка знала его:

– Вы – Гурвон Гайл.

Мужчина кивнул:

– Это так.

Сэра смотрела на мужчину, не в силах унять легкую дрожь. Я должна позвать Эллу…

Гайл умиротворяюще поднял руку:

– Я здесь лишь для того, чтобы поговорить.

Девушка сглотнула. Ее враг был так близко. Что же мне делать?

– Почему я должна с вами говорить?

– А почему нет? Я не могу причинить тебе вреда, поэтому, прошу, выслушай меня. Я буду краток. – Его лицо излучало искренность. – Я не желаю причинять тебе вреда и не желаю причинять его твоему младшему брату.

Елена, вероятно, сейчас делала свои вечерние упражнения, вспомнила Сэра. «Соль эт Луна, со мной сейчас говорит мой враг, – подумала она. – Возможно, я смогу у него что-нибудь выведать…»

Девушка огляделась вокруг, чтобы убедиться, что она одна, и, испытывая чувство вины, словно предавала саму себя, произнесла:

– Вы убили мою семью. Как я вообще могу вам доверять?

Вид у Гайла был грустным, почти что извиняющимся.

– Мне отдали приказ не допустить присоединения Явона к шихаду. У меня не было выбора. Если ты смягчишь свою политику касательно шихада, я гарантирую вашу с Тимори безопасность.

Сэра почувствовала, как ее охватывает гнев.

– Мои люди никогда мне этого не позволят – как и моя совесть.

– Как твоя совесть будет чувствовать себя тогда, когда твой дом обратится в пепел, а все те, кто связал с тобой свое будущее, умрут?

Девушка с шумом вдохнула. Гайл одной фразой изложил суть ее безмерного страха.

– Элла? – позвала она дрожащим голосом.

– Елена упражняется в Нефритовой башне. Если, конечно, она не занята чем-то другим с Лоренцо ди Кестрией, – ехидно добавил маг.

Он пытается меня разозлить, а я не поддамся. Однако тошнотворный страх, вызванный его словами, помешал ей сдержаться.

– Элла прикончила твою сидийскую шлюху! – выпалила Сэра в ответ.

Гайл мягко улыбнулся:

– Елена Анборн оставляет за собой след из разрушений везде, где проходит. Ей не знакомы ни жалость, ни угрызения совести. Думаешь, она на твоей стороне? Она заботится лишь о себе и ни о ком другом. – В его голосе звучала боль, даже сожаление. – Я могу кое-что рассказать тебе о ней.

Слова мага разбудили все остальные ее потаенные страхи, и Сэра отбросила их прочь.

– Лжец!

– Успокойся, девочка.

– Рукка-ту, Нефери!

– Ай-яй-яй, как некрасиво, принцесса! – Голос Гайла был снисходительным. Встав, он без малейшего усилия поднялся в воздух. – У тебя есть выбор, Сэра: сделай так, чтобы Явон присоединился к священному походу, и процветай. А выберешь шихад – потеряешь все.

Сэра открыла рот, однако маг уже исчез.

Шатаясь, она вернулась к своему креслу и сжалась в нем подобно ребенку.

Когда вскоре Елена вошла к ней в комнату, только что вымывшаяся и сияющая, девушка сразу поняла, что Гайл сказал правду о ней и о Лоренцо. Она не могла осознать, почему ей становилось плохо от мысли о том, что ее защитница и первый рыцарь будут вместе, однако это было так. Поэтому Сэра не стала упоминать о визите Гайла.

24. Проявление

Магия

Многие из тех, кто не является магами, некорректно называет «магией» все, связанное с гнозисом. Для мага же этот термин означает преобразование чистой энергии в огненные взрывы, постановку щитов и передвижение объектов. «Магическая стрела» может быть полезным, а зачастую и смертельным оружием; щит является жизненно важным для любого мага в опасных ситуациях; области же применения такой «телекинетической магии» и вовсе бесчисленны. Научиться применять магию является первоочередной задачей для любого студента.

Ардо Актий, ученый, Брез, 518

Гебусалим, Дхасса, Антиопия

Тхани (апрафор) 928

3 месяца до Лунного Прилива

С того дня как маг-целитель подтвердил факт беременности Рамиты, Каза Мейрос погрузилась в атмосферу праздника. Антонин Мейрос не стесняясь плакал от радости и относился к Рамите так, словно она была ниспосланной с небес апсарой. Он не уставал ей говорить, что она самая храбрая и чудесная невеста в мировой истории, и его доброта заставляла Рамиту проникаться к нему все более и более теплыми чувствами.

А еще эта доброта удваивала ее чувство вины. От стыда она чуть ли не сходила с ума. К тому же город внезапно окутал страх, вызванный усилившимися слухами о приближающихся кешийских армиях, а повышенные меры безопасности исключали возможность любых визитов. Однако Гурия, чья изобретательность не знала предела, уговорила Мейроса позволить чела из храма Омпрасада прийти зажечь свечи за их мир и безопасность. В назначенный час Джай и Казим явились в Казу Мейрос и, прочтя импровизированные молитвы омалийским богам, отправились в помещения для прислуги пить чай. Рамите так отчаянно хотелось поговорить с Казимом, что она едва могла сдерживаться, однако потребность, переполнявшая юношу, была явно иной. Он продолжал поглядывать через ее плечо на дверной проем, но там шныряли служанки.

– Успокойся, Казим, – прошипела Гурия на лакхском. – Ты как бык в брачный период.

– А я и есть бык! – парировал юноша. Взглянув на Рамиту, он застонал: – Как ты, любовь моя?

– А ты как думаешь? Беременная от другого мужчины, рискуя в любой момент быть раскрытой и забитой камнями, в городе, в котором вот-вот может вспыхнуть война! – Ей казалось: еще чуть-чуть – и у нее начнется истерика. – Нам нужно поговорить, Каз, а не кувыркаться в постели.

– Но, Мита…

Рамита ощутила внезапное желание отвесить ему пощечину. Тревожный знак.

– Послушай: у меня будет ребенок, и если я уродилась в мать, вероятно, больше, чем один. А когда мой муж поймет, что они – не его, у него не останется иного выбора, кроме как отдать меня на побиение камнями. И не думай, что после этого он не придет за тобой. Он может быть стар, но он – Антонин Мейрос, и он разорвет тебя на части. Я знаю, о чем говорю, можешь не сомневаться. – Она заговорила едва слышно. – Ты должен бежать, Каз: домой, куда угодно – но уезжай.

– Я никуда без тебя не уеду, Мита. Я люблю тебя…

Он говорил так громко, что его могли услышать служанки. Гурия зашипела на него.

Рамита поймала себя на мысли о том, что жалеет о его приезде.

– Каз, прошу, послушай меня: твой единственный шанс – оказаться как можно дальше отсюда, чтобы он тебя не нашел. Прошу, уезжай. Ты не знаешь, каково здесь сейчас. Он так счастлив, что мне тошно лгать и притворяться. Я могу выдать нас случайной мыслью в любую секунду. Я едва выдерживаю. Единственное, что мне поможет справиться с этим, – это осознание того, что вы в безопасности. Когда Гурия в следующий раз навестит тебя в храме, вы втроем сбежите. Прошу, если ты меня действительно любишь.

Она готова была вот-вот заплакать.

Однако Казим оставался непреклонен.

– Нет, Мита, есть другой способ. У меня есть друзья, которые могут нам помочь. Мы тебя не оставим.

– Я не могу поехать с вами, Каз. Тебя они, возможно, не станут преследовать, но за мной явятся точно, независимо от того, будут ли считать, что дети его, или нет. Ни один мужчина не может сохранить лицо, спустив жене с рук измену.

– Вы вообще не мыслите ясно, – вставил Джай. – Ни один из вас. Я нашел женщину, умеющую убирать нежеланных детей из утробы. Если мы приведем ее сюда, притворившись, что она повитуха…

Гурия презрительно посмотрела на него.

– Антонин и близко не подпустит какую-то уличную ведьму из восточной части города к Рамите и его драгоценным детям, ты, идиот. Он приставил к ней магов-целителей.

– А если мы приведем эту женщину в храм Сиврамана, и затем туда придет Рамита?

– О, а солдаты просто будут стоять и смотреть, как эта женщина сует Рамите в щель кочергу, не правда ли? И это если предположить, что Мейрос вообще позволит Рамите выходить за пределы дворца теперь, когда она беременна. – Гурия сверкнула глазами на Джая. – И зачем тебе вообще понадобилась такая женщина? Твоя Кейта что, тоже залетела?

Джай кивнул с жалким видом, и Рамита почувствовала себя так, словно ее кто-то ударил по голове.

– Джай? Твоя Кейта забеременела? О, милая Парвази, о чем вы, мальчишки, вообще думаете? – Она встала. – Выметайтесь! Вы дети, а не мужчины!

Схватив ее за руку, Казим огляделся вокруг. К счастью, служанки болтали друг с другом, не обращая на них внимания.

– Нет, Мита, прошу: выслушай. У меня есть план.

– У тебя есть план? Две мысли, следующие одна за другой в логической последовательности? Никогда бы не подумала, что это возможно! Что я вообще когда-то в тебе нашла, ты, придурок? – зло прошипела она.

Казим покраснел.

– Мита, мы делаем это ради тебя. Я люблю тебя, и ты это знаешь. У меня есть план и хорошие люди, которые помогут. – Он наклонился вперед. – Не теряй надежду. Просто продержись еще несколько недель, и все решится.

– Каким образом? В чем заключается твой план?

Казим наклонился еще ближе к ней. Его лицо было решительным.

– Мы убьем его.

Рамита почувствовала, что ее лицо побелело, и ощутила слабость. Нет, это неправильно. Это будет злом. Нет…

– Вы не можете, – прошептала она. – Не можете.

Превратно поняв ее, Казим покачал головой.

– Не волнуйся, все будет хорошо спланировано. Мы сможем это сделать. – Его переполнял скрытый восторг. – Мы убьем его и станем героями шихада.

В сгущавшихся сумерках ее муж лежал у нее за спиной, прижимаясь и обнимая рукой. Воздух был теплым, хотя солнце уже зашло, и комнату заливал серебристый свет убывающей Матери-Луны. С ее последней встречи с Казимом и Джаем прошло три недели. Если бы Рамита не была беременна, в эту неделю у нее были бы месячные. Ее живот уже начинал увеличиваться, даже несмотря на столь ранний срок. Грудь стала очень чувствительной, и этим утром Рамита проснулась от ощущения тошноты. У меня будет двойня, а то и тройня, как у матери.

Решив в тот вечер отпраздновать, Мейрос принес пыльную бутылку вина и настоял на том, чтобы Рамита насладилась бокалом бившей в голову бледно-янтарной жидкости. Вкус напитка действительно был восхитительным. По словам мага, это было брезское шардоне. «Так мы отпразднуем зачатие наших детей, жена», – сказал он. Мейрос явно чувствовал облегчение и был так счастлив, что Рамита ощутила к нему искреннюю теплоту. Затем он, осторожно работая пальцами, доставил ей такое наслаждение, которое ее тело испытывало редко, после чего нежно вошел в нее. Несмотря на чувство страха и вины, Рамита получила от этого соития долгое и сильное удовольствие.

– Это не причинит вреда детям? – спросила она встревоженно, однако Мейрос рассмеялся и успокоил ее.

Внезапно он сел. Выражение его лица было решительным.

– Я должен кое-что тебе сказать, жена.

Рамита тоже села.

– В чем дело? – спросила она с беспокойством в голосе.

Маг погладил ее по руке:

– Не волнуйся; это хорошие новости, а не плохие. Пока относительно твоего положения оставались сомнения, я колебался, но тянуть больше нельзя. Извини, что я не сказал тебе об этом раньше, но ты должна это знать. Знать о том, что происходит, когда мужчина-маг вступает в брак с женщиной, магом не являющейся. Когда женщина вынашивает ребенка, ткани их тел соединяются и результатом этого становятся проявления гнозиса у матери. Обычно эти проявления временны и незначительны – слишком незначительны для того, чтобы производить какой-то серьезный эффект. Но я – Вознесшийся, а ты носишь двойню, и я полагаю, что проявления будут сильными и перманентными.

Рамита обхватила свои колени.

– Что ты имеешь в виду, повелитель? – прошептала она.

Слова ее мужа звучали как бред, однако для него это явно было важно.

Мейрос положил руки ей на плечи, желая утешить ее.

– Это, моя добрая и смелая жена, означает, что через несколько недель первые проявления станут очевидными.

– «Проявления»? Что это значит?

– Проявления гнозиса, моя дражайшая жена. Ты получишь гнозис и станешь магом.

25. Шакалы Ахма

Второй священный поход

В 904 году Первый священный поход был путешествием в неизвестность, однако в 916 мы уже знали, что нас ждет. Ордо Коструо утратил свой авторитет, и Мост контролировала Инквизиция. К тому моменту у нас в Гебусалиме уже были десятки тысяч солдат, гражданских и обратившихся в корианскую веру. Их осадили, но они держались. Гебусалимцы уже были покоренным народом. Теперь врагом стали кешийцы. После того как мы победили их в открытом бою, они перешли к тактике мятежей. Мы были вынуждены отвечать соответственно. Первый священный поход мог быть полон жажды славы, а второй знаменовал собой потерю невинности. Убей или будь убитым.

Генерал Грен Пакарион, IX Брицийский. Мемуары, 920

Неужели одного раза было недостаточно? Нет, голод Шайтана неутолим.

Говорящий с Богом Гизек Бассазский, 916

Гебусалим, континент Антиопия

Тхани (апрафор) 928

3 месяца до Лунного Прилива

У Хадишахов по городу было разбросано много укрытий. Именно в один из таких домов Джамиль и привел Казима с Джаем в рыночный день третьей недели Тхани. На улицах нарастало напряжение, и легионеры патрулировали их в больших количествах. Могучие рондийцы нервничали, и весь город это чувствовал.

Джамиль сказал юношам, что они боятся Хадишахов больше, чем кто-либо. Жестокость Шакалов Ахма стала легендой: они похищали рондийских детей, а получив выкуп, возвращали изуродованные тела. Они сжигали захваченных легионеров живьем. Многие гебусалимцы считали их экстремистами, отступившимися от амтехской веры, но они сражались, когда другие этого не делали. Пока султаны увиливали, Хадишахи воевали. И хотя многие люди осуждали чрезмерно жестокие методы, вся северная Антиопия приветствовала их успехи.

Джамиль и Казим как раз вели тренировочный поединок, когда в укрытие влетела одетая в накидку-бекиру Гурия. Привратник едва за ней поспевал. Девушка пришла с вестями, которые, как она настаивала, должны знать те, кто стоял выше Казима. Так что уже через десять минут Джамиль, проведя их по переулку, спустился с ними в расположенную под ним длинную холодную комнату, освещенную лишь светом догоравших факелов. Во главе низкого стола на подушке, скрестив ноги, сидел Рашид. Он выглядел напряженным. Джамиль низко ему поклонился.

– Мастер, это – Гурия Макани, служанка Рамиты Мейрос.

Сестра Казима простерлась ниц, но в ее глазах читался расчет.

Рашид взглянул на нее с интересом.

– Джамиль говорит, что у тебя есть какие-то новости, девочка.

Голос Гурии звучал тревожно.

– Повелитель, – затараторила она, – магистр поведал моей госпоже, что, вынашивая его ребенка, она сама станет магом. Она сказала мне, что это подобно инфекции. Такое возможно?

– Нет! – услышал Казим собственный вздох.

Рашид погладил себя по подбородку.

– Я знаю, что, вынашивая детей магов, женщины временно приобретают слабые гностические способности. Это общеизвестный факт.

– Но Мейрос сказал Рамите, что они будут сильными и перманентными, – настаивала Гурия.

Рашид и Джамиль обменялись полными сомнения взглядами.

– Я никогда не слышал… Мне нужно будет об этом разузнать. – Эмир взглянул на Гурию с большим интересом. – То, что ты пошла прямо к нам, свидетельствует о твоей сообразительности, девочка. Каково душевное состояние твоей госпожи?

– Она в смятении, повелитель. Она не знает, кто отец ребенка. Если это мастер, то вскоре начнутся проявления «гнозиса». – Она умоляюще взглянула на Джамиля. – Всю нашу жизнь нам говорили, что дьявольские силы магов исходят от союза с демонами. Но Рамита – хороший человек, повелитель! Не ее вина, что мастер выбрал ее!

Глаза Гурии были мокрыми от слез, но Казим знал свою сестру; она редко плакала без необходимости.

Впрочем, у него самого перед глазами все шаталось. Как вообще его милая Рамита могла быть отравлена подобным образом? Однако…

– В любом случае это ничего не значит, сестра. Отец ребенка – я, а не Мейрос.

Гурия посмотрела на него с жалостью:

– А что, если и так, брат? Лорд Мейрос говорит, что она начнет проявлять признаки в следующем месяце. Что случится, если этого не произойдет?

До Казима наконец дошло, и он ощутил пустоту в желудке.

– Мы должны ударить…

Рубанув рукой по воздуху, Рашид раздраженно произнес:

– Тихо, Казим Макани. Дай мне подумать! – Встав, он начал мерить комнату шагами. – Всю следующую неделю Антонин Мейрос проведет в Домусе Коструо, после чего отправится со своим ближайшим окружением на Южный мыс. Атаковать старика в открытую будет самоубийством; единственный шанс – это убить его во сне, а единственным человеком, кто может совершить подобное, является его жена. – Эмир взглянул на Гурию. – Ты ближе всех к Рамите Анкешаран. Ты сообщала, что над ней издеваются. Она сочувствует нашему делу?

Казим открыл рот:

– Рамита ненавидит его…

Рашид вновь поднял руку:

– Тихо, Казим! Я спросил твою сестру. Не говори, пока к тебе не обратятся. – Он вновь посмотрел на Гурию, и его взгляд стал пристальным. – Скажи мне правду.

Взглянув на Казима, Гурия понурила голову.

– Над Рамитой не издеваются. Ее муж с ней ласков и обходителен. И он ей небезразличен. Не думаю, что она выдаст нас, но она… привязалась к нему. – Она вновь посмотрела на Казима. – Прости, брат. Я не хотела ранить тебя, давая тебе знать, что у нее начали возникать к нему теплые чувства.

Мучительное мгновение Казиму хотелось отвесить ей пощечину.

– Я тебе не верю… Она… Когда мы с ней… Она с радостью… Она ненавидит его, я это знаю.

Ощущение в глазах было таким, словно в них налили кислоты.

Рашид даже не удостоил его взглядом.

– Значит, ты не считаешь, что на нее можно положиться? – спросил он Гурию с особым выражением.

– Рамита любит Казима, но она не ненавидит Мейроса, – осторожно ответила Гурия. – Она хочет сбежать и жить с Казимом, но она была бы счастливее, если бы ее муж остался живым. Она – не из тех, кто способен убить другого человека.

– Откроет ли она дверь Казиму, зная, что у него с собой кинжал?

– Возможно, но уверенности в этом нет, повелитель. Было бы надежнее, если бы эту дверь вместо нее открыла я.

Гурия взглянула Рашиду прямо в глаза, и Казим, несмотря на всю свою боль, поразился ее смелости.

– А. Значит, ты хочешь стать нашей привратницей.

В голосе Рашида зазвучал расчет.

Гурия не дрогнула:

– Полагаю, я могу вам пригодиться, повелитель.

Казиму эта ее манера была знакома со времен Аруна-Нагара: торговаться, прибегая к смеси блефа, наглости и частичному знанию настоящей цены товара.

Рашид криво улыбнулся. Наклонившись вперед, он сделал что-то, что заставило его глаза вспыхнуть бледно-голубым светом. Между ними что-то промелькнуло, и Гурия вздрогнула. Она выглядела настолько напуганной, что прикусила губу. Рашид громко рассмеялся.

– Какой интересный у тебя разум, девочка. И да, разумеется, гнозис не имеет никакого отношения к демонам Хеля, раз уж я могу им пользоваться.

Гурия залилась краской. Девушка все еще боялась, однако на ее лице появилось довольное выражение, словно она сделала ставку и выиграла.

Рашид обернулся к Казиму:

– В жилах твоей сестры течет та же кровь, что и в твоих, Казим, и она обладает острым умом. Она получит ту же подготовку, что и ты.

Казим уставился на Гурию. Зачем ей получать ментальную подготовку Хадишахов?

Жеманно улыбнувшись, девушка сказала:

– Мейрос сам уже научил меня некоторым техникам защиты разума, чтобы враги не смогли узнать через меня что-то о его делах.

Посмотрев на нее с одобрением, Рашид хлопнул в ладоши:

– Очень хорошо. Продолжим. Казим, завершающий этап подготовки и инициация начнутся немедленно. К моменту возвращения Мейроса с Южного мыса ты будешь готов. Гурия, ты будешь нашей с Джамилем связной. Вместе мы найдем возможность проникнуть в Казу Мейрос. Тем временем ты должна следить за тем, чтобы твоя госпожа пребывала в спокойствии и неведении. Я считаю, что на ее молчание в этом деле полагаться нельзя. – Он бросил вызывающий взгляд на Казима, но тот прикусил язык. – Важно, чтобы Рамита не паниковала и не беспокоилась, если кровь мага никак себя не проявит. Мы сами исследуем этот феномен, чтобы лучше его понять.

– Я смогу это обеспечить, мой повелитель, – уверенно сказала Гурия.

Она выглядела более собранной, чем чувствовал себя Казим.

– Почему Мейрос выбрал Рамиту? – неожиданно спросил девушку Рашид.

– Женщины в роду ее матери рожают много детей. Она говорит, мол, он считает, что его дети принесут Урту мир.

Рашид фыркнул:

– Значит, он бредит. Нет такой вещи, как мир! – Он насмешливо покачал головой. – Что ж, девочка, ты стала играть для нас важную роль. Какой награды ты хочешь?

Казим смотрел, как его сестра думает. Она всегда была умна, даже слишком, но сделки с повелителями Хадишахов – это совсем другое дело. Юноша поражался ее самообладанию.

– Безопасность моей госпожи и моя собственная – это уже достаточная награда, великий господин, – произнесла наконец Гурия, однако ее глаза были полны лукавства.

Рашид выглядел довольным. Казим почувствовал, что он вновь вступил в контакт с разумом его сестры. Эмир посмотрел вверх, словно о чем-то думая, а затем взглянул на Джамиля, будто спрашивал его мнения на этот счет, после чего кивнул Гурии, вид которой стал еще более довольным. Юноша задумался, какая сделка только что была заключена, не уверенный, впрочем, что хочет это знать.

Ты слышишь меня, Казим? Отвечай мыслью, не словами.

Мысленный голос Джамиля был нетерпелив.

Д… Да.

Отлично. Хорошая работа. Теперь думай о темноте и тишине, пока я буду петь. Ты поймешь, что закрылся от меня, когда мое пение прекратится.

Джамиль начал нараспев читать в его голове стихи из Священной Книги, пока Казим отчаянно пытался заглушить его голос. Казалось, пролетела целая вечность, пока наконец в голове юноши не наступила тишина.

Хорошая работа.

Казим не мог сказать, сколько времени прошло – часы или минуты – однако Джамиль не останавливался. Он вновь и вновь заставлял его делать такие упражнения, и с каждым разом юноше становилось легче. Наконец Джамиль произнес:

– Достаточно, Казим. С этого момента держись от Казы Мейрос подальше. Если у Мейроса возникнут хоть какие-то подозрения, он с легкостью проникнет в твой разум.

Казим вздохнул. Он уже так долго не видел Рамиту, да и последняя их встреча прошла не слишком хорошо. Юноша скучал по ней, отчаянно желая узнать, чем она занимается. Однако у него были и другие заботы. Он пристально взглянул на Джамиля.

– Что Рашид пообещал моей сестре?

Какое-то время Джамиль задумчиво смотрел на него, а затем произнес:

– Она захотела овладеть гнозисом.

Казим был в ужасе.

– Гурия… Но… Даже я не могу использовать дьявольскую магию, а я – мужчина…

Джамиль усмехнулся:

– Не думаю, что твоя мужественность играет здесь ключевую роль.

– Мы не такие, как ты. Мой отец не был ядугарой, не был одним из этих отродий Шайтана!

– Я никогда не говорил, что он им был, Казим.

Лицо Джамиля оставалось спокойным.

Челюсть Казима отвисла.

– Моя мать… Она была?..

– Нет, и не она тоже.

– Тогда почему Рашид думает, что моя сестра может овладеть гнозисом?

Джамиль пожал плечами:

– Не знаю, но он – мой командир, и я не в том положении, чтобы обсуждать его приказы.

Казим теперь тренировался с удвоенной силой: подкрадывание, взлом замков, карабканье по стенам и деревьям, как с помощью веревок, так и без них – все это давалось юноше легко. Джамиль сказал, что у него никогда не было лучшего ученика, хотя большинство начинало овладевать этим в детстве.

– Ты прирожденный атлет и боец, Казим, – говорил он. – Ты появился на свет, чтобы делать это.

Похвала капитана одновременно наполняла его гордостью и пугала.

Подготовка юноши была не только физической, но и умственной: Джамиль учил его рондийской лексике и грамматике, объяснял структуру сети Хадишахов; он обучал его использованию кодов и паролей, состоявших из сложных комбинаций символов, рассказывал о местонахождении укрытий и ключевых контактах. Хадишахи работали небольшими ячейками, редко взаимодействовавшими друг с другом. Их общение было односторонним, но юноше казалось, что он знает Джамиля лучше, чем кого бы то ни было еще, – лучше Джая, Гурии и даже Рамиты, лучше, чем самого себя. Казим физически тренировался по восемь часов в день, а еще по восемь поглощал знания, так что в оставшееся время ему хватало сил лишь на сон. Было тяжело, однако юноша чувствовал, что в нем рождается новое «я»: теперь он мог убивать голыми руками или точным ударом ноги; его броски стали мощными и меткими; он научился использовать для убийства целую дюжину самых обыкновенных предметов. Научился пробегать огромные расстояния, не уставая.

Дни сливались воедино. Казим давно не поднимал глаз к небу, чтобы взглянуть на луну и звезды, поэтому для него стало шоком, когда он услышал, что эта часть его подготовки закончена. Было новолуние; прошло три недели, восемнадцать дней, за которые он ни разу не подумал о Рамите. Поняв это, послал ей свои извинения в пламенной молитве.

Пришло время его инициации, вступления в ряды Хадишахов. Гарун также был инициирован в качестве богослова. Казим так и не смог понять, сблизился ли Гарун с ним по причине искренних дружеских чувств, или же им руководил расчет; он не забыл, что Джамиль присматривал за ним на протяжении всего марша, а Гарун об этом знал. Тем не менее они часами бок о бок изучали те части Калиштама, которые были посвящены шихаду. Хадишахи должны были понимать шихад и то, почему нельзя было испытывать жалости к неверным, какими бы невинными, слабыми и честными они ни казались. Даже выращенный как язычник ребенок представлял угрозу, а значит, все неверные должны умереть. Это была простая и непреложная истина.

Когда мы поженимся, Рамита должна перейти в амтехскую веру. Во имя своей души, она должна это сделать.

Эта подготовка не изматывала физически, но утомляла разум. Восемь часов они изучали Калиштам у ног говорящего с Богом, восемь спали, а еще восемь могли тратить по своему усмотрению. Казим предпочитал посвящать это время упражнениям с мечом, зачастую в одиночестве ритмично танцуя с клинком, которым владел все более уверенно. Он с легкостью побеждал всех, с кем тренировался, включая даже более зрелых и опытных Хадишахов. Теперь против него могли выстоять лишь маги вроде Джамиля, и юноша ощущал в связи с этим злобную гордость.

А напоследок Казим постился вместе с Гаруном. Единственными словами, которыми они обменивались за последние пять дней, были молитвенные вопросы и ответы, но основной задачей, которую поставил перед ними говорящий с Богом, было примириться друг с другом. Казим открыто рассказал о тех гневе и ярости, которые испытывал из-за манипуляций Гаруна. Тот отверг его обвинения, заявив, что Джамиль заставил его поклясться держать язык за зубами. Говорящий с Богом призвал Казима простить Гаруна, и каким-то образом, находясь на вершине эмоционального напряжения, Казим прижал его к себе и, очистившись от гнева, искренне простил.

Он был вынужден совершить еще несколько актов прощения. «Все, что происходит, происходит по воле Божьей», – сказал ему говорящий с Богом. Казим должен был извинить других за их слабости: Испала Анкешарана – за его желание возвысить семью; Джая – за его мягкость; даже Рамиту – за ее сочувствие к мужу. «Это были незлые поступки, – объяснил ему говорящий с Богом. – Прибереги свою ненависть для тех, чье зло осознанно, рождено эгоистичными желаниями и святотатством. Прости даже Антонина Мейроса за его желание породить новую жизнь. Прости рондийцев за их варварство, поскольку ни тот, ни другие не могут перестать быть теми, кем являются. Лишь чистые в вере могут возвыситься над своими инстинктами. Прости – но не забывай и, когда нанесешь удар, не позволяй ни жалости, ни извинению остановить твою руку. Стань клинком Божьим».

Разрезая свою ладонь и клянясь в верности Хадишахам и своему баширу, Рашиду, Казим был охвачен лишенным сожалений пониманием своей цели. Его воля была тверда как сталь.

Затем Рашид выпил с Казимом и Гаруном ледяного арака. После поста сладкий ликер с ароматом аниса быстро ударил им в голову. Шел последний день месяца. Через шестьдесят дней мост Левиафана поднимется из морских глубин, небо заполнят воздушные корабли, и рондийцы начнут свой долгий марш через океан, неся с собой пламя войны. Кошмар начнется вновь.

Рашид хлопнул по столу:

– Однако перед этим Антонин Мейрос должен умереть. После его смерти Ордо Коструо расколется, освободившись от своей малодушной нейтральности. Многие в ордене – амтехцы. Стряхнув тяжесть ограничений, они примкнут к шихаду. Этот поход будет другим, клянусь: в этот раз победа будет нашей, и Антиопия навсегда будет очищена от рондийцев.

Мысль об этом опьяняла. Рашид коснулся плеча Казима:

– Ты – лучший мечник из всех, кого мне доводилось встречать, Казим Макани: ты равен своему отцу, пусть никогда и не видел его мастерства. Ты, будь на то воля Божья, нанесешь самый критический из ударов этого святого шихада: удар, который положит конец долгой и полной злодейства жизни Антонина Мейроса. Гарун, ты станешь связным Казима, будешь обеспечивать его всем необходимым, молиться за него и не позволять ему падать духом. Сделаешь так, чтобы он всегда оставался сильным. Я буду иметь с вами дело напрямую… Перейдем к нашей ситуации. Рондийцы направили имперского посланника якобы для переговоров о мире, но все знают, что это лишь способ внушить дхассийцам и кешийцам ложное чувство безопасности. Посланника зовут Белоний Вульт. Всю следующую неделю Мейрос проведет с ним, после чего вернется домой: именно в этот момент мы и сделаем ход. Я не могу назвать тебе точную дату удара, поэтому будь все время начеку. Когда время придет, ты получишь короткое сообщение. Сейчас твоей основной добродетелью должно стать терпение, Казим Макани: ты должен быть сконцентрированным, спокойным и терпеливым. А время удара уже приближается.

26. Огненные фигуры в воздухе

Руны

Некоторые аспекты гнозиса являются общими для всех магов. Это, если так можно выразиться, их «орудия ремесла»: постановка защитных оберегов, способность вступать в гностический контакт и блокировать его, возведение барьеров и открытие порталов, а также многие другие гностические техники. Каждая из них обозначается своей собственной руной – символом из алфавита древних йотических народов Шлессена. Потому фраза «начертать руну» вошла в лексикон магов наряду с такими терминами, как «заклинание», «оберег» и тому подобными.

Ардо Актий, ученый, Брез, 518

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Майцен 928

2 месяца до Лунного Прилива

– Мастер Мерсер, – тихий голос поприветствовал Аларона, который шел быстрым шагом по окутанным сумраком улицам Нороштейна.

Юноша заранее поднял капюшон, дабы его никто не узнал. Он оставил свой нелегальный амулет дома на случай, если какой-нибудь дотошный стражник решит обыскать его на входе в библиотеку совета. Теперь, когда очень многие отправились на восток как легионеры или снабженцы, улицы казались непривычно малолюдными. Ветер дул все сильнее, а по небу стремительно проносились высокие облака. Приближалось лето, и от влажной жары люди становились вялыми и невнимательными.

Увидев Джериса Мюрена, отделившегося от стены всего в нескольких футах от него, Аларон напрягся. В полусвете грубые черты лица стражника выглядели угрожающе. Юноша знал, что ему следует поприветствовать капитана, хотя он все еще не до конца его простил. Под мышкой у Аларона была записная книжка с сотнями загадочных рун, найденных им в библиотеке, но той, которую Ярий Лангстрит выжег в воздухе на прошлой неделе, не нашлось и среди них.

– Как дела, парень? – спросил Мюрен.

Его напускная мягкость раздражала Аларона, однако юноша ответил:

– Довольно неплохо. Мы были вынуждены продать свой загородный дом, а моя мать так больна, что отцу пришлось забрать ее, невзирая на то, что они прожили раздельно много лет. У отца накопились долги из-за моего провала в коллегии, поэтому он намерен отправиться на восток и торговать там в попытке избежать нависшей над ним угрозы банкротства. Ну, а я не могу практиковать искусство, которое изучил, равно как и показывать свое лицо в большей части города из-за страха нападения. Так что жизнь просто чудесна. Спасибо, что интересуетесь.

Его сарказм заставил Мюрена поморщиться.

– Я уже говорил, что мне жаль, юноша, но ты не оставил мне выбора…

– Не оставил выбора? Да кто бы вообще мне поверил? Вы могли просто со смехом отмахнуться – они бы забыли все сказанное мной через десять минут.

Мюрен покачал головой:

– Парень, члены совета ловили каждое твое слово. И осудили тебя не за это. Я говорил с Гавием после произошедшего, и он заверил меня, что причиной твоего провала стало не мое несогласие с твоими теориями. Он дал мне слово.

– Его слово. – Аларон плюнул. – Слово Люсьена Гавия? – Он вскинул руки. – Вы, должно быть…

Закрой рот хоть раз, Аларон: что сделано, то сделано. Ты заполучил амулет, ты жив, и у тебя есть другие тайны, которые следует хранить.

– Парень, они собирались тебя выпустить; Гавий мне это пообещал. Но неделю спустя ты ударил Эли Беско. Тебе не приходило в голову, что у этого могли быть последствия?

– Но этот жирный подонок…

Мюрен остановил его повелительным жестом:

– Этот «жирный подонок» теперь – исполняющий обязанности губернатора. Совет одобряет выпуск каждого из студентов, и ты это знаешь. Если даже он вполне заслужил твоего удара, а я полагаю, что так и было, тебе нужно было быть умнее. Я не твой враг, пацан, и стараюсь поспособствовать отмене этого решения.

– Много ли пока что толку от вашей помощи? – с горечью заметил Аларон. Юноше стало неуютно, и он начал переминаться с ноги на ногу. – Как бы там ни было, вам есть что мне сказать или я могу идти?

Мюрену хотелось наорать на Аларона, как он это делал со своими стражниками.

– А ты шкет с характером, не правда ли? Чуть что – выпускаешь иголки, прямо как твоя тетушка Елена. Да, мне есть что сказать. Возможно, ты слышал о поисках пропавшего старика?

Аларон напрягся:

– Слышал, сир.

– Знаешь об этом что-нибудь?

– Нет. С чего бы? – вызывающе добавил юноша.

Мюрен воздел очи горе так, словно просил небеса о терпении.

– Если бы стражник говорил со мной хотя бы вполовину так дерзко, как ты, он оказался бы в колодках. Особых причин, по которым ты мог бы об этом знать, нет, исключая то, что этот старик имеет отношение к твоей дипломной работе. Он играл важную роль в твоих мысленных построениях, и я все задаюсь вопросом, с чего бы ему исчезать примерно в то же время. Так что я лишь проверяю зацепки.

Аларон облизал губы:

– Я ничего не знаю, сир. Кто он?

Мюрен покачал головой:

– Лучше тебе об этом не знать. Но если что-нибудь найдешь, прошу, приди ко мне. Не ходи в совет.

Значит, ты знаешь его имя. Это уже интересно.

– Я думал, вы и есть совет.

Мюрен сердито сверкнул на него глазами:

– Свободен, пацан. И не думай, что можешь говорить так со всеми. Я с тобой мягок ради Ванна. Да, возможно, я мог бы действовать продуманнее. Но тебе самому будет лучше, если ты научишься держать язык за зубами.

Аларон, не попрощавшись, зашагал прочь. Из-за его спины донесся вздох капитана. Он двинулся в обратном направлении.

Вернувшись домой, Аларон присоединился к Рамону и Цим в гостиной. Мать лежала в постели, борясь с простудой. Лангстрит дремал в кресле. Состояние генерала не менялось. Аларон и его друзья ухаживали за обоими: кормили, мыли за ними посуду и укладывали их в постели. Ванн Мерсер занимался заготовками. Он уже отправил на восток три повозки товаров и пытался оформить еще одну, на которой сам должен был двинуться в Понт. До его отъезда оставалось немного времени, и он откровенно волновался за Аларона и Теслу. Присутствие генерала также не добавляло ему спокойствия.

– Нашел что-нибудь? – спросил Аларона Рамон, потягивая купленное в городе силацийское вино.

Красная жидкость делала губы Цим полнее и соблазнительнее, но она выглядела так, словно готова была отвесить пощечину каждому, кто сказал бы об этом. Аларон погрузился в мечты, сожалея, что они с Цим не наедине.

– Привет от Урта Аларону. Нашел сегодня что-нибудь? – спросил Рамон громко.

Моргнув, Аларон отхлебнул пива, чтобы скрыть свое смущение.

– А? – Небольшой столик перед ним был завален книгами из библиотеки его матери и вариантами рун, о которых они никогда не слышали. – О да. Эм… Последняя книга, которую я просмотрел, была написана Рогинием Паласским. Я не уверен, что она нам поможет. Многие маги не пользуются рунами или создают свои собственные, чтобы скрыть то, как они работают. Символ, который зарисовала Цим, может быть уникальной руной того, кто ее использует. – Он закусил нижнюю губу. – Это безнадежно.

Рамон сложил пальцы:

– Да, непростой вопрос. Цим могла неверно скопировать руну, или та может быть символом, который мы еще не обнаружили. Или же это общеизвестная руна, замаскированная самим магом. Согласен, это непросто, однако руна по-прежнему является единственным ключом, который у нас есть.

Они замолчали и не проронили ни слова, пока Цим не посмотрела на них задумчиво.

– В отличие от вас я не проходила формальной подготовки, но у меня есть предложение. Что, если вместо того, чтобы концентрироваться на руне, присмотреться к тому, что она сделала с генералом?

Аларон взглянул на нее с восхищением:

– Это и правда хорошая идея.

– Что значит «и правда», ты, швабра рыжая? – спросила Цим норовисто, а в какой-то мере даже агрессивно.

– Он хотел сказать «это неплохая идея для девчонки», – насмешливо вставил Рамон.

– Нет, ничего подобного я в виду не имел… – Аларон зло посмотрел на Рамона. – Сегодня посуду моешь ты, мелкий фамильозо.

– Гости не должны за собой мыть, – быстро парировал Рамон.

Цим выгнула бровь:

– Так что насчет моего предложения, крысиная рожа?

– Я сразу сказал, что это хорошая идея.

Аларон наклонился вперед:

– Да, она гениальная.

– Си, я гениальна, – самодовольно ухмыльнулась Цим.

Рамон рассмеялся:

– Ладно, хорошо, давайте подумаем: генерал не помнит, кем он был. Существует руна, способная сотворить подобное? Нас ничему такому не учили.

Потянувшись, Аларон взял тонкий томик.

– Да, здесь, у Рогиния: руна стирания памяти. Но она входит в запрещенный список, поэтому мы ее и не учили. Такому учат церковных магов. Для того, чтобы стереть кому-то память, нужна серьезная подготовка. И это незаконно.

Рамон тихонько присвистнул:

– Кто бы это ни сделал, он явно был настроен серьезно.

– Однако он еще и бессознательно использует гнозис, – заметил Аларон. – Что могло бы стать причиной подобного?

– Возможно, это амнезия, – предположил Рамон. – Возможно, он забыл, что может применять гнозис, но все равно применяет его инстинктивно.

Все они направили свои взоры на Лангстрита, который, пошевелившись, как раз взглянул на них. На секунду Аларону показалось, что генерал собирается что-то сказать, однако выражение его лица не изменилось, оставаясь все таким же отсутствующим.

– Я иногда думаю, что он вот-вот заговорит, но пока мы от него ничего так и не услышали, – прошептала Цим, выразив мысли всех троих. – Меня от этого бросает в дрожь.

– Но почему мы не можем обнаружить никаких гностических следов? Мы все пытались. – Аларон задумался, и тут его словно осенило: – Погодите-ка: что, если это руна оков, но слишком слабая для того, чтобы полностью подавить его гнозис. Разве она не должна была бы оставить ему некоторые способности?

– Да, это возможно, – согласился Рамон. – И я тоже вам кое-что скажу. Мы пытались прочесть его мысли, и у нас ничего не получилось. Что, если его защищает руна укрытия?

– А может ли одна руна сделать все перечисленное вами? – спросила Цим.

– Если ее наложит транс-маг, то, полагаю, да, – ответил Рамон. – Транс-маг может использовать сразу несколько эффектов. Если на нем руна укрытия, то это объяснило бы, почему совет не может его найти. Если он под действием как руны оков, так и руны укрытия, то тогда понятно, почему его мысли невозможно прочесть, а его гнозис не оставляет следов.

Аларон постучал пальцами по столу.

– Ладно. Значит, мы предполагаем, что это могут быть руны стирания памяти, укрытия и оков. – Он вытащил свою записную книжку. – Руну укрытия знают все, она – одна из самых базовых.

Юноша зарисовал ее.

– Руна оков тоже широко известна, – добавил Рамон. – Мы изучали ее на шестом курсе. Помнишь, как тебя попросили ее продемонстрировать, а Малеворн вырвался из-под ее действия за двадцать секунд?

Аларон сердито зыркнул на него:

– Я пытался навсегда забыть это имя. Спасибо за то, что разрушил три месяца упорного труда.

– Попробуй руну стирания памяти, – предложила Цим. – Судя по всему, они очень эффективны. – Она заглянула в записи Аларона. – У твоего Рогиния говорится, как ее накладывать?

– Нет, он просто описывает ее действие. – Аларон постучал по пустому бокалу. – Сам вид руны не значит ничего. Это просто символ гностического эффекта, точно так же, как буква в алфавите – символ звука. Работать гнозис заставляют воля и ментальная подготовка. Так что рисунок, по сути, не значит ничего.

– Тогда почему он вообще появился? – спросила Цим.

Откинувшись назад, Аларон уставился в потолок.

– Хороший вопрос. Почему бы нам не подумать, почему это произошло?

– Подумать-то можно, – устало произнес Рамон. – Мы пытались понять, что это за символ и каков его эффект, так отчего бы не попробовать разобраться в том, почему Лангстрит его начертал? Согласно официальным версиям, у генерала случился нервный срыв после окончательной сдачи Роблера в Неббской долине, но согласно дипломной работе Аларона, он бесцельно бродил по нижнему городу, после чего был арестован и исчез. Если его память стерли, то это, предположительно, случилось до его ареста. Но почему?

Аларон поднял руку:

– Потому что он знал о Скитале Коринея.

Рамон закатил глаза:

– Опять ты со своей треклятой дипломной работой…

Цим наклонилась вперед:

– Нет, Рамон, мы должны хотя бы взвесить подобную возможность: скажем, он знал, где была Скитала, а когда он сдался, кто-то стер ему память, чтобы убрать из нее это знание.

– Зачем бы им делать такое? Разве они не хотели узнать, где она?

– Возможно, они это и сделали, а затем стерли его знания, чтобы остаться единственными, кто ими обладает.

– Ты очень хитроумна, – одобрительно произнес Рамон.

– О, спасибо, сир.

Аларон задумался:

– Это возможно: Лангстрит отправляется на встречу с кем-то, кто предает его и стирает его память. В таком случае лишь этот человек знал бы, что произошло.

Цим погладила себя по подбородку:

– Разве не проще и не безопаснее было бы этому таинственному человеку просто убить его?

Рамон кивнул:

– Да, я бы его просто убил.

– Слова настоящего силацийца, – хихикнула Цим. – Но я и правда думаю, что в наших догадках есть рациональное зерно. Кто-то хотел, чтобы генерал замолчал. Возможно, это даже не имеет отношения к Скитале – мы не можем быть уверены, что она пропала. А возможно, причина действительно в ней. Если бы мы смогли вернуть его память, то, как мне видится, нам удалось бы найти ее. Только представьте…

Сказать, что эта мысль не приходила Аларону в голову, было бы ложью. Найти Скиталу и стать Вознесшимся. Останется ли после этого хоть что-то, что будет ему не по зубам? Он обретет настоящую силу, способную изменить мир… Юноша понял, что смотрит на Цим и Рамона другими глазами. Они были римонцами; что бы они сделали со Скиталой, найдя ее? Возродили бы свою потерянную империю, сбросив иго рондийского правления? Если бы у него самого была сила менять мир, разве он не захотел бы освободить Норос от империи?

Если они и правда охотились за Скиталой, это могло стать началом войны, подобной которой Урт еще не видел.

Трое молодых людей молчали, погруженные в свои мысли.

Наконец, Аларон сказал:

– Мы не знаем наверняка, что все дело в Скитале. Я мог ошибиться очень во многом. Но мы не можем прятать генерала вечно, как не можем и оставить его в таком состоянии. Он практически беспомощен. Приходится даже напоминать ему, когда пора есть и пить. Если мы можем что-то предпринять, чтобы помочь ему, мы должны это сделать. Это – наш долг.

– Никто не предлагает выдавать его, Аларон, – сказал Рамон. – Давай не будем забегать вперед. Что мы будем делать, если в наших руках окажется самый могущественный артефакт в истории? Разумеется, я хотел бы, чтобы рондийцев вышвырнули из Силации и Римонская Империя возродилась. Однако я не могу назвать ни одного силацийца, которому доверил бы такую силу, не говоря уже о римонских цыганах. – Взглянув на Цим, он слегка покраснел. – Без обид.

– Уже обидел, – сверкнула на него глазами Цим.

Аларон примирительно поднял руку:

– Мы должны принести клятву. Если мы найдем Скиталу, то будем держать ее в секрете и говорить о ней лишь тем людям, кому сможем доверять все втроем. Что думаете?

Рамон посмотрел на Аларона и Цим:

– Хорошо.

Двое юношей взглянули на девушку.

– Разумеется, – ответила та беззаботно. – Давайте поклянемся.

Они торжественно взялись за руки. Произнести клятву вызвался Рамон:

– Сим мы трое клянемся, что, найдя Скиталу Коринея, ограничим ее использование, применяя ее только в отношении тех, чей допуск согласуем все втроем. Мы будем действовать лишь на основании коллективного решения. Друзья одного – друзья всех. Враги одного – враги всех. Да не распадется наше братство до самой нашей смерти. В этом я клянусь.

– В этом я клянусь, – повторил Аларон, с удивлением обнаружив, сколь эмоционально прозвучал его голос.

Они мои самые дорогие друзья, и теперь мы связаны до самой смерти. На глаза юноше навернулись слезы, и он заморгал.

– В этом я клянусь, – звонко пропела Цим секундой позже.

Аларон уловил в ее голосе едва заметную нотку сомнения. Он взглянул на девушку, но ее лицо было таким же, как и всегда: прекрасным, таинственным и загадочным. Она подмигнула ему, и юноша расслабился.

Поклявшись, они сели.

– Разумеется, мы ставим телегу впереди лошади, но, по крайней мере, теперь мы готовы, – сказал Рамон. Он посмотрел на три нарисованные ими руны, а затем взял листок с изображением символа, который Лангстрит начертал огнем в воздухе, и возбужденно произнес: – А что, если здесь сразу несколько рун? Гляньте, вот это может быть руной укрытия… Нет, подождите… Да – так, словно она была начертана задом наперед. – Он быстро что-то нарисовал, после чего показал свой рисунок. – Смотрите, Цим замкнула ее не в ту сторону.

– Я скопировала все правильно, – проворчала Цим.

Все трое наклонились вперед.

Рамон провел пальцами по линиям на бумаге. Да, там действительно была руна укрытия. Они начали строить догадки, пока наконец не поняли, что в другом направлении фигура также включает вариант руны оков.

– Но здесь нет руны стирания памяти, – застонала Цим.

– Тогда, возможно, это не руна стирания памяти, – предположил Аларон неуверенно. – Смотрите. Видите вот эти линии? Это части рун оков и укрытия. Представьте, что их здесь нет. Останутся вот эта линия, вот эта закорючка и вот эта дуга… Нам нужно лишь найти руну, которая включает такие фигуры…

– Или руны, – добавила Цим. – Возможно, нам все еще нужно найти несколько. – Она посмотрела в окно. – Уже полночь. Несколько минут назад колокол пробил шесть раз. – Девушка зевнула. – Закончим утром…

– Нет, нам как раз начали приходить в голову правильные мысли, – произнес Аларон оживленно. – Я сделаю кофе.

– Ладно. Кофе сделаю я, Аларон, а вы вдвоем уложите генерала в постель.

Встав, Цим потянулась и скользящей походкой двинулась вниз, провожаемая тоскливыми взглядами двух молодых людей.

– Думай о деле, Аларон, – прошептал Рамон, вручая ему книгу. – Ее отец выпустит тебе кишки.

Истратив целый час на копание в кучах записей и грубо зарисованных рун, они вынуждены были признать, что топчутся на месте. Застонав, Цим вновь зевнула.

– Ну и что теперь? Можно уже поспать?

– Еще нет, – ответил Рамон. Его похожее на мордочку хорька лицо было встревоженным, а голос – все таким же оживленным. – Одно лишь то, что бедный генерал попал под действие двух обычных рун, не означает, что оставшиеся одна или две не принадлежат к известным нам классам гнозиса. Это должно быть что-то из теургии или колдовства. Стихийная магия вряд ли может иметь к этому какое-то отношение, а вот герметическая – вполне. – Взяв еще одну стопку книг, он начал их листать. – Каждое заклинание представлено руной. Начнем. Это займет всего около часа.

На самом деле им хватило меньше получаса. Моргнув, Аларон внимательно всмотрелся в изображение на одной из страниц, чтобы окончательно во всем убедиться, а затем прошептал:

– Кажется, нашел: вот эта линия руны совпадает с этой, а остальные две – вот с этими. Это спиритуалистическое заклинание, известное как «передача воспоминаний». Послушайте: оно забирает у человека сознание и передает его чему-то другому, обычно – кристаллу. – Он оглядел друзей. – Что думаете?

– Подходит, – согласился Рамон. – Я никогда о нем не слышал, но это может быть оно.

– Большинство самых могущественных знаний хранит Церковь, – сказал Аларон. Так всегда говорила его мать. – Что ж, похоже на то, что на генерала наложили какое-то множественное заклятие: эту самую передачу воспоминаний плюс слабую либо некорректную руну оков, а также руну укрытия. Должно быть, это оно.

Юноша победно поднял кулак.

– Зачем кому-то поступать с ним подобным образом? – спросила Цим.

Рамон выглядел задумчивым.

– Давайте поразмыслим… Допустим, он и некий его друг знают о Скитале. Армия сдалась, рондийцы приближаются, и они пускаются в бега. Однако его другу нужно замести свои собственные следы: никто не ведает о его участии, в то время как генерала знают все. Он не может убить друга, но похищает его воспоминания, оставляя его на улицах, где о нем позаботятся люди, после чего сбегает.

Цим нахмурилась:

– Ладно, это возможно. Но если так, где этот таинственный друг?

– Кто знает? – произнес Рамон, потягиваясь. – Возможно, он продал ее обратно рондийцам?

Аларону начала закрадываться в голову новая мысль.

– Почему мы вообще увидели руны?

– Только не снова, – недовольно заворчал Рамон. – Мы это обсуждали уже…

– Нет, послушай: он заставил эти символы появиться. Но зачем показывать заклинания, которые кто-то на тебя наложил?

Рамон поднял палец вверх:

– Возможно, это последнее, что он помнит?

Аларон со значением кивнул:

– Именно об этом я и подумал: когда кто-то использует руну, он чертит ее в воздухе светящимися линиями, верно? Значит, эта руническая фигура, точнее, фигуры были последним, что Лангстрит видел прежде, чем его память поджарили, верно?

Его друзья синхронно кивнули.

Юноша ощутил вдохновение, и слова сами полились из его рта:

– Для многослойной руны вроде этой понадобился бы транс-маг, верно? Но с каких пор транс-магу вообще нужно чертить руны? Эти ребята способны совершить подобное одной лишь силой мысли; ни слов, ни жестов – только воля и результат. Вы видели Малеворна – ублюдок перерос необходимость использовать видимые руны и произносить слова вслух еще на четвертом курсе. И все же тот, кто наложил эту множественную руну, должен быть транс-магом, и он использовал стандартные символы, которым учат каждого студента, отчетливо начертав их пламенем. Так, словно он хотел, чтобы их увидели. И подумайте о том, почему эта замкнута не в ту сторону?

Цим и Рамон продолжали задумчиво кивать.

– Ладно, почему она замкнута не в ту сторону? – спросила Цим.

Аларон с триумфом хлопнул по столу:

– Ты стояла прямо перед генералом, но в том, что ты скопировала, оказалась ошибка. Поэтому, если заклинателем был человек, который оставил эти рунные символы… значит, этим заклинателем был сам генерал Лангстрит!

Потянувшись, Рамон пожал Аларону руку.

– Ты прав, амичи. Должно быть, бедолага сделал это с собой сам. И знаешь что? Это означает, что, если он оставил эти рунные символы так, чтобы их обнаружили, они были задуманы как ключи, и он хочет, чтобы кто-то снял с него заклинание. – Он весь раздулся от важности. – Хочет, чтобы его сняли мы.

27. И след простыл

Лукхазан

Невозможно рассказать о Норосском мятеже, не упомянув Сдачу Лукхазана в 910. К тому моменту армии Роблера были вынуждены покинуть Неббскую долину. Однако прежде, чем Роблер смог отступить в Лукхазан, Вульт сдал город, тем самым практически загнав Роблера в ловушку и открыв рондийцам прямой путь на Нороштейн. Падение считавшегося неприступным Лукхазана сделало победу рондийцев неминуемой. Ни Роблер, ни его подчиненные после этого никогда больше не удостоили Вульта даже словом.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Магам и воздушным кораблям фортификации безразличны, и в современной войне замки стали больше смертельной ловушкой, чем укрытием. Удержать Лукхазан было невозможно. Мои критики – простаки, отказывающиеся признавать стратегические и тактические реалии.

Белоний Вульт, выступление перед Королевской комиссией военных расследований, Нороштейн, 911

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Майцен 928

2 месяца до Лунного Прилива

Аларон ничего не сказал родителям о своих открытиях. Он и его друзья не хотели отвлекать Ванна Мерсера, собиравшегося отправиться в Понт с целью спасти семью от банкротства. К тому же они боялись, что Ванн сообщит обо всем Джерису Мюрену, тогда как Аларон по-прежнему не доверял капитану стражи. Поэтому молодые люди держали все, что выяснили, при себе.

– Когда уезжаешь, па? – спросил Аларон отца, занятого заполнением кучи бумаг.

– На следующей неделе. – Ванн выглядел усталым. – Как ты, сын? Сможешь за всем присматривать, когда твои друзья отправятся домой?

– Конечно. Рамон будет здесь до конца майцена, а Цим говорит, что останется и подольше, если нужно. Что до мамы… Ну, ты знаешь… – Юноша слегка вздрогнул. – На самом деле с ней все не так плохо. Думаю, она рада, что вернулась сюда.

– Что будем делать с генералом? – Отец провел пальцами по своим редеющим волосам. – Мы не можем держать его здесь вечно, даже безотносительно рисков, на которые идем. В какой-то момент мы должны будем передать его в руки тех, кто сможет обеспечить ему надлежащий уход. Я должен поговорить с Джерисом Мюреном.

– Нет! Я могу о нем позаботиться. Совет не желает ему добра. К тому же ему уже становится лучше.

Какое-то мгновение казалось, что Ванн начнет спорить, но затем выражение его лица смягчилось.

– Только до конца юнесса, Аларон. Если к тому моменту ему не станет лучше, ты должен пойти к Джерису Мюрену. Обещаешь?

Аларон задумался. К тому моменту они, разумеется, уже раскроют тайну. А если нет… Ну, па ведь будет в Понте.

– Ладно, – сказал юноша, но затем ему в голову пришла одна мысль. – Ты знаешь, кто нашел генерала в день после Сдачи? Я имею в виду конкретного человека.

Ванн нахмурился:

– Нет, но у стражи должна быть запись об этом. Если хочешь, я спрошу Джериса…

– О нет, все в порядке, спасибо. На самом деле ничего такого; мне просто стало любопытно, – быстро сказал юноша и, извинившись, поспешил к своим друзьям.

– Я только что спросил па, кто мог найти генерала, – сообщил им Аларон, – и он сказал, что у стражи должны быть записи. Это означает, что нужно обратиться к Мюрену, но я ему не доверяю.

Рамон важно взмахнул рукой:

– Думаю, мы сумеем найти свидетеля и узнать все у него. Если будем осмотрительны. – Он ухмыльнулся. – А это означает, что за дело нужно взяться мне. Никто не доверяет цыганам, а Аларон не сумел бы действовать осторожно, даже если бы от этого зависела его жизнь. Просто дайте мне денек-другой.

Воспользовавшись своим статусом боевого мага легиона, Рамон получил доступ в библиотеку Арканума. Каждый день он возвращался с аккуратно сделанными записями для Аларона и Цим. Если они были правы насчет руны, то воспоминания генерала должны были быть заключены в кристалл, который затем где-то спрятали.

– Понимаете, если мы найдем кристалл, то сможем вновь собрать его душу и тело воедино, – сказал им Рамон. – И я узнал, кто арестовывал генерала Лангстрита, – добавил он с видом довольного кота.

На следующий день Аларон встретился с Гансом Леманном, тем самым стражником, имя которого узнал Рамон, в захудалом трактире, по иронии называвшемся «Летняя мечта». Темный маленький зал пропах табаком, аромат которого смешивался с вонью, доносившейся сквозь открытое окно из проходившей под ним сточной канавы. Пиво было разбавленным, а изо рта трактирщика несло колбасой.

Во время Мятежа Леманн служил в страже сержантом. Вся молодежь сражалась, потому в страже остались служить лишь те, кто был либо слишком стар, либо очень слаб для того, чтобы воевать. Леманну тогда было за пятьдесят, и всего через несколько лет он должен был выйти в отставку. Сейчас он уже разменял восьмой десяток, и хотя его некогда мускулистое тело заплыло жиром, глаза старика оставались ясными, и он был счастлив поболтать о былых временах. При упоминании Ванна Мерсера эти глаза засияли, и сердце Аларона наполнилось гордостью.

Юноша спросил о генерале, и Леманн вздохнул.

– Стоит только закрыть глаза – и я вижу старину Яри так, словно это было вчера. Он выглядел совершенно потерянным. Думаю, сдача далась ему тяжело.

– А разве генерал не должен был быть в лагере? – спросил Аларон.

– А мне почем знать, парень? Первой его нашла Труди, убиравшаяся в часовне…

– В какой часовне? – перебил его Аларон взволнованно.

– В той, что у дуба с северной стороны Пордавинской площади. Яри бродил в ней, когда его нашла Труди. Его глаза опухли от слез, однако он не мог говорить и, похоже, даже не знал своего имени. Труди послала мальчишку, чтобы он нашел меня и моего приятеля Родде. Мы усадили его, закрыли часовню и как раз думали, что делать дальше, но, должно быть, слух распространился, поскольку из дворца пришли люди и забрали его.

– Вы имеете в виду людей короля или рондийцев?

– Люди нашего собственного короля, парень, но они выполняли приказы рондийцев. Видишь ли, рондийцы нас оккупировали, но их силы были распорошены, так что они поставили нас, стариков, следить за порядком в нижнем городе. Некоторых из лукхазанских плакс помиловали; одного поставили во главе стражи – проныру по фамилии Фирелл.

Аларон почувствовал, как его глаза лезут на лоб.

– Дарий Фирелл? – прошептал он.

– Ага, так его звали. Он был одним из тех, кого рондийцы поставили в качестве переходных властей. Парень, продавший нас с потрохами, тоже участвовал.

– Белоний Вульт?

Сержант Леманн сплюнул на пол:

– Ага, он.

– Но разве он не был взят под стражу после Лукхазана?

– Рондийцы его помиловали. Он уже тогда был в Губернаторском дворце. Не сомневаюсь, что выдавал рондийцам наши секреты и набивал собственные карманы золотом. Он завсегда был изворотливым попрошайкой.

– Значит, Фирелл. Он работал на Белония Вульта, который был заодно с рондийцами…

– Ага, так оно и было. И это им народной любви не добавляло. Им пришлось проломить несколько черепов, чтобы добраться до генерала, но в конце концов они очистили часовню и увели Лангстрита. С тех пор Лангстрита не видели. Полагаю, они убили старину Яри. Бедолага. – Допив пиво, Леманн со значением взглянул на Аларона, который, поняв намек, махнул служанке, чтобы та принесла еще. – Ты настоящий джентльмен, парень, прям как твой папаша.

– А почему люди об этом не знают? – спросил юноша. – Все книги говорят, что Лангстрит сдался вместе с Роблером.

– Ну, на то они и книги. В них полно брехни. Генералы были соперниками, парень. Враждовали как силацийцы. Вульт и Лангстрит друг друга ненавидели, а Лангстрит был у Роблера в фаворе. Старина Яри был крепким орешком, а Вульт – чванливым павлином. Я всегда считал, что Фирелл увидел шанс для Вульта заполучить Лангстрита.

– Что случилось с остальными, кто это видел? – задал вопрос Аларон. – С Родде и Труди?

– Оба в могиле, парень. Труди уже тогда была немолодой, а Родде… Его пырнули ножом в кабацкой драке несколько месяцев спустя. Скверная получилась история: он помирал целую неделю. – Старик мрачно вздохнул. – Все молодые парни сражались вдали отсюда, а девчонки и носа не высовывали на улицу, боясь грязных рондийских ублюдков. Сомневаюсь, чтобы происходившее видел кто-то младше пятидесяти. Большинство из них уже, должно быть, в земле – в конце концов, это было так давно. Быть может, я – последний из тех, кто все видел.

Его лицо стало еще более угрюмым.

Подвинув ему свое пиво, Аларон встал и поблагодарил сержанта Леманна, который, впрочем, вряд ли его услышал. Старик смотрел в окно, и в его подернутых пеленой глазах стояли слезы.

Аларон и Цим обнаружили часовню на Пордавинской площади как раз там, где и указал старый стражник. Ей было больше шести сотен лет; изначально солланская, она все еще хранила следы священных символов Соля и Луны. Однако дверь часовни была выломана, и внутри все провоняло гнилью и мочой. Ее не снесли лишь потому, что там располагались исторические захоронения первых магов, поселившихся в Нороштейне, – разрушать все, что касалось магов, было незаконно.

Они огляделись вокруг: на полах давным-давно не осталось никаких следов, мебели не было, а облупившиеся стены покрывала плесень. Унылое, заброшенное место.

– Думаешь, он сделал это здесь? – спросил Аларон. – Наложил на себя эти руны?

– Кто знает? – девушка-цыганка пристально посмотрела на Аларона. – Если мы и правда найдем Скиталу Коринея, полагаю, мы должны отдать ее Ордо Коструо. Они поклялись служить миру. Что думаешь?

Аларон сглотнул. Он не ожидал, что она задаст этот вопрос без предупреждения.

– Не знаю, – ответил он. – Антонину Мейросу больше никто не верит, разве нет? Он потерял Мост. Так как ему можно доверить Скиталу? Возможно, он просто вернет ее императору.

– Рондийцы властвовали над всеми остальными слишком долго. Если Ордо Коструо получит ее, они смогут вернуть контроль над Мостом и остановить войны.

Аларон взглянул на хорошенькое личико Цим, обрамленное спадавшими волной черными волосами, и ему захотелось просто ее порадовать.

– Вероятно, ты права, – произнес он с надеждой.

– Я тебе об этом напомню, – сказала девушка.

Она посмотрела победоносно и в то же время загадочно.

– Не забывай, что с этим должен согласиться и Рамон, – нервно предупредил юноша.

Если бы я наклонился поближе, я мог бы ее поцеловать…

Цим отвернулась.

– Он согласится, – заверила она. Ее силуэт был особенно отчетливым в лившемся через дверь свете. Она выглядела по-ангельски недосягаемой. – Здесь ничего нет, – добавила девушка. – Пойдем.

– И что теперь? – поинтересовался Аларон вслух. – Часовня пуста. Если мы не узнаем, что Фирелл с собой забрал, мы в тупике. – Он запустил пальцы себе в волосы. – Двадцать лет – это такой долгий срок. Люди губернатора, вероятно, уже все уничтожили. И след простыл.

Рамон ухмыльнулся:

– Если бы это была Силация, я взял бы нескольких парней и сказал Фиреллу пару ласковых. Вот только мы в Нороштейне, а Фирелл – магистр, который может всех нас зашвырнуть на Луну.

– Фирелл, вероятно, уже вообще не имеет к этому никакого отношения, – пробормотала Цим. – Нам нужен Вульт.

– Он в Гебусалиме, – сказал Рамон. – В Аркануме только об этом и говорят. – На этой неделе Рамон подтвердил свое зачисление в легион и должен был отправиться на воздушном корабле в Понт в начале юнесса, меньше чем через месяц. – Он выступает в качестве посланника императора.

Аларон потер лицо:

– Часовня пуста, и мы не знаем, куда двигаться дальше. Мы в тупике.

Цим взглянула на Рамона:

– Он не понимает, как делаются дела в Римонии, не правда ли?

Аларон с тревогой посмотрел на обоих:

– Ты о чем?

– Ну, наши дальнейшие шаги вполне очевидны, – произнес Рамон, облизав губы. – Бьюсь об заклад, Вульт догадался, что у остальных генералов есть Скитала, и разозлился, что его оставили за бортом. Когда Фирелл привел Лангстрита с поджаренными мозгами, Вульт подумал, что это имеет какое-то отношение к Скитале, и сделал так, чтобы Лангстрит исчез. Вероятно, он провел последние двадцать лет, пытаясь разрешить ту же самую проблему, над которой мы кумекаем сейчас. Но, я уверен, Лангстрит никогда не показывал эту головоломку с рунами Вульту, так что у того был лишь человек с амнезией. Убить его или держать при себе в надежде, что он придет в себя? Вульт наверняка предпочел ждать.

Объяснение Рамона, похоже, соответствовало фактам.

– Вульт занимает должность губернатора уже много лет, – продолжил он. – Доклад о Лангстрите слишком важен, чтобы оставлять его где попало, но и слишком секретен, чтобы доверять его слугам, так что он должен быть среди его личных вещей. Потому вполне очевидно, что нам нужно забраться в дом Вульта и найти его.

– Вы оба сошли с ума! – произнес Аларон в неверии. – Вы говорите о Белонии Вульте, губернаторе Нороса и чистокровном маге. У него там должны стоять обереги и, вероятно, ловушки или даже призрачные стражи либо конструкты. А мы ведь даже не знаем наверняка, что информация действительно там. Это нелепо!

– О, она будет там, – ответил Рамон уверенно. – Подумай: личная и чувствительная информация вроде этой должна храниться в резиденции, расположенной отдельно от администрации. Он неженат, поэтому после заката там будет только стража. Решительному и умному магу не составит труда пробраться туда. После этого нам останется лишь найти нужный ящик – и дело сделано.

Аларон хлопнул ладонью по столу:

– Это безумие! Малейшая ошибка поднимет на ноги всю дворцовую стражу. Стоит нам лишь потревожить его обереги – и он сразу обо всем узнает.

– Вульт в Гебусалиме, – настаивал Рамон. – Узнает или нет, он все равно не сможет ничего сделать.

– Лично – возможно, но он с кем-нибудь свяжется, и сделает это чертовски быстро. Возможно, с самим Фиреллом.

– Нет, не свяжется: мы говорим о личных вещах, Аларон. Фиреллу он бы в этом деле доверился не больше, чем нам…

Аларон вскинул руки:

– Ты просто воплощение здравомыслия, да? У нас нет даже самого ничтожного шанса на успех, а когда мы потерпим неудачу, нас арестуют, убьют или то и другое одновременно. Мысли здраво…

Рамон встал:

– Я и мыслю! Ты что, струсил, Аларон?

– Не струсил! – Аларон тоже встал и ткнул Рамона пальцем в грудь. – Есть разница между храбростью и самоубийством, шибздик. Пытаться вломиться в дом к Вульту – идиотизм. – Он обернулся за поддержкой к Цим. – Ты-то ведь со мной согласна!

– Это самоубийственная идея, – начала девушка, – но я согласна с Рамоном. Это единственный путь вперед. Без него мы – в тупике.

– Давайте взглянем на это логически, – вновь заговорил Рамон, оживленно жестикулируя. – Разумеется, там будет стража, но дворец вряд ли хорошо защищен, потому что Вульт не может доверять ничьим оберегам, кроме своих собственных, и уж точно не допустил бы никого другого в свой личный кабинет. Он будет за тысячи миль от Нороштейна. Возможно, он ничего даже не почувствует, а если и почувствует, то ничего не сможет с этим сделать. Дворец должен стать простым дельцем. Что это за маги, если они не смогут пробраться мимо нескольких стражников?

– А что насчет оберегов? – Аларон по-прежнему был полон сомнений. – Даже простой магический замок, запертый чистокровным магом, не по силам ни одному из нас. Так как нам пройти обереги, установленные кем-то настолько могущественным, как Вульт?

Встав в театральную позу, Цим указала на Ярия Лангстрита, спавшего в своем кресле.

– Та-да! У меня есть для вас Вознесшийся. У него достаточно сил для того, чтобы прорваться сквозь обереги Вульта так, словно их вообще нет.

Рот Рамона изогнулся в кривой ухмылке.

– Цимбеллея, белла амора мио! Ты гениальна!

– Но он же даже сапоги себе завязать не может, – возразил Аларон. – Как нам добиться от него помощи?

– Я знаю как, – настаивала девушка.

Посмотрев на нее, Аларон с обреченным видом сел.

– Ладно, ладно. Но что мы вообще знаем о проникновении в дома?

Рамон расхохотался:

– Я – силациец. Это у меня в крови.

28. Предсказания

Явонское Урегулирование

Явонское Урегулирование, возможно, до сих пор остается самым значительным достижением дипломатии в истории. Лакхский философ Кишан Дэв убедил враждующие фракции Явона, уничтожавшие друг друга в гражданской войне, установить выборную монархию, основанную на принципе этнического смешения. То, что этот выдающийся компромисс вообще был принят, многое говорит о том, сколь отчаянные тогда были времена, не умаляя, однако, уникальности этого достижения.

Ордо Коструо, гебусалимский анклав, 927

Сестра, к нам приехал гуру из Индрании! В то, что он говорит, сложно поверить: он предлагает нам осквернить себя ради малодушного мира, который не будет выгоден никому. Трудно поверить, но Нести вняли его словам, и влияние гуру растет. Это – начало конца.

Письмо Лето Горджо его сестре Уне, Явон, 836

Брохена, Явон, континент Антиопия

1—12 майцена 928

60 дней до Лунного Прилива

Останки молодой джхафийской женщины лежали на ступенях, ведших к каналу. Встав на колени, Елена смотрела на широко раскрытые глаза, на заживо обезображенное лицо и на изодранное обнаженное тело, заканчивавшееся на уровне живота девушки. Ног, начиная с бедер, не осталось – их откусили начисто. Уже сами следы столь чудовищного кровавого преступления леденили душу.

Девушка была племянницей Мустака аль-Мадхи, дочерью его брата. Женщины семьи аль-Мадхи кричали и рвали на себе волосы; мужчины били себя в грудь и выкрикивали угрозы в пустоту. Стоявшего рядом с Еленой Лоренцо вновь начало тошнить. Елена ему сочувствовала, хотя ей самой доводилось видеть вещи и похуже.

Лицо Мустака было маской, скрывавшей с трудом сдерживаемую ярость. Он подошел к ней.

– Это дело рук Гайла?

Елена кивнула:

– Это сделала Мара – Мара Секорден, одна из его убийц.

– Упаси нас Ахм! – Вожак джхафийцев взглянул на своих голосивших родственников и понизил голос: – Женщины купались. Они говорят, что что-то огромное вынырнуло из воды и перекусило бедную девочку пополам… – В его голосе звучали одновременно страх и благоговение. Он сам использовал эти ступени для купания. – Как такое возможно?

Елена тоже произнесла негромко:

– Мара – анимаг, повелительница зверей. Водных тварей она изучала особенно плотно.

– Женщины говорят, что это была рыба длиной в пять человеческих ростов, со ртом, полным зубов!

– Это называется «акула». Я видела таких тварей: они обитают в океанах. Мара как-то раз нашла одну такую живой, выброшенной на берег приливом. Она препарировала акулу, изучив ее строение, однако природа этой рыбы повлияла на нее. Такое случается с анимагами, которые проводят слишком много времени в звериной форме. Она утратила бóльшую часть своей человеческой сущности.

Мустака, казалось, вот-вот стошнит, но при этом его взгляд был убийственным.

– Гайл выбрал мишенью мою семью.

Елена кивнула:

– Это так: он узнал, что ты на него охотишься, и решил таким образом тебя предупредить. – Она окинула взглядом джхафийского вожака. – Он думает запугать тебя, чтобы ты остался в стороне от конфликта.

Мустак нахмурился.

– Мы, люди амтехской веры, не знаем страха, – произнес он хвастливо, но его голос был пустым. – И не бросаем своих союзников. – Он положил руку Елене на плечо. – Скажи Сэре, чтобы она не боялась. Мы сдержим свое слово. – Со значением кивнув, Мустак добавил: – Я должен утешить своего брата.

Развернувшись, он поспешил прочь.

Застонав, Лоренцо встал и, прополоскав рот водой, сплюнул.

– Идем, – прошептала ему Елена. – Здесь мы больше ничего не можем сделать.

Они вернулись в хавели семьи аль-Мадхи, пройдя мимо шокированных детей и женщин. Слов утешения ни Елена, ни Лоренцо найти не могли, так что они направились в ближайшую солланскую церковь, крохотное святилище у стен дворца. Друи куда-то отлучился, и внутри было пусто. Елена отвела назад капюшон. Лицо Лоренцо было бледным, несмотря на загар. Он слегка пошатывался и держался за нее. Через некоторое время рыцарь вновь смог стоять твердо, но Елена по-прежнему ощущала его дрожь.

– Теперь ты видишь, чему мы противостоим, – прошептала она.

Он обнял ее так сильно, что ей стало почти больно, а затем упал на колени перед алтарем и начал возносить беззвучные, но пламенные молитвы.

Елена осталась стоять. Я убью тебя, Мара. Не знаю как, но я найду способ…

Помолившись, Лоренцо встал на ноги. Он все еще дрожал, однако теперь эта дрожь была другой; пережитый страх обернулся потребностью в утешении. Елене такая реакция была знакома – она сама ощущала подобное во времена Мятежа. Тем не менее она отступила.

– Идем, Лори: мы должны доложить об этом Сэре.

Лицо рыцаря было полным печали.

– Элла, – прошептал он. – Прошу. Я просто хочу тебя обнять.

– Не здесь, – ответила она. – И не сейчас. Это священное место.

Лоренцо протянул к ней руку, однако инстинкт взял над Еленой верх, и ее гностическая сила со свистом отшвырнула его прочь. Врезавшись в церковные скамьи, рыцарь проломил весом своей брони одну из них и неуклюже распластался среди деревянных обломков.

– Вот дерьмо! Лоренцо, мне так жаль… – она поспешила к нему.

Лоренцо сел. На его лице читались одновременно тревога и злость.

– Рукка мио, Элла!

– Мне правда жаль!

Она протянула ему руку.

Елена явно задела гордость темпераментного римонца, но он, сжав зубы, принял ее руку и встал на ноги. Затем он отпустил ее и осторожно поднял обе свои руки вверх.

– Видишь? Я тебя не касаюсь.

Рыцарь стал боком обходить Елену, словно она была опасным животным.

– Прости, Лори, но я не позволяю людям хватать себя без предупреждения…

– Я всего лишь хотел тебя обнять, Элла, – прошептал он. – Я и не думал причинить тебе вред.

Она опустила голову:

– Знаю, Лори. Правда, знаю. Я просто не привыкла быть так близко к кому бы то ни было.

Рыцарь упер руки в бока. Его глаза были полны разочарования и страсти.

– Почему ты по-прежнему отталкиваешь меня, Элла? Разве мы не взрослые люди? Разве не можем говорить друг с другом честно?

– Ладно, давай, – сверкнула глазами Елена. – Ты сказал, что понимаешь меня, но это не так. – Она начала загибать пальцы. – Первое: я – маг. Нас нельзя хватать; с нами нужно держать руки при себе! Второе: я в достаточной мере уважаю солланскую веру, чтобы не осквернять часовню. Третье: в эту неделю я наиболее плодовита и сейчас не могу рисковать забеременеть. Четвертое: возможно, я и отправлюсь с тобой путешествовать после шихада, но до этого еще два года.

Елена подумала, что он сейчас развернется и уйдет, но Лоренцо этого не сделал.

– Хорошо, моя очередь. – Он тоже начал загибать пальцы. – Первое: прошу прощения, что напугал тебя. Второе: друи занимаются со жрицами любовью во время некоторых церемоний, так что не думаю, чтобы они слишком возражали. Третье: мне неизвестны твои циклы, так откуда я мог знать, что ты плодовита? И четвертое: я – мужчина, а не какой-то экзальтированный герой поэмы, которого можно на десять лет отправить в погоню за зверем рыкающим! Я не прошу бессмертной, вечной любви. Я прошу тебя лишь признать свои собственные желания. Если ты хочешь меня – прекрати флиртовать и будь моей!

Елена вспыхнула:

– Флиртовать? Я не флиртую…

– Нет? Кто строил мне глазки все то время, пока я унижался с Сэрой? Чей взгляд следовал за мной всякий раз, когда я входил в комнату? Точно так же, как мой следовал за ней?

Казалось, он вот-вот вновь ее схватит, поэтому Елене пришлось подавить желание разразиться гневной тирадой. Она стояла неподвижно. Медленно подойдя к ней, Лоренцо взял ее за предплечья.

– Видишь, Элла? От моих прикосновений нет никакого вреда.

Сердце Елены болезненно забилось. Сделав к ней еще шаг, рыцарь обнял ее одной рукой и прижался своими губами к ее губам. Щетина на его подбородке царапала ее лицо, а сила его рук пугала. Однако ноги Елены обмякли. Поцелуй, казалось, длился вечность, а когда Лоренцо наконец оторвал свои губы от ее, она услышала, как из ее собственного рта вырвался протестующий звук. Дрожа, она хватала им воздух.

– Разве это было так плохо, Элла?

Голова Елены кружилась, а вся ее сила куда-то улетучилась.

– Но Гурвон…

– Элла, враг на меня уже нацелился, и мы оба это знаем. Чего ты на самом деле боишься?

Хороший вопрос. Близости? Чего-то, что я не могу контролировать? Влюбиться? Ее губы дрожали, однако слова никак не хотели срываться с них.

Лоренцо отпустил ее.

– Елена, говори прямо: ты примешь мою любовь или нет?

Елена едва стояла на ногах.

– Лори, ты знаешь шутку о дикобразах? «Как дикобразы занимаются любовью? Очень осторожно». Мы, маги, как дикобразы. Я в два раза старше тебя, но в жизни занималась любовью всего с двумя мужчинами. Первый был мальчишкой – тогда нам обоим исполнилось по семнадцать. Вторым стал Гурвон. – Она опустила голову. – Перепихоны на заданиях я не считаю, потому что это – не любовь.

Рыцарь пристально вглядывался в ее лицо. Его собственное лицо то становилось хмурым, то прояснялось, так, словно он силился ее понять.

– Элла…

Елена прервала его, отчаянно желая, чтобы он действительно ее понял.

– Даже с Гурвоном мы оба яростно защищали свой разум. Меня пугает мысль о том, чтобы остаться с другим человеком обнаженной – в значении «лишенной защиты». Я убивала магов-мужчин, позволяя им овладевать собой, чтобы проникнуть сквозь их защиту. И я боюсь, что кто-то поступит со мной точно так же. Поэтому не думай, что я с тобой играю. Мои страхи – настоящие.

Он понял, и та теплота, которую она к нему испытывала, стала еще сильнее.

– Елена, я слышу тебя, но я – не маг и не представляю для тебя угрозы. Совсем наоборот. – Лоренцо погладил ее по волосам. – Мое сердце – в твоих руках. Я пойму, если ты вернешь мне его, так им и не воспользовавшись.

От его бескорыстия перед глазами Елены все поплыло.

– Спасибо тебе, Лори. – Она закусила губу, разрываясь между чувством долга и желанием. – Прошу, давай поговорим обо всем через несколько недель. Сейчас столько всего происходит, что я должна сохранять голову ясной. Пожалуйста.

Рыцарь поклонился:

– Ты дала мне надежду, Элла. Спасибо.

Во дворец они возвращались молча. Нужно было доложить о случившемся Сэре и Паоло Кастеллини. И выработать хоть какой-то план. «Я должна найти Мару, – повторяла Елена мысленно. – Я должна найти Гурвона…»

Елена обновила обереги в покоях, в которых они с Сэрой уединялись на время месячных, а затем наполнила медную чашу водой, готовясь к тому, что она намеревалась сделать. Она по-прежнему чувствовала себя уставшей; страх и напряжение никуда не делись, а возможная целительная сила любви так и осталась неопробованной.

Потому что я слишком труслива, чтобы ее испытать…

Сэра сжала губы:

– Напомни мне, как работает прорицание.

Елена решила сконцентрировать свое внимание на этом насущном вопросе.

– Прорицание – это способ задать вопрос так называемому «царству духов». Когда человек умирает, дух покидает его тело и свободно парит. Некоторые утверждают, что они отправляются в другое место, в Рай или в Хель, если хочешь, но наверняка мы не знаем. Зато нам точно известно, что некоторые из них, невидимые, остаются здесь, на Урте, в течение очень долгого времени. Они подобны покрывающей мир гигантской паутине. Духи странствуют по суше со скоростью мысли, тогда как моря блокируют их перемещение, и постоянно друг с другом общаются, делясь увиденным и услышанным. Они видят все, что мы делаем. Тебе понятно то, что я говорю?

Сэра кивнула:

– Друи говорит то же самое: в мире существуют духи, призраки умерших, и они за нами наблюдают. Моя мать верила, что они говорят с нами и мы можем их услышать, если знаем, как слушать.

Елена окунула палец в чашу.

– Колдовство – это класс гнозиса, основывающийся на взаимодействии с царством духов. Колдовство включает в себя некромантию, волшебство, ясновидение и прорицание. Некромантия касается недавно умерших. Суть волшебства заключается в умении приказывать мертвым использовать гнозис по твоей команде. Ясновидение – это способность видеть и общаться с помощью духов, а прорицание – это искусство попыток увидеть будущее; его суть в том, чтобы задавать миру духов вопросы на основании того, что духи видели, и экстраполировать полученную информацию на предсказание. Помни: на самом деле мы не видим будущее. Мы видим расширенный вариант настоящего. – Она взглянула на Сэру. – Ты меня понимаешь? Самое лучшее, что я могу тебе дать, – это предсказание вероятности, а не гарантированный исход.

Когда Сэра кивнула, Елена сказала:

– Каков твой вопрос?

– Спроси о том, кто в Брохене агенты Гурвона Гайла и где они.

Елена недовольно заворчала:

– Сэра, маги умеют скрываться от духов. На вопросы о других магах редко можно получить полезные ответы.

– Не все агенты – маги. Спроси, пожалуйста.

– Очень хорошо. – Наполнив свои руки энергией, Елена резко опустила их в воду, от которой начал подниматься пар. Необходимости говорить вслух не было, но она все равно это сделала: – Духи, у Гурвона Гайла есть агенты в Брохене? Покажите их!

Елена произносила слова на римонском, а затем повторяла их на джхафийском.

Облако пара потемнело. Оно висело в воздухе, черное как ночь. Побледневшая Сэра шарахнулась от него на почтительное расстояние. Во тьме мелькали фигуры, настолько туманные, что их почти невозможно было разглядеть. Они рассеивались, до конца так и не сформировавшись.

Елена внимательно всматривалась в полумрак, концентрируясь на этих фигурах и следуя по звенящим нитям гностической паутины, тянувшейся в город. Ответы приходили медленно. Прошлое: паутина из маленьких огоньков и ползущий паук… Настоящее: более тонкая паутина с дырами, сквозь которые проглядывала темная фигура; паука нигде видно не было… Будущее: паук, занятый своей трапезой и восстановлением паутины; размытые очертания красной перчатки и подброшенной монетки.

Все вполне ясно и ожидаемо, не считая красной перчатки, что бы она ни означала. О ее значении нужно будет подумать.

– Видишь, что я имела в виду? – спросила она Сэру. – Все вполне очевидно: сеть Гайла пострадала из-за смерти его магов. Несомненно, некоторые из тех, кого Мустак убил во время своих чисток, тоже были его людьми. Однако это не говорит нам ничего; маги могут скрываться от духов-наблюдателей, поэтому предсказать его реальные действия невозможно.

– А чем были две последние фигуры?

– Красной перчаткой и монеткой. Монета обычно означает взятку, а перчатка – манипуляцию, но я не знаю, почему она красная. Обычно это цвет страсти или гнева. Или, возможно, он является отсылкой к цветам одного из знатных домов. Мне нужно над этим подумать.

– Красный – цвет ди Кестрий, – заметила Сэра.

– На Юросе красный ассоциируется с Церковью, – ответила Елена, раздраженная ее нескончаемой паранойей.

Нахмурившись, Сэра вытащила листок бумаги.

– Эти вопросы тоже нужно задать. – Она вновь откинулась на спинку кресла. – Мы должны это сделать.

Вздохнув, Елена нехотя согласилась, борясь с начинавшейся мигренью, которую неизменно вызывало прорицание. Некоторые вопросы были простыми, другие – сложнее. Красная перчатка, монетка, паук – все эти видения повторялись. Еще она увидела ящера, скрывавшегося среди теней. Рука в перчатке иногда держала кинжал… Елена почувствовала, что у нее во рту пересохло. Он нанесет удар, и это случится скоро.

Отпив холодного чая, Елена попыталась очистить разум. В висках у нее колотило. Внезапно она осознала, что за окном темно; она провела за прорицаниями целый день. Ее руки тряслись, проливая чай, поэтому она неуклюже поставила чашку на стол.

– Прошу, достаточно. Я измотана, Сэра.

Королева-регентша нахмурилась. Ее лицо тоже было уставшим.

– Что мы узнали, Элла?

– Агент Гайла, эта Красная Перчатка, хочет ввести в игру еще один фактор. Перчатка часто символизирует личину или подспудный контроль. Подброшенная монета должна означать коррупцию. А ящерицы часто символизируют перевертышей или изменников.

Сэра не могла скрыть свой страх.

– Что мы можем сделать, Елена? – спросила она наконец. – Это может быть кто угодно, и удар он может нанести откуда угодно. – Девушка съежилась в своем кресле. – Все так безнадежно… Я должна найти способ уберечь семью, но у наших врагов на руках все карты. Это так нечестно.

– Жизнь редко бывает честной, – заметила Елена.

Сэра сверкнула на нее глазами:

– Я знаю. Ты говорила мне миллион раз. Мы все стольким жертвуем и так стараемся. Почему разрушать настолько проще, чем строить? Почему Бог позволяет этому происходить?

Елена сморщила нос:

– Какой бог? Ахм? Кор? Соль?

– Да любой из них! Почему люди вроде Гайла должны обладать таким могуществом?

Елена тяжело откинулась на спинку своего кресла. Предсказания испортили ей настроение. Вдобавок она проигрывала битву с мигренью.

– Призы достаются победителям, Сэра, и правил в этой игре нет. Те, кто играет честно и достойно, неизменно проигрывают. Это истинный урок жизни. Нет ни богов, ни справедливости – лишь победы.

Сэра сникла.

– Это так пусто, – прошептала она. – Это ужасная философия. Ты же не можешь на самом деле в это верить, правда? Ты должна верить во что-то большее, Элла?

Разве? Елена потерла виски, застонав. Во имя Кора, просто дай мне отдохнуть, девочка!

– Разумеется, я верю в большее, Сэра, – произнесла она вслух. – Все мы верим. Мы пытаемся найти смысл во всем, что делаем. Я хочу того же, чего хотим мы все: любви, счастья, достойной жизни, уважения. А еще – безопасности, хорошего вина и немного брицийского сыра. И поспать. – Елена слабо улыбнулась. Ее отражение в чаше выглядело бледным. – Прости. В коллегии этика и философия давались мне очень плохо.

Сэра тоже потерла себе виски.

– Это для меня слишком, Элла. – Она подняла взгляд. – Все, что я могу, – это изо всех сил оберегать семью всеми доступными средствами.

Елена грустно кивнула:

– Это – причина, не хуже любой другой. – Она прижала пальцы к виску. – У гребаного Сорделла никогда не было от этого головных болей, – горько пробормотала она.

Сэра обняла Елену и довела ее до постели.

– Грацье, Элла. Спасибо тебе за все. – Она поцеловала Елену в щеку. – Хороших снов, – печально добавила девушка.

– Увидимся утром, – простонала Елена.

Вечер был еще не поздним, однако она провалилась в забытье уже до того, как Сэра вышла из комнаты, даже не подумав о том, чтобы поесть.

Войдя к себе в комнату и заперев дверь, королева-регентша подошла к окну и стала высматривать воронов.

– Помнишь мой последний открытый визит в Брохену, Сэра? С тех пор прошло уже два года. Время летит, не правда ли? – Гайл заговорщически улыбнулся королеве-регентше, и та покраснела. – Я выполнил свою часть сделки, согласись. Я никому не сказал о нашем маленьком секрете.

Нижняя губа Сэры Нести задрожала. Она выглядела так, словно ей хотелось броситься наутек.

– Я никому не выдам твой секрет, Сэра, – поспешил добавить Гайл. – Есть одна старая римонская пословица: «Те, кто разделяет добродетель, связаны; но те, кто разделяет порок, связаны крепче». Мы разделяем один и тот же порок, Сэра. Нам нравится шпионить за людьми.

– Я ни в чем на тебя не похожа, – парировала Сэра, при этом в ее голосе звучала неуверенность.

– А вот я бы подумал, что, скорее, похожа. Помнишь, как я наткнулся на тебя в тайных ходах Брохенского дворца? Ты знала их все, не правда ли? Ты частенько проскальзывала в них поздно ночью, чтобы следить за своими придворными в их спальнях.

Сэра виновато опустила голову.

– Ты собирался сказать о чем-то, что мне поможет, – пробормотала она, неуютно ерзая. – Так говори, или я пойду и обо всем расскажу Елене.

Это была пустая угроза, и Гайл ее проигнорировал.

– Но за мной тебе шпионить не следовало, скажешь, нет? – Он погрозил девушке пальцем. – Но тебе просто необходимо было узнать, чем занимаемся мы с Еленой, да? Что делают в постели рондийские маги? Меняют ли форму, сношаясь подобно демонам?

Сэра закрыла лицо руками.

– Уходи, – прошептала она.

– Я, разумеется, знал, что ты там. Ко мне подкрасться невозможно. Должно быть, досадно было не увидеть ничего, кроме занавесок. – Он наклонился к Сэре, почти касаясь оберегов. – Мы заключили сделку, ведь верно? Я не говорю никому о том, что ты делаешь, а ты рассказываешь мне все секреты, которые узнала.

Сэра молча кивнула, и маг ухмыльнулся.

– Не стыдись. Желание знать секреты естественно. И мы разделяем эту потребность. Мы связаны пороком сильнее, чем нас связала бы добродетель. – Его улыбка стала понимающей. – Разве я не сделал твои укрытия более незаметными? Разве не поставил обереги, приглушающие звук? Не сохранил их в тайне от Елены? – Гайл вновь улыбнулся. – Мы действительно очень похожи, королева-регентша.

Сидевшая на подоконнике девушка сжалась в позе зародыша. Однако она ловила каждое слово мага, все больше и больше попадая под его влияние.

– Ты ведь по-прежнему украдкой передвигаешься по этим ходам, не так ли, Сэра? Ты знаешь обо всех их пороках, правда? О делишках Питы Роско; о денежных проблемах графа Инвельо; о склонности юного Прато к самобичеванию. Даже об амбициях Лоренцо ди Кестрии. Как, должно быть, больно знать, что люди, на которых ты полагаешься, настолько недостойны твоего доверия!

– Елена говорит, что я могу им доверять, – хныкнула Сэра.

– А, но можешь ли ты доверять Елене?

– Я должна, – прошептала она хрипло.

– Нет, Сэра, нет. Ты вообще не должна ей доверять.

– Я не буду это слушать, – прошипела девушка, не двинувшись, впрочем, с места.

– Посмотри на них с Лоренцо ди Кестрией. Если бы Тимори умер, среди Нести не осталось бы никого, чье происхождение позволяло бы ему претендовать на престол. Как бы проголосовала твоя фракция? За ваших верных союзников, ди Кестрий. Тем не менее ты позволяешь этому человеку защищать свою жизнь…

– Елена прочла его мысли. Она говорит, что он верен…

– Вот поэтому я и говорю: посмотри на них с Еленой. Знай, Сэра: он плетет против тебя заговор. С Еленой в качестве спутницы он смог бы захватить все королевство.

– Она верна мне. Она поклялась…

– Однако он, сильный, молодой, похотливый мужчина, может дать ей то, чего не можешь ты, Сэра.

Лицо девушки исказилось так, словно она проглотила жука. Гайл смотрел, как его слова пускают корни, смотрел, как они, подобно пожару, распространяются в ее разуме, искажая чувства. Я поймал тебя, моя маленькая королева-регентша. Осталось только вытащить тебя на берег.

– Сэра, я знаю, что тебе трудно мне доверять. Мы оба знаем, что я – наемник и что мою преданность можно купить. Но одну вещь я скажу тебе бесплатно: лишь я могу помочь тебе удержаться у власти. Елена считает, что ты потерпишь поражение, и потому решила связать себя с ди Кестриями. Но я в тебя верю, Сэра. Мы так похожи, а наши интересы настолько совпадают, что это, должно быть, судьба: я хочу, чтобы это королевство оставалось стабильным и не присоединялось к шихаду, что, в свою очередь, позволит тебе сохранить бразды правления. Елена и ди Кестрии хотят привести Явон к катастрофе, а тебя продать джхафийцам, брак с одним из которых будет равносилен рабству. Лишь я могу спасти тебя, Сэра.

В дверь постучали, и королева-регентша виновато вздрогнула. Елена позвала ее, и Гайл ощутил страх и нервозность девушки. Сэра сверкнула на него глазами и начала яростно их тереть.

– Как я могу верить хотя бы одному твоему слову?

– Последи за Лоренцо с Еленой и узнаешь сама, – ответил маг.

– Сэра? – вновь позвала Елена.

Гайл улыбнулся девушке своей самой ободряющей улыбкой, в реальности желая лишь пробить гнозисом обереги и захватить ее душу.

– Пока что – прощай, – прошептал он и разорвал связь.

29. Посланник

Мост Левиафана

Несмотря на все те разрушения, причиной которых он стал, я все еще восхищаюсь самим Мостом и пишу об этом без всяких оговорок и цинизма (серьезно). Какое же чудо создал Антонин Мейрос! Стоя на нем, в сотнях миль от суши, ты ощущаешь себя словно во сне. Закрывая глаза, я все еще слышу рев волн и чувствую вибрации камня под ногами. Я видел всевозможные чудеса, дворцы, Дом-аль’Ахмы и священные места… Но именно Мост я буду помнить до конца своих дней.

Мирон Джемсон. Путешествия аргундца на восток, 901

Гебусалим, континент Антиопия

Джумада (майцен) 928

2 месяца до Лунного Прилива

Рамита сидела на скамейке, пристально наблюдая за всеобщей суматохой в главном дворе Казы Мейрос. Гурия примостилась у ее ног и тоже во все глаза следила за людьми, которые, подобно обезьянам, суетились на бамбуковом помосте, связывая толстые жерди, предназначенные для возведения временного павильона. Торговцы наполняли кухни мясом, специями, чечевицей, оливками и мукой. Воздух был пропитан ароматом пекущегося хлеба и медленно тушащегося мяса со специями. В подобной атмосфере прошла вся неделя, и наконец назначенный день настал. Муж Рамиты возвращался домой и вез с собой важных гостей, ферангских посланников. Рамиту по утрам тошнило, однако ее положение все еще не было настолько очевидным.

Но вскоре мой живот начнет расти и расти, как у матери, и я превращусь в слониху…

Внизу кто-то крикнул, и шелковые занавеси мягкого желтого и белого цветов, защищающие находящихся в павильоне людей от солнца, ушли куда-то в тень. В углу музыканты занимали свои места и настраивали инструменты. Олаф, заламывая руки, визгливо выкрикивал приказы. Казалось, он вот-вот не выдержит напряжения.

Рамита не видела Казима уже несколько недель и едва могла вспомнить безумное желание, которое ощущала. Ее муж был воплощением доброты и ласки; почему она вообще возжелала другого мужчину? Ради чего рискнула всем? Ради нескольких неистовых совокуплений? Нелепо. Самоубийственно…

Проявлений гнозиса по-прежнему не было, и это грызло Рамиту. Сколько времени пройдет прежде, чем ее муж или его дочь заподозрят правду о ее беременности? В последние недели Мейрос появлялся дома нечасто, а Юстина теперь бывала во дворце постоянно. Она лично осматривала каждого торговца и слугу, пугая их своими холодными манерами и нарочитым использованием гнозиса для чтения их мыслей. Даже Гурия больше не рисковала приводить Казима или Джая.

К своему удивлению, Рамита поняла, что скучает по обществу Мейроса. Она не могла сказать, что по-настоящему любила его, однако присутствие мага приносило ей ощущение безопасности. И она все сильнее желала животного жара совокуплений; возможно, беременность делала ее земной. Конечно, ее муж был не тем любовником, о котором она мечтала, но он удовлетворял ее, да и соитие с ним не таило в себе угрозы быть забитой камнями до смерти.

«Ты должна бежать», – говорила она Гурии каждый день, однако ее сводная сестра отказывалась, обещая остаться с ней, что бы ни случилось. Так что Рамита держалась, отчаянно надеясь на то, что отцом ее детей каким-то образом окажется Мейрос. Хотя, возможно, она просто была парализована страхом.

Взглядов Юстины Рамита тоже боялась. До этого дочь Мейроса не проявляла к ней никакого интереса, а теперь она все время за ней наблюдала. Возможно, завидовала ее положению? Впрочем, сказать, что манеры Юстины стали приятнее, было нельзя; она никогда не приглашала Рамиту пить чай во второй половине дня и не звала на вечеринки в своем освещенном разноцветными огнями личном саду, в котором, вместе с другими женщинами-магами, пела и танцевала под музыку обоих континентов. Вместо этого Рамите с Гурией приходилось томиться в своих покоях. Они чувствовали себя отвергнутыми, но в то же время находившимися под неусыпным наблюдением.

Единственным утешением для Рамиты оставалась ее вера. Каждый день она подолгу молилась Сивраману и Парвази: за свою семью в Баранази; за Джая и Казима, которые, как она надеялась, одумались и покинули Гебусалим. Молилась о проявлениях гнозиса, что стало бы свидетельством того, что ее дети – от Мейроса. Но больше всего Рамита молилась о том, чтобы ее смерть, если измена откроется, была быстрой и безболезненной. Она истово верила, что боги услышат ее.

– Рамита, вот ты где. – Юстина Мейрос появилась из прохода у них за спиной. Ее идеальное лицо выглядывало из-под капюшона. – Ты уже должна быть внутри. Идем, – приказала она безапелляционно.

Девушки проследовали за ней в прохладный павильон. Их усадили как раз вовремя. Место Рамиты было по правую руку от ее мужа, чей стул стоял во главе стола. Слева от него должен был сидеть почетный гость, рондиец по имени Белоний Вульт. Массивные резные стулья с подушками покрывал желто-голубой шелк. На мгновение Рамита ощутила страх при мысли о том, что она, девчонка с бараназского рынка, будет находиться вместе с этими важными людьми. С тех пор, как ее увезли из дома, прошло меньше года. Оказывается, жизнь может меняться просто с ужасающей скоростью.

Йос Кляйн ввел в павильон почетную гвардию, и Рамита, увидев вошедшего следом за гвардейцами мужа, ощутила легкий приятный трепет. Мейрос встретился с ней глазами. Он выглядел уставшим, но в то же время энергичным. Его лысый череп блестел в мягком свете, проникавшем сквозь занавеси, а его борода была подстрижена в том стиле, в котором ее в первый раз подстригла она. Рамита натянуто улыбнулась. Мой муж, которого хочет убить мой тайный любовник. Мысль об этом заставила ее руку задрожать, и Рамита спрятала ее под стол.

Следом за Мейросом в павильон скользнул мужчина с серебряной гривой, столь же аккуратно подстриженной бородой и гладкими щеками, как у ребенка. Он держался чертовски элегантно. Его имперская пурпурная мантия была богато расшита золотом. Вероятно, это и есть легат империи Белоний Вульт, подумала Рамита. За ним, по всей видимости, шел губернатор Томас Бетильон, настороженного вида человек с постоянно двигавшейся челюстью. На нем был половинчатый доспех. Как рассказывала Гурия, на его жизнь несколько раз покушались. А на рынках поговаривали, что он похищал детей прямо с улиц. Впрочем, здесь к нему все относились с осторожным почтением.

За ними вошла еще дюжина человек: восемь магов Ордо Коструо и четверо их рондийских коллег, помощников губернатора или имперского легата. Увидев, что Мейрос зашагал к ней, Рамита встала. Муж поприветствовал ее и поцеловал в щеку.

– Ты выглядишь ослепительно, жена, – прошептал он.

Поцеловав Юстину, он обернулся и взял слово.

– Лорд Белоний Вульт, позвольте представить вам мою жену Рамиту.

Вдохнув, Рамита сделала реверанс и, не поднимая глаз, протянула руку для поцелуя. Рондиец взял ее руку прохладными пальцами, и она почувствовала прикосновение его губ.

– Я польщен, госпожа. Примите мои поздравления со скорым материнством.

Голос Вульта был мягким и приятным, но, когда Рамита подняла глаза, она увидела, что взгляд легата был оценивающим и далеким.

– И мою дочь, Юстину Мейрос, – сказал Мейрос.

Вульт повернулся, чтобы поцеловать руку Юстины, однако, к удивлению Рамиты, она ему ее не подала. Вульт повел себя так, словно ничего не произошло.

– Леди Юстина, приятно увидеть вас вновь, – произнес он. – Неужели и правда прошло двенадцать лет?

– В последний раз мы виделись во время предыдущего священного похода, лорд Вульт: помнится, тогда я пыталась не дать вашим людям ворваться в лазарет.

В голосе Юстины звучал лед.

– Я хорошо это помню. Война – ужасная вещь, госпожа. Безумная трата ресурсов.

– Да, грабить всегда легче, когда тебе не сопротивляются. – Юстина обернулась к еще одному гостю. – С губернатором Бетильоном я уже встречалась, так что представлять его необязательно.

Ее взгляд был таким же ледяным, как и голос. Бетильон что-то недовольно пробурчал и перестал обращать на Юстину внимание. На Рамиту губернатор посмотрел с любопытством, однако не стал приближаться к ней для приветствия.

Проигнорировав неловкость, Антонин Мейрос предложил им всем садиться. Подали напитки; Рамита взяла себе шербет, а вот Юстина ни капельки не стеснялась пить алкоголь вместе с мужчинами. В центре внимания почти сразу оказался словоохотливый Белоний Вульт. Он говорил о нелюбви рондийцев к специям, о качестве дхассийских ювелирных украшений, о приближающемся сборе урожая винограда, о сложности перелетов через океан из-за дувших в этом месяце встречных ветров и прочих подобных пустяках, предназначавшихся для Мейроса, Юстины и Бетильона. Антонин явно был очень рад его компании, и даже Юстина немного оттаяла.

А вот Бетильон представлял разительный контраст с Вультом. Губернатор вел себя за столом неподобающе: много пил и едва следил за ходом беседы. Он все время таращился на грудь Юстины, посматривая иногда и на Рамитину. Но все же его нельзя было назвать откровенно неотесанным. Остальные собравшиеся за столом общались дружелюбно, хоть и с оглядкой на Антонина и Юстину. Рамита говорила мало и ела меньше остальных. Наконец, Белоний Вульт обратился к ней:

– Так когда вы ожидаете счастливого события, леди Рамита?

– В начале следующего года, господин, – ответила она, разволновавшись из-за того, что ее заметили.

– А, значит, вы уже на третьем месяце, да? – прикинул Вульт. Он обернулся к Мейросу. – Скажи мне, Антонин: то, что говорят о гностических проявлениях во время беременности у жен Вознесшихся, – правда?

Антонин гордо улыбнулся:

– Мы ждем первых признаков. Они могут появиться в любой день.

Кивнув, Вульт вновь посмотрел на Рамиту:

– А вы готовы к этим проявлениям, леди Рамита? Готовы стать магом?

– Я не знаю, как женщина может быть готова к подобным вещам, милорд, – ответила она осторожно, и Мейрос одобрительно кивнул.

Сидевший рядом с ним Бетильон сверкнул глазами в молчаливом презрении, несомненно вызванном мыслью о том, что очередная не-рондийка получит гностические способности подобным образом.

На дальнейшие адресованные Рамите вопросы отвечал Мейрос. Затем ее отправили из павильона, чтобы дать мужчинам обсудить их дела. Юстина тоже ушла, коротко кивнув Вульту и отцу.

У входа их встретила Гурия.

– Как все прошло? – прошептала она.

Рамита покосилась на Юстину:

– Думаю, хорошо.

Юстина холодно на нее посмотрела:

– Довольно хорошо. – Впрочем, произнося эти слова, дочь Мейроса выглядела так, словно ей хотелось плюнуть. – Мне тошно дышать с этим ублюдком Бетильоном одним и тем же воздухом.

Она зашагала прочь, ни разу даже не оглянувшись.

– С каждым днем она все ворчливее, – прошептала Гурия Рамите на ухо.

– Думаю, ей грустно, – заметила Рамита.

– А я думаю, что она – сука, – фыркнула Гурия. – Возможно, ее бросил любовник.

– Какой любовник? – спросила Рамита. – Сюда вообще никто не приходит.

Гурия сморщила нос:

– Кто знает? У нее есть апартаменты в Домусе Коструо. Уверена, что у нее кто-то есть. Или был.

Рамита вспомнила прибытие Рашида Мубарака на банкет в Домусе Коструо, и у нее во рту появился привкус желчи. Она сглотнула.

– Мадам не хочет, чтобы ее сейчас беспокоили, – предупредил Олаф.

– Мне все равно! Мне нужно ее увидеть! – гаркнула Рамита.

Она протиснулась мимо камергера во внутренний дворик Юстины. При виде фонтана, у которого Алиса учила ее рондийскому, одновременно роясь в ее воспоминаниях, Рамиту бросило в пот. Позвонив в висевший в саду колокольчик, она отошла в тень. Воздух был сухим: в Гебусалиме дул обжигающий юго-восточный ветер. После полудня и до заката жизнь в городе замирала; люди либо спали, либо лежали в тенечке, стараясь не двигаться. Даже жирные фиолетовые мухи становились сонными и ленивыми.

Юстина вышла во двор. Похоже, она только что проснулась, хотя сейчас было начало второй половины дня. Бесформенная мантия Юстины выглядела так, словно она ее просто накинула, а ее ноги были босыми. Проведя пальцами по спутанным локонам, она, зевнув, спросила:

– Ну, и в чем дело?

Рамита сложила руки в просящем жесте:

– Юстина, пожалуйста, мне нужен твой совет. Прошло уже два месяца, а у меня не было еще ни единого признака ваших «проявлений гнозиса». Мой муж занят; у него нет времени объяснить мне, чем они являются и как выглядят. Мне нужно знать – меня это тревожит.

Юстина закатила глаза, однако села на каменную скамью и жестом пригласила Рамиту присоединиться. На таком близком расстоянии от ее волос исходил опьяняющий аромат, который Рамита безошибочно уловила сразу же, можно сказать, на лету. Она помнила его еще по переулкам Аруна-Нагара. Опиум. Зрачки Юстины были расширенными, а движения – вялыми.

Сморщив нос, Рамита собралась встать и уйти.

– Прошу прощения, госпожа. Вы заняты. Я пойду.

Юстина поймала ее за руку и усадила обратно на скамью. Рамита поняла, что под мантией у нее ничего не было, а ее тело пахло потом и половым возбуждением. Рамита осторожно отодвинулась в сторону, жалея, что пришла.

– Нет, ты уже меня оторвала, – невнятно произнесла Юстина. – Согласно свиткам, проявления могут начаться в любой момент в первые три месяца беременности. Поначалу тебе кажется, что ты больна или слышишь голоса, а затем что-нибудь происходит, какой-то небольшой инцидент, обычно относящийся к стихии, с которой ты будешь в наибольшей мере связана. Ты можешь поджечь что-нибудь или засунуть пальцы в стену. Это примерно то же, что происходит с подростками, когда они впервые получают свой гнозис. Когда мне было двенадцать, я в припадке ярости сожгла молитвенник. С тобой может произойти что-то подобное.

Она привалилась к стене.

Рамита встала, мечтая лишь убраться отсюда.

– Спасибо вам. Простите, что побеспокоила.

Взгляд Юстины был тусклым, но при этом подозрительным.

– Это если ты беременна от моего отца, разумеется, – сказала она с вялой враждебностью, – поскольку другой причиной того, что еще ничего не произошло, может быть то, что этого и не произойдет, потому что ты, подобно твоей маленькой служанке, втихаря трахалась с каким-нибудь стражником или слугой.

Юстина смотрела на нее наглым оценивающим взглядом пьяной.

Сердце Рамиты замерло, и ей понадобилась вся ее сила для того, чтобы, сверкнув на Юстину глазами, отвернуться с таким видом, словно отвечать на подобные инсинуации было ниже ее достоинства.

Антонин Мейрос вернулся домой ровно через две недели, в конце майцена. Рамита омыла ему ноги. Ее живот стал более плотным, и она видела, что он начинал увеличиваться в размерах. У ее матери это всегда происходило рано, поэтому Рамита ждала, что у нее будет точно так же.

– Двойняшки или тройняшки? – улыбнулся Мейрос, нежно касаясь ее живота.

Разум Рамиты был полон тревог: из-за Юстины, из-за детей и их отцовства, из-за Казима и Джая, из-за отказа Гурии покидать ее. Но она заставляла свои мысли оставаться тихими и спокойными. Улыбнувшись, она спросила мужа, как прошел его день.

После переговоров Мейрос пребывал в мрачном расположении духа.

– Бетильон – свинья. Само его присутствие сводит все на нет. Вульт говорит, что император хочет вновь заключить мир и возобновить торговлю, установив новые границы и образовав между ними рыночную зону в форме ничьей земли. Это звучало бы разумно, вот только Гебусалим им не принадлежит, казна Рондийской Империи тонет в долгах, а в Понт стянуто уже сорок легионов. Они не сдержат свое слово.

– Что мы будем делать? – спросила Рамита с тревогой.

– Мы переберемся в Домус Коструо. Ни одна сила на Урте не сможет взять нашу цитадель без поддержки магов. Наш приоритет – безопасность наших семей и Моста.

– А ты не можешь в этот раз помешать рондийцам пересечь его?

Мейрос тяжело вздохнул:

– Инквизиторы контролируют и Южный, и Северный мысы, моя дорогая. Время для этого потеряно. – Он с сожалением провел рукой по своей бритой голове. – Здесь осело уже столько рондийцев, а половина гебусалимцев имеет с ними прямые коммерческие связи. Шихад угрожает им всем. Даже если бы я и мог закрыть Мост, армии Салима все равно бы зверствовали: он истребит всех, кто когда-либо имел дела с рондийцами. Это была бы кровавая баня, которой допустить нельзя. Мы должны просто это пережить, защищая тех, кого можем, и молясь о возвращении мирной торговли после того, как этот период закончится.

Помолчав, маг продолжил:

– Люди забывают о том, что для них сделал Ордо Коструо. О домах, акведуках, орденах целителей и торговле. Мост был величайшим благом, которое когда-либо видело это место, и на Юрос через него также текли деньги. Император Констант должен, в конце концов, понять, что своими священными походами он режет курицу, которая несет золотые яйца. Вульт сам признал, что эти вторжения почти довели империю до банкротства. Я уверен, что он образумится и захочет мира. Я знаю это. – Он погладил живот Рамиты. – И наши дети станут гарантами этого мира, моя дорогая жена.

Она через силу улыбнулась. Надежды мужа казались ей слепыми, но что она могла знать об искусстве управления государством? На какую-то секунду Рамите показалось, что лысая голова Мейроса стала похожа на череп. Однако затем он широко зевнул и эта голова упала ему на грудь. Вздрогнув, маг посмотрел на нее.

– Прости, моя дорогая. Я просто засыпаю на ходу. Проводишь меня до моей комнаты?

Рамита помогла ему добраться до кровати, а когда он перевернулся на бок и предложил ей лечь рядом, она сказалась нездоровой и пожелала ему спокойной ночи. Не потому, что не хотела остаться – мысль о том, чтобы свернуться под его надежным крылом и притвориться, будто все хорошо, казалась очень привлекательной. Но остаться было бы предательством – и по отношению к нему, и по отношению к ней самой.

Это человек, которого мой любовник хочет убить.

30. На дело

«Магические заклинания»

До Вознесения Коринея в фольклоре всех культур были истории о магии – способности совершать необъяснимые и чудесные вещи. Многие слова, используемые сегодня практикующими гностические искусства, происходят именно из таких источников – «волшебник», «колдун», «заклинание» и так далее. Нам, магам, известно, что способность владеть гнозисом не зависит от произнесения особенных магических слов, однако в народе этот миф продолжает жить.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Майцен 928

2 месяца до Лунного Прилива

Как только отец Аларона отправился в Понт, юноша с друзьями начали систематически наблюдать за Губернаторским дворцом. Они выяснили, что Белоний Вульт появится здесь не раньше чем через две недели. Троица чувствовала себя так, словно была печально известными Каденскими Крысами, группой магов, вставших на путь преступления за полвека до этого и заставивших власти гоняться за ними по всей Бриции и всей Аргундии. «Разумеется, Каденские Крысы были чистокровными аристократами, а не шушерой вроде нас, – заметил Рамон. Он же занялся разработкой плана проникновения во дворец. «Я – силациец, – сказал Рамон. – Это должен быть я».

С верхнего этажа трактира «Веселая сорока» открывался хороший вид на задний вход во дворец. Столики у окон прекрасно подходили для того, чтобы изучать маршруты патрулирования стражников. Аларон тихо описывал то, что видел, а Рамон тайком делал заметки и рисунки на бумаге. Стол был уставлен кубками: юноши провели за ним всю вторую половину дня. В комнате верхнего этажа они были единственными посетителями, так что проститутке Присси оставалось лишь скучать в углу.

Подошедшая служанка забрала пустые кубки.

– Повторить, юные господа?

– Ммм, – пробормотал Рамон, не отрывая взгляда от своей записной книжки.

Аларон, вздрогнув, обернулся:

– А? Да, конечно.

Служанка взглянула сначала на пустые кубки, а затем на скучающую шлюху.

– Вы, парни, еще ничего не заплатили и не потратили ни монеты на Присси. Думаю, пришло время показать, какого цвета у вас деньги.

Рамон нехотя продемонстрировал золотой силацийский аурос, и девушка одобрительно кивнула.

– У тебя есть аурос? – удивленно произнес Аларон, когда служанка удалилась.

– Это силацийский аурос. Он сделан в основном из свинца. Я бы не дал за него даже рондийского серебра, но придурки этого не знают. – Рамон бросил взгляд на Присси, которая, завидев блеск золота, направилась к их столику. Ее грудь едва не выпадала из платья. – Аларон, не мог бы ты помочь этой бедной девушке? У нее развязалась шнуровка на корсаже.

Он вернулся к своим записям.

Обольстительно виляя бедрами, Присси направилась к Аларону, но тот изо всех сил старался смотреть в другую сторону.

– Ну так как? – произнесла она голосом, который, как считала девушка, был соблазнительным мурлыканьем. – Хочешь уткнуться в них носиком?

– Не хочет, – ответил Рамон, даже не взглянув на нее. – Он хранит себя для женщины своей мечты. Так жаль, что ее он не интересует. – Порывшись в своем кошельке, он извлек оттуда серебряный силацийский фоли и вложил его проститутке в руку. – Вот, возьми это и уходи. Я утрою сумму, если ты не станешь нас больше беспокоить.

– Учетвери – и договорились.

Рамон нахмурился:

– Ты хочешь, чтобы я заплатил тебе четыре фоли за то, что я не уложу тебя в постель?

Девушка пожала плечами:

– Это была твоя идея.

– Каковы твои обычные расценки?

– Три серебряных.

– То есть ты говоришь, что хочешь три за то, чтобы переспать с тобой, и четыре за то, чтобы этого не делать?

– Эм, да.

– Ладно, вот еще две. Начинай без меня. Я присоединюсь позже.

Надув губки, девушка зашагала прочь, не забыв, однако, спрятать монеты. Аларон попытался понять, кто остался в выигрыше, но сдался и стал думать о Цим.

Служанка вновь принесла напитки. Отхлебнув кислого вина и слегка поморщившись, он расплылся в улыбке. Ему явно нравилось играть в преступников.

– Кстати, Цим я интересую, – сказал другу Аларон. – Я просто жду подходящего момента.

– Ага, мечтай, долговязый. Человек на сторожевой башне стоит там до сих пор?

Аларон вновь взглянул на дворец:

– Да, но когда наступят сумерки, он спустится вниз. Как бы там ни было, Цим вернулась и помогла мне, когда я скатился на самое дно. Она дала мне амулет, бесплатно.

– Ничего бесплатного не существует, Аларон: теперь она владеет тобой – впрочем, владела и до этого. Бьюсь об заклад, она пыталась уговорить тебя отдать ты-знаешь-что ее дружкам-цыганам, если нам удастся достать эту штуковину.

– Нет, не пыталась.

Аларон решил не упоминать предложение Цим отдать Скиталу Ордо Коструо.

– Мы не хотим начинать с ее помощью войну, Ал. Нам следует просто держать ее в тайне и жить тихой жизнью, полной роскоши и преступлений, – сказал Рамон, смакуя собственные слова.

– Я – не вор, как и Цим…

– Ой, прошу тебя, она – римонская цыганка. Быть цыганкой означает вести преступную жизнь.

– Римония когда-то была империей, – парировал Аларон.

– Которую они потеряли и были почти стерты с лица земли. Отныне им запрещено владеть землей или даже арендовать ее, поэтому теперь они, разумеется, все воры. Если бы мы решили, что будем сами за себя, то смогли бы тихо наживаться, не принимая неудобных решений, которые в любом случае ведут к несчастьям и войне. Это весьма разумно.

– Но неправильно.

– С чьей точки зрения? Аларон, тебе нужно повзрослеть. Рондийцы правят миром потому, что они – самые сильные громилы, а не потому, что хорошие люди. Девять десятых магов – рондийцы, включая наиболее могущественных. Они облагают нас налогами, требуют с нас дань и в целом имеют нас в задницу. И почему? Потому что могут! Если они поймут, что кто-то нашел их драгоценную Скиталу, они перевернут весь мир вверх дном, чтобы вернуть ее.

– Но к тому моменту мы тоже будем Вознесшимися.

– Ал, первым Вознесшимся понадобились годы на то, чтобы овладеть гнозисом. А мы с тобой и близко к ним не стоим в том, что касается знаний и навыков, не говоря уже о чистоте крови. Даже в качестве Вознесшихся мы и десяти минут не продержимся против палласской Киркегарде. Если мы найдем эту штуковину, мы должны держать ее в строжайшей тайне.

Аларон нахмурился, пытаясь придумать рациональный контраргумент, однако у него ничего не вышло.

– Это просто неправильно.

Закатив глаза, Рамон вернулся к составлению плана маршрутов патрулирования стражников.

– Почему мы так дерьмово управляемся с гнозисом? – жалко спросил Аларон.

Пришла очередь Рамона нахмуриться.

– Говори о себе. Я достаточно компетентен; просто у меня всего одна шестнадцатая магической крови. Ниже – только отсутствие гностических способностей. Но я справляюсь.

– Да, но у меня четверть магической крови. Существует множество магов с четвертью крови, считающихся могущественными. Так что со мной не так?

Рамон посмотрел ему прямо в глаза:

– Ты правда хочешь это знать?

Протянув руку, Рамон ущипнул его за нос:

– Все дело в том, что у тебя нет уверенности в себе. Ты не веришь в свои силы и боишься гнозиса.

Аларон готовился услышать, что дело в чем-то сложном и неподвластном ему. Такого ответа он никак не ожидал. Какое-то мгновение он молчал, а затем пылко произнес:

– У меня есть уверенность в себе! Когда читаю заклинание, я знаю, что оно сработает. Боюсь я только тогда, когда дело доходит до колдовской хрени, и тебе об этом известно. Хель, я не раз дрался с Малеворном, с самого начала зная, что проиграю. Так как я могу бояться использовать обыкновенные заклинания, а?

– Можешь думать что угодно. Остальным все вполне ясно. Ты дрался с Малеворном потому, что не умел сдерживаться, но никогда не верил, что способен одолеть его.

– Он чистокровный… У меня не было ни шанса…

– Разумеется, не было – потому что каждый раз он заранее побеждал тебя мысленно. Ты был лишь пищей для его эго. Если бы ты действительно хотел с ним разделаться, зарезал бы его спящим. Ты никогда не пытался победить, а дрался лишь ради почетного значка с надписью «я пытался». – Рамон постучал по столу. – Твоим первым связанным с гнозисом опытом было лицо твоей матери и все ее кошмары. Неудивительно, что при мысли о том, на что способен гнозис, ты каменеешь от страха.

Аларон почувствовал себя так, словно ему дали пощечину.

– Я думал, что ты – мой друг!

– Я и есть твой друг, идиот! Именно поэтому я тебе это и говорю. Послушай, стоит тебе принять гнозис и научиться сражаться за победу, и ты обуздаешь все свои страхи, став неплохим магом. Так что стань сильнее, прекрати сомневаться и поверь в себя. Все действительно настолько просто.

Аларон вскинулся:

– Тогда почему ты ничего не сделал с Малеворном?

– Потому что это были студенческие ссоры. Они были не важны. Ты можешь считать коллегию центром вселенной, но правда в том, что она – лишь пустяк. Ты забудешь обо всем уже через несколько лет, во всяком случае, должен забыть. Аларон, тебе нужно стать жестче. Мы ввязались в дело, которое может оказаться по-настоящему серьезным, и если ты хочешь сыграть в нем свою роль, тебе нужно использовать свои самые сильные стороны. – Рамон наклонился вперед. – За шесть месяцев, проведенных в силацийской деревне, я узнал больше, чем за все время учебы в коллегии. Жизнь фамильозо – не самая приятная вещь на свете. – В его голосе зазвучали мрачные нотки. – Дома я – решатель фамильози. У человека возникает проблема, он идет к патеру, а патер посылает его ко мне. Я решаю проблему. Тебе все еще не доводилось сталкиваться с этой стороной жизни, но скоро ты с ней столкнешься. Стань сильнее, амичи.

– Как?

Рамон закатил глаза, а затем накрыл руку Аларона своей рукой.

– В основном тебе нужно прекратить думать о себе в негативном ключе. Никогда не говори «я не могу»; говори «я могу». Будь позитивным. – Он отхлебнул пива. – Аларон, в скорлупе твоей неуверенности и некомпетентности скрывается сильный маг и прирожденный лидер – я вижу, как они проглядывают, когда ты злишься. Однако тебе нужно научиться вытаскивать их наружу, когда ты спокоен.

Аларон сморщил нос:

– Я не могу… Ох, ладно, я попытаюсь.

– Не пытайся. Сделай.

– А ты способен сделать все это?

Рамон ухмыльнулся:

– Разумеется. Я же гений.

Доступ Рамона в казармы легиона и к записям боевых магов дал ему возможность скопировать планы дворца.

– Все вышло так легко, что было просто стыдно, – пожаловался он. – Один взгляд на мой легионерский значок – и им плевать, что я силациец. Самоуспокоенность – вот что это такое.

Используя земляной гнозис, Рамон создал для них трехмерную карту дворца, самодовольно глядя на то, как его друзья ее изучают. Аларон добавил крохотных иллюзорных стражников, заставив их ходить по отмеченным им ранее маршрутам, чтобы можно было определить слепые зоны. Молодые люди и впрямь ощущали себя реинкарнацией Каденских Крыс.

Пятиэтажный Губернаторский дворец своей формой напоминал огромную букву «Н» со столь же внушительной треугольной крышей и башнями у каждой оконечности и каждого пересечения. Нижний этаж губернаторского крыла был предназначен для всеобщих увеселений и соединялся с кухнями. Второй этаж использовался для развлечений личного характера; его украшали статуи, картины, редкие артефакты и государственные сокровища. На третьем этаже располагались помещения для персонала – с широкой главной лестницы попасть туда было невозможно. Четвертый этаж, где размещались гостевые покои, практически всегда пустовал. Верхний этаж, откуда открывался вид на закат, предназначался для семьи губернатора, однако Вульт уже несколько лет как овдовел, а его единственный ребенок давно вырос и жил в Палласе.

– Его кабинет и спальня – на самом верху, – заметила Цим. – Но где могут храниться его личные вещи?

– Думаю, в кабинете, – предположил Рамон.

– Нет, в спальне, – возразила девушка. – Это вещи, о которых он думает лишь иногда. А в кабинет все время заходят секретари и слуги.

– Мы должны сконцентрироваться на этих двух комнатах, – сказал Аларон. – Помните лекции Фирелла о хранении ценных предметов? Есть два способа это делать: первый – навесить обереги и надеяться, что не придет никто, кто слишком для тебя силен; или же ты можешь проявить хитрость, спрятав дорогие для тебя вещи под укрывающими заклятиями, полагаясь на то, что тебе удастся провести врагов, которые могут их искать. Проблема с оберегами в том, что другие маги могут их обнаружить; они, по сути, говорят: «Вот мои ценности! Достаточно ли ты хорош, чтобы забрать их?» Как по мне, на Вульта это не похоже.

Они призадумались.

– С чем мы столкнемся? – спросил Рамон. – Какие классы гнозиса использует Вульт?

Аларон поднял руку.

– Я могу тебе об этом сказать, – объявил он. – Как и все хорошие норосские дети, я вырос на историях о Мятеже. Вот это я нашел в библиотеке у ма. – Юноша помахал потрепанной книгой под названием «Генералы славного Мятежа». – В ней говорится, что Белоний Вульт – это «благородный и учтивый генерал, любимый людьми. Трусливые враги особенно боятся его искушенности в колдовстве, а также стихиях воздуха и воды. Его мастерство прорицателя позволяет ему предвидеть все возможные ходы в игре». – Он ухмыльнулся. – Разумеется, это было написано до Лукхазана. Однако это позволяет нам понять, с чем мы столкнемся.

– Если он прежде всего прорицатель и ясновидящий, то вряд ли умеет защищать свои вещи достаточно хорошо, – заметил Рамон. – Большинство колдовских заклинаний имеют весьма ограниченное действие, если ты сам лично не присутствуешь на месте. А магия воздуха не особо пригодна для ловушек, как и магия воды. Это хорошо. Я бы волновался, если бы он был огненным магом. Тогда бы нас ждала куча всякой мерзости.

– Что, если он прибегнул к помощи друга, вроде этого учителя, Фирелла? – поинтересовалась Цим.

– Такое возможно, – признал Рамон. – Однако он должен по-настоящему доверять человеку, чтобы поручить ему защиту своего дома. Ведь тот может снять охранные заклинания, ограбить его, а затем вновь наложить их, изображая невинность. Не думаю, что Белоний Вульт – человек, разбрасывающийся своим доверием, как милостыней в День нищего.

– А что твоя книга говорит о генерале Лангстрите, Аларон? – спросила Цим.

Аларон нашел нужную страницу.

– Вот. Ха! Вам это понравится: «Родившийся в далеких аргундских долинах, Ярий Лангстрит услышал зов свободы и приготовился пролить кровь на склонах нашего горного королевства во имя справедливости. Являясь мастером стихий, этот аргундский здоровяк ничего не любит так, как обрушивать на врага ярость огня и молний, в то время как его мастерство иллюзий скрывает присутствие наших парней от трусливых сыроедов». «Трусливые сыроеды». Класс!

Рамон скорчил рожу:

– Значит, генерал – стихийный маг. Это удобно, но колдовство – слабая сторона стихийных магов. Впрочем, с обычной рунической магией проблем возникнуть не должно – если мне удастся от него чего-нибудь добиться, разумеется. Но как быть с духами-стражами, которых Вульт мог оставить?

– Легко и просто, – ответил Аларон. – Вульт – не волшебник и не некромант.

– Но как мы попадем внутрь? – спросила Цим, голос которой «подсказывал», что она, в отличие от своих друзей, все еще сомневается в успехе их общей затеи.

Подложив руки под голову, Рамон откинулся на спинку стула.

– Попадем. Нам просто нужно поразнюхивать еще немного, и путь откроется. Доверьтесь мне.

Аларон взглянул на Цим:

– Что, силацийский фамильозо сейчас сказал «доверьтесь мне»?

– Аларон? – окликнул его отдаленно знакомый голос, когда он входил в Губернаторский дворец.

В этот раз юноша планировал войти внутрь, чтобы осмотреть приемную, понять, как она работает, и увидеть, как ее охраняют. Несмотря на жару, на нем были матерчатая шапка и легкий шарф, но, очевидно, они недостаточно маскировали его. А ведь он одевался в расчете не привлекать лишнего внимания к своей персоне.

– Аларон Мерсер?

Шепотом выругавшись, он поднял взгляд на веснушчатое лицо, обрамленное светлыми волосами, и мысленно застонал: его почти-что-невеста, Джина Вебер.

– О, привет, Джина, – ответил Аларон, силясь быстренько придумать предлог, чтобы продолжить намеченный путь.

На Джине было серое платье, а ее косы прикрывал скромный платок, свидетельствовавший о том, что она еще не замужем. А вот кольцо на ее левой указывало на помолвку. Джина улыбалась так, будто встретила старого друга.

– Это ты! Мы давным-давно не виделись! Как дела?

– О, в основном забочусь о ма. Па уехал на восток по делам. Ну, знаешь, ничего особенного.

Судя по всему, безысходность в его голосе вызвала у нее какие-то воспоминания, потому что Джина неожиданно залилась краской.

– Мне очень жаль, что с тобой так обошлись на выпускном. Это выглядело крайне несправедливо.

– Скажи об этом губернатору! – прорычал Аларон и тут же пожалел об этом, увидев, как девушка вздрогнула. – Прости, Джина. Это не твоя вина. В общем, мы все еще пытаемся подать губернатору петицию. Лучше хоть что-то делать, не правда ли?

Он попытался уйти, но девушка увязалась за ним.

– Надеюсь, тебе повезет с петицией. Правда. Я всегда тебя считала… ну, достойным человеком.

Внезапно горло Аларона слегка сдавило, и он сглотнул. Его никогда особо не тревожило, что она о нем думает.

– Да… Ну, спасибо на добром слове, Джина. Никаких обид. Ты тоже всегда мне казалась достойным человеком. – Он встретился с ней глазами – возможно, впервые за все время. – Удачи тебе в браке с этим брицийским парнем.

Лицо девушки омрачилось.

– На самом деле мы не поженимся до тех пор, пока он не вернется из похода, – тихо поведала она.

– Ну, надеюсь, что он вернется. Как, еще раз, его звали?

– Блейн де Ноэллен. Его отец владеет большим поместьем с множеством лошадей неподалеку от Феллантона. Он из древнего рода полукровок, как и наша семья. Отец был весьма доволен…

– Хорошо, хорошо… Прости, Джина, но мне правда нужно идти. – Аларон боролся с неожиданным чувством сожаления. Не то чтобы он и вправду хотел жениться на ней, однако такое будущее было безопасным, нормальным. Теперь же он замышлял преступление, за которое его могли казнить. – До встречи, Джина.

– Осторожнее в губернской канцелярии, – неожиданно сказала девушка. – Там есть один молодой маг, абсолютный подонок. Теперь, когда легионы выступили, он отвечает у них за безопасность. Этот слизняк все время делает мне непристойные предложения.

– Как мне сказали, все толковые боевые маги отправились на восток, – заметил Аларон. – Остались только придурки и неудачники, да? – добавил он угрюмо, не сумев сдержаться.

– Я не считаю тебя ни тем, ни другим, – сказала Джина. – Удачи тебе. Давай мне знать, как у тебя идут дела. Я провожу здесь много времени. Незамужние женщины-маги вроде меня, не обладающие особыми талантами ни в боевой магии, ни в целительстве, в основном работают связными. Я работаю личной секретаршей у капитана стражи.

– У Джериса Мюрена?

– Да. – Девушка вздохнула. – Он чудесный. Если ты захочешь однажды с ним встретиться, я могу это устроить – он о тебе уже знает. Я слышала, как он диктовал письма губернатору в твою защиту.

Аларон удивился: получается, Мюрен не лгал, утверждая, что пытается помочь ему.

– Я уже встречался с ним. Слушай, Джина, спасибо, но я должен идти. Может, еще увидимся.

Девушка ободряюще ему улыбнулась:

– Удачи, Аларон.

Юноша двинулся было вперед, но затем обернулся.

– Ты знакома с Малеворном Андеварионом? – спросил он, стараясь придать своему голосу безразличие.

Джина залилась краской, и этот ответ был красноречивее любых слов. Аларон зашагал прочь.

Поднявшись по лестнице, он вошел в западное крыло, минуя стражников и всевозможные статуи. Внутри напоминавшего фойе помещения статуй было еще больше. Самая большая из них изображала Вульта собственной персоной. На потолочных фресках были запечатлены Альпы. За большим письменным столом сидел скучающего вида мужчина, принимавший просителей разного возраста. Воздух в помещении был таким тяжелым и неподвижным, словно вокруг бесконечной очереди какие-то загадочные пауки сплели свои недоступные взору сети.

Аларон сел так, словно был еще одним просителем, и начал мысленно делать заметки относительно планировки фойе.

– Аларон Мерсер, – промурлыкал у него за спиной голос, заставивший юношу вздрогнуть.

Осторожно встав, Аларон обернулся к Грону Коллу. В последний раз, когда он видел землистое лицо Колла, Мюрен разбил его о ворота конюшни. К сожалению, Колл залечил свою мерзкую рожу, все так же усыпанную прыщами. На нем была красно-синяя униформа сотрудника губернской канцелярии.

– Колл. Я слышал, что в городе остались одни лишь отбросы. Полагаю, твое присутствие здесь это подтверждает.

Грон Колл с легким презрением скривил губы, давая тем самым понять, что те, кто стоял ниже его, были недостойны даже ответа на свои насмешки.

– Лучшие люди занимают лучшие посты, Мерсер. На восток отправляются лишь болваны. Умным не нужно носиться по пустыне, чтобы сколотить себе состояние. Я – личный помощник исполняющего обязанности губернатора Беско. Он следит за тобой. Как и я. За тобой и за твоей группкой чужеземных подонков, торчащих в доме твоего отца днем и ночью. Твоя цыганская шлюха-то хоть хороша?

Аларон боролся одновременно с желанием ударить самодовольно ухмылявшегося юношу и тревогой из-за того, что за их домом следят.

– Вы с Беско – такая милая пара, – произнес он. – Дай знать, когда вы решите узаконить отношения.

Он развернулся, чтобы уйти.

Невидимые руки схватили Аларона за шею, сдавив ему горло и подняв его, задыхавшегося и дрыгавшего ногами, в воздух. Едва видя устремленные на него шокированные взгляды просителей, Аларон боролся с гностическим удушением Колла. Он ужасно боялся, что Колл попытается прочесть его разум, но тот, хихикая, лишь медленно вращал его в воздухе. Зрение Аларона то становилось размытым, то вновь фокусировалось. Он уже начал чувствовать, что теряет сознание, когда Колл бросил его на пол. Аларон с хрустом ударился головой. Он хватал воздух ртом подобно выброшенной на берег рыбе. Сильные руки двух стражников подхватили его и то ли вытащили, то ли вынесли за дверь, оставив лежать на земле у подножия лестницы перед небольшой группкой зевак. Там он и лежал, пытаясь вдохнуть и ощущая дикую боль в мышцах шеи.

Если придешь снова – будет хуже, ты, грязная чернь, – послышался в его голове мысленный голос стоявшего вверху лестницы Колла.

– Аларон?

Над ним склонилась Джина Вебер. Ее гнозис наполнял мышцы его шеи подобно успокаивающему бальзаму, пока Аларон наконец вновь не смог вдыхать благословенный воздух без боли. Он закашлялся, сдерживая рвоту.

– Джина, дорогая, не трать время на этого неудачника. Возможно, завтра вечером после работы? – Голос Колла был насмешливым и сальным. – Надень это милое зеленое платье.

Не обращая на него внимания, девушка помогла Аларону подняться.

– Ты его знаешь? Ох, точно – это один из приятелей Мала. Что за подонок, – прошептала она. – Идем, я провожу тебя до дома.

Значит, по-прежнему «Мал»? Аларон позволил ей поддерживать себя, пока сила в его ногах полностью не восстановилась и он не смог твердо на них стоять.

– Спасибо, Джина, – прохрипел юноша. – Дальше я сам.

Она посмотрела на него полным жалости взглядом.

– Я могу чем-то помочь?

Аларон покачал головой, не ощущая ничего, кроме бессильной ярости на Колла, Гавия, Мюрена и всех остальных, разрушивших его будущее. Когда мы разрешим эту загадку с Лангстритом, я уеду отсюда и никогда не вернусь. Он сверкнул на девушку глазами, но затем вспомнил о манерах и его взгляд стал мягче.

– Прости. Еще раз спасибо, Джина.

– Все в порядке, – тихо ответила девушка, посмотрев на него как на ребенка. – Ну ладно. Рада была увидеться, – добавила она с легкой неловкостью и зашагала прочь.

«Она действительно хотела за меня выйти», – дошло до Аларона. Для нее это было не просто пустяком. «Что она вообще во мне нашла?» – подумал он.

– Увидимся, – пробормотал юноша вслух и выскользнул из здания.

Для рейда на резиденцию губернатора они выбрали вечер втордня, 22 майцена. Узнав, что здание будет охранять Грон Колл, Рамон преисполнялся мстительного восторга.

– Мы знали, что там будет какой-нибудь маг. Рад, что им оказался этот ублюдок.

Аларон нахмурился:

– Я в этом не уверен. Колл не так прост.

– Он просто идеален! Во-первых, мы знаем, что он из себя представляет. Знаем, в чем он хорош: в иллюзиях – впрочем, это и так ясно, – и в воздушном гнозисе. Это означает, что нам известно, как его уделать. Во-вторых, я семь лет ждал шанса выбить из него дерьмо.

– Он не станет легкой добычей, – предупредил Аларон. – У нас обоих были с ним дуэли в коллегии. Побить его непросто.

– А ему никто не будет предлагать честный поединок, – ответил Рамон. – У нас нет на это времени, и мы не можем рисковать, поднимая шум. Его нужно свалить одним ударом.

– Никаких убийств, – предупредила их Цим. – Неважно, что вы его ненавидите. Мы не можем себе этого позволить.

Юноши нехотя согласились.

– Хорошо, – сказала девушка. – Потому что я придумала самый лучший способ сделать это…

Аларон, одетый в просторное зеленое платье и бледно-голубой полуплащ с капюшоном, шагал под руку с Рамоном по окутанным сумраком улицам, стараясь двигаться подобно женщине.

– Это худший план в жизни, – кисло пробормотал он.

– Тише, красотка, – шикнул Рамон.

– Придурок! Это ты должен быть в платье. Тебе это могло бы даже понравиться.

Рамон сдавленно засмеялся:

– Ты выглядишь очень хорошеньким, Аларон. Так и хочется тебя поцеловать.

Аларон зло посмотрел на него:

– Не смей!

– Тссс! И не корчи рожи, ты все испортишь.

Джина была довольно высокой девушкой, выше и Цим, и Рамона, и лишь немного ниже Аларона. Проблемой были волосы, однако Цим где-то достала светлый парик. После этого изменить внешность не составило особого труда, особенно с учетом того, что гнозис был разумно дополнен обычными техниками перевоплощения вроде подкладок и макияжа. Аларону даже прокололи уши, чтобы он мог надеть серьги. Юноша чувствовал себя униженным и совершенно по-дурацки, а его уши болели, но Цим настаивала: эту роль должен был сыграть именно он.

– Сначала ты говоришь мне стать сильнее, а в следующее мгновение рядишь в женское платье, – пожаловался Аларон.

Рамон хихикнул:

– Сила заключается и в том, чтобы принимать удар за друзей, Ал. Это не обязательно должен быть физический удар. Оказаться достаточно сильным для того, чтобы надеть платье, – это часть работы в команде.

– Серьезно?

– Абсолютно, – ответил Рамон, тут же, впрочем, испортив свою мотивирующую вещь, дико расхохотавшись.

Солнце зашло, и на востоке в небе висела убывающая луна. Людей на улицах было немного, а стражники не рисковали приставать к девушке, шедшей под руку с боевым магом, так что по пути к служебному входу в Губернаторский дворец их никто не беспокоил. Выяснить, что новый помощник губернатора пользуется гостевыми комнатами, не составило особого труда: сотрудники канцелярии, как и предполагалось, терпеть не могли Колла.

Оставив Аларона в углу площади, Рамон присоединился к остальным в переулке. Потупив взгляд, Аларон пересек открытое пространство, все так же стараясь двигаться на женский манер и молясь о том, чтобы никого не встретить.

Разумеется, настолько ему не повезло.

– Приветствую, юная Джина, – тепло произнес хрипловатый голос.

Сжав губы, Аларон покосился на незнакомца. Проклятье! Какой-то молодой чиновник, чьего имени он даже не знал. Оставалось лишь надеяться, что Джина не была с ним настолько дружна, чтобы затевать разговор прямо на вечерней улице.

– Привет.

Аларон использовал морфизм с целью сделать свой голос более мягким, и гипноз для того, чтобы люди видели в нем именно того человека, которого ожидали увидеть. Последние два дня он постоянно практиковался, и его магия, должно быть, сработала – молодой человек, похоже, купился на обман.

– К кому-то пришла? – спросил он с любопытством.

– К одному другу, – тихо ответил Аларон, кивнув в сторону резиденции.

Молодой чиновник поморщился.

– К Грону Коллу? – произнес он с отвращением. – О вкусах, конечно, не спорят, но я был о тебе, помолвленной женщине, лучшего мнения.

Приподняв свой головной убор, чиновник зашагал прочь.

Прости за испорченную репутацию, Джина. Подождав, пока молодой человек скроется из виду, Аларон поспешил к дворцу: ночной колокол пробил уже трижды. Если Колл там, у него будет всего один шанс. Любая оплошность станет роковой. Дойдя до черного хода, Аларон дрожащей рукой постучал в дверь.

Через несколько секунд послышался голос, принадлежавший женщине средних лет:

– Кто там?

– Я пришла к мастеру Коллу, – набравшись храбрости, ответил Аларон голосом Джины.

До него донесся полный отвращения вздох:

– Как мне вас представить?

– Джина, – сказал юноша.

Тихо выругавшись, женщина открыла смотровую щель.

– Дай-ка я на тебя взгляну.

Встретившись со служанкой взглядом, Аларон коснулся ее разума гнозисом. Ты видишь Джину Вебер и совершенно в этом не сомневаешься. Впусти меня.

Гипноз не входил в число самых сильных сторон Аларона, но служанка была занята и не ждала никого другого.

– Очень хорошо, – проворчала она устало. Открыв замки, женщина впустила его внутрь. С кухни лился свет, а в коридоре стоял аромат готовящейся еды. Служанке на вид было лет сорок. Ее руки были перепачканы мукой. – Я была о тебе лучшего мнения, – произнесла она с досадой. – Входи. Я провожу тебя в гостиную.

Женщина повела его по коридору. Рамон и Цим сейчас должны были вести Лангстрита через площадь, готовые присоединиться к нему, если Аларону удастся выпроводить стражника и Колла.

– Курт, проводи мадемуазель Вебер в гостиную, – сказала кухарка одному из стражников. – Чарльз, сходи за Слизняком.

Голос женщины был крайне недовольным.

«Интересно, любит тебя хоть кто-нибудь из твоих знакомых, Грон Колл? – подумал Аларон. – Слизняк! Ха!»

Стражник по имени Курт провел его к небольшому стулу в крохотной комнатке с видом на площадь. Курт пах ржавой кольчугой и потом. Он с любопытством смотрел на Аларона.

Стражу в домах магов часто учили техникам защиты от гнозиса, так что Аларон приложил к гипнозу дополнительные усилия. Ты видишь привлекательную женщину, но она – не для тебя. Уходи.

Разум Курта почти не сопротивлялся. Втянув носом воздух, он развернулся, чтобы уйти, но неожиданно спросил:

– Зачем вы хотите увидеться с Коллом?

– Не твое дело, стражник. Однако я обязательно упомяну в разговоре с ним, что ты об этом спрашивал.

Курт вздрогнул:

– Ох, простите, мадемуазель. Я не имел в виду ничего такого.

Оставшись наконец в одиночестве, Аларон с любопытством огляделся. Плохо освещенная комната была завалена книгами и пахла светильным маслом. Услышав шаги, он натянул капюшон посильнее.

– Джина, – промурлыкал Грон Колл, входя в комнату. – Что за приятный сюрприз! Я надеялся, что ты в конце концов одумаешься. – Остановившись у графина, он плеснул себе в бокал бренди. – Нет смысла тосковать по жениху целых два года, не правда ли?

Аларон следил за ним уголком глаза. Ближе, Грон, уродина ты эдакая.

Колл неторопливо двинулся к нему.

– Знаешь, Джина, меня давеча и правда немного огорчила твоя забота об этом кретине Мерсере. Он получил то, что заслужил. Он ниже таких, как мы с тобой.

– Он ничего для меня не значит, – решился сказать Аларон, вновь похлопав по стулу рядом с собой и ощущая на себе изучающий взгляд Колла.

Юноша надеялся, что хорошо подражает голосу Джины, поскольку рисковать, касаясь разума другого мага, он не мог.

С шумом отхлебнув, Колл отставил бокал.

– Он вообще никто, – согласился он. – А вот я – кто-то. Я – личный помощник исполняющего обязанности губернатора. Пока эти дураки воюют, я здесь наполняю свой кошелек. И твой тоже могу наполнить, – добавил Колл, грубо хохотнув. – Оба твоих кошелька! – Он навис над Алароном, изо всех сил старавшимся не поднимать головы. Тот почувствовал, как Колл протянул руку и взялся за край его капюшона. – Малеворн говорил, что ты та еще маленькая шалунья.

Юноша вновь гортанно рассмеялся.

Кор, дай мне силы…

Из коридора донесся грохот, и Колл, надув губы, развернулся на месте.

– Проклятье, я же говорил им…

Аларон ударил Колла кулаком в живот. Его иллюзорная личина рассеялась, но Колл этого не заметил; он согнулся пополам как раз в нужный момент для того, чтобы второй кулак Аларона врезался ему в челюсть. Юноша полетел назад, с хрустом ударившись затылком об пол. Аларон прыгнул на него, готовый нанести еще один удар и в то же время гностически атакуя его разум. Глаза Колла закатились, и он обмяк.

Есть!

Дверь открылась, и в комнату скользнул Рамон.

– Как дела, Ал?

– Готово.

Проклятье, как же это было приятно.

Рамон оскалился:

– Хорошая работа. Я разобрался со стражником, а на кухне никто ни о чем не подозревает. Нужно еще с кем-нибудь разделаться?

– Нет, думаю, теперь все чисто, – ответил Аларон, глядя, как Цим вводит в помещение генерала Лангстрита.

Девушка склонилась над Гроном Коллом.

– Это он? Фу. Выглядит как настоящий растлитель, не правда ли? Так, посмотрим… – Она закрыла глаза, и из ее пальцев полился голубой свет, коснувшийся висков Колла. Затем Цим отклонилась назад. Ее дыхание стало немного более учащенным. – Он пролежит без сознания несколько часов, – сказала она.

Аларон ухмыльнулся Рамону.

– Я припечатал ублюдка, – прошептал он, изобразив комбинацию из двух ударов.

– Я просто зеленею от зависти, амичи.

Цим улыбнулась:

– Прости, Аларон, но он не вспомнит, как ты ему врезал. Он будет думать, что напился и проспал весь вечер. – Она встала. – Пойдем.

Оставив Колла лежать на полу, они прокрались в главное фойе и тихо поднялись вверх по лестнице. На этаже для прислуги им повстречалась девушка-служанка, не обратившая на них никакого внимания. До верхнего этажа они добрались незамеченными.

Цим обернулась к юношам:

– Так как, спальня или кабинет?

Рамон поджал губы:

– Я все так же ставлю на кабинет. – Он окинул взглядом темный коридор. – Прежде всего проверьте наличие оберегов, чтобы случайно их не активировать. Помните: медленно и осторожно. Цим, иди в кабинет; Ал, проверь дверь в спальню.

Аларон несмело коснулся двери, и она немедленно вспыхнула бледным светом.

– Защищена, – прошептал он.

– Как и кабинет, – сообщил Рамон.

Аларон встретился с силацийцем взглядом. Теперь, когда они оказались в личных покоях Вульта, катастрофой могло обернуться все что угодно. А я до сих пор не уверен, есть ли то, что мы ищем, хотя бы в одной из комнат.

Он зашагал дальше по коридору.

– Ты куда? – прошептал Рамон раздраженно.

Аларон указал на дверь в комнату, которая в планах здания была указана как пустующая. Оберегов на двери не было, так что он медленно толкнул ее.

Первой его мыслью было, что эта комната – часовня, однако затем юноша увидел медали и военные награды. Стену украшали штандарты легионов и захваченные знамена противников. На постаменте красовался бюст Вульта в натуральную величину. Комната действительно была святилищем – святилищем самого Белония Вульта.

Цим скользнула следом за ним. В темноте ее глаза светились бледным гностическим светом.

– Только посмотри на все это, – сказала она, обводя взглядом бюст и медали. – У Вульта, должно быть, эго как у солланского полубога.

В дверь просунула голова Рамона.

– Что вы там делаете?

– Аларон хотел посмотреть здесь, – прошептала Цим.

– Проклятье, не отвлекайтесь, – произнес Рамон раздраженно. – Спальня или кабинет?

– Подожди секунду…

Мысли начали лихорадочно вращаться в голове Аларона. Предположим, что бумаги здесь. Это вполне возможно – с одной стороны, место неочевидное, а с другой – расположенное близко и к спальне, и к кабинету… На его месте я бы держал секретную информацию под рукой. Я бы использовал…

Он улыбнулся. Я бы использовал руну призыва.

Подойдя к бюсту, юноша стал внимательно его осматривать, пока наконец не нашел крохотный символ, начертанный на постаменте. Он показал его остальным.

– Смотрите, руна призыва.

– Да? – Рамон пристально посмотрел на Аларона. – И что?

– Помнишь, как они работают?

Рамон нахмурился:

– Разумеется: ты касаешься руны, думаешь о предмете и призываешь его. Мы учились применять их в коллегии. Правда, у нас это получалось не очень хорошо, – добавил он многозначительно.

Аларон скорчил гримасу:

– Единственный, кто может ее использовать, – сам заклинатель. Но ты можешь обойти это, вложив в заклинание собственную личность. Мы так делали во время учебы.

Однажды.

– Думаешь, ты сможешь обойти заклинание чистокровного мага? – спросил Рамон. – У тебя нет ни шанса. К тому же она, вероятно, еще и защищена оберегом.

Аларон присмотрелся к маленькому символу. Вероятно, Рамон прав насчет оберега. Если так, то это, скорее всего, оберег, срабатывающий от прикосновения – такой, который ты даже не увидишь прежде, чем он начнет действовать.

– Мы знали, что нам рано или поздно придется иметь дело с оберегом-другим, – прошептал юноша и, прежде чем остальные успели среагировать, а он сам – как следует подумать, опустил окутанную гностическим светом руку на символ, прочтя руну оков.

Если оно там, то это… Вот дерьмо!

Глаза бюста открылись и уставились на него. Аларон почувствовал в своем черепе укол гнозиса и ощутил, как кто-то чужой вцепился в его разум. Его тело напряглось, а сердце начало бешено колотиться.

Назови пароль! – прорычал голос Белония Вульта, исходивший из бюста.

Помутневшим взором Аларон увидел, как Рамон и Цим потянулись к нему, однако единственным, что он мог чувствовать, была нарастающая боль в груди. Тело юноши стало совершенно неподвижным. По нему прокатывались жгучие волны боли. Грудь сжало, и из его горла вырвалось бульканье. Легкие начали отказывать. Аларон не мог дышать. В глазах у него продолжало темнеть, а звуки становились все приглушеннее.

Вокруг него вспыхнул свет, и юноша беззвучно закричал. Его спина выгнулась, а ноги подкосились. Однако это была не смерть. Это была жизнь. В его черепе раздался хлопок, и он вновь смог слышать. Лежа на полу и держась за свое лицо, Аларон стонал, пока Рамон прижимал ладонь к его рту. Цим пыталась удержать его ноги – вероятно, у него начались конвульсии. Но ни тот, ни другая на него не смотрели; они таращились на Ярия Лангстрита, державшегося за бюст Белония Вульта.

Бюст треснул ровно посередине.

– Ал, ты в порядке? – спросил стоявший рядом с ним на коленях Рамон.

– Думаю, да… – ответил Аларон, продолжая держаться за голову. – Что произошло?

– Это была гипнотическая ловушка, – пояснил Рамон. – Я думал, что ты не жилец, однако затем генерал схватил бюст, и он просто треснул.

– Хель, Аларон, – прорычала Цим, – это было немыслимо глупо даже по твоим стандартам. – Она взглянула на бюст. – Сработало?

Аларон посмотрел на Лангстрита, уставившегося на бюст с легким интересом.

– Не знаю. Слушайте, может, генерала заставило действовать то, что я оказался в опасности?

– Очевидно, – сказала Цим сердито.

– Ты знала, что это произойдет? – спросил Аларон.

Девушка закатила глаза:

– Нет, моя идея заключалась в том, чтобы заставить его коснуться оберегов и надеяться, что его инстинкты сделают свое дело.

– О. Тебе не кажется, что это довольно бессердечно?

Встретившись с ним взглядом, она едва заметно пожала плечами.

Он сглотнул:

– Ладно.

Встав на ноги, юноша потянулся к треснувшему бюсту, но Цим оттолкнула его.

– Дай мне сначала его проверить. Ты и так выглядишь полумертвым. – Положив руку на рунический символ, она закрыла глаза. – Ладно, это интересно, – сказала девушка через полминуты. – Оберег исчез, однако руна призыва осталась на месте, и на ней есть какой-то отпечаток. У тебя получилось, Аларон. Невероятно.

Выдохнув, Аларон осторожно положил указательный палец на символ, задействуя руну призыва.

– Генерал Ярий Лангстрит, – произнес он.

Раздался шипящий звук, и одна из деревянных панелей на стене отошла. Из-за нее выпал футляр для свитка, после чего панель беззвучно закрылась. Футляр плыл по воздуху к Аларону. Сияя от возбуждения, Цим схватила его. Она прочла написанное на бирке, и ее улыбка стала еще шире.

– Ты был прав, Аларон. Уверена, что это оно… – Сунув футляр за пояс, она взглянула на юношу. – Ты, разумеется, все еще идиот. Ты мог погибнуть.

Осматривавший панель Рамон попробовал к ней прикоснуться, но быстро убрал руку.

– На ней по-прежнему висят обереги. Они взорвутся, если кто-то попытается оторвать панель. Стоит начать ломать стены, как бумаги тут же сгорят.

На лице юноши появилась тень восхищения, словно он по-новому взглянул на безопасность собственного жилища.

– Должно быть, Вульт – параноик, – заметила Цим. – Возможно, он – тайный силациец.

Внезапно девушка замерла и ее глаза округлились, став похожими на блюдца. Аларон и Рамон тоже почуяли что-то неладное: ощущение было таким, словно тысячи кузнецов колотили по самому воздуху, пытаясь пробиться в пузырь пространства, в котором они стояли. Аларону показалось, что он мысленным взором увидел призрачные очертания разъяренного лица, бившегося в его руну укрытия. Все трое влили свежую энергию в свои обереги, но атака была опаснее, чем что-либо, с чем они сталкивались во время учебы. Аларон почувствовал, что его защита начинает слабеть. Череп пронзила боль, и…

… атака в одно мгновение прекратилась. Ярий Лангстрит стоял подобно статуе, подняв над ними руку в защитном жесте.

– Генерал заблокировал ее! – прошептал ошеломленный Аларон. – Должно быть, это сам Вульт пытался увидеть, кто потревожил его обереги.

– Тогда нам нужно убираться, – прошипела Цим. – Следующим шагом Вульта будет связаться со своими подчиненными.

Она потащила генерала к двери. Тот с безучастным видом пошел за ней, словно произошедшее ничего для него не значило и он уже о нем позабыл.

Рамон поспешил следом.

Аларон окинул взглядом комнату. Новая атака могла начаться в любую секунду, однако юноша просто не мог сдержаться. Вновь коснувшись рунического символа на постаменте, он громко произнес:

– Аларон Мерсер.

Еще одна панель отошла от стены, и из-за нее появился очередной запечатанный футляр для свитка, поплывший по воздуху к нему. Схватив его и спрятав под свой полуплащ, юноша поспешил за остальными.

Они выбрались из дворца без происшествий, оставив слуг и стражников погруженными в гностический сон. Площадь была безлюдна, как и переулки, в которых они скрылись.

Они сделали это. Трое молодых людей смотрели друг на друга, торжествующе улыбаясь.

Затем Рамон взял Аларона за руку, и его улыбка стала озорной.

– Так что, могу я проводить тебя домой, моя красотка? Мне очень нравятся высокие девушки, – добавил он, все так же ухмыляясь.

– Если ты не доведешь меня до дома через пять минут, моя мать выпустит тебе кишки, – ответил Аларон.

– Почему они все так говорят? – вздохнул коротышка-силациец.

Путь домой, казалось, занял целую вечность, но за всю дорогу их так никто и не побеспокоил; признаков того, что во дворце подняли тревогу, тоже не было. С кем бы в Нороштейне Вульт ни связался, чтобы расследовать кражу, он явно хотел сделать это без лишнего шума. Впрочем, они более-менее успокоились, лишь войдя в дом и закрыв за собой дверь. Друзья все вместе обнялись и обняли Лангстрита, почувствовав себя на седьмом небе от радости и гордости за столь успешно проделанную работу.

Аларона кто-то неожиданно ущипнул за зад, и он, взвизгнув, вырвался из объятий.

– Кто это сделал? – потребовал юноша ответа у своих хохочущих друзей.

– Так что, сладкая, помочь тебе снять платье? – подмигнул ему Рамон.

Как только они переоделись и уселись в кресла в гостиной, Цим открыла футляр для свитка, помеченный именем Лангстрита. Тесла уже спала. Лангстрит тоже дремал в своем любимом кресле.

– Что ж, давайте взглянем, что здесь говорится о генерале, – сказала девушка, вытаскивая плотно свернутые листы бумаги с печатью городской стражи. – Смотрите: «Отчет об аресте заключенного Л». Это оно. А вот и список найденного в часовне…

Цим положила записи на стол, восторженно улыбаясь, и Аларон подумал, что никогда еще не видел ее такой красивой.

Рамон налил напитки, и друзья выпили за свой успех.

– Амичи, как бы мне ни хотелось прочесть все это сегодня, думаю, нам нужно сначала поспать. Но мы – молодцы. Мы проникли внутрь, Аларон как следует врезал Коллу, мы взяли что хотели и ушли незамеченными. Идеально.

– Ну, не совсем незамеченными, – уточнила Цим. – Вульт знает, что к нему вломились.

– Он в Антиопии, – самодовольно ответил Рамон. – Он не вернется сюда еще, как минимум, пару недель, а нас со взломом ничего не связывает. Мы – гении. Посторонитесь, Каденские Крысы, в городе новая банда.

Допив свои напитки, они с неохотой отправились спать. Аларон не стал упоминать о втором футляре. По зрелому размышлению, брать его было совершеннейшей глупостью, однако сожалеть об этом уже слишком поздно. Подождав, пока остальные разойдутся, он направился в уборную, чтобы прочесть бумаги в одиночестве.

Обнаружив в футляре заметки к своей дипломной работе, он весь затрясся от ярости. Вульт действительно их выкрал или, что скорее, приказал это сделать кому-то другому. А затем взгляд юноши упал на единственный лист бумаги, не относившийся к его записям.

Кому: Люсьену Гавию, директору Турм-Зауберина, Нороштейн

От: Белония Вульта, губернатора Нороса

Приказываю вам провалить студента Аларона Мерсера. Основания выбирайте сами, но я советую дисциплинарные. Однако вам не следует ни накладывать на него обычную в таких ситуациях руну оков, ни следить за тем, чтобы он не завладел амулетом. Страже были даны те же инструкции. По любым вопросам обращайтесь ко мне или, в случае моего отсутствия, к капитану Мюрену.

Б. В.

Аларон все смотрел и смотрел на эти строки, а затем, обхватив себя руками, начал дрожать. Вульт тайно разрешил ему использовать амулет? Почему? И если на провалившихся магов полагалось накладывать руну оков, то почему ее никто не наложил на него?

Вульт хотел, чтобы я по-прежнему имел доступ к гнозису. Почему?

У этого могла быть лишь одна причина: ознакомившись с его дипломной работой, он что-то узнал о нем с помощью прорицания. Значит, Вульт хочет, чтобы я нашел Скиталу…

Аларон вспомнил слова о Вульте из «Генералов славного Мятежа»: «Его мастерство прорицателя позволяет ему предвидеть все возможные ходы в игре».

31. Любовники

Колдовство

Колдовство бьет в самое сердце удивительных, неразрешенных тайн – тайн жизни после смерти и человеческой души. Гнозис предоставляет явные свидетельства существования жизни после смерти, однако не дает ни намека на то, есть ли у нее цель и ждет ли человека некая посмертная награда. Возможно, все это является лишь медленным угасанием, последней стадией процесса умирания – что, впрочем, тоже недоказуемо. Доказать или опровергнуть существование Бога на основании этого тоже нельзя. Тем не менее с помощью колдовства маг может общаться с духами и просить их о помощи (волшебство), пытаться увидеть будущее (прорицание), общаться на больших расстояниях (ясновидение) и управлять мертвыми (некромантия). Должно ли использование подобных инструментов быть законным – это вопрос, лежащий в плоскости морали.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Брохена, Явон, континент Антиопия

Майцен 928

2 месяца до Лунного Прилива

После Мятежа рондийские легионы переворачивали вверх дном города по всему Норосу, выискивая наиболее активных бунтовщиков. И казнили их в назидание местным жителям, невзирая на то, что многие из восставших были помилованы. Елене запомнилось, как один из палачей замер со зловеще занесенным топором над головой очередной жертвы. Положивший ее на плаху парнишка лет девятнадцати всхлипнул в ожидании скорой расправы. Для задержки не было никаких причин, кроме осознанной жестокости – палач играл на публику, наслаждаясь минутами своей мрачной славы.

Теперь Елена понимала, что ощущал тот несчастный парень. Топор Гурвона занесен над всеми нами. Я это чувствую.

И это влияло на всех. Сэра демонстрировала отстраненность и вечную занятость. Она больше не говорила о личном, напоминая Елене о том мерзопакостном периоде, через который она прошла несколько лет назад, шпионя за людьми. Она выглядела замкнутой и раздражительной, так что Елене стоило немалых усилий вытащить ее из этого состояния.

Тимори часто плакал, поэтому Борсе с ним приходилось нелегко. Елене хотелось проводить с мальчиком больше времени, как это происходило раньше, но сейчас у нее дел накопилось невпроворот и она ужасно уставала. Даже общение с Лоренцо теперь было окрашено неловкостью – в глазах рыцаря все время читалось страстное желание, а вот в его обычно галантных манерах сквозила неуверенность.

«Хотела бы я просто уехать? – подумала Елена. – Но куда?»

После очередного дня бесплодных поисков в трущобах – Мара убила еще одного родственника Мустака – Елена, валясь с ног от усталости, вошла в свои покои. Тарита приказала паре крепких слуг принести воды, чтобы наполнить половину старой винной бочки, служившей Елене ванной. Собрав остатки своих гностических сил, Елена сама нагрела воду, а погрузившись в нее, облегченно вздохнула.

– Ты голодна, госпожа? – спросила ее Тарита.

– Не особо, – призналась Елена. Она вылила воды себе на голову, наслаждаясь ощущением обволакивавшей ее влажной теплоты. – Наверное, должна была бы быть, но я слишком устала, чтобы есть. Позавтракаю утром.

Выкупавшись, она приняла полотенце из рук Тариты.

– У тебя красивое тело, госпожа, – заметила та. – Очень сильное и атлетичное.

– Но не ахти какое с точки зрения женственности, – ответила Елена, вытираясь.

– Думаю, твои формы удовлетворили бы любого мужчину, – предположила девушка со свойственной ей прямотой, приводившей Елену в смущение. – Лоренцо ди Кестрии твое тело нравится?

– Тарита! – Закатив глаза, Елена завернулась в полотенце и села на кровать, гадая, что бы надеть в этот вечер. – Согласись, у тебя совершенно нет чувства такта. Сколько тебе сейчас лет?

– А я точно не знаю. Лет пятнадцать, наверное. У меня уже начались месячные. – Она хмыкнула. – А что?

– Просто любопытно. – Не дававшая Елене покоя, но все никак не желавшая окончательно сформироваться в голове мысль вновь скользнула по краю ее сознания. – Тарита, как ты оказалась в том сундуке, когда Горджо начали убивать слуг-джхафийцев?

– Ты уже спрашивала меня об этом, госпожа. Я увидела, что происходит, и спряталась.

– Где? Ты ведь не провела в этом сундуке весь день?

– А почему нет? Солдаты заходили туда всего один раз, и они спешили. Я боялась, что они меня найдут, но затем пришел офицер и увел их. После этого все было тихо.

Наконец Елена поняла, что ее так тревожило.

– Кто запер тебя в сундуке, Тарита?

Девушка замерла, и Елена инстинктивно оградила себя щитом на случай, если она проявит агрессию. Впрочем, боялась Елена зря: Тарита, захныкав, попятилась назад.

– Я не причиню тебе вреда, девочка, но я должна знать, – твердо сказала Елена.

Тарита упала на колени:

– Прошу, госпожа… Я собиралась сказать тебе, когда буду в безопасности, честное слово. – Сделав глубокий вдох, она взглянула на Елену. Даже темная кожа не могла скрыть того, как она побледнела. – Это была Порция, госпожа.

– Порция? Порция Толиди? Сестра Фернандо? Зачем бы ей это делать?

– Потому что Фернандо был моим любовником, – прошептала Тарита.

– Что? – Елена встала, возвышаясь над скрючившейся на полу девушкой. – Он был кем? Но Солинда…

В ее голове роились все новые и новые вопросы.

Съежившаяся Тарита все так же сидела на полу с потемневшим от страха лицом.

– Фернандо заставил Порцию пообещать ему, что она позаботится о моей безопасности, госпожа. Прошу… Я собиралась вам об этом сказать, но если мои люди узнают о том, что я спала с Горджо, они убьют меня.

Елена вновь села в воду, обдумывая только что услышанное.

– Почему Порция не забрала тебя на север?

Тарита взглянула на Елену такими глазами, какими обычно смотрела на нее, когда та делала откровенно глупый ход в табуле.

– Потому что Горджо убивали всех слуг. Если бы меня обнаружили на севере, то все равно бы убили. Порция была добра ко мне из-за своего брата.

Елена выбралась из ванны, вытерлась и села на кровать. Протянув руку, она подняла подбородок девушки и заглянула ей в глаза.

– Твой секрет со мной в безопасности, Тарита. Клянусь. – Впрочем, в ее голове рождались все новые и новые вопросы. – Так что произошло с Фернандо Толиди?

– Его убили примерно за неделю до того, как пришли вы и изгнали Горджо.

– Убили? Кто?

– Его убила принцесса Солинда, – ответила Тарита, не дрогнув.

– Кор всемогущий! Солинда? Ты серьезно?

Дерзко подняв голову, девушка повторила:

– Его убила принцесса Солинда.

Елена могла лишь таращиться на нее.

– Нет, ты, должно быть, ошибаешься…

Тарита сверкнула на нее своими темными глазами:

– Если не хочешь – можешь мне не верить, госпожа.

– Я не понимаю…

Она представила себе то озлобленное на весь мир существо, которое они вытащили из-под руин Лунной башни, и попыталась сопоставить его с той счастливой, жизнерадостной девчонкой, рядом с которой провела четыре года. Кор всемогущий!

Она похлопала по матрацу рядом с собой:

– Садись, Тарита. Прошу, расскажи мне, что произошло.

Грациозно вскочив на ноги, девушка застенчиво села рядом с Еленой, не касаясь ее.

– Сир Фернандо был помощником посланника Горджо, госпожа. Он ухаживал за Солиндой, но не мог с ней… Ну, сама знаешь. – Голос Тариты стал немного самодовольным. – Я не была девственницей и приглянулась ему. Возвращаясь к себе в комнаты после танцев, он, охваченный страстью, хотел женщину. Меня.

Елена уставилась на девушку. Сколько ей было тогда? Четырнадцать? Некоторые, похоже, времени зря не теряют.

– Затем ты уехала в Форензу вместе с королевой, принцессой Сэрой и принцем Тими. Дворец готовился к прибытию эмиссаров султана, но магистр Сорделл убил доброго короля Ольфусса, и Горджо вошли в город. Солдат были тысячи, и они взяли многих женщин силой, но Фернандо защищал меня. – Девушка опустила глаза. – Говорил, что любит.

«И, возможно, не врал», – подумала Елена. Толиди самому было лишь восемнадцать. Он был не первым, влюбившимся в служанку – или притворявшимся, что влюбился, чтобы наслаждаться юным девичьим телом.

– А ты его любила?

Тарита неловко заерзала:

– Он мне нравился. Мы не проводили время вместе, госпожа. Мы просто трахались, после чего я возвращалась к своим обязанностям. Хотя, возможно, со временем мы бы друг друга полюбили.

– Что произошло между ним и Солиндой?

– Принцесса была в смятении. Ее отца убили, а сама она стала пленницей. Я как-то раз увидела ее плачущей. Фернандо пытался утешить ее, но она его ударила – я видела след на его лице.

– Он разозлился?

– Нет, опечалился. Он был хорошим человеком, госпожа. Ему было ее жаль. Он сказал, что она злится на его клан, а не на него самого. Принцессу долго держали взаперти. Леди Ведья после своего прибытия не пускала в комнаты Солинды даже слуг. Затем, несколько недель спустя, Альфредо Горджо объявил, что Солинда и Фернандо поженятся, и они вновь стали появляться вместе, как будто между ними ничего не произошло. Мы все видели, как они ходили рука об руку. Она выглядела счастливой.

Смена поведения после времени, проведенного наедине с Ведьей.

– Продолжай, – мрачно сказала Елена.

«Мне нужно вернуть Солинду сюда, чтобы я смогла ее обо всем расспросить», – подумала она.

– Пошли слухи, что Солинда и Фернандо поженятся в ближайший священный день, – вновь заговорила Тарита, – а в тот вечер Фернандо сам мне в этом признался. Он сказал, что я больше не смогу быть его служанкой, и заставил Порцию пообещать, что она будет за мной присматривать. – Она нахмурилась. – По крайней мере, я не осталась с ребенком. Однако меня все равно это не обрадовало.

Елена положила руку девушке на плечо:

– Мне жаль.

Тарита надула губы, а затем пожала плечами:

– Полагаю, иногда так и должно происходить. – Она прижалась к Елене. – А дальше все было просто ужасно. Посреди ночи поднялся дикий шум. Эти двое разбудили весь дворец! Они выкрикивали в адрес друг друга страшные гадости, отвратительно сквернословя. Затем кто-то закричал. Один из рыцарей выломал дверь. Грудь Фернандо была залита кровью, и из нее торчал нож!

– А Солинда?

– Она накрыла голову простыней и, как говорят, кричала странным голосом…

– Странным? В каком смысле?

Тарита лишь хлопала глазами:

– Просто странным. Ее голос звучал… ну, по-другому, не как голос принцессы Солинды… Она не произносила слов, просто голосила, словно на похоронах. – Девушка содрогнулась. – Она ударила Фернандо ножом много-много раз. Затем прибыл магистр Сорделл и вышвырнул всех из комнаты.

– Не Гурвон?

– Магистр Гайл тогда находился в отъезде – это было как раз перед тем, как прибыла ты и перебила злодеев, – напомнила ей Тарита. – Магистр Сорделл пустил слух, что Фернандо напал на принцессу и она просто оборонялась. А затем он запер Солинду в Лунной башне – для ее собственной защиты, как он сказал.

Елена подняла брови:

– Сорделл защищал Солинду? После того, как она убила одного из Горджо?

Казалось, Тарита хотела сплюнуть.

– Полагаю, она была ценнее, чем Фернандо, – с горечью произнесла девушка. – Как бы там ни было, через несколько дней явилась ты и уничтожила их всех. Но леди Сэра должна вернуть свою сестру сюда и заставить ее заплатить, – тихо добавила она.

Елена глубоко вздохнула:

– Жаль, что ты не рассказала мне об этом до того, как я отослала Солинду на юг.

Тарита немного ссутулилась:

– Я не могла никому сказать. – Она схватила Елену за руку. – Люди… Они не поняли бы. Я спала с Горджо! – хрипло прошептала девушка. – Я не хочу, чтобы они причинили мне вред.

– Я сохраню твой секрет, Тарита. Обещаю. Спасибо, что доверилась мне.

– Ты хорошая госпожа, – сказала служанка еле слышно. И добавила: – Ты попросишь леди Сэру восстановить справедливость в отношении Фернандо?

– Да, конечно, – ответила Елена, сжав руку Тариты.

Однако сначала мне нужно эксгумировать тело Фернандо, задать ему несколько вопросов и, провались оно все в Хель, надеяться, что я смогу хоть что-то понять.

Многие аспекты некромантии были в Рондийской Империи вне закона, и далеко не без причины. Создать нежить означало заключить душу в ее или чужом теле, что было отвратительно любому нормальному человеку. Это являлось не только самой настоящей пыткой для таких душ, но и делало их опасными для живых: их тела не чувствовали боли, а необходимость питаться другими духами для поддержания своей полужизни рождала в них стремление убивать.

В Явоне, где маги раньше не жили, не было специальных законов, направленных против некромантии, но Елена все равно не хотела, чтобы ее поймали.

Фернандо Толиди спешно похоронили в одном из склепов под разрушенной Лунной башней. Как представителю знати, Фернандо полагались надлежащие похороны, однако Нести надеялись, что однажды, когда отношения с Горджо нормализуются, его тело отправят на север. Поэтому он был заколочен в гроб и без церемоний погребен в склепе одной давно угасшей династии, где теперь и гнил, всеми забытый.

Гнозис был для Елены и ключом, и светильником. Убедившись, что Сэра спит, от Тариты не слышно ни звука, а Борса похрапывает в соседней комнате, она прокралась к месту временного упокоения Фернандо. Висячий замок открылся без особых усилий, а скрип дверных петель Елена приглушила с помощью гнозиса. Закрыв за собой дверь, Елена оказалась в темноте под холодными сводами, поэтому зажгла факел и приготовилась примерить на себя роль расхитительницы гробниц. Под дворцом располагались усыпальницы джхафийских шейхов, эмиров и говорящих с Богом, живших и умерших в городе за последние пятьсот лет, образовывая лабиринт, на полное исследование которого понадобилось бы несколько часов.

Но Елене были нужны лишь римонские склепы, легко узнаваемые по изображениям ангелов, Соля и Луны на рядах каменных саркофагов. Пробираясь между ними, Елена спешно бормотала молитвы за упокоение мертвых. Было легко представить, что на нее смотрят призраки, а тени крадутся следом за ней. Упокоиться мертвым удавалось не всегда: случалось, какая-то несчастная душа, чей переход прошел ненадлежащим образом, оставалась блуждать рядом с тем местом, где были похоронены ее останки. Иногда такие призраки становились смертельно опасными. Однако в этих подземельях были лишь холод да гнилостная сырость могилы: довольно неприятно, но ничего опасного.

Фернандо лежал в каменном саркофаге, на котором спешно было выбито его имя. Вставив факел в крепление на стене, Елена подняла крышку, поморщившись от вырвавшегося изнутри запаха смерти. Обернув нос и рот платком, она сделала глубокий вдох и вскрыла гробницу.

О том, чтобы подготовить тело к похоронам, никто не позаботился. Труп Фернандо Толиди успел основательно разложиться. Он ужасно раздулся, увеличившись в размерах из-за газов, скопившихся в гниющих внутренних органах. Ногти и волосы продолжали расти, но лицо уже сильно истлело, и гниющая плоть обтягивала череп. Глаза рыцаря были распахнуты – вылезшие из орбит белые сферы, уставившиеся невидящим взором вверх. Раздувшийся язык заставил рот мертвеца открыться, и от его уголков, как и от глаз, по лицу тянулись линии засохшей крови, словно он плакал сукровицей. Впрочем, все это обычно сопутствовало процессу разложения.

«Неудивительно, что легенды о живых мертвецах существовали еще до того, как гнозис сделал подобное возможным», – подумала Елена. Она с трудом сдерживала тошноту. То, что ей предстояло сделать, было сложным и весьма опасным. Елена собиралась использовать тело Фернандо для того, чтобы связаться с его душой – призвать дух к его телу с помощью некромантии. Существовала большая вероятность, что ее усилия окажутся тщетными: некромантия не была сильной стороной Елены, а дух рыцаря мог уже рассеяться или совершить переход. Или того хуже, она могла привлечь что-нибудь более опасное.

Некромантский фиолетовый свет полился из ее пальцев на холодную кожу Фернандо. Перед Еленой лежало лишь мертвое тело, но в нем все еще оставались следы некогда обитавшей внутри сущности. Используя их, Елена стала взывать к Фернандо. Этот зов был неслышен в мире живых, однако духи улавливали его подобно пульсу или вибрации паутины, привлекающей пауков. Впрочем, ни о чем таком Елена старалась не думать.

«Фернандо Толиди… Фернандо Толиди…»

Взывая к умершему рыцарю, она утратила счет времени; видела лишь отблески света в капельках пота на своих бровях и ощущала легкие прикосновения к своему разуму, пока наконец не уловила какое-то движение, словно что-то большое и темное проплыло рядом с ней в морских глубинах. До Елены донесся далекий шепот голосов, а затем…

«Я… Фернандо… Толиди… Был им…»

Она увидела образ хорошо сложенного молодого мужчины с лошадиным лицом. Его полупрозрачная фигура направлялась к ней. На лице призрака читался страх. Он достиг другого края гроба.

«Не смотри вниз, Фернандо, смотри на меня», – сказала ему Елена.

Однако он все равно опустил взгляд и, увидев свое гниющее тело, закричал от горя и ужаса. Призрачная форма рыцаря начала рассеиваться.

Елена стала обходить гроб, а призрак попятился.

«Фернандо, смотри только на меня», – приказала она.

Фернандо с неохотой повернул испуганное лицо к ней.

«Что ты со мной сделала?»

«Мне нужно знать, кто тебя убил».

В измученных глазах призрака появилось смятение. Он схватился за грудь, как будто из нее все еще торчал нож.

«Не могу вспомнить… Почему я не могу вспомнить свою собственную смерть?»

«Это нормально, – ответила Елена, пытаясь утешить его. – Разум избавляется от воспоминаний о боли и страданиях».

Внезапно все ее чувства обострились. Она увидела, что вокруг них столпились другие духи, наблюдавшие за ними пристальными взглядами. Нужно было покончить с этим.

«Не двигайся», – сказала Елена призраку Фернандо.

Протянув руку, светившуюся фиолетовым гностическим светом, она проникла в его призрачный череп. Фернандо содрогнулся, и в разум Елены полились образы.

На нем скакала обнаженная молодая женщина, Солинда. Фернандо держал ее руками, и его удовольствие становилось все сильнее, приближаясь к оргазму… Он поднял глаза на нее, а она опустила свои на него…

Это не она!

Шок и неверие. Выкрикивая что-то нечленораздельное, полное возмущения и ужаса, он сбрасывает ее с себя… Тонкая белая фигурка падает на пол… Ее лицо, кричащее что-то в ответ… Мелькает кинжал…

Тело Фернандо немеет. Кинжал вновь и вновь вонзается в его грудь. Странно. Он ничего не чувствует, но кровь повсюду. Фернандо все еще видит перед собой костлявое лицо. Белую кожу, забрызганную кровью. Металлический вкус крови наполняет его рот. Тьма накрывает его подобно воде, затягивая рыцаря в глубину…

Елена вынырнула из видения, и оно рассеялось.

– Спасибо тебе, Фернандо, – сказала она вслух и мысленно, обращаясь к царству духов. – Иди с миром.

Длинное лицо призрака обернулось к ней. Он протянул к ней руку, но Елена не успела понять, было ли это жестом благодарности или же угрозы, потому что невидимый ветер развеял его, унеся душу рыцаря в пустоту.

Перед Еленой все еще стоял увиденный Фернандо перед смертью образ: узкое лицо с мальчишескими чертами, короткие рыжие волосы. Никого похожего Елена не знала.

Мавзолей теперь казался пробудившимся, разумным. Вызов одного духа неизбежно привлекал других. Елена осторожно двинулась к выходу, держа факел высоко над головой и понимая, что ее страхи небеспочвенны: она знала о сущностях, которые могли таиться во тьме, и шептала слова изгнания. Ответом ей была лишь издевательская тишина, но Елена все равно не чувствовала себя в безопасности до тех пор, пока не оказалась в своих комнатах.

Ночью она долго не могла уснуть, лежала, желая поговорить хоть с кем-то – ладно, с Лоренцо, – но было уже поздно. К тому же ей предстояло многое обдумать.

Когда сон наконец взял свое, ей приснилось, что раздувшееся тело под могильной плитой было ее собственным.

– Леди Елена, как поживаете?

Пита Роско сел рядом с ней, пока остальные члены Регентского совета входили в зал. Состав совета в эти дни несколько изменился: сир Лука Конти отправился на север, рассчитывая загнать в угол Горджо. Граф Пьеро Инвельо оставался таким же вежливым и галантным, как обычно, и продолжал предлагать своих сыновей в мужья Сэре. Для всех это уже успело стать дежурной шуткой, пусть и с серьезным подтекстом. Новым лицом в совете был дон Франческо Пердонелло, главный бюрократ Серых Ворон; он выступал в роли советника по административным вопросам. Обзаведясь целой свитой экспертов, Пердонелло давно стал одним из самых крупных игроков. Они с Питой Роско вечно пререкались о финансах.

– Лучше, чем когда-либо, Пита, – бедово солгала Елена.

Пита скептически поднял бровь, однако спорить не стал. В помещение зашел Лоренцо, и Елена поспешила в уголок, притворяясь, что у нее появилось какое-то важное дело, и слушая, как молодой рыцарь шутит с Питой о каком-то пари.

Сэра ввела в зал остальных членов совета. Луиджи Джиновизи, по-прежнему занимавший должность мастера над податями, был все таким же ворчливым. Говорящий с Богом Акмед аль-Истан привычно пытался уговорить совет пойти навстречу требованиям амтехцев. Солланскую веру отныне представлял Иосип Яннос, жрец более высокого ранга, чем Иван Прато. Он оказался суровым седовласым старцем, спорившим о каждой мелочи, словно речь шла о жизни и смерти. Всего в Регентский совет входило тридцать человек, и у каждого из них была своя свита. Елена неустанно твердила Сэре, что он слишком разросся, и старалась убедить девушку заменить его меньшим по численности Высшим советом; она надеялась, что еще одна встреча, полная унылых препирательств, убедит королеву-регентшу в верности подобного решения.

Сэра села, а остальные последовали ее примеру. Елена скользнула на свое привычное место рядом с ней, но та открыла заседание, даже не удостоив ее взглядом.

– Каждая минута для нас бесценна, господа, и меня уже тошнит от дебатов о въездных пошлинах и нормах соли, после которых выясняется, что у нас не осталось времени обсудить шихад. Это – решение, а не предмет для дискуссии. Вам ясно?

Все они уже знали ее достаточно хорошо для того, чтобы просто согласно кивнуть. Елена слышала, как некоторые из них вспоминают старые времена, «когда Ольфусс, по меньшей мере, позволял нам свободно высказываться». Но до ее ушей доносилось и то, как они соглашались, что Сэра достойно управляла советом и, в большинстве своем, были ей всецело преданы. Елена ощутила прилив знакомого чувства гордости за ее принцессу. Все те вечера, которые она провела, обучая девушку политике и лидерству, принесли плоды, о которых Елена не могла и мечтать.

Хотя я, конечно, скучаю по той девчонке, которой она была раньше…

Сэра изложила положение: агенты в Кеше докладывали об огромных колоннах людей, двигавшихся в направлении Геббской долины. Один торговец сообщал, что Томас Бетильон ввел в Гебусалиме жесточайший комендантский час. Рондийцы направили Белония Вульта с какой-то дипломатической миссией в Ордо Коструо. На севере Горджо не предпринимали агрессивных действий, однако они строили высокие деревянные мосты наподобие тех, что использовались для швартовки воздушных кораблей. Ходили слухи о скором прибытии Доробонов. Даже если бы Явон проигнорировал священный поход, война представлялась неизбежной. Правда, всем этим новостям было по нескольку дней, а то и недель. Но без сети информаторов, как, допустим, у Гурвона Гайла, ни на что более свежее рассчитывать не приходилось.

Затем активно и всесторонне обсуждали шихад, но долго не могли прийти к единому мнению и принять решение. Послать солдат на юг, когда к Горджо вот-вот должно было подтянуться подкрепление Доробонов, выглядело бы безумием, но и отвергать требования султана Салима стало бы сродни самоубийству. В конце концов за шихад проголосовали с перевесом в один голос, отданный Сэрой. При этом Елена заметила, что Лоренцо не поддержал шихад, а Сэре это определенно не понравилось.

Встреча затянулась, и даже самые заядлые спорщики норовили поскорее уйти, но Сэра неожиданно подняла еще один вопрос.

– Елена попросила меня вернуть Солинду из Крак-ди-Кондотьори, – без обиняков сообщила она.

Обычные для завершающей части встречи шутки стихли. Все уставились на Сэру.

– С какой целью? – спросил наконец граф Инвельо. – На ней по-прежнему висит обвинение в измене, но она не была отдана под суд. Можем ли мы рисковать, проводя публичный процесс в столь непростое время?

Пита Роско поднял палец вверх:

– Необходимо судить ее показательно, дабы люди увидели и поверили, что мы готовы разобраться с этим делом безотлагательно…

Сэра подняла руку:

– Елена всего лишь хочет задать ей вопросы касательно обстоятельств смерти Фернандо Толиди. Ее перевезут без лишнего шума. Будет ли она затем отправлена обратно на юг, зависит от того, какие ответы мы получим.

– Тогда почему донна Елена сама не отправится на юг и не избавит нас от проблем, сопряженных со сложной и опасной перевозкой заключенной? – проворчал Пита.

– Потому, что она нужна мне здесь, – прямо ответила Сэра. – Я вас просто информирую, а не приглашаю к дискуссии. – Она немного смягчилась. – Солинда – по-прежнему моя сестра, и я тоже хочу ее увидеть. Хочу узнать, действительно ли она предпочла нам Горджо. Если это так, жалости с моей стороны не будет. – Ее голос звучал отрешенным и измученным. – Но об этом мы поговорим в другой раз. – Девушка резко встала. – Это все, господа.

Когда советники начали расходиться, Сэра дернула Елену за рукав и попросила пройтись с ней, что в последнее время случалось редко.

– Елена, часть меня хочет, чтобы Солинда осталась в Краке навсегда, – призналась она. – Я больше не знаю, как с ней быть.

– Я допрошу ее так быстро, как только смогу, а затем отошлю обратно, – сочувственно ответила Елена. – Тебе даже не нужно с ней видеться.

– Разумеется, нужно, Элла. Конечно же, нужно. – Девушка выпрямила спину. Ее разум уже анализировал другой вопрос. – На следующей неделе прибывают эмиссары султана. Что мы им скажем?

– Что очень хотели бы потанцевать, но у нас уже есть кавалеры.

Сэра спрятала улыбку.

– Возможно, ничего другого мы сказать и не сможем. Хотя я сомневаюсь, что Салима это развеселит. Как и джхафийцев. Если Доробоны вернутся, я не могу позволить, чтобы мои армии находились в Геббской долине. – Она с грустным видом зевнула. – Лоренцо ди Кестрия проголосовал против поддержки шихада, – заметила королева-регентша. – Меня это удивило.

– Думаю, Лоренцо считает, что мы можем решить лишь одну проблему за раз и что вопрос, которым нам нужно заниматься, – это альянс Горджо с Доробонами.

Сэра нахмурилась.

– Обычно Кестрии голосуют так же, как и я, – проворчала она и взглянула на Елену. – Я думала, ты его объездила лучше.

– Если это шутка, то она несмешная, Сэра.

Она думает, что я с ним сплю. Кто еще считает так же?

– Я лишь имела в виду, что вы с ним обычно соглашаетесь по большинству вопросов, – холодно произнесла девушка. – Не нужно обижаться.

Елена вздрогнула.

– Извините, Ваше Величество. Я устала. – Смертельно устала. Настолько, что могу наделать ошибок. Она поклонилась, понимая, что их разговор слышали несколько членов совета. – Прошу меня простить.

Она поспешила прочь. «Что вселилось в мою принцессу? – думала Елена. – Куда девалась девчонка, которую я знала?»

Устало поднявшись по лестнице, она подумала о том, чтобы принять еще одну ванну, однако предпочла медитацию. Войдя в свою комнату в башне, она с извиняющимся видом кивнула Бастидо, с которым в последнее время не занималась, после чего бросила на пол накидку и оружие. Открыв ставни и постояв некоторое время в лучах заходящего солнца, она сняла бриджи и верхнюю тунику, расстелила лежавшую в углу циновку и приступила к упражнениям. Искусство йоги происходило из Лакха, но после открытия моста Левиафана его изучили многие маги Юроса, посчитав полезной как физической, так и умственной тренировкой.

Она позанималась с полчаса и уже начала потеть, когда звук открывающейся двери вернул ее в настоящее. Глаза Елены метнулись к мечу. Увидев, что вошедшим был Лоренцо ди Кестрия, она слегка расслабилась, хотя от мысли о том, чтобы остаться наедине с ним, ее кожу начало покалывать.

– Могу я вас прервать, донна Элла?

Она взглянула сначала на себя, одетую в одно лишь промокшее от пота белье, а затем на него.

– Лори, если бы ты вот так вот вошел к любой другой женщине, она имела бы полное право закричать.

Лоренцо скользнул к ней мимо окна.

– Знаю. Прости. Уповаю на твою добрую волю. – Он обернулся. В закатных лучах его лицо казалось золотым. Рыцарь протянул руку. – Ты сказала, что мы поговорим, когда у тебя закончатся месячные и ты вернешься из башни. Ты вернулась, и я хочу поговорить.

Ой…

Она позволила ему помочь ей подняться, чувствуя слабость в коленях. Казалось, весь жар ее тела хлынул к животу, откуда начал распространяться ниже.

– Я должна одеться, – рассеянно пробормотала Елена.

Однако Лоренцо не дал ей этого сделать, просто обняв сзади. Его руки были сильными и теплыми, крепкими, как стены замка. Она почти что непроизвольно обмякла в его объятиях.

– Мне нравится наблюдать за тобой. Ты двигаешься с такой грацией, – прошептал он ей на ухо. – Прямо как вода. – Он повернулся к окну, увлекая ее за собой. – Здесь, в этом сухом краю, вода бесценна.

Вместе они смотрели на море глинобитных домов, на пустынный горизонт и на резкие очертания гор на западе. Елена попыталась вспомнить, как выглядят леса, и не смогла. Она не могла ясно мыслить ни о чем, кроме того, каким приятным было ощущение обвивавших ее рук Лоренцо.

– Расскажи мне об Индрании, – сказала она спешно, рассчитывая выиграть время для того, чтобы подумать.

Рыцарь нежно ей улыбнулся:

– А. Там люди говорят «Лакх», а не «Индрания». Возможно, это самый странный край во всем мире. Красная почва, пыльная зелень деревьев, белые минареты, возвышающиеся над красными крышами. Смешение людей и красок. Ты не узнаешь, что такое цвет, пока не побываешь на лакхском рынке. Женщины там носят ослепительно красивые ткани богатейших красного и зеленого, ярчайших желтого и оранжевого цветов. Они сверкают золотым шитьем и усыпающими их драгоценными камнями. Узоры причудливы, а детали поразительны. – Он погладил ее по рукам. – Если захочешь, я однажды свожу тебя туда.

Перед Еленой встало видение свободы, свободы идти туда, куда глаза глядят.

– Я хочу, Лори. Правда. Это звучит чудесно.

– Там есть свобода идти туда, куда тебе угодно. Дорога зовет тебя, и ты, отринув все заботы, позволяешь ей нести себя навстречу мечте.

Вздохнув, Елена обмякла в его объятиях еще больше. Лоренцо поцеловал ее в левое ухо. Затем в правое. Она извивалась от наслаждения. Рыцарь уткнулся носом ей в шею.

– Могу я теперь получить обещанный поцелуй, Элла?

Елена развернулась в его объятиях. Глаза Лоренцо были всего в нескольких дюймах от ее. Она тихо и безнадежно вздохнула:

– Можешь.

Рыцарь жадно прижался своими губами к ее губам. У его поцелуя был вкус кофе. Елена почувствовала, что все барьеры, которыми она окружала себя, рухнули, и позволила ему отвести себя к циновке для йоги. Лоренцо осторожно уложил ее на спину и, щекоча щетиной, стал целовать в шею и щеки. Его рука скользнула под ее потную тунику, начав ласкать левый сосок. Затем он расстегнул свою рубаху. Решение было принято, и Елене не терпелось удовлетворить свое желание, однако рыцарь спешить явно не собирался. Его движения стали медленнее и расслабленнее, поцелуи – нежнее и не такими настойчивыми, а прикосновения – более игривыми и дразнящими.

Лоренцо осторожно раздел ее, шепотом восхищаясь красотой ее тела.

– Существует один лакхский текст, посвященный искусству любви. Первая книга описывает способы удовлетворить женщину без проникновения, – сказал он и, поцеловав ей лобок, провел языком по ее промежности.

Это прикосновение было таким изысканным, что Елена замерла. Она вцепилась в его вьющиеся волосы. Язык и губы Лоренцо, казалось, ласкали ее часами, пока по ее телу наконец не прокатилась целая череда взрывных оргазмов. Всхлипывающие крики Елены повисли в воздухе, который, казалось, сам стал влажным.

Лишь когда она пришла в себя, Лоренцо опустился на нее.

– Вторая книга посвящена проникновению в женщину, – сказал он и вошел в нее.

Елена начала извиваться под ним, пытаясь двигать бедрами, но рыцарь остановил ее:

– Медленнее, амора. Торопиться не нужно.

Член Лоренцо внутри нее казался просто огромным, а когда он начал двигаться, у Елены перехватило дыхание. Они обвили друг друга, ни на мгновение не переставая двигаться. Лоренцо заполнил все ее чувства: его прикосновения, звук его голоса, запах, движения – восхитительным в нем было решительно все. Ее собственная сдержанность куда-то улетучилась: Елена громко кричала, хватая ртом воздух. Наконец, рыцарь, взревев как бык, излился в ее извивавшееся тело. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она вновь смогла думать. Ее чресла были мокрыми, а кожа – скользкой от пота.

– Это было чудесно, – прошептала она.

– Спасибо тебе.

Лицо Лоренцо расплылось в странно серьезной, почти оценивающей улыбке.

– О чем ты думаешь? – спросила она невольно.

– О том, что ты просто поразительное существо. Маг, способный на всевозможные чудеса. – Скатившись с нее, рыцарь лежал, слегка раскинув ноги и прижавшись лицом к ней. – Но прежде всего ты – женщина.

– Нет. Прежде всего я – защитница королевы-регентши.

Он заглянул ей прямо в глаза:

– Для меня ты сначала – женщина, а затем уже кто бы то ни было еще.

Пока Елена думала, что ответить, он поцеловал ее, собственнически прижав к себе.

Она ответила ему поцелуем в щеку, ощутив внезапный прилив стеснительности. Ее желание было удовлетворено. Пока что. Елену переполняла странная смесь надежд и страхов. Инстинкты говорили ей уйти и все как следует обдумать, однако произошедшее было просто чудесно – лучше, чем она могла даже мечтать.

– Ну, так о чем ты хотел поговорить? – игриво спросила она Лоренцо.

Рыцарь заворчал:

– Женщины! И в постели им все время нужно о чем-то разговаривать!

Рассмеявшись, он сам начал разговор, рассказывая о местах, в которых ему довелось побывать. Спустилась ночь, и комната наполнилась тенями, однако Елена едва это заметила, ловя каждое его слово и представляя то, что он описывал.

– Дорога в твоем описании выглядит очень приятно, – прошептала она, когда рыцарь наконец сделал паузу.

– Это хорошая жизнь, – согласился Лоренцо. – Но она может быть и одинокой. Ты никогда не можешь быть уверенным, что тебе будут рады там, куда ты направляешься. Недопонимание, неосторожно брошенное слово – и ты сам по себе, понимая, что тебе пора уезжать. Некоторые города могут быть очень негостеприимными. Другие же, наоборот, принимают тебя с распростертыми объятиями.

«Даже не сомневаюсь», – подумала Елена, глядя на его красивое лицо.

– Уверена, что тебе всегда удавалось выйти сухим из воды благодаря своему очарованию, братец, – сказала она вслух.

Рыцарь криво ухмыльнулся:

– Разумеется. Экзотичные незнакомцы всегда обладают определенным шармом, не правда ли? Как и ты, донна: тобой очарованы все мужчины.

Елена посмотрела на него с сомнением:

– Скорее, я их шокирую и привожу в ужас. Когда я впервые прибыла сюда, рыцари были возмущены, что кого-то чужого, да еще и женщину, сочли более пригодной для охраны королевских детей. Они пользовались любой возможностью, чтобы критиковать, порочить и пытаться превзойти меня, – и при этом некоторым из них еще хватало наглости за мной ухаживать!

– Должно быть, тебе было тяжело, потому что ты не могла никому позволить овладеть собой, продемонстрировав ему свои симпатию и чувства.

– Именно: когда мужчина овладевает женщиной, он ее завоевывает. Он – победитель. Это – его триумф. В то время как женщина становится обесчещенной и запятнанной. Мужчина укладывает девчонку в постель, и все им восхищаются. Репутация же самой девчонки испорчена.

– Значит, другие местные мужчины пытались тебя соблазнить? – спросил Лоренцо, уходя от темы.

Елена решила не настаивать на продолжении этого разговора.

– Некоторые. Наиболее самоуверенные. Но большинство считает меня странной диковинкой: женщина-воин, да еще и с магическими способностями. Сложно представить кого-то, более чуждого им. Если бы им удалось побить меня на дуэли или уложить в постель, они хоть как-то смогли бы вписать меня в картину своего мирка. Свой первый год здесь я провела на осадном положении.

– Похоже, быть тобой утомительно, – заметил Лоренцо, немного помолчав.

Елена взглянула на него, пытаясь разобраться в своих чувствах. Он был очаровательным и при этом честным. То, что он не был магом, означало, что ему никогда не удастся понять ее полностью, но с ним она могла расслабиться так, как ей никогда не удавалось это сделать с другим магом. Их секс был поистине магическим. Лоренцо напоминал магнит, тянувший ее тело к себе. Его низкий гортанный голос был как раз таким, какие Елена любила. Ее разум вновь начали наполнять плотские образы.

– Так у тебя есть экземпляр этого индранского учебника секса? – хитро спросила она.

Ухмыльнувшись, рыцарь откинулся назад.

– Разумеется! Он способен отлично скрасить скучную ночь. Там все основано на четырех принципах наслаждения. – Он поднял палец вверх. – Первый: все тела могут дарить и получать наслаждение. Второй: пока мы не поймем свои собственные желания, мы не сможем наслаждаться в полной мере. Третий: удовольствие может быть мимолетным, но оно позволяет нам взглянуть на вечное блаженство, которое ждет нас в божественных чертогах. Четвертый: ключ к наслаждению лежит не в теле, а в разуме. Эта книга вообще любит цифру четыре; она разделяет бесчисленные способы соития на четыре основных типа половых актов. А еще она очень яркая. Амтехцы запретили эту книгу, однако ее можно легко достать даже в городах, считающихся амтехскими. Я знаю одного богослова, который адаптировал ее к амтехским обычаям. Здесь, в Ахмедхассе, люди умеют получать удовольствия, в то время как рондийцы, по моему опыту, слишком сдержанны и склонны к ханжеству.

Он дразняще поднял бровь.

Елена опустила голову, вспомнив их скоротечные совокупления с Гурвоном, служившие, скорее, удовлетворением потребности, чем наслаждением близостью.

– Значит, я стала очередным твоим трофеем, – заметила она.

– Ну, у меня большой опыт с женщинами, – напыщенно пояснил Лоренцо.

Его признание нельзя было назвать извиняющимся. Впрочем, Елена в эти минуты вряд ли надеялась услышать от Лоренцо что-то иное.

– Тогда я в хороших руках, – сказала она, улыбнувшись.

– Разумеется, – самоуверенно ответил рыцарь. – Кстати, о руках…

Скользнув к низу живота Елены, его руки опять начали дразнить и ласкать ее.

Тихо застонав, она снова отдалась ему.

Скрываться Сэра Нести научилась еще в раннем возрасте, играя в прятки с сестрой и братьями. Она умела беззвучно двигаться, знала, когда останавливаться, когда продолжать движение, а когда замирать, оставаясь неподвижной долгие минуты. Теперь это стало ее второй природой. И видела она достаточно.

В одной из стен спальни Лоренцо ди Кестрии была крохотная щелочка, через которую открывался вид на его кровать. Сэра пользовалась этим глазком, когда рыцарь ухаживал за ней, с целью убедиться, верен ли Лоренцо. После того как она его отвергла, он несколько недель совокуплялся с кем попало. Было довольно забавно наблюдать за тем, как он каждый вечер укладывал в постель новую девушку.

Но однажды в комнату распутного рыцаря скользнула Елена, и какая-то частичка души Сэры тотчас обратилась в пепел. Непринужденность, с которой они занимались любовью, свидетельствовала о том, что они делали это уже не в первый раз. Их чувственные вздохи и крики все еще стояли в ушах девушки, когда она бесшумно отошла в сторону от щелки. Ее глаза щипало от слез.

Гайл сказал, что это доказывает их сговор против меня…

Спальня Сэры располагалась по соседству со старой читальней ее отца, являвшейся тем самым сердцем, от которого тянулась паутина тайных ходов и тоннелей Брохенского дворца. Спотыкаясь, она вышла в комнату и, рухнув на диван, беззвучно зарыдала. Ее плечи тряслись: девушка изо всех сил старалась не выдать свое горе случайным звуком. Так она и лежала, скорчившись, пока ее печаль не превратилась в ярость.

Мелькнула тень: кто-то уселся на подоконник. Шатаясь, Сэра побрела к окну и открыла его.

– Ты был прав! – выдохнула она. – Был прав насчет них!

Проекция Гурвона Гайла кивнула.

– Соболезную, Сэра, – сказал маг просто. – Елена предана лишь самой себе. То, что она поддержала тебя, было лишь уловкой, нацеленной на обретение ею независимости от меня и новой возможности уйти на покой.

Сэре хотелось что-нибудь разбить. Хотелось кричать. Перед ней открылось новое, мрачное будущее: однажды она проснется оттого, что Елена будет душить ее подушкой. Лоренцо зарежет Тимори и захватит трон. Вырезав всех Нести, Кестрии установят свою власть. Елена и Лоренцо будут совокупляться в ее собственной кровати как король и королева Явона.

– Как мне спастись? – услышала девушка собственный голос.

Гурвон встретился с ней взглядом:

– Ты должна действовать осторожно, Сэра. Попробуешь арестовать их – и все погубишь. Однако пусть твое положение и рискованно, оно не безнадежно.

Сэра сглотнула. Я делаю это ради своей семьи.

– Все начнется тогда, когда Солинду вернут в столицу. Ты ведь уже заметила, что Елена придумала какой-то предлог, чтобы вернуть ее? Она делает это для того, чтобы ее можно было убить одновременно с тобой и Тими. Если они оставят ее в Краке, которым управляет Ордо Коструо, она станет символом сопротивления. Возвращая ее обратно, они готовят переворот.

Девушка содрогнулась:

– Я никогда об этом не думала. Я отменю приказ…

– Нет, позволь этому произойти. Именно это станет ключом к твоему освобождению. У меня есть план, Сэра, – но ты должна мне верить.

Она с шумом вдохнула. Это – Гурвон Гайл. Он убил моих отца и мать. Как вообще я до такого докатилась? Но затем перед глазами девушки встало полное экстаза лицо Елены, совокуплявшейся с Лоренцо ди Кестрией, и все ее сомнения рассеялись. Рукка Хель, как же я ненавижу этих магов! Она встретилась с Гайлом глазами. Однако, похоже, я должна довериться одному из них…

– Что я обязана сделать?

– Во-первых, отправь Лоренцо ди Кестрию забрать Солинду из Крака. Это должен быть он. А затем тайно призови Харшала аль-Ассама и…

– Харшала! Ты хочешь сказать…

– Нет, я не хочу сказать, что он мой агент. Он им не является. Но у него есть контакты среди джхафийцев, включая человека по имени Гуджад из’Кхо, который…

– Это харкунское имя!

Гайл едва заметно вздохнул:

– Да, принцесса, харкунское. Ты собираешься все время меня перебивать?

Обхватив себя руками, Сэра покачала головой.

– Отлично. Вот что ты должна сказать Харшалу…

Все знали, что вопрос участия Явона в шихаде решится именно в этот день, поэтому Елена с упавшим сердцем смотрела, как советники рассаживаются за столом. Места с одной его стороны заняли эмир Илан Тамадхи, Харшал аль-Ассам и богослов Акмед аль-Истан, с другой – граф Пьеро Инвельо, сир Лука Конти и Пита Роско. Конти заменял Лоренцо, отправившегося за Солиндой. В конце стола сидел Иосип Яннос.

Как бы я хотела, чтобы ты был здесь, Лори. Ты хотя бы умеешь находить компромиссы. Однако Лоренцо ехал на юг, чтобы забрать Солинду. Елена скучала по нему и душой, и телом.

В зал вошла Сэра. Она выглядела нервной, а ее глаза были красными. В последние недели она стала еще более замкнутой, холодной, суровой и отстраненной; было очевидно, что она ведет какой-то внутренний диалог, которым не желает делиться с Еленой.

Впрочем, остальные этих изменений, похоже, не заметили; они больше смотрели на Сэру как на ребенка или женщину; советники спорили с ней, шутили и относились к ней с таким же почтением, как ранее к Ольфуссу.

Однако это не означало, что они всегда с ней соглашались, а шихад оставался самым спорным вопросом из всех. Время заканчивалось: посланники Салима, султана Кеша, должны были прибыть в Брохену уже на этой неделе, после чего Явону предстояло либо присоединиться к шихаду, либо стать его целью.

Богослов Акмед начал свое выступление в поддержку шихада:

– Вы должны понимать, что лишь один орган может выступать от лица всех амтехцев, и этот орган – Конвокация. Шихад – это священное обязательство начать войну. Его еще ни разу не объявляли против кориан. Первый священный поход застал нас врасплох, а вражда между Кешем и Лакхом означала невозможность созыва Конвокации во времена Второго похода. Как только станет ясно, что Третий поход начался, каждый здоровый мужчина в Кеше, Дхассе, Гатиохии и где бы то ни было еще возьмет в руки оружие и присоединится к армиям Салима. Это касается и моих людей, джхафийцев. Их верность трону – это одно, королева-регентша, но у них есть еще и долг перед самим Ахмом!

Илан Тамадхи поспешил согласно кивнуть.

– Тот факт, что вы, римонцы, исповедуете солланскую веру, учитывается, Ваше Величество. Джхафийцы не поднимут оружие против вас и ваших людей, но вы не можете встать на пути призыва к оружию. Многие молодые мужчины уже отправились на юг по своему собственному желанию.

Это действительно было так: из Крака-ди-Кондотьори, врат Явона, сообщали о молодых джхафийцах, устремившихся из страны, чтобы присоединиться к армиям, которые собирались в Зхассийской долине.

– Но настоящая опасность – здесь, – заметил Пьеро Инвельо, придав своему голосу тщательно просчитанную нотку раздражения. – Можно почти не сомневаться, что Доробоны прибудут в Гитель как минимум с одним легионом. Нам что, следует просто позволить им опустошить Явон, не выставив никакого сопротивления?

Акмед развел руками:

– Мои люди считают, что Горджо – конец. Они не думают, что Доробоны вернутся. Королева-регентша победила их.

– Но вы сами-то в это верите? – проворчал Лука Конти. – Что вы говорите своим людям в Дом-аль’Ахмах?

– Что Конвокация высказалась и у нас нет иного выбора, кроме как ответить, – произнес Акмед резко, с намеком на вызов в голосе.

Елена нахмурилась. В действительности он сказал «Я контролирую людей, а не вы».

– В 904 Доробоны покорили Явон силами одного легиона, – напомнил собравшимся граф Инвельо. – Мы свергли их только тогда, когда они утратили бдительность и нам удалось отравить Луи Доробона и половину магов. Больше они не будут такими неосторожными. Вы хотите, чтобы вашу родину разрушили, пока ваших людей будут истреблять в Гебусалиме, говорящий с Богом?

– Наш поход на Гебусалим – это воля Божья, – упрямо ответил Акмед.

Четверо римонцев раздраженно хлопнули по столу.

– Чего вы хотите? – потребовал ответа Пита Роско. – Какой уступки? Выложите свои карты, будь оно все проклято!

– Ахм не торгуется!

– Ха! Это вы не торгуетесь, – протянул Лука Конти с неприязнью.

– Не спорьте с Божьим человеком! – гаркнул Илан Тамадхи. Он твердо посмотрел на римонских лордов. – Послушайте, вы меня знаете: я следовал заветам гуру, и я люблю этот край. Мы не дураки: мы знаем, что присоединение к шихаду дорого обойдется Явону. Мы знаем риски, но выступить против Конвокации означает поднять против себя простой народ, что будет означать для нас еще более скорый конец.

– И тем не менее вы ставите свою драгоценную веру выше благополучия собственных людей, – недовольно изрек Пита Роско.

– Да, моя вера для меня «драгоценна», – прогремел Акмед. – Она – главное в жизни любого человека или должна им быть…

– Вот с этим я соглашусь, – проворчал Иосип Яннос.

– Господа! – крикнула Сэра, хлопнув по столу. – Это неуместно! Мне нужно решение!

– Решения, очевидно, нет, – проскрежетал граф Инвельо. – Они отправятся навстречу смерти или славе, оставив римонцев одних перед лицом доробонской угрозы. – Он взглянул на Илана Тамадхи. – Или есть?

– Те, кто выступает против Конвокации, рискуют собственной жизнью, – ответил Илан с нейтральным выражением лица.

– Вы угрожаете королеве-регентше? – зарычал Лука Конти, и Елена вновь пожалела о том, что здесь нет Лоренцо.

– Нет, – быстро вставил Акмед. – Ни в коем случае. Мы все любим королеву-регентшу. Вам, римонцам, шихад не угрожает, пока вы остаетесь нашими союзниками. Однако Горджо – это ваша проблема.

Споры продолжались несколько часов. Бурные волны слов разбивались о волю Конвокации. Елена боялась, что у Сэры случится нервный срыв, но девушка держалась. Наконец, она попросила Елену рассказать о возможностях рондийского легиона.

– Доробоны – рондийцы с севера, – напомнила Елена совету. – Они богаче, чем вы даже можете себе представить, и столь же надменны. Они – близкие союзники императора и находятся у него в большом фаворе: к вдовствующей королеве, жене Луи, которого вы отравили, прислушивается сама императрица-мать Луция Фастериус. Они вторгнутся на воздушных кораблях еще до конца года. И это – не предположение. Доробонский легион чрезвычайно хорошо экипирован. Может показаться, что пять тысяч человек – это немного, но большинство из них будет всадниками, многие – всадниками боевых тварей, созданных с помощью гнозиса. Они привезут с собой крылатых коней и не меньше дюжины боевых магов. Чистота крови у этих магов будет разной, однако многие из них будут сильнее меня. Сила вроде этой могла бы уничтожить армию, в десять раз превосходящую ее числом.

Пока советники пытались осмыслить сказанное, Сэра задала вопрос:

– А что насчет армии, в двадцать раз превосходящей ее числом?

Елена моргнула – как и все остальные.

– Ну, – продолжила она, – если они не разбегутся и не запаникуют при виде чудовищных потерь… Даже чистокровные маги устают, и даже конструкт можно сбить… Но такой армии нет. Не в Явоне.

Сэра подняла палец вверх:

– Есть.

Собравшиеся смотрели на нее с непониманием.

– Харкунцы, – ответила она на их немой вопрос.

Все, кроме Харшала аль-Ассама, вскочили на ноги. Выражения их лиц варьировались от шока до презрения и от презрения до возмущения. Однако Сэра не дрогнула.

Наконец шум голосов стих, позволив графу Инвельо выразить общее несогласие:

– Королева-регентша, харкунцы воевали с джхафийцами веками. Их жестокость легендарна. Даже на моей памяти нам приходилось воевать с ними на наших южных рубежах. Воспоминания об этом до сих пор преследуют меня. Они пытают пленных до смерти и берут наших женщин в рабство. Даже кешийцы не имеют с ними дел. Они – животные, королева-регентша!

Елена с интересом наблюдала, как Сэра повернулась к Харшалу аль-Ассаму. Тот явно знал, что Сэра выдвинет такое предложение; Елена задумалась, не было ли все оговорено заранее. И почему я не была приглашена к этой дискуссии?

– Харшал, полагаю, у тебя есть контакты среди харкунцев? – поинтересовалась Сэра. – Расскажите нам о них.

Харшал провел рукой по своему лысому черепу.

– Я сумел вступить в контакт с харкунцами через человека смешанной крови. Его зовут Гуджадом из’Кхо, и его знают на всех основных стойбищах кочевников. Они пересекают наши южные границы, двигаясь по горным перевалам в сотнях миль к востоку от Крака. Эти перевалы непроходимы зимой, поэтому они проводят лето здесь, на более прохладном севере, а зимовать отправляются в Кеш. Они – ревностные амтехцы, но не признают Конвокацию и не приносили клятв ни Кешу, ни Гатиохии. Они чрезвычайно независимы и очень воинственны.

– Именно! – воскликнул Пита Роско. – Воинственны, беззаконны и никому не служат! Впустите их в наши земли – и они сорвутся с цепи!

– Лишь высота Педранского ущелья и стоящие на окружающих его вершинах форты не позволяют им вторгнуться в Явон, – добавил Инвельо. – Без этой естественной границы они бы хлынули прямо к нам.

– Да-да, – поспешил ответить Харшал. – Мы все об этом знаем. Но харкунцы – не безмозглые варвары. Они – амтехцы, и они следуют заветам Пророка. А еще они живут в реальном мире. Нам важно и дальше поддерживать торговлю с ними. Я встречался с одним из их вождей, и он был способен читать, писать и внятно говорить.

Графа Инвельо это не убедило.

– Как бы там ни было, с чего им сражаться плечом к плечу с нами? – проворчал он. – Что помешает им, оказавшись в наших землях, немедленно заняться грабежом? И как мы их потом заставим уйти?

– Дадим то, чего они хотят, – с готовностью ответила Сэра.

– Это как же? Наши земли в качестве пастбищ? И наши дети как рабы?

– Мы можем пообещать им вообще все, что угодно, – сказала девушка. – Они перестанут быть проблемой после того, как мы пошлем их первыми в атаку на Доробонов.

Ее слова повисли в воздухе. В зале воцарилось молчание. Елена украдкой взглянула на девушку, и у нее внутри все похолодело. Кор всемогущий, неужели моя маленькая девочка действительно только что это сказала?

Дар речи утратил даже Акмед. Впрочем, он быстро пришел в себя.

– Вы ведь не пошлете всю мужскую половину целого народа навстречу смерти лишь для того, чтобы ослабить Доробонов перед нанесением по ним решающего удара?

Богослов трижды моргнул. Его глаза выглядели стеклянными.

– Мы живем в отчаянное время, милорды, – ответила Сэра лишенным эмоций голосом.

– Они никогда не согласятся, – произнес Пита Роско дрожащим голосом. – Если они настолько умны, как говорит Харшал, то им должно быть известно, что лобовая атака на рондийский легион равносильна самоубийству.

Харшал покачал головой:

– Они слышали рассказы о рондийцах, но не верят в них. Считают, что кешийцы придумали эти истории, чтобы оправдать свои поражения.

– Тогда, столкнувшись с реальностью, они запаникуют еще сильнее, – вставила Елена. – Когда над их головами в небо взмоют гностические твари, а боевые маги обрушат на них огонь и молнии, они немедленно обратятся в бегство.

– Нет. Харкунцев учат сражаться с детства. В бою они совершенно бесстрашны, – ответила Сэра, упрямо поддерживая Харшала.

– Но они не сталкивались с магами! – парировала Елена. – Помнишь своих собственных людей во время последнего вторжения Доробонов? Поверь мне. Во время Норосского мятежа мы сражались с рондийцами лицом к лицу, выставляя против них своих магов. На полях сражений после этого ничего не росло еще много лет! Их мощь лежит за пределами понимания кочевников; те подумают, что на них обрушились все силы Рая и Хеля, и бросятся наутек безо всякого стыда, решив, что наступил конец света.

– Они будут сражаться, – ответил Харшал и взглянул на Сэру. – Гуджад из’Кхо утверждает, что у них есть больше ста тысяч воинов.

– А мы, явонцы, можем выставить почти столько же, – добавила девушка. – Этого будет достаточно, чтобы закончить дело, когда доробонские боевые маги израсходуют свои силы на харкунцев. – Она обвела взглядом сидевших за столом. – Не важно, что мы пообещаем харкунцам; нам все равно не придется выполнять это обещание. Вдобавок мы избавимся от двух проблем одним ударом.

Какой холодный расчет. Такой план мог бы придумать сам Гурвон. Елена понурила голову. Однако это результат уроков, которые я преподала ей сама.

– Даже если нам удастся это сделать, что мы скажем посланникам султана? – спросил Илан Тамадхи, нахмурившись. – Будут ли сторонники шихада удовлетворены?

Сэра пожала плечами:

– Полагаю. На этот счет у меня тоже есть план…

За два дня до конца майцена королева-регентша Сэра Нести сидела на своем троне в окружении членов Регентского совета и придворных, принимая эмиссаров Салима, султана Кеша. Делегацию возглавлял дородный Фарук Маальский, дядя самого султана, а сопровождал его известный амтехский богослов, говорящий с Богом Барра Ксуок. Они по очереди упрашивали Сэру помочь шихаду.

– Присоединяйтесь к нашей праведной борьбе за избавление мира от захватчиков, Ваше Величество. Нет сомнений, что вся кровь, текущая в ваших жилах, требует мести, ведь вы – римонка, представительница единственного народа на Юросе, не преклонившего колени перед рондийским императором; а еще вы – джхафийка, так что вам довелось ощутить тяжесть сапога завоевателя прямо здесь, в Явоне. Вы почувствовали на себе бич магов. Душой вы уже с нами, королева-регентша. Так позвольте и своему телу присоединиться к борьбе во имя общей цели.

Фарук развернул белое знамя шихада с полумесяцем и звездой вверху, обрамленными четырьмя саблями, которые символизировали все стороны света. По центру полотнища были вышиты замок и надпись «Гебусалим» – цель шихада.

– Лакхийцы с нами; все жители Антиопии восстанут как один. Не лишайте же джхафийцев их места в этом священном братстве.

Елена наблюдала за происходящим из скрытого алькова, чтобы не спровоцировать эмиссаров своим присутствием. Впрочем, она в любом случае не хотела находиться там, ибо чувствовала себя отстраненной от решения этого вопроса. По окончании их последней встречи она сказала Сэре, что ее план был коварным, вероломным и разрушительным, но девушка теперь считала себя выше критики со стороны своей телохранительницы. «Ты – чужеземка и не предложила никакого иного решения, – заявила она. Ее голос был резким и пренебрежительным. – Ты никак не поддержала меня, начав вместо этого рассказывать страшные истории о могуществе своих людей. Возможно, тебе было бы лучше среди них».

Она метнулась прочь из зала и с тех пор говорила с Еленой лишь для того, чтобы отдать ей прямой приказ.

Лишиться расположения Сэры было ужасно. Вдобавок рядом не было Лоренцо, поэтому Елена чувствовала себя в изоляции. Она боялась. Борса была занята с Тимори, готовя мальчика к его церемониальной роли на встрече с посланниками. Утешала Елену лишь компания Тариты.

Если бы только все это не казалось настолько самоубийственным. Она помнила о том, сколь опустошительными могут быть удары боевых магов: тела, сожженные до неузнаваемости; раздувшиеся лица людей, утонувших на суше; трупы, разорванные на части наполненными ужасающей силой конструктами. На что вообще мог надеяться Явон, даже если Сэра продаст свою душу, чтобы заручиться помощью харкунцев?

Наконец кешийцы закончили свое обращение поистине хореографическим финалом: Фарук опустился на одно колено, держа знамя шихада, пока говорящий с Богом сжимал священную книгу амтехцев в правой руке, воздев указательный палец левой к небесам. Елена, как и все придворные, затаила дыхание; их взгляды были устремлены к восемнадцатилетней девушке, державшей в своих юных руках судьбу их края.

Когда Сэра заговорила, ее голос был ясным:

– Повелитель Фарук, говорящий с Богом Барра, я услышала ваши слова. Я также услышала слова людей Явона, от жителей северного Гителя, где Горджо правят вопреки воле законных властителей Джа’афара, до обитателей крепостей, возвышающихся над Ущельем и защищающих нас от вторжения харкунцев; от Ливиса, чьи фермеры хотят лишь мира, до Бароса, которому не терпится вступить в войну. Все говорят о справедливости шихада. Никто не хочет, чтобы их земли были осквернены ферангами. Я слышу их слова и согласна с ними. Однако в битве вы не можете отвернуться от человека, стоящего прямо перед вами, дабы отразить далекую угрозу. Так и мы, явонцы, не можем повернуться спиной к Горджо. Мы должны сокрушить их, в надежде вновь стать единым народом. А еще мы не можем позволить нарушать наши границы. Мы знаем, что в прошлом наши южные крепости пребывали между независимостью и кешийским рабством. Я не могу слепо сказать султану Салиму: «Пошлите нам своих воинов, чтобы мы смогли сокрушить Горджо». Мне больно об этом говорить, но подобное доверие является непозволительной роскошью даже в дни шихада. Однако я прошу вас о другом: позвольте мне поднять знамя шихада здесь, в Явоне. Это должно быть особое, благословленное говорящим с Богом знамя с надписью «Гитель». Дайте нам обрушить шихад на головы Горджо и Доробонов, а затем, когда мы очистим от них нашу землю, мы поднимем знамя гебусалимского шихада.

По рядам придворных пронесся шепот. Они поняли, в чем заключался план Сэры. Он был попыткой убедить кешийцев, что сопротивление Явона Горджо и Доробонам является достаточным для Конвокации участием в шихаде. В ходе тайных переговоров перед встречей ни о чем конкретном договориться не удалось.

Как и все остальные, Елена затаила дыхание в ожидании ответа посланника.

Посовещавшись с говорящим с Богом, Фарук вновь обернулся к Сэре:

– Королева-регентша, мы услышали вашу просьбу. Мы признаем ее мудрость и ту любовь, которую вы в ней демонстрируете к народам, проживающим на вашей земле, к миру и к Ахму в Раю. Султан Салим дал мне определенную свободу в ведении переговоров с вами. Многое говорит в пользу вашего предложения.

Двор притих, ловя каждое слово посланника.

– Госпожа, Салим Великий сочтет вашу просьбу разумной. Но он хотел бы, чтобы я указал на то, что это идет вразрез с волей Конвокации, созывающей всех воинов шихада для похода на Гебусалим. – Он сделал долгую паузу, позволяя придворным как следует осознать его слова. – Однако Могучий Салим также отмечает, что, по решению Конвокации, он возглавляет шихад единолично. Это не отнимает у него права защищать то, что принадлежит ему.

«Что? – Елена почти выглянула из своего укрытия. – Это еще что значит?»

Фарук поклонился Сэре:

– Салим превозносит ваши храбрость и ум, госпожа. Он наслышан о вашем бесстрашии и победе, которую вы одержали над изменниками Горджо и злодеями Доробонами. Он также слышал о вашей нежности и красоте и смиренно просит вас о браке.

У Сэры отвисла челюсть.

– Если бы вы были его невестой, дорогая госпожа, он получил бы право защищать вас так же, как защищал бы свои собственные владения, и смог бы исполнить вашу просьбу, не идя против шихада.

Сэра приложила руку к груди:

– Эмир Фарук, у меня нет слов. Столь ничтожная персона, как я, простая регентша, которая лишится права на трон после того, как мой брат достигнет совершеннолетия, недостойна даже внимания Салима Великого.

«О, как хорошо сказано! – Елена хлопнула в ладоши, всем сердцем желая оказаться рядом с девушкой. – Ты напомнила ему, что он не может заполучить Явон, просто женившись на тебе».

Эмир кивнул, сохраняя полнейшую невозмутимость:

– Госпожа, Салим не желает получить право на трон Джа’афара. Он хочет только обезопасить свою северную границу. До совершеннолетия вашего брата он просит лишь позволить его наблюдателю присутствовать у вас в совете и не собирается настаивать на вашем собственном присутствии при его дворе до окончания войны.

– Милорд, султан Салим воистину щедр, – хрипло прошептала Сэра.

– Значит, вы принимаете его предложение? – тепло спросил Фарук.

Сэра обвела взглядом зал.

Сделай перерыв, посовещайся! – мысленно воззвала к ней Елена.

Девушка ее услышала. Их глаза встретились, но затем Сэра отвернулась.

– Я принимаю великодушное предложение султана, – прошептала она.

Джхафийцы пришли в восторг. Римонцы выглядели ошеломленными.

Когда в зале наконец восстановилась тишина, Фарук вновь отвесил поклон:

– Мы вне себя от радости, дорогая госпожа. Позвольте мне первым выразить почтение моей будущей королеве.

Упав на колени, он коснулся лбом пола. Второй посланник, священнослужитель, просто поклонился. Джхафийцы простерлись ниц. Римонцы, похоже, чувствовали себя все более и более неуютно.

Встав, Фарук воскликнул:

– Я покажу вам мудрость великого Салима!

Он сделал величественный жест, и один из его помощников развернул другое знамя. По рядам придворных пробежал шепот.

Это было знамя шихада, такое же, как первое, однако со словом Гитель, названием твердыни Горджо, по центру. Султан ждал, что Сэра примет его предложение.

– Покорите же север под этим знаменем, а затем присоединяйтесь к войне в Гебусалиме. А после победы настанет время свадьбы!

Сэра встала:

– Благодарю вас, милорды. Однако, прежде чем ступить на этот путь, я должна услышать волю своих людей. Моего согласия недостаточно; я должна получить одобрение тех, кем правлю.

Довольные улыбки замерли на лицах посланников. Сэра обратилась ко двору:

– Мой народ, если среди вас есть те, кто хочет высказаться против объявления шихада Гителю или принятия мной этого предложения о браке, я призываю вас сделать это сейчас, без страха перед осуждением.

Повисла пауза. Она все тянулась, а Елена заламывала руки, не в силах понять, чем это было: победой или тяжелейшим поражением. Гурвон понял бы… Будь оно все проклято! Она не могла охватить разумом все нюансы и лишь смотрела, как люди неловко переминались с ноги на ногу в воцарившейся тишине.

Наконец вперед выступил граф Инвельо.

– Я скажу только одно! – воскликнул он. – Да здравствует королева-регентша и смерть Горджо! – Он упал перед Сэрой на колени, и тут же весь двор последовал его примеру. Сэра стояла посреди этого моря коленопреклоненных людей, явно не в силах произнести ни слова.

– Да здравствуют Нести! Да здравствует Явон! Смерть Горджо!

Елена без аппетита ковыряла еду, наблюдая из своего алькова на балконе над банкетным залом за королевой на праздничном пиру. Рядом с неулыбчивым говорящим с Богом Баррой Ксуоком ей было явно неуютно. Елена тоже чувствовала себя некомфортно; она по-прежнему боялась, что этот вечер завершится кровопролитием. Больше всего ей хотелось увести Сэру обратно в ее защищенную от убийц оберегами башню.

В альков шагнула высокая фигура в мантии.

– Саль’Ахм.

Елена быстро встала.

– Саль’Ахм, повелитель Фарук. Вам позволено обращаться к одной из порождений Шайтана? – добавила она с иронией.

– Моя вера сильна. Уверен, я смогу сопротивляться вашим уловкам. – Едва заметная улыбка на лице дяди султана тоже была ироничной. – Как я могу к вам обращаться?

– Просто «донна Елена». Полагаю, вы думаете, что я обладаю каким-то злодейским влиянием на королеву-регентшу и гадаете, как я допустила сегодняшние события, – заметила Елена, жестом указав на кресло рядом с ней.

Фарук сел и подал служанке кубок, чтобы та его наполнила. В отличие от говорящего с Богом, он явно употреблял алкоголь.

– Признаю, такая мысль посещала меня, донна Елена.

– План перестает выглядеть таким хорошим, когда враг его одобряет, да? – она встретилась с ним взглядом. – Похоже, для вас общение с подобными мне – обычное дело.

– Я встречал нескольких магов из Ордо Коструо, донна Елена. Они люди, работавшие во имя всеобщего блага и превратившие Гебусалим в сад. Также я встречал Томаса Бетильона, нарушавшего соглашения и совершавшего зло. Думающие люди вроде меня задаются вопросом, как маги, будучи слугами Шайтана, могут поступать столь по-разному.

Елена сдержанно улыбнулась:

– Ваш образ мышления делает вам честь, по крайней мере в моих глазах.

– Вы ожидали предложения Салима? – спросил посланник. – Одобряете ли то, что королева-регентша его приняла?

– Думаю, вы бы в любом случае дали нам это знамя, – осторожно ответила Елена.

Фарук покачал головой:

– Предложение было сделано публично. Отказ положил бы конец переговорам и любым надеждам на дружбу. Султану нельзя публично отказать, донна Елена.

Ох, Сэра. Тебе ведь было об этом известно, не правда ли? И они загнали тебя в ловушку. Впрочем, Елена решила, что разумнее будет промолчать.

– Вы станете воевать под знаменем шихада, донна Елена? – спросил посланник.

Они снова посмотрели в глаза друг другу.

– Если королева-регентша вступит в войну, я буду сражаться под знаменем Нести.

– Но почему, донна Елена? Вы – феранг. Вас с этим краем ничего не связывает.

Елена подозревала, что все ее ответы будут донесены лично до Салима.

– Потому, что я люблю этих людей, эту землю и мою принцессу. Я принесла священные клятвы служить Нести, и я их исполню. Теперь это – мой дом, и любой, кто захочет причинить вред королеве-регентше, должен будет сначала справиться со мной.

Фарук наклонил голову:

– Я вас услышал и понял, донна Елена. – Он поднял свой кубок, после чего залпом опорожнил его. – Благодарю вас за то, что уделили мне время. Для меня было удовольствием пообщаться с вами. Саль’Ахм, и да благословят вас небеса.

– Саль’Ахм, – ответила Елена.

Встав, дядя султана с поклоном удалился.

Завтра о будущем бракосочетании будет объявлено публично. Флаги шихада выставят на всеобщее обозрение, после чего начнутся торжества. Однако сегодняшний вечер обещал быть долгим и холодным. Сэра, вне всяких сомнений, продолжит ее игнорировать, а Лоренцо находится где-то далеко.

32. Призрак пса

Некромантия

Вы говорите так, словно некромантия – это абсолютное зло. Но разве вы не хотите получать знания, которыми обладают мертвые? Дали бы убийцам ходить на свободе, когда я могу спросить жертв, кто убил их? Позволили бы духам страдать в отсутствие мага, который может принести им покой? Не все, что может сделать некромантия, морально, однако огонь обжигает, не так ли? Как и все Искусства, некромантия – инструмент; данный комитет может ставить под сомнение его применение, но не инструмент как таковой.

Дарий Фирелл, слушания о военных преступлениях, Нороштейн, 911

Понт и Нороштейн, континент Юрос

Майцен 928

2 месяца до Лунного Прилива

Понедень, 25 майцена 928

Преодолев океан на воздушном корабле за двое суток, Белоний Вульт вернулся в Понт без лишнего шума. Еще до своего возвращения он с помощью ясновидения отправил секретное распоряжение. «Никому не говорить о моем присутствии здесь. Мне нужны ялик и команда, готовые вылететь в Нороштейн в течение часа с момента моего прибытия», – гласило оно.

Ему пришлось завершить свою дипломатическую миссию в Гебусалиме раньше времени. Впрочем, это не имело значения. Наиболее важные встречи, с Мейросом и Бетильоном, как и тайная, с эмиром Рашидом, уже состоялись. Теперь у Вульта были другие дела: ему предстояло выяснить, кто вломился в его личные покои. Кто посмел?

Трудно было поверить, что кому-то хватило наглости ограбить его. И как они вообще узнали, где искать? Возможно, оборванец Колл решил обчистить своего хозяина? Нет, это однозначно был не он. Человек, заблокировавший контрудар Белония, обладал поистине ужасающим могуществом. Вульт уже почти прорвался и узнал личности грабителей, хотя их и разделял океан, когда его телепатическая атака разбилась вдребезги, и сила человека, разрушившего ее, до сих пор обескураживала губернатора. До этого ему довелось ощутить такую мощь всего однажды, со стороны инквизиторов Церкви.

Когда Вульт приземлился, затребованный им ялик уже дожидался его, так что через час губернатор снова поднялся в небо. Ялик был легковесным и обладал полным парусным вооружением. Он предназначался для скоростных перелетов. Вдобавок Вульт пообещал двум пилотировавшим его молодым магам дополнительную плату, если они доставят его в Нороштейн к ночи пяденицы. Ветер трепал волосы губернатора, сидевшего, опершись спиной о мачту, и наблюдавшего за тем, как ночь сменяется утром. Его разум не прекращал работать ни на мгновение. Через день он сможет связаться с Фиреллом. Вульт сомневался, что тот сможет ему многое сказать, однако он нуждался в ком-то, кто мог бы провести расследование без лишней трескотни. Губернатор гадал, какие документы выкрали. Все? Некоторые из них компрометировали его лично, однако большая их часть могла причинить вред людям, которых он в данный момент пытался защитить. В любом случае все нужно было вернуть во что бы то ни стало.

Да кто же, черт возьми, меня ограбил?

– Что ты сделал?

Рамон вскочил на ноги, таращась на Аларона выпученными глазами.

Тот опустил голову.

– Я должен был знать, – сказал он, обороняясь.

Поняв, что он, не исключено, подписал всем им смертный приговор, юноша решил обо всем рассказать друзьям.

Рамон клял его на чем свет стоит, а вот Цим просто смотрела в сторону, вероятно рассчитывая, сколько времени у них осталось до того, когда кто-нибудь узнает о пропаже бумаги, касавшейся Аларона Мерсера, и придет за ним. Либо же она тщательно обдумывала лучший способ убить его.

– Во имя Кора, Аларон! – кричал Рамон. – Мы все знали, что тебя провалили намеренно, – любой дурак бы это понял! Не нужно было красть треклятую бумагу, чтобы убедиться в этом!

Аларон опустил голову еще сильнее. Что толку спорить? Рамон был прав.

– И теперь, когда Вульт вернется, он увидит, что пропавшие документы касаются двух людей: Лангстрита и Аларона Мерсера. Сколько ему понадобится времени, чтобы направить сюда отряд? Три секунды! Кóровы яйца, ты что, совсем треклятый идиот?

Рамон гневно сжимал и разжимал кулаки.

– Мне жаль, – пробормотал Аларон. – Мне правда, правда жаль. Я не думал…

– Нет, ты вообще никогда не думаешь. Ты просто делаешь, а затем тупо смотришь на осколки разбитого тобой. – Рамона трусило от ярости. – Мы только что совершили одно из самых дерзких ограблений, и в кои-то веки – в кои-то веки – ты действовал и впрямь по-умному. А теперь рассказываешь, что сразу после этого, по сути, написал наши имена и адреса на стене ограбленного дома перед тем, как покинуть его.

Взмахнув руками, Рамон зашагал прочь, словно боялся, что, оставшись, может наброситься на Аларона.

Аларон схватился руками за голову. В мозгу юноши мелькнула мимолетная мысль о том, что обо всех этих криках может подумать его мать. Цим подошла к его креслу и, опустившись рядом с ним на колени, накрыла его руки своими.

– Кровь Кора, Аларон, какой же ты дурак, – прошептала она с жалостливым выражением лица. – Что же нам теперь делать?

Аларон сам думал об этом всю ночь. А теперь он был благодарен Цим за то, что она на него не кричала.

– Ну, думаю, у нас есть два выбора, – начал он. – Мы могли бы попробовать сбежать так далеко, что он не смог бы до нас добраться. Однако не думаю, что у нас это получится. Другой вариант – решить все в течение нескольких ближайших дней. Карты показывают, что до Гебусалима отсюда пять тысяч миль. Даже Вульту понадобится на такое путешествие не меньше недели. Полагаю, у нас есть время до первого юнесса, после чего он доберется сюда и мне придет конец.

– Звучит неплохо, – произнесла девушка, коснувшись его щеки. – Ты и правда идиот. Впрочем, ты сам об этом знаешь. Но с тобой интересно быть рядом. Нам нужен план, поэтому я пойду успокою Рамона.

Он попытался поблагодарить ее, однако Цим лишь махнула рукой, оставив его в одиночестве. В глазах юноши стояли слезы, а его горло сжало так сильно, что он с трудом мог дышать. «Я не очень умен, но мне повезло с друзьями», – подумал Аларон.

Они вернулись через несколько минут. Рамон по-прежнему кипел, сжав кулаки, а Цим выглядела спокойной и важной. Аларон взглянул на нее с благодарностью.

– Рамон, Цим, мне действительно жаль, правда. Он сможет повесить взлом только на меня. Это моя вина, и я заслуживаю наказания. На вашем месте я бы отсюда убрался, позволив мне самому все разгребать.

– Нет, не убрался бы, – ответила Цим. – Ты бы остался и помог, как это сделаем мы. Ты – идиот, но идиот верный.

– Но идиот, – проворчал Рамон.

Ему все еще чертовски хотелось плюнуть, но Цим упреждающе положила руку силацийцу на плечо.

– Вульта здесь не будет еще несколько дней, – сказала она, – а к тому времени мы уже все решим. Потом мы тебя спрячем до тех пор, пока не поймем, что делать дальше. Мы не бросим тебя на произвол судьбы.

– Как бы ты этого ни заслуживал, – пробормотал Рамон. Сверкнув на Аларона глазами, он заставил себя мрачно улыбнуться. – Итак, вместо того чтобы спокойно во всем разобраться, нам нужно решить эту загадку где-то дня за четыре, пока легендарный чистокровный маг не обрушился на наши несчастные задницы. Посему – приступим.

– Я серьезно, – настаивал Аларон. – Если вы уедете, я не…

– Да, мы это поняли, – произнес Рамон с сарказмом в голосе. – Теперь заткнись и сконцентрируйся. Честно говоря, у нас в любом случае вряд ли было бы больше недели на то, чтобы во всем разобраться, прежде чем вернуться к своей обычной жизни. Так что, в сущности, изменилось, кроме того что мы привлекли внимание самого могущественного человека в Норосе? – Он протянул руку. – Где треклятый отчет об аресте?

Они провели весь день, просматривая донесения стражи, изложенные беглым почерком специального констебля Дария Фирелла, отравлявшего им жизнь во время учебы в коллегии. Фирелл описал во всех деталях и сам арест, и последовавшие за ним беспорядки, и состояние генерала, практически такое же, как и сейчас: Лангстрит был дезориентирован, лишившись и воспоминаний, и собственного «я». Фирелл упомянул и свежие отметины на руках генерала, которые могли быть как следами пыток, так и ранениями, полученными в бою, либо повреждениями от гностического взрыва энергии.

Кроме того, Фирелл составил список обнаруженного им в часовне:

Генерал Лангстрит, одетый как простолюдин, со своим амулетом (изумруд на цепочке) на шее.

Фляжка сваренной с помощью гнозиса и частично выпитой сыворотки правды, которой пахло изо рта генерала.

Недопитая чашка молока, содержавшего быстродействующий смертельный яд.

Мертвый волкодав, опознанный как любимец ЯЛ, только что околевший от вышеупомянутого яда.

Листы бумаги с отрывками из Писания, содержавшие пометки (возможно – шифр).

Надпись на полу, гласившая: «Я. Л., 824: аргундун, за мной».

Оставшееся содержимое футляра для свитка представляло собой страницы из Писания, упомянутые в пункте 5: листы, вырванные из корианской священной книги. Некоторые буквы на них были подчеркнуты красным. Также к ним прилагалось несколько страниц записей, сделанных рукой другого человека – вероятно, самого Вульта, похоже, пытавшегося разгадать шифр. Судя по количеству зачеркиваний и тому, что почерк с каждой страницей становился все более и более неровным, дела у него шли не очень хорошо. Последний листок выглядел так, словно Вульт несколько раз его скомкал прежде, чем решил оставить. Он содержал сложную буквенно-числовую таблицу и попытки получить на ее основании хоть какой-то результат. Судя по всему, последняя строка была именно таким результатом. Она представляла собой пунктирную линию, над каждой черточкой которой Вульт поставил букву, а под самый конец, кажется, остановился. «Результат» гласил:

НЕВЕРНО|ОПЯТЬ|БЕЛО___

Увидев это, Рамон громко расхохотался.

– Значит, старый генерал одурачил Вульта? Молодчина!

– Но если в этом не смог разобраться Вульт, то какие шансы у нас? – встревоженно спросил Аларон.

Рамон пожал плечами:

– Я могу разобраться во всем.

К нему постепенно возвращался его обычный веселый нрав, хотя, глядя на Аларона, он по-прежнему скептически качал головой.

– Все дело в постоянных расследованиях убийств у них на Силации, – едко заметила Цим. – Это делает ум острее.

– Мой ум и до этого был остер как бритва, Цим-амора, – нахмурился Рамон. – Предположим, что Белоний тщательно их изучил. Так действительно ли здесь есть ключ, или же Лангстрит просто оставил эту головоломку с целью позлить Вульта?

– Возможно и то, и другое, – сказала Цим.

– Возможно, – согласился Рамон. – Значит, Фиреллу докладывают, что Лангстрит в нижнем городе. Он прибывает туда со своими людьми, проламывает несколько черепов и хватает его. У Лангстрита несколько ожогов, и он лишается разума. В часовне – отравленный пес и следы сыворотки правды. Какой из этого следует вывод?

Аларон решил высказаться первым:

– Как вам такое: кто-то пытался достать из Лангстрита информацию. Они угрожали, что убьют его пса, а когда это не сработало, таки убили его. Они пытали генерала магическим огнем, следовательно, они – маги. Затем они влили ему сыворотку правды. А когда он сказал им то, что они хотели узнать, уничтожили его разум, оставив все остальное в насмешку над Белонием.

Рамон покачал головой:

– Нет-нет, нам точно известно, что этого не происходило, потому что мы знаем кое-что, до чего Фирелл и Вульт еще не додумались: то, что Лангстрит сам с собой это сделал. Уверен, что Вульт не видел расшифрованной нами руны, поэтому они отталкивались от предположения, что там была вовлечена какая-то третья сторона, кто-то, кто стер разум Лангстрита. Это открывает множество новых нюансов, не правда ли?

– Это означает, что Лангстрит все сделал сам, – согласилась Цим. – Выпил сыворотку, обжег себя. Соль эт Луна, он даже отравил своего собственного пса. Но зачем?

– Пес слишком много знал, – произнес Рамон со сдавленным смешком, тут же примирительно подняв руку. – Простите, глупая шутка.

– Это может означать, – осторожно предположил Аларон, – что Лангстрит спрятал Скиталу и хотел оставить след для дружественных глаз. Если бы мы не увидели руну, то тоже считали бы, что в случившемся замешан кто-то еще.

– Должно быть, Вульта приводит в ужас мысль о том, что этот человек однажды вернется и потребует ответа – и за Лукхазан, и за все остальное, – задумчиво произнесла Цим. – Как он вообще спит?

– Надеюсь, плохо, – ответил Рамон. – Но все же, зачем Лангстриту пить сыворотку правды, если он собрался стереть свой собственный разум?

Аларон скорчил гримасу:

– Не могу придумать ни одной внятной причины – если только целью этого не было отвлечение внимания от настоящих ключей.

– Согласна, – сказала Цим. – Сыворотка правды имеет смысл лишь в том случае, если его пытали, а не тогда, когда он сделал все сам. Это ложный след.

Рамон задумчиво потер себе нос:

– Ладно, это возможно.

– Но зачем ему убивать своего пса? – поинтересовался Аларон. – Это вообще не имеет смысла.

Они надолго замолчали.

– Что насчет этого: «Я. Л., 824: аргундун, за мной»? – спросил наконец Рамон. – Этот год имеет для генерала какое-то значение?

Аларон заглянул в «Генералов славного Мятежа», но ничего там не обнаружил. Однако в другой из книг его матери нужная информация нашлась.

– Лангстрит родился в 824, – сообщил он возбужденно. – И когда-то был женат на женщине-маге по имени Беата. Кстати, разве аргундцы сами себя не называют «аргундун»?

– Называют, – сказал Рамон. – Но зачем писать это на полу часовни?

Вновь повисла долгая тишина.

Затем Цим наклонилась вперед.

– Кто и что обожгло его, если он был там один? Возможно, это еще одна попытка сбить всех со следа?

Рамон указал на нее пальцем:

– Вероятно. Но это также спутало бы все психические следы в часовне. – Он схватил листок бумаги с изображением рунического рисунка, который они изучали так долго. – Смотрите. Помните эту закорючку в руне, которую мы не смогли объяснить? Это может быть знак дикой энергии. – Юноша выглядел очень довольным собой. – Это означает, что он намеренно сам себя обжег. Лангстрит знал, что другие маги начнут расследование, и потому замел следы.

Аларон выпрямился. Похоже, дело сдвинулось с мертвой точки.

– И что дальше?

– Дай подумать, – ответил Рамон, посмотрев на него тяжелым взглядом. – Не думай, что я не заметил сказанное Вультом в той записке: он приказал Гавию и Мюрену не вмешиваться, если они увидят тебя с амулетом. Это идет против всех правил. Вульт хотел, чтобы ты получил амулет.

– Он – прорицатель. Думаю, он что-то увидел в будущем.

– Согласен. Услышав твое выступление на экзамене, он, должно быть, задался вопросом: «Кто этот пацан? Вдруг он прав?» Видимо, он из кожи вон лез, силясь понять, что же он упустил. А затем Лангстрит сбежал из того места, где его держали…

– Я уже размышлял о том, что, возможно, он сам подослал ко мне Лангстрита, – произнес Аларон задумчиво. – Возможно, зайдя с ним в тупик, он подумал, что мы сможем решить эту проблему вместо него?

Рамон тихо присвистнул:

– Возможно, амичи… Но нет, маловероятно. Нет, думаю, он, используя прорицание, просто увидел, что у тебя действительно есть шансы напасть на след, и решил тебе в этом помочь.

– Ты имеешь в виду, что мы ведем его к Скитале?

Цим, похоже, не на шутку перепугалась.

– Он так считает, – скорчил гримасу Рамон. – Но какой у нас теперь выбор?

– Хотелось бы мне, чтобы мы могли довериться кому-то, кто смог бы нам помочь, – сказала Цим. – Должен же в городе быть хоть кто-то, кто не сдаст нас Вульту и не ограбит, чтобы использовать информацию в собственных целях.

– Должен, – согласился Аларон. – Но мне на ум никто не приходит. Я и Церкви-то не доверяю – что уж говорить о страже. Записка намекает на то, что так называемый «герой» Джерис Мюрен замешан в это дело по самые уши.

– Необязательно, – возразила Цим. – Он может пребывать в полном неведении, просто следуя приказам.

– Ты просто в него втрескалась, – ухмыльнулся Рамон. – Ха! Я так и знал! – радостно добавил он, заметив, что Цим чисто по-девичьи покраснела.

– Он друг моего отца, – робко сказала девушка. – Он всегда относился к нашей семье достойно.

– Мы не можем рисковать, говоря ему о чем бы то ни было, – повторил Аларон, раздосадованный реакцией Цим на подколку Рамона.

Девушка неохотно кивнула. Тем временем у находившейся в соседней комнате Теслы начался очередной приступ кашля.

– Мне не нравится кашель твоей матери, – тихо сказала Цим Аларону. – Она не такая здоровая, какой хочет показаться.

Как будто у Аларона и без этого было мало поводов для тревоги.

Втордень, 26 майцена 928

Долины Восточного Верелона превратились в пойму, мрачно заметил Белоний Вульт, пролетая над ними на ялике. Постоянные манипуляции с погодой, к которым прибегали воздушные маги, пока легионы двигались по Великой дороге, оставляли за собой след опустошения: штормы, бури и внезапные паводки обрушивались на фермы и деревни, уничтожая посевы и дома. Половина деревьев были вырваны торнадо и ураганами; мертвый скот плавал в воде, затопившей обширные поля. Воздух пропитался гниющими тушами и илом, а жаркое летнее солнце лишь усиливало смрад; казалось, вся земля превратилась в огромную сточную канаву. Имперскую дорогу размыло; караваны вязли, растягиваясь на многие мили.

«Что за трата времени и денег, черт возьми», – подумал Вульт.

Они летели всю ночь, приземлившись лишь перед рассветом, чтобы дать магам-пилотам возможность отдохнуть. Сам губернатор едва мог уснуть, с тревогой думая о том, что ждало его в Нороштейне. Впрочем, уже завтра он сможет связаться с городом с помощью ясновидения и начать отдавать распоряжения. А пока что у него были и другие вещи, которым следовало уделить внимание. Вульт позволил мыслям течь своим чередом…

Что сейчас делает Гурвон? Нанес ли он уже удар по Елене Анборн? Или же они вместе ведут какую-то сложную игру, нацеленную на то, чтобы вытянуть из императора больше денег? Возможно, мне следует дистанцироваться от него подальше? Год назад мы составили для императора план завоеваний. По-прежнему ли он актуален? Разрушат ли его события в Явоне? Можем ли мы доверять Рашиду Мубараку, от которого зависит столь многое? Кем является Антонин Мейрос – старым маразматиком или хитрым змеем? Почему он женился на лакхийке? Кто она такая, на самом деле?

Вульт никак не мог выбросить из головы самый худший сценарий. Что, если кто-то другой завладел Скиталой Коринея? Где, провались оно все в Хель, Ярий Лангстрит? Как удалось беспомощному старику со стертым разумом сбежать из-под стражи? И почему его предсказания постоянно говорят ему, что сын Теслы Анборн является во всем этом важным фактором? Связано ли это как-то с тем, что Тесла – сестра Елены? Кем был этот таинственный маг, который сначала уничтожил разум Лангстрита, а затем исчез?

Что ждет меня в Нороштейне?

Средница, 27 майцена 928

Втордень прошел без каких-либо прорывов, и их поиск ключей приобрел отчаянный характер. В средницу Аларон отправился к последней оставшейся в живых родственнице генерала Лангстрита: вдове его сына Ардана. Она жила в Катремильском приходе, в бедном районе у озера. Ардан Лангстрит был магом, однако же по любви женился на неббской доярке по имени Кира. Ардан участвовал в Мятеже, сражался, но в Лукхазане попал в плен, а его здоровье порядком подорвали ужасные условия содержания в тюрьме. В конце войны он выглядел старше своего отца.

– Значит, ты – сын Ванна и Теслы, – сказала Кира Лангстрит, глядя на Аларона через кухонный стол. – Да, у тебя есть черты их обоих. Все придерживались высокого мнения о твоем отце, – добавила она.

У Киры были волосы с проседью и грустное лицо. Когда Аларон и его друзья начинали свою учебу в Турм-Зауберине, Ардан Лангстрит занимал пост ректора, но после прихода к власти Вульта его сменил Люсьен Гавий. Вскоре после этого Ардан повесился, оставив не наделенную утонченной внешностью Киру без гроша. В столь незавидной житейской ситуации она зачастую стала полагаться на свойственную деревенской женщине подозрительность в отношении шарлатанов. Чтобы выжить, она постепенно распродавала имущество покойного мужа, и теперь снимала комнату в своем собственном доме, держась за него в отсутствие надежды на лучшее будущее. Ей было всего сорок четыре, но выглядела она дряхлой старухой.

– Что вы помните о генерале? – спросил Аларон, гадая, не тратит ли он время впустую.

Да, у нее грустная жизнь, но все же…

– О старом Яри? Я даже не знаю, жив он или нет. Никто не может мне этого сказать. Четыре года назад ему должна была стукнуть сотня. Разумеется, он маг, а они живут дольше, чем мы, неблагословленные. Хотелось бы мне иметь детей, но я лишилась моего Ардана слишком рано…

Кира замолчала, несколько раз моргнув. В ее глазах стояли слезы.

– А генерал? – подсказал ей Аларон мягко.

– О, он всегда был добр ко мне. Ты знаешь, что у него был пес? Милая старая собака. Я все думаю, что с ним случилось. Он называл его Наем. Забавный такой пес. И очень верный. Он любил старого Яри, правда, а Яри любил его. Он каждый день выгуливал пса, даже во время осады, от старого города, через Монетный мост и до Пордавинской площади. Он считал, что старичок сможет пробежать этот путь даже с закрытыми глазами.

Аларон чуть ли не взмолился:

– Генерал когда-нибудь говорил о Белонии Вульте?

– О ком?

– О губернаторе… генерале из Лукхазана?

Кира покачала головой:

– Я никогда не вслушивалась в мужские разговоры, никогда; это было делом Ардана. Хочешь еще печенья?

Аларон вернулся домой, чтобы сообщить о своей неудаче.

– Просто кошмар, – вяло простонал юноша. – Кира все говорила и говорила без устали, перескакивая с пятого на десятое. Но она ничего толком не знает ни о генерале Вульте, ни о своем муже. Не ведала даже, что его уволили из коллегии! Судя по всему, эта женщина уже тогда жила в какой-то сказочной стране.

Денек выдался далеко не самым удачным. Да, они исключили несколько возможностей, однако в остальном продолжали топтаться на месте. Когда Аларон ложился спать, его трясло от беспокойства и тревоги. Кроме того, ему не давала покоя мысль о том, как убедить своих друзей пуститься в бегство. Было нечестно ставить их под удар, когда вернется Вульт или когда постучится в дверь Мюрен.

Еще один день, и нам всем придется бежать…

Белоний Вульт заставил шар света, который держал в руках, увеличиться в размерах, окутав его иллюзией так, чтобы его маги-пилоты не смогли ничего подслушать, после чего коснулся разума Фирелла.

Дарий, ответь!

Чернобородое лицо Фирелла с орлиным носом над тонкогубым ртом тотчас появилось в светящемся шаре.

Магистр Вульт! Чем я могу служить вам, мастер?

В мою резиденцию было совершено проникновение, Дарий. В связи с этим допроси Грона Колла. Будь настолько жесток, насколько это потребуется. Но не входи в мою резиденцию, понятно?

Проникновение? Но кто бы посмел, мастер?

Действительно, кто, Дарий? На этом этапе тебе нужно лишь задавать вопросы; не предпринимай никаких действий, какие бы ответы ты ни получил. Я прибуду в пяденицу.

Через два дня? Вы не в Гебусалиме?

А ты что, слышишь эхо посоха связи, Дарий? Я над Верелоном. Встреть меня в доках в пяденицу. Я сообщу тебе о своем прибытии непосредственно перед посадкой. К моменту прилета я ожидаю полного доклада.

Разорвав контакт, Вульт позволил светящемуся шару рассеяться. Фирелл обычно был надежен, но особо доверять ему, конечно же, не следовало – в нем угадывалась тьма тьмущая скрытых амбиций. Он уже начинал выражать недовольство своей должностью в коллегии, желая непомерно многого, да еще и поскорее. Однако на данный момент он оставался лучшим из подручных инструментов, имевшихся в распоряжении.

Между тем Колла наняли по протекции Фирелла… Не замешан ли во всем этом ты, Дарий?

Четверий, 28 майцена 928

Во второй половине дня подошла очередь Аларона накладывать матери компресс на лоб; она чуть ли не пылала от жара, поэтому юноша послал за целителем. А Рамон и Цим ломали головы над тем, каким образом спрятать Аларона от Белония Вульта, ведь времени на решение загадки уже почти не оставалось.

Тесла спала плохо, а ее лицо с пустыми глазницами напоминало лицо трупа. Отец хранил ее портрет, нарисованный до того, как она улетела в Понт навстречу кровопролитию Первого священного похода. Она была хорошенькой девушкой с решительным лицом и гривой рыжих волос. На портрете можно было увидеть и ее сестру Елену, наделенную, как поговаривали, скверным характером. Теперь картина хранилась в чулане. Аларон поинтересовался, где же сейчас его тетя Елена.

– Устраивает неприятности, можешь даже не сомневаться, – проскрипела Тесла. Скорчив гримасу, она стала на ощупь искать стакан с водой. – Елена, должно быть, как и всегда, находится в самом центре событий. И задает ублюдкам жару. Не позволяй словам Беско обмануть себя, мальчик. Если он говорит «предательство», ты можешь побиться об заклад, что речь, скорее, идет о предотвращении заговора. Возможно, у нее даже появилась совесть. В мире случались и более странные вещи.

– Тетю Елену лучше не задрачивать, да?

Хрипло хихикнув, мать зашлась кашлем.

– Не выражайся, мальчик, – сказала она. – Так из-за чего у вас с друзьями разыгралась такая драма?

– Просто пытаемся помочь генералу, ма, – теперь уже тактично ответил Аларон.

– Похоже, для этого нужно много ругаться, кричать и носиться по дому, – заметила Тесла сухо. – Есть подвижки? Вы все еще друзья?

– Не уверен.

– Насчет чего?

– Насчет подвижек. Но мы все еще друзья.

Мать обернулась к Аларону, внимательно уставившись на него своими пустыми глазницами.

– Ты влип в неприятности, не так ли, сын?

– Нет-нет… Ничего подобного…

– Все плохо, да?

Аларон свесил голову:

– Мне пришлось кое-что украсть. И меня за это могут наказать.

Тесла немного напряглась.

– Идиот. Твоя тетя или этот силацийский фат тебя что, ничему не научили? Никогда – никогда – не оставляй следов. Кого ты ограбил?

Врать ей Аларон не мог.

– Губернатора.

Мать замерла, и он увидел, как вокруг ее пальцев начинает вспыхивать пламя. Юноша поспешно схватил ее за руки. Они были обжигающе горячими.

– Губернатора? Ты ограбил Белония Вульта? – Вцепившись ему в руку, она притянула его к себе. – Тебе нужно пойти к Джерису Мюрену. Он защитит тебя. Они с Ванном вместе сражались. Иди к Мюрену…

– Не могу, ма. Мюрен замешан в этом так же, как и Вульт.

– Невозможно. – Голос Теслы был ровным и не терпящим возражений. – Они друг друга презирают.

– Это правда. Они вместе втянуты в какое-то темное дело. Ну, а семья Цим знает один склад у доков в старом городе, с подвалом, достаточно глубоким для того, чтобы заблокировать ясновидение. Мы можем спрятаться там и переждать. Рамон уже все подготовил, включая запасы еды и воды. Люди Цим за всем для меня присмотрят, а я позабочусь о генерале. Они помнят, что он сделал для них во время Мятежа. Все будет хорошо. А Цим какое-то время поухаживает за тобой, пока я не смогу вновь показываться здесь.

– Лучше всего тебе было бы бежать на Силацию, причем сделать это следовало давно. – Она улыбнулась, обнажив пожелтевшие зубы. – Почему Вульт до сих пор сюда не заявлялся?

– Его сейчас нет в Норосе, ма, но он может вернуться в любой день.

Тесла обвила его похожими на птичьи когти руками и прижала к своему костлявому телу.

– Ох, глупый мальчишка.

Аларон не двигался, пока его мать не заснула. Затем, осторожно высвободившись из ее объятий, он вернулся в гостиную, налил себе холодного чая с лимоном и сел, уставившись на стопку бумаг. Чуть раньше Рамон начал работать над фразой «Я. Л., 824: аргундун, за мной», однако он не продвинулся дальше надписей «Анаграмма?», «Код?» и «Писание?», а также нескольких закорючек.

Ненавижу загадки. Зачем убивать своего любимого пса, а затем стирать собственный разум? И как вообще эта дурацкая фраза относится к чему бы то ни было?

Когда его друзья вернулись, Аларон так и сидел, продолжая размышлять. Позабыв о своем чае, он трясся от возбуждения. В комнате было темно, и юноша едва мог разглядеть бумаги. Генерал мирно храпел в своем кресле.

Цим раздвинула занавески.

– Ты ослепнешь, если будешь работать в темноте.

Рамон вошел следом за ней, неся сумки с овощами.

– В чем дело, Ал? – спросил он. – Ты выглядишь так, словно тебя коснулся Кориней.

– Просто мне пришла мысль в голову, вот и все.

– Тебе? Мысль? Поверить не могу.

Аларон ответил другу откровенно грубым жестом. Что же касается мысли, то она вращалась у него в голове уже не меньше часа.

– Думаю, я частично разобрался в истории с псом, – произнес он, стараясь придать своему голосу нотки небрежности.

Но друзей это не особо впечатлило, они ожидали большего.

– Ну? – в один голос потребовали Рамон и Цим.

– Я все смотрел на эту фразу – «Я. Л., 824: аргундун, за мной». Это может звучать глупо, но, не зная клички пса, вообще ничего не получится. И даже тогда тебе нужно будет знать, что Лангстрит сам убил собаку, о чем Вульту и его приспешникам известно не было. Но…

– Аларон, ты заговариваешься, – сухо сказал Рамон. – К делу, амичи, к делу!

– Ох, простите! Помните число 824? Я заметил, что составляющие его цифры совпадают с количеством букв в словах следующей за ним фразы: «Аргундун, за мной». Видите? Слово из восьми букв, слово из двух букв, а затем – слово из четырех букв. И если вы возьмете последнюю букву каждого из них, – восьмую, вторую и четвертую, – получите три буквы: «Н», «А» и «Й». То есть Най. Так звали его пса.

Цим склонила голову набок:

– Это и есть ключ?

Рамон воспринял догадки Аларона с большим энтузиазмом.

– Знаешь, ты можешь оказаться прав, – сказал он. – Это не так сложно, но может иметь смысл. Еще мысли, Ал?

– Ну, – продолжил излагать свои мысли Аларон, – яд, который он дал собаке, напомнил мне кое о чем, что мы проходили на занятиях по некромантии. Его получают из растения воитель, отравление которым, как известно, увеличивает вероятность того, что после смерти дух останется блуждать рядом с телом. У нас этому была посвящена целая лекция, помнишь? Такие яды называют теневыми.

– А Вульт что, не догадался бы об этом? – спросила Цим с сомнением.

– Только если он – некромант, – сказал Рамон. – А в его биографии в «Генералах бесславного кутежа» ни о чем подобном не говорится. Некромантия – не та отрасль колдовства, которая является его сильной стороной; вдобавок она связана со стихией земли, а он – воздушный маг, чей элемент диаметрально противоположен земле.

– То есть ты думаешь, что Аларон мог понять что-то, чего не понял Белоний Вульт? – скорчила гримасу Цим.

– Ну, если смотреть на все под таким углом зрения, это действительно выглядит большой натяжкой, – согласился Рамон, подмигнув Аларону.

– Я просто проигнорирую вас обоих и продолжу, – сказал тот. – Воитель довольно распространен, хотя люди в основном используют его для борьбы с сорняками, а не для того, чтобы травить зверей. Но если бы вы хотели создать призрака, то использовали бы именно его.

– Призрака пса? – насмешливо произнесла Цим.

– Призрака Ная, – поправил ее Аларон. – Пса, чей хозяин каждый день выгуливал его от старого города, через Монетный мост и до самой Пордавинской площади, где стоит часовня, в которой Лангстрита и нашли.

Рамон моргнул:

– Считаешь, что призрак его пса может привести нас к следующей части головоломки?

Аларон пожал плечами:

– Почему нет?

– Но разве Лангстрит был некромантом?

– Он был земляным магом, а некромантия связана со стихией земли, так что у него должны быть к ней определенные склонности. Ночью мы должны еще раз осмотреть часовню. Некромантия входит в число моих склонностей, пусть она и дается мне весьма паршиво. В ночное время она работает лучше, но мне все равно нужно подготовиться.

Рамон пожал ему руку:

– Хорошая работа, агент Мерсер. Возможно, нам все же удастся спасти твою задницу.

* * *

Рамон вел их по запутанным улочкам Пордавина, без малейших усилий избегая патрулей стражи. Было новолуние, в небе на востоке только-только начинало зарождаться слабое сияние, так что тихие улицы полностью окутывал мрак. До наступления рассвета колокол еще должен был пробить дважды. Трое друзей заблаговременно облачились в темные одежды, а свои лица укутали шарфами, что тоже выглядело весьма разумно: Норос располагался высоко над уровнем моря, и по ночам здесь всегда было холодно. Аларон почти не спал, однако мысль о возможном прорыве придавала ему сил.

В часовню на Пордавинской площади они проскользнули незамеченными, с облегчением убедившись, что внутри нет ни одного нищего. Пол все еще оставался частично затопленным, что, вероятно, и было причиной отсутствия бездомных. Застоявшаяся вода издавала просто отвратительный запашок. Рамон не сдержался и показал в ее направлении вычурный жест. И озорно заметил:

– Пол в твоем распоряжении, Аларон. В смысле лужа.

Цим закрыла главный вход, чтобы свет случайно не увидели с площади. Скрепя сердце Аларон пошлепал в боковой неф часовни, где много лет назад был найден мертвый пес. В поисках поддержки он взглянул на Рамона.

– Ты сможешь, Ал, – прошептал его друг. – Уверенность в себе.

Уверенность… Кивнув, Аларон закрыл глаза. Он вызвал в памяти те небольшие успехи, которых ему удалось добиться в коллегии, и выбросил из головы неудачи. С того самого момента, когда Рамон прочел ему лекцию в трактире, он пытался убедить себя, что способен преодолевать препятствия, которые до этого ему осилить не удавалось. Но некромантский гнозис… Брр! Некромантию им преподавал Фирелл, чьи занятия Аларон на дух не принимал, поэтому она всегда давалась ему плохо. Больше всего юноша возненавидел ощущения, возникавшие при использовании некромантского гнозиса. Это было просто кошмарно: фиолетовый свет сочился из его пальцев подобно слизи. А еще он терпеть не мог находиться рядом с трупами. Прикосновения к их мертвой студенистой плоти и взгляд их безжизненных глаз приводили его в ужас.

«Крепись, – сказал он себе. – Теперь у тебя нет выбора. Сделай это, или Вульт прикончит тебя».

Струившийся гнозис причинял ему боль, вытягивая тепло из его тела. Стоило Аларону начать свой зов, как ощущение стало таким, словно на него зашипел миллион крыс, обнажив зубы с застрявшей в них мертвой плотью. До юноши донеслись едва слышные голоса тех, кто умер в этом месте. Отрешившись от них, он сконцентрировался лишь на своем зове.

Най, Най… Сюда, мальчик!

В глазах Аларона все померкло, и ему стали видны выползавшие из углов и скользившие вдоль стен тени: едва различимые лица заблудших душ слетались как мотыльки на огонь. Най, верная собака, Най. Он представил себе псину, которую видел на картинке в книге, и мысленно послал этот образ вовне. Най…

– Аларон?

Голос Цим дрожал. Она лихорадочно отдернула руку: в стене, перед которой она стояла, беззвучно появилась новая трещина.

Кто зовет? – послышался леденящий душу голос, исходивший из каких-то запредельных глубин. – Кто посмел?

На каменной стене возник человеческий силуэт, отпечатавшийся на ней подобно мокрому пятну. Цим попятилась. Аларон, не задумываясь, поднял руку и пробормотал заклятие изгнания мертвых. Раздался нечеловеческий визг, и фигура исчезла.

Ух ты, у меня получилось!

– Что произошло? – выдохнул Рамон.

Цим продолжала пятиться к двери.

– Аларон, я не уверена, что это хорошая идея…

– Мне она тоже не нравится, – признался Рамон. – Заканчивай уже, ладно?

Аларон возобновил свой зов, сконцентрировавшись на псе. Он пожалел, что не встречал Ная, когда тот был жив, хотя, разумеется, тогда он еще не родился. Однако юноша был знаком с этой породой. А вдруг это поможет? Най, ко мне, мальчик!

О его ногу потерлось влажное мохнатое тело, и Аларон, вскрикнув, едва не пробил головой свод часовни. Оступившись, он упал на спину. Из тени величаво вышел волкодав. Пес высунул язык, а его свалявшаяся шерсть слегка отсвечивала фиолетовым окрасом. Аларон почти позабыл о том, что нужно дышать.

Его друзья, увидев собаку, с шумом вдохнули.

Аларон осторожно протянул руку:

– Най? Най, ко мне, мальчик, ко мне…

Подойдя к юноше, призрачный пес обнюхал его. Нос духа волкодава был холодным как лед. Аларон чувствовал одновременно усталость, облегчение, благоговение и гордость. Я сделал это! Он, бывший на своем курсе посмешищем во всем, что касалось некромантии, сумел разрешить загадку, оказавшуюся не по силам Фиреллу и Вульту. Получайте, подонки.

Взглянув на Аларона, Рамон слабо улыбнулся. Его голова слегка кружилась от напряжения. Коротышка-силациец одобряюще ухмыльнулся ему в ответ и прошептал:

– Хорошая работа.

Пес продолжал принюхиваться к Аларону, изучая его запах. Юноша осторожно погладил собаку и рассмеялся, когда волкодав, счастливо завиляв хвостом, уткнулся в него носом так, что он оказался на полу. Сохраняя осторожность, Аларон привязал сущность пса к своей, после чего прекратил зов. Пес остался на месте, призрачный, но при этом достаточно плотный для того, чтобы к нему можно было прикоснуться.

– Эй, Най, приятно познакомиться, мальчик.

– Ты ему понравился, Аларон, – рассмеялась Цим, опускаясь на колени и обнимая волкодава.

– Что? Призрачному псу нравятся некроманты? – фыркнул Рамон. – Я нахожу его вкус крайне сомнительным. Ладно, что теперь?

– Не знаю, – растерянно ответил Аларон. На ощупь шерстка Ная оказалась нежно иллюзорной, как бы из дыма. У юноши возникло неприятное ощущение, что если бы он того захотел, его рука могла бы беспрепятственно проникнуть через тело пса насквозь, поэтому он старался прикасаться к Наю ласково. – Есть идеи?

– Давай спросим его, – предложила Цим, увидев, как Най, виляя хвостом, прыгнул в сторону двери.

Он двигался беззвучно, не тревожа заливавшую пол воду.

– А ты говоришь на собачьем языке, Цим? – усмехнулся Аларон. – У нас на Силации говорят, что собаки и римонские цыгане – родичи, – добавил он, поддразнивая подругу.

– Прямо как крысы и силацийцы, – немедленно парировала Цим. – Посмотри на него, дуралей: он хочет наружу. Не нужно быть магом, чтобы это увидеть. Он хочет что-то нам показать. Прогуляемся, мальчик? Прогуляемся?

Призрачный пес сидел у закрытой двери, тихо поскуливая. Приоткрыв ее, Рамон выглянул наружу.

– Еще темно, – сказал он. – Что нам делать?

– Не уверен, что смогу удерживать его в этом мире, когда взойдет солнце, – ответил Аларон. – Думаю, нам нужно рискнуть и выпустить его. Если кто-нибудь нас увидит, я последую за псом, а вы, ребята, попробуете их отвлечь. Идет?

– Ха! Классический Роблер. Значит, деньги на дорогостоящее образование все-таки были потрачены не зря. – Рамон поклонился. – Ведите, генерал Мерсер.

Цим распахнула дверь настежь. Раскатисто залаяв, Най помчался через площадь, оглядываясь каждые несколько ярдов, дабы убедиться, следуют ли они за ним. Окутав себя иллюзорной тенью, Аларон ринулся вперед. Цим с Рамоном не отставали. Они пересекли площадь, следуя за слабо светившейся фигурой собаки. К счастью, путь Ная пролегал по не слишком людным улицам, которые солдаты патрулировали редко. Когда же патруль таки попал в поле их зрения, пес полностью слился с темнотой. Аларон уже начал бояться, что потерял его, но стоило лязганью доспехов стихнуть, а отблескам светильников раствориться во мраке, как Най был уже тут как тут. Высунув язык и тихонько, но часто дыша, он звал их за собой.

Они пересекли по Монетному мосту реку Лейль, и Аларон начал думать, что беседа с Кирой Лангстрит не была такой уж пустой тратой времени.

– Он возвращается по пути, которым хозяин выгуливал его каждый день, – сказал он возбужденно. – Лангстрит учил его маршруту.

У Королевского монетного двора им пришлось укрыться от еще одного патруля, после чего они начали спускаться к старому городу и озеру. Най весело сиганул под акведук, не обращая внимания на ревевшую у них над головами воду, и помчался по переулку к Серебряному рынку, перепугав стаю бродячих собак, которые, робко зарычав и попятившись, бросились врассыпную.

Друзья выбежали на небольшую площадь старого города. При их приближении Най поднял заднюю лапу и, не прекращая вилять хвостом, пустил призрачную струю мочи на какую-то дверь.

Рамон с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

– Он пометил ее для нас, – сдавленно смеялся он. – Гениально!

Они изучили дверь, ведшую в старый каменный склеп вроде тех, которые знатные семьи возводят в своих загородных имениях. Над входом виднелись герб и ангелы Кора. Серый камень стен выглядел старым, однако запертая дверь была совсем недавно выкрашена традиционной для дверей склепов зеленой краской. Надпись на склепе гласила: «Де Савьёк». Это было имя угасшей династии, последних потомков одного из Благословенных Трех Сотен. В городе было несколько таких склепов, по-прежнему священных, невзирая даже на то, что сами семейства магов, которым они принадлежали, пришли в упадок.

– «Де Савьёк». – Аларон обернулся к остальным. – Никогда о них не слышал.

– Ты среди нас – единственный местный, Ал, – заметил Рамон.

Най подбежал к Аларону, выжидательно глядя на него. Из-за гор на востоке показался первый солнечный луч, и небо окрашивалось в бледно-голубые тона. Най заскулил, внезапно став казаться прозрачным.

– Мы вернемся ночью, – сказал Аларон, но затем быстро добавил: – Мы его потеряем… Бежим, мальчик!

Хлопнув себя по бедру, юноша развернулся и помчался домой.

Он бежал всю дорогу, а Най не отставал ни на шаг, иногда даже опережая его. Добравшись до двери, Аларон спешно открыл ее. Принюхавшись, пес зычно гавкнул и со всех ног бросился в дом. Юноша едва поспевал за ним.

Ярий Лангстрит спал в кресле у остывшего камина, но когда Най, счастливо залаяв, приблизился к нему, старик проснулся. Он, похоже, узнал своего любимца. Собака положила передние лапы на колени генерала и стала радостно тыкаться в него носом. Какое-то время старик смотрел на волкодава, а затем начал ерошить ему мех. Лицо Лангстрита по-прежнему ничего не выражало, однако же по его щекам катились слезы.

– Най, – шептал он. – Най.

Это были первые слова, которые старик произнес с момента своего появления.

Аларон почувствовал, как его сердце сжалось. Цим с Рамоном вбежали в дом следом за ним, тяжело дыша; положив руки ему на плечи, они заглянули в комнату, и юноша услышал их изумленные вздохи: обнимая волкодава, генерал вновь и вновь повторял его кличку. Пес от удовольствия бил хвостом по полу.

«Возможно, это его исцелит», – подумал Аларон, однако над городом взошло солнце, и силуэт пса начал меркнуть. Гавкнув на прощание, Най развернулся и помчался прямо сквозь стены в какое-то темное место. Генерал глядел ему вслед. Щеки старика были мокрыми от слез, а на его лице играла удивленная улыбка.

Больше им не удалось добиться от генерала Лангстрита ни слова, поэтому только и оставалось дожидаться вечера. Рамон отправился на Беконторский холм, чтобы проверить, не прибыл ли Вульт, используя в качестве предлога необходимость зарезервировать место на одном из воздушных кораблей, направлявшихся в Понт: он должен был присоединиться к своему легиону через несколько недель. На холме уже собралась небольшая флотилия воздушных судов, готовых принять на борт магов, которые должны были участвовать в священном походе.

Тем временем Аларон нашел в одной из книг Теслы информацию о семье де Савьёк. Судя по всему, они выделялись своей исключительно скучной жизнью.

– В мире, где шушера вроде нас ищет величайшее сокровище империи, эти удостоились лишь примечания в учебнике коневодства, – сказал он. – Интересным был разве что последний из них. Его убили на дуэли из-за игорных долгов. Его прощальными словами были: «Какие мои шансы?»

Юноша мрачно усмехнулся.

Оставшуюся часть дня они провели, складывая все документы в сундучок, чтобы затем перевезти его в подвал, который был подготовлен для Аларона в качестве укрытия. Вернулся Рамон. О Вульте у посадочных башен по-прежнему никто и слыхом не слыхивал.

Цим согласилась остаться с Теслой и генералом, пока Рамон с Алароном будут в склепе де Савьёков. Они вышли из дома, когда город уже окутали сумерки. В старой его части богачи жили за высокими стенами и запертыми, охраняемыми дверями. Улицы были все такими же тихими, так что они достигли склепа без происшествий. Рамону понадобилось всего несколько секунд на то, чтобы открыть дверь с помощью гнозиса и закрыть ее за ними тем же образом. Аларон зажег факел.

Контраст с часовней оказался разительным. Все саркофаги, кроме одного, были сделаны из мрамора, причем из дорогих его оттенков: красного, зеленого и черного. Единственный простой саркофаг принадлежал неудачливому игроку, Робену де Савьёку, последнему в роду.

– Так что мы ищем? – поинтересовался Аларон.

Рамон смотрел на надгробие Альво де Савьёка, отца Робена.

– Вот это, – ответил он через несколько секунд.

Мрамор был старым и потрескавшимся; росший в трещинах мох практически уничтожил семейный герб с изображенными на нем ключами и надпись, гласившую: «ЯРЧАЙШИЙ ЛУЧ».

– Что?

Рамон ткнул пальцем в надпись:

– Присмотрись. Первые буквы поблекли: «Я» и «Л».

Аларон с шумом вдохнул:

– Я. Л. Ярий Лангстрит.

Рамон кивнул. Вытащив свой амулет, он водил им над могилой.

– Ха! Видишь это? – Он убрал мох, росший под буквами «Я» и «Л». – Вот здесь…

Аларон пригляделся. На камне была нацарапана фраза: «Воко Арбендесай». Разум юноши словно перемкнуло.

– Это волшебство: «воко» означает «призови».

– А «Арбендесай»?

– Это имя. У всех духов есть имена, по которым их призывают. – Он возбужденно схватил Рамона за плечо. – Мы уже совсем близко, Рамон.

Над Альпами вставало солнце. Почувствовав восходящий поток воздуха, Вульт вдохнул его, чистый и холодный. Ему все-таки удалось заснуть, однако теперь его разбудило прикосновение чужого разума.

Магистр Вульт, ответьте!

Мать Империи?

Он облизал губы.

Где вы, магистр?

Я лечу обратно в Норос, Мать Империи. Я могу объяснить…

Хорошо. Потому что я не привыкла, чтобы мои посланники покидали свой пост без объяснений. Пошли слухи, что вы, запаниковав из-за неизбежности штурма, бежали. В Палласе только и разговоров, что о Лукхазане. Объяснитесь, магистр Вульт.

Пока она говорила, ее хватка на разуме губернатора становилась все сильнее, и он ощутил холодный страх из-за того, что она сможет прорваться в его мысли даже из своей палласской башни. Восстановив свои защиты, он не стал избавляться от этой хватки, но, возведя новый внутренний барьер, приготовился отразить любое дальнейшее вторжение. Лишь после этого Вульт вновь смог мыслить рационально.

Он должен был сообщить ей некое подобие правды. Не настоящую правду, разумеется, – на такое он никогда бы не пошел. Ставки были слишком высоки.

В Губернаторский дворец в Нороштейне было совершено вторжение, Мать Империи. Похищенная информация может иметь критическую важность для безопасности государства.

Когда она ответила, ее мысленный голос был ровным, но при этом обеспокоенным.

Что это за информация, магистр?

В этом все еще нужно убедиться. Я почувствовал вторжение и попытался его отследить. Мне почти удалось выяснить личности взломщиков, когда кто-то оборвал связь.

Тогда у ваших воров есть талант, магистр. Вы, должно быть, встревожены.

Это вызывает определенные опасения, Ваше Величество. Я могу назвать лишь немногих, кто способен на подобное.

У вас есть подозреваемые?

Пока я не приземлюсь и не получу отчеты – нет.

Вульт ожидал недовольства императрицы-матери, но когда она заговорила вновь, ее голос оставался сдержанно-доброжелательным.

Я питаю слабость к норосцам, магистр Вульт. Я дважды простила вашего соотечественника Гайла и с вами поступлю аналогичным образом. Буду ждать полного доклада. Держите меня в курсе событий. Список способных совершить столь дерзкое преступление не может быть велик, однако, полагаю, имена в нем вызовут тревогу.

Я и так уже встревожен, Мать Империи.

Она рассмеялась:

Да, в этом я уверена. Пускай эта тревога придаст вам рвения в решении данного вопроса. Но, магистр, в том, что вы покинули свой пост, нет ничего смешного. Это напугало гебусалимский гарнизон, а испуганные люди принимают неверные решения. Этого я не забуду. Найдите воров и разберитесь с ними. Держите меня в курсе.

Да, Ваше Величество, – ответил он, однако императрица-мать уже разорвала связь.

На следующее утро Аларон завтракал рано и в одиночестве. Цим все еще спала, а Рамон отправился к посадочным башням. Но не успел Аларон доесть свою кашу, как дверь распахнулась и в помещение влетел Рамон.

– Ты должен уходить, Аларон. Они ждут губернатора сегодня ночью. Вам с генералом нужно немедленно перебираться в подвал.

Аларон был ошеломлен, чувствуя себя так, словно его ударили кулаком в живот. Однако Рамон не дал ему колебаться. Скрываться при первом намеке на то, что их заметили, для силацийцев явно было нормой.

– Давай же, Ал, пойдем!

Когда на город спустились сумерки, Аларон уже был в пятнадцати футах под землей, в подвале одного разрушенного складского здания неподалеку от доков. Примостившись на куче мешков, юноша размышлял, как ему вообще пережить приближавшуюся ночь здесь, под землей, где ему составляли компанию генерал да книги. Хорошо хоть, что гностический огонь помог справиться с блохами. Однако все равно перед ним вырисовывались довольно мрачные жизненные перспективы.

Люк над головой со скрипом распахнулся, и по ступеням затопал одетый в темное Рамон. Генерал безучастно взглянул на него. Принюхавшись, Рамон сморщил нос:

– Что за выгребная яма.

– Спасибо. – Аларон хмуро посмотрел на друга со своего импровизированного матраца из мешков с мукой. – Ты что, ждал здесь увидеть королевские покои?

– Нет, просто чуть меньше грязи и гнили.

– Спасибо, что напомнил. Я прикажу служанке убраться… Ох, подожди, здесь же нет служанок…

– Прекрати дуться, Аларон. Твоему отцу во время Мятежа приходилось справляться с вещами и похуже.

– Да, но он делал это ради Родины, – пробормотал Аларон кисло. – Полагаю, твоя комната в трактире уютная?

– Не жалуюсь, – ответил Рамон. – Спасибо, что спросил.

– Ха! Помогать-то собираешься?

– Собираюсь, как и всегда. – Рамон держал в руках глиняный горшок. – Смесь на основе серебра, для круга призыва.

Теорию они знали оба, однако склонности к волшебству у Рамона не было, поэтому Аларону вновь пришлось попробовать себя в той области гнозиса, которой он не на шутку опасался. Суть волшебства заключалась в вызове бродивших по земле духов мертвых и превращении их магом в своих слуг путем подчинения собственной воле. Разумы призраков связывались между собой паутиной душ; эта сеть все время менялась – места совершавших переход занимали вновь умершие. Однако были известны и другие, которых из суеверия по-прежнему называли «демонами». Эти сущности вековали уже тысячелетия, а старейшие из них обладали огромной силой. Волшебники ценили их особенно; назвав имя демона, его можно было призвать и контролировать.

Волшебник мог призвать демона без круга, а вот призывать неизвестного демона без него стал бы лишь безумец. Круг призыва позволял заточить демона, пока тот не подчинится воле мага; он мог быть настроен на конкретные силы известных духов, начерчен так, чтобы скрывать личности или блокировать обнаружение, наполнен иллюзиями или ловушками: все это являлось различными аспектами искусства волшебства. На начертание полноценного круга призыва могли уйти целые часы.

Как и некромантия, волшебство всегда пугало Аларона. И не важно, что вступительные экзамены показали, что он обладал аналитическим и логическим умом, требовавшимся для подобных областей гнозиса: юноша до потери пульса боялся душ умерших и демонов. От одной мысли о том, что неудачная попытка подчинить призванную сущность могла разрушить его разум, ему начинали сниться кошмары. Аларон надеялся, что ему никогда больше не придется пользоваться волшебством, но жизнь распорядилась иначе.

«Намедни я применил некромантию… Я могу это сделать», – сказал он себе решительно.

Тщательное начертание и подготовка внутреннего круга заняла всю ночь, однако юноши поработали на славу. Прямо перед рассветом Аларон для проверки активировал круг легким гностическим касанием. Внутри, высекая искры, немедленно вырос полупрозрачный светящийся столб. Аларон довольно заворчал. Серебро расплавилось. Юноша обошел круг, ища разрывы, после чего деактивировал его, чтобы не жечь попусту ценные ингредиенты.

– Готово! – объявил он и тут же ощутил невероятную усталость; ему хотелось заснуть и не просыпаться, но в то же время Аларон чувствовал возбуждение.

«Несколько месяцев назад я бы потерял голову от страха при самой мысли о том, что мы собираемся сделать», – подумал он и указал Рамону на круг:

– Внутренний круг – для демона, а внешний – для меня, чтобы, если я облажаюсь, демон не смог добраться до вас. Выглядит неплохо. Думаю, мы готовы.

– Тогда мы сделаем это ночью, – покосился на него Рамон. – Тебе следует поспать, амичи. Мериться силой с демонами нужно на свежую голову, си?

Аларон чувствовал удивительную уверенность в себе.

– Мы сможем, – сказал он. – Кстати, как думаешь, что скажет генерал, когда мы вернем его?

Рамон хохотнул:

– Полагаю, нечто вроде «А вы, провались оно все в Хель, что еще за клоуны?»

Аларон попытался проникнуться веселостью друга, однако ему этого не удалось.

– Представь, в каком отчаянии нужно было быть, чтобы уничтожить свой разум, надеясь лишь на то, что кто-нибудь найдет тебя и восстановит его.

– Да. Возможно, он еще безумнее нас, – произнес Рамон рассудительно и взглянул на Лангстрита. – Я должен идти. Нам обоим нужно отдохнуть перед ночным призывом.

– И, возможно, перед битвой с вырвавшимся из-под контроля демоном, если я облажаюсь, – сказал Аларон с тревогой.

– Или с Вультом, Фиреллом, Мюреном и половиной стражи, – добавил Рамон беззаботно.

Аларон взглянул на него несчастными глазами.

– Прости, Рамон. Знаю, нельзя было брать ту бумагу…

– Что сделано – то сделано, Ал. Теперь нам просто нужно быть умнее. – Поднявшись, Рамон хлопнул его по плечу. – Не паникуй, амичи. У нас уже почти получилось. Сегодня ночью!

Аларон стиснул его в объятиях:

– Спасибо тебе, друг мой, спасибо за все. Без тебя я был бы уже мертв.

Рамон раздраженно склонил голову набок:

– Не доводи меня до слез, Ал.

Аларон вновь обнял его:

– Я серьезно, Рамон. Ты – мой лучший друг.

– А ты – мой, Ал. Но ты все равно полный придурок. – Рамон оттолкнул его. – Что это говорит обо мне, а?

Когда люк закрылся, Аларон попытался не поддаваться очередному приступу клаустрофобии. Сидя в темноте вместе с безмолвным генералом, он подумал о Цим, которая заботилась о его матери, и мысленно послал ей свою любовь. Молиться для него, презиравшего Церковь, было бы лицемерием, однако юноша все равно едва не сделал этого из чистого страха перед тем, что могло произойти с теми, кого он любил.

Пусть с вами все будет в порядке. Пожалуйста, пусть с вами все будет в порядке…

Пяденица, 29 майцена 928

Пронизывающий северный ветер принес Вульта в Нороштейн еще до рассвета. Воздушный корабль приземлился на мощеную террасу, возвышавшуюся над городом. Вульт встал и потянулся, ощутив непривычное головокружение. Воздушные маги, наконец-то почувствовавшие землю под ногами, легли навзничь и застонали, не в силах выразить свое облегчение словами. Они не подвели Вульта и даже превзошли его ожидания. Звездный свет отражался от снежных вершин Альп, возвышавшихся над ними, – южного барьера, трона, глядевшего на них свысока, как Мать Империи Луция.

Уходя, Вульт бросил на палубу кошель с золотом. Пускай дерутся за него; губернатор всегда управлял своими подчиненными подобным образом. Пусть волки рвут друг друга, а он возьмет себе победителя. Именно так он нашел Гурвона Гайла и Дария Фирелла. Кстати, последний уже смиренно дожидался его.

– Мастер! – поклонился он Вульту.

– Дарий. – Вульт положил руку ему на плечо, показывая Фиреллу, чтобы тот соблюдал дистанцию. – Докладывай, друг мой. Что Грон Колл рассказал об этом возмутительном преступлении?

– Мало, милорд. Он утверждает, что напился и проспал все это время, – произнес Фирелл с презрением.

– Это правда?

Фирелл поморщился:

– Его воспоминания изменили, поэтому, возможно, мы так никогда и не узнаем, чем он занимался на самом деле. Переписанный разум восстановить сложно.

Вульт почувствовал, как его глаза сужаются.

– Кто это сделал?

– Кто-то, достаточно умелый для того, чтобы замести свои следы. Боюсь, никаких зацепок.

Губернатор раздраженно хмыкнул. Предсказуемо, но все равно досадно.

– Отвези меня в резиденцию. Я должен определить, что было украдено.

Сидя в темном подвале, где время, казалось, приостановилось, Аларон ощутил попытку прочесть его мысли. Касание оказалось совсем легким, и масса камня немедленно оборвала связь. Искусство ясновидения связывали с воздушным гнозисом, так что земля блокировала его; самым простым способом для не-магов скрыться от попыток мага обнаружить их было уйти под землю. В Римонии это поняли слишком поздно для того, чтобы спастись, а вот силацийцы в своих горных крепостях быстро во всем разобрались, а другие последовали их примеру. Не можешь защититься – окопайся.

Он вернулся. Белоний Вульт здесь… Аларон ощутил прилив страха, однако справился с ним. Они зашли уже слишком далеко и были в этой игре на шаг впереди, поэтому каждому из них следовало сохранять самообладание. Выдохнув, он почувствовал, как страх отступает, и опустился на свое ложе из мешков с мукой. Теперь ему оставалось лишь ждать, надеясь, что и с остальными все в порядке.

Цим была на кухне, когда кто-то начал колотить в дверь. Тесла спала наверху, а Тула ушла на рынок. Девушка открыла дверь, держа свой амулет за спиной, приготовившись бежать или сражаться.

На ступенях толпились стражники. Высокий, мрачного вида мужчина со светлыми локонами и смелым лицом выступил вперед. Она хорошо знала его: Джерис Мюрен и ее отец оставались друзьями много лет.

– Стража Нороштейна, – объявил капитан. – У нас есть ордер на арест Ала… – Он замолчал на полуслове, наконец-то осознав, что перед ним стоит Цим. – Цимбеллея ди Реджия? Что ты здесь делаешь? Где молодой Мерсер?

– Его здесь нет, он отправился в Понт вместе с отцом. Они наняли меня в качестве служанки для его матери, – солгала девушка, не моргнув глазом и незаметно убрав амулет в карман.

– А твой отец знает, что ты здесь?

– Разумеется. – Она изобразила на своем лице сожаление. – Простите, но здесь нет никого, кроме мадам, а она спит. Вы можете вернуться в полдень, когда я искупаю и накормлю госпожу Теслу. В столь раннюю пору она ужасно раздражительна и, не ровен час, даже может начать метать в людей огонь. – Цим со значением посмотрела на солдат. – Вы ведь знаете, в какое безумие способны впадать эти боевые маги.

Солдаты содрогнулись при одной мысли об этом.

Джерис Мюрен бойко рассмеялся.

– Да уж! – Он обернулся к своим людям. – Ладно, парни: Дженсен, ты остаешься у главного входа. Никого не впускать и не выпускать. – Вновь обернувшись к Цим, капитан поклонился. На его лице читалось неудовольствие. – Для вашей защиты, госпожа ди Реджия. Уверен, вы понимаете.

Цим нахмурилась, думая, как бы из всего этого выпутаться.

Мюрен взглянул на солдат:

– Остальные – выметайтесь отсюда и начинайте опрашивать соседей. – Дождавшись ухода своих людей, он закрыл за собой дверь. Цим почувствовала, что краснеет. – Итак, юная Цимбеллея, возможно, нам предстоит долгий разговор, – произнес он голосом, не терпящим возражений.

Белоний Вульт смотрел на фигуру, сидевшую с другой стороны стола.

– Что значит «вы не можете его найти?» – Он наклонился вперед. – Я знаю, кто вломился в мою канцелярию, капитан Мюрен: это был Аларон Мерсер, и я желаю получить за это его треклятую голову!

Когда Вульт сложил два и два, он ощутил некое подобие облегчения: пропажа досье на Лангстрита была тревожным фактом, однако единственная бумага, которую похитили кроме этого, касалась Мерсера. Это интриговало.

Я видел тебя в предсказаниях, мальчик. Тебя и Скиталу Коринея…

После того как Вульт выслушал дипломное выступление юноши, содержание которого было пугающе близким к правде, губернатор предсказал, что если он позволит мальчишке работать в качестве провалившегося, но свободного мага, вероятность того, что он сумеет заполучить Скиталу, будет выше. Она оставалась низкой, но это все же было лучше, чем ничего. Выяснив, какие документы пропали, Вульт вновь занялся прорицанием. Мальчишка не прекращал активной деятельности. В городе явно что-то происходило: пропавшую Скиталу окутывала паутина заговора, за которой угадывались поистине уникальные возможности.

«Я ничего не могу брать на веру», – подумал губернатор, глядя на сидевшего перед ним человека. Во времена Мятежа Мюрен сражался в рядах повстанцев в качестве боевого мага. Один из людей Лангстрита, он входил в число тех несгибаемых солдат, которые сражались до самого конца. Когда Роблер наконец сдался, он находился вместе с ним на склонах Альп. Вне всяких сомнений, он знал Ваннатона Мерсера. Как знал и Мерцелла ди Реджию, известного бандита из числа римонских цыган, помогавшего Мятежу. То, что в доме Мерсеров обнаружили дочь ди Реджии, не могло быть совпадением. Я не могу доверять Мюрену, никогда не мог… Вульт годами пытался убрать Мюрена с его поста, однако капитана стражи назначал король, а не губернатор.

«Неприкасаемым не являешься даже ты, Джерис Мюрен», – мысленно констатировал Вульт, после чего добавил вслух елейным голосом:

– Очень хорошо, капитан. Я хочу, чтобы поиски мальчишки усилили. И я сам допрошу эту цыганскую девчонку. Как и его мать.

Ответ Мюрена был по-деловому сухим:

– Простите, губернатор. Допрос подозреваемых – это обязанность стражи.

Вульт сверкнул на капитана глазами.

– Тогда я буду присутствовать при допросе, – проскрипел он.

– Простите, губернатор, – повторил Мюрен раздражающе занудным голосом. – Присутствовать на допросе подозреваемых можно только по договоренности с капитаном стражи.

– Так устройте мне это, капитан стражи.

– Простите, губернатор, но я не вижу оснований позволять вам это.

Мюрен встал, отсалютовал и удалился, оставив Вульта кипеть от злости в одиночестве.

Кем, провалиться тебе в Хель, ты себя считаешь, Мюрен? Я, на хрен, губернатор! Зарычав от досады, Вульт вернулся к своим пока что бесплодным попыткам обнаружить Аларона Мерсера с помощью ясновидения. Если бы он только получше помнил этого дерзкого мальчишку… Внезапно губернатора осенило: разве Колл не был однокурсником Мерсера? Пришло время проверить, сможет ли юный подхалим искупить свою вину за то, что позволил краже произойти.

Разумеется, если Фирелл оставил Колла в живых и не разрушил его разум.

33. Южный мыс

Шайтан

В фольклоре Антиопии Шайтан, Король Зла, и орды его афритов (бледнокожих демонов с магическими силами) терзают праведников, но в итоге всегда оказываются побеждены, являясь бессильными против тех, кто верует. Миф о Шайтане и афритах существовал за тысячелетия до прибытия рондийских магов в Антиопию, однако жители Кеша и Дхассы проводят вполне очевидные параллели.

Ордо Коструо, гебусалимский анклав

Гебусалим, континент Антиопия

Джумада (майцен) 928

2 месяца до Лунного Прилива

Посланник Рондийской Империи Белоний Вульт улетел домой глубоко возмущенным. Переговоры между рондийцами и Салимом продолжились, но, к огорчению Антонина Мейроса, без участия Ордо Коструо. Тем временем губернатор Бетильон терял контроль над улицами. В Казу Мейрос то и дело долетал грохот сапог маршировавших солдат и слышались отдаленные крики; иногда в стены ударялись камни. В воздухе все сильнее ощущался запах дыма, а птиц-падальщиков становилось больше.

В конце джумады Мейрос сказал Рамите, что у него есть для нее сюрприз.

– Жена, я хочу кое-что показать тебе, пока ты все еще можешь путешествовать. Утром первым делом подготовься к суточной поездке. Бери только одежду; обо всем остальном я позабочусь сам.

Его слова озадачили и заинтриговали Рамиту, но перспектива покинуть Казу Мейрос сулила ей немало положительных эмоций. Весь дворец готовился к эвакуации в Домус Коструо. Это означало, что их дом, вероятно, разграбят, однако даже муж Рамиты не смог бы гарантировать их безопасность, если бы они остались там после начала войны. Рано или поздно дворец взяли бы штурмом.

Несмотря на это, Мейрос, войдя в ее внутренний дворик на следующее утро, выглядел почти беззаботным. Дул ласковый ветерок, и Луна спускалась к горизонту на западе, порозовев от поцелуев восходящего Соля. На Рамите был красно-желтый сальвар. В качестве украшений она выбрала серебряное кольцо для носа, а также рубиновые кольца и браслеты. Ее волосы были заплетены в косу, спускавшуюся по спине. Живот девушки едва заметно округлился, а в целом она чувствовала себя хорошо.

– Ты готова, жена? – радушно спросил Мейрос. – Тогда спускайся в нижний двор.

Гурия взяла Рамиту за руку – не потому, что ей нужна была помощь: она нервничала из-за того, что Рамита уезжала одна.

– Рамита, что, если это какой-то трюк с целью запереть тебя где-нибудь, как он считает, в безопасном месте?

– Я уверена, что он не может так поступить, в противном случае я настояла бы на том, чтобы ты отправилась вместе со мной. – Рамита поцеловала Гурию в лоб. – Он говорит, что мы вернемся завтра.

В центральном дворе их взорам открылась странная картина: на камнях был расстелен старый ковер не менее двадцати футов в длину и восьми в ширину. Он заметно выцвел, хотя сам узор, выполненный в темно-бордовых, черных и белых цветах, оставался по-прежнему красивым. У одного из его концов были сложены несколько одеял и корзин. Олаф как раз закончил укладывать в сумку винную бутылку. Йос Кляйн стоял, прислонившись спиной к стене и не особо стараясь скрыть свое недовольство.

– Прошу, садись, моя дорогая, – сказал Рамите Мейрос, указывая на кучу подушек в центре ковра.

Огорошенная происходящим, Рамита уселась на подушки, теряясь в догадках. Их ожидает пикник во дворе? Все это казалось очень странным. Мейрос опустился рядом с ней, похлопав ее по колену. В предвкушении чего-то предстоящего его морщинистое лицо выглядело почти мальчишеским, и Рамите даже привиделось, что она мельком успела взглянуть на детей в ее утробе… если они были от него.

– Ну так как, жена, ты готова?

Все еще не понимая сути затеянного, она тем не менее кивнула, и маг поднял руку с драгоценным камнем, которого она до этого не видела. Рамита ощутила мелкую дрожь, когда ковер неожиданно взмыл в воздух, подняв их обоих заодно с багажом. У девушки отвисла челюсть, и она в ужасе схватилась за живот.

– Муж! – услышала она собственный визг.

Ее желудок сжало. Гурия оставалась уже в нескольких ярдах внизу. Она стояла с открытым ртом, глядя вверх округлившимися глазами. Довольно рассмеявшись, Мейрос сжал камень, и они взмыли еще выше и полетели прочь.

– Не волнуйся, мы в полнейшей безопасности! – крикнул он.

Рамита вцепилась в мужа. Ее глаза были плотно зажмурены, пока она таки не решилась их открыть. Они летели на невероятной высоте, однако девушка едва ощущала дуновение ветра, словно их ограждал какой-то невидимый щит. Ковер почти не колебался; корзины и одеяла лежали неподвижно, и единственным, что указывало на полет, были яростно болтавшиеся кисточки. А вид раскинувшегося внизу и с каждой секундой удалявшегося города был просто невероятен.

Они, похоже, направлялись к холмам на севере, вершины которых достигали гораздо большей высоты, чем поднявшийся в небо чудо-ковер. Рамите наконец хватило смелости высвободиться из надежных объятий своего мужа и как следует оглядеться. Она чувствовала одновременно восторг и страх, однако, взглянув на сосредоточенное, но веселое лицо Мейроса, перестала бояться и начала наслаждаться ощущениями, которые испытывала впервые в жизни. Попадавшиеся им на пути птичьи стаи испуганно бросались в разные стороны. Мимо них, издав клич, пролетел орел. Мейрос передразнил его, и огромная птица с отвращением свернула прочь. Маг и девушка расхохотались.

– Эта забава досталась мне от моей второй жены, – сказал Рамите Мейрос. – Эдда, в отличие от меня, была воздушным магом. Ее же ума дело и этот камень связи: он фокусирует чистую энергию, превращая ее в воздушный гнозис. Такие вещи очень малопроизводительны, но они работают. Иногда я достаю ковер, чтобы полетать.

– Должно быть, она любила тебя, – произнесла пораженная Рамита.

– Когда у нее было хорошее настроение, – рассмеялся маг. – Она была подобна буре, обладая ужасным темпераментом и беспокойной натурой. Могла дуться месяцами, но затем внезапно все прощала и была готова на что угодно. Но подобное иногда изматывает. – Он улыбнулся девушке. – Ты на нее, как мне кажется, совсем не похожа.

Как он вообще мог захотеть жениться на мне после кого-то вроде такой одаренной женщины? Рамита ощутила неожиданный укол ревности. Я никогда и никому не смогу преподнести столь удивительный дар.

Мейрос погладил ее по плечу:

– Она умерла уже очень давно. А ты носишь в своей утробе невиданно великий дар, моя дорогая жена.

Рамита покорно улыбнулась, хотя мысль о ее будущих детях навевала ей слишком пугающие думы, чтобы на них всякий раз концентрироваться. Закрыв свой разум, она сосредоточилась на сказочном полете.

Они мчались на восток быстрее лошадиного галопа; Мейрос заставлял ковер парить на восходящих потоках воздуха и пролетать сквозь узкие расселины. Пастухи, выпасавшие отары овец на сухой земле, в неверии смотрели вверх; погонщики верблюдов стояли, открыв рты, пока их стада продолжали невозмутимо жевать свою снедь. Маг направил ковер в очередное ущелье, и они оказались на огромной пологой равнине; Рамита услышала звук, напоминавший далекий гром. Звук приближался. Впереди замерцала бледно-голубая звезда, и девушка наконец поняла: Мейрос взял ее, чтобы показать ей легендарный океан – и мост Левиафана!

Вновь ощутив страх, она вцепилась в руку мага, направившего ковер-самолет над широкой дорогой, по которой суетливо шныряли крошечные фигурки: приводимые в движение верблюдами телеги, запряженные лошадьми повозки, мчавшиеся галопом всадники. Все они направлялись к маячившей впереди белой башне.

– Чтобы устоять, Мосту требуется концентрированная энергия, – рассказывал Мейрос своим привычным голосом лектора, продолжая управлять ковром. – Одним из ее источников является сама земля. Чем ближе мы будем к нему подлетать, тем меньше ты будешь видеть растений; птиц там вообще нет. Однако больше всего энергии Мост получает от солнца. В каждой из башен есть огромные скопления кристаллов, улавливающих солнечную энергию; на самом деле они вытягивают энергию из всего живого, так что никто не может находиться там слишком долго. Маги Ордо Коструо, присматривающие за мостом Левиафана, работают сменами, следя за тем, чтобы все было в порядке. А имперские инквизиторы следят за нами, – добавил он с горечью.

Сверкавшая в солнечных лучах белая башня была такой высокой – в милю высотой, – что казалась нереальной. Ее вид приводил Рамиту в ужас. Но в то же время девушка была счастлива, что увидела это чудо эпохи. Она сжала руку мужа, благодарная ему за приглашение к полету и за его надежное присутствие рядом.

Мейрос заметно потел.

– Камень Эдды вытягивает очень много энергии. Но мы уже почти на месте.

Он направил ковер вокруг башни, поднимаясь по спирали. Когда до верхотуры оставалась где-то треть пути, Рамита увидела на балконе облаченных в мантии магов, начавших им приветственно махать. Мейрос поприветствовал их в ответ, после чего ковер продолжил свой путь вдоль рампы с северной стороны башни, войдя в стену водяной дымки. Тревожно вскрикнув, девушка вцепилась в руку мужа. Рев впереди усилился многократно. Наконец они вырвались из дымки, и Рамита перевела дыхание, едва не завизжав с облегчением. Ковер летел над океаном.

Девушка смотрела, как его бурные воды бьются о стены суши, и вид их наполнял ее немым страхом и благоговением. Высокие как башни утесы стояли неприступной черной стеной, которая, казалось, существовала целую вечность. Однако океан ни на мгновение не прекращал атаковать эти крепости, и повсюду виднелись свидетельства его успехов: обрушившиеся каменные глыбы, промоины, грозившие вот-вот рухнуть каменные выступы.

Мейрос указал на них:

– Каждый год океан отвоевывает всего несколько ярдов, а у нас есть способы восстанавливать утесы. – Его глаза гордо светились. – Пока мы сохраняем бдительность, море никогда не поглотит башню.

Маг направил ковер вниз, едва не коснувшись гигантских волн, после чего опять набрал высоту и полетел над океаном. Он указал вправо, и Рамита увидела под волнами темную полосу; она была в сотнях футах ниже поверхности воды, но все же ясно различимой.

– Вот он! – крикнул Мейрос. Его голос увлеченно звенел. – Мост Левиафана, поднимающийся из глубин. То давление, которое он выдерживает под волнами, обратило бы в пыль горы. Однако сила гнозиса и искусность инженеров позволяют ему оставаться несокрушимым.

Рамита глядела вниз, раскрыв рот. Я простая девчонка с бараназского рынка. Как вообще я здесь оказалась?

– Мост поднимается из глубин на два года каждые двенадцать лет, – крикнул маг. – Орбита Луны неправильная, и это, в совокупности с другими факторами, которых мы все еще не понимаем, оказывает на планету то большее, то меньшее давление, воздействуя на океан разновеликими приливными силами. Каждые двенадцать лет эти силы заставляют уровень воды в этом регионе понижаться настолько, что Мост показывается на поверхности.

– Что такое «планета»? – спросила девушка.

– Планета – это сфера. Такова форма Урта.

Рамита подняла брови:

– Нет; мир плоский, как диск. Гуру Дэв говорил мне. Это всем известно.

– Твоему гуру нужно получить высшее образование в Ордо Коструо, – рассмеялся Мейрос. – Урт круглый, а вокруг него движется Луна.

– А Солнце? – озадаченно нахмурилась Рамита.

– О нет, вокруг Солнца движемся мы.

Бессмыслица какая-то.

– Поверь мне, жена: эти циклы давно устоялись, – продолжил Мейрос, направив ковер обратно к побережью. – Мост можно пересекать на протяжении двух лет, во время которых уровень воды достигает максимально низких значений.

– Почему? – спросила девушка с любопытством, надеясь, что это прозвучало не слишком глупо.

– Это очень хороший вопрос. – Маг ласково погладил ее по плечу. – В VIII веке спрос на воздушные корабли превысил предложение – на их постройку требуются годы, а их вместимость очень мала, из-за чего они чересчур дороги. Купцы же монополизировали торговлю и взвинтили цены еще выше. Эти люди вели себя подобно деспотам. Я изучил возможность строительства Моста, однако столкнулся с многочисленными проблемами. С инженерной точки зрения эта затея и так представляла достаточную сложность, но политические препятствия были еще хуже. Продавцы воздушных кораблей противились конкуренции, да и ни одна из сторон не желала, чтобы континенты оказались связанными по суше. Однако я убедил понтийский Высший совет и гебусалимского султана, что это принесет выгоду обеим сторонам. Разумеется, я хотел, чтобы Мост всегда оставался над уровнем воды и был открыт постоянно, но после соответствующих расчетов мы поняли, что это неосуществимо. Мост не выстоял бы без земляного гнозиса, а это означало, что он должен был прочно уходить в нее своим основанием. Для того чтобы Мост оставался все время открытым, нам потребовались бы подводные опоры, которые в некоторых местах должны были бы достигать мили в высоту, однако сделать их настолько высокими и при этом достаточно прочными мы бы не смогли. Чтобы брать из земли достаточно энергии, они должны были быть ниже. Это означало, что нам придется ограничиться периодами максимального снижения уровня воды, наступающими раз в двенадцать лет. Мы используем пять гигантских скоплений кристаллов, поглощающих энергию и позволяющих Мосту выдерживать давление воды. От Понта до Дхассы тянется подводная гряда – без нее строительство Моста было бы невозможным. Мы возвели еще три башни на небольшом архипелаге, расположенном примерно на полпути между континентами. Временно открывающийся Мост вполне устроил как Высший совет, так и султана. Не обладавшие же воздушными кораблями торговцы были просто вне себя от радости. Купцы, у которых они были, подобных восторгов не разделяли, однако их доходы все равно остались высокими. Так что мост Левиафана – это воистину компромисс между инженерной мыслью и политикой.

Рамита понимала его слова лишь частично, но ей было приятно, что он разговорился. Ей достаточно было видеть башню на Южном мысе и темные очертания под водой; достаточно было слышать то, с какой отеческой гордостью маг говорил о своем творении. Девушка пыталась справиться со смятением, которое ощущала, разрываясь между любовью к Казиму с его страстной дикостью и растущей привязанностью к ее старому, но при этом такому молодому мужу, показывавшему ей невероятные чудеса. Кем была она, Рамита Анкешаран, чтобы ходить по залам Домуса Коструо и смотреть на мост Левиафана с ковра-самолета? Чтобы беседовать с рондийскими эмиссарами и разделить жизнь с живой легендой? Девушка боролась с растущим чувством, что уже никогда не сможет вернуться к жизни, в которой станет женой простого человека в Баранази.

Внезапно она сама на себя разозлилась. Тебя соблазняют богатства и чудеса, дура! Этому старику ты нужна лишь в качестве племенной кобылы. Казим – твоя настоящая любовь… Пожалуйста, о Боги, пожалуйста, пускай он будет уже во многих милях отсюда, возвращаясь домой вместе с Джаем. Рамита схватилась за локоть мужа, стараясь унять свой страх.

– Мы можем спуститься на землю, муж? – спросила она тоненьким голосом.

– Полеты тебе не по вкусу, дорогая жена?

– Думаю, со временем я могла бы их полюбить, – предположила девушка, – но пока что с меня хватит.

Маг сочувственно усмехнулся и направил ковер обратно к утесам.

Пролетев над сушей около мили, Мейрос осторожно приземлился примерно в двух милях от башни. Он натянул над ковром одеяла, создав подобие островерхого шатра, обращенного открытой стороной к пустыне. В небе кружили чайки, в чьих черных глазах отражалось солнце. Птицы постоянно кричали, и их голос, сливавшийся с шумом прибоя, постепенно убаюкал Рамиту.

Проснулась девушка от того, что маг, опустившись рядом с ней на колени, осторожно тряс ее за плечо. Еще недавно вид мужа, склонившегося над ней, мог напугать Рамиту, а теперь он нисколько ее не встревожил. Надвигались сумерки.

– Идем, жена, – сказал Мейрос. – Мы должны кое-что сделать.

Сев, девушка потянулась. Маг поставил ее на ноги.

– В чем дело, муж?

С почти мальчишеской ухмылкой он заговорщически ей подмигнул.

– Мне нужно тебе кое-что показать. – Он кивнул в сторону могучего строения. – Кое-что, относящееся к башне.

Немного отведя ее от лагеря, Мейрос несколько плутовато огляделся по сторонам, после чего взмахнул рукой. Открыв рот, девушка смотрела, как внезапно поднявшийся вихрь унес песок и камни прочь. Она едва не выругалась при виде люка, вмонтированного в пустынную почву примерно в футе ниже поверхности. Маг заставил вихрь прекратиться, и Рамита взглянула на него.

– Что это?

– Секрет.

Он сдул остатки песка. Люк был деревянным. Его покрывал причудливый серебряный узор. С левой стороны люка виднелась покрытая искусной резьбой ручка, напоминавшая те, что располагались на панели безопасности Казы Мейрос.

– Это начало тоннеля, ведущего до самой башни. Инквизиторы о нем пока что не знают. – Маг взял ее правую руку, ладонь которой еще не покрывал узор из шрамов. – Будет больно. Прости. Но тебе уже знакомо это ощущение.

Девушка кивнула и, собравшись с духом, сама взялась за ручку.

Боль была жалящей, однако она держалась крепко, пока Мейрос осторожно не убрал ее руку. В этот раз он вместо мази использовал свои силы. Рамита почувствовала в руке онемение и, посмотрев на нее, увидела, что шрамы выглядели так, словно им было уже несколько недель.

– Оглядись вокруг, жена, – тихо произнес маг. – Запомни это место. Возможно, наступит время, когда тебе нужно будет прийти сюда самой.

Самой?

– Почему, повелитель?

– Точно не знаю, но мне кажется важным, чтобы тебе было об этом известно. Под башней Южного мыса располагается комната, из которой контролируются потоки энергии, поддерживающие Мост. В ней находится серебряный шар, фокусирующий солнечные энергии башни и превращающий их в земляной гнозис, необходимый для функционирования Моста. Лишь Вознесшийся способен выдержать энергетические потоки в этой комнате. И лишь тот, в ком течет моя кровь, способен изменять их. – Он мрачно улыбнулся. – Даже инквизиторы не могут разрушить эту связь.

Он что, говорит мне об этом, чтобы я передала его слова нашим детям? Думает, что сам не сможет им сказать? По телу девушки пробежал неприятный холодок, однако она постаралась попридержать свои тревоги при себе.

– Это относится к твоему пророчеству? – несмело спросила она.

Мейрос оценивающе взглянул на нее:

– Как я сказал тебе, я предвидел, что наш союз приведет к рождению детей, чьи жизни станут ключом к восстановлению мира и справедливости. В этих предсказаниях, которые являются лишь прогнозами, а не пророчествами, знание тобой местоположения комнаты под башней Южного мыса было жизненно важным. Но мне неизвестно почему.

Рамита прилежно кивнула, не понимая ровным счетом ничего.

Маг ласково погладил ее по голове:

– Как думаешь, сможешь запомнить это место?

Еще раз оглядевшись, девушка вновь кивнула, на сей раз уверенно.

– Ага.

Улыбнувшись, Мейрос опять взмахнул рукой, и песок засыпал потайной люк.

– Тогда на сегодня мы закончили. В башне сидят инквизиторы, и я не хочу показывать им ни тоннель, ни тебя. – Он взял ее за руку. – Давай-ка поедим – все эти заговоры и интриги будят во мне аппетит.

Когда они вернулись в лагерь, Мейрос занялся едой, а Рамита снова задремала. Через несколько часов она проснулась от запаха жарящегося ягненка, который сам по себе оборачивался над костром, источая просто восхитительный аромат. Маг, потягивая вино, поглядывал на башню. Шла последняя неделя месяца; Луна не показывалась, а звезды в черной вышине казались бриллиантами.

– Как я могу помочь, муж? – спросила девушка, садясь.

Мейрос обернулся к ней, и выражение его лица было более расслабленным, чем Рамите когда-либо доводилось видеть.

– Полагаю, все готово, – ответил он. У костра стояли тарелки и чашки. В накрытых салфетками маленьких плетеных корзинках ждали фрукты, салат и сыр. – Посиди со мной.

Завернувшись в шаль, девушка присоединилась к нему. Они говорили обо всяких пустяках, вроде любимых блюд ее детства, и смотрели на звезды.

– Видишь, какие они яркие, когда Луна находится с другой стороны планеты? – сказал маг.

– Нет, Луны не видно, потому что Парвази выпивает ее свет, чтобы придать своим волосам блеск.

– Правда? Напомнишь, кто эта Парвази?

– Я же тебе уже рассказывала, – добродушно пожурила его Рамита. – Она – богиня плодовитости и верности. Именно ей и Сивраману я молюсь за наших детей.

Мейрос коснулся ее плеча:

– И твои молитвы были услышаны.

– Разумеется. Парвази слышит молитвы почтительной жены, – ответила она автоматически и тут же внутренне разрыдалась.

Возможно, эти дети были наказанием, которое Парвази обрушила на нее за ее неверность. Но как новая жизнь может быть наказанием? Прошу, Парвази, позволь мне вырастить этих детей, кто бы ни был их отцом.

– Парвази – очень добрая богиня, прямо как моя замечательная жена? – ласково спросил маг.

– Парвази добра, но когда возникает опасность, проявляются ее гораздо более пугающие аспекты. Когда на землю приходит зло, она принимает форму воительницы Дарикхи, которая ездит верхом на тигре и держит оружие в каждой из своих многочисленных рук. Она очень яростная. – Рамита слегка приподняла голову. – Лакхские женщины почтительные, но мы смелые, как Дарикхи-джи.

Мейрос внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Да, в тебе есть яростность. Ее непросто заметить, но иногда ты ее показываешь. А еще – решимость и смелость. Ты обладаешь многими качествами, которые хорошо послужат тебе в качестве мага.

От мысли об этом девушка содрогнулась. Мейрос почувствовал ее страх.

– Ты не должна бояться. Гнозис – это продолжение того, кем мы есть, и ты научишься принимать его, обещаю. – Он погладил ее по руке. – Когда ты наденешь мантию мага, я научу тебя быть и Парвази, и Дарикхой.

Сглотнув, она отвела взгляд. Эмоции просто переполняли ее. Почему я так тебя уважаю и чувствую к тебе привязанность, в то же время любя Казима и так его желая? Как я смогу выдержать будущее, каким бы оно ни было?

– Ты выглядишь грустной, Рамита.

Девушка подняла глаза. Он назвал ее Рамитой, а не просто женой, как делал это обычно. Рамита. Она сглотнула вставший в горле комок.

– Мне не грустно. Я просто… ошеломлена. Столько всего происходит. Дети, этот странный край. Иногда я просто теряюсь.

Притянув ее к себе, маг поцеловал ее в лоб.

– Рамита, я очень к тебе привязался. И я горд тем, как хорошо ты адаптировалась к столь многому. Я знаю, что ты должна злиться из-за того, что так часто остаешься одна, не имея возможности выйти на улицу. Обещаю, что, когда этот Лунный Прилив закончится, ты, я и дети поедем в Баранази, чтобы встретиться с твоей семьей. Поедем в места, где безопасно и где ты сможешь свободно гулять. Знаю, что ты пожертвовала ради этого брака очень многим. Все остальные от него что-то получили, но для тебя он обернулся лишь потерями – и, несмотря на это, ты дала мне столь многое. Знаю, что старик не может ждать любви от молодой женщины вроде тебя, но прошу, поверь, что я буду защищать тебя и заботиться о тебе до самого дня своей смерти. Ты мне не просто небезразлична, моя дорогая.

Глаза девушки наполнились слезами, и она заморгала.

– Мясо готово, – произнесла она хрипло.

Поев, они легли в шатре. Рамита прижалась к телу мага, а он обнял ее рукой. В ночной прохладе его тело было очень теплым. Ладонь Мейроса лежала на ее животе. Дыхание спящего мага на шее девушки было спокойным и ровным. Она задумалась о том мужчине, которым он был в молодости или даже в среднем возрасте, мудром и сильном, человеке, которого боялись сами короли.

Он мне нравится. Никогда не думала, что стану испытывать к нему подобные чувства, но это так. И я ему небезразлична. Простил бы он меня, если бы узнал, что я ему изменила? Если бы простил, то, клянусь, этого никогда бы больше не произошло, даже с Казимом, который не дал мне ничего, кроме скоротечного безумия и полной утробы. Лучше бы ты никогда не приезжал, Казим, любовь моя.

Проснувшись поздно, они позавтракали яйцами, хлебом и луком. Прибрежная пустыня выглядела совершенно безмятежной. Вокруг не было никого, кроме нескольких птиц. Издалека доносился немолчный шум прибоя. Мейрос притянул Рамиту к себе, и они занялись любовью под открытым небом, в той же позиции, в которой спали, – он позади нее. Когда маг вошел в девушку, удовольствие было медленным и долгим.

– Целители говорят, что роды проходят легче, если супружеские отношения продолжаются во время беременности, – заверил ее Мейрос. – Во всяком случае, я плачу им за то, чтобы они это говорили, – добавил он со смешком.

В тот момент казалось, что ему тридцать. Рамита пожалела, что они не могут побыть здесь дольше.

Действительно, им пора было возвращаться. Всю вторую половину дня они летели под палящим солнцем, сражаясь со встречным ветром. Впрочем, ковер все равно мчался быстрее лошадиного галопа, и вскоре перед ними уже раскинулась Геббская долина. Мейрос мрачно указал на шесть воздушных кораблей, выстроившихся в ряд вдоль городских стен.

– Шесть рондийских боевых птиц. Бетильон получил подкрепление.

Он увеличил скорость ковра-самолета, направив его на юг, к своей сверкающей игловидной башне. Запах над городом стоял просто отвратительный, как в задымленной уборной. Девушка сморщила нос. Воздух над пустыней был несравнимо чище.

Они приземлились во дворе Казы Мейрос перед самым закатом, и Рамита осознала, что глубоко сожалеет о том, что вернулась. Целые сутки ее жизнь казалась практически идеальной. Она почти поверила, что в мире магов больше чудес, чем ужасов. Позволив Мейросу поцеловать себя в губы, она в ответ крепко его обняла.

Маг ласково погладил ее лоб.

– Прости меня, Рамита, но я должен отправиться в Домус Коструо и выяснить, что означает прибытие этих боевых кораблей. – Его голос был полон сожаления. – Ешь умеренно и спи хорошо. Увидимся утром.

Гурии, судя по ее импульсивному поведению, не терпелось поскорее узнать обо всем из первых уст, тогда как Рамите этой ночью хотелось бы остаться наедине с собой. Через некоторое время ее подруга поняла намек и, надувшись, удалилась. Вскоре Рамита услышала, как замок соседней двери щелкнул: видимо, Гурия кого-то впустила, может быть, Кляйна. Впрочем, Рамита все равно не смогла бы уснуть. Она разрывалась между чувством вины перед мужем из-за своего молодого любовника и острым желанием оказаться в надежных объятиях старика, который теперь был ей не просто небезразличен.

34. Раскрытие

Колдовство: волшебство

Величайшая из всех областей. Овладейте волшебством – и овладеете всеми остальными аспектами гнозиса, ведь не будет ничего, на что бы вы не были способны. Ничего!

Гильдерой Вардий, волшебник, Паллас, 846

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Четверий, 4 юнесса 928

Глухой стук вернул задремавшего было Аларона к реальности. Спустя несколько секунд люк распахнулся и Рамон слетел по лестнице вниз. В зажженном Алароном бледно-голубом гностическом свете его лицо выглядело встревоженным.

– Погаси его, идиот! – рявкнул силациец.

Аларон повиновался, однако в следующее же мгновение до него донесся раздраженный голос Цим:

– Эй, кто потушил свет?

Закатив глаза, Аларон взмахом руки зажег свечи.

Рамон сморщил нос:

– Соль эт Луна, ну здесь и воняет.

Аларон нахмурился:

– Сам попробуй здесь поживи. – Он смотрел, как Цим, осторожно спустившись к ним, с опаской огляделась вокруг. – Сколько времени прошло? – раздраженно спросил ее юноша. – Сколько недель?

– Не глупи, Аларон. Ты находишься здесь всего пару дней. И не в тюремной камере. – Она взяла Рамона за рукав. Оба с виноватым видом переминались с ноги на ногу. – Эм… Нам нужно тебе кое-что сказать.

– Что? – потребовал ответа Аларон, наблюдая, как его друзья робко поглядывают друг на друга. – Что?

Цим выступила вперед.

– В общем, дело такое: нам пришлось рассказать кое-кому о нашей маленькой проблемке.

– Что?!

– Прекрати это повторять и успокойся. Это к лучшему. У нас все равно не было выбора.

– Что вы натворили?! Во имя Кора, это же наш секрет…

– Хорошие слова для дурака, который, по сути, прямо сообщил о том, что украл бумаги Вульта! – рявкнул Рамон. – Ты хочешь провести здесь всю оставшуюся жизнь, или все же не станешь возражать против того, чтобы тебе помогли выбраться отсюда?

Аларон таращился на них, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

– Кому вы сказали? – спросил он слабым голосом.

Цим и Рамон с тревогой посмотрели друг другу в глаза.

– Это к лучшему, – повторила девушка, бросив взгляд на люк, и Аларон понял, что тот остался открытым. – Все в порядке, – хрипло сказала она.

На лестнице появились обутые в сапоги ноги. Они принадлежали мужчине в плаще. Спустившись, пришелец отбросил назад капюшон, продемонстрировав обрамленное светлыми локонами точеное лицо.

– Мюрен?! – в сердцах сплюнул Аларон. – Вы сказали Джерису Мюрену?! О чем вы, провались оно все в Хель, вообще думали?! Он работает на Вульта, вы, идиоты…

Капитан стражи помахал ему рукой, закрывая за собой люк.

– На самом деле нет, – произнес он спокойно. – Я служу закону и городу Нороштейну.

– Ха! Всем известно, что стража в кармане у губернатора. – Аларон сверкнул глазами на друзей. – Поверить не могу, что вы это сделали.

Цим попыталась положить руку ему на предплечье, однако юноша сердито отдернул свою руку.

– Аларон, капитан Мюрен пришел в дом, когда я была там с твоей матерью, – поведала девушка. – Он взял Теслу под защиту и укрыл нас от Вульта. Теперь губернатор рвет и мечет от ярости из-за его действий…

– Откуда ты знаешь?

Цим нахмурилась:

– Аларон…

– Ниоткуда, правда? У тебя есть лишь его слово. Они, вероятно, работают сообща, а теперь он точно знает, где мы все. Полагаю, вы уже рассказали ему обо всем…

Мюрен их не слушал. В его руке вспыхнул конус гностического света. Его луч осветил моргающего Ярия Лангстрита.

– Во имя Кора, это правда! Вы нашли его… – Капитан упал на колени, схватив генерала за руку. Лангстрит смотрел на него с отсутствующим выражением лица. – Генерал Лангстрит! Приказывайте, сир! Чем я могу служить? – Увидев слезы в глазах капитана, трое молодых людей вздрогнули, однако Лангстрит смотрел на Мюрена безо всякого интереса. Он оставался совершенно безучастным. – Вы помните меня, сир? Мюрен, мастер боя, третья когорта IX…

Старик вообще никак не отреагировал, и Мюрен наконец взглянул на Аларона.

– Он…

– Я ведь вам говорила, что он ничего не помнит, – нетерпеливо произнесла Цим. – Мужчины никогда не слушают.

Мюрен поклонился генералу, после чего встал, не отрывая от него глаз.

– Вы не поймете, что это для меня значит, но сколько же раз во времена Мятежа генерал Лангстрит спасал нас! Они с Роблером были нашими знаменами, настоящими чудотворцами. Большую часть Мятежа на каждого из нас приходилось по десять врагов, а то и больше. Но мы всегда прорывались. Они знали всех нас по именам, до последнего солдата, особенно Старина Яри. Мы обожали его – и до сих пор обожаем. Прошло уже восемнадцать лет, а кажется, что все происходило только вчера… – Капитан беспорядочно заморгал. – Мы думали, что он мертв, но вы нашли его. – Он взглянул на Цим. – Признаюсь, когда ты мне об этом сказала, я просто не поверил.

Рамон встал рядом с Мюреном.

– Ярий, – сказал он тихо, и генерал обернулся к нему. – Он слышит, когда люди произносят его имя. Это вполне вписывается в то, что он с собой сделал.

Мюрен уставился на него:

– В каком смысле «в то, что он с собой сделал»?

Пока Рамон тихо рассказывал капитану об их догадках относительно Лангстрита, Цим таки удалось положить свою руку Аларону на предплечье.

– Послушай, я знаю, что тебе это не нравится, но, в конце концов, это был бы либо Вульт, либо Мюрен. Я спросила твою мать, и она сказала, что мы можем полностью доверять ему. Без него нас поймают. Вульт вернулся. Он уже обыскал табор моего отца. Только капитан может нас защитить.

Аларон сел, схватившись руками за голову.

– Это были наши поиски. Наши. Мы нашли генерала. Он нуждался в помощи, и мы ему помогли. Даже если предположить, что ты права и Мюрен действительно не в кармане у Вульта, вы передали ему контроль надо всем. – Он указал пальцем на капитана. – Как он поступит, если мы найдем сами-знаете-что? Позволит нам просто уйти? Не думаю…

– А Лангстрит позволил бы? – отозвался Рамон. Он тяжело выдохнул. – Взгляни правде в глаза, Ал. За ней кто-нибудь придет. По крайней мере, капитан не раз доказывал, что обладает человеческим достоинством.

– Он поверил написанному в моей дипломной работе и следил за мной с того самого момента! – зарычал Аларон. Он взглянул на Мюрена. – Вы следили за мной, думая, что я приведу вас к треклятой Скитале, чтобы вы смогли вновь начать мятеж!

Мюрен примирительно поднял руку:

– Довольно! Позвольте мне объясниться, прежде чем обрушите на меня знаменитый темперамент Анборнов, мастер Мерсер. – Он посмотрел каждому из стоявшей вокруг него троицы в лицо. – Да, я знаю, за чем вы охотитесь. А вы, полагаю, знаете кое-что обо мне: я – полукровка, который сражался и в священных походах, и в Мятеже. Я верен моему королю и моей стране. Какое-то время наши дела шли неплохо, но затем император направил сюда Кальта Кориона, а тот сделал своей мишенью мирных жителей, зная, что мы не можем защитить всех. Сначала были удаленные фермы, затем – деревни и городки. Начались массовые убийства, мародерство, похищения и все остальное: отравленные колодцы, пытки, уничтожение посевов, поголовья животных и запасов еды, чтобы люди умирали от голода. Обещанная помощь так никогда и не пришла. Мы всегда побеждали врага в сражениях, однако к нему прибывали все новые и новые подкрепления, и шансы становились все более призрачными. В конце концов мы проиграли, но между нами возникла связь. Мы, сражавшиеся в Мятеже, связаны страданием.

Мюрен посмотрел в глаза Аларону:

– Возможно, ты достаточно взрослый для того, чтобы помнить те годы, которые последовали за этим? Хлебные очереди и нехватку продовольствия? То, как мы выменивали еду, потому что у нас не было монет? То, как побежденных вели в цепях, с нашим королем во главе? Я был одним из них. Могу показать следы от плети на моей спине. Император Констант ставил нас в пример другим. Поэтому вопрос, хочу ли я новой войны, вполне справедлив. Ответ на него сложен. Хочу ли я для Нороса свободы и независимости? Разумеется, хочу. Ненавижу ли я рондийский престол и хочу ли, чтобы власть Палласа рухнула? Разумеется. Но вверг бы я свою собственную землю, всего восемнадцать лет спустя, когда наши люди слабы, а фермы и торговля только начали восстанавливаться, обратно в конфликт? Нет. Ни в коем случае.

Он взглянул на генерала.

– Что бы я сделал, если бы кто-то вручил мне Скиталу Коринея? Я размышлял об этом с того самого момента, как услышал выступление Аларона на экзамене. Хотелось бы мне думать, что я бы вновь ее спрятал до поры до времени, пока наша земля не станет сильнее, а затем собрал бы надежных людей, людей чести и добродетели, и мы начали бы наш собственный священный поход, чтобы избавиться от рондийской оккупации, заставить Паллас предоставить нам независимость. Но не путем открытой войны. Мы бы поступили так, как Мейрос и строители его Моста. Они стояли в стороне, собираясь с силами и тратя свое время и энергию на людей, – как делаю и я, стараясь в меру своих сил поддерживать мир… Но Паллас не потерпит соперников, – продолжал Мюрен. – Когда Паллас видит силу, которая может ему противостоять, он обрушивает на нее всю свою мощь – и неважно, чужеземцы это или его собственные люди. Паллас – враг свободы. А я – враг Палласа. Сбросить владычество Палласа без крови не получится. Паллас никогда не сдастся. Поэтому, в итоге, кровь должна будет пролиться… Вы, кажется, печетесь о благе генерала, – предположил он, – но не говорите, что не задумывались о том, что бы вы сделали, обладая силами Вознесшегося. И не говорите, что считаете, будто бы Паллас это позволил. Если бы я работал на Вульта, он был бы уже здесь и, вырвав знания из ваших разумов, продолжил бы поиски сам. Если бы я был таким человеком, то сам поступил бы подобным же образом, – но я им не являюсь. Мы с Вультом не союзники и никогда ими не были. Он терпеть не может людей, которых не способен купить или уничтожить, а особенно ненавидит тех, кто помнит его поведение во время Мятежа и то, что он сделал в Лукхазане.

Трое молодых людей посмотрели сначала на стражника, а затем друг на друга.

– Так что вы предлагаете? – спросил Рамон.

Мюрен задумчиво взглянул на них:

– Мое предложение заключается в следующем: я защищаю вас от Вульта. Помогу вам вернуть генерала, и если, сделав это, мы не найдем Скиталу, то оставим все как есть. Возвращения моего обожаемого генерала было бы достаточно. Возможно, он даже вновь станет публичной фигурой, избавив нас от власти Вульта и всего того, что он собой олицетворяет. Если так – то я в полном его распоряжении. Если же Скитала найдется, то клянусь, что не попытаюсь ее забрать. В ответ прошу вас отдать ее генералу и принять от него награду. Я знаю его как честного и разумного человека. Если мы договоримся, я поклянусь чем угодно: своей честью, своим амулетом, любой священной книгой. Чем угодно. Но прошу, позвольте мне помочь вам.

Какое-то время они молчали. Лангстрит посмотрел на Мюрена так, словно слегка им заинтересовался, однако в его глазах по-прежнему не было ни намека на узнавание. Рамон с нейтральным выражением лица задумчиво чесал себе уши. Во взгляде Цим читалась безмятежность – она явно была согласна с капитаном стражи.

– А если мы ее не примем? – спросил Аларон.

Мюрен посмотрел на него:

– Если вы не желаете моей помощи и готовы рискнуть попасться Вульту, то что я могу сделать? Не в моей природе заставлять вас. Но молю, не делайте этого. Белоний Вульт не похож ни на кого из тех, с кем вам доводилось встречаться. Он – безразличный и своекорыстный генерал, но еще он – настоящая змея во всем, что касается интриг, и смертельно опасный дуэлянт. У него есть друзья на самом верху – даже в Палласе. Вот кем является этот губернатор: рукой Палласа в Норосе. Он никогда не прощает неуважения, и его враги долго не живут. Это касается и меня. Как только мой срок на посту капитана стражи закончится… Если он знает о ваших поисках, он найдет вас. Это будет для него важнее чего бы то ни было еще. Он прервал свою миссию в Гебусалиме, чтобы вернуться сюда. Он понимает, что на кону.

Сделав паузу, чтобы дать время трем молодым людям осмыслить свое предупреждение, Мюрен продолжил:

– Твои отец и мать, Аларон, знают меня, как и отец Цимбеллеи. И я знаю твою тетю Елену. Какое-то время я даже был в нее безответно влюблен. Молю тебя, пожалуйста, поверь мне.

Аларон почувствовал, что все взгляды устремились к нему. На него смотрел даже Лангстрит. «Почему все сводится на мне? – сердито подумал юноша. Он потер лицо. Кожа была немытой и зудела от пробившейся щетины. – Какой у нас выбор? Мы уже увязли в это по самые уши. Играем в охотников за сокровищами, однако сокровище нас же и уничтожит. И я не могу прятаться здесь всю оставшуюся жизнь».

Он подумал об унижении на экзамене. «Я совал голову в петлю, а он пытался меня предупредить. И Джина говорила, что он писал письма в мою поддержку…» Опустив голову, Аларон встал и протянул капитану руку.

– Я готов рискнуть, – сумел произнести он.

Встав, Мюрен крепко пожал протянутую руку.

– Я не подведу тебя, Аларон Мерсер. – Он посмотрел на остальных. – Я обязуюсь защитить вас и вернуть генерала. Клянусь своим гнозисом.

Трое друзей переглянулись. Решительно кивнув, Рамон обернулся к Мюрену.

– Что ж, тогда нам лучше ввести вас в курс дела…

Так они и поступили, рассказав капитану о следе из подсказок, по которому двигались, хотя, когда пришло время рассказать о найденном ими в склепе де Савьёков, Аларон засомневался. Сделав паузу, он мысленно обратился к Рамону:

Так как, скажем ему? Если он честен, то мы довольно быстро узнаем, дураки мы или нет.

Ты всегда был дураком, Ал, – подмигнул ему Рамон. – Не думаю, что у нас есть выбор. Мы либо доверяем ему, либо нет. Не время сейчас для полумер.

– Последняя подсказка была в склепе, в которую нас привел призрак пса, – произнес Аларон вслух. – Мы думаем, что это – имя демона, и считаем, что, если призвать его, он принесет кристалл памяти, созданный и спрятанный Лангстритом. Но прежде чем я назову вам это имя, все присутствующие должны согласиться призвать его здесь.

Мюрен криво улыбнулся:

– Все еще не уверен, да? Что ж, это вполне объяснимо. – Он указал на круг призыва на полу. – Полагаю, это не просто украшение. – Капитан обошел его, внимательно всматриваясь в рисунок. – Круг хорошо начерчен.

– Вы сведущи в волшебстве, капитан? – осторожно поинтересовался Рамон.

– Это одна из моих сильных сторон, – ответил Мюрен.

– Призывать буду я! – выпалил Аларон.

Капитан нахмурился.

– Уверен, парень? – Вопросительно подняв бровь, он взглянул на Цим. – Как я понимаю, у тебя есть амулет, однако этот призыв может оказаться не из легких. Вы не знаете, какую сущность выбрал Яри.

Аларон встал. Будь уверенным. Будь сильным.

– Я сделаю это.

Он сверкнул глазами на всех собравшихся.

Мюрен кивнул:

– Очень хорошо. Но вам понадобится еще один внешний круг, чтобы помешать Вульту или любому другому магу почувствовать прилив энергий, сопутствующий призыву. Я могу его начертить для вас, но меньше чем через час мне необходимо будет заступить на ночное дежурство. Давайте вернемся сюда завтра вечером, когда я закончу свою смену и посплю. Я создам заглушающий круг, после чего мастер Мерсер попытается призвать демона. Согласны?

Слова капитана звучали вполне разумно, да и Аларон не был готов к призыву после испытанного им шока.

– Если бы вы смогли принести сюда горячей еды, было бы неплохо, – по-свойски сказал он Мюрену, что привело и капитана, и остальных присутствовавших в подвале в небольшое замешательство. – Ведь уже несколько дней ни я, ни генерал не ели горячего. И нам нужно больше одеял… А вы не могли бы вынести помойное ведро?

После этого вопроса Мюрен какое-то время выглядел как человек, которому только что из-за угла вылили на голову бочку холодной воды. Он поднял бровь:

– Боги, ты испытываешь мое терпение, пацан.

Цим с непринужденным видом встала между ними:

– Он всех нас бесит, капитан. Это часть его шарма.

Пяденица, 5 юнесса 928

Когда Цим разбудила Аларона, день уже начинал клониться к вечеру. Рамон пришел чуть позже. Используя огненный гнозис, они приготовили принесенную с собой еду, покормили генерала и стали тревожно дожидаться прихода Мюрена. Или Белония Вульта.

– Ты веришь Мюрену? – спросил Рамон, жуя медовый пирог.

– Начинаю. – Аларон вытер свой лоб. Он потел, несмотря на холодный воздух подвала. – Думаю, ради генерала он сделает все, что угодно. Но не уверен, что он поступит так же ради нас, если станет жарко.

– На Силации мы говорим: «Приглашай друзей на обед, а врагов – на завтрак». Это означает, что ты должен за ним следить. Ну так что, сделаем это?

Вскоре прибыл и Мюрен. На нем был темный шерстяной плащ. Первым делом капитан с беспокойством осмотрел генерала.

– Вы хорошо о нем позаботились, – признал он, после чего присоединился к остальным, собравшимся у круга призыва. – В рядах моих стражников у Вульта, разумеется, есть информаторы, но я знаю, кто они. Стряхнуть их было довольно просто. – Он взглянул на Аларона. – Ну так как, все еще пребываешь в решимости сделать это?

– Само собой, – ответил юноша раздраженно.

– Тогда начнем? Я нарисую приглушающий круг.

Юные маги с интересом наблюдали за работой капитана стражи. Их этому учили, но Рамону начертание заглушающих кругов всегда давалось плохо, а Аларон его просто забыл – он никогда не думал, что ему может понадобиться подобная секретность. После часа кропотливого труда Мюрен расплавил толченое серебро вспышкой энергии и объявил, что доволен своим творением.

– Пол в вашем распоряжении, мастер Мерсер.

Глубоко вдохнув, Аларон в поиске поддержки взглянул на Рамона, после чего начал:

– Ладно. Вот что мы узнали. На одном из саркофагов присутствуют буквы «Я» и «Л», под которыми мы обнаружили надпись «Воко Арбендесай». Мы полагаем, что это – фраза для призыва демона.

– Что означает «Арбендесай»? – спросила Цим.

– Мы думаем, что это имя, – волшебники дают демонам имена, тем самым привязывая их, чтобы можно было вызывать нечестивых вновь и вновь, – ответил юноша. – Фирелл учил нас это делать. Я назвал одного «Шляпой-с-Кроликом».

Произнеся это ребяческое имя, он слегка покраснел.

– Мою звали Цимбеллея, – ухмыльнулся Рамон. – Хель, ну и страшная была!

Цим погрозила ему пальцем.

Мюрен заворчал:

– «Воко» плюс имя – это стандартная форма призыва демона. Я согласен с вашей интерпретацией. Но помните: этот «Арбендесай», скорее всего, гораздо сильнее, чем демоны, которых вы вызывали в коллегии. – Он хмуро посмотрел на Аларона. – Я и правда хотел бы, чтобы ты позволил это сделать мне.

Аларон понимал, что просьба капитана разумна, но все же покачал головой.

– Я сделаю это.

Он старался себя успокоить. Очисть свои мысли. Отринь все, что тебя отвлекает. Забудь о страхе и злости. Будь уверенным в себе. Осознай свою цель. Сконцентрируйся. Это относилось к любому виду гнозиса, но особенно к волшебству, где любое сомнение могло стать смертельным.

Вступив в приглушающий круг Мюрена, юноша активировал его, после чего, переместившись в защитный круг, сделал то же самое. Он все еще мог пересечь его, а вот дух сделать этого не сумел бы. Он был заперт внутри с тем, что призвал, чем бы оно ни было. Обернувшись лицом к внутреннему кругу, Аларон изрек единственное слово.

– Ангай, – произнес он название руны начала.

Буквы и линии перед ним засветились серебром, а из внутреннего круга вырос столб света, упершись в точку в нескольких ярдах над головой юноши. В воздухе неожиданно запахло огненным жаром.

Я смогу.

Его друзья стояли за пределами внешнего круга, готовые при необходимости вмешаться. Даже генерал наблюдал за происходящим. Его грубоватое лицо выглядело безмятежным, однако отражавшийся в глазах старика свет придавал им тревожное выражение.

Аларон вновь обернулся к внутреннему кругу, в котором должен был появиться призванный дух. Там юноша поставил чашу со смесью воды и своей собственной крови, которая будет служить связующим звеном для его гнозиса. В чаше лежала тушка мертвой вороны, предуготовленная для вселения в нее демона. В левой руке юноша держал деревянную палку, чтобы направлять с ее помощью свои энергии. В правой руке у него был подаренный Цим амулет. Он с шумом выдохнул. Ладно, поехали.

Юноша окунул конец палки в чашу с пастой и позволил гностической энергии потечь сквозь нее. Когда он вытащил палку, на ее конце тлел осадок.

– Арбендесай, – негромко позвал Аларон, наполняя свой голос гнозисом так, чтобы он был слышен в царстве духов. Тихим шепотом он повторял имя демона вновь и вновь: – Арбендесай… Арбендесай…

Минуты летели одна за другой, однако ничего не происходило. Юноша чувствовал, что остальные тревожно переминаются с ноги на ногу. Проклятье, я ведь был так уверен…

Внутри круга что-то зашипело.

Аларон с трудом сдержался, чтобы не отскочить назад. От смешанной с кровью воды начал подниматься пар, вливаясь в тело вороны и оживляя ее. Внезапно птица встала, неуверенно захлопав крыльями, сгибая и разгибая лапы и спину. Затем она уставилась на юношу.

Во имя Кора… Аларон почувствовал, что остальные подались вперед.

– Арбендесай!

Кто ты, глупец? – захохотал бестелесный голос у него в голове. – Ты не Лангстрит.

Собрав всю свою волю в кулак, Аларон приготовился к неизбежной атаке. Невидимые когти вцепились в его мозг, и весь мир зашатался подобно лодке средь океанских волн. Зубастое лицо, обтянутое пергаментной кожей, зашипело на него, и юноша едва устоял. «Это иллюзия, – напомнил он себе. – Ты все еще стоишь внутри круга». Однако следом полутемный подвал куда-то исчез и юноша оказался в огромном бальном зале. Это был выпускной. Король таращился на него, пуская слюни.

– ПРОВАЛИВШИЙСЯ! – прогремел раздутый и враждебный Люсьен Гавий.

За Гавием рядами стояли сотни Малеворнов Андеварионов, Фрэнсисов Доробонов, Сетов Корионов, Гронов Коллов и Боронов Фунтов, напевая устремлявшимися к крещендо голосами:

– Провалившийся, провалившийся, провалившийся, провалившийся…

Они двинулись к Аларону, осуждающе указывая на него пальцами.

Юноша попытался выбросить их из головы, однако звук пронзал его череп подобно тысяче ножей, становясь все громче и громче.

– Провалившийся, провалившийся, провалившийся, провалившийся, провалившийся!

К ним присоединились другие. Его отец. Его мать, из чьих пустых глазниц текли слезы. Бездумно подпевавший Рамон. Даже Цим, прижавшаяся к одному из Малеворнов и позволившая ему запустить руки ей под блузку, целуя его, пока он ее щупал…

Провалившийсяпровалившийсяпровалившийся…

Но я не провалил экзамены. Меня отвергли из-за Вульта. Старайся лучше. Он огрел демона синим пламенем, услышав в ответ визгливую брань.

– Подчинись, Арбендесай! – крикнул Аларон.

Однако демон не испугался. Он послал ему образы Малеворна, избивавшего его на тренировочной арене, Цим, бесстыдно совокуплявшейся с Малеворном, Рамона, насаженного на мясные крючья и молящего о смерти, – всего, что, как он считал, могло разрушить концентрацию юноши. Аларон бил в ответ, бичуя окаянного волнами боли, пламени и льда. Тот визжал, скулил, ругался и выл, швыряя в него образы Теслы, чьи глаза взрывались огнем, Ванна, умершего в канаве в Верелоне. Вконец утратив самообладание, юноша начал без устали стегать демона бичом гностического пламени.

Внезапно Аларон почувствовал у себя на плече чью-то руку и едва не подпрыгнул от испуга. Это был Мюрен. Его рука мерцала, а голос был напряженным от боли, которую ему причинял контакт с защитным кругом.

– Полегче, парень. Ты победил. Не убей его.

Опустив взгляд, юноша увидел, что ворона слабо дрыгала лапами в пасте, с помощью которой была призвана. Ее опаленные перья дымились.

– Эм… ой… – Он убрал гностический бич. – Эм… Арбендесай, ты подчинишься?

– Дя, – слабо каркнула ворона. – Я, на хрен, сказал это уже три раза! Чем могу тебе служить, ты, не в меру ретивый придурок?

Рамон расхохотался.

Аларон бросил на друга иссушающий взгляд.

– Ты должен… – Замолчав, он огляделся вокруг. Он и правда не ждал, что ему удастся зайти так далеко. – Эм, ребята, что именно мы от него хотим?

Рамон вновь заржал.

– Соль и Луна, ну ты и любитель! Мы хотим, чтобы он принес нам кристалл памяти или дал следующую подсказку.

– Да, мы хотим, чтобы ты…

– Я не глухой, – перебила его ворона раздраженно. – Таковы твои приказы?

– Эм, да.

Слегка поклонившись, ворона уселась на край чаши.

– Жду приказов, повелитель, – произнесла она полным иронии голосом.

Аларон вопросительно взглянул на Мюрена. Тот кивнул, и юноша осторожно выпустил энергию из защитных кругов, после чего отступил. Иногда духи пытались убить призывателя даже на таком этапе, однако ворона лишь поднялась в воздух и провела по подвалу тренировочный полет, визгливо каркая каждый раз, когда врезалась в стены.

– Что ты делаешь? – спросил Аларон наконец.

– Учусь летать, как видишь. Думаешь, я после смерти стал вороной? Или был ею при жизни?

– А кем ты был? – спросил Аларон с любопытством.

– Чтоб мне, на хрен, провалиться, если я это помню. – Ворона приземлилась на стул рядом с генералом Лангстритом. – Старый ублюдок призвал меня восемнадцать лет назад и дал мне имя. Как только я верну его спрятанное сокровище, я смогу разорвать эту треклятую связь и отправиться дальше. Так что, если не возражаете, я хотел бы поскорее с этим покончить.

Аларон смотрел на птицу с подозрением.

– Я буду следить за тобой с помощью ясновидения, – предупредил он.

– Да-да, – устало согласилась ворона. – Сделать то, что я сказал, в наших общих интересах. Просто дайте мне с этим покончить, ладно?

Взмыв в воздух, птица вылетела прямо в люк, распахнув его с помощью гнозиса, и скрылась в ночи.

Аларон осознал, что стоит, шатаясь, и попытался справиться с внезапным головокружением.

Мюрен похлопал его по плечу:

– Хорошая работа, парень. Теперь тебе нужно мысленно лететь за ним, следя, чтобы ничего не встало у него на пути, а при необходимости подпитывать его своей энергией. Мы постоим на страже.

Сев, Аларон приготовился. Рамон пожал ему руку.

– Хорошая работа, Ал. – Он ухмыльнулся. – У тебя интересное подсознание. С очень живыми образами.

– А?

– А ты не заметил, Ал? Мы видели все, чем этот демон тебя атаковал.

Аларон вспомнил свою мысленную дуэль. Выпускной… Цим с Малеворном…

– О Кор…

Рамон сдавленно хихикнул:

– Интересное зрелище, что тут скажешь.

Аларон посмотрел на Цим. Та подняла бровь.

– Я могу объяснить. Это не то, о чем я думаю… Он просто пытался меня задеть…

Взгляд Цим оставался холодным.

– Так кем был тот симпатичный парень на выпускном? Возможно, ты мог бы организовать нам с ним встречу, если считаешь, что он мне так нравится?

Ее голос, казалось, мог разъесть металл.

– Остынь, – проворчал Мюрен. – Демон использует любой рычаг, который способен найти. Когда мне пришлось призвать демона, я видел такие вещи, от которых ты бы поседела, а я привык считать свою совесть более или менее чистой. Аларон выстоял, признай это. Мы видели меньше половины битвы, а он в ней победил.

С благодарностью взглянув на капитана, Аларон закрыл глаза и мысленно отправился за демоном-вороной, летевшим в сумрачном небе над городом.

* * *

Арбендесай вернулся через два часа, чванливо хорохорясь от гордости. В когтях у него был отсыревший кожаный кошель, пропитанный задубелой грязью.

– Ха! Нашел. Нет проблем. – Он опустил кошель прямо в руки Аларону и начал прыгать вокруг него в ожидании награды. – Я бы очень хотел сыру, – безапелляционно потребовал Арбендесай. – Не ел его с тех самых пор, как в последний раз видел этого старого господина в углу. Я люблю сыр.

Мюрен проверил лежавший в кошеле большой кристалл кварца и подтвердил, что он содержит гностическую энергию корректного типа. После этого Аларон охотно скормил вороне честно заработанный ею кусок твердого сыра, по счастливой для нее случайности отыскавшийся в сухом пайке юноши. Как только изголодавшаяся птица, громко щелкая клювом, завершила столь долгожданную трапезу, юноша отпустил духа, оставив тушку вновь умершей вороны лежать в круге призыва. Остальные смотрели на Мюрена одновременно с предвкушением и опаской. Он был единственным среди них, кому до этого доводилось видеть кристалл памяти.

– Чтобы выпустить энергию, содержащуюся в кристалле памяти, понадобится установить связь, – пояснил капитан своим молодым компаньонам. – Для этого потребуются время и усилия.

Они усадили генерала поудобнее, после чего Мюрен разрезал старику ладонь. Лангстрит даже не дернулся. Он смотрел на кристалл с любопытством, словно какая-то его часть знала, что это такое. Мюрен согнул его окровавленные пальцы вокруг кристалла. Вспыхнул свет: гностическая связь между кровью и кристаллом установилась. Не произнося ни слова, капитан сел и начал подпитывать эту связь. Внезапно старик вздохнул и рухнул ничком.

Цим вскрикнула.

– Он в порядке? – обеспокоенно спросила она.

Мюрен проверил дыхание и пульс Лангстрита.

– С ним все хорошо, – подтвердил капитан. – Это займет несколько часов, – сказал он, – так что мне лучше вернуться к своим обязанностям прежде, чем меня хватятся. Вы же постарайтесь по очереди подпитывать кристалл слабым, но непрерывным потоком гнозиса. Испускаемый им свет не должен быть ярче свечи. Вы сможете это сделать? Возможно, вы начнете первой, госпожа Цимбеллея?

Цим, как обычно, быстро все поняла. Ее одаренность и сила впечатляли Мюрена.

– Кем была твоя мать, Цимбеллея? – спросил он.

– Семейная тайна, – ответила девушка то же, что и всегда, не глядя на него.

Заворчав, Мюрен обернулся к Аларону:

– Доверие – вещь взаимная, мастер Мерсер. Я жду, что вы все по-прежнему будете здесь, когда я вернусь ранним утром.

– Мы будем на месте, – устало заверил его Аларон. – И генерал, безусловно, тоже.

– А я тем временем узнаю, что творится в городе. Готов дать голову на отсечение, что Вульт все эти дни не сидит сложа руки.

Не проронив больше ни слова, Мюрен удалился. Лангстрит, подняв голову, смотрел ему вслед. В глазах старика искрились отблески света, излучаемого кристаллом в его руке, который, казалось, тек и в генеральских венах.

Друзья сменяли друг друга всю пяденичную ночь, полностью сконцентрировавшись на своей задаче. Они понятия не имели, сел ли Вульт им на хвост или же по-прежнему не имеет представления об их местонахождении, однако изматывающая подпитка кристалла энергией и требовавшийся затем отдых не давали трем молодым людям думать о своих страхах и тревогах. Друзья потеряли счет времени, которое отмерялось лишь сердцебиением старика, окруженного их неусыпной заботой.

Мюрен вернулся задолго до рассвета, когда подошла очередь Рамона подпитывать кристалл Лангстрита. Аларон и Цим отдыхали. Девушка-цыганка спала, и во сне ее обычно решительное лицо выглядело откровенно безмятежным. Чутко дремавшему неподалеку Аларону она казалась ангелом.

Когда люк открылся, она мигом проснулась, а заметив, что Аларон поглядывает на нее, нахмурилась.

Что?

Прикосновение ее разума было таким же ловким и цепким, как ее рука.

Я просто думал о том, как ты красива во сне, – ответил Аларон с нехарактерной для себя смелостью.

Идиот.

Едва заметно покраснев, девушка отвела взгляд.

Я сделал ей комплимент, и она меня не придушила. Грудь Аларона наполнилась теплом.

Напоив генерала водой, Рамон окинул взглядом его сухопарую фигуру.

– Только взгляните на него. Он потерял почти двадцать лет. Когда он проснется, наверняка будет просто шокирован.

– Это точно, – согласился Мюрен. – Я сменю тебя. Отдохни, парень.

Впрочем, Мюрену не пришлось подпитывать кристалл энергией долго: генерал тихо вскрикнул, и все они тотчас столпились вокруг него. Старик что-то невнятно бормотал. Его лицо дергалось. Затем он взревел, словно от боли, а его глаза широко распахнулись.

– Кор всемогущий! – резко воскликнул он, окинув все и вся вокруг безумным, полным страха взглядом.

Мюрен схватил его за плечи:

– Генерал Лангстрит, сир, все в порядке. Вы среди друзей.

Генерал уставился на него, заметно вздрогнув.

– Джерис Мюрен, это ты? Где я?

– Вы вернулись, мой дорогой генерал. Вы и правда здесь. Поверить не могу.

Он заключил старика в объятия, и Лангстрит неуверенно приобнял его в ответ, глядя на освещенные слабым светом лица окружавших его молодых людей.

– Кто эти дети, Мюрен?

Ощутив прилив гордости, Аларон поклонился:

– Мерсер, сир. Аларон Мерсер. Сын Ваннатона Мерсера и Теслы Анборн.

– У Теслы был сын?.. Ну, разумеется, ты родился во второй год войны. Кор всемогущий, сколько же времени прошло? – Внезапно генерал схватился за грудь и посмотрел на свое полуобнаженное тело. – Сколько прошло времени?

– Сейчас 928-й, сир, – деликатно ответил Мюрен. – Около восемнадцати лет.

Ноги Лангстрита подкосились, и лишь сильные руки Мюрена не дали ему упасть.

– Восемнадцать лет, – прошептал он. – Я никогда не думал, что все настолько затянется. Думал, что, возможно, потребуется года три… Восемнадцать… О Кор, властитель наш… – Генерал взглянул на Аларона. – Я знаком с твоим отцом, мальчик. И с твоей тетей.

– Знаю, сир, – гордо ответил Аларон. – Мой отец часто о вас говорит.

– Я – Рамон Сенсини, – представился Рамон. – А это – Цимбеллея ди Реджия. Мы, используя подсказки, вернули вас. Но без участия капитана это было бы крайне проблематично, его поддержка оказалась очень кстати, – добавил он.

Лангстрит обвел их всех взглядом. В его глазах читалось ошеломление.

– Тогда я благодарю всех вас. Благодарю от чистого сердца. Спасибо.

Вновь опустив глаза на свое тело, он содрогнулся. Цим положила ему на плечи одеяло, и старик закутался в него. Поев и попив, он с явным усилием заставил себя успокоиться.

– Лучше бы мне обо всем услышать, Джерис, – произнес он наконец. – Включая самое худшее. Расскажите мне, что и как здесь происходило.

Когда они закончили отвечать на самые животрепещущие вопросы Лангстрита, уже начинало светать. Большую часть исторических справок и информации о последних событиях генерал услышал из уст Мюрена, а вот о том, как его удалось вернуть, старику рассказывали в основном трое молодых людей. Слушая их, Лангстрит становился спокойнее и пару раз даже усмехнулся.

– Я думал, что это может оказаться кто-то вроде твоей тети Елены, юный Аларон, – сказал генерал. – Оставленная мной множественная руна была начертана так, чтобы появляться лишь перед определенными людьми. Потомков этих людей я включил в список лишь в самый последний момент. И, как оказалось, не зря.

Он ухмыльнулся Аларону, с улыбкой кивнувшему в ответ.

Теперь, когда генерал вновь обрел себя как личность, он всех их буквально покорил, причем без боя. Необычайно живой темперамент и грубоватый юмор вдобавок придавали старику особое обаяние. Мюрен всегда был беззаветно предан ему, а теперь друзья наконец поняли почему: генерал Лангстрит излучал лидерство, но относился к окружающим с таким же уважением, как и они к нему.

Старик остался доволен их рассказом, хотя новости о Вульте его не на шутку встревожили. Аларон попытался извиниться за то, что подставил всех под удар, выкрав касавшуюся его бумагу, однако генерал отреагировал уже как философ.

– Людям свойственно совершать ошибки, парень. Такова жизнь. На них мы учимся и сами же их исправляем. – Он обернулся к Мюрену. – Вульт явно подозревает, что ты в этом замешан, Джерис. – Лангстрит оглядел собравшихся. – Теперь – к Скитале и тому, что с ней делать.

Он отхлебнул своего любимого темного пива, дальновидно купленного Мюреном.

– Начнем со Скиталы. Юный Аларон был прав: Фульхий – норосский каноник – выкрал ее и привез в Норос в год начала Мятежа. Фульхий разругался с Матерью Империи Луцией из-за священного похода, вследствие чего выкрал Скиталу и бежал в Норос, намереваясь заложить фундамент соперника Палласа. Роблер привлек меня и еще нескольких норосских ветеранов похода. Мы все выпили приготовленную Фульхием амброзию. Роблер, Модин и я вознеслись; остальные же приказали долго жить. Фульхий надеялся, что факта создания амброзии и демонстрации серьезности наших намерений будет достаточно, чтобы заставить рондийцев согласиться на переговоры, – он не думал, что Луция пойдет на открытую войну. Но он ее недооценил. К моменту нашего окончательного поражения Фульхий и остальные каноники были мертвы, а из нашего круга в живых оставались только Роблер и я. Когда неизбежность поражения стала очевидной, мы решили, что должны спрятать Скиталу. Я взял ее сокрытие на себя, чтобы Роблер оставался в искреннем неведении относительно произошедшего с ней. Мы уже подумывали о том, что нам придется прятать Скиталу прямо в осажденном Нороштейне, поэтому я занялся подготовкой к этому. С целью замести свои следы я сделал все, что мог: сложил запутанную головоломку, которую сумел бы разгадать только кто-то из друзей. Я знал, что после сдачи попаду в руки врага, и предполагал, что меня увезут в Паллас. Но, как оказалось, Вульт ухитрился добраться до меня раньше и утаил от Луции. К тому моменту я уже стер свою собственную память.

Они все задумались над словами Лангстрита. Аларон гадал, хватило бы ему храбрости когда-нибудь совершить подобное.

Лангстрит заговорил вновь:

– Все это подводит нас к важному вопросу: что делать со Скиталой, когда мы вернем ее? Есть лишь два пути: уничтожить ее либо воспользоваться ею. Я считаю, что уничтожать было бы неправильно: гнозис причинил немало зла, но он же принес и много добра. Она – ключ к исправлению несправедливостей этого мира. Сам по себе Паллас не падет никогда, следовательно, должна подняться более могущественная сила, которая затмит его. Уничтожить Скиталу означало бы обречь нас на вечное владычество Палласа. Великие дела начинаются с одного маленького шага, – напомнил он. – Первые маги оказались людьми, которым просто повезло. Вместе мы можем стать чем-то особенным, чем-то важным. Мы должны использовать Скиталу осторожно, с умом, подыскивая и привлекая лишь тех магов, которые разделяют наши устремления. Я пытался вести войну в открытую и потерпел неудачу. Мы должны попробовать что-то еще. Это займет много лет, но, при должном терпении, мы сможем создать сеть союзников и таки разрушить власть Палласа.

– Отдайте ее Ордо Коструо, – Цим попыталась убедить генерала, вновь предложив то, что предлагала Аларону.

Лангстрит покачал головой:

– Возможно, они в конце концов и окажутся союзниками, но священный поход поставил их под угрозу, и теперь их контролирует Паллас. Как мы можем быть уверены, что Антонин Мейрос нам поможет? Пока что нам следует рассчитывать лишь на себя и на тех, кому мы можем доверять.

Цим нахмурилась, явно желая продолжить спор.

– Как мы сохраним контроль над Скиталой, если сообщим о ней остальным? – поинтересовался Рамон.

– Вы сказали мне о своей договоренности, и я с ней согласен. Пускай мы пятеро станем новыми Хранителями Скиталы. Прошу, поверьте, я не желаю ни обмануть вас, ни вновь ввергнуть эту землю в войну. И не стремлюсь открыть старые раны. Я лишь хочу использовать ту возможность, которую дает Скитала, чтобы уравновесить зло, ежедневно совершаемое Палласом.

Пока Лангстрит говорил, Мюрен кивал, тогда как Аларон, прежде чем согласиться, все же переглянулся с Рамоном. Цим дала свое согласие последней, видимо все еще продолжая преодолевать какие-то давние сомнения.

Генерал взял стоявших вокруг него за руки:

– Да станем мы Ордо Пацифика: Орденом Мира. Впятером мы будем Внутренним Кругом, равными, посвятившими себя тому, чтобы принести Юросу мир. Мир станет нашим знаменем. Война будет нашим врагом. Все согласны?

Аларон ощущал нереальность происходящего – подобные клятвы приносили легендарные маги, а не пестрые сборища вроде них. Все это выглядело претенциозно. Я – провалившийся маг, Цим – римонская цыганка, а Рамон – силациец. Сюрреализм какой-то. Но мы здесь, и мне кажется, что это правильно. Он посмотрел на остальных. Все они выглядели очень решительными, и это придало ему храбрости.

Отпустив руки друг друга, они вновь сели, а уже через несколько мгновений Лангстрит продолжил свой монолог:

– Не хотелось бы быть обвиненным в попытке поставить телегу впереди лошади, но теперь нам предстоит вернуть Скиталу. И в этом деле необходимо преодолеть несколько препятствий: я спрятал ее глубоко, и мне нужно решить несколько проблем, связанных с использованием гнозиса. – Подняв руку, он, скривившись, вызвал очень скромный гностический огонек. – Первое: я давно не практиковал. Второе: я сейчас связан руной оков, наложенной на меня самим Вультом. К счастью, после Вознесения моя сила способна ее преодолеть – это позволило использовать гнозис инстинктивно, что, согласно вашему рассказу, я иногда и делал. Как вы видите, я, при должном усердии, все еще кое на что способен. Но чтобы быть полезным, я должен полностью освободиться. Я могу это сделать и сам, но, если поступлю подобным образом, Вульт немедленно узнает о моем местонахождении.

– А нужно ли нам вообще убирать руну оков? – спросил Рамон. – Можем ли мы вернуть Скиталу без вас?

На мгновение Лангстрит задумался.

– Вероятно – да. Для возвращения Скиталы потребуются лишь средней силы способности в земляном и водном гнозисе – если вы знаете, где ее искать. Я не знал, кто будет ее искать, поэтому не защищал ее настолько сильно, чтобы ее мог вернуть лишь Вознесшийся. Ключей должно было хватить, чтобы привести к ней правильных людей и сбить со следа неправильных.

– Мы можем убрать руну оков в любое время, – сказал Мюрен. – Чего мы не имеем права себе позволить, так это чтобы нас нашли. – Он сжал губы, что-то прикидывая. – Содержит ли сама Скитала силы, способные помочь нам, когда мы ее получим?

Генерал покачал головой:

– Увы, нет. Фульхий сказал мне, что сама Скитала не является артефактом, скрывающим в себе какое-либо могущество; она лишь хранит знание о том, как создать именно такую амброзию, которая подойдет тому, кто ее примет. В бою от нее толку нет.

– Так где она? – Аларон наконец задал мучивший его вопрос.

Лангстрит взглянул на него:

– Ха! Ну разумеется, я забыл сказать, где она, не правда ли? Она скрыта на дне озера в затопленной части старого города. Если быть совсем точным – в постаменте разрушенной статуи короля. Она лежит в металлическом цилиндре примерно в восемь дюймов в диаметре и в два фута длиной, обшитом изнутри свинцом, чтобы не пропускать влагу. – Он обвел взглядом остальных. – Нам нужно добраться до нижнего города незамеченными, и, как минимум, один из нас должен будет спуститься под воду, чтобы найти ее. Лучше, чтобы это был я, поскольку я точно знаю, что и где искать.

Нижний город находился примерно в миле к северу от них, раскинувшись на берегу озера. Чтобы добраться туда, им потребовались бы добрых двадцать минут ходьбы по улицам, на которых объявлен комендантский час. Лангстрит точно описал маршрут и местонахождение статуи на случай, если им придется разделиться.

– Каковы шансы, что нас обнаружат по дороге? – спросил Аларон.

– Невелики, если ты останешься здесь, – ответил Рамон.

– А?

– Подумай, Аларон: твои имя и лицо Вульту знакомы. Он не сможет обнаружить генерала, поскольку Мюрен заблокирует его попытки, а нас с Цим он не знает. Поэтому будет безопаснее, если ты с нами не пойдешь.

– Но…

Аларон уставился на него с досадой.

– Знаю, амичи, но это разумно. Ты можешь погубить всех нас. – Рамон попытался убедить друга извиняющимся жестом руками. – Прости.

– Он прав, Аларон, – сказал Мюрен. – Послушай, не важно, кто из нас ее получит: она будет общей. Мы отлучимся всего на час, после чего сможем решить, как нам вывезти Скиталу из Нороштейна.

Тяжело опустившись на пол, Аларон обхватил свои колени. Это разумно… но нечестно. Словно в оцепенении, он наблюдал, как остальные готовятся, собирая оружие и накидывая плащи. Теперь, одевшись в найденную Цим старую одежду Ванна, Лангстрит выглядел гораздо более уверенным. Он примирился с произошедшим с ним и был готов использовать свое спасение по максимуму. Генерал повесил себе на пояс меч. Судя по его лицу, на него нахлынули воспоминания.

Рамон похлопал Аларона по плечу:

– Мы недолго, амичи. Обещаю.

Аларон смотрел, как он первым поднимается по лестнице. Мюрен следовал за ним.

Махнув Аларону рукой, Цим ему подмигнула.

Мы мухой, Аларон.

Рамон как раз открыл люк вверху лестницы, когда раздался оглушительный звон. Открыв рот, силациец согнулся пополам и, схватившись за живот, полетел вниз прямо на Мюрена. Аларон в ужасе закричал, увидев, что из живота Рамона торчит оперение арбалетного болта. Поймав юношу, Мюрен развернул его и закрыл собой в тот самый момент, когда вниз по лестнице хлынуло пламя.

35. Пожирательница душ и убийца

Язычники

Для всех религий иноверцы являются язычниками, врагами, само существование которых ставит душу под угрозу, поскольку раз язычники могут существовать без Бога, их пример подрывает основы веры. Поэтому все религии находятся в состоянии войны с теми, кто их отрицает. Амтехцы, по крайней мере, честны в своем желании перебить всех язычников. Кориане произносят банальности о терпимости, однако убивают точно так же.

Антонин Мейрос, Ордо Коструо, 643

Гебусалим, континент Антиопия

Джумада (майцен) – акира (юнесс) 928

2–1 месяц до Лунного Прилива

Стоя на коленях, Казим в одиночестве молился в самом большом Дом-аль’Ахме Гебусалима. Простираясь на полу, он просил Ахма о прощении и благословении. До него начал доходить масштаб его задачи. Тренировки никогда не были просто игрой, но и реальностью их не назовешь. Идеально нанести засчитывавшийся как смертельный удар деревянным ножом было вовсе не тем же самым, что вонзить стальной клинок в сердце человека.

Под высоченными сводами зазвучало эхо шагов. Развернувшись, юноша увидел Рашида, Джамиля и Гаруна, направлявшихся к нему. Несмотря на запрет на ношение обуви в амтехских храмах, они были в сапогах. Казим отчасти возмутился этим тонким жестом пренебрежения со стороны Хадишахов, однако чувство тревоги напомнило о себе куда сильнее. Время пришло?

Казалось, он готовился вечность, целыми днями тренируясь, принимая пищу, молясь и забываясь сном. Этот цикл был подобен какому-то кошмарному колесу, которое все никак не хотело останавливаться. Единственным человеком, которого он видел ежедневно, был Гарун, тихо читавший ему отрывки из священных текстов, посвященных самопожертвованию, нанесению необходимых ударов и злу неверия. Теперь Казим смог бы процитировать их и в обратном порядке: «Один Бог Ахм. Неверному нет спасения». И он воспринимал эти слова как вершину справедливости; лишь убив Антонина Мейроса, он сможет освободиться. Лишь принеся смерть, сможет вновь зажить где-то далеко, и там будут только Рамита, он и их дети.

– Казим, – произнес Рашид. – Пойдем.

Он отвел их в одно из укрытий Хадишахов, которое было обустроено глубоко под домом какого-то торговца, возвышавшегося поблизости от золотого базара. Их впустили сразу же, не задавая вопросов. В городе бурлила преступная жизнь. Это был мир торговцев опиумом, азартных игр и денег, процветавший, разумеется, во славу Ахма. Хадишахи правили этим миром, а Рашид возглавлял Хадишахов. В глазах всех, кто узнавал его, можно было заметить диковинную мозаику из страха и почтения. Казим задумывался, какую роль Рашид играет публично; с момента своего прибытия в Гебусалим он практически ничего не видел и не слышал, а Хадишахи спрашивали не больше того, что им говорили.

Казим никогда еще не спускался так глубоко под землю. Он оказался в слабоосвещенной пещере, свод которой поддерживали колонны. Пещера была примерно в сотню шагов длиной. В ней находился постамент с пюпитром, на котором лежала книга. Над книгой сгорбилась какая-то старуха. К ошеломлению Казима, Рашид, упав на колени, простерся перед ней, и остальные сделали то же самое. Казим поспешил последовать их примеру. Да кто же она такая, если сам Рашид становится перед ней на колени?

– Наконец, – изрекла старуха.

Ее резкий сухой голос показался ему до боли знакомым. Юноша невольно поднял свои глаза и понял: он действительно ее знал. Это была старая карга с Аруна-Нагарского рынка, которая первой сказала ему, что его судьба связана с Рамитой Анкешаран. У него в голове вспыхнула тысяча вопросов, однако Казим испуганно их проглотил, увидев, что глаза старухи, пронзив мрак, уставились на него.

– Саль’Ахм, Казим Макани, – произнесла она.

Встав, старуха протянула ему руку и повела его к алькову, который, судя по всему, заранее специально подготовили. Остальные, даже Рашид, остались позади. В алькове стояла жаровня и виднелось несколько предметов: нож, какие-то маленькие кристаллы, выглядевшие как большие куски соли, и пара видавших виды медных кубков.

Старуха жестом предложила Казиму сесть на богатый ковер, покрывавший пол, после чего и сама с усилием опустилась на ковер, скрестив ноги.

– Мое имя – Сабель, – представилась она юноше. Содрогнувшись, Казим понял, что ее глаза были желтоватыми – цвета янтаря, как у шакала. – Ты можешь называть меня бабушкой, хотя это и не совсем точно.

Бабушкой? Юноша со страхом смотрел на незнакомку. Она – еще один маг из числа Хадишахов. Это проверка.

– Рашид был против того, чтобы я встречалась с тобой прежде, чем дело будет сделано, – вновь заговорила ведьма. – Он считал, что риски слишком велики.

– Какие риски? – решился спросить Казим.

– Риск, что ты потерпишь неудачу и информация обо мне будет вырвана из твоего разума во время допроса. – Ее голос был холодным и лишенным эмоций. – Я признаю риск, но я настояла на своем.

Она настояла на своем, заставив Рашида отступить. Юноша нервно кивнул.

– Рашид не знает всего, что поставлено на карту. Он знает, что ты из себя представляешь, но не до конца. – Сабель наклонилась вперед. – Он не ведает, что мы можем получить, если сделаем все правильно. Он выбрал тебя для этого задания, поскольку считает тебя способным, поскольку твоя сестра или эта Рамита откроют тебе дверь, поскольку ты – сын Раза Макани. Однако он не до конца знает, что представлял из себя Раз Макани. – Она пристально всмотрелась Казиму в глаза. – Как и ты. Пришло время тебе восполнить этот пробел.

После этих слов юноша уже испугался того, что ему только предстояло услышать.

– Раз Макани был моим потомком, – произнесла Сабель. – Как и Фалима, его жена. – Сказав это, она неожиданно сменила тему. – Ты знаешь историю о рондийских магах, о Коринее и его последователях?

Казим кивнул. Рашид рассказывал ему об этом.

– Они получили свои Шайтановы силы, разбили римонцев и завоевали Юрос, – ответил он.

Женщина саркастически хмыкнула.

– Я была там, – сказала она, и юноша почувствовал, как у него по спине пробежал холодок.

Его неверие не смогло укрыться от глаз женщины.

– Я родилась на Юросе почти шестьсот лет назад. Я была одной из последовательниц Корина; вместе мы выпили амброзию. Но лишь треть из тысячи получила гнозис, став магами. Другая треть умерла во сне. Но оставалась еще одна группа: те, кто не получил гнозис в ту ночь, но и не умер. Я была одной из них.

– Но…

– Выслушай меня, мальчик. – Она приложила палец к его губам. – Послушай. Те из нас, кто не сумел получить в ту ночь гнозис, оказались в странном положении: свидетели чуда, но не его часть. Получившие силы объявили нас недостойными и, уничтожив римонские легионы и установив свою власть, обратили внимание на нас. Сертен и его прихвостни написали священную книгу своей новой религии, корианской, и объявили нас «Отвергнутыми Кором». Поначалу они подвергли нас гонениям, а затем объявили еретиками и приговорили к смерти. – Ее голос наполнился горечью. – Нас оставалось все меньше, и мы начали верить, что получили по заслугам. Через десять лет нас истребили почти полностью. Лишь храбрость и преданность друг другу позволила нам выжить.

Она надолго замолчала, словно о чем-то задумавшись. Казим ждал, пока вопрос наконец сам не сорвался с его губ.

– Что произошло дальше?

Сабель взглянула на него:

– Случайное открытие. Я наткнулась на умиравшего мага, которого застал врасплох соперник, оставив его умирать. Его тело было настолько разбито, что исцелить его не представлялось возможным, и в тот самый момент, когда я склонилась над ним, он умер. Я проверила, дышит ли он, и на мгновение мне показалось, что из его ноздрей вырвалось крошечное облачко светящегося дыма, и я случайно вдохнула это испарение. Это был его дух, покидавший тело. – Она жестом указала на жаровню, заставив дым изменить форму в качестве подтверждения своих слов. – Я вдохнула его душу – и получила гнозис. А поскольку мои товарищи по несчастью стали мне родней, я поделилась с ними своим открытием, ставшим нашим путем к спасению.

Казим вытаращился на нее. Рашид никогда не упоминал ни о чем подобном.

– Мы знаем, что амброзия на нас, так называемых Отвергнутых, не подействовала. Возможно, ее формула содержала ошибку, а быть может, какой-то неизвестный элемент в нас самих замедлил процесс, оставив нас с гностическим потенциалом. Чтобы получить его в полной мере, требовался стимул: душа, наполненная гнозисом.

Мысли бешено вертелись в голове Казима. Он начинал понимать.

– Мои Отвергнутые собратья, отчаянно желая получить гнозис, последовали моему примеру. Но найти умирающих магов было не так-то просто. В отчаянии, некоторые обернулись друг против друга, и, к моему горю, это сработало: трансформацию можно было запустить и поглотив душу Отвергнутого. Поглощение душ обычных людей восполняло наши силы, однако оно не могло пробудить гнозис. По сути, нам приходилось убивать, чтобы получить силу.

Казим смотрел на нее с болезненным восторгом. Она сказала мне называть ее «бабушкой».

– Узнав о нас, маги пришли в ужас. Они называли нас «Доккен», «Пожирателями душ», «Скиомантами» и многими другими именами. Была объявлена чистка, а те немногие из нас, кто уцелел, начали скрываться. Мы скрываемся с тех самых пор.

– Ты и правда моя прабабушка? – спросил Казим со страхом.

– Добавь еще несколько «пра-», мальчик, – ответила Сабель. – Я бежала сюда на одном из первых воздушных кораблей, сотни лет назад.

Сотни лет… Ахм, смилуйся! Несмотря на свое бешено колотившееся сердце, Казим заставил себя думать. Он вспомнил то, что ему говорили о магах.

– Но с поколениями кровь должна была стать слишком жидкой…

– Здесь все работает тем же образом: у тебя одна шестнадцатая магической крови, так что твой гнозис слаб, но не слишком. Ты станешь Скиомантом, если у тебя есть на это воля.

Юноша со вздохом отпрянул.

– У меня ее нет, – сказал он, задыхаясь. – Я не желаю ваших даров Шайтана.

Всю свою жизнь я хотел быть лишь хорошим человеком, счастливо живущим вместе с Рамитой.

– Если дети, растущие в ее животе, от Мейроса, то твоя женщина уже получила гнозис.

– Ее дети – мои!

– Ты уверен? – Сабель снисходительно улыбнулась. – Зачем бы ей, обладательнице гнозиса, понадобился тот, у кого его нет?

– Она им не обладает – и она любит меня.

– Она уже начинает подпадать под чары Мейроса.

– Никогда!

Взгляд старухи стал жалостливым.

– Думаешь, она не изменилась после всего, что ей довелось здесь увидеть и испытать? Думаешь, она бы вернулась на юг, даже если бы могла? Она – его пленница, пока ты ее не освободишь.

Она вытянула руку, и на ее повернутой вверх ладони заиграло пламя. Юноша невольно оказался зачарован его видом, задумавшись, каково бы это было – творить подобные чудеса и не быть проклятым.

– Разве тебе не хотелось бы управлять своим собственным яликом? – спросила Сабель. – Или обрушивать на неверных огненный дождь? Шагать по миру подобно принцу?

Казиму вспомнились та безграничная радость, которую он испытывал, летя над землей вместе с Мольмаром, и то жестокое унижение, когда Рашид избил его на арене. Со мной никогда больше не обращались бы подобным образом. Я стал бы ему равным… От такой мечты отказаться было непросто.

– Ты говоришь, что мне пришлось бы убить мага и поглотить его душу? – спросил он.

От одной мысли об этом юношу начинало тошнить.

– Нам приходится поглощать души вновь и вновь, чтобы восполнять энергию, – ответила Сабель. – В нашем состоянии есть нечто, замедляющее нормальное восстановление. Маг может восстановить свои силы, отдохнув. Нам же приходится питаться душами других.

– А… А мы… – Произносить это «мы», пожалуй, было самой странной частью их разговора. – Мы настолько же сильны, как и маги?

Сабель оценивающе на него взглянула.

– Ну, – произнесла она, – это зависит от того, с какой стороны смотреть. Тебе хотелось бы узнать больше?

Казим взглянул на нее. Он едва мог думать. Сила, которую она ему предлагала, была мечтой, фантазией. Однако стать в столь опасные времена силой, с которой мир будет считаться, означало пойти на сделку с Шайтаном. На сделку, от которой он просто не мог себе позволить отказаться.

«Рамита поймет, – сказал юноша сам себе. – Я делаю это, чтобы стать сильнее и суметь тебя защитить, любовь моя».

– Что я должен делать? – спросил он.

Рамита сидела в своем внутреннем дворике одна. Мейроса дома не было – он отправился на очередную чрезвычайную встречу в Домусе Коструо, а Юстину пригласила на вечеринку Алиса Дюлейн. С той памятной ночи на Южном мысе Рамита в основном пребывала в одиночестве, и ей уже начинало казаться, что произошедшее случилось много лет назад и с другим человеком. С ней осталась лишь Гурия, да и то скорее формально: она целыми днями пропадала в городе, а по ночам предпочитала мужскую компанию. Вот и сейчас Рамита слышала доносившиеся из ее комнаты недвусмысленные звуки. Йос Кляйн был просто одурманен девушкой-кешийкой, постоянно встречаясь с ней. Она моя сестра, но, похоже, я теперь почти ничего не знаю о ее жизни. За исключением разве что продолжающихся свиданий Гурии со своим любовником.

Рамита молилась о том, чтобы Казим и Джай оказались далеко, достаточно далеко, чтобы пережить гнев Мейроса, если дела примут скверный оборот. Беременность внесла опустошительные коррективы в процесс пищеварения: теперь девушка никогда не была уверенной, сможет ли поесть без последующего экстренного похода в уборную. Шла первая неделя юнесса, и в дневное время внутренний дворик раскалялся настолько, что находиться там можно было лишь ночью. Введенный комендантский час соблюдался плохо, поэтому город оставался шумным и по ночам, даже в их тихом квартале.

– Ты все еще не спишь, моя дорогая? – донесся от двери сухой голос, и сердце Рамиты затрепетало.

Антонин Мейрос подошел к ней. Он прихрамывал, но тем не менее на его лице играла мальчишеская ухмылка.

Взглянув на него, девушка почувствовала, что и сама улыбается – впервые за несколько дней.

– Муж…

Она попыталась встать, однако маг, поцеловав ее в лоб, опустился в кресло напротив нее.

– Как ты, Рамита?

– Довольно неплохо. Здесь есть небольшой дискомфорт, – сказала она, слегка коснувшись своего живота, – ну а в остальном все хорошо. Хотя я скучаю по своему мужу, – произнесла девушка с легким укором.

– Прости, моя дорогая. Мы пытаемся уговорить Салима встретиться с нами, но Рашид не может заставить его согласиться.

Вспомнив темную красоту эмира, Рамита содрогнулась.

– Я ему не доверяю.

– Рашид полезен. – Мейрос налил себе фруктового сока. – Его семья была частью Ордо Коструо почти с самого начала. Они многим нам обязаны. И оставались верны ордену на протяжении двух священных походов. На него можно положиться. – Он посмотрел на нее через стол. – Впрочем, я пришел к тебе не для того, чтобы обсуждать горести этого мира. Я пришел, чтобы увидеть твое прекрасное лицо и услышать твой голос. Скажи, Юстина теперь уделяет тебе больше времени?

– Нет… Ну, чуть больше. Она приходит ко мне каждый день, но лишь для того, чтобы увидеть, не стала ли я… эм… проявлять. – Собравшись с духом, девушка спросила: – Муж, есть ли что-нибудь, из-за чего этого может со мной не произойти?

– Нет. Согласно текстам, это происходит всегда. – Он добродушно улыбнулся. – Не беспокойся, моя дорогая. Знаю, тебя вырастили с мыслью о том, что гнозис – зло, но это не так; он – лишь инструмент, который не может быть добрее или злее человека, использующего его. Твоей душе ничего не угрожает.

Проще было позволить ему думать, что ее беспокоит именно это. Она все еще не набралась смелости для того, чтобы поговорить с ним начистоту.

– Так что, я могу проводить тебя к постели? – спросил он со сладострастной ноткой в голосе.

Рамита уже собиралась принять его предложение, когда ее живот и внутренности взбунтовались. Девушка схватилась за живот.

– Единственное место, куда меня нужно проводить, – это уборная! Прости, Антонин.

Он ошеломленно взглянул на нее:

– Ты назвала меня по имени?

Рамита и сама осознала это лишь сейчас. Она стояла, прикрыв рот рукой, не в силах произнести ни слова. Девушка не знала, что именно это означает, но понимала, что что-то очень важное. Во всяком случае, он, кажется, так и думал. Наклонив голову, маг поцеловал ее.

– Моя Рамита, – выдохнул он.

Она почувствовала себя так, словно какая-то часть ее навсегда изменилась: она вступила в новую жизнь и распрощалась со старой. Прости, Казим, где бы ты ни был. Она поцеловала мужа в ответ, и этот поцелуй был полон искренней теплоты. Однако тело ее подвело. Живот сжало, и девушка судорожно втянула в себя воздух.

– Прошу, мне нужно в уборную, – выдохнула она.

Мейрос отпустил ее. В эти мгновения он выглядел довольно глупо.

– Прошу, моя дорогая, приходи затем ко мне в покои, если будешь хорошо себя чувствовать. Хотя бы просто для того, чтобы я смог тебя обнять.

Поспешно кивнув, Рамита, шатаясь, дошла до уборной, где тяжело осела на пол. Ее тут же стошнило, после чего она выползла из вонючей маленькой комнатки, больше всего на свете желая привести себя в порядок. Оставшееся с утра небольшое ведро с водой оказалось весьма кстати.

«Гурия должна помогать мне», – подумала девушка раздраженно. Пока она мылась, прохладная вода позволила ей почувствовать себя лучше. Найдя чистую ночную рубашку и переодевшись в нее, Рамита села в своем маленьком внутреннем дворике, пытаясь вновь отыскать себя. «Я что, влюбляюсь в своего старого ядугару? – задавалась вопросом девушка. – Я забыла Казима? Антонин добр ко мне – добрее, чем я заслуживаю».

«Да и кто я вообще такая, чтобы желать любви? Я – девчонка с рынка. Мы – лишь разменные монеты для своих родителей. Любовь не является частью сделки, это ложь, которую мы навязываем сами себе, чтобы жизнь не была совсем уж невыносимой».

«Любовь проста, – пелось в песне. – Любовь бесспорна. Любовь поет внутри тебя». Так почему же все так сложно? Откуда все эти сомнения? Из-за чего все так запутанно? Ее любовь к Казиму была простой, а вот ее чувства к Мейросу – нет. Его могущество и возраст пугали и отталкивали Рамиту, а его доброта и сила успокаивали ее. Сама же она, похоже, была нужна ему – не просто как мать для детей, но как спутница, как жена. И девушка поняла, что в этом пугающем новом мире он тоже ей нужен.

Рамита пыталась поступить правильно. Она не сбежала с Казимом – как она могла это сделать? Кто на всем Урте мог спрятаться от Антонина Мейроса? Побег был бы смертным приговором для них обоих. Но почему она позволила Казиму наполнить свою утробу? Как она могла быть настолько безумной? Несколько мгновений блаженства, эгоистично предложенных и эгоистично принятых, стали для нее роковыми. Ей придется за них заплатить.

«Раз так, то я должна это сделать одна, – решила Рамита. – Если дети – Мейроса, то мы с ним их вырастим. Если они – Казима, то я буду просить, чтобы мне позволили растить их, пусть даже в неволе, если потребуется. Буду молить о втором шансе, и если мой муж мне в нем откажет, то это будет лишь моя вина, и ничья больше».

Неожиданно появился мальчик-посыльный, сын одной из кухарок.

– Мадам, у ворот стоит мужчина. Он спрашивает вас. Я не могу найти капитана Кляйна.

Мальчишка со значением посмотрел на дверь Гурии.

Поделом им было бы, если бы я просто взяла и вошла туда… Вздохнув, Рамита сказала:

– Я сейчас спущусь. – Она неловко встала. – Мой муж в постели, а капитана нет.

Взявшись за живот, девушка болезненно выпрямилась и последовала за мальчишкой вниз по лестнице.

Во дворе было тихо. Стояло новолуние, и фонари оставались единственным источником света. Мальчишка танцующей походкой шел впереди, и его живость заставила Рамиту улыбнуться. Она похлопала себя по животу. Я бы хотела мальчика. Долговязый молодой стражник Морден стоял на своем посту вместе с еще одним, Франком; оба они ждали Рамиту у внутренних ворот, тех, что были защищены оберегами Мейроса. В темное время суток лишь члены семьи и Кляйн могли использовать резные ручки, чтобы впускать гостей. Взглянув на узор у себя на ладони, девушка несколько раз сжала и разжала кулак. Кто бы это мог быть?

– Вас хочет видеть омалийский жрец, мадам, – сказал Морден, указывая большим пальцем на смотровую щель. – Что-то насчет молитв и свечей.

Выражение его лица было высокомерно-любопытным. Подойдя к смотровой щели, Рамита открыла ее. В хорошо освещенном проходе стоял одинокий мужчина, закутанный в грязно-оранжевую накидку. Его лицо покрывал пепел, а сам он тяжело опирался на посох. Однако Рамиту подобный маскарад одурачить не мог: это был Казим. Сердце девушки бешено заколотилось, и она схватилась за грудь.

Час настал.

Она почти слышала мысли Казима: надежду, решимость, понимание своей цели. Любивший ее мальчишка пришел, чтобы забрать ее. Но я теперь не хочу бежать…

Рамита почти могла прикоснуться к этому чувству цели, к острой как стрела решимости Казима. Это испугало ее. Ее ноги задрожали, и девушка едва не упала в обморок.

– Мадам, вы в порядке? – Морден взял ее за предплечье. – Если вам нехорошо, я могу отослать его.

Это было бы так просто – снять с себя ответственность, отказаться от принятия решения. Но у нее был долг перед Казимом. Рамита любила его всю свою юность. Он не заслуживал подобной трусости.

Я должна заставить его уйти. Он должен это сделать, должен ради самого себя.

– Все в порядке, – услышала она свой собственный голос. – У меня просто немного закружилась голова. Я переговорю с ним.

– А это разумно, мадам? – сморщил нос Морден. – В городе комендантский час.

– Он – омалиец, Морден, – вновь услышала девушка свой голос. – Какое ему дело до шихадов? Он Божий человек. Видишь? Это тот самый молодой чела, который сюда уже приходил.

Голос Рамиты заметно дрожал, и ее удивляло, что стражник этого не замечает. Потянувшись, она сжала ручку и позволила воротам открыться. Знакомый звон, означавший, что обереги ее узнали, заставил девушку содрогнуться. Силы, запечатывавшие внутренние ворота, ослабли. Ворота скрипнули и слегка повисли, позволив стражникам открыть их.

– Проходи, – сказал Франк Казиму. – Положи свой посох и подними руки.

– Мы коротко переговорим, а затем он уйдет, – твердо сказала Рамита.

Ее слова предназначались для Казима. Войдя во двор, он положил свой посох и поднял руки.

Он не вооружен. Какой вред он может причинить? Почему он здесь?

Морден подошел к Казиму, чтобы обыскать его. Внезапно глаза стражника, протянувшего открытую ладонь к юноше, вспыхнули гностическим светом. Рамита слышала, что у Мордена есть магическая кровь, однако он никогда еще не использовал свои навыки в ее присутствии, как делал это сейчас, внимательно осматривая Казима.

– Он не вооружен, и его намерения таковы, как он заявляет, – сказал Морден Франку.

Двое стражников отошли, и девушка встретилась с юношей взглядом. Эмоции мелькнули между ними подобно молнии. Прошу, скажи мне, что ты пришел, чтобы попрощаться. Прошу, пусть все будет именно так…

Лично ощупав Казима на предмет скрытого оружия, Франк отступил.

– А этот ублюдок хорошо сложен как для святоши, – заметил стражник с неохотой. – Только посмотрите на эти мышцы. – Отойдя в сторону, он взглянул на Рамиту. – Мы не можем пропустить его дальше без разрешения капитана Кляйна, – сказал ей стражник.

Девушка покачала головой.

– Я и не хочу, чтобы вы его пропускали, – ответила она, не отрывая глаз от лица Казима.

Видишь? Я отвергаю тебя. Прошу, уходи!

Казим молча смотрел на нее.

– Ну, чела? – спросила Рамита, а затем добавила на лакхском чуть более эмоционально: – Казим, почему ты все еще здесь?

– Я пришел за тобой, – тупо ответил он.

– Мое место – здесь, – сказала она.

Никакой реакции. Ничего.

Внутри нее что-то умерло – как и внутри него. Свет в глазах юноши погас.

Не говоря ни слова, Казим наклонился к своему оперенному посоху так, словно собирался уйти. Рамита едва не рухнула от облегчения, но когда юноша поднимал посох, она заметила среди его оперения сталь. Мигом развернувшись, Казим вонзил ее в правый глаз Мордена. Молодой человек повис на согнувшемся древке. Он был уже мертв. Однако Казим продолжал двигаться. Он нанес ловкий удар ногой Франку в челюсть прежде, чем тот успел закричать. Франк попытался схватить свое копье, но Казим молниеносно выхватил кинжал из его ножен и рассек им стражнику горло. Прижав его к стене, он позволил Франку почти беззвучно съехать по ней вниз. Морден упал на бок. Посох-копье по-прежнему торчал из его глаза.

Шокированная этой внезапной вспышкой насилия, Рамита упала на колени. Казим обернулся к ней. Его грудь была залита кровью из смертельной раны Мордена. Мальчик-слуга попятился, собираясь закричать. Казим метнулся к нему, и его кулак врезался ребенку в лицо. Голова мальчика отлетела назад, и он ударился о каменную стену, съехав по ней. Его шея изогнулась под неестественным углом. Мальчик не двигался.

Рамита сама попыталась закричать, однако Казим схватил ее за горло.

– Ты не издашь ни звука, – холодно произнес он каменным голосом. Юноша черство поцеловал ее, заглушив всхлипывающий крик. – Открой ворота, Рамита.

«Нет – нет!» – кричала она внутренне, однако Казим схватил ее и потащил к воротам, зажав рот девушки левой рукой. Прикладывая ее правую ладонь к ручкам, он заставил ворота открыться, и из прохода появились темные фигуры: люди в черных капюшонах с безжалостными глазами. Их было шестеро, включая Казима: убийцы, пришедшие забрать жизнь у ее мужа.

«Прошу, пусть это окажется кошмаром, – безнадежно молилась Рамита. – Прошу, пусть я проснусь…»

Они двигались подобно теням, убийцы с нечеловеческими глазами. Один из них, обернувшись, с любопытством взглянул на нее. Рамита заметила, что на лице у него был шрам. Затем мужчина наклонился над мальчишкой и без всяких эмоций выпрямил ему руки и ноги.

Общаясь жестами, захватчики бросились вверх по лестнице. Прижимая ее к себе, Казим шептал ласковые слова, восхваляя ее смелость и преданность – так, словно она была домашним животным, которое нужно было успокоить.

– Осталось всего одно дело, моя дорогая, и мы все будем свободны, свободны жить и любить вечно, – говорил он, однако его руки были подобны кандалам; Казим стал более мускулистым, чем когда-либо прежде, а безжалостная целеустремленность в его обретшем глубину голосе вызывала ужас.

Они поднялись на верхнюю террасу, где в свете единственного фонаря стояла Гурия. На девушке была лишь залитая кровью простыня. Она выглядела очень довольной, смакуя послевкусие секса и смерти. В руках у нее был окровавленный кинжал. Томно прильнув к Казиму, она поцеловала его. От нее исходил металлический запах крови.

– Здоровенная обезьяна мертва, – промурлыкала Гурия. – Он ничего даже не понял. – Она хихикнула. – Это было лучше траха.

Рамита почувствовала прилив отвращения. Девушка-кешийка это заметила и, протянув окровавленную руку, погладила ее по щеке.

– Ох, Мита, не будь такой. Мы делаем это ради тебя.

«Пусть это прекратится», – вновь безмолвно взмолилась Рамита. Ее глаза были огромными от ужаса.

– Заставь ее открыть дверь, – прошипел убийца с обезображенным шрамом лицом.

Казим прижал девушку к своей груди.

– Рамита, дорогая, – зашептал он, – ты должна сделать всего одну вещь. Ты должна открыть внутреннюю дверь. Остальное сделаем мы. Мы не можем добраться до него без тебя.

Она могла чувствовать его растущее возбуждение, которое, казалось, вот-вот достигнет предела; мысли в его голове вращались вокруг всего одной вещи – скорой смерти ее мужа. Они были настолько осязаемыми, что Рамите хотелось кричать. Жажда крови, которую она ощущала, была отвратительна самой ее душе, и ее разум начал сопротивляться.

Парвази, будь со мной: они хотят сделать меня своим орудием. Прошу, великая Богиня, дай мне силу. Дарикха, Мать Страсти, дай мне свой огонь! Обратившись ко всем тем техникам защиты разума, которым учил ее Мейрос, она оградила себя от мыслей Казима и нашла силу в тишине. Она может кое-что сделать, пускай это даже могло стоить ей жизни. План был прост. Я укушу его за руку и закричу, а мой муж сделает все остальное. Рамита приготовилась. Казим подтолкнул ее к оберегам. Сзади, обнажив оружие, двигались темные фигуры. Рука Казима взяла ее за плечи. Человек со шрамом закрыл ей путь клинком, молча предупреждая девушку, чтобы она даже не пыталась шагнуть внутрь и захлопнуть ее. Рамита чувствовала мысли всех, кроме него; его разум был закрыт и темен, напоминая уголь. Девушку тошнило от их убийственной ауры, однако она также ощущала их напряжение и страх. Теперь ей было видно даже мерцание стен бледного света, защищавших Казу, – как и светящуюся паутину на дверях перед ней.

Внезапно она все осознала, и это осознание было подобно удару. Я чувствую гнозис – это его проявление! Эти дети – от Антонина! О Боги, что же мне делать?..

Рамита могла чувствовать ждущую, спящую силу вокруг: в воде, в камнях здания, в горящих фонарях. Она ощущала ее в людях вокруг себя. Их чувства ошеломляли ее. Однако девушка понятия не имела, как дотянуться до этой силы.

– Просто открой дверь, и все будет хорошо, – прошептал Казим.

Человек со шрамом схватил ее за запястье, и она почувствовала, как темное присутствие подобно потоку песка наполнило ее голову – так же, как это было, когда в ее разум проникала Алиса. Рамита посмотрела ему в глаза. Он – один из магов!

Да, это так, маленькая лакхийка.

Касание его разума было твердым и агрессивным, а его странные желтые глаза впивались в ее. Девушка заставила себя выбросить из головы все мысли, отчаянно стараясь сохранить свой секрет. Человек со шрамом заворчал.

Хмм. На мгновение я подумал…

Его взгляд был озадаченным, но затем его разум вернулся к более насущной проблеме. Схватив Рамиту за запястье, он приложил ее руку к защитным оберегам, и она почувствовала, как узор на ее ладони отпирает замок.

Казим едва мог чувствовать присутствие остальных Хадишахов. Молчаливые как тени, они рассредоточились по двору. Рашид и Джамиль были среди них. Остальных троих юноша не знал; для него они оставались лишь скрытыми масками лицами с холодными глазами, державшими арбалеты наготове. Рашид вытащил саблю.

Гурия скользнула в сторону, лизнув свой кинжал. Выражение ее лица было крайне самодовольным. «Моя сестра стала чем-то пугающим», – подумал Казим, прижимая к себе Рамиту. Он чувствовал ее дрожь, ощущал ее смятение. Она не хотела открывать ему ворота. Эта мысль жгла юношу, но он продолжал говорить себе: «Она испугана, вот и все. Когда мы станем свободными, это пройдет».

– Просто открой дверь, и все будет хорошо, – прошептал он.

Однако Джамиль не стал ждать; он смотрел на Рамиту с любопытством, так, словно она его только что удивила, но все же взял ее за запястье и положил ладонь девушки на защитный оберег.

Ее зубы вонзились ему в руку, и он отпрянул от шока и боли. Рамита закричала что-то на рондийском, и Казим едва не выпустил ее. Схватив девушку покрепче, он потащил ее прочь; Джамиль вихрем развернулся на месте, и из его рта полились какие-то слова.

– Не трогай ее! – взревел Казим, закрывая Рамиту собственным телом.

А уже в следующее мгновение раздался оглушительный грохот. Резная дверь в покои Мейроса разлетелась на сотню обломков, вонзившихся в стоявшего перед ними убийцу с арбалетом. Хадишаха разорвало на части еще до того, как он упал навзничь.

Щелкнув, арбалет послал в темный проход болт, но тот растворился в воздухе. Еще один Хадишах метнулся к двери с другой стороны, занеся клинок, и Казим, при виде возникшего в ней Мейроса, вновь потащил Рамиту прочь. Убийца у двери рухнул на колени и, развернув кинжал лезвием к себе, вонзил его в собственное сердце и упал на бок подобно мешку с мукой. Второй арбалетчик тоже выстрелил, но болт исчез во вспышке голубых искр над головой у мага, и стрелок взвыл, судорожно задергавшись. Сердце в его груди взорвалось. Издав боевой клич, Джамиль сделал выпад мечом, однако клинок ударился о силовой щит, и Хадишах, полетев спиной вперед, с силой врезался в колонны в другом конце двора.

Мейрос обернулся к Казиму, и в черепе у юноши что-то сжалось подобно клещам. Воззвав к Ахму, Казим рухнул на колени, выпустив Рамиту из рук. В его разум хлынула тьма, лишившая юношу зрения. Завопив, он рухнул.

Рашид сделал жест рукой, и Рамита, пролетев по воздуху, оказалась у него в руках. Атака, направленная против Казима, немедленно прекратилась: Мейрос развернулся к человеку, державшему его жену. Эмир стащил с себя маску.

– Остановись, или я убью ее! – крикнул он, приставив кинжал к горлу Рамиты.

Теперь Казим ясно видел Мейроса, не дряхлого, а высокого и грозного, одетого лишь в ночной халат. Его лицо пылало от ярости. На какую-то ужасную секунду юноше показалось, что старику все равно и его гнев станет для Рамиты приговором. Уголком глаза он видел, что Джамиль пытался встать, однако нога Хадишаха была выгнута под неестественным углом. Клинок в его собственной руке развернулся, нацелившись в его левую грудь; без всякой надежды Казим молча боролся, зная, что лишь то, чему его научил Рашид, не позволяет стали пронзить его сердце.

– Нет, муж! Нет, – взмолилась Рамита, глядя на кинжал у груди Казима.

Теперь она стояла на коленях. Склонившись над ней, Рашид прижимал кинжал к ее затылку.

– Я воткну эту штуку прямо ей в мозг, Мейрос! – прорычал он. – Тебе не добраться до меня так, как ты это сделал с остальными! Я смогу убить ее до того, как ты до меня доберешься. И она, и твои дети умрут…

Мейрос резко освободил разум Казима. Кинжал ударился о мрамор, и юноша с облегчением всхлипнул. Во дворе собирались слуги, беспомощно глядя на разыгравшуюся перед ними драму. В тени он увидел замершую в ужасе Гурию. «Беги, сестра», – подумал он, отчаянно надеясь, что девушка его услышит.

– Рашид Мубарак, – проскрежетал старик, – отпусти мою жену, и я позволю тебе дожить до суда.

Рашид гордо поднял голову:

– Нет, Мейрос, сегодня ночью один из вас умрет – либо ты, либо она.

Эмир приставил кончик лезвия к шее Рамиты и повернул его, готовый выполнить свою угрозу. Казим едва не закричал при виде того, как у девушки выкатились глаза. Она напряглась и схватилась за свой живот. По ее лицу в беззвучном плаче текли слезы.

– Выбирай, Мейрос, – продолжил Рашид. – Еще несколько лет жалкого существования, пока кто-нибудь из нас до тебя не доберется, или дети, которые будут носить твое имя и в чьих жилах будет течь твоя кровь.

Взгляд Казима метался между двумя этими ужасными людьми. Его сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Колени стоявшей рядом с Рашидом Мубараком Рамиты были разодраны, и кровь из них сочилась на мрамор. Она была совершенно беспомощной. Приставленный к ее шее кинжал обещал верную смерть, но при этом она ощущала и ледяную сталь разумов двух магов. Чувство было таким, словно она оказалась зажатой между двумя огромными валунами. Однако на фоне мощи, сокрытой в ее муже, сила эмира была просто ничтожной, и они оба это знали. Мейрос мог сломать его за несколько мгновений – однако эти мгновения стоили бы жизни Рамите и ее нерожденным детям.

Рамита, – прошептал сухой, мягкий голос Мейроса в ее разуме.

Его голос заставил девушку содрогнуться от шока. Мысль-ответ инстинктивно сформировалась в ее голове:

Что мне делать, муж?

Он услышал ее, и она ощутила контакт. В душе девушки вспыхнула надежда.

Ты нашла свой гнозис, моя чудесная жена. Я так тобой горжусь! Но, моя дорогая, пока что ты должна его спрятать. Сокрой его глубоко.

– Как ты можешь гарантировать, что не убьешь ее и нерожденных в тот самый момент, когда меня не станет? – спросил он вслух.

Я не знаю, как его использовать! – кричала она мысленно. – Если бы только он пришел ко мне раньше…

– С чего бы мне это делать? – ответил Рашид ровно, однако затем его голос щелкнул подобно хлысту: – Прекрати это, старик! Не смей касаться моего разума!

Его клинок неглубоко порезал кожу Рамиты, и по ее шее заструилась кровь.

Казим с шумом вдохнул. Мейрос примирительно поднял руку.

– Я прекратил. Не причиняй ей вреда.

Прости, моя дорогая девочка, – мысленно произнес он. – Я должен был попытаться.

Лицо Рашида, казалось, было сделано из камня. Его слова звучали как отрепетированная победная речь:

– У меня нет причин вредить ни матери, ни детям. Она – невинна. Ты притащил ее сюда против ее воли, движимый презренным расчетом и извращенной похотью. Я возьму ее под свою защиту. Дети будут знать об их происхождении и о том, почему ты умер. Они будут носить твою фамилию, хотя и возненавидят тебя и все, что ты сделал. Они будут служить Ахму согласно своим талантам и желаниям. В этом я тоже клянусь.

Мейрос взглянул на Рамиту. Выражение его лица невозможно было прочесть, однако девушка чувствовала его боль.

Прости, дитя мое. Выхода нет.

Нет, прошу. Позволь им убить меня. Ты сможешь продолжать жить и…

Нет, дитя. Я получил то, чего хотел: я стал отцом детей, появление которых предвидел. Остальное зависит от тебя.

Но…

Дитя, женившись на тебе, я разрушил твою жизнь. Я сделал это, чтобы спасти свое творение. Возможно, я любил его слишком сильно, однако я видел то великое добро, которое оно принесло до начала священных походов. Я сделал то, что сделал, чтобы вернуть эти времена. Прошу, прости меня.

Прошу, сделай что-нибудь. Убей его…

Я не могу рисковать. Рашид слишком быстр и слишком силен – ты умерла бы прежде, чем я успел бы вмешаться. Должно произойти так, как он сказал: ты или я. – Его мысленный голос звучал обреченно, подобно похоронной речи. – В своих предсказаниях я увидел тебя и мир, который станет безопасным. В них не было обещания, что я сам проживу достаточно долго, чтобы увидеть его.

Рамита почувствовала, что из ее глаз вновь хлынули слезы.

Прошу, прости меня за то, что я была такой плохой женой.

Ты была чудесной, моя дорогая: величайшим даром моей старости. Ты смогла полюбить старика, который у большинства вызвал бы ужас и отвращение. Я люблю тебя сильнее, чем что бы то ни было еще, даже мост Левиафана. И, возможно, поступая так, я смогу спасти вас обоих.

Спокойно взглянув на Рашида, он опустил руки.

– Очень хорошо. Я согласен. Ты будешь защищать Рамиту и наших детей так, словно они – твои собственные жена и дети. Ты согласен?

Рашид с триумфом улыбнулся:

– Я согласен, старик. – Он не отрывал от Мейроса взгляда. – Казим, убей его.

Казим вскочил на ноги и схватил свой кинжал. Никакой жалости к неверным. И Казим не ощущал жалости, не к этому извращенному старому козлу. Было справедливо, что ему предстояло умереть в своем спальном халате, жалким и обесчещенным. Юноша почувствовал, что сила и воля вернулись к нему.

Я пересек пустыни, пережил нападение кочевников. Я тренировался и очистил себя. Я обманул его и возлег с его женой. Я войду в историю как убийца Антонина Мейроса.

Бледные слезящиеся глаза старика обратились к Казиму, и их пристальный взгляд обжег его.

– Значит, ты – тот самый Казим, о котором она говорила. Ты прошел долгий путь, мальчик.

– Заткнись, ядугара! – зарычал юноша.

Он слышал всхлипы Рамиты и видел, как напрягся Рашид. Ему хотелось осыпать Мейроса бранью за все то горе, которое он причинил, похитив Рамиту, – однако сейчас их жизни висели на волоске. У него было время лишь на одну насмешку, один дополнительный удар.

– Дети в ее животе – мои, – прошептал он, всадив кинжал через подбородок Мейроса в его мозг. – Она всегда принадлежала мне.

Древний маг рухнул на землю подобно быку на бойне.

Казим склонился над телом. Едва различимое облачко серо-голубого дыма вырвалось из открытого рта Мейроса, и Казим вдохнул его. В юношу что-то вошло, что-то сильное, и его тело начало реагировать. Его кожа покраснела, мышцы задрожали. В сердце Казима вспыхнуло пламя.

«Мы не такие, как маги, – говорила ему Сабель. – Первая душа, которую мы пожираем, определяет нашу способность поглощать энергию и, следовательно, гностические силы. А твоей первой жертвой станет величайший маг в истории».

«Ты будешь для нас подобен богу».

Кто-то закричал, и этот вопль безутешного горя разорвал ему душу. Обернувшись, Казим увидел, что кричала Рамита, стоявшая на коленях у ног Рашида. На ее лице читалась невыносимая агония. Озадаченно посмотрев на девушку, он подошел к ней, однако она подняла на него взгляд, а в ее глазах пылала такая ненависть и отчаяние, что они отшвырнули его назад подобно удару стихии.

А затем на юношу обрушился еще один удар – удар просто чудовищной силы: в него хлынули жизнь и воспоминания Вознесшегося мага. Они разбили его самосознание на мелкие осколки.

Антонин Мейрос рухнул, а вместе с ним рухнул и мир Рамиты. Горе вырвалось из нее подобно тигриному рыку. Когда Казим посмотрел на нее, она увидела в нем лишь злобного демона-ракаса, одного из принцев Шайтана, на чьем лице был написан триумф. И в тот момент любовь девушки к нему обернулась ненавистью. Она хотела, чтобы они все умерли за свои холодные манипуляции. За то, как они ее соблазнили. За то, как наслаждались убийством. Она ненавидела Гурию за то, как она сначала играла с Йосом Кляйном, а затем хладнокровно убила его. Ненавидела Казима за то, что он использовал ее наивность, чтобы разрушить все, что она любила. Но больше всех Рамита ненавидела Рашида, кукловода в этом кровавом спектакле.

Она попыталась встать, желая схватить чье-нибудь упавшее оружие – что угодно, чем можно было бы ударить эмира – в тот самый момент, когда Казим, напрягшись, рухнул, схватив себя за голову. Однако Рашид обернулся к ней и вцепился в нее, как клещ.

– Нет, ты этого не сделаешь, сучья простолюдинка, – прорычал он.

Из его ладони хлынула тьма. Лоб Рамиты наполнило ощущение агонии, и она почувствовала, что проваливается в небытие. Мир рассыпался на мелкие осколки.

36. Оборотень

Теургическая магия

Меня тревожит теневой мир теургов. Если человек может поработить разум другого с помощью гипноза, то где кончается его могущество? Каковы границы для спиритуалиста, способного покидать свое собственное тело и странствовать по миру? Как регулировать деятельность того, кто способен обманывать чувства с помощью иллюзии? Что ограничивает мистика, если его разум может связываться с другими, чтобы делиться знаниями и вытягивать силу? Как можно заставить теурга соблюдать законы?

Сенатор Финний ля Пьель, Паллас, 643

Брохена, Явон, континент Антиопия

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Мейрос МЕРТВ?

Елена едва не разорвала контакт с разумом мага, с которым связалась. Фаид был гебусалимцем-полукровкой, магом Ордо Коструо, служившим в Крак-ди-Кондотьори.

Да, госпожа Анборн. – Мысленный голос Фаида дрожал так, словно он сам не верил в то, что говорил. – Убит у себя дома вместе с женой. Их тела отнесли на рынок и расчленили. Город обезумел.

Елена моргнула. Мысли бешено вращались у нее в голове. Антонин Мейрос мертв? Это что-то немыслимое. Мейрос был Вознесшимся, одним из Благословенных. Последним из Трех Сотен, остававшимся в живых. Он был с Коринеем с самого начала, шесть сотен лет назад, являясь чем-то столь же незыблемым, как гора Тиграт.

Кто занял его место, Фаид? – спросила Елена, силясь поверить в услышанное.

Никто, госпожа. Ордо Коструо еще не раскололся лишь благодаря совместному лидерству магистра Кардьена и Рашида Мубарака. Они выступили с заявлением, что продолжат работу Мейроса. Мои коллеги и я должны на следующей неделе вернуться в Гебусалим, чтобы присутствовать на чрезвычайном совете.

Елена закусила губу. Когда Фаид покидал Крак, она оказывалась отрезанной от всех новостей. Вдобавок это оставит Крак без магов – единственной причины, по которой он считался неприступным. Договор, согласно которому Ордо Коструо охранял горную крепость, действовал шестьдесят лет; он был краеугольным камнем безопасности Явона.

Фаид, Сэра направила в Крак Лоренцо ди Кестрию. Она хочет, чтобы Солинда вернулась к ней.

Это заинтересовало Фаида.

Когда прибудет сир Лоренцо?

Через несколько дней. Как поживает Солинда?

Замкнулась и ведет себя тихо. Она для нас тайна. Все время бормочет что-то на рондийском.

На рондийском? – Елена вновь закусила губу. – Но она не знает рондийского.

Она почувствовала, что Фаид задумался.

Как я и сказал, госпожа: она – тайна.

Прошу, дождись Лоренцо, прежде чем уезжать, Фаид. А потом береги себя. Настали самые худшие времена.

Разорвав контакт, Елена еще долго сидела, глядя в чашу с водой и гадая, что все это значит.

– В это сложно поверить, – прошептала Сэра. – Мейрос действительно мертв?

Елене наконец-то удалось вновь поговорить с Сэрой, хотя они встретились в определенном смысле вынужденно, поскольку обеим пришлось временно перебраться в башню в связи с месячными. Сэра подписала бумаги, которые должна была подписать в этот день, и теперь они отдыхали с кубками красного вина, великолепного рибанского скарло. Сэра выглядела отстраненной, однако эта новость всколыхнула ее.

– В конце концов все умирают, – сказала Елена, тяжело вздохнув. – Это просто чудо, что человек, которого так ненавидели, прожил столь долго, пусть даже он и был Вознесшимся магом. Ты не должна отчаиваться, Сэра.

Сэра холодно на нее взглянула:

– Я не отчаялась.

– Как не должна отчаиваться и в любви, – прошептала Елена. – Почему ты приняла это предложение от Салима, Сэра? Почему не обсудила это со своим советом?

– Потому, что задержка оскорбила бы их и поставила под угрозу все, ради чего мы работали.

Сэра закусила губу. Послы отбыли, оставив прощальный подарок: серебряный ошейник, традиционное украшение для знатной помолвленной женщины. Теперь он был на Сэре, натирая ей кожу. В день свадьбы его заменят золотым.

– Но…

Сэра жестом оборвала ее:

– Прежде всего я должна обеспечить выживание Нести. Понимаешь? Это мой единственный долг. – Девушка угрюмо обхватила себя руками. – Мы подобны лисам в капкане, а этот брак дает нам шанс из него вырваться.

Елена печально кивнула. «Но я мечтала о большем для тебя, – подумала она. – Я слышала о гаремах султанов: они подобны змеиным гнездам, полным интриг и сплетен. А ты будешь там ферангом, чужачкой».

Сэра лукаво покосилась на нее:

– Возможно, после священного похода Салим будет мертв и я смогу отказаться от своего обещания.

От этих безжалостных слов по спине у Елены пробежал холодок. Это так похоже на Гурвона – или на меня саму прежнюю. Сознательно выбросив из головы сомнения, она сменила тему.

– Я видела Лоренцо с помощью ясновидения. Он скоро вернется с Солиндой.

Сэра коротко кивнула, избегая встречаться с ней взглядом.

Она что, знает о моем романе с Лоренцо и ревнует? Рукка мио, этого еще не хватало…

– В трущобах больше убийств не было, – доложила она, вновь меняя тему. – Наши патрули смогли заставить Гурвона отступить.

– Но вы не нашли его, – ответила Сэра.

Ее голос звучал рассеянно.

– Нет, прости. Особых шансов на то, что мы найдем его легко и сразу, не было. – Елена попыталась говорить с энтузиазмом. – Однако у нас все еще остаются зацепки. Кроме того, мы должны обсудить произошедший прорыв.

Сэра осторожно подняла на нее взгляд. В нем читалось любопытство.

– Да?

– Это относительно убийства Фернандо Толиди. Существует область гнозиса, известная как некромантия. Она касается общения с мертвыми.

Сэра моргнула, осенив себя священным знаком Соля, защищавшим от зла.

– И что?

– Будешь ли ты шокирована, услышав, что я выкопала тело Толиди и использовала некромантию, чтобы выяснить, кто убил его? Души часто несут психические следы момента смерти. Я должна была выяснить, остались ли они у Толиди, чтобы выйти на убийцу.

Сэра встревожилась:

– Ты никогда мне об этом не говорила. Жрецы такое бы осудили. – Облизав свою нижнюю губу, девушка наклонилась вперед и прошептала: – Ты что-нибудь узнала?

– Немного – воспоминания душ умерших о своем конце обычно спутанны; они нередко переплетаются с фантазией. Я видела размытый образ худенького мужчины с бледной кожей и рыжими волосами. А еще я видела Фернандо с Солиндой. И на этом молодом мужчине, и на Солинде была одна и та же ночная рубашка. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что этот странный мужчина и Солинда были одним человеком.

– Что? – Сэра выпрямилась. – Что ты хочешь сказать?

Елена потерла себе подбородок.

– Вот что я думаю, Сэра: помнишь наши прорицания во время месячных несколько недель назад? Помнишь ящерицу и монетку?

– Ты сказала, что ящерица означает перевертыша, а монетка – коррупцию.

– Именно. Но существует и другое объяснение. Есть один известный оборотень, вышедший на сцену в прошлом десятилетии. Его все знают просто как «Монетку».

Сэра с шумом вдохнула:

– Оборотень? Ты говоришь, что…

– …Солинда, которую мы отправили в Крак, на самом деле может быть не Солиндой? Это может быть Монетка. Да, именно это я и говорю.

Сэра прижала ладони ко рту:

– Соль эт Луна… То, что вы делаете… Выкапывание мертвых, смена форм… – Она замолчала, но затем страшным шепотом произнесла: – Где же настоящая Солинда?

Елена потупилась:

– Я не знаю. Оборотни не любят оставлять в живых тех, кем притворяются. – Сэра сверкнула на нее мокрыми от слез глазами, и она добавила: – Прости, Сэра. Это правда. Мы, маги, можем делать ужасные вещи, я признаю это. Но все, что делаю я, – ради тебя. В этом я клянусь.

Казалось, Сэра хотела ответить ей как-то едко, но затем передумала.

– Когда это произошло? – спросила она, вытирая глаза.

– Вероятно, в день убийства твоего отца. Помнишь, как нам сказали, что ее поведение в тот день изменилось? Мы свели все к шоку или, возможно, гнозису Гурвона, однако дело могло быть в том, что Солиндой все это время притворялся Монетка.

– Но ты ведь проверила Солинду перед тем, как отправить ее в Крак…

– Да, но если Монетка могущественен, я бы не заметила его присутствия. А Монетка, по слухам, самый талантливый перевертыш в истории. Морфический гнозис очень сложен – большинство не могут менять пол или оставаться в измененной форме слишком долго. Монетка же, судя по всему, может делать и то, и другое: он – или она, этого никто не знает, – ответственен за убийство бывшего герцога Аргундского и приход к власти нынешнего. Монетка – легенда среди магов.

Сэра нахмурилась, напряженно думая.

– А последним видением Фернандо был мужчина в ночной рубашке Солинды? Возможно, Фернандо убили потому, что он обнаружил ее в другой форме?

– Это соответствует тому, что мы знаем. Сложно поддерживать измененную форму, испытывая сильную боль или сильное удовольствие, так что Монетка мог или могла случайно выдать себя Фернандо и, запаниковав, убить его. Нам известно, что Гурвон защищал Солинду после смерти Фернандо. Возможно, суть в том, что Солинда в действительности была Монеткой?

Сэра вновь обхватила себя руками. Ее лицо выглядело встревоженным.

– А затем ты «спасла» Солинду…

– Именно. Мы нашли кого-то, кого считали Солиндой, в ночь рейда на Брохену. Тело было без сознания, однако опытный перевертыш может поддерживать форму и во сне. Меня поразило, что она выжила при падении башни, но хорошо защищенный и удачливый маг может такое провернуть. С того момента Монетка оказалась у нас в руках. Над ней постоянно висела угроза раскрытия. Отсюда и враждебное поведение, нацеленное на то, чтобы ее отослали. Я использовала руну оков, запершую Монетку в форме Солинды, и внезапно она оказалась беспомощной в Крак-ди-Кондотьори, месте, откуда ее – или его – не смог бы вызволить даже Гурвон…

– А теперь мы возвращаем Монетку обратно.

– Если это Монетка – да. Это лишь предположение, Сэра, но если это действительно Монетка, Гурвон почти гарантированно приложит все усилия, чтобы освободить ее. – Елена нахмурилась, напряженно думая. – Возможно, мы сможем извлечь из этого выгоду.

– Как?

– Мы могли бы использовать Монетку в качестве приманки, чтобы выманить Гурвона. Если Солинда – и правда Монетка, то я знаю способы обнаружения, которым не сможет противостоять ни один оборотень. Я сорву с нее маску.

– Что насчет Гайла и его агентов?

– Гурвон узнает, что Солинда здесь, в этом можешь не сомневаться. Пока что я надеюсь, что он остается в неведении, иначе Лоренцо в большой опасности. – Елена пожевала себе губу. – Когда она окажется здесь, Гурвон узнает об этом самое большее через полдня. И если Солинда – действительно Монетка, он будет вынужден действовать.

Сэра выглядела так, словно ее вот-вот затошнит. Однако затем она подняла голову.

– Тогда что мы должны сделать? Окружить Солинду армией?

– Нет – они мне лишь помешают. Обученная группа магов может убивать сотнями. Они все умрут или обратятся против нас. Я буду в большей безопасности одна: с гнозисом подготовленная защита способна превзойти атаку. Если я смогу сломить Монетку и продержаться против Гурвона до того, как нам представится возможность продемонстрировать оборотня при дворе, мы сможем привлечь всю нацию под знамена шихада, после чего Гурвону останется лишь отправиться восвояси. Мы победим.

Сэра посмотрела на нее оценивающе:

– Ты можешь это сделать?

Елена мрачно улыбнулась:

– Мне придется покинуть башню и подготовиться к ее прибытию. Я изолирую Нефритовую башню от остальной крепости и приготовлю обереги, которые смогут удержать Монетку. Моя комната для тренировок подойдет идеально. Единственный вход в нее ведет снизу, а я могу повесить обереги на дверь комнаты под ней. Если вы с Тими будете там под защитой оберегов, никто не сможет войти туда без моего разрешения.

– Ты, Солинда, Тими и я, – уныло произнесла Сэра.

Ее глаза смотрели куда-то вдаль.

– Именно! Я не могу позволить, чтобы ты находилась в одиночестве вдали от меня, пока я буду вести допрос, иначе Гурвон может попытаться использовать тебя в качестве рычага. – Елена старалась, чтобы ее голос звучал уверенно. – Я поселю Лоренцо с тобой, если хочешь.

– Ты и Лоренцо, – слабо улыбнулась Сэра. – Мои защитники.

Внутренние ворота с глухим стуком открылись, и четыре огромных тягловых лошади въехали во двор, везя за собой тюремную повозку. Солинда вернулась в саббату, 6 юнесса. Если это действительно Солинда.

– Донна Елена!

Лоренцо въехал верхом следом за повозкой. Сердце Елены подпрыгнуло, однако ответная улыбка рыцаря показалась ей вынужденной. Спешиваясь, он выглядел напряженным и обеспокоенным. Елене очень хотелось подойти к нему, но место было слишком публичным: члены регентского совета собрались во дворе, жадно ловя взглядами каждое движение.

Лоренцо формально поклонился.

– Что дальше? – спросил он.

В его голосе также звучало напряжение.

– Отведи ее в Нефритовую башню, – ответила Елена. Она готовила башню для того, чтобы заключить туда Солинду – или сильного оборотня – на целую неделю. – Но только до порога: я установила на дверях обереги.

Еще раз поклонившись, Лоренцо обернулся к тюремной повозке, которая, громыхая, подкатила к лестнице. Елена вглядывалась в лица собравшихся советников, гадая, является ли кто-нибудь из них тайным агентом Гурвона. Пита Роско перешучивался с Сэрой. Граф Инвельо стоял рядом с говорящим с Богом Акмедом – странная пара. Присутствовал и дон Франческо Пердонелло, хотя она не могла вспомнить, чтобы приглашала его. Во взглядах, обращенных к повозке, читались любопытство и враждебность: Солинда предала их всех.

Повозка остановилась, и стражники, открыв двери, вывели из нее худую девушку в простом белом платье. Ее золотые волосы выглядели свалявшимися и жирными. Взглянув на нее гностическим зрением, Елена увидела, что кандалы Солинды мерцают энергией – как и обвившая ее руна оков, которую она сама наложила на принцессу. Елена выступила вперед, и они с девушкой посмотрели друг на друга. Под глазами Солинды темнели синяки, словно она все время плакала. В ее взгляде читалась обида.

– Добро пожаловать обратно в Брохену, принцесса, – сухо произнесла Елена.

Солинда ничего не ответила. Теперь она избегала смотреть ей в глаза.

Сэра присоединилась к ним, отстраненно поглядывая на сестру.

– С возвращением, сестра, – тихо сказала она и, не дождавшись ответа, спросила: – Ты мне ответишь?

Солинда смотрела куда-то вниз, никак не реагируя.

Вздохнув, Сэра обернулась к Елене:

– Можешь увести ее.

Встав перед Солиндой, Елена взяла ее за подбородок и посмотрела девушке в глаза. Глядя в них, она позволила гнозису изучить разум принцессы. Страх… унижение… боль… печаль… Ничего другого здесь Елена разобрать не могла. Подобные поверхностные мысли могли быть как искренними, так и маской, сплетенной тренированным разумом. Ей придется прорваться сквозь эту личину с целью понять, кто же на самом деле стоял перед ней.

Сэра обернулась к своим советникам:

– Господа, Елена будет разбираться с этим вопросом в Нефритовой башне. Никому не будет позволено появляться там, пока она не сообщит мне, что во всем уверена. – Она подняла руку, упреждая вопросы. – Елена говорит, что существует опасность. Это – ее сфера. Мы будем полагаться на ее мнение.

Елена взяла Солинду за плечо. Она уже начала вести ее к башне, когда, услышав за собой шаги, посмотрела через плечо.

– Нет, Лоренцо. Я должна разобраться с этим, – сказала она.

– Что происходит? – Рыцарь взглянул на башню, темным силуэтом выделявшуюся на фоне неба. – Почему твоя башня? – Его голос звучал так, словно он давно им не пользовался, не произнеся ни слова после отъезда из Крака. Должно быть, обратный путь был долгим и трудным. – Мы увидимся сегодня вечером?

Елена с сожалением покачала головой:

– Прости, Лоренцо. Завтра.

Она зашагала в направлении башни, таща Солинду за собой. У самого входа Елена еще раз бросила взгляд на рыцаря, но не смогла прочесть, что же было написано у него на лице. Оказавшись в башне, она заперла дверь и активировала обереги. Солинда смотрела на нее сузившимися глазами. Когда светящаяся паутина перестала быть видима нормальным зрением, Елена повернулась к девушке и спокойно спросила:

– Так что, принцесса, мне придется нести тебя вверх по лестнице?

– Почему ты так со мной поступаешь? – потребовала ответа Солинда.

Голос тот, а слова – нет. Солинда никогда так не говорила.

– Наверх, Солинда. Пойдем!

На площадке второго этажа Елена заглянула в маленькую приемную. Дверь в королевские покои была уже заперта и защищена оберегами. Единственный ключ, настроенный Еленой на обереги, взяла у нее Сэра. Они с Тими проведут ночь там, в безопасности и под надзором Елены.

Комната для тренировок была убрана, а Бастидо – отодвинут к стене, откуда сердито взирал на Елену подобно отвергнутому домашнему животному. В центре комнаты стояла горящая жаровня. В углях торчали две кочерги, концы которых раскалились докрасна. В комнате также установили кровать с соломенным тюфяком, однако Елена, проигнорировав ее, подвела Солинду к стене. Она оставила кандалы, которые предусмотрительно зачаровал Фаид, у нее на руках, прикрепив путы к цепи. Наложенная самой Еленой руна оков также по-прежнему связывала девушку.

– Что ты делаешь? – спросила девушка дрожащим голосом, дергая свои кандалы.

Она начала плакать.

– Звук в этой комнате приглушен, так что никто снаружи тебя не услышит, – сказала Елена, намеренно придав своему голосу скучные интонации.

Солинда перестала всхлипывать так же быстро, как и начала.

Они встретились взглядами.

– Если ты – и правда Солинда, то мне жаль подвергать тебя такому, но я не могу рисковать жизнями Сэры и Тимори. – Елена вздохнула, и в этот раз ее голос был действительно усталым. – Мне уже доводилось допрашивать заключенных. Мне не нравится причинять им боль, но я сделаю это, если придется.

– Я Солинда!

Девушка выглядела откровенно испуганной, но это еще ровным счетом ничего не доказывало.

– Возможно. Вскоре я это выясню. – Вытащив из кармана монетку, она подбросила ее перед лицом девушки, наблюдая, как глаза Солинды сужаются. Мягко улыбнувшись, Елена убрала монетку обратно в карман и, протянув руку, коснулась лба проверяемой. Послав гностическую энергию через свои пальцы, она медленно убрала руну оков. Елена внимательно следила за реакцией девушки, заметив, что ее поза стала чуть более расслабленной. Принцесса неуверенно сжала и разжала кулаки. Ее взгляд стал направленным куда-то внутрь себя.

А… Значит, я права?

– Что ж, принцесса. – Елена полуобернулась к жаровне и сделала жест, от которого языки пламени взмыли вверх. Она уперлась руками в стену с обеих сторон от головы Солинды и уставилась девушке прямо в глаза. – Вот что я сделаю. Я возьму одну из этих кочерег и начну прижимать ее к твоему животу. Твоя плоть будет поджариваться, причиняя тебе невообразимые страдания. Я использую гнозис, чтобы ты не теряла сознание и все чувствовала. Боль вызовет реакции, которые ты не сможешь контролировать. Ты будешь непроизвольно опорожнять кишки и мочевой пузырь. Будешь орать как целый сонм демонов. Ты полностью утратишь контроль над собой, и в тот момент я узнаю, действительно ли ты та, за кого себя выдаешь.

– Ты сошла с ума! Сэра за это прикажет тебя обезглавить!

Елена сделала жест, и одна из кочерег прыгнула ей в руку. Кор всемогущий, пусть я окажусь права…

Она показала девушке раскаленный конец…

… и буквально на глазах лицо принцессы изменилось. Издав грудной рык, она изо всех своих сил рванулась вперед, щелкнув острыми сверкающими клыками, тотчас удлинившимися до нескольких дюймов. Прорыв! В какой-то мере Елена ожидала чего-то подобного и метнулась в сторону, когда острый язык выстрелил изо рта девушки. Ударившись о щиты Елены, он вновь скрылся внутри.

Щелкавшее зубами лицо бессильно шипело и рычало, вновь и вновь выбрасывая язык. Руки и ноги принцессы внезапно взбугрились напряженными мускулами. Наложенные на кандалы руны вспыхивали, не давая оборотню вырваться, хотя Елена видела, сколь отчаянными были попытки девушки сделать это. Ее конечности становились текучими – впрочем, недостаточно текучими для того, чтобы освободиться. Перевертыш плевался в бессильной ярости.

Елена взмахнула кочергой:

– Монетка, я полагаю?

Она произнесла заклинание отрицания, чтобы помешать морфическому гнозису пленницы и усилить магические оковы. Потуги оборотня с целью освободиться стали слабее. Ее платье было изорвано и залито кровью, выпущенной во время попыток перевоплотиться, однако вырваться она так и не смогла.

Полонянка уязвленно сдалась, и через несколько секунд ее мышцы обмякли, открыв взору новое тело: очень худое и противоестественно бесполое. Жидкие рыжие волосы облепляли костлявый череп. Бледные глаза сверкали из-под тонких бровей. Елена быстро вновь наложила на пленницу руну оков, запирая ее в новой форме: это было ее истинное обличье – последнее лицо, которое Фернандо Толиди видел в жизни.

– Ты даже не представляешь, как влипла, сука, – захныкал перевертыш.

– Не так, как ты. – Елена поднесла раскаленный конец кочерги к глазам пленницы, достаточно близко для того, чтобы та сжалась. – Как я могу называть тебя?

– Я – Монетка, – признал оборотень, отводя взгляд куда-то в сторону.

Монетка, легендарный перевертыш. Мужчина или женщина без возраста. Идеальная склонность к одной из самых сложных и требующих максимальной точности областей гнозиса – такая склонность, само обладание которой делает человека слегка безумным. Та, чьи услуги, по слухам, были настолько дороги, что ее практически невозможно было нанять. Та, кто обладала связями наверху. На самом верху.

– Что ты здесь делаешь, Монетка? Как Гурвон смог тебя себе позволить?

Девушка – юноша? женщина? мужчина? – презрительно сузила глаза.

– Мой клиент хотел, чтобы миссия Гайла увенчалась успехом. Я была предоставлена Гайлу в качестве подарка на время всей миссии.

Значит, связи на уровне империи. Подавив страх, вызванный этой мыслью, Елена сконцентрировалась на пленнице. Монетка могла мастерски владеть искусством морфизма, однако, похоже, была эмоционально нестабильной и ужасно боялась, что ей причинят физические страдания, страшилась мучений. Елена облегченно вздохнула; она опасалась, что ей под пытками придется вытаскивать правду из отказывающегося в чем-либо признаваться, да и вообще что-то говорить, фанатика. Монетка же, по всей видимости, готова была чуть ли не излить душу при малейшем принуждении.

– Мне нужно знать о тебе все, Монетка: кто ты, твое имя, твой пол. Сколько тебе лет, кто твои родители. На что ты способна, а на что – нет. И где настоящая Солинда.

– Только тронь меня, и мой клиент будет терзать твою душу целую вечность, – прошипела Монетка, глядя с испуганной бравадой на раскаленную кочергу.

– Однако тебе это не слишком поможет, не правда ли? – Елена поднесла кочергу к животу Монетки, остановившись в дюйме от него. – Знание того, что это ты, а не Солинда, избавило меня от любых угрызений совести, которые я могла чувствовать… Так сказать…

Монетка смотрела на кочергу, обильно потея и дрожа в своих кандалах.

– Моя мать убьет тебя! – произнесла она неуверенным голосом.

Твоя мать?

Монетка замолчала, с вызовом посмотрев на Елену, хотя ее глаза все время предательски устремлялись к раскаленному металлу.

Елене по-прежнему действительно очень не хотелось причинять Монетке вред, однако она подумала, что небольшого унижения будет достаточно…

Протянув руку, она схватилась за изорванное платье. Оно легко поддалось, и ее взгляду открылось худое тело с небольшой женской грудью, которую, впрочем, нельзя было спутать ни с чем иным. Елена моргнула. Ее глаза скользнули вниз, и она увидела крошечный пенис без мошонки со странным разрезом на ее месте.

Кор всемогущий…

Перевертыш не был ни мужчиной, ни женщиной; Монетка была и тем, и другой одновременно.

Гермафродит… Неудивительно, что он или она способна принимать форму обоих полов… Соль эт Луна! А затем Елена, почти что против воли, ощутила огромную волну сочувствия. Каково тебе должно быть, уроду с гностическими способностями чистокровного мага…

Потрясенная, Елена отвернулась. В Рондельмаре существовали цирки уродов, где люди с врожденными дефектами развлекали публику, но для мага подобный дефект означал сущий кошмар.

– Насмотрелась? – с презрением произнесла Монетка, обороняясь. – Понравилось, сука?

Елена вновь повернулась к ней.

– Я не знаю, что и сказать, – честно ответила она.

Лицо Монетки исказилось в еще большем презрении.

– Ох, правда? Как охренительно гуманно с твоей стороны.

Елена вытерла пот со лба. «Каково, наверное, быть кем-то подобным? – подумала она. – Но на кону слишком многое, чтобы чувствовать жалось, чтоб ему всему провалиться».

– Где Гурвон Гайл? – спокойно спросила Елена.

Монетка плюнула на нее, и Елена подняла кочергу, готовая использовать ее, однако в то самое мгновение из-за двери послышался голос:

– Элла?

– Подожди! – крикнула она, однако Сэра уже появилась в двери с ключом в руках.

Принцесса замерла, увидев тощее обнаженное тело, прикованное к стене, и осознав, что это не Солинда. Она прижала руку ко рту.

– Соль эт Луна!

– Это оборотень, как мы и предполагали, – тихо сказала Елена. – Ее зовут Монетка.

– Тогда где Солинда? – спросила Сэра, не отрывая взгляда от странного существа в кандалах и в неверии качая головой.

– Еще не знаю, – ответила Елена, а затем твердо добавила: – Сэра, я правда не думаю, что тебе нужно на это смотреть.

Взглянув сначала на Елену, а затем на кочергу в ее руке, Сэра отступила назад. Сглотнув и сложив руки на груди, она произнесла:

– Нужно.

Елена покачала головой:

– Нет – подожди внизу, прошу. Если мы завтра проведем перевертыша перед Дом-аль’Ахмом, то весь Явон встанет под знамена шихада, и миссия Гурвона удержать Явон от войны потерпит полное фиаско – не говоря уже о том, какие секреты должно знать это существо. Сегодня уже слишком поздно, но завтра ты сможешь показать Монетку людям, и они будут готовы исполнить любой твой приказ.

Сэра смотрела на нее, сжимая и разжимая кулаки. Ее лицо побелело.

– Гайл попытается нас остановить?

– Если он знает, что она здесь, то в этом почти нет сомнений. Если не знает – то тем лучше! – Елена почувствовала, что ее наполняет триумф, однако подавила это ощущение. Им все еще предстояло пережить эту ночь. – Бойцы на позициях?

Сэра кивнула:

– Двор полон воинов Нести; все входы заблокированы. – Она звякнула ключами. – Теперь лишь я могу сюда кого-то впустить.

Елена кивнула:

– А Лоренцо?

– Он внизу. – Сэра слегка сузила глаза. – Елена, вы с ним – больше, чем друзья?

Елена взглянула на нее, не понимая, чем вызван этот вопрос. Девушка ее словно проверяла.

– Сейчас не время и не место, Сэра. Мы – коллеги, работающие ради того, чтобы защитить тебя и Тими.

– Правда? – спросила Сэра.

В ее голосе звучал намек на сомнение.

Елена закрыла глаза. У меня нет на это времени. Вновь открыв их, она посмотрела на Сэру. Я скажу ей правду позже.

– Прошу, Сэра. Сейчас я должна допросить это существо.

Сэра взглянула на Монетку.

– Лучше бы Кориней никогда не появился на свет, – произнесла девушка уныло.

Елена кивнула.

– Иногда я с этим согласна, – признала она.

В глазах Сэры появилось смятение. Отступив, она удалилась.

Елена смотрела ей вслед, встревоженная их разговором. Я так много на нее взвалила – слишком много. Во имя Кора, ей всего восемнадцать. Однако завтра все закончится. Как только Явон безвозвратно станет частью шихада, игре наступит конец и Гурвон никак не сможет этого изменить. Он будет вынужден сдаться и уйти. А затем уйду я, чтобы стать единственной целью его мести.

Она вновь обернулась к гермафродиту, борясь со странным сочувствием к этому существу.

– Ладно, Монетка, пришло время поговорить.

Перевертыш с опаской взглянул на кочергу полными слез глазами.

– Если ты не причинишь мне вреда, – прошептал он, – я обеспечу тебе безопасность. Мой клиент сможет тебя защитить.

– Правда? – Елена сунула кочергу обратно в жаровню и положила руки себе на бедра. – Ладно, я дам тебе шанс быть со мной честной. Скажи мне: кто этот клиент?

– Мать Империи Луция, – ответила Монетка. – Она – моя мать.

Елена сидела на полу, прислонившись спиной к стене и глядя на затухающую жаровню. Прикованная к противоположной стене Монетка тревожно спала. Елена укутала гермафродита одеялами от холода и чтобы вернуть ей хоть какое-то достоинство.

«Кор всемогущий, это – ребенок Матери Империи», – подумала она, все еще силясь осознать то, что услышала. Монетка – изначально, несмотря на свой гермафродитизм, названная Иветт, – была тайным ребенком, о котором знали лишь несколько посвященных. Вероятнее всего, она родилась уродом с дефектами в результате инцеста: ее отцом был умерший брат Луции Анри Фастериус; семья прятала ее, чтобы избежать позора. Однако Монетка являлась магом огромной и очень редкой силы, слишком ценным, чтобы просто от нее избавиться.

Елена оказалась права: Монетка подменила Солинду, но потеряла контроль над собой во время секса с Фернандо Толиди и убила его, чтобы сохранить свой секрет. Она утверждала, что не знает ни того, жива ли настоящая Солинда или нет, ни планов Гайла. Неудивительно – она, по сути, была устранена из игры. Но теперь… Каким же предметом для торга она стала! Попав в нужные руки в Палласе, эта информация может привести к полному краху династии Фастериусов-Сакрекёров.

У Елены голова шла кругом от всех открывавшихся возможностей. Ночь тянулась медленно. Елена приказала заложить кирпичами окна башни, чтобы помешать воздушным магам проникнуть в нее, и наложила обереги на всю каменную кладку на случай, если кто-то просто попытается начать обстрел. Дверь была защищена и оберегами, и рунами, и гностическими ловушками. Сейчас Нефритовая башня являлась самым защищенным местом во всей Брохене. Впрочем, кто знает, какие ресурсы были у Гурвона?

Шли часы. Елена чувствовала, как заходит луна, и ощущала далекую пульсацию силы, сопутствовавшую рассвету; солнце вот-вот должно было взойти, а враг по-прежнему не сделал ни шага. Возможно, Гурвон все же не знает, что Монетка здесь? Возможно, в этот раз я действительно опередила его на шаг?..

На лестнице раздались шаги. Дверная ручка повернулась. Встав, Елена подошла к двери.

– Сэра?

Дверь открылась. Это была не Сэра. Перед ней стояла фигура в мантии, опиравшаяся на посох с навершием в форме креста – знак великого магистра Инквизиции. Мягкое лицо мужчины ничего не выражало. Он осмотрел комнату, хотя его шея при этом не двигалась, а взгляд не отрывался от Елены.

Великий магистр, а значит, Вознесшийся. Однако я бы почувствовала, если бы он прорвался сквозь мои обереги… Значит, его кто-то впустил…

Всегда имей план… Но как я могла рассчитать подобное?

Великий магистр двинул пальцем, и волна силы отбросила ее к стене камеры. Извернувшись в воздухе, Елена ударилась в нее ногами. Рядом с ней Монетка тоже ударилась о кирпичную кладку, беззвучно крича. Из-за руны оков она была совершенно беспомощна.

Оттолкнувшись ногами от стен, Елена сделала сальто и приземлилась в центре комнаты, после чего, оставив там свой иллюзорный образ, метнулась влево и выпустила энергетическую стрелу, а затем привела в действие шесть арбалетов, подвешенных с помощью проволоки к потолку. Каждый из арбалетов обернулся к инквизитору, поднявшему посох. Он проигнорировал ее иллюзию и без усилий отразил ее гностическую стрелу.

Маг вновь ударил Елену энергетической волной. Она тяжело врезалась в стену. Воздух вылетел из ее легких с болезненным криком. Одно из ее ребер хрустнуло. Елена попыталась вновь встать на ноги, однако в то самое мгновение на нее хлынула волна пламени, и она метнулась в сторону. Мимо ее плеча пронесся жар. Взрыв обжег кирпичи, которыми было заложено одно из окон.

Шесть арбалетов одновременно выстрелили. Болты бессильно врезались в щиты инквизитора. Однако прежде, чем Елена успела их перезарядить, маг нанес по ним удар огнем. Тетивы лопнули, а деревянные ложа загорелись. Елена стала кружить вокруг инквизитора с большей скоростью, вытащив свой клинок. Очередная огненная волна обрушилась на еще одну ее иллюзию, опалив лишь воздух.

Посмотрим, умеешь ли ты драться…

Однако ей не удавалось и близко подойти к нему. Инквизитор оборачивался следом за ней, обходя ее заклинание укрытия с такой легкостью, что Елена осознала: он с самого начала отслеживал ее. Маг сжал поднятую руку своей соперницы, и воздух вокруг Елены замерз, схватив ее подобно гигантскому кулаку и ударив головой в потолок.

Штукатурка и дерево осыпали ее щиты. Елена отчаянно замахала руками, но так и не смогла найти точку опоры и врезалась ногами в каменный пол прежде, чем успела перенаправить энергию своих щитов. Ее левая лодыжка сломалась, послав по всему телу волну агонии. Выскользнув из руки, меч Елены впечатался в пол подобно раздавленной козявке.

В глазах у нее потемнело от боли. Она пыталась вдохнуть. Вознесшийся, на чьем лице теперь читалось абсолютное презрение, вновь взмахнул правой рукой и, подняв ее в воздух, швырнул к дальней стене. Елена врезалась в камень, и ее левая лопатка хрустнула. Она сильно ударилась головой, а из глаз посыпались искры. На несколько секунд комната исчезла из ее поля зрения. Елена корчилась на полу, силясь вдохнуть. Вверху она увидела лицо злорадно улыбавшейся Монетки. Инквизитор вяло шагнул к Елене, словно она с самого начала представляла для него не большую угрозу, чем какой-то грызун. Судя по всему, он ни на мгновение не сомневался в своей окончательной победе.

Одна последняя попытка…

Она сняла с Монетки руну оков…

… и прыгнула…

… не своим разбитым телом, но душой…

Перспектива резко изменилась: она висела на стене, закованная в зачарованные кандалы, обнаженная, в странном теле, глядя на лежавшее на полу одеяло, сорванное воздушным гнозисом инквизитора. Рядом с одеялом лежало неподвижное тело – тело самой Елены. Она ощутила панику Монетки, вызванную ее вторжением, попытку сопротивляться, однако отчаяние Елены было сильнее, а ее опыт – больше.

Увидев, что тело Елены обмякло, инквизитор – Монетка знала его как Фраксиса Таргона – обернулся к перевертышу. Он поднял руку, и оковы упали с ее запястий. В его глазах наконец появилась эмоция: беспокойство о ребенке Матери Империи Луции.

– Иветт, – сказал он, наклоняясь, чтобы поднять упавшее одеяло и укрыть им пленницу.

Попался.

Елене удалось удержать контроль над телом Монетки достаточно долго, чтобы превратить ее правую руку в когтистую лапу и вонзить ее в грудь инквизитору. Он округлившимися глазами смотрел ей в лицо, пока когти разрывали ему кожу и сухожилия. Проникнув сквозь ребра, они ухватились за пульсировавшую совсем рядом мышцу.

Елена рванула.

Окровавленная когтистая лапа со все еще бьющимся сердцем с шумом выскользнула из груди. Следом инквизитор медленно осел. На его лице застыли неверие и ужас. Пальцы мага отчаянно хватались за жизнь, а глаза затуманились. Он попытался выхватить свое сердце из рук Монетки. Монетка же рычала в собственной голове, силясь восстановить контроль над телом с удвоенной интенсивностью.

В этот раз Елена не сопротивлялась…

В мгновение ока она вернулась в свое охваченное болью тело. Лежа на полу, она смотрела, как слабеющая рука Фраксиса Таргона метнула молнию в незащищенное щитом лицо ребенка-урода Матери Империи. Гермафродит вскрикнул, однако этот крик заглушил грохот вспышки ослепительного света.

Великий магистр попытался вернуть свое бьющееся сердце, но промахнулся, и окровавленный орган с хлюпаньем упал на пол. Таргон грохнулся на пол рядом с ней, схватившись за рваную рану в груди. Монетка свалилась близехонько. Несколько мгновений она судорожно извивалась, как червяк на крючке, а затем замерла.

Голова инквизитора упала на бок. Его остекленевшие глаза невидящим взглядом смотрели на Елену. Она мрачно улыбнулась ему. Маг может пережить многое, но не потерю сердца или головы.

Попался. Ублюдок.

Однако затем Елена почувствовала свое избитое тело. Волна огненной тьмы накрыла ее, и она словно провалилась в небытие.

Шаги. Она подняла голову, едва осознавая, где находится. Лоренцо… Слава Богу!

Поспешив к Елене, рыцарь склонился над ней. С помощью гнозиса она потянулась к нему, желая коснуться знакомого разума.

И обнаружила кого-то другого.

Нет!

– Во имя Кора, ты жива! – произнес маг в теле Лоренцо на рондийском, глядя на изуродованные тела Фраксиса Таргона и Монетки. – Поверить не могу! – ошеломленно выдохнул он.

Нет! Не после всего, через что я прошла!

«Лоренцо» вытащил свой блеснувший серебром кинжал и провел им справа налево, перерезая ей горло. Елена слабо забила руками и ногами, глядя на кровь, заливавшую его грудь и лицо, пока он прижимал свою жертву к полу. Ее руки метнулись к шее. Ноги свело судорогой. Бедра задергались.

Сэра! Сэра! – кричала она мысленно.

– Елена Анборн, – жестоко рассмеялся «Лоренцо». – Ты была так близко и все же ошиблась. – Он погладил ее по щеке. – Мы ждали твоего любовника на обратном пути из Крака, Гурвон и я. Угадаешь, кто я? – Вновь засмеявшись, он открыл рот. Некромантский скарабей выглянул оттуда и вновь исчез. – Да, это я: Ратт Сорделл.

Елена бросила все оставшиеся силы на то, чтобы остановить поток крови из своего рассеченного горла, чтобы втянуть воздух через перерезанную трахею, однако Сорделл, захохотав, отдернул ее руки от раны. Кровь снова хлынула наружу. Булькая и сипя, Елена пыталась сделать свой последний вздох.

– Прости, никакого исцеления. Пришло время умирать, Элла. Я по горло сыт ролью второй скрипки после тебя. Гурвон сделал тебя номером два из-за того, что ты была его подстилкой, но я всегда был более сильным магом.

Гурвон!

– Нет, ты этого не сделаешь! – Сорделл сузил глаза, придав лицу Лоренцо выражение чудовищной злобы. – У тебя не будет шанса молить его о милосердии. Он найдет тебя мертвой, не испытав никаких сожалений.

Вытерев клинок о ее бедро, Сорделл наступил Елене на живот, разрушив ее попытку обратиться к целительному гнозису еще одной волной боли.

– Прощай, Елена. Теперь ты можешь умереть.

37. Под поверхностью

Генерал Леруа Роблер

Когда в 909 страна призвала его на войну, Леруа Роблер был уже стар. Однако люди по-прежнему уважали его как ветерана Первого священного похода. А после того, как он начал одерживать одну победу за другой, сражаясь с многократно превосходившими его силы числом армиями Рондельмара, это уважение переросло в обожание. Не потерпев ни одного поражения, генерал Роблер стал знаменем Нороса, и лишь когда он сложил оружие, его страна сдалась.

Магн Грейн. Славная революция, 915

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Аларон в ужасе закричал. Мюрен метнулся с пути огненного потока. Его щиты дружно замерцали. Рамон судорожно дергался в его руках. Подняв свои руки, Лангстрит что-то резко выкрикнул. Вокруг него вспыхнула цепь изумрудного света, расколовшаяся с пронзительным воем, который, казалось, способен прочистить уши любому магу в радиусе десяти миль. Сила сгенерированного генералом удара заставила Аларона пошатнуться, однако он, спотыкаясь, попытался все же добраться до бедняги Рамона. Цим не отставала от него ни на шаг. Мюрен запечатал люк засветившимся синим оберегом. Тот затрясся от посыпавшихся на него сверху ударов.

Цим перехватила задыхавшегося Рамона у Мюрена и крикнула ему, чтобы он лежал неподвижно и просто держался. Аларон предложил Цим свою гностическую энергию с целью усилить ее целительный гнозис, стараясь, чтобы поток его энергии был чистым. Отчаяние придало ясности мыслям юноши. Он уложил Рамона себе на колени, сдерживая тошноту от запаха обгорелого мяса и глядя на оперенный болт, торчавший из живота его лучшего друга, и обожженную кожу вокруг. Дыши, Рамон, просто дыши. Рамон слабо дергался. Его сердцебиение оставалось неровным.

Мюрен стоял над ними, изо всех сил стараясь удержать наложенный им на люк барьер. Пульсирующий свет и вспышки вокруг оберега, что называется, ясно давали понять, какой мощи он противостоит. А благодаря силе и упорству капитана у них появлялись драгоценные секунды для собственных осмысленных действий. Ярий Лангстрит мягко отодвинул Аларона в сторону.

– Дай-ка я, парень.

Старик осторожно положил Рамона на каменный пол и поднял руки, с которых посыпались бусины жидкой энергии – высвободившаяся сила Вознесшегося. Генерал сбросил наложенные на него руны оков. Окровавленный арбалетный болт исчез, а на раны полился жидкий свет, успокаивая опаленную кожу. Наконец, Рамон со стоном обмяк, и Лангстрит окутал его коконом из гнозиса, щитов и оберегов.

Затем генерал обернулся к Аларону:

– Нам нужно уходить, парень.

– Рамон еще жив – мы должны забрать его!

Несмотря на дефицит времени, взгляд Лангстрита оставался терпеливым. За его спиной Мюрен, не отрывая глаз от защищенного оберегами люка, поставил Цим на ноги.

– Сейчас ты не можешь ему помочь. Он выживет, если не получит новых ранений, но больше я ничего не могу сделать. Однако его нельзя передвигать, а мы должны уходить, иначе Вульт схватит нас всех. Ты можешь остаться, если хочешь, или можешь пойти с нами, чтобы сражаться. Мне жаль, но такова реальность.

Пристальный взгляд генерала заставил Аларона невольно вздрогнуть. Он растерянно посмотрел на Рамона.

– Но мы не можем оставить его Вульту…

– Если мы все уйдем, Вульт последует за нами. Если нам удастся взять верх, мы вернемся за ним. Но если даже один из нас останется, захватят и Рамона, и его.

– Мой отец рассказывал, что вы никогда не бросали раненых на поле боя!

Лангстрит поморщился:

– Это лишь баллады и лирика, пацан. На войне любой выбор – зло.

Земля над ними тряслась, а на их головы сыпались пыль и мелкие камешки.

– Сир, мы должны уходить! – крикнул стоявший под люком Мюрен. Его голос звучал напряженно, а руки без устали плели новые щиты. Вверху искрился ослепительно-яркий свет. – Там не меньше четырех магов!

Цим схватила Аларона за руку.

– Аларон, пойдем. – Ее лицо стало твердым как алмаз. – К сожалению, Рамон выбыл. Ты с нами или нет?

Юноша выдернул свою руку, разрываясь надвое. Настоящий герой знал бы, что делать: если это было бы правильно, он остался бы со своим другом – либо, если нет, продолжил бы свой путь до самого конца. Но он бы это знал.

– Я не знаю… – начал Аларон.

– Рукка мио, Аларон, решай! – заорала Цим.

Потолок подвала вновь содрогнулся, и Мюрен вскрикнул. Лангстрит положил руки Цим и Аларону на плечи.

– Вот что мы сделаем. Я использую земляной гнозис, чтобы выбраться отсюда. Так я уведу за собой Вульта на юг: он посчитает, что я прорываюсь к тому месту, где спрятал Скиталу, и последует за мной. Вы двое останетесь с Джерисом и вернете Скиталу. Мы встретимся в Боссисе на следующей неделе, у часовни Черной Воды. Не ждите дольше недели, ясно?

Цим кивнула, вперив глаза в Аларона.

– Да! – рявкнула она. – Пойдем! – крикнула девушка Аларону.

Тот посмотрел на светящийся кокон вокруг Рамона, а затем встретился глазами с ее яростным взглядом.

– Ладно, – произнес он наконец.

Лангстрит сочувственно взглянул на него:

– Идите с Джерисом. Прощайте!

Лицо генерала посуровело. Воздух вокруг него неожиданно завихрился, а вскоре Лангстрит оказался в эпицентре небольшой бури. Взглянув на Мюрена, он чуть заметно улыбнулся, после чего поднял левую руку вверх, а правую отвел в сторону. Чудовищная сила, высвободившаяся из рук генерала, стремительно выбросила его вверх. Он проник сквозь землю как нож в масло. Вследствие энергетического взрыва по земле прокатилась рябь, от которой у всех закружились головы. Сверху раздались крики, как минимум, трех человек. Генерал исчез из виду, куда-то умчавшись подобно комете.

Мюрен указал дееспособным компаньонам на северную стену, где сила Лангстрита пробила дыру в соседний подвал.

– Сюда! За мной! – крикнул он.

Схватив Аларона за руку, Цим дернула его, увлекая вперед, но он все же оглянулся на Рамона, шепча молитву, хотя сам не знал, кому молится.

– Пусть с тобой все будет в порядке. Пусть с тобой все будет в порядке. Пожалуйста, пусть с тобой все будет в порядке.

С болезненным усилием Мюрен запечатал за собой дыру. Контраст с мощью, непринужденно продемонстрированной Вознесшимся генералом, был разительным. «Капитан, вне всяких сомнений, герой Мятежа, но он – лишь полукровка. А мы, вероятно, сражаемся с чистокровными», – подумал Аларон со страхом.

В левой руке Мюрена вспыхнул гностический свет, озарив помещение: подвал был маленьким, заваленным разбитыми бочками и оплетенным паутиной. В углу капитан заметил лестницу и рванулся по ней вверх. Он сбил замки с двери вверху, и Аларон с Цим последовали за ним в дом. Не обращая внимания на перепуганные крики хозяев, они с топотом выбежали через заднюю дверь во двор.

Вульт не мог привести с собой слишком многих, поскольку не захотел бы делиться трофеем, – мысленно сказал им Мюрен, пока они, перепрыгнув через низкий забор, мчались по переулку. – Будем надеяться, что все они бросились за Яри. Бежим!

Внимание Аларона привлекло какое-то движение, и он оглянулся через плечо, однако то, что увидел юноша, исчезло прежде, чем он успел среагировать. Промчавшись по еще одному переулку, друзья выбежали на маленькую площадь, освещенную прибывающей луной. Пока они неслись по открытому пространству, топот их сапог эхом отдавался от мостовой. Обернувшись, Мюрен пустил гностическую стрелу в оставшийся позади переулок. Наградой стал чей-то душераздирающий вопль. Указав на противоположную улицу, капитан властно крикнул:

– Бегите!

И они чесанули.

Когда нороштейнский совет расширял водохранилище в районе западного берега озера Тусерле, он сильно опростоволосился. Либо же намеренно сделал все неправильно. Зависит от того, кому верить. Как бы то ни было, одним весенним утром 887 семьдесят ветхих домов на северо-восточном берегу озера оказались смыты, когда дамбы не выдержали талых вод, хлынувших из самого нового акведука. Это унесло жизни более двухсот человек. Все свалили на ошибку в расчетах максимального уровня воды, однако инженеров не только не уволили, но даже не объявили им выговоров. То, что совет намеревался выселить как раз погибших жильцов, но проиграл в судах, было всего лишь совпадением. Несмотря на слухи о заговоре, совету наконец удалось расширить водохранилище и возвести новые дамбы. Стоя на этих плотинах в ясную погоду, любой по-прежнему мог видеть внизу прогнившие дома.

Добежав до края озера, Аларон и Цим, тяжело дыша, едва не рухнули. Грудь у обоих вздымалась подобно облакам. Вскоре к ним присоединился Мюрен, которому пробежка длиной в милю далась гораздо легче. Остановиться беглецам пришлось всего однажды, когда они наткнулись на патруль стражи, но Мюрен отослал караульных восвояси придуманной на ходу небылицей о грабителях в старом городе.

Тем временем раздался звон десятого ночного колокола. Прибывающая луна двигалась к западу, начиная розоветь. Небо на востоке постепенно светлело. Дамбу венчала набережная, на которой стояла бронзовая статуя Ярия Лангстрита, изображавшая его таким, каким он был во времена Мятежа: отдававшим приказы, с мечом в руке.

Цим, словно на удачу, похлопала статую рукой.

– Нам сюда? – спросила она, глядя в черную воду.

От воды веяло холодом, но лицо Цим излучало пламенную решимость. Сейчас она пугала Аларона, как ранее его обеспокоило то, что девушка почти бессердечно отвернулась от Рамона. Сейчас для нее имеет значение лишь цель.

– Не хуже и не лучше любого другого места, – ответил Мюрен, глядя на статую Лангстрита.

Аларон задумался, жив ли генерал. Он был Вознесшимся, а еще – старым.

Цим коснулась руки Мюрена: из переулков вынырнули темные фигуры размером с пони. Слабо освещенные лунным светом, они по лугу направлялись к ним. Когда их очертания стали четче, Аларон сглотнул.

Он насчитал пять фигур. Двигавшиеся рывками и прыжками, они были сложены как гончие, но при этом имели панцири и по шесть ног. Их морды напоминали головы насекомых, однако же из пастей торчали длинные клыки. Вместо хвостов у них виднелись жала, качавшиеся подобно луковицам над их головами, расположенными примерно на высоте человеческой груди. Каждое из этих уродливых созданий, как представлялось, весом было раза в три тяжелее человека.

– Конструкты, – произнес Мюрен, выругавшись.

Аларон нахмурился. Конструкты анимагов являлись извращенными творениями природы, поэтому их нельзя было изгнать подобно духу. Оставалось только убивать.

– Однозначно, Фиреллова работа, – добавил капитан, окутывая свой клинок гностическим светом. – Становитесь за мной.

Одно из созданий двигалось гораздо быстрее других, и Мюрен шагнул ему навстречу. Конструкт визгливо взревел, а остальные подняли свои передние ноги – длинные членистые конечности с огромными острыми когтями – и приготовились к атаке.

Аларон и Цим содрогнулись. Девушка зашептала молитву.

– Идите, вы двое! – крикнул Мюрен, резко начав двигаться. – Живо!

При виде того, как стражник выбросил руку, а занавес огня пронесся по влажной земле, окутав наступавших существ, у Аларона отвисла челюсть. Какое-то мгновение он думал, что это может их остановить. Действительно, двое конструктов упали, охваченные пламенем, издавая визг, от которого, казалось, могли лопнуть барабанные перепонки, однако один сумел перепрыгнуть через огненный барьер и направился к ним. Он попытался вцепиться в Мюрена, однако фигура капитана сливалась с тенями. Мандибулы конструкта щелкнули в воздухе, и он крутанул головой от досады и ярости. Но затем поганец увидел Аларона и его глаза вспыхнули.

Из темноты выскочил Мюрен. Вонзив свой меч супостату в бок, он провернул его; хлынула темная кровь, и тварь осела на бок, издав неестественный визг, разорвавший тишину ночи. Двое оставшихся конструктов перепрыгнули через огненный барьер и ринулись в атаку: один – к Мюрену, другой – к Аларону.

– В воду! – неистово крикнул капитан и кувыркнулся, уворачиваясь от нацеленного на него жала.

Конструкт уловил его движение и запрыгнул сверху. Аларон и Цим услышали крик Мюрена. Ударив мечом вверх, капитан вонзил его в открытый рот существа, и оно пошатнулось, однако, взмахнув хвостом, брызнуло смертельным ядом на грудь Мюрена прежде, чем конструкт рухнул в сторону.

Мгновением позже вторая тварь добралась до Аларона.

«Давай же, ты должен уметь это делать», – мысленно рыкнул юноша на себя и метнул руну барьера. Аларон вложил в нее всю свою силу, однако понял, что ошибся, еще до того, как существо достигло барьера. Он отчаянно бросился в сторону, почувствовав, как жало, пронесшись мимо него, вонзилось в землю. Перекатившись, юноша ударил вслепую, на случай, если конструкт уловил его движения, но тварь вместо этого кинулась вперед и прыгнула на Цим, парившую в футе над дамбой.

– Цим! – в ужасе воскликнул Аларон.

Тварь взмыла в воздух, щелкнув челюстями и вытянув когти, но девушка метнулась влево – открыв взору Аларона статую, выставившую бронзовый меч. Стремительный бросок поганца завершился тошнотворным стуком, с которым он нанизался на бронзовое острие. Войдя конструкту в грудь, клинок вышел из его спины. Хлынула черная кровь, и существо, слабо задергавшись, обмякло.

Хороший удар, генерал! – услышал Аларон восторженный мысленный крик Цим.

Юноша взглянул на Мюрена, с трудом поднявшегося на ноги. Его помятый нагрудник покрывала зловонная жидкость, а дыхание было тяжелым.

– Мюрен? – спросил Аларон. – Оно…? Ты…?

– Добрая норосская сталь, – выдохнул стражник, хлопая по своему покореженному нагруднику. – Но мне понадобится помощь кузнеца.

Обернувшись, он обрушил еще один поток пламени на горящих существ. Завизжав как свиньи, те замахали конечностями, после чего замерли, свернувшись подобно дохлым мухам.

– Вы в порядке? – спросил Мюрен.

Цим кивнула.

– Генерал достал вон того, – заметила она, указывая на существо, нанизавшееся на меч статуи.

– Надеюсь, у настоящего Яри дела идут не хуже, – предположил капитан. – Теперь вы должны поступить так, как он сказал. Ныряйте в треклятую воду и найдите эту штуковину. Я никому и ничему не дам до вас добраться.

– Пойдем с нами, – попытался убедить его Аларон. – Пока еще есть время.

– Его уже нет, – мрачно ответил Мюрен, указывая на луг, по которому пришли уродливые существа. К ним шагал человек: Дарий Фирелл. Магистр Арканума щелкнул пальцами, и тела двух горящих конструктов внезапно встали, окутанные фиолетовым гностическим светом. Их глаза вспыхнули, и они двинулись к капитану стражи.

– Вот теперь бегите! – крикнул Мюрен.

Аларон увидел, как горящие конструкты встали прямо. Из их глаз лился фиолетовый некромантский свет. Юноша почувствовал тошнотворную безнадежность. Цим схватила его за плечо.

– Не двигайся, – прошипела она, зажав Аларону рукой рот и нос.

Почувствовав, что их наполняет вода, ее спутник готов был заорать, однако затем понял, что она делает. Гнозис водного дыхания… Аларон втянул воздух и чуть не задохнулся. «Рукка, – подумал он, – теперь я должен дышать водой, иначе захлебнусь!» Юноша со всех ног бросился к краю дамбы и прыгнул в озеро. Сразу после погружения Аларон услышал еще один всплеск, а открыв глаза, разглядел бледную фигуру, пронесшуюся мимо него в вихре пузырьков. Вспыхнул гностический свет, и юноша увидел Цим, суматошливо стаскивавшую с себя обувь и юбку. Скинув эти ставшие для нее обузой вещи, девушка продолжила свой путь в темные озерные глубины.

Хорошая идея! Его собственные сапоги и одежда теперь казались чересчур тяжелыми. С трудом сбросив их, юноша сумел перекинуть свой ремень, на котором по-прежнему висел меч, через плечо. Не в силах больше сдерживать дыхание, он втянул воду, боясь наихудшего. Но заклинание Цим сработало, и его легкие наполнились бодрящим кислородом.

Спасибо тебе огромное! Ощущение холодной воды во рту, следом превращавшейся в воздух, заставляло Аларона морщиться, однако нужно было перетерпеть. Вызвав перед собой напоминавший блуждающий огонек гностический свет, юноша послал его вперед, чтобы тот освещал ему дальнейшее продвижение.

Вес меча помогал ему погружаться, и вскоре он догнал Цим. В темной воде ее ноги казались бледными, а длинные черные волосы и белая блузка придавали ее движениям грациозности. Девушка тоже вызвала перед собой гностический свет. Серебристые рыбы бросались от них в разные стороны. Из глубины возник большой темный силуэт – крыша затопленной лачуги. Цим скользнула мимо нее туда, где когда-то был переулок.

Сюда! – мысленно шепнула она Аларону.

Оглянувшись на далекую мерцавшую поверхность, юноша попытался подавить свой страх. «Сколько у нас времени? – подумал он. – Продержится ли Мюрен против Фирелла?»

Богатые друзья Белония Вульта любили говорить о нерискованных инвестициях, тогда как сам губернатор знал, что подобных вещей не существует. Риск есть во всем, а чем больше ожидаемая прибыль, тем он выше.

Этому его научила жизнь. Он сам выбирал, когда и с кем сражаться, избегал глупых битв вроде Лукхазана, и наносил удары по уязвимым местам, лишь убедившись, что его шансы на победу предпочтительнее. Вульт никогда не боялся опасности, если награда того стоила. Риски, на которые он шел, всегда были хорошо просчитаны. А в малопонятных для него ситуациях губернатор предоставлял право действовать дуракам, терявшим голову уже от самой мысли о выигрыше.

Однако сейчас на кону был крупнейший выигрыш из всех.

Вырвавшись из-под земли, Лангстрит взмыл в небо подобно горящей смоле, запущенной осадной машиной. К счастью для себя, Вульт предвидел возможность подобной погони; специально для такого развития событий у него был подготовлен ялик. Приказав жестом Беско следовать за ним, он оставил Фирелла и его свиту разбираться с остальными. Глаза юного мага-пилота, сидевшего на румпеле, пылали азартом. С помощью гнозиса Вульт элегантно запрыгнул на борт, усевшись рядом с ним. Беско вскарабкался следом. Поднявшись в воздух, они поймали ветер. Через несколько секунд ялик, пролетев над Турм-Зауберином и южной стеной, направился к Альпам.

Преследуемый летел перед ними, раскинув руки подобно птице, однако они его постепенно настигали. Лететь с помощью одного лишь гнозиса было очень тяжело, в то время как ялик практически не отнимал энергии и двигался быстрее. «Скоро мы тебя догоним, Лангстрит, – самонадеянно подумал Вульт. – Ты не можешь долго лететь подобным образом, пусть ты и Вознесшийся».

Он мысленно оценил противника: «Вознесшийся, плохо экипированный и к тому же давно не пользовавшийся своими возможностями и силой. Он уже сжигает гнозис на опасном уровне. Несмотря на всю мощь, он – старик, причем слабый после всех тех лет, которые мы продержали его под замком».

– Куда он направляется? – поинтересовался Эли Беско.

Вульт скрыл свое презрение к этому жирному хлыщу; Беско, разумеется, знал, что поставлено на карту, – не сообщить ему об этом было невозможно. Но Вульт и не намеревался позволять Беско остаться в живых после победы. На мгновение губернатор пожелал, чтобы здесь оказался Гурвон Гайл, хотя это было опасное желание – в присутствии Гурвона ему постоянно пришлось бы оглядываться. С Беско он, по крайней мере, знал, когда ожидать предательства.

– Есть два варианта, Эли: первый – что он бросил своих сообщников и помчался прямо к трофею, второй – что он нас отвлекает, а его сообщники отправились за призом.

– Первый, конечно, – не моргнув глазом брякнул Беско. – Ставки слишком высоки, чтобы рисковать и пойти другим путем.

– Возможно. Но в его природе доверять своим подчиненным, да и он сам уже Вознесшийся. Он может позволить себе сбежать в другом направлении. В самом худшем случае он останется Вознесшимся магом, которым является. Так что вторую возможность игнорировать нельзя.

Беско нахмурился, переваривая мысль о том, что у Лангстрита могут быть заслуживающие доверия сообщники, в то время как Вульт чувствовал, что сам Эли таковым не является.

– Вы можете полностью мне доверять, губернатор, – произнес он, чем немедленно выдал себя.

Правда? Увидим…

– Это отличная новость, Эли, но мы говорим о Лангстрите: его характер заставляет всерьез задуматься о втором варианте, который означал бы, что нам нужно следовать за Мюреном и его юными друзьями. Однако, как ты заметил, я все-таки предпочел отправиться за Лангстритом на юг.

Беско обдумал слова Вульта.

– Отпускать его было бы слишком большим риском. Если он и правда летит за Скиталой, то, отпустив его, мы никогда ее не вернем. Если настоящие охотники – его сообщники, Фирелл их уничтожит. Или мы сможем вернуться к их преследованию, как только Фирелл это подтвердит.

– Верно, Эли: Фирелл вполне способен справиться с Мюреном, а Мерсер и его друзья не стоят ничего. Нет, настоящий вызов стоит перед нами: как нам справиться с Ярием Лангстритом?

Беско сглотнул, вспомнив, как чудом избежал превращения в пепел, когда генерал, окруженный пламенем, прорвался сквозь камень.

– Возможно, у него даже не настроен амулет.

– Правда, но на это мы рассчитывать не можем. Так каков твой план победы над ним, Беско?

Тот поморщился. Он явно не привык мыслить столь напряженно.

– Эм, Лангстрит – тауматург. Его величайшая сила – стихии, но он слаб против ментальных атак.

– Пожалуй, так. – Вульт направил свой разум вовне, следом за светящейся энергией. – И старость, Эли: он далеко не молод. Когда начнется битва, береги силы; помни, защита требует меньших энергетических затрат, чем нападение. Мы измотаем и утомим его. А если Фирелл пришлет подтверждение, что нашей целью должен быть Мюрен, мы немедленно выйдем из боя.

– Что, если Фирелл предаст нас, повелитель? – с подозрением прошипел Эли.

– Тогда мы убьем его. Не бойся, Эли. Он не станет Вознесшимся в момент прикосновения к этой штуковине. Это миф. Я общался с Вознесшимися. Процесс занимает часы. Мы даже можем позволить себе добраться до Скиталы вторыми, если задержка окажется не слишком длительной.

Вульт наблюдал, как Беско гадает, насколько устойчиво его собственное положение. Гадай-гадай, Эли; предугадать мой удар ты все равно не сможешь. Вновь обратив свое внимание на Лангстрита, губернатор заметил, что расстояние между ними и стариком сокращается. Гностические полеты требовали огромных энергозатрат, а их воздушный корабль, благодаря навыкам пилота, все время сокращал отставание от генерала. Вульт ублаготворенно улыбнулся сам себе. Уже скоро.

А вот Ярий Лангстрит, обнаружив у себя за спиной воздушное судно, на всех парах вынырнувшее из-за горной гряды, сильно расстроился. Он не мог лететь дальше, не навредив своей способности сражаться в случае, если его настигнут. Выбрав крутой овраг, рельеф которого показался ему подходящим, генерал приготовился к бою. У него в запасе оставалось всего секунд тридцать, не больше. Склон оврага покрывали кочки и валуны. Часть его разума продолжала отслеживать Мюрена. Когда в оставшемся в милях позади городе прозвонил десятый ночной колокол, который было слышно даже здесь, у подножия Альп, стражник все еще куда-то бежал. Генерал посмотрел направо, где меньше чем через час должно было взойти солнце.

Ну что, старина, готов к еще одной битве?

Ответом стало «не особо». У него не нашлось времени настроить амулет, принесенный ему Мюреном, так что любое заклинание будет отнимать в три раза больше энергии, чем могло бы. Вдобавок каждое применение гнозиса вызывало у него ощущение сдавленности в груди и пустоты в животе, которое Лангстриту совершенно не нравилось. Ему очень не хватало практики: заклинания генерала были чрезмерно мощными и неуклюжими, что могло обойтись ему очень дорого. Кроме того, он буквально трясся от холода в пропитанной потом одежде. Даже для того, чтобы просто стоять, ему требовались усилия, а ведь битва только едва начиналась.

Он утешал себя мыслью о том, что если бы кто-то пришел к нему в камеру в одну из ночей после допросов Вульта и дал ему шанс сразиться, он бы им воспользовался. Он потерял огромную часть себя и столько времени: восемнадцать лет! Медленное возвращение его воспоминаний из кристалла было подобно пробуждению от долгого сна, который он мог вспомнить лишь частично. Однако в конце концов отчаянный замысел, родившийся столько лет назад, сработал. Он вновь стал самим собой, а цель, ради которой он собой пожертвовал, была где-то рядом.

Но первым делом ему было нужно разобраться с преследователями, хотя он чувствовал себя слабым, пугающе слабым. Генерал смотрел на приближавшийся ялик. На борту находилось трое, и одним из них определенно был Белоний Вульт.

Посмотрим, что я смогу сделать… Призвав воздушный гнозис, он послал жестокий порыв ветра, который, подхватив ялик, бросил его на скалы внизу. Вульт явно недооценил дальность действия его заклинаний, поскольку неожиданный удар не встретил сопротивления оберега. Два человека кубарем вывалились из падающего суденышка, а вот третий продолжал держаться за него, пока ялик не врезался в каменистый склон и не раскололся. Послышался короткий вскрик. Лангстрит ощутил муки совести, впрочем, тут же напомнив себе, что Вульт не нанимает невинных.

Генерал послал огненный шар, и тот, пролетев полных сто ярдов – гораздо большее расстояние, чем то, на которое мог ударить маг, не являвшийся Вознесшимся, – окутал разбитый ялик пламенем. Это подрежет тебе крылья, Бел. Жаль только, что теперь им стала известна его исходная позиция.

Лангстрит неловко хромал, судорожно хватая разреженный горный воздух огромными глотками. Его легкие отчаянно сражались с высотой, а сердце бешено колотилось. Кто с тобой, Вульт? Кто-то, кого я знаю?

Его внимание привлекло движение слева, и генерал ударил туда огненным гнозисом, который, впрочем, лишь выжег участок покрытой росой травы. Иллюзия… Это был другой маг, не Вульт. У Вульта никогда не было склонности к иллюзиям, несмотря на впечатление, сложившееся о нем у окружающих. Вульт был абсолютным реалистом, прагматиком, которому нравилось узнавать все факты и лишь затем начинать ими манипулировать. Значит, противником был компаньон Вульта.

Если хочешь поиграть в иллюзии, незнакомец, попробуй-ка это. Лангстрит послал образ себя, поднимавшегося по склону, а сам начал кружить в тенях. Он заставил свое иллюзорное альтер эго подняться на вершину склона и осторожно осмотреть овраг. Давай же, сделай ход! Генерал с нетерпением ждал, что его противник пошлет из темноты магическую стрелу, выдав ее вспышкой свое укрытие, однако ничего не происходило.

Значит, игра в прятки. Проклятье. У меня нет на это сил.

Заставив свою иллюзорную форму присесть, Лангстрит вывел ее за пределы видимости, после чего позволил ей рассеяться, чтобы сэкономить энергию. Он почувствовал осторожную попытку чужого разума обнаружить его. Это больше, чем я ждал, Белоний: немного теургии. Скрыв свою ауру, генерал с трудом двинулся по склону в сторону груды расколотых валунов. Попытки Вульта обнаружить его раздражали, заставляя усиливать мысленные обереги. Без амулета контроль Лангстрита над своим гнозисом ослабевал. Каждый глоток холодного воздуха заставлял его дрожать. В груди нарастало напряжение, а сердце билось все быстрее. Здесь, черт возьми, слишком холодно… Слишком тяжело дышать.

Его слабая связь с Мюреном внезапно вспыхнула: капитан стражи сражался с кем-то или чем-то, он вел тяжелый бой… Проклятье… Да пребудет с тобой Кор, Джерис, – да пребудет Кор со всеми вами! Он не жалел о решении разделиться. Сражаясь на улицах, мы все уже были бы мертвы. Если бы я отправился за Скиталой, Вульт все равно бы висел у меня на хвосте. Мы поступили правильно. Мне просто нужно это пережить…

Взобравшись по склону, он почувствовал движение и ударил в том направлении пламенем. Что-то маленькое, взвизгнув, умерло в шипении и треске сгоравшей влажной травы. Кролик. Напрасная трата энергии… Глупо!

По склону пронеслось синее пламя, отразившись от щитов генерала. Он нанес ответный удар, и шагавшая к нему темная фигура исчезла, как только огонь настиг ее. Еще одна иллюзия. В предрассветных сумерках понять это было очень трудно. Будь оно все проклято! Я бросаюсь на тени и уловки!

Мюрен ранен. Генерал ощутил вспышку боли, сжав кулаки в бессильной ярости. Я должен был остаться с ним. Он почувствовал, что его сердце забилось еще быстрее, безудержно перекачивая кровь. Я должен вернуться к озеру, будь оно проклято… Пробежав обратно по своему следу, он обогнул валун и налетел прямо на Эли Беско.

Значит, это ты, жополиз!

Толстяк завизжал, в панике подняв щиты как раз вовремя, чтобы отразить энергетическую стрелу Лангстрита. Пошатнувшись, они остановились всего в футе друг от друга. Лангстрит поднял руки, чтобы обрушить на противника пламя, однако Беско предпринял кое-что совершенно неожиданное: он прыгнул на генерала, и сам его врезавшийся в щиты вес заставил того отлететь на валун, удар о который вышиб из легких Лангстрита весь воздух. Его голова с тошнотворным хрустом ударилась об острый камень. Беско что-то выкрикнул, и генерала отдернуло назад, а затем вновь ударило о камень. Лицо толстяка выглядело маниакальным. В глазах у Лангстрита потемнело, а его грудь, казалось, готова была вот-вот взорваться. Генерал балансировал на самой грани света и тьмы. Неистово зарычав, он изрыгнул изо рта пламя такой диковинной мощи, словно был драконом из шлессенской легенды.

Беско закричал, а его лицо расплавилось. Вспыхнув подобно факелу, он упал на колени, но Лангстрит не испытывал к нему никакой жалости. Он чувствовал, что его затылок мокрый, а пульсирующая боль в груди стала просто невыносимой. Генерал упал на землю. Его охватило отчаяние. Левая рука Лангстрита бессильно прижалась к груди…

Мое сердце! Он всхлипнул. Его разум затуманился. В ощущениях царил полнейший хаос. Он увидел, как охваченный пламенем Беско упал ничком, и попытался сконцентрироваться на чем-то, кроме охватившей его агонии. Двое готовы…

Но мне тоже крепко досталось…

Генерал вновь попытался встать, однако боль была невыносимой. Рухнув на спину, он хватал ртом воздух подобно выброшенной на берег рыбе, пытаясь заполучить кислород с помощью воздушного гнозиса, но от усилий его сердце заколотилось пуще прежнего. Лангстрит исступленно вцепился занемевшими пальцами в землю. У тебя сердечный приступ, старый дурак. Поэтому лежи тихо и думай!

Но как бы то ни было, мятежный генерал чувствовал осторожно приближавшегося Вульта, оценивавшего его силы и выискивавшего слабые места.

Приди и возьми, Белоний!

Его противник ничего не ответил, однако по склону хлынуло зеленоватое облако. Дым? Яд? Лангстрит отогнал подозрительную пелену, а его многострадальное сердце забилось с еще большей частотой. Нет, так я не умру…

По склону расползлось куда больше зеленого дыма: ядовитые испарения. Осторожная и грамотная атака – ее легче провести, чем отразить. Одновременно генерал почувствовал, что где-то в Нороштейне Мюрен получил ужасную рану. Ощущение было таким, словно удар обрушился на его собственную плоть. Но гораздо опаснее было громыхание сердца в груди, которое, казалось, физически разрывало его надвое… Он не мог унять дрожь. Утреннее небо потемнело. Лангстрит как только мог держал свои оставшиеся резервы внутри, молясь об одном последнем шансе.

По склону приближались обутые в сапоги ноги.

Один последний шанс…

Аларон старался не отставать от Цим. Страх остаться позади придавал ему скорости. Девушка оглянулась. Ее лицо было сконцентрированным и яростным. Проплыв над перекрестком, она нырнула в еще один затопленный переулок.

Ты хотя бы знаешь, куда плыть?

Разумеется, знаю. В отличие от тебя, я слушала генерала, когда он объяснял нам путь. – Ее мысленный голос был едким. – А ты как потерявшийся в лесу ребенок.

Взмахнув ногами подобно лягушке, она устремилась во мрак.

Что на тебя нашло? Рамон сейчас, возможно, там умирает…

Ты слышал генерала: Рамону больше ничем нельзя помочь. В данный момент меня больше интересует будущее всего мира.

Аларон с тревогой поднял взгляд: на мерцавшей серебристой поверхности водохранилища что-то коротко мелькнуло.

Цим, в воде есть кто-то еще кроме нас.

Рукка! Смотри, мы почти на месте… Думаю, это оно.

Юноша подплыл к ней, выпуская большие, напоминавшие жемчужины пузырьки, и перебросил ремень с мечом на другое плечо.

Цим обернулась к нему. Ее глаза расширились, а лицо было взволнованным.

Гляди.

Ее гностический свет метнулся вперед, освещая разбитые остатки каменного постамента. У его подножия лежала упавшая статуя, покрывшаяся зеленоватым налетом, а вокруг, в слабом озерном течении, покачивались бесцветные водоросли.

Ты уверена, что это оно?

Разумеется. – Схватившись за постамент одной рукой, девушка убрала водоросли. – Скитала должна быть внутри постамента. Делай свою работу, земляной маг.

Внезапно Аларона охватило ошеломление.

Это и правда то, что мы ищем?

Рукка мио, да сделай же это!

Юноша проплыл вперед в ледяной воде, борясь с холодом с помощью гностического тепла, и тоже схватился за постамент. Земляной гнозис давался ему хорошо. Силуэты затопленных домов выглядели черными, а поверхность воды мерцала серебром. Рыб не было. Возможно, их распугали они или кто-то другой.

Начали!

Аларон коснулся постамента посредством земляного гнозиса, хотя под водой это было непросто, и медленно запустил руку в камень. Один дюйм… два… три… четыре. Наконец, пройдя сквозь камень, его пальцы оказались в крошечной камере внутри. Юноша коснулся холодного металлического цилиндра, а его сердце забилось так сильно, что едва не остановилось. Он вытащил цилиндр из камня.

Есть!

Цим протянула руку:

Я возьму ее. Я более быстрая пловчиха.

Аларон отдернул цилиндр и обернулся к девушке лицом. Ее глаза вспыхнули, а затем сузились, и юноша почувствовал, как холодная вода ужалила саму его душу. Во взгляде Цим мелькнуло что-то мерзкое, хотя ее мысленный голос оставался спокойным и рассудительным:

Аларон, я возьму ее. Мысли здраво: ты здесь не можешь даже дышать.

Это угроза? – спросил он шокированно.

Цим уставилась на него. На ее лице мелькнула злость.

Нет, это не угроза. Это, черт возьми, логика. Почему бы тебе не отдать ее мне?

Да, – хихикнул Грон Колл в разумах их обоих, – почему бы тебе не отдать ее ей, Мерсер. В конце концов, это ты здесь не можешь дышать.

38. Не мертва

Герметизм: целительство

Целительство, вне всяких сомнений, является самым благословенным из гностических искусств. И все же многие насмехаются над ним как над недостаточно мужественным – до того дня, пока их не ранят!

Симона де Руп, Аргундия, 793

Лучше умереть, чем пережить проклятое прикосновение Шайтана к твоей плоти.

Надпись, выжженная убийцами-Хадишахами на животах распятых монахинь-целительниц Ордо Юстиния в 908

Брохена, Явон, континент Антиопия

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Она не умерла. Пока что. В разуме Елены возникла одна мысль, затмившая даже отчаянные попытки возобновить свое исцеление, пока Сорделл стоял над ней, глядя, как она погружается в небытие. Это было что-то первобытное: потребность выжить переплелась с отчаянным желанием нанести ответный удар.

Бастидо! Чинкуэ!

Тут же словно по волшебству справа от Сорделла Бастидо ожил, пусть и со скрипом. Этот слабый звук предупредил Сорделла, и тот развернулся, каким-то немыслимым образом сумев заблокировать деревянный посох, нацеленный ему в диафрагму. Однако Ратт Сорделл никогда не был воином, и от испуга он переместил все свои щиты туда, оставшись беззащитным перед остальными ударами. Цеп ударил ему по роже, заставив некроманта пошатнуться, – и в следующее мгновение булава врезалась ему в висок с другого направления. Оторвавшись от земли и разбрызгивая кровь, маг полетел в сторону и, описав дугу, с ужасающим хрустом ударился о дальнюю стену. Он съехал вниз по камню, оставляя тянувшийся от головы мокрый след. Некромант приземлился на спину. Его голова была слегка приподнята. Лицо обмякло. Он явно находился без сознания, а ведь после контакта с Бастидо прошло максимум полсекунды.

А затем Елена поняла, что наделала. Лоренцо! Из расколотого черепа начала хлестать кровь. Нет!

Она инстинктивно наполнила свое перерезанное горло целительным гнозисом – все, что ей оставалось – и, втянув воздух, запечатала его. Срыгнув кровью, Елена глотнула кислород. Ее зрение то затуманивалось, то прояснялось. Единственное, что она могла, – это лежать, глядя на тела, покоившиеся рядом.

Гурвон хохотал, когда узнал, что самая смертельная убийца Серых Лис была еще и целительницей. «Благодаря этому, меня тяжело убить, – похвасталась Елена в ответ. – Я просто раз за разом возвращаюсь».

Бастидо, достаточно, – сказала она боевой машине, и та самодовольно замерла.

У Елены больше ничего не оставалось. Она могла лишь ползти – и поползла.

Сначала она двинулась к Лоренцо, хотя и понимала, что уже поздно. Его рот распахнулся, и черный скарабей размером с человеческий кулак выскользнул оттуда, исчезнув в тени. Сорделл вновь ушел.

Я убила Лори… Будь оно все проклято. Сэра!

Никто не пришел.

Я должна позвать на помощь, или мне конец. Застонав, она, сгибаясь подобно гусенице, выползла на площадку к винтовой лестнице. Ее ноги все еще были слишком слабыми, чтобы стоять. Елена начала ползти вперед, вниз головой. Та шла кругом. Ей едва хватало сил, чтобы не потерять сознание.

Сэра!

Рана на ее шее могла открыться в любой момент. Лодыжка пылала словно в Хеле, лопатки саднили, а горло горело, несмотря на все ее усилия. Елена все так же кашляла кровью, не в силах нормально вздохнуть, однако продолжала ползти, двигаясь вперед сквозь лабиринт боли, теряя сознание и вновь в него приходя. Она не могла мыслить рационально, однако была не мертва.

Все-таки достигнув следующей площадки, она ударила ногой в дверь.

Сэра! Кто-нибудь!

Дверь открылась, и над ней кто-то склонился. Елена узнала Сэру по одному лишь запаху.

– Ох, Элла, – выдохнула девушка. – Ты не должна была выжить. – Ее лицо выглядело ошеломленным, а тон оставался ровным. – Прости, но ты была той лапой, которую лиса должна была себе отгрызть, чтобы вырваться из капкана. Мне правда жаль. Я заключила сделку. Наши жизни в обмен на твою.

Елена позволила себе провалиться в забытье.

Она очнулась на застеленной кровати полуголой, забинтованная и укрытая простыней. Ее шея, плечо и лодыжка были перевязаны. Руки и ноги Елены сковывали цепи. Каждый вдох давался с трудом: ей приходилось сражаться с болью и невыносимым грузом неудачи. Она попыталась дотянуться до своего гнозиса и не почувствовала вообще ничего. На меня наложили руну оков.

Дверь открылась, но Елене не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это.

– Здравствуй, Елена, – сказал Гурвон Гайл, присев на кровать. – Клянусь, ты живучее таракана. – Он сбросил с нее простыню. Елена начала извиваться, однако цепи держали крепко. Холодно изучив ее тело, бывший любовник Елены встретился с ней глазами. – Я гадал, пробудит ли во мне желание твой вид, невзирая на все произошедшее. Однако теперь я вообще ничего не чувствую.

Она оградила свой разум, но под действием руны оков ее защита оказалась ограниченной. Впрочем, Гайл не атаковал ее гнозисом. Вместо этого он использовал поистине убийственные для Елены слова.

– У тебя никогда не было шанса. Нападающий может сделать любой выбор. Обороняющийся вынужден лишь реагировать. Твоя маленькая протеже это осознала. – Он улыбнулся, не особо скрывая свое злорадство. – Спасибо, что избавила меня от Таргона. Хотя император будет недоволен.

– Надеюсь, он тебя за это расчленит, – прохрипела Елена, ужаснувшись жуткому звуку своего голоса.

– Не пытайся говорить, Елена, – предупредил ее Гайл. – Рана на горле все еще свежая.

Кашлянув кровью, она плюнула ею в Гайла, но промахнулась.

Гайл задумчиво погладил ее лоб.

– Ты хорошо обучила свою маленькую принцессу, Елена. Когда пришел момент истины, она поняла, как минимизировать потери. Вот где ирония, не правда ли? Учившая ее быть рациональной и своекорыстной стала пешкой, принесенной в жертву.

– Катись в Хель, Гурвон, – проскрежетала Елена.

– Пока Мара отвлекала тебя, заставляя гоняться за тенями в каналах, я работал с принцессой, отравляя ее разум и настраивая ее против тебя и Кестрий. А когда ты столь любезно начала трахаться с Лоренцо, она получила последнее доказательство, в котором нуждалась; с этого момента ты была обречена. Она сама направила Лоренцо в нашу ловушку, когда он возвращался из Крака. Я ждал его.

При воспоминании о Лоренцо Елена сжалась. Он любил меня, а я стала причиной его смерти. Я видела, что Сэра меняется… Я должна была догадаться…

– О, не будь с собой слишком строга, Елена, – произнес Гайл насмешливо. – Ты работала просто великолепно, ведь для того, чтобы срывать мои планы, нужно быть действительно великолепной. Однако долго это продолжаться не могло. Тебе повезло, что ты заперла Монетку, не поняв, кто она такая, но это лишь отсрочило развязку.

Гайл сделал паузу, и огромный черный жук-скарабей выполз из его кармана. Гурвон улыбнулся одними губами.

– Ратт тоже хочет тебя поприветствовать.

Скарабей сбежал по его руке к ней на живот.

Елена ощутила волну отчаянного страха.

– Убери его с меня!

Гайл улыбался, глядя, как скарабей ползет по ее телу. Его лапки царапали кожу Елены. Она извивалась, стараясь сбросить жука, но цепи держали ее крепко.

– Прошу, Гурвон! – взмолилась она.

Теперь она на самом деле пришла в ужас.

Жук остановился на левой груди Елены, коснувшись жвалами ее соска.

– Пожалуйста, Гурвон! – закричала она.

– Дело в том, Елена, что мне сейчас очень недостает людей, а для того, чтобы переворот оказался успешным, столько всего нужно совершить…

Елена молча затрясла головой. Скарабей взобрался на ее ключицу.

– Не обманывай себя, Елена: теперь мы с тобой – смертельные враги. Ты предала меня, и я никогда этого не прощу. Но я – практичный человек и вполне смогу вновь видеть тебя на ногах, если ты будешь под моим контролем. – Его лицо стало мрачным. – Хотел бы я убить тебя, но Явон нуждается в том, чтобы видеть героическую защитницу своей королевы живой и здоровой; это успокоит их, когда Сэра начнет договариваться с Горджо о мире. – Он поднял руку, и скарабей, в котором скрывалась сущность Ратта Сорделла, заполз обратно на нее. – И, разумеется, Ратт нуждается в новом теле.

Елена сжала челюсти:

Нет!

Ловко схватив ее за нижнюю челюсть и нос, Гайл вновь открыл ее рот. Скользнув по ее руке вниз, скарабей оказался у Елены на щеке.

– Конечно, Ратт предпочел бы мужское тело, но он не в том положении, чтобы выбирать, не правда ли? Если ему нужно тело, способное к гнозису, это должно быть твое тело.

Прошу, Гурвон, нет!

Взгляд Гайла посуровел.

– Знаешь, если бы ты не стала трахаться с тем Кестрией, не только Сэра сохранила бы к тебе дружеские чувства, но и я мог бы сейчас проявить сострадание. Но больше я не чувствую ничего. Прощай навсегда, Елена.

Голова некромантского скарабея Сорделла заглянула ей в правый глаз, покачивая усиками и яростно щелкая жвалами. Затем, развернувшись, жук заполз к Елене в рот.

Острая боль и ужасное роющее чувство в нёбе.

Дальше – ничего вообще.

39. Горы в рассветных лучах

Ярий Лангстрит

Ярий Лангстрит был аргундцем, суровым карьерным солдатом, в конце жизни оказавшимся во главе одного из норосских легионов. За два года Мятежа он стал настоящей легендой. Однако после войны он исчез и его никогда больше не видели. Когда во время Мятежа его однажды спросили, зачем аргундцу сражаться за Норос, он ответил: «Нет места, которое я люблю больше. Если горы Нороса станут последним, что я увижу в жизни, значит, я умру довольным».

Хроники Нороса, 923

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Аларон не останавливался и даже не оглядывался вокруг. Сжимая в руке цилиндр со Скиталой, он глубоко вдохнул, заработал ногами и начал подниматься к водной поверхности. Другой рукой он сбросил свой меч, чтобы всплыть быстрее. Покосившись назад, он увидел Цим, вращавшуюся в поисках цели. «Она едва обучена», – подумал он, тут же ощутив первую атаку Колла: рассеивание заклинания водного дыхания, наложенного на него Цим. Юноше оставались десятки ярдов до поверхности. Ему было просто жизненно необходимо еще хотя бы какое-то время подышать под водой воздухом, так как в противном случае все могло закончиться трагически.

Ошеломленный паникой, он тем не менее постепенно всплывал вверх, оставаясь притягательной мишенью для врага. Стрела синего пламени пробила его щиты и обожгла левое бедро. Аларон мог бы закричать, лишиться воздуха и умереть, однако он этого не сделал. Как знать, возможно, все те удары, которые сыпались на него во время тренировок, приучили его не чувствовать боль. Юноша мучительно скривился и продолжил свой путь. Внизу снова вспыхнули стрелы, но ни одна из них его не потревожила. До спасительной поверхности озера оставалось рукой подать…

…и он вынырнул, хватая ртом ледяной воздух. Перед ним возвышалась темная фигура: статуя короля Нороса, установленная советом посреди водохранилища. Аларон поплыл к ней, и следующий же удар гностического пламени попал ему в живот. Издав вопль, юноша едва не выронил цилиндр.

Щиты, щиты! Призвав воздушный гнозис, он поднялся над водой, неуклюже полетев к подножию статуи короля Филиоса III. Аларон опустился на колени. Вода вокруг была обманчиво спокойной. С располагавшейся в сотне ярдов дамбы доносились крики. Он взмолился, чтобы Мюрен победил, однако затем услышал шлепок в десяти ярдах слева и все мысли о том, что могло происходить на берегу, вылетели у него из головы.

Цим вынырнула на поверхность лицом вниз. Ее черные волосы напоминали облако. У нее из спины торчал нож, вокруг которого, подобно расцветавшему цветку, расплывалась кровь. Любое чувство рациональности вдруг покинуло Аларона. Непроизвольно бросив цилиндр со Скиталой, он взмыл в воздух, направившись к раненой девушке. С помощью гнозиса юноша поднял Цим из воды, которая стекала с нее, обагренная ее собственной кровью. Тело девушки было обмякшим.

Нет! – крикнул он в разум Цим, поймав ее в воздухе. – Цим, прошу, очнись! Я не могу исцелить тебя! Ты должна очнуться…

Он заскользил обратно к статуе, но немедленно остановился, чувствуя, что все надежды умирают.

У постамента стоял Грон Колл. Черные волосы облепили его землистое лицо. Самодовольный подонок издевательски поклонился.

– Спасибо, что принес мне вот это, – промурлыкал он, поглаживая цилиндр.

– Мне все равно, – взмолился Аларон. – Просто дай мне спасти Цим.

Грон Колл хихикнул:

– Тебе нечего мне предложить.

Он поднял руку, и его пальцы окутало гностическое пламя.

Огненный поток осветил поверхность озера.

Белоний Вульт осторожно приближался к Лангстриту, который, превозмогая боль, медленно двигался в двадцати ярдах ниже по склону. Неподалеку лежало сожженное тело Эли Беско. Полагаю, это избавило меня от проблемы. Вульт взглянул на старика с помощью ясновидения. О, тебе паршиво, не правда ли, Яри? Но ты все еще жив. Он остановился. Губернатор знал Лангстрита; даже сейчас тот мог представлять серьезную угрозу… А ты и так уже причинил достаточно вреда, больше чем достаточно… Ялик был уничтожен, а его пилот – убит. Предстоящий путь домой с помощью своего собственного гнозиса наверняка окажется долгим.

А Скиталы здесь нет, теперь это ясно. Мне нужно вернуться прежде, чем Фирелл что-нибудь выкинет. Но сначала ты должен умереть, старик. Восемнадцати лет твоих загадок мне хватило с лихвой.

Оценив оставшиеся физические и психические силы Лангстрита, Вульт нанес тройной удар: облаком ядовитого газа, ментальной атакой и прыжком с помощью воздушного гнозиса, чтобы всадить свой посох в грудь старика. Как там говаривал Гурвон Гайл? «Хороший бой – короткий бой»?

Лангстрит заметил движение и приближавшееся облако газа. Из последних сил он встал на колени и послал от себя волну воздушного гнозиса. Ха! Об этом ты не подумал, не правда ли, Бел? Две атаки, которые можно отразить одним и тем же. Ты всегда действовал только по учебнику. Генерал с трудом поднялся, держась за свое бешено колотившееся сердце. Тебе не выжить, старина, но ты можешь забрать этого высокопоставленного мерзавца с собой…

Затем его связь с Мюреном прервалась. Полностью.

Нет! Джерис? Ответь мне!

Ничего, кроме тишины…

Тем временем перед ним возник Белоний Вульт. Его лицо было воплощением мстительности.

Нет… Джерис!

У Вульта определенно существовала какая-то связь с Фиреллом, поскольку он, склонив голову, внимательно слушал.

– Все было впустую, старик, – промурлыкал губернатор.

– Нет, если я заберу тебя с собой, ты, червь, – плюнул Лангстрит.

Последние силы покидали генерала, и Вульт подошел к нему. Казалось, он движется сквозь воду. Отбив клинок Лангстрита, губернатор ударил генерала посохом, попав по его щитам и отбросив назад. Лангстрит в ответ нанес рубящий удар, однако он не мог контролировать его направление. Обитый железом посох вновь ударил его – один раз, потом еще. Теперь пульсировавшая по нему энергия была для генерала слишком сильной. Дерево и железо врезались в его ребра, и те сломались. Слева в груди что-то оторвалось. Лангстрит не мог дышать. Он почувствовал, что его ноги подкашиваются. Вульт, чья привычная маска доброжелательности сменилась выражением животной ярости, еще раз ударил его посохом в грудь, попав прямо в сердце, и оно разорвалось. Генерал упал на спину, и его глазам открылось небо. Я проиграл. Все было впустую.

Солнце ласково поцеловало снежные вершины, окрасив их бледно-розовым и золотым: далекая, завораживающая красота – причина, по которой он когда-то прибыл сюда из солнечной Аргундии, а затем с беспримерной отвагой сражался за эту землю. «Такое и нужно видеть перед смертью, – вспомнил он свои собственные слова, сказанные кому-то однажды. – Прекрасное – и недосягаемое».

Аларон слишком устал, чтобы как-то среагировать; он парил над водой, прижимая к себе Цим так, словно хотел уберечь ее, и ждал смерти. Он видел злорадство, с которым Колл призывал энергию с целью нанести смертельный удар…

…однако гностическое пламя Колла исчезло прежде, чем успело достичь их с Цим.

– Прочь от моего сына!

Из темноты выплыла Тесла Анборн, одетая в красную мантию боевого мага. Капюшон был откинут с ее лица. Пустые глазницы мерцали бледным гностическим светом. Ее изуродованные руки были подняты в направленном вовнутрь жесте, которым она погасила пламя Колла.

Зарычав, Грон Колл нанес удар по ней, однако Тесла отбила его атаку, метнув в ответ молнию, которая, подобно хлысту, ударила по щитам Колла, заставив их вспыхнуть и затрещать. Тело юноши дернулось, и он, взвыв, выронил цилиндр.

Тесла ударила вновь, без всяких изысков – она просто послала в юного мага поток пламени. Колл поднял водяные щиты. Огонь с шипением окутал их, и они вскипели, выбросив в небо облако пара. Колл завизжал, и это был самый душераздирающий вопль, который Аларону доводилось слышать в жизни. Он упал на цилиндр.

Тесла скользнула к Аларону и, положив руку на нож, торчавший из спины Цим, вытащила его. Высвободив оружие, она сунула его себе за пояс, после чего накрыла руками рану девушки и прижгла ее огнем. Закричав, Цим едва не вырвалась у Аларона из рук.

Положив свою напоминавшую птичьи когти руку сыну на плечо, Тесла потянула его за собой, и они полетели над волнами к статуе.

Не позволяй, чтобы ее вновь ранили. Идем!

Грон Колл корчился на земле у постамента в нескольких дюймах от воды. Его обварило паром, когда по его водяному щиту ударило пламя Теслы. Водяные щиты были эффективной защитой против огня – если только нападающий не был более опытным. В этом случае использовать их было безумием. А сила Колла не шла ни в какое сравнение с силой матери Аларона; каждый дюйм его открытой кожи был покрыт волдырями и трещинами, сквозь которые виднелся алый нижний слой, сочившийся белой жидкостью.

Аларон взглянул на дамбу:

Мюрен?..

Тесла презрительно фыркнула:

– Бесстрашный капитан стражи Мюрен более-менее жив. Похоже, он подумал, что может выстоять в открытом бою против Дария Фирелла.

– Он… Что произошло?

– Он проигрывал. Затем пришли несколько его стражников и погибли, пытаясь защитить его. Затем подоспела я. Меня Фирелл не ждал.

– Он мертв?

– Фирелл – некромант, дорогой. Они как головные вши – эти ублюдки способны пережить практически все что угодно. Однако какое-то время ты о нем не услышишь. – В голосе Теслы прозвучала нотка удовлетворения. – Ты и твои друзья что, правда думали, что вы можете скрыть от меня свой маленький заговор, мальчик? Думали, что я не только слепая, но вдобавок глухая и тупая? – Она взглянула на Грона Колла. – Это один из тех слизняков, с которым ты учился, да?

Аларон опустил взгляд, и его замутило от вида агонии его давнего врага.

Тесла, похоже, подобных переживаний не испытывала.

– Хорошо. Тогда дай ему помучиться еще немного. – Она подняла цилиндр. – Значит, это она.

Аларон попытался выбросить образ Колла из головы. Цим слабо вздохнула, и он опустил ее на землю. Цим, прошу, пусть с тобой все будет в порядке!

Тесла погладила цилиндр:

– Скитала Коринея. Вот, значит, в чем было все дело в 909… А сколько было патриотических речей, и сколько из-за этого погибло наших мужчин. Украдена, потеряна и найдена. – В ее пустых глазницах вспыхнула какая-то эмоция. Плечи матери Аларона дрогнули, однако, когда она заговорила вновь, ее голос был привычным вороньим карканьем: – Как думаешь, что нам с ней делать, сын?

– Мне уже все равно. Ма, мне нужно идти. Рамон…

– …был все еще жив. Я добралась к нему примерно через минуту после того, как вы ушли. Я сделала достаточно. – Она помахала Скиталой. – Возможно, тебе и все равно, что произойдет с этой вещью, но остальному миру – нет. Судьба народов, Аларон: вот что способна изменить эта вещь. Каков был план старика Яри?

– Основать новый орден, чьей целью станет поддержание мира.

– Правда? Как мило.

Внезапно Тесла болезненно вздохнула и слегка пошатнулась.

– Ма! – Аларон схватился за нее. – В чем дело? Тебе больно?

Она покачала головой:

– Я расскажу тебе позже. Пошли, теперь нам нужно уходить. Джерис Мюрен со своими людьми; они о нем позаботятся. Я знаю неподалеку одно безопасное место. – Она вручила Аларону нож, который вытащила из спины Цим. – Я присмотрю за девчонкой, Аларон. А ты разберись с этим лежащим в грязи мелким уродом.

Юноша глядел, как его мать взмахом руки подняла Цим над землей и поплыла прочь над волнами. Какой-то стражник окликнул ее с дамбы. Тесла проигнорировала его.

Аларон подошел к Грону Коллу. Тот лежал совершенно неподвижно. Его дыхание было поверхностным и давалось ему с трудом. Его взгляд устремился к Аларону.

Прошу… Милосердия…

Что есть милосердие? Пощадить врага, чтобы он потом пришел за тобой?

Аларону вспомнились слова тетушки Елены, сказанные ею, когда он был гораздо младше: «Если ты берешь в руки оружие, ты должен быть готов им убить – так нам говорят на боевых тренировках, Аларон. Но дело в том, что в случае нас, магов, оружием является вся наша сущность. Даже целительный гнозис можно использовать для того, чтобы убивать… Мы обращаемся к нашим силам и используем их каждый день. Мы – убийцы по своей природе».

Тогда это звучало неправильно.

«Но разве мы еще и не щиты? – следом полюбопытствовал он. – Разве мы не защищаем людей?»

Собеседница задумчиво взглянула на него.

«Возможно, мальчик», – ответила она.

На следующий день его тетушка Елена отправилась в Явон. Это была последняя их встреча.

Теперь Аларон скрепя сердце заставил себя взглянуть на изуродованного юношу. Его чуть не стошнило при виде костей, обнажившихся в тех местах, где сварившиеся кожа, сухожилия и мышцы сошли с них. Аларон понял, что есть лишь один способ, которым он может проявить милосердие. Опустившись на колени, он приставил клинок к груди Колла. Это — милосердие.

Клинок вошел в грудь врага.

– Иди… на хрен… Мерсер, – прохрипел Колл.

Затем его глаза затуманились и потеряли фокус. Голова юноши откинулась назад, лицо обмякло и стало пустым.

Аларон так и стоял рядом с ним на коленях. Его живот был напряжен от бурливших эмоций. Затем он выпрямился. Рассветные лучи, поцеловав горные вершины, озарили небо. Отвернувшись от содеянного, Аларон взмыл в воздух и заскользил над водой следом за своей матерью.

Спотыкаясь, Белоний Вульт спускался по склону. Используя остатки своего гнозиса, он мысленно кричал, надеясь получить хоть какой-то ответ:

Фирелл! Фирелл, ответь мне! Колл! Где ты? Ответь мне!

В который уже раз споткнувшись, он покатился по скользкому травянистому склону, обдирая себе голени. Врезавшись во что-то лодыжкой, Вульт вскрикнул. Сумев остановиться, он схватился за свои окровавленные колени и на мгновение вновь почувствовал себя маленьким мальчиком, которым был до того, как проявились его гностические силы, – самым младшим ребенком в семье, вечной жертвой издевательств со стороны своего старшего брата.

Губернатор подавил стон. Дурак. Отдохни, восстановись. Лангстрит мертв, а Фирелл и Колл либо тоже мертвы, либо намеренно не отвечают, и то, что ты себя измотаешь, никак этого не изменит. Отдохни час-другой. Ты все равно победишь: когда ты хочешь чего-то по-настоящему сильно, вся вселенная сговаривается, чтобы помочь тебе. Скитала будет твоей.

Ты все еще губернатор. И все еще магистр. Здесь у тебя нет равных противников.

Но прилива свежей энергии не было. Он достиг своего предела. Почти два десятилетия комфорта и роскоши заставили его размякнуть. Это ни на что не повлияет. Несколько минут отдыха. Несколько минут сна.

Сон. Именно о нем Аларон мечтал больше всего, неся Цим по пробуждающимся улицам. Мать держалась за его плечо. Теперь, исчерпав свой гнозис, она вновь стала беспомощной слепой женщиной. Иногда люди смотрели на них, однако приближаться не рисковали даже стражники. Возможно, их отпугивала мантия боевого мага, в которую была облачена Тесла, и ее безглазое лицо.

Мать провела Аларона по переулку и вверх по грязной лестнице. Плутоватого вида человек с белыми бакенбардами поцеловал Тесле руку и подвел их к грубой деревянной двери.

– А это юный Аларон? – прошептал он почтительно. – Я, знаешь ли, служил с твоей тетей Еленой во времена Мятежа. Меня зовут Парс Логан. Передай от меня привет своей тете, если увидишь ее. – Он взял Теслу за руку. – Сюда, миледи.

Проследовав за ним вниз по лестнице, они оказались глубоко под землей, где их невозможно было обнаружить с помощью ясновидения. Кожа Цим стала пепельной, а дыхание оставалось поверхностным. Тесла шаталась, когда они добрались до комнаты, где женщина, жена Логана, сидела у кровати раненого. Аларон разрыдался, увидев, что этим раненым был Рамон. Донеся Цим до другой кровати, он положил девушку на нее. Его ноги подкосились, и он тяжело осел рядом.

Дышал Рамон тяжело, зато его ожоги уже наполовину зажили благодаря гнозису Лангстрита. Аларон шепотом мысленно поблагодарил старика, гадая, где он.

Когда Аларон склонился над Цим, она схватила его за руку. Ее глаза распахнулись, тут же расширившись от испуга.

– Аларон?

– Это я. Ты в порядке.

Его глаза защипало от полившихся из них слез.

– Где она? – прошептала девушка. – Скитала?

– Она у ма, – прошептал юноша в ответ. – Все в порядке, мы в безопасности.

– А что насчет Мюрена? И генерала?

– Мюрен жив, но здесь его нет. – Аларон сглотнул. – Насчет генерала мы не знаем. – Он покосился на другую кровать. – Рамон здесь. Он идет на поправку.

– Хорошо, что у тебя есть мать, способная вытащить наши задницы из огня, да? – прошептала Цим. Аларон молча кивнул. – Иди к ней. Дай мне поспать.

Наклонившись еще сильнее, он прижался своими губами к ее губам. Цим, как обычно, начала отворачиваться, однако затем перестала сопротивляться. Вкус ее губ был терпким и прохладным, и Аларон пожелал, чтобы это мгновение длилось вечно.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Ее брови дернулись.

– Идиот. Вали отсюда.

Она грустно улыбнулась, и в ее глазах не было ничего, кроме сочувствия.

Отвернувшись, чтобы скрыть от нее свое лицо, Аларон смахнул слезы. Я люблю ее, а она чувствует ко мне лишь жалость. Он почувствовал, как у него в груди что-то оборвалось.

– Отдыхай, – прошептал он хрипло и неуклюже зашагал прочь.

Он нашел свою мать в маленькой комнатке в конце коридора, в одном из двух кресел, стоявших у камина. Разведя огонь, Парс Логан оставил им по кубку красного вина. Тесла обернулась на звук его шагов, сжавшись, как делала всегда, когда не использовала свой гнозис. Цилиндр со Скиталой лежал у нее на коленях. Тесла его не открывала.

Поцеловав мать в лоб, Аларон упал на колени и обнял ее.

– Спасибо, ма.

Тесла слегка фыркнула:

– Это то, чем занимаются матери, не так ли? Убирают за своими детьми.

– Где па?

– Застрял в десятимильном болоте на Верелонской дороге со всем нашим земным добром. Идиот. – Она погладила Аларона по голове. – Ты такой же, как и он. Тебе повезло, что я еще не умерла.

Юноша вспомнил, как она до этого шаталась.

– Ты в порядке, ма?

Она тихо вздохнула:

– Я все еще жива, Аларон, но долго я не протяну. У меня, видишь ли, рак. Не-мага он убил бы еще много лет назад, и все мои силы ушли на борьбу с ним. – Она поморщилась. – Возможно, у меня еще есть несколько недель. Не более.

– Прости, что мы тебя в это втянули. Ты должна была беречь свои силы.

– Вздор. Я всегда хотела задать жару этому говнюку Фиреллу. Жаль, что там не было Вульта. Его бы я тоже заставила задуматься, чистокровный он или нет. С Анборнами лучше не связываться. – В ее голосе зазвучала та самая горькая воинственность, которую Аларон помнил с младых ногтей. Тесла прикоснулась к его лицу. – Жизнь – борьба, Аларон. Ты должен быть сильным и сражаться за то, что принадлежит тебе. – Она помахала Скиталой. – В данный момент туда входит и вот это.

Юноша молча кивнул, и Тесла погладила его лицо своими изуродованными пальцами, изучая форму его носа, рта, подбородка.

– Знаешь, я никогда не видела тебя во плоти, лишь с помощью гнозиса – а это не то, что настоящее зрение. – Взяв Аларона за затылок, мать прижала его к себе. – Полагаю, я могла бы быть лучшей матерью, но это непросто для такой выгоревшей развалины. В конце концов я сдалась. Вам с отцом от меня сильно досталось. Прости меня за это.

Обняв ее худое тело, юноша заплакал.

– Я люблю тебя, ма.

Тесла тяжело заворчала:

– Я знаю, мальчик. Теперь иди и поспи. Утром я все еще буду здесь.

Она поцеловала его в лоб своими холодными губами, и Аларон ощутил резкое прикосновение ее разума:

Спокойной ночи, сын. Я горжусь тобой.

Дойдя до двери, юноша оглянулся, однако его мать, уже погрузившись в задумчивость, поглаживала Скиталу. За дверью Аларона ждал Логан. Он провел его в еще одну по-солдатски аскетичную комнату с матрацем в углу. Шатаясь, юноша добрел до предоставленной ему подстилки и рухнул на нее. Весь ужас и адреналин дружно покинули его. У него просто не осталось сил.

Аларон не знал, сколько прошло времени, когда его разбудил Парс Логан.

– Молодой мастер, – шептал он, тряся его за плечо. – Лучше пойдемте. Это ваша мать.

Шатаясь, Аларон встал с матраца.

– Который час? Что случилось?

– Почти полдень, парень.

Логан проводил его обратно в гостиную, где Тесла все так же сидела в кресле.

Аларон ждал, когда она повернет голову, обратив на него свои пустые глазницы. Однако его мать не двигалась.

– Я пришел проверить ее, – прошептал Парс. – Но она не дышала.

Подавив всхлип, Аларон подошел к матери на цыпочках, словно боялся разбудить ее. Рука Теслы была холодной, а обмякшее лицо не двигалось. Оно было непривычно спокойным. Она использовала все, что у нее было, чтобы спасти меня, и это ее убило. Упав на колени, юноша прижал к себе холодное тело матери, сражаясь с поднимавшейся в груди болью.

Ее напоминавшие когти пальцы крепко держали одеяло. Аларон посмотрел на ее колени, а затем окинул взглядом комнату. Цилиндр со Скиталой Коринея исчез. Сердце юноши бешено заколотилось.

Парс Логан вручил ему конверт.

– Это было на ее мантии, молодой мастер. На нем ваше имя.

Почерк Цим. Аларон разорвал конверт.

Дорогой Аларон!

Не подумай обо мне наихудшего. Когда я нашла твою мать, она была мертва. Я бы никогда не пожелала ей зла. Однажды вечером, когда я ухаживала за ней, она сказала мне, что уже должна была умереть. Я глубоко соболезную твоей потере.

Я никогда не смогу отплатить тебе и Рамону за вашу доброту. Вы рисковали своим будущим, чтобы учить меня. Вы – мои герои.

Что до Скиталы – да, я забрала ее. Я не могла просто прятаться здесь, дожидаясь, когда Вульт вернется, чтобы забрать ее у нас. Я должна была действовать. Прости.

Я никогда не рассказывала тебе о своей матери. Но теперь я это сделаю, чтобы ты знал, что мое решение было правильным. Ее зовут Юстина, а мой дед, тот, кому Скитала Коринея принадлежит по праву, – Антонин Мейрос. Одним летом мои отец и мать были любовниками. Она никогда не хотела ребенка, так что отец забрал меня.

Я знаю, что ты был влюблен в меня бóльшую часть последних семи лет. Возможно, я тоже люблю тебя, но не так, как ты этого хочешь. Быть может, когда все это закончится и опасность минует, мы встретимся вновь. Как же мы тогда посмеемся! Но до тех пор, прошу, не ненавидь меня и, пожалуйста, не пытайся меня найти.

Покажи это письмо Рамону. Скажи мелкому воришке, что я люблю его так же, как и тебя: как брата.

Береги себя,

Цимбеллея Мейрос ди Реджия

Юноша взглянул на Парса Логана.

– Она ушла, да? Девушка-цыганка.

Парс потупился:

– Прости, парень. Она, должно быть, движется как призрак. Как лунный луч.

– Как лунный луч, – слабо отозвался Аларон.

Эпилог. Конец – это начало

Судьба

Величайшим уроком искусства прорицания является то, что нет такой вещи, как судьба. Будущее может казаться ужасающе неизбежным, но оно не является таковым, пока не наступит. И в этом я вижу источник великой надежды.

Антонин Мейрос, 904 (год Первого священного похода)

Гебусалим, континент Антиопия

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

– Ненавижу тебя, – прошипела Рамита Казиму. – И всегда буду ненавидеть.

Теперь он обладал невесть какой жуткой внутренней силой, которую она чуть ли не видела. Он убил ее мужа, а затем сделал что-то ужасное, заставившее его вспыхнуть неведомой отвратительной энергией, к которой она почти могла прикоснуться. Тогда она едва не утратила контроль, чуть не выдала свою зарождавшуюся силу, однако Рашид погасил ее сознание подобно свече. Забытье стало благословением: лишь полностью теряя рассудок, она могла сбежать от кошмарного образа ее падающего мужа. Рамита видела его вновь и вновь каждый раз, когда закрывала глаза. Антонин, муж…

Его рука коснулась ее щеки, и она проснулась…

Однако это был сидевший на ее кровати Рашид Мубарак. Девушка замерла от страха.

– Значит, ты наконец проснулась, – мягко сказал эмир. Он вновь протянул руку, чтобы погладить ее по лицу, но Рамита отпрянула. – Ты должна радоваться. Ты освободилась от своего нежеланного брака. Твоя честь была восстановлена рукой молодого человека, который пересек континент, чтобы спасти тебя. Довольно эпическая история. – Он с сожалением вздохнул. – Но боюсь, что сейчас ты не можешь этого оценить. Твоя душевная травма слишком сильна. И нет сомнений, что ты была околдована каким-то Шайтановым злом, гнусной магией, к которой прибегает Мейрос, совокупляясь с юными девушками вроде тебя.

– Катись в Хель, – прошептала Рамита, несмотря на свой ужас. – Убийца.

Рашид склонился над ней:

– Он отравил твой разум, Рамита. Ты стала его созданием. Но для тебя есть надежда. Мы можем тебя спасти. – Он погладил ее по волосам. – То, что с тобой произойдет, зависит от того, чьих детей ты носишь. Если ты беременна ребенком Казима, то он получит тебя в качестве жены. Но если ты беременна детьми Мейроса, то я сам возьму тебя в жены, и ты получишь гнозис, вынашивая его детей. – Он наклонился еще ниже. – Тебя это радует?

Девушка плюнула ему в лицо.

Вытерев плевок, эмир встал.

– Больше ты так не сделаешь. – Резким движением он ударил Рамиту тыльной стороной ладони по лицу, и у нее перед глазами все поплыло. – Ты будешь подчиняться мне, или все члены твоей семьи в Баранази умрут.

Рамита сжалась. Неожиданная жестокость Рашида заставила ее волю к сопротивлению пошатнуться. Эмир склонился над ней. Выражение его лица было злым и в то же время озадаченным.

– Почему ты, девочка? Почему лакхийка и почему ты? Как он мог думать, что дети, которые не сыграют никакой роли еще десятилетия, смогут повлиять на этот шихад?

Плюнув на пол, Рашид покачал головой.

– Он ничего тебе не сказал? – потребовал ответа эмир, а когда Рамита покачала головой, снова плюнул. – Плодовитость… Лишь в ней было все дело? – Эмир сжал щеки девушки так, что ей стало больно. – Да, ты однозначно плодовита – вот только не от того. Или от того. Время покажет.

Развернувшись, он зашагал прочь в вихре богатой одежды и сверкающих камней.

Гебусалим, Антиопия

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Джай посмотрел ему в глаза:

– Казим, прошу, давай вернемся домой.

Нахмурившись, Казим сделал еще один большой глоток. Алкоголь притуплял его чувства, однако это ощущение было приятным. Он сидел в гебусалимской забегаловке, которую часто посещали воины. С ним были Джамиль и Гарун. Разыскавший их Джай умолял его уехать.

Он, похоже, не понимал, что того Казима Макани, которого он знал, больше нет.

Я – пожиратель душ. Я владею гнозисом. Я – убийца.

Казим раздраженно покачал головой:

– Нет, Джай. Это – мое место, а шихад – мое будущее. – Он ткнул в Джая пальцем. – А вот тебе нужно возвращаться домой, Джай. Тебе здесь не место.

– Прошу, брат. – Голос Джая стал более настойчивым. – Прошу! Рамита исчезла. Гурия исчезла. Мир сходит с ума. Прошу, вернись со мной в Баранази.

Казим встал:

– Нет, Джай, там мне больше делать нечего. Мое место – здесь.

Джай тоже встал. По его щекам текли слезы.

– Брат… Прошу, – произнес он надтреснутым голосом. – Всю нашу жизнь мы все делали вместе. Мы – две половины одной души. Ты всегда мне так говорил. Давай покинем это проклятое место и вернемся домой. Прошу. Мы не можем друг без друга.

Сделав шаг вперед, Казим обнял Джая, а затем мягко оттолкнул его, стараясь не смотреть на его поникшее лицо.

Когда он ушел, Джамиль положил руку Казиму на плечо.

– Джай слаб, – сказал он. – Он не выжил бы в тех битвах, которые нам предстоят.

– Джай – не воин, – согласился Гарун.

Воистину.

– Я буду молиться, чтобы он добрался домой в целости, – произнес Казим.

Он всей душой желал, чтобы это действительно было так, представляя, как Джай обнимает свою мать в Баранази. Затем он подумал о Рамите и вновь погрузился в меланхолию. Чего еще она от меня хочет? Я освободил ее. Она носит моих детей. Почему она не желает со мной видеться?

Однако юноша никак не мог отделаться от мысли, что в глубине души он это знает.

– Как идет твоя подготовка? – ворвался в его размышления голос Джамиля.

Воин-Хадишах теперь вел себя в присутствии Казима осмотрительнее, относясь к нему с бóльшим уважением и осторожностью.

Ведь ты – маг, а я – пожиратель душ… Однако мы по-прежнему братья по оружию, Джамиль. Ты все еще мой друг.

– Сабель говорит, что на то, чтобы полностью овладеть гнозисом, уйдут годы, – ответил он, хотя в действительности эта Шайтанова магия приходила к нему естественным образом, сама по себе.

Фрагменты воспоминаний Антонина Мейроса вошли в него вместе с энергией, которую он поглотил, и юноша понял, что может управлять чистыми энергиями почти инстинктивно, хотя они его и пугали. Более таинственные способности были ему пока что недоступны, однако Сабель сказала, что он быстро их освоит. Если ему хватит на это духу.

– А ты теперь правда владеешь его силой? – спросил Джамиль.

Его зрачки были слегка расширены.

Казим коротко кивнул.

– Мы получаем силу самого могущественного из магов, чьи души мы поглотили, – ответил он, повторяя слова Сабель. – Я теперь владею мощью уровня Вознесшегося.

Джамиль присвистнул:

– Тогда я больше не гожусь тебе в качестве партнера для тренировок, брат мой.

Криво улыбнувшись, Казим заворчал, однако настроение у него не улучшилось. Эта новая сила пугала его. Хуже того, он ощутил эмоции и желания, которые чувствовал Мейрос перед тем, как прекратить существовать. Казим узнал природу этого человека и понял, что тот был совсем не таким, каким он его себе представлял. Антонин Мейрос не был Шайтаном во плоти. Он был человеком, хорошим человеком с благими намерениями. И он любил Рамиту так же, как люблю ее я, а возможно, даже больше, ведь я относился к ней как к призу, а он – как к женщине.

Воспоминание о том, что он сделал, и выражение ненависти и ужаса на лице Рамиты, с которым она на него смотрела, медленно убивали юношу. Двое стражников; маленький мальчик, невинный и ничем не заслуживший смерти, – но, прежде всего, сам Мейрос. Казим не мог спать, если не был пьян. Однако Сабель и Рашид ждали, что он будет гордиться пролитой им кровью. Я думал, что я убийца, но я им не являюсь…

– Что насчет Гурии? – спросил Джамиль голосом, полным желания.

Казим нахмурился. Кляйн, несмотря на свою грубую внешность, был полукровкой. И Гурия полностью поглощена обучением у Сабель. Она не противится ему, как это делаю я. Она столь же извращенная, как и сама Сабель.

– Она – прирожденная ядугара, – пробормотал он. – Ее обучение идет отлично.

– Я спрашивал, могу ли сочетаться с ней браком, – произнес Джамиль совершенно серьезно. – С твоего разрешения. И, разумеется, с разрешения Рашида.

– Никто из нас не может ничего сделать без его разрешения, да? – зарычал Казим. – Мне насрать на Гурию. Делай что хочешь. Я никогда больше не хочу ее видеть.

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Перебинтованный Джерис Мюрен сидел через стол от Аларона. Лицом он напоминал избитого боксера. Даже его глаза выглядели побежденными, усталыми и полными печали. Рамон был с ними, хотя он все еще нетвердо стоял на ногах. С отъезда Цим прошло три дня, и к Аларону только-только вернулись силы для того, чтобы двигаться.

– Значит, генерал мертв? – тихо сказал он.

Мюрен тяжело кивнул:

– Да. Мои люди отправились на склоны на воздушном ялике. Они нашли тело Большого Яри. Там было еще два человека – одним из них был Эли Беско, но второй слишком обгорел для того, чтобы его можно было опознать.

– А что насчет Вульта?

– Он здесь, в Нороштейне.

Сердце Аларона упало.

– Значит, мы проиграли. Он найдет нас, узнает, что она у Цим, и выследит ее. – Юноша запустил руки себе в волосы. – Все было зря – и даже хуже. Если бы мы не отправились за Скиталой, ее никогда бы не нашли. Я привел его к ней, как он всегда и знал.

Мюрен покачал головой:

– Все не так мрачно, Аларон. Видишь ли, я арестовал Белония Вульта.

Аларон уставился на него. Рамон расплылся в ухмылке, пусть она и давалась ему с болью.

При виде их лиц Мюрен усмехнулся:

– Я использовал взятое тобой из его архивов письмо, чтобы получить ордер на обыск его резиденции. Мы разбили панели в его зале для трофеев. Часть содержимого была повреждена из-за установленных им ловушек, но в наших руках оказалось достаточно материалов для того, чтобы шантажировать большую часть Нороштейна и половину Палласа. Так что я получил ордер на арест и застиг его на окраине города с серьезной поддержкой со стороны Арканума. Он все еще был измотан после боя с генералом. Он даже не сопротивлялся. Сейчас на него наложена руна оков и он сидит в своем собственном подземелье.

– Спасибо вам, – произнес Аларон ошеломленно. – Вы – мой герой.

Рамон пламенно закивал в знак согласия.

– Что ж, я рад, что ты изменил ко мне свое отношение. Как бы там ни было, моя задница теперь тоже под угрозой, – задорно заметил Мюрен. – Мы не сможем держать его взаперти слишком долго. Паллас заявит, что это его юрисдикция, и пришлет инквизиторов. Я лишь дал нам время, вот и все.

– Если он расскажет им…

У Аларона перехватило дыхание.

– У меня есть причины подозревать, что в камере с ним произойдет несчастный случай, – мрачно предположил Мюрен.

Аларон сглотнул, однако затем яростно закивал:

– Вот уж поделом так поделом.

Мюрен провел пальцами себе по волосам:

– Это будет означать и конец моей карьеры. – С сожалением вздохнув, он тряхнул гривой. – А вы, парни, что будете делать?

– Спать, – отозвался Рамон угрюмо. – Пройдут дни, прежде чем я смогу вновь нормально двигаться. – Он с извинением взглянул на Аларона. – А затем, полагаю, мне придется присоединиться к своему легиону, или на мой арест тоже выпишут ордер. Я бы остался, если бы мог, но я не вижу, как это сделать, не навлекая на нас гнев военных.

– Это единственный путь, – согласился Аларон. – Если ты не поедешь, если маг станет дезертиром, в дело вмешается Инквизиция. – Он посмотрел на Мюрена. – Думаете, Рамону безопасно присоединяться к его легиону?

– Вульт не работал по официальным каналам. Полагаю, ему ничего не угрожает.

– Фирелл мертв?

Мюрен пожал плечами:

– Не думаю. Но выйти на сцену он тоже себе позволить не может. Инквизиторы его освежуют.

– Тогда все ясно, – сказал Рамон. – Пиши мне, Ал. Если смогу, я ускользну, чтобы помочь тебе.

– А вы, мастер Мерсер? – спросил Мюрен.

Аларон посмотрел ему в глаза:

– Я отправлюсь за ней.

Мюрена это, похоже, не удивило.

– С какой целью?

– Не знаю. Я просто чувствую, что должен.

Стражник вздохнул:

– Ах, юные влюбленные.

– Нет, сир, дело не в этом, – твердо ответил Аларон. – Она не любит меня – и никогда не любила. Моя любовь к ней всегда была безответной, и, думаю, в глубине души я это знал. Но она – мой друг, и она направляется навстречу опасности, поэтому я считаю, что должен помочь ей.

– Хорошо сказано, парень, – произнес Мюрен. – Ты становишься мужчиной – и, полагаю, хорошим человеком, как твой отец.

Аларон сжал капитану руку:

– Благодарю вас, сир.

– Не благодари меня, Аларон. Верни Скиталу. – Мюрен нахмурился. – Или, по крайней мере, убедись, что она попадет в хорошие руки.

Брохена, Явон, континент Антиопия

Юнесс 928

1 месяц до Лунного Прилива

Вызвав образ герба Матери Империи, Гурвон Гайл послал информацию о своей личности. Он держался за посох связи, сделавший его зов очень мощным. Запрос был принят немедленно. В поднимавшемся над жаровней дыме возникло невозмутимое лицо Луции Фастериус-Сакрекёр.

Магистр Гайл? Чем я обязана столь нежданной радости?

Ее голос, впрочем, звучал совсем не радостно.

Хорошие новости, Ваше Величество. Явон принадлежит нам. Сэра Нести капитулировала и позволила моим агентам взять все под контроль. Она останется номинальной правительницей, пока нам не будет удобно установить власть Доробонов. Тем временем Явон однозначно не поможет шихаду. Люди ни в чем ее не подозревают; на самом деле они даже не заметили переворота. Вскоре мы объявим о перемирии с Горджо. Чернь будет встревожена, но они поддержат Сэру во всем.

Материнское лицо Луции колыхнулось и выросло в размерах: она наклонилась к его собственному образу. Ее губы изогнулись в довольной ухмылке.

Это воистину прекрасные новости, магистр. Вы хорошо поработали. Я… очень довольна.

Гайл коротко улыбнулся, зная, впрочем, что расслабляться не следует. Остальные новости она воспримет не столь хорошо…

Луция наклонилась еще ближе.

Монетке нравится быть принцессой? – мысленно промурлыкала она.

Монетка мертва, Ваше Величество, – прямо ответил Гайл.

Весть о смерти дочери заставила Луцию дважды моргнуть – Монетка мало что о себе рассказывала, однако природу ее связи с императрицей-матерью Гайл понял сразу; он ждал гнева, возможно, даже некого проявления печали, однако Луция просто пожала плечами.

Я думала, что Монетка должна была заменить Сэру Нести, – сказала она, явно больше беспокоясь о том, что случившееся может помешать ее планам, чем о потере перевертыша.

Сэра сама перешла на нашу сторону. И у меня есть множество рычагов давления на нее.

Уничтожьте тело моей дочери, Гайл. Сожгите его.

Как прикажете, Ваше Величество.

Лицо императрицы стало более расслабленным.

Что ж, магистр, вы искупили свою вину, пусть и не так быстро, как хотелось бы. Впрочем, у вас дела лучше, чем у вашего друга Вульта. Он оказался под арестом. Вы можете в это поверить?

Он что?

Это для меня новость, Ваше Величество.

Судя по всему, какой-то местный стражник убедил нороштейнскую корону выдвинуть обвинения в коррупции. Я посылаю инквизиторов, чтобы во всем разобраться. По-своему это довольно забавно, однако это произошло не в самое удобное время. По правде говоря, в подозрительно неудобное. Что думаете?

На секунду ощутив ошеломление, Гайл облизал губы. Белоний Вульт арестован? Это было слишком странно, чтобы что-то понять. Прекратив строить догадки, он ответил осторожно:

У него много врагов, Ваше Величество.

Правда? Вы меня шокируете. – Она иронично хихикнула, но затем ее глаза сузились. – Священный поход вот-вот начнется. Вы успели в последнюю минуту, однако ваш успех пришелся очень кстати.

Гайл коротко поклонился. Луция тепло улыбнулась, однако тут же из-под ее доброй маски «Матери Нации» выглянула более мрачная персона.

А эта сука Анборн? Вы отправите ее ко мне.

Не могу, Ваше Величество. Я овладел ею с помощью скарабея своего помощника, Ратта Сорделла.

Ее лицо исказилось.

Это не было моим желанием, магистр.

Это было необходимо, Ваше Величество. Мне нужно было найти Сорделлу тело, способное к гнозису.

Тогда подыщите ему другое. Я хочу получить эту женщину. – Наклонив голову, она обнажила зубы. – Где Фраксис Таргон?

Он мертв.

Пораженная, императрица отшатнулась:

Как?

Я убил его, – солгал Гайл. – Он начинал меня раздражать.

Как он и надеялся, Луция была ошеломлена.

Вы убили инквизитора, Вознесшегося, потому, что он раздражал вас?

Да, Мать Империи. – Видеть Мать Империи с отвисшей челюстью было таким наслаждением, что Гайл решил запомнить выражение ее лица на всю оставшуюся жизнь. – Теперь, Ваше Величество, нам нужно заключить сделку о передаче контроля над Явоном за более подходящую плату.

Северный мыс, Понт

1 юльсента 928

Первый день Лунного Прилива

Кальт Корион смотрел на своего врага из-под полуприкрытых век. Грубовато-добродушный, крепкий и неизменно энергичный герцог Аргундский Эхор Бородий остановил своего гнедого коня в двадцати футах от него, окруженный длинноволосыми аргундскими гвардейцами. Кориона окружали генералы и командующие легионов, ряды бывалых воинов и целый рой магов: лучшие военные умы империи. Все они глядели на каменную полосу в шестьдесят ярдов шириной и три сотни миль длиной, пересекавшую раскинувшийся перед ними океан.

Было заметно, что уровень воды поднимается. Волны бились о массивные опоры Моста, бурлили и бушевали между ними. При каждом мощном ударе воды о камень их обдавало брызгами. Позади возвышалась невероятно огромная башня Северного мыса. Установленный на ней маяк сиял ярко-белым. Говорили, что со стороны океана его лучи были видны почти за сотню миль. Сила волн была ужасающей: сама земля тряслась подобно студню.

Еще одна волна почти что захлестнула Мост, подняв гигантское облако брызг.

Корион взглянул на регулировавшего секстант мага Ордо Коструо – одного из тех, кто предал Мейроса и позволил силам Первого священного похода вступить на мост Левиафана, – после чего посовещался с герцогом Эхором. Эта волна была выше семи предыдущих, и все же она не накрыла весь Мост целиком. Корион понял, что улыбается. Был прилив, и Мост оставался над водой. Кто-то издал радостный возглас, который пошел по рядам. Вскоре и новобранцы, и седобородые ветераны радостно восклицали подобно детям.

Пожав руку магу из Ордо Коструо, Эхор развернул своего коня к генералам.

– Господа, – обратился он к ним, – сейчас прилив, и мост Левиафана остается над волнами. Лунный Прилив начался!

Конец первой книги цикла «Moontide»

Слова Благодарности

В первую и главную очередь хочу поблагодарить «Jo Fletcher», JFB и «Quercus» за то, что поверили в эту серию, за их экспертное мнение и внимательность к деталям, позволившие улучшить эту книгу настолько, насколько это было возможно.

Также хочу выразить свою безмерную благодарность Хэзер Адамс за то, что она открыла этому циклу дверь, и за ее бесценные подсказки во время работы над ее ранними вариантами.

Благодарю первых читателей этой книги (гораздо большей, чем обычно!): мою жену Керри Грейг и моего друга Пола Линтона. Вы тоже внесли в нее свой вклад. Отдельное спасибо Тануве Маджумдар по прозвищу Сестренка Тина за то, что консультировала меня в вопросах индийских и в особенности бенгальских свадебных ритуалов (все неточности являются либо намеренными, либо моими ошибками!).

Также хочу поблагодарить Эмили Фаччини за классные карты, а Патрика Карпентера, Джема Батчера и Пола Янга за дизайн обложки.

1

Тауматургия (θαυματουργία) – чудотворство (др. – греч.) (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Роскошный купеческий дом в северной Индии и Пакистане.

3

Традиционная южноазиатская жвачка из семян арековой пальмы с известью, завернутых в листья бетеля; имеет стимулирующий эффект за счет содержащегося в семенах алкалоида ареколина.

4

Традиционная южноазиатская свободная рубашка без воротника.

5

Лингам – символ божественной производящей силы в шиваизме и некоторых других течениях индуизма.

6

Индийский пряный суп-пюре из разваренных бобовых.

7

Распространенный в Южной Азии листовой хлеб.

8

Придорожная закусочная в индо-пакистанском регионе.

9

Тилак (тилака) – священный знак, наносимый индуистами на лоб и другие части тела глиной, пеплом, сандаловой пастой и пр.

10

Рисунок-молитва в индуизме.

11

Открытый зал с колоннами для публичных ритуалов в индийской архитектуре.

12

Греко-римская настольная игра, предшественница нард; в книге, однако, этим словом называется некое подобие шахмат.

13

Кохонес (cojones) – яйца (исп., вульг.).

14

Индийский алкогольный напиток из плодов кешью или сока пальмировой пальмы.

15

Храм (хинд).

16

Вагина, вульва (санскр.).

Content

Дэвид Хаир
Кровь мага

Пролог. Паутина душ Судьба мертвых

1. Томления императора Константа Мир Урта

2. Надень свои камни Явон / Джа’афар

3. Стандарты Нороса Маги

4. Цена руки вашей дочери Происхождение магов

5. Почтительная дочь Лакх

6. Слова огня и крови Религия: амтехская

7. Скрытые причины Вознесение Коринея

8. Акт предательства Серые Лисы

9. Разбогатевшие Религия: омалийская

10. Солдат шихада Первый священный поход

11. Выпуск Магия и этика

12. Военный совет Гнозис

13. Контакт с врагом Норосский мятеж

14. Дорога на север Гебусалим

15. Гамбит мага Отрасли гнозиса

16. Кусок янтаря Амулет

17. Песчаные бури Ингаширцы

18. Госпожа Мейрос Ордо Коструо

19. Протянутые руки Кеш

20. Это предательство Тримуртхи

21. Пропавший и преследуемый Тауматургическая магия

22. Кружащие стервятники Святость

23. Вновь познавая сердце Коринея

24. Проявление Магия

25. Шакалы Ахма Второй священный поход

26. Огненные фигуры в воздухе Руны

27. И след простыл Лукхазан

28. Предсказания Явонское Урегулирование

29. Посланник Мост Левиафана

30. На дело «Магические заклинания»

31. Любовники Колдовство

32. Призрак пса Некромантия

33. Южный мыс Шайтан

34. Раскрытие Колдовство: волшебство

35. Пожирательница душ и убийца Язычники

36. Оборотень Теургическая магия

37. Под поверхностью Генерал Леруа Роблер

38. Не мертва Герметизм: целительство

39. Горы в рассветных лучах Ярий Лангстрит

Эпилог. Конец – это начало Судьба

Слова Благодарности

1