Лабутина Т. Л., Ковалев М. А.

Британские интеллектуалы эпохи Просвещения: от маркиза Галифакса до Эдмунда Бёрка

Введение

Среди многомиллионной армии читателей разных стран мира, пожалуй, трудно сыскать тех, кто не знаком с именами великих английских писателей XVIII века – Даниеля Дефо и Джонатана Свифта. Хорошо известны они и в России. Кто из нас в детстве и юношестве не зачитывался необыкновенными приключениями отважного мореплавателя Робинзона Крузо и путешествиями судового врача Гулливера. До сих пор эти книги продолжают оставаться бестселлерами. Так роман Дефо о Робинзоне Крузо считается одной из самых популярных в мире книгой, выдержавшей наибольшее количество изданий и переводов за последние 350 лет. Между тем, Свифт и Дефо приобрели широкую известность у себя в стране еще при жизни отнюдь не как создатели художественных произведений, а как литераторы, принимавшие активное участие в политической борьбе партий – тори и вигов. В эту борьбу включились также известные поэты и драматурги, основатели английской журналистики Ричард Стиль и Джозеф Аддисон. Издававшиеся ими журналы «Тэтлер», «Спектейтор», «Гардиан», на страницах которых просветители высмеивали и бичевали пороки буржуазного общества, приобрели широкую известность не только в Англии, но и далеко за ее пределами, в том числе и в России.

Эпоха, на которую пришлась деятельность этих литераторов, вошла в историю мировой цивилизации под названием Века Просвещения. Время возникновения просветительских идей в Англии приходится на последние десятилетия XVII в. В отличие от аналогичных движений в странах Западной Европы английское Просвещение не предшествовало буржуазной революции, а напротив, являлось ее плодом и результатом. Революционные изменения в экономике, политике, идеологии, свершившиеся под влиянием и в результате Английской революции середины XVII в., оказались необратимыми. В стране продолжался бурный рост капитализма. Значительный прогресс в области научных знаний, освоение которых требовало развитие материального производства, торговли и мореплавания, во многом предварил появление просветительских идей в Англии. Существенные изменения претерпели и философские воззрения, начавшие оформляться в соответствии с наукой того времени. Именно сближение науки с философией и послужило, по признанию Ф. Энгельса, толчком для возникновения просветительских идей в Англии[1].

Значительное влияние на оформление просветительского движения в стране оказали также достигнутые изменения в ее политическом устройстве. Результаты почти полувековой борьбы парламента с королем за власть, начавшейся в период революции середины XVII в., были закреплены законодательством Славной революции 1688 – 1689 гг. В результате этих событий в стране установилась та форма правления – конституционная монархия, которая и поныне существует в Великобритании. Однако и после Славной революции в Англии не утихала политическая борьба. Теперь она развернулась между двумя партиями – тори и вигами. По своей сути эта борьба сводилась к политическому и экономическому соперничеству между носителями двух видов буржуазной собственности – земельной и денежной, за преобладающее влияние при дворе, в парламенте и правительстве и тем самым привилегированное положение каждой из них. Партия вигов защищала интересы «денежных людей» – представителей промышленного и торгово – финансового капитала, тори отстаивали интересы землевладельцев. И потому те просветители, которые по своему социальному происхождению или социально – имущественному положению принадлежали к классу землевладельцев, выступали в защиту партии тори, а те, кто являлся выразителем интересов «денежных людей», примкнули к партии вигов.

Наиболее ожесточенная борьба между партиями по различным вопросам внутренней и внешней политики правительства разыгралась в период правления последних представителей династии Стюартов – Вильгельма III Оранского (1689 – 1702 гг.) и королевы Анны (1702 – 1714 гг.). В эту борьбу, как в водоворот, вовлекались не только политики, члены парламента, государственные деятели, но и писатели, журналисты, памфлетисты, ученые. Взгляды многих из них на политику, экономику, мораль, образование и т.д. не являлись плодом их литературных вымыслов или досужих кабинетных рассуждений, но вытекали из практической политики тех слоев буржуазного общества, представителями которых все они являлись.

Важное место в воззрениях ранних просветителей занимали их морально – этические взгляды, уходившие своими корнями в эпоху Возрождения. Этот факт признавали нередко и сами просветители, сделавшиеся преемниками гуманистических идеалов Ренессанса, унаследовавшие от деятелей той эпохи и преклонение перед античностью, и исторический оптимизм, и свободомыслие. И те, и другие производили переоценку прежних ценностей, ставили под сомнение отжившие феодально – церковные догмы, традиции, авторитеты. Однако критика феодализма просветителей была острее и глубже, нежели у их предшественников, поскольку затрагивала всю структуру общества и государства. Осуждение внутренней и внешней политики буржуазного правительства, колониальных завоеваний и захватнических войн, деспотизма в правлении и коррупции в обществе, с одной стороны, и призывы к борьбе с любой формой тирании, к достижению гражданских и личностных свобод, с другой – все это становилось целями борьбы первых просветителей. Их не оставляли равнодушными и общечеловеческие, гуманистические, вечные для всех времен и народов категории добра, справедливости, счастья, мира на Земле. Они призывали к борьбе за достижение гармонии в обществе посредством распространения знаний, просвещения, культуры среди своих сограждан. И никакие преследования властей не могли отвратить наших героев от борьбы за эти благородные идеалы Просвещения, которые они словом и пером отстаивали на протяжении всей своей жизни.

Литература в Век Просвещения сыграла важнейшую роль в деле формирования общественного мнения в большинстве европейских стран. Первые романы, появившиеся в Англии и Франции, очень быстро нашли своих почитателей во многих странах, в том числе и России. Но если художественная литература апеллировала в большей степени к чувствам людей, то политическая литература будила их мысль. Многочисленные памфлеты и трактаты, посвященные различным проблемам философии, истории, экономики, дипломатии, образования, а также внутренней и внешней политики правительства, начали широко распространяться прежде всего в Англии, где утвердился новый, буржуазный строй. Члены правительства, а также лидеры политических партий прекрасно понимали роль литераторов и потому не жалели ни сил, ни средств, чтобы привлечь их на свою сторону. Когда это удавалось, то общественное мнение оставалось под контролем властных структур и тогда любые действия правящего кабинета, будь то фискальная налоговая политика или захватнические войны, находили в массовом сознании должное оправдание. По сути дела культура служила власти. Естественно, что подобное «служение» было далеко не бескорыстным. Состоявшие на службе у министров литераторы получали за свой труд выгодные должности, пенсии, дары и подношения. Ну, а тех, кто не желал в угоду правительству менять своих убеждений и отказывался служить властям, ждало суровое наказание: штрафы, лишение должностей, «позорный» столб, тюремное заключение. Свобода слова в буржуазной Англии имела четкие ограничения, рамки которых определялись и регулировались власть предержащими.

Почему и как литераторы попадали в политику? Чем определялся выбор их политической и партийной позиции? Как формировалась идейно – политическая просветительская платформа? Наконец, каким образом устанавливался и поддерживался диалог писателей и журналистов с властями? Ответить на поставленные вопросы мы и попытаемся в своей книге. Ее главные герои – выдающиеся интеллектуалы[2] Англии эпохи Просвещения: Джонатан Свифт, Даниель Дефо, Ричард Стиль, Джозеф Аддисон, лорд Болингброк, маркиз Галифакс, Генри Филдинг, Филип Честерфилд, Эдмунд Бёрк. В то время, как их творчество в нашей стране и за рубежом изучали чаще всего литературоведы, нас привлекли в первую очередь общественно – политические взгляды просветителей, а также участие в партийной борьбе некоторых из них. Впервые объектом исследования явилось творчество «неизвестных» просветителей Англии Джорджа Литтлтона и Фрэнсиса Дешвуда. На обширном историческом материале авторы попытались проанализировать и представить идейную платформу английских мыслителей, повлиявшей как на их творчество, так и на судьбу в целом.

Эпоха Просвещения в Англии продлилась почти весь XVIII век, завершившись событиями Французской революции 1789 – 1794 гг. Естественно, что идеология просветительского движения не могла оставаться статичной на протяжении столь длительного периода. Она постепенно трансформировалась. Уход торийской партии с политической арены и установление режима вигской олигархии в 20 – 50 – е гг. XVIII в. стимулировал интеллектуальную деятельность в потерпевших поражение кругах. Всплеск общественно – политических исканий был обусловлен не только текущими задачами политической борьбы, но и внутренними тенденциями самого просветительского движения, которое к середине столетия вступило в зрелую фазу.

Рационализм, наследие научной революции XVII в., фактически во всех сферах познания уступает место «скептическому повороту». Неограниченный разум становится опасен своим критическим потенциалом для слоёв, которые теперь пожинали плоды передела собственности и власти. Эти тенденции нашли понимание у оппозиционных тори, которые традиционно скептически относились к либеральным нововведениям. Гносеологические выводы интеллектуалов эпохи «зрелого» Просвещения оказали весомое влияние на их политические и социальные построения. Невозможность адекватного познания окружающей реальности приводит их к идее пассивного социального поведения, основанного на лояльности, консерватизме, осторожности и недоверии к переменам. Теория общественного договора, одна из базовых идей Просвещения, интерпретируется как форма разделения труда, складывающегося исторически, а не одномоментно. Тем самым нивелируется различие между традиционной лояльностью и конституционным актом.

Реабилитация в рамках этики идеи общественного блага имела вполне конкретное наполнение. Образ мышления и поведения людей, связанных с землевладением («земельный интерес») определялся относительно умеренными расходами, лояльностью к законной власти, почтительностью к церкви, отчасти провинциализмом и патриархальностью. В XVIII в. торийским ценностям (как и их экономической основе) был брошен вызов со стороны «новых людей», ориентированных на коммерческую выгоду и рассматривавших традиционные учреждения с точки зрения их полезности. Поэтому главная задача теории морали состояла в приведении в соответствие ценностей прошлого и утилитаризма современности. А её решение зависело от выработки или отыскания подходящего метода. Таковым стал скептицизм, основанный на усилении эмпирического начала в познании.

Таким образом, идеи индивидуализма и рационализма, характерные для политической философии вигов, были не отвергнуты, но интегрированы в мировоззрение тори путём их переосмысления и теоретического синтеза идей обеих партий в общественно – политической мысли. Этот процесс, занявший несколько десятилетий и потребовавший усилий значительной части интеллектуальной элиты Великобритании XVIII в., обусловил быструю и эффективную разработку консервативной идеологии в условиях общественной и политической реакции на Французскую революцию. В науке считается общепризнанным, что принципы классического консерватизма были сформулированы британским политиком и мыслителем Э. Бёрком в «Размышлениях о революции во Франции» (1790 г.). Появление данного труда стало результатом сложных интеллектуальных и партийно – идеологических процессов, перекликавшихся с социально – экономическими сдвигами в развитии Великобритании в XVIII веке.

* * *

В какой мере избранная тема исследования, равно как английское Просвещение в целом, нашли свое освещение в зарубежной и отечественной литературе? Хотя Просвещение зародилось на Британских островах на рубеже XVII –XVIII веков, и с той поры минуло более трех столетий, но до сих пор ученые затрудняются даже дать точное определение данному культурному феномену мирового значения. Подтверждением тому может служить заявленная тема прошедшей в 2017 г. международной научной конференции: «Что такое Просвещение? Новые ответы на старый вопрос». Заметим, что не только терминология и понятийный аппарат становятся предметами жарких споров исследователей просветительского движения в разных странах. Его хронологические рамки, общие и особенные черты, идейные течения, национальные особенности – все это вызывает дискуссии среди ученых. В этой связи мы хотели бы остановиться на освещении указанных проблем более подробно. Отечественная наука, которая внесла весомый вклад в изучение европейского, прежде всего французского и русского просветительского движения, английское Просвещение долгое время оставляла за пределами своего внимания. Лишь в 1960 – 70 – е годы появились первые работы, в которых анализировались философские воззрения английских мыслителей (Б.В. Мееровский и др.)[3], Большой вклад в изучение литературного творчества просветителей внесли филологи А.А. Елистратова, А. Аникст, М. Левидов, В.С. Муравьев, Д. Урнов и др.[4], которые продолжили традицию литературоведов XIX века[5]. Вслед за философами и филологами к изучению английского Просвещения обратились и историки (диссертация о Локке В.Е. Сатышева)[6]. Однако, активный интерес к исследованию, прежде всего общественно – политических взглядов просветителей возник у ученых после выхода в свет в 1978 году «Писем об изучении и пользе истории» Болингброка, который предваряла обстоятельная статья М.А. Барга. «Проблема английского Просвещения, во всей ее полноте, исторической специфике и значимости – еще ждет своего исследователя, – утверждал ученый. – Более того, как ни парадоксально, она до сих пор по – настоящему еще даже не сформулирована»[7]. Заметим, что именно М.А. Баргу принадлежит заслуга постановки проблемы английского Просвещения в российской историографии.

В последующие десятилетия появились кандидатские и докторские диссертации, монографии, статьи, авторы которых занялись детальным изучением творческого наследия английских просветителей (Н.М. Мещерякова, Т.Л. Лабутина, С.Б. Семенов, Н.С. Креленко, Е.Б. Рубинштейн, Е.А. Макарова, В.В. Высокова, Е.В. Иерусалимская, Д.В. Ильин, М.А. Ковалев и др.)[8]. Казалось бы, можно поставить точку в изучении проблемы. Но вот в конце 2015 г. были защищены две диссертации по темам, связанным с историей английского Просвещения: В.В. Высоковой[9] и Л.Е. Маргарян[10]. Знакомство с указанными работами привело к следующим заключениям. Во – первых, оба автора признают недостаточную изученность английского просветительского движения в современной отечественной историографии. К примеру, В.В. Высокова называет лишь троих исследователей (Т.Л. Лабутина, С.Б. Семенов, Д.В. Ильин), полагая, что отечественная историография «гораздо скромнее» зарубежной[11]. Если принять во внимание наличие многочисленных трудов вышеперечисленных авторов, то подобный вклад в изучение темы вряд ли можно назвать «скромным». Впрочем, сама В.В. Высокова критически оценила «последнее слово» в изучении эпохи Просвещения в отечественной историографии – статью С.Я. Карпа «Что такое Просвещение?», опубликованную в 4 томе «Всемирной истории». По ее справедливому замечанию, «работы крупных отечественных специалистов по британскому Просвещению, да и сама современная британская историография по этому вопросу обойдены вниманием в данной коллективной монографии». Однако причину тому В.В. Высокова усматривает отнюдь не в отсутствии должной компетентности автора статьи, к слову сказать, специалиста по истории Франции, а в том, что «британское Просвещение остается недостаточно изученным в отечественной историографии и слабо адаптируется к господствующей по сей день профранцузской интерпретации эпохи европейского Просвещения»[12].

На наш взгляд, английское Просвещение в российской науке изучено на сей день вполне удовлетворительно, а признание «недостаточности» его исследования скорее свидетельствует о плохом знании предмета авторами иных заключений. Вместе с тем, знакомство с трудами российских ученых указывает на наличие ряда дискуссионных проблем в их концепциях. Прежде всего, речь идет о самом понятии «Просвещение». Известно, что впервые этот термин ввел в научный оборот И. Кант в 1784 году. В XX веке большинство ученых «Просвещение» толковало, главным образом, как антифеодальное идейное течение. Философ А.М. Каримский утверждал: Просвещение – это «светская философия, дающая идеологические ориентиры относительно массовому антифеодальному движению, ведущему к установлению политической власти буржуазии»[13]. Однако, подобная характеристика вряд ли оправдана применительно к просветительскому движению в Англии, где ко времени его распространения, актуальность борьбы с феодализмом уже сошла на нет. Более приемлемой представляется определение Н.М. Мещеряковой, под редакцией которой в 1991 году была издана первая коллективная монография «Просветительское движение в Англии». Историк характеризовала Просвещение как «яркое идейно – культурное движение мирового масштаба и долговременного значения»[14]. Авторы статьи о европейском Просвещении в 4 томе «Истории Европы», избегая давать свою формулировку, лишь подчеркивали, что «период в истории Европы, хронологически заключенный между буржуазными революциями в Англии и Франции, ознаменован становлением, расцветом и кризисом того комплекса идей, общественных настроений, форм исторического поведения и культурных предпочтений, которые вошли в память человечества под именем просветительских»[15].

Как видно, единой точки зрения среди российских ученых по вопросу о понятии «Просвещение» все еще нет. Впрочем, в концепциях западных ученых мы столкнемся с той же лакуной. Примечательно, что зарубежные исследователи вкладывают в данное понятие более широкое содержание. К примеру, американская исследовательница М. Джекоб считала, что Просвещение – это не что иное, как новая международная культура, сформировавшаяся в Европе, и в первую очередь в Англии, в XVIII веке[16]. Ф. Хейнеман понимал под «Просвещением» своеобразный процесс освобождения от власти церкви и социальных сил (феодализма или капитализма), совершаемого одним человеком, группой, классом или целым обществом[17]. Как явствует из данного определения, Просвещение могло носить не только антифеодальную, но и антибуржуазную направленность, что, на наш взгляд, было характерным именно для английского просветительского движения. В то же время большинство историков склонно трактовать Просвещение лишь как «систему социально невоплощенных идей»[18]. Между тем, далеко не все английские просветители были утопистами. Многие из них, если не большинство, отличались оптимизмом и утилитаризмом. К этой точке зрения склоняется американский историк П. Гей, утверждавший, что Просвещение – это, прежде всего рационализм. К просветителям он причислял «интеллектуалов, объединенных определенным образом мышления»[19].

Следует отметить, что большинство зарубежных исследователей убеждены в том, что Просвещение – это единая своеобразная система мышления, занимающая главенствующее место в интеллектуальной жизни общества в XVII – XVIII вв. В то же время наличие подобной единообразной системы мышления отнюдь не исключало, как подчеркнул английский ученый Э. Коббен, существования одновременно и идей противоположного характера. Но тем не менее, продолжал он, данный период в истории отличался прежде всего «важным и продолжительным направлением мысли, которое осуществило революционные изменения во взглядах образованных классов Европы»[20]. Аналогичной точки зрения придерживался также известный американский историк Дж. Покок. Он связывал появление понятия «Просвещение» с изменениями, происшедшими в «образе мышления» англичан в правление последних Стюартов (1689 – 1714 гг.). Ученый задавался целью выяснить, почему термин «английское Просвещение» столь непривычен для слуха, тогда как о «французском», «шотландском» или «немецком» Просвещении все говорят «с легкостью». С одной стороны, Англия послужила «моделью» для деятелей европейского Просвещения, а с другой – в ней отсутствовали «просвещенный абсолютизм» и «просвещенные философские умы», то есть те компоненты, которые, согласно мнению ряда ученых, и составляли основное содержание понятия «Просвещения». Покок полагал, что хотя в Англии и не было «энциклопедистов», как во Франции, однако имелись свои интеллектуалы, которые были критически настроены по отношению к существующим порядкам. По всей видимости, заключал ученый, английское Просвещение имело свои особенности[21].

В высказываниях Покока обращают на себя внимание термины «английское», «шотландское», «французское» Просвещение, привязанное к географическому месту его происхождения.

Между тем, В.В. Высокова и Л.Е. Маргарян вводят в научный оборот термин «британское Просвещение»[22]. Насколько оправдано подобное нововведение? В своей докторской диссертации В.В. Высокова, исследуя британскую традицию историописания эпохи Просвещения, обращается к проблеме формирования британской нации, справедливо увязывая ее истоки с принятием англо – шотландской Унии в 1707 году. Однако просветительское движение существовало в обоих королевствах еще до данного события, и потому прочно закрепилось в историографии в виде терминов «английское» и «шотландское» Просвещение. Причем, английские ученые долгое время отдавали приоритет именно «шотландскому» Просвещению. Термин «британское Просвещение» нам не доводилось встречать и в зарубежной литературе.

В науке остается дискутируемой также проблема хронологических рамок английского Просвещения. Как утверждала Н.М. Мещерякова, «временные пределы (Просвещения) нуждаются в более точном ограничении». Причем, этого требует не только начальная фаза просветительского движения. Необходимы убедительные обоснования также для того, чтобы «проложить борозду, за которой следовала полоса позднего Просвещения»[23]. Литературовед А. Аникст разделял английское Просвещение на «раннее», «зрелое» и «позднее». Период «раннего» Просвещения (от Славной революции до конца 1730 –х гг.) он связывал с расцветом классицизма в литературе, появлением как первых реалистических романов Д. Дефо и Дж. Свифта, так и нравоописательных очерков Р. Стиля и Дж. Аддисона. «Зрелое» Просвещение (1740 – 1750 – е годы) было ознаменовано, на его взгляд, господством «реалистического социально – бытового и нравоучительного романа». «Позднее» Просвещение (последние десятилетия XVIII в.) отмечалось зарождением сентиментализма. Хотя Аникст дает периодизацию английского Просвещения, основываясь лишь на анализе процессов в развитии литературы, однако его замечание о том, что в период «раннего» Просвещения «происходило формирование общих принципов просветительской идеологии»[24], представляется убедительным. Подобная периодизация, позволяющая полнее представить эволюцию просветительского движения от времени формирования его идеологии и до кризиса, на наш взгляд, вполне уместна для английского Просвещения в целом.

Заметим, что российские ученые определяют хронологические рамки движения чаще всего периодом, заключенным между буржуазными революциями в Англии и Франции, В.В. Высокова же начало эпохи Просвещения связывает с периодом Реставрации Стюартов (1660 – 1688 гг.), а ее завершение объясняет «кризисом «неоримского» нарратива и возникновением предромантических настроений в британской историографии (рубеж 1780/1790 –х годов)»[25].

В зарубежной историографии относительно периодизация просветительского движения также нет единого мнения. На взгляд Д. Мильборна, «Век разума» продлился сто лет, начавшись в «позднем Ренессансе» в 1650 г., а завершился вместе с «закатом» Августианского века, в 1750 году»[26]. Хейнеман раздвигал хронологические рамки движения более широко, полагая, что оно пережило в своем развитии четыре периода. Первый период автор относил к концу Средних веков, времени, когда боролись за свободу Коперник, Джордано Бруно, Галилей, Макиавелли, Спиноза, Бойль и Локк. Во второй период (первая половина XVIII века) возникают отдельные кружки, представленные, главным образом, аристократами, наподобие «свободомыслящих», деистов, пантеистов, франкмасонов, которые придерживались определенных взглядов, однако не пытались просвещать низшие слои населения. На третьей стадии движение становится «энциклопедическим», «пропагандистским», «общественным». Буржуазия признала лозунги этого движения и попыталась претворить их в жизнь. Наконец, на четвертой стадии движение достигло пролетариата. Его главными представителями стали Л. Фейербах, К. Маркс и Ф. Энгельс. Идеи Просвещения, на взгляд историка, сделались также «кумиром масс» и «вероучением» в русской революции[27].

В концепции Хейнемана немало спорного, и прежде всего вызывает сомнение в правомерности подобного расширения хронологических рамок. Вероятно, определение хронологических границ тесно связано с тем, что именно вкладывал каждый из ученых в само понятие «Просвещение». И если для большинства ученых, Просвещение – это, прежде всего, интеллектуальное антифеодальное движение в переходную от феодализма к капитализму эпоху, то его границы будут определяться последними десятилетиями XVII века (Славная революция 1688 – 1689 гг. и ее законодательство; выход в свет работ Джона Локка «Два трактата о государстве» и Исаака Ньютона «Закон о гравитационном притяжении») и концом XVIII века. Но если видеть в Просвещении, главным образом, просветительство, при котором отдается приоритет распространению знаний и образования в народе, тогда классификация Хейнемана вполне уместна.

Еще одна проблема, вызывающая дискуссии среди ученых, касается характерных особенностей английского Просвещения. К таковым историки чаще всего причисляют: его постреволюционное происхождение, оптимизм идеологов, особый их интерес к проблемам этики, экономическим и историческим сюжетам, непоследовательность и умеренность в мировоззрениях большинства мыслителей, а также практицизм[28]. К перечисленному мы дополнили бы, условно говоря, «партийность» просветителей, о чем исследователи упоминают крайне редко. К примеру, Н.М. Мещерякова, хотя и признавала, что все просветители принимали участие в политической борьбе, придерживаясь «торийской» или «вигской» ориентации, однако, как правило, вставали над партийными разногласиями и в своих рассуждениях «отвергали обе партии», что удивляло автора, увидевшего в том «парадокс»[29]. Действительно, некоторые просветители видели в партиях тори и вигов «зло» для нации. Однако при этом они руководствовались собственной партийной принадлежностью, признавая необходимость существования партий в структуре государственного правления. Вызывает у нас сомнение и утверждение Мещеряковой о том, что Дефо и Болингброк «видели преимущества в одной общенациональной партии»[30]. Между тем, в период раннего Просвещения, совпавшего со временем становления двухпартийной системы, просветители поддерживали существование партийной оппозиции. Когда же они говорили об «усилении партий», то имели в виду не общенациональную, а каждый «свою», вигскую, либо торийскую партию[31]. Просветительское движение самым тесным образом переплеталось с партийной борьбой. И в этом, на наш взгляд, заключалась еще одна характерная особенность английского Просвещения.

В концепциях западных ученых также отсутствует единая точка зрения на данную проблему. К примеру, г. Портер полагал, что идеалы Просвещения в Англии не конфликтовали с существующим общественным строем. Более того, конституция страны после Славной революции вобрала в себя «центральные требования» Просвещения: гарантию личной безопасности, усилившуюся роль парламента в политике, принцип веротерпимости. Главная же особенность английского Просвещения, на его взгляд, заключалась в том, что в формировании и развитии ее Англия шла первой[32].

Итак, подведем итоги. Обращение к трудам, прежде всего российских ученых, изданных за последнюю четверть века, позволяет констатировать, что английское Просвещение изучено достаточно основательно. В последние годы наметилось обращение историков к новой проблематике. Это и исследование исторической (В.В. Высокова) и педагогической мысли Просвещения (Т.Л. Лабутина, Д.В. Ильин), гендерный анализ трудов просветителей (Л.Е. Маргарян), их дипломатическая деятельность (Е.В. Иерусалимская), влияние идеологии партий на просветительское движение (М.А. Ковалев), парламентская деятельность просветителей (Т.Л. Лабутина, С.Б. Семенов). В то же время продолжают оставаться нерешенными проблемы, для которых требуется комплексное междисциплинарное исследование с привлечением различных специалистов. Только совместные усилия ученых позволят добиться полного и объективного изучения столь многогранного и яркого интеллектуального движения, каким являлось Просвещение в целом, и английское в частности.

Представленная монография является совместным трудом двух специалистов по истории английского Просвещения. Введение, а также главы с первой по шестую написаны Т.Л. Лабутиной[33], авторство главы с седьмой по десятую принадлежит М.А. Ковалеву. Авторы выражают надежду, что их труд окажется не только познавательным для специалистов, но и вызовет интерес широкой аудитории читателей.

Глава первая

Маркиз Галифакс и его «Новогодний подарок для леди»

В 1688 г. в Лондоне вышла небольшая книга с оригинальным названием «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери». Очень быстро она сделалась популярной, выдержала на протяжении пятидесяти лет 25 изданий. Секрет широкой известности «Наставления дочери» заключался в том, что это было первое в истории Англии произведение, посвященное нравственному воспитанию юных аристократок. И хотя автор – видный государственный деятель Англии, королевский министр, публицист и просветитель маркиз Галифакс адресовал книгу своей дочери Елизавете, она по сути дела стала руководством в жизни для многих англичанок. Более того, книга Галифакса сделалась своеобразным «эталоном» дамского чтения не только в Англии, но и далеко за ее пределами, была переведена на французский, голландский и другие языки.

Книга Галифакса была далеко не единственным произведением маркиза. Да, и сам автор представлял собой личность неординарную даже среди таких ярких фигур просветителей, как Дж. Локк, Д. Дефо, Дж. Свифт, лорд Болингброк. Более того, можно утверждать, что Галифакс был одним из первых (если не самым первым) просветителем и идеологом просветительского движения в Англии. А если добавить к сказанному, что маркиз Галифакс являлся не только оригинальным и интересным мыслителем, но и важной фигурой в государственной и политической жизни страны в правление Стюартов, то станет понятным, почему этот деятель заслуживает особого внимания исследователей. Между тем в России имя Галифакса до недавнего времени оставалось практически неизвестным даже специалистам. Наше знакомство с его творчеством впервые произошло во время работы над монографией, посвященной изучению истории политической мысли раннего английского Просвещения[34]. И уже тогда мы убедились в необходимости более глубокого исследования творчества этого талантливого деятеля стюартовской эпохи.

Издатель сочинений Галифакса У. Рейлих обращал внимание на необычайную актуальность его произведений для политиков ХХ столетия. Он полагал, что они могли бы «немало для себя почерпнуть» в трудах маркиза, отчего стали бы сами выглядеть «умнее». Ученый сетовал на то, что имя Галифакса оказалось для многих поколений англичан «почти забытым», что может вызвать лишь «стыд и сожаление»[35]. Рейлих сравни вал Галифакса с одним из самых знаменитых просветителей европейского масштаба – лордом Болингброком и приходил к неожиданному для современных ученых выводу о том, что «социальные сентенции» и политические принципы маркиза отличались большей глубиной, нежели те, которыми был известен его знаменитый соотечественник. Высокую оценку Галифаксу дал также известный британский историк Дж. Гуч, называвший его «самым утонченным и оригинальным мыслителем эпохи Реставрации». Гуч уверял, что Галифакс по праву занимал видное место среди «классиков» литературы и что его прекрасные и меткие афоризмы не уступали в мастерстве изречениям известного мыслителя Франции Ф. Ларошфуко. Более того, на взгляд ученого, в стюартовской Англии вообще было только два выдающихся политических писателя: Томас Гоббс и … маркиз Галифакс[36]. Ученые обращали внимание на заметный вклад, который Галифакс внес в оформление идеологии европейского Просвещения. Галифакса называли «предвестником Бёрка», поскольку ему удавалось облекать идеи в форму, приводившую их в движение. Трудами маркиза восхищался великий Вольтер, которому особенно импонировала деятельность Галифакса на поприще «взращивания литературных талантов»[37].

Галифакс являлся не только оригинальным мыслителем и талантливым политическим писателем. На поприще государственной деятельности он также оставил заметный след. По мнению английского историка XIX в. Т. Маколея, «меж государственными людьми, окружавшими королевский двор, Галифакс «по гениальности» был первым»[38].

Деятельность Галифакса в качестве высшего государственного чиновника пришлась на время правления трех монархов, каждый из которых доверял ему самые ответственные посты в управлении. При Карле II Галифакс был спикером парламента и королевским министром. При Якове II – президентом Тайного совета, а при Вильгельме Оранском – лордом – хранителем малой печати. И, как признают историки, на всех должностях маркизу удавалось сохранить «значительность и авторитет». Галифакса уважали, с ним советовались, его в равной мере опасались, когда он был в оппозиции и когда находился на посту королевского министра. На взгляд ученых, трудно было найти равных Галифаксу по талантам и административным способностям[39].

Несмотря на то, что зарубежные ученые признавали Галифакса оригинальным мыслителем, талантливым политиком и администратором стюартовской Англии, его творческое наследие оставалось слабо изученным. На этот факт обращал внимание британский ученый Э. Рид[40]. Пространная биография Галифакса, принадлежавшая перу британской исследовательницы г. Фокскрофт[41], да несколько статей – все, чем располагает мировая историческая наука об одном из первых идеологов европейского Просвещения.

Отечественным исследователям имя Галифакса до недавнего времени оставалось практически неизвестным. Учитывая это, мы сочли необходимым поближе познакомить российского читателя с оригинальным мыслителем эпохи раннего Просвещения.

Георг Севиль (1633 – 1695 гг.) – первый маркиз Галифакс родился в Торнхилле. Он происходил из знатного и богатого дворянского рода, проживавшего на севере Британии, в графстве Йоркшир. Род Севилей находился в родстве с самыми древними и известными семействами королевства. Родственниками Георга являлись лорды Шрусбери, Стаффорд, Шефтсбери, Сандерленд и другие видные государственные и политические деятели Англии. Короче говоря, будущий маркиз был тесно связан со многими из тех, чьи имена заполняли английскую историю XVII века. Отец Георга – Уильям Севиль был депутатом Короткого парламента, а затем мэром Шеффилда и Йорка. Роялист по убеждениям, он верой и правдой служил королю Карлу I, на стороне которого сражался во время гражданской войны, решительно отражая натиск армии Т. Ферфакса. В разгар революционных событий 30 –летний Уильям скоропостижно скончался, оставив огромные владения, которые не успел конфисковать Оливер Кромвель, в наследство сыну. Поэтому, когда Георг достиг совершеннолетия, он стал известен как один из самых богатых людей в королевстве. Мать Георга – Анна Кавентри также происходила из знатного рода. Ее отец был лордом – хранителем малой печати. Отличавшаяся хрупким телосложением и слабым здоровьем она проявила мужество и решительность, когда на замок в Шеффилде, где проживала ее семья, напали отряды Кромвеля. Собрав всех своих слуг и домочадцев, Анна Севиль организовала оборону замка, сумев отразить вылазки нападавших.

Воспитанием Георга и его начальным образованием Анна занималась сама. Она была убеждена в том, что сына следует держать в строгости и умело контролировала учебный процесс. Высшее образование будущий маркиз получил в университетах Парижа и Женевы. Вообще о молодых годах Севиля мало что известно. По замечанию мемуариста Дж. Эвелина, Георг был очень богатым, остроумным, а в юные годы «до некоторой степени положительным человеком». Все это он сохранил и в зрелые годы. Что же касается взглядов Севиля, то они, как считал его современник, «сделались менее позитивными»[42].

После реставрации монархии в 1660 г., когда на английский престол вступил сын казненного короля Карла I – Карл II Стюарт, Георг возвратился на родину и поселился в живописном местечке Раффорде, что в Ноттингемшире. Он жил в замке, окруженном лесным массивом, некогда принадлежавшим аббатству. К тому времени Георг уже обзавелся семьей, женившись в 1656 г. на красавице Дороти, урожденной графине Сандерленд. Семейная жизнь складывалась удачно: у них родилось четверо детей – дочь Анна и трое сыновей. Однако семейная идиллия нарушилась в 1670 г., когда супруга Георга скоропостижно скончалась. Обремененный хлопотами по дому и заботами, связанными с воспитанием детей, Георг, несмотря на память о «прекрасной Дороти», вдовствовал недолго. Через два года он женился вторично, взяв в жены младшую дочь графа Пьергонта из Торсби – Гертруду. От этого брака родилась дочь Елизавета, которой Галифакс и посвятил свое знаменитое произведение «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери»[43].

Политическая карьера Севиля началась в 1664 г. с его избрания в палату общин. На первых порах Георг особой активности в парламенте не проявлял, но постепенно освоился и, разобравшись, что к чему, решил объединиться со своим родственником графом Ковентри и его другом графом Бэкингемом. Благодаря активным усилиям этих парламентариев, премьер – министр страны граф Кларендон подал в отставку. Новое правительство оценило их поступок по заслугам. Поскольку Георг Севиль был очень богатым человеком, это обстоятельство всегда служило прочным барьером для возникновения возможных слухов о его занятиях политической деятельностью из корыстных побуждений.

Пожалуй, именно в силу его неподкупности палата общин назначила Севиля в 1668 г. главой парламентской комиссии для разбирательства скандала, связанного с финансовыми злоупотреблениями на флоте. В том же году король Карл II пожаловал ему титул виконта, и новоиспеченный лорд переместился в верхнюю палату парламента. Когда же высокопоставленный чиновник У. Темпль предложил королю свой проект о создании новой структуры Тайного совета из числа самых богатых и влиятельных лордов страны, Карл изъявил желание, чтобы в его состав непременно вошел Галифакс. Требовательность, прямота и честность, а также критика правящего кабинета министров помогли Галифаксу быстро завоевать уважение коллег в палате лордов. «Его ум был плодовит, остер и обширен, – писал о Галифаксе Т. Маколей. – Его изящное, ясное и одушевленное красноречие, при серебряных звуках его голоса, было наслаждением палаты лордов. Его разговор блистал мыслью, фантазией и остроумием». Галифакс встретил самый радушный прием и при дворе, где «прелесть его обхождения и беседы сделали его всеобщим любимцем». Он не нуждался в деньгах, но, как предполагал Маколей, «сан и власть сильно прельщали его». И хотя Галифакс утверждал, что расценивал титулы и высокие должности, как «приманки» для глупцов, и ненавидел «суету, пышность и торжественность», царившие при дворе, предпочитая всему этому уединение в замке родового поместья, его поведение, на взгляд историка, плохо согласовывалось с его уверениями[44].

По долгу службы маркиз теперь вынужден был немало времени проводить в столице, и потому в 1673 г. вместе с семьей он перебирается в только что отстроенный особняк на Кинг – стрит в фешенебельном районе Лондона. Жизнь шла своим чередом. Авторитет Галифакса на поприще службы укреплялась день ото дня. Король доверял ему самые деликатные поручения: назначив тайным советником, направил маркиза с визитом во Францию, чтобы поздравить Людовика XIV с рождением сына, а заодно «провентилировать» вопрос об отношении французского монарха к заключению союза Англии с Голландией. После успешного завершения миссии король ввел Галифакса в состав комитета по внешней политике. Там маркиз начинает тесно сотрудничать с такими известными государственными и политическими деятелями Англии, как Темпль, Эссекс, Шефтсбери. Все складывалось прекрасно, и казалось, что ничто не сулило плохих перемен. Однако происшедший в стране в конце 70 –х годов так называемый «исключительный кризис» многое изменил в судьбе маркиза.

В последние годы правления Карла II в стране резко обострилась борьба между тори и вигами, что обусловливалось нагнетанием антикатолических настроений в обществе. Летом 1678 г. священник Титус Оатс сообщил в Тайный совет о том, что располагает сведениями о якобы готовящемся заговоре католиков, которые вознамерились убить короля и возвести на трон его брата, известного своей приверженностью к католицизму герцога Йорка, будущего короля Якова II. Нелепые домыслы о заговоре порождали в стране панику. Власти прочесывали дома католиков в поисках оружия. На улицах столицы день и ночь дежурили вооруженные отряды милиции. В условиях разыгравшейся в стране антикатолической истерии парламент занялся рассмотрением билля «О исключении герцога Йорка на престолонаследия». Этот закон, в свою очередь, послужил причиной острых дебатов в парламенте. Борьба сторонников и противников «исключительного билля», продолжавшаяся около двух лет, с 1679 по 1681 гг., положила начало политическому кризису в стране, который в конечном счете завершился роспуском парламента.

Галифакс не остался в стороне от происходящих событий. Именно ему историки приписывают решающую роль в отклонении парламентом «исключительного билля». Хотя Галифакс осуждал католицизм, он, тем не менее, выступил против данного законопроекта, полагая, что его принятие приведет к гражданской войне в стране, тогда как все опасения в отношении судьбы протестантизма в случае вступления на престол короля – католика можно было бы устранить через введение особых ограничений прерогативы монарха. Поэтому, когда в октябре 1680 г. билль «об исключении» в очередной раз обсуждался в палате лордов, Галифакс использовал все свои красноречие и убедительные аргументы, чтобы повлиять на ход голосования. Как писал Маколей, маркиз защищал «дело герцога Йоркского» речами, которые даже по прошествии многих лет «помнились как образцовые произведения логики, остроумия и красноречия». Говорили, что именно благодаря ораторскому искусству Галифакса судьба билля решилась окончательно: он был отклонен большинством голосов. Так, на взгляд Маколея, «гениальность Галифакса поборола всю оппозицию»[45]. Между тем подобный поступок встретил неоднозначную реакцию среди политиков. В то время как король в знак признательности пожаловал Галифаксу титул графа, оппозиция объявила его предателем.

Вообще, надо признать, отношение Галифакса к существующим политическим партиям было непростым[46]. Он высказывался против создания постоянных «враждующих лагерей», стараясь дистанцироваться от их «неистовой борьбы», и подобная неприязнь к партиям послужила причиной изоляции маркиза в среде политиков. Галифакс явно недооценивал роль партий в управлении государством, полагая, что без них вполне можно обойтись. В некоторых своих произведениях он старался даже не упоминать названий партий: так они были ему антипатичны. Партии возбуждали «презрение» маркиза, в особенности ему были противны «низкие уловки и неразумные крики их демагогов»[47].

Тем не менее Галифакс не сумел остаться в стороне от партийной борьбы, а вскоре и сам начал «обращаться в вига». Он стал критически отзываться о правлении абсолютной монархии в Англии и защищать привилегии парламента, утверждая, что жизнь «не имела бы никакой цены», если бы свобода и собственность граждан зависели от произвола «деспотического властелина»[48]. Подобные речи маркиза не могли вызвать симпатий короля. Усилившееся раздражение Карла « подогревалось» сетованиями его брата. Герцог Йорк считал « неприличным » далее терпеть в должности лорда – хранителя малой печати человека, бывшего в душе республиканцем.

Между тем маркиз Галифакс не был ни республиканцем, ни вигом. Пожалуй, можно признать, что среди политиков он занимал особое место благодаря своим исключительным дарованиям, способностям и природному уму. Маколей писал о Галифаксе: «Ум у него был острый, скептический, неистощимо плодовитый на различия и возражения, вкус утонченный, чувство смешного необыкновенное, нрав тихий и миролюбивый, но разборчивый и отнюдь не расположенный ни к доброжелательству, ни к восторженному удивлению»[49]. Такой человек, на взгляд историка, не мог оставаться постоянным союзником какой –либо одной партии. Галифакс всегда был строг к своим союзникам и дружески относился к противникам. Философский склад ума, сдержанный темперамент, изысканные манеры способствовали формированию Галифакса в умеренного политика. Постепенно маркиз сделался защитником «среднего курса и разумного компромисса».

Однако умеренность во взглядах и поступках, а также стремление примирить враждующие стороны вызывали к нему недоверие со стороны обеих партий. «Когда он действовал заодно с оппозицией, – писал Маколей, – в нем подозревали придворного шпиона; когда же он присоединялся ко двору, все тори пугались его республиканских доктрин»[50]. Друг маркиза епископ Дж. Бёрнет признавал: Галифакс не умел придерживаться в политике твердой позиции, он продвигался вперед и отступал назад и «менял позицию так часто, что в конце концов ни одна из сторон уже не доверяла ему»[51]. Недоброжелатели окрестили Галифакса «триммером». Маколей объяснял, что этим словом называют человека, который «из личных видов попеременно поддерживает противоположные партии». Подобных людей, утверждал историк, в обществе презрительно называли «вертушками»[52].

Однако маркиз не только не обижался на свое прозвище, напротив, он им гордился. Для разъяснения собственной позиции Галифакс в 1684 г. издал свой первый политический трактат «Характер триммера», в котором выражал недоумение, почему столь «безобидным словом», как «триммер» («соглашатель») называют «чудовище, которым впору пугать детей и женщин»[53]. На взгляд Галифакса, «триммер» – это правильное размещение груза на судне с целью его уравновешивания (одно из значений глагола to trim – Т.Л.). К примеру, если пассажиры столпятся на одной стороне судна, то оно может легко опрокинуться. Чтобы этого не допустить, необходим соответствующий противовес – «триммер». Применительно же к политической и общественной жизни «триммер» – это всего лишь «третье мнение», отличное от правительственной и оппозиционной точек зрения.

В своем памфлете Галифакс подробно освещал самые различные вопросы: о законах, государственном правлении, религии, внешней политике правительства и т.д. Судя по его высказываниям, он являлся большим почитателем законов. Галифакс видел в законах «необходимые цепи», способные «связать непокорные страсти людские». Ведь если дать волю человеческим страстям, то они превратят государство в состояние «варварства и враждебности», и потому «всем хорошим» человечество обязано законам, а «всем плохим» – отсутствию таковых. Галифакс считал, что подчиняться законам страны должны не только подданные, но, в первую очередь, сам правитель. Король никогда не станет «великим», если будет относиться к законам без должного уважения[54]. Своим произведением Галифакс еще раз подтвердил, что является убежденным сторонником конституционной монархии, а не республики, в симпатиях к которой его нередко обвиняли. Трактат Галифакса, «содержательный и выразительный, наполненный мыслями и рассуждениями», Дж. Гуч расценил как «величайший политический памфлет XVII века»[55].

После смерти Карла II в 1685 г. на английский престол вступил его брат Яков II Стюарт. В правительстве начались перестановки, которые затронули и Галифакса. Новоиспеченный король вначале отобрал у маркиза малую печать, а затем назначил его председателем Тайного совета. «Я его хорошо знаю, и не могу иметь к нему доверия, – объяснял свои действия король приближенным. – Что же касается места, которое я ему дал, то оно только покажет, как мало он имеет влияния». Разногласия с королем начались очень скоро, что и привело в конечном счете к отставке Галифакса. Причиной же отставки послужило нежелание председателя Тайного совета поддержать намерение короля отменить знаменитый Хабеас корпус акт, заложивший основу создания правового государства в Англии.

Отставка неугодного королю высокопоставленного чиновника неожиданно произвела впечатление на политиков Парижа, Вены, Гааги. Они принялись превозносить «ум и добродетели уволенного сановника таким образом, что в Уайтхолле очень обиделись»[56]. Отношения между королем и опальным министром еще больше ухудшились. Хотя Галифакс в свое время, что называется, «спас корону» для Якова, выступив в парламенте против «исключительного билля», его неприятие католицизма и абсолютизма, к которым благоволил новый монарх, привели маркиза в конечном счете в ряды оппозиции. Когда в 1687 г. Яков издал Декларацию о веротерпимости, которая открывала широкие возможности католикам для участия в государственном правлении, Галифакс возмутился. Он написал памфлет «Письмо к диссентеру», главной направленностью которого было воспрепятствовать католикам занимать ответственные посты в государстве. Автор утверждал, что вся религиозная политика короля была построена «на парадоксах». В то время как католики считаются единственными «друзьями свободы», все протестанты попали в число тех, кому не следует доверять. Возражая против политики короля, памфлетист в то же время призывал парламент к «сдержанности», полагая, что королевскую декларацию все – таки следует признать законной. Протестанты же должны объединить свои усилия, оставаться «спокойными, стойкими и убежденными сторонниками своей религии и законов страны». Только тогда они смогут противостоять давлению со стороны короля, и не позволят католицизму утвердиться в стране.

Памфлет Галифакса вызвал в Англии большой резонанс. 20 тыс. его экземпляров мгновенно были распроданы. Недоброжелатели и противники пустились в полемику с анонимным автором, однако все их усилия публика сочла «неудовлетворительными и слабыми». Власти были крайне раздражены и не жалели усилий для того, чтобы установить имя анонимного памфлетиста. Хотя прямых улик против Галифакса и не было, но «обширность и острота ума», живость воображения, «изящный и энергический слог», «философское спокойствие», раскрывавшиеся в памфлете, указывали на авторство маркиза[57].

Основные положения «Письма к диссентеру» нашли дальнейшее развитие в новом памфлете Галифакса «Анатомия эквивалента», опубликованного в 1688 г. Несколько «остроумно –логических и утонченно – саркастических страниц» памфлета, на взгляд Маколея, положили конец «пустым проектам» короля. В памфлете автор рассуждал о «договорном» происхождении королевской власти, о недопустимости изменения или упразднения существующих в стране законов по воле короля, о том, что парламентарии не в праве идти на уступки монарху и изменять законы без желания народа, иначе это будет похоже на «торговую сделку»[58]. Галифакс подчеркивал, что только закон способен предотвратить насилие и гарантировать безопасность свобод и собственность подданных от посягательств монарха.

Декларация о веротерпимости Якова вызвала осуждение не одного Галифакса. Семеро самых известных в стране епископов сочли ее «антиконституционной» и отказались зачитать своей пастве. Король пришел в ярость. Он объявил епископов «мятежниками» и «бунтарями» и приказал заточить их в Тауэр. Галифакс тут же отправился навестить опальных священнослужителей в тюрьме, пытался их ободрить и морально поддержать. Начавшийся вскоре судебный процесс над епископами – «бунтарями» завершился поражением короля: суд оправдал их и освободил из – под стражи.

Хотя Галифакс и осуждал проводимую королями – братьями политику, тем не менее, он не принимал участия в заговорах, направленных на их свержение. Когда заговорщики – виги О. Сидней, лорды Рассел и Шрусбери попытались в 1683 г. привлечь маркиза в свои ряды, Галифакс дал им ясно понять, что не желает быть посвященным в намерения своих «отважных и пылких друзей». Но когда заговор был раскрыт и над его участниками нависла смертельная опасность, он одним из первых выступил в их защиту.

Отказался маркиз и от участия в заговоре в защиту интересов дочери Якова II – Марии и ее супруга Вильгельма Оранского. Вероятно, слухи о подобной позиции Галифакса дошли до короля, поскольку вскоре Яков избрал маркиза на роль посредника в диалоге со своими политическими оппонентами. Король предложил Галифаксу вновь вступить в должность, однако возможности для «миротворческой» миссии последнего уже были упущены. В стране нарастало всеобщее недовольство политикой короля. Младшая дочь Якова – принцесса Анна, а также главнокомандующий армией У. Черчилль, будущий герцог Мальборо (предок знаменитого премьер – министра Великобритании У. Черчилля – Т.Л.) тайно бежали в Голландию под покровительство Вильгельма Оранского, Яков был вынужден собрать на совет наиболее влиятельных лордов. От их имени с пространной речью выступил Галифакс. Хотя маркиз высказал королю «много неприятных истин», однако сделал это «с деликатностью», полагая, что подобные речи были «долгом человеколюбия к павшему монарху». В выражениях, «исполненных сочувствия и уважения», Галифакс утверждал, что король должен приготовиться к «великим жертвам»: созвать парламент, приступить к переговорам с принцем Оранским, а также устранить главные из «злоупотреблений», на которые жаловался народ. Яков направил депутацию к своему зятю – Вильгельму Оранскому. Входивший в ее состав Галифакс вручил голландскому принцу письмо короля.

По возвращении из Голландии Галифакс занял пост председателя временного правительства. Он искренне верил в то, что сумеет добиться приемлемых условий соглашения между королем и принцем. Однако неожиданно Галифакс узнал о том, что король вовсе не думал соблюдать те условия, о которых упоминал в своем письме, и что посольство в Голландию было чистейшей воды «надувательством», а сам маркиз послужил всего лишь орудием в интригах Якова. Галифакса возмутила подобная неблагодарность со стороны короля и, как писал Маколей, «рассудок и злоба побудили его отказаться от прежней мысли о примирении и стать во главе людей, желавших возвести Вильгельма на престол»[59]. Как только новость о высадке принца Оранского в гавани Торби достигла Лондона, епископы и несколько видных лордов приступили к переговорам с Яковом, пытаясь убедить его «не допустить кровопролития в стране». В это же время Вильгельм направляет в Лондон послание, в котором просит маркиза Галифакса оказать все свое влияние на короля с тем, чтобы тот «ради спокойствия города и личной безопасности» покинул страну. Не дождавшись ответа, Вильгельм отдал приказ своим войскам выдвинуться в расположение Лондона. Напуганный военными приготовлениями принца Оранского король решается бежать. Под покровом ночи на небольшом суденышке Яков пересек Ла – Манш и, достигнув берегов Франции, прибыл под покровительство своего кузена – Людовика XIV. В это время Вильгельм уже вступал в Лондон. Так в Англии совершилась Славная революция, столь возвеличенная британскими историками за свой бескровный, мирный характер в противоположность «кровавому мятежу» 40 – х годов XVII века. Причину « бескровного» характера революции английская исследовательница Г. Фокскрофт усматривала в настроениях, царивших в обществе. На ее взгляд, большинство населения фактически являлось «триммерами». Народ не испытывал «энтузиазма» по отношению к принцу Оранскому, которого не знал, но еще меньше симпатий у него вызывал бежавший из страны король Яков II. Поэтому на происходившие в стране события население взирало «с молчаливым равнодушием»[60].

Заняв Лондон и расположившись в покоях королевского дворца, Вильгельм пригласил для аудиенции известных лордов, которым сообщил, что намерен просить их содействия в гражданском правлении и созыве «свободного парламента». Председателем палаты лордов единодушно был избран Галифакс. Он стал также спикером первого парламента. Маркизу поручили ответственную и почетную миссию: вручить новоиспеченным монархам – принцессе Марии и ее супругу Вильгельму Оранскому корону. Король не забыл всего, что сделал для него маркиз. В знак своей признательности он назначил Галифакса на должность лорда – хранителя малой печати с солидным годовым доходом. За маркизом сохранился также пост спикера в палате лордов.

Назначение Галифакса на должность лорда – хранителя, на взгляд историков, вряд ли было удачным шагом со стороны короля. К примеру, Фокскрофт считала, что Вильгельм не был государственным деятелем в истинном понимании этого слова. Он являлся хорошим полководцем и дипломатом, но в вопросах внутренней политики «не смыслил ничего». Его выбор «триммера» объяснялся скорее тем, что он надеялся с помощью Галифакса добиться объединения разделенного на партии общества и «консолидировать нацию». Маколей также признавал, что на Галифакса пало «тяжелое бремя», которое тот был не в состоянии нести. Причину тому историк усматривал в неумении маркиза быстро решать практические вопросы.

Поначалу взаимоотношения Галифакса с королем были доверительными, и на маркиза все смотрели как на главного советника Вильгельма. Однако вскоре блистательная карьера сановника дала трещину. Галифакс все больше разочаровывался в той политике, которую проводил король. Особенно его возмущало то, что Вильгельм раздаривал земли и должности тем, кто сослужил ему «добрую» службу во время Славной революции. «Да, гуси спасли Рим, но я не помню, чтобы их за это произвели в консулы», – как –то по этому поводу обмолвился Галифакс.

Летом 1689 г. недоброжелатели и завистники маркиза предприняли попытку устранить его с занимаемой должности, отобрав у Галифакса тот «мешок с овечьей шерстью, на котором по обычаю восседал лорд – канцлер. Галифакса обвинили в «неудовлетворительном положении дел в Ирландии». Весной 1689 г. военные корабли Франции переправили экс – короля Якова II в Ирландию с тем, чтобы он смог подчинить королевство, в котором были сильны позиции католиков. Восстание сторонников Якова – «якобитов» удалось подавить не сразу. Потребовалась длительная осада Лондондерри, прежде чем Вильгельм одержал победу над своим тестем. Хотя прямой вины Галифакса в неудачах англичан в Ирландии и не было, тем не менее противники маркиза воспользовались «ирландским вопросом» как предлогом для парламентского разбирательства. Были допрошены многочисленные свидетели, проведена ревизия протоколов Тайного совета, однако каких –либо доказательств вины Галифакса, на основании которых было бы возможно выдвинуть обвинительное заключение, найти так и не удалось.

Служебные неприятности отягощало личное горе, постигшее в это время маркиза. Он потерял за один год двоих своих сыновей – 28 –летнего Генриха и 21 –летнего Георга. В письме к своему другу леди Рассел, Галифакс сетовал на «пустоту вокруг своего очага и на жестокую несправедливость вигов». В защиту отца вступился его третий сын – лорд Иланд. Он явился в палату лордов и попросил слова. В своей речи лорд заявил, что его отец «не заслужил, чтобы над ним издевались подобным образом». Если его считают виновным, то следует разъяснить, в чем это выражается. Маркиз готов подчиниться любому приговору, поскольку удаление от двора для него не представляется чем – то ужасным, ведь «благостью божьей он возвысился так, что не имеет надобности искать на службе средств для поддержания своего ранга»[61]. Пламенная речь молодого человека убедила лордов в решении оправдать Галифакса. Однако маркиз уже не желал возвращаться на прежнюю должность. В 1690 г. он подал в отставку и отошел от дел, уединившись в своем родовом поместье Роффорде. Тихие рощи, окружавшие старинный замок, располагали к литературной деятельности. Из – под пера Галифакса один за другим появляются настоящие шедевры публицистики: «Черновой набросок новой морской системы», «Советы избирателям парламента», «Мысли и рассуждения о политике», «Государственные принципы», «Мысли и рассуждения о морали», собрание афоризмов под названием «Мысли и рассуждения о разном». Судя по названиям работ, все они были написаны на основе личного опыта, наблюдений и суждений о людях, с которыми довелось общаться маркизу, о политиках и государственных деятелях, с которыми он бок о бок трудился в министерстве или в парламенте, о событиях, очевидцем которых становился. Однако перед нами предстают не просто мемуары удачливого политика и высокопоставленного сановника. Произведения Галифакса наполнены глубоким содержанием, в них присутствуют философские рассуждения, отличающиеся прозорливостью и мудростью политика и партийного лидера.

Ученые ХХ века высоко оценили литературные творения Галифакса. Гуч отмечал, что хотя маркиз и не создал какого – нибудь объемного труда, однако все его трактаты содержали «больше мыслей и рассуждений, нежели иные произведения подобного рода во всей английской политической литературе»[62]. На взгляд Рида, все произведения Галифакса, написанные на основе его практической деятельности – это «плод рассуждений политического мыслителя»[63].

Произведения Галифакса носили просветительский характер. Галифакс проявлял интерес к вопросам происхождения государственной власти, формам ее правления, теориям «разделения» и «равновесия властей», гражданским и личностным свободам. Важное место в его творчестве занимали также вопросы религии, морали.

Галифакс являлся сторонником «договорного» происхождения государственной власти. На его взгляд, большая часть народа от природы «глуха и пассивна», потому и не способна к какому –либо «движению». Народ всегда нуждается в управлении. И подобно тому, как ребенок не может обойтись без наставника, так и народ не в состоянии лишиться своего правителя. Однако не следует забывать, предупреждал Галифакс, что «благосклонность народа кратковременна, тогда как его генв продолжителен», а потому народные массы не следует провоцировать на какие –либо антиправительственные выступления. В качестве одного из средств удержания народных низво в повиновении маркиз предлагал повзолить им «выискивать ошибки у тех», кто стоит над ними, т.е. у правителей. В трактате «Мысли и рассуждения о политике» Галифакс, касаясь выступлений народных масс против правителей, писал, что они всегда обречены на провал, поскольку народ не способен объединяться, тогда как «в единстве всегда больши силы, чем в численности». Не умея добиться единства в «правом деле», народ терпит поражение, а власти этим «гнусно пользуются». И все же Галифакс советовал правителям не провоцировать народ, если они не желают «опасных действий» с его стороны[64].

Галифакс являлся убежденным сторонником теории «разделения властей». Он считал законодательное учреждение (парламент) существенной частью конституции. На взгляд маркиза, парламент должен быть « всемогущим», и только тогда он сможет оказать правителю действенную помощь в его «мудром правлении». Парламентариям же не следует забывать, что их главная цель – это благо тех, кто их избирает. Между тем английский парламент весьма далек от совершенства, поскольку, на взгляд Галифакса, напоминает собой «войска противоборствующих партий, стремящихся к достижению преимуществ каждая для себя». К тому же некоторые депутаты очень много говорят о защите свобод народа, но слишком мало делают для реализации своих обещаний. Задумываясь над тем, как же улучшить существующее положение дел в парламенте, Галифакс пишет памфлет «Некоторые предостережения, предлагаемые вниманию тех, кому предстоит избирать членов будущего парламента». В нем он подробно разъясняет, кого не следует избирать в парламент.

Маркиз сомневался в том, что кандидаты, стремившиеся в парламент, не думали о личной выгоде. Человечество настолько продажно, утверждал он, что было бы «излишним и смешным» допустить, будто у тех, кто избирается в парламент, отсутствует личная выгода. Он настоятельно рекомендовал отбирать кандидатов «особенно тщательно», поскольку народ доверяет парламентариям свои свободы и деньги.

Галифакс предостерегал избирателей от выбора депутатов, пренебрегающих своими обязанностями. У него не вызывали доверия и те из них, кто занят исключительно «своими личными делами». Подобных депутатов, равно как и лиц, «чрезмерно занятых своим бизнесом », Галифакс не советовал избирать в парламент. Он считал, что сверх меры «активные бизнесмены» вряд ли будут объективно рассматривать вопросы, связанные с общественными интересами. Просветитель категорически высказывался против избрания в парламент лиц, отличавшихся пристрастием к спиртному. «Очень вероятно, – писал он, – что принципы таких людей будут столь же основательными, как содержимое в их бутылках, на дне которых они черпают свои аргументы». Галифакс высказывался также против избрания в парламент людей, которым «еще в пору учиться в университетах». Он считал, что депутатами не должны становиться люди моложе тридцати лет. Умеренный политик Галифакс приходил к заключению: хорошо, если «молодые люди не будут торопиться с вступлением в парламент, а пожилые не будут затягивать с уходом из него». Совершенно непригодными для парламентской деятельности Галифакс считал так называемых «салонных шаркунов». Мысли подобных людей заняты лишь заботой о собственных париках, а их познания ограничиваются «тонкостями в области моды и нарядов». Не место в парламенте также завсегдатаям клубов и кофеен, которые любят «покрасоваться» в обществе, «пустить пыль в глаза», но их тщеславие и пустая болтовня не что иное, как «дешевый блеск». Люди подобного сорта, считал Галифакс, не способны к созидательной деятельности и законотворчеству.

Маркиз предостерегал от избрания в парламент также «чрезмерных мотов» и «неразумных скряг». Первые, на его взгляд, проявляют алчность, поскольку опасаются, что им никогда не будет всего хватать вдоволь. Вторые боятся, что не смогут накопить достаточно средств. Кроме того, неразумно выдвигать в кандидаты и тех, кто на прежней службе «слишком вольно обращался с общественными деньгами». И те, и другие, по мнению просветителя, являются «рассадником заразы» и потому не должны допускаться в общественное собрание.

Категорически Галифакс высказывался против избрания в парламент представителей от политических партий. «Партийные люди свободны только на словах, – подчеркивал он, – в действительности они являются рабами». Даже в мирное время партии находятся в «состоянии войны». Являясь сторонником какой – либо партии, человек уже не вправе руководствоваться собственным умом и чувствами, но должен следовать партийным установкам, если даже таковые «расходятся с его собственными добрыми намерениями и моралью». Если же кто – нибудь из членов партии пожелает покинуть ее ряды, его тотчас назовут «дезертиром». Чрезмерная активность и необъективность партийных депутатов затрудняет работу парламента. «Совершенно очевидно, – констатировал Галифакс, – что до тех пор, пока подобное сборище разгневанных мужчин, играя в футбол, не перебьет всех окон, вряд ли они проявят рвение к делам нации, которыми должны заниматься». Галифакс предостерегал избирателей от выборов партийных кандидатов, напоминая, что партии обладают такой властью, что смогут добиться отмены любого закона, либо «наобещать то, что впоследствии не выполнят». Трудно сказать, чем объяснялись подобные антипартийные высказывания Галифакса, если учесть, что сам он тесно сотрудничал с партией вигов. Нередко его даже называли одним из лидеров этой партии. Быть может, и здесь сказалась позиция Галифакса как «триммера» – занимать «среднее», «промежуточное» положение между двумя «крайностями» – партиями?

Галифакс обращал внимание избирателей на людей, которые, баллотируясь в парламент, преследуют единственную цель: «извлечь какую – нибудь личную выгоду для себя». Парламент из подобных депутатов станет походить скорее на «компанию торгашей, обделывающих свои делишки», нежели на законодательное учреждение, цель которого – служение народу. На взгляд Галифакса, «нет ничего более постыдного, чем стремление получить за свою службу хорошую должность». Маркиз высказывался и против избрания в парламент должностных лиц, полагая, что «ни один человек не должен служить двум господам сразу». Он осуждал и выдвижение в кандидаты тех, кто подозревался в «скандальном получении пенсий» от короля. Не одобрял Галифакс и депутатов от армии. Когда военные начинают заниматься гражданскими делами, рассуждал он, то проку от этого бывает очень мало. Ведь офицер привык подчиняться приказам, тогда как парламентарий должен быть свободным в принятии своих решений. И вообще, лучше использовать граждан «в свойственной им сфере», заключал Галифакс.

Трактат просветителя завершался следующими пожеланиями: «После того, как я высказал свои соображения в отношении тех, кто не должен избираться в парламент, меня могут спросить, кого же следует выбирать? Отвечу так. Избирайте англичан! Ну, а если говорить откровенно, то я не думаю, чтобы подобных кандидатов так легко было бы найти»[65]. По – видимому, близкое знакомство Галифакса со многими парламентариями и позволило сделать столь неутешительные выводы о своих согражданах, избираемых в законодательное учреждение. Данный трактат, на взгляд Гуча, «язвительный и даже циничный», позволял заключить, что только «парламент из галифаксов» мог удовлетворить придирчивому вкусу маркиза[66]. В то же время высказывания Галифакса о том, какими не должны быть члены парламента, позволяют представить его идеал «слуги народа». Примечательно, что важное место в этом «идеале» занимали моральные качества. Избранники народа, полагал Галифакс, должны быть людьми честными, неподкупными, мужественными, ревностными защитниками свобод народа.

Являясь сторонником теории «разделения властей», Галифакс считал, что исполнительная власть должна вверяться в руки монарха и его министров. Первейшая обязанность короля – подчинение законам, издаваемых парламентом. Именно законы, на его взгляд, ограничивают исполнительную власть, возложенную на правителя.

В своих трудах Галифакс обращался к вопросу о взаимоотношениях правителя с народом. Он полагал, что «без любви не может быть настоящей преданности», и если подданные боятся монарха из – за опасений, что он способен их наказать, то они могут пожелать от него избавиться. Поэтому правитель обязан завоевать любовь и уважение своих подданных. В трактате «Государственные принципы» Галифакс советовал королю лучше прислушиваться к тому, о чем говорит народ и на что он жалуется. Правитель должен проявлять заботу о том, чтобы большая часть народа не высказывала своего недовольства, ведь «если гнев народа не остановить вовремя», то он может обратиться против него. Кроме того, королю надлежит постоянно заботиться о поддержании своего авторитета в глазах народа. Когда пример монарха перестает действовать, это верный признак того, что его власть «теряется», и сам он перестает быть правителем[67].

Галифакс обращал внимание на тот факт, что авторитет монарха в народе нередко падает из – за его окружения. В работе «Мысли и рассуждения о политике» он резко высказался о придворных. На его взгляд, королевский двор напоминает собой компанию «хорошо воспитанных светских попрошаек». Человеку гордому, стремящемуся к созидательному труду, лучше не показываться при дворе: его способности и талант должным образом не оценят. Ну а тот, кто хочет сделать карьеру при дворе, должен туда «пробираться на четвереньках, ибо место при дворе, как и место на небесах, достается только тому, кто стоит на коленях»[68].

Большое внимание Галифакс уделял вопросу о государственных чиновниках, поскольку считал, что «хорошее правление» возможно только при «хороших чиновниках». Он отмечал, что в народе проявляется недовлоьство и раздаются сетования на плохое управление. И вообще человечество судит о добре и зле по тому, как – плохо или хорошо – руководит им правительство. На взгляд Галифакса, «нация – это масса глины, которой правительство придает форму». Если в стране процветает торговля, повышается образовательный и культурный уровень населения, значит государством управляет «мудрое правительство». Отдельные просчеты и ошибки государственного аппарата происходят из – за отсутствия в нем компетентных и деловых людей. «Так много требуется для того, чтобы быть хорошим министром, что неудивительно, почему таковых немного находится в мире», – сокрушался Галифакс[69]. Просветитель считал, что правитель должен предъявлять к своему ближайшему окружению требование: ни в коей мере не допускать, чтобы придворные или министры оказывали на него какое – либо давление. «Власть правителя уменьшается, если он делит ее со своими фаворитами, – подчеркивал Галифакс. – И вообще, партнер в правлении – вещь совершенно противоестественная»[70].

Не ограничиваясь критикой чиновников, Галифакс в памфлете «Государственные принципы» высказывал предложения, направленные на улучшение государственного аппарата. Он советовал правителю при выборе любого министра учитывать в большей мере заслуги, а не лояльность кандидата на эту должность. Не следует забывать, что только «определенные качества и достоинства могут служить основанием для вхождения в состав правительства, а невежество, хотя и высокорожденное, никогда не должно допускаться к общественным делам»[71].

В своих произведениях Галифакс поднимал вопрос и о «третьей власти» в стране – судебной. В трактате «Характер триммера» он утвержлал, что опасается нежелательных последствий в случае, если правосудие начнет испытывать давление «сверху», либо попадает в руки «несведущих людей». «Народ опасается, – писал он, – что вместо защиты подобные деятели начнут с помощью закона избивать нас дубинками и покушаться на собственность, которую мы поручили им охранять». Просветитель обращал внимание на запутанность судопроизводства и некомпетентность судейских чиновников, что наносило большой вред правосудию в целом. Ведь порой, сетовал Галифакс, «требуется больше знаний для объяснения законов и их толкования, чем для их издания», и складывается впечатление, будто юристы в своей деятельности «поклялись не выдавать каких – то секретов». Если же законы «правильно толковать» и со вниманием к ним относиться, то они обращаются в «сокровища» страны[72].

В произведениях Галифакса встречается немало интересных высказываний о политических партиях, к которым маркиз относился с явным осуждением. В памфлете «Мысли и рассуждения о политике» он утверждал, что «партийная вражда разделила мир на два лагеря». Представители каждой из партий, по его мнению, забывают обо все на свете, кроме самих себя. Галифакс подчеркивал, что многие люди присоединяются к партии «торопливо». А затем очень скоро покидают ее ряды, испытывая «чувство стыда». Он считал, что никто в партии не должен высказывать собственного мнения, и, как правило, счастливыми бывают те, кто придерживается «общепринятых взглядов». За последнее время партии включились во все сферы деятельности, и потому люди, даже хорошенько не подумав и не разобравшись в целях и задачах партий, торопятся присоединиться к той из них, к которой «испытывают меньшую неприязнь». А те, кто не вошли в партию, выглядят, как «оставшиеся не у дел». Люди присоединяются к партии «по незнанию», и только стыд удерживает их от выхода из ее рядов; каждая партия, пребывающая в оппозиции, критикует ошибки администрации, совершенно не задумываясь о том, что может совершить еще более серьезные прегрешения, когда сама окажется у власти. Переоценивая свои возможности, не пытаясь взглянуть на себя критически, партии, как правило, не в состоянии добиться успеха, в особенности, если речь идет об отставке правительства. Галифакса возмущало то, что партии выступали от лица народа. «Партии в государстве подобны пиратам, маскирующимся в фальшивые наряды, – писал он в трактате «Государственные принципы». – Они выдвигают требования о народном благе, а в действтельности преследуют свою реальную выгоду». Все сказанное позволило Галифаксу заключить, что партии «позорят всю Англию»[73]. Подобные негативные оценки, которыми наделял партии Галифакс, свидетельствовали о его явном недопонимании той роли, которую им суждено было сыграть в политической жизни страны. По мнению историков, маркиз отказывался признавать «ценные элементы в партийной системе», и, быть может, именно поэтому он оказался «последним из длинного ряда государственных деятелей», которые считали возможным управлять страной, не обращаясь к партиям[74].

Важное место в произведениях просветителя занимали его рассуждения о гражданских и личностных свободах. Галифакс неоднократно выступал в парламентских дебатах, отстаивая свободы слова и вероисповедования. Свободу маркиз называл «возлюбленной человечества». Он утверждал: «Свобода обладает таким властным очарованием, что порабощает нас, и мы открываем в ней все новые и новые ценности, которых в ней, возможно, нет вовсе. Однако, если бы она не была столь прекрасна, то мир, возможно, не сходил бы из – за нее с ума»[75]. Стремление к свободе, на взгляд Галифакса, не должно никем ограничиваться или подавляться, и потому те, кто пытается лишить народ свободы, как правило, терпят неудачу.

Галифакса интересовал вопрос о том, должна ли свобода быть безграничной, а если нет, то в какой степени и кем она регламентируется. Он прочно увязывал свободы людей с государственными законами, видя в последних средство ограничения. И хотя Галифакс признавал, что власть и свобода «редко находятся в добрых отношениях» и редко вступают в прочный союз, поскольку трудно объединить их вместе, так как они «ссорятся на расстоянии», тем не менее он был уверен в том, что следует искать пути компромисса. Ведь, на его взгляд, «власть и свобода подобны жаре и влаге, когда они хорошо сочетаются, то все процветает, а если наступают поодиночке, то все приходит в запустение»[76].

Пример наиболее органичного сочетания власти и свободы Галифакс усматривал в правлении конституционной монархии, утвердившейся в Англии после Славной революции. «Наше правление справедливо противится возвышению как власти, так и свобод», – писал он на страницах «Характера триммера». И хотя власть и свобода в «смешанном» правлении пребывают в «состоянии борьбы», однако этого не следует опасаться, поскольку государственное правление в стране «подобно нашему климату, когда ветры приносят с собой шум и волнение, но в то же время они способствуют очищению воздуха, чем облегчают наше существование». «Хотелось бы верить, – продолжал свою мысль Галифакс, – что свежий ветерок, утвердивший свободу, не обратит ее в штормовой ураган, который сметет само государство». И если дело не дойдет «до конвульсий», то свобода народа только укрепит здание конституции, заключал просветитель[77].

Галифакс неоднократно высказывался и в поддержку свободы слова. Он осуждал введение цензуры в печати, ратовал за свободное высказывание граждан. Особенно беспокоило его отсутствие достаточной свободы прений в парламенте. На взгляд маркиза, «свобода мнений – это то, что должно охраняться в парламенте в первую очередь»[78].

Особое внимание Галифакс уделял вопросу о религиозной свободе. Хотя маркиз, по признанию Маколея, многими современниками почитался «за атеиста», сам он отвергал подобное обвинение и был настроен даже «более религиозно, нежели большая часть государственных людей того века»[79]. Галифакс был твердо убежден в том, что религия играет важную рль в жизни человека и что она обладает «неоспоримым влиянием на все человечество, поскольку является составляющей его земного счастья». Он называл религию «возвышенным разумом», основой всех добродетелей, «улучшенной и возвышенной моралью», способной «прояснить разум». Цель религии – «освобождать души людей от рабства, страстей, неограниченных во всем аппетитов». Так как религия тесно связана с государственным правлением, она должна соответствовать «климату и конституции страны» таким образом, чтобы «удерживать людей в добровольном послушании», способствуя «укреплению общественного согласия» [80]. Из высказываний Галифакса становилось очевидным, что сам он являлся сторонником протестантской религии, очень о ней «радел» и выступал против неразумных попыток тех, кто пытался ее разрушить.

В трактате «Характер триммера» Галифакс высказывал также свои суждения о представителях духовенства. Он обвинял некоторых из них в «чрезмерном рвении к расширению церковной юрисдикции», что отнюдь не походило, на его взгляд, на «рвение апостолов». Просветитель возмущался тем, что некоторые священнослужители, облачившись в церковные одежды, «наподобие старых стражников Тауэра», поступают, как им кажется, «по – королевски», хотя не должны делать ничего сверх того, за что им причитается жалованье. Как просветитель Галифакс обращал внимание на недостаточно высокий образовательный уровень духовенства. Поскольку число грамотных прихожан увеличилось в сравнении с предыдущими столетиями, то и духовенству надлежит позаботиться о повышении своих знаний, полагал маркиз[81].

Большое внимание Галифакс уделял проблеме нравственности в обществе. В «Новогоднем подарке для леди» и в ряде других своих произведений, прежде всего в «Мыслях и рассуждениях о морали», он писал о человеческой природе и поведении человека в обществе, о его взаимоотношениях с себе подобными, о правилах поведения в обществе и т.д. Когда человек обращается к выработанным в обществе правилам и принятым законам, то он полагает, что ничто дурное не может произойти там, где они действуют. Однако вскоре он сталкивается в обществе со множеством «нелепостей, абсурдностей, заблуждений», в результате чего начинает сомневаться в существовании законов и морали вообще. Галифакс признавал, что хотя еще в обществе имеется немало негативного и порой «пороки и заблуждения идут рука об руку друг с другом», однако человек обязан позаботиться об улучшении существующих порядков и сделать все возможное для совершенствования мира. Одно из средств избавления от недостатков Галифакс усматривал в их публичном разоблачении[82].

Бесспорный интерес вызывает коллекция афоризмов Галифакса, представленная в его произведении «Мысли и рассуждения о разном». Наблюдения Галифакса точны, выразительно, во многом актуальны для наших современников, в чем читатель сам легко может убедиться: «В век коррупции было бы заблуждением полагать, что возможно навести хоть какой – то порядок», «Если человек любит давать советы, то это первый признак того, что он сам в них нуждается», «Если бы люди почаще задумывались над тем, что произносят, то они бы реже раскрывали рты», «Каждый думает о себе лучше, чем окружающие о нем», «Трудности только вдохновляют сильных людей», «Нет ничего смешнее философствующего глупца и ничего более редкого, чем настоящий философ», «Луший способ предположить, что может произойти, это вспомнить то, что было в прошлом», «Когда люди много рассуждают, они мало делают», «Ничто не сделает человека более мудрым, нежели его критическое отношение к собственным взглядам» и т.д.[83]

Коллекция афоризмов Галифакса не была известна его современникам, поскольку была издана лишь в 1750 г. По оценкам специалистов, эти трактаты явились «наилучшими» произведениями Галифакса, поскольку в них автор говорил о том, о чем политики предпочитали умалчивать Афоризмы маркиза, по утверждению Рейлиха, «будили мысль». Высоко оценил коллекцию афоризмов Галифакса и Гуч. На его взгляд, «прекрасные афоризмы» маркиза являлись «английским эквивалентом изречений Ларошфуко»[84]. Как это ни странно, но зарубежные исследователи наиболее высоко оценили те произведения Галифакса, которые не касались политики. К примеру, Рейлих называл маркиза «совершенным писателем», но при этом считал, что самым «притягательным» трактатом Галифакса являлся «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери»[85]. Адресованное дочери Елизавете произведение содержало ряд советов для молодой девушки, однако глубина суждений и социальный характер подобных рекомендаций были таковыми, что сделали книгу незаурядным явлением во всей литературной жизни Англии. Автор был поставлен в один ряд с известным мыслителем европейского Просвещения лордом Болингброком.

Низкий уровень образования даже у многих аристократок, а также падение нравственности в обществе в целом не могли оставить равнодушным Галифакса – просветителя и Галифакса – отца. Считая дочь «главным объектом своего внимания и заботы», он создал для нее собственную систему воспитания. Маркиз считал, что, соблюдая определенные правила поведения, дочь «счастливо устроится в этом мире». Умудренный житейским опытом он хорошо понимал, что без подобных правил молодой девушке придется в жизни нелегко, и брался сам ознакомить ее с ними. Галифакс допускал, что какие – то из этих правил могут вызвать «протест» со стороны дочери, тем не менее считал, что их неукоснительно следует исполнять. Ну, а если дочь все же будет возражать, то он вправе, не ограничиваясь отеческой любовью, прибегнуть к отцовской власти и оказать на нее влияние. Признавая, что не все сказанное в «Наставлении» может быть доступным для понимания молодой девушки, Галифакс все же высказывал надежду в том, что по мере взросления ей «все сделается понятным».

Главное место в «руководстве поведением» девушек должна занимать, по мнению Галифакса, религия. Для юной леди религия является «единственно необходимым» руководством к жизни. Галифакс напоминал дочери, что «Бог находится в ней самой», поэтому в церкви, на публике, следует оставаться «спокойной и строгой», молиться в тиши, и не допускать «экзальтированного поведения», которым грешат подчас некоторые дамы, и которые только вызывают смех и осуждение окружающих[86].

Полагая, что счастье женщины во многом зависит от того, как складывается ее семейная жизнь, Галифакс давал дочери ряд советов и по этому вопросу. Он указывал на существующее неравенство полов, которое подчас проявляется в браке. Признавая, что женщина в браке занимает подчиненное по отношению к «своему господину» место, Галифакс утверждал, что она от этого только выигрывает, поскольку при любых затруднениях может воспользоваться своим природным очарованием. «Вы обладаете большей силой своих глаз, нежели мы с помощью своих законов, – подчеркивал маркиз, – и имеете большую власть, благодаря своим слезам, нежели мы – своим аргументам»[87]. Проявляя уступчивость, мягкость, нежность, женщина способна «без усилий» подчинить «своего господина», поставив его пред собой на колени, заключал Галифакс.

Просветитель отмечал, что одним из больших «неудобств» является то, что девушкам редко позволяют самостоятельно выбирать спутника жизни. Чаще всего это делают за нее родители или ближайшие родственники. Благовоспитанность девушки не позволяет ей отказаться от подобных рекомендаций «заботливых и опытных родственников», хотя внутренний голос порой противится их выбору. Девушка вынуждена подчиниться своей судьбе, и в результате ее нелюбовь к мужу со временем перерастет в отвращение к нему, а семейная жизнь превратится в сущий ад. Галифакс соглашался с тем, что законы брака более строги по отношению к женскому полу, поскольку требуют подчинения женщины мужчине. Да, и само слово «подчинение» отнюдь не является «благородным», особенно оно ненавистно тем «экзальтированным» дамам, которые противопоставляют его «фальшивому понятию всеобщего равенства». Он признавал, что мужчины нередко поступают по отношению к своим женам как тираны, за что и подвергаются общественному порицанию. И все же «институт брака священен, – утверждал Галифакс, – и вряд ли можно протестовать против него». «Поэтому, – наставлял он дочь, – ты должна устраивать свою жизнь, основываясь на законе и обычаях, и не воображать понапрасну, что все это можно изменить»[88]. Впрочем, полагал маркиз, из всякого правила бывают исключения, и если женщина испытывает ужасные страдания от семейной жизни с мужем – тираном или просто нелюбимым человеком, то она вправе прибегнуть к разводу. Подобные высказывания просветителя, отстаивавшего право женщин на развод в то время, когда общепринятым считалось, что браки вершились на небесах, а на земле они только освящались церковью, безусловно требовали определенного гражданского мужества. Ведь своими заявлениями Галифакс не только ставил под сомнение правила общепринятой морали, но, что могло вызвать серьезные опасения у священников, подрывал религиозные устои брака.

Наставляя дочь в том, как лучше устроить в будущем свою семейную жизнь, Галифакс давал ряд конкретных советов. Он предлагал не искать причины семейных неурядиц в ошибках мужа и не упрекать его в проступках. Ведь если тот умен, то исправится сам, а если глуп, то никакие попреки ему не помогут. Не следует распространяться о своих семейных неурядицах в обществе в поисках сочувствия. Подобные действия супруги скорее приведут к обратному результату: она сама сделается посмешищем и объектом пересудов. Если же умолчать о проступках мужа, не придать им значения, то тем самым можно приблизить его к себе, и он будет благодарен и признателен за все своей супруге.

Особое внимание в книге Галифакс уделял рассмотрению такого «распространенного в обществе явления», как пристрастие мужей «выпить более допустимого». Если муж злоупотребляет спиртным, то жене следует проявить «мудрость и терпение», считал Галифакс. В этом случае «его вино окажется на вашей стороне, скроет ваши собственные прегрешения и выставит вас в лучшем свете. Другие люди станут любить его меньше, и по этой причине он, возможно, привяжется к вам еще больше». И вообще, заключал просветитель, проступки мужей приводят их на колени пред своими супругами, вынуждая соглашаться на диктуемые теми условия, тогда как «муж без недостатков – это опасный наблюдатель», который отнесется к проступкам своей супруги более строго[89].

Галифакс считал необходимым для молодой супруги заручиться расположением друзей мужа, которые нередко смотрят на нее, как на неприятеля, вторгшегося в чужие владения. «Ты должна знать, – предостерегал он дочь, – что мужчина, которым руководят друзья, очень легко ими "подогреваются"». Поэтому не следует пренебрегать друзьями супруга, а лучше отнестись к ним со вниманием. Наконец, не следует упускать из виду также слуг (в особенности служанок), которые его обслуживали до женитьбы. Лучше всего заручиться их доверием и расположением, а также пригласить в дом новых служанок, которые замужем и преданны супруге[90].

Большое внимание уделял Галифакс вопросу о том, как должна леди управлять домом, а также ее отношениям с детьми. Он считал, что подобными обязанностями, возложенными на женщин, ни в коем случае не следует пренебрегать, поскольку это может повлечь за собой непоправимые последствия. Ведь если муж придет к заключению, что в доме нет порядка и покоя, то на этой почве могут возникнуть серьезные осложнения. Между тем некоторые замужние женщины манкируют своими прямыми обязанностями, полагая, что вряд ли стоит расходовать энергию и «наживать морщинки» из – за таких «обыденных предметов», как дом и семья. Их гордыня и тщеславие понуждают заключать, что подобные заботы не предназначены для «настоящих леди». Галифакс осуждал таких дам и напоминал, что даже «великие принцессы» не гнушались исполнять свой семейный долг, дабы «сохранить уважение» окружающих, хотя порой это наносило урон их государственной деятельности. Просветитель советовал дочери с большим вниманием отнестись к обязанностям матери и хозяйки дома. Прежде всего, считал он, надо позаботиться о том, чтобы заслужить уважение и почтение к себе как со стороны детей, так и со стороны слуг. «Должен сказать тебе, – обращался к дочери маркиз, – что никакое уважение не может быть продолжительным, его мы должны заслужить своими поступками, в определенной мере полезными тем, от кого мы этого уважения добиваемся… Ведь нельзя добиться почтения даже от детей и слуг, если не думать об их благе»[91].

Галифакс давал конкретные рекомендации, каких принципов должна придерживаться мать в отношениях со своими детьми. Он подчеркивал, что следует постоянно следить за своим поведением, сдерживать гнев и раздражение, стараться быть более терпимой и доброжелательной к детям, позволяя им «чувствовать доброту, а не власть матери»[92]. В то же время надлежит вовремя позаботиться о том, чтобы дети подчинялись матери. Научить их этому можно, если в раннем возрасте окруженные заботой и лаской матери, они полюбят ее так, что в будущем будут исполнять все ее требования. Галифакс не советовал выделять среди детей «любимчиков». Воспитание сыновей, по его мнению, следовало доверять отцам.

Надо отметить, что представленные Галифаксом рекомендации относительно взаимоотношений матери с детьми, не были исчерпывающими. Они не охватывали всего воспитательно – образовательного процесса, через который проходили дети аристократов. И в том не было ничего удивительного, поскольку воспитанием в домах аристократов занимались, как правило, гувернеры. Материнское влияние на детей было весьма ограниченным. Уже в младенчестве и раннем возрасте дети находились на попечении кормилицы и няни. Как правило, кормилицами были неграмотные простолюдинки, которые, по словам философа Джона Толанда, «с молоком передавали младенцам свои заблуждения»[93]. Влияние кормилиц усугублялось воздействием «ленивых и невежественных» слуг. И лишь по мере взросления дети переходили на попечение гувернера, который и начинал всерьез заниматься их образованием и воспитанием. Контроль же за образовательным процессом осуществляли, как правило, отцы. Поэтому неудивительно, что в аристократических семьях функции матерей нередко ограничивались лишь деторождением.

«Семейная тема» в книге Галифакса завершалась наставлениями относительно ведения семейного бюджета. Маркиз полагал, что тратить деньги «с умом» – это целая наука. Особенно нелегко достается женщинам, которые несут ответ за свои расходы перед супругом. Тем более, что речь идет не только о кошельке мужа, но и о его доверии. Галифакс предостерегал дочь относительно того, что утраченное доверие супруга восстановить гораздо сложнее, нежели вернуть растраченные деньги.

Большинство женщин расходует много денег на свои наряды, поэтому Галифакс давал дочери ряд советов, как ограничить данную статью расходов в семейном бюджете. Он рекомендовал ей избегать в нарядах «кричащего, слишком пестрого», советовал со вкусом подбирать украшения, не злоупотреблять драгоценностями и носить то, что отвечает «занимаемому положению и состоянию и не разорительно для семейного бюджета». На его взгляд, следует руководствоваться принципом: «ничто так не прекрасно, как то, что уместно». По мнению Галифакса, тратить деньги дамам лучше на украшение собственного дома, чем на свои наряды. Благоустроенный и ухоженный дом, считал маркиз, придаст больше веса хозяйке, нежели все те сверкающие украшения, которые на ней надеты. Галифакс предостерегал дочь от приобретения «лишних вещей», которые покупаются только потому, что таковые «имеются еще у кого – то». В действительности, необходимых в быту вещей не так уж и много. Поэтому Галифакс советовал дочери прежде чем сделать покупку, хорошенько подумать над тем, так ли уж нужна ей та или иная вещь, которую она собирается приобрести. Подобными рекомендациями просветитель стремился привить дочери бережливость, умение обходиться минимальным количеством вещей, скромность в нарядах, словом все то, что позволило бы вести семейный бюджет экономно. Галифакс подчеркивал, что право совершать большие траты в хозяйстве остается за супругом, и потому «не дело жены узурпировать те обязанности, которые принадлежат мужу»[94]. Как видно, просветитель отнюдь не поддерживал равенство женщин с мужчинами в решении финансовых вопросов, затрагивавших прежде всего вопросы собственности.

Помимо рекомендаций о браке, семье, детях в книге Галифакса содержался интересный материал о том, как юную леди готовят к выходу в свет. Это событие, на взгляд маркиза, являлось «опасным шагом» для нее, и потому он призывал их «проявлять осторожность и осмотрительность», а также руководствоваться определенными правилами поведения, главное из которых – сохранить незапятнанной собственную репутацию. Не следует никогда забывать о своем добром имени и о том, что общество осуждает не только «тщеславие мужчин, но и дурные намерения женщин». Галифакс стремился уберечь дочь от влияния ветреных молодых людей, которые слыли этакими «платоническими любовниками», любили пофилософствовать, хотя на самом деле на уме у них были одни лишь развлечения. Он наставлял дочь: «Следует быть особенно внимательной в отношениях с подобными "хамелеонами", которые могут запятнать твою репутацию, чем нанесут глубокую рану, даже если ты ни в чем и не будешь замешана». Маркиз советовал также избегать общества дам, которые «из злобы или соперничества готовы скомпрометировать порядочную женщину». Подобные особы стремятся выставить в дурном свете своих соперниц, чтобы самим выглядеть в глазах мужчин лучшим образом. Галифакс просил дочь не сближаться с подобными особами, а также наставлял ее в правилах поведения в мужском обществе. «С мужчинами ты должна обращаться таким образом, чтобы обезопасить себя и не нанести обиды им», – писал он в своем «Наставлении…». Маркиз предостерегал дочь от опасных последствий кокетства: «Ты должна помнить о силе своих глаз и о том, что один случайный взгляд может вызвать больше, чем сотня произнесенных слов, язык взглядов более значителен и заметен». Если девушка начинает кокетничать и флиртовать с ухаживающими за ней мужчинами, это может превратиться в «опасную игру с огнем», поскольку даже самый галантный из них, поначалу представлявшийся «добычей», вскоре сам становится «завоевателем», одерживает победу и из «обожателя и вздыхателя» превращается в господина и повелителя. «Нередко за красивыми словами скрывается злой умысел, поэтому с мужчинами следует всегда быть настороже», – утверждал Галифакс[95].

Маркиз наставлял дочь также в манерах поведения в свете. Он советовал ей быть любезной, предостерегал от чрезмерной болтливости, этакого «щебетания». Ему представлялось нелепым поведение дамы, которая болтает без умолку и не дает собеседнику вымолвить ни слова. Для дамы высшего света считается неприличным слишком громкий смех или разговор. Кроме того, не следует забывать, что для каждого возраста свойственен свой стиль поведения, и потому «не следует уподобляться пятидесятилетним дамам, которые решили навсегда остаться молодыми, тогда как время с его железными зубами свидетельствует об обратном»[96]. Живость, игривость, излишняя веселость матроны выглядят комично, и «престарелая бабочка» вызывает только смех. Нельзя забывать, что всему свое время, заключал маркиз.

Хотя Галифакс и не сомневался, что дочь сама правильно разберется в том, что достойно осуждения, тем не менее, он посчитал необходимым рассмотреть те качества, которые не украшали девушку. Так, он осуждал тщеславие, к которому «склонен весь женский пол», жеманство, гордыню, спесь. На его взгляд, девушка не должна гордиться своими нарядами, украшениями и тем, что на ней «больше кружев», чем на ее соседке. Юная леди всегда должна помнить: заслужить уважение к себе важнее, нежели иметь богато украшенные наряды.

Касаясь вопроса о развлечениях молодых девушек из высшего света, Галифакс, хотя и признавал необходимость досуга для них, в то же время осуждал тех, кто превращал свою жизнь в цепь сплошных развлечений. Явно неодобрительно он относился к таким леди, которые «закатывали пирушки, приводившие к дуэлям»; без дела слонялись в Гайд – парке или по городским улицам, ловя восторженные взгляды проходивших мимо мужчин; зимой превращали свои гостиные в игорные салоны, или просто проводили время в праздности. Галифакс предостерегал дочь от подобного времяпрепровождения, в особенности от увлечения карточной игрой, которая могла, на его взгляд, привести ее в дурную компанию. Он советовал девушкам заниматься танцами, обучаясь самым модным из них под руководством учителя. Кроме того, следовало позаботиться и о выборе друзей, руководствуясь при этом прежде всего тем, чтобы друзья не сбили с пути. С выбором подруги лучше не торопиться. Сближение с ней должно быть постепенным. Если подругу в чем – то обвинили, не следует спешить присоединяться к тем, кто это делает, но не надо и слишком пристрастно ее защищать. Ведь, если приятельница заслужила репутацию вульгарной женщины, ее «слава» может бросить тень на саму защитницу.

Завершая свое произведение, Галифакс высказывал пожелание, какой бы он хотел видеть дочь в будущем. Он мечтал о том, чтобы она стала достойным «украшением семьи» и «образцом для себе подобных»; могла гордиться своим мужем, а он, в свою очередь, оценил ее «совершенства и добродетели», которые унаследуют их дети. Маркиз желал, чтобы дочь «сияла в свете истинным блеском, принуждая недоброжелателей уважать себя», и чтобы ее ум и доброта сделали ее заметной личностью. «Может быть, эти качества соединятся в тебе, – писал Галифакс, – позволь им быть твоими ангелами –хранителями и можешь быть уверена, что они никогда не оставят тебя без своего покровительства»[97]. В подобных высказываниях маркиза вырисовывался тот портрет девушки, который представлялся для просветителя идеалом.

Книга Галифакса «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери» сохраняла свою актуальность на протяжении целого столетия. Она оказала также большое влияние на потомков маркиза: дочь Елизавету и ее сына. В 1692 г. дочь Галифакса вышла замуж за третьего графа Честерфилда, а вскоре стала матерью четвертого графа Честерфилда. Именно ему суждено было стать автором произведения «Письма к сыну», которое получило даже большую известность, чем книга Галифакса. Не исключено, что своим появлением оно было обязано именно труду Галифакса. «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери » осталось непревзойденным шедевром общественно – политической и дидактической литературы в Англии XVII века.

Последние годы жизни Галифакс провел в Эктоне, неподалеку от Лондона. Когда возникала необходимость, он отправлялся в столицу для того, чтобы принять участие в голосовании по законопроектам, обсуждавшимся в парламенте. Особенно активную роль сыграл Галифакс во время обсуждения в парламенте билля о возобновлении действия цензуры в печати в 1695 г. Участвуя в прениях, он выступал с резкой критикой данного законопроекта, заявлял, что он направлен против общественных интересов, поскольку подчиняет всю информацию «деспотической воле корыстного и невежественного цензора». Благодаря твердой позиции Галифакса, а также других видных деятелей Просвещения (Дж. Локк, Д. Дефо), свободу слова в Англии удалось отстоять.

В 1695 г. сын Галифакса лорд Ирланд обручился с леди Мэри Финч, дочерью давнего друга маркиза – графа Ноттингема. Приближался день их свадьбы, однако тяжелая болезнь, внезапно настигшая маркиза, помешала ему прибыть на брачную церемонию. Наблюдавшие за состоянием здоровья маркиза врачи вынесли суровый приговор: ему оставалось жить всего несколько часов. Они предложили послать за сыном, однако маркиз, принявший известие «со спокойным мужеством», не пожелал расстраивать свадьбу. Он успел еще распорядиться, чтобы его похоронили «без всякой пышности», и тихо скончался.

Смерть маркиза не осталась незамеченной в обществе. Как писал Маколей, публику очень взволновала кончина «изящнейшего, просвещеннейшего, благороднейшего из государственных людей, воспитавшихся в школе продажного и развратного Уайтхолла» периода Реставрации[98]. Галифакса похоронили в Вестминстерском аббатстве. Хотя потомство маркиза по мужской линии вскоре пресеклось и его титул никто не унаследовал, однако «остроумие и красноречие» Галифакса досталось в наследство его внуку, сыну дочери Елизаветы – Филиппу Стенхоупу, четвертому графу Честерфилду.

Современники высоко оценили талант и достоинства маркиза. Известный поэт Дж. Драйден, восхищаясь умом, мужеством и красноречием Галифакса, писал, что он был «человеком глубокого ума и глубокой мысли, одаренный природой и образованный наукой на то, чтобы двигать собраниями»[99]. Свою драматическую оперу «Король Артур» поэт посвятил Галифаксу. Епископ Бёрнет также вспоминал о своем друге Галифаксе, как о человеке незаурядном, остроумном, «расположенном к сатире», приятном в общении и большом жизнелюбе. Он обращал внимание на честность, неподкупность, справедливость Галифакса, его талант администратора, а также умение рассуждать о морали. Епископ подчеркивал, что Галифакс был полон всевозможных планов, которые ему не всегда удавалось реализовать в жизни[100]. Между тем современники маркиза не смогли по достоинству оценить Галифакса как «триммера», тогда как именно эта позиция – выступать в защиту «среднего курса и разумного компромисса» выдвинула его в ряды талантливых политиков и мудрых партийных лидеров. Что же касается произведений Галифакса, то они явили миру оригинального мыслителя, ставшего одним из первых в ряду просветителей Англии.

Глава вторая

Триумф Дефо у позорного столба

Человек необычной судьбы, полной неожиданностей биографии, противоречивый по характеру, разносторонний по своим занятиям и интересам Даниель Дефо пятьдесят лет своей жизни из прожитых семидесяти двух посвятил литературной деятельности. Мировую славу ему принес роман «Робинзон Крузо», который к концу XVIII в. выдержал семьсот изданий только в Англии и был переведен на многие европейские языки. Между тем библиография произведений, написанных Дефо, насчитывает 557 наименований[101]. Творческое наследие литератора дополняют 22 тома журнала «Ревю», автором и издателем которого он оставался на протяжении ряда лет. Один лишь перечень произведений Дефо в Генеральном каталоге библиотеки Британского Музея составляет свыше 70 страниц. Особое место среди них занимают 89 памфлетов, посвященных различным аспектам политики, религии, экономики, социальных отношений, образованию. Изучение данных произведений Дефо позволяет понять, какое место занимал он в политике, партийной борьбе, а также составить представление об общественно – политических и просветительских взглядах всемирно известного писателя.

Даниель Дефо родился в 1660 или 1661 г. Точной даты его рождения биографы не смогли установить. Предки Дефо – семейство фламандцев Фо приехали в Англию еще в шекспировские времена, в конце XVI столетия. Отцом Даниеля был скромный лондонский бакалейщик, торговец свечами Джеймс Фо (аристократическую приставку «де» к своей фамилии Даниель прибавил впоследствии сам). Это было время Реставрации. Вернувшись в Англию после длительной эмиграции сын казненного во время революции Карла I Стюарта – Карл II начал свое правление с преследований и гонений республиканцев и «вероотступников» – диссентеров. Отец Дефо, являясь одним из таких протестантских диссентеров (сектантов, не присягнувших канонам государственной англиканской церкви), не мог не испытать на себе выпавших на их долю гонений и притеснений. Возможно, то сочувствие к диссентерам и ненависть к их притеснителям, которые Даниель сохранял на протяжении всей своей жизни, зародились у него именно в детские и юношеские годы.

Образование Дефо получил в одной из диссентерских академий в Ньюингтоне, что севернее Лондона. Изучение латыни и математики считалось здесь делом второстепенным, зато много времени отводилось государственному праву, языкам, истории, географии, физике, астрономии и даже стенографии. В стенах академии Дефо овладел также ораторским искусством, что очень ему пригодилось в будущем. Он изучил испанский, итальянский, греческий и французский языки, прослушал курс лекций по философии и теологии. Как видно, диссентерские академии готовили в то время высокообразованных людей. В этой связи далеко не объективной представляется оценка, данная Дефо его политическим противником Дж. Свифтом. Как – то в беседе в кругу своих приятелей Свифт упомянул о Дефо как о необразованном человеке, что явно задело Даниеля. В одной из статей журнала «Ревю» он отверг подобное обвинение, заявив, что знает пять иностранных языков.

И действительно, по свидетельствам биографов, к восемнадцати годам Дефо получил прекрасное образование. Ко всему прочему он неплохо разбирался в современной политике, был знаком с рядом произведений известных республиканцев времен Английской революции середины XVII в. – Мильтона, Гаррингтона, Уинстенли. Возможно, что на формирование политических убеждений юноши оказывали влияние также те разговоры, которые ему довелось слышать в доме от отца и его друзей – нонконформистов. Очевидцы событий революции, собираясь вместе, вспоминали прошлое – гражданскую войну, обсуждали причины поражения режима Оливера Кромвеля. Порой они высказывались с явным осуждением по адресу той политики, которую проводил в стране царствующий монарх Карл II.

Отец Даниеля пожелал, чтобы сын стал проповедником диссентеров, однако юноша избрал иной путь. В шестнадцать лет он поступил учеником к купцу, торговавшему колониальными товарами. Через год открыл собственное дело, начав торговать галантерей, а также вином и табаком. Когда Дефо исполнилось двадцать, он отправился на континент. Побывал во Франции, Италии, Испании, Португалии, где ознакомился с сельским хозяйством, промышленностью и торговлей этих стран. Через три года Дефо возвратился на родину и вскоре приобрел галантерейную лавку в самом оживленном квартале лондонского Сити. В погоне за барышами он, подобно другим купцам, нередко плутовал. Однажды, занявшись продажей меха сомнительного происхождения и низкого качества, прогорел. Его недруги тотчас распустили слухи, будто бы Дефо торговал мехом кошки.

В двадцать четыре года Даниель женился на некрасивой, набожной и скромной девушке, дочери состоятельного купца Мэри Тафли. Вряд ли это был брак по любви. Если судить о той сумме приданого, которое Дефо взял за невестой (3 700 фунтов стерлингов являлось по тем временам целым состоянием), его выбор объяснялся скорее меркантильными соображениями, нежели сердечной привязанностью. Однако Мэри оказалась преданной и заботливой женой, и Даниель искренне привязался к супруге, что, впрочем, не исключало с его стороны легких интрижек с другими дамами.

Торговая деятельность молодого негоцианта процветала, и вскоре Дефо уже имел собственный выезд: лошадей и экипаж, посещал скачки в Нью – Маркете, где иногда появлялся сам король. Однако вскоре коммерческая деятельность наскучила Дефо. Торговые и промышленные интересы молодой буржуазии выражала в ту пору партия вигов, и Дефо решил сблизиться с ней. В клубах, где собирались виги, он быстро приобрел репутацию остроумного и блестящего оратора. Кроме того, начал посещать тайные молельные собрания диссентеров. В 1685 г. Дефо даже принял участие в восстании вигов под предводительством внебрачного сына Карла II – герцога Монмаута, которое было направлено на свержение династии Стюартов. К слову сказать, специалистам так и не удалось выяснить, в чем же конкретно заключалось его участие в этом мероприятии и не являлось ли оно обычным вымыслом и мистификацией Дефо, на которые он был мастер на протяжении всей своей жизни. Как бы то ни было, но после подавления восстания, опасаясь преследований, Дефо предпочел скрыться в Испании. Когда же страсти поутихли, он возвратился на родину. Тогда – то в целях предосторожности он и решил изменить свою фамилию.

В ту пору царствующий король Яков II Стюарт, занявший трон после смерти брата Карла II, своей прокатолической и деспотической политикой вызвал недовольство и возмущение со стороны имущих классов – буржуазии и нового дворянства. Он значительно увеличил численность армии, стал назначать на высшие должности католиков, вмешивался в ход избирательных компаний с тем, чтобы обеспечить лояльный к себе состав парламента. Особенно возмутила англичан откровенная приверженность Якова II к католической религии, ненавистной для большинства англиканцев. «Меры, предпринимаемые королем Яковом II для изменения религии страны, возбуждали новое рвение в умах людей; они крепче держались за то, что они боялись потерять, – свидетельствовал современник, известный экономист и памфлетист XVII в. Чарльз Дэвнент. – Придворные готовы были скорее отказаться от своих должностей, чем причинить какой – нибудь ущерб англиканской церкви. Распущенность, имевшая место во флоте и армии, не поколебала наших моряков и солдат в их принципах. Они все держались стойко. Духовенство проявило готовность умереть вместе со своей паствой,.. церкви были везде переполнены, а перспектива гонения, хотя бы и весьма отдаленная, порождала благочестие»[102].

Когда же в июне 1688 г. у короля родился наследник принц Уэльский и всем стало ясно, что правление католиков в династии Стюартов будет продолжено, представители соперничавших партий тори и вигов объединились в своем стремлении предотвратить угрозу установления в стране тиранического режима. Тут же зятю Якова II – штатгальтеру Голландской республики Вильгельму III Оранскому было направлено послание, в котором содержалось приглашение прибыть в Англию с войском и вместе с супругой Марией (старшей дочерью Якова II) занять королевский престол. Вильгельм охотно принял предложение, в короткий срок собрал двенадцатитысячную армию, с которой в начале ноября высадился в юго – западной гавани Торби. Отсюда он начал свой поход на Лондон.

Дефо не остался в стороне от происходивших событий. Он присоединился к войску Вильгельма Оранского на пути его продвижения к Лондону, а затем присутствовал при триумфальном въезде королевских особ в столицу. Когда же Вильгельм Оранский и его супруга Мария были приглашены богатыми купцами лондонского Сити на банкет в городской ратуше, то в эскорте добровольной конницы нарядно одетый Дефо горделиво гарцевал на коне, украшенном оранжевыми лентами. В ту пору многие сторонники короля Вильгельма Оранского называли себя «оранжистами» («orange» – оранжевый) и украшали свои костюмы и гривы лошадей лентами оранжевого цвета. К слову сказать, Дефо безоговорочно признал Славную революцию. Позднее в своих памфлетах, обращаясь к событиям тех лет, он пытался объяснить причины революции: «Яков II с помощью своих советников, священников и иезуитов попирал все наши свободы, подобно тирану правил без парламента, с помощью постоянной армии пытался уничтожить нашу религию, установив взамен ее повсюду католицизм»[103]. На взгляд Дефо, Славная революция избавила англичан от деспотической власти тирана, сохранила в стране мир и вернула народу религиозные и гражданские свободы.

В 1692 г. Дефо оказался на грани банкротства. Будучи не в состоянии выплатить своим кредиторам 17 тыс. ф. ст., он бежал от них в Бристоль, где осмеливался показываться на улице лишь в воскресные дни, поскольку в «День Господень» полиция не производила арестов. За это его прозвали «воскресным джентльменом». Не исключено, что именно тяжелое материальное положение, в котором оказался Дефо, и необходимость заботиться о пропитании семьи, заставили его искать новые источники существования: он берется за перо.

Первым из написанных Дефо произведений явился «Очерк о проектах», опубликованный в 1693 г. В нем автор поднимал ряд вопросов и предлагал серию проектов (создание банков, строительство общественных дорог, организацию обществ взаимопомощи, проведение реформы системы страхования, основание образовательных учреждений для юношей и девушек и т.д.). Хотя во введении к «Очерку» Дефо утверждал, что предлагаемые им проекты преследовали своей целью «достижение общественного блага и личной выгоды сограждан», однако на деле большинство их отвечало исключительно интересам купечества. Так, именно для «торговых людей» автор предлагал основать в стране несколько банков. «Основанные общественной властью эти банки будут находиться под ее контролем и свою деятельность направят на облегчение ведения торговли, а также на то, чтобы самим всегда оставаться полезными и выгодными предприятиями», – писал Дефо[104]. Заметим, что подобное предложение оказалось весьма своевременным. Первый государственный банк в Англии был открыт в 1694 году, спустя год после издания «Очерка» Дефо. К сожалению, мы не располагаем данными о том, повлияло ли на это предложение Дефо. Тем не менее данное обстоятельство подтверждало актуальность и прогрессивный характер выдвинутых просветителем проектов.

Интересы прежде всего купечества отражал и проект Дефо о содержании «в надлежащем порядке» общественных дорог. Занимаясь коммерцией, Дефо часто путешествовал по стране и ему не раз приходилось сталкиваться с ужасающим состоянием дорог. К тому же цены за проезд по ним в большинстве случаев устанавливались их владельцами самовольно и намного превышали размер королевских пошлин. Признавая, что ремонт таких дорог является для народа обременительной нагрузкой, Дефо предлагал парламенту издать закон о необходимости их содержания в надлежащем порядке, проведения озеленения прилегавших к ним участков, а также об углублении и прочистке судоходных рек и каналов. При этом всю ответственность за состояние путепроводов автор проекта возлагал целиком и полностью на владельцев земли, по которым они пролегали. Для контроля и проверки за проведением работ по благоустройству дорог Дефо предлагал учредить специальную комиссию.

Особое внимание в своей работе Дефо уделял рассмотрению реформы законов о банкротах. Испытавший все тяготы и унижения, вызванные банкротством, на себе лично, Дефо настаивал на коренном их изменении, поскольку существующие законы «целиком направлены на разорение должника и крайне малую выгоду приносят кредитору», они «сродни варварству», так как дают преимущества кредитору, вплоть до оправдания его злоупотреблений по отношению к банкротам, но в то же время оставляют должника полностью бесправным. «Суровость к должнику неразумна, и я даже позволю себе сказать, в какой – то степени негуманна, поскольку делает его неспособным помочь самому себе и своей семье», – подчеркивал просветитель[105]. Он также признавал, что данные законы поощряют злонамеренных людей, которые, являясь кредиторами, используют свои права в личных целях, чтобы преследовать должника и довести до разорения его семью. «Я уверен, что эти законы являются всеобщим бедствием для нации», – констатировал автор. Он предлагал создать для разбирательства спорных между должником и кредитором вопросов комиссию, в состав которой должны войти наряду с судьями, также купцы. В течение двух недель комиссия проведет разбирательство дел о банкротстве, со всем пристрастием изучит бухгалтерские книги, заслушает свидетелей, а затем уже вынесет свой приговор.

По отношению к недобросовестным должникам Дефо предлагал принять строгие меры: «Если выяснится, что банкрот дал фальшивые показания, скрыл часть своего имущества, нарушил клятву, то он должен быть выставлен у позорного столба и пожизненно заключен в тюрьму». Если банкрот попытается спрятать свое имущество, следует назначить вознаграждение всякому, кто обнаружит его; если же найдутся люди, которые будут оказывать ему помощь в сокрытии имущества от кредитора, то их следует оштрафовать, а имена обнародовать, чтобы впредь этим людям никто не доверял. По мнению Дефо, подобные меры могли уберечь имущество должника от произвольных действий кредитора и спасти его семью от полного разорения. Пока же попадавшее к кредитору имущество должника быстро спускалось на торгах, а банкрот, даже уплатив свой долг, оказывался разоренным.

Дефо предлагал также ввести страхование домов купцов и их торговых складов на случай пожара, считая, что это гарантировало бы им поддержку и в том случае, если они, приняв участие в рискованных предприятиях или заключив невыгодную сделку, несли большие убытки. Для разбирательства спорных вопросов, возникавших между купцами и их посредниками, Дефо рекомендовал создать специальный суд из представителей купечества, преимущественно из числа наиболее видных купцов Лондона. Согласно автору проекта, заседания этих судов должны быть непродолжительными, судебные разбирательства быстрыми, а штрафы необременительными, чтобы каждый торговец мог быстро поправить свое положение.

Опыт коммерсанта отразился также в проекте о флоте. Дефо напоминал читателям, что английское королевство, вступая в войну с кем –либо из соседей, всякий раз испытывает ряд неудобств. Во – первых, бывает затруднительно набрать матросов, поскольку на флот идут служить неохотно из – за нерегулярной выплаты жалованья и плохого обращения командного состава с подчиненными. Купечество, со своей стороны, терпит убытки из – за чрезмерных пошлин, которыми его облагают. Чтобы устранить подобные недостатки, Дефо предлагал принять меры, направленные как на укрепление состава флота, главным образом путем постоянной оплаты труда матросов, так и на облегчение положения коммерсантов, которым в этом случае не придется нести дополнительные расходы.

Помимо проектов, связанных с профессиональными интересами, просветитель разработал и такие, которые отвечали бы нуждам и чаяньям широких слоев населения. Одним из первых среди буржуазных идеологов Дефо поднял вопрос о необходимости обеспечения лиц, потерявших трудоспособность. Он считал необходимым организовать конторы по пенсионному обслуживанию, в которых все желающие из числа трудоспособного населения (не старше 50 лет), за исключением нищих и солдат, могли внести вступительные взносы в размере шести пенсов, а затем ежеквартально выплачивать по одному шиллингу. Собранные таким путем средства гарантировали каждому члену общества оказание необходимой материальной помощи в случае болезни или потери трудоспособности. Из этих же средств предполагалось оплачивать визиты больных к врачу, а также их содержание в госпиталях. Предусматривалась и выплата пожизненной пенсии лицам, потерявшим в результате травмы руку или глаза. Пенсионные конторы, по мнению просветителя, должны со вниманием отнестись и к вдовам погибших матросов, выплачивая им регулярные пособия. Не забыл Дефо и о разорившихся купцах. Он предлагал оказывать материальную помощь их семьям на то время, пока сами должники находились в «долговых» тюрьмах.

Создание «пенсионных контор» освобождало, по мнению Дефо, церковные приходы от тягот, связанных с содержанием бедняков. Просветитель считал, что нужно убеждать бедняков в том, чтобы они вместо ожидания пособия от прихода вступали в эти «кассы». Кроме того, Дефо полагал, что для борьбы с нищими следует отказаться от подаяния: «Все люди должны открыто заявить о своем желании воздержаться от подаяния и тогда через какое – то время со всеми нищими будет покончено»[106].

Гуманизмом, заботой о людях проникнут и проект Дефо о создании «обществ взаимопомощи». Эти общества предусматривали объединение людей «с целью оказания поддержки друг другу в случае несчастья или беды, постигшей их». По мнению просветителя, подобные общества должны объединять своих членов на основе профессиональной принадлежности. Денежные поступления вступивших в них граждан шли в фонд помощи, оказываемой тому, кто потерял трудоспособность. К примеру, если матрос стал в ходе боя или в результате случайности инвалидом, то он мог получить от своего начальства или владельца судна определенную денежную сумму в виде разового пособия. Автор указывал конкретные суммы, в которые оценивал потерю глаза (25 фунтов), ноги (50 фунтов), обеих рук (200 фунтов) и т.д.[107] Аналогичное общество Дефо предусматривал и для вдов, оставшихся с детьми без средств к существованию. Их положение ему представлялось особенно «ужасающим». Создание «обществ взаимопомощи» и «пенсионных касс» позволяло, на взгляд просветителя, «предотвратить всеобщую нищету и бедность человечества, избавить людей от положения приютских нищих, спасти бродяг от богаделен, позволяя им не прибегать к унизительным просьбам о подаянии»[108].

Как видно, данный проект Дефо отличался прогрессивным характером, поскольку преследовал глубоко гуманные цели: спасение рядовых членов общества от бедности и нищеты. Он содержал в себе зачатки деятельности будущих профессиональных союзов, системы социального страхования и благотворительности, которые через какое – то время широко распространились по всему миру. В то же время проект не был лишен элементов утопии. Так Дефо утверждал, будто с помощью обществ взаимопомощи «можно с бедностью легко покончить, а нищету полностью искоренить». Представляется весьма сомнительным, чтобы в условиях нещадной эксплуатации, царившей в капиталистической Англии, где социальное неравенство являлось неизбежностью, было бы возможно с помощью каких –либо проектов добиться равномерного распределения средств, либо избавиться от такого зла, каким являлся в ту пору пауперизм.

Бесспорный интерес в работе Дефо представляет раздел, посвященный образованию подрастающего поколения. Хотя сам Дефо специально не занимался изучением состояния современной ему педагогической науки и был далек от педагогики (разве что воспитывал собственных детей), тем не менее как просветитель и выразитель интересов прогрессивного класса буржуазии он хорошо осознавал значение образования для развития общества. Не являясь профессионалом в деле воспитания и образования, Дефо сумел в то же время предложить свой оригинальный проект, предусматривавший создание военных академий для юношей и образовательных заведений для девушек.

Необходимость открытия военных академий, на взгляд Дефо, диктовалась теми соображениями, что большинство высших должностей в английской армии и военном министерстве занимали лица иностранного происхождения, а англичане в военном деле чаще всего выступали как профаны. Сравнивая ее с армией Оливера Кромвеля времен гражданской войны, он приходил к заключению о преимуществах революционной армии. Дефо отмечал высокий боевой дух революционных солдат, их решительность в стремлении во что бы то ни стало одержать победу над неприятелем. В нынешней армии, сетовал просветитель, царят пассивность, инертность, безынициативность командного состава. Нередко, сойдясь с неприятелем, она может простоять длительное время, наблюдая за ним, а затем, не вступая в бой, отправиться на зимние квартиры. По – видимому, сокрушался Дефо, англичане, как и их противники, придерживаются правила: «Никогда не сражаться без видимых преимуществ и всегда располагаться лагерем, когда не видишь этих преимуществ». Разумеется, если главнокомандующий будет следовать подобному правилу, то его армия никогда не одержит победы. Между тем, считал Дефо, армия должна быть готова к военным действиям уже в мирное время, для чего необходимо обучение матросов и солдат, но прежде всего ее командного состава. Для этой цели просветитель предлагал открыть королевскую военную академию, которая бы содержалась за счет государственных средств и королевского бюджета. Обширен список наук и тех дисциплин, которым, по замыслу Дефо, надлежит обучать слушателей военной академии: геометрия, астрономия, история, навигационное дело, тригонометрия, фортификационное дело, пиротехника, измерительные приборы и т.д. Кроме того, всех воинов следует хорошо подготовить физически, научить их плавать, скакать верхом, маршировать, пользоваться всеми видами оружия. При такой подготовке армия, уверял Дефо, принесет больше пользы своему отечеству, и королю не придется прибегать к найму иностранцев на военную службу. К тому же откроется возможность подготовки настоящих полководцев, мастеров в военном деле[109].

Чем же объяснялся столь пристальный интерес Дефо к устройству военной академии? Патриотическими чувствами, желанием видеть армию своей страны сильной и непобедимой? Возможно, что и это стало побудительными мотивами при создании подобного проекта. Однако не исключено, что рассматривая вопрос об улучшении армии и флота, Дефо опять –таки преследовал прежде всего интересы класса, к которому принадлежал. Ведь хорошо известно, что купечество в большей степени, чем кто –либо, было заинтересовано в расширении рынков сбыта и потому всегда поддерживало завоевательные войны и одобряло колониальную политику правительства, в результате которых открывались новые возможности для обогащения коммерсантов. Армия в этой политике играла главенствующую роль, и потому закономерно то внимание, которое к ней проявлял Дефо.

Большой интерес вызывает также проект о создании образовательных академий для девушек. Свой очерк о «женских академиях» Дефо начинал с выражения недоумения по поводу недостаточного внимания общества к женской образованности. «Я часто размышлял над тем, – писал он, – почему одним из варварских обычаев в мире является то, что в нашей, считающейся цивилизованной и христианской стране, мы отказываем женщинам в преимуществах образования»[110]. Дефо подчеркивал, что женщин не пришлось бы осуждать за «глупость и несостоятельность», если бы они получили такое же, как и мужчины, образование. Он считал, что общество поступает по отношению к женщинам несправедливо, и заявлял, что не может поверить, будто «всемогущий Господь Бог создал их такими изящными и прекрасными, наделил их таким очарованием и сделал привлекательными, одарил душами, способными к тем же совершенствам, что и у мужчин, и все лишь для того, чтобы мы обратили их в экономок, поварих и служанок»[111]. Дефо признавал, что девушек обучают рукоделию, умению делать разные безделушки, чтению, но все это считается пределом женского совершенства. Однако, на взгляд просветителя, этого было явно недостаточно. Он указывал на преимущества, которые дает образование: «Душа человека подобна необработанному алмазу и надобно ее отшлифовать, иначе ее блеск так и останется скрытым. Всякий знает, что как разумная душа отличает нас от зверей, так образование еще более увеличивает этот разрыв и делает людей более человечными»[112]. Дефо приводил в пример высказывание одной дамы, которая испытывала большие страдания из – за того, что в юности не получила достойного образования. Хотя она была красива, обладала блестящим умом и незаурядными способностями, владела большим состоянием, однако все это не приносило ей счастья, поскольку «ее природный ум заставлял ее почувствовать недостатки своего образования» особенно остро, когда ей доводилось вступать в светский разговор. «Я стыжусь говорить со своими собственными служанками, – признавалась дама, – поскольку не знаю, когда они поступают правильно, а когда нет. Видимо, для меня было бы полезнее посещать школу, нежели торопиться с замужеством»[113].

Дефо задавался вопросом, почему же женщины лишены благ просвещения, ведь от природы они наделены даже большими, чем мужчины, способностями к учению и отличаются большей сметливостью. Он высказывал предположение, что мужчины лишают образования женщин сознательно, из опасения, что те смогут конкурировать с ними в своих «совершенствах». Между тем, уверял просветитель, мужчины получат даже некоторые преимущества, если женщина будет просвещенной, поскольку образованная дама, обладающая к тому же хорошим воспитанием и приятными манерами, является существом «несравненным». «Ее общество можно уподобить самым возвышенным желаниям, лицо ее ангельское, речь божественна, и вся она – сама мягкость, нежность, покой, любовь, острота ума и радость; мужчина, на долю которого выпало счастье обладать таким созданием, может только ликовать и благодарить судьбу», – заключал Дефо. Но если женщину лишить образования, то очень скоро «природная острота ума» сделает ее «сумасбродной и болтливой», а ее характер станет «причудливым и капризным», что сделает ее «спесивой, дерзкой, шумной, сварливой», одним словом, «сущим дьяволом»[114]. Поэтому даже «ради самих себя», советовал мужчинам Дефо, следует обеспокоиться образованием женщин.

Дефо не ограничивался общими рассуждениями на сей счет. Он предложил конкретный план мероприятий, направленных на реализацию права на образование для представительниц прекрасного пола. Дефо считал, что необходимо открыть академии для девушек, по одной в каждом графстве Англии и десять – в Лондоне; «женская академия» не должна отличаться сколько – нибудь значительно от обычных государственных школ, а «пожелавшие в ней обучаться юные леди должны воспользоваться всеми преимуществами образования, отвечавшего их способностям». В академии необходимо поддерживать строгую дисциплину, даже более строгую, чем в обычной школе, чтобы «высокородные» и богатые родители не опасались отдавать в них своих дочерей. Таким путем просветитель рассчитывал укрепить престиж учебного заведения.

Поступающие в академию ученицы должны были, по замыслу автора проекта, выполнить ряд условий. Прежде всего они в письменной форме подтверждали свое согласие подчиняться установленным порядкам. Время пребывания в академии определялось на их усмотрение. Расходы на обучение за год вперед оплачивали родители. Любая слушательница могла покинуть ее досрочно, если намеревалась вступить в брак. Впрочем, случалось, что девушка, желавшая избавиться от назойливых притязаний «неприятной ей персоны», искала прибежище в стенах академии. Дефо предусматривал подобную ситуацию и был готов помочь своим ученицам в трудную минуту их жизни.

Касаясь программы занятий, Дефо оговаривал, что желал бы обучать девушек всему, что «соответствовало их уму и достоинству», в особенности таким «любимым женским занятиям», как музыка и танцы. Необходимо также преподавание иностранных языков, прежде всего французского и итальянского, и лучше знать не один, а несколько языков. Важнейшим в образовательном процессе девушек Дефо считал «развитие их интеллекта». Для этой цели он предлагал знакомить девушек с тем, как вести беседы на всевозможные темы, чтобы развить их способности и «здравость суждений», пристрастить к чтению серьезных книг, в особенности по истории, чтобы они научились разбираться во всех предметах, о которых слышат. Если же среди учениц окажутся такие, которые проявят незаурядные способности, то им следует создать все необходимые условия для дальнейшего образования. Завершая свой очерк, Дефо высказывал пожелание, чтобы образованная женщина стала другом и советчиком для своего супруга и чтобы мужчины, лишающие ее такой возможности, наконец – то поумнели и исправили существующий порядок вещей.

«Очерк о проектах» принес известность Дефо. О нем заговорили. Вскоре публицист был представлен королеве Марии, от которой получил весьма доходную должность комиссара по сбору налогов на стекло. Одновременно Дефо исполнял обязанности секретаря на черепичной фабрике в Тильбери, в графстве Эссекс. Его материальные дела пошли на поправку и через некоторое время он стал владельцем этой фабрики. Однако Дефо уже не оставлял литературной деятельности. Вместе со своим приятелем Джоном Дантоном он начал издавать газету «Афинский Меркурий», в которой пытался отвечать на самые невероятные вопросы читателей и читательниц: «Существует ли в природе единорог?», «Проснутся ли негры в день страшного суда? », «В чем больше греха: в постный день предаться блуду или съесть черную кровяную колбасу?» и т.п.

Активное участие Дефо принимал и в споре о «реформировании нравственности», инициатором которой стал король. Вильгельм III Оранский (1650 – 1702) уже в молодые годы любил принимать участие в беседах с политиками и государственными чиновниками о дипломатии, финансовых и военных вопросах, поражая при этом своими зрелыми суждениями многоопытных вельмож. В двадцать один год он стал штатгальтером (правителем) Голландской республики, и очень скоро по всей Европе разнеслась о нем слава как о талантливом политике и отважном полководце. Вильгельм мало интересовался литературой и искусством, однако неплохо владел несколькими языками, увлекался геометрией и военным делом. Не отличаясь хорошим здоровьем, страдая от приступов астмы, Вильгельм избегал общества придворных и потому прослыл среди англичан холодным, замкнутым и нелюдимым. Он не любил пиры и балы, предпочитая им уединение на охоте. Став почти в сорок лет королем Англии, он так никогда и не смог привыкнуть к английской жизни, усвоить манеры английского двора и научиться чистому английскому произношению. Ни один англичанин так и не удостоился искреннего расположения короля. Все его друзья и фавориты были голландцами, которых Вильгельм щедро одаривал чинами, деньгами, землями. Отличаясь почти пуританской сдержанностью и спартанским образом жизни, он стремился изменить нравы англичан, испорченные, по его мнению, правлением «распутного весельчака» Карла II Стюарта. Для этой цели он и учредил «Ассоциацию по совершенствованию нравственности», которая предусматривала такие меры, как закрытие публичных домов, устройство бесплатных школ для малолетних бродяг, запрет театральных представлений и всевозможных увеселений в воскресные дни и т.п. Ассоциация ежегодно издавала отчеты о ходе своей борьбы «с богохульством и распущенностью». Она просуществовала вплоть до 1783 г., насчитывая к тому времени в своих рядах свыше сотни тысяч членов.

В 1698 г. Дефо выступил с небольшим памфлетом «Жалоба бедняка», в котором призывал начать реформу нравов с представителей имущих слоев: «Говорят о реформе нравов, ну что же, пусть она начнется с богатых, которые должны подавать пример. Постоянно нападают на бедных, ставя им в укор пороки, прощаемые высшим классам… Заставьте же сильных мира сего вести себя хорошо – и нравы простонародья сами собой исправятся». А пока «в паутине закона запутываются маленькие мошки, – сетовал просветитель, – а большие легко прорывают ее. Лорд – мэр высек бедняков – нищих, несколько проституток были посланы в исправительные дома, трактирщики оштрафованы за то, что торговали спиртным в субботу – и все это против нас, простого народа, как будто порок гнездится только в нас. А если на тебе чистая одежда, а на пальце золотое кольцо, ты можешь самого Господа поносить перед судьей, можешь преспокойно идти по улице пьяным, никто и внимания не обратит. А вот если бедняк напьется или выругается, его немедленно в колодки. И кто судит? Такие же преступники, как и те, кого судят»[115].

На первый взгляд казалось, что в данном произведении Дефо выступал от лица и в защиту низших слоев общества – простолюдинов. Но так ли это было на самом деле? Действительно ли Дефо, обличая во всех смертных грехах представителей имущих слоев, защищал угнетенный народ Англии? Отнюдь, нет. Об истинном отношении памфлетиста к народным низам нам еще предстоит узнать. Данным памфлетом Дефо защищал и поддерживал политику короля Вильгельма Оранского в вопросе о «реформировании нравственности».

Преданный интересам короля он предстает твердым сторонником проводимой им политики и в ряде других своих памфлетов. К примеру, когда в 1697 г. в парламенте разгорелись споры вокруг билля о содержании армии «под ружьем» в мирное время, Дефо издал памфлет «Доводы в подтверждение того, что постоянная армия при согласии парламента не препятствует свободному правлению». В нем автор утверждал, что для поддержания мира в стране и за ее пределами сильная армия просто необходима. В то время как один сосед «слишком возвеличивается» над остальными, надлежит заключать союзы с другими государствами, а порой бывает крайне необходимо послать войска на помощь своему союзнику. Дефо полагал, что репутация английского монарха возрастает, либо падает в зависимости от мощи и численности войска, пребывающего за пределами страны. При этом он приводил в пример королеву Елизавету Тюдор, авторитет которой был поддержан не только в Англии благодаря мужеству ее солдат и матросов, и Оливера Кромвеля, который «сделал армию великой и заставил врагов трепетать перед ней». Дефо приходил к выводу: вооруженные силы необходимы, но не следует содержать «под ружьем» в мирное время большую армию. Памфлетист предлагал найти «золотую середину» в определении такой численности армии, чтобы она, с одной стороны, служила для защиты, а с другой, не представляла опасности для конституции страны.

Искренне преданный Вильгельму, Дефо одобрял все действия короля. Он всегда поддерживал и его внешнюю политику. В памфлете «Доводы против войны с Францией» (1700) он высказался в защиту намерения Вильгельма Оранского начать подготовку к войне с королем Франции Людовиком XIV. Дефо подчеркивал, что война должна вестись на «справедливой» основе, и что нельзя считать справедливым основанием для нее «врожденную антипатию между нациями», общественное мнение в своей стране, либо нарушение чьих –либо прав до тех пор, пока существует возможность для устранения подобных препятствий мирным путем. «Война, которая может стоить крови наших солдат и денежных затрат сограждан, не может быть чем – то незначительным, чтобы начинать ее по любому поводу, – писал Дефо. – Вместе с тем мы не должны бояться вступать в нее, если у нас имеются для того справедливые основания». Подобное «справедливое основание» для развязывания войны Дефо усматривал в нарушении «равновесия сил», установившегося в Европе. Он рассматривал договоры, заключенные в целях равновесия сил, как необходимое основание для поддержания мира в Европе, которое надлежит всеми силами сохранять. Но если какой – нибудь правитель с помощью уловок, интриг или силы попытается расширить территорию своего государства и станет слишком опасным для своих соседей, тогда –то и появятся, по мнению памфлетиста, «справедливые основания» для начала войны. Дефо уверял: у Англии достаточно подобных оснований, чтобы объявить войну Франции и Испании с целью, чтобы обезопасить свою внешнюю торговлю, а также обеспечить безопасность своей страны и союзников.

Читая подобные высказывания Дефо, задаешься вопросом: почему такой сторонник «равновесия сил» в Европе, каким представал Дефо, столь беззастенчиво призывал своих сограждан начать войну с другими государствами? Дело в том, что в основе внешней политики английского правительства той поры лежали меркантильные интересы тех слоев общества (купечества, финансистов, промышленников), которые финансировали завоевательные войны и, соответственно, содержали армию. К этой категории населения принадлежал и Дефо, поэтому он безоговорочно поддерживал агрессивную внешнюю политику правительства, если только она сулила новые барыши для «денежных людей». По той же причине памфлетист с одобрением высказывался о колониальных войнах, которые вела по всему свету Англия на рубеже XVII –XVIII вв. «Если наш флот не уничтожит испанские корабли и не разрушит торговлю Испании и ее владений в Индии, если наши колонии не обогатятся за счет постоянных грабежей испанцев в Америке, если мы не отберем у них острова Кубу и Испаньолу, если мы не высадимся на континенте и не разделим с ними сокровищ этой богатой страны (Америки – Т.Л.), – писал Дефо, значит, нами управляют очень плохие министры»[116].

Как видно, Дефо всецело поддерживал внешнюю политику Вильгельма Оранского. Однако любопытно сравнить высказывания памфлетиста о войне с Францией с теми, которые он приводил в более ранних своих работах. К примеру, в «Очерке о проектах» просветитель с явным осуждением писал о войне с Францией. В то время шла война Аугсбургской лиги (1689 – 1697), в состав которой помимо Англии, входили Нидерланды и Габсбургская империя. Данная коалиция направила свои усилия против усиления могущества Франции. Дефо писал: эта война обошлась англичанам в неслыханную по тем временам сумму (18 млн. ф. ст.), численность армии возросла с 8 до 80 тыс., а решающих последствий для страны она не имела, разве что британскому флоту удалось проникнуть в Средиземное море, добившись там превосходства над французами. В то же время потери, которые понесли народы воюющих стран, втянутых в эту «жестокую» войну, представлялись памфлетисту огромными. «Мы вовлечены в опасную, обременительную войну, – писал он в «Очерке», – в результате которой денежные люди королевства разоряются и нищают»[117]. Пожалуй, именно в последней фразе и заключена разгадка его изменившегося отношения к войне с Францией. Оказавшись банкротом во многом из – за войны Аугсбургской лиги, Дефо не мог не осуждать ее. Однако стоило ему поправить свое материальное положение благодаря помощи коронованных особ, как он резко изменил свои суждения в отношении войн, которые велись королем Англии. И вот уже в своих памфлетах Дефо с одобрением отзывается об агрессивной внешней политике Вильгельма Оранского, восхищается успехами армии, которых она добилась в сражениях против Франции. Надо признать, что с подобными метаморфозами литератора мы столкнемся еще не раз. Вряд ли его можно было назвать принципиальным человеком.

К личности самого короля Дефо относился с подчеркнутой симпатией. Он с восхищением отзывался о таланте полководца Вильгельма Оранского, при этом собственное отношение к королю пытался выдать за общенациональные чувства: «Как счастлива нация после угнетения и тирании правителя деспота (Якова II – Т.Л.) видеть на троне короля, который правит с согласия нации и пользуется такой же любовью народа, какую встречала только одна королева Елизавета»[118]. Однако подобное утверждение Дефо, мягко говоря, было большим преувеличением. Напротив, «чужеземное» происхождение Вильгельма постоянно вызывало к нему недоверие со стороны англичан. «Редкий из английских королей был так непопулярен, – подчеркивал историк Г. Вызинский, – встречал такую постоянную оппозицию в парламенте и возбуждал к себе такое недоверие в народе, как Вильгельм Оранский»[119]. Сторонник протестантизма, лояльно относившийся к диссентерам (вероотступникам от государственной англиканской церкви), Вильгельм с первых дней своего правления вызвал недовольство высокопоставленных церковников, приверженцев англиканского вероисповедания. Архиепископ Кентерберийский даже отказался короновать нового короля и его супругу, посчитав это «беззаконным делом». Когда собрался парламент, то многие представители англиканского духовенства покинули палату лордов. Пятеро из семи епископов Англии и более четырехсот священников англиканской церкви вообще отказались принести присягу верности королю, за что были лишены своих приходов.

Многие тори также оставались верными изгнанному из страны королю Якову II. Они считали Вильгельма «похитителем трона», мечтали о реставрации «законных Стюартов». Часть из них составила партию «легитимистов» или «якобитов» (сторонников короля Якова II и его сына – Претендента). В знак своей ненависти к Вильгельму Оранскому они, собираясь в тавернах, раздавливали апельсин – эмблему «узурпатора». Впрочем, якобиты составляли немногочисленную партию, большинство же тори, особенно те из них, кто принимал участие в Славной революции, признали Вильгельма «своим» королем и были готовы сотрудничать в его правительстве.

В 1701 г. Дефо написал стихотворный памфлет «Чистокровный англичанин», в котором отвергал все обвинения, выдвигаемые оппозицией против Вильгельма Оранского, связанные с тем, что он являлся королем «неанглийского» происхождения. Памфлетист выказывал удивление подобным возмущением англичан. Он напоминал своим согражданам историю Англии, которая на протяжении столетий подвергалась завоеваниям римлянами, греками, галлами, саксами, скоттами, норманнами:

«Потомство, брошенное этим сбродом,

Перемешалось с коренным народом,

С исконными Британцами, придав

Сынам Уэллса их черты и нрав.

Как результат смешенья всякой Рвани

И мы возникли, то бишь – Англичане,

У пришельцев заимствовав сполна

Обычаи, Язык и Имена.

И как мы можем презирать Голландцев

И всех новоприбывших иностранцев,

Когда и сами мы произошли

От самых подлых сыновей земли, –

От Скоттов вероломнейших и Бриттов,

От шайки воров, трутней и бандитов,

Которые насильничали тут,

Чиня Разбой, Смертоубийства, Блуд,

От рыжекудрых Викингов и Данов,

Чье семя узнаешь, едва лишь глянув, –

От Смеси коих и родился клан

Всех наших Чистокровных Англичан»[120].

Как видно, данный памфлет представлял собой своеобразный панегирик королю. Он быстро сделался популярным в стране, выдержал двадцать одно издание, выходил тиражом в 80 тыс. Памфлет не остался незамеченным и тем, кому был посвящен. После издания «Чистокровного англичанина» Вильгельм приблизил к себе Дефо. Как утверждал британский ученый Б. Фицджеральд, Дефо сделался доверенным лицом короля, с которым они нередко проводили время в совместных беседах. С каждым днем дружба эта укреплялась[121]. Впрочем, на наш взгляд, подобные высказывания историка (кстати, не подтвержденные другими исследователями) представляются сомнительными. Если рассудить здраво, то что вообще могло объединять монарха и купца «средней руки», кроме восторженных виршей последнего в адрес короля? Нам представляется, что скорее всего памфлетист сам распространял подобные слухи, делая себе «рекламу».

В апреле 1701 г. пятеро джентльменов из графства Кент подали в палату общин петицию, в которой выражали свое недовольство по поводу волокиты при голосовании о кредитах, а также требовали ускорить приготовления к войне с Францией. Это были требования партии вигов, и они, естественно, не могли быть принятыми во внимание ее политическими противниками, тори, которые занимали в то время большинство мест в парламенте. Вигскую депутацию моментально арестовали. В ответ виги призвали своих сторонников на защиту пяти «мучеников». Их портреты раздавались на улицах, в их честь сочинялись баллады. Не остался в стороне и Дефо. Он написал памфлет «Напоминание легиона палате общин», который и вручил собственноручно в руки спикера палаты Роберта Харли. Говорят, что при этом Дефо был переодет в женское платье и что сопровождали его шестнадцать знатных горожан во всеоружии. По – видимому, вручение меморандума требовало проявления достойного мужества от его подателя, дабы он не повторил судьбу кентских узников.

Автор памфлета свой трактат представил как наказ рыцарям и буржуазии, заседавшим в парламенте, от имени «многих тысяч добрых англичан», требовавших защиты. Дефо заявлял, что любая возвысившаяся над законом власть является тиранической и потому должна быть ограничена с помощью чрезвычайных мер. На его взгляд, в случае с «кентскими джентльменами» палата общин превысила свои полномочия: «В то время, как парламент должен охранять наши свободы и конституцию, он презрел свой долг и обвинил народ, которого обязан защищать», – писал Дефо. Он расценивал действия депутатов парламента, арестовавших петиционеров, как незаконные, поскольку неоспоримым правом народа является обращение к его представителям в палате общин с петициями, в которых излагались бы жалобы на неправые действия властей. Однако, если избранники народа нарушают возложенное на них доверие и начинают действовать «небрежно, деспотически или незаконно», то народ Англии должен призвать их незамедлительно к ответу и выступить против них, как против нарушителей законов страны. И далее Дефо выдвигал требования, которые парламент должен был выполнить незамедлительно, прежде всего освободить подателей Кентской петиции. Свое обращение памфлетист заканчивал следующими словами: «Джентльмены! Если вы и впредь будете относиться к своим обязанностям небрежно, то в ответ можете ожидать неблагодарного к себе отношения народа, поскольку англичане никогда не будут рабами парламента, или короля. Наше имя – легион и нас много»[122]. Памфлет Дефо возымел свое действие: кентские узники были освобождены.

В 1702 г. после внезапной смерти короля Вильгельма Оранского, случившейся вследствие падения с лошади на охоте, на трон вступила его свояченица, младшая дочь Якова II – королева Анна. После знаменитого полководца, талантливого политика, энергичного правителя на престоле оказалась женщина со слабым характером, ограниченным умом, лишенная какой – либо самостоятельности в принятии решений. Тупое упрямство, скрытность, притворство, своенравие удивительно легко уживались в ней с умением подчиняться воле окружавших ее придворных. Время от времени то одна, то другая придворная дама становилась ее фавориткой, к которой Анна привязывалась какой – то слепой, почти рабской любовью. И, как правило, каждая из них превращалась в заметную фигуру при дворе. Наиболее известной в этом отношении оказалась супруга сэра Черчилля – герцогиня Мальборо[123].

Единственной страстью королевы была еда, «страстью запретной и опасной ввиду тучности королевы и ее подагры; страстью, которой она не умела сопротивляться. Лишний бифштекс причинял ей муки и на несколько дней отлучал от государственных дел»[124]. Ко всему прочему королева отличалась сильной приверженностью к англиканству. Поэтому к вигам и диссентерам она испытывала неприязнь, усматривая в одних республиканцев, а в других – безбожных еретиков и атеистов. Веротерпимость, столь любимая ее предшественником королем Вильгельмом, представлялась ей чуть ли не смертным грехом. Все симпатии королевы были на стороне партии тори, в которой она видела сильную опору монархии и государственной церкви.

С вступлением на престол королевы Анны положение Дефо как придворного памфлетиста резко изменилось. К королеве, чьи религиозные и политические убеждения были близки взглядам его политических оппонентов – тори, он не мог относиться с такой же симпатией, как к ее предшественнику. Конфликт между королевой и известным памфлетистом был неизбежен, и вскоре он произошел. 1 декабря 1702 г. появился анонимный памфлет «Кратчайший путь расправы с диссентерами». Автор обращался к истории диссентерства, отмечая те репрессии, которым подвергались религиозные сектанты в правление Якова I Стюарта. «Если бы король Яков I отправил всех пуритан из Англии в Вест – Индию, – писал памфлетист – то мы бы остались единой нацией, с нетронутой расколом церковью». Однако диссентеры, желая отомстить отцу, подняли оружие против его сына, Карла I, захватили и заточили его в тюрьму, а затем подвергли смерти «божьего избранника». Тем самым была разрушена сама сущность правления монархии. Сектанты возвели на трон «ничтожнейшего самозванца» Оливера Кромвеля, который не обладал ни титулом для правления, ни знаниями, как должно управлять, восполняя их отсутствие «кровавыми и безрассудными действиями и бессовестной хитростью»[125].

Далее автор писал о годах правления последующих королей из династии Стюартов: Карла II и его брата Якова II, подчеркивая, что те будто бы относились к диссентерам «с любовью», а потому сектанты не должны были выступать против монархов. Он призывал «подавить насилием все нонконформистские секты», «вырвать с корнем еретическое зелье мятежа», действовать против них «каленым железом».

Автором памфлета оказался Дефо. В своем произведении он намеревался, с одной стороны, выставить сторонников «высокой церкви» в карикатурном виде, а с другой – склонить общественное мнение в пользу диссентеров, поэтому и прибегнул к сатирическому изображению религиозной политики правительства. Однако, по – видимому, подобная сатира оказалась не очень удачной, во всяком случае читатели не заметили, что речь идет о пародии. Напротив, памфлет возымел обратное действие: сторонники англиканской церкви прижимали книгу к сердцу, высказывая сожаление, что столь замечательный писатель выступил анонимно, диссентеры же сочли автора своим смертельным врагом. Один из нонконформистов публично заявил, что с удовольствием донес бы на него из чувства долга, а другой рвался повесить фанатичного сторонника англиканской церкви, который требовал «моря невинной крови» своих сограждан.

Подобная реакция на памфлет оказалась для Дефо совершенно неожиданной. Ему пришлось выпустить «Объяснение к "Кратчайшему пути"». На этот раз на титульном листе памфлета красовалось имя Дефо. Однако в связи с тем, что литератор уже был известен в обществе своей давней симпатией к диссентерам, подобное откровение ошеломило многих. Пока сектанты пребывали в тревоге и растерянности, англиканцы перешли в наступление. 3 января 1703 г. государственный секретарь граф Ноттингем издал указ об аресте виновного в преступлениях и проступках «чрезвычайной важности» Даниеля Дефо. Однако до прихода стражников памфлетист успел скрыться из дома. Затем он обратился к государственному секретарю с письмом, в котором уверял в своей готовности просить прощение у королевы и убеждал, что вообще не имел никаких «злых умыслов», когда писал свой памфлет.

Обращение Дефо не возымело действия. 10 января в «Лондонской газете» появилось объявление, в котором обещалось солидное, в 50 ф. ст. вознаграждение, тому, кто сообщит местонахождение автора скандального памфлета. Приводилось и описание внешности Дефо: «Среднего роста, худощав, возраста около сорока лет, смуглолиц, с темно – каштановыми волосами, но носит парик, нос крючком, острый подбородок, серые глаза и большая бородавка у рта». В это же время на заседании палаты общин памфлет «Кратчайший путь… » был объявлен «бунтарским и подстрекательским» и издан указ о его сожжении «рукой палача». Почти полгода Дефо пришлось скрываться в доме одного француза – гугенота, но затем по доносу он был выдан властям и взят под стражу. Через три дня суд вынес суровый приговор памфлетисту: выплата крупного штрафа, троекратное выставление у позорного столба, тюремное заключение сроком на семь лет.

В последние дни июля 1703 г. Дефо, зажатый колодками, стоял у позорного столба на многолюдной площади Лондона. Обычно к такому наказанию приговаривали особо опасных преступников, и толпы зевак кидали в них комья грязи, яйца, гнилые овощи и тухлую рыбу, что должно было олицетворять собой общественное порицание. Подобная участь была уготована, по замыслу властей, и памфлетисту. Однако совершенно неожиданно гражданская казнь обернулась для Дефо триумфом. Собравшийся на площади народ встретил смелого публициста с восторгом. И вместо комьев грязи к его ногам полетели цветы, а на третий день публичной казни позорный столб был украшен зелеными ветками. Народ славил своего героя: «Собравшиеся довольно громко бранили несправедливость правительства. По толпе гуляли жбаны, полные эля; бравые граждане, став на одно колено, пили за здоровье Даниеля и посрамляли его врагов… Когда, наконец, в последний раз стража окружила героя, крики усилились: со всех сторон к нему протягивали оловянные кувшины, полные вина или пива и бросали венки из цветов»[126]. На улицах Лондона горожане распевали новый стихотворный памфлет Дефо «Гимн позорному столбу», в котором были такие слова: «Под суд! Других! А если вас судить самих?» Разбитый физически, но морально не сломленный литератор возвратился в Ньюгейтскую тюрьму, где ему предстояло провести еще немало дней и ночей. Он и здесь не прекращал своей литературной деятельности. Из – под пера Дефо появились новые поэмы и памфлеты, а с февраля 1704 г. он начал выпускать еженедельное издание журнала «Ревю», в котором освещал различные вопросы внутренней и внешней политики правительства.

Судьба вигского памфлетиста, брошенного в тюрьму, не оставила равнодушными его сторонников. Одним из первых в его защиту выступил известный квакер, основатель штата Пенсильвания в Северной Америке Уильям Пенн. Однако его заступничество не возымело действия. Освободить Дефо из тюрьмы после того, как он провел в заточении пять месяцев, удалось спикеру палаты общин Роберту Харли. Он обратился к государственному секретарю Годольфину с письмом, в котором подчеркивал, что было бы крайне полезно иметь на стороне правительства литератора, хотя бы для точного освещения событий. Разумеется, освобождение Дефо министром –тори, пожелавшим взять к себе на службу талантливого журналиста и памфлетиста, было далеко не бескорыстным. В знак признательности за свое освобождение, выплату штрафа и оказание материальной помощи семье (за счет государственной казны) Дефо обязался выполнять функции главы созданной им же секретной службы при Харли. И на этой службе литератор «протрубил» десять лет! Помимо всего прочего в обязанности Дефо входило «продвижение в печать» установок правительства вне зависимости от того, каковы будут состав кабинета министра и его политическая ориентация.

Как же могло случиться, что вигский памфлетист и журналист стал секретным агентом министра – тори Харли и дал согласие сотрудничать со своими политическими оппонентами? Нам представляется, что решающим фактором в принятии подобного решения стало чрезвычайно затруднительное материальное положение многочисленного семейства Дефо, в котором уже было семеро детей.

Между Харли и Дефо, когда он поступил к министру на службу, сложились непростые отношения. Роберт Харли, будущий граф Оксфордский, которому суждено было сыграть заметную роль в судьбе многих литераторов, происходил из небогатой пуританской семьи. После Славной революции он сблизился с вигами, а через десять лет перешел в партию тори, прославившись своей ревностной защитой англиканцев. Еще при Вильгельме Оранском Харли приобрел заслуженный авторитет в парламенте. Каждое выступление этого толстого, с неуклюжими манерами депутата слушали в палате общин с большим вниманием. Он поражал своими знаниями прецедентов, обычаев, привилегий парламента. Не случайно его неоднократно избирали спикером палаты общин. Но особого мастерства Роберт Харли достиг в парламентской дипломатии, в искусстве приобретать своих приверженцев в обеих партиях. «Интригами, обольщением людей он дошел до звания первого министра, графа и кавалера подвязки, – писал Вызинский, – и тогда только, когда он стал на вершине, обнаружилось все внутреннее его ничтожество… В сущности он был бестолковым, ограниченным человеком. Не могло быть более беспомощного, неспособного, мешковатого, ленивого министра»[127].

Надо признать, что поддерживать политику правительства «словом и пером» сделалось для Дефо тяжелой повинностью. Его называли «прихлебателем» министра, «случайным агентом по мелким вопросам». «Всегда гонимый более удачливыми людьми, всегда плохо оплачиваемый из личного кошелька министра или из казны, – подчеркивал британский историк Т. Бейтсон, – Дефо никогда не нашел в Харли такого друга, как в Вильгельме III, но только хозяина своего ремесла и союзника»[128]. Отношения Дефо с его патроном не афишировались, и потому свои послания Харли он подписывал разными именами, отправляя их на разные адреса, их встречи были редкими.

В 1703 г. Харли стал государственным секретарем. Поздравляя его со вступлением в новую должность, Дефо в письме 9 ноября писал: «Вы владеете честью и большим состоянием. Позвольте же миру узнать, что вы бескорыстны и все люди будут предпочитать всегда только Вас». Дефо был твердо убежден в том, что «промахи в управлении» во многом зависят от плохих советников монарха – его министров. Поэтому он излагал свои соображения по поводу того, как же стать премьер – министром, оставаясь независимым и «недосягаемым от претензий парламента, интриг партий и волнений черни». Прежде всего, чтобы достойно служить своей стране, «необходимо оставаться честным человеком». Нужно также завоевать расположение народа, поскольку его ненависть означает погибель для государственного чиновника. «Доверие народа не трудно завоевать, – утверждал Дефо, – но если оно утеряно, то его уже невозможно восстановить»[129].

Далее Дефо давал советы, руководствуясь которыми Харли мог подтвердить свою «неуязвимую репутацию»: щедро оказывайте покровительство, но не позволяйте никому извлекать выгод из вашей благосклонности; имейте в своем распоряжении преданных эмиссаров, позволяя им оставаться вашими постоянными осведомителями о делах при дворе; берегите друзей, если они оказались такими, как вы ожидали и т.п. Особенно важным для первого министра Дефо считал его осведомленность обо всем, что делается в стране и за ее пределами. Госсекретарь должен располагать полными сведениями обо всех джентри, духовенстве, горожанах и их семьях, их местопребывании, интересах, характерах, доходах и морали. Очень важно все знать также о партиях и расстановке сил на выборах в парламент. Крайне необходима и информация о фаворитах и тайных советниках при каждом дворе в Европе. Разумеется, подобные сведения должна предоставить разведка.

Как явствовало из данного письма, советы Дефо министру сводились к проекту организации всеобъемлющей шпионской сети как внутри страны для борьбы с врагами правительства, так и за ее пределами. Сам автор проекта вскоре сделался и его исполнителем: по заданию Харли Дефо под чужими именами совершил несколько тайных поездок по стране с целью изучения настроений населения и его отношения к правящему кабинету министров. За свою службу Дефо ежегодно получал солидное вознаграждение в 400 ф. ст., проходя в списках платных агентов министра под псевдонимами Александра Голдсмита и Клода Гийо.

Исколесив практически всю Англию, Дефо осенью 1706 г. отбыл в Шотландию, чтобы на месте выяснить, как относились жители этого королевства к предстоявшему объединению с Англией. И вскоре Дефо написал книгу «История Унии Великобритании», посвященную данному событию. Он оправдывал необходимость объединения королевств рядом преимуществ для Шотландии. На самом деле, реальные преимущества от Унии получала Англия, которая за счет присоединения шотландского королевства в значительной мере усиливала свой военный и экономический потенциал. Не случайно сам Дефо упоминал в книге, что королева «часто выражала пожелание увидеть завершенным великое дело создания Унии как можно скорее». Однако, если в Англии подавляющее большинство как в парламенте, так и за его пределами поддерживало Унию (в особенности это касалось крупной торгово – промышленной буржуазии, извлекавшей из объединения королевств наибольшие дивиденды), то в Шотландии к подобному союзу отнеслись иначе. Дефо признавал: среди шотландцев имеется немало противников Унии, которые полагают, что Шотландия многое потеряет от подобного союза в торговле, а также будет устранена от участия в работе парламента. К тому же значительно уменьшатся политическое влияние и экономический вес ее знати и джентри.

Дефо упрекал людей, не видевших блага для себя в Унии, в заблуждениях и выражал уверенность, что их предрассудки со временем устранятся и все общество убедится в преимуществах союза с Англией. Пытаясь разубедить противников Унии, Дефо напоминал им о прошлых «кровавых годах» и том ужасающем разорении, которое понесли обе «родственные нации» в годы вынужденной изоляции друг от друга. «Тем, кто сожалеет об этой Унии из – за отдельных неудобств в торговле или опасений неравноправия, – продолжал Дефо, – надлежит вспомнить годы жестоких репрессий, когда тюрьмы были переполнены, а эшафоты залиты кровью, когда церковь попиралась, а ее прихожане не могли воспользоваться свободой вероисповедания»[130]. Только через союз с Англией, уверял Дефо, Шотландия сможет получить конституционное правление, гражданские и религиозную свободы.

Однако посулы правительственного памфлетиста не могли убедить шотландцев в беспрекословном признании Унии. Массовое движение протеста против ее заключения началось в Шотландии еще осенью 1706 г. И тотчас властям Эдинбурга «родственная нация» отдала приказ произвести розыск лиц, виновных в подстрекательстве беспорядков, чтобы подвергнуть их наказанию. Должностным лицам магистратов, домовладельцам, хозяевам мастерских предписывалось следить за «достойным» поведением ремесленников, слуг, учеников, подмастерьев. Нарушителей общественного порядка, не пожелавших покинуть улицы и разойтись по домам, было приказано взять под стражу, а также подавить их волнения всеми необходимыми средствами. Примечательно, что при подавлении народных выступлений английские власти попытались снять с себя всякую ответственность за возможные последствия. «И мы далее объявляем – гласил указ парламента от 24 октября 1706 г., – что если какие –либо ранения, увечья или кровопролития будут совершены при подавлении беспорядков, то совершившие это лица будут оправданы, поскольку действовали подобным образом, исполняя свой долг»[131].

Оставаясь на службе у торийского министерства, Дефо оказался в двусмысленном положении. Противник тори, он должен был служить им, сторонник диссентеров, он вынужден был поддерживать англиканцев. В результате памфлетист лишился доверия обеих партий. «Два дня тому назад, – писал он в «Ревю», – я получил письмо от ожесточенного вига и другое – от разъяренного якобита. Первый грозит повесить меня, когда его партия вновь придет к власти, другой угрожает немедленным убийством»[132].

Недоверие к Дефо проявилось также у Джонатана Свифта, сотрудничавшего в ту пору с партией тори. Отношения между двумя известными литераторами, принадлежавшими к различным партиям, носили явно недоброжелательный характер, хотя в том не было признаков личного соперничества, как отмечал американский историк Дж. Росс. Скорее они отражали «конкуренцию двух социальных групп, к которым принадлежали писатели, двух социальных классов, которые они представляли»[133]. Трудно не согласиться с подобным утверждением, если вспомнить, что Дефо, представляя интересы партии вигов, выражал интересы купечества, а Свифт в это время защищал партию тори, отстаивавшую интересы землевладельцев. Так партийная борьба развела известных писателей по разные стороны баррикад, сделав их навсегда непримиримыми врагами. Первым, что называется, открыл огонь Дефо. На страницах «Ревю» он выступил с резкой критикой «Сказки бочки» Свифта. Тот не остался в долгу, и взаимные нападки литераторов не прекращались долгое время. Примечательно, что оба они работали на одного хозяина – Роберта Харли, причем встречи министра со Свифтом происходили открыто, а с Дефо – тайно. Но даже это обстоятельство не приостановило взаимных оскорблений памфлетистов. Упоминая журналистов – вигов, Свифт затронул и Дефо: «Один из этих писателей, субъект, которого выставили к позорному столбу,.. в действительности – такой тщеславный, сентенциозный и демагогический плут, что положительно невыносим». Дефо парировал, осыпая Свифта бранью: «Циничная, грубая личность, фурия, публичный ругатель, негодяй, носильщик, извозчик»[134].

В марте 1713 г. Дефо был вновь арестован, на этот раз по обвинению в неуплате долгов. Через одиннадцать дней он вышел из тюрьмы, благодаря заступничеству Харли, однако на свободе пробыл недолго. Спустя несколько недель его арестовали теперь уже по более серьезному обвинению – в государственной измене. Поводом для обвинения послужили три памфлета, в которых Дефо поднимал вопрос о престолонаследии. Данная проблема занимала в то время большое место в прениях партий. Дело в том, что у королевы Анны, бывшей замужем за датским принцем, родилось семнадцать детей. Все они, за исключением герцога Глостерского, умерли в раннем возрасте. Но вот в начале 1701 г. скончался последний наследник – одиннадцатилетний принц. Парламент, обеспокоенный открывавшейся возможностью перехода короны к прямым наследникам Стюартов – католикам Якову II и его сыну Якову III (Претенденту), спешно собрался, чтобы обсудить Закон о престолонаследии. В совокупности с рядом других законов он получил название «Акта об устроении». В соответствии с Актом английская корона после смерти королевы Анны должна была перейти к внучке Якова I Стюарта, супруге курфюрста Ганноверского – принцессе Софье, а в случае ее смерти – к ее сыну Георгу и его наследникам. Закон особо оговаривал, что корона не может быть унаследована католиком и всякий, кто вступит на престол, обязан присоединиться к англиканской церкви.

Дефо поддержал вигов в вопросе о престолонаследии. Он был твердо убежден в том, что протестантское престолонаследие является тем фундаментом, на котором зиждется монархия, и без которого просто невозможно существование Англии. Дефо считал несовместимым с безопасностью и благополучием протестантского королевства подчинение принцу – католику – Якову III, заявляя: «Корона и управление государством могут наследоваться только протестантами». Единственный, кто с неоспоримым правом может претендовать на английскую корону после смерти королевы Анны, так это старший сын внучки Якова I – Георг Ганноверский. Дефо хорошо понимал, что правитель, родившийся за пределами Англии, и получивший образование за границей, очень много проигрывает, когда начинает управлять народом, поскольку не знает ни законов, ни обычаев Англии. Чтобы избежать всевозможных недоразумений в будущем, Дефо советовал пригласить принца Ганноверского в Англию и ознакомить его с законами и государственным устройством страны, которой он со временем будет управлять. Ему неплохо было бы повидать и будущих своих подданных – англичан. Надо, писал Дефо в памфлете «Рассмотрение вопроса о престолонаследии», чтобы народ узнал и полюбил принца.

В связи с ухудшением состояния здоровья королевы Анны в 1712 г. вопрос о престолонаследии вновь стал занимать умы государственных мужей и политиков. Тогда – то и появился памфлет Дефо «Своевременное предостережение и предосторожность против инсинуаций папистов и якобитов в защиту Претендента». «Британцы! Что вы делаете? Куда вы смотрите? Вы продаете себя в рабство Франции, папству, от которого давно отреклись, и Претенденту, которого изгнали», – писал он. Отвергая возможность вступления Претендента на престол, поскольку это несовместимо с конституцией протестантской нации, Дефо предостерегал соотечественников от той опасности, которая им угрожает в случае его воцарения на английском престоле: «Только подумайте, дорогие британцы, каким королем может стать этот Претендент: католик по убеждениям, тиран по образованию, француз по обязанности. И как долго продержатся ваши свободы в подобных условиях? А когда ваши свободы будут уничтожены, то как долго сохранится ваша религия?»[135].

Три злополучных памфлета, за которые Дефо был брошен в тюрьму, появились в печати в 1713 г. В одном из них – «Ответ на вопрос, о котором никто не хочет помышлять: а что если королева умрет? » – трудно было обнаружить хотя бы тень крамолы, если не считать того, что памфлетист открыто заявил в печати о мучившем всех вопросе: что же произойдет со страной, когда не станет королевы? Дефо подчеркивал: будущее протестантского престолонаследия волнует всех англичан. Он высказывал обеспокоенность по поводу судьбы религии, законов, гражданских свобод, привилегий, собственности, которые пострадают, на его взгляд, в случае прихода к власти короля – католика, и призывал сограждан серьезно задуматься над своим будущим.

Два других памфлета представляли собой освещение той же проблемы престолонаследия, но уже в сатирической форме. В одном из них Дефо выступал как бы от лица защитника Претендента. «Добрые протестанты, ответьте мне, – писал он. – Можем ли мы выступать в поддержку Ганноверов? Разве Претендент не сын нашего законного короля? А если это так, то что в сравнении с этим значит протестантская религия? Быть может, нам лучше отказаться от Бога, религии, жизни, чем отвергнуть законного наследника трона? Если установится католицизм, то подчинение сделается нашим верным другом, ибо мы, протестанты, можем умереть, погибнуть, можем сделать все, что угодно, только не восставать, и потому мы должны признать нашего законного суверена и выступить против вступления на трон Ганноверов»[136].

В памфлете «А что если Претендент придет?» Дефо рассматривал последствия его возможного вступления на престол, изображая это как достижение преимуществ для народа Англии. Большинство англичан опасаются воцарения Претендента в силу того, что думают, будто при нем будет осуществлять свое влияние «заклятый враг мира и свобод Великобритании» – король Франции. Дефо утверждал, что вообще – то ничего ужасного во французском правлении нет, а далее в сатирической форме проводил сравнение методов правления в Англии и Франции, усматривая преимущества в последней. «Мы видим, что Франция едина как один человек, – писал он. – Никакие бумагомаратели не выступают против правительства, никакие дерзкие депутаты парламента не беспокоят монарха своими обращениями, никакие крючкотворцы – юристы не толкуют о священной конституции в противоположность еще более священной прерогативы, но все едины во мнении поддерживать своего короля… Они не носятся с этим глупым словом «свобода», как это нередко делаем мы, они ею просто пользуются, если она у них, конечно, имеется».

С долей юмора Дефо изображал избирательную систему Англии: «Претендент освободит нацию от «тирании парламента», и сельским джентльменам не понадобится по каждому зову короля оставлять свои дела, семью, хозяйство и отправляться на выборы в Лондон в утомительное путешествие, тратить там деньги графства, а затем возвращаться домой. Страна, наконец, избавится от бремени избирательных компаний, расходов с ними связанными, народ перестанет отвлекаться от настоящих дел». В результате дорогостоящих выборов многие джентльмены разоряются, честные люди становятся бесчестными, дебоширами, корыстными, клятвопреступниками. «Будучи подкупленными, они готовы продать и свою страну, и ее свободы»[137]. Пожалуй, именно подобную едкую критику в свой адрес власть предержащие и не захотели простить памфлетисту, отправив его за решетку. Впрочем, и на этот раз Дефо в тюрьме пробыл недолго.

О том, как складывалась дальнейшая судьба вигского литератора, мы расскажем позже, а пока обратимся к анализу трактатов и памфлетов Дефо, чтобы понять, что же представляли собой его общественно – политические и просветительские взгляды. Одно из центральных мест в трудах Дефо занимали его рассуждения об «общественном договоре». В соответствии с данной теорией, «первичная власть» на земле, как «высшая» и «божественная по своему происхождению», принадлежала народу. Королевская же власть, по мнению просветителя, не имела «божественного происхождения». На протяжении первых шести столетий жизни человечества не существовало вообще никаких упоминаний о короле, хотя мир населяли люди, нуждавшиеся в управлении. Для Дефо было бесспорным не только то, что власть народа предшествовала королевской, но и что монархи получали свою власть от народа, который сам избирал своего правителя и заключал с ним договор, который и являлся «краеугольным камнем» создания монархии[138]. Таким образом, заключал памфлетист, власть правителя имеет «договорное» происхождение. В соответствии с договором, король должен управлять народом, а подданные обязаны ему подчиняться, причем границы власти правителя, как и степень ему подчинения со стороны подданных, определяются законами и конституцией государства. При заключении договора правители связаны коронационной клятвой в том, что будут править в соответствии с законом, а подданные заверяют о своей готовности подчиняться всем их распоряжениям. Правители, получившие власть от народа, должны ее использовать исключительно в целях «безопасности, благосостояния и благополучия тех, над кем они поставлены править». Дефо выражал твердую уверенность в том, что и правительства, и правители облекаются властью прежде всего для сохранения собственности народа. Достижение благосостояния народа – это высший и первейший долг любого правительства, утверждал Дефо. На его взгляд, хороший правитель ради блага народа относится с большим вниманием к общественному благосостоянию, нежели к своим собственным интересам.

Как видно, в договорной теории происхождения государственной власти Дефо важное место отводил народу, интересы и благо которого выдвигались на первый план. Но кого литератор понимал под «народом»? Крестьян, ремесленников, подмастерьев, слуг? Отнюдь, нет! Народные низы были для Дефо лишь только «чернью», «толпой на улице». Истинный народ, на его взгляд, – это члены палаты общин в парламенте. «Могут спросить, кто эти люди, которым должна принадлежать власть? Кто обладает первоначальной властью? Это должен быть весь народ! » Но поскольку невозможно собрание всего народа, то от его имени должны выступать не жители страны вообще, а только фригольдеры (свободные арендаторы – Т.Л.), мелкие и средние землевладельцы. Расценивая право владения землей как «лучшее в мире право на правление», Дефо полагал, что фригольдеры как «собственники страны» могут издавать любые законы для всех жителей Англии. По его мнению, фригольдеры получили землю не от монарха или парламента, а от своих древних предков по обычному, естественному праву владения. Он был убежден, что только обладатель собственности может претендовать на власть, поскольку частная собственность является ее основой[139]. Как видно, Дефо выражал интересы собственников, по преимуществу средних слоев.

Заключение «общественного договора» между правителем и народом предполагало выбор соответствующей формы правления. Наилучшей Дефо считал монархию. Он различал несколько ее видов: выборную, наследственную, абсолютную и ограниченную. На его взгляд, абсолютная монархия несовместима с гражданским обществом и потому не может быть законной формой гражданского правления. «Правление Англии, – подчеркивал Дефо, – ограниченная монархия, состоящая из короля, лордов и общин, каждая из ветвей власти обладает собственными привилегиями, но действуя сообща, вместе они создают гармоничную конституцию. Власть правительства регулируется законами, корона ограничивается статутами, народные права утверждены на протяжении веков»[140]. Просветитель отмечал: к такой форме правления, как конституционная монархия, в Англии все без исключения относятся с уважением.

При обсуждении различных форм государственного устройства Дефо обращался также и к республике, высказываясь о ней негативно. Для него республика – это «химера», «абсурд», «непрактичная идея, которую невозможно осуществить в Англии ». Дефо уверен: «разум» английской нации был всегда обращен к монархии, ограниченной законом. И даже во время Славной революции, когда народ имел возможность выбора формы правления, не было заметно никаких проявлений симпатии к республике. Дефо считал, что для установления в Англии республиканской формы правления нет никаких перспектив, поскольку никто добровольно не пожелает отказаться от свобод, тогда как республика попытается лишить их граждан. Таким образом, Дефо выражал взгляды тех собственников, для которых еще были свежи в памяти революционные события середины 40 – х годов XVII в. Ведь республика тесно слилась в их представлениях с бесправием, разгулом народной стихии, и потому буржуазный идеолог осуждал подобную форму правления.

К конституционной монархии Дефо относился с явной симпатией. Правительство в Англии, писал он в одном из памфлетов, представляет собой смешанную, ограниченную монархию, при которой высшая власть разделена между королем и народом. Народ Англии доверил исполнительную власть королю, законодательную – королю, лордам и общинам, а отправление правосудия – лордам. Важным условием сохранения конституционного правления Дефо считал достижение «равновесия ее составляющих частей», т.е. «равновесия властей». Если же таковое нарушается и одна из властей возвеличивается, то все приходит «в замешательство».

После Славной революции в Англии установилось, на взгляд Дефо, «счастливое, гармонично устроенное правление», при котором «простой народ обладает свободой без демократических беспорядков и неистовств, знать владеет всеми привилегиями, которые смогла получить, не обращаясь к заговорам, а корона балансирует между ними двумя… Отдельные части правительства взаимно зависят друг от друга: ни палаты без короля, ни король без парламента не могут ничего в отдельности предпринять»[141]. Но если король начинает править самостоятельно, игнорируя парламент, облагает налогами народ, лишает жизни, свобод и имущества своих подданных, отменяет изданные законы, либо не считается с ними, то он берет на себя все функции верховной власти, исключая из нее лордов и общины, и таким образом, нарушает равновесие сил. Дефо допускал, что и две другие стороны – лорды и общины – могут «дурно» поступить по отношению к монарху, либо к народу. «Если же все три власти объединятся в своих незаконных действиях, то конституция падет в конвульсиях и неизбежно погибнет», – заключал он. Чтобы не допустить подобного, каждая из ветвей власти должна контролировать друг друга и все спорные вопросы решать сообща, «руководствуясь в своих действиях законом, а там, где таковой безмолвствует, то разумом»[142].

Дефо полагал, что каждая из ветвей власти должна обладать привилегиями, которые необходимо равномерно распределять. Исполнительная власть (монарх) вправе облагать народ налогами и устанавливать пошлины, объявлять войну и заключать мир, вершить правосудие и даровать прощение. Причем, подчеркивал просветитель, все эти прерогативы короля устанавливаются и оговариваются законодательной властью, т.е. парламентом. Таким образом, рассуждения Дефо о «равномерном» распределении привилегий между исполнительной и законодательной ветвями власти на деле оборачивались фикцией, поскольку из них становилась очевидной доминирующая роль парламента в государственном устройстве страны после Славной революции.

Как сторонник усиления законодательной власти и возвышения ее над исполнительной предстает Дефо и тогда, когда говорит о законах как средстве ограничения королевской прерогативы. С одной стороны, он утверждал, что все три ветви власти одинаково обязаны подчиняться законам, которые издаются с их общего согласия, с другой, заявлял, что короли не вправе издавать, либо изменять законы, поскольку сами находятся под их действием. Законы должны быть направлены на ограничение исполнительной власти, возложенной на монарха, чтобы и он сам, и подчиненные ему министры были подотчетными, и не могли править вопреки закону. Дефо также настаивал, чтобы судьи не зависели от воли короля, а «верой и правдой служили народу… и вершили правосудие над каждым человеком по законам королевства, а не исходя из распоряжений или указаний, получаемым от монарха». Просветитель осуждал тех, кто утверждал, что король «превыше закона», поскольку подобными заявлениями нарушается одна из первейших заповедей королевского правления: «закон правит королем» и монарх обязан ему подчиняться согласно коронационной клятве[143].

Тот, кто ставит себя выше законов, превращается, по мнению Дефо, в тирана. «Тиранами» и «узурпаторами» власти просветитель называл также тех правителей, которые нарушали первейшее условие общественного договора – управлять в интересах общественного блага. Ну, а если правитель действует вопреки обещанным целям и намерен разорить свой народ, то он теряет право на титул и подчинение со стороны подданных. Осуждая тиранию, Дефо призывал к борьбе с ней: «Когда короли превращаются в тиранов, то подданные должны разорвать оковы и освободиться от тирании»[144]. Эта позиция была одной из важных в общественно – политических взглядах Дефо. Вопрос о том, допустимо ли оказание сопротивления монарху в случае нарушения им условий общественного договора, беззаконного правления, либо чрезмерного усиления власти, являлся в то время особенно острым в борьбе политических партий. И если виги признавали возможность выступления против короля, то тори это совершенно исключали.

Дефо как выразитель идеологии партии вигов в своих памфлетах нередко полемизировал с тори, придерживавшихся теории «непротивления», подвергая резкой критике ее сторонников. Так, он заявлял, что доктрина пассивного подчинения «абсурдна» и «несовместима» с конституцией Британии. Государственная церковь Англии, подчеркивал литератор, рьяно проповедует неизменную верность правителю, требует неоспоримого подчинения всем его распоряжениям и утверждает, что не может быть законным оказание сопротивления власти монархов. Но если подданные послушно терпят правителя, ставшего тираном, то в таком государстве, на взгляд Дефо, нет места закону, а существует только воля и желание правителя. Пассивное повиновение деспоту делает несчастья народа бесконечными.

Просветитель приводил множество примеров из истории разных народов, которые свергали своих правителей в силу их неспособности управлять, либо тиранической узурпации. Славная революция трактовалась Дефо также как пример оказания законного сопротивления народа правителю, который превратился в деспота и тирана. Король Яков II нарушил общественный договор и попытался подчинить своей воле законы страны. Он воспротивился восстановлению действия конституции Англии на прежних условиях, бежал из королевства, чем и подтвердил свое отречение от престола. Монарх, отказавшись править народом в соответствии с законом, давшим ему корону, тем самым потерял право на нее, заключал Дефо. Примечательно, что просветитель допускал возможность сопротивления также в случае нарушения правителем привилегий парламента. «Если король облагает налогами народ, – писал он, – лишает жизни, свобод и имущества своих подданных без предписанных на то законов, или отменяет, либо не считается с существующим законодательством, если он присваивает себе власть, которая принадлежит не ему, а лордам и общинам, то такому королю надлежит оказать сопротивление!»[145].

Хотя Дефо считал пассивное повиновение несправедливому насилию грехом, тем не менее он проводил четкую грань между теми, кто имел право выступать против тирании, и теми, кто был его лишен. Всех стремящихся изменить правление в своей стране, используя для этой цели насилие, Дефо объявлял «мятежниками», а тех, кто поддерживал и охранял его – «истинно верными патриотами». Любую попытку подорвать существующий государственный строй он расценивал как узурпацию, а выступления против короля считал «великим преступлением». Более того, сопротивление монарху, правящему по закону, он также называл мятежом, а борьба с законодательной властью вообще представлялась Дефо «великим грехом». Как видно, теория сопротивления в толковании Дефо, во – первых, исключала любые действия, направленные на устранение конституционной монархии, а во – вторых, допускала использование права сопротивления исключительно имущими классами, не распространяя его на народные низы. Особенно отчетливо эта мысль прозвучала в памфлете Дефо «Гимн толпе». «Толпа, чернь по своей природе призвана нарушать как само правление, так и цели гражданского общества и потому является врагом безопасности и порядка, – подчеркивал литератор. – А поскольку чернь используется в выступлениях против гражданской власти по любым поводам, то все сторонники гражданского правления должны выступить против нее».

Отмечая, что беспорядки приводят к восстаниям, в особенности, если они направлены не на смену правителя, а на изменение формы правления, Дефо призывал каждого человека, «пекущегося об интересах своей страны», осудить их: «Долг честного человека – не допускать народных выступлений»[146]. Таким образом, позволяя имущим слоям смещать неугодного им правителя, народным низам Дефо оставлял лишь жалкий удел послушания и слепого повиновения. «Король – единый отец для всей страны, и также как ребенок по отношению к своим родителям, каждый подданный обязан подчиняться своему законному правителю, – утверждал он. – Беспорядки и выступления черни при миролюбивом и справедливом правителе должны осуждаться каждым честным человеком, и тот не может считаться добродетельным гражданином своей страны и верным подданным короля, кто не выступает против восстаний и беспорядков»[147].

В рассуждениях Дефо о государственном правлении значительное место отведено парламенту. На взгляд просветителя, представительное учреждение остается главным центром власти, священной частью английской конституции. Парламент призван обеспечивать и охранять законы и конституцию и не действовать вопреки желаниям народа. Дефо обращал внимание на тот факт, что после Славной революции власть парламента значительно упрочилась и теперь он обладает таким весом в делах государства, какого не имел в прежние времена. Хотя литератор и признавал двухпалатный парламент, однако центральное место в нем он отводил палате общин, полагая, что лорды, заседавшие в высшей палате, никого, кроме самих себя, не представляют, тогда как джентльмены из низшей палаты выражают интересы всей страны. Народ Англии, подчеркивал Дефо, доверил палате общин совместно с королем и лордами право издавать законы, собирать налоги, наказывать преступников. В то же время палата общин служит «последним прибежищем народа». «Двери палаты общин всегда открыты, – писал Дефо, – чтобы удовлетворять справедливые жалобы народа, и каждый человек имеет полное право вынести на ее рассмотрение свои обиды и ожидать соответствующего решения»[148]. Просветитель выражал твердую уверенность в том, что пока существует народ, сохранится и выборная законодательная власть, даже если все другие ветви власти исчезнут.

Кто же, на взгляд Дефо, должен заседать в палате общин? Ответу на данный вопрос просветитель посвятил специальный памфлет «Шесть характерных качеств депутатов парламента». В парламент надлежит избирать людей состоятельных, религиозных, образованных, придерживавшихся «ортодоксальных принципов и морали». Не следует допускать к выборам католиков, атеистов, еретиков, так как они не будут поддерживать протестантскую религию должным образом. Не подходят для парламента глупые, бесчестные люди, повесы и щеголи, а также слишком юные англичане. Представлять интересы графств в палате общин должны люди разумные, высокообразованные, умеющие разбираться в вопросах торговли, сельского хозяйства, а также свободах, законах королевства и способные защищать их. Непременное качество депутата – честность. Хотя и предполагается, что избрание состоятельных людей в парламент устранит интерес к должностям и пенсиям со стороны двора, но, как замечал Дефо, обстоятельства изменились: подкуп и взяточничество сделались нынче обычным явлением среди парламентариев. Примечательно, что, по мнению просветителя, в парламенте не должно быть представителей трудящихся. Он полагал, что «заполнение палаты ремесленниками, лавочниками приведет к подрыву основ государственного правления и благосостояния нации»[149].

Сторонник усиления законодательной власти Дефо неоднократно выступал в защиту привилегий парламента. Существовавшая в Англии избирательная система, на его взгляд, нуждалась в реформировании. Он ратовал за равномерное представительство депутатов от графств и городов; приводил в пример графство Корнуолл, в котором фригольдеры избирали двух представителей в парламент, тогда как города того же графства – сорок. Дефо отмечал тот факт, что продолжают посылать депутатов города, которые «давно мертвы», либо с таким бедным населением, которое просто не в состоянии оплатить свои расходы на выборы. В то же время многие большие и богатые города вообще не имеют своих представителей в парламенте. В результате подобное неравномерное представительство «открывало дорогу мошеннической деятельности на выборах, проявляющейся чаще всего в подкупе голосов избирателей, предоставлении избирательных прав лицам, проживающим за пределами данного округа, с целью получения дополнительных голосов, в дебошах во время выборов, когда целые города спаивали и угощали на протяжении месяца, а иногда двух и более с тем, чтобы получить нужные голоса избирателей»[150].

Дефо подверг резкой критике также присущие избирательной системе Англии такие негативные явления, как коррупция и взяточничество. Одну из причин подкупа голосов Дефо усматривал в слишком больших расходах (от 2 до 11 тыс.ф.ст.), которые выпадали на долю каждого из кандидатов в парламент. Многие джентльмены разорялись, попадая в палату, констатировал просветитель, и потому, став депутатами, желали получить своеобразную компенсацию за это и брали взятки от любой партии или отдельных лиц. Подкуп и взяточничество, подчеркивал Дефо, осуждались многими парламентами, делались различные попытки, направленные на искоренение подобной практики, принимались многочисленные законы, резолюции, указы, но все оказывалось бесполезным: «коррупция велась настолько открыто и нагло, как будто бы и не существовало суровых законов против нее». Можно написать целые тома по поводу искоренения подобного «неприятного явления», сетовал Дефо, но мало что от этого изменится, поскольку закон, направленный против нее, «ограничен во времени и не является постоянно действующим». К тому же подкуп и взяточничество одинаково практикуются обеими палатами парламента и обеими партиями – тори и вигами, а законопроекты против коррупции принимаются чаще всего теми же членами парламента, которые сами замешаны в подобном преступлении[151].

Дефо обращал внимание также на моральный аспект негативных явлений избирательной системы, на то разлагающее влияние, которое оказывали своими действиями кандидаты, стремившиеся попасть в парламент, на народ. Выборам, как правило, сопутствовали драки, сквернословие, битье стекол в окнах, отмечал памфлетист. «Город во власти винных и пивных паров; бренди, эль и вино закрывают глаза и рты толпе, которой предстоит решать, кого им следует избирать. Бедный народ, которого споили, должен выбрать законодателей в парламент, которые примут законы против пьянства», – с горечью констатировал Дефо[152].

Просветитель полагал, что депутаты, избранные ценой купли – продажи голосов избирателей, очень часто продают свои интересы, а заодно и свое отечество. «Разумно предположить, – писал памфлетист, – что те, кого купили, могут продать… торговлю, религию, мир, короля, корону и все то, что ценно и дорого для нации». До тех пор, пока избранные депутаты парламента будут руководствоваться требованиями и желаниями отдельных личностей и партий и голосовать, исходя из меркантильных соображений или по причине оказанного на них давления, совершенно невозможно достигнуть достойного представительства, заключал Дефо[153].

В произведениях Дефо встречается немало рассуждений, направленных в защиту гражданских и личностных свобод англичан. «Англичане – нация очень внимательная к тому, чтобы правитель не покушался на ее свободы», – подчеркивал он. Наиболее отчетливо его позиция по отношению к свободам прослеживается при рассмотрении вопроса о регулировании печати. В январе 1704 г. в парламенте обсуждался законопроект о введении цензуры. На страницах «Ревю» Дефо высказывал свои опасения по поводу того, что могут наступить времена, когда народ лишится свободы слова: «Я очень огорчаюсь, когда заходит разговор о цензуре. Я считаю это покушением на свободу»[154].

Вскоре Дефо опубликовал «Очерк о регулировании печати», в котором подробно говорил о тех осложнениях, которые могут возникнуть в случае установления цензуры. Введение даже частичного запрета на издание книг, по его мнению, нарушает процесс образования, препятствует получению знаний, увеличивает число контрабандных изданий. Авторы попадают в полную зависимость от цензора, который может запретить книгу лишь на том основании, что она лично ему не нравится. Введение цензуры создает также благоприятную почву для подкупа, обмана и всяческих злоупотреблений: цензор может дать согласие на издание книги только потому, что получил соответствующее вознаграждение от автора. Если же отказать цензору в мзде, то вы рискуете натолкнуться на отказ под тем предлогом, что ваша книга направлена, к примеру, против церковных обрядов и т.п. Но стоит вручить ему пару гиней, и вы получите официальное разрешение на издание того же самого произведения. Золото моментально превращает любую книгу в «лояльную» и «ортодоксальную», а «конструктивные» замечания цензора сразу испаряются[155].

Дефо обращал внимание также на то, что цензура может быть использована в политической борьбе различными партиями. «Там, где нация расколота на партии, – писал он, – каждая из сторон попытается подчинить печать себе… Какая бы партия ни получила власть утверждать своих людей на должность цензора, она на деле приобретает исключительное право распоряжаться печатью, предоставляя своим сторонникам откровенно по всем вопросам высказываться, одновременно лишая свободы слова своих оппонентов»[156]. Установление цензуры превращает прессу в «рабу партии», поскольку правящая партия получает возможность держать все общество в неведении по всем вопросам, относящимся к религии или политике, а литераторы, поддерживающие эту партию, начинают навязывать собственное мнение. Ну, а если кто – нибудь пожелает им возразить, цензор тотчас этому воспротивится.

Выступая против цензуры, Дефо в то же время рекомендовал издать ряд законов, регулирующих действия прессы. И здесь журналист проявил себя как твердый защитник интересов буржуазии. Прежде всего Дефо стремился обезопасить имущие слои от «подстрекательских и мятежных элементов», которые под видом подачи петиции в парламент нередко вызывали «волнения и беспорядки». Для этой цели он предлагал ограничение законом числа подателей петиции, а также считал обязательным их принадлежность к имущим слоям. Помимо этого, по его мнению, необходимо издание указа о том, чтобы вопросы, затрагивавшие государственное и религиозное устройство, не обсуждались в печати вовсе. В случае нарушения подобных законов, виновных ждало суровое наказание.

В своем очерке Дефо не забыл упомянуть и об обязанности авторов, а также издателей и книготорговцев указывать на каждой издаваемой книге свое имя. Нарушителей, по замыслу автора, ожидало суровое наказание: штраф, бичевание кнутом, позорный столб, пожизненное тюремное заключение, и даже казнь через повешенье, отсечение головы топором палача и т.п. Столь жестоким карам должны были подвергаться и те, кто печатал свои произведения под именем Дефо. Подобных случаев «пиратства в печати» при жизни писателя было немало, о чем он, приходя в неописуемую ярость, неоднократно сообщал на страницах своего журнала «Ревю».

Хотя Дефо и отмечал, что печать в условиях политической борьбы приобретает партийный характер, себя он, тем не менее, относил к литераторам, которые пишут не ради вознаграждения или служения одной из партий, но исключительно «ради блага общества». Однако его попытки выдать себя за «внепартийного» памфлетиста оказались несостоятельными. Та позиция, которую Дефо занимал по различным вопросам политики правительства, свидетельствовала, что просветитель являлся убежденным вигом даже тогда, когда служил министрам – тори. Ярким тому примером может служить отношение Дефо к закону о Трехгодичном парламенте. Изданный еще в 1641 г. так называемый Трехгодичный закон, предусматривавший созыв парламента королем не реже, чем раз в три года, сделался предметом ожесточенной борьбы тори и вигов в период Реставрации (1660 – 1688). После Славной революции его действие было продлено. Дефо поддерживал данный закон и считал, что для устранения всевозможных злоупотреблений парламент вообще должен собираться как можно чаще.

Однако после воцарения на троне Георга 1 Ганновера в 1714 г. к власти пришли виги, которые, пытаясь не допустить в парламент своих политических оппонентов – тори, решили ввести законопроект, продлевающий срок действия избранного парламента с трех до семи лет. В поддержку данного билля тотчас выступил Дефо, издав памфлет «Рассмотрение изменений в Трехгодичном законе». В нем, в частности, говорилось, что данный закон около двадцати лет использовался в качестве средства, препятствующего плохому правителю на протяжении долгого времени сохранять палату общин в неизменном составе и побуждавшего его к более частым созывам представительного учреждения. Однако данный закон содержал в себе и «очевидные неудобства». Прежде всего его можно легко использовать для превращения государственного управления в состояние анархии и смятения, поскольку во время выборов нередки случаи волнений и беспорядков среди народных масс. Чтобы улеглись партийные страсти, утихли враждебные настроения, следует продлить срок между выборами. Таким путем будет устранена опасность превращения избирательных компаний в нечто, напоминающее гражданскую войну.

На взгляд Дефо, закон о Трехгодичном парламенте способствовал беспорядкам в стране, делал магистраты нерадивыми в исполнении указов на местах, отбирал немало времени у палаты общин, которая была вынуждена обсуждать вопросы о спорных выборах. Столь частые избирательные компании являлись, по мнению просветителя, слишком разорительными для джентльменов Англии. К тому же они имели фатальные последствия для религии и морали народа, поскольку нередко сопровождались пьянством и дебошами, а порой и кровопролитием. Наконец, Трехгодичный закон подвергал правительство столь частым переменам, которые во многом были абсолютно несовместимы с безопасностью и благополучием народа[157]. Единственное средство избавления от подобных «неудобств» Дефо усматривал в продлении срока работы избираемых депутатов парламента с трех до семи лет.

С позиций вига трактовал просветитель также вопрос о веротерпимости. На протяжении всей своей жизни Дефо оставался убежденным сторонником свободы совести, полагая, что «люди станут спокойными и доброжелательными» не раньше, чем будет достигнута веротерпимость. Предоставленная диссентерам в правление Вильгельма Оранского веротерпимость была в значительной степени ограничена при королеве Анне. Парламент принял ряд законов, которые запрещали диссентерам занимать ответственные должности в управлении; требовали закрытия диссентерских академий; препятствовали конфирмации к англиканской церкви «по случаю», т.е. в целях получения выгодной должности. Дефо, сам являвшийся диссентером, воспитанный в семье диссентера и получивший образование в диссентерской академии, естественно, боролся за религиозную свободу, обвиняя англиканскую церковь в нарушении не только мира и спокойствия в стране, но и законов государства. «Некоторые джентльмены из англиканской церкви гораздо лучше преуспели в деле очернения диссентеров, нежели в оправдании самих себя, – писал он. – Вот уже на протяжении сорока лет как диссентеров наделяют такими прозвищами, как «мятежники», «угроза монархии», «ниспровергатели государственного строя», «сторонники анархии и смятения». В то же время сами англиканцы, проповедуя пассивное подчинение и призывая к лояльности к королю и его наследникам сегодня, поднимают оружие против своего законного правителя и спешат присягнуть на верность новому – завтра». Англиканцы повинны в убийстве стольких же королей, что и пресвитериане, и в действительности являются «еще большими мятежниками, нежели диссентеры».

Дефо выражал недоумение, на каком основании диссентеров называют «фанатиками и разрушителями церкви»? Ведь за последние шестьдесят лет они не нарушили власти ни одного законного правителя и никогда не выступали против монархии. В этой связи памфлетист требовал прекратить преследование сектантов. На страницах «Ревю» он называл такое отношение к диссентерам как ужасающее, ничем не объяснимое преступление, которое противоречит всем канонам христианской веры и статьям англиканской церкви. Он считал все выдвигаемые против сектантов обвинения ложными, надуманными, лишенными каких –либо оснований. «Позвольте мне заметить, – писал Дефо в одном из памфлетов, – что ни один из подкупленных членов парламента, замешанных в коррупции министров, либо казнокрадов, не являлся диссентером. Напротив, диссентеры давали свои деньги правительству и теряли их ради правительства, но они ничего и никогда не получали взамен от него»[158]. Поскольку диссентеры наравне с англиканцами принимали участие в Славной революции, в деле возведения на престол Вильгельма Оранского и так же лояльно настроены к правлению династии Стюартов, как и англиканцы, помимо прочего, помогают государству налогами и добровольными пожертвованиями, то и должны, считал Дефо, в одинаковой мере находиться под защитой государства. Он выражал твердую уверенность в том, что диссентеры должны пользоваться религиозной свободой и быть спокойными за сохранение своих собственности и религии.

Дефо не раз высказывался по поводу политических партий. К тори он относился отрицательно и не скрывал этого. На его взгляд, тори вряд ли следует считать добрыми христианинами, ревностно относящимися к власти монарха и церкви, преданными интересам своего отечества, поскольку они являются признанными друзьями Франции и Претендента. В памфлете «Диалог между вигом и тори» Дефо излагал взгляды тори. Он подчеркивал, что они и их приверженцы противились вступлению на престол Вильгельма Оранского, создавали заговоры с целью ослабления его правления, когда тот стал королем, а также поднимали восстание, чтобы передать престол Якову III. Дефо выражал твердую уверенность в том, что тори отстаивали лишь собственные корыстные интересы и не заботились о благе страны. Они упрекали вигов в пристрастиях к республике и сотрудничестве с сектантами, вероотступниками от государственной церкви. Дефо напрочь отметал подобные обвинения, утверждая, что виги «очень мало привязаны к республике и искренне преданы монархии». Далее он излагал политическую платформу вигов, которая оказывалась тождественной его собственным общественно – политическим взглядам.

Давая оценки партиям, Дефо сумел подметить изменение их позиций после Славной революции. Так, если в период Реставрации тори считались стойкими защитниками монархического правления в стране, а виги представляли собой оппозицию режиму, то после событий 1688 – 1689 гг. партии как бы поменялись местами. Теперь виги сделались опорой «своего», вигского короля Вильгельма Оранского, а тори оказались в изоляции. Но поскольку обе партии, как «новые» виги, так и «новые» тори по существу защищали одну и ту же форму правления – конституционную монархию, установившуюся в стране после Славной революции, то оппозиция «новых» тори уже не носила принципиального характера. Более того, во многом партии были схожи. Говоря об общих чертах во взглядах и политике партий, просветитель не упомянул такого объединяющего момента в их тактике, как использование народных низов в качестве своеобразного рычага давления в политической борьбе. На страницах «Ревю» Дефо указывал на их усилившуюся политическую активность в стране: «Наши пахари нынче толкуют о плохом управлении двора, а наша чернь распевает баллады и сочиняет пасквили против правительства, усматривая в налогах, войне и поведении министров злоупотребления». «Мы использовали толпу по разным поводам, – откровенно писал памфлетист, – направляя ее силы на устранение каких –либо злоупотреблений. Но когда работа была завершена, у черни даже в мыслях не оставалось ничего дурного»[159].

Следует отметить, что право манипулирования народными массами в своих интересах Дефо признавал исключительно за вигами. Но когда торийский проповедник доктор Сечверелл в соборе св. Павла 5 ноября 1709 г. выступил перед городскими властями с проповедью, в которой подверг резкой критике теорию «сопротивления», за что был привлечен вигами к суду, и тори организовали в его поддержку выступления народных низов, то Дефо тотчас же обрушился в «Ревю» с осуждением их действий. «Воодушевленная Сечвереллом и его друзьями – тори толпа, – писал журналист, – сопроводила доктора в суд, затем с величайшей помпой проводила его до дома. Затем, разделившись на несколько групп, как будто бы получив распоряжения от кого – то, они направились к молельным домам диссентеров и стали громить их. Семь домов было разгромлено, вся мебель перебита и сожжена». Пытаясь дискредитировать сторонников тори, Дефо обращал внимание на социальный состав их участников – толпы, которая «кишела ворами и убийцами, грабителями и подстрекателями, жаждущими жестокости, преследовавшими своей целью грабежи и разрушение»[160].

Надо признать, что стихия толпы вызывала опасения у Дефо как выразителя интересов имущих слоев. «Люди делаются непослушными, яростными, а порой просто неразумными, – писал он в памфлете «Диалог между тори и вигом». «Выступления черни против наших правителей становятся делом обычным, как и уличные выступления, – продолжал он свою мысль в работе «Кратчайший путь к миру и согласию». – В результате собственность перестает охраняться, и все постепенно приводит к всеобщей революции»[161]. Поэтому Дефо призывал партии использовать народные массы в своей борьбе «с осторожностью» и вообще полагаться на них лишь до определенного предела, поскольку направление их стихийного движения непредсказуемо. «Так называемый народ, толпа, чернь, подобно большому плоту в реке, вытекающей из моря, набирает скорость и несется по течению, сметая все на своем пути, и ничто не может остановить его, но стоит силе течения ослабеть, либо измениться направлению течения реки, как он тотчас поворачивает обратно с той же силой, с какой прежде двигался в противоположную сторону. Так что нет никакой выгоды от этой толпы ни для одной, ни для другой партии», заключал просветитель[162]. Опасения, что народные низы, используемые в качестве рычага давления политическими партиями, смогут повернуть свое оружие против власть имущих, заставляли Дефо требовать более суровых законов, направленных на подчинение народа правительству. «Из всего этого для меня становится ясным, – писал он, – что степень подчинения народа правительству должна как следует контролироваться законами… Короче говоря, правительство обязано предохранить нас от толпы, черни»[163].

Изучение общественно – политических воззрений известного английского литератора, журналиста, памфлетиста Даниеля Дефо позволяет заключить, что он являлся выразителем идеологии «новых» вигов. Его взгляды на происхождение государственной власти, теорию «общественного договора», «разделения властей», «сопротивления деспотической власти» и пр., были идентичны воззрениям его современников – известных вигов Джона Локка, маркиза Галифакса и других. Вряд ли можно отнести Дефо к теоретикам вигов, поскольку он скорее повторял основополагающие мысли Локка, нежели создавал собственную теорию. Вернее было бы его причислить к тем, кто популяризировал идеи вигов, и в этом качестве Дефо не нашлось равных. Столь плодовитого вигского памфлетиста, как Дефо, не было в ту пору во всей Англии.

Будучи выразителем идеологии буржуазии, Дефо сумел вскрыть ряд отрицательных явлений в жизни общества, став одним из первых его критиков. Не случайно он подчеркивал, что его задачей является обличение и устранение в обществе всего, «чего следует стыдиться»[164]. К примеру, Дефо обращал внимание на такую проблему, как пауперизм. Огромная армия нищих вызывала серьезное беспокойство у многих прогрессивно мыслящих людей. По подсчетам британского историка Д. Адамса, в конце XVII в. свыше одного миллиона англичан, то есть практически шестая часть населения страны, получала пособие по бедности[165]. Естественно, что Дефо, подобно другим просветителям, не мог не высказать своей озабоченности состоянием экономического развития страны в целом. Он пытался выяснить, что же препятствует более интенсивному развитию торговли и промышленности, а также выдвигал предложения, направленные на усовершенствование работы торговых компаний и промышленных мануфактур. Дефо ратовал за укрепление позиций отечественных мануфактур ценой ограничения импорта. Со страниц «Ревю» он обращался к законодателям мод Англии, к королевскому двору, призывая его обитателей сделаться примером для подражания и носить одежду отечественных мануфактур, чтобы поддержать их развитие и укрепить торговлю страны. Дефо отмечал влияние отечественной промышленности на развитие экономики страны в целом, выделяя многие ее преимущества, в том числе предоставление работы согражданам. Отечественные мануфактуры, подчеркивал просветитель, дают занятие народу, «позволяя семьям бедняков себя содержать, а людям среднего достатка, покупая и продавая, становиться богаче и счастливее»[166].

Поскольку торговля играла важную роль в экономике страны, Дефо уделял большое внимание вопросу о ее развитии на протяжении всей своей жизни. «Благосостояние нации возрастает или уменьшается в зависимости от того, процветает или находится в упадке ее торговля», – писал он в трактате «План английской коммерции». Для просветителя было очевидным, что торговля является «жизнью мирового благосостояния», и что все состояния в мире нажиты путем торговли[167].

Интенсивное развитие торговли оказывает свое влияние на благосостояние всех слоев общества, считал просветитель. Даже бедняки в странах с хорошо развитой торговлей находятся в лучших условиях и имеют большую заработную плату, нежели в тех государствах, где торговле уделяется мало внимания. «Когда торговля расширяется, нищета отступает», – заявлял Дефо и далее разъяснял. Бедняки получают работу в промышленном производстве и в навигации, которые активизирует торговля. Их заработная плата увеличивается, что ведет за собой рост потребления продовольствия, за этим следует рост цен на провизию, а это, в свою очередь, увеличивает земельную ренту. Повышение ренты способствует росту налогов и пошлин, в результате правитель страны делается богаче, а государство – могущественнее. Ведь тот, кто имеет деньги, может содержать лучшую армию, которая «сражается так, как ей за это платят». Поэтому, заключал Дефо, в интересах каждой нации необходимо поддерживать отечественную коммерцию, а также те мануфактуры, на которых используется труд граждан, что позволит увеличить рост потребления, товаров и накопить деньги в стране. Разумеется, сама торговля нуждается в своеобразной «подпитке», т. е., прежде всего в промышленных товарах. Поэтому Дефо тесно связывал коммерцию с мануфактурным производством, утверждая, что «торговля пестует промышленность, а промышленность питает торговлю»[168]. С развитием торговли тесно связано также судостроение и навигационное дело, поэтому этим отраслям также следовало, на взгляд памфлетиста, уделять больше внимания.

Анализируя состояние торговли в Англии, Дефо приходил к выводу, что она развивается удовлетворительно. На его взгляд, следовало лишь расширить заморские торговые операции на побережье Африки, для чего необходимо выделить войска и военные суда для охраны торговых судов от пиратов. Он высказывался также за расширение колониальных владений, утверждая, что новые колонии – это не только сырьевой рынок и объект мануфактурного производства и торговли, но и «приложение труда бедняков Англии». Дефо полагал, что в колониях нетрудно разбогатеть. Он призывал своих сограждан интенсивнее осваивать новые земли, считая, что с ростом колоний увеличится численность населения, а это, в свою очередь, приведет к более активному спросу промышленных товаров, мануфактуры будут способствовать процветанию торговли, торговля – навигации, навигация усилит флот, а «все вместе увеличит богатство, силу и благосостояние Англии»[169].

Рассуждая на страницах журнала «Ревю» о развитии торговли, Дефо высказывал мысль о том, что главным «объектом коммерции» является народ. И далее он разъяснял, кого понимает под «народом»: это не те, кто праздно проживает всю свою жизнь, ничего или почти ничего не делая, не принимая активного участия в жизни общества, не оставляя о себе никакой памяти для потомков, а непосредственные производители, которые своим трудом «создают богатство и мощь нации». Просветитель включал в понятие «народ» не только низшие, но и средние слои населения, принимавшие активное участие прежде всего в промышленном производстве и коммерции.

Кроме того, Дефо давал классификацию населения Англии, подразделив его на несколько групп. К первой он относил «сильных мира сего», которые были «очень богатыми». Ко второй группе причислял «просто богатых», жизнь которых протекала «в изобилии». Третью группу составляли люди «среднего сорта», живущие «хорошо». Далее шли «труженики, усердно работавшие и не испытывающие нужду», а также сельское население, живущее «по – разному». Наконец, к последней группе Дефо относил бедняков и нищих, «испытывавших сильную нужду»[170]. Из всех групп населения наиболее многочисленным, на взгляд просветителя, был средний класс, в руках которого сосредоточились «основные богатства страны». Если же дополнить к этой группе еще и сельское население, то можно было бы заключить, что основное население страны в ту пору имело сравнительно высокий уровень жизни.

Но так ли это было на самом деле? Обратившись к труду известного статистика и экономиста XVII в. Г. Кинга, утверждавшего, что пауперы с семьями составляли от 25 до 50% населения Англии[171], убеждаемся, что Дефо был не совсем прав. Он явно преувеличивал численность среднего класса и занижал количество «низших слоев».

Большой круг вопросов, посвященных коммерции, был затронут Дефо в памфлете «Совершенный английский торговец». В нем автор попытался раскрыть ряд терминов, которые употреблялись в коммерческой деятельности. «Сие наставление и предназначено для торговцев с тем, чтобы разъяснить, кого мы понимаем под торговцем, а также в чем он должен быть осведомлен, чтобы удостоиться прозвания «совершенный»[172]. Дефо обращал внимание на то, что слово «торговец» толкуется в разных местах по – разному. К примеру, в северных районах страны и в Ирландии торговцами называют мастеровых и ремесленников (кузнецов, плотников, сапожников и пр.). В иных районах под этим термином понимают тех, кто развозит товары по ярмаркам и городам и разносит их по домам. В южных же районах и в Лондоне – это владельцы складских амбаров и разного рода лавочники, торгующие в розницу и оптом. Те же мастера, которые не только производят, но и продают товары в своих лавках (сапожники, литейщики, кузнецы, столяры, плотники, резчики, токари и пр.), являются не торговцами, а ремесленниками и кустарями. В торговле заняты также лица, «стоящие ниже» (работники, слуги), и «ступенью выше», которых именуют «купцами». Дефо оговаривал, что в Англии купцами называют лишь тех, кто ведет коммерческую переписку, ввозит в страну разные изделия или вывозит их за границу, проще говоря, «под купцами разумеют всех, кто торгует за морем». Между тем свое наставление памфлетист адресовал не им, а торговцам, т.е. людям, которые вели торговлю в своей стране, или по Дефо, «отечественную или внутреннюю торговлю».

Памфлетист обращал внимание на то, что Англия в сравнении с другими странами производит товаров больше, чем где бы то ни было, и их в полней мере хватает для насыщения как внутреннего, так и внешнего рынка. Кроме того, страна располагает значительным флотом, незаменимым для заморской торговли. Все это создает благоприятные условия для развития торговли в стране и за рубежом в самых широких масштабах. Необходимость расширения коммерческой деятельности диктовала правила ее ведения таким образом, чтобы она приносила выгоду как купцам, так и стране в целом. Просветитель считал, что тот купец, который соблюдает эти правила, достоин звания «совершенный». Что же это за правила? Прежде всего, считал Дефо, торговец должен знать не только свое дело, но и «всю внутреннюю торговлю Англии» с тем, чтобы в случае изменившейся ситуации быть готовым заняться любым другим видом коммерции, «не обучаясь всему заново». Каждому купцу помимо «всяческих разновидностей товаров» должны быть известны те края, где эти товары производятся, чтобы их можно было получить «из первых рук» с большей выгодой. Наконец, коммерсанту следует ознакомиться со всеми тонкостями и премудростями ведения деловой переписки, а также законами торговли Англии и ее графств. Ему необходимо разбираться в том, за какой товар следует уплатить деньги, а какой можно обменять на другие товары, что продать посредникам и деревенским перекупщикам, а что надлежит заказать непосредственно производителям. «Ступени воспитания совершенного торговца», как называл эти правила Дефо, обязывали купечество знать расположение рынков, ярмарок, «где ведется самый лучший торг». Очень важным для торговца, по его мнению, является умение вести счетные книги.

Излагая свои правила, Дефо не упускал даже мелочей. К примеру, он советовал торговцам деловые послания писать «просто, немногословно и по существу». Не забыл он упомянуть и об учениках купцов. Дефо считал, что их обучение следует начинать с практической деятельности (работы за прилавком), и только после знакомить со счетными книгами, доверять ответственные поручения и переписку с посредниками. Следование подобным правилам коммерции позволит торговцам в совершенстве овладеть своим ремеслом, заключал просветитель[173].

Проявляя откровенную заинтересованность в расширении торговли, Дефо полагал, что увеличение численности населения будет тому успешно способствовать. Именно поэтому он высказался в поддержку Закона о натурализации иностранцев, поселившихся в Англии. Дефо утверждал, что «увеличение рабочих рук в нации усиливает и обогащает страну». Он вносил предложения, как лучше использовать труд иммигрантов (в народе их окрестили «палатинцами»), с тем, чтобы они не представляли конкуренции для англичан. На взгляд Дефо, таких иностранцев следовало расселить на пустующих землях в небольших колониях, среди них должны быть равномерно представлены ремесленники и земледельцы. Тогда «палатинцы» смогут приносить благо обществу, поскольку своим трудом они увеличат общественное богатство, не лишая при этом работы местных жителей, так как «работать они будут только на себя». Но со временем эти люди изучат английский язык, познакомятся с обычаями страны, в которую прибыли, смешаются с английским народом и станут, что называется, «прирожденными англичанами»[174].

В зарубежной и отечественной литературе еще нередко бытует мнение о том, что все просветители были утопистами. Однако предложения Дефо о реформах свидетельствует об обратном. Практически все его проекты были реализованы – одни при жизни их автора, но большинство много позже. Своими проектами Дефо предвосхитил появление многих требований профсоюзного и социалистического движения ХIХ – ХХ столетий. Он оказался настоящим реформатором английского общества.

Важными в трудах Дефо являлись также его высказывания о необходимости предоставления женщинам равных прав с мужчинами на образование, а также осуждение их зависимого положения в обществе, В отличие от большинства сограждан, которые видели основное предназначение женщины в том, чтобы она оставалась добродетельной супругой и матерью, Дефо к вопросу семейной жизни и месте в ней женщины, относился совершенно иначе. В одной из своих поэм – «Добрый совет леди» (1702) он критиковал мужчин за то, что они плохо обращаются со своими женами, допускают рукоприкладство, в то время как сами пьянствуют и проводят время в компании легкомысленных особ. Дефо не осуждал женщин за их слабости, но стыдил общество, в котором главенствовали мужчины.

В начале XVIII в. Дефо написал ряд статей по проблемам семейной жизни для журнала «Ревю». Кроме того, издал три книги: «Семейное руководство» (1715.), «Религиозное ухаживание» (1722 ), «Супружеская похотливость» (1727 ), посвященные вопросам, связанным с браком. Дефо считал, что брачные узы должны основываться на любви и что чувство важнее денег. На его взгляд, препятствием для брачных союзов могут стать различия в конфессиональной принадлежности, большая разница в возрасте, а также несоответствие положения и темперамента партнеров. Дефо осуждал немолодых женщин, которые, овдовев, выходили замуж за юношей в надежде, что те станут им опорой в хозяйственной или торговой деятельности. По его мнению, женщина, которая уже не может принести потомства, вообще не должна выходить замуж, поскольку главная цель брака – рождение и воспитание детей. Пожилые мужчины, женившиеся на юных девушках, просветителем не осуждались.

Дефо категорически противился оказанию давления на девушек со стороны родителей, которые настаивали на их замужестве с теми женихами, которых они сами для них выбрали. «Если ваша дочь желает выйти замуж за человека, который вам не нравится, – писал Дефо в книге «Религиозное ухаживание», – я полагаю, что вы имеете законное право предостеречь ее от этого шага и не допустить или даже расстроить подобный брак. Но если ваша дочь не желает выходить замуж за того, кто симпатичен только вам, я не думаю, чтобы вы имели такое же право командовать и распоряжаться ее судьбой»[175].

Дефо расценивал брак как союз двух равных партнеров. На его взгляд, любовь не знает «высшего и низшего, господина и слугу». Цель обоих супругов заключается в сохранении семьи, хорошем управлении домом, воспитании и образовании детей. Он неоднократно повторял, что обязанности, ответственность и права супругов должны быть одинаковыми, настаивал на необходимости взаимного уважения и терпимости по отношению друг к другу. Осуждая тех мужей, которые бранили своих жен за мотовство, Дефо предлагал им лучше заботиться о материальном достатке семьи. Он даже высказывал недоумение, зачем женщины вообще выходят замуж, если только не ради рождения детей. Ведь им приходится подчас «подчиняться тирану и жестокому человеку, более того, рисковать своим материальным благополучием, если он – разорившийся купец, страдать от его непостоянства и пороков». Девушка, поражался Дефо, вручает свою свободу мужчине, которого называет «господином», обещая хранить его честь и подчиняться. На его взгляд, это означало «отдать себя ни за что», распрощаться с мечтой о свободе и всеми прелестями юности.

В ряде своих работ, в том числе художественных произведениях «Молль Фландерс» и «Роксана» Дефо поднимал вопрос об экономическом положении женщины в семье и обществе. Он призывал женщин вести более активный образ жизни, участвовать во всех хозяйственных делах, а также профессиональной (к примеру, торговой) деятельности мужа. Жене следует овладеть необходимыми познаниями в том, как вести хозяйство и как управляться в лавке в отсутствие мужа. Женщина должна стремиться к экономической независимости, если желает справиться с негативными сторонами брака. Он был также убежден в том, что она может и должна избавиться как от экономической, так и сексуальной зависимости от мужчины. Дефо выступал и против контрацептивов и абортов, расценивая последние как детоубийство. По его мнению, мужчина, не желающий иметь детей, вообще не должен жениться. Он осуждал мужчин, которые расценивали брак лишь как средство достижения своего сексуального удовлетворения. Подобные высказывания Дефо в защиту женского пола послужили основанием для ряда ученых (Г. Ледук, Г. Смит) расценить их как феминистские[176].

Не менее злободневными представляются и высказывания Дефо в «Очерке о проектах» о необходимости сохранения мира на земле: «Всеобщий мир может быть поддержан и сохранен во всем мире, – писал Дефо, – если все державы договорятся подавить того, кто нападет на своих соседей». Подробно взгляды Дефо на международную политику были изучены У. Розеном в книге «Даниель Дефо и дипломатия». Историк подчеркивал, что после Славной революции идея о том, что обеспечение свобод и благополучия Англии во многом зависит от сохранения мира и поддержания «равновесия сил» в Европе, которого можно добиться благодаря созданию Великого союза наций, что называется, «носилась в воздухе»[177]. К подобной идее Дефо подходил прагматически. Он признавал, что все нации заинтересованы в процветающей торговле, поскольку получают от нее большие прибыли. Торговля же может развиваться только в мирных условиях. Следовательно, приходил к заключению просветитель, в интересах развития торговых отношений необходимо поддерживать мир между народами. Война расценивалась им подобно «чуме, ниспосланной небесами на людей, неугодных Богу».

В то же время Дефо допускал, что одни и те же государства могут быть политическими и военными союзниками и одновременно конкурентами в коммерческой деятельности. Подобными взаимоотношениями, на его взгляд, отличались Англия и Голландия. «Голландия является нашим другом в войне, – писал он на страницах «Ревю», – но я никогда ни от кого не слышал, чтобы кто – то признавал, что голландцы считаются нашими друзьями в торговле. Мы будем сражаться вместе с ними рука об руку, бок о бок против Франции, папства и тирании, но одновременно будем бороться друг против друга в коммерческих предприятиях во всех частях света, где только сталкиваются наши интересы, несмотря на наш союз в других предприятиях»[178]. И все же, подмечал Розен, «сила» не входила в концепцию международной политики Дефо.

Чтобы противостоять «великодержавным поползновениям» Франции, Дефо считал необходимым объединение усилий союзных держав в политический союз. В 1709 г. он выступил с предложением о создании Лиги наций. Подобная организация, по его мнению, позволила бы сохранить мир между странами на долгое время, смогла бы выступать в спорных ситуациях, возникающих в Европе, в качестве арбитра. Кроме того, Дефо предлагал учредить апелляционный суд, в который могли бы обратиться угнетаемые страны, либо те, с которыми обошлись несправедливо их соседи. Этот суд призван защищать малые народы от нападений и террора со стороны их более могущественных соседей. «Подобная организация государств обладала бы властью, способной отвратить войну от Европы и принести блаженный мир на континент»[179]. Розен подчеркивал, что представленная Дефо концепция Лиги наций, предполагавшая политическое равенство всех государств, вступала в противоречие с распространенным в то время в странах континента постулатом об иерархии в международных отношениях.

Поскольку в Европе в то время была широко распространена идея о создании «всемирной монархии», Дефо затронул и этот вопрос. Некоторые правители европейских стран претендовали на право возглавить подобное государство, в том числе известный «король – солнце» Людовик XIV. Отмечая, что короли в душе готовы бороться за достижение мирового господства, Дефо критиковал французского монарха за его чрезмерные амбиции. Он выступал как твердый сторонник поддержания статус – кво в международной политике, утверждая, что ни одно из существующих государств не должно быть уничтожено в угоду другому. Дефо расценивал принцип «равновесия сил» как основной механизм в международной политике. Он проводил аналогию с британской конституцией. Подобно тому, как в конституции элементом баланса является мир и спокойствие в стране, так и необходимой целью достижения «равновесия сил» в Европе становится мир между государствами. По мнению просветителя, взаимоотношения между несколькими государствами могли принимать форму локального или регионального равновесия сил. Но наиболее важным Дефо считал достижение стабильности всей европейской международной системы. В памфлете «Доводы против войны с Францией» Дефо писал: «Единственный способ сохранить мир в Европе заключается в том, чтобы объединить несколько держав и правителей по интересам,.. чтобы ни одна из стран не усиливалась настолько, чтобы могла представлять опасность для своих соседей»[180].

Когда в Европе бушевал пожар войны за испанское наследство, Дефо выступал со своей идеей «равновесия сил». Безопасность каждой страны, утверждал он, требует сохранения прочного мира между всеми державами и правителями, даже между теми, кто конфликтует между собой. И если одна или несколько стран попытаются достигнуть верховенства над другими государствами, то другие должны попытаться помешать им, чтобы достигнуть определенного равновесия. Дефо был убежден, что данная идея отвечала интересам всего европейского континента.

Принцип «равновесия сил» в международной политике, разработанный Дефо, имел большое будущее. Как отмечал Розен, из политического лозунга через Утрехтский мир он перекочевал в международный лексикон дипломатии. Да, и сегодня, как известно, этот принцип является одним из главных в современной международной политике. Актуальное значение сохраняет также утверждение Дефо о том, что различия в социально – экономическом и политическом устройстве государств не могут служить помехой в их гуманной цели – борьбе за сохранение мира в Европе. Антивоенные лозунги Дефо, выдвинутые более трехсот лет тому назад, сохранили свое значение и актуальность до наших дней.

Как сложилась судьба Дефо после прихода к власти династии Ганноверов? Король Георг I прибыл в Англию в октябре 1714 г. С собой из Германии 54 – летний монарх привез двух любимых фавориток – герцогиню Кендал и графиню Лейстерскую. За посредничество перед королем эти дамы не чурались брать взятки у англичан любого ранга. Кроме того, с Георгом прибыло несколько министров – немцев, отличавшихся непомерной жадностью и неуемной страстью к взяткам. Все они были совершенно чужды англичанам. Георг I правил с 1714 по 1727 гг. Известный британский писатель ХХ в. Герберт Уэллс так писал об Англии тех лет: «Тусклое облако скуки нависло над всеми духовными интересами страны с приходом этого правителя, практическим результатом его прихода была изоляция короля от остальной Англии, чего, собственно, и добивались крупные землевладельцы и купцы, способствовавшие воцарению Георга. Англия вступила в ту фазу своего развития, когда высшая власть сосредоточилась в палате лордов, поскольку искусством подкупа и подтасовки результатов выборов палату общин сумели лишить всякой силы и влияния. Самыми беззастенчивыми методами было сокращено число избирателей. Так называемые «гнилые местечки», старые городки с очень малым населением или же вовсе без населения, посылали в парламент по несколько делегатов, между тем новые, быстро растущие центры оказались лишены парламентского представительства. А если принять во внимание еще и высокий имущественный ценз, то голос простого народа и в палате общин практически был не слышен»[181].

Выборы в парламент в 1715 г. нанесли партии тори сокрушительный удар. На долгие годы она практически сошла с политической арены. С этого времени и вплоть до 1760 г. у власти бессменно находились виги. В апреле 1716 г. они сумели провести закон о семилетнем сроке полномочий депутатов парламента, а затем отменили ряд законов, принятых тори при королеве Анне. Все это позволило укрепить в стране позиции нонконформистской буржуазии и заменить большую часть высшего духовенства англиканской церкви их представителями. Виги попытались также укрепить свои экономические позиции путем снижения налогов, которыми облагалось купечество и промышленники, одновременно увеличив их на товары широкого потребления и на землю. При вигах еще больше усилилась коррупция в парламенте. Британский историк ХХ в. А. Мортон отмечал: «Открытое правление буржуазии неизбежно привело к установлению системы открыто практикуемых и свободно признаваемых подкупов». Голоса в парламенте обеспечивались не только за наличные деньги, но и путем титулов, льгот для семей или друзей членов парламента. «В интересах партии вигов широко применялся государственный патронаж»[182].

Изменение политической ситуации в стране после прихода к власти Георга I отразилось в немалой степени и на судьбе нашего героя. Дефо еще какое – то время продолжал писать политические памфлеты, направленные по преимуществу в защиту Ганноверской династии. Однако ему все труднее становилось находить объекты для своей критики. Какое – то время с целью «оказания секретных услуг» новому министерству Дефо служил переводчиком и журналистом в журнале с якобитским уклоном у некоего господина Миста. Но вскоре он был разоблачен. Разгневанный Мист, узнав об истинной цели пребывания Дефо в журнале – тайно контролировать деятельность антиправительственного органа печати, – бросился на того с обнаженной шпагой, но был обезоружен и ранен своим противником. После случившегося Дефо окончательно отходит от политики и начинает вплотную заниматься беллетристикой. На этом поприще к нему пришел неслыханный успех. Дефо исполнилось 58 лет, когда весной 1719 г. вышел в свет его первый роман «Робинзон Крузо». Весь тираж был распродан мгновенно. Книга пользовалась громадной популярностью. После шумного успеха первого романа на свет появились «Моль Фландерс», «История полковника Джека», «Роксана» и другие. Воры, проститутки, пираты, куртизанки – все эти герои криминальных романов Дефо нарушали законы общества в силу жестоких обстоятельств, в которые их бросала жизнь. Показывая теневые стороны буржуазного общества Англии, что называется его «изнанку», Дефо пытался выяснить причины бедности и преступности, которые в нем утверждались день ото дня. Он сострадал своим героям, поскольку был глубоко убежден: в их несчастьях и «дурной» жизни повинно породившее их общество. Таким образом, и в своих художественных произведениях Дефо продолжал оставаться на позициях просветителя.

Последние годы жизни Дефо провел в Сток – Ньюингтоне вдвоем с женой. Шестеро его детей выросли и покинули родительский дом. Здоровье Дефо ухудшалось, но ничто не могло оторвать литератора от любимого занятия: Дефо – беллетрист продолжал писать одну за другой занимательные книги, которым суждено было обессмертить его имя.

Ему было уже за семьдесят, когда в очередной раз спасаясь от преследований кредиторов, грозивших конфискацией имущества, Дефо покинул родной дом и скрылся в Гринвиче. Вскоре он перебрался в Сити Лондона, на Канатную улицу. И здесь 24 апреля 1731 г. на семьдесят втором году жизни он тихо скончался. Лондонские газеты поместили об этом печальном событии лишь краткий некролог, свидетельствующий о том, как плохо понимали официальные власти великого писателя, журналиста и памфлетиста – Даниеля Дефо.

Глава третья

«Дело» журналиста Ричарда Стиля

Шел март 1714 года. Промозглый холодный ветер разогнал жителей Лондона по домам. Из кофеен и таверн хозяева выпроваживали последних загулявших посетителей. Близилась полночь, но в здании парламента еще горели свечи. В палате общин слушалось дело по обвинению одного из ее членов Ричарда Стиля в написании «скандальных и мятежных пасквилей, которые бросали тень на Ее Величество королеву Анну, а также знать и духовенство Англии». Эти «пасквили», как утверждалось в парламенте, были направлены на то, чтобы «посеять раздоры среди добропорядочных подданных… и вызвать смуту среди них»[183]. Пять часов продолжались дебаты, в результате которых палата приняла решение: эсквайра Ричарда Стиля за написание и публикацию «скандальных и подстрекательских пасквилей» исключить из парламента. То был беспрецедентный в истории британского парламента случай, когда одного из его членов исключили только за то, что он осмелился опубликовать свои суждения по поводу политики, проводившейся королевскими министрами.

Кто же был этот смельчак? Ричард Стиль (1672 – 1729) еще при жизни приобрел широкую известность как просветитель, драматург, памфлетист, как один из основателей английской журналистики. Философ Дж. Беркли высоко ценил «острый ум, природный здравый смысл, великодушие, талант организатора и особенную деликатность и легкость пера мистера Стиля»[184]. Незаурядная личность, одаренный драматург, талантливый журналист Стиль проявил себя также как стойкий борец одной из политических партий – партии вигов. Вся его жизнь – это пример самоотверженного и бескомпромиссного служения своему делу. Став вигом, Стиль навсегда сохранил верность этой партии и избранным принципам и не согласился изменить их даже в обмен на выгодную должность и большое вознаграждение. Гражданское мужество, решительность, твердость убеждений, честность проявил скромный вигский журналист в неравной борьбе с королевскими министрами и правящей в стране партией тори. Таких смелых борцов за гражданские свободы было в те времена немного. Своей активной гражданской позицией Стиль заметно выделялся среди многих просветителей начала XVIII в.

В России произведения Стиля стали известны еще в XVIII в. Просветитель Н.Н. Новиков, ознакомившись с его сатирико – нравоучительными журналами – «Тэтлер», «Спектейтор» и другими, сам стал выпускать подобные издания («Трутень», «Пустомеля», «Кошелек»). Ряд номеров журнала «Спектейтор» перевела на русский язык известная сподвижница Екатерины II – княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Сама императрица также проявила живой интерес к трудам Стиля и даже намеревалась издать перевод всех номеров его журнала. На русском языке отдельные статьи из журналов Стиля появлялись в XIX в.

Первая научная работа о жизни и творчестве Р. Стиля, а также его друга и соратника по журналистской деятельности Дж. Аддисона была издана в начале ХХ в. Эта книга В. Лазурского до недавнего времени оставалась в отечественной науке единственным исследованием творчества Стиля[185]. В зарубежной литературе о Стиле имеются два солидных биографических труда Дж. Эйткина и К. Уинтона[186]. Однако общественно – политические и просветительские взгляды журналиста Ричарда Стиля все еще недостаточно изучены зарубежными учеными, а в отечественной науке они не являлись предметом специального исследования[187].

Ричард Стиль родился в марте 1672 г. в Ирландии, в Дублине. Отец Ричарда, небогатый юрист, занимал пост помощника шерифа, мать, судя по воспоминаниям, отличалась необыкновенной красотой, благородством и великодушием. Мальчик рано лишился родителей и был передан на попечение дяди Генри Гасконского. В двенадцать лет Ричард поступил в колледж Чарт –хаус, близ Смитфилда. В это заведение его определил герцог Ормондский, покровительствующий прежде отцу Стиля. Британский писатель У. Теккерей отмечал: «Учителя и наставники не особенно жаловали этого коренастого, широколицего, черноглазого, добросердечного ирландского мальчика. Он был очень ленив. Его по заслугам пороли множество раз. Хотя у него самого были прекрасные способности, он заставлял других мальчиков делать за себя уроки… Будучи очень добродушен, ленив и незлобив,.. он без конца должал торговке пирогами, просрочивал векселя и вступал в денежные или, скорее, кредитные отношения с соседними торговцами сластями и булочками, рано проявил пристрастие и умение пить крепкое пиво и херес и брал взаймы у всех своих товарищей»[188].

В колледже Стиль познакомился с Джозефом Аддисоном, который стал его верным другом, а позднее и соратником по журналистской деятельности. Аддисон нередко делал за Ричарда уроки, писал за него сочинения. В свою очередь, Ричард был на побегушках у Джозефа, оказывая тому мелкие услуги, даже чистил его ботинки. Известный английский поэт и просветитель Александр Поп отмечал: «Стиль питал к Аддисону величайшее почтение и открыто высказывал это во всяком обществе весьма своеобразным образом. Аддисон время от времени над ним подшучивал, но всегда воспринимал это благосклонно»[189].

Дружба молодых людей продолжилась в Оксфордском университете, где Стиль начал учиться с ноября 1689 г. Завершить образование в университете Стилю не пришлось. Он покинул его стены, не получив степени бакалавра, что, впрочем, было обычным для той поры явлением, и поступил в 1694 г. добровольцем в гвардейский полк своего покровителя герцога Ормондского. В те времена стать офицером можно было, купив должность, либо заимев высокого покровителя. Стиль не стал исключением. Когда 28 декабря 1694 г. от оспы скончалась супруга Вильгельма Оранского тридцатидвухлетняя королева Мария, многие поэты откликнулись на это печальное событие. Среди них был и Ричард Стиль. Он опубликовал «Поэму на смерть королевы», которая представляла собой своеобразный панегирик королевским особам. Стиля заметили и вскоре произвели в офицеры. Довольно быстро продвигаясь по служебной лестнице, Ричард к двадцати восьми годам стал капитаном. Однако он уже не прекращал литературной деятельности.

Стиль сблизился с Конгривом, Свифтом и другими известными литераторами, а также сделался завсегдатаем кофейни Виля, где они часто собирались. Благодаря своему прирожденному остроумию, Стиль пользовался в лондонском свете немалым успехом. Весной 1704 г. он опубликовал новую поэму «Христианский герой», в которой откровенно выражал свое восхищение королем Вильгельмом. А вскоре появилась первая пьеса Стиля – комедия «Похороны, или модная печаль», в которой также было нетрудно отыскать выражения верноподданнических чувств к монарху. Через два года были написаны новые пьесы: «Любовник –лжец или дамская дружба» и комедия «Нежный супруг».

К тридцати двум годам Стиль уже был хорошо известен в стране как драматург, писатель, а также зачинатель нового типа нравоучительно – сентиментальной комедии. Его имя в литературных кругах среди завсегдатаев лондонских кофеен и клубов произносили в одном ряду с именами Свифта и Дефо.

Весной 1705 г. Стиль женился на Маргарет Стретч, сестре вест – индского плантатора. Брак продлился всего два года: в 1707 г. Маргарет внезапно скончалась. Спустя несколько месяцев Стиль вновь женился. На этот раз его избранницей стала единственная наследница ирландского шерифа, представительница древнего знатного рода, признанная красавица Мэри Скерлок. Она доводилась приятельницей первой жене Стиля. Новый брак оказался удачным. До конца своих дней Ричард был глубоко привязан к супруге. В его семейном архиве сохранилось четыреста писем, адресованных «дорогой Пру», как он величал жену. Все письма начинались, как правило, со слов: «Моя дорогая! », «Моя дорогая женушка! », «Дорогая жена!», «Дорогая Пру!». В одном из первых после женитьбы писем он обращался к ней: «О любимейшее существо на свете!». В период своего ухаживания за мисс Скерлок Ричард писал ей: «Сударыня! Прошу прощения за плохую бумагу, но я пишу в кофейне, куда мне пришлось идти по делу. Вокруг меня грязная толпа, деловые лица, разговоры о деньгах; а все мои мечты, все мое богатство – в любви! Любовь вдохновляет мое сердце, смягчает мои чувства, возвеличивает душу, влияет на каждый мой поступок. Моей милой очаровательнице я обязан тем, что многие благородные мысли постоянно приписываются моим словам и поступкам; таков естественный результат этого щедрого чувства, оно делает влюбленного чем – то похожим на предмет его любви. Так, моя дорогая, мне суждено с каждым днем становиться все лучше, благодаря нежной подруге. Остаюсь неизменно Вашим покорнейшим слугой Ричардом Стилем».

Спустя два дня Ричард отправляет своей возлюбленной новое послание: «Я, наверное, мог бы написать для Вас целый том; но все слова на свете бессильны выразить, как преданно и с каким самоотверженным чувством я остаюсь всегда Вашим Ричардом Стилем». А вскоре он уже обращался с письмом к матери мисс Скерлок, в котором излагал виды на будущее, упоминал о размере своего годового дохода, составлявшего 1 025 фунтов, а также добавлял: «Я мечтаю о радостях трудолюбивой и добродетельной жизни и постараюсь всячески Вам угождать»[190]. После свадьбы капитан Стиль снял дом на Жермен – стрит, а спустя год приобрел виллу в Хэмптоне. У супруги Стиля имелся экипаж парой, а иногда и четверней, для себя он держал лошадь, на которой любил выезжать на прогулки. Он всегда появлялся на людях в платье, отделанном кружевами, и большом черном парике с буклями.

Для своего времени Стиль был человеком состоятельным. Он получал неплохие доходы от владений на Барбадосе, доставшиеся в наследство от первой жены. Кроме того, его успех как автора нравоучительных пьес привлек внимание королевы Анны, которая пожаловала ему в августе 1706 г. должность камер – юнкера при своем супруге принце датском Георге, а также пост главного редактора правительственной «Лондонской газеты». Солидное приданое принесла и вторая супруга. И тем не менее Стиль постоянно испытывал нужду в деньгах. В том не было ничего удивительного, поскольку леди Стиль не привыкла себе ни в чем отказывать. После замужества она поставила дом на широкую ногу, продолжая вести расточительный образ жизни, что немедленно сказалось на финансовом положении семьи. Как отмечал биограф Дж. Эйткин, именно расточительность супруги Стиля явилась причиной многих его затруднений. Лазурский также признавал, что расходы Стиля «на устройство комфорта для обожаемой женщины» были столь велики, что никакие литературные заработки, ни новые должности не могли избавить его от долгов, от которых Стиль страдал до конца жизни. Однажды он даже оказался в долговой тюрьме.

Стиль нередко обращался к кредиторам, о чем всякий раз спешил поставить в известность свою горячо любимую женушку. 3 января 1708 г. из таверны «Дьявол» Стиль сообщал супруге, что «частично справился с делами» и потому может отправить ей пару гиней. «Дорогая Пру! – писал спустя месяц Стиль из таверны «Грейз – Инн». – Если придет человек со счетом от сапожника, пускай ему скажут, что я сам к нему зайду, когда вернусь. Я остаюсь здесь, чтобы попросить Тонсона учесть мне вексель, и пообедаю с ним». Случалось, что Стиль вынужден был, спасаясь от кредиторов, не ночевать дома. Тогда он просил, чтобы жена прислала ему ночную рубашку и бритвенный прибор в его временный приют, где он скрывался от судебных исполнителей. В апреле 1710 г. он отправил своей «дорогой Пру» квитанцию на серебряные соусник и ложку, заложенные у кредитора, а также долговую расписку Льюиса на 23 фунта. При этом он не упустил случая, чтобы лишний раз напомнить о своей любви к супруге: «Я не знаю в жизни счастья, которое могло бы сравниться с тем наслаждением, какое ты доставляешь мне своим существованием»[191].

Между тем супруга Стиля отличалась далеко не ангельским характером и, как свидетельствовал Свифт, «самым постыднейшим образом помыкала им»[192]. Нередко она читала своему непутевому мужу нотации и бранила за то, что своей непрактичностью он разорял семью. И тем не менее Ричард продолжал с обожанием относиться к жене, подарившей ему двух дочерей и сына. В посвящении леди Стиль в одной из своих книг он написал: «Сколь часто твоя нежность успокаивала боль в моей голове и облегчала страдания в моем истерзанном сердце! Если существуют ангелы хранители, то и они бессильны сделать больше. Я уверен, что ни один из них не может сравниться с моей женой в доброте души или очаровании».

Весной 1709 г. в Лондоне появился первый номер еженедельника «Тэтлер» («Болтун»). Его редактором и главным автором был Стиль. Утверждали, что большое влияние на этот журнал оказал «Ревю» Дефо. В «Тэтлере» нередко печатались и статьи друзей Стиля: Аддисона и Свифта. Материалы журнала касались социальной, общественной и культурной жизни Англии. В «Тэтлере» впервые Стиль стал выступать как просветитель. Свой журнал он основал для того, чтобы с его помощью «обнаруживать ложный образ жизни, срывать маску с коварства, тщеславия и лицемерия », а также «покровительствовать скромному, трудолюбивому; прославлять мудрого, храброго; поощрять доброго, благочестивого; нападать на бесстыдного, ленивого; высказывать презрение к тщеславному, трусливому; обезоруживать беззаконного, нечестного»[193]. На страницах журнала Стиль рассуждал о необходимости предоставления права на образование представительницам «прекрасного пола». Он утверждал, что женщин следует уважать за их ум, а не только восхищаться их внешностью. Стиль высказывался о средневековой поэзии, восхищался пьесами Шекспира и произведениями поэта – республиканца XVII в. Джона Мильтона. Отдельные номера «Тэтлера» были посвящены внешнеполитическим событиям: войне за испанское наследство, наступлению армии союзников, Полтавской битве 1709 г. и др.

1709 год выдался особенно тяжелым для журналиста. Против Стиля было возбуждено несколько судебных дел по обвинению в неуплате долгов, в результате чего он оказался в долговой тюрьме. Лишь только полученное в январе 1710 г. место комиссара по гербовым сборам с годовым доходом в триста фунтов на время поправило финансовое положение. Однако осенью того же года победу на парламентских выборах одержали тори, и Стиль, открыто поддерживавший вигов, потерял выгодное место редактора «Лондонской газеты». Обратим внимание на следующий факт: за месяц до этого события Джонатан Свифт высказал предположение, оказавшееся пророческим, о том, что «Стилю наверняка не быть больше редактором “Газеты”, поскольку «он с головой ушел в партийные распри»[194]. Между тем об истинной причине удаления Стиля с поста редактора становится ясным из последующий записей дневника Свифта: Стиль «уже смещен с поста редактора "Газеты" и потерял на этом триста фунтов в год за то, что несколько месяцев тому назад напечатал "Тэтлера", направленного против мистера Харли»[195]. И действительно, в № 193 журнала Стиль нелестно отозвался о премьер – министре, заявив, что тот «относится к числу таких людей, которые не только не стыдятся порока, но даже щеголяют им»[196].

В начале 1711 г. на смену «Тэтлеру» пришел новый журнал – «Спектейтор» («Зритель»), в издании которого вместе со Стилем активное участие принимал Аддисон. В нем отражалась расстановка политических сил в стране, освещалось экономическое положение социальных слоев Англии, давалась характеристика внутренней и внешней политики, проводимой торийским правительством. И в новом журнале Стиль продолжал, как и многие другие просветители, подвергать резкой критике различные негативные явления буржуазной Англии. Материал излагался в оригинальной форме: в виде дискуссий между пятью членами вымышленного клуба – помещиком, купцом, офицером, чиновником, священником. С долей иронии изображал Стиль своих героев. К примеру, помещик искренне и горячо верил в принципы и традиции отживающего свой век феодального строя. Купец представал человеком неутомимой энергии и трудолюбия, отличавшимся проницательным умом и большим жизненным опытом. Офицер выглядел храбрым, но одновременно застенчивым человеком, который был вынужден оставить военную карьеру, поскольку в высших чинах армии «наглость почиталась выше, чем скромность». Священник обладал философским умом, был высокообразованным и являлся приверженцем «святой жизни». В поле критики журналиста попали представители армии. Зная о царивших в армии порядках не понаслышке, Стиль обвинял английских солдат, участвовавших в завоевательных войнах, которые вела в ту пору Англия, в отсутствии сострадания к населению покоренных территорий. Несчастья жителей, оставшихся без крова, опустошение и мародерство в городах и деревнях неприятеля оставляли солдат равнодушными. Их мысли, писал Стиль, были направлены лишь на удовлетворение собственных аппетитов и интересов.

Сатирически изобразил Стиль в журнале борьбу между тори и вигами. Описывая столкновения в клубе помещика и купца, Стиль выводил в лице помещика тори, отстаивавшего «земельные» интересы, а в лице купца – вига, представлявшего «денежные» интересы. При этом автор подчеркивал, что они настолько «умеренны в своих антагонизмах», что не заходят «дальше обоюдных шуток». Стиль осуждал партийные распри, охватившие все общество. Соперничество партий особенно было заметным в провинции, где оно приобрело «дух жестокости и грубой беспощадности». Журналист высказывал опасения, что «неистовый партийный дух» может привести к гражданской войне и кровопролитию в стране. Партийные распри «не только разрушают добродетель и разум и толкают к варварским отношениям друг с другом, но и вселяют в англичан враждебность, растравляют их души, передавая эти чувства и предубеждения их потомкам»[197].

Следует отметить, что журнал пользовался большой популярностью в стране. Хотя ежедневно расходилось около трех тысяч экземпляров, читатели постоянно требовали увеличить тираж. Свифт признавал, что «Спектейтор» «бывает весьма недурен». Теккерей отмечал, что Стиль писал «быстро и небрежно». И хотя он был не слишком начитан, зато прекрасно знал жизнь. «Он видел людей, бывал в тавернах, жил среди ученых, военных, придворных, аристократов, светских модников и модниц, писателей и острословов, обитателей долговых тюрем и завсегдатаев всех клубов и кофеен города. Его любили во всяком обществе, потому что сам он любил всякое общество… У него было пристрастие к красоте и доброте, где бы он их не встречал. Он страстно любил Шекспира, больше чем любой из его современников, и в силу щедрости и широты своей натуры призывал всех вокруг любить то, что любил сам»[198].

Большое влияние оказали журналы Стиля на женскую аудиторию. В начале XVIII в. он издал справочник «Дамская библиотека», в котором приводились названия рекомендуемых для женского чтения книг. Однако самыми популярными у женщин продолжали оставаться «Тэтлер» и «Спектейтор». Влияние этих журналов в деле формирования общественной морали было столь велико, что профессор Калифорнийского университета М. Новак сравнил его с влиянием Библии. Исследователи творчества Дж.Аддисона – Эдвард и Лилиан Блюмы также утверждали, что «Спектейтор» ценился наравне с Библией и трудами Дж. Локка[199]. Чем же объяснялась такая популярность журналов Стиля и Аддисона? Почему женская аудитория более всего внимала их советам и наставлениям? Ответить на эти вопросы позволяют публикуемые в них материалы.

Журналист активно выступал в поддержку женского образования. «Всеобщая наша ошибка в воспитании детей, – писал Стиль в "Спектейторе", – заключается в том, что относительно дочерей мы заботимся об их наружности и пренебрегаем их умом, относительно же сыновей мы с таким упорством стараемся украсить их ум, что совершенно пренебрегаем их телом»[200]. Стиль настоятельно рекомендовал мужчинам заботиться о развитии умственных способностей их дочерей и жен. «Плохо, если в семье жена лучше образована, нежели муж, но это лучше, чем если оба супруга необразованны», – писал журналист. Он считал, что образование для женщины даже важнее, чем для мужчины, поскольку у нее больше свободного времени и ее деятельность ограничена лишь домашними делами. Кроме того, мужья стыдятся своих необразованных жен, когда бывают с ними в обществе. Стиль настойчиво советовал заниматься образованием женщин, ведь «их умственные способности такие же, как и у мужчин, а значит их можно совершенствовать тем же путем»[201].

К существующей в Англии системе образования журналист относился весьма критически. В № 157 «Спектейтора» Стиль указывал на недостатки школьного обучения. Одной из причин подобного положения он считал слабую профессиональную подготовку учителей. «Должен сознаться, – писал журналист, – что очень часто с великой скорбью оплакивал несчастье английских детей, взирая на невежество … большинства наших учителей. Хваленая свобода, о которой мы толкуем, есть лишь жалкая награда за долгое рабство, за многие сердечные муки и ужасы, которым подвержено наше детство во время прохождения классической школы. Многие из этих глупых тиранов отдаются жестокости, не обращая никакого внимания на способности детей или на планы родителей относительно их»[202]. Особенно возмущался Стиль сохранившейся в мужских школах практикой телесных наказаний.

Не лучшим образом, на взгляд Стиля, поступали и некоторые родители, уделявшие при воспитании дочерей больше внимания их наружности, нежели умственным способностям. «Взяв девочку от няньки, передавали ее в руки учителя танцев. Милое, но еще дикое существо обучали, как держать голову, выпячивать грудь, двигаться всем телом, и все это под страхом, что у ней никогда не будет мужа, если она будет ступать, смотреть или двигаться неуклюже». Стиль отнюдь не выступал против обучения девочек танцам. В одном из номеров «Спектейтора» он поместил письмо отца, рассказавшего о чудесном перерождении своей дочери. Девочка имела мальчишеские замашки, от которых избавилась только благодаря тому, что в пансионе обучилась многим танцам. Не оставил без внимания Стиль и самого учителя танцев, изобразив с долей юмора его портрет на страницах «Тэтлера». Бикерстафф (вымышленный герой, от лица которого велось повествование – Т.Л.) рассказывал, как у них в доме поселился «довольно молодой человек приятной наружности, которого он с квартирной хозяйкой приняли было за сумасшедшего. В своей комнате, глядя внимательно в какую – то книгу, новый жилец прыгал почти до потолка то на одной, то на другой ноге, делая ногами трель; низко приседал и поворачивался на цыпочках, летал вокруг комнаты. Оказалось, что это профессиональный учитель танцев»[203].

Надо признать, что в своих журналах Стиль высмеивал далеко не вымышленные пороки отдельных представительниц прекрасного пола. Дело в том, что на рубеже веков в раннебуржуазной Англии сложился новый тип женщины. Это были жены и дочери преуспевающих дельцов из средних слоев. Их число постепенно увеличивалось как в Лондоне, так и по стране в целом. Как правило, такие женщины ничего не делали даже по дому, а отцы и мужья не принуждали их к какой –либо работе. И естественно, что спутниками пустого времяпрепровождения становились адюльтер, алкоголь, злословие. Бесконечные визиты друг к другу, ставшие модными чаепития, во время которых обсуждались сплетни, маскарады и ассамблеи, позднее пробуждение ото сна и беготня по лавкам и магазинам, карточная игра – все это было присуще «новым» англичанкам. Ричард Стиль обращал внимание на изменения, происшедшие в образе жизни англичанок. В прежние времена они занимались по большей части рукоделием, слушали, как читают другие, или читали в будуаре сами. Современные леди предпочитали наносить визиты друг другу, объединялись в кружки и группы, где «обсуждали до мелочей, все, что им не нравится или тех, чей дом они только что покинули». Разумеется, подобные занятия не требовали усилий ума или усердия, констатировал журналист[204].

Стиль и Аддисон подвергали беспощадной критике все пороки, присущие «новым» англичанкам. Их журналы напоминали собой своеобразное зеркало, в котором английская леди являлась на всеобщее обозрение во всем своем «великолепии». Однако журналисты не ограничивались одной лишь критикой. Они стремились в определенной мере через свои статьи руководить воспитанием и образованием юных леди. Поэтому и журналы свои считали «полезнее всего для прекрасного пола». Журналисты составили список книг, необходимых, на их взгляд, для женского чтения; давали различные советы относительно манер поведения юных дам в обществе, их нарядов, занятий и т.д.; делились своими размышлениями о любви, семейном счастье, супружеской верности.

Рассуждая о браке, Стиль утверждал, что все сложности и трудности жизни супруги должны делить сообща. Он восхищался древнеримским консулом великим оратором Цицероном, который являлся прекрасным отцом и мужем, «открывавшим свои мысли и сердце супруге». На взгляд Стиля, хорошее основание для брака – это достойные качества супругов и прежде всего их рассудительность и благоразумие. «Тот, кто ожидает счастья от чего угодно, но только не от добродетели, мудрости, доброжелательности, сходства характеров, глубоко заблуждается», – утверждал журналист. Супруги никогда не должны давать выхода гневу в своих взаимоотношениях. Важную роль в создании благоприятного климата в семейной жизни играет женщина. Ласковое обращение только добавит ей шарма, считал Стиль. В № 144 «Спектейтора» он рассказывал о том, какой ему виделась идеальная женщина. «Она должна быть кроткого нрава, нежная и заботливая, во многом отличающаяся от мужа, но подчиняющаяся ему в такой мере, чтобы это подчинение сделало ее еще более любимой»[205].

Ричард Стиль превозносил женственность прекрасного пола. Он даже считал, что слабость, слезы и природный шарм женщины являются единственным ее оружием. И если жена не в состоянии справиться с дурным характером супруга, виной тому недостаток ее женственности. Журналист полагал, что женщинам не следует жаловаться на свою семейную жизнь кому –либо.

В журнале «Тэтлер» Стиль останавливался на вопросе о брачном контракте. Хотя условия подобных контрактов нередко обеспечивали женщине экономическую независимость, он осуждал любые формы контракта между супругами. На его взгляд, их заключение превращает «красоту и добродетель в предмет купли – продажи», а это, в свою очередь, может привести к тому, что родители станут искать для своих чад партию, преследуя исключительно корыстные цели.

Подобное отношение Стиля к женщинам, его внимание к их насущным потребностям и интересам было отнюдь не типичным для джентльменов раннебуржуазной Англии. На взгляд Теккерея, Стиль, пожалуй, был одним из немногих английских литераторов, кто по – настоящему любил и уважал женщин. Он «первым начал отдавать достойную мужчины дань их доброте и отзывчивости. Стиль восхищается добродетелью женщины, признает за ней ум и восторгается ее чистотой и красотой с пылкостью и верностью, которые должны снискать благосклонность всех женщин к этому искреннему и почтительному их поклоннику… Именно эта пылкость, это уважение, эта мужественность делают его комедии такими милыми, а их героев – такими благородными». В № 205 «Тэтлера» Стиль признавал: «Любовь к женщине неотделима от уважения к ней»[206].

Весной 1713 г. на смену «Спектейтору» пришел новый еженедельник Стиля и Аддисона – «Гардиан» («Опекун»). Хотя формально политический раздел в журнале отсутствовал, однако издатели не могли остаться безучастными к событиям партийной борьбы, поскольку сами являлись представителями партии вигов. В первом номере журнала Стиль писал: «Партии слишком сильны, чтобы было возможно оставить их без внимания», и поэтому он сам не может «остаться на нейтральной позиции». Постепенно журнал стал превращаться в оппозиционный рупор партии вигов.

11 апреля 1713 г. партия тори подписала Утрехтский договор с Францией, положивший конец кровопролитной и дорогостоящей войне за испанское наследство. Эта война (1702 – 1713) была вызвана борьбой ряда государств против гегемонии в Европе Франции. После смерти бездетного короля Испании Карла II испанский трон должен был перейти либо к австрийским Габсбургам, либо к французской династии Бурбонов, представители которой находились в близком родстве с испанским монархом. Опасаясь, что в случае чрезмерного усиления влияния французского короля существующее «равновесие сил» в Европе будет нарушено, Англия осенью 1701 г. в Гааге заключила Великий союз с Габсбургской империей и Голландией. В мае 1702 г. эти страны объявили войну Франции и Испании. Во главе союзнических войск и английской армии стал герцог Мальборо, стяжавший широкую славу не только в своей стране, но и далеко за ее пределами, благодаря блестящим победам, одержанным на военном поприще. Объединенным войскам союзников удалось одержать ряд крупных побед над противником. По мирному договору Англия получила Гибралтар, укрепленный пункт на острове Минорка, а также земли вокруг Гудзонова залива, острова Нью – Фаундленд и Акадию. Кроме того, условия договора закрепляли за Англией монопольное право доставки негров – рабов в испанские колонии в Америке, что вскоре сделалось источником баснословных барышей для английской буржуазии.

Стиль критически отнесся к ряду статей Утрехтского договора. Он остановился более подробно на одной из них, в соответствии с которой от Англии требовалось срытие крепости и уничтожение гавани в Дюнкерке, однако тори противились этому. Стиль выступил в «Гардиане» со статьей, в которой утверждал, что британская нация ждет немедленной ликвидации крепости, поскольку понесла большие убытки в своей торговле именно из – за этого порта. Он указывал, что Дюнкерк может быть использован Францией для нападения на Англию, разрушение же фортификационных укреплений крепости отдалит страну от Франции на значительное расстояние. Стиль призывал всех, кто «ценит свои собственность и свободы», добиваться уничтожения крепости в Дюнкерке, что было необходимо, на его взгляд, для достижения безопасности и чести Англии. В споре о Дюнкерке Стиль защищал прежде всего интересы купечества, тесно связанного с партией вигов. Однако подобное выступление Стиля возмутило тори.

Политические размежевания в обществе становились день ото дня все ощутимее. Партийные разногласия превращали друзей во врагов. Примером тому явились взаимоотношения Стиля со Свифтом. Когда Свифт перешел на сторону партии тори, его дружбе со Стилем пришел конец. Со страниц «Гардиана» Стиль принялся критиковать статьи Свифта в журнале «Экзаминер». В ответ Свифт с негодованием заявил, что «порывает дружбу со своим старым знакомым и собутыльником Стилем»[207]. В одном из памфлетов с критикой в адрес вигов Свифт язвительно упрекал Стиля в том, что у того «нет изобретательности и он не владеет изрядным слогом, находясь всецело в руках дураков и бездельников». «На каком основании Стиль дает советы министрам и самой королеве? – возмущался Свифт. – Потому, что он издавал «Болтуна», «Зрителя» и писал в «Опекуне»? Или потому, что он был солдатом, алхимиком, редактором официальной газеты, комиссионером штемпельного сбора с газет и камер – юнкером? Нет. По его мнению, всякий человек имеет право излагать перед королевой и министрами свои взгляды относительно их ошибок и указывать опасности, которые он, конечно, видит, а министры нет. Он, имевший близкое общение с низшим классом людей, думает, что «знает свет» не хуже первого министра, и на этом основании хочет непременно руководить Ее Величеством в важнейших государственных делах. Но что касается важности Дюнкерка, когда он будет разрушен, и будет ли разрушен или нет, до этого никому нет дела»[208]. Менее известные и заурядные писаки, поддерживавшие партию тори, обвиняли Стиля во взяточничестве, расточительном образе жизни, в том, что он будто бы оставляет на содержание государства своих незаконнорожденных детей, что у него нет «ни благородства, ни чести, ни политических убеждений».

В чем другом, но в отсутствии убеждений обвинять Стиля было по меньшей мере несправедливо. Его политические взгляды, на рассмотрении которых мы остановимся ниже, подтверждали, что Стиль всегда стоял на позициях вигов. Как и большинство членов этой партии, Стиль утверждал, что королева «восседает на троне, как и ее предшественники, и пользуется привилегиями и почестями на основе договора», заключенного между правителем и народом. Этот договор считается одинаково священным как для правителя, так и для «самого низкорожденного его подданного»[209]. Правда, Стиль расходился со многими вигами в вопросе о том, кто является основателем государственной власти. Если виги Дж. Локк и Д. Дефо считали, что первый правитель получил власть от народа, то Стиль утверждал, что «основателем и создателем всех правлений» являлся Бог[210].

В отношении предпочтительной формы правления Стиль был единодушен со многими вигами. Для него лучшей, «несравненной» формой правления являлась ограниченная монархия. «Очень хорошо известно, – писал он, – что монархия, когда ее подкупают, вырождается в тиранию, аристократия в олигархию, а демократия склонна к волнениям и беспорядкам. И потому, чтобы устранить опасность, которая может возникнуть от каждой из них в отдельности, изобрели смешанную форму правления, которая означает правление короля, лордов и общин». Стиль сравнивал британскую конституцию с «прекрасной фигурой в архитектуре» – пирамидой, основание которой – это народ, середина – знать, а вершина – монарх. Стоит отнять у пирамиды основание, «как она потеряет свою красоту и силу, если же поставить ее на вершину, она рухнет под тяжестью собственного веса, но если ее поставить на основание, то не будет ничего более красивого, и чем шире ее основание, тем прочнее она будет стоять»[211].

Правитель при конституционной монархии, должен быть, по мнению Стиля, прежде всего «хорошим человеком, во все вникающим и связанным священной клятвой в том, что врученная ему власть будет направлена на служение обществу». Король обязан управлять народом в соответствии со статутами, одобренными парламентом, и не вправе самолично издавать законы. Он должен поддерживать протестантскую религию как установленную законом и вообще быть «другом», «покровителем» так же, как и сувереном для всех людей. Взгляды Стиля на моральные качества правителя носили просветительский характер. Стиль был уверен, что большое значение для правителя имеет мнение подданных о его личных качествах: скромности, мудрости, справедливости, доблести, доброте, искренности, патриотизме и т.д. Он считал, что как только отношение подданных к правителю изменится в худшую сторону, его власти придет конец[212].

Власть монарха над народом Стиль сравнивал с властью отца над семьей, заявляя, что «семья является своего рода маленьким королевством, а королевство большой семьей». Он был уверен, что король как «отец нации» должен относиться к подданным с той же заботой и вниманием, как отец в семье относится к своим домочадцам. Подобные взгляды Стиля напоминали отдельные положения известной «патриархальной» теории Роберта Фильмера, которой пользовалась в эпоху Реставрации партия тори[213].

Сторонник ограниченной монархии Стиль считал, что когда правитель «перестает быть отцом для своего народа, предпочитая деспотическое правление, и совершает действия, противоречащие интересам народа», это вызывает ненависть народа к правителю и стремление при первой же возможности от него избавиться. Стиль подчеркивал, что тирания лишает монарха любви и уважения народа, усиливая недоверие к нему, и может вызвать «самые плачевные последствия». Подчинение народа власти деспота в этом случае достигается только с помощью террора, казней, тюремных заключений. Единоличная власть является «чистой тиранией», поддерживаемой приближенными и фаворитами тирана. «Жить при таком правлении – значит испытывать неизмеримые страдания», – заключал Стиль[214].

Как и большинство вигов, Стиль выступал за необходимость сопротивления деспотической власти. Он одобрял принятый королем Вильгельмом Оранским Билль о правах, считая, что в нем признавалось «справедливым возмущение народа тиранией» и утверждалась «законность» сопротивления деспотической власти. Стиль был убежден, что не может быть никакой свободы там, где нет права на ее защиту, и призывал сограждан объединить усилия для уничтожения власти тиранов[215].

По мнению Стиля, для обеспечения безопасности англичан, сохранения их собственности и свобод необходимо укреплять «достоинство и власть парламента». Сторонник усиления власти парламента, в особенности его низшей палаты, он в то же время призывал к соблюдению принципа «равновесия сил» (короля и парламента) в управлении государством: каждая из сторон имеет свою сферу деятельности, и если они объединяют свои усилия, то управление страной осуществляется «с легкостью» и конституция сохраняется. Но стоит одной из сторон вмешаться в дела другой, как заведенный порядок тотчас нарушается, а конституция «впадает в конвульсии»[216].

Чтобы парламент должным образом исполнял свои функции, следует с большим вниманием относиться к кандидатурам депутатов, избираемых в палату общин. Стиля возмущало, как порой совершенно «невежественные во многих вопросах люди» претендовали на право издавать законы не только для своего графства, но и для всей страны. «Когда претенденты предлагают свои кандидатуры для служения стране, разумно поинтересоваться, каким образом они это намерены делать и смогут ли они с должным вниманием отнестись к свободам и благополучию нации»[217].

Большое зло, представляющее угрозу для существования парламента, да и конституции Стиль усматривал в практике подкупа и взяточничества, распространенных в ту пору в парламенте. Выступая как –то в палате общин, журналист с гневом обрушился на тех, кто был замешан в коррупции. «Многие из вас попали в эту палату для того, чтобы поправить свое финансовое положение. Но продажа голосов вопреки интересам своего графства, а нередко и вопреки разуму и совести, является наихудшим видом проституции». Стиль считал, что «умелый разрушитель страны» сможет добиться своей цели, открыто не нападая на нее, но лишь «поощряя …подкуп отдельных ее представителей с тем, чтобы прибрать все в свои руки»[218].

Большую ответственность в делах государственного управления Стиль возлагал на министров. По его убеждению, монарх не может «дурно поступать», и не он, а министры ответственны за все злоупотребления власти. Обращаясь к событиям гражданской войны в Англии, журналист подчеркивал, что если бы король Карл I всю вину за недочеты в своем правлении переложил на плечи министров и судей, посоветовавших ему собирать «корабельные деньги» без согласия парламента, то, возможно, убийства «несчастного правителя» и не произошло. Стиль усматривал причину всех бед в королевстве, во время которых «текли потоки крови народа», именно в «плохих» министрах. Окружая правителя, они «ставили свои амбиции превыше законов и всевозможными уловками связывали руки слабых, молчаливых подданных, а не величественного монарха». В результате, «бесчестно добившись усиления своей власти больше, чем допускал закон, – писал на страницах журнала «Инглишмен» Стиль, – министры ставили правителя и народ в затруднительное положение, вызывая ревностные чувства и недоверие друг к другу»[219]. Естественно, что подобные заявления вигского журналиста не могли прийтись по вкусу министрам из правящей партии тори.

Стиль нередко высказывался в защиту гражданских свобод, под которыми понимал «счастье людей жить под действием законов, созданных с их личного согласия или с согласия их представителей в парламенте». Он тесно увязывал понятие «свободы» с собственностью, что было характерным для большинства буржуазных идеологов XVII –XVIII вв. «Свобода и собственность – это составляющие счастья, за которые честный и благородный человек должен сражаться, пока жив, и с радостью умереть, защищая их»[220].

Высоко ценил Стиль также свободу слова, особенно для депутатов парламента: «Свобода слова является существенной частью великой привилегии каждого члена палаты общин»[221]. Между тем убедиться в том, что такая привилегия может оказаться на деле фикцией, Стилю довелось вскоре на собственном опыте.

Журналист горячо поддерживал свободу совести, считая «незаконным» лишение людей возможности выбора религии. Как и все виги, он защищал протестантских диссентеров, и когда тори приняли в 1714 г. закон о схизме (расколе), запрещавший обучение детей диссентеров без принятия ими причастия по канонам англиканской церкви и требовавший закрытия учебных заведений сектантов, Стиль открыто выступил с его осуждением. Он утверждал, что подобный закон «в довольно искусной манере» лишает диссентеров веротерпимости, которую им в свое время предоставил король Вильгельм Оранский, и направлен на то, чтобы лишить диссентеров их «прирожденных прав», как религиозных, так и гражданских. Просветитель усматривал в этом «проявление насилия»[222]. Закон о схизме он называл «жестоким», поскольку, согласно ему, диссентеры попадали под власть должностных лиц, самовольно решавших судьбу их собственности и образования детей. Стиль полагал, что с той поры, как диссентеры получили веротерпимость, они стали вести такой же образ жизни, как «лучшие и наиболее благонадежные граждане» Англии, и потому принуждать к конформизму по отношению к англиканской церкви – значило «нарушать их прирожденные права», что вообще противоречило всякому здравому смыслу. Поэтому Стиль ставил под сомнение необходимость подчинения подобному закону. Столь откровенная демонстрация взглядов, в корне противоречащих религиозной политике правящей партии тори, да и самой королевы, стойкой приверженницы англиканской церкви, не прошла для него даром. Сторонники «высокой» церкви были готовы расправиться с неугодным журналистом и только дожидались удобного случая.

Следует отметить, что защищая свободу совести, Стиль в то же время критически относился к последователям атеизма и деизма. На страницах «Тэтлера» он писал о той антипатии, которую испытывал «ко всякому неверующему, называл ли тот себя деистом, атеистом или свободомыслящим». Журналист наделял их самыми нелестными эпитетами, называя «надутыми болванами», «язвами общества», «нахальными недоучками», «врагами мира и счастья вселенной», «страшными животными» и т.п. Как видно, в вопросе о свободе совести просветитель был противоречив. С одной стороны, он ратовал за предоставление всем людям права выбора религии по своему усмотрению, а с другой – тотчас же обрушивался с упреками на тех, кто пытался этим правом воспользоваться. Подобно большинству буржуазных идеологов, Стиль видел в атеизме угрозу не столько догматам государственной религии, сколько существующему строю, поэтому всячески противился его распространению в стране.

Стиль не просто выражал взгляды вигов на страницах своих журналов и памфлетов. Он был сознательным проводником идеологии этой партии. Выступая в парламенте, Стиль заявлял: «Я – виг и послан сюда этой партией»[223]. Журналист поддерживал самые тесные связи с руководством партии, а за статьи, напечатанные в «Инглишмене», который начал издавать с осени 1713 г., и памфлет «Кризис», направленный против политики правящей партии, получил от лидеров вигов приличное денежное вознаграждение. И тем не менее перо вигского журналиста никогда не было продажным, хотя попытки привлечь его на сторону партии тори были предприняты ее премьер – министром. Роберт Харли хорошо понимал, сколь велико значение прессы в политической борьбе, и потому стремился приблизить к себе самых известных литераторов. Ему удалось привлечь на свою сторону Свифта, Дефо, однако со Стилем произошла осечка. В своем дневнике Свифт, который являлся посредником между Харли и Стилем, писал, что Стиль был смещен с поста редактора «Лондонской газеты» за то, «что несколько месяцев тому назад напечатал «Тэтлера», направленного против мистера Харли». В одном из номеров журнала Стиль весьма нелицеприятно отозвался о премьер – министре. «Когда он сидит в своем кабинете и ничего не делает, все думают, что он строит козни, – писал Стиль о Харли. – Он вечно заботится о том, чтобы его считали самым коварным из людей, и боится обвинения в недостатке ума»[224]. При этом Свифт добавлял, что именно Харли назначил Стиля на эту должность, увеличив к тому же жалованье с шестидесяти до трехсот фунтов.

Поступок Стиля Свифт расценил как «дьявольскую неблагодарность». Оба литератора в ту пору еще находились в дружеских отношениях и нередко проводили вместе вечера в кофейнях «за чашей пунша». Поэтому Свифт предпринял попытку наладить отношения своего приятеля с Харли. Он настойчиво упрашивал мистера Харли сохранить за Стилем хотя бы его вторую должность (комиссара по сбору гербовых пошлин) и оказать ему некоторое снисхождение. И вот, «в угоду мне, писал Свифт в дневнике, мистер Харли выразил согласие и назначил Стилю свидание; Стиль изъявил величайшую готовность явиться, однако он не только не соизволил прийти, но и не прислал никаких извинений. Было ли это оплошностью, глупостью, дерзостью или проявлением партийной злобы, судить не берусь, однако я никогда больше не стану хлопотать о нем»[225]. Отказавшись явиться к премьер – министру для переговоров, Стиль тем самым явно задел самолюбие Харли. При встрече со Свифтом он не удержался и с укоризной напомнил о своей готовности помириться со Стилем и о том, что журналист так и не подумал явиться к нему на прием. Отличавшийся злопамятностью Харли не забыл о «неблагодарности» Стиля и только поджидал случая, чтобы расправиться с гордым упрямцем. Летом 1712 г. до Свифта дошли слухи о готовящейся кампании против Стиля, что следовало из записи, сделанной им в дневнике: «Видимо, недалек тот час, когда он (Стиль – Т.Л.) потеряет свою должность, потому что в последнее время был очень уж дерзок в своем «Спектейторе»[226].

Критические высказывания Стиля были направлены не только в адрес министров – тори. Он осмелился выступить даже против действий самой королевы. Когда королева Анна в декабре 1713 г. издала указ о введении в палату лордов 12 новых пэров – тори с тем, чтобы они могли оказать противодействие вигам и тем самым добиться проведения в парламенте «торийского» курса во внутренней и внешней политике страны, один из членов палаты – виг лорд Уортон счел подобное «введение в пэры по случаю» как незаконное действие королевы и в знак протеста покинул заседание палаты лордов. Стиль с одобрением отнесся к позиции лорда, а вскоре опубликовал памфлет «Письмо сэру Уортону», в котором расценивал «возведение в пэры по случаю» как «новшество, чреватое опасностью для королевы и ее подданных». Стиль полагал, что столь «массовое производство в пэры» является «оскорблением прерогативы», особенно если учесть, что эти люди не всегда обладают необходимыми заслугами. Введение в палату новых пэров «по случаю», по мнению Стиля, создавало «порочную» практику для законодателей, поскольку «добрые намерения знатных патриотов, готовых с честью и беспристрастием выполнять свой долг по отношению к своему правителю и стране… могут быть уничтожены группой людей, введенных в палату перед обсуждением какого – либо законопроекта». Журналист высказывал опасения, что, если такие действия в будущем не будут предотвращены законом, то конституции грозит неминуемая гибель[227]. Совершенно очевидно, что подобные его высказывания не могли остаться незамеченными правительством и королевой.

Летом 1713 г. Стиль объявил о своем решении баллотироваться в парламент от небольшого городка Строкбридж. Свой выбор он остановил на этом округе скорее всего потому, что расходы на избирательную кампанию в нем составляли всего 60 ф. ст., тогда как в большинстве округов, по сведениям Дефо, эта сумма исчислялась от 2 до 11 тыс.[228] И как только журналиста избрали в палату общин, тори тотчас начали открытое наступление на него. В журнале «Экзаминер» появилась статья, автор которой сетовал, что редактор «Гардиана», посмевший затронуть королеву, а также честь других известных людей страны, продолжает оставаться безнаказанным. Он призывал исключить Стиля из парламента. Через две недели в другом памфлете палате общин прямо предлагалось рассмотреть вопрос об «оскорбительном, вероломном, бунтарском и абсурдном» поведении Ричарда Стиля. Все обвинения, выдвинутые авторами этих и многих других памфлетов, Стиль отвергал. «Эти писаки будут склонять меня, поскольку я их товарищ по перу, – писал он в «Гардиане», – но я не могу оставаться безразличным, когда они оскорбляют мои честь и достоинство»[229].

Между тем развернутая партией тори кампания против Стиля набирала силу. Биограф Стиля К. Уинтон утверждал: «Не вызывает сомнения, что решение министров исключить Стиля из парламента было задумано вскоре после его выборов и что он знал об этом»[230]. Один тори П. Ветуорт в своих заметках писал, что «Стиля следовало вышвырнуть из палаты». Об этих слухах, муссировавшихся в партийных и парламентских кругах, сообщали также Дефо и известный поэт Александр Поп. Наконец, в личных бумагах Харли сохранилась следующая запись: «Мы заслушали информацию о случаях подкупа во время выборов, две петиции имеются против автора «Гардиана» (Стиля – Т.Л.), так что его присутствие в палате может оказаться не таким продолжительным, как некоторые того ожидают»[231].

Поток анонимных памфлетов, направленных против Стиля, нарастал. Один из них принадлежал Свифту, который ставил в упрек журналисту скорее его личные слабости, нежели политические убеждения. Свифт упоминал «низкое» происхождение Стиля и его «жизнь не по средствам». В резкой форме он высказался также о его «пристрастии к вину» утверждая, что не знает «общества, докучнее этого господина, пока он не осушит хотя бы одну бутылку»[232].

Несмотря на поток обвинений, обрушившихся на журналиста, Стиль не терял мужества и не сдавался. На страницах его нового журнала «Инглишмен» («Англичанин»), который стал выходить с октября 1713 г., обсуждались самые различные вопросы политики правительства, по – прежнему звучали критические высказывания о министрах – тори. В январе 1714 г. увидел свет знаменитый памфлет «Кризис», 40 тыс. экземпляров которого мгновенно разошлись по стране. В памфлете Стиль обращался к событиям Славной революции, в результате которых была уничтожена «тирания» Якова II. «Наша религия, жизнь, свобода и собственность находились в опасности в правление Якова II, – писал он. – Мы были спасены от деспотической власти католического правителя Славной революцией и незабвенным королем Вильгельмом». Стиль призывал сограждан не забывать имя своего освободителя и само освобождение. Он указывал на те права и привилегии, которые Славная революция принесла англичанам. Теперь протестантские подданные вправе иметь оружие для своей защиты от тирании; выборы в парламент проводятся свободно; свободы слова, дебатов и собраний в парламенте гарантируются. В то же время объявлялось незаконным издание актов без согласия парламента, подача петиций в парламент «с подстрекательскими целями», содержание армии «под ружьем» в мирное время без согласия на то парламента, а также разорительные штрафы и жестокие наказания[233].

Поскольку в то время в Англии в партийной борьбе большое место занимал вопрос о судьбе английского трона в случае смерти королевы Анны, не имевшей прямых наследников, Стиль высказал свои суждения и по этому поводу. Как и большинство вигов, он защищал протестантское престолонаследие и потому призывал британцев поддержать дом Ганноверов: «Англичане и шотландцы! Для сохранения своей религии, свободы и собственности вы должны позаботиться о том, чтобы корона была передана наследнику по протестантской линии, а не по крови, представители каковой являются католиками»[234]. В содержании памфлета Стиля трудно найти какую –либо крамолу против правительства, однако именно это произведение, наряду с рядом других памфлетов, было инкриминировано ему парламентом.

16 февраля 1714 г. открылась первая сессия парламента, среди депутатов которого был и Ричард Стиль. С первых же дней своего пребывания в парламенте журналист чувствовал недоброжелательное отношение к себе со стороны ряда депутатов. Позднее, вспоминая эти дни и последовавшие за ними события, Стиль писал: «Дурное расположение ко мне проявилось с первых же дней сессии, и все, что произошло со мной, явилось завершением того, что готовилось заранее»[235]. Когда Стиль начал выступать по вопросу об избрании спикера палаты общин, в зале поднялся шум, раздались крики: «Болтун! Болтун!». Журналисту мешали говорить, но он невозмутимо продолжал свою речь. Стиль заявил, что по праву долга депутата считает необходимым поставить в известность королеву о злоупотреблениях в стране, и в особенности о «подкупленном министерстве». При дворе все еще закрывают глаза на поступки премьер – министра и его приближенных, пекущихся о собственном благе. В то же время немногие патриоты, «защитники интересов страны», не решаются смело вскрыть злоупотребления министров из – за «возможных осложнений в будущем», либо потому, что «подкуплены хорошим жалованьем или должностями »[236]. Стиль заявлял, что высоко ценит «священные доктрины» о свержении правительства, презревшего клятву и нарушившего доверие народа, и призывал незамедлительно устранить злоупотребления министров. Когда журналист закончил свою речь, в палате раздались язвительные выкрики: «Писака! Он думает, так – то просто выступать в парламенте! »

Желая избавиться от неугодного и опасного депутата, тори спешно принялись стряпать против Стиля «дело». Из министерства в парламент была доставлена депеша, которая гласила: «Несмотря на все меры, принятые организаторами выборов, многие убежденные враги министерства оказались избранными в парламент. Среди них самый несносный – мистер Стиль, он в нескольких печатных произведениях обсуждал политику правительства с чрезвычайной смелостью как выразитель интересов всей вигской партии. Поэтому все министры… сошлись в едином мнении: предпринять все возможные меры, чтобы исключить его из парламента»[237]. Это послание послужило своего рода сигналом к началу прямой атаки против Стиля. 11 марта в палате общин выступили представители партии тори: Т. Хангерфорд, М. Фоли, У. Уандхем. Они упрекали Стиля в написании памфлетов, содержащих «несправедливые измышления против королевы» и «мятежные» по своему духу. Стиль в этот день не присутствовал в палате, что стало известно из его письма к жене. «Дорогая! Я хочу сообщить тебе, что лорд Галифакс посоветовал мне не являться в парламент, чтобы первая атака против меня прошла в мое отсутствие. Но я полагаю, что они начнут против меня весьма неблагородную и бесчестную кампанию, и только Бог не позволит им обидеть безвинного»[238].

На следующий день депутат палаты общин брат премьер – министра Харли зачитал обвинение против Стиля. Оно было основано на том, что при написании ряда своих произведений журналист допустил выпады, направленные «к антиправительственной агитации, бросающие тень на Ее Величество и обвиняющие ее администрацию и правительство»[239]. Стилю надлежало явиться в палату на следующее утро. На утреннем заседании палаты присутствовали не только ее члены, но и многие любопытные зеваки, прознавшие про «дело» журналиста. Зачитали отдельные отрывки из опальных произведений Стиля. Ряд выступивших депутатов от партии тори вновь указали на их «враждебный и мятежный дух». Виг Дж. Краг робко попытался вступиться за Стиля, но его речь тотчас прервали. Наконец, предоставили слово обвиняемому. Стиль поднялся со своего места и обратился к спикеру со следующей речью: «Господин спикер! Я опубликовал несколько книг и памфлетов с искренними чувствами и благими намерениями послужить королеве и стране, церкви и государству и в особенности протестантскому дому Ганноверов. Я заявляю перед палатой, что защищаю каждого подданного королевства». Затем Стиль попросил время для подготовки речи в свою защиту. Палата общин пошла ему навстречу, и дальнейшее слушание его дела было перенесено на неделю. 18 марта в палате общин Стиль вновь занял место на скамье обвиняемых. В течение трех часов он по пунктам отвечал на обвинения, предъявленные ему на основании отдельных выдержек из его произведений, которые заранее были розданы каждому депутату. Журналист выражал недоумение: «Каким образом многие авторы, которые пишут с рвением о вопросах, считающихся изменническими в соответствии с законами парламента, счастливо избегают внимания законодателей? В то же время литераторы, объявляющие себя защитниками министерства и проникающие в тайны правления, а в действительности являющиеся первыми агрессорами, поскольку публикуют фальшивые доклады», не только не наказываются, но напротив поощряются правительством. Стиль заверял присутствующих, что в своих памфлетах «не нарушил ни одного из существующих законов страны». «Случай со мной совершенно экстраординарный, – продолжал он, – поскольку я наказан палатой общин, свобода слова в которой является существенной привилегией, за высказанные убеждения, совершенно не являющиеся криминальными»[240]. Стиль полагал, что его «дело» является всего лишь «памфлетной войной» между двумя лицами – Стилем и Харли, каждый из которых считает, что за ним стоит его партия.

Когда Стиль, закончив свою речь и удалился, в палате начались жаркие дебаты. Депутат от партии тори Фоли заявил, что незачем устраивать длительные прения, поскольку и без того совершенно ясно, что произведения Стиля являются «скандальными, подстрекательскими и оскорбительными» по отношению к правительству, Ее Величеству и церкви. С большой яркой речью в защиту Стиля выступил виг Р. Уолпол (ставший премьер – министром в правление Георга I – Т.Л.). Он расценил «дело» Стиля как «экстраординарное и насильственное разбирательство», нарушающее свободы как всех подданных, так и депутатов палаты. Уолпол оправдывал журналиста и выражал надежду, что палата «не принесет в жертву одного из своих членов, виновного лишь в том, что он как истинный патриот указал на дурное правление министров»[241]. Уолполя поддержали многие виги, однако партия тори сумела одержать верх и большинством голосов (245 против 152) провела в палате решение об исключении Ричарда Стиля из парламента. На этом «дело» вигского журналиста закончиилось.

Палата общин легко рассталась с одним из своих членов не только за его критические высказывания в адрес торийских министров, но и потому, что тот, как подчеркивал биограф Стиля К. Уинтон, заметно отличался от большинства депутатов, уступая им в знатности, богатстве, связях. Да, Стиль был широко известен как журналист и являлся неординарным членом палаты общин, однако он не был знатным. К тому же у него не было «семейных интересов», а большинство членов обеих партий «черпали свои силы и влияние именно через семейные связи, позволявшие им становиться политическими лидерами»[242]. Вот, почему Стиль стал в парламенте «своеобразной мишенью» для аристократов. По – видимому, его карьера как депутата парламента была предрешена с самого начала.

Итак, мы познакомились с жизнью и деятельностью еще одного представителя партии вигов – известного английского драматурга, журналиста и политика начала XVIII века Ричарда Стиля. Его общественно – политическая платформа в сущности представляла идеологию вигов, классическим образцом которой являлся идеолог Джон Локк. У Стиля мы также встречаем высказывания о приверженности к «договорной» теории происхождения государственной власти, теориям «разделения властей» и сопротивления тирании, восхищение конституционной монархией и Славной революцией, утвердившей подобную форму правления. Как просветитель Стиль сумел подметить многие негативные стороны буржуазной действительности Англии. Однако, допуская критику отдельных злоупотреблений, имевших место при королеве Анне, Стиль, как и большинство вигов, не желал изменения существующей формы правления в стране и всегда выступал в защиту конституционной монархии. Не случайно в одном из последних номеров «Инглишмена» он заявил: «Я надеюсь, мы никогда не увидим новой революции,.. и я охотно отдам свои собственность и жизнь в борьбе с теми, кто попытается нарушить королевскую власть»[243]. Совершенно очевидно, что как выразитель интересов буржуазии Стиль не мог стать принципиальным критиком существующего строя в Англии.

Как же сложилась дальнейшая судьба отважного журналиста? Вступивший на престол в 1714 г. король Георг 1 Ганноверский, благоволивший к вигам, предоставил Стилю ряд должностей, которые принесли ему немалый доход. Стиль побывал и смотрителем королевских конюшен, и мировым судьей, и директором королевского театра, и уполномоченным по конфискации имущества шотландских мятежников. Дважды (в 1715 и 1722 гг.) он избирался в парламент. Активная политическая деятельность Стиля не мешала продолжать ему заниматься литературным ремеслом. Он написал еще ряд пьес, одна из которых («Сознательные любовники») имела шумный успех у публики. Возобновил Стиль и свою работу над изданием политических журналов: в 1715 г. вышли в свет 38 номеров второй серии «Инглишмена», появились новые – «Таунток» («Городская молва») и «Плебей». Теперь журналист выступал с ортодоксальных позиций, поскольку защищал правящую партию вигов. Правительство одобряло подобную деятельность: летом 1715 г. Стиль получил от премьер – министра Р. Уолпола солидное денежное вознаграждение в 500 ф. ст.

Удача, сопутствовавшая Стилю в литературных занятиях, изменила ему в коммерческих предприятиях, в которые он время от времени пускался со свойственной ему непрактичностью и легкомыслием. Так он увлекся проектом по доставке живой рыбы из Ирландии на рынки Лондона, но эта затея очень скоро потерпела крах, и Стиль понес серьезные убытки. Ко всему прочему, журналиста стало беспокоить ухудшение состояния здоровья его обожаемой Пру. В письме от 26 марта 1717 г. он писал: «Моя дорогая Пру! Получил твое письмо и ужасно огорчился, узнав, что тебя все время мучают головные боли…Поверь, прошлой ночью, лежа на твоем месте и положив голову на твою подушку (в это время леди Стиль была в отъезде в Уэльсе, где приводила в порядок свое имение. – Т.Л.), я разрыдался при мысли, что моя очаровательная, капризная девочка не спит, терзаемая болью; мне казалось грехом уснуть. Я был бы счастлив, если бы в награду за эти нежные чувства "Ваше Прудентство" пожаловали меня своим расположением»[244]. Как видно, годы совместной жизни не сказались на пылкости чувства романтичного джентльмена, каковым Стиль оставался на протяжении всей своей жизни. В одном из писем к жене он писал: «У тебя есть один странный недостаток, который почти затмевает для меня все хорошее в тебе; беда в том, что ты не любишь одеваться, выезжать, блистать, даже когда я прошу тебя об этом, и не даешь мне возможности гордиться тобой или хотя бы с гордостью сознавать, что ты моя».

Стиль по – прежнему оставался также любящим отцом. В письме к супруге он сообщал: «Дорогая Пру! Твой сын в настоящую минуту крайне занят, он кувыркается на полу и сметает перышком песок. Он растет очень милым ребенком, живым и веселым. Кроме того, он весьма образован; умеет читать букварь, и я дал ему своего Вергилия. Он делает весьма проницательные замечания по поводу картинок. Мы с ним большие друзья и часто играем вместе. Его вещи изорвались, и, надеюсь, ты не рассердишься, если я куплю ему кое –что из одежды»[245]. Семейное счастье Стиля рухнуло со смертью леди Стиль в декабре 1718 г.

Потеряв жену, Стиль заметно сдал. Его здоровье резко ухудшилось. В 1723 г. он отправился подлечиться на воды в знаменитое курортное местечко Бат. И здесь его настигло новое трагическое известие: оборвалась жизнь его единственного сына. В Лондон Стиль решил не возвращаться. Вскоре он совсем отошел от политической, а затем и литературной деятельности. Спустя два года его разбил паралич. Однако даже тяжелая болезнь и утрата близких и дорогих людей не изменили характера Стиля. До последних дней он сумел сохранить добродушный, веселый и открытый нрав. В летние вечера, сидя под раскидистыми ветвями платана, он любил наблюдать за развлечениями деревенской молодежи. 1 сентября 1729 года в небольшом местечке Кармартен в возрасте пятидесяти семи лет Ричард Стиль тихо скончался.

Глава четвертая

Мораль и политика Джозефа Аддисона

Блестящий поэт, драматург, журналист, политик и просветитель Англии Джозеф Аддисон был назван британским писателем У. Теккереем «великим писателем и моралистом XVIII века»[246]. И вряд ли подобная оценка была преувеличенной. Во всяком случае историк XIX в. Т. Маколей также утверждал, что в литературе Аддисон не имел себе равных, в мастерстве изображения портретов вымышленных героев его можно было сравнить разве что с Шекспиром или Сервантесом, а в искусстве сатиры – со Свифтом и Вольтером[247]. Аддисон являлся также важной фигурой в административной и политической жизни Англии, принимал активное участие в борьбе партий. И именно политическая позиция журналиста повлияла на формирование его просветительских убеждений, способствовала становлению «великого моралиста».

Об Аддисоне за рубежом написано немало книг, очерков и статей[248], однако просветительские и политические взгляды известного журналиста продолжают оставаться слабо изученными[249]. В этой связи нам хотелось не только познакомить отечественного читателя с одним из первых журналистов Англии, являвшегося выдающимся деятелем раннего Просвещения, но и осветить его политические и просветительские взгляды, благодаря которым Аддисон приобрел мировую известность.

Родился Джозеф Аддисон 1 мая 1672 г. в семье небогатого священника в небольшой деревушке графства Уилтшир. Его отец за свои роялистские пристрастия, проявленные во время гражданской войны, был изгнан из Оксфордского университета. Чтобы хоть как – то прокормить свою семью, он занялся чтением проповедей в сельских церквушках, а также тех домах, хозяева которых, как и он, втайне молились о здоровье короля и проклинали «нечестивого Оливера» (Кромвеля). После реставрации легитимной монархии в Англии в 1660 г. преданность роялистам Аддисона – старшего была вознаграждена: его назначили королевским капелланом вначале в крепости Дюнкерк, а затем в Солсбери. Однако эта должность приносила небольшой доход, и многочисленное семейство Аддисонов, в котором было шестеро детей, жило в бедности. Как отмечал биограф Аддисона Питер Смайтерс, постоянная борьба с нуждой его отца, доктора богословия, человека одаренного и имевшего заслуги перед церковью и государством, явилась для юного Джозефа своеобразным уроком, и на протяжении всей своей жизни он учился бережливости в финансовых вопросах[250].

Свое образование Джозеф начал в сельской школе, находившейся в десяти милях от дома, а затем был отправлен в Чартхауз, в частную школу, куда принимали в качестве стипендиатов детей из обедневших семей средних классов со всего королевства. Здесь Джозеф познакомился и близко сдружился с Ричардом Стилем. Учился Аддисон старательно и успешно и уже за год сумел овладеть всеми науками, курс которых предлагала школа. В пятнадцать лет он поступил в Оксфордский университет, где вновь встретился со Стилем. Дружба молодых людей крепла день ото дня. В стенах университета Аддисон познакомился с произведениями древних философов и начал заниматься переводами работ Овидия, Вергилия, Лукреция, Геродота. Как отмечали современники, эти переводы поражали своими достоинствами и совершенством умудренных житейским опытом и знаниями профессоров.

Способный юноша не остался незамеченным и вскоре его пригласили на преподавательскую работу в колледж св. Магдалины. Спустя некоторое время об Аддисоне заговорили как о поэте. Он написал две поэмы, одну из которых посвятил королю Вильгельму Оранскому, а вторую – знаменитому поэту Драйдену. Комплиментарные вирши начинающего поэта привели в восхищение маститого литератора, который изъявил желание познакомиться с Аддисоном поближе, а затем представил его известному драматургу Конгриву. Знакомство же с двумя литературными знаменитостями, в свою очередь, открыло перед Аддисоном дорогу к министрам правящего вигского кабинета – лордам Сомерсу и Монтэгю. Они приблизили Джозефа к себе, но прежде чем «задействовать» талантливое перо поэта у себя на службе, отправили его в путешествие на континент за казенный счет с тем, чтобы он смог усовершенствовать свое образование и познания в языках.

Осенью 1699 г. Аддисон отправился в путешествие. Щедрое денежное содержание, назначенное министрами, избавило путешественника от многих неудобств, и вояж удался на славу. Четыре года провел он в Европе, из них почти год – во Франции, где в совершенстве овладел языком. Здесь же состоялось его знакомство с известным философом Мальбраншом и поэтом Бойло. Преисполненный благодарности к лорду Сомерсу за полученную возможность посетить Францию Аддисон послал ему из Парижа письмо, в котором заверял видного вига, что никогда не забудет его покровительства и постарается в будущем своей службой отблагодарить министра. В Париже Аддисон был тепло встречен родственником Монтэгю – графом Манчестером и его супругой. Графиня произвела неизгладимое впечатление на молодого человека, надолго сохранившего приятные воспоминания о ее красоте и шарме.

В конце 1700 г. Аддисон из Марселя отплыл в Италию. Генуя, Милан, Венеция, Рим, Флоренция поразили Аддисона своим великолепием. В Италии поэт начал писать трагедию «Катон» и собирать материал для книги «Заметки о различных частях Италии». Из Италии Аддисон перебрался в Швейцарию, затем посетил Австрию, Германию, Голландию. Прекрасное путешествие прервали два печальных события: смерть отца в 1703 г. и падение вигского кабинета министров. Выплата содержания прекратилась, и Аддисон возвратился на родину.

В Англии друзья –литераторы ввели Джозефа в известный вигскими традициями клуб Кит – Кэт. Названный по имени владельца кондитерской, где собирались виги, он вскоре превратился в их политический салон. Среди его посетителей можно было встретить герцога Сомерсета, графа Монтэгю, издателя и книготорговца Д. Тонсона, а также поэтов и писателей, симпатизировавших в ту пору вигам, – Свифта, Конгрива, Гэя, Стиля и других. У членов клуба установилось правило: открывая собрания, поднимать бокал вина и провозглашать стихотворные здравницы в честь дамы сердца. Аддисон чаще всего посвящал свои эпиграммы графине Манчестерской.

Вскоре Аддисон сделал первые шаги в своей политической карьере. В то время у власти находился смешанный торийско – вигский кабинет, во главе которого стоял тори лорд – казначей Годольфин. Нельзя сказать, чтобы он был страстным почитателем поэзии. Свободное время лорд предпочитал проводить за карточным столом или на скачках в Нью – Маркете. Однако, будучи человеком умным и дальновидным, Годольфин, подобно своим предшественникам, лордам Сомерсу и Монтэгю, хорошо сознавал, что усилить позиции своей партии в правительстве он сможет, оказывая покровительство литераторам. Годольфин обратился к Аддисону с предложениям написать поэму, восхвалявшую победу английских войск под командованием герцога Мальборо, одержанную над французами в Баварии при Бленхейме в 1704 г Поэт охотно согласился и очень быстро выполнил заказ. Его поэма «Поход» встретила одобрение не только министров, но и широкой публики. Заключительные строки поэмы гласили:

«Какие строфы, Муза, мне нужны,

Чтобы воспеть безумие войны,

Смятенье войск, тревожный барабан

И стоны тех, кто изнемог от ран,

Подавленные яростным «ура»,

И в чистой синеве полет ядра,

И битвы надвигающийся шквал,

Где Мальборо великий доказал,

Что можно в бегство обратить народ,

Но полководец с места не сойдет!

Среди волненья, стонов и молитв

Он свысока взирал на ужас битв,

И взор его был светел, примирен.

Он выручал разбитый эскадрон,

На подкрепленье высылал отряд

И отступивших возвращал назад.

Так, помня Вседержателя указ,

Верховный ангел наказует нас

(Так было в дни, когда гроза и мгла

На бледную Британию сошла).

Объятый вихрем, он летит вперед,

И молниям сродни его полет»[251].

Подобное сравнение главнокомандующего армии герцога Мальборо с ангелом, по признанию Теккерея, было объявлено «величайшим из всех, какие когда – либо создавала поэзия». Годольфина поэма привела в полный восторг, и он незамедлительно отблагодарил ее автора. Аддисон получил хорошо оплачиваемую должность уполномоченного парламентской комиссии по рассмотрению апелляций, которую до него занимал Джон Локк. Спустя год он становится помощником государственного секретаря вначале у сэра К. Хиджеса, а затем у графа Сандерленда. А когда на парламентских выборах 1708 г. виги усилили свои позиции в палате общин, лорд Сомерс стал во главе Тайного Совета, а лорд Уортон – наместником Ирландии, то Аддисона назначили к последнему главным секретарем. Одновременно он был избран в парламент от графства Мэллосбери.

Надо признать, что парламентская деятельность Аддисона вряд ли была удачной. Маколей отмечал: природная стеснительность и застенчивость Аддисона «делала бесполезными его ум и красноречие во время дебатов. Однажды он взял слово, но так и не смог преодолеть свое смущение и после этого никогда не выступал». Однако неудачная карьера парламентария не помешала Аддисону занять ряд высоких постов в государственном управлении, поскольку в политике, подчеркивал Маколей, «перо было в те времена более значительным двигателем, чем язык»[252].

Политическая и административная деятельность Аддисона не препятствовала его литературным занятиям. В 1705 г. он опубликовал «Заметки о различных частях Италии», помог своему преданному другу Ричарду Стилю в редактировании его комедии «Нежный муж», написал либретто к опере «Розамунда», которую посвятил супруге главнокомандующего герцогине Мальборо. Опера была поставлена 4 марта 1707 г., однако успеха не имела, была прохладно встречена публикой и после двух – трех представлений снята с репертуара. Маколей считал, что либретто «Розамунды» было «великолепным», а неуспех оперы объяснялся скорее плохой музыкой, нежели стихами. Ученый оказался прав: спустя несколько лет, уже после смерти Аддисона пьеса вновь была поставлена, но теперь уже на музыку доктора Арна, и приобрела шумный успех у публики, надолго заняв в репертуаре театра прочное место.

Назначенный на должность главного секретаря наместника Ирландии, Аддисон вместе со своим патроном отбыл в Дублин. Эта должность приносила поэту значительный годовой доход, что заметно поправило его материальное положение. Вместе с тем работа у Уортона не приносила Аддисону морального удовлетворения. Уортон и Аддисон были людьми совершенно разными по характеру. По словам Маколея, их «не связывало ничего, кроме приверженности к вигизму». В противоположность грубому и развязному Уортону, который был не прочь поживиться за счет ирландской казны, Аддисон сумел заслужить достойное уважение и дружбу многих видных жителей Дублина, которые летом 1709 г. пожелали избрать его депутатом от бурга Кевен в свой парламент.

В Ирландии упрочились дружеские отношения Аддисона с проживавшим там в то время Свифтом. Знакомство двух литераторов состоялось вскоре после того, как поэма «Поход» выдвинула Аддисона в ряды вигских поэтов. Свифт восхищался Аддисоном, утверждал, что не знал более честного человека в мире, чем он. В письме ирландскому архиепископу Кингу Свифт писал: «Мистер Аддисон, который назначен нашим первым секретарем, является прекраснейшим из людей и моим близким другом, к замечаниям которого о людях и различных предметах я отношусь с особым доверием». Когда же Аддисон возвратился в Англию, то Свифт написал ему: «Я уверен, какое бы правительство ни пришло к власти, любой парламент охотно примет вас в свои ряды; тори согласны с вигами, которые прекрасно отзываются о вас. Короче говоря, если вы возвратитесь к нам опять, оставшись не у дел в Англии, – с долей иронии заканчивал письмо Свифт, – то мы соберем армию и сделаем вас королем Ирландии»[253].

Со своей стороны, Аддисон также с большой теплотой относился к Свифту. На титульном листе книги «Заметки о различных частях Италии», подаренной Свифту, Аддисон написал: «Самому приятному собеседнику, верному другу и величайшему гению своего времени». В письмах к Свифту Аддисон утверждал, что получает громадное удовольствие от бесед с писателем. «Уверяю Вас, – писал он Свифту 3 июня 1710 г., – что люблю Ваше общество и ценю Ваш разговор более других людей». «Умоляю дорогого доктора Свифта, – читаем в другом письме, – продолжить свою дружбу с тем, кто так любит и уважает Вас»[254]. Казалось, ничто не могло нарушить теплых и сердечных отношений двух известных литераторов Англии, однако их дружба вскоре расстроилась. Виной тому оказались их политические разногласия.

Аддисон все теснее сближался с вигами. Высокие, хорошо оплачиваемые должности, прекрасный вояж по Европе, субсидированный вигскими министрами, требовали ответных услуг. Настала пора от обещаний, данных в свое время лордам Сомерсу и Сомерсету, перейти к делу. И Аддисон принялся за работу. Один из друзей Аддисона известный поэт Александр Поп свидетельствовал: «Аддисон писал очень быстро, но иногда он долго и скрупулезно вносил поправки. Он показывал свои стихи нескольким друзьям и изменял почти все, что кто –либо из них находил неудачным. Мне кажется, он был очень неуверен в себе и слишком заботился о своей поэтической репутации; или, как он выражался, слишком чувствителен к похвалам такого рода, какие видит Бог, весьма мало значат…Обычно он работал все утро, потом встречался с членами своей партии у Баттона; обедал с ними и проводил там часов пять – шесть, а иногда оставался до поздней ночи. Я бывал в их обществе около года, но для меня все это было слишком, это вредило моему здоровью (вероятно, поэт имел ввиду обильные возлияния, которыми сопровождались подобные встречи членов партии – Т.Л.), и я прекратил свои посещения»[255].

Помимо нескольких поэм, восхвалявших лидеров вигов, Аддисон написал памфлет «Рассмотрение современного состояния войны и необходимости ее усиления», который был издан в 1707 г. В нем автор задавался целью доказать согражданам необходимость мобилизации всех сил в войне с Францией. Он доказывал, что французы являются непримиримыми и опасными врагами англичан. Их форма правления, их религия, их зависть к британской мощи, а также стремление к всемирному господству делают Францию вечным врагом Англии. Аддисон указывал на агрессивный характер французского монарха, который стремится разрушить конституцию Англии, ее торговлю, религию, а также уменьшить ее вес и влияние в Европе. Аддисона глубоко возмущало, что Франция готова вмешаться во внутренние дела Англии, «навязав правителя (Претендента – Якова III), правление которого может оказаться фатальным для страны».

Литератор обращал внимание на то, что французы обладают сильной армией и если они возьмут верх над англичанами на море, то Англия все потеряет. Между тем Англия по своему богатству превосходит многие страны Европы. Главные статьи доходов Британии – это шерстяные мануфактуры и внешняя торговля. Поэтому, если торговля пострадает в результате вмешательства французов, продолжал памфлетист, то благополучию англичан придет конец. Чтобы не допустить подобного, Аддисон предлагал объединить усилия британцев и их союзников и сообща «сломить врага». Он соглашался с тем, что Англия и так принимает «большое участие» в войне за испанское наследство в сравнении с другими участниками коалиции, и вынуждена держать под ружьем больше войск, чем прежде. Тем не менее литератор призывал еще увеличить численность вооруженных сил Британии, чтобы «образумить врага и обезопасить свою страну от тех несчастий, в которую ее могут вовлечь»[256]. На первый взгляд, казалось, что автор данного памфлета руководствовался исключительно патриотическими чувствами и был обеспокоен судьбой своей страны, которой угрожала опасность со стороны могущественной и ненасытной Франции. Но при внимательном чтении памфлета становилось ясно, что он заботился не о своем народе, проливавшем кровь на полях сражений за чуждые ему интересы, а о тех «денежных людях», которых представляла партия вигов. Ведь защищая политику продолжения войны, Аддисон как ее сторонник отстаивал интересы именно этой партии.

Находясь в Ирландии, Аддисон узнал, что его друг Ричард Стиль начал выпускать журнал «Тэтлер». Джозеф выразил желание принять в этом участие, чем несказанно обрадовал своего друга. Вспоминая позднее события тех дней, Стиль писал: «Однажды пригласив его (Аддисона), я не мог уже обойтись без его помощи». И действительно, около трети номеров «Тэтлера» было написано Аддисоном, который мастерски изображал различные жанровые сценки из жизни англичан, высмеивая их манеры и нравы. Как признавал Теккерей, «именно в "Тэтлере" Аддисон нашел себя, и заговорил самый восхитительный болтун в мире»[257] (здесь игра слов: «Тэтлер» в переводе с английского означает «болтун» – Т.Л.). Журнал, как известно, просуществовал мене двух лет, и принес его авторам огромный успех не только в стране, но и за рубежом. Спустя несколько месяцев после прекращения издания начинающий писатель и баснописец Джон Гэй в небольшом памфлете «Современное состояние остроумия» сетовал: «В кофейнях почувствовали, что размышления эсквайра Бикерстафа (от его лица велось повествование – Т.Л.) привлекали больше читателей, чем все другие газеты и журналы, вместе взятые… Невозможно представить, какое впечатление его сочинения производили на горожан, сколько безрассудств они уничтожили, или по крайней мере ослабили, какую поддержку оказали религии и добродетели, скольких людей сделали счастливыми, показав, что их участие зависит от них самих, наконец, как убедительно они продемонстрировали нашим щеголям и молодежи силу и преимущества образования»[258]. Так «Тэтлер» стал для Аддисона своеобразной школой в формировании его просветительских взглядов.

В 1710 г. в министерстве произошли перестановки: к власти пришли тори, и Аддисон лишился должности главного секретаря наместника Ирландии. Однако журналист не потерял бодрости духа и в кругу друзей посмеивался над своими бедами, в результате которых он «одновременно лишился должности, денег, положения в обществе и расположения одной знатной дамы, для которой мистер Аддисон – писатель и мистер Аддисон – секретарь были совершенно разными лицами »[259]. Вместе с тем он легко вновь прошел на выборах в парламент, где большинство мест на этот раз заняли тори. «Выборы мистера Аддисона прошли, что называется, без сучка и задоринки, – свидетельствовал Свифт, – и я полагаю, что если бы он задумал пройти в короли, то ему не решились бы отказать и в этом»[260].

В это время тори начали издавать журнал «Экзаминер», содержащий критику вигов, в котором сотрудничал Свифт. Аддисон, в свою очередь, решил издавать журнал «Вигский экзаминер». «Два лучших литератора того времени, бывшие не так давно друзьями, стали наносить друг другу удары»[261]. Цель своего издания Аддисон, судя по его комментариям в первом номере журнала, видел в том, чтобы дать возможность высказаться всякому, пострадавшему от несправедливых нападок «Экзаминера», которому следовало бы, на его взгляд, называться «Палачом», так как его статьи были похожи на пытки. Журнал Аддисона просуществовал недолго, чуть больше месяца, вышло всего пять номеров. Наибольший интерес среди них представлял последний номер от 12 октября 1710 г., в котором автор обсуждал вопрос о пассивном подчинении и «непротивлении» деспотической власти правителя. Подробнее на этом мы остановимся ниже.

Партийные разногласия Свифта и Аддисона, начавшие проявляться в полемике, которую каждый из литераторов вел на страницах своего журнала, привели к резкому охлаждения их отношений. О том, как это происходило, мы узнаем от самого Свифта, читая его дневник. Пока Свифт был на стороне вигов, приятели часто встречались, вместе обедали, переписывались. Но стоило Свифту перейти в стан политических противников, как дружбе пришел конец. «Мистер Аддисон и я разнимся теперь друг от друга, как черное от белого, – писал Свифт, – и я думаю, что из – за проклятых партийных свар наша дружба сойдет в конце концов на нет. Он не может вынести моего сближения с нынешним кабинетом министров».

Свифт высоко ценил талант Аддисона и получал истинное удовольствие от общения с журналистом. «Не знаю никого, кто бы мне хоть наполовину так приятен как он», – свидетельствовал Свифт. Не желая примириться с потерей расположения к себе Аддисона, он первым предпринял некоторые шаги для сближения. Свифт представил своего друга торийским министрам «в таком выгодном свете, что они весьма благосклонно теперь о нем отзываются, хотя прежде его терпеть не могли». Затем он уговорил государственного секретаря лорда Болингброка пригласить мистера Аддисона с ним отобедать, надеясь, что они будут друг с другом «подчеркнуто учтивы». Однако все было напрасно. Аддисон продолжал держаться «чрезвычайно натянуто и сухо», избегая встреч со Свифтом, тяжело переживавшим разрыв. «А все из – за этих проклятых партий», – отмечал он в письме к своей приятельнице Стелле. И далее с горечью продолжал: «Известно ли вам, что я больше, чем кто бы то ни было приложил стараний, чтобы снискать острословам из вигов расположение и милость министров… Мне удалось на первых порах представить мистера Аддисона в таком благоприятном свете, что его услугами не прочь были воспользоваться, и я же отчасти содействовал сохранению за ним его должности. И при все том эта братия обходится со мной хуже, чем с кем бы то ни было». Но ни заступничество Свифта перед торийскими министрами за некоторых вигских журналистов, в том числе Стиля и Аддисона, ни его протекции не могли повлиять на отношение Аддисона к недавнему другу, в лице которого он теперь видел только политического противника.

В конце концов Свифт вынужден был смириться с тем, что от их «былой дружбы и сердечности не осталось и следа», и хотя они с Аддисоном еще иногда виделись, но это были совсем иные встречи: «Мы с ним теперь просто вежливые знакомые; обмениваемся, конечно, какими –то словами, уговариваемся снова увидеться, и не более того». В письме к Стелле Свифт признавался, что любит Аддисона «по – прежнему», но с искренним сожалением вынужден констатировать, что всей их дружбе пришел конец[262].

Совершенно иначе сложились у Аддисона отношения с Ричардом Стилем. Их детская и юношеская дружба с годами еще более укрепилась. Стиль с обожанием относился к Аддисону, а тот, в свою очередь, благоволил к нему, хотя порой дружески и подтрунивал над приятелем. Аддисон близко к сердцу принимал все беды и неудачи друга, всячески пытался ему помочь, нередко вызволял из скандалов, в которые Ричард как заядлый дуэлянт порой попадал, добивался для него хорошей должности, корректировал и редактировал пьесы Стиля, наконец, не раз ссужал деньгами, в которых тот постоянно испытывал нужду. Неизменная приверженность обоих журналистов к вигским принципам еще более укрепила их отношения, сделав Стиля и Аддисона единомышленниками. Близкие по духу, по взглядам на политику, религию, мораль, Стиль и Аддисон составили прекрасный творческий дуэт в издании журналов «Тэтлер», «Спектейтор», «Гардиан».

В начале марта 1711г. Стиль и Аддисон начали выпускать журнал «Спектейтор», который очень быстро завоевал популярность у публики. В десятом номере Аддисон с удовлетворением признавал, что успех журнала, имевшего тираж 3 тысячи экземпляров, обеспечен. Он полагал, что если каждый экземпляр прочитают двадцать человек, то и тогда у него будет уже около 60 тысяч читателей. «Собрав такую большую аудиторию, я не пожалею труда, чтобы сделать для нее наставления приятными и развлечения полезными, – писал журналист. – Для этой цели я попытаюсь оживить мораль остроумием и смягчить остроумие моралью, чтобы мои читатели по возможности извлекали пользу для ежедневных размышлений… Я решил освежать их память каждый день до тех пор, пока не извлеку их из ужасного состояния порока и безрассудства, в которые пал этот век… О Сократе говорили, что он свел философию с небес, чтобы поселить ее среди людей, а мое честолюбие было бы удовлетворено, если бы обо мне сказали, что я вывел философию из кабинетов и библиотек, школ и колледжей, чтобы водворить ее в клубах и собраниях, за чайным столом и в кофейнях»[263].

В журнале «Спектейтор» Аддисон начал выступать с позиции просветителя. Он высмеивал различные пороки представителей буржуазного общества Англии. Поскольку в то время среди англичан были широко распространены различного рода суеверия, религиозные предрассудки, вера в астрологию, ведьм, привидения, приметы, вещие сны и т.д., Аддисон с присущим ему тонким юмором повел борьбу против подобных негативных явлений в сознании англичан. Так, в седьмом номере журнала он рассказывал о суевериях, особенно распространенных в обществе, и размышлял о зле, которое они приносят. «Я знаю, что падающая звезда иногда лишает покоя и сна на целую ночь, и видел, как внезапно побледнел и потерял аппетит человек, отломивший конец грудной птичьей кости, – писал журналист. – Крик совы в полночь пугает иную семью больше, чем толпа разбойников, иногда голос сверчка наводит больше ужаса, чем рыканье льва. Для воображения, наполненного предзнаменованиями и приметами, нет такой незначительной вещи, которая не показалась бы угрожающей»[264].

Аддисон осуждал религиозные предрассудки англичан, пытался заставить их взглянуть на вещи трезво, отказаться от суеверий. Он считал, что всем несчастьям в мире, равно как и различным природным явлениям, можно найти объяснения с помощью «доводов философии» с тем, чтобы противостоять возможным катаклизмам. Те же, кто поддается суевериям, только усложняют свою жизнь, пасуя перед любыми сложностями, встающими на их пути, плывут по течению, уповая на свою судьбу. Осуждая приверженность к суевериям, просветитель призывал сограждан оставаться хозяевами своей жизни, бороться со всеми невзгодами, а не укрываться от них в паутине религиозных предрассудков и суеверий.

Аддисону было особенно неприятно ханжество в религии. Убежденный сторонник англиканской церкви, воспитанный в семье священнослужителя, он, тем не менее, осуждал людей, чрезмерно проявлявших свою религиозность, особенно тех, которые при этом не верили в Бога. «В прошлом веке в Англии было модным напускать на себя как можно больше святости, старательно избегая всякого веселья и шуток, чтобы прослыть человеком религиозным, – писал он о приверженцах пуританизма в одном из номеров журнала.– Эти "святые" ведут затворнический образ жизни, подвержены печали и меланхолии… Подобный "сын скорби" считает своим долгом выглядеть унылым и безутешным. Если ему придется неожиданно засмеяться, то он увидит в этом нарушение обета, данного при крещении. Невинная шутка пугает его, как богохульство…Все маленькие радости жизни для него – пышность и суета. Веселье представляется распущенностью, а остроумие – бесчестием. Ему не нравится, когда молодежь оживлена, а дети увлечены игрой. На крестинах или на свадьбе он ведет себя как на похоронах. Он вздыхает к концу забавной истории и молится Богу, когда все в обществе веселятся»[265]. Аддисон высмеивал также фарисеев. «Умеренный ханжа пытается казаться более порочным, чем есть на самом деле, другой тип ханжи более добродетелен. Первый боится всего, что хотя бы намекало на его религиозность, предпочитая быть обвиненным во многих любовных интригах и прелюбодеянии, в которых не был замешан. Второй с лицом святоши совершает множество порочных дел под маской религиозной личины»[266]. В подобных высказываниях Аддисона отразилось рационалистическое отношение к религии. Аддисон осуждал религиозное ханжество, полагая, что истинно верующий не нуждается в саморекламе, и ему совсем не обязательно извещать о том весь белый свет.

Среди пороков представителей английского общества, которые подверглись осуждению и резкой критике со стороны Аддисона, было распространенное в Англии чрезмерное пристрастие к спиртному. В одном из номеров журнала «Спектейтор» он сатирически изобразил одного почтенного джентльмена, который хвастался, сколько напитков удалось ему отведать за последние двадцать лет жизни: 23 бочки октябрьского пива, 4 бочки портвейна, 19 бочонков сидра, 3 стакана шампанского, 400 чаш пунша, и бесчисленное количество рюмок. «Я не сомневаюсь, – писал журналист, – что каждый читатель припомнит многих честолюбивых людей,.. которые смогут похвастаться подобными подвигами». И далее просветитель обличал тех, кто был подвержен подобному пороку. «Как бы высоко ни думали о себе эти люди, пьяница есть чудовище презренное и безобразное в глазах всех разумных людей». Аддисон убеждал читателей в том, что пьянство оказывает фатальные последствия на рассудок, организм и имущество каждого, кто ему предается и нередко «хорошего человека превращает в идиота, а раздражительного – в убийцу! »[267].

Аддисон осуждал также ярых приверженцев карточной игры, широко распространенной в ту пору в высших и средних слоях английского общества. У него вызвало удивление, почему умные люди проводят по двенадцати часов, тасуя и сдавая карты, обмениваясь при этом лишь немногими фразами, относящимися к игре, размышляя только о различных фигурах из черных и красных пятнышек.

Вращаясь в высших кругах общества, Аддисон хорошо знал нравы, царившие в среде аристократов и буржуа. Многое в их образе жизни он также подвергал осуждению и высмеивал на страницах «Спектейтора». Журналиста коробила пошлость и безвкусица, вздорные и нелепые обычаи. Он критиковал приверженность англичан ко всему иностранному. «Мы склонны прийти в восторг от всего, что не является английским, если оно иностранного происхождения, будь то итальянское, французское, верхненемецкое – все одно»[268].

Не обошел просветитель и такие пороки, как зависть и злословие, особенно распространенные, на его взгляд, среди плохих поэтов. Поскольку никто так не честолюбив и не стремится к известности, как те, кто занимается поэзией, писал о своих собратьях по перу Аддисон, то неудачники, вполне естественно, чернят творения тех, кто добился успеха. Ибо если они не в состоянии возвысить себя до репутации своих коллег – сочинителей, то хотя бы попытаются низвести их до своего уровня.

Аддисон обращал внимание на то, что люди нередко притворяются, подобно актерам на сцене, ради мелких страстей, честолюбия, сиюминутной выгоды. «Если мы посмотрим вокруг себя и понаблюдаем людей самых разнообразных занятий и профессий, то несомненно, вряд ли найдем хотя бы одного, кто подобно актеру, не выбрал себе какую – то личину», – писал он в одном из номеров журнала. Адвокат, яростно и шумно отстаивавший дело в суде, в котором, как ему хорошо известно, правда не на его стороне, – это, по мнению Аддисона, тот же актер, хотя несравненно низменнее актера, играющего на сцене, поскольку он тоже торгует собой за плату, но его ложь защитника ведет к несправедливости. Не лучше выглядит и священник, готовый проповедовать что угодно и с какой угодно целью, кроме той, которую он должен преследовать: «содействовать интересам истинного благочестия и религии»[269]. Аддисон клеймил лицемерие и обман, считая их недостойными для честного человека.

Хотя журналист критиковал пороки и негативные стороны английского общества, тем не менее он призывал сограждан делать различия между осуждением недостатков и попыткой высмеять их носителей. «Способность подвергать людей осмеянию и поднимать на смех тех, с кем беседуешь, – признак мелких, лишенных благородства умов, – писал журналист. – Если бы способность к осмеянию использовалась для того, чтобы смехом избавлять людей от пороков и безумств, тогда она могла бы принести какую – то пользу человечеству, но вместо этого мы обнаруживаем, что она обычно применяется для того, чтобы с помощью смеха лишить людей добродетели и здравого смысла, подвергая нападкам все, что есть …серьезного, приличного и достойного похвалы в жизни человека»[270]. Отмечая, что каждый человек подвержен слабостям, а нередко серьезные пороки присущи даже выдающимся людям, просветитель, тем не менее, призывал своих сограждан сосредоточивать внимание на достоинствах людей, не замечать несовершенств, но ценить их добродетели.

Большое внимание на страницах «Спектейтора» Аддисон уделял женской тематике. Вообще он отзывался о женщинах с долей иронии и скептицизма, видя в них «безвредных, не очень умных, забавных и прекрасных созданий», и считал, что их главное предназначение – «оставаться всего лишь приятной забавой для мужчин». Аддисон высмеивал пустое времяпрепровождение отдельных представительниц слабого пола, обращая внимание на то, что у женщины из средних слоев нет никаких серьезных занятий. «Ее главная сфера деятельности – это туалет, а первейшей важности занятие держать волосы в порядке, – писал Аддисон в «Спектейторе». – Разобрать ленты считается прекрасной работой для утра, а если она еще сходит в лавку, то устанет настолько, что ни к чему не будет способна на другой день. Более серьезное занятие для нее – шитье и вышиванье, а самая трудная работа – приготовление желе и варенья»[271].

Критике со стороны Аддисона подвергся интерес женщин к политике вообще и к партийной борьбе, в частности. Он отмечал, что в период политических кризисов партийная борьба вызывала «сильнейшее брожение» в умах слабого пола. «Во всем городе едва ли найдется особа, которая не почитала бы себя способной судить о сложнейших спорах, церковных и государственных, – свидетельствовал журналист в одном из номеров журнала «Фригольдер». – Торговки устрицами убеждены в незаконности наших епископов, служанки же утверждают незыблемость их прав». Просветитель считал, что «партийное рвение» дам только «разжигает ненависть и партийные распри среди мужчин и в значительной степени лишает женщин того природного очарования, которым они наделены от рождения»[272].

В одном из номеров журнала «Спектейтор» Аддисон с иронией изобразил вымышленную сценку посещения театра, где обратил внимание на две группы женщин, разместившихся в ложах с противоположных сторон и готовых, казалось, к сражению друг с другом. Он заметил, что украшавшие лица женщин «мушки » были прикреплены по – разному: у одних на правой стороне лица, у других – на левой. Обращало на себя внимание и то, что дамы обменивались друг с другом «крайне враждебными взглядами». В средних же ложах было немало леди, у которых «мушки» были наклеены с обеих сторон лица и на первый взгляд казалось, что эти дамы пришли в театр с единственной целью: слушать оперу. Между тем стороннему наблюдателю становилось понятным, что сидевшие посредине дамы хранили нейтралитет. Однако с каждым днем число последних заметно сокращалось, что можно было определить по тому, как их мушки перемещались на «торийскую», или «вигскую» сторону, в зависимости от того, к какой из партий они присоединялись. Злые языки утверждали, что в этих «перемещениях» большую роль играли мужчины, расположения которых добивались дамы, и что мушки прикреплялись справа или слева в соответствии с принципами того мужчины, к которому благоволили эти леди. И лишь немногие из них поступали, исходя из собственных принципов или в интересах отечества, заключал Аддисон[273]. Он осуждал подобную «партийную» активность женщин, полагая, что дамы должны скорее способствовать объединению, нежели раздорам партий.

Просветитель также считал, что представительницам прекрасного пола следует уделять внимание не только нарядам и развлечениям, но и чтению книг. Хотя Аддисон был более скромного мнения об умственных способностях женщин, чем, скажем, Дефо, но и он был вынужден признать, что среди них встречается немало таких, которые «ведут более возвышенный образ жизни и способны на более серьезные разговоры, …вращаются в высоких сферах знания и добродетели, …соединяют все красоты ума с красотой платья и возбуждают своего рода благоговение и уважение, а также любовь в мужчинах, с ними общающихся»[274].

Аддисон осуждал пустое времяпрепровождение дам из высшего света. В одном из номеров «Спектейтора» он описывал распорядок дня молодой незамужней и богатой леди по имени Кларинда: «Она просыпается в восемь часов, пьет шоколад в постели, потом опять засыпает; около десяти встает, пьет чай и занимается туалетом, иногда по утрам читает «Зрителя» или трагедию Драйдена; потом ездит по лавкам и визитам; обедает между тремя и четырьмя; весь вечер до двенадцати часов ночи проводит за картами. И так изо дня в день с некоторыми вариантами и дополнениями: вышиванье, церковь, опера, заботы о собачке, любовные мечты»[275].

Журналист критиковал женские наряды, пристрастие некоторых дам к порокам «сильного пола»: карточной игре, вину, табаку. Смешным и нелепым ему представлялось следование щеголих французской моде. «Обитательницы острова нашего уже испытали сильнейшее влияние сей занимательной нации, – писал Аддисон в № 45 "Спектейтора". – Помню времена, когда особо изысканные дамы, живущие в поместьях, держали не горничную, а лакея, ибо, без сомнения, считали мужчину много более проворным, чем представительниц их пола. Я видел сам, как один из этих "горничных" порхал по комнате с зеркалом в руке и все утро напролет причесывал свою хозяйку. Не знаю, есть ли правда в сплетнях о том, что некая леди родила от такой "служанки", но полагаю, что теперь эта порода перевелась в нашей стране».

Подражая французским дамам, англичанки ввели моду принимать гостей в постели. «Даму сочли бы невоспитанной, если бы она отказалась видеть гостя, поскольку еще не встала; швейцару отказали бы от места, если бы он не пустил к ней под столь нелепым предлогом», – свидетельствовал Аддисон. Журналист поведал своим читателям, а прежде всего читательницам о визите к одной из таких модниц. «Хотя хозяйка наша стремилась казаться неодетой и неприбранной, она прихорошилась, как только могла к нашему визиту. Волосы ее пребывали в очаровательном беспорядке, легкий пеньюар с превеликим тщанием небрежно накинут на плечи… я поневоле отводил взгляд, когда хозяйка наша двигалась под одеялом, и впадал в полное смятение, когда она шевелила рукой или ногой». Еще больше Аддисон удивился, когда модница открыла свой очаровательный ротик и принялась рассуждать обо всем на свете. «Чрезвычайно странно смотреть, как это прелестное создание беседует о политике, распустив волосы и прилежно изучая в зеркале лицо, безотказно пленяющее находящихся рядом мужчин, – делился своими впечатлениями журналист. – Как очаровательно чередует она обращения к гостям и к горничной! Как легко переходит от оперы или проповеди к гребенке слоновой кости или подушечке для булавок! Как наслаждался я, когда она прервала рассказ о своем путешествии, чтобы отдать распоряжение лакею, и пресекла чрезвычайно пылкий нравственный спор, дабы лизнуть мушку! »[276].

Не обошел своим вниманием журналист также мелочность интересов знатных дам. «Часто размышлял я о странности женского нрава, столь неустойчивого перед суетным, ложным блеском, и о неисчислимых бедах, проистекающих из сей легкомысленной склонности, – писал он в "Спектейторе". – Помню молодую особу, за которой ухаживали два пылких поклонника, несколько месяцев кряду старавшихся превзойти друг друга изяществом деяний и приятностью беседы. Наконец, когда соперничество зашло в тупик и дама никак не могла сделать выбор, одному из кавалеров пришла счастливая мысль: он добавил к своему камзолу кружев и через неделю женился на избраннице». Аддисону представлялись бессмысленными и пустыми разговоры, которые вели дамы света: «Заведите речь о чете молодоженов, и вы тут же узнаете, есть ли у них карета шестерней и серебряный сервиз: упомяните отсутствующую даму, и в девяти случаях из десяти вам сообщат что – нибудь о ее нарядах. Бал дает немалую пищу болтовне, день рождения обеспечивает целый год предметами для толков».

Аддисон поражался тому, сколь большое место занимали в умах женщин их наряды, с каким интересом они обсуждали, «было ли отделано такое – то платье драгоценными камнями, такая –то шляпа приколота булавкой с бриллиантом, такой – то жилет или такая – то юбка сшиты из парчи». Журналист недоумевал, почему женщины «подмечают лишь одеяния людей, не удостаивая и мысли ту прелесть ума, которая придает очарование человеку и приносит пользу всем прочим». Аддисон был уверен, что обычаи и нравы высшего света, в котором женщины непрестанно стремятся «поразить воображение друг друга и в голове их одни лишь пестрые наряды», пагубно влияют на молодых девушек. «Девица, воспитанная среди таких разговоров, беззащитна перед любым расшитым камзолом, встретившимся ей на пути, – писал журналист на страницах "Спектейтора". – Ее может погубить пара перчаток с бахромою. Ленты и кружева, золотой и серебряный галун и прочая мишура влекут и пленяют женщин, некрепких разумом или не получивших должного воспитания, и при умелости способны сразить самую надменную, своенравную ветреницу»[277].

Так же, как и Стиль, Аддисон высказывал свои соображения о браке и месте женщины в нем. Он полагал, что наибольшие любовь и постоянство царят в браках, которым предшествовало длительное ухаживание, поскольку именно долгий путь надежд и ожиданий укрепляет чувства влюбленных, рождает в их сердцах нежность к любимому человеку. Аддисон считал, что наиболее счастливым бывает брак, в котором сочетается любовь и расчет. Брак по любви приносит наслажденье, а брак по расчету – приятную жизнь, и только брак, в котором сочетается и то, и другое, несет в себе счастье. «Счастливый брак дает все удовольствия, приносимые дружбой, все радости, приносимые разумом и рассудком, словом, все прелести жизни», – констатировал журналист. Он признавал, что причиной несчастных браков чаще всего становится несходство характеров. Кроме того, людей, обладающих многими добродетелями, необходимыми для счастливой семейной жизни, на свете значительно меньше, нежели тех, кто их лишен. Как правило, писал Аддисон, «на одного человека, обладающего всеми этими совершенствами, мы встречаем сто, которые их не имеют». Тем не менее, заключал журналист, даже убедившись в недостатках или отсутствии желаемых черт характера у своего избранника, или избранницы, не спешите расходиться. Лучше проявить «рассудительность и доброту», направив их на укрепление семейного очага. Рассудительность «воспрепятствует вашим мыслям обращать слишком много внимания на неприятные черты, а доброта возбудит в вас нежное сочувствие и гуманность, и постепенно самые недостатки приобретут для вас свою прелесть»[278].

Аддисон пытался показать, как выглядит идеальный брак, к которому должна стремиться каждая женщина. Одна из героинь его статьи Аврелия – женщина «весьма родовитая, находит усладу в сельском уединении». Она проводит немало времени, гуляя в саду или в поле. Муж является ее ближайшим другом. Он разделяет с ней одиночество, а также влюблен в Аврелию, как и в первые дни совместной жизни. Оба супруга здравомыслящие, добродетельные, уважают друг друга. «Жизнь их столь упорядочена, молитва, трапеза, труд и развлечения чередуются столь разумно, что семья эта кажется маленьким государством». Супруги часто бывают в гостях, наезжают в Лондон, «где скорей устают, чем наслаждаются, так что с большим облегчением обращаются вновь к сельской жизни». Благодаря всему этому, заключал журналист, «они счастливы друг с другом, дети любят их, слуги – почитают, и все, кто с ними знаком, завидуют им, а вернее любуются ими»[279].

Чтобы усилить впечатление положительным примером идеальной супруги, Аддисон в том же номере журнала изобразил полнейшую ей противоположность в лице Фульвии. Жизнь Фульвии весьма отличалась от жизни Аврелии. «Мужем она помыкает, как слугою, рассудительность же и рачительное домоводство считает мелкими, скучными и недостойными знатной дамы. Время, проведенное с семьей, она полагает потерянным впустую и видит себя удаленной от мира, если не пребывает в театре, в парке или в гостиной. Тело ее вечно в движении, мысли – в смятении, и ей не сидится нигде, поскольку, на ее взгляд, там, где ее сейчас нет, многолюднее и веселее. Пропустить премьеру в опере тяжелее для нее, чем потерять ребенка. Ей жалки все достойные представительницы ее пола, а женщину скромной, здравой, уединенной жизни она именует неотесанной и глупой. Как бы страдала она, если б узнала, что, стараясь быть заметной, выставляет себя на позор и, пытаясь привлечь людей, вызывает лишь презрение»[280]. Не прибегая к прямым назиданиям, Аддисон предлагал читательницам самостоятельно подумать над тем, какой из героинь следовало подражать.

Прослеживая за тем, что подвергал критике Аддисон, убеждаемся, что это были, как правило, моральные пороки английского общества. Социальная несправедливость, экономическое неравенство, коррупция и взяточничество, процветавшие в правящих кругах, оставались за пределами внимания журналиста. К слову сказать, подобные проблемы слабо освещались и другими просветителями. И в том не было ничего удивительного, поскольку все они принадлежали к классу буржуазии. Другое дело – коррупция и взяточничество в парламенте. Приятель Аддисона Стиль открыто клеймил это позорное явление. Аддисон же не упомянул о нем ни слова. Нам представляется, что он делал это сознательно, поскольку опасался возможных преследований со стороны правящей партии и правительства. Однако не исключено, что подобное отношение к данному вопросу было результатом его умеренной позиции в политике.

Обличая различного рода моральные пороки людей и негативные стороны общества, Аддисон задавался целью добиться улучшения существующего положения вещей. Подобно всем просветителям, главное средство для достижения этого он видел в пропаганде и распространении знаний, повышении образовательного уровня людей. Аддисон считал необходимым обучение молодежи самым различным знаниям через чтение книг «полезных и занимательных авторов». Душа человека без образования подобна, на его взгляд, куску мрамора в каменоломне, который скрывает от глаз людей всю свою красоту до тех пор, пока умелая рука каменотеса не потрудится над ним и не покажет цвет, не откроет взору каждый узор, жилку, таившиеся в нем. Точно также и в образовании: когда потрудятся над умом, то взору откроются все достоинства и совершенства, скрывавшиеся прежде в человеке. Просветитель приходил к заключению: «Скульптор из куска мрамора может сделать то же самое, что образование для души человека. Философ, святой или герой, мудрый, добрый или великий человек очень часто скрываются в простолюдине, которого соответствующее образование преобразует».

Сам Аддисон стремился внести свой вклад в дело усовершенствования природы человека, в «шлифовку» его ума. Свою деятельность в журнале он рассматривал как средство достижения этих важных целей. «Рассуждения о нравственности и размышления о человеческой природе, – писал он, – являются наилучшими средствами, которые мы можем использовать для усовершенствования нашего ума и для приобретения истинного самопознания, и следовательно, для очищения наших душ от пороков, невежества и предрассудков, которые, естественно, примыкают к ним»[281].

Работа в «Спектейторе» принесла Аддисону славу известного журналиста Англии. Он сделался популярным у самой широкой публики. А вскоре об Аддисоне заговорили как о талантливом драматурге. 14 августа 1713 г. на сцене лондонского театра состоялась премьера его трагедии «Катон». Первые четыре акта трагедии были написаны еще во время пребывания в Италии, где все напоминало об эпохе Цезаря и Катона. Изучение Аддисоном пьес Шекспира, которые он ценил очень высоко, расширили и углубили его драматические теории, позволив завершить и поставить трагедию. Постановка ее была связана с обстоятельствами политической борьбы тех дней, заставившими автора завершить свою работу в спешном порядке: пятый акт «Катона» был написан менее, чем за неделю.

Репетиции трагедии Аддисона привлекли внимание политиков; на них присутствовали Свифт, епископ Клогерский и другие. Само же представление превратилось в своего рода политическую демонстрацию симпатий и антипатий к обеим партиям. Напомним, что в то время у власти стояли тори. Война за испанское наследство завершилась. В парламенте и за его пределами оживленно обсуждался Утрехтский мир. В этих условиях каждая из борющихся партий стремилась использовать постановку пьесы в своих целях, отождествляя дело партии с Катоном, боровшимся против тирании императора Цезаря. По Лондону распространились слухи, что трагедия Аддисона направлена на то, чтобы вызвать недовольство политикой тори, которые по условиям Утрехтского договора отказались в пользу Франции от всех преимуществ, приобретенных в военных баталиях герцогом Мальборо.

Театр во время премьеры «Катона» был переполнен. В ложах с одной стороны сцены собрались лидеры вигов, с другой стороны – представители правящей партии тори. У самой сцены восседал государственный секретарь лорд Болингброк, который сделал немало для заключения Утрехтского мира. В пьесе Аддисона были сцены, которые каждая из партий вполне могла истолковать в свою защиту. Когда в словах героев раздавались жалобы на упразднение свобод народа, начинали аплодировать виги. Воспоминания о прежних героических днях они воспринимали как намек на бесславный Утрехтский мир, положивший конец былой славе и победам английской армии. В то же время, когда Катон протестовал против военной диктатуры Цезаря, это было на руку тори, которые знали, что главнокомандующий Мальборо пытался добиться у королевы своего назначения пожизненным военным диктатором. Пьеса была встречена обеими партиями на ура. Присутствовавший на премьере Александр Поп свидетельствовал: «Катон не был таким чудом в Риме в свое время, как в Британии в наши времена…Долгие и бурные аплодисменты вигов, сидевших в театре с одной стороны, были подхвачены тори, с другой; а автор в холодном поту метался за кулисами, боясь, что эти аплодисменты больше дело рук, чем голов»[282]. После завершения представления Болингброк пригласил актера Бартона Бута, исполнявшего роль Катона, в свою ложу и вручил ему пятьдесят гиней, публично поблагодарив за то, что он так хорошо защищал свободу от нападок «вечного диктатора» (Мальборо – Т.Л.).

Трагедия «Катон» выдержала в Лондоне тридцать пять представлений подряд, с успехом прошла в Оксфорде, а вскоре сделалась известной в переводе во многих странах Европы. Отдельные цитаты из «Катона» вошли в общее употребление: «Мой голос тих – пусть говорит война», «Но государством правят нечестивцы. – И дело чести стало частным делом», «Заколебавшись, женщина погибла», «Платон, ты рассуждаешь хорошо!». С хвалебной рецензией в адрес «Катона» выступил на страницах «Гардиана» Стиль. Не удержался и Свифт, признававший: «Всех лавров Европы едва хватило для автора этой удивительной стихотворной пьесы»[283]. Наконец, сама королева Анна направила Аддисону послание, в котором заявляла, что была бы счастлива, если бы автор данную пьесу посвятил ей лично.

После представления «Катона» слава Аддисона достигла своего апогея. Талантливый поэт, драматург, известный журналист, пропагандировавший просветительские взгляды, высокопоставленный государственный чиновник – таким представал он в глазах своих современников. Однако наш герой не остановился на достигнутом. Вскоре он включился в работу над новым журналом «Гардиан», который выпускал Стиль. Впрочем, новое издание просуществовало недолго, всего несколько месяцев. Стиль, с головой окунувшийся в политику, начал издавать «Инглишмен», отвечавший в большей степени задачам политической борьбы тех дней. Аддисон не поддержал нового начинания своего друга, предпочитая открыто в нее не вмешиваться. Это вызвало недовольство его приятеля. Тем не менее Аддисон продолжал оставаться на прежних позициях: он был предан делу вигов, но предпочитал действовать крайне осторожно и осмотрительно. Неприхотливый в быту, он оказался чрезвычайно «скромным» и в политике. Подобная умеренная позиция Аддисона в полной мере отразилась на его политических взглядах.

Судя по тому, что в своих работах Аддисон нередко цитировал Джона Локка, можно предположить, что он находился под влиянием известного теоретика вигов. На это указывал и Лазурский. «Редкая книга давала ему (Аддисону) так много материала для очерков, как «Опыт о человеческом познании» Локка, – писал исследователь. – Аддисон считал необходимым для общего развития критики изучать это сочинение, цитировал из него много раз более или менее обширные отрывки»[284]. В чем же конкретно проявилось влияние Локка?

Подобно всем вигам, Аддисон предстает перед нами как верный защитник установившейся в Англии после Славной революции конституционной монархии. «Если бы мне предоставили возможность выбора… той формы правления, которую бы я пожелал, – писал журналист в одном из номеров "Спектейтора", – то я бесспорно отдал предпочтение такой, какая существует в нашей стране». И далее он останавливался на рассмотрении конституционного устройства Англии, особо отмечая его преимущество. «Такая форма правления кажется мне наиболее разумной,.. которая сосуществует с общественным миром и спокойствием». Аддисон считал наиболее важным при конституционном режиме сохранение гражданских свобод. Он полагал, что подобное государственное устройство освобождает человека от подчинения другому настолько, насколько позволяют существующие законы. Просветитель твердо верил в то, что конституционная монархия представляет собой прочную и незыблемую форму правления, которой не страшны никакие катаклизмы. «Невозможно свергнуть правительство во главе с мудрым и мужественным правителем, которому помогает управлять совет нации, – подчеркивал он во "Фригольдере". – Власть лордов и общин в Великобритании в совокупности с властью суверена не может быть контролируема мятежной толпой,.. он руководит флотом и армией, может издавать законы, которые сочтет необходимым для собственной защиты, распоряжаться богатствами королевства в целях достижения безопасности народа и поддерживать интересы протестантизма в Европе»[285].

Судя по приведенным высказываниям Аддисона, он, подобно большинству вигов, выступал в защиту теории «разделения властей». «Свобода лучше всего сохраняется там, где законодательная власть принадлежит кругу лиц, представляющих разные социальные слои и преследующих различные интересы». И далее Аддисон развивал свою мысль, поясняя, почему необходимо, чтобы законодательная власть вверялась в руки представителей разных классов: если законодатели принадлежат к одному рангу, то это мало чем отличается от деспотического правления. Наибольшая безопасность свобод народа может быть достигнута лишь тогда, когда законодательная власть находится в руках лиц выдающихся, которые, обеспечивая частные интересы людей своего круга, тем самым удовлетворяют чаянья всего народа. Аддисон не пояснял, кого он понимает под «народом» и не конкретизировал, кого следовало отнести к категории законодателей, представлявших «интересы людей своего круга». Но если судить по его замечанию, что народ «не имеет общего интереса, по крайней мере, ни с одной частью законодателей», то можно заключить, что просветитель к числу последних относил представителей имущих слоев, а к народу – всех остальных англичан. По – видимому, в его представлении интересы буржуазии и землевладельцев должны были играть решающую роль в законодательном учреждении страны.

Традиционное разделение власти на три ветви, сторонниками которого были виги, нашло свое теоретическое обоснование у Аддисона. «Если будет только одна ветвь власти, то это будет походить на тиранию, если их будет две, то не будет решающего голоса, и одна из них с легкостью "проглотит" другую в результате споров и разногласий, которые неизбежно между ними возникнут. Четыре ветви будут иметь те же неудобства, что и две, а большее количество только приведет к многочисленным затруднениям». Аддисон ссылался на высказывания двух великих мыслителей – Полибия и Цицерона, которые отдавали предпочтение смешанному правлению, состоявшему из трех ветвей: королевской, аристократической и демократической. Подобное деление ветвей власти в римской конституции было не менее естественным, чем в британском правлении, заключал автор[286].

Будучи приверженным конституционной монархии, Аддисон осуждал власть абсолютных монархов и тиранов. «Некоторые утверждают, что мы должны создать такое правление на земле, которое существует на небесах, являющееся, по их мнению, монархическим и неделимым». Аддисон не был согласен с подобным постулатом, поскольку сомневался в моральных добродетелях земных правителей. «Если бы человек был подобен своему создателю в добродетели и справедливости, я последовал бы этой великой модели, но где доброта и справедливость не являются обязательными для правителя, я не желал бы ни в коей мере довериться в руки такого правителя и быть зависимым от его желаний и расположения». Аддисон не отрицал возможности правления одного человека, но считал, что поскольку среди человечества на одного мудрого и добродетельного приходится десять с противоположными качествами, то для народа представляется опасным находиться в зависимости от добродетелей или пороков одного человека.

Обращаясь к примерам из истории, Аддисон подчеркивал: «Как много тиранов, должно быть, обнаружите вы, прежде чем найдете подходящего правителя». Он не сомневался в том, что сама возможность управлять деспотически и неограниченно способна честного человека сделать «жестоким и распутным». «Предоставьте человеку безнаказанно делать все, что он пожелает, и вы уничтожите его страх и, следовательно, позволите ему презреть одну из заповедей морали»[287]. Просветитель пытался разубедить приверженцев абсолютной монархии, предупреждая, что они подвергают свои свободы и собственность такой угрозе подчинения, которой следует всерьез опасаться. «Те, кто имел несчастье жить при такой власти, не имеют иного закона, кроме воли правителя и, следовательно, никаких привилегий, кроме тех, которые дарованы его милостью. И хотя в некоторых деспотических правлениях существует свод законов, он недостаточен для защиты прав народа, поскольку может быть изменен или вообще изъят из обращения по желанию правителя»[288].

Бесспорный интерес представляют рассуждения Аддисона по поводу влияния деспотической формы правления на развитие образования в стране. Он уверял: там, где существует тирания, там процветают «невежество и варварство». Просветитель не отрицал, что в тех европейских странах, где существует деспотическое правление, имеется немало людей, прославившихся своей образованностью и знаниями. Происходит это от того, что образованные люди встречаются среди богатых людей, по отношению к которым правитель не решается проявить «полную тиранию», как это нередко бывает в странах Востока. Аддисон, отмечал Лазурский, видел возможность противостояния деспотическому правителю со стороны представителей имущих слоев. «Характерна для Аддисона … точка зрения, – писал ученый, – что для занятий науками и искусствами и для борьбы против деспотической власти необходимо опираться на личное материальное благосостояние»[289]. Данное утверждение Аддисона свидетельствует, что правом сопротивления тирании он наделял лишь имущим слоям.

Просветитель подчеркивал, что во всех деспотиях, даже в тех, где правитель благоволит к искусствам и образованию, наблюдается упадок. Именно эта тенденция является, по его мнению, еще одним неоспоримым аргументом против деспотического правления. Слова осуждения тирании Аддисон вложил в уста главного героя своей трагедии. Катону претит неограниченная власть Цезаря и методы его правления. «Меч Цезаря сделал римский сенат малочисленным», а сам диктатор «почернел от убийств, измен, святотатства и преступлений, упоминания о которых приводят в ужас». «Клянусь богами, – восклицал Катон, – что я не согласился бы обладать всем миром, чтобы быть подобным Цезарю»[290].

Следует признать, что Аддисон осуждал не только абсолютную монархию. Точно также он не признавал и республику. В № 3 «Спектейтора» врагами британской конституции он называл как тиранов, так и республиканцев[291]. Даже высоко оценивая поэтические произведения республиканца Джона Мильтона, в особенности его «Потерянный рай», Аддисон продолжал осуждать те сочинения, которые поэт написал в защиту республики.

Считая лучшей формой правления конституционную монархию, Аддисон важную роль в ней отводил парламенту. Он выделял место низшей палаты в законодательном учреждении. Палата общин представляла интересы свободных держателей, фригольдеров, «которые в нашем правлении равны по своей значимости гражданам Рима в знаменитой республике». Фригольдеры дают свое согласие на каждый из обсуждаемых законопроектов и должны «выступать в защиту тех законов, которые являются делом их рук»[292].

Хотя Аддисон прямо не говорил о первоначальном договоре между правителем и его подданными, однако, судя по отдельным его замечаниям, можно сделать вывод, что он поддерживал данную теорию. В № 12 «Фригольдера» Аддисон писал о том, что власть в каждом государстве вручается Провидением ради блага народа высшему магистрату, который действует через должностных лиц. Делается все это «ради сохранения порядка и справедливости» в стране. А вообще «правительство создается для поддержания мира, безопасности и счастья народа». Та форма правления, которая избирается, те законы, которые принимаются «для охраны невинных и наказания виновных», получают одобрение всего народа. В первом номере того же журнала просветитель подчеркивал: «Природа нашей счастливой конституции такова, что большинство народа охотно дало свое согласие на все, чему должно подчиняться и те правила, которые оно выработало»[293].

Каким образом должны поступать подданные, если их правитель нарушает общественный договор? Оказать сопротивление или подчиниться тирану? Аддисон подробно останавливается на освещении ответа на поставленный вопрос. В № 5 «Вигского экзаминера» он рассматривал теорию пассивного подчинения и непротивления. Однако вместо традиционной для вигов постановки вопроса, считать ли сопротивление законным и можно ли поднять оружие против правителя, Аддисон задавал его иначе: обязан ли правитель поступать в соответствии с конституцией или он вправе действовать самовластно и деспотично, т.е. является ли форма правления в Англии тиранией или ограниченной монархией? Просветитель полагал, что установить степень подчинения подданных, не определив характер власти, просто невозможно. Он приводил в пример историю тех стран, где существовало деспотическое правление, и подчеркивал, что пассивное подчинение и непротивление характерно для турков и индусов, для которых не существовало иных высших законов, кроме воли их господина. Деспотическое правление предполагало пассивное повиновение подданных, поскольку там, где власть единоличная, и подчинение должно быть беспрекословным.

Иначе обстояло дело в Англии, где власть принадлежит законодательному учреждению. Если бы вся власть в стране принадлежала монарху, тогда он мог изменить конституцию по своему желанию, нарушив или даже уничтожив ее. Но поскольку верховный правитель в Англии ограничен в своей власти, то необходимо найти истинную меру долга и подчинения по отношению к нему. Аддисон осуждал доктрину пассивного повиновения, утверждая, что в ней есть нечто «льстивое и вкрадчивое, делающее ее чрезвычайно приятной для слуха государя». И потому приверженцы подобной доктрины всегда были любимцами правителей. В то же время честные люди, которые говорят своим правителям, что они от них ожидают и какое послушание могут им оказать, редко бывают в милости у правителей. Аддисон цитировал высказывания сторонников пассивного повиновения, которые считали оказание сопротивления власти тирана «происками дьявола». Их приводили в ужас попытки «нечестивых людей», которые понуждали народ к восстанию в защиту своих прав и свобод. Сами же они заявляли, что никогда не окажут сопротивления суверену, так как считали, что это приведет к нарушению Великой хартии вольностей и других законов страны. На их взгляд, сторонники сопротивления – это «предатели и изменники», рискующие жизнями и собственностью других людей. Аддисон осуждал подобных защитников повиновения, полагая, что эта доктрина неизбежно приведет к «фатальным последствиям», в результате которых «хороший король превратится в дурного»[294].

Аддисон продолжал свои рассуждения о теории сопротивления также в № 12 «Фригольдера», где более откровенно высказывался в поддержку действий, направленных против злонамеренных деяний правителя – тирана. Наша конституция, писал он, устроена таким образом, что долг правителя охранять безопасность общества и долг подданных подчиняться ему взаимосвязаны. Если же монарх превращается «из благодетеля в злодея», устанавливает тиранию, которая делает собственность подданных незащищенной, а их жизнь опасной, то подданные вправе ради сохранения своих законов, религии уничтожить подобную тиранию. И Бог простит этих людей, которые «попытались избавиться от своего ужасного положения», угрожавшего им лишением свободы и безопасности[295].

Судя по высказываниям Аддисона, он являлся убежденным сторонником теории сопротивления деспотической власти тирана. Но как в таком случае он оценивал события революции и гражданской войны середины 40 – х годов XVII века, являвшихся своего рода таким же сопротивлением народа власти тирана, о котором он столько теоретизировал? На взгляд Аддисона, события тех лет были «Великим мятежом», который расколол нацию и завершился убийством суверена. Журналист называл этот мятеж «одним из наиболее гнусных преступлений, какие только может совершить человек». В результате его были нарушены цели правления и благополучие гражданского общества: на одной стороне оказались те, кто был обеспокоен заботой о сохранении своей жизни, собственности и всего того, на что имели право, а на другой собрались те, кто стремился все это разрушить. Во главе последних встал человек «из низших слоев» (Оливер Кромвель – Т.Л.), которого поддерживали определенные слои общества. Опираясь на эту силу, он мог «совершать любые несправедливости по отношению к любому лицу». Восстание нарушило также все те обязательства, которые каждое правительство требовало от людей, находившихся под его покровительством, а это, в свою очередь, «привело ко многим низким, пагубным, вероломным поступкам и предательству».

«Великий мятеж» представлялся Аддисону «средоточием зла», вызвавшего «грабежи, безнравственность, убийства». Он привел к «обеднению народа, разорению семей, разжиганию ненависти среди сограждан, друзей и родственников, ввел страну в состояние войны и несчастий, а также подверг нападению со стороны внешних врагов». И если совершился в ходе восстания хотя бы какой – то малейший прогресс, то только в результате «насилия и кровопролития». По мнению Аддисона, «любой грабитель или убийца выглядят безвинными в сравнении с мятежниками». Предводителя восставших Оливера Кромвеля Аддисон иначе, как «узурпатором» не называл, полагая, что его политика и принципы «приводили в ужас и отвергались людьми добропорядочными и разумными»[296]. Но, пожалуй, наиболее примечательным высказыванием Аддисона об Английской революции явилось помещенное в № 28 «Фригольдера»: «Несчастья гражданской войны в правление Карла I и последствия, к которым они привели, отвратили жителей нашего острова от мысли вновь начать подобное предприятие и убедили их в результате фатального эксперимента также в том, что нет ничего пагубнее для англичан, чем свержение монархии»[297].

Защищая право народа на оказание сопротивления власти тирана теоретически, на деле Аддисон отказывал ему в этом праве. Любые выступления против монархии он объявлял незаконными, называя их мятежом или восстанием, и призывал к их подавлению. «Если наш народ не обладает добродетелью, которая удерживала бы его от противоестественной злобы, проникающей в сердца и настраивающей друг против друга, ни достаточным разумом, чтобы воспротивиться тем, кто втягивает его в разрушительные действия, – писал он на страницах "Фригольдера", – тогда для правительства настает время применить репрессии для подавления подобных возмутительных волнений и беспорядков… Наше государство вооружено достаточной силой для подавления подобных безрассудств и достижения общественного порядка в стране»[298]. Как видно, представитель партии вигов Джозеф Аддисон твердо стоял на страже интересов власть предержащих. Свобода и право защиты общества от тирании гарантировались, на его взгляд, исключительно представителям имущих слоев, а народным низам в удел отводилось лишь слепое повиновение.

Большое место в общественно – политических взглядах Аддисона занимают его воззрения на роль политических партий в обществе. Просветитель обращал внимание на тот факт, что в Англии в правление королевы Анны заметно усилился интерес к политике в различных слоях общества. С присущим ему юмором журналист писал в одном из номеров «Фригольдера»: «Наш остров, который прежде называли нацией святых, теперь по праву можно назвать нацией государственных мужей. Почти каждый ее представитель, вне зависимости от возраста, профессии или пола, имеет собственный взгляд на министров и их правление». Аддисон показывал, как различные вопросы политики государства вызывали пристальный интерес у представителей всех слоев общества. Английская знать является «политиком от рождения» и поучает общины в том, как им следует вверять свою власть тем представителям, которых можно контролировать через юрисдикцию или привилегии, и таким путем ограничивать законодательную власть. Студенты университета, сельские йомены, сквайры, мировые судьи – все интересуются политикой. Не отстает от мужчин и прекрасная половина человечества: едва ли отыщется в королевстве хотя бы одна женщина, не наслышанная о противоречиях в церкви или государстве. Одним словом, заключал Аддисон, «каждый член общества сведущ об изменениях в конституции и прекрасно разбирается в государственных делах». И вот в этом, хорошо ориентирующемся в политике обществе начинаются раздоры, вспыхивает откровенная вражда друг к другу, вызванная партийными разногласиями, а порой просто принадлежностью к той или другой партии. «Наши дети присоединяются к фракциям еще до того, как узнают, где правая рука, а где – левая, – писал Аддисон во "Фригольдере". – Они едва научились говорить, но слова "виги" и "тори" становятся их первыми в жизни. Еще в младенчестве они обучаются ненавидеть одну половину нации и овладевают всей злобой и яростью партии до того, как наберутся уму – разуму»[299].

С осуждением партийной вражды Аддисон выступал и на страницах «Спектейтора». Партии заставляют честных джентльменов ненавидеть друг друга, писал он. «Не может пасть на страну более страшного суда, чем этот ужасный дух раздора, который разделяет государство на два разных народа и делает его людей враждебными и чуждыми друг другу». Просветитель подчеркивал: подобные партийные раздоры действуют губительно на все общество. Партийный дух влияет на мораль и здравые суждения членов общества, открывает преимущества для его внешних врагов. Наконец, когда «ожесточенный партийный дух разгорается в полную силу, то он вызывает гражданскую войну и кровопролитие… Одним словом, он наполняет нацию мстительной ненавистью и уничтожает все зачатки добра, сострадания и гуманности»[300].

Осуждая партийные деления и раздоры, Аддисон предлагал объединить усилия всех людей, независимо от их партийной принадлежности, против общего врага. «Что касается меня, – писал он, – то я искренне желал бы, чтобы все честные люди объединились в обществе для взаимной поддержки, к какой бы партии они ни принадлежали… Мы не должны впредь рассматривать наших соотечественников как вигов или тори, но считать заслуженных людей своими друзьями, а в негодяях видеть своих врагов»[301].

С позиций просветителя Аддисон критиковал те методы борьбы, которые использовали члены обеих партий в своем поединке, и в частности лживое чернение противников. В одном из номеров «Спектейтора» он писал: «Этот порок настолько распространился среди нас в настоящее время, что человек считается беспринципным, если не придерживается определенной системы лжи. Она поддерживается в кофейнях, господствует в прессе, служит опорой для многих авторов… Даже обычная видимость правды и то мало ценится, тогда как ложь, никого не задевая, распространяется повсюду»[302]. Аддисон полагал, что «неумеренное партийное рвение и фанатизм…приводят к бедствиям народа и преступны по своей сути». Просветитель признавал, что «никогда не знал такой справедливой партии, за которой любой человек мог последовать со всей своей страстью, оставаясь в то же время совершенно незапятнанным»[303].

Что приводило англичан в ряды той или другой партии? Размышляя над данным вопросом, Аддисон утверждал: большинство его сограждан руководствовались полученным образованием, личной выгодой, а также «равнодушием к мнению тех, кто не одобряет их собственных взглядов». Просветитель подчеркивал, что спор между партиями лишен какой – либо принципиальности и ведется по преимуществу из – за высших должностей в государственном аппарате[304]. Он также верно подметил, что в основе партийного деления лежат «земельные» и «денежные» интересы. В то же время журналист пытался доказать собственную внепартийность, утверждая, что «не желает увеличивать численность ни партии вигов, ни партии тори, но только мудрых и добрых людей»[305]. Но так ли это было в действительности? Конечно же, нет. Как и все виги, Аддисон защищал «денежные» интересы, и подтверждением тому могут служить его рассуждения о купечестве, торговле Англии, бирже и других подобных материях, связанных с интересами буржуазии. В одном из номеров «Спектейтора» Аддисон с восторгом описывал посещение «самого приятного места в городе» – королевской биржи, доставившего ему «тайное удовольствие и удовлетворившего его тщеславие». Биржа напоминала своего рода большой совет, в котором все ведущие нации имели свои представителей. «Комиссионеры в торговом зале имели то же значение, что и послы в политическом мире, – подчеркивал Аддисон. – Они вели переговоры, заключали сделки, поддерживали добрые отношения между теми богатыми сообществами людей, которых разделяют моря и океаны, или протяженные размеры суши». Кого здесь только не встретишь: купцы из Японии, подданные Великого Могола и царя Московии, армяне и голландцы, датчане и шведы, французы и многие другие представители различных наций и народов.

Аддисон подчеркивал ту важную роль, которую играла в экономике страны ее торговля, в особенности заморская. «Если мы посмотрим на нашу страну в ее натуральном виде, без тех выгод и преимуществ, которые приносит коммерция, какой убогой и неуютной частью земли покажется она нам, – утверждал просветитель. – Вот, почему нет в обществе более полезных членов, чем купцы. Они объединяют человечество, распределяют дары природы, обеспечивают работой бедных, обогащают богатых, добавляя величия знатным. Наш купец способен обратить медь своей страны в золото и обменять шерсть на рубины». Восхваляя роль коммерсантов в экономике страны, Аддисон заключал: «Торговля, не расширяя территориальных границ Британии, увеличивает ее достояние. Она приумножает число богатых, делает земельные владения более ценными, и дополняет к ним владение другими богатствами, не менее значимыми, чем земля»[306]. Заметим, что столь хвалебной оценки, какой Аддисон наградил купечество, не удостоился никакой другой социальный слой английского общества.

Как мы могли убедиться, Аддисон защищал интересы «денежных людей». Хотя он неоднократно говорил о тех опасностях, которыми чревато деление нации на партии, в то же время с осуждением отзывался о нейтралитете тех, кто предпочитал не участвовать в партийной борьбы. Просветитель считал, что никто не может остаться в стороне, когда обществу угрожает опасность. Он ссылался на законодательство древних Афин, предусматривавшее наказание лиц, остававшихся «безразличными наблюдателями». Их лишали собственности и изгоняли из республики. Подобный закон обязывал каждого гражданина «занять свое место на стороне одной из партий». Аддисон также требовал от соотечественников «не смотреть на борьбу с безразличием», но принять в ней активное участие. Совершенно очевидно, что, делая подобные заявления, журналист стремился укрепить ряды партии вигов в тот момент, когда ее позиции были наиболее шаткими. Он осуждал также непостоянство по отношению к своей партии. Будучи преданным делу вигов, оставаясь на протяжении всей своей жизни их стойким сторонником, Аддисон не простил Свифту его перехода в ряды тори. В одном из номеров «Спектейтора» он со всей категоричностью заявлял: «Ничто так не компрометирует человека и не умаляет его в глазах всего мира, как непостоянство, в особенности если оно касается религии или партии. В обоих случаях, если даже человек исполняет свой долг, переходя на другую сторону, он становится ненавистным не только для тех, кого покинул, но редко встречает искреннее уважение со стороны тех, к кому примкнул»[307].

В произведениях Аддисона можно встретить характеристики обеих партий. Под вигами он понимал тех, кто являлся «друзьями конституции как в церкви, так и в государстве». На взгляд журналиста, виги всегда придерживались теории подчинения конституции, на которую дали согласие, отстаивали протестантское престолонаследие и дело монарха. Аддисон заверял, что никогда не слышал, чтобы вигов обвиняли или подозревали в действиях, направленных на свержение существующего строя или подрыв его основ. Подобным аргументом он пытался отвести обвинения противников вигов в том, что они будто бы стремились к установлению республики. Он также заявлял, что только виги выражают интересы народа: «Каждый гражданин должен помнить, что все законы, которые были направлены на облегчение положения и счастье народа, были приняты парламентами, называвшимися «вигскими» и во время правления вигских министерств»[308].

Нельзя сказать, чтобы к своим политическим противникам Аддисон относился с особой враждебностью, характерной для многих вигов. Отмечая, что обе партии добиваются в своей борьбе одной и той же цели, но различными средствами, он стремился подчеркнуть, что тори и виги принципиально мало чем отличаются друг от друга. Конечно же, тори нетерпимо относились к вероотступникам от государственной церкви, считали непротивление долгом каждого христианина и призывали придерживаться доктрины пассивного повиновения до тех пор, пока не возникнет необходимость выступить против правителя. Они полагали, что законодательная власть, когда ее представляют по большей части виги, не имеет права издавать законы, и являлись приверженцами католического короля Якова II и его сына – Якова III (Претендента). И тем не менее, справедливо заключал Аддисон, тори в большинстве своем не являлись врагами существующего государственного устройства и потому к ним следовало относиться терпимо. В высказываниях журналиста не встречается той резкой критики, которой подвергал своих политических противников, к примеру Д. Дефо. И уж тем более, он не вступал в открытый бой с тори, как это делал его друг Ричард Стиль. В отношениях с политическими противниками Аддисон предпочитал занимать умеренную позицию.

Бесспорный интерес в рассуждениях Аддисона представляют его высказывания о гражданских свободах. Просветитель воспевал свободу в своей трагедии «Катон». Его персонажи с пафосом восклицали: «Один день, один час свободы стоят много дороже целой вечности, проведенной в рабстве»; «Когда потеряна свобода, жизнь теряет смысл, становится скучной и несносной». Аддисон был уверен, что свобода должна распространяться на каждого гражданина, и что естественными плодами свободы являются богатство и изобилие. Только в тех государствах, где процветает свобода, в полной мере развиваются науки, искусства, знания[309].

Как относился Аддисон к свободе совести? Являясь сторонником государственной церкви, просветитель в то же время защищал право людей свободно выбирать любую религию. Он осуждал тех, кто в пылу религиозного рвения относится нетерпимо к людям иной конфессии. Очень часто под видом религиозного фанатизма, отмечал журналист, скрываются обыкновенные «гордыня, расчет или злонравие». «Мы видим, – писал он в "Спектейторе", что никто не печется так об установлении истинного богопочитания огнем и мечом, кроме тех, кто получает выгоду от этого». Религиозный энтузиазм нередко становился удобным предлогом для «злонравных людей», которые под видом служения Богу «следовали влечениям своего испорченного и мстительного характера».

Аддисон осуждал тех, кто преследовал людей за их религиозные убеждения: «Мне нравится человек, который ревностно старается поднять нравственность, сделать счастливыми людей, но если я вижу, что он делает это с помощью пыток, виселиц, галер, темниц, если он лишает людей свободы, конфискует их имущество, разоряет семьи, сжигает тело, чтобы спасти душу, я не могу не сказать о таком человеке (что бы он не думал о собственной вере и религии), его вера суетна, а религия бесплодна»[310]. Но кому конкретно были адресованы подобные обвинения Аддисона? Быть может, англиканской церкви и ее священнослужителям, преследовавших инакомыслящих? Или правительству, парламенту, утверждавших законы, направленные на подавление вероотступников от англиканской церкви? Увы, ответа на подобные вопросы мы в высказываниях просветителя не найдем. Его обвинения в отсутствии терпимости к людям другой конфессии были направлены не в адрес конкретных учреждений, обществ, а каким – то абстрактным «злонамеренным людям». По – видимому, в своих религиозных убеждениях Аддисон предпочитал занимать также умеренную позицию, избегая критических замечаний и осуждения религиозной политики правительства.

Несомненный интерес представляют рассуждения Аддисона о соотношении религии и морали верующих людей, подтверждавшие, что он стоял на позициях просветителя. В одном из номеров «Спектейтора» Аддисон подчеркивал, что многие из тех, кто является глубоко верующим, пренебрегают моралью, в то же время существует немало людей, опирающихся на мораль, но без должного внимания относящихся к вере. По мнению просветителя, нравственность или мораль имеет перед верой целый ряд преимуществ. Большую пользу, на его взгляд, принесет для общества человек нравственный, хотя и неверующий, нежели верующий, но безнравственный. Аддисон подчеркивал, что мораль является категорией «незыблемой, вечной, способной совершенствовать природу человека, умиротворяя его страсти, успокаивая душу, принося счастье каждому». Напротив, вера способна изменяться, ее устои столь же изменчивы, сколь и неопределенны и потому все цивилизованные народы мира настолько едины в основных положениях морали, насколько расходятся в вере. Отдавая предпочтение морали перед верой, Аддисон в то же время признавал их взаимное влияние друг на друга. «Вера становится значительнее от того, какое влияние она оказывает на мораль, – подчеркивал он. – Ни одно из положений веры не может быть истинным и достоверным, если оно подрывает нравственность»[311]. Идеально, если вера укрепляет мораль человека. Люди не смогут стать совершенными в нравственном отношении, если не укрепятся с помощью христианской веры, заключал просветитель.

Несмотря на то, что Аддисон ратовал за веротерпимость по отношению к людям, исповедывавших иную религию, он одобрял ту религиозную политику, которую проводило правительство вигов. Так, в 1715 г. католики, сторонники Претендента, подняли восстание против царствующего короля Англии Георга I Ганновера. И с каким же гневом обрушился на них Аддисон в журнале «Фригольдер». «Если бы это восстание удалось, – писал он, – то каковы были бы его последствия для нашей религии. Что мы можем ожидать от армии, освященной папой, возглавляемой ярыми римскими католиками,.. среди которых офицеры – ирландские католики и стоящие вне закона личности». Подобно многим другим противникам католицизма, Аддисон отождествлял его с тираническим правлением. «Деспотическая власть настолько тесно связана с католичеством и настолько необходима для его утверждения, – писал он на страницах "Фригольдера", – настолько привита Претенденту, настолько угодна принципам его приверженцев и столь естественна намерениям завоевателей, что если бы Претендент добился суверенной власти силой, то без сомнения, он сохранил бы ее с помощью тирании»[312].

Но особенно ярко далеко непринципиальная позиция Аддисона по отношению к веротерпимости проявилась в его высказываниях о свободомыслящих, к которым он причислял деистов и атеистов. Просветитель считал: вольнодумство – это результат «Великого мятежа», во время которого сектанты, пребывавшие в ту пору в Англии в «изобилии», так далеко зашли в лицемерии, что превратили свой язык в «жаргон энтузиастов». После реставрации монархии люди старались как можно меньше походить на подобных лиц, которые «под личиной религии совершали столько гнусностей». Однако все это привело к противоположной крайности: на каждое проявление набожности стали смотреть как на приверженность к пуританизму, пока, наконец, «остроумцы, прославившиеся нападками на религию и все серьезные материи в этом мире, высмеивая набожность, не подорвали к вере всякое уважение».

Аддисон был уверен: лицемерие в религии заслуживает «всяческого презрения», однако его следует предпочесть «открытому безбожию» – атеизму. На страницах «Спектейтора» журналист резко критиковал атеистов. Он подчеркивал, что атеисты с фанатизмом защищают свои взгляды: «Атеизм распространяется с таким неистовым и злобным негодованием и спорами, как будто бы от этого зависит спасение рода человеческого»[313]. Аддисон высмеивал не только атеистов, но и деистов, утверждая: любой свободомыслящий – это «нахальный недоучка, у которого достаточно познаний, чтобы породить сомнения, но недостаточно знаний, чтобы их рассеять». Свободомыслящий, в изображении Аддисона, порицает многое в общественном строе государства, дает понять, что не верит в загробную жизнь, пользуется любым случаем, чтобы свернуть разговор на излюбленные свои темы, например, о кознях священнослужителей и т.д. Просветитель заявлял: «Свободомыслящий – это объект удивления для тех, кто глупее его и объект презрения для всех, кто его умнее»[314]. Таким образом, в вопросе о свободе совести Аддисон также занимал далеко непринципиальную позицию. Ратуя на словах за веротерпимость, он на деле допускал ее лишь для тех, кто придерживался учения господствующей англиканской церкви. Все, кто не являлся англиканцами, подвергались им осуждению, высмеиванию и порицанию.

Завершая рассмотрение общественно – политических и просветительских взглядов Джозефа Аддисона, отметим, что он выражал интересы «денежных людей», а значит, защищал ту политику, которую проводили их представители в вигском кабинете министров. Он оправдывал завоевательную внешнюю политику, настаивая на продолжении войны за испанское наследство, поддерживал все мероприятия, проводимые правительством внутри страны. Аддисон подверг обличительной критике многие моральные пороки представителей буржуазной Англии, однако не затронул ни одной из сторон экономической, социальной и политической сферы в жизни общества. И в этом проявилась умеренная позиция Аддисона. Осуждая партийные раздоры и разногласия, господствовавшие в ту пору в политической жизни страны, Аддисон, являясь членом одной из партий, терпимо относился к своим политическим противникам. Отстаивая религиозную свободу, он в то же время критиковал свободомыслящих, католиков и всех, кто не исповедовал англиканскую религию. Именно приверженность Аддисона к англиканской церкви и его терпимое отношение к тори, подавали надежды лидерам этой партии на возможное привлечение журналиста в свои ряды. Таким образом, в лице Аддисона мы видим типичного представителя умеренного крыла партии вигов. Сторонник конституционной монархии, теорий «разделения властей» и «сопротивления» власти тирана Аддисон, подобно всем вигам, защищал установившуюся в стране после Славной революции «смешанную» форму правления, расценивая любые выступления против нее как незаконные. В особенности он ратовал за подавление антиправительственных выступлений народных низов. Умеренный виг, просветитель Джозеф Аддисон твердо стоял на страже интересов своего класса – буржуазии.

Судьба продолжала улыбаться ему и после воцарения на троне династии Ганноверов. Еще до прибытия Георга I в Англию, сразу же после смерти королевы Анны, был сформирован временный Совет управления делами королевства, секретарем которого был назначен Аддисон. Когда Георг отправил в Ирландию нового наместника – графа Сандерленда, то в качестве его секретаря в Дублин вновь был послан Аддисон. Продолжая занимать также пост хранителя государственного архива в Ирландии и получая за это неплохое жалованье, Аддисон вел безбедную жизнь. В Ирландии он часто виделся со Свифтом. Их былые партийные разногласия теперь, после ухода Свифта с политической сцены, ушли в прошлое, и дружба двух литераторов возобновилась. Впрочем, в Ирландии Аддисон пробыл недолго. В 1715 г. он получил должность уполномоченного в управлении по делам торговли Англии. По возвращении в Лондон журналист поставил комедию «Барабанщик», которая, впрочем, была холодно встречена публикой. Новая постановка пьесы, уже после смерти ее автора, имела шумный успех.

Осенью 1715 г. в Шотландии и на севере Англии вспыхнуло восстание сторонников Якова III Стюарта – якобитов, которое было быстро подавлено правительственными войсками. Это событие подтолкнуло Аддисона к изданию политического журнала «Фригольдер» («Свободный землевладелец»). Чем объяснить, что вигский журналист, всегда защищавший интересы «денежных людей», дал своему журналу такое название? На наш взгляд, идея журналиста озаглавить свое детище подобным образом объяснялась стремлением Аддисона привлечь на сторону вигов тех, кто поддерживал прежде партию тори. Когда было подавлено восстание якобитов, вигское правительство, стремясь обезопасить себя от повторения подобных событий в будущем, пожелало добиться консолидации сил, сгладив по возможности партийные разногласия. Аддисон тотчас принялся за дело: из – под его пера вышли статьи о восстании якобитов, сопротивлении власти тирана, пассивном повиновении законной власти правителя и т.д. С рядом из этих статей мы уже ознакомились. 55 номеров «Фригольдера», изданные на протяжении полугода, заняли среди работ Аддисона важное место. Статьи журнала наиболее ярко продемонстрировали зависимость литератора от властей: в этот период он обсуждал исключительно те проблемы, которые волновали правительство Англии.

В августе 1716 г. Аддисон женился на графине Шарлотте Уорвик, которая происходила из старинного и знатного рода Мидлтонов. Аддисон познакомился с графиней, когда та, овдовев, поселилась вместе со своим братом неподалеку от дома журналиста в Челси. Вскоре соседи подружились. Какое –то время Аддисон пытался отвлечь юного графа от «фешенебельных забав»: колотить городских сторожей, бить окна, скатывать женщин в бочках с холма и тому подобное. Мистер Аддисон надумал приохотить молодца к серьезным занятиям и добродетельной жизни, но все его усилия оказались напрасными. Лорд сделался кутилой, сам же «воспитатель» влюбился в графиню. Ухаживание Аддисона за прославленной красавицей продолжалось около восьми лет. Надежды влюбленного сменялись отчаяньем. Графиня не торопилась отдавать свои руку и сердце пусть даже и знаменитому, но всего лишь простому журналисту. И только когда Аддисон разбогател, унаследовав состояние своего брата, служившего управляющим в Мадрасе, и приобрел поместье в Уорвикшире, леди Уорвик дала свое согласие на брак с эксвайром Джозефом Аддисоном. Известный просветитель, близко знавший Аддисона, С. Джонсон свидетельствовал: «Эта леди согласилась выйти за него замуж на условиях, подобных тем, на каких вступали в брак турецкие принцессы, которым султан говорил: "Дочь моя, отдаю тебе этого человека в рабство". Этот брак не сделал его счастливее, супруги не были и не стали равными»[315].

В 1717 г. в результате перестановок в вигском министерстве Аддисон был назначен на высший пост в иерархической структуре Англии – государственного секретаря. Его карьера достигла своего апогея. Однако Аддисон недолго пробыл на этой должности. Резкое ухудшение здоровья заставило его оставить место. Получив пенсию в полторы тысячи фунтов, Аддисон вышел в отставку, хотя и сохранил за собой депутатские полномочия в палате общин. Семейная жизнь не приносила радости. Говорят, что, когда здоровье Аддисона ухудшилось, он был рад убежать из богатого, роскошно обставленного дома графини, женщины властной и высокомерной, в любую таверну, где можно было, сидя за бутылкой доброго вина в компании с друзьями, насладиться шуткой, беседой о Вергилии и Сократе.

Последние годы жизни Аддисона были омрачены ссорой с закадычным другом Ричардом Стилем. Причиной тому послужил законопроект о пэрах, выдвинутый в парламенте графом Сандерлендом. Данный билль преследовал своей целью лишение монарха права назначать новых пэров по своему желанию. В первом номере журнала «Плебей» Стиль выступил против билля, поскольку считал, что он закрывает доступ в палату лордов новым людям, отличившимся в разных сферах деятельности. Законопроект, на его взгляд, наносил вред самой палате, превращая ее в «застоявшуюся лужу», и способствовал усилению позиций аристократии в палате лордов, которая впредь не будет контролироваться короной. Аддисон, в свою очередь, выступил в защиту билля. На страницах журнала «Олд виг» («Старый виг») он утверждал, что постоянный рост числа членов высшей палаты парламента нарушит равновесие ветвей власти. Король, пользующийся правом назначения неограниченного числа лордов в палату, может злоупотребить своей прерогативой, тем самым усилив позиции своих сторонников в парламенте. Следовательно, необходимо поддержать билль о пэрах. Полемика двух журналистов не прекращалась.

Неожиданно 17 июля 1719 г. от приступа астмы в возрасте 47 лет Джозеф Аддисон скончался. Друзья так и не успели примириться. По этому поводу Лазурский отмечал: «Печально, что многолетний духовный союз двух талантливых людей разорвался, и один из них умер, не успев примириться с другим. Следует ли копаться в подробностях этой ссоры и обвинять одного больше, другого меньше? .. На обоих сказалась болезнь времени : ожесточенная борьба политических партий и их разветвлений»[316]. Да, российский ученый был прав: в основе разногласий друзей сказалась их принадлежность, хотя и к одной партии, но к разным течениям. Убежденный виг Стиль придерживался мнения, которое разделяло большинство членов палаты общин вигского парламента. Умеренный виг Аддисон выражал в споре интересы небольшой группы партийной верхушки – вигских министров.

Узнав о внезапной кончине друга, которым всегда восхищался, которого искренне любил, Стиль впал в отчаянье. И даже победа в споре, который он вел с Аддисоном (8 декабря 1719 г. билль о пэрах при голосовании в палате общин был провален – Т.Л.), не принесла ожидаемой радости. Спустя несколько лет Стиль выпустил новое издание комедии Аддисона «Барабанщик», в посвящении к которой высказал восхищение и гордость талантом друга, а также искренние сожаления по поводу их ссоры.

Осенью 1721 г. друг и личный секретарь Аддисона Томас Тикель издал его сочинения в четырех томах. Была объявлена подписка. Ее результаты превзошли все ожидания. «Удивительно, – писал Маколей, – английская литература в то время была мало известна на континенте, однако испанские гранды, итальянские прелаты, французские маршалы оказались в списке подписчиков»[317]. Так слава английского просветителя, журналиста, писателя и драматурга надолго пережила известность умеренного вигского политика Джозефа Аддисона.

Глава пятая

У истоков «Путешествий Гулливера»

Выдающийся писатель – сатирик Англии XVIII века, яркий памфлетист, просветитель, борец за пробуждение национального самосознания ирландского народа, человек острого и глубокого ума Джонатан Свифт приобрел известность еще при жизни. Его единственное художественное произведение «Путешествие Гулливера» принесло автору мировую славу. По признанию известного писателя XIX в. У. Теккерея, у Свифта был «огромный, потрясающий талант, чудесно яркий, ослепительный и могучий, талант схватывать, узнавать, видеть, освещать ложь и сжигать ее до тла, проникать в скрытые побуждения и выявлять черные мысли людей»[318]. Оружием острой сатиры Свифт заставлял преклоняться пред собой вельмож и министров, приводил в трепет врагов и завоевывал симпатии обиженных и угнетенных.

Жизнь, деятельность и литературное творчество писателя явились предметом стольких исследований за рубежом, что понадобилось их систематизировать в виде специальной библиографии[319]. Среди этих работ наибольший интерес представляют труды Р. Кука, У. Спека, Дж. Эхренпрейза, Дж. Дауни и других. Свой вклад в изучение жизни и творчества Свифта внесли также отечественные литературоведы А. Веселовский, В.В. Чуйко, В.И. Яковенко, А. Дейч, М. Левидов, В.С. Муравьев и другие[320]. Заметим, что в обширной литературе о Свифте (как у нас в стране, так и за рубежом) очень мало исторических трудов. Да, и в имеющихся работах изучению идейно – политических взглядов Свифта отводится незначительное место. Между тем исследование его политических воззрений позволило бы понять истоки формирования просветительских взглядов и определить политическую ориентацию выдающегося литератора Англии.

Джонатан Свифт (1667 – 1745) происходил из обедневшего старинного дворянского рода, проживавшего в графстве Йорк. Его дед, небогатый священник, обремененный многочисленным семейством, во время гражданской войны отдал все свое состояние в триста золотых монет при сборе пожертвований для короля Карла I Стюарта. За это он вскоре поплатился: сторонники Оливера Кромвеля бросили его в тюрьму и конфисковали имущество. Один из его сыновей – восемнадцатилетний Джонатан после смерти отца отправился в Ирландию к старшему брату Годвину Свифту, сумевшему к тому времени сколотить приличное состояние. Вскоре Джонатан женился на скромной и красивой девушке Абигель Эрик, которая, как и он, также происходила из старинного, но обедневшего рода. С помощью брата Джонатан устроился на должность младшего судейского чиновника в Дублине. Спустя два года он внезапно скончался, не дожив нескольких месяцев до рождения своего сына.

Джонатан Свифт – младший родился в Дублине 30 ноября 1667 г. Ребенку исполнился год, когда его кормилица надумала поехать к себе на родину, в английское графство Уайтхевен. С собой она прихватила и малыша. В простой крестьянской семье мальчик прожил около трех лет. Вскоре после возвращения в Ирландию дядя Свифта, подметив способности племянника к учебе (в четыре года он уже свободно читал), отдал шестилетнего Джонатана в одну из лучших школ Килькенского округа. В четырнадцать лет Свифт поступил на богословский факультет Дублинского университета, где особый интерес проявлял к изучению истории и литературы. Учился он неровно. Его наставники особенно возмущались тем, что он прогуливал занятия, отсутствовал на богослужениях, предпочитая слоняться по городу или сидел в кофейне. Впрочем, лекции по истории и литературе он посещал прилежно. Вскоре молодой Свифт сделался известным в кругу студентов как автор рукописных листков, в которых высмеивал учителей, подписываясь псевдонимом «Сын земли».

В юные годы Свифт, по словам Теккерея, был «необуздан, остроумен и очень бедствовал». За годы учебы в университете он испытал всю горечь унижения от тех денежных подачек, которыми богатый дядюшка оплачивал его пребывание в респектабельном учебном заведении. Очень быстро он осознал, что только материальное благополучие позволит ему стать по – настоящему свободным и независимым. Окончив в 1689 г. университет, Свифт оказался без средств к существованию, без связей, без должности. Он отправился в Англию, в Лестер, где в ту пору проживала его мать. Обеспокоенная судьбой сына, она обратилась за помощью к своему дальнему родственнику Уильяму Темплю. И вскоре Джонатан получил у него место секретаря. Знакомство с Темплем оказало большое влияние на молодого Свифта. Именно он, по мнению исследователей, способствовал формированию у Свифта вигских взглядов.

Незаурядный государственный деятель, опытный политик, искусный дипломат, известный парламентарий, член Тайного совета при короле Карле II Стюарте, сэр Уильям Темпль был хорошо известен в стране как человек высокообразованный, тонкий знаток многих языков, а также древней и современной истории, прекрасный оратор, автор философских эссе и политических очерков. Яркая и одаренная личность, Темпль своими «талантами, пером и честностью» приводил в восхищение многих современников[321]. Даже спустя столетие после его смерти каждый джентльмен считал за честь иметь в своей библиотеке книги, принадлежавшие перу Темпля.

Поначалу положение молодого человека в доме богатого и знатного вельможи было незавидным. Свифт должен был читать книги своему патрону, заниматься его перепиской, вести счета, получая за секретарские обязанности скромное жалованье. К тому же ему приходилось выносить сварливый характер сестры Темпля и обедать за одним столом с его слугами. Все это воспринималось гордым юношей как унижение. Вспоминая позднее первые годы, проведенные в поместье своего патрона – Мур – Парке, Свифт с горечью писал, что впредь никому не позволит обращаться с собой как с мальчишкой, поскольку «более чем достаточно натерпелся такого обращения в своей жизни» в доме сэра Темпля[322].

Желая обрести самостоятельность, Свифт в 1695 г. покинул Мур – Парк и отправился в Ирландию. Здесь ему удалось получить небольшой приход в Килруте, неподалеку от Белфаста. Однако спокойная сельская жизнь приелась ему очень быстро, и когда Темпль пригласил Джонатана к себе вновь, тот охотно возвратился в Мур – Парк. Теперь положение Свифта в доме Темпля стало иным. Разглядев в молодом человеке незаурядные способности, Темпль целиком поручил ему все свои литературные дела. Знакомство с Темплем оказало значительное влияние как на формирование мировоззрения Свифта, так и на определение его политической позиции и выбора места в жизни. Общение с самим Темплем, а также с людьми, его окружавшими, – дипломатами, политиками, писателями и поэтами – давало богатую пищу воображению юноши, будило его мысль. Впоследствии Свифт любил вспоминать о том, как король Вильгельм научил его «резать спаржу на голландский манер» и что именно в имении Темпля он увидел людей, «вершивших судьбы общества, услышал их разговор, сравнил себя с ними»[323].

Около десяти лет прожил Свифт в Мур – Парке. Выполняя секретарские обязанности, молодой человек в то же время получил возможность заняться самообразованием, поскольку в доме Темпля имелась богатейшая библиотека, в которой наряду с трудами античных авторов – Гомера, Петрония, Лукреция, Вергилия, Тита Ливия – имелись книги современных философов Т. Гоббса и Дж. Локка, а также теоретика государства и права – Н. Макиавелли, писателей М. Монтеня и Ф. Рабле, философа Ф. Ларошфуко. Все эти произведения Свифт читал с одинаковым интересом, проводя в библиотеке по 12 – 14 часов в сутки. А вскоре он и сам сделал первые шаги на литературном поприще, написав четыре оды, одну из которых посвятил королю Вильгельму Оранскому.

Пребывание в Мур – Парке осталось незабываемым для Свифта еще потому, что здесь он встретился с Эстер Джонсон, или Стеллой, «звездочкой», как он ласково ее называл. Стелле суждено было сыграть важную роль в жизни писателя. Большинство биографов Свифта его первым любовным увлечением называли Стеллу. Между тем, еще до встречи с ней Свифту уже довелось пережить любовное приключение, которое едва не закончилось браком. Об этой истории поведал Теккерей. Свою первую любовь Свифт повстречал, будучи студентом. Его возлюбленной оказалась сестра товарища по колледжу мисс Джейн Варинг, или Варина, как окрестил ее Свифт. В ту пору ему исполнилось 19 лет, и свою любовь он изливал в письмах к обожаемой Варине. Одно из этих писем начиналось словами: «Нетерпение – это неотъемлемое качество влюбленного». Однако вскоре влюбленные вынуждены были расстаться, так как Свифт переехал в Мур – Парк на службу к Темплю. Еще какое – то время юноша посылал своей Варине письма, но разлука постепенно сделала свое дело: любовный пыл Джонатана остыл. Тем не менее однажды Свифт направил девушке письмо, в котором предлагал выйти за него замуж. Но это предложение было сделано в такой форме, что принять его уважающей себя юной леди было просто невозможно. В нем Свифт долго распространялся о своей бедности, а затем заключил: «Я буду счастлив принять Вас в свои объятия, независимо от того, красивы ли Вы и велико ли Ваше состояние. Главное – чистоплотность, и, кроме того, достаточность средств, вот все, чего я от Вас хочу! ». Неудивительно, что на этом первый роман Свифта завершился.

С Эстер Джонсон или Стеллой Свифт впервые встретился в 1689 г. Ее отчим был управляющим в Мур – Парке (Теккерей утверждал, что Эстер являлась побочной дочерью сэра Темпля, о чем, на его взгляд, свидетельствовали черты лица девушки, ее манера одеваться, отношение к ней самого Темпля, а также завещанные им в ее пользу 1 000 фунтов)[324]. «Я узнал ее, когда ей было только шесть лет, – напишет позднее Свифт в «Дневнике для Стеллы», – и в какой – то мере содействовал ее образованию, предлагая книги, которые ей следовало прочесть, и постоянно наставляя в началах чести и добродетели, от коих она не отклонялась ни в едином поступке на протяжении всей своей жизни»[325]. У воспитателя и ученицы сложились дружеские отношения. Но постепенно Стелла все больше увлекалась высоким и стройным молодым человеком с яркими небесно – голубыми глазами, в которых светилось очаровательное лукавство. То уважение и восхищение, которое она испытывала к своему учителю и наставнику, бывшему, к слову сказать, старше ее на четырнадцать лет, с годами переросло в искреннюю и преданную любовь к Свифту. Стелла «слыла одной из самых красивых, изящных и приятных молодых женщин в Лондоне, – свидетельствовал Свифт. – Ее волосы были чернее воронова крыла и все черты лица отличались совершенством». Высоко ценил Свифт также моральные качества девушки: ее тонкий ум, преданность, искренность. «Едва ли какая другая женщина была когда – нибудь столь щедро наделена от природы умом или более усовершенствовала его чтением и беседой, – писал он. – Ее совет бывал всегда самым лучшим, и величайшая независимость суждения сочеталась в ней с величайшим тактом… Никогда еще любезность и независимость, искренность и непринужденность не встречались в столь счастливом сочетании»[326].

Несмотря на взаимную симпатию, отношения Свифта со Стеллой сложились непростые. После смерти Темпля в 1699 г. Свифт намеревался перебраться в Ирландию и посоветовал Стелле также туда переехать. Стелла безропотно последовала совету своего наставника и вскоре поселилась в Дублине, где и прожила всю свою жизнь. Она оставалась верным другом Свифта и единственным поверенным во всех его делах. Покидая Ирландию, Свифт почти ежедневно посылал ей подробные письма (позднее они лягут в основу его произведения «Дневник для Стеллы»). Он не переставал восторгаться красотой и достоинствами Стеллы и, тем не менее, не допускал даже мысли о вступлении с ней в брак. Когда же некий Тиздал посватался к Стелле, Свифт, узнавший об этом, написал ему: «Если бы мои материальные средства … и мое здоровье позволяли мне думать о подобных вещах, то я, конечно, из всех женщин в мире остановился бы на том выборе, какой сделали вы, так как я никогда не встречал человека, которого ценил бы так высоко, как ее»[327]. Возможно, что недостаток материальных средств и какое – то нездоровье Свифта и послужили истинными причинами, помешавшими его браку со Стеллой.

Когда Темпль скончался, завещав Свифту заботы об издании собрания своих сочинений, а также доверив доходы от этого издания, Свифт искренне переживал его кончину. В дневнике он написал: «С Темплем умерло все, что было хорошего и доброго среди людей»[328]. Покинув Мур – Парк, Свифт устроился на место домашнего капеллана у лорда Беркли. Вскоре он издает свой первый политический трактат, сразу же принесший ему громкий успех: «Рассуждения о раздорах и разногласиях знати и общин в Афинах и Риме». В то время пришедшие к власти тори предъявили обвинение в государственной измене вигскому кабинету министров во главе с лордом Сомерсом, упрекая его в том, что он скрепил без ведома парламента тайный договор короля Вильгельма Оранского с Голландией и Австрией, направленный на создание антифранцузской коалиции в предстоящей войне за испанское наследство. Свифт расценил действия тори как попытки нарушить равновесие сил в государственном устройстве и добиться своего усиления на политической арене недозволенными средствами.

В своем памфлете Свифт выступил как виг, защищавший «договорную» теорию происхождения государственной власти, поддерживавший принцип «равновесия властей», осуждавший тиранию во всех ее проявлениях. Он смело выступил в защиту вигского кабинета министров, изложив историю обвинений общинами Афин нескольких лиц, под которыми подразумевал вигов. Свифт дал каждому из вигов высокую оценку. На его взгляд, лорд Сомерс (Аристид) являлся «строгим судьей», который был хорошо знаком с законами и формами правления. Народ уважал его за «справедливость и строгое соблюдение законов»; адмирал Рассел (Фемистокл) – добрый человек и незаурядный деятель. К тому же он «удачливый генерал», одержавший немало побед над врагом. Маркиз Галифакс (Перикл) – способный министр, превосходный оратор, высокообразованный человек и т.д.[329] Свифт считал, что обвинения, выдвинутые против заслуженных людей в Греции и Риме, создавали опасность для государства. Приводя аналогию с современными событиями, памфлетист приходил к заключению: «стремление отстранить от управления страной людей способных и достойных, поставив взамен их честолюбивых, алчных, легкомысленных, с дурными намерениями, неминуемо приведет к краху государства»[330]. Свифт предостерегал новое министерство от подобных «фатальных» последствий.

Памфлет оказал немалую услугу вигам, и их лидеры лорды Сомерс и Галифакс пожелали поближе познакомиться с его автором. Как позднее вспоминал сам Свифт, они очень лестно отзывались о его способностях, заявляли о своем к нему расположении, были весьма щедры на обещания «любых повышений, когда это будет в их власти». Вскоре Свифт стал завсегдатаем у лорда Галифакса и виделся с лордом Сомерсом так часто, как ему того хотелось. «Именно тогда, – вспоминал Свифт, – я впервые озаботился различиями в партийных принципах вигов и тори; ранее я избирал себе другие, на мой взгляд, куда более достойные предметы для размышлений»[331].

Так начался почти десятилетний период сотрудничества Свифта с вигами. Свифт познакомился и с видными журналистами из партии вигов: Ричардом Стилем и Джозефом Аддисоном, стал завсегдатаем кофейни Виля, где собирались литераторы – виги. За Свифтом все прочнее утверждалась слава блестящего собеседника. Его остроты, меткие характеристики и едкие колкости, отпущенные по адресу политических противников, передавались и повторялись в кофейнях его собратьями по перу. Однако настоящую известность Свифт приобрел, когда в 1704 г. издал написанную им еще в Мур – Парке «Сказку бочки». В этом произведении Свифт выступал с позиций просветителя, ставя перед собой цель устранения «злоупотреблений и извращений» в науке и религии. Свифт был твердо убежден, что множество «грубых извращений в религии и науке могут послужить материалом для сатиры, которая была бы и полезна, и забавна»[332]. Для этой цели «извращения» в области религии он представил в форме аллегорического рассказа о кафтанах и трех братьях, олицетворявших три основных христианских вероучения в Европе: католицизм (брат Петр), кальвинизм (брат Джек) и англиканство (брат Мартин).

«Извращения» же в области науки автор предпочел изобразить в отступлениях, как будто специально вставленных для того, чтобы сбить читателя с толку, сделать композицию книги хаотичной. Отсюда и название книги – «Сказка бочки», что в переводе с английского означает «бессвязная болтовня», «мешанина». На самом деле все эти предисловия и отступления были подчинены определенной цели: осмеянию различного рода нелепостей в науке, образовании, литературе.

Повествование в книге велось от лица одного из современных писателей по заказу высших чиновников церкви и государства, которые «сильно опасаются», как бы «умники», которых в нынешний век развелось немало, не вздумали выискивать на досуге слабые стороны религии и управления. Чтобы избежать подобной опасности, «умников» решили отвлечь, и как моряки, встретившие кита, бросают ему для забавы пустую бочку и тем отвлекают от нападения на корабль, так и автор создает свою сказку бочки (в этом заключался второй смысл названия книги), чтобы занять на несколько месяцев «названные беспокойные умы».

В первую очередь Свифт подверг критике католическую церковь. Он обвинял ее прелатов в плутовстве, утверждая, что «брат Петр» «совершил в последнее время несколько мошенничеств, вследствие чего вынужден был прятаться». Автор высмеивал пороки, присущие католическим священникам : спесь, прожектерство, упрямство, ложь, тщеславие, жадность. Изображая Петра (католическую церковь), Свифт писал: «В припадках безумия… он называл себя всемогущим Богом и подчас даже повелителем Вселенной… Петр даже в минуты просветления был крайне невоздержан на язык, упрям и самоуверен и скорее проспорил бы до смерти, чем согласился бы признать в чем – нибудь свою неправоту. Кроме того, он обладал отвратительной привычкой говорить заведомо чудовищную ложь по всякому поводу и при этом не только клялся, что говорит правду, но посылал к черту всякого, кто выражал малейшее сомнение в его правдивости»[333].

Досталось от Свифта и протестантскому духовенству, а также диссентерам, чей собирательный образ он вывел в лице брата Джека. Свифт обличал священников, совершавших «мерзости и жестокости» под прикрытием «религии и длинных молитв». Он высмеивал также обычай религиозных фанатиков по каждому поводу обращаться к молитве: «Когда Джек затевал какую – нибудь гнусность, он становился на колени, иногда прямо в канаву, закатывал глаза и начинал молиться». Развенчивая ханжество и лицемерие протестантского духовенства, Свифт утверждал: «Диссентеры – беспощадные гонители под маской ханжества и набожности»[334].

Совершенно иначе представлял автор англиканскую церковь (брат Мартин). Здесь не встретишь беспощадной критики догматов и обрядов церкви, которую Свифт обрушивал на католиков и протестантов. Более того, если можно говорить о положительном герое книги, то это, бесспорно, образ Мартина. У Свифта он представал рассудительным, сдержанным, спокойным и невозмутимым молодым человеком, чей кафтан (имелось в виду вероучение) всегда был «аккуратно приведен в состояние невинности»[335]. Чем же объяснить подобную «лояльную» позицию Свифта по отношению к государственной религии и церкви? Все дело в том, что сам автор всегда оставался активным приверженцем англиканизма. В одной из бесед с лордом Сомерсом Свифт прямо заявил, что является сторонником «высокой церкви». Верность догматам англиканской церкви, за которой Свифт оставлял господствующее положение во всех делах религии, осуждение всяких схизм и ересей, отступлений от доктрин государственной религии Свифт сохранил на протяжении всей своей жизни. Именно фанатичная преданность Свифта англиканству, идущая вразрез с теорией веротерпимости, которой придерживались виги, стала, на наш взгляд, непреодолимым препятствием на пути дальнейшего его сотрудничества с этой партией.

Таким образом, уже в данном произведении выявилось двойственное отношение Свифта к церкви и религии. С одной стороны, он выступал как просветитель, обличавший религию и священнослужителей, а с другой – представал как стойкий защитник англиканства, пытавшийся вывести за пределы критики государственную церковь. Подобное противоречивое отношение к религии Свифт сохранил на протяжении многих лет, и это в немалой степени осложнило его жизнь, затруднило продвижение по службе.

Свифт сетовал, что в защиту его произведения не было напечатано ни одной строчки и не появилось ни одного сочувственного отзыва. Однако он явно лукавил. «Сказка бочки» имела неслыханный успех. За шесть лет она выдержала пять изданий, поставив Свифта в первые ряды известных литераторов Англии. Сам Свифт, перечитывая на склоне лет свой труд, восклицал: «Боже милостивый! До чего же я был талантлив, когда писал эту книгу! ». В то же время она вызвала ненависть к автору со стороны католиков. Папа римский приказал включить «Сказку бочки» в список запрещенных книг. Нелестный прием встретила книга и у высокоцерковников. Королева сочла ее «богохульной», что и послужило в дальнейшем непреодолимым препятствием для Свифта в его стремлении получить епископский сан. Автор «Сказки бочки» в глазах королевы навечно остался еретиком.

В том же 1704 году Свифт издал еще одно произведение – «Битву книг», которую посвятил своему бывшему патрону Уильяму Темплю. Данное произведение возникло в результате спора, вызванного трактатом – эссе Темпля «О знаниях древних и новых», в котором ведущая роль отводилась античным авторам. Противником Темпля в споре выступал хранитель королевской библиотеки Ричард Бентли, отстаивавший важность работ современных авторов. В «Битве книг» Свифт изобразил дискуссию между Темплем и Бентли в виде пародии. Все персонажи книги – античные герои, боги, поэты, богиня с чадами и домочадцами, философы, критики – участвуют в споре древних и современных писателей. Своим произведением Свифт высмеивал претензии «модернистов» на оригинальность, усматривая в этом лишь «наглое скудоумие». Да, и сам спор между древними и современными писателями ему представлялся искусственным. По мнению Свифта, следовало не упиваться творениями великих антиков, а ценить любое произведение за его художественные достоинства и те мысли, которые оно несет человечеству.

За годы сотрудничества с вигами Свифт написал ряд памфлетов: «Рассуждение в доказательство того, что уничтожение христианства в Англии может быть сопряжено с некоторыми неудобствами… », «Проект поддержания религии и реформы манер», «Мысли о различных вопросах морали и развлечений», «Нелепости и абсурдности в английском обществе» и ряд других. Все эти работы со всей очевидностью свидетельствовали об идентичности политических убеждений просветителя с теми, которых придерживались виги.

Как и большинство вигов, Свифт считал, что первоначально «неограниченная власть принадлежала народу», но со временем возникла необходимость ее разделения «с целью ограждения народа от угнетения в стране и насилия извне» на три независимых друг от друга ветви. Во главе государства стоял правитель, добившийся авторитета и популярности в народе доблестью, незаурядными способностями, проявившимися в государственном управлении либо в военных экспедициях. Он возглавлял гражданские ассамблеи. Свифту представлялось логичным, что другая часть власти должна была вверяться «великому совету или сенату знати» – для решения важных государственных дел. Такой совет состоял из людей, владевших крупным состоянием и ведущих свое происхождение от предков, которые уже пользовались властью. Эти люди, подчеркивал памфлетист, легко находили между собой общий язык и свою деятельность начинали прежде всего с мероприятий, направленных на обеспечение неприкосновенности своей собственности. Для достижения этой цели они проявляли особую заботу о сохранении мира в стране и за ее пределами. Наконец, третья часть власти вручалась «представительному собранию народа» – общинам. Причем, подчеркивал Свифт, « власть народа значительна и бесспорна». Свифт неоднократно утверждал, что правление государством не следует доверять «немногим» и что хорошо устроенными государствами являются такие, в которых власть «вверяется в разные руки»[336].

Свифт, как и многие виги, защищал принцип «равновесия властей». Если же это равновесие нарушается «в силу небрежного отношения, безрассудства или слабости тех, у кого находится власть, либо какая –либо из сторон перевешивает две другие», неизбежно происходит концентрация власти в руках одной силы – устанавливается тирания. Причем, по мнению Свифта, тирания не определяется количеством правителей и узурпация власти в государстве может быть осуществлена не только одним человеком, но и несколькими людьми. Средство избежать нарушения равновесия властей Свифт усматривал в «определенности» ограничений, накладываемых на каждую ветвь власти, и в том, чтобы эти ограничения были «общеизвестными».

Свифт высказывал опасения, что нарушить равновесие властей может народ. На его взгляд, «нет ничего более опасного, чем позволить народу расширить свою власть», поскольку это неминуемо приведет к «фатальным последствиям». Как выразитель интересов собственников, Свифт опасался расширения власти народа, считая, что это повлечет за собой установление тирании. Он подчеркивал: «большинство революций в древних государствах Рима и Греции начиналось с тирании народа, а завершалось, как правило, тиранией одного человека»[337].

Обращаясь к истории Англии, Свифт прослеживал за тем, как изменения в равновесии властей влияли на расстановку сил в государстве. Со времени нормандского завоевания равновесие сил в королевстве часто менялось, а иногда полностью нарушалось. Причем немаловажную роль сыграли в этом общины, которые особенно укрепили свои позиции в правление Генриха VII Тюдора и его наследников. Усиление общин Свифт связывал с процессом расширения продажи земли знати, которая заметно усилилась после Реформации, когда на смену монастырским землевладельцам пришли светские лорды. В правление Елизаветы Тюдор, продолжал Свифт, равновесие властей находилось в более или менее стабильном положении. Но когда на политической сцене в Англии появились пуритане, обратившиеся к новым схемам правления в религии и республиканским принципам в правлении, то они смогли оказать давление на прерогативу, нарушили тем самым равновесие сил, что незамедлительно привело к революции. В ходе революции, полагал Свифт, пуритане попытались вначале ввести тиранию народа, а затем – одного лица. Просветитель считал, что даже сам Кромвель был вынужден считаться с принципом «равновесия властей» и в качестве противовеса усилению власти палаты общин незадолго до того, как сделаться тираном, создал новую палату лордов. После Реставрации в правление двух «слабых правителей» (Карла II и Якова II Стюартов – Т.Л.) равновесие сил находилось, на взгляд Свифта, на грани коллапса, и лишь только Славная революция упрочила баланс сил в государственном правлении.

Свифт считал, что народ вправе избирать ту форму правления, которую считает пригодной для своей страны. Он высказывал любопытное предположение о том, что выбор формы правления зависит от темперамента и характера народа, а также климата страны, в которой он проживает. «Как правило, – уверял памфлетист, – умеренный климат способствует умеренным формам правления, а резко континентальный располагает к деспотической власти»[338]. Какая же форма правления была наиболее пригодна для англичан, по мнению Свифта? Тирания, узурпация власти вызывали осуждение литератора. Деспотическая власть, на его взгляд, «еще большее зло, чем анархия». Свифт был уверен, что к абсолютному правителю следует относиться во всех свободных государствах как «к врагу всего человечества». Он полагал, что монарх должен быть ограничен законами точно так же, как и его подданные. Ненависть к тирании в любой ее форме Свифт пронес через всю свою жизнь и в «Путешествиях Гулливера» написал: «Больше всего я наслаждался лицезрением людей, истреблявших тиранов и узурпаторов и восстанавливавших свободу и попранные права угнетенных народов»[339].

Впрочем, республиканская форма правления также претила Свифту. «Единственное зло, против которого мы должны выступать – это фанатизм и неверие в религии и республиканское правление», – писал он в журнале «Экзаминер»[340]. Свифт критиковал республику, каковой стала Англия во время революции середины XVII в. Да и саму революцию он иначе, как «противоестественное» и «ужасное восстание» не называл. Больше всего по нраву Свифту пришлась конституционная монархия, которая была установлена в стране после Славной революции. Свифт неоднократно выступал в ее защиту. Он призывал сохранять конституцию «во всех ее частях» и, допуская отдельные изменения в управлении, выражал твердую уверенность в том, что «форма и равновесие ветвей власти сохранятся в неизменном виде и в будущем»[341].

Большое значение в государственном устройстве Свифт придавал парламенту, который, по его мнению, должен действовать по всеобщему согласию и в интересах всего общества. В идеальном парламенте дебаты о законопроектах ведутся беспристрастно и без оказания давления со стороны отдельных лидеров, которые готовы предать интересы отечества ради корыстной личной выгоды. Свифт выступал за расширение прав представительного учреждения. Как просветитель он тесно увязывал понятие «свободы нации» с неограниченными привилегиями парламента, твердо уверовав в то, что в ограничении нуждается только исполнительная власть – монарх. Усматривая в представительном учреждении гарантии свободы, памфлетист ратовал за частые созывы парламента. Он был убежден в том, что ошибки, совершаемые парламентом, происходят из – за давления, оказываемого на депутатов лидерами политических партий.

Свифт подчеркивал: парламентарий в обычной жизни «позволяет себе оставаться на одном уровне с прочими смертными, следует своим собственным путем, сообразно своему разуму, и скорее подчинится своему разуму, чем указаниям самого мудрейшего из соседей». Но стоит депутату войти в здание парламента, как он превращается в совершенно другого человека. Теперь он почитает себя существом высшим по сравнению с теми, кто остался за стенами парламента. Депутат присоединяется к партии, «ни целей, ни характера, ни лидера которой не знает, но мнение последнего поддерживает и отстаивает с таким рвением и усердием, словно он молодой студент, следующий советам известного профессора философии. У самого члена палаты отсутствуют собственные мнения, мысли, речи, поступки. Все это сообщается ему лидером, и прежде чем что –либо окажется у него на устах, это уже не только измельчено, но и пережевано. Инструктируемый таким образом парламентарий следует за партией, правой или неправой»[342]. Осуждая зависимость депутатов от лидеров партий, Свифт усматривал подходящее средство избавления от нее в том, чтобы парламентариев избирали из числа землевладельцев. Пока же, писал Свифт в памфлете «Нелепости и абсурдности в английском обществе», мы нередко сталкиваемся с тем, что многие члены парламента представляют города, не владея при этом ни пядью земли в королевстве.

С позиций просветителя Свифт критиковал существующую в Англии избирательную систему, согласно которой правом выбора обладали те, кто имел не менее 40 шиллингов годового дохода. Он считал, что подобная система изжила себя, потому что устарела, а также из – за коррупции, поэтому избирательное право следует предоставлять тем, кто владеет земельной собственностью. Свифт предлагал повысить размер имущественного ценза для выборщиков, а также допускать в их ряды исключительно землевладельцев. В подобных рассуждениях обращала на себя внимание его приверженность к «земельным», а не «денежным», что было характерно для вигов, интересам. Чем же это объяснялось? Являясь священнослужителем англиканской церкви, происходя из семьи землевладельцев, в которой были сильны роялистские симпатии, Свифт явно тяготел к классу землевладельцев. Однако в то время, когда Свифт писал указанные памфлеты, он, по – видимому, еще пребывал под влиянием вига Темпля, и потому в его произведениях встречались лишь отдельные фрагменты, напоминавшие идеи тори. К примеру, типичным для тори было утверждение, озвученное Свифтом, о том, что непременным условием для избирателей и кандидатов в парламент должна оставаться их приверженность догматам государственной церкви. На взгляд Свифта, люди, исповедовавшие иную религию, попытаются выдвинуть в парламент лиц с такими религиозными убеждениями, каких придерживаются сами, и в случае, если подобных депутатов в парламенте окажется немало, они смогут угрожать государственной религии, а также разрушат само государственное устройство. Поэтому Свифт требовал избирать в парламент исключительно англиканцев.

С позиций просветителя Свифт выступал в защиту более равного представительства от графств и городов. Ему представлялось абсурдным, что заброшенные бурги продолжали выставлять своих представителей на выборах, тогда как там вообще было некого представлять, но тем самым большие города, в которых проживало множество граждан, призванных расширять торговлю королевства, лишались такой возможности. Разумеется, подобные заявления Свифта отнюдь не означали, что он ратовал за предоставление избирательных прав всем англичанам. В его понимании избирательными правами могли пользоваться исключительно имущие слои. Ремесленники, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы и фермеры, не говоря уже о крестьянах и ремесленниках, принадлежали к тому «низшему сорту людей», которых Свифт исключал из права участия в политической жизни общества.

Свифт ни на минуту не сомневался также в том, что те, кого избирают в парламент, должны происходить из имущих слоев населения и в первую очередь из числа землевладельцев. В памфлете «Мысли о различных вопросах морали и развлечений» он со всей категоричностью заявлял: «Закон в свободной стране должен устанавливаться большинством тех, кто владеет земельной собственностью». Далее просветитель рассуждал следующим образом. Во всех «хорошо устроенных государствах» власти пекутся об ограничении владений собственности своих граждан, причем делается это нередко с целью повышения их стимула к заботе об общественном благе. Явно утопичными звучали утверждения Свифта о том, что люди, которые приобретут столько собственности, сколько им позволит закон, тотчас же начинают проявлять заботу об интересах и благе общества[343]. Целью «хорошего» правления Свифт считал стремление правителя оберегать частную собственность граждан. Поэтому доверять заботу об охране собственности, полагал просветитель, следовало тем, кто «сам платил за свои выборы», то есть крупным собственникам[344].

Отстаивая интересы имущих слоев и защищая их право на власть, Свифт соответственно строил и свою теорию сопротивления. Как мы уже могли убедиться, данная теория широко пропагандировалась партией вигов. Тори, напротив, придерживались учения о непротивлении. Свифт напоминал, что в правление последних Стюартов духовенство под видом пассивного подчинения и непротивления на деле защищало неограниченную власть монарха, заявляя, что эта доктрина «угодна двору». Просветитель считал допустимым оказание сопротивление власти тирана, только в виде его лишения короны. Что же касается законодательной власти, то ей следовало подчиняться беспрекословно. При этом Свифт допускал, что власть парламента может быть неограниченной. Как видно, идеальное государственное правление представлялось Свифту как абсолютная законодательная власть, которую будто бы представляет весь народ, и исполнительная власть, «определенным образом ограниченная». При иных вариантах или неравномерном распределении ветвей власти возможны, по мнению просветителя, «опасные и дурные последствия»[345].

Сторонник политического учения вигов, Свифт, тем не менее, защищал интересы класса землевладельцев, т.е. по сути – партии тори. Кем же был в действительности Свифт? Как относился к партиям, когда сотрудничал с вигами? Надо признать, что он четко разграничивал партии по их отношению к собственности. Землевладельцы Англии (лендлорды, сельское джентри, йомены, фригольдеры) причислялись им к тори, а коммерсанты, промышленники и финансисты – к вигам. В то время как люди, отстаивавшие «земельные» и «денежные» интересы, вели борьбу за главенствующее место в политике, Свифт выступал в роли миротворца. «Когда две партии, разделявшие общество, ссорятся, – писал он в памфлете «Рассуждения церковника», – то долг каждого человека выбрать одну или другую сторону, либо примирить обе»[346]. Поскольку автор сохранял дружеские отношения со многими известными деятелями из обеих партий, то немудрено, что он считал возможным выступать в роли посредника между ними.

Свифт вообще иронически относился к партийной борьбе. «После образования партий одиночки выглядят так смешно и становятся такими жалкими, – писал он в одном из памфлетов, – что им ничего не остается, кроме как бежать в стадо, которое по крайней мере укроет и защитит их, и где, чтобы с тобой считались, надо быть лишь понаглее»[347]. Свифт считал недостойным «человеческой природы и человеческого разума» присоединяться на подобных «рабских» условиях к любой из партий. Пытаясь сохранить независимое положение, он, казалось на первый взгляд, давал им беспристрастные характеристики: «Я не обвиняю ни вигов, ни тори в том, что отдельные их принципы могут спровоцировать установление пресвитерианства или католицизма в религии и республиканизма или деспотизма в государственном правлении». И далее Свифт излагал собственную позицию. Он объявлял себя приверженцем англиканства, готовым уничтожить порядок, при котором вера «подвергается коррупции и осмеянию» и представляет опасность для монархии, и заявлял о своей готовности с оружием в руках «выступить против любого зла на земле»[348].

Однако как бы ни пытался Свифт представить себя «внепартийным» памфлетистом, его трактаты убеждали в обратном:

литератор отстаивал позиции вигов. Впрочем, уже в «вигский» период в его взглядах стали намечаться его расхождения с этой партией по трем позициям. Во – первых, Свифт защищал интересы землевладельцев. Во – вторых, он оставался стойким приверженцем англиканской веры, более того, осуждал любые отступления от установленной государственной формы богослужения. Чтобы подкрепить собственную мысль о недопустимости раскола в церкви Англии, Свифт приводил в пример высказывания Платона о том, что люди должны служить Богу в соответствии с законами страны. Как англиканец Свифт настаивал, чтобы законодательная власть с помощью строгих и эффективных законов препятствовала появлению и распространению новых сект. Но поскольку многочисленные нонконформистские секты все же продолжали существовать в стране, то Свифт готов был примириться с этим. Он считал противоречащим государственному устройству Англии и делу очищения религии использование насилия против многих «заблудших» людей, если только они не представляли угрозы для конституции. Однако в то же время он отказывал им в праве занимать сколько – нибудь высокие должности в управлении, полагая, что лучше вовсе не давать им «никакой, пусть даже самой незначительной власти»[349].

На взгляд Свифта, литераторы, выдвигавшие свои аргументы в защиту диссентеров, являлись противниками «высокой» церкви и тем самым подрывали «основы благочестия и добродетели». Памфлетист выступал против «веяний века»: высмеивать и принижать духовенство, полагая, что подобные поступки ложатся «позорным пятном» на королевство. Разве не удивительно было все это слышать от автора «Сказки бочки», который еще недавно обрушивался с острой критикой на католическую и протестантскую церкви, да и религию в целом? Вероятно, во взглядах Свифта на религию в этот период произошли серьезные изменения. Как будто Свифт –литератор вдруг вспомнил о своей профессии священнослужителя англиканской церкви и на правах духовника принялся читать проповеди своей заблудшей пастве.

Преданность Свифта догматам англиканской церкви повлияла на его расхождения с вигами еще по одному вопросу – об отношении к Славной революции. Вспомним, с каким восторгом отзывались о событиях 1688 – 1689 гг. виги Дефо, Стиль и Аддисон. Однако совершенно иначе оценивал эту революцию Свифт. Как англиканец он придерживался теории наследственного права престолонаследия. Свифт был убежден в том, что «корона дарована правителю от рождения и потому должна принадлежать ему и его потомкам» и что монарх «обладает тем же правом на свое королевство, как каждый человека на свою собственность». Однако в случае, если трон оказывается «вакантным», то парламент обязан позаботиться о престолонаследнике. Между тем в 1688 г. парламент не созывался королем, более того, пользуясь своей властью, виги объявили короля свергнутым, и передали корону его зятю, хотя в ту пору имелись три прямых законных наследника Якова II: его дочери Мария и Анна, а также сын Яков. Свифт полагал, что лишение трона прямых наследников Якова II и предоставление короны его зятю – Вильгельму Оранскому являлось «незаконным» действием. Как видно, в оценках Славной революции Свифт кардинально расходился с вигами.

Идейные разногласия памфлетиста с партией вигов вскоре вылились в открытый разрыв с ней. С 1704 г. Свифт постоянно проживал в Ирландии, в Ларакорском приходе. Лишь изредка он наведывался в Лондон. В это время королева Анна освободила англиканское духовенство от уплаты «первин» (первых фруктов) и десятины (десятой части урожая) в пользу короны. Ирландское духовенство также вознамерилось получить для себя подобные привилегии. А поскольку Свифт был дружен с находившимися в ту пору у власти вигскими министрами, то было решено направить его в Лондон с поручением: добиться освобождения от «первин» ирландского духовенства. Согласившись на выполнение данной миссии, Свифт втайне надеялся получить место епископа в Уотерфорде. Почти два года, с 1707 по 1709, пробыл Свифт в Лондоне, пытаясь выполнить поручение ирландского епископа, однако его хлопоты оказались тщетными. Виги не поддержали Свифта, и уязвленный памфлетист возвратился в Ирландию ни с чем. Обида на вигских министров, которые отказались помочь ему в хлопотах о «первинах», окончательно отдалила Свифта от партии вигов. Вспоминая позднее о тех событиях, он всю вину за разрыв с вигами возлагал на их лидеров. «Нельзя винить в этом меня, – писал он в дневнике, – если принять в соображение, как они (виги) со мной обошлись»[350].

В 1708 г. Свифт познакомился с 17 – летней Эстер Ваномри, или Ванессой[351]. Юная красивая девушка была моложе Свифта на двадцать четыре года и отличалась иным складом характера, нежели Стелла. Натура незаурядная, страстная и импульсивная, склонная к резким сменам настроений, Ванесса произвела на Свифта большое впечатление. В одном из своих писем Свифт писал о ней: «Я привязан к ней до чрезвычайности; она верно обо всем судит, и я исправил все ее недостатки, вот только не могу приохотить к чтению, хотя с ее разумом, памятью и вкусом она могла бы многого достичь… Она совершенно со мной не считается, настолько, что прямо – таки сводит меня с ума»[352].

Свифт, вновь выступивший в роли наставника молодой девушки, серьезно ею увлекся и вызвал в ответ страстную любовь с ее стороны. Один из первых биографов Свифта лорд Оррери так характеризовал Ванессу: «Она была необычайно тщеславна,.. любила наряды, жаждала преклонения; обладала весьма романтическим складом ума; стояла, по ее убеждению, выше всех представительниц своего пола; держалась дерзко, весело и гордо; были у нее и приятные черты, но она отнюдь не блистала красотой или утонченностью… Ее тешила мысль, что она слывет наложницей Свифта, и все же она рассчитывала и желала выйти за него замуж»[353]. Свифт чуть ли не каждую неделю посещал дом Эстер, где обедал, отдыхал в отведенном для него кабинете. Здесь же он держал свой парик и выходное платье, которыми пользовался, когда его приглашали в Сент – Джеймский дворец. Ученица и ее наставник вместе читали книги Ларошфуко, Фонтенеля, Монтеня, вместе пили чай, молились и занимались латынью, без устали спрягая «amo, amas, amavi» («я люблю, ты любишь, я любил»). Свифту нравилось быть предметом обожания и восхищения. Вскоре он стал приезжать к Ванессе каждый день. В одном из своих писем к Ванессе Свифт откровенно признавался ей в любви: «Позвольте Вас уверить, что никогда и никого в мире ваш друг так не любил, не почитал, не ценил и ни перед кем так не преклонялся, как перед вами».

Чувства Свифта не остались безответными. В своем письме к Свифту Ванесса писала: «Знайте, ни время, ни случайность не в силах уменьшить невыразимую страсть, которую я питаю… Любовь к вам заключена не только в моей душе; во всем моем теле нет такой мельчайшей частицы, которая не была бы ею проникнута. Не обольщайтесь поэтому надеждой, что разлука изменит со временем мои чувства: даже безмолвствуя, я не нахожу себе покоя, и мое сердце одновременно наполнено печалью и любовью»[354].

В 1710 г. к власти пришли тори. Кабинет министров возглавил Роберт Харли. Осенью того же года с прежним поручением о «первинах» Свифт вновь приезжает в Лондон. Теперь обстановка при дворе заметно изменилась и, по словам Свифта, «все повернулось вверх дном. Виги, занимающие высокие должности, все до единого… смещены… Со дня на день… ожидаем… роспуска парламента». Хотя виги, «идя ко дну», были не прочь ухватиться за памфлетиста, «как за соломинку», однако у Свифта уже сложилось прочное мнение, что все они «подлы и неблагодарны», а потому он «нисколько бы не огорчился, если бы их всех отправили на виселицу»[355].

Порвав с вигами, Свифт полагал, что теперь он сможет в партийной борьбе остаться «равнодушным зрителем », однако пройдет немного времени и просветитель запишет в дневнике: «Забавное зрелище: все виги теперь каются в том, как дурно они со мной поступили, однако, что мне до них. Мистеру Харли уже говорили обо мне, как о человеке, обиженном вигами, ведь будучи вигом, я зашел недостаточно далеко, и я рассчитываю поэтому на его благосклонность. Тори прозрачно намекнули мне, что если я только пожелаю, то смогу преуспеть»[356].

Казалось, Свифт уже был готов примкнуть к партии тори. Вскоре его официально представили мистеру Харли, который произвел на литератора самое благоприятное впечатление. Министр пригласил Свифта в гостиную, представил своим родственникам и друзьям и пригласил присоединиться к гостям. «Мы просидели два часа кряду, попивая доброе вино,..а потом я провел с ним еще два часа наедине, излагая свое дело», – описывал просветитель в одном из писем к Стелле свой первый визит к Харли. И далее он продолжал: министр «с чрезвычайной готовностью вникал во все обстоятельства, расспрашивал о моих полномочиях и ознакомился с бумагами; прочитав составленную мной памятную записку, он положил ее в карман, чтобы показать королеве, а затем сообщил мне, какие шаги намерен предпринять. Большего я и желать не мог. Он сказал, что непременно должен познакомить меня с государственным секретарем мистером Сент – Джоном (будущим лордом Болингброком – Т.Л.), и столько наговорил о своей приязни и почтении ко мне, что я, пожалуй, склонен поверить словам некоторых моих друзей, будто он пойдет на все, лишь бы привлечь меня на свою сторону. Он выразил пожелание отобедать со мной… и после того, как я провел с ним целых четыре часа, любезно довез меня в наемной карете до Сент – Джеймской кофейни. Все это довольно необычно и забавно, если вы вспомните, кто он и кто я»[357].

Столь теплый прием, оказанный скромному ирландскому священнику самим премьер – министром торийского кабинета, не только вдохновил, но и несказанно удивил Свифта. Ему хотелось верить, что дело с «первинами» его новые друзья – тори помогут быстро уладить, однако собственный горький опыт советовал не торопиться полагаться на новых министров, которые, не исключено, «столь же хороши, как и их предшественники». Свифт полагал, что расставшись с вигами, он впредь не будет пользоваться ничьим влиянием, кроме собственного. Однако не тут –то было. Харли уже задумал переманить Свифта на свою сторону. Последовала целая серия приглашений литератора на обед к премьер – министру, на одном из которых его представили королевскому прокурору. От обоих собеседников Свифт выслушал «множество любезностей». Харли заверил Свифта в том, что уже показал его памятную записку королеве и поддержал сам его ходатайство перед ней и что будто бы королева «изъявила согласие даровать первины».

Прошло немногим более недели со дня знакомства Свифта с торийским министром, и он уже с чувством гордости вопрошал у Стеллы: «Знают ли в Ирландии, каким влиянием я теперь пользуюсь среди ториев? ». Вскоре состоялось знакомство Свифта с государственным секретарем Сент –Джоном (лордом Болингброком – Т.Л.), который был учтив с памфлетистом «сверх всякой меры». Оба тори – Харли и Сент –Джон обещали Свифту в ближайшее время завершить все формальности по его делу о «первинах». Как видно, Свифт был твердо убежден в том, что благодаря расположению премьер – министра дело, с которым в течение двух лет не могли справиться виги, окажется под силу всемогущим министрам – тори и хлопоты о «первинах» будут благополучно завершены. Однако в действительности министры попросту решили использовать дело о «первинах» как своеобразную «приманку» для привлечения на свою сторону «первое перо» Англии – памфлетиста Свифта. Не подозревавший ничего худого литератор поверил им и вскоре начал «отрабатывать» их «участие», принялся писать памфлеты в защиту той политики, которую проводило торийское министерство.

Не прошло и месяца с того дня, как Свифт познакомился с лидерами партии тори, как он уже оказался тесно связанным с новым кабинетом министров. Хотя литератор еще надеялся в скором времени «развязаться» с хлопотами о «первинах» и уехать в Ирландию, однако это оказалось непростым делом. Министры – тори убедили Свифта в том, что очень нуждаются в его услугах, а памфлетист, поверив, что тори озабочены «истинными интересами общества», решил оказать им содействие, насколько это было в его силах. И вот из – под пера Свифта один за другим выходят памфлеты. Кроме того, в 1710 – 1711 гг. литератор начал издавать журнал «Экзаминер» («Ревизор»), все материалы которого были также направлены в защиту политики правящего кабинета министров.

Американский ученый Р. Кук все памфлеты Свифта, написанные в 1710 – 1714 гг. – за годы сотрудничества с тори, разделил на три группы. К первой он отнес те материалы, которые преследовали своей целью дискредитацию вигских лидеров и их политики. Помимо памфлета «Краткая характеристика графа Томаса Уортона», к ней относятся рад статей «Экзаминера». Во вторую группу ученый объединил памфлеты, призывавшие к завершению войны за испанское наследство. Среди них наибольшей популярностью пользовались: «Поведение союзников», «Некоторые рассуждения о препятствиях к договору», «Письмо к лорду из партии вигов». Наконец, к третьей группе Кук причислил памфлеты, в которых Свифт защищал политику министерства после заключения мирного договора с Францией. Сюда входили: «История последних четырех лет правления королевы», «Рассмотрение значения "Гардиана", Общественный дух вигов»[358].

Оказавшись на службе у министров –тори, Свифт принялся критиковать своих недавних друзей и союзников – вигов, которые теперь превратились в его непримиримых врагов. В «Экзаминере» он обвинял вигское министерство в том, что оно правило страной на протяжении двадцати лет с помощью людей, принципы и интересы которых сводились к тому, чтобы «подкупить, ввести в заблуждение и разорить нас, а со временем разрушить государственное и церковное устройство». Народ увидел, писал Свифт, что «общественные деньги попали в руки тех, кто по своему рождению, образованию и заслугам мог претендовать не больше, чем носить ливреи» и вынужден был признать, что «коррупция и злоупотребления в каждой сфере управления были столь многочисленны и нетерпимы, что могли привести к разорению, если бы не были приняты надлежащие меры». Свифт утверждал, что в правление вигов граждане страдали от «алчности и безразличия» вигской администрации, стремившейся «скорее присвоить себе все, что можно, нежели завоевать уважение королевы и подданных». Он также обвинял вигов в том, что те «погрязли в коррупции», подчеркивая, что все это хорошо известно народу[359].

Многие лидеры партии вигов были подвергнуты обличительной критике со стороны Свифта. Осенью 1710 г. он опубликовал памфлет «Краткая характеристика его светлости графа Томаса Уортона, вице – короля Ирландии», в котором высмеивал бывшего наместника Ирландии, прославившегося своей алчностью, продажностью и беспринципностью. Лорд Уортон, на взгляд Свифта, – это человек «без чувства стыда или чести», «лицемер», «враль» и т.п. «Он торжественно клянется вам в любви и преданности, и не успеваете вы повернуться к нему спиной, как он уже всем говорит, что вы пес и мошенник. Он неизменно посещает богослужения с торжественностью, какая полагается ему по должности, но будет рассказывать похабные непристойности и богохульствовать у церковных дверей… Его мысли целиком заняты распутством или политикой, так что все его речи заполнены непристойностями, богохульством или делами»[360]. Жажда власти, денег и удовольствий – вот три страсти, которые, на взгляд Свифта, владели наместником Ирландии. С позиций просветителя разоблачал Свифт ту грабительскую политику, которую проводили в Ирландии виги и прежде всего ее наместник лорд Уортон. В целях личного обогащения, подмечал Свифт, он разорил Ирландию, нажив 45 тысяч фунтов. Похоже на то, писал литератор, что Ирландия была вверена Уортону для поправки его собственных финансовых дел. И хотя даже виги считали Уортона «слишком расточительным и распутным, однако они не стыдились его, поскольку… он был весьма полезен в парламенте, был готов выступить по любому поводу, где уважающий себя оратор постыдился бы появиться вообще». Одним словом, заключал Свифт, Уортон выражал типичные черты партии вигов и, будучи наделен всеми качествами, которые вызывают презрение и ненависть во всех, кроме торговых, кругах, сделался влиятельной фигурой в политике[361].

В сатирической форме изобразил Свифт портреты других известных лидеров вигов: лордов Годольфина, Сандерленда, Купера, Ноттингема, Уолпола, Мальборо. Графа Годольфина он представил вельможей, одинаково благоволившего ко всем монархам. Он попеременно возвышался в правление каждого короля из династии Стюартов, хотя ближе всего был привязан и испытывал искреннюю симпатию лишь к католику Якову II. Свифт подчеркивал, что главными страстями Годольфина были любовь и игра, и что он мог иногда «нацарапать стишки», восхвалявшие своих любовниц, держа в одной руке перо, а в другой – карты. Годольфин в любой момент мог заплакать по команде, что с одинаковым успехом применялось им в интригах как политических, так и любовных. Свифт отмечал беспринципность вигского министра, вступившего в партию, идей которой он не разделял и к лидерам которой испытывал личную неприязнь, впрочем, как и они к нему[362].

Граф Сандерленд, по мнению Свифта, когда –то слыл приверженцем республиканских принципов исключительно потому, что ему отказали в титуле лорда. И тогда он решил дождаться времени, когда в Англии вообще не станет ни одного пэра. Его знания, писал Свифт, «оставляли желать лучшего», но он не пожелал улучшить их, хотя бы с помощью своей богатой библиотеки. «Трудно сказать, научился ли он грубым манерам обращения к суверену от леди, к которой был привязан, или это было проявлением его собственного характера», – заключал памфлетист[363].

Роберт Уолпол, который при династии Ганноверов займет пост премьер – министра, при вигах являлся военным секретарем. Его Свифт изобразил как человека беспринципного, алчного, нечистого на руку. Получая жалованье в пятьсот гиней, Уолпол намеревался получить на пятьсот фунтов больше за контракты по снабжению фуражом королевской конницы, расквартированной в Шотландии. Факт был столь очевидным и скандальным, вспоминал Свифт, что Уолполя признали виновным во взяточничестве и отправили в Тауэр.

Наиболее яркую характеристику среди лидеров вигов Свифт дал герцогу Мальборо, который был назначен королевой Анной главнокомандующим английскими и союзническими войсками на континенте в войне за испанское наследство. В своем дневнике Свифт записал как – то о Мальборо: «Я не нахожу у него ни единого достоинства, кроме таланта полководца». Как человек беспринципный, по мнению Свифта, воспитанный на торийских принципах, он перешел на сторону вигов тотчас, как только понял, что эта партия может предложить ему больше денег. «Недостаток образованности» герцог с лихвой компенсировал умением вести себя при дворе. Своим возвышением он был обязан супруге – герцогине Мальборо, которая свыше двадцати лет являлась приближенной к королеве придворной дамой. Заняв пост главнокомандующего, Мальборо не стеснялся злоупотреблять финансами, отпущенными для ведения войны, используя их в целях личного обогащения. И хотя он получил от правительства в знак благодарности за одержанные победы на войне значительные средства, тем не менее не стеснялся участвовать в различных аферах по снабжению армии фуражом и хлебом, получая крупные денежные суммы от поставщиков. Свифт высказывал предположение, что Мальборо намеренно стремился продолжить войну, которая его обогащала. «Он ненасытен, как сама преисподняя, и честолюбив, как ее повелитель, – характеризовал памфлетист Мальборо в своем дневнике, – он был бы не прочь сохранить за собой пост главнокомандующего до конца своих дней и срывал все попытки заключить мир только ради того, чтобы не утратить своего положения и нажить как можно больше денег»[364].

Разумеется, подобная оценка памфлетистом лидеров партии вигов имела под собой все основания. Свифт сумел вскрыть присущие им алчность, беспринципность, неразборчивость в средствах ради достижения своих корыстных целей. В то же время в изображении портретов лидеров вигов он нередко допускал преувеличения, а порой просто искажал факты. К примеру, безо всяких оснований обвинял Мальборо в сознательных попытках сорвать переговоры о мире с Францией. Возможно, в пылу партийной полемики памфлетист делал это сознательно, стремясь дискредитировать в глазах общественного мнения политических оппонентов. Что же касается обвинений отдельных вигов в беспринципности, то они из уст Свифта звучали, мягко говоря, неэтично, поскольку сам памфлетист лишь недавно сотрудничал с ними и перешел на сторону тори далеко не из принципиальных соображений.

Являясь проводником торийской политики, Свифт в своих памфлетах выступал против войн, развязанных вигами. Он осуждал войну Аугсбургской лиги, считая истинной причиной вступления в нее Англии стремление укрепить непрочное положение короля Вильгельма Оранского. «Народ заинтересовали крупными прибылями, чтобы он своими деньгами поддержал данное мероприятие, – писал Свифт в памфлете «Поведение союзников». – Через десять лет войны за ничтожные цели, в результате которой мы потеряли свыше ста тысяч человек, а государственный долг увеличился на 20 млн., мы наконец – то обратились к заключению мирного договора, который принес выгоду не нам, а нашим союзникам»[365]. Не менее обличительной критике Свифт подверг вигов также за развязывание ими войны за испанское наследство. Продолжение войны – это «большое зло для нации», писал он в «Экзаминере» и далее продолжал: «Трудно понять, что же движет теми людьми, которые в интересах королевства не желают покончить с длительной и дорогостоящей войной, которая является бременем для нации»[366]. Свифт напоминал согражданам, что военная кампания под предводительством Мальборо уже стоила Англии многих тысяч жизней и нескольких миллионов фунтов стерлингов. Виновными в развязывании столь продолжительной и дорогостоящей войны литератор считал «алчную и честолюбивую клику вигов», которая почти довела страну до разорения.

Наиболее подробно на вопросе о войне Свифт останавливался в своем широко известном памфлете «Поведение союзников». В принципе он допускал вступление в войну с целью «воспрепятствования чрезмерному усилению тщеславного соседа», либо для возвращения захваченных неприятелем своих территорий. Совершенно иначе оценивал он войну за испанское наследство, которая, по его мнению, была развязана не в интересах монарха или народа, а в угоду генералу Мальборо и вигскому министерству. Она велась ради «того сорта людей, которых называют «денежными», которые получают солидные доходы от торговли, займов, помещая свои деньги под большие проценты»[367]. Представители «денежных» интересов развязали войну с тем, чтобы «сделаться еще богаче», и нимало не заботились о том, что народ в результате войны станет еще беднее. Вся тяжесть войны легла на плечи землевладельцев, которых обложили высокими налогами ради приобретения богатства и власти «денежных людей». Война за испанское наследство уже стоила Англии многих миллионов фунтов стерлингов и поставила народ в еще худшее положение в сравнении не только с ее союзниками, но и с ее врагами. Эта война ведет наш народ к нищете, к полному разорению. «Мы сражаемся за то, чтобы создать славу и богатство одной семье (Мальборо – Т.Л.), обогатить ростовщиков и банкиров,.. одновременно разоряя «земельные» интересы, – писал Свифт. – Продолжая войну, мы тем самым подрываем общественный интерес и способствуем процветанию личных интересов»[368]. Памфлетист призывал незамедлительно покончить с войной и заключить мир.

В высказываниях Свифта привлекала внимание данная им с позиций просветителя оценка захватнических войн, которые вела в ту пору Англия. Как просветитель Свифт осуждал эти войны, поскольку они велись в интересах кучки политиканов, а не народа. Ему были глубоко ненавистны войны, которые приносили бедствия и нищету народу, одновременно обогащая ростовщиков и банкиров. Вместе с тем Свифт признавал возможность ведения так называемых «справедливых войн»: в целях самообороны, защиты отечества от неприятеля. Однако позиция литератора, занятая по вопросу о войне, отличалась социальной ограниченностью. Ведь выступал Свифт против войны за испанское наследство главным образом потому, что она велась в интересах «денежных», а не «земельных людей», политику которых он теперь защищал. Отсюда особая забота и сострадание памфлетиста к землевладельцам, на плечи которых, по его мнению, ложилась основная тяжесть войны, и одновременно – полное пренебрежение к бедствиям тех сотен тысяч простых крестьян и ремесленников, которые отдавали свои жизни на полях сражений ради обогащения власть имущих. Как видно, просветитель в своей концепции войны по существу отстаивал интересы исключительно землевладельцев.

Памфлет «Поведение союзников» имел шумный успех в Лондоне. «Кругом только и разговоров, что о моем памфлете, – писал Свифт Стелле 30 ноября 1711 г. – Он принесет необычайную пользу; в нем предаются огласке множество наиважнейших обстоятельств, доселе вовсе неизвестных»[369]. Тысяча экземпляров памфлета была распродана в рекордно короткий срок – за два дня. Второе издание раскупили за пять часов. И даже три тысячи экземпляров шестого издания разошлись мгновенно. Успех памфлета оказался неожиданным даже для самого автора. Свифт сообщал Стелле, что виги вознамерились представить памфлет на обсуждение палаты лордов с тем, чтобы осудить его, а тори «черпают из него свои доводы, и все сходятся на том, что еще не было памфлета, который оказал бы столь большое влияние и заставил столь многих людей переменить свои взгляды»[370].

Надо признать, что Свифт выступал в роли защитника политики торийского кабинета министров по самым различным вопросам. Он старался показать, что действия тори продиктованы соображениями безопасности и интересами народа, а сами министры обладают неоспоримыми достоинствами. В одном из номеров «Экзаминера» Свифт изобразил портреты лидеров партии тори, которые заметно отличались от их политических противников. Так президента государственного совета Лоренса Гайда графа Рочестерского, возглавлявшего на протяжении нескольких лет казначейство, Свифт наделял качествами человека бескорыстного, «пекущегося скорее об обогащении своего правителя, чем о своем собственном», твердого сторонника государственной церкви, «рьяного борца» за сохранение королевских прерогатив и свобод народа. В лорде Стюарде Свифта восхищали интеллект просвещенного вельможи, житейская мудрость и «заинтересованность» в делах страны. Герцога Шрюсбери Свифт окрестил «любимцем нации», подчеркивая, что тот обладал многими добродетелями, прекрасно разбирался в политике, выделялся изысканными манерами.

Однако самую высокую оценку литератор дал Сент –Джону и Роберту Харли. Свифт подчеркивал, что Сент –Джон с молодых лет обладал многими талантами и владел искусством управления государственными делами. Он рано стал известным при дворе и в парламенте. Свифта приводило в восхищение, что государственный секретарь «не строил из себя занятого, важного сановника или глубокомысленного человека», был прост в обхождении с людьми, любил читать книги, во множестве стоявшие на полках его кабинета. Что касается мистера Харли – главного покровителя Свифта, то он, на взгляд литератора, впервые за многие годы правления заставил подданных обращаться к суверену «с уважением и почтением». По мнению Свифта, Харли прекрасно разбирался в делах, отличался высокой образованностью, красноречием, был безразличен к деньгам и свой главный интерес видел в деле служения правителю и стране[371].

Расхваливая на все лады министров – тори, Свифт призывал поддерживать их и предупреждал, что ждет народ в случае, если на смену им к власти вновь придут виги. Тогда судьба короны, королевства подвергнется опасности, а сторонников королевской прерогативы отправят на эшафот, сама же прерогатива «будет втоптана в грязь». В памфлете «Общественный дух вигов», написанном в 1712 г. в ответ на памфлет Р. Стиля «Кризис», Свифт обвинял вигов в их ненависти к королеве и министерству, в том, что они готовы изменить престолонаследие, прибегнув к новой революции и призвав на трон Претендента, что они пытаются «очернить» министров, избранных королевой с согласия народа. Свифт по – прежнему обвинял вигов в развязывании войны за испанское наследство, а также осуждал их за Унию с Шотландией, утверждая, что она практически не принесла Англии никакой пользы. В противоположность Дефо Свифт находил немало негативных черт в Унии. Он считал, что отныне многочисленная знать Шотландии будет содержаться за счет английских налогоплательщиков. «Те пенсии и должности, которыми владеют выходцы из этого королевства, настолько возросли, что стали заметно превосходить количество мест и пенсий, получаемых ими в Шотландии. Теперь всех денег едва ли хватит на то, чтобы оплатить их цивильные и военные листы», – заключал Свифт[372].

Как видно, различия в оценках Унии с Шотландией, данные Дефо и Свифтом, проистекали из их классовой позиции. И если Дефо, являясь представителем торгово – промышленных кругов Англии, усматривал в присоединении Шотландии к Англии новые возможности для извлечения прибыли для них, а потому всячески приветствовал заключение Унии, то Свифт, представлявший интересы землевладельцев, считал ее лишь «помехой», источником нового финансового обложения «земельных людей» и потому отзывался о подобном объединении двух королевств негативно.

После того как памфлет «Общественный дух вигов» был издан Свифтом анонимно, шотландские пэры представили королеве Анне жалобу на памфлетиста, заявляя, что тот нанес им чудовищное оскорбление. Королева издала указ, суливший крупное вознаграждение всякому, кто откроет настоящее имя автора. Выявить причастность Свифта к написанию памфлета не составляло особого труда, однако ни правительство, ни сама королева не пожелали лишиться памфлетиста, преданно защищавшего их политику. Дело удалось замять, и Свифт легко избежал грозившего ему по закону тюремного заключения.

Прослеживая деятельность Свифта в годы правления торийского кабинета, обращаясь к памфлетам, написанным им в этот период, задаешься вопросом: отстаивал литератор при этом интересы партии тори сознательно или торийские политики просто использовали в своих целях «первое перо» Англии? Заметим, что данный вопрос занимал исследователей творчества Свифта еще в XVIII веке и до сего времени продолжает оставаться дискуссионным. К примеру, британский исследователь Б.Эквурт и отечественные ученые XIX в. Веселовский, Чуйко, Яковенко были убеждены в том, что Свифт сам оказывал влияние на торийских политиков[373]. Иной точки зрения придерживаются современные исследователи. К примеру, Кук утверждал, что торийские министры не посвящали Свифта во все свои дела, а лишь только предоставляли в его распоряжение необходимую информацию для написания памфлетов, и что Свифт был в руках министров «неоценимым политическим инструментом»[374]. Подобной концепции придерживался и британский историк У. Спек, считавший, что Харли приблизил к себе Свифта, поскольку надеялся использовать его перо для формирования общественного мнения по поводу политики правительства и для противопоставления критике со стороны оппозиционной прессы[375].

И действительно, определить место Свифта в политике в годы правления партии тори – задача не из легких. Сблизившись с министрами – тори, Свифт познакомился с влиятельными сановниками: королевским прокурором, членом Тайного совета Джоном Холлендом, членом парламента Бриджесом и многими другими видными политиками. Примечательно, что многие вельможи сами изъявляли желание «поближе сойтись» со Свифтом. Теперь литератор нередко бывал при дворе, обедал, как правило, с кем – нибудь из министров, по собственному выбору отдавая предпочтение тому приглашению, которое ему «приглянулось». «Двор служит мне вместо кофейни; раз в неделю я встречаю там знакомых, которых в противном случае видел бы не чаще, чем раз в три месяца», – сообщал Свифт в письме Стелле[376]. В числе немногих литератор был допущен даже в покои королевы. «Сегодня при дворе был приемный день», – записывал он в своем дневнике 8 августа 1711 г. И далее с присущей ему иронией продолжал: «Гостей явилось так мало, что королева пригласила нас в свою опочивальню, где мы стояли полукругом числом около двадцати вдоль стен, отвешивая поклоны, в то время, как она обводила нас взглядом, покусывая веер, и время от времени обращалась с двумя – тремя словами к тем, кто стоял поблизости от нее, а потом ей сообщили, что обед подан, и она удалилась»[377].

Как отмечал сам Свифт, теперь многие просители пытались заручиться его поддержкой, чтобы с его помощью получить должность при дворе или в министерстве. Литератор хлопотал перед Харли, чтобы не сместили епископа Клогерского, и перед военным министром, чтобы тот назначил капитаном протеже Стеллы – некоего мистера Беринджа. Он радовался, что сумел оказаться «небесполезным» поэтам – вигам Конгриву, Стилю, Гаррисону, и что «выхлопотал» место брату Сечверелла.

Порой и министры обращались к Свифту с различными просьбами. « Среди министров, пожалуй, не сыщется ни одного, – писал он Стелле, – кто не поручал бы мне переговорить с лордом – казначеем о каком – нибудь касающемся их деле и притом с таким серьезным видом, словно я довожусь ему или им братом,.. хотя прекрасно знаю, зачем они прибегают к моему посредничеству: они не хотят причинить себе беспокойство, или же предпочитают, чтобы отказ пришлось выслушать мне, а не им». Впрочем, хлопоты за людей, на взгляд Свифта, «достойных», приносили ему истинное удовольствие. Он писал Стелле, что ему «доставляет наслаждение оказывать добрые услуги людям, которые нуждаются и заслуживают того», и что его честь и совесть обязывают «использовать все свое скромное влияние, дабы споспешествовать продвижению в свете людей достойных»[378].

Итак, создавалось впечатление, что Свифт являлся влиятельным лицом в торийском министерстве. Он хорошо разбирался в политике, в тонкостях партийной борьбы. Словно чуткий барометр литератор моментально реагировал на любые изменения в политической конъюнктуре, тотчас же извещая обо всем министров кабинета. Вот лишь одна из записей в его дневнике, подтверждавшая, что Свифт был в центре политических событий, являлся их активным участником. «Нам необходим мир, какой угодно, плохой или хороший, хотя никто не осмеливается сказать об этом прямо, – писал он по поводу событий военных действий в Европе в марте 1711 г. – Коалиция союзников, судя по всему, скоро распадется на части, а вражда группировок внутри страны все растет. Нынешний кабинет держится на очень шаткой основе, и… находится между вигами, с одной стороны, и воинственно настроенными ториями – с другой. Что и говорить, они (торийские министры – Т.Л.) – бывалые мореплаватели, но буря слишком сильна, корабль слишком прогнил, и вся команда против них… Я уже говорил обо всем этом министрам»[379].

Почти ежедневно Свифт встречался с премьер – министром Харли и государственным секретарем лордом Болингброком. Их беседы длились часами и, как правило, касались вопросов политики. Свифт излагал Болингброку «претензии» членов октябрьского клуба (сторонников крайних тори) и просил его «примерно наказать» одно –двух вигских памфлетистов, которые «чересчур рьяно» нападали на кабинет министров. Хорошо понимая, что возникшие между Харли и Болингброком разногласия могут привести к падению торийского кабинета, Свифт предпринимал неоднократные попытки наладить их отношения, изыскивал способ «уладить это дело».

Памфлеты Свифта с требованием положить конец войне за испанское наследство вызывали гнев и раздражение у вигов, однако просветитель был готов «остудить их пыл», написав в защиту тори очередной трактат. Его «Поведение союзников» депутаты палаты общин даже использовали в качестве аргументов в своих дебатах, когда обсуждали «недобросовестное обращение» с англичанами со стороны других европейских государств в войне. Но только ли по собственной инициативе писал свои работы в защиту тори Свифт? Судя по записям в его дневнике, многие памфлеты Свифта были написаны не только с ведома, но нередко по заказу министров – тори. К примеру, прежде чем издать памфлет «Поведение союзников», Свифт вручил его рукопись государственному секретарю с тем, чтоб тот «прочитал и одобрил» написанное. После того, как видный тори лорд Ноттингем «переметнулся» на сторону вигов, премьер – министр Харли «намекнул» Свифту, что «было бы не худо, если бы появилась баллада на Ноттингема», и памфлетист тотчас пообещал ее «накропать» к завтрашнему утру. Стоило Ноттингему предпринять попытки «переманить» на свою сторону архиепископа Йоркского, как лорд – казначей попросил Свифта придумать «какой – нибудь способ» воспрепятствовать этому, и литератор его заверил, что незамедлительно что – нибудь предпримет. Однажды Харли поручил Свифту отредактировать речь королевы и тот «в нескольких местах ее подправил и, кроме того, набросал благодарственный адрес в ответ на эту речь»[380].

Один за другим выходили из – под пера Свифта «губительные», по его выражению, для вигов памфлеты. Подобные услуги, оказанные торийскому министерству, были столь весомыми, что заставляли памфлетиста всерьез опасаться неприятных последствий в случае прихода к власти вигов. Когда в декабре 1711 г. положение кабинета сделалось шатким, Свифт обратился к Харли, чтобы «как только тот убедится, что перемены неизбежны», тотчас отправил бы его «куда – нибудь за границу в качестве секретаря при посольстве», где Свифт оставался бы до тех пор, пока новый кабинет министров не сочтет необходимым его отозвать и «пока вся эта буря не уляжется». «Надеюсь, – писал Свифт Стелле, – он мне в этом не откажет, ведь мне едва ли стоит полагаться на милосердие моих врагов, пока их гнев не остыл». О том же просил Свифт и Болингброка. «После обеда я отвел его в сторону и, напомнив о всех услугах, которые я им (министрам – тори – Т.Л.) оказывал и за которые не просил никакого вознаграждения, полагая, что по крайней мере могу рассчитывать на безопасность», выразил свое желание «послать меня за границу до наступления перемен»[381]. Очевидно, памфлетист всерьез опасался, что виги могут с ним расправиться, поскольку он немало сделал для укрепления позиций торийского кабинета министров, в особенности для поддержки курса его внешней политики.

На первый взгляд создавалось впечатление, что Свифт находился у кабинета министров на службе. Но что он получал взамен той изнурительной работы, когда приходилось знакомиться с сотнями писем ради того, чтобы в лучшем случае «выжать из каждого строку или хотя бы слово» для своего памфлета; когда следовало присутствовать во время бесед министров, чтобы «быть в курсе» всех новостей, участвовать в заседаниях кабинета министров, так как ему надлежало знать их дела не меньше, чем кому бы то ни было, – ведь именно Свифту предстояло оправдывать политику тори? «Я тружусь как лошадь», – признавался он Стелле. Но как оплачивался каторжный труд памфлетиста министрами – тори? Получал ли Свифт хотя бы какое – нибудь вознаграждение за свои многочисленные услуги, оказанные партии? Напомним, что он происходил из бедной семьи и материально был плохо обеспечен. Должность приходского священника в Ирландии, которая по – прежнему оставалась за ним, ежегодно приносила не более трехсот фунтов. Между тем тот образ жизни, который был навязан Свифту новыми друзьями – лордами, с его доходом было вести нелегко. «Богачи имеют склонность обходиться подобным образом (обедать в складчину) со всеми подряд, нисколько не заботясь, есть ли у человека средства», – жаловался Свифт Стелле в одном из писем.

Проживая в столице, литератор был вынужден неоднократно обращаться к любимой женщине с просьбой поторопить своего управляющего с отправкой векселей. «Я нуждаюсь в деньгах», «Мне нужны деньги», – нередко взывал он в своих письмах к Стелле[382]. И тем не менее, находясь на службе у министров, Свифт не имел от них ни гроша. «Я никогда не получал ни одного шиллинга от министра или иного подарка, за исключением нескольких книг, – написал позднее Свифт в предисловии к трактату «История четырех последних лет правления королевы». – Я не желал, чтобы они помогали мне. Я действительно очень часто обедал с государственным секретарем и казначеем, но в те дни это никак нельзя было назвать подкупом. Я отказался стать капелланом у лорда – казначея, поскольку полагал, что это поставит меня в зависимое положение»[383]. Когда Харли предложил Свифту, как он это привык делать по отношению к наемным писакам, вознаграждение в 50 ф. ст. за журнал «Экзаминер», Свифт с достоинством отверг подобный «дар», но его гордость и самолюбие были этим уязвлены. «Мне отвратителен и сам поступок, и способ, какой он (Харли) для этого избрал, – жаловался Свифт Стелле. – Я возмущен до глубины души»[384]. Свифт предпочитал оставаться в стесненном финансовом положении, нежели становиться зависимым от кого бы то ни было. Ни за одно из своих произведений он не получил ни гроша. И лишь только его «Путешествия Гулливера» принесли автору от издательства 200 ф. ст. гонорара.

Бескорыстно оказывая услуги министрам – тори, Свифт в то же время справедливо полагал, что приход в Лондоне или неподалеку от него он вправе получить. Однако министры отделывались пустыми обещаниями. В апреле 1713 г. был подписан Утрехтский договор о мире, после чего миссия торийского памфлетиста была завершена, и он собрался возвратиться в Ирландию. Тогда – то министры и «выхлопотали» ему место декана в церкви св. Патрика в Дублине. «Я не могу испытывать радость при мысли, что остаток дней мне предстоит провести в Ирландии. Признаюсь, я питал все же надежду, что министры не допустят моего отъезда, – с чувством глубокого разочарования писал Свифт Стелле, узнав о своем назначении. – Я весьма уязвлен»[385]. Так министры –тори «отблагодарили» памфлетиста за его бескорыстную службу.

Как видно, торийские министры попросту использовали перо Свифта для достижения своих целей в политической борьбе. Однако он не был ни наемным писакой, ни слепым орудием в их руках. Свифт сознательно поддерживал торийский кабинет министров, потому что в полной мере разделял взгляды партии. И в этом легко убедиться, обратившись к анализу его воззрений в период сотрудничества с тори.

Политическая платформа Свифта складывалась из его взглядов на происхождение государственной власти и форму правления, отношение к королевской прерогативе и парламентским привилегиям, оценок гражданских свобод и теории непротивления власти тирана и т.д. Многие из них формировались в его бытность вигом. Изменились ли эти взгляды, когда Свифт начал сотрудничать с партией тори?

Надо заметить, что вопрос о государственном устройстве Англии он в своих произведениях специально не рассматривал, однако высказанные им замечания о королевской власти, парламенте, кабинете министров и т.п. позволяют составить общее представление о его отношении к данной проблеме. Как и в прежние времена, Свифт продолжал защищать правление конституционной монархии, однако теперь он выступал за расширение королевской прерогативы, утверждая, что без нее королевство прекратит вообще свое существование. Он полагал, что объявление войны и заключение мира, а также назначение высших должностных лиц должно оставаться за монархом. «Совершенно очевидно, – писал он в трактате «Письмо к вигскому лорду», – что объявление войны и заключение мира так же, как и избрание министров – полностью во власти короны, и потому спор, ведущийся в настоящее время (о продолжении или прекращении войны за испанское наследство – Т.Л.) происходит между сторонниками и противниками королевской прерогативы»[386]. Перемещения должностных лиц также является бесспорной прерогативой правителя. «Все должности в армии, государственном аппарате и при дворе заполняются по желанию правителя, – писал памфлетист в «Экзаминере», – и когда я вижу, как смещается сановник, происходят перестановки в министерстве в правление такой справедливой и милостивой правительницы (королевы Анны – Т.Л.)), то я, естественно, прихожу к заключению, что делается это на основе самого серьезного разбирательства и вызвано скорее всего проступками пострадавших»[387].

Свифт не сомневался в том, что монарх должен стоять во главе свободного парламента, добиваясь гармонии в отношениях с народом и ставя во главу угла своей политики не только собственные интересы, но и интересы страны в целом. На взгляд просветителя, верховный правитель вправе возглавить одну из партий, чтобы добиться равновесия между ними. Однако ему необходимо способствовать их попеременному возвышению. При этом он обязан руководствоваться целью сохранения гражданского мира в стране. Являясь противником теории «божественного» происхождения королевской власти, а также превращения ее в тиранию, Свифт в то же время не подвергал сомнению самое существование монархического правления. Скорее он выступал как сторонник «просвещенного» абсолютизма, когда заявлял, что король должен руководствоваться «здравым смыслом», «разумностью», «справедливостью», умением быстро решать государственные дела.

Защищая королевскую прерогативу, Свифт, подобно многим тори, отстаивал доктрину «пассивного» подчинения власти правителя. Он подчеркивал, что эта доктрина была введена в употребление священниками в правление Карла II Стюарта для того, чтобы послужить напоминанием о «противоестественном восстании (революции середины XVII в. – Т.Л.) против его отца, а также, чтобы устранить его последствия». Однако данная доктрина никогда не предназначалась для такой цели, как установление деспотической власти в стране.

Наиболее подробно вопрос о «пассивном» подчинении и теории сопротивления был рассмотрен Свифтом в № 33 журнала «Экзаминер». Автор указывал, что виги во множестве своих трактатов и памфлетов обвиняли тори в приверженности к доктрине пассивного подчинения, убеждая народ в том, что ею руководствовались министры и члены парламента. На его взгляд, данная доктрина, в представлении вигов, предусматривала, что правитель получал власть от Бога, перед которым и был подотчетен. Такой правитель возвышается над законом и если отдает антиконституционные распоряжения, то у подданных не остается иных способов оказания сопротивления, кроме как «молиться и рыдать». «Если такой правитель насилует вашу жену или дочь, убивает у вас на глазах ваших детей или рубит по пятисот голов каждое утро ради собственного развлечения, а вы по – прежнему должны желать ему долгих лет царствования, милостиво сносить подобную жестокость, .. поскольку сопротивляться его власти равносильно оказанию сопротивления самому Богу. Если король Англии надумал пройтись по лондонским улицам, приказав убивать каждого встречного прохожего, то и тогда доктрина о пассивном подчинении велит его подданным все сносить и терпеть. И лишь один Бог может привлечь верховного правителя к ответу. Однако народ, объединенный под властью правителя, не может оказать сопротивления, поскольку считается, что он создан для правителя, а не правитель для народа». Виги, по мнению Свифта, распространяли теорию пассивного повиновения также на порядок престолонаследия: «Наследник правителя, даже если он был совершенно неприспособленным для правления, или незаконнорожденным, все равно обладал неоспоримым божественным правом на корону. И никакой закон не в праве изменить существующее положение вещей. Даже если принц убьет своего отца, чтобы завладеть короной, он и тогда незамедлительно сделается законным королем»[388].

Если сравнить представления Свифта о том, как виги понимали теории пассивного повиновения и сопротивления с изложением тех же доктрин самими вигами, хотя бы Дефо и Стилем, то обнаружится разительный контраст. Вероятно, Свифт, защищая интересы тори, сознательно искажал взгляды вигов, чтобы представить их партию в глазах общественного мнения в самом невыгодном свете. В то же время партия тори характеризовалась Свифтом как сторонница оказания сопротивления деспотической власти, будто бы она осуждала доктрину пассивного повиновения. «Тори полагают, что в каждой форме правления, будь то монархическая или республиканская, существует высшая, абсолютная, неограниченная власть, которой обязаны подчиняться все». Такой властью в Англии, на взгляд Свифта, обладает парламент, который вправе отменить или ввести в действие по своему усмотрению любой закон, какой только сочтет необходимым. Подданные же обязаны оказывать повиновение и непротивление именно законодательной власти. Впрочем, не следует оказывать сопротивления и исполнительной власти, которую в Англии отправлял монарх, ограниченный законом. Однако тори считали, что право непротивления не должно распространяться на правителя, преступившего закон. «Если в Англии король –деспот пошлет своих чиновников, чтобы они захватили мою землю и имущество вопреки закону, – писал Свифт в «Экзаминере», – то я вправе на законном основании оказать им сопротивление. Министры правителя подвластны судебному преследованию и наказанию, личность же самого правителя священна и неприкосновенна. Но если правитель вмешается и использует свою власть для поддержания агрессивных действий чиновников, то я не вижу иного средства, пока не возникло всеобщее недовольство в народе,.. кроме как оказать ему сопротивление». Примечательно, что, по мнению Свифта, сопротивление желательно оказывать «без проявления какого –либо насилия в отношении к личности или законной власти правителя»[389].

Из приведенных высказываний памфлетиста становилось очевидным, что он как сторонник ограниченной монархии допускал оказание сопротивления лишь деспотическому правителю, да и то в самом урезанном виде и, главное, беспокоился о сохранении существующей формы правления. В заявлениях Свифта проскальзывало опасение, что тирания может вызвать всеобщее недовольство в народе, которое приведет к «противоестественному восстанию». Боязнь открытого выступления народных низов, опасения повторения событий гражданской войны побуждали буржуазного просветителя признавать право на оказание сопротивления исключительно за имущими классами. Вот почему он утверждал, что тори, представлявшие интересы землевладельцев, должны первыми противодействовать деспотической власти, чтобы не допустить к этому народ. Впрочем, на взгляд Свифта, в правление такой прекрасной правительницы, каковой являлась королева Анна, в стране отсутствовали причины для подобных выступлений. К тому же за последние годы в Англии было издано множество законов, которые ограничивали королевскую прерогативу, что также способствовало стабилизации положения в стране.

Что касается вопроса о престолонаследии, то тори рассуждали следующим образом. Хотя наследственное право является наиболее приемлемым для британской конституции, однако в случае, если законодательная власть сочтет необходимым, оно вполне может быть изменено. Совершенно очевидно, что просветитель выступал в защиту «хорошо регулированной» монархии, отдавая ей предпочтение перед всеми другими формами правления. Он также считал невозможным изменение существующего строя, если только «злые силы не надумают втянуть народ в кровопролития и несчастья»[390].

Допуская возможность сопротивления тирану, Свифт в то же время исключал таковую в отношении законодательной власти. Он обвинял вигов в том, что они подготавливали почву для выступления против парламента, и противопоставлял им концепцию тори, полностью исключавшую подобную ситуацию. В действительности же, обе партии, как тори, так и виги, являлись противниками оказания сопротивления парламенту, поскольку именно их представители и осуществляли законодательную власть.

Для Свифта казалось бесспорным, что в парламенте должны находиться по преимуществу землевладельцы. К представителям «денежных» интересов – купечеству, финансистам, промышленникам он относился с явным пренебрежением, считая их людьми «незначительными, низкими и презренными»[391]. Он уверял: конституции угрожает опасность, если «денежные» интересы предпочтут «земельным». Вот почему Свифт охотно поддержал предложенный торийскими депутатами билль «О квалификации», который предписывал избрание в парламент только землевладельцев. По его мнению, данный закон служил «надежной гарантией» в деле сохранения конституции. Просветитель считал, что партия тори должна постоянно заботиться об увеличении числа пэров в парламенте, одновременно препятствуя доступ в него тех, кто не имеет никаких оснований там находиться «в силу своего рождения или имущественного положения». Совершенно очевидно, что, подобно всем тори, Свифт выступал за то, чтобы в парламент попадали исключительно представители имущих классов.

С позиций тори выступал Свифт и в защиту государственной религии. «Я истинный патриот англиканской церкви», – заявлял он в одном из номеров «Экзаминера». В 1711 г. вышел в свет памфлет Свифта «Рассуждение в доказательство того, что уничтожение христианства в Англии при настоящем положении вещей может быть сопряжено с некоторыми неудобствами и не приведет к столь многочисленным и благотворным результатам, как того ожидают». В нем автор вступал в спор с представителями английского свободомыслия Эсгилом, Тиндалем, Толандом, Кауэрдом, которые в своих произведениях критиковали англиканскую церковь. Эти люди, утверждал Свифт, добивались расширения веротерпимости, полагая, что она позволит устранить разногласия между «высокой» и «низкой» церковью, вигами и тори, пресвитерианами и англиканцами, и наконец, объединит протестантов с диссентерами. При этом свободомыслящие будто бы требовали отмены христианства. Называя подобные высказывания «чепухой», просветитель предостерегал сограждан: отмена христианства поставит церковь в опасное положение и приведет к попытке изменения церковного устройства, а это, в свою очередь, неминуемо повлечет за собой утверждение в стране католицизма. Свифт был убежден в том, что главной целью свободомыслящих являлось достижение не права на свободу совести, но самой «свободы действий». Свифт призывал сограждан пресечь подобные «происки» и позаботиться о сохранении христианства[392].

Свифт неоднократно подвергал свободомыслящих резкой критике на страницах своих памфлетов. Он называл их «врагами христианства», полагая, что все свободомыслящие склонны к действиям, направленным на уничтожение монархии и государственной религии. Из – за широко распространившихся в мире атеистических взглядов в Англии участились случаи проявления «непочтительного» отношения к Богу. Свифт полагал, что хотя взгляды свободомыслящих и не представляют такой опасности, как «доктрины о восстании и мятеже», тем не менее они также способны привести к самым печальным последствиям. В памфлете «Рассуждения мистера Коллинза о свободомыслии» Свифт под именем одного из друзей автора попытался изложить взгляды свободомыслящих. Их, подчеркнул он, все люди боятся как дьявола, и в мире широко распространено мнение, будто это «самые бесчестные, безнравственные, бесчувственные люди». Нередко слова «атеист», «деист», «скептик» приобретают в глазах священников «ругательный» смысл и служат аргументом в их борьбе против свободомыслия. Одной из уловок священников является их обвинения в атеизме людей, которые умнее их самих.

Но что же на самом деле представляли собой идеи свободомыслящих и что за люди проповедовали эти идеи, задавался вопросами Свифт. Известно, писал он, что священники требуют от своих прихожан веры в Библию, хотя для них и затруднительно определить, какое из священных писаний более верное. Конечно же, Библия считается трудной для понимания книгой, поскольку требует широких познаний в истории, религии, физике, математике, этике и т. д. Кроме того, каждый священник имеет собственный взгляд на религию и по – своему толкует текст Библии. При таком положении вещей, считал Свифт, только свободомыслящие способны определить, какое из двадцати видов Писаний, существующих в мире, является «истинным». После того как каждый верующий изберет себе по вкусу подходящее Писание, религия, мир и богатства будут сохранены в стране навечно. Свифт подчеркивал, что во все времена наиболее добродетельными людьми были свободомыслящие, в их числе Сократ, Платон, Плутарх, Цицерон, Сенека, Бэкон, Гоббс и другие всемирно известные философы. Поскольку различия во мнениях по поводу религии и атеизма не приведут к «смятению», отмечал автор, то вполне возможно всем свободомыслящим высказать без всякого стеснения свои взгляды, письменно или устно. Подобным памфлетом, написанным якобы от лица и в защиту свободомыслящих, Свифт на самом деле стремился представить их взгляды в неприглядном свете, чтобы продемонстрировать ту опасность, которую свободомыслящие представляли для англиканской церкви и государства. Чтобы устранить подобную опасность, заявлял просветитель, необходимо положить конец распространению свободомыслия и атеизма среди англичан.

Высказываясь критически по поводу диссентеров и свободомыслящих, ратуя за недопустимость раскола в государственной церкви, Свифт как истинный англиканец настаивал на том, чтобы парламент с помощью строгих и эффективных законов препятствовала появлению и распространению нонконформистских сект. Вместе с тем убеждения Свифта не позволяли ему требовать использования репрессивного законодательства в отношении диссентеров. Свифт был убежден в том, что использование насилия против многих заблудших людей, которые не представляют никакой угрозы для конституции, противоречит делу очищения религии.

Как священнослужитель Свифт нередко выступал в поддержку своих собратьев по ремеслу. Он отмечал, что в мире распространился обычай обвинять духовенство во всех смертных грехах. Священников «презирают за бедность, писал Свифт, и ненавидят за богатство, обличают в алчности и стремлении к роскоши, в приверженности к деспотической власти и сопротивлению прерогативе, осуждают за гордыню и порицают за отсутствие таковой… Нередко пороки отдельных священнослужителей переносятся на все духовенство»[393]. Свифт полагал, что высмеивать и подвергать критике духовенство вряд ли уместно. В «Апологии» автора «Сказки бочки», написанной спустя тринадцать лет после выхода книги, Свифт высказывался с осторожностью, заявляя, что его «Сказка» «осмеивает лишь то, против чего они (священники) сами выступают в своих проповедях»; в ней «не содержится ничего, что задевало бы, ни малейшей грубой выходки против их личности и их профессии. Она восхваляет англиканскую церковь, как самую совершенную среди всех в отношении благочиния и догматики; не высказывает ни одного мнения, которое эта церковь отвергает, и не осуждает ничего, что она приемлет»[394]. Подобными уверениями в преданности англиканской церкви и ее духовенству Свифт, скорее всего, пытался смягчить то впечатление, которое вызывала у читателей его острая сатира на религию и священнослужителей в «Сказке бочки», которая была написана им в молодые годы, в тот период, когда литератор сотрудничал с партией вигов. Впрочем, в письмах к Стелле Свифт по – прежнему порой допускал язвительные замечания в адрес отдельных представителей англиканского духовенства, называя их «шайкой гнусных, неблагодарных негодяев», «подлыми епископами», «дрянью», «пустобрехами»[395].

Поскольку на протяжении своей жизни Свифт сотрудничал с обеими партиями, интересно проследить, как он относился к вигам, когда стал тори, и каким было его отношение к политическим партиям вообще. Надо признать, что литератор не одобрял их существования в обществе. «К несчастью, мы разделились на две партии, – писал он в «Экзаминере», – каждая из которых претендует на господствующее положение в государственном и церковном управлении и отличается друг от друга только средствами борьбы». Названия же партий ему вообще представлялись «глупыми кличками»[396].

Вопросу о партиях Свифт посвятил немало статей в журнале «Экзаминер». Он напоминал, что впервые партии возникли в правление короля Карла II, затем функционировали до Славной революции и с тех пор сохраняются, хотя их названия теперь уже относятся к другим принципам и к другим людям. Свифт заметил, что усиление партийных разногласий в стране началось с обсуждения в Конвенционном парламенте 1689 г. вопросов о государственной и церковной политике. По поводу престолонаследия одни депутаты тогда высказывались за регентство принца Оранского при сохранении королевского титула за эмигрировавшим во Францию королем Яковом II; другие же утверждали, что трон остался «вакантным» и потому корона в соответствии с английскими законами должна незамедлительно перейти к следующему наследнику престола. В вопросе по биллю о содержании в мирное время армии «под ружьем» парламент также разделился на его сторонников – вигов и противников – тори. Затем обсуждалось устройство церкви, в результате чего приверженцы «высокой церкви» объединились с тори, а «низкоцерковники» примкнули к вигам.

На взгляд Свифта, обе партии со времени правления Карла II изменились принципиально. Теперь вигами называют тех, кто одобряет Славную революцию, выступает против Претендента, считает необходимым ограничение монархии законом, который исполнительная власть не вправе отменить, и допускает веротерпимость. К партии тори памфлетист относил людей, поддерживавших наследственное право королевы, признававших ее личность священной и неприкосновенной и расценивавших схизму как великое зло, разрушавшее церковь и государство, а потому призывавших не доверять противникам государственной религии[397].

О вигах Свифт высказывался нелестно. Он считал, что возглавляли партию «несколько выскочек или разорившихся людей, которые стремились прежде всего поправить собственное финансовое положение и потому их первейшей задачей было разбогатеть за счет государственной казны». Свифт обращал внимание на пестрый социальный состав вигов, объясняя его тем, что вынужденные искать поддержки у различных слоев общества виги привлекали в свои ряды даже тех, чьи взгляды на религию и государственное правление не были ортодоксальными. На страницах «Экзаминера» он с долей иронии замечал: виги «с должным уважением относятся к монархии и церкви даже тогда, когда предпринимают серьезные шаги для подрыва обеих»[398]. Просветитель касался также идейно – политических взглядов вигов, отмечая расхождения между ними по принципиальным вопросам. Одни, писал он, «ратуют за короля, ограниченного наподобие венецианского герцога, другие выступают за голландскую республику, третьи – за правление аристократии, но в большинстве своем они за новую схему правления». На взгляд Свифта, виги отнюдь не питают «благоговейного отношения к коронованным особам» и вполне допускают возможность оказания им сопротивления с помощью оружия, а также не осуждают войну, развязанную против короля Карла I Стюарта, хотя и расценивают как «постыдный факт» его убийство. Виги озабочены тем, чтобы как можно больше ограничить королевскую прерогативу, а многие из них готовы вообще поддержать республику. Наконец, виги, допуская веротерпимость, выступали против национальной религии.

Таким образом, заключал Свифт, людям с подобными принципами, отстаивавшим «денежные» интересы, ни в коем случае не следует доверять управление государством, поскольку это «небезопасно для конституции». Давая подобные оценки вигам, Свифт явно стремился их дискредитировать. Зато партию тори он характеризовал как наиболее подходящую для государственного управления. На его взгляд, тори считали невозможным изменение существующего строя, верили в «священность» и неприкосновенность личности монарха и защищали его прерогативу. Они твердо убеждены: законной власти ни под каким видом нельзя оказывать сопротивления. Кроме того, тори всегда стоят на страже интересов государственной религии, не доверяя государственных должностей тем, кто не является англиканцем.

Хотя тори и выступали в защиту королевских прерогатив, тем не менее они, как, впрочем, и виги, являлись противниками деспотической власти. Но поскольку средство достижения тирании партии усматривали в армии, то они активно выступали против ее содержания «под ружьем» в мирное время. «Постоянная армия в Англии в мирное или военное время есть прямая абсурдность, поскольку в военных нет никакой необходимости для государства. Нужен только флот, – писал Свифт в памфлете "Нелепости и абсурдности в английском обществе". – Во всех войнах мы должны участвовать вместе с союзниками, которым можем оказать помощь на море или на суше с помощью наемных войск, оплачиваемых нашими деньгами. Сохранение же постоянной армии в стране будет способствовать установлению деспотической власти монарха или олигархии»[399]. Ну, а если правительство все же идет на риск и допускает сохранение «под ружьем» армии в мирное время, то оно должно позаботиться о том, чтобы вооруженные силы находились в полном подчинении у гражданской власти. В противном случае может случиться длительная война, либо гражданские институты примут форму военных.

К обсуждению вопроса об армии и ее роли в государстве Свифт возвращался неоднократно. Он подчеркивал, что «генерал и его армия – это слуги, посланные гражданской властью туда, куда она сочтет необходимым». Надо признать, что к военным Свифт вообще относился с долей иронии. «Вояки представляют себя сведущими людьми, одинаково хорошо разбирающимися в правилах торговли и философии, – писал он в "Экзаминере". – Они мнят себя посредниками в делах религии и правосудия, не прочь попробовать себя на поприще государственного управления, особенно в деле избрания министров, которые никогда не бывают столь плохими, разве когда их избирают военные»[400].

То, что Свифт придерживался торийских убеждений в период своего сотрудничества с правительством Харли, подтверждает его отношение и к вопросу о свободе слова. Вспомним, как вигские журналисты горячо отстаивали свободу прессы. Да и Свифт в бытность свою сторонником вигов не менее рьяно защищал право англичан беспрепятственно выражать свои взгляды. В «Сказке бочки» он подробно останавливался на том, как относились к свободе слова в Англии и приводил в пример Афинскую республику. «В аттической республике, – писал он, – каждый гражданин и поэт пользовался привилегией и правом открыто и всенародно бранить или выводить на сцене, называя по имени, любое самое видное лицо… Но, с другой стороны, малейшее предосудительное слово против народа вообще немедленно подхватывалось и вменялось в вину обронившим его людям, невзирая на их положение и заслуги». Иначе обстоит дело в Англии, продолжал автор: «Здесь вы можете безопасно пустить в ход все свое красноречие против человеческого рода,.. свободно можете проповедовать в Ковент – гардене против щегольства, блуда и кое –чего еще; против чванства, лицемерия и взяточничества – в Уайтхолле; можете обрушиться на грабеж и беззаконие в капелле квартала юристов, а с кафедры городских церквей громить сколько вам угодно скупость, ханжество и лихоимство. Все это только мячик, пускаемый то туда, то сюда, и у каждого слушателя есть ракетка, которой можно отбросить его от себя на других слушателей. Но, с другой стороны, стоит только человеку… публично обронить самый отдаленный намек, что такой –то уморил с голода половину матросов, а другую почти отравил, что такой – то из высоких чувств любви к чести не платит никаких долгов, кроме карточных и проституткам; что такой – то схватил триппер и просаживает свое состояние; что Парис, подкупленный Юноной и Венерой (деньги и любовница – очень соблазнительные взятки для судьи…), чтобы не обидеть ни одной из сторон, проспал весь процесс, восседая в судейском кресле; или что такой – то оратор произносит в сенате длинные речи, весьма глубокомысленные, мало вразумительные и совершенно не относящиеся к делу. Стоит только… кому – нибудь вдаться в подобные частности и он должен ожидать тюрьмы за величайший скандал, вызова на дуэль, преследования за клевету и привлечения к суду»[401].

Как видно из приведенного отрывка, Свифт обличал тех, кто ущемлял право подданных на свободу слова. Он выступал в роли борца за право англичан свободно высказывать свое мнение по любому вопросу, даже допуская критику государственного правления. Но стоило измениться его политическим убеждениям и сделаться сторонником правящей партии, как Свифт тотчас стал осуждать любые критические высказывания в адрес королевы, министров, духовенства. Ну, а если подобные критики находились (чаще всего это были сторонники оппозиционной партии), то их ждало суровое наказание. И вот уже вчерашний поборник свободы слова требует от государственного секретаря лорда Болингброка «примерно наказать» тех, кто «чересчур рьяно» нападает на кабинет министров, и настаивает на аресте вигского памфлетиста Буайе. В одном из писем к Стелле Свифт сетовал: «Эти чертовы мошенники с Граб – Стрит (улица, где располагались издательства газет и журналов – Т.Л.)… беспрерывно поносят лорда – казначея, лорда Болингброка и меня. Мы возбудили против одного из этих негодяев судебное преследование». Увидев, что государственный секретарь не проявляет «достаточного усердия», чтобы наказать вигского журналиста, Свифт решает самолично довести дело до конца. Он намеревается способствовать аресту любого, кто осмелится воспользоваться свободой слова. Между тем принятые меры оказывались малоэффективными. «Не успеваем мы выпустить кого – нибудь из них под залог, – сетовал Свифт, – как они тотчас снова берутся за свое. Тогда мы снова их арестовываем, но они опять вносят залог, и каждый раз все начинается сначала»[402]. Как видно, став торийским памфлетистом, Свифт начал требовать свободы слова исключительно для представителей правящей партии, лишая таковой ее политических противников.

Анализ общественно – политических взглядов просветителя позволяет заключить, что Свифт принадлежал к умеренному крылу партии тори. Ярые приверженцы монархии, сторонники наследования престола прямыми потомками династии Стюартов, в первую очередь Претендентом (Яковом III), непримиримые противники вигов – крайние тори, собиравшиеся в «Октябрьском клубе», вызывали неодобрение Свифта. «Нам здесь изрядно досаждает Октябрьский клуб, – писал он Стелле, – я имею в виду свыше ста членов парламента из провинции, которые, накачавшись октябрьским пивом, собираются каждый вечер в таверне, расположенной неподалеку от парламента, чтобы обсудить положение дел; в своей вражде против вигов они доходят до крайности, требуя призвать прежний кабинет министров к ответу, и готовы снести пять – шесть голов»[403]. Хорошо понимая, что разногласия в партии тори незамедлительно скажутся на ослаблении ее позиции, Свифт выступил с памфлетом «Несколько советов членам Октябрьского клуба». В нем автор призывал «октябристов» «умерить свой пыл» и с большим доверием отнестись к министерству Харли. Только объединив ряды тори, возможно добиться прочной победы над вигами, заключал памфлетист[404].

Изучение общественно – политических воззрений Джонатана Свифта было бы неполным без рассмотрения его просветительских взглядов, нашедших выражение в той обличительной критике, которой он подвергал как пережитки феодального строя в Англии, так и пороки современного ему общества. И хотя наиболее ярко просветительские идеи Свифта отразились в знаменитых «Путешествиях Гулливера», тем не менее многие другие его произведения, в том числе политические памфлеты, написанные ранее, содержали высказывания, позволявшие причислить их автора к представителям просветительского движения.

Насколько просветительские взгляды Свифта находились в связи с его общественно – политическими убеждениями? Хотя ни в отечественной, ни в зарубежной историографии подобный вопрос не поднимался, нам он представляется важным. Критика, которой Свифт подвергал государственное устройство Англии, а также различных представителей управленческого аппарата, стала возможной прежде всего потому, что сам памфлетист находился в гуще политических событий, был знаком с тонкостями закулисной игры министров и парламентских лидеров, лично общался со многими государственными и политическими деятелями страны, разбирался в хитросплетениях непростой политической борьбы. Столь глубокое знакомство с нравами высших слоев общества позволило Свифту подметить и обнародовать его негативные черты.

Критическое отношение к различным сторонам английской действительности проявилось у Свифта главным образом в период его сотрудничества с тори. Постепенно он стал тяготиться службой у министров. Участие в политике все больше разочаровывало его. В его дневнике нередко стали появляться следующие записи: «Я устал от политики, которая не сулит мне ничего хорошего», «чувствую себя уставшим от дел и министров», «изрядно от них всех устал» и т.п. Свифт все чаще неодобрительно высказывается в отношении к действиям министров: «Не по душе мне их политика, а может, я просто ее не понимаю», – писал он Стелле. Ему были не по нраву и люди, которые вершили дела в государстве. «Мне не по душе мильон вещей в наших государственных дела, – читаем в дневнике, – и я ничуть не сомневаюсь, что задержись я здесь намного дольше, я бы погубил себя попытками их исправить. Меня каждый день просят придумать для этого какой – нибудь способ, но я не вижу ни одного, который мог бы оказаться хоть сколько – нибудь успешным»[405].

Свифт говорит о своем желании поскорее очутиться подальше от двора и министров. Однако, когда это произошло и после заключения Утрехтского мира министры –тори, не нуждавшиеся более в услугах памфлетиста, предложили ему место декана в Дублине, Свифт ужасно огорчился. «В первые дни по приезде сюда я думал, что умру от досады, – писал он из Ирландии летом 1713 г. Ванессе, – и, когда меня рукополагали в деканы, испытывал ужасную тоску, но теперь это чувство начинает притупляться и сменяется безразличием»[406].

Между тем разочарование Свифта в политике, усугублявшееся неблагодарностью министров, по сути дела сославших его в Ирландию, оказало благотворное влияние на формирование его просветительских убеждений. И хотя Свифт отошел от политики, он не стал рядовым обывателем. Напротив, литератор сделался активным борцом за права ирландского народа. «Путешествия Гулливера» и «Письма суконщика», написанные в ирландский период жизни, поставили Свифта в один ряд с великими сатириками мира. Но только ли разочарование в политике и горечь от неблагодарности министров повлияли на рождение Свифта – сатирика, Свифта – просветителя? Конечно же, нет. Обличительная сатира Свифта, направленная против буржуазного общества, создавалась все тем же памфлетистом, писателем, стоявшим на позициях тори. Правда, теперь изменилась политическая ситуация. К власти в 1714 г. пришли виги, а партия тори сделалась оппозиционной. Свифт не стал исключением, когда перешел с позиций апологета правящей партии на сторону ее критиков. Поэтому –то замечания, которые он допускал в отношении к министрам, придворным, священнослужителям, парламентариям и политикам, находясь на службе у тори, теперь потоками низвергались на головы тех, кто стоял у власти – представителей партии вигов. Таким образом, политическая позиция оказала бесспорное влияние на формирование просветительских взглядов Свифта. В свой ирландский период жизни просветитель продолжал оставаться на позициях тори.

Хотя литератор по – прежнему одобрял конституционное устройство Англии, однако теперь он подвергал критике систему государственного управления, подчеркивая: «Вся правительственная машина» в стране вращается на «двух шарнирах» – наградах и наказаниях[407]. Свифт все еще придерживался того взгляда, что личность монарха священна и никогда не должна подвергаться критике. Между тем еще в бытность свою торийским памфлетистом, он неодобрительно высказывался по отношению отдельных действий королевы. И когда в декабре 1711 г. она издала указ о введении в палату лордов одновременно двенадцати новых пэров для того, чтобы усилить позиции тори при голосовании, Свифт подобный поступок назвал «из ряда вон выходящим», заявив, что «меры, на которые решился двор», ему явно не по душе. Впрочем, острие своей критики просветитель чаще всего предпочитал направлять на фаворитов и сановников королевы. Во всех просчетах управления он винил тех, кого монарх назначал на должности. «Три короля объявили мне, – писал Свифт в «Путешествиях Гулливера», – что за все их царствование они ни разу не назначили на государственные должности ни одного достойного человека, разве что по ошибке или вследствие предательства какого – нибудь министра, которому они доверились;.. они доказали мне, что без развращенности нравов невозможно удержать королевский трон, потому что положительный, смелый, настойчивый характер, который создается у человека добродетельного, является постоянной помехой в государственной деятельности»[408].

Что же представляли собой, на взгляд Свифта, высокопоставленные чиновники, которым доверялось управление страной? В памфлете «Размышления по различным поводам» литератор писал: все эти «продажные люди» совершенно непригодны для хорошего правителя. Они преследуют личную выгоду и совсем не беспокоятся об интересах общества. «На действия кабинета чрезмерное влияние оказывают личные счеты, – читаем в его дневнике, – а между тем, они нисколько всем этим не обеспокоены и так беспечны и веселы, словно никакое бремя не отягощает их сердца и плечи»[409]. Моральные качества сановников также оставляли желать лучшего: герцога Мальборо и члена парламента Роберта Уолпола обвиняли во взяточничестве, государственный секретарь Болингброк не прочь подцепить «какую – нибудь шлюху», а на следующий день будет заседать в кабинете министров в присутствии королевы как ни в чем не бывало. «Уж так водится в свете», заключал Свифт[410].

В «Путешествиях Гулливера» литератор обращал внимание на тот факт, что при выборе кандидатуры на должность мало внимания обращается на «умственные дарования» претендента, и потому в Англии «самые высокие люди» обыкновенно наделены умственными способностями «в наименьшей степени». Чтобы снискать милость великих мира сего и их фаворитов, необходимо прибегнуть к подкупу, лести и сводничеству. Для получения высокой должности в стране совсем не требуется обладание какими – нибудь достоинствами или добродетелями. Вероломство, давление, подкуп, обман, сводничество – все идет в ход ради собственного обогащения, приобретения титулов и состояния. Одни своим величием и богатством обязаны «содомии и кровосмешению, другие – торговле своими женами и дочерьми; третьи – измене своему отечеству или государю, четвертые – отраве, а большая часть – нарушению правосудия с целью погубить невинного», – заявлял Свифт в «Путешествиях Гулливера»[411].

Среди сановников главное место принадлежало первому министру. Его собирательный образ Свифт также представил в своем знаменитом произведении. Государственный министр, на его взгляд, является «существом совершенно не подверженным радости и горю, любви и ненависти, жалости и гневу; по крайней мере он не проявляет никаких страстей, кроме неистовой жажды богатства, власти и титулов,.. он пользуется словами для самых различных целей, но только не для выражения своих мыслей,.. он никогда не говорит правды иначе как с намерением в тех случаях, когда хочет выдать свою ложь за правду».

Свифт указывал три способа, с помощью которых достигался пост первого министра. «Первый способ – умение благоразумно распорядиться женой, дочерью или сестрой; второй – предательство своего предшественника или подкоп под него; и наконец, третий – яростное обличение в общественных собраниях испорченности двора». Причем, подчеркивал литератор, мудрый государь, конечно же, отдаст предпочтение тем, кто применяет последний способ, «ибо эти фанатики всегда с наибольшим раболепием будут потакать прихотям и страстям своего господина». Какую же политику станет проводить такой министр? На этот вопрос Свифт дает исчерпывающий ответ: «Достигнув власти, министр, в распоряжении которого все должности, укрепляет свое положение путем подкупа большинства сенаторов или членов большого совета, в заключение оградив себя от всякой ответственности особым актом, называемым амнистией,.. он удаляется от общественной деятельности, отягченный награбленным у народа богатством»[412]. Не вызывает сомнений, что подобный обличительный портрет первого министра Свифт мог представить исключительно потому, что был близко знаком со многими королевскими министрами, и в первую очередь Робертом Харли. Очевидно, просветительские взгляды Свифта формировались под влиянием той активной политической деятельности, которую он вел в бытность свою сотрудничества с партией тори.

Критически высказывался Свифт и о представителях законодательной власти – членах обеих палат парламента. Он подчеркивал, что возведение в звание лорда нередко вызвано «прихотью монарха, деньгами, предложенными придворной даме или первому министру, или желанием усилить партию, противную общественным интересам». Члены высшей палаты порой не всегда основательно знают законы своей страны, что не мешает им, однако, решать в качестве высшей инстанции дела своих сограждан. Нельзя сказать, чтобы лорды были чужды корыстолюбия, партийности и других недостатков, или чтобы на них не могли подействовать подкуп, лесть и тому подобное. Не лучшее зрелище представляли духовные лорды, которые также входили в высшую палату. Свифт сомневался в том, что епископы возводились в свой сан исключительно благодаря своему глубокому знанию религиозных доктрин и собственной «святой» жизни. Просветитель не сомневался в том, что многие из них, будучи простыми священнослужителями, угождали «мирским интересам», а порой среди них встречались «растленные капелланы» какого – нибудь вельможи, мнению которого они продолжали раболепно следовать и после того, как получали доступ в парламент[413].

Члены низшей палаты в изображении Свифта представлены не лучше. В палату общин, писал он в «Путешествиях Гулливера», нередко попадал «чужой человек, с туго набитым кошельком», который оказывал давление на избирателей, «склоняя их голосовать за него вместо их помещика или наиболее достойного дворянина этой местности». Свифт подчеркивал, что многие депутаты «страстно стремятся попасть в упомянутое собрание», хотя сами постоянно твердят, что пребывание в нем «сопряжено с большим беспокойством и издержками, приводящими часто к разорению семьи, и не оплачивается ни жалованием, ни пенсией». Но вряд ли подобная «жертва» диктовалась «добродетелями» или «гражданственностью» членов парламента, высказывал сомнение литератор. Он был убежден в том, что скорее всего члены палаты общин стремились «вознаградить себя за понесенные ими тягости и беспокойства путем принесения в жертву общественного блага намерениям слабого и порочного монарха вкупе с его развращенными министрами». Сравнивая римский сенат с английским парламентом, Свифт подчеркивал, что в то время, как первый «казался собранием героев и полубогов», второй являл собой сборище «разносчиков, карманных воришек, грабителей и буянов»[414].

Острой критике подверг Свифт систему судопроизводства страны. Судьи, на его взгляд, представляли собой «сословие людей, смолоду обученных искусству доказывать при помощи иностранных речей, что белое – черно, а черное – бело, соответственно деньгам, которые им за это платят. Это сословие держит в рабстве весь народ». Они настолько привыкли «почти с колыбели защищать ложь», что явно чувствуют себя «не в своей стихии», если приходится отстаивать правое дело. Ссылаясь на многочисленные прецеденты, судьи принимают решения, попирающие справедливость и здравый человеческий смысл. Вскрывая пороки судебной системы, существующей в стране, просветитель отмечал необъективность судей при разбирательстве тяжб, подчеркивал, что рассмотрение ими дел зависело либо от двойного гонорара, который выплачивали стряпчему, либо от того, каким образом власть имущие относились к обвиняемому. Последнее обстоятельство особенно важно при решении дел о государственных преступлениях, поскольку от этого зависит приговорить виновного к повешению или оправдать. При этом и в первом, и во втором случае считается, что буква закона строго соблюдена.

Свифт обращал внимание на продажность и корыстолюбие судейских чиновников, которые намеренно затягивали разбирательство дела до тех пор, пока вконец не разоряли обе стороны. Нередко на правосудие оказывали давление такие обстоятельства, как принадлежность к религиозной секте или политической партии. И в зависимости от того, каких религиозных или политических убеждений придерживался сам судья, выносился обвинительный или оправдательный приговор обвиняемому. Вообще Свифт относился к судейскому сословию с презрением, заявляя, что все его представители обыкновенно являются «самыми невежественными и глупыми из всех нас, неспособными вести самый простой разговор, заклятыми врагами всякого знания и всякой науки, так же склонными извращать здравый человеческий смысл во всех других областях, как они извращают в своей профессии»[415].

С позиций тори просветитель продолжал рассматривать и вопрос о роли армии в государстве. Он по – прежнему осуждал решение правительства содержать наемную регулярную армию в мирное время. «Если у нас действует самоуправление, осуществляемое выбранными нами депутатами, то кого же нам бояться и с кем воевать?» – недоумевал Свифт. Не лучше ли, чтобы каждый гражданин самостоятельно защищал свой дом, а не полудюжина «случайно завербованных на улице за небольшое жалованье мошенников, которые могут получить в сто раз больше, перерезав горло охраняемым лицам»[416].

Свифт по – прежнему осуждал политику ведения захватнических войн, которую защищали представители «денежных» интересов. Он вскрывал истинные причины развязывания правительством подобных войн, поводом для которых становилось «честолюбие монархов, которым все бывает мало земель или людей, находящихся под их властью; иногда испорченность министров, вовлекающих своих государей в войну, чтобы заглушить и отвлечь жалобы подданных на их дурное управление». Сторонники захватнических войн «вполне извинительным» считают «нападение на страну, если ее население изнурено голодом, истреблено чумою или втянуто во внутренние раздоры». Точно так же признается справедливой война с самым близким союзником, «если какой – нибудь город расположен удобно для нас или кусок его территории округлит или завершит наши владения». Ремесло солдата, замечал с иронией Свифт, «считается у нас самым почетным, так как солдат есть еху (изобретенный просветителем термин, обозначавший человека, доведенного до скотского состояния – Т.Л.), нанимающийся хладнокровно убивать возможно большее число подобных себе существ, не причинивших ему никакого зла»[417].

Колониальная политика, проводимая «денежными людьми», также осуждалась просветителем. Он мастерски изобразил сцену захвата одной из заморский территорий в «Путешествиях Гулливера». Подобно пиратам, английские войска высаживались на берег, чтобы «заняться грабежом и разбойничеством». Они «находят безобидное население, оказывающее им хороший прием, дают стране новое название, именем короля завладевают ею, водружают гнилую доску или камень в качестве памятного знака, убивают две или три дюжины туземцев, насильно забирают на корабль несколько человек в качестве образца, возвращаются на родину… Так возникает новая колония, приобретенная по божественному праву. При первой возможности туда посылают корабли, туземцы либо изгоняются, либо истребляются, князей их подвергают пыткам, чтобы принудить их выдать свое золото; открыта полная свобода для любого распутства, земля обагряется кровью своих сынов». И все это, восклицал Свифт, делается «гнусной шайкой мясников» с тем, чтобы «обратить в христианство» и «насадить цивилизацию» среди дикарей – идолопоклонников[418].

Разочарование Свифта в партийной борьбе проявилось в изображении им политических партий. В «Путешествиях Гулливера» он с одинаковой неприязнью высказывался об обеих, считая «страшнейшим злом » партийные раздоры в стране. Просветитель обращал внимание на взаимную антипатию членов партий, подчеркивая, что ненависть между ними порой доходит до того, что они уже не в состоянии ни есть, ни пить, ни разговаривать, когда находятся рядом с политическим противником. Между тем, справедливо замечал Свифт, обе партии по существу мало чем отличались друг от друга и вполне могли достигнуть взаимного примирения. Для этого сатирик предлагал отпилить затылки у каждой пары политических противников с тем, чтобы разделить мозг на две равные части. Затем следовало произвести «обмен срезанными затылками» и в каждый из них приставить к голове политического противника. В результате подобной операции, с иронией заключал просветитель, «две половинки головного мозга, принужденные спорить между собой в пространстве одного черепа, скоро придут к доброму согласию и породят ту умеренность и ту правильность мышления, которые так желательны для голов людей… Что же касается качественного или количественного различия между мозгами вождей враждующих партий, то это, – заключал автор, – сущие пустяки»[419].

Просветительская платформа Свифта включала в себя также его критические высказывания по поводу моральных пороков представителей буржуазного общества. Находясь на службе у торийских министров, Свифт создал в Лондоне «Клуб Мартинуса Скрибблеруса», в котором объединились просветители торийской ориентации: знаменитый поэт Александр Поп, поэт и драматург, автор известной «Оперы нищих» Джон Гэй, лейб – медик королевы, начинавший пробовать свои силы на литературном поприще Джон Арбетнот. Вместе со Свифтом они составили литературное сообщество, которое ставило своей целью борьбу против невежества и педантизма. Возможно, что именно с деятельности в данном клубе и начались критические выступления Свифта, обличавшего пороки представителей английского общества.

Коррупция и взяточничество, широко распространенные в Англии в ту пору, стали объектом обличительной критики просветителя. Бывая при дворе, Свифт нередко становился свидетелем того, как приобретались правительственные должности. В одном случае достаточно было ходатайствовать перед высокопоставленными особами, чтобы «всякие болваны» могли получить должность. Но чаще всего ее попросту покупали. Продажа государственных и военных должностей, ставшая привычным делом в Англии, вызывала откровенное негодование Свифта. «Рассказывал ли я вам об одном негодяе, который промышлял при дворе тем, что торговал должностями, вымогал деньги у невежественных простаков, – писал Свифт в одном из писем Стелле. – При последней своей сделке он запросил за должность вице – камергера 7 000 фунтов»[420]. В памфлете «Новый способ продажи должностей при дворе» Свифт разоблачал механизм получения государственных должностей. Он подчеркивал, что одну и ту же должность при дворе продавали по несколько раз, получая до пятидесяти гиней от каждого просителя. Однако затем, когда деньги были получены, вдруг выяснялось, что либо место уже занято другими, либо королева не дала своего согласия. В результате проситель уходил ни с чем, а когда понимал, что его попросту одурачили и пытался жаловаться, то его же и поднимали на смех[421]. Таким образом, чтобы получить государственную должность, совсем не обязательно обладать какими –либо талантами или добродетелями. Чтобы добиться власти, достаточно быть просто богатым, заключал Свифт на страницах журнала «Экзаминер».

Многое в государственном устройстве Англии глубоко возмущало просветителя. Это и открытая торговля гражданскими и военными должностями, и коррупция в государственном аппарате, и нарушения в избирательной системе, и преследования депутатами парламента личных интересов, либо целей парламентских партий. Воровство, мошенничество, сводничество, клятвопреступление, подкуп, подлог, ложь, холопство, бахвальство, разврат, ханжество, лицемерие, клевета – все эти пороки представителей высших кругов общества также вызывали резкое осуждение Свифта.

Надо отметить, что в «Путешествиях Гулливера» Свифт впервые представил общество, разделенным по классовому принципу на богатых и бедных. Он указывал на эксплуатацию бедняков Англии: «Богатые пожинают плоды работы бедных, которых приходится по тысяче на одного богача»[422]. Сочувствуя народным низам, Свифт гневно клеймил представителей высших слоев, которые с детства воспитывались в праздности и роскоши. Физические недостатки представителей знати, вызванные вырождением их родов, находились, на его взгляд, «в полном соответствии с недостатками умственными и нравственными». Однако «без согласия этого блестящего класса не может быть издан, отменен или изменен ни один закон», и эти люди «безапелляционно решают все наши имущественные отношения»[423].

Негодование Свифта вызывало также то, что имущие классы строго контролировали средства печати, ограничивая свободу слова. «Власть имущие весьма зорко следят за прессой и готовы не только использовать по – своему все, что кажется им намеком,.. но даже подвергнуть это наказанию», – сетовал он на страницах «Путешествий…». Свифт возмущался тем, что многие авторы меньше заботятся об истине, нежели об удовлетворении собственного тщеславия и корысти. Как видно, подобные высказывания Свифта о прессе заметно отличались от тех, которые он допускал, находясь на службе у партии тори. Теперь Свифт упрекал вигов в том, что они преследуют инакомыслящих, тогда как совсем недавно, защищая правящий кабинет министров, он сам одобрял подобные действия, более того, призывал заставить замолчать всех оппозиционно настроенных к тори литераторов. Бесспорно, что изменение политической обстановки оказало непосредственное влияние на просветительские взгляды Свифта: оставаясь на позициях партии тори, он сделался критиком правительственной, теперь уже вигской политики ограничения свободы слова.

Обличая многочисленные пороки своих сограждан, Свифт в «Путешествиях…» попытался изобразить идеал общества. По форме правления государство должно оставаться, на его взгляд, конституционной монархией. В стране, где долгие годы велась борьба дворянства за власть, народа за свободу, а короля за абсолютное правление, наконец – то достигнуто равновесие сил, которое вполне устраивало Свифта. Монарх при подобной форме «все искусство управления… ограничивает самими тесными рамками и требует для него только здравого смысла, разумности, справедливости, кротости, быстрого решения уголовных и гражданских дел». Чтобы избавиться от коррупции, все высшие должности в государстве Свифт предлагал распределять «по жребию». Армия в подобном обществе состоит «в городах из купцов, а в деревнях из фермеров под командой больших вельмож, или мелкого дворянства, не получающих ни жалованья, ни вознаграждения». Такая армия, на взгляд Свифта, будет отличаться прекрасной дисциплиной. И разве может быть иначе там, где «каждый фермер находится под командой своего помещика, а каждый горожанин под командой первых людей в городе и где эти начальники избираются баллотировкой, как в Венеции»[424].

В идеальном обществе Свифта подати взимаются так, чтобы они «не отягощали» население. Кроме того, сатирик предлагал взыскивать налоги с «пороков и безрассудств», при этом их сумма должна определяться самым беспристрастным образом жюри, которое составлено из соседей облагаемого. В представлении литератора, не мешало также обложить высокими налогами ум, храбрость, учтивость и взимать этот налог тем же способом, т.е., тот кто платит, сам и определяет «степень, в какой он обладает указанными качествами». Идеал общества предусматривал также выбор фаворитов монархом из числа людей умных, способных и добродетельных; награждение людей достойных, одаренных, оказавших обществу выдающиеся услуги; требование от министров считаться с общественным благом, а от верховного правителя – сочетать собственные интересы с интересами народа; вручение должностей лицам, обладающих необходимыми качествами для их занятия[425].

В обществе, о котором мечтал Свифт, больные и старые люди будут содержаться в богадельнях, а прошение милости отойдет в прошлое. Будет проявляться постоянная забота об образовании подрастающего поколения. Следует отметить, что просветитель считал возможным предоставлять образование детям исключительно из имущих слоев. Поскольку крестьяне и ремесленники привлекают своих детей к работе на полях и в мастерских, то их образование не имеет «особенного значения для общества», полагал просветитель[426]. Так классовая ограниченность литератора, отстаивавшего интересы землевладельцев, сказалась и на его просветительских взглядах.

Надо признать, что идеал общества, изображенный Свифтом, не учитывал тех социально – экономических изменений, которые произошли в стране в результате буржуазных революций XVII века. Процесс утверждения новых, капиталистических отношений в Англии сделался необратимым, и потому мечты Свифта о таком патриархальном обществе, в котором господствовали бы исключительно «земельные» интересы, т. е. по сути сохранялись бы феодальные порядки, носили утопический характер. Вот почему предпринятая Свифтом критика пороков буржуазной Англии оказалась намного острее и важнее, чем представленный им идеал общества. Заметим, что именно глубокая и смелая обличительная сатира Свифта оказала огромное влияние на развитие европейской просветительской мысли.

Анализ общественно – политических и просветительских взглядов писателя – сатирика и памфлетиста позволил прийти к следующим заключениям. Политическая платформа Свифта носила сложный характер. Когда он сотрудничал с вигами, то защищал их доктрины (теории «разделения властей», «равновесия сил», сопротивление тирании). Он выступал против коррупции в парламенте, приветствовал улучшение избирательной системы, являлся сторонником ограниченной свободы слова. В то же время, в отличие от большинства вигов, Свифт осуждал Славную революцию, в результате которой был изгнан «законный» король, выступал против свободы совести, отдавал предпочтение «земельным», а не «денежным» интересам. Нам представляется, что на идейные расхождения с вигами решающее влияние оказали социальное происхождение, образование и профессиональная принадлежность Свифта. Напомним, что он происходил из семьи приверженцев роялистов, окончил богословский факультет и стал священником государственной церкви. В результате Свифт тяготел к тем классам и социальным группам, выразителями которых являлась партия тори. В этой связи его переход в партию тори представляется закономерным, поскольку он не диктовался соображениями личной выгоды, как порой об этом писали западные ученые. Торийские взгляды Свифта выразились в его отношении к «священной», не подлежащей критике личности монарха, в призывах укреплять и расширять королевскую прерогативу, защищать «легитимное» престолонаследие, оставаться апологетом англиканства. С позиций тори осуждал Свифт внешнюю политику «денежных людей», которые вели агрессивные войны и колониальные завоевания.

Таким образом, все творчество Свифта можно разделить, на наш взгляд, на два этапа: «вигский» и «торийский». Под влиянием политических убеждений, близких к торийской платформе, формировались просветительские взгляды литератора. Особенно ярко они проявились в тот период, когда памфлетист находился в оппозиции к вигскому правительству. Нельзя не отметить и того факта, что в творчестве Свифта четко прослеживается его приверженность к имущим слоям Англии. Рассуждая о делении общества на «богатых» и «бедных», признавая наличие эксплуатации в нем, Свифт, тем не менее, предпочитал занимать сторону сильных мира сего, всегда оставаясь верным интересам власть предержащих. Как выразитель «земельных» интересов Свифт выступал в защиту неприкосновенности частной собственности, а любые попытки ее нарушить расценивал как «противоестественные» и «неуместные». Вот почему литератор давал столь негативные оценки событиям буржуазной революции середины XVII в., а избирательное право распространял исключительно на владельцев крупной земельной собственности. За ними же он оставлял и право оказания сопротивления власти тирана. И только их детям считал возможным предоставлять образование.

Как сложилась судьба Свифта после прихода к власти в 1714 г. Георга I Ганноверского? Вспомним: сразу же после того, как торийский кабинет министров пал, Свифт возвратился в Ирландию, где занял должность декана собора св. Патрика в Дублине. Ванесса, как и Стелла до этого, также последовала за своим любимым, хотя и не получила с его стороны никаких обязательств. В это время Стелла узнает о существовании соперницы и, опасаясь потерять близкого ей человека, начинает настаивать на своем браке со Свифтом. Свифт дает свое согласие на брак, но ставит при этом условие: брак их будет тайным и жить они будут по – прежнему врозь. Стелла приняла это условие. В 1716 г. состоялось их тайное бракосочетание.

Взаимоотношения Свифта со Стеллой и Ванессой чрезвычайно занимали западных ученых. Некоторые из них высказывали гипотезы, позволявшие судить о причинах тайного брака Свифта. Одни утверждали, что Стелла настояла на браке, чтобы не допустить сближения Свифта с Ванессой, но что их брак оставался фиктивным, поскольку оба являлись внебрачными детьми Темпля, другие видели причину в существовании какого –то физического недостатка у Свифта и т.д.[427]. Различные домыслы и предположения и поныне выдвигаются учеными, однако загадка брака Свифта со Стеллой так и остается неразгаданной.

Известие о женитьбе Свифта повергло Ванессу в тяжелую меланхолию. Она поселилась в аббатстве Марии, где вела уединенный образ жизни, редко выезжала, почти ни с кем не виделась, проводила время за чтением книг или прогуливалась по саду. Как утверждал один из биографов Свифта, его знаменитый соотечественник Вальтер Скотт, Ванесса «избегала людей и всегда была печальна, кроме тех случаев, когда приезжал настоятель Свифт, – тогда она становилась веселой»[428]. Вместе со своим наставником Ванесса уединялась в укромном уголке сада, где они присаживались на скамью, окруженную так любимыми Свифтом лаврами. На столе перед ними по обыкновению лежали книги, перья, бумага.

Умерла Ванесса 2 июня 1723 г., как утверждал Теккерей, «от неразделенной страсти». Свифт посвятил ей чудесные стихи. Стелла, узнавшая об этих стихах, заявила: «Это меня ничуть не удивляет, ведь всем известно, что настоятель умеет чудесно описывать даже палку от метлы»[429]. Сама Стелла скончалась через четыре с половиной года, 28 января 1728 г. По – видимому, судьбе было угодно, чтобы женщины, которых любил и заставлял страдать Свифт, покинули его первыми.

В Ирландии Свифт проявил себя как борец за свободу и национальную независимость ее народа. Ирландия в ту пору оставалась на положении английской колонии. Ряд законов, принятых парламентом Англии в конце XVII в., ограничивал вывоз ирландского скота и запрещал экспорт ирландской шерсти, что серьезно подрывало сельское хозяйство и промышленность Ирландии. Экономическое угнетение ирландцев усугублялось лишением их политических прав, а также репрессивным законодательством, направленным против католиков. Георг I продолжал проводить в отношении к Ирландии ту же политику угнетения, что и его предшественники – Стюарты. Свифт, вплотную столкнувшись с теми бедами, которые выпали на долю ирландского народа, поднял свой голос в его защиту. В 1720 г. он издал первый памфлет в защиту ирландцев. Автор обвинял алчных английских промышленников, которые стремились при поддержке министерства заполнить ирландские рынки товарами собственного производства. Вигское правительство сочло данный памфлет «мятежным и подстрекательским» и возбудило против автора судебное преследование. Однако подобные действия властей не остановили Свифта. В 1724 г. он опубликовал свое знаменитое произведение «Письма суконщика», в котором обличал господствующие классы Англии в жестоком обращении с народом Ирландии. «Наши предки отдали Ирландское королевство под власть Англии, – писал Свифт, – и в награду за это … получили худший климат, привилегию находиться под властью законов, на которые …не давали согласия, упадок торговли, палату пэров без юрисдикции, почти полное отсутствие права занимать какие –либо должности»[430]. В результате подобной политики народ Ирландии доведен до состояния рабства, подчеркивал Свифт, в то же время Англия ежегодно извлекает и кладет себе в карман свыше миллиона фунтов чистой прибыли.

Гневное осуждение политики английских угнетателей и сострадание к ирландскому народу звучали и в памфлете Свифта «Беглый взгляд на положение Ирландии». «Ни один чужеземец не изберет нашу страну для своих путешествий, так как все, что он сможет здесь увидеть, – это картины нищеты и разорения», восклицал Свифт. И далее он описывал ту тяжелую и безрадостную жизнь, которую был вынужден влачить этот народ: «Убогая одежда, пища и жилье простых людей. Полное безлюдье в большинстве частей королевства. Крестьянские семьи, выплачивающие огромную ренту, живут в грязи и нечистотах, на снятом молоке и картофеле, не имея ни сапог, ни чулок, не имея дома, равного по удобствам хотя бы английскому свинарнику, где бы они могли найти приют»[431].

«Письма суконщика» всколыхнули весь народ Ирландии. Свифт сделался подлинным героем ирландского народа. На его адрес отовсюду приходили письма и приветствия. В его честь сочинялись баллады, которые простой народ распевал на улицах городов. Когда в 1726 г. Свифт возвратился из Англии, куда ненадолго уезжал, чтобы издать «Путешествия Гулливера», то его встретили, как епископа – колокольным звоном, пылавшими на улицах кострами, почетный эскорт из простолюдинов сопроводил своего заступника до дома.

Своими памфлетами Свифт стремился разбудить национальное самосознание угнетенного народа Ирландии. Кроме того, он пытался оказывать материальную помощь наиболее нуждающимся людям, занимался широкой благотворительностью. Более двухсот семей бедняков получили от Свифта финансовую поддержку. Помимо денежной помощи, просветитель поддержал многих ирландцев своими ходатайствами за них перед власть имущими. Народ Ирландии платил своему «заступнику» искренней любовью и признательностью.

«Ирландский» период жизни Свифта открыл просветителя еще с одной стороны: он предстал как убежденный сторонник и пропагандист женского образования. Свифт написал два интересных произведения: «Об образовании леди» и «Письмо к очень юной леди по поводу ее замужества». Близкое знакомство со Стеллой и Ванессой не исключало из круга общения Свифта и других женщин. Являясь официальным памфлетистом партии тори, которая защищала «земельные» интересы, Свифт нередко бывал при дворе и был вхож в высшее общество Англии. Как священнослужитель одного из ирландских приходов постоянно общался со своей паствой, среди которой было немало представительниц прекрасного пола. Будучи человеком наблюдательным, Свифт неплохо разбирался в вопросах, связанных с положением женщин в обществе, а как просветитель особое внимание уделял проблеме их воспитания и образования.

В очерке «Об образовании леди» Свифт обратил внимание на тот факт, что в английском обществе прочно утвердилось мнение, будто главной целью брака является продолжение рода. Если это так, то первейшей обязанностью женщины должно быть рождение детей и уход за ними. Таким образом, главное предназначение женщины общество усматривало в ее деятельности в качестве супруги, матери и домохозяйки. «Жена должна следить за порядком в доме и слугами, наблюдая за тем, как они исполняют свою работу, – рассуждали, по мнению Свифта, сторонники подобной теории. – Отсутствовать вне дома она может крайне редко и на короткое время. Она должна отвечать за все, что происходит в семье».

Свифт подчеркивал, что большинство мужчин желает, чтобы супруги подчинялись им беспрекословно. Даже принимать у себя, либо наносить визиты сами жены могли исключительно тем лицам, которые заслуживали одобрения их мужей. Мужчины полагали, что все время их жен должно быть занято различными делами. Разумеется, столь плотный рабочий график женщины не оставлял времени не только на чтение, но даже на визиты или отдых. Считалось, продолжал Свифт, что чтение книг, за исключением тех, которые имели отношение к религии или домоводству, «могло вызвать помрачение рассудка женщины». «Все эти пьесы, романы, любовные поэмы способны только обучить их интриге, а все знания, за исключением домоводства, сделают их тщеславными, самодовольными, лицемерными». Свифт подчеркивал, что муж опасается образованной жены, поскольку убежден, что научившись самостоятельно мыслить и рассуждать, она начнет презирать своего супруга, а уважать будет «самодовольных типов», которые набрались знаний в книгах. На взгляд мужчин, если женщина выучит мудреные слова, то это только сделает ее смешной, поскольку она произнесет их неправильно и не к месту. Между тем, сетовали отцы семейств, домашние дела и воспитание детей будут заброшены подобными любительницами чтения. Будуар такой дамы заполнится «всякими слабоумными критиками» последней пьесы или поэмы, и она будет внимательно прислушиваться к их замечаниям, чтобы повторить их самой во время своего очередного визита к знакомым, которым все эти новости еще неизвестны. Подобная дама, по мнению мужчин, «приобретет нахальство педанта, не получив знаний, и с каждой новой порцией полученных знаний ее положение будет только ухудшаться»[432].

Подобное отношение общества к образованию женщин, на взгляд Свифта, приводило к самым плачевным результатам. В трактате «Письмо к очень юной леди по поводу ее замужества» он писал: «Вряд ли отыщется одна из тысячи дочерей джентльменов, способная читать или понимать свой родной язык, или судить о самых простейших книгах, написанных на нем. Неудивительно, ведь их не обучали ни в детстве, ни в более зрелом возрасте»[433].

Свифт возмущался тем, что молодые девушки вместо того, чтобы учиться, растрачивают свою жизнь попусту: в тщетных попытках понравиться мужчинам, в визитах, карточной игре, примерке нарядов. Никчемные разговоры и убогие интересы некоторых женщин заставляли просветителя признаться в своем недостаточном к ним почтении. «В этом убеждает меня поведение некоторых дам, – писал Свифт в «Письме…», – которые стремятся поскорее покинуть свой дом после обеда, и это в семьях, где не грешат выпивкой… В комнате, где собираются представители обоих полов, мужчины обсуждают общие проблемы, тогда как женщины не считают своим долгом делать это. Они собираются в кружок и начинают болтать о ценах в лавках и выборе кружев и шелка, о том, какие наряды им понравились на прихожанках в церкви или на посетителях игорного дома. Создавалось впечатление, – сокрушался писатель, – будто судьба всего мира зависела от покроя или цвета этих нарядов»[434].

Плохое образование и отсутствие должного воспитания отдельных дам заставляло просветителя констатировать: «Ваш пол использует больше мыслей, памяти, усилий, чтобы оставаться глупыми, нежели позволить себе сделаться мудрыми и полезными. Когда я рассуждаю об этом, то не могу видеть в вас разумные существа, но только разновидность мартышек, которые не могут проделать такие трюки, на которые способны некоторые из вас»[435].

Осуждая недостаточное внимание общества к женскому образованию и усматривая в том «постыдный факт», Свифт как просветитель призывал более серьезно отнестись к данной проблеме. Ведь этот вопрос затрагивает и мужчину и женщину, которым со временем придется «жить вместе». Сравнивая количество образованных мужчин и женщин, Свифт приходил к неутешительным выводам: половине аристократов и джентльменов суждено остаться холостыми, либо жениться на дамах, «которых они никогда не смогут уважать», поскольку те «глупы, жеманницы и кокетки, картежницы, болтушки, несущие всякий вздор, великосветские лентяйки и пустышки, интриганки, провоцирующие скандалы и вызывающие осуждение»[436]. Чтобы избежать подобных осложнений в жизни, Свифт настоятельно рекомендовал «сильному полу» заняться образованием женщин.

Не ограничиваясь подобными рассуждениями, просветитель пытался самолично обучать своих воспитанниц – Стеллу и Ванессу. На взгляд Свифта, главными в этом процессе были «чтение и беседы». Свои познания девушки должны черпать по преимуществу «из книг и от окружающих». О важности чтения, прежде всего книг по истории и «о путешествиях» Свифт говорил не раз. Полагая, что чтение хорошо развивает ум, он рекомендовал заниматься им ежедневно в течение нескольких часов. Если ученица обладает слабой памятью, то ей следовало делать выписки из книг. «Чтение – это единственное, что порождает здравый смысл, – отмечал Свифт в «Письме к очень юной леди…». – Плохой выбор книг приводит читающих леди к неверным суждениям»[437]. Свифт брал на себя задачу подбора книг для своих учениц, полагая, что со временем они научатся это делать сами.

Надо признать, что воспитанницы Свифта неукоснительно соблюдали «повеления» своего любимого учителя «касательно чтения». И результаты не заставили себя долго ждать. По признанию самого Свифта, Стелла освоила греческую, римскую, французскую и английскую историю, научилась прекрасно говорить по – французски, прочитала все лучшие книги о путешествиях, «которые способствуют широте умственного развития». Она понимала философию Платона и Эпикура и «очень метко» судила о недостатках последнего. «Она делала весьма здравые выводы из лучших книг, которые читала, . . понимала природу государственного управления и могла указать, в чем состоят заблуждения Гоббса, как в этом отношении, так и в вопросах религии,.. хорошо умела распознавать болезни и обладала кое – какими сведениями из анатомии… Она обладала истинным вкусом – во всем, что касается остроумия и здравого смысла, будь – то в поэзии или в прозе, и была превосходным критиком по части слога»[438].

Не меньшими достижениями в познаниях могла похвастаться и Ванесса. Ее переписка со Свифтом свидетельствовала об уме, таланте, образованности девушки. Ванесса была знакома с произведениями философов Ф. Ларошфуко, Б. Фонтенеля, М. Монтеня. Она прекрасно разбиралась в современной политике. Ее знания французского языка приводили Свифта в изумление. «Я восхищен вашими познаниями во французском языке, – писал он в письме к Ванессе. – Как после этого мне не стыдиться, когда в сравнении с вами я владею лишь просторечным, да еще разве что гасконским. Орфография, слог, изящество, нежность и остроумие – решительно все безупречно». Ванесса не лишена была также литературного таланта. Ее стихи, а также письма к Свифту удивляли учителя. В одном из писем к Ванессе он признавался: «Я нарочно буду приходить к вам реже, дабы получать удовольствие от ваших писем, при чтении которых я всегда испытываю удивление – как эта девчонка, и читать – то толком не умеющая, наловчилась так отменно писать»[439].

Не менее важным для женского образования, чем чтение книг, Свифт считал беседы с образованными людьми. Он рекомендовал юной леди приглашать образованных людей и принимать участие в их беседах, чтобы собеседники могли исправлять ее речь и суждения. Со временем же она и сама научится рассуждать самостоятельно. «Я советовал бы тебе выбрать себе компанию из мужчин, а не из женщин, – наставлял юную леди Свифт. – Впрочем, лучше, если в компании будут представители обоих полов. Это сделает общение приятным и полезным». Свифт был категорически против «сборища одних лишь дам», расценивая его как «школу наглости, нахальства и злословия»[440]. Выбор участников бесед Свифт рекомендовал поручить супругу юной леди, пока она сама не научится разбираться в людях. Просветитель полагал, что общество образованных мужчин, рассуждающих о науках, искусстве, политике – материях, хотя и далеких от понимания многих юных девушек, тем не менее способных принести им намного больше пользы, нежели «вся та чепуха и претенциозность», которыми известен женский пол. Свифт был уверен в том, что образованные люди не позволят себе вести беседы, непонятные юной даме, а напротив, постараются найти такую тему для разговора, чтобы и она смогла в нем принять участие. «Если они говорят о нравах и обычаях европейских государств, о путешествиях в зарубежные страны, о великих людях и деятелях Греции и Рима, если они рассуждают об английских и французских писателях или поэтах, – писал Свифт, – то для английской дамы будет стыдно не участвовать в подобных беседах». А для того, чтобы быть хорошо информированной, надо больше читать. И это много лучше, чем обсуждать с сидящей рядом дамой вопрос о том, «насколько тяжел новый веер».

Подобно другим просветителям, Свифт придавал важное значение нравственному воспитанию девушек. Он неплохо знал высший свет и потому критически отзывался о тех дамах, которые заполняли королевский двор и светские салоны. О том, что собой представляли «дамы света», об их занятиях и поведении Свифт поведал в стихотворении «Каденус и Ванесса». Он отмечал, что основное занятие подобных леди – посещение званых вечеров, пикников и театральных зрелищ. Во время своих визитов друг к другу дамы просили «чаю, шоколаду и обсуждали, как вчера, перчатки, ленты, веера». Кокетство, жеманство, «преувеличенную стыдливость», злословие и безделье подобных «дур в юбках» Свифт считал недостатками, от которых хотел предостеречь своих юных воспитанниц, когда писал: «Даже самые лучшие из тех, коих я зрю рассеянными по всему свету, наблюдая и слушая которых, я сто раз на дню твержу себе: ни в речах, ни во взорах, ни в мыслях – ни в чем не уподобляться сим несчастным»[441].

Какие же нравственные качества желал привить своим воспитанницам Свифт? Что он более всего ценил в женщинах? На его взгляд, честь для девушки – это «содержание всего», это – «дух самой души». Свифт был уверен, что «инстанций выше чести нет». Девушка должна также уделять больше внимания своему внутреннему миру, нежели внешности, ведь «внешность хороша, поскольку в ней видна душа». Хорошо, если девушка не только умна, но и благородна. Важными чертами характера, по мнению Свифта, должны стать для юных леди терпение, стойкость, правдивость, благоразумие, справедливость, а также добронравие, «что лучше красоты». Что касается религиозного воспитания, то Свифт, хотя сам и являлся священником, тем не менее, избегал каких –либо прямых наставлений в отношении религии. Подтверждением тому может, пожалуй, служить признание Ванессы в том, что она «не набожна»[442].

Надо признать, что Свифт как воспитатель, действительно, сумел сделать немало для того, чтобы привить самые лучшие качества своим юным воспитанницам. Его усилия не пропали даром. Когда Свифту довелось писать некролог на смерть рано умершей Стеллы, он подчеркивал, что в ней объединялись «мягкость нрава, как то и подобает даме», с мужеством, «достойным героя». Она являлась прекрасной собеседницей, хотя и не была очень «осведомлена в избитых темах женской болтовни», хула и клевета никогда не слетали с ее уст, что, впрочем, не мешало ей открыто выразить свое презрение к фату. Особенно импонировала Свифту скромность Стеллы, проявлявшаяся как в ее одежде (она «совершенно избегала тратить деньги на наряды… сверх того, что требует благопристойность», ограничиваясь приобретением скромной и недорогой одежды), так и в поведении (Стелла отличалась «необыкновенной скромностью, деликатностью и незлобивостью»). Главными добродетелями Стеллы, помимо скромности, были, по признанию Свифта, честь, правдивость, щедрость и добронравие. Кроме того, Стелла была «самой бескорыстной из смертных». Благотворительность по отношению к беднякам она считала своим долгом, от которого ни под каким видом не желала избавиться. Кроме того, являясь человеком «обширных познаний и ума», она никогда не выставляла их напоказ[443].

Подробного портрета другой своей воспитанницы Свифт не представил, однако, судя по ряду его замечаний в переписке с Ванессой, можно утверждать, что и она отличалась не меньшими достоинствами, чем Стелла. Пустые беседы, «коими пробавляются в обществе», вызывали у Ванессы «отвращение и презрение». Если она и выходила в свет, то только потому, что «так велел» ее наставник. О молодых людях и светских дамах Ванесса была невысокого мнения, поскольку они «ухмылялись и болтали наперебой» о вещах, совершенно непонятных для нее, а их манеры и жесты напоминали собой «ужимки павианов и мартышек»[444]. Светским приемам Ванесса предпочитала уединение, чтение французских романов, занятие литературным творчеством, а также верховую езду.

Свифт не оставлял без внимания и проблему любви и брака, которая занимала важное место в жизни любой женщины. Он отмечал, что такое чувство, как любовь, в последнее время претерпело заметные изменения и к ней в обществе стали относиться иначе, чем прежде: «Чтут женщины другую власть: слепую низменную страсть». Да, и мужчины стали относиться к браку легкомысленнее. В результате в обществе прочно утвердилось мнение о том, что «любовь слывет интрижкой мелкой, женитьба – денежною сделкой»[445].

Возможно, что именно подобные нерадостные размышления о браке и побудили Свифта взяться за перо и написать трактат «Письмо к очень юной леди по поводу ее замужества». Просветитель отмечал, что родители редко заботились о развитии умственных способностей дочери и потому новобрачной нелегко завоевать дружбу и уважение супруга. На взгляд Свифта, каждый муж хотел бы видеть в супруге разумную спутницу и верного друга на протяжении всей своей жизни. Он давал юной леди советы, следуя которым та могла бы, как ему представлялось, стать счастливой сама, а также сделать счастливым любимого человека.

В первую очередь Свифт рекомендовал молодой супруге «не торопиться избавляться от образа скромной девственницы». Нередко вышедшие замуж дамы начинают «бросать дерзкие взгляды» и приобретают такую манеру разговора, как будто намереваются поведать всему свету, что не являются более девушками, а также, что все их поведение до замужества было лишь «принуждением над природой». Однако, на взгляд Свифта, большинство мужчин с большей симпатией относятся к таким дамам, которые, выйдя замуж, предпочитают сохранять «скромность и сдержанность». Просветитель рекомендовал молодым особам придерживаться подобного поведения.

Свифт советовал юной супруге не демонстрировать своих нежных чувств к мужу в неподходящее время: «Храни свои уважение и любовь в сердце, а нежные взгляды и слова для подходящих минут, которых сыщется немало в сутках, и наступит подходящее время для проявления той страсти, которую описывают во французских романах». По глубокому убеждению Свифта, в браке должны царить не только любовь, но и уважение, поэтому он призывал юную леди «ценить и уважать своего мужа за достоинства, которыми он обладает, не изобретая, впрочем, тех, коих он лишен». Кроме того, юная супруга должна добиться уважения со стороны своего мужа. Для этой цели ей следует направить свои усилия на приобретение тех достоинств, которые более всего ценит в людях ее муж и коими сам обладает в полной мере. Он настоятельно рекомендовал ей это сделать до того, как «пройдет ее молодость и увянет красота». Просветитель был убежден, что, только научившись самостоятельно обо всем судить и сделавшись «разумной спутницей», супруга сможет завоевать истинное уважение мужа, которое не исчезнет по прошествии лет. И супруг всегда будет ценить советы и мнение жены по важным вопросам.

Особое внимание Свифт уделял отношению юных леди к своему внешнему виду и одежде. Он советовал избегать кричащих нарядов, а больше заботиться «о своей чистоте и пригожести». Свифт приводил в пример слова некоего «приятного джентльмена» об одной «глупой знатной даме». Тот говорил, что ничто не сделает эту даму «более сносной», чем «лишение ее головы», поскольку ее болтливый язык раздражает его уши, а ее волосы и зубы – обоняние. Свифт отнюдь не исключал следования женщин моде, но высказывал пожелание, чтобы о ней они думали «менее всего». Он был уверен, что никакая мода не сделает женщину «богаче, красивее, талантливее, добродетельнее или умнее»[446].

Затронул Свифт также проблему бюджета, которая играла не последнюю роль в достижении взаимопонимания и благополучия в семье. Он полагал, что юная супруга достаточно осведомлена о размерах годового дохода своего мужа, чтобы самой научиться «хорошо считать» и содержать в надлежащем порядке дом и хозяйство. Свифт желал юной леди не уподобляться тем дамам, которые полагают хорошим тоном требовать от своих мужей нового экипажа, кружевной накидки или нижней юбки в то время, когда еще не уплачено мяснику и бакалейщику.

Не обошел своим вниманием просветитель и окружение молодой супруги. Свифт советовал ей избегать общения с дамами «глупыми или порочными». Как правило, такие дамы делятся собственным житейским и семейным опытом, на основании которого и дают свои рекомендации. Они советуют, с кем дружить, какие носить наряды, каких слуг увольнять, а каких оставлять. Эти «советчицы» расскажут, «как одержать победу над мужем в споре или ссоре, как отыскать и использовать его слабости, как воспользоваться своими слезами и избежать крепкой руки супруга». Выслушав все это, юная леди должна, на взгляд Свифта, поступить самостоятельно, проигнорировав подобные советы. По его мнению, супругу следует «воспользоваться своей властью», чтобы ограничить ее общение с подобными дамами. «Видеть их дважды в год для тебя будет вполне достаточным», – полагал Свифт[447]. Главное, что надлежит хорошо запомнить, так это то, что целью жизни молодой супруги остается сохранение дружеского расположения и уважения собственного мужа, заключал Свифт[448].

Все рекомендации Свифта относительно женского воспитания и образования распространялись лишь на представительниц высших и средних слоев. Что же касается девушек – простолюдинок, то, на взгляд Свифта, их образование не имело никакого значения для общества. В одном из своих стихотворений он изобразил портрет девушки «из низов», которая стала объектом любви некоего «чердачного» поэта. Просветитель сетовал на то, что этой «музе» приходится штопать чулки, стряпать, потчуя поэта «котлеткой с кружкою пивца», заботиться об угольке «для стынувшего камелька» и т.д. Не лучшим представлялось Свифту положение других женщин из низших слоев. Хотя в высказываниях Свифта порой и слышалось осуждение подобной жизни женщин – простолюдинок, однако более подробно данной темы литератор не касался. И в этом не было ничего удивительного, поскольку Свифт, как, впрочем, и другие просветители, являлся выходцем из имущих слоев. Естественно, что литератора интересовала прежде всего проблема образования представительниц высших и средних социальных слоев. Однако это не уменьшало важности того вклада, который внес Свифт в проблему образования подрастающего поколения.

Шли годы. Здоровье Свифта заметно ухудшалось. В 1736 г. он писал: «И годы, и болезнь разбили меня окончательно; я не могу ни читать, ни писать, я потерял память и утерял способность вести разговор. Ходить и видеть – вот все, что осталось мне теперь в удел»[449]. Тяжело переносил Свифт потерю близких и любимых людей: Стеллы, Ванессы, Конгрива, Гэя, Арбетнота, Попа, Стиля, Аддисона. Он сделался мрачным, угрюмым, раздражительным. Все чаще Свифта преследовала навязчивая мысль, что он потеряет рассудок. Однажды прогуливаясь по саду, он остановился перед высоким вязом со сломанной верхушкой, долго смотрел на дерево, а затем сказал собеседнику: «Со мной будет то же, что с этим деревом – я начну умирать с головы ». Мрачному пророчеству суждено было сбыться: в 1742 г. Свифт потерял память и над ним была установлена опека.

Через три года 19 октября 1745 г. в возрасте 78 лет Свифт скончался. Печальная весть облетела Дублин, и тотчас толпы народа устремились к дому писателя. В последний путь Свифта провожали тысячи бедняков Ирландии. Похоронили Свифта, как он завещал, в соборе св. Патрика, рядом со Стеллой. На надгробной плите выбили эпитафию, сочиненную им самим, содержание которой очень точно отражало смысл всей жизни великого просветителя: «Жестокое негодование не может больше терзать его сердце. Иди, путник, и если можешь, подражай ревностному поборнику мужественной свободы»[450].

Сердце великого писателя остановилось, но творения Свифта пережили его на века. Прошло не одно столетие, однако «Путешествия Гулливера» по – прежнему притягивают все новых читателей во многих странах мира. Однако не стоит забывать, что своей славой сатирика Свифт был обязан прежде всего той политической и партийной борьбе, которую он так ненавидел, но которая давала ему пищу для творчества на протяжении всей жизни.

Глава шестая

Политическая утопия Лорда Болингброка

Среди английских интеллектуалов, которые внесли неоценимый вклад в развитие общеевропейского просветительского движения и оказали влияние на формирование мировоззрения французских философов XVIII в. (Вольтера, Дидро, Руссо и др.), Ф. Энгельс называл Болингброка[451]. Оригинальный и смелый мыслитель, способный государственный деятель, незаурядный политик, прирожденный оратор, философ, историк, лингвист Болингброк всю свою жизнь посвятил критике идеологии, морали и политики буржуазной Англии. Просветительские идеи Болингброка прославили его на века. «Ничто не может умалить его гений, он остается величайшим в мире человеком как для своего времени, так и для последующих поколений», – писал о Болингброке его современник известный поэт и просветитель Александр Поп[452]. Однако, несмотря на значимость философских, исторических и политических трудов Болингброка, а также незаурядность его личности, отношение к нему ряда зарубежных исследователей до недавнего времени оставалось резко негативным. «Из всех политических мыслителей … никто не был таким видным и столь почитаемым при жизни и столь откровенно презираемым или отвергнутым после смерти, как Генри Сент – Джон, лорд виконт Болингброк», – признавал британский историк Ф. Херншоу[453]. О непризнании Болингброка крупным мыслителем и недооценке его роли в просветительском движении историками XIX в. и некоторыми исследователями ХХ в. (Л. Стефан, К. Роббинс, К. Роббертсон, Дж. Плам, Л. Нэмир) говорил и американский ученый И. Крамник[454]. Между тем творчество Болингброка продолжает занимать современных исследователей и поныне.

В отечественной историографии интерес к трудам Болингброка возник сравнительно недавно, в конце 70 –х годов ХХ столетия. «Первооткрывателем» выдающегося мыслителя в нашей стране стал известный ученый М.А. Барг, который издал перевод «Писем об изучении и пользе истории» Болингброка, а также пространную статью о его исторических взглядах[455]. Впоследствии творческим наследием видного представителя английского Просвещения занялись и другие историки (Е.Б. Рубинштейн, Е.А. Доброва, Т.Л. Лабутина, Е.В. Иерусалимская, М.А. Ковалев). Однако, несмотря на столь пристальный интерес к личности и творчеству просветителя, проявленный в последнее время российскими учеными, ряд вопросов еще остается открытым. В данном очерке мы попытались не только осветить общественно – политические и просветительские взгляды Болингброка, но также выяснить, насколько политическая платформа просветителя отвечала реалиям буржуазной Англии начала XVIII века.

Следует отметить, что утопическая традиция в Англии была заложена в XVI – XVII вв. великими гуманистами Т. Мором, Ф. Бэконом, Дж. Гаррингтоном, Дж. Уинстенли. Свое продолжение эта традиция нашла в романах Д. Дефо и Дж. Свифта, а также ряде трактатов политических мыслителей XVIII в. По признанию специалистов, в Век Разума в Англии было издано по меньшей мере 75 утопических романов, повестей и публицистических произведений[456]. И тем не менее утопизм не являлся отличительной чертой английского Просвещения. Широко распространенное в мировой науке суждение о том, что все просветительские идеи и проекты носили утопический характер, применительно к Англии было справедливым лишь отчасти. Достаточно обратиться к социально – экономическим проектам реформ Д. Дефо в «Очерке о проектах» или дидактическому труду Дж. Локка «Мысли о воспитании», чтобы убедиться в том, насколько конкретными и прагматичными были произведения ранних просветителей. Написанные в конце XVII в., эти работы очень быстро оказались востребованными не только современниками, но и последующими поколениями англичан. Вместе с тем отдельные утопические суждения встречались и в трудах английских просветителей. (К примеру, видение «улучшенного» государства в «Путешествиях Гулливера» Дж. Свифта). Однако наиболее полно просветительская утопия нашла свое отражение в образе идеального правителя, который представил лорд Болингброк в известном произведении «Идея о Короле – Патриоте».

Генри Сент – Джон, будущий виконт Болингброк, родился 1 октября 1678 г. в поместье Баттерси, расположенном неподалеку от Лондона. Он происходил из старинного знатного и богатого дворянского рода. Его дед Уолтер Сент –Джон был женат на дочери главного судьи Оливера Кромвеля. Симпатии к республиканским идеям и пуританизму дед и бабушка Генри пытались привить своему внуку. Фанатично преданный пуританизму духовный наставник бабушки Генри – Даниель Баргесс, сделался первым его учителем. Влияние деда и бабушки на Генри в первые годы его жизни было ощутимым еще и потому, что родители не утруждали себя заботами о сыне. Его отец прослыл в Лондоне человеком, любящим удовольствия, «никчемным и распутным», одним из тех, свидетельствовал Свифт, кто «имеет обыкновение прогуливаться по Мел и наведываться в Сент –Джеймскую кофейню и модные кондитерские»[457]. Мать Генри, женщина слабая и болезненная, больше заботилась о собственном здоровье, чем о сыне.

Впрочем, особых хлопот своим родителям мальчик не доставлял. Он рос умным, любознательным и способным ребенком. Его обучение началось в аристократическом колледже Итона, а затем было продолжено в диссентерской академии. (На взгляд британского ученого С. Варея, Генри Сент – Джон в Итоне не обучался вовсе, его учеба проходила только в стенах диссентерской академии)[458]. Как бы то ни было, но способности Генри, проявившиеся в годы учебы, приводили его учителей в восхищение. Обладая прекрасной памятью, он мог ссылаться на исторические прецеденты, иллюстрируя фактами свои утверждения, не прибегая к помощи книг. Прекрасное знание латыни и римской истории, приобретенные в колледже, оказали Сент – Джону впоследствии немалую помощь при работе над историческими исследованиями.

В 1697 г., когда юноше исполнилось девятнадцать лет, он отправился в путешествие на континент. Большую часть времени он провел в Париже, где в совершенстве овладел французским языком. Затем переехал в Рим. Здесь Генри занимался изучением итальянского языка, а также разыскивал и приобретал различные книги по истории страны. Путешествие по Европе завершилось в 1700 г. Сент –Джон возвращается в Англию, где вскоре приобретает репутацию человека свободных нравов. «В Лондоне в то время не было более известного повесы и любителя ликеров, чем Генри Сент –Джон», – свидетельствовал один из первых биографов Болингброка доктор Голдсмит[459]. Опасаясь, как бы молодой человек не пошел по стопам своего непутевого отца, дед Генри позаботился о том, чтобы поскорее пристроить внука к какому – нибудь делу. И вот в 1701 г. двадцатитрехлетний Сент – Джон по семейной традиции занимает место в палате общин, где представляет родовой бург Буттон – Бассет.

Выделяясь среди депутатов не только молодостью, безукоризненными манерами, но и прекрасными ораторскими способностями, Сент –Джон очень скоро сделался самым популярным и влиятельным членом палаты. Придерживаясь торийских убеждений, Сент –Джон считал необходимым доверить всю политическую власть землевладельцам, а также закрепить монополию «высокоцерковников» в англиканской церкви. Он постоянно выступал с критикой «денежных людей». Кроме того, видя в диссентерах политическую и социальную опору вигов, призывал удалить всех нонконформистов из парламента и государственного аппарата. Сент –Джон активно поддерживал тори в парламенте, участвовал в подготовке и проведении в палате общин таких законопроектов, как «Акт об устроении», «Закон против случайной конфирмации» и др. Все они были направлены на ослабление «денежных» интересов не только в парламенте, но и за его пределами.

Вскоре активная позиция Сент – Джона в парламенте привлекла внимание членов правительства. Премьер – министр Роберт Харли назначил своего двадцатипятилетнего протеже военным министром в «смешанном», торийско – вигском кабинете. Вместе с главнокомандующим английской армией герцогом Мальборо Сент – Джон занялся решением военных операций, в которых предстояло участвовать английским войскам. «Взлет этот был столь неслыханно быстрым и ранним, что вызвал потоки славословия среди друзей и пасквили со стороны врагов, – отмечал М.А. Барг. – Он (Сент –Джон) удивлял всех, с кем сталкивался, не только интеллектом, но и даром администратора в соединении с огромной работоспособностью»[460].

Хотя Сент –Джон и сотрудничал в министерстве бок о бок с вигами, тем не менее продолжал оставаться верным приверженцем партии тори. «Мы рассматривали политические принципы, которые стали превалировать в нашем правительстве после революции 1688 г., как разрушительные для наших истинных интересов, поскольку они впутывали нас в дела континента, что приводило к обеднению нашего народа и к ослаблению устоев нашей конституции в церкви и в государстве», – напишет позднее Сент –Джон о своем неодобрительном отношении к проводимой вигами внешней политике Англии[461].

В 1708 г., когда виги на парламентских выборах потеснили партию тори, Генри Сент – Джон был вынужден подать в отставку. Годом раньше он женился на наследнице старинного и богатого дворянского рода Фрэнсис Уничкомб. Оказавшись не у дел, Сент –Джон вместе с молодой женой переезжает в загородную виллу, где полностью посвящает себя хозяйственным заботам о поместье. Впрочем, сельская идиллия продлилась недолго. Как только партия тори вновь пришла к власти, Харли предложил Сент – Джону пост государственного секретаря в возглавляемом им новом кабинете министров. Став по сути дела вторым человеком в правительстве в тридцать два года, Сент – Джон подобным взлетом карьеры поразил даже видавшего виды Свифта. «Я почитаю мистера Сент – Джона самым выдающимся молодым человеком из всех, каких я когда –либо знавал, – писал он в одном из писем Стелле, – ум, одаренность, красота, проницательность, образованность и превосходный вкус; он лучший оратор палаты общин, восхитительный собеседник, чрезвычайно любезный, с прекрасными манерами, щедр и презирает деньги… Будучи всего лишь тридцати двух лет от роду, он … занимает пост государственного секретаря. Разве это не удивительно?»[462]

Возглавив управление страной, министерство Харли начало преследовать, по замечанию Сент – Джона, те же «материальные выгоды в личных и партийных интересах», что и виги. Молодой политик не заблуждался относительно истинных целей тори в их стремлении к власти. «Мы пришли во дворец, – писал он лидеру партии тори в парламенте сэру У. Уинд-хему, – чтобы взять государственное управление в свои руки, добиться ослабления вигов с тем, чтобы королева обратила свою благосклонность на тори, доверив им ответственные должности в королевстве»[463]. Чтобы добиться ослабления политических противников, Сент –Джон был готов к проведению более жесткой линии в управлении, нежели та, которой придерживался Харли. «Умеренность» премьер – министра по отношению к вигам раздражала Сент –Джона. Ему больше импонировала позиция членов Клуба октябристов, которые призывали привлечь к судебной ответственности за допущенные злоупотребления членов бывшего вигского кабинета министров. Сент –Джон довольно часто посещал заседания клуба, а вскоре сделался в нем самым известным оратором.

Наиважнейшей задачей правительства Сент – Джон считал подготовку к заключению мирного договора с Францией, который обеспечил бы Англии почетный выход из дорогостоящей войны за испанское наследство. «Разорительная война, которую вели «денежные люди», вовлекла нацию в тяжелый долг, потребовала введения многих новых налогов», – писал он в одном из своих памфлетов. Война вела, по его мнению, к разорению земельного джентри и подрыву традиционной иерархической структуры общества[464].

Требование прекратить войну, которая стала обременительной не только для землевладельцев, страдавших от высоких налогов, но и для мелких торговцев, ремесленников, сделалось популярным в стране в те годы. Посему позиция Сент –Джона как самого активного борца в защиту заключения мира с Францией нашла поддержку в парламенте. Свифт писал: Сент –Джон «без сомнения, величайший коммонер Англии и верховодит всем парламентом, который без него не может и шагу ступить… В один прекрасный день он станет во главе всех дел»[465]. Летом 1712 г. королева Анна пожаловала Сент – Джону титул виконта Болингброка. Между тем он надеялся получить, как и Роберт Харли, высший титул графа, а потому свое производство в виконты расценил как личное оскорбление. «Меня протащили в палату лордов таким образом, чтобы мое повышение выглядело скорее наказанием, нежели наградой», – сетовал новоиспеченный лорд Болингброк в письме к сэру Уиндхему[466].

В это время отношения Болингброка с Харли, ставшего графом Оксфордом, заметно ухудшились. Личное соперничество за власть сделалось движущей пружиной многих действий и поступков двух государственных мужей. Впрочем, отношения Болингброка с другими членами кабинета были не лучше. «У моего друга секретаря… довольно натянутые отношения с прочими министрами, – отмечал Свифт. – Они настроены по отношению к мистеру Сент –Джону весьма неблагоприятно и… боюсь, что господину секретарю долго не продержаться»[467]. Как нам представляется, активная позиция Болингброка, занятая по вопросам внешней политики кабинета министров, «крайняя» позиция, которой он придерживался вместе с членами Клуба октябристов, по отношению к вигам, а также необычайная популярность блестящего оратора в парламенте вызывали неодобрение, опасения и, наконец, обычную человеческую зависть к успехам молодого политика со стороны многих его коллег по партии.

Осложнения во взаимоотношениях с членами министерства усугубились семейными неурядицами. Брак Сент –Джона с Фрэнсис Уинчкомб оказался неудачным. Трудно сказать, что послужило тому причиной, но так или иначе, а супруги расстались. Их окончательный разрыв произошел в 1713 г. Впрочем, особой печали от этого события Болингброк, судя по всему, не испытывал, поскольку по своему характеру оставался, по меткому выражению Свифта, «изрядным повесой»[468].

Оставаясь на должности государственного секретаря, Болингброк продолжал вести парламентскую деятельность, но теперь уже в палате лордов. Он по прежнему горячо защищал интересы партии тори, атакуя в прениях своих политических противников. Болингброк принял активное участие в подготовке и проведении через парламент закона об обязательном владении земельной собственности членов парламента («Акт об имущественном цензе»), законопроекта «против случайной конфирмации». Кроме того, он являлся одним из инициаторов и разработчиков Закона «о схизме», который был направлен на исключение диссентеров из числа преподавателей в диссентерских академиях, что вело к неминуемому закрытию последних. Болингброк предпринял также открытые нападки на вигов, которые занимали ответственные должности в управлении – лордов Годольфина и Уолпола. Его стараниями Уолпол по обвинению во взяточничестве был даже отправлен в Тауэр. Кроме того, Болингброк занялся изгнанием вигов из армии, главным образом с тех постов, на которых они могли воспрепятствовать партии тори контролировать внешнюю политику страны.

Однако в парламенте и министерстве триумф Болингброка был недолгим. Летом 1714 г. премьер – министр Роберт Харли, новоиспеченный граф Оксфорд подал в отставку. Болингброк был твердо убежден в том, что пост главы кабинета министров королева непременно вручит ему. Между тем, многочисленные враги Болингброка решили тому воспрепятствовать. Они дискредитировали его в глазах королевы, обвинив в тайных сношениях с якобитами (сторонниками Якова Ш – Претендента), а также в том, что он причастен к их заговору с целью свержения царствующей династии. И хотя подобные обвинения не имели под собой веских оснований, королева Анна в них поверила, и главой кабинета министров назначила герцога Шрюсбери. Вскоре Болингброк лишился и поста государственного секретаря.

Выборы в парламент, проведенные в 1714 г. при новом монархе Георге I Ганновере, обеспечили победу вигам. Во главе кабинета министров стал тот самый Роберт Уолпол, которого совсем недавно Болингброк отправил в Тауэр. Теперь нашему герою приходилось ожидать возмездия, тем более, что новый премьер – министр не скрывал своих намерений предать суду членов предыдущего кабинета. Доброжелатели успели предупредить Болингброка о готовящемся аресте, и он смог покинуть страну, отплыв на континент.

По прибытии во Францию Болингброк совершил тот самый неосмотрительный поступок, который дискредитировал его, как в глазах современников, так и некоторых исследователей его жизни и творчества в последующие годы: он поступил на службу к Претенденту, заняв пост государственного секретаря при его дворе. «В этом поступке, – подчеркивал Барг, – казалось, нашли свое отражение все человеческие слабости Болингброка: импульсивность, дворянская спесь, безграничное честолюбие, мстительность… Перед нами акт отчаяния, граничащий с беспринципностью, безрассудство, ставящее под вопрос честность»[469]. Поступок Болингброка был тем более странным, что сам он никогда не являлся приверженцем дела якобитов и не верил в успех предприятия. «Если бы Претендент оказался у власти, – писал просветитель в письме к другу, – то, возможно, мы потеряли бы нашу религию и свободы из – за его фанатизма и коррупции в нации»[470].

Положение Болингброка при Сен –Жерменском дворе оставалось двусмысленным. Якобиты не доверяли ему. В то же время из Англии приходили неутешительные вести: виги заочно обвинили Болингброка в государственной измене, конфисковали его собственность, а ему самому под страхом смерти запретили въезд в страну. Перед Болингброком возникла угроза: оставшуюся жизнь провести в вечном изгнании. Ему было в ту пору тридцать семь лет.

Чуждый идеям якобитов, Болингброк после очередной их неудачной попытки высадиться в Англии в 1715 г. окончательно порывает с Претендентом. Он решает поселиться в небольшом местечке Лясурс, близ Орлеана, где занимается изучением различных наук, и прежде всего философии и истории. Во время пребывания во Франции Болингброк познакомился с Вольтером и Монтескье. Как справедливо подметил И. Крамник, таким путем закладывались «связующие звенья» между французскими и английскими идеями раннего Просвещения[471]. Вольтер был восхищен эрудицией и высокой образованностью Болингброка. «В этом выдающемся англичанине, – писал он, – я обнаружил всю ученость его страны и всю галантность нашей. Я никогда не слышал нашу речь произнесенной более энергично и употребленной более утонченно. Этот человек, всю жизнь погруженный в удовольствия и дела, нашел, однако, время, чтобы все изучить и все запомнить. Он одинаково хорошо знаком с историей древнего Египта и историей Англии… Он любит и знает поэзию английскую, французскую и итальянскую»[472].

Начало литературной деятельности Болингброка относится ко времени его политической эмиграции. Почти все его трактаты, исторические труды и философские эссе были написаны во Франции. «Рассуждения о партиях», «Письмо о патриотизме», «Письма об изучении и пользе истории», «Идея о Короле – Патриоте», а также ряд других памфлетов, созданных в изгнании, открыли миру великого просветителя, посвятившего многие годы своей жизни борьбе с пороками буржуазного общества.

В своих трудах Болингброк большое место отводил вопросу о власти. Обратившись к его взглядам на происхождение государственной власти, не без удивления обнаружим, что он, подобно вигам, являлся сторонником «договорной» теории. В памфлете «О свободе и первоначальном договоре между правителем и народом» Болингброк подробно освещал данный вопрос. «Во всех правительствах существуют устные или закрепленные на бумаге определенные условия договора между народом и их правителями, которые обе стороны обязаны сохранять», – писал он[473]. Договор содержал определенные условия, на основании которых правитель давал согласие править, отмечал он в другом своем памфлете «О власти правителя и свободе народа»[474]. Существующие условия договора определяли границы власти правителя, а также степень подчинения ему со стороны подданных. Таким образом, верховный правитель получал корону с согласия народа на тех условиях, которые признавал приемлемыми сам народ. Оговоренные договором «ограничения и условия» власти, принятые правителем, обязаны исполнять и его потомки. Впрочем, замечал Болингброк, некоторые правители нередко забывают о первоначальном договоре с народом и начинают уверять, что их прерогатива позволяет им делать все, что они пожелают. Со своей стороны, народ, беспокоящийся о своих свободах, не может позволить таким правителям нарушать договор и выступает против усиления власти монарха. Нередко это вызывает «незаконные действия» и приводит к «неизбежным столкновениям» в стране.

Говоря о первоначальном договоре, Болингброк обращал внимание на естественное происхождение верховной власти. «Самим устройством человеческой природы», писал он, обусловлено, с одной стороны, подчинение подданных правительству, а с другой, оказание некоторыми людьми заботы о правлении, «от которого зависит всеобщее счастье»[475]. Заключая договор, правитель и народ берут по существу некое обязательство по отношению друг другу, подчеркивал Болингброк в своем знаменитом произведении «Идея о Короле – Патриоте», – государь обязуется хорошо править, а народ – почитать и повиноваться ему[476].

Договорная теория происхождения государственной власти, отстаиваемая Болингброком, во многом была схожа с теорией вигов и потому одни историки (к примеру, Г. Мансфильд) полагали, что его взгляды во многом заимствованы у Т. Гоббса и Дж. Локка, а другие (Д. Голдсмит) вообще упрекали его в симпатиях к идеям вигов[477]. Крамник, также сравнивавший взгляды Болингброка на договорную теорию с теорией Локка, утверждал, что общность в их воззрениях ограничивалась лишь признанием договора и теории об искусственно созданном гражданском правительстве. Основные же идеи учения Локка Болингброк не принимал. И потому смысл, вкладываемый Болингброком в понятие «договорной теории», отличался от того, что под этим подразумевал Локк. Поскольку Локк выражал взгляды буржуазии, он отстаивал прежде всего идеологию средних классов, включавшую в себя идеи «индивидуализма, личных свобод, собственной выгоды и конкуренции как позитивные социальные ценности». Политические же идеалы Болингброка, защищавшего интересы аристократии и джентри, являлись, на взгляд Крамника, «аристократическими и патерналистскими»[478].

В противоположность Локку Болингброк осуждал теории индивидуализма и свободы частного предпринимательства. «Что можно ожидать от незаинтересованных общественными делами людей, которые не имеют иных принципов, кроме частных интересов, – писал он, – которые являются индивидуалистами, обманывают один другого и пребывают в гражданском обществе, во многом похожем на идеал Гоббса в его предполагаемом природном государстве?» Осуждаемая Болингброком теория индивидуализма и прав человека на собственность исключалась им из договорной теории, и потому существенно отличалась от той, которой придерживался идеолог вигов Джон Локк. В результате Болингброк, как справедливо признавал Крамник, вкладывал в понятие «общественного договора» «более традиционный и менее революционный смысл, нежели Локк»[479].

Как истинный тори Болингброк выступал в защиту монархической формы правления. « Среди множества причин, побуждающих меня со всей решительностью предпочесть монархию всякой иной форме правления, главная такова. Когда монархия – главенствующая форма, ее можно с большей легкостью и большей пользой для государства умерить аристократией и демократией или обеими вместе, писал он в «Идее о Короле – Патриоте». – В то же время… весьма крупные аристократические и демократические силы могут быть привиты к монархическому стволу, не умаляя блеска и не ограничивая силы и власти государя настолько, чтобы в какой либо степени изменить основную форму»[480]. Как явствует из приведенных высказываний, Болингброк выступал в защиту конституционной монархии, ограниченной правлением двух других ветвей власти – аристократической и демократической. Абсолютная монархия осуждалась им. Монархию, при которой произвол «заменит собой любое правление вообще» Болингброк считал «великой нелепостью», полагая, что как форма правления она подходит скорее дикарям, чем цивилизованным людям[481].

Подобно другим просветителям, Болингброк возмущался тиранией. «Худшая из всех форм правления – это тирания, освященная видимостью закона», – писал он в памфлете «Политический катехизис фригольдера»[482]. Самое серьезное преступление, какое только может совершить человек, это – стать тираном и начать использовать свою власть с целью разорения и доведения до нищеты целой нации, признавал он в другом памфлете[483]. Болингброк считал идеальной формой правления конституционную монархию. Надо признать, что его взгляды на «смешанное» правление не отличались оригинальностью и скорее повторяли уже известные рассуждения просветителей.

Болингброк с одобрением отзывался об установившемся после Славной революции в Англии правлении – конституционной монархии, отмечая, что оно предпочтительнее любого, существовавшего когда –либо до революции. Отныне английская конституция, подчеркивал он, «перестала быть загадкой, власть короны четко ограничена, химера прерогативы устранена и права подданных не являются более проблематичными»[484]. Болингброк пытался доказать, что при конституционной монархии король перестает быть верховным правителем, но становится всего лишь винтиком, хотя и главным, в политическом механизме управления государством. «Ныне король Британии точно и определенно является тем, кем короли всегда должны быть – членом – правда, верховным членом, главой политического организма, – писал он в «Рассуждении о партиях». – Во всех своих проявлениях он остается частью единого… целого,.. не существует в отрыве от этого целого, независимо от него; отныне ему не дано двигаться по иной орбите, нежели его подданные, он не может, словно некая высшая планета, притягивать, отталкивать, определять и направлять их деяния своими собственными. Он и они – части одной системы, тесно связанные и работающие сообща, действующие и воздействующие друг на друга, ограничивающие один другого и ограничиваемые им, подчиняющие его, но и подчиненные ему»[485].

В чем же Болингброк усматривал преимущества ограниченной монархии? Прежде всего в том, что при «смешанном» правлении появляется возможность с большей легкостью и с большей пользой умерять силами аристократии и демократии королевскую власть. Другое преимущество он видел в том, что свободное монархическое правление представляется сплоченным и твердым, подобно «камню замкового свода». Болингброк полагал, что в то время, как демократическая и аристократическая формы правления, состоящие из разных частей, «в состоянии гниения и коррупции» распадаются под ударами обстоятельств и больше не поддаются возрождению, монархия с легкостью восстанавливает свободу при соблюдении старых законов и прежней конституции, «вдохнув заново в сознание людей дух этой конституции»[486].

В идеале ограниченная монархия представлялась Болингброку в виде следующей схемы. Законодательная власть в королевстве принадлежит монарху, лордам и общинам. Для издания законов необходимо согласие всех трех ветвей власти, каждая из которых является независимой, но при этом подчиняется существующим законам страны. Высшим исполнителем закона является монарх, к которому все подданные обязаны относиться лояльно. Монарх опирается на свою прерогативу, он вправе определять и назначать время и место собрания парламента и т.п. Как видно, подобная схема конституционной монархии, представленная Болингброком, мало чем отличалась от тех, которые предлагали и виги, и тори.

Подобно всем другим просветителям, Болингброк выступал в защиту теории «равновесия властей». Он уверял, что только благодаря «смеси монархической, аристократической и демократической власти, слитых воедино в одной системе», благодаря равновесию этих трех сил, английская конституция сохраняется столь долго в целости и сохранности. Непременное условие сохранения конституционной монархии Болингброк усматривал в соблюдении принципа равновесия властей. На его взгляд, они должны «сочетаться удачно» и не оказывать чрезмерного давления друг на друга. «Как установить должное соотношение между ними, как угадать удачное расположение каждой из трех и соединить их в единой системе – вот та трудность, которая ставила в тупик умнейших политических деятелей и самых прославленных законодателей», – писал Болингброк в «Рассуждении о партиях»[487]. И только в Англии, подчеркивал он, удалось достичь подобного равновесия сил.

Следует отметить, что в отличие от других просветителей, Болингброк тесно увязывал достижение устойчивого равновесия в конституции с изменениями в характере собственности. Именно эти изменения, на его взгляд, привели к тому, что подданные Великобритании отныне пользуются личной свободой, а их собственность – столь надежной защитой, как ни в какой другой стране. Подобные изменения, а также достигнутые успехи в развитии торговли, способствовали росту национального благосостояния, что, в свою очередь, привело к усовершенствованию конституции.

В чем же заключались подобные «усовершенствования» и в чем зиждилась гарантия устойчивости конституции? По мнению просветителя, «собственность простого сословия (членов палаты общин) стала намного превосходить собственность лордов… А поскольку собственности у простого сословия больше, то в той же мере оно и свободнее, на нем не лежит клеймо рабской приниженности». И в этой связи «демократическая власть (палата общин) больше не зависит от тех, кому она подчинялась в прежние времена». Экономическое усиление палаты общин, как верно заключал Болингброк, привело к укреплению ее позиций в конституционном правлении. И если «силы демократических начал в нашей конституции недостаточно для преодоления монархического и аристократического в ней, – подчеркивал Болингброк, – то ее достаточно, чтобы оказать противодействие и уравновесить собой силу любых других начал – и притом без роковой необходимости ублажать аппетиты лордов, направленные против короны»[488].

Между тем изменения в характере собственности привели, как считал Болингброк, к общности интересов общин и лордов, а поэтому они и «не испытывают соблазна и почти не располагают возможностями ущемлять друг друга». Эта общность интересов объединяет общины и лордов в случае необходимости против поползновений короны, от которой оба сословия освободились. И какими бы способами королевская власть ни пыталась «вновь наложить на них оковы – то ли посредством своей безраздельной прерогативы, то ли прибегнув к помощи еще более страшного врага свободы – коррупции», общины и лорды строго стоят на страже своих интересов. Впрочем, при нынешнем строе эти три сословия не только имеют единые общие интересы, что было всегда, подчеркивал Болингброк, но у них нет «никаких отдельных друг от друга противоречивых интересов». В этом – то и заключались, по мнению просветителя, условия сохранения равновесия сил в английской конституции. И действительно, установившаяся в Англии после Славной революции конституционная монархия, предусматривавшая разделение и равновесие ветвей власти, в равной мере отвечала интересам всех классов – собственников. Форма правления, защищавшая собственность имущих классов, пришлась по сердцу и «земельным», и «денежным людям». Поэтому – то и тори, и виги выступали в защиту теорий конституционной монархии, а также «разделения» и «равновесия властей». И Болингброк, выражая интересы класса землевладельцев, не был исключением.

В определенной мере оригинальными представляются высказывания Болингброка о законе. Просветитель считал обязательным условием правления конституционной монархии подчинение всех ветвей власти закону. «Король не может обладать большей властью, чем та, которая вверяется ему законом, а также законодательная власть обязана править по установленным законам, – отмечал он в «Политическом катехизисе фригольдера»[489]. На страницах своего известного произведения «Идея о Короле – Патриоте» Болингброк рассуждал о природе общечеловеческих и государственных законов. Один из них – это «всеобщий закон разума». Он дан Богом непосредственно всем людям и одинаково для всех обязателен к исполнению. Другой же закон – «частный закон либо конституция, т.е. свод законов, которым каждое определенное сообщество людей хотело бы руководствоваться», вверяется человеку человеком и потому не является для всех одинаково обязательным. Тем не менее, продолжал свою мысль Болингброк, естественный закон включает в себя непременное подчинение гражданскому закону. И потому тот, кто нарушал законы своей страны, противился закону божьему, т.е. закону природы[490].

В приведенных высказываниях Болингброка обращал на себя внимание тот факт, что в отличие от большинства своих предшественников, теоретиков и апологетов абсолютизма, видевших закон в воле и желаниях правителя, Болингброк говорил о законе как о верховной силе, которой обязаны подчиняться абсолютно все без исключения люди, в том числе и монархи. Разумеется, таковым законом для правителя считалась конституция. И ей Болингброк требовал следовать беспрекословно. Бесспорный интерес в рассуждениях просветителя представляло его высказывание об идентичности законов Божьего и естественных. Отождествляя закон разума с законом Божьим, Болингброк тем самым предлагал отказаться от веры в устаревшие догмы о божественном праве королей, противопоставляя им рационалистическое учение о вере в разумные силы человека, во «всеобщий закон разума».

Как и другие просветители, Болингброк верховной властью при конституционной форме правления считал законодательную. «Почему законодательная власть занимает верховное положение? – вопрошал он и отвечал: – Потому что тот, кто издает законы для всех, должен быть верховным»[491]. Просветитель полагал, что главенствующее место в законодательной власти должен занимать парламент. В «Письме о патриотизме» он писал: «Парламенты являются не только существенной частью нашей конституции, но и важной частью нашего управления»[492].

О значении и роли парламента в английской конституции Болингброк подробно останавливался н работе «Рассуждение о партиях». Автор был уверен, что парламенты являлись истинными хранителями свободы, поскольку именно ради этой цели они и создавались. Гарантии сохранения конституции Болингброк усматривал в единстве и неподкупности членов парламента, заявляя: «Единство и неподкупность – вот наш парламент, наш оплот, наши покровители и хранители отечества». Просветитель восхищался английским парламентом, называя его «благородным продуктом», «гордостью Британии», «предметом зависти соседей». Он был твердо убежден: если парламента не станет, то страна окажется «жертвой любого врага»[493]. Парламент, утверждал он, оказывал благотворное влияние на народ, поддерживал существующий порядок в стране. «Справедливая вера в надежные, постоянные парламентские методы устранения несправедливостей » нередко заставляла народ выносить самые большие «напасти»[494]. При этом просветитель не уточнял, что это за парламентские «методы устранения несправедливостей» и не являлись ли они обычными репрессивными законами, направленными на подавление любых «антиконституционных» выступлений народных масс.

Ведущую роль в парламенте Болингброк отводил палате общин. Хотя он и не исключал участия лордов в работе парламента, однако полагал, что оно не столь существенно, поскольку пэры ответственны за свое поведение «перед Богом, перед своей совестью, перед судом общественной славы и более ни перед кем». Палата общин же в отличие от палаты лордов представляет народ и потому именно она несет ответственность перед судом своих избирателей. Примечательно, что просветитель считал необходимой подотчетность членов палаты перед избирателями. В том случае, если народ одобряет деятельность избранных депутатов, он представляет новый срок полномочий каждому отдельному парламентарию. Но если их деятельность не устраивает общины Великобритании, то они вправе лишить их права представлять себя в парламенте. Подобные меры в значительной степени позволяют избежать множества неудобств и злоупотреблений и достигнуть «мудрых и справедливых целей».

Законы, которые были направлены на совершенствование деятельности парламента, приветствовались Болингброком. Он с одобрением относился к законам, принятым при Вильгельме Оранском, которые препятствовали «двойным и фальшивым» выборам, предотвращали коррупцию в парламенте, требовали исключения из представительного учреждения тех, кто получал пенсию от короны или занимал государственную должность. «Принятие этих законов придавало силу и безопасность нашим свободам, – писал Болингброк в памфлете «О конституции Великобритании», – что было особенно важным для всей нашей конституции»[495].

С позиций просветителя Болингброк рассматривал вопрос о том, каким должен быть депутат парламента. На его взгляд, это честный, неподкупный человек, которому «не совестно предстать с ответом перед избирателями». Хороший парламентарий бережлив, энергичен, мужественен, сведущ в вопросах политики, а также разбирается в государственных делах и состоянии дел в своем графстве Он со вниманием относится к торговле и финансам и всегда остается «ревностным защитником свобод народа»[496].

Болингброк выступал за частые созывы парламента. Он даже предлагал ввести в практику ежегодные парламенты. Трехгодичный закон, принятый в правление Вильгельма Оранского, просветитель называл «прекрасным законом». В «Рассуждении о партиях» он неоднократно убеждал читателей в необходимости частых созывов учредительного собрания. «Сохранность нашей свободы, – писал Болингброк, – обеспечивается не только частыми созывами одного и того же парламента, но и в не меньшей степени частыми сменами состава парламента»[497]. При этом просветитель ссылался на законодательство Вильгельма Оранского, подчеркивая, что в нем было оговорено, что выборы должны быть свободными, а парламенты как можно чаще созываться. Поначалу, в первые годы правления Вильгельма III эти законы, признавал Болингброк, соблюдались, быть может «ввиду чрезвычайных обстоятельств, вызванных войной» (в ту пору шла война Аугсбургской лиги – Т.Л.). Эта война требовала пополнения запасов продовольствия, а также боеприпасов для армии, в связи с чем и возникла необходимость столь частых созывов парламента. Болингброк считал, что подобную практику было бы неплохо сохранить и в мирное время. «Парламент должен созываться ежегодно, – утверждал он, – иначе … нашему правительству грозит беда»[498].

По мнению Болингброка, парламенты должны не только часто созываться, но и часто переизбираться, что не оставит достаточного времени для того, чтобы «большинство представителей народа могло быть вовлечено в сговор между министрами, а если это произойдет, чтобы этот сговор можно было бы вскоре и разрушить»[499]. Как видно, просветитель усматривал в частых созывах парламента надежное средство устранения коррупции. Поэтому он приходил к заключению о необходимости введения в практику ежегодных или по крайней мере трехгодичных выборов в парламент.

Следует признать, что идейно – политическая платформа Болингброка сочетала в себе наряду с торийскими, также вигские позиции. И если в рассуждениях о законодательной власти Болингброк был близок к партии вигов, то его взгляды на исполнительную власть выдавали в нем истинного тори. Наиболее обстоятельно вопрос о власти верховного правителя был раскрыт в труде Болингброка «Идея о Короле – Патриоте». В нем своеобразно переплетались реальность и вымысел, действительность и утопия.

Верховный правитель страны, изображенный Болингброком, располагал такой полнотой власти, какой мог похвастаться лишь «абсолютнейший из монархов», и в то же время властью, «гораздо более приятной в обладании и гораздо более действенной в применении». Прежде всего король должен быть патриотом своей страны, притом истинным, а не показным. Его патриотизм основывается на «высоких принципах и подкреплен высокими добродетелями». Королю – Патриоту с первых дней правления следует «наметить главные принципы и цели всех своих жизненных деяний, преисполниться решимости руководствоваться ими и стремиться к ним во всей своей деятельности»[500].

Болингброк со всей категоричностью отвергал божественное происхождение королевской власти, заявляя: «Представления о божественном происхождении и праве королей, равно как и абсолютной власти, их сану принадлежащей, не имеют основания ни по сути своей, ни по смыслу, а являются плодом давнего союза между церковной и светской политикой». Этот миф искусственно создан служителями культа. «Временами характерные черты короля и священнослужителя сливались воедино, – писал Болингброк, – временами же они были разграничены, когда короли вдруг осознавали, какое огромное влияние на дела государства могут иметь священнослужители благодаря их власти над совестью людей, а последние постигали на собственном опыте, что наилучший способ сохранить свое положение, достоинство, богатство и власть, основанные на мнимом божественном праве, – это внушить подобные же притязания королям, чтобы затем, опираясь на общую ложь, навязать свою власть узурпаторов глупому миру. Так они и поступали, причем и в государстве, и в церкви. Эти притязания на божественное право обычно возносились превыше всех именно теми, кто менее всего мог притязать на божественное благоволение»[501]. Кроме того, нередко именно те правители, которые находились «на полпути к божественности, творили дела поистине дьявольские». Болингброк подчеркивал, что лично он сам является сторонником правления Короля – Патриота потому, что последний не требует «признания божественного происхождения королевского сана и прав».

Отрицая божественное происхождение королевской власти, Болингброк в то же время признавал, что королевские особы должны почитаться священными. И хотя как люди монархи такого права не имеют, и «подобная святость им не принадлежит, но как короли они обладают и тем, и другим, пока не утратят их по собственной же вине». Как видно, Болингброк имел в виду не представителей королевской фамилии вообще, а лишь тех, кто в данный момент управлял государством. «Почитание правительства заставляет чтить правителей, которые ради нужд управления поставлены над другими людьми, – подчеркивал он, – однако почитание правителей независимо от правления и в масштабах, превосходящих те, которые заслуживали бы их добродетели, будь они частными лицами – нечто нелепое и противное здравому смыслу»[502]. Однако нередко монархи, уверовав в священность собственной особы, начинали воображать себя конечной целью, ради которой создавались общество и государство. Бывали также правители, «слабые разумом, жестокие сердцем и укрепившиеся в своих предрассудках». Такие государи склонны воображать, будто король и народ суть две соперничающие силы, противостоящие друг другу, будто права и привилегии народа представляют собой преимущества в ущерб правам и прерогативе короны, а законы направлены на умаление достоинства королей и ограничение их власти. Подобных правителей Болингброк считал недостойными для того, чтобы доверять им бразды правления над другими людьми.

Подобно другим просветителям, Болингброк усматривал эффективное средство борьбы с негативными явлениями в современном ему обществе в необходимости широкого распространения знаний и образованности среди людей, стоявших у руля правления государством. По мнению Болингброка, иные короли оказывались плохими правителями именно в силу дурного воспитания, полученного ими в детские и юношеские годы. Лесть окружает будущих правителей с самой колыбели, им внушаются ложные понятия примером, обычаями двора и своекорыстными взглядами придворных. В результате монархи воспитываются в духе почитания самих себя как существ высшей породы, отличных от других. Плохое воспитание лишает будущих правителей нравственных принципов, что немедленно отражается на их деятельности. Став государем, подобный правитель не способен поставить перед собой «истинные задачи правления» и, следовательно, не может с должным вниманием отнестись к своим обязанностям.

Таким образом, приходил к заключению Болингброк, чтобы король стал хорошим правителем, необходимо позаботиться о соответствующем его воспитании с детских лет. Функции воспитателей Болингброк по преимуществу возлагал на ближайшее окружение монарха. Те, кто «состоит в непосредственном окружении государя, – писал он, – обязаны постоянно соразмерять свои похвалы и выражения своего доверия и привязанности с выгодами, действительно получаемыми ими от правящего государя, и с теми справедливыми надеждами, которые вселяет в них его преемник»[503]. Только при таком воспитании, заключал просветитель, Король – Патриот сможет избежать многих неверных шагов в своем правлении.

Следует отметить, что Болингброк большое значение придавал возможностям человека в деле самоусовершенствования. Так, на его взгляд, Королль – Патриот в состоянии сам освободиться от многих недостатков воспитания или каких – либо негативных черт характера. «Он одним огромным усилием совершит в себе решительный поворот к усовершенствованию личных качеств своих как монарха и сможет с легкостью… проявить все высокие добродетели», – писал просветитель[504]. Причем побудительным мотивом для самоусовершенствования Короля – Патриота, по признанию Болингброка, становятся те цели правления, которые он преследует.

Какие же это были цели? Подобно другим просветителям, Болингброк видел конечную и «истинную» цель правления в достижении блага народа. Причем под «благом народа» он понимал свободу, полагая, что «для организма общественного свобода составляет то же, что здоровье – для организма каждого отдельного человека». Забота о защите и сохранении свобод народа, ставшая «святым долгом» для Короля – Патриота, ведет свое происхождение со времени первоначального общественного договора. Ведь именно тогда, когда люди, объединяясь в общества, брали на себя обязательство подчиняться правителю, они отказывались частично «от той свободы, которая принадлежит им от рождения и перед которой они все равны». Но разве существование правления было «несовместимо с полной мерой свободы?» – вопрошал Болингброк и отвечал: «Ничуть не бывало. Но, подобно тому, как свобода народа без правления вырождается в распущенность и произвол, правление без достаточной свободы вырождается в тиранию, поэтому они взаимно необходимы друг другу; хорошее правление – залог законности и свободы, а законность и свобода – залог сохранения хорошего правления»[505].

Поскольку условия общественного договора, как отмечал просветитель, предусматривали ограничения, оговоренные конституцией, с одной стороны, свобод народа, а с другой – власти правителя, то Болингброк приходил к заключению: для Короля – Патриота нет более святого долга, чем защита конституции. Король – Патриот должен рассматривать конституцию как единый закон, определяющий порядок своего правления и степень подчинения ему подданных. Он считал свое право собственностью, вверенной его попечению, а «право народа – собственностью истинной». Все это заставляло Короля – Патриота «чтить конституцию, как закон, данный Богом и человеком», причем «сила этого закона обязательна для короля в не меньшей степени, чем для ничтожнейшего из подданных»[506].

Подчеркивая, что Король – Патриот свято чтит конституцию, Болингброк тем самым уверял в своей приверженности к тому своду законов, который был выработан в Англии после Славной революции. Ссылки Болингброка на законодательство Вильгельма Оранского, приводимые в качестве примера хороших законов, а также его рассуждения о приверженности Короля – Патриота к законам, ограничивающим власть правителя, подтверждали тот факт, что просветитель поддерживал ограниченную монархию, установившуюся в Англии, и считал подобную форму правления идеальной.

Хотя в произведении «Идея о Короле – Патриоте» Болинглрок называл целью правления монарха лишь обеспечение свободы народа через сохранение законов, его поддерживавших, т.е. конституцию, но в других памфлетах он упоминал и такие цели, как «процветание человечества», «счастье и безопасность подданных», наконец, «обеспечение неприкосновенности жизни, свободы и собственности членов общества»[507].

Обращаясь к высказываниям Болингброка по поводу целей правления Короля – Патриота, убеждаемся, что о сохранении частной собственности в качестве одной из таковых он упоминал крайне редко. В этом он существенно расходился с вигами. Подобные различия в оценках целей правительства со стороны вигов и тори зависели, на наш взгляд, от того, какое значение представители каждой из партий вкладывали в само понятие королевской власти. И если для вигов король при конституционной монархии являлся всего лишь высшим государственным чиновником, а потому как любое должностное лицо мог, злоупотребляя своим служебным положением, покуситься на собственность подданных, то они и считали необходимым оговорить в конституции право на сохранении частной собственности. Для тори, в том числе и для Болингброка, король являлся «отцом семейства», а государство – патриархальной семьей, в которой нарушение права собственности попросту исключалось. Ну, кто же станет нарушать собственность своей семьи? Поэтому – то Болингброк специально и не останавливался на вопросе сохранения собственности как одной из целей правления Короля – Патриота. Ведь для него это считалось само собой разумеющимся.

Бесспорный интерес в работе Болингброка представляли его рассуждения об ответственности министров в правление Короля – Патриота. Поскольку согласно конституции «короли не могут дурно поступать», и потому их «нельзя призвать к ответу», то всю ответственность за управление в стране, на взгляд Болингброка, должны нести министры. В то время как «почести воздаются королю», вина за все незаконные действия и плохое управление возлагается на его министров[508]. Болингброк не сомневался в том, что очень многое в государственном управлении зависит от того, какие люди получат министерские портфели. Он допускал, что Король – Патриот мог унаследовать министров от своего предшественника, правление которого было плохим. В этом случае его окружали люди «из числа тех авантюристов, суетливых и наглых, которые стараются всюду пролезть, как можно скорее, и проникнуть, как можно глубже в партийные интриги, равно как и в управление делами государства, лишенные зачастую истинного умения и всегда – достойного честолюбия и даже простой видимости добродетели»[509]. Они не помышляли никогда ни о чем, кроме как «сколотить состояние» и обзавестись титулами ради удовлетворения собственного тщеславия.

Как и другие просветители, Болингброк подвергал резкой критике государственных чиновников и придворных, людей, «лишенных принципов и чистой совести», говоря о них: «Проститутки, бесстыдно выставляющие себя на продажу, саранча, опустошающая землю, толпы соглядатаев, сонмы паразитов, хоры льстецов – все окружат трон под покровительством подобных министров, и целые рои мелких, назойливых, безымянных насекомых будут жужжать и гудеть в каждом уголке двора»[510]. Если подобный двор достанется в наследство Королю – Патриоту, то он должен без промедления, на взгляд Болингброка, подобных министров и их пособников «всех скопом» прогнать со двора. Первой заботой Короля – Патриота становится «очищение» своего двора и привлечение на службу людей, готовых руководствоваться такими же принципами, с помощью которых намерен управлять он сам.

О том, какими должны быть министры, Болингброк писал в памфлете «О хороших и плохих министрах». Достойные служения делу нации государственные мужи – это люди великие, мудрые, знатные по происхождению, унаследовавшие достоинства своих предков, вежливые и предупредительные в общении, хорошо образованные, разбирающиеся в английской конституции, законах и государственном устройстве страны. Они преданы короне и отличаются глубокой религиозностью. Эти люди не стремятся возвеличить свой род и почитают личные достоинства, а не заслуги и титулы основанием для дружбы. Каждую возможность они используют для того, чтобы сделать своих сограждан счастливыми. Как правило, такие министры «справедливы во всех своих суждениях, умеренны в желаниях и преданы истине». Они не бывают подобострастными, если находятся не у дел, и не становятся деспотами, придя к власти. Министры с особым вниманием относятся к выбору должностных лиц и следят за тем, чтобы общественные деньги, выплачиваемые им, покрывали лишь расходы на жизнь, приличествующую занимаемому положению. Не менее важно, считал Болингброк, чтобы должностные лица «не имели никаких преимуществ от своей службы», а напротив, скорее почувствовали бы ее тяжесть, служа ради блага народа. Подобный идеал министра, изображенный просветителем, был настолько далек от реальности, что заставил самого автора признать: «Людей подобного рода, как сияющих звезд на небосклоне, очень мало»[511]. Чаще же всего министры плохо разбираются в государственных делах и подбирают на должности таких же малосведущих лиц, какими являются сами, да еще и правят «с помощью коррупции и раздоров».

Важное значение Болингброк придавал независимости Короля – Патриота от политических партий. Король – Патриот, на его взгляд, должен править в качестве «отца всего своего народа», а «не обручаться ни с одной партией в отдельности». Если же король отдает предпочтение какой –либо партии, то это неизбежно приводит к господству фракции правителя, либо фракции его министров, что, в свою очередь, влечет за собой угнетение всего народа. Вместо того чтобы поддерживать разногласия в обществе, в том числе и партийные, и возглавлять одну из партий, Король – Патриот должен встать во главе всего народа и подчинить все партии себе. Ну, а если правитель замышляет «дурное», тогда он стремится разобщить свой народ. Болингброк допускал: на определенном этапе своего сотрудничества с одной из партий король может добиться успеха, участвуя в «дележе добычи, вырванной у разделенной и ограбленной ими нации». Однако очень скоро партия выродится во фракцию, король обратится в тирана, а его правительство сделается группой заговорщиков, замышляющих недоброе против своего народа[512].

Болингброк убежден: в делах государственного управления Король – Патриот вообще не нуждается в партиях. К тому же вероятность возникновения оппозиции в его царствование, полагал просветитель, попросту ничтожна. Если к правительству, пользующемуся «высокой репутацией», люди будут относиться с добрыми чувствами, то «стимулы» к созданию оппозиции во многом утратят силу. Но даже если появятся реальные основания для создания оппозиции, когда начнут раздаваться жалобы по поводу нанесенных обид, будут указывать на ошибки и злоупотребления властей, если министры подвергнутся преследованиям со стороны противников, то и тогда Король – Патриот не должен обращаться к созданию собственной партии. Болингброк считал: Король – Патриот располагает «более открытыми, благородными и более действенными » средствами, и потому, не прибегая к партиям, сумеет загладить обиды, поправить ошибки и наставить на путь истинный либо покарать виновных министров. Впрочем, при необходимости Король – Патриот отыщет способ, как покончить с оппозицией, тем более, что любому британскому королю достаточно средств для подавления и усмирения оппозиции. Что это за «средства подавления» оппозиции Болингброк не поясняет, и потому остается только догадываться: скорее всего это были подкуп, пенсии, должности или, на худой конец, репрессивное законодательство, которое всегда было в ходу у любого правителя в его борьбе с оппозицией.

Подобные рассуждения Болингброка о «хорошем» правлении Короля – Патриота, исключавшем возможность возникновения партийной оппозиции, представляли, на наш взгляд, утопию чистой воды. К тому же если учесть, что сам просветитель был в гуще реальных политических событий, активно участвовал в партийной борьбе на стороне правящей партии, а затем побывал и в оппозиции, то тем более, представляется надуманными его высказывания о том, что правитель всегда найдет «благородные средства» для устранения возникающих злоупотреблений. Как известно, в борьбе за власть монархи не гнушались использовать любые средства. И сам Болингброк, находясь на посту государственного секретаря в правление королевы Анны, не раз в том убеждался. Поэтому его рассуждения о возможности правления Короля – Патриота без партий и партийной оппозиции напоминали собой представления об идеальном монархе средневековья времен Тюдоров или первых Стюартов, носили характер ностальгических воспоминаний о патриархальном феодальном обществе, каковой являлась Англия периода абсолютной монархии.

Болингброк был твердо убежден: для достижения благих целей правления Королю – Патриоту необходимо добиться сплочения народа. «Наш воображаемый король должен видеть в единстве своего народа величайшее для себя преимущество», – подчеркивал он. Более того, просветитель считал для правителя важным проявление заботы не только о сплочении нации, но и о своем объединении с народом. «Если государь и народ едины, – утверждал Болингброк, – ничто не может им повредить». Единство нации и Короля – Патриота «поможет разрушить не один коварный замысел, сохранить в чистоте добродетель и хоть в какой –то степени обуздать порок»[513]. Как видно, единство нации представлялось Болингброку великой целью Короля – Патриота. В то же время просветитель не пояснял, каким путем возможно было бы подобного «единения» достигнуть. К тому же он допускал, что народ может расходиться с королем по поводу всей его политики или отдельных вопросов, а также критиковать должностных лиц, находящихся на государственной службе. Просветитель выражал опасения, что все это приведет к расколу нации, возникнут расхождения по поводу повиновения государю и образуется партия, «достаточно сплоченная и крепкая духом, чтобы противоборствовать законному правительству силой оружия»[514]. Чтобы избежать подобной опасности, король и должен, на взгляд Болингброка, больше внимания уделять мерам, направленным на достижение сплочения нации.

В высказываниях Болингброка встречались также рассуждения по поводу сопротивления тирании. Задаваясь вопросом, как поведет себя Король – Патриот, если часть его подданных выступит против него с оружием в руках, он отмечал: в подобной ситуации правителю необходимо сплотить ряды подданных и самому сблизиться с ними. Ну, а если подобные меры окажутся безрезультатными, тогда возможно с оружием в руках преследовать тех, кто замышляет поднять оружие против короля. Но в то же время Король – Патриот обязан оставаться «отцом своего народа» и, даже выступая против подданных, «преследовать их как непокорных детей, которых надо возвратить в лоно семьи, а не как непримиримых врагов, которых он стремится истребить»[515]. Как видно, Болингброк допускал возможность подавления выступлений недовольного народа с помощью силы. И в этом особенно ярко проявилась социальная ограниченность буржуазного просветителя, стоявшего на страже интересов власть имущих.

Изображая идеал правления Короля – Патриота, просветитель полагал: именно при таком правлении конституция возродится, коррупция перестанет влиять на власть предержащих, партийные фракции исчезнут, подданные перестанут творить зло и научатся делать добро. В правление Короля – Патриота, по мнению Болингброка, будет достигнуто общественное спокойствие, а также мир и счастье всех граждан страны. Заметим, что подобный идеал короля, представленный Болингброком, самому его автору казался подобием чуда, «столь редко встречающегося и столь мало доступного постижению»[516]. Болингброк признавал, что некое подобие подобного правления имело место лишь во времена королевы Елизаветы Тюдор.

Итак, как мы могли убедиться, произведение Болингброка о Короле – Патриоте представляло собой явную утопию. В работе, предназначенной наставлять и инструктировать правителей, мало что подходило для буржуазного общества. По большей части ее идеи служили своеобразным призывом к возвращению тюдоровской автократии: «назад, к Елизавете!» Представленный Болингброком правитель являлся главой патриархальной семьи. Надо признать, что подобные идеи, воспевающие и идеализирующие королевскую власть, пусть даже и ограниченную законом, были типичными для средневековья, когда господствовал феодализм. Для новой, буржуазной Англии подобные теории представлялись скорее отжившими свой век химерами, чем руководством к действию. Вот почему произведение Болингброка о Короле – Патриоте многие историки справедливо окрестили утопией[517]. Яркую оценку труда просветителя дал М.А. Барг: «Поскольку речь идет о будущем и «возможном» в современной Болингброку Англии – перед нами чистейшей воды политическая утопия. Поскольку же речь идет об анализе природы власти как таковой – перед нами интереснейший памятник политической мысли первой половины XVIII в.»[518].

Существенное место в своих политических трактатах Болингброк отводил вопросу о политических партиях. Подобно другим просветителям, он пытался представить себя внепартийным наблюдателем, утверждая, что его мысли «отличаются от рассуждений как тори, так и вигов»[519]. Между тем политическая платформа просветителя была во многом тождественна торийской. Он также отстаивал «земельные» интересы, о чем неоднократно заявлял в своих работах. К вигам, защитникам «денежных» интересов, он относился довольно критично.

Свои мысли по поводу партий просветитель изложил в знаменитом труде «Рассуждение о партиях». Данное произведение быстро завоевало популярность, выдержав на протяжении четырех лет пять изданий, а затем в переводе появилось во Франции и в других странах. В беседе с А. Попом Дж. Свифт отмечал : «Рассуждение о партиях» написано просто «мастерски». Впрочем, сам автор также гордился своим детищем. Начиналось произведение с посвящения премьер – министру Уолполу, в котором автор объявлял целью своего труда устранение прежних с ним разногласий, которые вызывали, на взгляд Болингброка, раздоры между партиями, а также способствовали усилению коррупции в управлении. Обращаясь к истории возникновения партий, Болингброк подчеркивал: несмотря на то, что партии противоположны по своему характеру, однако каждая из них заявляет, что именно ее принципы соответствуют единой для всех конституции. Что же это за принципы? Вера в божественное происхождение королевской власти и наследственное право престолонаследия, пассивное подчинение, непротивление, рабство и папство – вот что, на взгляд Болингброка, характеризовало идеологию партии тори до Славной революции[520]. Однако после революции идеология партии, как верно подметил Болингброк, претерпела существенные изменения. «Партии, которые существовали ранее сошли со сцены», – писал он. Теперь обстановка изменилась, что не может не отразиться на взглядах представителей обеих партий. И если в прошлом «величайшей» заслугой партий являлась их борьба против прерогативы королевской власти, когда она подняла голову так высоко, что стала угрожать свободе, то теперь партии преследуют иные задачи. В настоящее время, полагал Болингброк, «основной заслугой партий» сделалось противодействие тем, кто превозносит коррупцию, а также разоблачение средств, с помощью которых ее можно усовершенствовать «на погибель нашей конституции и, следовательно, нашей свободы»[521]. На взгляд автора «Рассуждения… », обе партии должны сообща выступить в борьбе против единого для всех поборников свободы зла – коррупции.

Приведенные Болингброком характеристики партий после Славной революции заметно отличались от тех, которыми их наделяли другие просветители, и с которыми мы познакомились в предыдущих очерках. И действительно, партии изменили свой характер, однако ни одна из них не вела сколько – нибудь серьезной компании против коррупции. Допуская критику в адрес подкупленных членов парламента или министров, представители оппозиционной партии тот час же забывали о таком зле, как коррупция, стоило ей занять место правящей. И тогда вчерашние критики коррупции сами начинали продавать правительственные должности, совершенно забывая о тех бранных и обличительных речах, с которыми они еще недавно выступали против коррупционеров.

Говоря об изменениях в характере и идеологии политических партий, Болингброк предпочитал изображать своих политических противников – вигов в негативном свете. Если прежде эта партия отстаивала власть и верховенство народа, общественный договор, независимость парламента, свободу, право сопротивления, исключение католического наследника из престолонаследия и т.п., то после Славной революции, утверждал Болингброк, политические принципы «денежных людей» сделались «разрушительными » для конституции. На его взгляд, «новые виги» – это «остатки партии, образованной при Карле II с целью противостоять злонамеренным целям двора… и использованной с противоположными целями королем Вильгельмом III». Хотя Болингброк справедливо осуждал вигов за то, что они «чрезмерно» вовлекли Англию в дела континента, ввязавшись в разорительную войну с Францией, которая привела к обеднению народа и к «ослаблению устоев» конституции, однако эта критика носила исключительно классовый характер. Поскольку откровенно агрессивная внешняя политика правительства вигов не отвечала интересам класса землевладельцев, к которому принадлежал и Болингброк, то, естественно, он осуждал и эту политику, и тех, кто являлся ее проводником.

Взгляды Болингброка на современные ему партии представляли собой взгляды разочаровавшегося политика, который ни к одной из них не относился с доверием. Просветитель утверждал: если прежние партии нападали на свободу, то новые подрывают ее. Современные партии, по мнению Болингброка, это «убогие черви земли; подобно прочим насекомым, сами явившись из грязи и будучи гнуснейшими среди животного царства, они способны грызть, терзать и отравлять ядом все вокруг, и если дать им размножаться и делать свое дело – могут опустошить самую плодородную страну. Подкуп и зависимость – вот их излюбленные темы. Они ратуют за первое как за средство правления, достойное похвалы, и за второе – я имею в виду продажное, скрытое прихлебательство – как за неотъемлемую часть нашей конституции»[522].

Нет сомнений в том, что подобную обличительную критику политических партий мог представить лишь просветитель, для которого все негативные явления буржуазной действительности являлись злом, с которым необходимо было вести беспощадную борьбу. И одно из таких средств Болингброк усматривал в создании политической оппозиции. Подробно об этом говорится в памфлете «Письма о патриотизме». «Всем, кто стремится к разрушению конституции, кто преследуем лишь честолюбием и корыстолюбием, жаждет власти и личного обогащения, – писал Болингброк, – следует оказывать сопротивление, пока это еще возможно и они окончательно не погрязли в пороках»[523]. Для этой цели необходимо создание оппозиционной партии. Между тем многие политические деятели Англии полагают, что создание оппозиции нечестному правительству является делом добровольным и потому каждый чиновник вправе входить в ее состав и выходить из нее, когда ему заблагорассудится. Болингброк считал это заблуждением. На его взгляд, та партия, которая «оппозиционна и действует систематически, отдавая предпочтение мудрым перед глупыми, честным перед нечестными в управлении государством, будет пользоваться большим уважением, авторитетом и с легкостью достигнет поставленной цели»[524].

Историк Крамник обращал внимание на то, что Болингброк делал различия между оппозицией королю и министрам. В первом случае он считал оппозицию «неконституционной», а во втором – оправданной и допустимой[525]. Как видно, и в названном памфлете Болингброк придерживался такой же точки зрения на оппозицию, что и в работе о Короле – Патриоте: «король не может дурно поступать», вся ответственность за управление ложится на плечи государственных чиновников.

В рассуждениях Болингброка оставалось неясным, какую же конечную цель преследовала оппозиция? Предполагала ли она изменение государственного правления или смещение должностных лиц, или попросту ограничивалась формальным признанием, допуская лишь отдельные критические замечания в адрес государственных чиновников всех рангов? Ответы на данные вопросы мы попытались найти, обратившись к изложению Болингброком теории сопротивления. Как просветитель он признавал, что подданные имеют право оказывать неподчинение монарху в случае, если тот не соблюдает общественный договор. «Стоит королю нарушить … взаимосвязь с народом, – писал просветитель в «Рассуждении о партиях», – как он может лишиться права на то, чтобы подданные повиновались ему полностью и бесповоротно». Следует отметить, что в своих рассуждениях Болингброк в отличие, к примеру, от Свифта, допускал неповиновение не только исполнительной власти – королю, но и законодательной – парламенту. Если обе палаты парламента откажутся официально от всех своих прав и привилегий, а равно и прав и привилегий всего народа в пользу короны, тогда нация имеет полное право воспротивиться верховной законодательной власти, заявлял просветитель. Он был твердо убежден в том, что народ имеет право «на противодействие любой попытке, которая не оставляет иных способов сохранять конституцию, кроме открытого неповиновения»[526].

Болингброк расходился во мнении со многими тори также по вопросу о пассивном повиновении и непротивлении, считая, что это, также как и наследственная власть, неизбежно приведут к установлению тирании в стране. «Если хотя бы единожды признается Богом дарованное непреложное наследственное право управлять обществом, – писал он в «Рассуждении о партиях», – если хотя бы единожды народ признает, что он связан с… государем узами пассивного послушания и непротивления, узами слепого верноподданнического повиновения, не обусловленным взаимным обязательством со стороны правителя оградить свой народ от посягательств,.. то такие монархи получают возможность благодаря силе, а не правам, которыми их наделяют, превратиться в тиранов; государи же, когда сила в их руках, склонны думать, что имеют и право на тиранию»[527]. Просветитель приходил к заключению: вера народа в божественное происхождение королевской власти, слепое ей повиновение и непротивление злоупотреблениям этой власти непременно приведут к тирании. Вот почему Болингброк призывал сторонников непротивления отказаться от своих убеждений, поскольку их пассивное повиновение любому злу со стороны правительства неизбежно повлечет за собой еще большее зло – установление тирании в стране.

Выступая против пассивного подчинения усилившейся власти правителя, Болингброк, подобно всем просветителям, защищал теорию сопротивления власти тирана. «Иной государь может своей необузданной суровостью раздуть пламя гражданской войны, может нажить себе рьяных врагов… и побудить к тому, чтобы недовольство… вылилось в открытый бунт», – писал он в «Идее о Короле – Патриоте». Такому королю надлежит оказать сопротивление. «Несомненно, согласно принципам революции, – подчеркивал Болингброк, – подданный может противостоять государю, стремящемуся разорить и поработить весь народ, может довести это сопротивление до свержения государя с престола и затем изгнания его вместе со всем его родом»[528]. Заметим, что Болингброк допускал в случае нарушения правителем общественного договора даже его свержение, в чем кардинально расходился с другими тори и сближался с вигами. Подобная близость взглядов Болингброка к вигским объяснялась, на наш взгляд, скорее всего тем, что излагались они в период, когда партия тори из правящей превратилась в оппозиционную. Естественно, что и отдельные теории политических противников перекочевали в арсенал «новых» тори. Вот, откуда наблюдалась явная схожесть у Болингброка на теорию сопротивления с взглядами Локка, Дефо и других вигов.

Следует отметить, что буржуазную революцию середины XVII в. Болингброк также оценивал как оказание сопротивления народом тиранической власти правителя. Хотя он, подобно всем представителям имущих слоев, с явным неодобрением отзывался об этой революции, называя ее «самой гнусной узурпацией» и «самой подлой тиранией», которые «возобладали над народом … в результате происков худших и подлейших из людей», тем не менее, считал, что первые короли из династии Стюартов – Яков I и Карл I также стремились к тирании и потому последний из них заслуженно понес наказание. Именно намерение короля Карла I сделать свою власть деспотической и привело его к трагическому концу – казне на эшафоте в 1649 г. Болингброк напоминал: король Карл I, уверовав в безграничную преданность своего народа, чрезмерно усилил свои прерогативы, начал править без парламента, отбирал деньги у народа вопреки закону и поддерживал плохую администрацию. Деспотическое правление короля, естественно, вызвало законное сопротивление народа. Если бы Карл I требовал от своих подданных послушания лишь на условиях общественного договора, то революции не произошло бы и, возможно, король еще пожил бы и умер своей смертью, заключал просветитель[529].

Аналогичным образом рассматривал Болингброк и Славную революцию, которую он расценивал как результат нарушения правителем Яковом II общественного договора. «Смысл революции заключался.. в том, чтобы спасти нас от прямых покушений на нашу свободу и веру со стороны короля Якова», – писал он в «Рассуждении о партиях»[530]. Подобно многим вигам, Болингброк давал самую высокую оценку Славной революции, утверждая, что она сделала «больше, чем все остальные революции», а конституция, выработанная в ходе этих событий, «пережила новую весну». Просветитель заявлял: конституционное устройство Англии, достигнутое в результате революции, в прошлом не имело аналогов и было тем более ценно, что его выработал конвент «с участием светских и церковных лордов, при полном и свободном представительстве всего народа»[531]. Законодательство Славной революции он называл «второй Великой Хартией», утверждая, что оно принесло «значительные достижения» для нации[532]. Надо признать, что подобных хвалебных оценок Славной революции не от каждого вига можно было услышать. Понятно, что просветители – виги восторженно отзывались о событиях 1688 – 1689 гг., поскольку считали революцию делом своих рук. Но почему Болингброк (впрочем, как и Свифт), сторонник партии тори, выступал в ее защиту? Дело в том, что установившееся после революции в стране правление ограниченной монархии в равной степени устраивало обе партии, а следовательно, и те «денежные» и «земельные» интересы, которые они представляли. Поэтому практически каждый, кто рассуждал о Славной революции, вне зависимости от своей партийной принадлежности, давал ей самую высокую оценку.

Признавая значение и достижения Славной революции для конституционного развития страны, Болингброк в то же время указывал на ее ограниченность и незавершенность. «Замысел революции остался неосуществимым, – подчеркивал он, – нам не дано было воспользоваться ее плодами, а справедливые чаяния народа остались втуне, ибо не было сделано достаточно, чтобы выборы стали истинно свободными, а парламент – истинно представительным, независимым и единым»[533]. Как видно, подобная оценка просветителем Славной революции заметно отличалась от официальной вигской и торийской концепций.

Просветительские взгляды Болингброка оказали весомое влияние на формирование его политической платформы. Он неоднократно выступал с обличительной критикой отдельных негативных явлений буржуазной действительности Англии, и прежде всего коррупции, которая укоренилась в ту пору в государственных учреждениях страны. Подкуп, по утверждению Болингброка, практиковался в той или иной степени во все времена. Однако бывало, что его «держали в узде стыдом и страхом перед неизбежной карой, которая грозила обоим – и тому, кто подкупал, и тому, кого подкупали. На подкуп всегда жаловались, его никогда не защищали, и периодически даже предпринимались усилия при всеобщем одобрении пресечь его». Затем положение изменилось. Появились теории, согласно которым невозможно якобы «соблюдать конституционную независимость короны», если у нее нет рычагов финансового давления на членов парламента. Подобные доктрины, утверждавшие законность и необходимость подкупа в государственном управлении, несмотря на всю свою «абсурдность и цинизм, – подчеркивал Болингброк, – очень скоро могут войти в моду и обрести ореол священных истин».

Коррупция, на взгляд просветителя, представляла серьезную опасность для конституции страны. Болингброк предупреждал сограждан: если и впредь подкуп будет широко использоваться короной и парламентом, то гибель конституции неминуема. Когда в стране процветает коррупция, то у власти оказываются «выскочки», зачастую самые недостойные, «наихудшие из сограждан», которые своим возвышением и богатством обязаны не достоинству или происхождению, а лишь «благосклонности слабых государей и испорченности страны, доведенной до разорения их же разбоем». Если и впредь коррупция будет процветать в стране, заключал Болингброк, то уделом Британии станет повторение судьбы Рима. Просветитель напоминал: Рим сохранял свое величие, пока был добродетельным, но как только в нем стала процветать роскошь в угоду коррупции, а коррупция – питать собой роскошь, Рим стал продажным. «Все пошло на продажу, – писал Болингброк в «Рассуждении о партиях», – выборы чиновников, судебные приговоры, декреты сената, а продавая и покупая все это, пустили с молотка и свободу Рима, и тогда его богатства, власть и слава не смогли надолго пережить его свободу». Чтобы народ Британии не оказался в столь же плачевном состоянии, просветитель призывал соотечественников объединить усилия в борьбе против коррупции и «оградить неприкосновенность парламента от порока продажности …так же, как он огражден от произвола королевской прерогативы»[534].

Следует признать, что просветитель не раз обращался к проблеме усиления коррупции в правительстве. «Коррупция обращает доброе дело в злое, – подчеркивал Болингброк в одном из памфлетов. – Взяточничество всех видов противно закону Божьему, это смертный грех, который следует наказывать с беспощадной суровостью»[535]. В памфлете «О взяточничестве и подкупе» он рассуждал о тех негативных явлениях, к которым приводит коррупция. «Государственная измена очень часто является фатальным следствием коррупции», – утверждал Болингброк. Лишь неподкупные и честные советники способны дать мудрый совет правителю, и только они всегда будут оставаться ему самыми преданными. Если правителя будут окружать достойные и неподкупные чиновники, а не «льстецы и рабы его желаний», а правительство будет править, «не прибегая к помощи золота», то это позволит «поднять весь народ из состояния варварства к высшей степени величия и героическим доблестям», – заключал просветитель[536]. Между тем коррупция в Англии не только продолжает сохраняться, но еще больше усиливается, с горечью признавал Болингброк, причем ее главными покровителями нередко становятся сами министры, которым по долгу службы надлежит бороться с подобным злом. И вообще, коррупция чаще используется представителями олигархии, нежели монархом, полагал он, настойчиво призывая сограждан не допустить, чтобы коррупция «превратилась в систему»[537].

Каким же образом просветитель предполагал бороться с коррупцией? Ведущую роль в искоренении этого зла он отводил политическим партиям. Болингброк утверждал: точно так же, как в прошлом, величайшим достоинством партий являлась их борьба против усиления прерогативы королевской власти, угрожавшей свободе страны, теперь их основной задачей является противодействие тем, кто превозносит коррупцию, разоблачение средств, которыми ее можно усовершенствовать «на погибель нашей конституции и, следовательно, нашей свободы». Разоблачая коррупцию, просветитель в то же время был озабочен тем, чтобы борьба с ней не зашла слишком далеко – не привела бы к изменению государственного строя Англии. Вот почему он категорично заявлял: «Истинные друзья свободы должны постоянно выступать против подобных явлений (коррупции – Т.Л.), что отнюдь не требует создания новой формы правления… наш долг сохранить конституцию так долго, как это в наших силах»[538]. В этих словах со всей очевидностью проявилось стремление одного из идеологов партии тори отстаивать ту форму правления, которую буржуазия и новое дворянство Англии добивались в ходе буржуазных революций XVII в.

Изучение политических и просветительских взглядов английского просветителя начала XVIII в. лорда Болингброка позволяет заключить, что его политическая платформа была неоднородной. В ней содержались элементы вигской теории, в толковании которой он порой стоял на позициях даже более радикальных, чем сами виги (к примеру, его рассуждения о возможности сопротивления законодательной власти, а также требование ежегодно переизбирать парламент). В то же время она включала в себя и наиболее типичные для того времени идеи торизма. Сторонник конституционной монархии и сильной исполнительной власти Болингброк предстает как проводник идей не только «новых» тори, но и тори времен Реставрации. Его рассуждения о необходимости усиления королевской власти, о том, что правление Короля – Патриота подобно правлению отца над семьей, наконец, заявление, что король не может «дурно поступать», – все это напоминало учение сторонников патриархальной теории Роберта Фильмера, отстаивавшего в годы революции середины XVII в. идею о расширении королевской прерогативы[539].

Наиболее близкой к патриархальной теории оказалась идея Болингброка о Короле – Патриоте. Его рассуждения о власти Короля – Патриота, сводившиеся главным образом к выражению надежды на то, что идеальный монарх сможет осуществить в условиях буржуазной Англии необходимые государственные реформы с целью оздоровления общества, являлись по своей сути утопией. Вместе с тем они во многом способствовали формированию теории «просвещенного» абсолютизма. И потому неудивительно, что многие европейские просветители XVIII в., прежде всего Вольтер, позаимствуют из рассуждений Болингброка о власти Короля – Патриота отдельные положения, на основе которых создадут собственную теорию о «просвещенном монархе». В этой связи можно утверждать, что одним из первых теоретиков «просвещенного» абсолютизма являлся именно Болингброк. Обличительная критика, которой он подвергал, по выражению Барга, «уродства эпохи капиталистического грюндерства на английской почве»[540] (в особенности недостатки и пороки государственного управления и процветавшей в нем коррупции), по праву выдвинула Болингброка в первые ряды известных критиков буржуазной Англии первой трети XVIII века.

Как сложилась судьба нашего героя после прихода к власти Георга I Ганноверского? Об основных событиях мы уже знаем. Болингброк оказался в вынужденной эмиграции, где начал писать политические трактаты, философские эссе. Удачно сложилась и его личная жизнь. В начале 1717 г. он познакомился с маркизой де Вилетт, происходившей из богатого и знатного французского рода. Маркиза была женщиной красивой, умной, хорошо образованной, слыла интересной собеседницей. Вскоре она стала близким другом Болингброка, а через год вышла за него замуж.

Вынужденная ссылка Болингброк продлилась десять лет. После многочисленных унизительных просьб и хлопот о прощении перед Георгом I, Болингброк, наконец –то, в мае 1725 г. получил разрешение вернуться на родину. Секвестр, наложенный на его владения в 1715 г., был снят. Король даровал Болингброку прощение, но запретил появляться в парламенте и занимать какую –либо должность в государственном управлении. Болингброку исполнилось в ту пору сорок семь лет, и он был еще полон энергии и желания потрудиться на пользу отечеству. Оказавшись не у дел, он незамедлительно принялся за создание внепарламентской оппозиции, направленной против кабинета министров своего давнего недруга Роберта Уолпола. И вскоре дом Болингброка превратился в политический салон членов партии тори. Его нередко посещали Свифт, Гэй, Поп и другие просветители. А осенью 1726 г. в доме Болингброка появился Вольтер. За время двухлетнего пребывания в Англии молодого французского литератора вышли в свет «Путешествия Гулливера» Свифта, которым Вольтер в беседе с Болингброком давал самую высокую оценку и высказывал пожелание, чтобы это произведение как можно быстрее было переведено на французский язык. Францию еще только ожидало знакомство с идеями Просвещения.

Продолжая вести активную деятельность по созданию оппозиции, Болингброк надеялся для свержения Уолпола объединить усилия обеих партий, как тори, так и вигов. С этой целью он начал издавать журнал оппозиции «Крафтсмен» («Кудесник»). В нем просветитель печатал свои памфлеты, в которых обличал правление вигского министерства. Однако деятельность Болингброка оказалась безуспешной. Вскоре он понял, что борьба против кабинета министров для многих тори по существу превращалась в борьбу за правительственные должности. Потеряв интерес к созданию оппозиции, Болингброк в 1735 г. покидает Англию, направляясь во Францию, на этот раз уже в добровольную эмиграцию. В письме к главе торийской оппозиции сэру Уиндхэму он писал: «Я до сих пор остаюсь все тем же изгнанником, окруженный трудностями, подвергающийся унижениям. Мое время минуло, тот же, кто остается на сцене после исполнения своей роли, заслуживает, чтобы его со свистом прогнали»[541].

Именно за годы жизни во Франции Болингброк и создал те произведения, которые обессмертили его имя: «Письма об изучении и пользе истории», «Письма о патриотизме», «Идея о Короле – Патриоте», «История Европы с 1659 по 1713 гг.», «Трактат о метафизике» и многие другие.

В 1743 г. Болингброк возвратился в Англию. Свои последние годы жизни он провел в родовом поместье Баттерси. Здоровье его заметно ухудшилось, но еще более, чем собственное здоровье, печалили Болингброка утраты близких ему по духу людей и соратников по политической борьбе. На смену прежним политикам приходили новые, цели и задачи которых представлялись ему совершенно чуждыми и далекими. 12 декабря 1751 г. на семьдесят третьем году жизни лорд Болингброк тихо скончался.

Глава седьмая

Политик эпохи Просвещения Филипп Честерфилд

Имя лорда Филиппа Честерфилда обычно упоминается в связи с собранием его писем к сыну, составившим несколько объёмных томов. Своей целью их автор ставил привить внебрачному сыну манеры и взгляды английской аристократии, в круг которой стремился его ввести. С предельной откровенностью и даже некоторой долей цинизма в письмах изображается картина отношений, царивших в среде высшей знати и придворных. После публикации «Письма к сыну»[542] стали бестселлером, однако получили плохую оценку у влиятельных англичан. Знаменитый литературный критик XVIII в. С. Джонсон утверждал, что эта книга «учит морали потаскухи и манерам учителя танцев»[543]. И позднее английские критики видели в Честерфилде вовсе не английского джентльмена, а подражателя французским вельможам эпохи «галантного века». Сам король Георг II Ганновер терпеть его не мог и отзывался о просветителе в таком духе: «Честерфилд – мелкий негодник, который, сидя за чайным столиком, собирает женские сплетни, провоцируя скандалы в семьях…»[544].

Между тем, доверительный характер писем в сочетании с глубокой осведомлённостью автора придаёт им уникальную ценность как историческому источнику. По мнению Л.В. Балахоновой, этот источник позволяет исследовать менталитет английского высшего общества XVIII века, его политическую и бытовую культуру, предрассудки, систему ценностей, образ «успешного человека»[545]. Разумеется, адекватное восприятие писем невозможно без понимания жизненного пути человека, который вложил в них свой опыт.

Филипп Дормер Стэнхоп, 4 – й граф Честерфилд – таково его полное имя – мог похвастаться весьма знатным происхождением. История семьи Стэнхопов теряется в веках. Одни Стэнхопы происходили из Дарема (городок Стэнхоп), другие – из Ноттингема. Многие века они служили королям на севере Англии: имя сэра Филипа Стэнхопа упоминается ещё в хрониках Генриха III и Эдуарда I. Их потомство в дальнейшем разделилось на три ветви: Честерфилдов, Стэнхопов и Гаррингтонов. Состояние Стэнхопов существенно увеличилось в результате Реформации, когда Майкл Стэнхоп получил от Генриха VIII в награду монастырские земли (манор Шелфолд). Раздача земель и привилегий королями из династии Стюартов также способствовала обогащению семейства. 7 ноября 1616 г. Филипп Стэнхоп сделался бароном, лордом Стэнхопом из Шелфолда, а 4 августа 1628 г. – графом Честерфилдом. Во время гражданской войны как «верноподданный» он поддержал Карла I, побывал в плену и умер вскоре после освобождения. Его сын не пережил отца. Что касается его внука, 2 – го графа Честерфилда, то он сделался известным во многом благодаря своему выступлению против билля об исключении брата короля Карла II герцога Йоркского из числа наследников престола[546]. За эту заслугу он был назначен членом Тайного совета. Славную революцию 1688 – 1689 гг. он не принял, однако семейные связи примирили его с новым режимом. С 1666 г. он был женат третьим браком на Элизабет Дормер, дочери графа Карнарвона. А его старший сын, Филип, 3 – й граф Честерфилд, хотя и оставался сторонником династии Стюартов, женился на дочери Джорджа Севиля, маркиза Галифакса, сторонника новой Ганноверской династии[547]. Надо отметить, что и маркиз Галифакс в своё время был не чужд педагогическим изысканиям, написав в 1688 г. «Новогодний подарок для леди, или Наставление дочери»[548].

Будущий 4 – й граф Честерфилд с родовым именем Филип появился на свет 22 сентября 1694 г. в доме на площади Сент – Джеймс в Лондоне. Воспитанием ребёнка занималась в основном бабушка по материнской линии, женщина, достойная всяческого уважения. Филип рос способным мальчиком. Склонный к гуманитарным наукам, он не стяжал успехов в математике. Родные не слишком нагружали его, предпочитая адаптировать свои требования к его способностям. Впоследствии к нему был приставлен учитель из французских гугенотов – священник Жюно. По достижении восемнадцати лет юноша был отправлен в Тринити Холл Кембриджского университета. Свои впечатления от учёбы он нередко излагал в письмах к Жюно. Филип отмечал, что учащиеся Тринити Холла старше и выглядят более светски, чем в других колледжах, а преподают там юристы, повидавшие едва ли не весь мир. Именно в университете он сделался членом «Клуба остроумцев» («Witty Club») и писал стихи в честь заключённого в 1713 г. Утрехтского мира, завершившего Войну за испанское наследство (1701 – 1714 гг.). «Я пил и курил – писал Филип Жюно, – несмотря на великое отвращение к вину и табаку, единственно оттого, что полагал эти занятия модными»[549].

На следующий год Филип покинул колледж, как сам признавался, без особого сожаления. В путешествие по Европе, т.н. гранд – тур он отправился без «медвежатника» (наставника). Побывал во Фландрии, Амстердаме, Лейдене, Утрехте, где познакомился с герцогом и герцогиней Мальборо. Вероятно, именно под их влиянием он изменил своё отношение к Утрехтскому миру. В Париже он не отметил чего –либо особенного, за исключением Версаля, чего нельзя было бы найти в Англии. Французским светским обществом был принят хорошо. «Сэр, вы как один из нас», утверждали его новые знакомые. В письме к Жюно Филип довольно откровенно описывает свой образ жизни в Париже: «…Я высокомерен, я всё время болтаю, я очень развязный и нахальный, я без остановки пою и танцую; наконец, я трачу жуткие суммы на пудру, плюмажи, белые перчатки и проч.»[550]

Когда молодой человек вернулся на родину, точно не известно. Однако он сожалел, что не смог поздравить Георга I Ганноверского, короновавшегося 18 сентября 1714 г. в Вестминстере. Смерть королевы Анны Стюарт он оценивал как «счастливейшее событие, когда – либо случавшееся с Англией»[551]. Участвовавший в предотвращении государственного переворота группы тори во главе с лордом г. Болингброком генерал Стэнхоп, дядя отца Филипа, сделался государственным секретарём. Это позволило Филипу получить пост лорда опочивальни принца Уэльского. Избравшись в парламент от местечка Сен –Жермен в Корнуолле, он произнёс свою первую речь, за что был оштрафован на 500 ф ст., поскольку до совершеннолетия (21 год) ему не хватало ещё шести недель. Время, пока не закончился период его дисквалификации, Филип вновь провёл в полюбившемся ему Париже.

В этот период молодой лорд Стэнхоп имел мало друзей. Наиболее тесные отношения он поддерживал с лордом Ламли, будущим графом Скарборо. Тот самый человек, который будет посвящать своего сына в тонкости светских манер, обладал неуклюжей фигурой, низким ростом и резким голосом. Придворные прозвали его «маленький Стэнхоп»[552]. Более широкие связи лорду Стэнхопу удалось завести при «оппозиционном дворе» принца Уэльского. В Великобритании XVIII века конфликт короля и принца стал своего рода традицией. Как утверждал лорд Картерет, «эта семья ссорится из поколения в поколение»[553]. Ссора в венценосной семье произошла, казалось бы, по незначительному поводу. Принц намеревался сделать крёстным отцом своего сына герцога Йорка, а король – своего любимца Т. Пелэм –Холлса, герцога Ньюкасла. В одном из разговоров принц бросил герцогу: «Негодяй! Я до тебя доберусь!» Король, воспринявший это как личное оскорбление, приказал принцу с супругой покинуть Сент –Джеймсский дворец. Своей резиденцией он избрал Лейстер – Хаус, сделавшийся своего рода штабом оппозиции[554].

Участие Стэнхопа в политике на данном этапе нельзя назвать ни удачным, ни сколь – нибудь последовательным. В 1716 г. он участвует в дебатах о Семилетнем акте, призванного продлить полномочия парламента с трёх до семи лет, и поддерживает его. В декабре 1718 г. в парламенте обсуждался билль об отмене Акта о случайной конфирмации и некоторых статей Тест – Акта и Акта о корпорациях, ужесточавших действие этих законов. Принятые в правление королевы Анны и торийского министерства Болингброка, эти законы значительно ущемляли в правах неангликанские религиозные сообщества – диссентеров[555]. Стэнхоп настаивал на дальнейшей либерализации законов. И хотя 7 января 1719 г. билль был принят незначительным большинством голосов, несмотря на противодействие министра Р. Уолпола. Основные положения Тест –Акта и Акта о корпорациях сохранились вплоть до XIX в. Билль о пэрстве, ограничивающий число членов палаты лордов, был принят в том же году. Молодой Стэнхоп последовал здесь за своими родственниками из палаты лордов, чьи интересы защищал данный закон. В связи с событиями вокруг якобитского заговора (сторонников претендента на престол Якова III Стюарта) 1722 г., в котором подозревался епископ Эттербери, Филип Стэнхоп высказался за создание йоменской гвардии и через несколько месяцев стал капитаном этого подразделения. Правда, когда через несколько лет король отправился в Ганновер, он лишился своего поста. Затем по собственному желанию был исключён из парламента, испортились его отношения и с наследником престола[556].

Удалившись от политики, Стэнхоп вёл жизнь светского джентльмена, проводя время за игорным столом и уделяя внимание литературным опытам. В частности, писал злые памфлеты, не обойдя вниманием почти никого из своих знакомых. К этому времени относится знакомство Стэнхопа с членами литературного «Клуба Мартина Скриблеруса», в который входили А. Поуп, Дж. Свифт, Дж. Арбетнот и другие[557]. Первая неудача Стэнхопа в политике не была фатальной. К его достоинствам современники относили ораторские способности, неподкупность, отсутствие религиозных предрассудков. Он имел также большое влияние на принца Уэльского, что весьма раздражало его супругу.

В 1726 г. Филип Стэнхоп унаследовал от отца титул графа Честерфилда, а в следующем году умер король и на престол вступил принц Уэльский под именем Георга II Ганновера. Чтобы удалить Стэнхопа от двора, Р. Уолпол назначил его послом в Гаагу, куда тот и прибыл в середине 1728 г. О своих новых знакомых граф Честерфилд писал к миссис Ховард (впоследствии Саффолк): «Здешние люди убеждены, что я решил их развлекать насколько в моих силах; в свою очередь, и они решили развлекать меня насколько в их силах, и я не могу выразить ту любезность, которую встретил во всех сортах людей»[558]. Работа посла ему в целом нравилась: будучи сибаритом, он, тем не менее, не позволял удовольствиям мешать исполнению обязанностей. По долгу службы Честерфилду приходилось решать различные вопросы: устраивать брак принцессы королевской семьи с принцем Оранским; собирать информацию о противоречиях между европейскими державами; улаживать конфликт между королём Пруссии и королём Великобритании (являвшимся курфюрстом Ганновера), едва не приведшим к дуэли между монархами, и даже представлять Англию при подписании второго Венского соглашения от 16 марта 1731 г., где он отстаивал интересы Ганновера. За свои заслуги Честерфилд получил орден Подвязки, хотя многие считали, будто Уолпол пытался купить его лояльность. Государственный секретарь Тауншенд считал графа бесценным, хотел взять в министерство для противовеса Уолполу, однако сам оказался смещён[559]. Тауншенд писал: «Я поздравляю Ваше превосходительство не только в Вашем успехе, но и в возможности показать Его Величеству, как важно ему иметь на службе столь способного, бдительного, рьяного слугу в Гааге в столь критическом стечении обстоятельств»[560].

К пребыванию Честерфилда на континенте относится и знакомство в 1732 г. с Элизабет де Буше, от связей с которой родится адресат его знаменитых писем, – также Филип Стэнхоп. Эта молодая француженка проживала в Гааге, где была приставлена к детям богатого голландского купца. Элизабет была скромной и воспитанной девушкой. О Честерфилде ходили слухи, что он заключил со знакомыми пари, будто обольстит её. Элизабет де Буше последовала за Честерфилдом в Англию, где и жила на его иждивении. Вернуться в Англию его заставили несколько причин: необходимость поправить здоровье, присматривать за поместьями, а также пожинать плоды своей известности на родине. Когда Честерфилд надумал жениться на Элизабет, их отношения уже превратились в дружеские. В дальнейшем они редко встречались, но часто переписывались. Филип Честерфилд всегда уважал Элизабет как мать своего единственного ребёнка[561].

Новый этап политической жизни Честерфилда начался с участия в дебатах о билле о численности постоянной армии. Уолпол аргументировал, что сокращение армии выгодно якобитам и католикам. Поначалу граф выступал с министром в тандеме. По его мнению, столь малые сухопутные силы (от 12 до 18 тыс. чел.) не способны повлиять на расстановку сил в стране, тогда как полная замена её милицией может привести государство к катастрофе. Хотя Честерфилд успел заслужить доверие Уолпола, он чувствовал себя явно некомфортно на вторых ролях. Продемонстрировать свою независимость ему помогли акцизные проекты министра, осуждавшиеся оппозицией и вызывавшие недовольство народа. Честерфилд и трое его родственников из палаты общин присоединились к оппозиции, несмотря на то, что проекты Уолпола защищали их финансовые интересы. Министр не простил графу подобный поступок: Честерфилд лишился должности лорда опочивальни. Оппозиционный журнал Болингброка «Крафтсмен» выразил по этому поводу протест; ему возражал проправительственный журнал «Фри бритон», в котором утверждалось, что получавший жалованье от министерства Честерфилд был не вправе выступать против его главы.

Тем временем в палате лордов оппозиция усилилась за счёт герцога Монтроза и Болтона, графа Марчмонта и графа Бёрлингтона. Позднее к ним присоединились Пултни и Болингброк. В результате Честерфилд сделался лидером сильной фракции. Для противодействия ей Уолпол возвёл в пэрство члена палаты общин Ф. Йорки, ставшего лордом Хардвиком, и генерального адвоката, ставшего лорд – канцлером с титулом Талбот[562].

Практически сразу после удаления от двора, 5 сентября 1733 г. лорд Честерфилд женился на Мелюзине фон Шуленбург, «племяннице» герцогини Кендал, которая на самом деле была её и Георга I внебрачной дочерью. Король сделал Мелюзину баронессой Альдборо и графиней Уолсингем. Её многочисленные достоинства – острый ум, развитый вкус, пристрастие к искусствам – делали её подходящей спутницей Честерфилда. Они прекрасно прожили вместе сорок лет не испытывая глубоких чувств друг к другу. Муж делал всё, что хотел, не опасаясь упрёков со стороны супруги, а она, в свою очередь, не была обременена заботами о семье. Мелюзина умерла в 1778 г., когда ей было уже за восемьдесят.

Оскорблённый удалением от двора, Честерфилд вновь примкнул к принцу Уэльскому Фредерику Льюису. Теперь он был поддержан ещё и шотландскими пэрами. При голосовании за военные кредиты он теперь выступал всегда «против». Более того, политик высмеял эту инициативу короля в «Фогс джорнал» в манере сатирика Дж. Свифта. Он изобразил картину того, как армия восковых солдатиков пойдёт в бой, движимая неким механизмом, под предводительством немецкого князька с крошечными владениями. Сатира пользовалась успехом, и министр Уолпол потратил немало средств на финансирование «Фри бритон» для контрагитации. Оппозицию обвиняли в приверженности к якобитам. Тем не менее, вопрос о постоянной армии для короля (являвшегося одновременно курфюрстом Ганновера), оставался значимым. Георг I заявил Уолполу: «Со своими негодяями в палате общин вы можете делать всё, что угодно; вы знаете, я никогда не вмешиваюсь… однако эту сферу я удержу за собой»[563].

Первое после женитьбы появление Честерфилда при королевском дворе относится к 1734 г. Речь, произнесённая им на свадьбе принцессы королевской семьи с принцем Оранским, не вписывается в образ светского лорда, каким он позднее выставлял себя в «Письмах к сыну». Один из присутствовавших отозвался об этой речи как о «прекрасно написанной, но произнесённой дрожащим голосом с бледным, как простыня, лицом и трясущимися конечностями»[564].

Вскоре Честерфилд становится одним из главных участников крупного общественно – политического события. Напуганное широким участием в оппозиции известных литераторов, правительство в 1737 г. принимает Акт о цензуре. Честерфилд выступает с яростной «демосфенической» речью в защиту свободы слова. По его словам, существующих в Британии законов вполне достаточно для наказания любого клеветника. Он говорил: «Одно из величайших благ, которыми мы пользуемся… – это свобода; но всё хорошее в нашей жизни имеет и примесь дурного. В распущенности есть некая черта свободы, вернее, это свобода, выплёскивающаяся через край. Вот сучок в глазу нашего государственного строя, однако, я не стал бы его трогать – иметь с ним дело нужно деликатно, чтобы не навредить всему телу…»[565]. Акт всё же был принят (в частности, он прервал карьеру Г. Филдинга как драматурга) и в сочетании с другими мерами привёл только к разрастанию оппозиции. Часть разочарованных вигов, т.н. «патриоты», примкнули к ней, в их числе: У. Виндхэм, герцог Аргайл, Кобхэм, Мюррей, Стейр, герцоги Бедфорд, Болтон, Квинсберри, Мальборо, Монтроз, Маркиз Твиддал, а также некий «Ромштекс или Клуб свободы» и ряд влиятельных шотландцев. Причём, несмотря на национальность, Честерфилд возглавлял именно шотландскую фракцию. Несколько позже примкнули Эрскин, Дандас, Сэндис, Питт. Даже герцогиня Кендал, чувствуя в Уолполе угрозу своему положению, финансировала оппозицию. Благосклонно – нейтрально относились к последней такие влиятельные женщины, как герцогиня Мальборо и графиня Ярмут. Но и это не всё. В арьергарде у разношёрстной оппозиции стояли тори, оттеснённые от рычагов власти с 1714 г.[566]

Резко ослабила положение Уолпола смерть 20 ноября 1737 г. королевы Каролины, которая всегда ему покровительствовала. В парламенте Честерфилд атакует проект Билля о мятежах, снова предлагавший создание регулярной армии. «К моменту восшествия нашего короля на престол, – заявлял оратор, – армия составляла шесть тысяч человек, теперь она выросла втрое, причём в мирное время. Единственная цель этих преобразований – усиление влияния короны; только представьте, это настоящее порабощение под маской защиты народной свободы »[567]. Усилия Честерфилда оказались тщетными. Но в 1739 г. разразился международный скандал, связанный с «ухом Дженкинса». Капитан британского судна Дженкинс утверждал, что был захвачен испанцами и подвержен экзекуции, в частности, продемонстрировал членам парламента отрезанное ими ухо. Честерфилд возобновляет нападки, заявляя, что постоянная армия внутри страны не защитит английский флот от испанского. К критике внешней политики подключается и У. Питт. Одновременно выходит поэма близкого к оппозиции Р. Гловера «Лондон», в которой Испания названа разлагающейся империей, паразитирующей на порабощённых народах, а испанцы – «ненасытной расой» и «бесчестьем Европы»[568]. Под давлением различных фракций 23 октября 1739 г. была объявлена война Испании.

После закрытия парламентской сессии Честерфилд поправлял своё здоровье на континенте. Бо́льшую часть времени он провёл в Ахене и Спа. На несколько дней остановился в Брюсселе пообщаться с Вольтером, который читал ему свою новую трагедию «Магомет». С Вольтером у него завязалось близкое знакомство. Проезжая через Париж, граф возобновил старые связи, в частности, с Монтескьё. По возвращении на родину Честерфилд снова вступил в борьбу с Уолполом. Он выступал связующим звеном между фракциями оппозиции в палате лордов и палате общин. Последовал новый виток дебатов, связанных с неудачами в испанской войне, новые атаки Честерфилда на правительство; в конце концов, всемогущий некогда министр в феврале 1742 г. ушёл в отставку[569].

Последовавшая затем перестановка сил позволила Уилмингтону и Сэндису возглавит казначейство, Картерету – стать государственным секретарём, маркизу Твиддалу – секретарём Шотландии, Винчелси – первым лордом адмиралтейства, однако Честерфилд не получил никакого поста. Он снова ушёл в оппозицию, объединившись с тори и бывшими сторонниками Уолпола. Политический курс также не устраивал графа. Британия начала финансировать армию Ганновера, которую король самонадеянно считал лучшей. Честерфилд снова протестует в парламенте. Он утверждает, что содержание 16 тысяч ганноверцев отягощают страну и Англия превращается в «дойную корову» для немецкого курфюршества. Не ограничиваясь речами, он обнародовал памфлет «Дело о ганноверских войсках», подвергнутый жестокой критике его бывшими единомышленниками.

В разгар этих событий, в октябре 1744 г., на 85 году жизни, умерла Сара, герцогиня Мальборо[570], с которой Честерфилд поддерживал хорошие отношения. Она завещала лорду Честерфилду, своему соратнику по оппозиции, кольцо с большим бриллиантом, 20 тыс. ф. ст., манор Вимбледон и другие земли в Суррее, а также земли в Нортгемптоне.

Якобитское восстание 1745 – 1746 гг. снова привело к ужесточению режима, с чем свободолюбивый граф не желал смириться. Часть парламентариев стремились расширить оправданный в тех условиях запрет на переписку с Яковом III и его сыном Красавчиком принцем Чарли на всех, кто участвовал в якобитских мятежах, а также их потомков. Честерфилд осудил дополнительные статьи закона, которые вскоре были отменены[571].

Тем временем для оппозиции наметились определённые перспективы в виде т.н. «широкой коалиции» («Broad –bottom»). На платформе антивоенных настроений она объединила оппозицию с фракцией Г. Пелэма в министерстве. Амбиции заставляли Честерфилда претендовать на пост государственного секретаря, что встречало жёсткое противодействие со стороны Георга II. Как остроумно замечал исследователь У. Крейг, король не хотел видеть столь близко к своей персоне человека, который «высмеивал его иностранное происхождение, нападал на его репутацию полководца, обвинял в коррупции, издевался над его курфюршеством, злословил о боеспособности ганноверских войск, и кто, в частности, подстрекал его сына [принца Уэльского – М.К.] к неповиновению, оскорблял его жену, наконец, ниспроверг его любимого министра…»[572]. В результате Честерфилд был направлен послом в Голландию, где хорошо себя зарекомендовал. А вскоре ему предложили пост лорд –лейтенанта Ирландии. Он прибыл в Дублин 31 августа 1745 г.

Ирландия XVIII века представляла собой мрачную картину бесправной и угнетённой английской провинции. После завоевания её О. Кромвелем в предшествующем столетии местная знать была полностью отстранена от управления страной, а земельная собственность перешла в руки английских лордов, выкачивавших из Ирландии средства, но тратившие их в Лондоне (т.н. лорды – абсентисты). Значительную роль в укреплении английского господства играли репрессивные законы в отношении приверженцев католицизма – религии большинства ирландского народа. К 1732 г. относится зарисовка проживавшего в Дублине Дж. Свифта: «…Всё голо и безотрадно, ни домов, ни насаждений, грязные лачуги, жалкие, оборванные, умирающие с голоду существа, лишь отдалённо напоминающие людей … любой человек, мужчина или женщина, фермер или батрак, – непременно вор и, следовательно, нищий…»[573].

Даже состоявшая из англичан палата лордов дублинского парламента с 1719 г. была лишена судебной власти, поэтому пост лорд –лейтенанта на момент занятия его Честерфилдом давно превратился в синекуру. Тем не менее, он стремился сделать всё от него зависящее для развития страны. Будучи в религиозном отношении вольнодумцем, он стремился встать над религиозными распрями католиков и протестантов. Лорд –лейтенант придерживался того принципа, что королевские законы в любом случае должны исполняться. Однажды Честерфилду сообщили, что некий джентльмен, католик, проживавший неподалёку от Дублина, является якобитским агентом. Наместник вызвал его к себе и сказал: «Сэр, я не стану допытываться, есть ли у Вас какая – то миссия в этом королевстве, но я знаю, какое влияние Вы имеете на своих единомышленников. Я послал за Вами, чтобы призвать их к миру и порядку. Если они будут вести себя как верноподданные, то заслужат соответствующее обращение, в противном случае я поступлю с ними хуже, чем Кромвель»[574].

Заметим, что граф старался по мере сил отстаивать интересы Ирландии. И когда для «умиротворения» Шотландии после якобитского восстания правительство запросило у него войска для поддержки армии герцога Камберленда, Честерфилд в ответ потребовал 600 тыс. ф. ст. для обеспеченная этой операции и усиления обороноспособности самой Ирландии. Часть средств из означенной суммы ему удалось всё – таки получить. Деньги были использованы по назначению.

Примечательно, что Честерфилд, находясь на своём посту, активно боролся с взяточничеством. В Дублинском замке он запретил распитие спиртных напитков и азартные игры. С 9 утра до 3 часов пополудни он усердно занимался государственными делами. В работе старался не допускать волокиты и формализма. Не давал пустых обещаний и не оставлял без внимания просьбы. Всякий, добивавшийся аудиенции, получал её. Но графа удручало отсутствие сколько – нибудь прочной социальной опоры для своих начинаний. В Ирландии царили откровенно феодальные порядки. Местные сквайры и нобилитет блюли только частные интересы, растрачивая средства за границей. Своё положение Честерфилд иронически изображал в письме к мистеру Прайорому: «Я понимаю, что буду считаться очень мелким политиком из – за моего внимания к столь незначительным объектам, как улучшение ваших земель, увеличение числа мануфактур и расширение торговли… тогда как умелый лорд –лейтенант должен использовать силы для более существенных целей»[575].

Между тем, Честерфилд сумел завести дружбу с местными интеллектуалами, такими как доктор Моль, епископ Мита, Беркли, епископ Клойна, доктор Мэдден, доктор Синдж, епископ Элфин, доктор Стоуп, епископ Дерри. Опираясь на их поддержку, граф открыл Дублинское королевское общество и добился для него ежегодного королевского гранта в 500 ф. ст., предназначенного для улучшения земледелия и промышленности. Именно сочетание терпимости с твёрдостью и бдительностью позволило Честерфилду отвести от Ирландии угрозу якобитства и сделаться едва ли не лучшим наместником в этой стране.

Честерфилд пробыл на своем посту недолго: в октябре 1746 г. Пултни (ставший лордом Батом) и Гренвиль сформировали новую администрацию, куда пригласили и его. Политическая карьера Честерфилда достигла зенита: он стал государственным секретарём. Показателем определенного влияния графа на короля может служить случай, относящийся к назначению нового посла в Берлин. Однажды раздраженный Георг II назвал короля Пруссии (приходившегося ему племянником) шутом и татарским ханом. На это Честерфилд заметил, что так оно и есть, и что тем более в Берлине необходим англичанин, чтобы за ним присматривать. Никто, кроме Честерфилда так не позволял себе шутить с королём. Ходили даже слухи, что граф манипулирует Георгом II через его любовницу, леди Ярмут. И хотя Честерфилд добросовестно исполнял свои обязанности, монарх постоянно колебался между враждующими политическими фракциями. Постепенно влияние государственного секретаря на монарха стало ослабевать, а столкновение с королевским фаворитом герцогом Ньюкаслом сделало отставку Честерфилда неизбежной. В 1748 г. он покинул свой пост.[576]

Отойдя от дел, Филип Честерфилд получил возможность переосмыслить жизненные приоритеты. Его амбиции исчезли, однако принципы «вига – патриота» остались неизменными. Возможно, чтение книг античных философов (стоиков и эпикурейцев) научило его превыше всего ценить покой[577]. На одной из вест – эндских улиц, неподалёку от Гровенор – сквера, Честерфилд построил особняк, разбил сад. Для внутреннего убранства дома граф приобрел картины старинных мастеров, бюсты античных ораторов, собрание книг. Особняк, выстроенный во французском стиле, имел соответствующее название «Багатель» – в честь загородного дома хорошей знакомой Честерфилда, мадам де Монконсель. В свою очередь, это слово переводится с французского как «безделушка». Лорд Литтлтон высоко отзывался о резиденции своего опального друга.

Значительную часть свободного времени Честерфилд отводил переписке. В число его корреспондентов входили: герцог Ньюкасл, леди Ярмут, лорд Литтлтон, У. Питт, лорд Сэндвич, ирландские друзья, французы мадам де Монконсель и Вольтер. Однако главное место в своей переписке Честерфилд отводил внебрачному сыну.

Завершив образование, юный Филип Стэнхоп отправился в двухгодичный гранд – тур. В сопровождении наставника мистера Харти он побывал в университетах Лозанны и Лейпцига. В Дрездене его сопровождал друг отца Ч.Х. Уильямс. Стэнхоп посетил также Берлин, Вену, Турин. Заболев в Тироле воспалением лёгких, он отправился в страны с более мягким климатом. В Италии он повидал Венецию и Неаполь. Имея рекомендательное письмо к французскому послу в Риме герцогу де Нивернуа, он провёл в его обществе немало времени, обучаясь светским манерам. Отец готовил сына к дипломатической карьере и намеревался дать ему соответствующее образование и воспитание.

«Письма к сыну» графа Ф. Честерфилда, несомненно, представляют собой выдающийся памятник дидактической мысли эпохи Просвещения. Переписка отца с сыном велась с 1739 по 1768 гг., до кончины последнего. Исследователи отмечали, что автор высказывал немало оригинальных идей, связанных с воспитанием и образованием подрастающего поколения[578].

Каков социальный идеал и способы его достижения у просветителя? В первую очередь, Честерфилд сознательно отмежёвывался от английской педагогической традиции. Его «Письма» пестрят едкими замечаниями по поводу непрезентабельности английских манер. Он считает их неуклюжими, высмеивает их застенчивость и грубость, называет англичан наименее обходительной нацией из всех, отмечает плохой стиль письма. Более того, самих англичан он называет «тупыми» и «неотесанными»[579]. С англичанами, приехавшими на обучение во Францию, Честерфилд обходится ещё резче. К примеру, он рисует картину типичного их времяпрепровождения – совершенно в духе сатиры Филдинга. Такие люди встают с постели поздно, проводят долгий завтрак за праздной болтовнёй, затем посещают светские заведения, обедают в кофейне, где, как правило, устраивают попойки, к вечеру выбираются в театр, там затевают дебоши, наконец, выносят веселье на улицу, где самых отъявленных весельчаков ожидает арест. Симпатии автора лежат в совершенно иной плоскости – это французское высшее общество, в первую очередь Версаль с его «les bonnes manieres». Он подражает французской эпистолярной традиции (д’Осса, Севинье, Роже), рекомендует Ларошфуко и Лабрюйера как знатоков человеческих характеров[580]. Сами письма Честерфилда «пересыпаны» словами и фразами из французского языка, что недвусмысленно давало понять, какую именно нацию он считает наиболее культурной.

Главное для молодого человека, считает Честерфилд, это войти в «общество» или точнее – стать «a la mode», для чего необходимо понравиться. Это логично, поскольку собственными талантами и усердием молодой человек ничего не добьётся: наоборот, он должен, подобно плющу, обвиться вокруг высокопоставленного покровителя. В качестве примера автор приводит министров, которые начинали карьеру фаворитами. Двор он сравнивает с театром военных действий, где нужно буквально завоёвывать власть. Подобная деятельность не оправдывается какими –то особыми принципиальными целями, если не считать таковыми разумное «эпикурейство»[581]. Средства для возвышения своего положения подобраны в соответствии с целью. Исследователи отмечают такую странность «Писем», как отсутствие в них упоминаний о морали и религии.[582] Знания имеют лишь декоративную функцию: следует заботиться не об успехах в познании того или иного вопроса, а о широте кругозора, чтобы уметь поддержать светскую беседу. Кроме того, крайне важно знать обычаи и традиции других стран, чтобы не попасть в неловкое положение при общении с иностранцами. Галантному кавалеру также следует выработать вкус к искусству. Практические же навыки, по – видимому, должны ограничиться осмотром экипажа перед поездкой[583].

Однако самым важным атрибутом светского человека являются, на взгляд Честерфилда, не знания и не хороший вкус, а манеры. Поэтому автор уделяет основное внимание в своем труде наставлениям о правильных манерах. По его словам, все эти «глупости» крайне важны в обществе. Нужно уметь носить шляпу и подавать руку, иметь хорошее произношение, правильно называть титулы и имена, обладать элегантной походкой и презентабельной наружностью, о чем нередко упоминается даже в рекомендательных письмах. В отношении последней щепетильность доходит до такой степени, что речь идёт о форме кончиков ногтей и кожице вокруг них. Руки «благородного» человека должны контрастировать с руками «простолюдинов». Более того, для человека высокопоставленного и делового обязательно умение изящно излагать свои мысли на бумаге. Сам Честерфилд предпочитает изящность слога и скудость мысли обратному их соотношению. Важность манер, согласно его взглядам, настолько высока, что успехи английской дипломатии в Войне за испанское наследство объясняются только их наличием или отсутствием. Что касается личных качеств, то автор особенно выделяет терпение, такт, гибкость, проницательность, спокойствие, усердие, неутомимость, полагая, что все это необходимо умелому политику и царедворцу.

Честерфилд считает своего рода образцом эпоху Людовика XIV во Франции – настоящий, по его мнению, «августианский век». Вообще, для автора характерны симпатии к абсолютистской Франции, её монархам. Честерфилд утверждает, что абсолютизм враждебен только утилитарным естественным наукам, а высоким искусствам, он, напротив, обеспечивает покровительство. Мнению публики придаётся неоправданно высокое значение. Говоря о «правде» и называя её «водительницей по свету», Честерфилд имеет в виду скорее репутацию и честь, нежели, собственно, истину. Ведь никакие объективные достоинства человека не имеют значения, если он не будет принят обществом. И хотя автор на словах «разводит» мораль и манеры (подобные, по его собственным словам, поведению хамелеона), первое понятие им не поясняется. В личности человека всегда подчёркивается иррациональная, чувственная составляющая. Отсюда вытекает и главный принцип действия – играть на чужих страстях. Всякое собрание есть, по его мнению, «толпа», а воздействовать на толпу можно только популистскими методами. Это касается даже парламента, с чьим авторитетом рафинированный аристократ не счёл нужным считаться[584].

Отношение к женщине также довольно необычное для просветителя. Лишённые здравого смысла и будучи разносчицами сплетен, они тем самым оказывают колоссальное влияние на формирование мнения высшего общества. Женщину следует использовать для продвижения наверх: либо применяя неприкрытую лесть, либо через любовные отношения с ней. Семья не существует как ценность, единственный прочный мир между мужем и женой – это развод. Любовные приключения – такой же естественный атрибут светской дамы, как её выезды и обеды. При этом «порядочному» мужу предписывается прятать свои рога. В данном случае, пожалуй, ярче всего выражается авторский принцип: действительно существует только то, что признано высшим обществом[585].

Кому же противопоставлен лицемерный лоск светского общества? Разумеется, «толпе», «мужланам», «увальням», чей облик и манеры говорят сами за себя. С другой стороны, Честерфилд уделяет внимание разоблачению разного рода «авантюристов» и «щёголей», которые, не обладая соответствующей культурой, пытаются пролезть в высшее общество. Вообще он различает манеры «деревенские», «городские», манеры «судейских», наконец, «благородные» манеры, давая им французские наименования, очевидно, намекая на сословные деления[586].

«Письма к сыну» в целом не производят впечатления дружеской наставительной беседы, хотя сам автор декларировал именно такой подход. Честерфилд – младший, сын неравных по статусу родителей, всецело материально зависимый от отца, не мог не испытывать отчуждения от знатного родителя. «Любовь» отца к сыну носит искусственный, натянутый характер: сам Честерфилд – старший заявляет, что любит только тех, кто этого достоин. Попытка «вывести в люди» своего бастарда объясняется скорее чувством вины перед его матерью. Граф часто подчёркивал, сколько сил тратил на воспитание сына и мягко, но навязчиво внушал ему необходимость оправдать подобные затраты. Он крайне педантичен в мелочах, обещает судить его как цензор, претор, судья, учитывать все его ничтожные недочёты, наконец, заявляет: «Я буду расчленять тебя, разглядывать под микроскопом». Остро, хотя и деликатно, реагирует на промахи сына в этикете. Говорит, что не вынесет его неуклюжести, может от этого даже заболеть. А в другом случае заявляет: «…мне придётся выскочить из – за стола, а не то меня бросит в дрожь»[587].

Отправляя сына в заграничную поездку, граф направляет для его сопровождения нескольких соглядатаев из числа своих знакомых («аргусов», как он их называет). В мелочах расписывает его образ жизни, не оставляя никакого пространства для личной свободы. Рекомендует писателей и их же комментирует, говорит, какое приглашение в конкретном случае принимать, вплоть до советов завести роман с какой – нибудь знатной дамой. Честерфилд – старший предписывает своему отпрыску не только слова и действия, но также и мысли, которые непременно должны прийти в голову последнему в каждом конкретном случае. Объясняет ему, какие огромные цепи обязанностей на нём лежат: почтение к отцу, дружба с наставником, уважение к себе, обязанности человека, сына, ученика, гражданина и так далее. На протяжении всей переписки часто встречаются укоры в небрежности, рассеянности, плохой дикции, невнимательном отношении к внешности и так далее, хотя именно данные аспекты находились в центре внимания просветителя[588]. Последнее подобное замечание датируется 1754 г., то есть было адресовано двадцатидвухлетнему молодому человеку на пятнадцатом году переписки. Очевидно, граф желал бы видеть сына другим.

К последним годам жизни Честерфилда относится его проект реформы календаря. Большинство европейских стран к XVIII в. уже перешло на григорианский календарь, введённый папой Григорием в 1582 г. Лишь Англия, Россия и Швеция пользовались юлианским календарем. Честерфилд обратился со своей инициативой к Ньюкаслу, но тот убеждал его не создавать проблем на пустом месте. Однако глава министерства Пелэм проект одобрил, Честерфилд произнёс по этому поводу речь в парламенте, билль был принят и получил королевское одобрение 22 мая 1751 г. При переходе на новый календарь дни между 2 и 14 сентября 1752 г. упразднялись. Правда, не все приняли это нововведение. Например, сын лорда Макклсфилда кричал с парламентской трибуны: «Верните нам одиннадцать дней, которые вы у нас похитили! »[589]

Честерфилд всё реже посещал двор, как правило, лишь в связи важными событиями, но всегда оставался гостеприимным хозяином. Усиливающаяся глухота усложняла его общение с окружающими, друзьями. Он по – прежнему стремился уделять большое внимание устройству карьеры своего сына. Смерть Пелэма и роспуск парламента в 1754 г. открыли возможности для молодого Стэнхопа. Вскоре он был избран членом парламента от Лискёд, однако после неудачно произнесённой речи был вынужден покинуть палату. Его назначили послом в Дрезден. Тем временем здоровье отца ухудшалось, он страдал от головокружений и подагры. По рекомендации врачей Честерфилд вновь посетил Ахен и Спа, а затем Бат. В то же время граф не оставлял своих интеллектуальных занятий. В 1747 г. С. Джонсон показал ему план своего толкового словаря английского языка и принял к сведению ряд его замечаний. А в 1755 г. Честерфилд был избран членом французской Академии надписей и изящной словесности.

Последнее появление графа Честерфилда в парламенте фиксируется 10 декабря 1755 г., когда проходили дебаты о договоре с Россией и Гессен – Касселем. Опасаясь втягивания Англии в войну на континенте, он одобрил первый договор и осудил последний. Он также сыграл определённую роль в создании коалиции между герцогом Ньюкаслом и Питтом, а также в примирении королевской семьи – Георга II и будущего Георга III, сына умершего в 1751 г. принца Уэльского Фредерика Льюиса[590]. Однако остаётся совершенно необъяснимым отсутствие в письмах Честерфилда упоминаний о смерти Георга II 25 октября 1760 г. и о свадьбе и коронации Георга III и королевы Шарлотты, состоявшихся в следующем году.

В одном из своих писем, относящихся к 1765 году, граф Честерфилд жалуется на очень плохое состояние здоровья. Между тем, сын не пережил отца: Филип Стэнхоп скончался в Авиньоне от водянки 16 ноября 1768 г. в возрасте 36 лет. О смерти сына графу Честерфилду сообщила некая Юджиния Стэнхоп, утверждавшая, что она была замужем за Филипом и имела от него двоих детей. Ничего не знавший об этом из «дружеской» переписки с сыном граф, тем не менее, взял внуков на воспитание.

Лорд Честерфилд скончался 24 марта 1773 г. Как ни странно, но знатнейшие семейства Британии (Бёрки, Уолполы, Чатэмы, Гренвили) никак не откликнулись на его смерть[591]. Все владения в Бекингемшире, Бедфордшире, Хертфордшире, Дербишире, Ноттингемшире он завещал своему крестнику Филипу, сыну Артура Стэнхопа. Кроме того, граф оставил ему 2 500 ф. ст. для расходов на обучение и гранд – тур и фамильную ценность – кольцо с бриллиантом, подарок герцогини Мальборо. Внукам от единственного умершего сына он завещал 100 ф. ст. на двоих до их совершеннолетия и ещё 10 000 ф.ст. по достижении этого срока[592]. Поскольку их матери, Юджинии Стэнхоп, он не оставил ничего, она вынуждена была опубликовать его переписку с сыном, получившую скандальную известность у английских читателей своей откровенностью.

Глава восьмая

Жизненный и творческий путь Генри Филдинга

Если говорить о такой фигуре английского Просвещения как Генри Филдинг, то понятия «жизнь» и «творчество», вынесенные нами в заглавие, связаны гораздо теснее, чем у любого литератора его эпохи. Казалось, Филдингу нравилось высмеивать окружавшие порядки, но в то же время сохранять им верность. Отсюда проистекает и сложность оценки общественно – политических взглядов писателя. Одни исследователи утверждали его приверженность ценностям «старой Англии» (М. Зиркер, Дж. Уорк), другие относили его к демократическому крылу Просвещения (А.А. Елистратова). Есть мнения и о подражании Филдинга «комедии нравов», не связанной с политикой напрямую[593].

Но надо иметь в виду, что историческая действительность Великобритании середины XVIII века нуждалась в реалистическом отражении всех сторон существующего общества. Бурное развитие денежных отношений, социальной мобильности, утрата в известной мере политической стабильности приводили к кризису религиозных ценностей, разрыву привычных социальных связей, росту коррупции и преступности, вызывали к жизни новые социальные типы. Филдинг был продуктом и одновременно художником нового общества, «кишащего мужчинами и женщинами – разбойниками, политиканами и их жёнами, горничными, сельскими сквайрами, пасторами, докторами, законниками, констеблями, ханжами и шутами»[594]. Любая сатира, по его словам, свидетельствовала о жуликах, придворных, адвокатах, докторах, военных, министрах, так что одно перечисление этих слов содержало материал «на целую пьесу»[595].

Как драматург и писатель, Филдинг изучен, прежде всего, филологами, которые рассматривали в своих работах те или иные аспекты его творчества[596]. Творчество Филдинга хорошо исследовано советской историографией, что объяснимо, учитывая его социально – критическую направленность[597]. В то же время, точное определение общественно – политических взглядов просветителя остаётся под вопросом. Среди исторических исследований нужно отметить диссертацию Ю.А. Левашовой, по мнению которой, социальные взгляды писателя носят отпечаток эскапизма[598].

Происхождение великого сатирика также рисует отмеченную им впоследствии социальную неустойчивость переходной эпохи. По материнской линии он происходит из джентри графства Сомерсет. Его дед Генри Гулд был юристом, к концу жизни дослужившимся до судьи королевской скамьи. Прадед писателя по отцовской линии участвовал в гражданской войне на стороне короля, за что получил от Карла I графский титул. Он служил добровольцем у принца Руперта и погиб в 1643 г. в Ноттингеме. В то же время его старший сын сражался на стороне парламента, хотя из – за пренебрежения к своим обязанностям был отстранён от командования. Только на смертном одре в 1674 г. он примирился с Карлом II Стюартом. Младший же сын Уильяма сделался ирландским пэром. Судьба его потомства сложилась по – разному: один сын был убит в уличной драке, другой из – за неё же отправился в Ньюгейтскую тюрьму, наконец, третий стал архидиаконом и королевским капелланом, а через жену – сомерсетским помещиком.

Отец писателя Эдмунд Филдинг служил в гвардейской пехоте под командованием герцога Мальборо. Вскоре после рождения сына он купил чин полковника и принял участие в Войне за испанское наследство (1701 – 1714 гг.). Позднее сделался завсегдатаем лондонских кофеен, игроком и повесой. Уверовав в легенду о происхождении Филдингов от австрийских Габсбургов, он стремился жить на широкую ногу. Занимая деньги, тотчас спускал их. Возможно, отец писателя и сделался прототипом его комедийного капитана Уиззла[599].

Генри Филдинг родился 22 апреля 1707 г. в поместье Шарпем – парк в центре Сомерсета, которое перешло к Гулдам после гражданских войн XVII в. Перед самой своей смертью в марте 1710 г. Генри Гулд купил для своей дочери небольшое имение в северной части графства Дорсет, куда она и переехала вместе с мужем и сыном Генри. Там у Генри появилось ещё три сестры и один брат (среди них – Сара, также ставшая впоследствии писательницей). Образованием детей занимался местный священник Оливер.

Когда в апреле 1718 г. умерла мать Генри, полковник оставил детей под присмотром родственницы со стороны жены в Ист – Стоуре, а сам уехал в Лондон, где вёл разгульный образ жизни. На следующий год он женился на хозяйке лондонской харчевни, вдове с двумя дочерьми, которая к тому же была католичкой. Летом 1719 г. полковник привёз её в Дорсет и занялся устройством детей. Четырёх дочерей он отправил в пансион в Солсбери, трёхлетнего Эдмунда – к старой леди Гулд, также в Солсбери, а Генри – в Итон. Через некоторое время леди Гулд решила возбудить в Канцлерском суде дело о взятии под опеку детей и имения Ист – Стоур. Дело, однако, растянулось на годы, хотя в итоге завершилось в её пользу. Вторая жена полковника умерла в 1727 г., родив полковнику ещё шестерых детей. Среди них достоин упоминания Джон, будущий мировой судья. Отца Генри ждали новые карьерные достижения: он получил сначала чин бригадира, затем генерала. В 1741 г. Эдмунд Филдинг скончался[600].

Генри Филдинг проявил себя в Итонском колледже способным, хотя и недисциплинированным юношей. В колледже он присоединился к интеллектуальному кружку, членами которого являлись Дж. Литтлтон (позднее барон), будущий известный политик У. Питт, Г. Фокс (позднее граф Холланд), будущий великий композитор Т. Арн. В Итоне Генри провёл до 1724 или 1725 г., пока, озабоченный семейными неурядицами, не сбежал к леди Гулд.

Характер молодого Генри прекрасно иллюстрирует одна история, словно взятая из его позднейших комедий. В сентябре 1725 г. он решил бежать со своей невестой Сарой Эндрю, происходившей из местной купеческой семьи. Последовав за невестой в Лайм – Риджис, он был схвачен и избит деревенскими парнями, которых нанял Эндрю Такер – дядя Сары и её опекун. Дядя, очевидно, рассчитывал женить на ней одного из своих сыновей. Филдинг подал жалобу, но поскольку Такер состоял олдерменом, последний добился, чтобы Генри предстал перед мэром. Тот, однако, призвал обе стороны к порядку. Сару отправили в Девон к другому опекуну, который выдал её замуж, но уже за своего сына[601].

Отправившись в Лондон, Филдинг пробует себя на поприще писателя. Весьма крупный издатель Джеймс Робертс выпускает в конце января 1728 г. его сатиру «Маскарад». Как правило, начинающие литераторы и даже мыслители в эпоху Просвещения не подписывали произведения собственными именами. Автором этой сатиры значился Джонатан Свифт, перед авторитетом которого Филдинг преклонялся. Посвящалась она некому Джону Джеймсу Хайдеггеру. Этот уроженец Швейцарии был известен маскарадами, которые устраивал в лондонском оперном театре. Их скандальная популярность оказалась столь велика, что заслужила осуждения лондонского епископа. Уже 16 февраля в театре Друри –Лейн ставится пьеса Филдинга «Любовь в различных масках».

Снискав первый успех, Филдинг отправляется в Лейден, в университете которого с 1728 по 1729 гг. изучает античную литературу. По завершении учебы молодой драматург возвращается на родину. Возможно, причиной тому послужило отсутствие у Филдинга необходимых финансовых средств. Вскоре Филдинг встретился с леди Мэри Уортли Монтегю, приходившейся ему дальней родственницей. Совместно они подготовили несколько поэтических ответов известному поэту А. Поупу, с которым леди Мэри была в ссоре. Впрочем, по какой – то причине эти произведения тогда не были опубликованы[602].

Первые значительные произведения Филдинга представляли собой комедии и фарсы. Художественная глубина и острота социальной критики, которыми отмечены эти работы, свидетельствуют о большом таланте ещё совсем молодого автора. Комедия «Щёголь из Темпля» была отвергнута руководством театра «Друри –Лейн», но принята театром «Гудменс Филдс». В январе 1730 г. состоялась постановка комедии.

Написанная под влиянием одноимённого очерка журналиста Дж. Аддисона в еженедельнике «Зритель», комедия изображает семью провинциального помещика. В ней каждый чем –то одержим. Сквайр – жадностью, его сын – щегольством, дамы – склоками. Являясь по содержанию довольно типичной «комедией нравов», произведение предоставляет образцы известного филдинговского остроумия. Сердце дамы подобно кофейне, куда взад и вперёд шныряют щёголи. Слово «дурак» в устах женщины – признак ума, как «мошенник» в устах придворного – признак честности. Университеты отравляют умы романтическими представлениями о знании и добродетели. В отличие от других товаров, женщину проще заполучить, оценив её выше, а не ниже реальной стоимости. Пара рогов когда –то казалась таким же странным украшением, как парик. Добродетель и алмаз похожи, но редко украшают одну персону. Двадцать тысяч фунтов именуются «хорошими принципами». В словах вдовы Грейвли о том, что свет знает, как прилично она горевала об обоих мужьях, высмеивается лицемерие этикета[603].

24 апреля 1730 года в театре в Хеймаркете была поставлена «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика – с – Пальчик Великого». Политическая сатира Филдинга здесь ещё довольно груба, она заметна уже в представлении действующих лиц:

«Лорд Гризл – весьма озабоченный свободами королевских подданных…

Фудл – придворный, которого обошли местом и поэтому принадлежащий к партии, которая не господствует»[604].

Вместе с тем, сам замысел произведения содержал зерно всей дальнейшей драматургии Филдинга. Кто такой Мальчик – с – Пальчик Великий, знаменитый победитель великанов, которого в итоге слизала языком бурая корова? Пьеса построена на приёме, переворачивавшем каноны классицизма и предающим осмеянию опошленное понятие величия.

В конце театрального сезона 1729 / 1730 г. была поставлена комедия «Политик из кофейни, или Судья в собственной ловушке», уже более сложная по сюжету. Интрига в ней построена на столкновении интересов трёх персонажей: судьи, его жены и политика. Политик – невежественный, властолюбивый и жадный человек. Чтобы оставаться в курсе дел, он вынужден прочитывать по сорок – пятьдесят газет ежедневно. Их содержание, как правило, довольно бессмысленно: «Берлин, 20 января. Ежедневно до нас доходят неясные слухи о неких мерах, принимаемых неким северным монархом. Нельзя, однако, с уверенностью сказать, ни кто этот монарх, ни какие меры он принимает; тем не менее, мы абсолютно уверены, что с течением времени все эти вопросы выяснятся»[605]. Будучи занятый сверх меры, политик даже не желает прервать чтение, узнав, что его дочь арестована в кабаке вместе с любовником. Подобное отношение он оправдывает искажённой парафразой из Сенеки, что управлять женщиной труднее, чем двадцатью государствами.

Образ коррумпированного судьи (у которого имелся реальный прототип – полковник Фрэнсис Чартерис) довольно типичен для Филдинга, но выражен в комедии наиболее рельефно. Судья с говорящей фамилией Скуизем (squeeze – «выжимать») покровительствует публичным домам, подкупает присяжных, состоит в доле с ворами. Его жизненная философия выражена в следующем высказывании: кто хочет нажить себе состояние, должен бояться скамьи подсудимых не больше, чем воин – сражения. Уверенный, что «распутство имеет свою систему, как и закон», судья выступает в роли «сборщика таможенных пошлин греха». Вообще, иметь дело с социальным «отребьем» ему удобнее, поскольку жаловаться последним некуда и запугать их проще. Между тем, Скуизем находится под каблуком у своей жены, которая ненавидит его, изменяет ему, шантажирует и грозится сдать властям.

Судья – не просто социальный тип, а центр художественной реальности пьесы. Он – своего рода философ, изрекающий премудрости мира. Законы, согласно его авторитетному мнению, походят на заставы, установленные для тех, кто ходит пешком, а не ездит в собственной карете. Сами же законодатели и блюстители законов должны освобождаться от них, как актёры и писатели – от платы за вход в театр. Наконец, «если вы не имеете возможности платить за свои проступки, как богач, вы должны отвечать за них, как бедняк!»[606] Здесь проблема законов для Филдинга – не в том, что они нарушаются, а в том, что созданы подлецами для реализации их же подлых целей.

В конце 1730 г. вышел «Авторский фарс с кукольным представлением под названием "столичные потехи"». Работа представляла собой «пьесу в пьесе», т.е. высмеивала актёров и их персонажей: социальные типы и реальные лица. В пьесе выводятся: политик, по словам автора, позорящий нацию и век; прикормленные писаки вигского министра Р. Уолпола; директор акционерного общества, пытающийся обставить чёрта; призраки людей, которым проломили головы на выборах; комедиант, который даже Шекспира переделывал под лондонские вкусы. Последним, кстати, в действительности занимался известный постановщик К. Сиббер. Осуждается лицемерная апелляция политиков к британским свободам, нищета поэтов, роскошь лордов, манипуляции судей с законами, безграмотность врачей (на которую списывается лондонская чума 1665 – 1666 гг.). Красочно пародируется и партийная полемика:

«Панч. [Петрушка – М.К.] …Сейчас мы откроем диспут…

Я есьм магглтонец.

Оратор. А я нет.

Панч. Тогда мы с тобой разных убеждений.

Оратор. Я знаю – ты и всё твоё племя готовы сжить меня со свету! Но я не перестану опровергать твоё учение, как делал это доныне. Пока я способен дышать, вы будете слышать мой голос»[607].

В то же время пьеса сравнивается с векселем, который ничего не стóит, если не обеспечен деньгами. А нравственное суждение понимается как неотъемлемый атрибут пьесы наряду с убийством и привидением. Здесь кукольный персонаж Панч также заявляет о желании пойти в «великие люди», поскольку им не нужны знания и таланты. Присутствует и метафора золота как магической силы, превращающей людей в подлецов и глупцов[608].

В «Лотерее», представленной на сцене 1 января 1731 г., автор поднимает традиционно просветительскую тему – воспитание леди. Одна молодая дама, «совсем зелёненькая и, вероятно, только что получившая состояние», принимает участие в лотерее с целью выиграть большой куш. Своими планами она делится со служанкой: «Перво – наперво, Дженни, я куплю один из лучших домов в городе и обставлю его. Потом обзаведусь каретой с шестернёй и найму шесть рослых красавцев лакеев. Потом накуплю столько бриллиантов, сколько надеть возможно. И каких только платьев у меня не будет! За ними я пошлю сегодня же. А что останется, распределю между хозяйством и развлечениями – картами там, играми, маскарадами»[609]. В Лондоне же дама собиралась посмотреть «все диковинки»: Тауэр, зверинец, Бедлам, оперу, королевский двор.

Тема женского воспитания поднимается драматургом и в фарсе «Урок отцу, или Дочка без притворства», представленном в начале 1735 г. Светские дамы в нем по – прежнему остаются озабоченными модой, ездят на ридотто (представления с музыкой и танцами), маскарады, ко двору, на пьесы. Героиня пьесы на второй месяц после свадьбы сбегает с неким лордом. «Теперь мне и говорить тошно с тем, кто не "светлость"» – выражает она своё кредо[610].

К марту 1731 г. относится постановка фарса «Подмётные письма, или Новый способ удержать жену дома». Фундаментальное единство добродетели и порока раскрывается в нём в высказывании одного из персонажей: «Пороки так же приросли к нам, как наша шкура, но первые мы скрываем лицемерием, а вторую – одеждой». Порок совместим с любым общественным положением. Священник – повеса желает «провести отпуск в этом милом вертепе среди знакомых мне распутников и шлюх, погулять с месяц, наслаждаясь женщинами и вином, а потом вновь забрести в глушь и принять сан»[611]. Здесь нет противоречия, ведь совершение греха – путь к жизненному успеху, который является мерилом ценностей. В другом случае констебль отпускает дебошира со следующими словами: «Надеюсь, вы не забыли своего обещания купить носки в моей лавке?»[612]

1 июня 1731 г. прошла с успехом пьеса «Совратители, или Разоблачённый иезуит», интересная скорее подбором персонажей, чем сюжетом. В его основу положены реальные события, произошедшие с отцом Жираром и Катариной Кадьер. Впрочем, это нисколько не повредило «кукольной» фактуре филднговского фарса. Данное произведение в целом можно рассматривать как сатиру на нравы духовенства. Не просто упадок нравственности, а именно размытость представлений о ней демонстрирует поставленная тремя годами позднее (15 января 1734 г.) «Служанка – интриганка». Главная мысль пьесы заключается в том, что «Джентльмену… вполне прилично совращать девицу»[613]. В то же время этот фарс выражает ощущение бессилия перед сложившимся порядком вещей: ведь «…если б… все дети в городе наследовали только своим настоящим родителям, тут такое бы поднялось – вовек не разобраться!»[614]

Надо отметить, что комедиям и фарсам Филдинга в целом присуща «масочность», где комический эффект достигается за счёт утрирования типических черт – приём, восходящий к итальянской комедии масок. Написанная в 1734 г. «Опера Граб – стрита, или У жены под башмаком» выводит на сцену глуповатых джентльменов, хитрых слуг, развратных священников, щёголей, светских леди. Идея произведения раскрывается с помощью противопоставления персонажей. Священник Пазлтекст, гуляка и выпивоха, придерживается мнения, что «судить надобно не по тому, знатно ли выпито, а по тому, знатный ли выпил». Аналогичным образом противопоставляют данные категории слуги, только меняя местами нравственные оценки:

Почему он так благороден:

А потому,

Что ни к тому,

Ни к этому делу не годен[615].

Обе позиции сопрягаются в речи благопристойного отца семейства. По его мнению, кто сам в вельможи не пролез, тот хулит их быт и нравы. Подобное «достижение» непременно должно увенчаться «выходом в щёголи». Другая группа противоречий относится к взаимоотношениям хозяев и слуг. Они довольно неоднозначны. С одной стороны, хозяева имеют ряд привилегий : например, барчуки могут соблазнять служанок. Поэтому девушка должна быть скромной, в то время как знатные персоны могут себе позволить не иметь положительных качеств. С другой стороны, прислуга имеет возможность неплохо жить за счёт барина. Дворецкий Робин (в котором, возможно, высмеивается министр Роберт Уолпол) продаёт стаканы, говоря, что они лопнули на морозе, ворует ножи, поит брата за хозяйский счёт, спиливает столовое серебро (якобы стёрлось от чистки), использует дешёвые заменители, но счёт выставляет как за качественные материалы. Его «мудрость» заключается в том, чтобы прикрывать свои грехи, закрывая глаза на чужие. Он полагает, что мир – одна большая шайка негодяев, где все равны в подлости:

Крадёт хозяин со слугой,

И лгут кухарка с госпожой,

Бедняк, лакей

И богатей[616].

Примечательно, что положительного персонажа сэра Овена, который утверждал, что помещик должен быть для своих арендаторов пастырем, а не волком, высмеивают сами же арендаторы. Состояние всеобщего разложения, напротив, скорее смакуется автором. Неудивительно, что под давлением кабинета министров пьеса не была поставлена на сцене.

К этому времени относится ряд важных событий в семейной жизни Филдинга. 28 ноября 1734 г. он женился на Шарлотте Крэдок, происходившей из небогатой семьи. А через два с половиной года умерла мать его жены, миссис Крэдок, оставив молодой семье наследство в 1 500 ф.ст. Супруги поселились в Ист – Стоуре, где Генри, ведя жизнь сельского джентльмена, пытался соперничать в роскоши с соседями. На время отойдя от литературного труда, Генри попробовал себя в качестве постановщика. Он был назначен художественным руководителем театра в Хеймаркете. Труппа называлась «Компания комедиантов Великого Могола». Возможно, из – за усиливающихся политических мотив в творчестве, он был замечен влиятельными оппозиционерами – Ф. Честерфилдом и знакомым ему ещё по Итону Дж. Литтлтоном[617].

В 1736 и 1737 гг. Филдинг создает политическую сатиру, а также выступает в качестве драматурга. 5 марта 1736 г. им была поставлена комедия «Пасквин» (имя фольклорного персонажа, дурачка), которая произвела эффект разорвавшейся бомбы. Используя приём «пьеса в пьесе», автор действует от имени постановщика. Он даёт указания актёрам, демонстрирующим сцену получения взятки: «Теперь, джентльмены, играющие мэра и олдерменов, выстройтесь в ряд, а вы, милорд и полковник, подходите к ним и начинайте давать взятки – направо и налево»[618]. Затем, говорит он, следует освободить место другим кандидатам, которые также будут давать взятки. После того, как они уйдут, следует сделать умные лица, причём особенно глубокомысленный вид должен быть у мэра. Испытывая ненависть к «денежному интересу», некий лорд обещает вынести на обсуждение вопрос об отмене торговли, если его изберут депутатом. Это подойдёт, по его мнению, для знатных землевладельцев, которые не нуждаются в деньгах. Для их возвышенных натур торговля – «низкое», «глупое», «механическое» занятие «этих каналий». Избиратели, как и положено, отдают свои голоса в обмен на синекуры. Причём один просит назначить себя едоком ростбифа, а другой – сочинителем од.

Репетиция переходит к следующей сцене. В ней появляются толпы пьяных избирателей, которые начинают колотить друг друга. Затем герои обсуждают избирательную систему и приходят к выводу, что нынешние выборы – уже совсем не те. Пока не ввели французскую моду, сквайр мог напоить всех соседей. Теперь ублажать приходится целое множество придворных, имеющих по шесть лакеев на запятках. Деньги уходят на «дома, картины, кружева, вышивки, ожерелья, итальянских певцов и французских прыгунов». Те же, кто голосует, не получают даже обеда[619]. Сатирик даёт понять всем проповедникам совести, что это лишь другое, более благородное название выгоды. Критикуя льстецов и наёмных писак, он указывает на утрату высоким искусством монополии на лесть. Если льстецов становится много, цена на них падает. Политические убеждения не просто продаются, но продаются за бесценок. У жителей этого округа, пишет Филдинг, пока что (!) есть все основания придерживаться партийных принципов. Сами политики не более сведущи и ответственны в государственных делах, чем их жёны, заявляющие: «И пусть мне ставят партии в вину, / Что я за веер продала страну»[620].

В дальнейшем актёры переходят к сюжету о воцарении королевы Невежество («Ignorance»), в котором прослеживается параллель с «Дунсиадой» А. Поупа. Большинство персонажей в ней также представляют аллегории отвлечённых понятий (Здравый Смысл, Медицина, Законы и т.д.). Перед началом репетиции Автор бранится в артистической со Здравым Смыслом. Из сплетен актёров становится ясно, что драматургия теперь в упадке и поддерживают её только танцоры. И что фарс – это не жанр, а ситуация, когда постановку освистывает публика. Сама же репетиция едва не сорвалась из – за того, что Закон был задержан неподалёку от театра приказом мирового судьи. Было решено найти на его роль хоть кого – нибудь (!).

Постановщики пьесы рисуют царство Здравого Смысла. Парламент в нём не созывается, не процветают юристы и медики, проходимцы не пользуются доверием общества, газет нет, мудрецы не голодают, авантюристы не преуспевают. Между тем, в придворных кругах созревает заговор. Медицина считает, что Здравый Смысл не позволяет ей витать в облаках. Закон недолюбливает его, поскольку становится из – за него понятнее и юристы лишаются возможности произвольно его толковать. Пока монарх спит, они решают пригласить на трон королеву Невежество. Та прибывает в сопровождении танцоров, певцов, канатоходцев, прыгунов со всей Франции и Италии. Возможно, данный пассаж высмеивает приглашение на английский престол Георга Ганноверского в 1714 г. Именно критике общественно – политического строя, сложившегося при новой династии с её коррупцией, засильем немцев, фаворитизмом, падением нравов, разорением сельского среднего слоя посвятил своё творчество Филдинг.

Жрецы Невежества убивают Здравый Смысл; его труп несут в театр «Гудманс – Филдс» (где начинал карьеру Филдинг). К престолу Невежества спешат послы от научного общества и от Граб – стрит, где обитали наёмные писаки[621].

С не меньшим восторгом, чем «Пасквин», публикой была принята поставленная 21 марта 1737 года комедия «Исторический ежегодник за 1736 год». Также имеющая «рамочную структуру», пьеса бичует ставшими уже традиционными объекты критики. В одной из сцен постановщик указывает актёрам сразу же наброситься на деньги, поскольку те играют «настоящих политиков». В другой – пародируются провинциальные предрассудки против роскоши и изнеженности, из – за которых «отважные британцы» стали похожи на «писклявых итальянцев». Уолпол выводится в роли скрипача, под чью музыку пляшут танцоры. А когда все деньги вываливаются у них из карманов, скрипач их подбирает.

Наконец, Филдинг вводит сцену аукциона. На нём «редчайший остаток Политической Честности» ушёл за пять фунтов, а «кусочек Патриотизма» – за десять. Один придворный бросает реплику, что не стал бы носить его и за тысячу. Другой добавляет, что это запрещённый товар. Третий полагает, что он годится только для сельской местности. А четвертый интересуется, какой вид он будет иметь на выборах. Ни одна леди не купила Скромность даже за полкроны, а кто –то вообще поинтересовался, что это такое. Остроумие же участники аукциона нашли чересчур тяжёлым для переноски. Среди прочего была выставлена Очень Чистая Совесть, «побывавшая в употреблении у судьи и у епископа», которую при желании можно легко обменять. Наибольшая цена, тысяча фунтов, была предложена за успех при дворе, притом было заявлено, что дешевле её нигде не купишь.

С поразительной откровенностью в комедии утверждается тождество политики и искусства. Когда политика превращается в фарс, она приводит людей в театр, где также существует своя политика – ложь, лесть, обещания, подкупы. Сходство политических и театральных «государств» заключается в том, что роли в них распределены по схожему принципу и здесь, и там (всё лучшее – бездарностям)[622].

Под руководством Филдинга театр в Хеймаркете стал своего рода сборным пунктом оппозиции. Лето 1736 г. он провёл с семьёй в Ист – Стоуре, а в канун или в начале следующего года поселился в Лондоне на Экстер – стрит. Примечательно, что его соседями оказались никому пока неизвестные Д. Гаррик (будущий актёр) и С. Джонсон (литературный критик). Тем временем в театре на Линколн – Инн – Филдз завершалась репетиция пьесы «Золотой огузок». Текст её утрачен, а автор неизвестен. Не исключено, что им являлся Филдинг. Однако на сюжет данной пьесы сохранилась карикатура следующего содержания: «Король – сатир подставляет Королеве –жрице свой голый зад, Королева ставит ему клизму с aurum potabile [жидким золотом – М.К.]. Рядом в костюме чародея стоит Уолпол»[623]. Выведенное, наконец, из терпения, министерство продавило Акт о цензуре, вступивший в силу 21 июня 1737 г. Театр Филдинга, не получивший королевской лицензии, был закрыт.

В результате оставшись без постоянного заработка, Филдинг решает сменить профессию и стать юристом. 1 ноября 1737 г. он поступает в Средний Темпль. Подготовка юристов там велась из рук вон плохо, но бывший драматург активно занимается самообразованием. Наконец, 20 июня 1740 г. он получает право вести адвокатскую практику. Одновременно Филдинг занялся журналистикой. С 15 ноября 1739 г. он начал издавать газету «Боец» («Champion»), в которой сам печатался под псевдонимом «Капитан Геркулес Винегар» (имя взято в честь известного боксёра). Газета носила резко оппозиционный характер. Глава кабинета министров Уолпол награждался в ней кличками «Медный лоб» (за упёртость и страсть к деньгам), «Фураж» (за коррупционные схемы), «Боб – добытчик» (персонаж из «Оперы нищего» Дж. Гея). В газете помещались также очерки о существующих нравах, царящих в обществе.

Возможно, Филдинг являлся автором появившейся в то же время мистификаторской автобиографии Теофила Сиббера (сына постановщика К. Сиббера). Дело в том, что в 1738 г. с Т. Сиббером случилась неприятность: когда он, растранжирив все деньги, вынужден был бежать от кредиторов во Францию, его жена в свою очередь сбежала к члену парламента У. Слоперу. Теофилу удалось похитить её у Слопера и поместить в доме своего приятеля Стинта. С группой товарищей Т. Арн вызволил оттуда миссис Сиббер, вернув её Слоперу. События получили неслыханную огласку, т.к. Сиббер имел неосторожность подать на Слопера в суд. Чтобы объясниться перед общественностью, он выпустил автобиографию, сразу же обросшую сатирическими подделками – мистификациями[624].

Написав в январе 1741 г. поэму «Об истинном величии» прославляющую эскапизм и посвящённую торийскому политику Дж. Баббу Додингтону, Филдинг берётся за прозу. Хороший повод к этому подала публикация в июне предыдущего года «Памелы» С. Ричардсона. Сатирик задался целью высмеять идеал показной добродетели служанки, не уступившей домогательствам хозяина. Он выпустил в апреле 1741 г. «Апологию жизни миссис Шамелы Эндрюс», показав, что «добродетель» Шамелы – Памелы не совсем того рода, о которой писал Ричардсон. Героиня умело разожгла страсть хозяина (в чём была наставлена своей матушкой), чтобы выйти за него замуж и транжирить его деньги. «О, сколь сладостно это слово! – восклицает Шамела. – Благословен будь, кто его придумал»[625].

Подлинную известность Филдингу как романисту принесла публикация 22 февраля 1742 г. «Истории приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абраама Адамса». В этом произведении Филдинг впервые реализует приём «дорожного романа»: герои, путешествуя по стране, наблюдают язвы современного им общества, сталкиваются с представителями различных слоёв. Леди Буби, получившая городское воспитание, отзывается о соседях не иначе как «эти скоты». Вообще, нувориши отгораживаются от простонародья при помощи словечек «человек не нашего круга», «люди, с которыми никто не знается», «твари», «канальи», «жалкие личности». Законники столь безграмотны, что принимают греческий язык (в конфискованном томике Эсхила) за тайный шифр. Соседи судятся из – за клочка земли, в итоге оба попадают в тюрьму. Священник с пивным брюшком разводит на продажу свиней, а просьбу пастора Адамса помочь собрату деньгами, расценивает как «ересь». Как и в комедиях, в романе деньги по – прежнему стоят над законом, а дамы «влюблены» в красивый выезд.

Характерный образчик современных ценностей можно увидеть в описании неким джентльменом своей жизни: «Утром я встал, взял трость и вышел прогуляться в своём зелёном камзоле и в папильотках… Был на аукционе… очень смеялся чему – то, сказанному капитаном ***, – не помню чему, потому что недослышал; пошептался с лордом ***; поклонился герцогу ***скому… С двух до четырёх – одевался… С четырёх до шести – обедал… С шести до восьми – в кофейне. С восьми до девяти – в театре Дрюри Лейн. С девяти до десяти – Линкольнс – инн – Филдс. С десяти до двенадцати – гостиная… Во всех этих местах не случилось ничего, достойного упоминания»[626].

В романе присутствует фигура сквайра, наделённого совершенно бесчеловечными чертами. Как местный тиран он перебил в округе всех собак, отобрал у жителей ружья и стал безнаказанно топтать их посевы. Его образование ограничилось поездкой по Европе, откуда он вернулся «с большим запасом французских костюмов, словечек, слуг и, главное, презрения к родной стране»[627]. Стоило только Адамсу вступить в свои владения, как сквайр с охотничьей ватагой занялись «травлей пастора». Но травлей и декламацией богохульных пьес дело не ограничилось. Учитель танцев «попросил его исполнить менуэт, заметив, что его ряса сойдёт за юбку и что он сам пройдётся с ним в паре. С этими словами он, не дожидаясь ответа, стал натягивать перчатки, а скрипач поднял уже смычок». Тем временем капитан заткнул ему за пояс шутиху и поджёг. Адамс пустился вскачь, а зрители объявили его лучшим танцором на свете. Финал романа рисует сентиментальный идеал: Джозеф оказывается сыном сквайра и поселяется со своей молодой женой в деревне. Прошедший через испытания и обрётший жизненную мудрость, убедившись в тщетности достижения богатства и славы, герой стремится к жизни «в уединении»[628].

В это время литератор переживал не лучшие времена. Через три недели после публикации романа во время эпидемии гриппа умерла его пятилетняя дочь Шарлотта. Болела тогда вся его семья. Нерешённые материальные проблемы заставили Филдинга подготовить к публикации в апреле следующего 1743 г. «Собрание разных сочинений». Финансовую помощь в этом ему оказал Р. Аллен, помощник почтмейстера в Бате, заработавший состояние на организации почтовых перевозок как частный подрядчик. Аллен был другом известного поэта А. Поупа, подвергавшего в своих произведениях ожесточённой критике британское правительство. Через Поупа он познакомился с оппозиционными политиками Дж. Литтлтоном, У. Питом Старшим, а также с Филдингом.

В «Собрание… » вошли, в частности два примечательных сочинения Филдинга. Первое – «Путешествие в загробный мир» использует метафору потустороннего для выражения авторских мыслей. Там души должников истязают ростовщика, вершат свои дела Модная Болезнь (сифилис), в фаворе у Смерти наряду с Калигулой и Людовиком XIV находятся церковники и судьи, а премьер – министр сворачивает монарха с тропы Добродетели. Показана также инверсия ценностей: богач и бедняк выдают себя один за другого, на месте короля сидит шут, происходят «перелёты» из партии в партию, а также из оппозиции в правительство и обратно. Главному герою встречается тень Юлиана Отступника, чей рассказ занимает значительную часть произведения. Тень императора описывает византийский двор в понятиях британского общества XVIII в.: коррупция, патронаж, падение нравов. «К примеру, какой – нибудь человек хлопочет о месте. К кому он обратится? Конечно, не к великому человеку, ибо не допущен к нему. И он обращается к A, а тот ставленник B, а B на побегушках у C, а C подхалимничает перед D, а D живёт с E, а E сводничает с F, а F водит девок к G, а G ходит в шутах у I, а I женат на K, а K спит с L, а L ублюдок M, а M взыскан великим человеком»[629].

Другое сочинение Филдинга «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого» повествует о карьере известного уголовника, повешенного в 1725 г. в Тайберне. Главный герой – человек волевой и дисциплинированный, установил в своей шайке законы «чести» и моральные авторитеты. Кроме того, Уайльд ещё и талантливый политик, умело сталкивающий лбами собственных «коллег». Примечательно, что обывателей – объект насилия воров – он презрительно именует «чернью». Интересно рассмотреть своеобразную «политэкономию» Уайльда, которую он красноречиво, со ссылкой на Аристотеля, развивает, убеждая подельника отдать ему награбленное. Все люди делятся на два разряда: обывателей, которые работают честно, т.е. во благо общества, и своего рода «элиту», которая облагает их «рентой». Между ними существует прослойка рядовых воров, исполнителей, которые получают «заработную плату» у организаторов. Именно к последним относил себя философствующий преступник Уайльд, галантный кавалер, гедонист, вольнодумец, циник[630]. «Джонатан Уайльд» имеет много общего с драматургией Филдинга, показывая разрушение нравственных устоев и социальных связей.

В это время в семье Филдинга произошло несчастье: в ноябре 1744 г. преждевременно скончалась его жена Шарлотта. Луиза Стюарт, внучка Мэри Уортли Монтегю, делилась своими впечатлениями о быте Филдингов: «Порой они жили в сносных условиях, на приличной квартире, а порой ютились на жалком чердаке, лишённые самых необходимых удобств; им были знакомы и долговые тюрьмы, и тайные убежища… Она (Шарлотта) стала чахнуть и умерла у него на руках»[631]. Однако потеря жены не изменила образа жизни Генри. Он наезжал в Бат, гостил у своих друзей, возможно, у знатока искусства Сандерсона Миллера, одного из пионеров готики. У друзей продолжал писать свой роман «Том Джонс». В 1745 – 1746 гг. Великобританию сотрясает якобитское восстание. Принц Чарльз Эдуард Стюарт высадился в Эрискее и при поддержке части шотландских кланов двинулся на юг отстаивать права своего отца Якова III на британский престол. Филдинг в связи с этими событиями выпускает газету «Истинный патриот» (ноябрь 1745 – июнь 1746 гг.). Несмотря на ожесточённую критику властей, он призывал к борьбе против «Молодого Претендента».

27 ноября 1747 г. Генри Филдинг женился на некой Мэри Дэниел. Бракосочетание проходило в маленькой церквушке в укромном районе Лондона. Дело в том, что невеста была на шестом месяце беременности. Х. Уолпол (младший сын министра Р. Уолпола) распустил слух, что на Филдинга оказал давление его друг и покровитель Дж. Литтлтон – якобы истинный отец ребёнка. Х. Уолпол сообщал: «Когда некоторые из присутствующих стали хвалить мистера Литтлтона, Филдинг вскочил и, ударив себя кулаком в грудь, вскричал: "Если уж рассуждать о его добродетели, то вот она: я вчера женился"»[632]. Это событие резко уронило писателя в глазах его знакомых. В феврале 1748 г. Мэри родила сына Уильяма.

Филдинг снова решил заняться журналистикой, начав издавать с 5 декабря 1747 г. по 5 ноября 1748 г. «Якобитский журнал». На сей раз инициатива оказалась неудачной: издание критиковало множество различных газет, ставя в вину автору не только вторую женитьбу, но и разгульный образ жизни его отца. Правда, январь 1748 г. ознаменовался для писателя знаменательным событием – выходом его знаменитого романа «История Тома Джонса, найдёныша», который унаследовал принципы реалистического романа.

Социальное содержание романа во многом сосредоточено на образе сквайра Вестерна – соседа и будущего тестя Тома. Он изображён как типичный торийский помещик начала XVIII в. По словам историка Дж.М. Тревельяна, «…сельские сквайры, сидя за октябрьским элем, проклинали финансистов и торговцев как экономических паразитов, спекулянтов и диссидентов» (религиозных инакомыслящих – М.К.) [633]. Всецело поглощённый лошадьми, собаками и бутылкой, он ревностно охраняет свои охотничьи владения. Всегда появляется в помещении с громким криком «хэлло! », не обращая внимание на присутствующих. Высокомерно, как к «животным», относится к беднякам. Сквернословит и богохульствует, может себе позволить ударить священника плетью. Вестерн возмущён засильем в провинции лордов и ненавидит даже само это слово. Более всего на свете презирает выходцев из Ганновера – друзей и родственников королевской семьи, занявших ключевые придворные должности, а также пресвитериан. «Запомните – говорит он, – что я не крыса. Я – истый англичанин, не вашего ганноверского помёта, который только опустошает нашу страну». В семье сквайр Вестерн – деспот. Он убеждён, что женщина должна являться к столу с первым блюдом и уходить после первого бокала. Его застольные беседы с друзьями, как правило, состоят из нестройных возгласов, пения, охотничьих рассказов, брани по адресу женщин и правительства, непристойных ругательств. Он никогда не возил жену в Лондон, убеждённый, что все мужья там рогаты. Замужество собственной дочери он устраивает со следующими словами: «Будь я проклят, если не сыграю (свадьбу – М.К.), хотя бы ты повесилась на другое утро! »[634]

Главный герой Том Джонс изображается как порочный, ветреный, но беззаботный и откровенный юноша. Цель, которую поставил себе автор, сформулирована в начале произведения: изобразить «доброту и невинность». Там же он раскрывает их содержание как состояние душевной гармонии. Поведение человека само по себе не является хорошим или плохим, оно всего лишь естественно. Персонаж, претендующий на статус нравственного идеала – сквайр Олверти (Allworthy) введён скорее для контраста и не имеет этического наполнения. Одобрения заслуживает тот, кто осознал своё место в обществе и не претендует на большее; осуждаются же лицемеры и гордецы[635]. Надо заметить, что в литературе подобная тенденция указывает на зарождение элементов сентиментализма.

Последний этап жизненного пути Филдинга связан с работой мировым судьёй в Вестминстере. Должность, которую он получил 20 июля 1748 г., выхлопотали ему Дж. Литтлтон и другой участник оппозиции – герцог Бедфордский. В январе следующего года герцог Бедфордский помог ему преодолеть цензовый рубеж, чтобы сделаться судьёй в Мидлсексе. Поначалу Филдингу не приходилось сталкиваться с серьёзными делами. Он часто имел дело с воровством рубашек и постельного белья и, по – видимому, относился к обязанностям не слишком добросовестно. Х. Уолпол передаёт случай, когда судья отказался принять жалобу от двоих джентльменов: «Филдинг велел им передать, что он ужинает и просил явиться на следующий день. Оба господина, не склонные мириться с подобной вольностью, вихрем взлетели по лестнице наверх; они нашли судью в компании одного слепца, трёх ирландцев и девицы; перед ним на одном блюде лежал холодный барашек и кусок окорока, и скатерть была серой от грязи»[636].

С целью получения дополнительных доходов Генри со своим сводным братом Джоном основали 19 февраля 1749 г. «Всеобщую контору услуг». В её компетенцию входил наём людей, аренда недвижимости, ссуды и страхование. Кроме того, Генри и Джон открыли торговлю лечебным снадобьем «вода Гластонбери» из источника, по легенде, бравшего начало из чаши св. Грааля. Возможно, в какой – то мере и сам Филдинг верил в подобного рода средства, поскольку его лечил доктор Томсон. О последнем говорили, что он был членом «Клуба адского пламени» Ф. Дэшвуда. Кстати, сам Дэшвуд являлся подписчиком «Собрания разных сочинений» Филдинга.

В декабре того же года Филдинг как мировой судья избирается председателем квартальной сессии в Хикс – Холле на Джон – стрит. А 29 июня он выступает перед присяжными Вестминстерского суда. На следующий же день произошли события, поставившие под удар карьеру Филдинга. В одном из публичных домов под названием «Корона» разразился скандал: двое моряков решили, что их ограбили, однако не смогли убедить в этом владельца заведения. На следующий день моряки пришли в сопровождении друзей с намерением разгромить «Корону», стараясь «не причинить вреда дамочкам». Пришлось вызывать солдат, но бунтарей удалось разогнать только к трём часам ночи. На другой день моряков было уже около четырёх сотен: они разгромили публичный дом во владениях лорда Стэнхопа, а затем и другой публичный дом – «Звезду» в восточном конце Стрэнда, находившуюся в сфере ответственности Филдинга. Тот обратился к военному министру с просьбой выделить войска для наведения порядка, а также за поддержкой к герцогу Бедфорду. В ходе подавления беспорядков удалось арестовать только семерых погромщиков. Повешен был лишь один – некто Босаверн Пенлез, сын священника из Экстера. Караульные нашли его в ста пятидесяти ярдах от пепелища «Звезды»: арестованный был мертвецки пьян, а за пазухой у него обнаружили большое количество женского белья, происхождение которого тот не смог объяснить[637].

Таковы были, вероятно, причины, заставившие Филдинга написать «Исследование о причинах недавнего роста грабежей» (1751 г.) и «Предложение об эффективном обеспечении бедняков» (1753 г.). Корень проблемы Филдинг усматривал в падении нравов: лендлорды задают высокие стандарты жизни, которым джентльмены средней руки не могут соответствовать. Маскарады, азартные игры, роскошь и прочее – всё это выбивает порядочного сквайра из хозяйственной колеи. Большую проблему он видит также в чрезмерном потреблении алкоголя в обществе: «Пьянство почти неотделимо сопутствует удовольствиям этих людей»[638]. Во втором трактате он расписывает устройство, быт и порядок функционирования исправительных домов для опустившихся сограждан. Контингент данного заведения должны составлять жулики и бродяги, а также воры, осуждённые за мелкие кражи. Автор рассматривает суммы расходов, штат сотрудников, способ приёма в данное учреждение, дисциплинарные нормы и санкции, режим работы и отдыха, порядок временной нетрудоспособности[639].

Вскоре у Филдинга начались серьезные проблемы со здоровьем. Далёкий он нравственных идеалов образ жизни сатирика обернулся разлитием желчи, водянкой, астмой и подагрой. К апрелю 1751 г. друзья Филдинга упоминают о нем как о тяжело больном человеке. Тем не менее, литератор продолжает активно работать. В конце года выходит его роман «Амелия», значительно хуже принятый публикой, нежели предыдущие работы. С января по ноябрь 1751 г. он издаёт «Ковент – гарденский журнал». В нём публиковались нравственные очерки, сатирические памфлеты. Значительное место занимала перепалка с романистом Т. Смоллеттом, утверждавшим, что Филдинг украл для своего «Тома Джонса» лучшие мысли из его «Родрика Рэндома». Наконец, ко второй половине 1753 г. относится разработка драматургом программы по борьбе с разбойничьими шайками. Главной идеей автора являлось внедрение агентов в ряды разбойников.

С лета 1752 г. Филдинг проживает на купленной незадолго до того ферме Фордхук близ Лондона. В мае 1754 г. врачи посоветовали ему в целях лечения поездку за границу. Свои последние сатирические зарисовки Филдинг оставил в «Дневнике путешествия в Лиссабон», оставшимся незаконченным[640]. Великий английский писатель, поэт, журналист, судья, скончался 8 октября 1754 г. Он был похоронен на английском кладбище в Лиссабоне. Характерная черта столь переплетавшихся жизни и творчества Генри Филдинга прекрасно схвачена в характеристике, принадлежащей его другу Дж. Литтлтону: «Он, конечно, не даёт уроков подлинной добродетели, но выставляет порок и низость во всей их смехотворной убогости…»[641].

Глава девятая

«Неизвестные» просветители Англии Ф. Дэшвуд и Дж. Литтлтон

Пожалуй, нелегко отыскать среди лиц одной эпохи, сопоставимых по общественному положению и образованию, людей столь друг на друга непохожих, как барон Джордж Литтлтон и сэр Фрэнсис Дэшвуд, барон Диспенсер. Оба они принадлежали к господствующему слою Великобритании XVIII в. – земельной аристократии, оба являлись представителями интеллектуального движения – Просвещения. Даже вехи их жизненного пути в целом совпадают: получение образования в престижном заведении, путешествие по Европе, место в парламенте и занятие политикой, а с годами – всё большее увлечение литературой и философией. В то же время если Дж. Литтлтон остался в памяти потомков как образец гражданской и нравственной добродетели, то имя Ф. Дэшвуда было овеяно «чёрной легендой», в которой политическая нелояльность переплеталась с распутством и безбожием.

Отечественная историческая наука не отвела этим двум фигурам самостоятельного значения. В трудах, раскрывающих биографии и взгляды известных просветителей Великобритании, они вовсе не упомянуты[642]. Виною тут отнюдь не безвестность неких Дэшвуда и Литтлтона, а отсутствие у них значительного собрания оригинальных произведений. Однако, на наш взгляд, Просвещение нельзя сводить только к совокупности идей – это в значительной мере ещё и образ жизни. Англию XVIII в. невозможно представить без разного рода клубов, среди которых ярчайшим примером стал, благодаря своей скандальности, «Клуб адского пламени» Ф. Дэшвуда. Когда же речь заходит о Дж. Литтлтоне, следует иметь в виду, что именно в форме письма к нему высказана «Идея о Короле – Патриоте» виконта Болингброка, что Генри Филдинг посвятил барону своего «Тома Джонса», что на Литтлтона ссылались в своих стихах А. Поуп и Дж. Томсон, а его характер отображён в знаменитых письмах Ф. Честерфилда.

Интерес представляют не только биографии вышеназванных деятелей. Сколь бы отрывочными и малооригинальными не являлись их сочинения, именно такого рода источники позволяют лучше осветить не только характеры их авторов, но и саму противоречивую интеллектуальную среду просветительского движения Англии.

Фрэнсис Дэшвуд

Сэр Фрэнсис Дэшвуд, также известный как «Адский Фрэнсис» («Hell – Fire – Francis») изображался вигскими историками в исключительно мрачных красках. Ему даже выпала сомнительная честь стать прототипом литературного злодея, подобно его предшественнику кавалеру Лавлейсу (у С. Ричардсона – Ловелас). Однако современники Фрэнсиса не столь однозначны в своих оценках. Сын знаменитого министра Роберта Уолпола писатель Хорас Уолпол совершенно не щадил его в своих мемуарах, а Рэксхолл утверждал, будто Дэшвуд «далеко превзошёл распущенным поведением всё виденное со времён Карла II». Правда, имеются и другие мнения: не только его старый друг Доктор Бейтс, но и столь известные персоны как У. Питт Старший, Генри Фокс, граф Бьют и Дж. Уилкс отмечали его личную честность, редкие умственные способности и развитое воображение[643]. Кем же в действительности был Фрэнсис Дэшвуд?

Будущий знаменитый эксцентрик родился в декабре 1708 г. в семье сэра Фрэнсиса, 1 – го баронета Дэшвуда, и его второй жены Мэри, приходившейся дочерью Веру Фэйну, барону Диспенсеру и 4 – му графу Уэстморленду. Предки просветителя имели титул, состояние, избирались членами парламента и занимали важнейшие административные должности в Лондоне. Помимо того, он состоял в дальнем родстве с известным поэтом XVII в. Джоном Мильтоном. Фрэнсис получил прекрасное для своего времени классическое образование в Чартерхаусе, по завершении которого отправился в гранд – тур[644]. Так называлось заграничное путешествие для молодых английских аристократов с целью расширения кругозора, обычно следовавшее за получением образования в престижном учреждении и предшествующее получению места в парламенте. Поскольку Фрэнсис унаследовал от отца титул, большое поместье, а также солидный капитал уже в шестнадцатилетнем возрасте, он мог себе позволить достаточно свободный образ жизни. Здесь и начинаются странности в его поведении.

Баронет Дэшвуд путешествовал очень много, намного больше, чем его современники. Основное внимание он уделял традиционным для гранд –тура странам – Франции и Италии. Во время пребывания во Флоренции в 1740 г. он познакомился с леди Мэри Уортли – Монтегю, Х. Уолполом, Т. Греем, Х. Манном и другими любителями заграничных вояжей. Впрочем, Дэшвуд выделялся даже среди столь ярких персон. В Риме он тесно сблизился с лидером якобитов, сторонников восстановления на английском троне династии Стюартов – Чарльзом Эдуардом Стюартом, которого прозвали «Красавчик Принц Чарли». Фрэнсис во время своих визитов в Италию в конце 30 –х гг. XVIII в. снабжал этого злейшего врага правившей в Великобритании династии Ганноверов сведениями о состоянии дел у себя на родине. Хотя подобная информация не являлась секретной и не могла нанести стране ущерб. Семейство Дэшвудов сочувствовало якобитам, но в данном случае политические мотивы уступали личному впечатлению, произведённому двором изгнанника на баронета. Изящество и доброжелательность, которые можно было встретить при дворе Чарльза Эдуарда, резко контрастировали с грубостью манер первых королей из династии Ганноверов. Сам Фрэнсис так пояснил свою позицию в одном из разговоров с графом Сэндвичем (своим родственником по материнской линии): «Я заодно с этим любезным принцем. Он имеет все добродетели настоящего правителя, величайшая из которых – честность. Но я от всего сердца ненавижу мишуру папского Рима, которая исходит от его свиты»[645].

Неприятие Дэшвудом католицизма выражалось не только на словах, но и в его эксцентричных поступках. В одну из ночей страстной недели, когда в Сикстинской капелле происходила церемония самобичевания, и огни были погашены, баронет, – как передаёт Х. Уолпол, – переоделся сторожем и забрался внутрь. Сочтя удары кающихся грешников слишком мягкими, он достал из плаща хлыст и, никем не видимый, шагая между рядами, стегал им всех, кто подвернётся под руку. Капелла сотрясалась от возгласов «Вот дьявол! »[646] Подобного рода проделки, конечно, не остались безнаказанными. За оскорбление религии и морали Дэшвуд был изгнан из владений католической церкви.

Антирелигиозные выходки, подобные этой, вряд ли имели под собой серьёзные основания. Посетив во Франции чёрную мессу, Дэшвуд остался впечатлён главным образом её зрелищностью, а не магическим действом. Путешествуя по Италии, эксцентричный англичанин коллекционировал разного рода старинные манускрипты и таинственные символы. Так он приобрёл репутацию чёрного мага, хотя и посмеивался над этими артефактами.

Пристрастие Дэшвуда к древностям протекало и в более конструктивном русле. В течение первых своих поездок на континент он не оставлял занятий учёбой, причём не только по настоянию своего наставника, но и по собственной инициативе. Восхищаясь руинами древней Италии, он пытался исследовать их, насколько позволяло ему образование и возможности науки того времени. Вместе со своими единомышленниками, среди которых двое являлись художниками и ещё двое – архитекторами, сэр Фрэнсис организовал в 1738 г. раскопки в Геркулануме, а десятью годами позднее – в Помпеях. Кроме того, ими был опубликован солидный труд по археологии – «Древности Афин» [647].

Несколько ранее, в 1732 г., Дэшвуд учредил джентльменский клуб «Общество дилетантов», члены которого сочетали увлечение искусством с разгульной жизнью. Х. Уолпол в письме к Х. Манну охарактеризовал это общество как «клуб, для которого формальная квалификация – быть в Италии, а реальная – быть пьяным; что касается его руководителей – лорда Мидлсекса и сэра Френсиса Дэшвуда, – то они редко были трезвы на протяжении всего своего пребывания в Италии»[648].

Не менее своеобразен и тур Дэшвуда в Россию. Он стал, по сути, первым британцем, посетившим Россию в качестве туриста. Свои впечатления об увиденном он изложил в труде «Дневник пребывания в С. – Петербурге в 1733 году»[649]. Поездка в Россию была его третьим путешествием. Русским языком Дэшвуд не владел, ранее также Россией не интересовался. Во время путешествия информацию получал из устных источников, всегда при этом на них ссылаясь[650].

С одной стороны, путешествие англичанина за пределы своей страны выглядело естественным. Если Северная война обострила отношения двух стран, то с воцарением российской императрицы Анны Иоанновны ситуация стала меняться к лучшему, подтверждением чему стал заключенный в 1734 г. между ними торговый договор[651]. С другой стороны, само по себе путешествие англичанина в Восточную Европу воспринималось как эксцентричный поступок. По мнению Л. Вульфа, данный регион рассматривался в Западной Европе как варварская полупериферия, малопривлекательная и небезопасная[652]. К примеру, отправлявшаяся в 1717 г. в Константинополь Мэри Уортли Монтегю в высокопарных выражениях составила прощальное письмо сестре. «Для леди Мэри – пишет Вульф – посещение Восточной Европы было подобно поездке на войну…»[653]. Тем не менее, сэр Френсис отправился в Россию вместе с бароном Дж. Форбсом, третьим графом Гранардом, благодаря дипломатическим усилиям которого был заключен упомянутый англо –русский торговый договор. Дэшвуд отбыл из Англии 10 мая 1733 г., пересёк Северное море и 30 мая прибыл в Копенгаген, где оставался до 2 июня. В российскую столицу путешественник прибыл 10 июня, а отбыл из неё 30 –го числа. На обратном пути он посетил Данциг, остров Борнхольм и еще раз Копенгаген (24 – 29 июля). На родину он возвратился 4 августа 1733 г.[654]

Заметим, что дневник Дэшвуда не предназначался для публикации и распространялся главным образом среди его знакомых. Однако в силу широких связей автора среди правящего класса Великобритании, особенно при дворе принца Уэльского, его сочинение способствовало популяризации туризма в Россию. Уже в 1739 г. друг Дэшвуда Чарльз Калверт, пятый лорд Балтимор, совершил круиз в Петербург на своей яхте «Августа»[655].

Следует отметить, что данный источник не привлекал большого внимания исследователей. Он был обнаружен в 1959 г. английской исследовательницей Б. Кемп в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. Из посвящённых ему работ зарубежных авторов следует упомянуть несколько страниц в монографии Э. Кросса «Британцы в России в XVIII веке»[656]. Краткий обзор источника присутствует также в статье С.А. Арутюнова[657]. Однако исследователями оказался обойдён вопрос о назначении этого небольшого и, казалось бы, лишённого авторской позиции, произведения. На наш взгляд, исторический контекст его появления и биография автора не позволяют считать «Дневник…» только сухим изложением фактов. Решение данного вопроса поможет пролить свет на другие традиционные в изучении англо – русских отношений проблемы.

Дэшвуд начинает свой дневник с прибытия в Кронштадт. Он даёт обстоятельное описание острова Котлин, Кронштадтской крепости, её гарнизона и русского флота. Дневник богато насыщен фактическими данными. В наибольшей степени это относится к описанию армии, флота и укреплений Кронштадта. Так автор отмечает, что у входа в гавань установлено 700 пушек, а гарнизон острова составляют 4 тыс. солдат и 10 тыс. моряков. Флот состоит из 40 кораблей, из них в боевой готовности – лишь 12. 112 – пушечный корабль, стоящий в Адмиралтейской верфи, может сгнить ещё до его спуска на воду. Арсенал лишь отчасти заполнен пушками, а боевые галеры – это, строго говоря, полугалеры. Пехотные полки, официально состоящие из трёх батальонов, фактически содержат лишь по два таковых. Штатный состав военных моряков – 20 тыс. чел.[658]

Казалось бы, подобный интерес к вопросу явно указывает на шпионаж «первого туриста» в пользу Британии. Впрочем, информация об армии содержит также описание мундиров, знаков различия, способов ношения караульных плащей. Так, читатель узнаёт, что у кирасиров синие и желтовато – коричневые камзолы, у пехотинцев – зелёные мундиры с красными отворотами и белыми кокардами на шляпах.

Вкратце останавливаясь на описании Ораниенбаума, расположении и устройстве усадьбы А.Д. Меншикова, автор переходит к освещению своих впечатлений о российской столице. Он рассчитывает точное местоположение Петербурга, ширину и глубину Невы на разных участках, высоту триумфальных арок, количество фонтанов, делает замечания о материале, из которых построены здания и об их внутреннем убранстве[659].

Основную часть этого своеобразного путеводителя занимает центр Санкт – Петербурга – Адмиралтейский остров, Летний дворец, Кунсткамера, Арсенал, улицы и каналы города. Существенное место уделено также встречам автора с англичанами, находящимися на российской или британской дипломатической службе. Уже в порту он знакомится с адмиралами Т. Гордоном и Т. Сандерсом, а в самой столице наносит визит английскому резиденту Кл. Рондо (его супруга также оставила воспоминания о России)[660].

Одна из частей произведения посвящена описанию социально – политического строя России, обычаям и нравам народа. Прежде всего путешественник рисует картину императорского двора и служилого сословия, а также даёт характеристики государственных деятелей (Пётр I, Анна Иоанновна, А.Д. Меншиков, Б.К. Миних, кн. Долгорукий, кн. Лопухин, Г.И. Головкин, Э.И. Бирон, Левенвольде Ст. и Мл.). Затем он переходит к описанию налоговой системы и акцизов, останавливается на феномене крепостничества (в Западной Европе уже неизвестного). Не меньший интерес вызвали у англичанина русские обычаи и религия. Рассказ о духовенстве и храмах автор сопровождает сведениями о таких чертах русского народа, как гостеприимство и злоупотребление алкоголем. Русский народ, по его мнению, склонен к мятежам, а страна полна разбойников. В силу этого власть вынуждена устанавливать суровые наказания[661].

С фактографичностью дэшвудовских записок вполне согласуется их эмоциональная отстранённость. Привычные европейцам ещё с XVI – XVII вв. образы «русского деспотизма» и «русского варварства» иллюстрируются с поразительным спокойствием. Так, англичанин утверждает, что при строительстве Петербурга погибло из – за плохой организации снабжения около трёхсот тысяч человек. И сразу же отмечает такое неудобство, как невозможность свободно нанять карету. Без тени иронии автор передаёт историю, как Пётр I колотил тростью членов коллегий, если они опаздывали на службу к четырём часам утра. Столь же сдержан он и в оценках того факта, что императрица Анна Иоанновна руководствуется в основном сплетнями, тогда как истинное положение дел от неё скрывают: «…осведомлённость министров во внешних делах не является наилучшей, а осведомлённость монархини – и того хуже…»[662]. Дэшвуд деловито рассуждает о торговле крепостными, отмечает невозможность их вывоза за границу, приводит расценки их продажи на торгах.

Ещё более специфично хладнокровие автора в описании изощрённых казней и пыток, применяемых при дознании. Любопытны подобного рода сюжеты: «Наказанием для убийц является крюк с зазубриной, который втыкают между рёбрами, и разбойники так висят на виселице, пока не умрут»; «Палач действует столь умело, что ни разу не бьёт дважды по одному месту»[663]. Складывается впечатление, что для путешественника Россия – не политический и торговый партнёр Англии, участник европейского «баланса сил», а глухая периферия вроде Турции или Китая. Это подтверждается и сравнением стрельцов с янычарами. Картина «местной экзотики » дополняется пересказом истории некого Ная, английского кораблестроителя. «… Однажды утром он, Най, – пишет Дэшвуд – пришёл и ждал царя (Петра I – М.К.) сразу после возвращения того из Воронежа и видел полтораста истекавших кровью только что отрубленных голов, которые лежали перед дверью маленького деревянного дома, где пребывал царь»[664]. Если для Д. Дефо подобные сюжеты могли лишь подтвердить репутацию «короля – мясника» и «сибирского медведя»[665], то у Ф. Дэшвуда они не вызывают особенных эмоций.

При всей стереотипности образов России, присутствовавших у Дэшвуда, автор всегда указывает первоисточники. Но гораздо важнее то обстоятельство, что он специально оговаривает случаи, когда этого сделать не может. Он честно признаётся, что не смог выяснить вопроса о финансах. Его заключение об акцизах ещё красноречивее. «Поскольку я не имею ни малейшего понятия об этой сфере русской политики, – признавался Дэшвуд, – то вынужден данную тему оставить, пусть её обсуждают более осведомлённые люди»[666].

В дневнике Дэшвуда присутствует также мотив, проявляющийся на протяжении всего его путешествия. Речь идёт о «смешении стилей», часто отмечаемых путешественниками второй половины XVIII в. Другой британский путешественник в Россию У. Кокс (1748 – 1828) негодовал: «Издалека все эти шпили и купола, скрывающие окружавшие их лачуги, заставляют незнакомого с этой страной путешественника ожидать появления большого города; вместо этого он встретит лишь кучку деревянных хижин»[667]. Подобного рода замечания во множестве рассыпаны и в сочинении Дэшвуда.

Англичанин не разделяет оптимизма по поводу европеизации страны. Нагляднее всего это проявляется, по его мнению, на примере русского православия, к которому Дэшвуд относится сдержанно – высокомерно. Религию русских он находит чем – то экзотическим: «У русских в церквах множество религиозных жестикуляций и обрядов, и у священников… очень красивые одеяния»[668]. Дэшвуд повествует о строительстве Александро – Невского монастыря, предназначенного царём – реформатором для офицеров – инвалидов, но в дальнейшем занятого монахами. Здесь проявляется отношение к реформам в целом: «Вероятно, – признает путешественник, – что до завершения строительства этого здания смена монарха может повлечь за собой другие планы в пользу церкви и полностью уничтожить проект Петра Первого»[669].

Помимо перечисленного, дневник содержит сведения о путешествии Дэшвуда в Петергоф, о его присутствии на похоронах герцогини Екатерины Иоанновны Мекленбургской, сестры императрицы. Завершает автор своё повествование общими сведениями о России: её территории, населении, царской семье[670].

Насколько типичным можно считать произведение подобного рода? Для ответа на этот вопрос следует обратиться к аналогичным сочинениям современников. Годом позднее (1734 г.) в Петербург прибыла Э. Джастис, работавшая няней у английского купца. В своём «Путешествии в Россию», опубликованном в 1739 г., она схожим образом описывала Кронштадт, Петергоф, Ораниенбаум и центральный район Санкт – Петербурга, а также упоминала о своём знакомстве с Т. Гордоном и Кл. Рондо. После рассказа о дворе и императрице Элизабет переходит к общественному строю и нравам русских людей (пища и одежда, средства передвижения, дворцовая служба). Она отмечает такие местные особенности как религиозное суеверие, пьянство, суровость наказаний; упоминает и о крепостничестве[671]. Записки другой дамы, побывавшей в российской столице в 1731 – 1739 гг. – жены упомянутого м – ра Рондо – выдержаны в том же духе. Они были изданы в 1775 г. под названием «Письма леди, проживавшей несколько лет в России, своей приятельнице в Англию». Помимо описания двора и характеристик политических деятелей, леди Рондо даёт очерки местных нравов и отмечает униженное положение народа[672].

Нетрудно заметить, что запискам британцев о России (Петербурге), посетивших страну в 1730 – 40 – е гг., присущ ряд общих черт. Прежде всего, их роднит: способ изложения, типичный набор сведений о России и её жителях, отсутствие каких – либо обобщений о стране и народе в целом. Дневник Дэшвуда, на наш взгляд, следует анализировать с учётом этих мотивов.

В произведении план как таковой отсутствует. Мысль автора перескакивает с рассказа об армии (где часть информации представлена в виде таблицы) к красочным сюжетам о русской вере, разбойниках и казнях. Без какого – либо логического перехода автор вставляет сюжет о похоронах Екатерины Иоанновны. Но нужно отметить, что «русский дневник» симметрично открывается и замыкается Кронштадтом как местом прибытия и отбытия путешественника. Сама же структура произведения соотносится с его передвижением в следующей последовательности: Кронштадт – центр Петербурга – пригороды (либо другие города) – Кронштадт. Различные сюжеты появляются в рассказе по мере того, как описание маршрута приближается к связанным с ними местами. К примеру, рассказ о российском флоте у Дэшвуда присутствует в начале текста, где говорится о прибытии в крепость – порт Кронштадт[673]. Подобная структура изложения характерна для всех упомянутых путешественников.

Примечательны также их указания на встречи с соотечественниками, среди которых встречаются одни и те же имена: Т. Гордон, Т. Сандерс, Кл. Рондо. Европеизированный Петербург являлся для англичан « воротами » в Россию, тогда как «воротами » в Петербург была для них колония англичан, существовавшая там со времени основания города. Интересно, что пушкинская метафора северной столицы как «окна в Европу» восходит к упомянутому выше лорду Балтимору – другу Дэшвуда, совершившего поездку в Россию под влиянием последнего[674].

Сложно сказать, походила ли поездка Дэшвуда в Россию на прочие его путешествия. Конечно, сообщения Х. Уолпола о том, как на маскарад в Санкт – Петербурге Дэшвуд оделся Карлом XII шведским и даже соблазнил царицу Анну Иоанновну, невозможно принимать всерьёз. Но нельзя и забывать о существовании в английской диаспоре в Петербурге клубов, вроде основанного Петром I «Пьяного монастыря»[675].

В «Дневнике…» баронета Ф. Дэшвуда заметен отстранённый характер повествования, поскольку его поездка не была связана с политическими или профессиональными целями. « …Для любознательного человека, желающего поглядеть на Петербург, – рассуждает Дэшвуд, – куда как неплохо побывать там недели три или месяц, но, удовлетворив любознательность, полагаю, понаслаждаться лучше можно было бы в более южном климате»[676].

Неудивительно, что в дальнейшем Дэшвуд вместе с графом Сэндвичем посетят Турцию, результатом чего станет основание ими в 1744 г. клуба «Диван» (по названию высшего властного органа Османской империи). В клубе имелся свой «гарем», а обязательным условием членства было ношение тюрбана. Баронет Фрэнсис Дэшвуд именовался там как Эль Факир Дэшвуд Паша[677]. Но наибольшую скандальную известность приобрёл, конечно, «Клуб адского пламени ». С 1752 г. группа единомышленников собиралась в Медменхемском аббатстве, расположенном в живописном месте на берегу Темзы близ Марлоу. Ранее аббатство принадлежало цистерцианскому ордену. Над главным входом был помещён знаменитый девиз Телемского аббатства Ф. Рабле – «Fay ce que voudras» («Делай, что изволишь»). Члены клуба именовали себя францисканцами по христианскому имени Дэшвуда. Их встречи сопровождались подражаниями ритуалам поклонения Вакху и Венере, чтением порнографической литературы и съёмом проституток. Сам «святой Франциск» выступал в роли верховного жреца, во время «ритуалов» осуществляя возлияния вином на головы языческих статуй из чаши для причастия. Большое влияние на создание такого имиджа «аббатства» оказали художники из числа современников. Помимо знаменитой картины У. Хогарта, проводящей параллель между Фрэнсисом Дэшвудом, читающим трактат о любви и Св. Франциском с открытой Библией в руках, известны и другие. У Кнэптона Дэшвуд представлен монахом с тонзурой и нимбом, держащим в руке бокал вина и смотрящим на статую обнажённой Венеры. У Н. Данса «святой» Фрэнсис окружён различными атрибутами сатанизма[678].

Некоторые историки полагают, что информация о либертинизме Дэшвуда и Сандвича сильно «приукрашена» их политическими противниками. На участии Дэшвуда в политической борьбе того времени придётся остановиться подробнее. По мнению Д. Маккормика, баронет никогда не имел внятных политических убеждений: «Фрэнсис представлял невероятную смесь крайнего торизма, доходящего до якобитства с изрядной долей идей радикалов…». В юности он писал сатирические стихи, направленные против двора и, более того, проникнутые идеями республиканизма. Хотя ещё в начале XVIII столетия существовало взаимопроникновение идей «истинных вигов» и «старых тори», взаимно признававших, что республика – это общественное благо, а не форма правления. Свою политическую карьеру он начал по возвращении из гранд –тура, когда получил незначительный пост при оппозиционном «дворе» принца Уэльского Фредерика Льюиса. Сам принц говорил ему: «Ты сделаешь меня величайшим штатгальтером, которого когда –либо имела Англия»[679], намекая на события Славной революции 1688 – 1689 гг.

С 1741 по 1761 гг. Дэшвуд избирался членом парламента от местечка Ромни. На протяжении этого периода он находился в постоянной оппозиции ко всем правительствам вигов, как до падения кабинета Р. Уолпола, так и после его отставки. Среди его сторонников были барон С. Сандис и известный торийский политик Дж.Б. Додингтоном, член парламента от Винчелси. Избирательные округа и дома на Пэлл – Мэлл Дэшвуда и Додингтона находились по соседству. Если сочетание торизма с идеями радикалов ещё допускалось среди придворных принца Уэльского, то из – за подозрений в якобитстве Фрэнсису пришлось в январе 1751 г. принести публичное отречение от Стюартов.

С восхождением на престол Георга III карьера Дэшвуда быстро пошла в гору. В 1762 г. при министерстве графа Бьюта, он был назначен канцлером казначейства. Правда, чувствуя отвращение к математике, баронет плохо справлялся со своими обязанностями. Его первый бюджет осмеяли в палате общин. После падения Бьюта в следующем году он покинул министерство, однако взамен получил синекуру хранителя гардероба. Тогда же в его пользу решился спор о наследстве: баронет Фрэнсис Дэшвуд стал бароном Диспенсером, был возведён в пэрство и взял девиз «Pro Magna Charta» («За Великую хартию»). Политические противники расценивали эти события как проявление фаворитизма в среде так называемых «друзей короля» Георга III. Действительно, в течение 1763 г. правительство потратило сумму в размере 25 тыс. ф. ст. на пенсии, субсидии, взятки и проч., чтобы сохранить необходимое парламентское большинство для заключения Парижского мира, завершившего Семилетнюю войну. Со слов Элизабет Монтегю, имевшей широкие связи в аристократической среде, молодой король всегда хорошо отзывался о Фрэнсисе, был рад его видеть и считал честным человеком[680].

Вскоре пэр Диспенсер (теперь будем называть его так) был назначен лорд – лейтенантом Бэкингемширской милиции. Дж. Уилкс, находившийся у него в подчинении, хорошо отзывался о работе своего начальника. Но наибольших успехов на службе государству Диспенсер добился на посту главного почтмейстера, который получил в 1766 г. По – видимому, такая работа увлекала барона, поскольку он проявил себя как деятельный администратор, сохранив за собой пост до самой смерти. По роду своих занятий ему приходилось часто контактировать с главным почтмейстером американских колоний Б. Франклином, который был частым гостем в поместье Диспенсера. В вопросах англо – американских отношений он придерживался здравой компромиссной позиции[681].

Нельзя сказать, чтобы политическая карьера баронета Дэшвуда, барона Диспенсера разительно отличалась от пути его коллег. Но каково же происхождение «чёрной легенды» о Дэшвуде? Единственную, пожалуй, «странность» здесь он позволил себе в 1756 г., когда заступился за адмирала Бинга, обвинённого в уклонении от вступления в бой у о. Минорка. Дэшвуд не побоялся вступить в конфликт с влиятельным герцогом Ньюкаслом и аргументировал при этом свою позицию соображениями гуманности. Бинг, тем не менее, был казнён на следующий год в Портсмуте. Гораздо важнее в данном отношении столкновение барона Диспенсера с Дж. Уилксом, главой радикальных вигов, выступавших в 1760 – 1770 – е гг. против усиления власти Георга III и засилья его фаворитов. Уилкс стремился всеми возможными способами скомпрометировать своего оппонента. Комичность ситуации заключалась в том, что сам Дж. Уилкс, равно как граф Сэндвич, Ч. Черчилль, Р. Ллойд и другие значимые политические фигуры того времени также состояли ранее членами «Клуба адского пламени». Поскольку орден был основан отнюдь не на политических принципах, туда могли попадать и политические противники Дэшвуда – Диспенсера, впоследствии имевшие богатый материал для дискредитации бывшего «собрата». Но Диспенсер и Сэндвич не остались в долгу, растиражировав порнографическую поэму Уилкса «Опыт о женщине» («Essay on Woman»), написанную им в форме пародии на «Опыт о человеке» А. Поупа («Essay on Man»)[682].

Возможно, лучше удастся понять многогранную и сложную личность Дэшвуда –Диспенсера, если обратиться к его семье и дому. В 1745 г. он женился на Саре Эллис, дочери Дж. Гулда из Ивера в Бэкингемшире, которая к тому времени стала вдовой сэра Ричарда Эллиса, 3 – го баронета Уихэма. Х. Уолпол отзывался о ней, как о «бедной, заброшенной пресвитерианской скромнице». В то же время переписка супругов могла свидетельствовать о том, что неверный супруг не был жесток с женой и не покидал её до самой её смерти в 1766 г.[683] По меркам XVIII в. он вполне мог считаться неплохим мужем.

Поместье Дэшвудов, принадлежавшее им с 1698 г., находилось в Вест Уикомбе в Бэкингемшире. Фрэнсис с юных лет мечтал перестроить дом и взялся за осуществление своих планов сразу по возвращении из гранд – тура. Чтобы перестроить Вест Уикомб в модном тогда палладианском стиле, копирующим античную архитектуру, он отобрал известных талантов: Н. Реветта (член «Общества дилетантов»), Р. Адама, Дж. Доновелла и др. Дом был окружён прекрасным рукотворным ландшафтом с озером и рекой, множеством извилистых ручьёв и садами. Дэшвуд также проложил в 1750 г. дорогу из Бёрд (в Хэнд Инн) к деревне Уикомб. Его противники утверждали, что данное мероприятие являлось только прикрытием для копания пещер «Клуба адского пламени» под холмом Вест Уикомба. Во всяком случае, раскопки обеспечивали дорогу материалами, а местных жителей – оплачиваемой работой.

Но едва ли не самым интересным архитектурным проектом Фрэнсиса стала перестройка церкви св. Лаврентия, патроном которой он числился как местный землевладелец. Церковь открылась 3 июля 1763 г. и была очень необычна по своему дизайну. С одной стороны, её экстравагантность контрастировала с католическими традициями, с другой, там имелся большой орган, обошедшийся в 6 тыс. ф. ст., что можно рассматривать и как вызов пуританизму. Башня церкви cв. Лаврентия имела 80 футов в высоту и ещё 20 футов занимала надстройка в виде большого золочёного шара, в которой сам хозяин поместья вместе с Уилксом и Черчиллем предавались возлияниям и горланили песни. Уилкс так описывал это сооружение: «Одни церкви построены для поклонения, другие – ради чьего – то тщеславия. Я убеждён, что это первая церковь, построенная ради панорамы… Я восхищаюсь безмятежным уединением, царящим в этом огромном шаре, ведь развесёлые песенки совсем не подходят для ушей профанов, пребывающих там, внизу»[684].

К тому, что уже известно из текста об отношении Диспенсера к религии, можно добавить лишь несколько штрихов. Необычная для Англии XVIII в. веротерпимость барона подвигла его даже на пожертвования церкви унитаристов – одной из протестантских конфессий, подвергавшихся в Великобритании притеснениям. В то же время Диспенсер и Франклин издали в 1773 г. в Уикомбе за собственный счёт переработанный молитвенник для англиканской церкви. Своей целью они ставили сделать богослужение более коротким и привлекательным для молодёжи. Будучи поклонником Вольтера, Диспенсер не придавал принципиального значения догматам и ритуалам. Поэтому реформаторы стремились свести вероучение к двум главным вопросам: обязанности человека по отношению к Богу и обязанности по отношению к ближнему. Епископат Великобритании книгу, тем не менее, проигнорировал[685].

Последние годы жизни сэр Фрэнсис Дэшвуд, барон Диспенсер провёл в тишине и покое в Вест Уикомбе, окружённый близкими друзьями и заботами своей сожительницы, бывшей актрисы миссис Бэрри. Он умер после длительной болезни 11 декабря 1781 г. и был похоронен в построенной им же гробнице. В отсутствие у Диспенсера законных наследников баронство снова стало предметом спора (как в 1763 г.), пока его сестра Рейчел, вдова сэра Роберта Остина, 3 – го баронета Бексли, из Кента, незаконно не присвоила себе титул[686].

Сколько бы ни велось споров о соответствии имиджа «Адского Фрэнсиса» оригиналу, несомненно, он был человеком своей эпохи, притом весьма ярким её представителем. Друг просветителя Х. Крофт описал Фрэнсиса как «самого беспечного и, возможно, самого весёлого либертина своей эпохи… Его идеи принадлежали исключительно ему самому и проистекали от хорошего чувства юмора, достойного высоких похвал…»[687].

Джордж Литтлтон

Одним из создателей концепции просвещённого абсолютизма считается английский мыслитель и политик XVIII в. лорд Болингброк. Его взгляды по данному вопросу изложены в небольшом, но фундаментальном сочинении «Идея о Короле – Патриоте»[688]. Тема эта раскрывалась также в «Рассуждении о партиях»[689] и ряде других сочинений. Надо отметить, что оба текста адресованы некому барону Джорджу Литтлтону, чья точка зрения, в свою очередь, мало интересовала исследователей. Сочинения Болингброка создавались в 30 – е гг. XVIII в., во время его эмиграции во Францию, и являлись чем – то вроде манифеста оппозиции, в то время как Литтлтон состоял секретарём принца Уэльского, устроившего себе собственный «оппозиционный » двор. Его перу принадлежат несколько томов произведений – художественных, публицистических, религиозных, исторических. Немаловажно и то, что «добрый лорд Литтлтон» в глазах современников обладал едва ли не всеми достоинствами джентльмена и просвещённого человека.

Сэр Джордж, 1 – й барон Литтлтон, родился 17 января 1709 г. Он был старшим сыном в семье сэра Томаса Литтлтона, баронета Хагли из Ворчестершира, и его жены Кристины, второй дочери сэра Ричарда Темпля, баронета Стауэ из Бэкингемшира. Последняя приходилась сестрой сэру Ричарду, 1 – му виконту Кобхэму. Таким образом, Джордж Литтлтон состоял в родстве с известными фамилиями Англии того времени. Он обучался в Итоне, где благодаря своему усердию достиг таких успехов, что был поставлен в пример школьным товарищам. После Итона он столь же блестяще учился в колледже Крайст – Чёрч Оксфордского университета. Юный Литтлтон рано проявил интерес к литературному творчеству, о чём свидетельствует публикация его поэмы «Бленхейм» уже в университетские годы[690].

По окончании университета Литтлтон, как и полагалось, отправился в гранд – тур по Франции и Италии, продолжавшийся с 1728 по 1731 гг. Ему удалось побывать в Суассоне, где в 1728 – 1729 гг. проходил мирный конгресс, урегулировавший споры между Австрией и её противниками (в том числе Великобританией). Находясь в Риме, он отправил поэтическое послание своему приятелю – католику, известному английскому просветителю поэту А. Поупу.

По возвращении из путешествия Литтлтон получил пост конюшего Его Высочества, благодаря чему сделался главным фаворитом принца Уэльского Фредерика Льюиса и примкнул к оппозиции против кабинета Р. Уолпола. Своё место в парламенте он занял в 1735 г., избравшись от Окэмптона в Девоншире, и сохранял его до того, как стал членом палаты лордов. Его первая речь в палате общин состоялась 29 апреля 1736 г. и содержала поздравление принцу Уэльскому по поводу женитьбы последнего. В следующим году он назначен секретарём принца вместо Г. Пелэма. Не чуждый искусству, Литтлтон понимал, какое значение имеет литература в политике. По его предложению его другу известному поэту Дж. Томсону была назначена пенсия в 100 ф. ст.[691] В ближайшие годы Литтлтон написал несколько статей для оппозиционного журнала Болингброка «Крафтсмен». Он также произнёс несколько речей в парламенте, направленных против увеличения постоянной армии, способной, по его мнению, превратится в орудие в руках правительства. Литтлтон придерживался принципа, который получил название «политика голубой воды» и заключался в том, что Британия должна жёстко отстаивать свои торговые интересы. В связи с этим политик обрушился в одной из своих речей в феврале 1739 г. на соглашение с Испанией, а через год поддержал инициативу У. Пултни, гр. Бата, видного оппозиционного политика, начать расследование деятельности авторов указанного договора[692].

Политические взгляды Литтлтона в тот период изложены в его «Наблюдениях о настоящем положении дел в стране и за границей», представленных в форме письма к одному из членов парламента[693]. Как участник оппозиции он утверждал, что сложившийся олигархический режим напоминает правление представителей династии Стюартов. Традиционные свободы ущемлены, парламент является рассадником коррупции, его разъедает борьба фракций. Раскол в обществе достиг такой степени, что разделена оказалась даже королевская семья. В то же время как представитель именно «патриотического» крыла оппозиции он призывал к войне с Испанией, указывая на то, что эта страна задерживает английские корабли, тем самым препятствуя торговле[694].

Неудачи в войне с Испанией (1739 – 1742 гг.) способствовали усилиям Литтлтона и его коллег по дискредитации режима Уолпола. В феврале 1742 г. последовала отставка последнего, которая повлекла за собой перестановку политических сил. Литтлтон принял в ней самое активное участие. Новый кабинет сформировал гр. Уилмингтон, однако ведущую роль занимал в нём Дж. Картерет, назначенный государственным секретарём. Не будучи склонным менять олигархическую систему управления, он быстро настроил против себя бывших соратников по оппозиции. С целью ниспровержения Кратерета Литлтон заключил союз с политиком, входившим ранее в правительство Р. Уолпола, – Г. Пелэмом. Однако после падения Картерета он был назначен лорд – казначеем в администрации так называемой «широкой коалиции» («Broad Bottom»), что немедленно повлекло его отставку с поста секретаря принца Уэльского в декабре 1744 г. В 1751 г. Литтлтон совместно с Питтом подвергают критике инициативу Пелэма о сокращении численности моряков в британском флоте. Но через несколько лет баронет уже состоит канцлером казначейства в администрации герцога Ньюкасла, а попытка Питта вовлечь его в оппозицию к герцогу привела только к разрыву их дружбы и сотрудничества. И только падение герцога Ньюкасла в ноябре 1756 г. привело к отставке баронета Литтлтона, получившего взамен титул барона и место в палате лордов. Позднее, в ходе противостояния с лордом Бьютом ему пришлось примириться с Питтом, Темплем и Гренвилем. При учреждении администрации маркиза Рокингема в 1765 г. он отказался от высокого поста, чтобы снова не потерять сторонников. Напротив, он стремился возвести мост между «рокингемитами» и «гренвилитами». Барон Литтлтон не покидал политического поприща практически до самой смерти. Одним из последних значимых эпизодов здесь можно назвать парламентскую речь в защиту резолюции Рокингема, осуждавшей преследование главы радикальных вигов Дж. Уилкса[695].

Несмотря на то, что Литтлтон унаследовал титул баронета только в 1751 г., его широкие семейные связи позволяли ему играть весомую роль в формировании коалиций задолго до этого. Британский парламент XVIII в. оставался учреждением, контролируемым двумя или тремя сотнями крупнейших землевладельческих фамилий[696]. Благодаря женитьбе своей тётки по матери Эстер Темпль на Ричарде Гренвиле из Вуттона в Бэкингемшире, Джордж Литтлтон сделался кузеном Ричарда Темпля Гренвиля, графа Темпля, и Джорджа Гренвиля. А женитьба его сестры Кристины на Томасе Питте из Боконнока в Корнуолле соединила его с Уильямом Питтом, который сочетался браком с его кузиной Эстер Гренвиль[697].

Оставаясь последовательным вигом, Литтлтон защищал английские свободы от узурпации как вигской олигархией, так и «друзьями короля» Георга III. Но взглядам Литтлтона всегда была присуща терпимость. К периоду его участия в острых политических дебатах (1747 г.) относится интересный текст – «Письмо к тори», имевшее целью объединить оппозиционеров на более широкой идейной платформе[698]. Автор задаётся вопросом: почему основная часть джентри, духовенства и других влиятельных людей королевства предпочитает поддерживать вигов, тогда как тори, несмотря на свои достоинства, пребывают в затяжном кризисе? Ответ на вопрос он предлагал искать в истории правления короля Вильгельма Оранского и королевы Анны Стюарт. Возведённый на престол Славной революцией 1688 – 1689 гг., Вильгельм Оранский заручился лояльностью партии тори путём раздачи должностей, титулов, пенсий. Аналогичным образом королева Анна поступила с вигами[699]. Однако важным условием сотрудничества указанных партий Литтлтон считал необходимость отмежевания тори от якобитов. «Предатель – вот оскорбительная кличка для того, кто переметнулся; но вы не предатели, – утверждал Литтлтон, обращаясь к тори. – Вы не якобиты, хотя ранее были ими – разве это предательство? Вы были раньше тори, вы и сейчас тори, так разве это предательство? Я не пишу к якобитам и не склоняю их к лояльности, лояльные тори и так их не поддержат. Моя цель – поощрить вас, а не заставить изменить своим принципам…»[700].

Став бароном, Литтлтон в 1759 – 1760 гг. перестроил фамильное поместье Хагли, где проживал с семьёй. Пользовался при этом он услугами знаменитого архитектора Сандерсона Миллера. Красоты поместья были воспеты Томсоном в поэме «Весна» (из цикла «Времена года»), отмечены в «Путешествиях» доктора Покока и письмах Х. Уолпола. Литтлтон заключал брак дважды. В первый раз он женился в июне 1742 г. на Люси, дочери Мэтью, 1 –го барона Элмера. Супруги прожили недолго, его жена умерла в 1747 г. в возрасте 29 лет. Литтлтон женился вторично 10 августа 1749 г. на Елизавете, дочери фельдмаршала баронета Роберта Рича. В отличие от предыдущего, этот брак не был счастливым, и супруги разошлись[701].

Барон Литтлтон считался меценатом и покровителем литературы. Он поддерживал переписку с Болингброком, Ф. Честерфилдом, А. Поупом, Дж. Томсоном, Вольтером, находился в дружеских отношениях с Р. Гловером, Дж. Хэммондом, У. Шенстоном. Помогал Томсону с изданием его сочинений, материально поддерживал своего однокашника по Итону Г. Филдинга[702]. Говоря о связях барона с литературой, необходимо упомянуть и о его собственных сочинениях, отражавших видение общественной и политической жизни Великобритании XVIII в. Речь идёт о «Письмах персиянина из Англии к своему другу в Исфахане», относящиеся к началу его политической карьеры (1735 г.)[703] и «Диалогах мёртвых», ставших своего рода обобщением его политического и интеллектуального опыта (1760 г.)[704]. «Письма…», будучи подражанием знаменитому произведению Ш. Монтескьё, представляют привычные европейцам реалии глазами «другого». Сюжетная же канва «Диалогов мёртвых» довольно проста: в загробном мире души известных людей ведут беседы на различные темы.

Послания вымышленного Селима, проживающего в Лондоне, к своему другу Мирзе из Исфахана, отражают целостную картину мира, сложившуюся в восприятии «перса». Письма (80 шт.) охватывают все основные вопросы общественно – политической жизни Великобритании. Государственный строй в целом Селим определяет как «готический». Порождённый не «благоразумием законодателя», а военной демократией, он устанавливает пропорцию власти в соответствии с обладанием собственностью. Англосаксонские короли, захватив Британию, вынуждены были раздать часть земель своим воинам, в результате чего возникла могущественная аристократия. Между тем рассказчик выступает не за деспотию (где все решения зависят от монарха), а за сложную и сбалансированную государственную «машину» («machine»)[705]. Очевидно, вигская олигархия рассматривается им как искажение данной модели.

Тем не менее, в тексте проводится мысль об усилении королевской власти. Англичанам почему – то не приходит в голову мысль, что их свободы не столь священны, как прерогативы монарха. И что следует отличать человеческий разум от государственной мудрости. «Это, вероятно, самая свободная из всех конституционных монархий, – отмечает Селим, – которые известны в мире. Знать и народ так поделили полномочия между собой и имеют такой вес в правительстве, что король не в состоянии ничего сделать ни решением, ни советом. Он не может подавить несогласных силой, поскольку те вооружены… Не может и купить их, поскольку все должности выборные, а владения короны окупают только затраты королевского дома»[706]. Монархия понимается им как защитница законности и высший арбитр. Правда, в его время такая политическая философия непопулярна: «Известно, что король Англии не может отобрать акра земли у ничтожнейшего из своих подданных, но жуликоватые юристы отберут всё его имение по тем же законам, которые должны охранять его собственность»[707]. Теперь король является всего лишь слугой народа, получающим жалование.

Следует отметить, что многие идеи, высказанные автором, были хорошо известны в среде интеллектуальной элиты Великобритании ещё с XVII века. К ним следует отнести: теорию «баланса сил» Дж. Гаррингтона и У. Петти, согласно которой политические пертурбации отражают перераспределение собственности; «готский миф», созданный левеллерами и гласящий, что английские свободы являются наследием англосаксов; органическая теория государства, развивавшаяся ещё полемистами эпохи Реставрации, которая предписывает королю, лордам и общинам неотъемлемые специфические функции.

Особое внимание автор уделил критике политических партий. Само разделение «сената» оценивается им негативно: различные мнения и интересы, приходя в столкновение, обусловливают разлад в работе «государственной машины». Провозглашая высокие принципы, партии заявляют о стремлении идти до конца ради их реализации: « …вигизм – это одно из тех явлений, которые менее чем за столетие ухитрились расколоть и спутать всю нацию. Противоположная фракция называется тори. Те и другие имеют столь же сильную неприязнь друг к другу, как последователи Али и Усмана…»[708]. В то же время, стоит только партии оказаться у власти, как она отбрасывает свои принципы и занимается собственным обогащением. Различие между тори и вигами – только словесное. В сущности же, резюмирует Литтлтон устами «персиянина», «вигами называются те, кто в данный момент занимают свои места у власти, а тори – те, которые таковых не имеют… так что если нынешние тори получают какие –либо назначения, они становятся вигами; в то же время если происходит смещение вигов, они превращаются в тори»[709].

Социальное зло рассказчик усматривает в ужасах долговых тюрем, разорении джентльменов из – за покупки мест в парламенте, в нищете деятелей культуры. В то же время «ловкий человек» имеет массу возможностей разбогатеть: « …мошенники – невиннейшие из людей. Они только наживаются на пороках и роскоши небольшого числа лиц. Но есть и другие, которые сколачивают состояния за счёт разрушения своей страны… Вполне естественно видеть игроков, живущих как джентльмены, когда биржевые мошенники живут как принцы». Достаётся от «перса» и судейскому сословию, которое «обратило свою службу в торговлю»[710].

Неприятие партий, равно как и критика людей «денежных интересов», довольно типичны для мыслителей эпохи Просвещения. Следует обратить внимание на большое сходство взглядов Литтлтона и лорда Болингброка. Последний отмечал также, что партии – «убогие черви земли» выражают лишь частные, а не национальные интересы. Они могут распадаться и переплетаться бесконечно, однако, неглубоко проникая в общественную среду[711].

Замечания Литтлтона исторического характера отталкиваются от античной концепции цикличности развития. Любая цивилизация (приводится в пример Рим) строится на определённых представлениях о законе и справедливости. Когда последние приходят в упадок, то и общество распадается. Применительно к английской истории просветитель приводит в пример царствование Елизаветы Тюдор как «золотой век», когда существовал «баланс сил» («equal balance»). Стюартов он обвиняет в нарушении баланса в сторону деспотизма[712]. При этом, оценивая порядки, сложившиеся после Славной революции 1688 – 1689 гг., он ссылается на феодальную анархию времён Плантагенетов.

Общественно – политическая концепция Литтлтона находит философское обобщение в сюжете о троглодитах, содержащемся «Письмах персиянина… ». Поскольку соответствующий отрывок из «Персидских писем» Монтескьё завершается у троглодитов падением монархии и торжеством свободы, Селим решает написать собственное продолжение. После установления республики и ликвидации всех форм принуждения, троглодиты были легко завоёваны варварами. Иноземное господство привело к освободительной борьбе, в ходе которой выдвинулся лидер. После победы над врагом он был торжественно коронован и приступил к переделу земли: часть оставил себе, часть – раздал воинам, из которых образовал сенат. Таким образом, иерархия восстановилась естественным путем, поскольку народ добровольно связал себя ограничениями («thus people freely bound themselves»)[713].

Другое сочинение Литтлтона – «Диалоги мёртвых» – представляет позиции нескольких дискутирующих между собой пар (Дж. Локк и П. Бейль, Платон и Диоген и др.). Каждый диалог имеет таким образом центральную тему. Философы Локк и Бейль придерживались эмпирической традиции. Но если первый оставался на позициях рационализма, то второй склонялся к гиперкритицизму. Бейль обвиняет Локка в следовании догмам, а последний указывает на неконструктивность подхода оппонента. Жонглирование терминами, полагает Локк, способствует лишь приобретению популярности у невежественной толпы. Бейль также не признаёт никаких авторитетов в познании, Локк же считает, что свобода мышления должна ограничиваться благоразумием. В конечном итоге вопрос об истине перерастает в обсуждение общественно значимых ценностей, где англичанин оправдывает религиозную санкцию морали, а француз по – прежнему всё отвергает. Функция разума, согласно Локку, – отделять ложное от истинного, а не развенчивать действительность до основания. Он заключает: «Как много тех, кто, обладая сильными страстями… ухватится за твой скептицизм, чтобы освободить себя от всяких моральных обязательств!»[714]

Споры двух греческих философов, идеалиста Платона и киника Диогена, ещё в древности стали сюжетами анекдотов. Интересно, что в уста философа Платона автор вкладывает критику «тирании тридцати». После поражения Афин в Пелопоннесской войне в городе установился режим «тридцати тиранов» (404 – 403 г. до н. э.). Среди них было немало друзей Платона из аристократических семей, а свержение режима стимулировало его политико – философский поиск. Очевидно, что Литтл-тон иронизирует здесь над собой: ему симпатична патриархальная утопия Платона, однако он явно намекает на современные реалии («opposition», «defamation»), тем самым давая понять, что торийский принцип «сильной власти» теперь поставлен на службу денежной олигархии[715].

Диалог Платона с французским писателем Ф. Фенелоном, посвящённый актуальным вопросам политики, весьма интересен по содержанию. Фенелон – автор написанного для герцога Бургундского (внука Людовика XIV) романа «Приключения Телемаха», в котором содержатся утопические мотивы. Платон в своё время также наставлял сына сиракузского тирана Дионисия; здесь же он выступает в роли критика. Высказывания античного мыслителя о родине Фенелона, очевидно, следует относить к Британии XVIII века. «Когда чувство общественной добродетели уничтожено, обман, коррупция и жадность, старания придворных фракций опорочить друг друга уничтожат армию и флот без помощи врага», заключал Литтлтон. На оппозицию он также не возлагает надежд. Развращённые роскошью и распутством, её сторонники легко поддаются на подкупы двора. Платон предостерегает «коллегу»: «…если твоя страна не послушает тебя, она не сможет долго удерживать позиции первой державы в Европе»[716].

Совершенно аналогичным образом и лорд Болингброк направляет свои нравоучения против продажности властей, пристрастия правящего класса к роскоши и фракционной борьбе. Роскошь опасна тем, что разоряет элиту, нанося ущерб её экономической и политической самостоятельности. Коррупция же делает государственный аппарат неработоспособным. Автор прочит Британии судьбу Древнего Рима, погрязшего в пороке и павшего под ударами варваров[717].

Примечательны мысли Литтлтона о воспитании наследника престола: «Это несчастье для принцев, что их наставляют с особым тщанием в тонкостях политики, но не учат первейшим принципам моральных обязательств, или учат столь поверхностно, что те, погрязнув в политиканстве, вскоре теряют их». Болингброк, в свою очередь, предписывает «Королю – Патриоту» такие качества, как следование долгу, забота о подданных, нравственность. Венценосец – это носитель идеи государственной власти, символ национального единства и нравственный образец для политиков. Но в «Диалогах мёртвых», в отличие от сочинения Болингброка, содержится ироническое замечание по адресу «просвещённого правления». По поводу прусского короля Фридриха Великого дух Поупа замечает: «…какое героическое спокойствие и твёрдость должны быть в его сердце, если вечером он самым изящным образом слагает оды и эпистолы, а на следующее утро сражается в битве с самообладанием Цезаря или Густава –Адольфа!»

В споре Макиавелли, политического циника, с герцогом де Гизом, виновником Варфоломеевской ночи, прослеживается мотив наказания человека, пошедшего по неверному пути. Де Гиз, как разочаровавшийся макиавеллист, противопоставляет политике лжи – правление британского монарха, который «взял за правило руководствоваться законами своего королевства» («made the laws of his kingdom the rules of his government»). Полемика римского царя Сервия Туллия с «философом на троне» Марком Аврелием раскрывает политические вопросы с необычной стороны. Туллий похваляется созданной им системой смешанного правления, гармонично сочетающего волю народа, аристократии и монарха. Марк Аврелий настаивает на неделимости верховной власти. Римские законодатели, конечно же, поставлены автором в теоретический контекст, заданный в конце XVII в. Дж. Локком. Отстаивая принцип сильной власти, римский император видел себя арбитром между различными политическими силами. Однако Туллий полагал, что добрая воля правителя – такой же произвол, как и злая воля[718].

В ряде случаев барон Литтлтон оказался не менее глубоким мыслителем, чем Болингброк. Мы находим почти дословное совпадение с его высказываниями в трудах Болингброка «Рассуждение о партиях» и «Идея о Короле – Патриоте». Однако Литтлтон избегал как догматизации «прописных истин», так и необоснованных проектов. Подвергая всесторонней критике признанные концепции, автор сохраняет лишь принципы, выдержавшие проверку.

По своему характеру Литтлтон был добродушным человеком. Не лишённый здравого смысла и литературного таланта, он обладал важными качествами личной и политической честности. Чем действительно не мог похвастаться барон, так это изяществом манер и, несмотря на активное участие в парламентских дебатах, ораторскими способностями. Ф. Честерфилд в своих письмах называл его «достойным уважения готтентотом»[719]. Важной чертой Джорджа Литтлтона, оставившей отпечаток на всей его деятельности, являлась его религиозность. С юных лет он размышлял над вопросами веры. Чтобы покончить с религиозными сомнениями он написал в 1747 г. трактат «Наблюдения об обращении св. Павла», где обосновал истинность христианства. Это сочинение успел увидеть его отец, оставивший о нём следующий отзыв: «Я прочитал твой трактат с безграничным удовольствием. Его стиль прекрасен и прост, аргументы совершенны, убедительны и неотразимы. Пускай Царь Царей, чью славу ты так достойно защищал, вознаградит тебя за столь благочестивый труд… Я же никогда не перестану благодарить Бога за то, что Он одарил тебя столькими талантами, а меня – таким замечательным сыном…»[720]

Джордж Литтлтон никогда не обладал крепким здоровьем. Худощавый, слабого телосложения, он был подвержен частым болезням. Последние дни своей жизни он провёл в поместье Хагли в сопровождении своего врача. Одним воскресным утром лорд Литтлтон послал за ним и поведал, что имеет к нему важный разговор. «Доктор, – сказал он, – вы должны стать моим исповедником:… Истина христианской веры была усвоена мною со всей тщательностью… Я сделал её правилом своей жизни… В политической и общественной жизни я сделал своей целью достижение общественного блага… В частной жизни я стремился только к лучшему, насколько это было в моих силах и никогда не замышлял зла или несправедливости против кого бы то ни было»[721]. На следующий день, 22 августа 1773 г. «доброго лорда Литтлтона» не стало. Так закончил свои дни политик, писатель, меценат, хотя и не прославившийся оригинальными концепциями, но внесший бесспорный вклад, как и Дэшвуд, в популяризацию идей английского Просвещения середины XVIII века.

Глава десятая

Эдмунд Бёрк на пути к консерватизму

В феврале 1790 г. британский парламент собрался для принятия военного бюджета. К тому времени Европа уже несколько месяцев следила за развитием революционных событий во Франции. Многие в Англии приветствовали свержение Старого порядка и провозглашение Декларации прав человека и гражданина. В их числе были влиятельные политические деятели Ч. Фокс и У. Питт Младший, а также поэты У. Вордсворт и С.Т. Кольридж. Во время парламентских дебатов Фокс и Питт высказались против увеличения британской армии, которой теперь не угрожал французский солдат, превратившийся, по их мнению, в свободного гражданина. Однако парламентарий Эдмунд Бёрк заявил, что относится к этой революции с ненавистью и страхом, французскую же армию он обвинил в беззакониях и измене. Свою речь Берк закончил грозным предупреждением, что если кто – нибудь из его друзей предложит ввести в его стране такие порядки, как во Франции, тот навсегда превратится в его злейшего врага[722]. К тому времени Бёрк уже работал над своим magnum opus – «Размышлениями о революции во Франции» – произведением, заложившим теоретические основы европейского консерватизма.

Подобные мысли диссонировали не только с общественным мнением Великобритании, но и, казалось бы, с позицией самого Бёрка, которую он занимал в предшествующие годы. Почему же бывший оппозиционер и защитник английских колоний занял столь непримиримую позицию в отношении свободолюбивой Франции? Здесь следует сказать несколько слов о специфике такого явления как идеология консерватизма.

Само понятие «консерватизм» появилось в 1818 г. во французской газете «Le Conservateur», выпускавшейся Р. де Шатобрианом, однако в политический обиход стран Европы оно вошло только в 30 – е гг. XIX века. Партии и движения, подобно Бёрку и его последователям, отвергавшие революционный путь развития, к тому времени стали обозначать себя как консервативные[723]. Между тем, разрешить противоречия между освободительной и контрреволюционной сторонами консерватизма невозможно баз рассмотрения творческой эволюции его основателя, а, следовательно, и его жизненного пути.

Эдмунд Бёрк как основоположник классического консерватизма основательно изучен зарубежными историками, начиная с XIX в.[724] Многие из посвящённых ему сочинений носят характер серьёзных теоретических обобщений. Биографии этого важнымместо среди посвящённых ему работ. Однако отечественные историки предпочитают уделять внимание Берку именно в контексте складывания идеологии консерватизма. Особо следует отметить статьи А.В. Чудинова, а также М.В. Белова и В.А. Витальевой, посвящённые взглядам Бёрка на раннем этапе его творчества (50 – е – нач. 70 –х гг. XVIII в.)[725]. На наш взгляд, еще недостаточно изученными продолжают оставаться такие важные вопросы, как формирование Э. Бёрка как политика и мыслителя, а также идейные истоки, оказавшие влияние на его концепцию. В своём очерке мы предполагаем уделить внимание раннему периоду жизни и деятельности мыслителя.

Заметим, что точная дата рождения Эдмунда Бёрка неизвестна. По одной из версий он родился в ирландском городке Мэллоу 1 января 1729 г.[726] Отцом его был адвокат, вероятно, происходивший из лимерикских Бёрков, в эпоху гражданских войн XVII в. занимавших там прочное положение. Мать Эдмунда происходила из семьи Нэйглов, связанных с местностью Корк. Нэйглы были ревностными католиками и оставались одними из последних приверженцев короля Якова II Стюарта. Сестра Эдмунда воспитывалась в католической вере, тогда как сам будущий политик и его братья Гэррет и Ричард – в протестантской. Однако Эдмунд на всю жизнь сохранил уважение к религии своих родственников и предков.

В 1741 г. мальчика отправили в школу в Баллиторе, в деревне в 30 милях от Дублина. Большое влияние – скорее нравственное, чем интеллектуальное, – оказал на Эдмунда его учитель, йоркширский квакер Абрахам Шеклтон, а затем и сын последнего – Ричард. С Ричардом Шеклтоном, ставшим близким другом Бёрка, он впоследствии вёл переписку и обменивался стихами. Годы с 1743 по 1748 Бёрк проводит в дублинском Тринити – колледже. Правда, учился он там не особенно прилежно, изучая лишь те предметы, которые были ему наиболее интересы. «Вся моя учёба – писал он в 1746 г. – скорее происходит от вспышек страстного увлечения, чем от предпочтений здравого рассудка; как и прочие естественные влечения, этот голод порою бывает очень жестоким, но по насыщении сразу ослабевает»[727]. В те дни он увлекался естественной философией, математикой логикой, метафизикой, историей, поэзией.

В начале 1750 г. Эдмунд Бёрк поступил в Средний Темпль и переехал в Лондон для обучения юриспруденции. Несмотря на своё уважение к данному предмету, гораздо больше его увлекает литература. Узнав об этом, отец лишил Эдмунда в 1755 г. материальной поддержки. Тем не менее, в следующем году он женился на Джейн Наджент, дочери ирландского врача, поселившегося в Бате. Надженты оба, отец и дочь, были католики, однако впоследствии жена приняла религию мужа. В Лондоне Эдмунд часто появлялся в политических клубах на Флит – стрит, а также посещал театр на Ковент – Гарден[728].

Ко времени пребывания Бёрка в Лондоне (50 – е гг. XVIII в.) относятся его первые значительные произведения. Поскольку, на наш взгляд, они отражают уже вполне сложившуюся систему взглядов автора, мы рассмотрим их не по хронологии, а по значимости. Одним из наиболее глубоких произведений Бёрка является «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного», написанное в 1757 г.[729] Формально посвящённое проблемам эстетики, оно, по мнению Ч. Рейда, формулирует психологические основы общественно – политических отношений[730]. Другой исследователь, И. Крамник, также полагает, что этот «очаровательный этюд с устрашающими и пугающими отцами, нежными и любящими матерями…» содержит скрытый смысл[731]. В произведении мысль автора развивается последовательно по строгому плану и присутствует отчётливый категориальный аппарат. Автор подчёркивает, что объективные параметры (пропорциональность, целесообразность) сами по себе не создают красоту, потому что не возбуждают аффектов. Эстетическое же понимается им двояко (это и было отражено в названии трактата): во – первых, всё, что связано со слабостью, тонкостью, неуловимостью («прекрасное»); во – вторых, всё, связанное с силой и мощью (« возвышенное»)[732]. Данные категории, по мнению исследователей, соотносились с понятиями как подчинения, так и власти, что заставляет видеть в них унифицирующий компонент социально – политических взглядов автора[733]. Обе категории имеют ярко выраженный аффективный характер. Таким образом, у Эдмунда Бёрка мы встречаем вполне состоявшуюся эстетическую теорию, подразумевавшую солидное значение чувственной составляющей. Эта теория выступала в неразрывной взаимосвязи с общественно – политическими взглядами мыслителя.

Рассмотрению общественно – политических воззрений автора был посвящён памфлет, вышедший годом ранее (1756 г.), «Защита естественного общества, или рассмотрение несчастий и бед, навлекаемых на человечество всеми видами искусственного общества»[734]. Опубликованное анонимно произведение имитировало стиль покойного лорда г. Болингброка (ум. 1751), чем ввело в заблуждение ряд известных лиц[735]. В данном сочинении Бёрк, отталкиваясь от особенностей человеческой природы, последовательно рассмотрел различные типы общественного устройства. Общественные нормы и отношения он выводил из человеческих чувств, интересов, инстинктов, определяя их понятием «естественного». Последнему он противопоставляет понятие «искусственного», которое связывает с рациональными конструкциями и наделяет во многом негативными чертами. Прежде всего, автор отмечает разрушительную силу логики и предостерегает от излишнего рационализма, который, по его мнению, чреват ниспровержением общественных устоев. В предисловии к изданию 1757 г. автор ставит проблему в форме риторического восклицания: «Что стало бы с миром, если бы выполнение всех моральных обязанностей зависело от того, насколько их смысл понятен каждому индивиду?»[736]. Надо отметить, что с одной стороны, Бёрк вторил шотландским философам – просветителям (главным образом, Д. Юму), а с другой – тесно смыкался с предромантическими исканиями английских мыслителей 50 – 60 –х гг. XVIII в.

Как и Д. Юм, Бёрк считает естественной первоосновой общества семью[737]. Что касается общественных институтов, отчуждённых от первичных коллективов, они (включая политическую власть) существуют до тех пор, пока общество молчаливо признаёт их необходимость. В частности, Бёрк полагает, что чернь находится в добровольном рабстве. Он также критически рассматривает все существующие формы правления и последовательно отвергает их как формы отчуждения[738]. В связи с этим в историографии даже возникла проблема «анархизма» раннего Бёрка[739]. Мыслитель последовательно ниспровергает как аристократическое, так и демократическое правление. Вельможи, по его мнению, находятся в постоянном противоборстве, погружая страну в анархию. Их власть не только не мягче королевской, напротив – жёстче, поскольку они ведут себя как временщики и мелкие тираны. Критика демократии у Берка носит в большей степени этический характер. Мыслитель обвиняет демократию в пренебрежении к выдающимся достоинствам, в симпатиях к «ловкому человеку». Особого порицания удостоился раскол общественного единства, вносимый демагогами и заинтересованными лицами. Партийность как негативная черта приписывается обеим формам правления, но именно при демократии она принимает угрожающий характер[740].

Подводя итог рассмотрению этих двух фундаментальных для раннего бёрковского творчества работ, следует отметить, что автор демонстрируют прекрасное владение доступным на тот момент научным инструментарием и глубину философского анализа. Здесь он уже выступает самостоятельным мыслителем, подвергшим критике базовые идеи Просвещения (общественный договор, баланс сил, право на сопротивление и др.), но не с целью отвергнуть их, а только иначе интерпретировать. Влияние шотландского Просвещения, как указывают исследователи, прослеживается в таких идеях Бёрка, как понимание человеческих страстей как основы общественных отношений, понимание общества как единого организма, естественно – исторические причины социального неравенства[741]. Всё же, есть основания считать, что уже на данном этапе у него в зачаточной форме присутствовали идеи, которые к 1790 г. разовьются в доктрину классического консерватизма.

Интересно, что подобные идеи выражались Бёрком и в совершенно иной форме – в его «Записной книжке» (1756 г.)[742]. В число важнейших добродетелей он включает на разум, а чувствительность, непосредственность и религиозность. Религии отводится важная роль как для отдельно взятой личности, так и для общества в целом: в первом случае она выступает как источник утешения и надежды, во втором – как источник морали. Этим принципам Берк останется верен и во время написания «Размышлений о революции во Франции»: «Мы знаем, более того, мы чувствуем душой, что религия – основа гражданского общества, источник добра и утешения…»[743].

Ещё одной интересной работой является вышедший в 1757 г. двухтомный труд под названием «Исследование европейских поселений в Америке»[744]. Уже здесь звучит мысль, которая могла бы стать живейшей иллюстрацией к его обличению войны Англии против американских колоний (1775 – 1783 гг.): «Английские колонии – прекраснейший объект нашего внимания в Америке не только потому, что они охватывают очаровательное разнообразие климатов, областей, ресурсов и живописных мест. Хотя они являются подданными одного правителя и принадлежат к одной нации (курсив наш – М.К.), тем не менее, представляют пёструю картину обычаев, религий и образов жизни»[745].

Помимо указанных сочинений, перу Бёрка принадлежит незаконченная «Краткая история Англии», доведённая до правления короля Иоанна Безземельного, а также ничем не примечательные «Заметки к эссе о драме». В то же время с 1759 г. он начал выпускать политический журнал «Annual Register», за что получал от книготорговца с Пэлл – Мэлл Додсли по 1 000 ф. ст. в год. В том же году он был представлен политическому деятелю У.Дж. Гамильтону. Тот в 1761 г. отправился в Ирландию как секретарь лорда Галифакса в сопровождении Бёрка. Следующие два года он пробыл на родине, получая от Гамильтона 300 ф.ст. в год. Однако Бёрк весьма тяготился своими обязанностями, предпочитая по – прежнему отводить основную часть времени литературной работе. Позднее, разорвав отношения с Гамильтоном, Бёрк отзывался о нём самым нелестным образом. Возможно, что в этот период мыслитель как раз пытался закончить свою «Краткую историю Англии»[746].

В промежутке между 1760 и 1765 гг. им были написаны «Трактаты о законах против папистов»[747]. Посвященные, казалось, на первый взгляд, конкретной проблеме – положению католиков в Ирландии, эти тексты имели довольно чёткую структуру и были тесно взаимосвязаны между собой. Первая часть представляет план произведения. Вторая рассматривает конкретные законы и общественные практики, дискриминирующие католиков. Автор прежде всего критикует законы, отменявшие традиционное валлийское право в области земельной собственности (гавелкинд). Острой критике подвергается вмешательство государства в семейную жизнь католиков. Особое негодование у автора вызывает право устраивать обыски в домах католиков под предлогом поиска оружия.

В третьей части своей работы Берк прежде всего пытался осмыслить своеобразие того положения, когда две трети населения страны ущемлены в правах. Хотя, по мнению О’Гормана, Бёрк стремился всё – таки говорить от имени и в интересах не самой Ирландии, а её метрополии[748]. «Закон, направленный против большинства людей, – утверждает мыслитель, – это закон против самого человека»[749]. Развивая свою мысль, просветитель (с обращением к опыту античных философов) обнаруживает в объективной реальности два фундаментальных закона: закон справедливости и закон полезности. Гражданские законы отталкиваются именно от них, но если первые рукотворны и изменяемы, то естественные законы – вечны и непреложны. Закон справедливости выводится из ощущения природного равенства индивидов. Закон полезности – из практики общественной жизни людей. При этом полезность ориентируется на социальное целое, а не чьи – то частные интересы. Если гражданские законы не соответствуют фундаментальным законам, они должны быть изменены в соответствии со своими первообразами. Цель гражданского общества – общественное благо, поэтому любые его формы хороши лишь постольку, поскольку служат этой цели. Поэтому отнимать права у большинства населения – не только жестоко на практике, но и абсурдно в теории. Вообще, любое общественное устройство, обращённое против большинства, носит характер скорее обиды одной общественной группы против другой, нежели характер объективного закона[750].

Конкретизируя проблему межрелигиозных противоречий в Ирландии, Бёрк указывает также на тот факт, что католицизм – традиционная религия в стране, тогда как протестантизм был привнесён извне, причём насильственным путём. Католики оказались наказаны за верность своим принципам, которые необходимы для сохранения самого общества. Древнее учреждение имеет основания не одобрять новации, появляющиеся в его среде. Но действует оно уже не принуждением, а путём обращения к авторитету прошлого и мнению большинства. «Но тогда никакое улучшение не может быть привнесено в общество? – задаётся вопросом автор. – Несомненно, может, – отвечает он себе, – но не посредством принуждения, а через одобрение, поощрение, заинтересованность… которые сильны и являются законными инструментами»[751]. Принудительная же власть государства должна ограничиваться только тем, что необходимо для поддержания существования общества.

Только стремящееся к расколу меньшинство, как правило, использует фанатизм как своё орудие. Поэтому в насаждении протестантизма в Ирландии Берк видит не консолидацию, а путь разрушения Великобритании[752]. Задолго до своей критики Французской революции просветитель сочетает гражданские свободы и реформы с принципами органической целостности и иерархичности общественного устройства.

Летом 1765 г. в правительстве последовала серия перестановок, в результате которых кабинет возглавил маркиз Рокин-гем. Сам маркиз и его сподвижники практически не имели политического опыта. Поэтому они стремились заручиться поддержкой автора получивших уже известность трактатов и серьёзного политического журнала «Annual Register». Бёрка рекомендовал Рокингему председатель министерства торговли Уильям Фицгерберт. Министерство Рокингеима продержалось чуть более года, однако Э. Бёрк успел избраться в парламент (26 декабря 1765 г.) при поддержке лорда Верни от местечка Вен-довер. Через несколько дней после открытия сессии 27 января 1766 г. Бёрк произнёс речь против Акта о гербовом сборе – налоговом законе, вызвавшим возмущение жителей американских колоний. Своим выступлением Бёрк заслужил одобрение знаменитого У. Питта Старшего. Практически сразу в правительственных кругах поползли слухи о молодом политике как об ирландском авантюристе и иезуите, которые Рокингем, находившийся с Бёрком в прекрасных отношениях, не воспринял всерьёз. Кроме того, начались муссироваться слухи о покупке Бёрком в 1769 г. дома и земель в Биконсфильде, графстве Бэкин-гэмшир. Дело в том, что Бёрк в то время чрезвычайно нуждался в деньгах, и происхождение средств на подобную покупку оставалось не вполне ясным. В то же год был опубликован его памфлет «Обозрение настоящего состояния нации», ставшего ответом на памфлет Дж. Гренвилля, который раскритиковал нового главу кабинета[753].

Во вторую половину 60 –х XVIII в. в Великобритании серьёзно обострилась общественно – политическая борьба. Взойдя в 1760 г. на престол, Георг III стремился укрепить свою личную власть за счёт подкупа членов парламента должностями, пенсиями и проч. Часть господствовавших тогда на политической арене вигов перешла на сторону короля, однако в противовес им появились т.н. «новые» или «истинные виги». Их признанным лидером стал Дж. Уилкс. В 1762 г. он был исключен из парламента, бежал во Францию, а вернувшись на родину в 1768 г., предпринял неоднократные попытки переизбраться в палату общин. И хотя его попытки в итоге увенчались успехом (Уилкс стал депутатом от Мидлсекса), некоторые английские политики были обеспокоены самоуправством парламента[754]. Лорд Кэмден заявил в ходе дебатов, что палата общин сосредоточила в своих руках все ветви власти, чего не наблюдалось со времён Стюартов. Симпатии Бёрка находились на стороне оппозиции. В одной из своих речей, относящейся к 1771 г., он предостерёг палату общин от деспотизма. Более того, молва приписывала ему авторство «Писем Юниуса» – анонимных памфлетов с ожесточённой критикой сложившегося режима и даже самого короля, появившихся в 1769 – 1771 гг. Но позиция Бёрка, которую он выразил в памфлете «Мысли о причине нынешнего недовольства» (1770 г.), оказалась несколько сложнее. Исследователи отмечают влияние идей лорда Болингброка и Ш. Монтескьё с их идеями равновесия сил. Защищая фракцию рокингемитов в парламенте, мыслитель, тем не менее, достигает и более широких теоретических обобщений. Он не выступает здесь сторонником расширения демократии, однако сходится с оппозицией во мнении, что правительство имеет источником своей власти общество, а потеряв доверие последнего, должно быть смещено. Отстаивать общественные интересы, по его мнению, должна широкая коалиция вигских группировок. В данном сочинении автор также противопоставляет реальную политическую практику абстрактным теоретическим схемам[755]. В дальнейшем эта мысль найдёт продолжение в критике Бёрком Французской революции. Правда, на тот момент защита верховенства общественных интересов не дала ощутимых результатов.

В 1773 г. состоялась поездка Бёрка во Францию. Там он посетил мадам дю Деффан и салон мадемуазель Леспинас, где завёл знакомства с агентом королевской секретной дипломатии графом де Брольи, неаполитанским министром Караччиоли, герцогом Люксембургским и другими известными персонами. Он познакомился также с опальным полковником корсиканского легиона М. де Гилбертом, чей «Трактат о тактике» подробно разбирал социально – экономические причины деградации французской армии. Бёрк встречался с Дидро, однако с Вольтером ему повидаться не удалось, т.к. тот проживал в ссылке в Ферне. Что же касается Ж.Ж. Руссо, то с ним путешественник не пожелал познакомиться[756]. Королевский двор не произвёл на него особенно благоприятного впечатления, за исключением молодой дофины Марии –Антуанетты, которая, по его словам, «всходила над горизонтом, подобная утренней звезде, излучающая жизнь, счастье и радость»[757].

Тем временем нарастало обострение в отношениях Англии с американскими колониями. Неумеренное налогообложение, ограничение торговли и в целом деспотичная политика метрополии делали войну неизбежной. Министры без предупреждения распустили парламент в октябре 1774 г. и провели досрочные выборы. Бёрк уже дважды избирался от Вендовера, однако теперь лорд Верни сам находился в затруднении и не мог ему помочь. Дело устроил Рокингем, который обеспечил Бёрку депутатское место от Бристоля. Ещё до своего избрания политик начал идейную борьбу за права колоний. К данному периоду его деятельности относятся «Речь об американском налогообложении» (апрель 1774 г.) и «Речь о примирении с колониями» (март 1775 г.). Он резко нападал на позицию «партии войны», полагавшую, что английское правительство является сувереном в своих колониях. Его критика «торгового рабства» американцев строилась на том, что жители колоний являются потомками англичан и частью английского общества, от имени которых и действует лондонский парламент[758]. Здесь он как будто развивает мысль, вскользь высказанную в его историческом трактате 1757 г. Он рассматривает Британию как сложносоставную государственную конструкцию. Местная власть (в данном случае североамериканских штатов) не должна противостоять имперской, а обладать относительной автономией и тем самым быть органично встроена в неё[759]. Америка восстала, отстаивая свои законные права, поэтому и решиться данный вопрос должен в рамках законности: «Я не знаю способа предъявить обвинение целому народу» – утверждал Бёрк[760].

К началу 1780 –х гг. неудачная война в колониях привела страну к серьёзному социальному и политическому кризису. Оппозиция вместе с присоединившимся к ней Бёрком яростно критиковала министерство лорда Норда, который отвечал на все нападки в шутливом тоне. В июне 1780 г. столицу охватил мятеж лорда Гордона, произошедший на фоне «антикатолической истерии». Во время этих событий Бёрк проявил незаурядное мужество, отказавшись от охраны. Но всё же, неистовство толпы наложило отпечаток на его восприятие Французской революции[761].

Надо заметить, что ещё до этих событий, в феврале 1780 г., политик предложил палате общин проект финансовой реформы, облегчавшей положение налогоплательщиков. Суть реформы заключалась в следующем. Во – первых, в установлении фиксированной платы казначею, в чьих руках сосредоточивалась значительная часть неподконтрольных правительству средств. Во – вторых, в упразднении ряда придворных должностей, превращавшихся в синекуры и отягощавших бюджет. Действительно, при королевском дворе имелось множество «ненужных» должностей: лорд – казначей, финансовый контролёр, придворный казначей, казначей палаты, глава двора, а также целый штат управляющих королевским хозяйством. Несмотря на всю разумность, предложение Бёрка именно в силу своей умеренности не нашло поддержки ни у короля, ни у оппозиции. Правда, 1782 год принёс реформатору важное назначение. Лорд Норд был сменён на своём посту Рокингемом, который начал приближать своих сторонников: Ч. Фокса, лорда Шелбурна, Р. Шеридана. Бёрк занял пост военного казначея с окладом 4 000 ф. ст. в год. Его брат и сын также получили должности в новом правительстве[762].

Между тем, проблемы английских колоний не оставляли Бёрка. В 1782 г. были расширены хозяйственные полномочия ирландского парламента. У. Питт Младший пытался внести в закон свои изменения, однако столкнулся с резкими возражениями Бёрка. В следующем году политик, обеспокоенный грабительской деятельностью Ост – Индской компании на подвластной ей территории, предложил билль, касающийся Индии. Согласно ему, полномочия Света директоров Ост – Индской компании на 4 года передавались парламентской комиссии из 7 человек. Несмотря на горячую речь в защиту билля, произнесенную автором, он вызвал резкое недовольство собственников акций компании и был отвергнут[763]. Одновременно Бёрк следил за деятельностью генерал – губернатора Индии У. Гастингса. По возвращении того в 1785 г. в Англию, парламентарий весной следующего года выдвинул против него обвинение в нарушении прав подданных британкой короны. Открывая в феврале 1788 г. процесс в Вестминстере, Бёрк торжественно заявил: «Я обвиняю его во имя палаты общин парламента, доверие которой он употребил во зло. Я обвиняю его во имя английского народа, древнюю честь которого он запятнал. Я обвиняю его во имя народа Индии, права которого он попирал ногами и отчизну которого он обратил в пустыню»[764]. Как можно заметить, здесь Бёрк, как в случае с Ирландией и Америкой, считал опасным для существования колониальной империи противопоставление одной группы её подданных другим. Обвинение поддержали Ч. Фокс, Р. Шеридан, У. Уиндхэм и Ч. Грей. Процесс продолжался до 1795 г., однако Гастингса оправдали и даже назначили ему пожизненную пенсию[765].

Подходя к рассмотрению взглядов Э. Бёрка относительно Французской революции, нельзя проигнорировать вопрос о том, насколько они соответствуют его идеям предшествующих десятилетий. Действительно ли британский политик отказался от значительной части просветительских взглядов в «Размышлениях о революции во Франции» или, напротив, продолжил развивать их? Вопрос о соотношении Просвещения и консерватизма остаётся спорным[766]. Однако понятие «Просвещение», впервые применённое в 1784 г. немецким философом И. Кантом к европейской мысли XVIII в., не имело указаний на его идейное содержание. Философ имел в виду новый метод мышления, который привёл к интеллектуальному буму: «Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия… Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться собственным рассудком без руководства со стороны кого – то другого»[767]. Защита монархии и церкви, если она должным образом аргументирована, не противоречит данному Кантом определению.

Просветительское движение в Великобритании и за рубежом представляло собой многообразное явление. С каким же идейным багажом подошёл Э. Бёрк к 1789 – 1790 гг.? В эссе 1757 г. об эстетике он обосновывал, что человек руководствуется скорее чувствами, нежели разумом. В памфлете 1756 г. он выражает скепсис по отношению к любым учреждениям и группам, отчуждённым от первичных, естественных коллективов (например, семьи). В записках того же периода просветитель отводит значительную роль личным качествам человека, на которые большое влияние имеют религия и мораль. Ко времени создания «Трактатов о законах против папистов» (начало 1760 – х гг.) Бёрк уже демонстрирует целостную мировоззренческую систему: общество представляет ему целостным организмом, имеющим структуру, а каждый его элемент – собственную функцию. Общество не может быть создано искусственно, а любые новации должны прививаться, проходя проверку временем. С этих позиций он в 1760 – 1765 гг. критиковал притеснение католиков в Ирландии (составлявших в стране религиозное большинство), в 1769 – 1771 гг. – узурпацию парламентом народного суверенитета, в 1774 – 1775 гг. – войну против соотечественников в Америке, в 1782 – 1788 гг. – ограбление Ирландии и Индии – именно как противопоставление одной части политического организма другому, как распад целого. Исследователи отмечали не только влияние шотландских просветителей на Бёрка, но и его прекрасное знакомство с античной философией (главным образом, Платона и Аристотеля).[768] И сам политик придерживался той позиции, что в 1790 – е гг. не изменил своим прежним, просветительским, взглядам[769].

События Французской революции с самого начала казались Бёрку подозрительными. Когда ему стало известно о взятии Бастилии, он написал лорду Шарлемону, что обеспокоен подобного рода вспышками народной ярости: если они продолжатся и далее, Франция придёт к деспотическому правлению. В письме к дворянину, которому в дальнейшем он адресует «Размышления…», просветитель писал: «…я думаю, Франция заслуживает свободы… Под свободой же я подразумеваю свободу общественную. То есть когда положение вещей таково, что сама свобода защищена соответствующими ограничениями»[770]. Фундаментальное сочинение Бёрка задумывалось как ответ на выступление проповедника Прайса, прославлявшего Французскую революцию и называвшего её продолжением Славной революции 1688 – 1689 гг. Проповедь же Прайса была обращена к членам Революционного общества, в которое входило немало влиятельных людей Англии, и приурочивалась к началу годовщины этой революции (4 ноября 1688 г.)[771].

«Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых революционных обществ в Лондоне, относящихся к этому событию, в письме, предназначенном для парижского дворянина, написанном достопочтенным Эдмундом Бёрком» были опубликованы в ноябре 1790 г.[772] Издание представляло собой книгу небольшого формата в 356 страниц и продавалась за 5 шиллингов. Менее чем через год она выдержала одиннадцать изданий. Реакция на неё, как и следовало ожидать, последовала неоднозначная. Однако Бёрк сразу же превратился в политического мыслителя европейского масштаба. О. Мирабо, несколькими годами ранее гостивший у Бёрка в Биконсфильде, назвал книгу «жуткой филиппикой». Дж. Макинтош откликнулся на неё «Иском галлов», Т. Пейн – «Правами человека». С глубокой критикой бёрковских воззрений выступил его друг А. Юнг. В своих «Путешествиях по Франции» (1792 г.) он без излишних эмоций перечисляет многочисленные повинности французского крестьянства, от которых его избавила революция. В то же время, российская императрица Екатерина II направила Бёрку свои поздравления. Правда, в самой Англии нашлись противники революции, которые по – своему интерпретировали идеи Бёрка. Например, один священник из окрестностей Лондона отслужил литургию в честь годовщины реставрации на троне династии Стюартов[773].

Противники Бёрка приветствовали революцию как победу порядков, основанных на разуме, над порядками, сложившимися вследствие исторических случайностей. Однако уже на данном этапе рассуждения мыслитель подвергает сомнению невозможность реформирования Старого режима мирным путём[774]. Бёрк делает принципиальное замечание: абстрактно понимаемая сильная власть ничуть не хуже абстрактно понимаемой свободы. Действительно, освобождение разбойника от тюрьмы, а безумца от сумасшедшего дома никак не может быть одобрено здравомыслящими людьми[775]. Здесь проявляется характерное для автора противопоставление отвлечённого знания и политического опыта. Теория важна не сама по себе, а как принцип, определяющий реальные общественно – политические отношения. Подобно всем просветителям, Бёрк отталкивается от идеи естественного порядка. Раз общество управляется универсальными законами, то отрывать политику от социально – экономического развития страны не следует. Поэтому немалое число страниц «Размышлений… » уделено доказательству экономической состоятельности дореволюционной Франции. Хотя, разумеется, он вовсе не отрицал язвы Старого режима[776]. Непосредственным выражением естественных законов Бёрк считает баланс сил в обществе. Просветители Великобритании (в частности, оказавшие на Бёрка заметное влияние Д. Юм и А. Смит) уделяли большое внимание проблеме соотношения власти и собственности. Конфискациями и нарушениями права собственности новое французское правительство этот закон нарушило и тем самым подорвало экономический потенциал страны. Столь же противоестественным он полагает и уравнивание всех граждан независимо от их образования и личных способностей. Разбалансирование общественной системы обусловливает неоправданный рост влияния таких групп населения, как философы, лица свободных профессий, городская чернь, «денежный интерес». Именно эти социальные группы, по словам Бёрка, заинтересованы в революции в ущерб всему обществу как целостной системы[777].

Вовсе не отрекаясь от такой базовой просветительской идеи, как права человека, Бёрк даёт им своеобразную интерпретацию. Абстрактно понятым правам человека он противопоставляет право, развивающееся в русле политической традиции нации. Славная революция 1688 – 1689 гг., по его мнению, не создала англичанам права, а только закрепила их. Традиция английских свобод восходит к Великой хартии 1215 г., а истоки последней теряются в глубине веков. Тем самым, подданные британской короны лишь отстаивали и развивали то, что было им присуще всегда. Осуществлять изменение политической системы, считает Бёрк, следует посредством укрепления общественных учреждений, а не их разрушения, постепенно закрепляя достигнутые результаты. Очень важно, что в качестве цементирующего фактора этих учреждений мыслитель указывает духовные понятия, такие как религия, мораль, честь, традиции и проч. Свою мысль он иллюстрирует обращением к истории Франции: «Франция, когда ей удавалось передохнуть, восстанавливала силы после длительных и ужасных гражданских войн, каких не знали многие народы. Почему? Потому что во всех этих страшных побоищах не был утрачен дух страны. Осознанное достоинство, чувство чести, благородная гордость не исчезали»[778]. С этими понятиями связан и образ власти (в т.ч. монарха), который, по мнению просветителя, должен придавать общественной системе обаяние и личностный характер, призванные вызывать у народа симпатию[779]. В данных рассуждениях в полной мере проявились бёрковские идеи о человеке как существе, руководствующимся по преимуществу эмоциями и аффектами, которые он высказал уже в первых своих сочинениях.

Французская революция, по мнению философа, не просто противоречила естественному порядку, нарушив баланс сил в обществе, отбросив назад прогресс свободы, поправ мораль. Едва ли не главным пунктом обвинения против революции является бессмысленность последней. Новая власть, которая начала свою деятельность с попрания законов и разрушения традиций, не может требовать уважительного к себе отношения. Единственной её опорой становится насилие. Все обещания властей о свободе и равенстве с неизбежностью оказываются ложью, т.к. в своей деятельности они вынуждены опираться на принципы, противоречащие провозглашаемым им. По резонному замечанию Бёрка, захват и удержание власти – вполне реальная цель правительства, тогда как провозглашённые им права человека остаются абстрактными[780].

Публикация «Размышлений…» ослабила политические позиции Бёрка. Он разругался по идейным причинам с Дж. Фоксом, д – ром Паром, Р. Шериданом, гц. Портлендом, Г. Эллиотом. Газетчики высмеивали Бёрка, предрекали ему политическую смерть и объясняли его контрреволюционные взгляды низменными мотивами. Чтобы прояснить свою позицию, он публикует в августе 1791 г. «Обращение новых вигов к старым». Здесь он уделяет значительно меньше внимания философским принципам и больше предаётся обличению. В том же году выходит его «Письмо к члену Национальной ассамблеи» с критикой Ж.Ж. Руссо и обоснованием права интервенции. В «Мыслях о французских делах» он акцентирует внимание на умозрительном характере лозунгов Французской революции. Бёрк сравнивает её сторонников с сектантами[781]. Примечательно, что подобное сравнение уже присутствовало у просветителей шотландской школы: Д. Юм в своей «Истории Англии» прямо выводил республиканские идеи ковенантеров из пуританского фанатизма[782].

Казнь королевской семьи в январе 1793 г. и разгул якобинского террора заставили правящие круги и общественное мнение Великобритании пересмотреть своё отношение к пророчествам Бёрка. Теперь министры стали охотно советоваться с ним. Однако дурные вести пришли из его родной Ирландии. Узнав о победе революционной армии над интервентами при Вальми, дублинцы устроили торжественную иллюминацию. Бёрк пребывал в унынии; в одном из писем он сравнивал гц. Бранушвейгского, возглавлявшего армию антифранцузской коалиции в 1792 г., с гц. Камберлендом, разбившим мятежных сторонников Чарльза Эдуарда Стюарта в 1746 г. при Каллодене. Его собственный сын, Ричард Бёрк, прибывший в Дублин по делам Католического комитета, был арестован парламентским приставом. Дело в том, что Ричард в знак протеста спрыгнул с галереи ирландской палаты общин и затем попытался произнести речь[783].

Тем временем, в виду очередной пертурбации в правительстве, Эдмунду Бёрку предложили место в палате лордов и титул лорда Биконсфильда, а его сыну – место в палате общин. Однако в августе 1794 г. Ричард Бёрк тяжело заболел и вскоре скончался. Безутешный отец отверг предложение и удалился в своё поместье. Тем не менее, У. Питт Младший, осведомлённый о финансовых затруднениях Бёрка, назначил ему пенсию. Гц. Бедфорд и гр. Лодердейл пытались опротестовать данное решение, на что Бёрк ответил «Письмом к благородному лорду». Его поступок спровоцировал массу памфлетов, высмеивающих личную трагедию политика. Почему, задавали вопрос они, следует сочувствовать парламентарию, который потерял сына, если он разжигает войну, на которой гибнут тысячи чьих –то сыновей? Однако нападки недругов не сломили философа. Он пишет три «Письма против мира с цареубийцами», последнее из которых останется незаконченным и будет опубликовано только после его смерти. В них он всё так же выступал за продолжение войны с революционной Францией, считая данную проблему общеевропейской.

На рождество 1796 г. Дж. Макинтош посетил Бёрка в Биконсфильде. В разговоре с ним мыслитель назвал Французскую революцию источником всех зол. Эдмунд Бёрк умер 9 июля 1797 г., до последних дней сохранив верность своим принципам[784].

При всей неоднозначности основателя идеологии консерватизма, в его биографии нельзя не заметить два обстоятельства. Во – первых, необычайная прозорливость Бёрка, способность с изрядной точностью предвидеть исторические события. Во – вторых, обострённое чувство системности, благодаря которому он воспринимал природу и общество как многоуровневую систему с присущими каждому элементу функциями. Помимо врождённых талантов, к источникам таких особенностей мыслителя следует отнести его широкую эрудицию и увлечение классической философией. Помимо того, Бёрк обладал прекрасным литературным слогом, который играл в его аргументации не последнюю роль. Сам мыслить прекрасно знал о воздействии эмоциональных эффектов на людей, поскольку ещё в 1757 г. написал трактат по эстетике. Существенный отпечаток на бёрковский «разумный империализм» наложило его ирландское происхождение, благодаря чему Бёрк ощущал себя членом покорённой нации на службе империи[785]. Внимание к религии заметно на протяжении всего его творчества. Оно обусловлено, вероятно, семейными традициями, а также влиянием его первого учителя Шеклтона. Интеллектуальное общение Бёрка связано с Литературным клубом, куда входили О. Голдсмит, Дж. Рейнолдс, С. Джонсон. Бёрк находится в дружеских отношениях с Э. Гиббоном, переписывался с Д. Юмом, А. Смитом, А. Юнгом. Несомненно, он проявлял большой интерес к идейному наследию торийского лидера начала XVIII в. лорда Болингброка. Интересно, что Бёрк был весьма разборчив в своих философских и эстетических предпочтениях: он резко отвергал комедии Дж. Гея и г. Филдинга из – за их легкомыслия, а также теории Ж. Ж. Руссо – из – за приверженности философа к демократии[786].

Что же представлял собой бёрковский консерватизм? Стал ли он следствием длительного развития просветительских идей или результатом крутого поворота взглядов британского мыслителя, напуганного Французской революцией? Рассмотрев творческий путь Э. Бёрка, мы решительно не находим никаких признаков идейно – психологической ломки мыслителя. Напротив, его концепция, сформулированная в 90 – е гг. XVIII в., стала воплощением прежних его идейных поисков, которые он начал, будучи лондонским журналистом. Возникновение идеологий современного типа как особой формы общественного сознания относится к концу эпохи Просвещения[787]. У каждой из трёх «больших» идеологий (либерализм, социализм, консерватизм) есть идейные предшественники. По мнению философа А.М. Руткевича, если предшественниками либерализма и социализма были идеи гражданской свободы и социальной справедливости, то консерватизм уходит корнями в классическую политическую философию. Последняя ориентируется не на служение отвлечённым идеалам, а озабочена общественным благом уже существующего общества[788]. Нет ничего странного в том, что поклонник классической философии Э. Бёрк в 50 – 80 – е гг. XVIII в. отстаивал целостность британского общества, а в 1790 г. осудил революцию, по его мнению, расколовшую французское общество и сделавшее его нежизнеспособным. Трудно согласиться с утверждением, что теория консерватизма Бёрка появилась лишь как реакция на Французскую революцию[789]. Хотя, несомненно, она спровоцировала возникновение консерватизма в его системном виде.

Заключение

Эпоха Просвещения внесла неоценимый вклад в сокровищницу мировой культуры. Философия, литература, искусство Века Разума подарили миру целую плеяду ярких и оригинальных мыслителей в ряде стран Европы и Америки. Наиболее значительным на развитии международной культуры сказалось влияние английских интеллектуалов. И дело даже не только в том, что они стали «первооткрывателями» многих идей, теорий, концепций, положенных в основу идеологии просветительского движения, на несколько десятилетий опередив своих «классических» коллег из Франции. Наиболее важным, на наш взгляд, является то, что англичане создали ту модель либеральной демократии, которая и поныне представляет собой эталон для подражания во многих странах мира, включая современную Россию.

Обращаясь к публицистике видных деятелей английского Просвещения, диву даешься, сталкиваясь с тем, что практически все они обсуждали на страницах своих произведений одни и те же вопросы. Проблемы происхождения государственной власти и формы правления, «разделения» и «равновесия властей», сопротивления тирании, гражданские и личностные свободы – все это находило свое отражение в полемике идеологов английского просветительского движения. Между тем подобные сюжеты в публицистике деятелей культуры не были случайностью, напротив, их появление диктовалось объективными реалиями исторического развития страны. Славная революция 1688 – 1689 гг. привела к власти новый класс – буржуазию, которая вместе с обуржуазившейся аристократией начала создавать собственную, оригинальную, нигде прежде не использованную форму правления – конституционную монархию. Новый строй нуждался не только в конституционном оформлении, пропаганде его преимуществ, но и защите от возможных нападок как со стороны внутренних врагов (сторонников свергнутого легитимного правителя Якова II Стюарта – якобитов и народных низов), так и внешних (в первую очередь католической Франции). Важная роль в этом процессе отводилась идеологической обработке общественного мнения Великобритании, в которой ведущее место принадлежало деятелям культуры, прежде всего литераторам. Власти придирчиво отбирали самых талантливых и известных из них, приглашали к себе на службу, щедро оплачивая их нелегкий труд чинами, должностями, деньгами. Нельзя сказать, чтобы деятели культуры становились слепым орудием в политике власть предержащих. Большинство из них сознательно сотрудничало с властями, отрабатывая «словом и пером» правительственные заказы (особенно наглядно это видно на примере Д. Дефо и Дж. Свифта), поскольку сами они принадлежали к тем социальным слоям (отстаивавшим «денежные» и «земельные» интересы), которые стояли у руля правления. Нередко просветители делали это из принципиальных соображений (к примеру, Р. Стиль), но чаще всего руководствуясь классовыми, партийными, либо меркантильными соображениями. Когда же власти отказывались от услуг наемных литераторов, и те, что называется, оказывались «не у дел», тогда –то просветители переходили в стан оппозиции и принимались обличать во всех смертных грехах своих вчерашних «хозяев». Захватнические войны, доведение народа до нищеты, коррупция чиновников, некомпетентность высших должностных лиц и их низкие моральные качества – все это становилось предметом острой критики просветителей, благодаря которой они широко прославились на века не только в своей стране, но и далеко за ее пределами.

Между тем подобная обличительная критика просветителей не была бы возможной, если бы в Англии после Славной революции не удалось достигнуть свободы слова. Несмотря на ограниченность (она, как правило, распространялась не просто на представителей имущих слоев, но исключительно на власть предержащих), именно свобода слова, наряду с партийной оппозицией, позволяли не только совершенствовать конституционное устройство страны, но и знакомить с его достижениями как прогрессивно мыслящих людей, так и политическую элиту ряда стран Европы и Америки.

Англия XVIII в. представлялась иностранцам передовой для своего времени страной, с динамично развивающейся экономикой, прогрессивной политической структурой, богатой культурой. Заметно отличавшаяся от других европейских стран, в которых все еще господствовал старый, феодальный порядок, Британия не могла не привлекать внимания соседей. Сведения о достижениях в области экономики, торговли и сельского хозяйства, в политическом и культурном развитии Англии доходили до континента благодаря книгам, газетам, журналам, а также трактатам и памфлетам, в изобилии поступавшим на континент. Но не только. Дипломаты и купцы, литераторы и путешественники, государственные чиновники и студенты посещали Англию в XVIII в. довольно часто. Они также становились носителями информации об этой удивительной стране, о жизни англичан и необычных порядках, царивших у них. Да, и сами обитатели Британских островов бывали по долгу службы, или просто путешествуя, на континенте. Их знакомство с гражданами других европейских государств способствовало установлению межнационального культурного диалога.

Наиболее ощутимо английское влияние сказалось на развитии политической культуры Франции[790]. Если в XVII в. Франция практически не имела культурных контактов с Англией (английский язык был слабо распространен в стране), поскольку французы были склонны видеть в англичанах «варваров», «злодеев», «цареубийц», часто вспоминая о казни их короля Карла I, то после отмены Нантского эдикта в 1685 г.

подобное положение вещей резко изменилось. Именно Англия приютила тысячи французов – гугенотов, бежавших в поисках политической и религиозной безопасности из своей страны. Эти люди и стали первыми популяризаторами преимуществ государственного устройства англичан, их либеральных идей, достижений в науке, философии, литературе, образовании, которыми по праву гордилась в ту пору Британия. Но особенную славу Англии в своей стране создали, конечно же, французские просветители. Благодаря трудам Вольтера, Монтескье, Дидро, Руссо во Франции началась англомания. В 1763 г. английский просветитель Гиббон свидетельствовал: «Наши взгляды, наши моды, даже наши игры приняты во Франции… Каждый англичанин, считается у них, рождается патриотом и философом»[791]. Преклонение перед английской культурой вскоре распространилось и в ряде других стран, прежде всего в Германии, а также в России[792].

Обращение к теме участия деятелей культуры в партийной борьбе в эпоху Просвещения позволило выявить еще одну ее характерную особенность: актуальность. Политическая борьба партий, пронизывавшая все общество раннебуржуазной Англии, отчетливо выявила многие, присущие ему негативные явления. Коррупция в высших эшелонах власти, многочисленные злоупотребления в избирательных компаниях, лоббирование частных или групповых интересов в парламенте, использование правительством прессы с целью манипулирования общественным мнением, некомпетентность ряда высших чиновников и их низкий моральный облик, наконец, двойной стандарт, занявший прочное место в идеологии и политике власть предержащих – все это обличали английские интеллектуалы. С этими же пороками, недостатками и злоупотреблениями политической структуры буржуазного государства сталкиваются ежедневно наши современники, стоит им взять в руки газету или включить телевизор. Как видно, идеология и политика буржуазии за три столетия мало претерпела изменений. Остается только сожалеть, что и Россия, вступив сегодня на буржуазный путь развития, вынуждена также страдать от подобных издержек либеральной демократии: по – видимому, приобщение к европейским и «общечеловеческим ценностям» требует определенных, хотя и не всегда оправданных, жертв.

1

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 – е изд. Т. 1. С. 608.

2

Интеллектуал – человек с высоко развитым умом и аналитическим мышлением; представитель умственного труда. До XVIII века интеллектуалом в современном смысле оказывался любой грамотный человек. Образованные мужчины назывались грамотеями/книжниками (англ. man of letters, букв. «человек букв»). Термин «грамотей» указывал на различия обученных письму и неграмотных, что являлось важным социальным аспектом при малой распространённости грамотности. С конца XVIII века число грамотных в Европе значительно увеличилось; выражение «человек букв» приобрело более узкое значение, связанное с окололитературной деятельностью – реже для обозначения писателей, чаще – критиков, эссеистов и журналистов. Этот вид деятельности в XX веке стал более академичным и заменился более нейтральным «интеллектуал». В широкое распространение термин «интеллектуал» вошёл в конце XIX века в связи с манифестацией группы литераторов и учёных в знак протеста против действий французского правительства в деле Дрейфуса, которые подписали ультиматум, опубликованный под названием «Манифест интеллектуалов». Начиная со второй половины XX в., многие ученые и публицисты активно объединяют понятия «интеллектуал» и «интеллигент» //https:// ru.wikipedia.org/wikipedia

3

Английские материалисты в. Т. 1. М., 1967; Мееровский Б.В. Джон Толанд. М., 1978.

4

Елистратова А.А. Литература эпохи Просвещения // История английской литературы. Т. I. Вып. 2. М. – Л., 1945; Аникст А. История английской литературы. М., 1956; Левидов М. Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, потом воина в нескольких сражениях. М., 1964; Муравьев В.С. Джонатан Свифт. М., 1968; Урнов Д.М. Дефо. М., 1978.

5

Веселовский А. Джонатан Свифт, его характер и сатира. М., 1875; Чуйко В.В. Свифт. СПб., 1881; Каменский А.В. Даниель Дефо, автор «Робинзона Крузо», его жизнь и литературная деятельность. СПб., 1892.

6

Сатышев В.Е. Политические взгляды Джона Локка. Канд. дис. М., 1967.

7

Барг М.А. Историческая мысль английского Просвещения: Болингброк //Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978.

8

Просветительское движение в Англии. Под ред. Н.М. Мещеряковой. М., 1991; Лабутина Т.Л. У истоков современной демократии. Политическая мысль английского Просвещения (1689 – 1714 гг.). М., 1994; она же. Культура и власть в эпоху Просвещения. М., 2005; она же. Английские просветители: Взгляды на воспитание и образование подрастающего поколения. Lambert Academic Publishing, 2011; Лабутина Т.Л., Ильин Д.В. «Английское Просвещение: Общественно – политическая и педагогическая мысль». СПб., 2012; Семенов С.Б. Политические взгляды английских радикалов XVIII века. Самара, 1995; он же. Радикальное движение и борьба за парламентскую реформу в Англии во второй половине XVIII века. Самара, 2008; Креленко Н.С. Английские просветители о революции середины XVII века // Новая и новейшая история. Рабочее и демократическое движение. Межвузовский научный сборник. Саратов, 1989. С. 132 – 151; она же. «Пуританская» революция и английская общественная мысль XVII –XIX вв. Саратов, 1990; Рубинштейн Е.Б. Общественно – политические взгляды лорда Болингброка. Кустанай, 1995; Высокова В.В. Британские интеллектуалы XVIII в. Сэмюил Джонсон // Британия: итория, культура, образование. Ярославль, 2012. С. 64 – 66; она же. Историографический и социальный контекст формирования исторической концепции Дэвида Юма // Диалог со временем. М.,2013, вып. 45. С. 70 – 87; она же. Дэвид Юм как историк // Электронный научно – образовательный журнал. История. М., 2014. Вып. 10(33); Иерусалимская Е.В. Вклад Генри Болингброка в общественно – политическую мысль эпохи Просвещения // Общественная мысль в контексте истории культуры. Сб. в честь А.Э. Штекли. М., 2004. С. 238 – 252; она же. Концепция «европейского равновесия» в трудах английского философа и политика г. Болингброка // Британский мир. История Британии: современные исследования. М., 2005. С. 185 – 194: Макарова Е.А. Просветительское мировоззрение Уильяма Годвина // Просветительское движение в Англии. Указ. соч. С. 391 –423; научно –образовательный журнал «История», 2014. T. 5. Выпуск 10(33) она же. Отношение У. Годвина к Великой Французской революции и его деятельность в Англии в тот период // Французский Ежегодник. 1985. М., 1987. С. 245 – 263: она же. Размышления о прогрессе на руинах Просвещения. Работы Уильяма Годвина 1790 – 1830 –х гг. // Тетради Международного университета в Москве. Сб. научных трудов. М., 2007. Т. 8. С.. 128 – 146; Ковалёв М.А. Шотландский просветитель Дэвид Юм о роли личности в истории // Личность в истории Нового и Новейшего времени: материалы Всероссийской научно –практической конференции, Рязань, 2014. С. 217 – 221; он же. Социальные мотивы в романах Г. Филдинга: жизненная философия Джонатана Уайльда Великого // Политическая жизнь Западной Европы: античность, средние века, новое и новейшее время. Вып. 9. Арзамас, 2014. С. 134–140; он же. «Скромное предложение…» Дж. Свифта и эстетика предромантизма // Электронный научно –образовательный журнал «История», 2014. T. 5. Выпуск 10(33); он же. Смысловые структуры в классовом контексте (К вопросу о методологии исследования философии английского Просвещения) // Электронный научно – образовательный журнал «История», 2014. T. 5. Выпуск 10(33)

9

Высокова В.В. Национальная история в британской традиции историописания эпохи Просвещения. Автореферат докт. дис.. Екатеринбург, 2015.

10

Маргарян Л.Е. Гендерный дискурс исторических и публицистических работ британских просветителей XVIII в. Автореферат канд. дис. Москва, 2015.

11

Высокова В.В. Национальная история в британской традиции историописания эпохи Просвещения. Автореферат докт. дис. Указ. соч. С. 6.

12

Там же. С. 20.

13

Каримский А.М. Революция 1776 года и становление американской философии. М., 1976. С. 89.

14

Просветительское движение в Англии Указ. соч. С. 6.

15

История Европы. М.,1994. Т. 4. С.298.

16

Jacob M. The Radical Enlightenment. Pantheists, Freemasons and Republicans. L., 1981. P. 66.

17

Heineman F.H. John Toland and the Age of Enlightenment// Review of English Studies. L.,1944. P.125.

18

The Enlightenment in National Context / Ed. R. Porter, M.T eich. Cambridge, 1981. P. VII.

19

Gay P. The Enlightenment: an Interpretation. Vol. I. L.,1973. P. XI – XII.

20

Cobban A. The Search of Humanity. The Role of the Enlightenment in Modern History. L., 1960. P. 28.

21

Pocock J.G.A. Post – Puritan England and the Problem of the Enlightenment//Press, 1980. P. 91 – 93. Culture and Politics from Puritanism to the Enlightenment. University of California

22

Высокова В.В. Указ. соч. С. 5.

23

Просветительское движение в Англии. Указ. соч. С. 7.

24

Аникст А. Указ. соч. С. 133.

25

Высокова В.В. Указ. соч. С. 13.

26

Milburn D.J. The Age of Wit. 1650 – 1750. N.Y., L., 1966. P. 18.

27

Heineman F.H. Op.cit. P. 125.

28

Просветительское движение в Англии. Указ. соч. С. 101 – 164.

29

Просветительское движение в Англии. С. 1 19.

30

Там же.

31

Подробнее об этом см.: Лабутина Т.Л. У истоков современной демократии. Политическая мысль английского Просвещения (1689 – 1714 гг.). М.,1994. С. 131 – 148.

32

Porter R. The English Enlightenment // The Enlightenment in National Context. Op. cit. P. 3, 4, 6 – 8.

33

Указанные главы в расширенном варианте впервые были опубликованы автором в 2005 г. См.: Лабутина Т.Л. Культура и власть в эпоху Просвещения. М., «Наука», 2005.

34

Лабутина Т.Л. У истоков современной демократии. Политическая мысль английского Просвещения (1689 – 1714 гг.). М., 1994.

35

The Complete Works of George Savile, Marquess of Halifax/ Ed. with Introduction by W. Raleigh. Oxford, 1912 (далее – The Complete Works of Halifax). P. I, IX, XXVI.

36

Gooch G.P. Political Thought in England from Bacon to Halifax. L., 1915. P. 197, 182, 199.

37

Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С.174 – 175.

38

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. IV. СПб., 1861. С. 239.

39

Reed A. W. George Savile, Marquess of Halifax // The Social and Political Ideas of Some English Thinkers of the Augustan Age (1650 – 1750). L., 1967. P. 67.

40

Reed A. W. George Savile, Marquess of Halifax. P. 53 – 54.

41

Foxcroft H.C. The Life and Letters of Sir George Savile, Bart. First Marquess of Halifax. L., 1898. Vol. 1 – 2.

42

Цит. по: Raleigh W. Op. cit. P. XI – XII.

43

The Lady’s New – Year’s – Gift or Advice to a Daughter // The Complete Works of Halifax.

44

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. VI. С. 242.

45

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. VI. С. 255.

46

Проблема возникновения политических партий и двухпартийной системы в Англии на рубеже XVII – XVIII вв. продолжает оставаться дискуссионной в современной историографии. (См.: Политические партии Англии. Исторические очерки. СПб., 2017. С. 16 – 42). На наш взгляд, формирование ранних партий тори и вигов происходило именно в данный хронологический период (См.: Лабутина Т.Л., Ильин Д.В. Английское Просвещение. Общественно – политическая и педагогическая мысль. СПб., 2012. С. 62 – 71).

47

Маколей Т. Указ. соч. С. 240.

48

Там же. С. 268.

49

Там же. С. 241.

50

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. III. СПб., 1862. С. 211.

51

Цит. по: Reed A. W. Op. cit. P. 68.

52

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. VI. С. 240.

53

The Character of a Trimmer // The Complete Works of Halifax. Op. cit. P. 49.

54

Ibid. P. 50 – 51, 58.

55

Gooch G.P. Op. cit. P. 191.

56

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. VIII. СПб., 1863. С. 21, 241 – 242.

57

Там же. С. 58.

58

The Anatomy of Equivalent // The Complete Woks of Halifax. P. 113 – 1 14.

59

Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 403.

60

Foxcroft H.C. Op. cit. P. 9 – 10.

61

Цит. по: Маколей Т. Полн. собр. соч. Т. X. СПб., 1864. С. 32 – 34.

62

Gooch G.P. P. 199 – 200.

63

Reed A. W. P. 53 – 54.

64

Political Thoughts and Reflections // The Complete Works of Halifax. P. 55, 171, 173.

65

Cautions for Choice of Parliament Men // The Complete Works of Halifax. P. 142 – 167.

66

Gooch G.P. Op. cit. P. 197.

67

Maxims of States // The Complete Works of Halifax. P. 181 – 183.

68

Political Thoughts and Reflections. P. 228.

69

Political Thoughts and Reflections. P. 217.

70

The Character of a Trimmer. P. 60 – 61.

71

Maxims of State. P. 180 – 182.

72

Ibid. P. 53; Political Thoughts and Reflections. P. 224.

73

Political Thoughts and Reflections. P.226 – 227; Maxims of State. P. 182/

74

Gooch G.P. Op. cit. P. 192.

75

The Character of a Trimmer. P. 62.

76

Political Thoughts and Reflections. P. 223; Maxims of State. P. 180.

77

The Character of a Trimmer. P. 62 – 63.

78

Cautions for Choice of Parliament Men. P. 66.

79

Маколей Т.Б. Полн. собр. соч. Т. III. С. 234.

80

The Character of a Trimmer. P. 67 – 68.

81

Ibid. P. 72 – 73.

82

The Complete Works of Halifax. P. 231.

83

Miscellaneous Thoughts and Reflections // The Complete Works of Halifax. P. 244 – 255.

84

Gooch G.P. Op. cit. P. 197.

85

Raleigh W. Op. cit. P. XIII, XVII, XX.

86

The Lady’s New – Year’s – Gift. Op. cit. P. 1 – 3.

87

Ibid. P. 8.

88

The Lady’s New – Year’s – Gift. Op. cit. P. 9.

89

Ibid. P. 10 – 12.

90

Ibid. P.18 – 19.

91

The Lady’s New – Year’s – Gift. Op. cit. P. 20 – 21.

92

Ibid. P. 65.

93

Толанд Дж. Письма к Серене // Английские материалисты XVIII в. М., 1967. Т. I. С 77 – 78.

94

The Lady’s New – Year’s – Gift. Op. cit. P. 27 – 28.

95

Ibid. P. 29 – 32.

96

Ibid. P. 38 – 42.

97

Ibid. P.46.

98

Маколей Т.Б. Полн. собр.соч.. Т. XII. СПб., 1865. С. 6.

99

Там же. С. 213.

100

Raleigh W. P. XXV – XXVI.

101

Curtis L.A. The Elusive Daniel Defoe. L., 1984. P. 6.

102

Цит. по: Тревельян Дж. История Англии от Чосера до королевы Виктории. Смоленск, 2001. С. 352 – 353.

103

The Novels and Miscellaneous Works of Daniel De Foe. L., 1890. P. 471 – 472.

104

An Essay upon Projects by Daniel Defoe. L., 1887. P. 40.

105

Ibid. P. 121.

106

An Essay upon Projects by Daniel Defoe. L., 1887. P. 106.

107

Ibid. P. 85 – 86.

108

Ibid. P. 93.

109

An Essay upon Projects by Daniel Defoe. L., 1887. P. 151 – 152.

110

Ibid. P. 164.

111

Ibid. P. 175.

112

Ibid. P.165.

113

Ibid. P. 175.

114

An Essay upon Projects by Daniel Defoe. L., 1887. P. 170 – 171.

115

Доттен П. Жизнь и приключения Даниеля Дефо, автора «Робинзона Крузо». М., Л., 1926. С. 48; Урнов Д.М.. Дефо. М., 1978. С. 115.

116

Defoe D. Reasons Against a War with France// A True Collection of the Writings of the Author of the True – Born Englishman (далее – «A True Collection»). Vol. 1. L., 1703. P. 184 – 189, 190 – 194, 200.

117

An Essay upon Projects by Daniel Defoe. P. 14,16/

118

A True Collection. Vol. 1. P. 114.

119

Вызинский Г. Англия в XVIII столетии. СПб.,1860. С. 15.

120

Дефо Д. Чистокровный англичанин // Англия в памфлете. Английская публицистическая проза начала XVIII века (далее – «Англия в памфлете»). М., 1987. С. 39 – 40.

121

Fitzgerald B. Daniel Defoe. A Study in Conflict. L.,1954. P. 111.

122

[Defoe D.] Legion’s Memorial // Selected Writings of Daniel Defoe. Cambridge, 1975. P. 83 – 85.

123

Подробнее о герцогине Мальборо и ее взаимоотношениях с королевой Анной см.: Иерусалимская Е.В. Герцогиня Мальборо и виги (1702 – 1710) //Переходные эпохи в социальном измерении. История и современность. М., 2002. С. 173 – 190.

124

Шайтанов И. «Столетие безумно и мудро…» // Англия в памфлете. Указ. соч. С. 7.

125

Defoe D. The Shortest Way with Dissenters or Proposals for the Establishment of the Church // Famous Pamphlets. L., 1890. P. 141 – 142.

126

Доттен П. Указ. соч. С. 64.

127

Вызинский Г. Указ. соч. С. 66.

128

Bateson T. The Relations of Defoe and Harley // The English Historical Review. Vol. XV. L., 1900. P. 240.

129

The Letters of Daniel Defoe. Oxford, 1955. P. 32.

130

Defoe D. The History of the Union of Great Britain. Edinburgh, 1709.

131

Proclamation against Tumults and Rabbles // Defoe D. The History of the Union of Great Britain. Op. cit Appendix. P. 6.

132

Цит. по: Доттен П. Указ. соч. С. 91.

133

Ross J. Swift and Defoe. A Study in Relationship. Berkley, 1941. P. 1X.

134

Цит. по: Доттен П. Указ. соч. С. 91.

135

Defoe D. A Seasonable Warning and Caution against the Insinuation of Papist and Jacobites in Favor of the Pretender // The Novels and Miscellaneous Works of D. Defoe. L., 1890 (далее – «The Novels…»). P. 468, 475, 477.

136

Defoe D. Reasons Against the Succession of the House of Hannover, with an Inquiry // «The Novels…». P. 511.

137

Defoe D. And What if the Pretender Should Come or Some Considerations of the Advantages and Real Consequences of the Pretender’s Possessing the Crown of Great Britain // «The Novels…». P. 534, 538, 545 – 546.

138

Defoe D. The Original Power of the Collective Body of the People of England, Examined and Asserted // A True Collections. Op. cit. Vol. 1. P. 146: idem. Reflections upon the Late Great Revolution // A Collection of State Tracts. Vol. 1. L., 1705. P. 245, 251, 255.

139

Defoe D. The Original Power of the Collective Body of the People of England, Examined and Asserted. P. 155, 157, 160.

140

Defoe D. A New Test of the Church of England’s Loyalty //A True Collection. Vol. I. P. 400.

141

Defoe D. The Original Power…. P. 147, 152, 160; idem, Reflections upon the Late Great Revolution. Op. cit. P. 254.

142

Defoe D.. A Speech without Doors. L., 1710. P. 1 1 – 12; idem. The Original Power… P. 139 – 141.

143

Defoe D.. A Speech without Doors. P. 10 – 1 1; idem. Reflections upon the Late Great Revolution. Op. cit. P. 254.

144

Defoe D. The Original Power… P. 142, 147.

145

Defoe D.. A Speech without Doors. L., 1710. P. 11 – 12.

146

Defoe D. A Hymn to the Mob. L., 1715. P. I – IV.

147

Ibid. P. V.

148

Defoe D. Party Tyranny. L., 1705 // Narratives of Early Carolina. New York, 191 1. P. 224.

149

Defoe D. The Six Distinguishing Characters of a Parliament Man. L., 1700 // A True Collection. Op. cit. P. 280 – 281; idem. The Free – holders Plea Against Stock –j obbing Elections of Parliament Men // A True Collection. P. 179.

150

Defoe D. The Free – holders Plea Against Stock –j obbing Elections of Parliament Men. Op. cit. P. 176 – 177.

151

Defoe D. The Candidate: Being a Detection of Bribery and Corruption As It Is Just Now in Practice All Over Great Britain in Other to Make Members of Parliament. L., 1715. P. 4 – 9.

152

Ibid. P. 13.

153

Defoe D. The Free – holders Plea Against Stock –j obbing Elections of Parliament Men. Op. cit. P. 172, 174 – 175.

154

Wilson W. Op. cit. Vol. II. P. 285.

155

Defoe D. An Essay on the Regulation of the Press // Luttrell Reprints. N 7. Oxford, 1948. P. 3, 7, 9, 10.

156

Defoe D. An Essay on the Regulation of the Press. P. 17.

157

Defoe D. An Epistle to Whig Member of Parliament, Concerning the Triennial Act. L., 1716. P. 1; idem. The Alteration to the Triennial Act. L., 1716. P. 19.

158

Defoe D. The Dissenter Misrepresented and Represented // A True Collection. Vol. II. P. 344 – 345, 349, 363.

159

Wilson W. Vol. II. P. 394; vol. III. P. 103 – 104.

160

Wilson W. Vol. III. P. 104.

161

Defoe D. A Dialogue Betwixt Whig and Tory. P. 374.

162

Defoe D. The Shortest Way to Peace and Union // A True Collection. Vol. 1. P. 451 – 452.

163

Defoe D. A Hymn to the Mob. L., 1715. P. 1.

164

[Defoe D.] .A Review of the State of the English Nation. Vol. 8. L., 1711. P. 1.

165

Adams D.P. Tudors and Stuarts. 1485 – 1714. L., 1965. P. 243,

166

[Defoe D.] .A Review of the State of the English Nation. Vol. 2. L., 1705. P. 38.

167

[Defoe D.] A Plan of the English Commerce Being a Complete Prospect of the Trade. Oxford, 1927. P. 14, 24.

168

Ibid. P. 41, 26.

169

Ibid. P. 276.

170

[Defoe D.] A Review of the State of the English Nation. Vol. 6. L., 1709. P. 135, 142.

171

King G. Two Tracts. Baltimore,1936. P. 31.

172

Дефо Д. Совершенный английский торговец // Англия в памфлете. Указ. соч. С. 399.

173

Дефо Д. Совершенный английский торговец. С. 400 – 406.

174

[Defoe D.] A Review of the State of the English Nation. Vol. 6. P. 147, 154.

175

Цит. по: Earle P. The World of Defoe. L., 1976. P. 246.

176

Leduc G. Mary Astell et Daniel Defoe, Authors de Projects Feministes pour L’Education? // L’Education des Femmes en Europe et en Amerique du Nord de la Renaissance a 1848. Paris, 1997. P. 151; Smith H. Reason’s Disciples Seventeenth – Century English Feminists. Urbana, 1982. P. 193.

177

Roosen W. Daniel Defoe and Diplomacy. Associated University Press, 1986. P. 19.

178

Roosen W. Daniel Defoe and Diplomacy. P. 29.

179

Ibid. P. 37.

180

Ibid. P. 43.

181

Уэллс Г. Очерк всемирной истории // Урнов Д.М. Дефо. Указ. соч. С. 175 – 176.

182

Мортон А. История Англии. М., 1950. С. 254 – 255.

183

Parliamentary History of England from the Norman Conquest on 1066 to the Year 1803. L., 1810. Vol. VI. P. 1274.

184

Aitken G.A. The Life of Richard Steele. Vol. 1. L., 1889. P. 370.

185

Лазурский В. Сатирико – нравоучительные журналы Стиля и Аддисона. Из истории английской журналистики XVIII в. Т. 1 – П. Одесса, 1909 – 1916.

186

Aitkin G.A. Op. cit.; Winton C. Captain Steele. The Early Career of Richard Steele. The John Hopkin Press, 1964.

187

Впервые к анализу общественно – политических взглядов Р. Стиля в современной отечественной науке обратился автор этой книги // Лабутина Т.Л. Культура и власть в эпоху Просвещения. М., 2005. С. 108 – 133.

188

Английские юмористы XVIII века // Теккерей У. Собр. соч. Т. 7. М., 1977. С. 591.

189

Английские юмористы XVIII века. С. 592.

190

Цит. по: У. Теккерей. Указ. соч. С. 602 – 603.

191

Там же. С. 604 – 606.

192

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. М., 1981. С. 38.

193

Лазурский В. Указ. соч. Т. 1. С. 238, 240.

194

Свифт Дж. Указ. соч. С. 7 – 8.

195

Там же. С. 31.

196

Лазурский В. Указ. соч. Т. II. С. 276.

197

Steele R. Sir Roger De Coverley. Essays from the «Spectator». Boston, 1892. P. 115, 117, 119.

198

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 140. Теккерей У. С. 608 – 609.

199

Educating the Audience. Addison, Steele and Eighteenth – Century Culture. Los Angeles, 1984. P. III, 11.

200

Цит. по: Лазурский В. Указ. соч. Т. II. С. 32.

201

The Guardian. 1713, № 155 // Hill B. Eighteenth – Century Women. An Anthology. L., 1984. P. 52.

202

Цит. по: Лазурский В. Указ. соч. Т. II. С. 32.

203

Там же. Т. 1. С. 292, 293, 298.

204

Town – Talk. In a Letter to a Lady in the Country // Steele R. Periodical Journalism. 1714 – 1716. Oxford, 1959. P. 193.

205

Educating the Audience. Addison, Steele and Eighteenth – Century Culture. Los Angeles, 1984, P. 59 – 60, 62.

206

Теккерей У. С. 601 – 602.

207

Goldgar B.A. The Course of Party. Swift’s Relations with Addison and Steele. Lincoln, 1961. P. 128 – 131.

208

Лазурский В. Т. II. С. 298 – 300.

209

The Englishman. A Political Journal by Richard Steele. Oxford, 1955. P. 23, 130 – 131.

210

Ibid. P. 232.

211

Ibid. P. 114, 184.

212

Ibid. P. 15, 129.

213

Подробнее о патриархальной теории Р. Фильмера в идеологии ранних тори см.: Лабутина Т.Л. Политическая борьба в Англии в период Реставрации Стюартов. 1680 – 1681. М.,1982. С. 127 – 129.

214

Steele R. The Crisis. L., 1714. P. V – VI.

215

A Defense of the Crisis, Written by Mr. Steele. L., 1714. P. 4.

216

The Englishman. Op. cit. P. 115.

217

Ibid. P. 36.

218

A Speech Supposed to Be Spoken by R. Steele, Esq. at the Opening This Parliament (далее – «A Speech by Steele»). L.,1714. P. 7.

219

The Englishman. Op. cit. P. 105

220

The Englishman. Op. cit. P. 76.

221

A Speech by Steele. P. 6.

222

A Letter to a Member of Parliament Concerning the Bill for Preventing the Growth of Schism // Tracts and Pamphlets by Richard Steele. Baltimore, 1944. P. 245 – 246.

223

A Speech by Steele. P. 7.

224

Цит. по: Лазурский В. Указ. соч. Т. II. С. 276.

225

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 31, 64.

226

Там же. С. 318.

227

Steele R. A Letter to Sir M.Warton Concerning Occasional Peers // Tracts and Pamphlets. Op. cit. P. 74 – 76.

228

A True Collection of the Writings of the Author of the True – Born Englishman. Vol. 1. L., 1703. P. 152.

229

Aitkin G.A. Op. cit. P. 399.

230

Winton C. Captain Steele. Baltimore,1969. P. 181.

231

Ibidem.

232

Свифт Дж. Указ. соч. С. 38.

233

Steele R. The Crisis. P. 4, 5.

234

Ibid. P. 28.

235

Mr. Steele’s Apology // Tracts and Pamphlets… P. 292.

236

A Speech by Steele. P. 6, 7.

237

Parliamentary History… P. 1266..

238

Ibidem.

239

Mr, Steele’s Apology. P. 294.

240

Ibid. P. 337 – 338.

241

Parliamentary History… P. 1269, 1272 – 1274.

242

Winton C. Op. cit. P. 182.

243

The Englishman. Op. cit. P. 202.

244

Цит. по: Теккерей У. С. 610.

245

Цит. по: Теккерей У. С. 610.

246

Thackeray W. M. On Addison and Steele // Addison and Steele. The Critical Heritage. L., 1980. P. 442.

247

Macaulay T. Essay on Addison. Boston, 1898. P. 3, 54.

248

Courthope W.J. Addison. L., 1884; Smithers P. The Life of Joseph Addison. Oxford, 1954; The Critical Heritage. Ed. by Bloom A. and Bloom L, L., 1980; Лазурский В. Сатирико – нравоучительные журналы Стиля и Аддисона. Из истории английской журналистики ХVШ века. Т. 1 – П. Одесса,1909 – 1916.

249

International Directory of Eighteenth – Century Studies. Oxford, 2000. P. 377.

250

Smithers P. Op. cit. P. 7.

251

Цит. по: Теккерей У. Английские юмористы ХVIII века // Теккерей У. Собр. соч. Т. 7. М., 1977. С. 570 – 571.

252

Macaulay T. Essay on Addison. Boston, 1898. P. 41 – 42.

253

Цит. по: Сourthope W.J. Op. cit. P. 77.

254

The Letters of Joseph Addison. Oxford, 1941. P. 96, 221, 210 – 211.

255

Цит. по: Теккерей У. С. 572, 570.

256

The Present State of the War, and the Necessity of an Argumentation Considered // The Works of the Late Right Honorable Joseph Addison, Esq. Vol. IV. Birmingham, 1761 (далее – The Works of Addison). P. 283, 285, 295 – 300.

257

Thackeray W.M. Op. cit. P. 444.

258

Gay J. The Present State of Wit, in a Letter to a Friend in the Country. L., 171 1. P. 10 – 14.

259

Macaulay T. Essay on Addison. P. 60 – 61.

260

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. М., 1981. С. 24.

261

Courthope W.J. Op. cit. P. 87.

262

Свифт Дж. Указ. соч. С. 63, 85, 96, 112, 204, 343, 381.

263

Addison and Steele. Selections from "The Tatler" and "The Spectator". New York, 1957. P. 71.

264

Addison. Selections from Addison’s Papers Contributed to the Spectator. Oxford, 1854. P. 125.

265

Ibid. P. 201 – 202.

266

Addison’s Essays from the «Spectator». L., P. 392.

267

Addison. Selections from Addison’s Papers Contributed to the Spectator. Op. cit. P. 211 – 212.

268

The Spectator. Vol. 1. L., 1777.

269

The Spectator. Vol. V. L.,1797. P. 212.

270

Addison. Selections from Addison’s Papers… Op. cit. P. 3.

271

Addison and Steele. Selections from «The Tatler» and «The Spectator». Op. cit. P. 73.

272

Аддисон Дж. Эссе из журнала «Фригольдер» //Англия в памфлете. Английская публицистическая проза начала XVIII века (далее – «Англия в памфлете»). М., 1987. С. 92 – 93; Addison J. Selections from Addison’s Papers Contributed to the Spectator. Op. cit. P. 258.

273

Ibid. P. 256 – 258.

274

Из истории английской эстетической мысли XVIII века (Поп, Аддисон, Джерард, Рид). М., 1982. С. 68.

275

Цит. по: Лазурский В. Указ. соч. Т. 1. С. 298.

276

Аддисон Дж. «Зритель» // «Англия в памфлете». Указ. соч. С. 128 – 129.

277

Аддисон Дж. «Зритель» // «Англия в памфлете». Указ. соч. С. 115.

278

Цит. по: Хрестоматия по западноевропейской литературе. М., 1938. Т. III. С. 23.

279

Англия в памфлете. С. 116.

280

Англия в памфлете. С. 116.

281

Addison’s Essays from the Spectator. Op. cit. P. 274, 276.

282

Цит. по: Теккерей У. Указ. соч. С. 572.

283

Там же.

284

Лазурский В. Т. 1. С. 366.

285

The Free – Holder, or Political Essays. By the Right Honorable Joseph Addison, Esq. L., 1751 (далее – The Free – Holder). P. 155.

286

Addison. Selections from Addison’s Papers… P. 119.

287

Ibid. P. 120 – 121.

288

The Free – Holder. P. 79.

289

Лазурский В. Т. II. С. 290.

290

Cato. A Tragedy by Mr. Addison. L., 1725. P. 60.

291

Addison. Selections from Addison’s Papers… P. 113.

292

The Free – Holder. P. 72.

293

The Free – Holder. P. 2.

294

The Medleys for the Year 171 1 to Which Are Prefixed the Five Whig – Examiners. L., 1712. P. 45 – 50.

295

The Free – Holder. P. 72 – 73..

296

Ibid. P. 308.

297

The Free – Holder. P. 153 – 154.

298

Ibid. P. 200.

299

Ibid. P. 302.

300

Addison. Selections from Addison’s Papers. P. 40 – 41.

301

Addison. Selections from Addison’s Papers. P. 42 – 43.

302

Addison’s Essays from the «Spectator». P. 473.

303

Ibid. P. 394.

304

The Free – Holder. P. 306.

305

Addison J. Selections from Addison’s Papers Contributed to the Spectator. Oxford, 1894. P. 45.

306

Addison J. Selections from Addison’s Papers. P. 115.

307

Ibid. P. 117.

308

Ibid. P. 118.

309

Cato. Op. cit. P. 54 – 56.

310

Addison J. Selections from Addison’s Papers. P. 163.

311

Addison J. Selections from Addison’s Papers. P. 195 – 196.

312

The Free – Holder. P. 75.

313

Addison. Selections from Addison’s Papers. P. 163, 194.

314

Ibid. P. 166, 452.

315

Цит. по: Теккерей У. С. 573.

316

Лазурский В. Т. II. С. 329.

317

Macaulay T.B. Op. cit. P. 97.

318

Теккерей У.М. Английские юмористы восемнадцатого века // Теккерей У.М. Собр. соч. в 12 т. М., 1977. Т. 7. С. 538.

319

Land L., Tobin J. J. Swift. A List of Critical Studies Published from 1895 to 1945. New York, 1945; Stathis J. A Bibliography of Swift Studies 1945 – 1965. Nashville, 1967.

320

Cooke R.J. Swift As a Tory Pamphleteer, Washington, 1967; Speck W.A. Swift. L., 1969; Ehrenpreis J. Swift. The Man, His Works an Age. Vols. 1 – 3. Cambridge, 1982 – 1983; Downie J. Jonathan Swift Political Writer. L., 1984; Веселовский А. Джонатан Свифт, его характер и сатира. М., 1875; Чуйко В.В. Свифт. СПб., 1881; Яковенко В.И. Д. Свифт. Его жизнь и литературная деятельность. СПб., 1891; Дейч А. Свифт. М., 1933; Левидов М. Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях. М., 1964; Муравьев В.С. Джонатан Свифт. М., 1968 и др.

321

Faber R. The Brave Courtier Sir William Temple. L., 1983. P. 10.

322

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. М., 1981. С. 125.

323

Теккерей У.М. Указ. соч. С. 518.

324

Теккерей У.М. Указ. соч. С. 509.

325

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 408.

326

Там же. С. 408 – 409.

327

Цит. по: Яковенко В.И. Указ. соч. С. 34.

328

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 53.

329

Swift J. A Discourse of the Contest and Dissension Between the Nobles and the Commons in Athens and Rome with the Consequences They Had Upon Both Those States // The Works of Jonathan Swift. L., 1843. Vol. 1. P. 287 – 288.

330

Ibid. P. 292.

331

Цит. по: Муравьев В.С. Указ. соч. С. 111.

332

Свифт Дж. Сказка бочки. М., 1976. С. 30.

333

Свифт Дж. Сказка бочки. С. 51, 93, 96.

334

Там же. С, 141.

335

Там же. С. 108.

336

The Works of Jonathan Swift. P. 284 – 285.

337

The Works of Jonathan Swift. P. 293.

338

Ibid. P. 294.

339

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. М., 1976. С. 304.

340

Swift J. The Examiner and Other Pieces Written in 1710 – 1711. Oxford, 1940. P. 13.

341

Ibid. P. 6.

342

Ibid. P. 295.

343

Thoughts on Various Subjects Moral and Diverting // The Works of Jonathan Swift. Vol. II. P. 304 – 305.

344

Swift J. Bickerstaff Papers and Pamphlets on the Church. Oxford, 1940. P. 15.

345

Ibid. P. 16, 23.

346

Swift J. Bickerstaff Papers and Pamphlets on the Church. P, 2.

347

Цит. по: Муравьев В. Джонатан Свифт. С. 109.

348

Swift J. Bickerstaff Papers… P. 2 – 5.

349

Ibid. P. 5, 11, 12.

350

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 42.

351

Ученые расходятся во мнении по поводу происхождения Ванессы. Теккерей полагал, что мать Ванессы была вдовой голландского торговца, который во времена короля Вильгельма Оранского получал прибыльные подряды. Его семья переселилась в Лондон в 1709 г. и жила в доме на Бэри – стрит (См.: Теккерей У. Указ. соч. Т. 7. С. 540). На взгляд литературоведа А.Г. Ингера, отец Ванессы являлся мэром Дублина и после его смерти в 1707 г. семья переселилась в столицу, где и состоялось знакомство Свифта с Эстер Ваномри (См.: Ингер А.Г. Доктор Джонатан Свифт и его «Дневник для Стеллы» //Свифт Дж. Дневник для Стеллы)

352

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 501.

353

Цит. по: Теккерей У. С. 541.

354

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 454, 456.

355

Там же. С. 6, 8, 11.

356

Там же. С. 16.

357

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 20.

358

Cooke R.I. Op. cit. P. XXVII.

359

Swift J. The Examiner. P. 12, 33, 94.

360

Свифт Дж. Памфлеты. М., 1955. С. 65 – 66.

361

Swift J. The History of the Four Last Years of the Queen // The Prose Works of Jonathan Swift. Vol. 7. Oxford, 1951. P. 10.

362

Ibid. P. 8 – 9.

363

Swift J. The History of the Four Last Years of the Queen. P. 9.

364

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 74, 262.

365

The Conduct of the Allies and of the Late Ministry in Beginning and Carrying on the Present War // Swift J. Political Tracts. 1711 – 1713. Oxford, 1951. P. 10 – 1 1.

366

Swift J. The Examiner. P. 4, 63.

367

The Conduct of the Allies … P. 7, 15, 41, 48, 59.

368

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 244.

369

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 247.

370

Там же. С. 248, 256.

371

Swift J. The Examiner. P. 79 – 80.

372

The Public Spirit of the Whigs… // The Works of Jonathan Swift. Vol. II. L., 1768. P. 33, 39, 44 – 47, 57 – 59.

373

Orrery J. Remarks on the Life and Writings of Dr. Jonathan Swift. L., 1752; Acworth B. Swift. L., 1947; Веселовский А. Указ. соч. С. 181; Чуйко В.В. Свифт. СПб., 1881. С. 1; Яковенко В.И. Указ. соч. С. 55, 65; Муравьев В. Указ. соч. С. 151.

374

Cooke I. Op. cit. P. V, XXIX.

375

Speck W.A. Op. cit. P. 20.

376

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 65, 182, 279, 304 – 305.

377

Там же. С. 185.

378

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 327 – 328, 387.

379

Там же. С. 111.

380

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 277, 371.

381

Там же. С. 252.

382

Там же. С. 25, 228, 330, 342, 349, 371.

383

Swift J. The History of the Four Last Years of the Queen. P. XXXIV – XXXV.

384

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 97.

385

Там же. С. 389, 391.

386

Swift J. Political Tracts. Op. cit. P. 123, 136.

387

The Examiner. P. 59.

388

The Examiner. P. 1 12.

389

The Examiner. P. 113 – 114.

390

Ibid. P. 125.

391

Ibid. P. 124.

392

Swift J. Bickerstaff Papers. P. 27, 28, 31, 36 – 39.

393

The Examiner. P. 47.

394

Свифт Дж. Сказка бочки. С. 31.

395

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 52, 54.

396

The Examiner. P. 13.

397

The Examiner. P. 163, 166.

398

Ibid. P. 104, 1 11.

399

Public Absurdities in England // The Works of Jonathan Swift. Vol. II. Op. cit. P. 311.

400

The Examiner. P. 43, 61.

401

Свифт Дж. Сказка бочки. С. 57.

402

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 207, 219, 330.

403

Там же. С. 104.

404

Some Advice Humbly Offered to the Members of the October Club // The Works of Jonathan Swift. Vol. I. P. 77 – 80.

405

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 261 – 262.

406

Там же. С. 345, 436.

407

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 192.

408

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 307.

409

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С.82.

410

Там же. С. 191.

411

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 193, 248, 252, 307, 368.

412

Там же. С. 351.

413

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 249 – 250.

414

Там же. С. 250, 303.

415

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 250, 345 – 347, 356.

416

Там же. С. 251.

417

Там же. С. 343.

418

Там же. С. 383 – 384.

419

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 183 – 184, 298.

420

Там же. С. 14, 135.

421

The New Way of Selling Places at Court in a Letter from a Small Courtier to a Great Stockjobber // The Works of Jonathan Swift. Vol. 1. P. 528.

422

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 347.

423

Там же. С. 352.

424

Там же. С. 255, 257, 299.

425

Там же. С. 296, 298, 299.

426

Свифт Дж. Путешествия Гулливера. С. 196.

427

Manch J. Jonathan Swift and Women. Buffalo,1941; Gold M.B. Swift’s Marriage to Stella, New York, 1967; Quintana R. Two Augustans : John Locke, Jonathan Swift. University of Wisconsin Press, 1978.

428

Цит. по: Теккерей У. Указ. соч. С. 542.

429

Там же. С. 543.

430

Свифт Дж. Памфлеты. М., 1955. С. 134.

431

Там же. С. 124, 139, 152 – 153.

432

Swift J. Of the Education of Ladies // The Works of Jonathan Swift. L., 1843. Vol. II. P. 312.

433

Swift J. A Letter to a Very Young Lady on Her Marriage // The Works of Jonathan Swift. Vol. II. P. 302.

434

Ibid.

435

Ibid.

436

Swift J. Of the Education of Ladies. Op. cit. P. 313.

437

Swift J. A Letter to a Very Young Lady on Her Marriage. P. 302.

438

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 41 1.

439

Там же. С. 444, 446.

440

Swift J. A Letter to a Very Young Lady on Her Marriage. P. 302.

441

Swift J. A Letter to a Very Young Lady on Her Marriage. Р. 420, 444.

442

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 455.

443

Свифт Дж. Дневник для Стеллы.

444

Там же. С. 457 – 459.

445

Там же. С. 397, 416.

446

Swift J. A Letter to a Young Lady… P. 304.

447

Ibid. P. 301 – 302.

448

Подробнее о взглядах Свифта на женское образование и брак см.: Лабутина Т.Л. Воспитание и образование англичанки в XVII веке. СПб., 2001. С. 142 – 157.

449

Цит. по: Яковенко В.И. Указ. соч. С. 106.

450

Цит. по: Ингер А. Джонатан Свифт. С. 21.

451

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 386.

452

Цит. по: Hearnshaw F.J. The Social and Political Ideas of Some English Thinkers of the Augustan Age. 1650 – 1750. L., 1928. P. 210.

453

Ibid.

454

Kramnick I. Bolingbroke And His Circle. The Politics of Nostalgia in the Age of Walpole. Harvard, 1968. P. 1 – 2.

455

Барг М.А. Историческая мысль английского Просвещения: Болингброк //Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978.

456

Utopias of the British Enlightenment. Cambridge, 1994. P.36.

457

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. М., 1981. С. 44.

458

Varey S. Henry St.John, Viscount Bolingbroke. Boston, 1984. P. 1.

459

Goldsmith Dr. The Life of Henry St. John Lord Viscount Bolingbroke //Bolingbroke H. St. John. A Dissertation upon Parties. L., 1786. P. 5.

460

Барг М.А. Указ. соч. С. 283.

461

The Works of Lord Bolingbroke with a Life (далее – The Works). Vol. 1. L., 1754. P. 115.

462

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. Указ. соч. С. 230.

463

Bolingbroke H. A Letter to Sir William Windham. L., 1787. P. 13.

464

Of the Constitution of Great Britain // Bolingbroke H. St. John. A Collection of Political Tracts. L., 1748 (далее – Political Tracts).. P. 257.

465

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 289.

466

Bolingbroke H. A Letter to Sir William Windham. Op. cit. P. 12.

467

Свифт Дж. Дневник для Стеллы. С. 139.

468

Там же. С. 85.

469

Барг М.А. Указ. соч. С. 285.

470

Цит. по: Kramnick I. Op. cit. P. 15

471

Ibid. P. 14.

472

Цит. по: Macknight T. The Life of Henry St. John Viscount Bolingbroke, Secretary of State in the Reign of Queen Anne. L., 1863. P. 533.

473

On Liberty and the Original Compact between the Prince and the People //Political Tracts. Op. cit. P. 285.

474

On the Power of the Prince and the Freedom of the People// Political Tracts. P. 246.

475

Bolingbroke H. St. John. Letters on the Spirit of Patriotism. L.,1757. P. 11 – 12.

476

Идея о Короле – Патриоте // Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С. 211.

477

Mansfield H.G. Statesmanship and Party Government. A Study of Burke and Bolingbroke. Chicago, 1965. P. 49, 98; Goldsmith Dr. Op. cit. P. 10.

478

Kramnick I. Op. cit. P. 98.

479

Ibid. P. 99 – 100.

480

Идея о Короле – Патриоте. Указ. соч. С. 206.

481

Там же.

482

The Freeholder’s Political Catechism // Political Tracts. P. 266.

483

On Liberty and the Original Compact between the Prince and the People //Political Tracts. P. 285.

484

Рассуждение о партиях // Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. Указ. соч. С. 165.

485

Там же. С. 170.

486

Идея о Короле – Патриоте. С. 220 – 221.

487

Рассуждение о партиях. С. 184.

488

Там же. С. 188 – 189.

489

The Freeholder’s Political Catechism. Op. cit. P. 265.

490

Идея о Короле – Патриоте. С. 203.

491

The Freeholder’s Political Catechism. P. 263.

492

On the Spirit of Patriotism. Op. cit. P. 37.

493

Рассуждение о партиях. Указ. соч. С. 174 – 175.

494

Рассуждение о партиях. Указ. соч. С. 183.

495

Of the Constitution of Great Britain // Political Tracts. P. 255.

496

The Freeholder’s Political Catechism. P. 275.

497

Рассуждение о партиях. Указ. соч. С.178.

498

Там же. С. 177 – 178.

499

Рассуждение о партиях. Указ. соч. С. 179.

500

Идея о Короле – Патриоте. Указ. соч. С. 208, 209, 218.

501

Там же. С. 201 – 201.

502

Там же. С. 203 – 204.

503

Идея о Короле – Патриоте. Указ. соч. С. 211.

504

Там же. С. 218.

505

Там же. С. 215.

506

Идея о Короле – Патриоте. Указ. соч. С. 216.

507

Political Tracts. P. 232, 264, 285.

508

Bolingbroke H. St.J. A Dissertation upon Parties. L., 1786. P. VIII – IX; Political Tracts. P. 264.

509

Идея о Короле – Патриоте. С. 223.

510

Там же.

511

On Good and Bad Ministers // Political Tracts. P. 209, 21 1.

512

Идея о Короле – Патриоте. С. 226 – 228.

513

Идея о Короле – Патриоте. С. 228, 212.

514

Там же. С. 232.

515

Идея о Короле – Патриоте. С. 232 – 233.

516

Там же. С. 221.

517

См.: Hearnshaw F.J. Op. cit. P. 241; Macknight T. Op. cit. P. 637.

518

Барг М.А. Указ. соч. С. 287.

519

Идея о короле – Патриоте. С. 208.

520

Bolingbroke H. St. J. A Dissertation upon Parties. Op. cit. P. 5.

521

Рассуждение о партиях. С. 195 – 196.

522

Там же. С. 182.

523

Letters on the Spirit of Patriotism // Political Tracts. Op. cit. P. 22.

524

Ibid. P. 62.

525

Kramnick I. Op. cit. P. 161.

526

Рассуждение о партиях. С.170, 190.

527

Там же. С. 169.

528

Идея о Короле – Патриоте. С. 233, 236.

529

Political Tracts. P. 287 – 288.

530

Рассуждение о партиях. С.176.

531

Там же. С. 167.

532

On the Power of the Prince and the Freedom of the People. P. 246.

533

Рассуждение о партиях. С. 176.

534

Там же. С. 187, 192, 194, 195.

535

The Freeholder’s Political Catechism. Op. cit. P. 271.

536

On Bribery and Corruption // Political Tracts. P. 283.

537

Letters on the Spirit of Patriotism. P. 16, 38, 44.

538

Of the Constitution of Great Britain // Political Tracts. P. 252.

539

Подробнее о патриархальной теории Р. Фильмера см.: Лабутина Т.Л. Политическая борьба в Англии в период Реставрации Стюартов .1660 – 1681. М., 1982. С. 127 – 129.

540

Барг М.А. Указ. соч. С. 280.

541

Там же. С. 286.

542

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну // Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Максимы. Характеры. М., 1978 С. 5 – 226.

543

Алексеев М. П. Честерфилд и его «Письма к сыну» // Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Максимы. Характеры. Л., 1971. С. 278.

544

Craig W. H. Life of lord Chesterfield, an account of the ancestry, personal character & public services of the fourth earl of Chesterfield. L., 1907. P. 124.

545

Балахонова Л.В. «Письма к сыну» Честерфилда как исторический источник в изучении английского менталитета XVIII в. // Проблемы повседневности в истории: образ жизни, сознание и методология изучения. Ставрополь, 2011. С. 116.

546

Подробнее о билле об исключении см.: Лабутина Т.Л. Политическая борьба в Англии в период реставрации Стюартов. 1660 – 1681. М., «Наука», 1982. С. 182 – 185.

547

Craig W. H. Life of lord Chesterfield, an account of the ancestry, personal character & public services of the fourth earl of Chesterfield. L., 1907. P. 13, 14, 16, 17, 33, 39.

548

Подробнее см.: Лабутина Т.Л. Маркиз Галифакс и его «Новогодний подарок для леди» // Лабутина Т.Л. Воспитание и образование англичанки в XVII веке. СПб., 2001. С. 158 – 180.

549

Craig W. H. Op. cit. P. 44.

550

Ibid. P. 47.

551

Ibid. P. 52.

552

Ibid. P. 55.

553

Ibid. P. 68.

554

Lee S. Stanhope, Philip Dormer // Dictionary of National Biography. Vol. 54. L., 1898. P. 26.

555

Подробнее о религиозной политике правительства в правление Анны Стюарт см.: Лабутина Т.Л. У истоков современной демократии. Политическая мысль английского Просвещения (1689 – 1714). М., 1994. С. 38 – 39, 42 – 43.

556

Craig W.H. Op. cit, P. 58 – 61, 63 – 64, 67 – 68, 74.

557

Ibid. P. 80 – 82.

558

Ibid. P. 99.

559

Ibid. P. 96, 99, 101, 103, 105, 108.

560

Ibid. P. 116.

561

Алексеев М. П. Честерфилд и его «Письма к сыну» // Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Максимы. Характеры. – Л., 1971. С. 289.

562

Craig W.H. P. 126 – 129, 131 – 136, 139 – 142.

563

Ibid. P. 155.

564

Craig W.H. P. 157.

565

Ibid. P. 162.

566

Hassall A. Life of viscount Bolingbroke. Philadelphia, 1889. P. 145 – 146.

567

Craig W.H. P. 163, 173.

568

Glover R. London, or, the progress of commerce // Glover R. The poems. Chiswick, 1822. P. 274 – 275.

569

Craig W.H. P. 184 – 185.

570

Подробнее о герцогине Мальборо см.: Иерусалимская Е.В. Фаворитизм в эпоху становления конституционной монархии в Англии. Герцогиня Мальборо и виги (1702 – 1710) // Переходные эпохи в социальном измерении. История и современность. М., 2002. С. 173 – 190.

571

Craig W.H. P. 191 – 192, 195, 206, 208.

572

Ibid. P. 211.

573

Свифт Дж. Письма // Свифт Дж. Путешествие Гулливера. М., 2004. С. 617.

574

Craig W.H. Life of lord Chesterfield, an account of the ancestry, personal character & public services of the fourth earl of Chesterfield. P. 219.

575

Ibid. P. 239.

576

Ibid. P. 239 – 242, 245, 257 – 259, 261, 263 – 264, 268 – 269, 271 – 273.

577

Denby F.A. Lord Chesterfield’s theory of education. Thesis submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of master of arts. Illinois, 1912. P. 87.

578

Алексеев М.П. Честерфилд и его «Письма к сыну» // Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Максимы. Характеры. Л., 1971. С. 288, 299, 302.

579

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Указ. соч. С. 96.

580

Там же. С. 11, 26, 33, 45, 65, 96, 115, 189.

581

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Указ. соч. С. 27.

582

Denby F.A. Lord Chesterfield’s theory of education. Thesis submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of master of arts. P. 73.

583

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Указ. соч. С. 21, 87, 125, 131, 163, 168, 185, 208.

584

Там же. С. 17 – 18, 35, 46 – 47, 83, 1 13, 133, 138 – 139, 154.

585

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. С. 208.

586

Там же. С. 41 – 42, 60, 66, 107, 140, 142, 189.

587

Там же. С. 106 – 107.

588

Там же. С. 214.

589

Craig W.H. Life of lord Chesterfield, an account of the ancestry, personal character & public services of the fourth earl of Chesterfield. P. 308.

590

Ibid. P. 332, 339,

591

Cramp W. Junius and his works compared with the character and writings of Philip Dormer Stanhope, earl of Chesterfield. L., 1850. P. 113.

592

Craig W.H. Life of lord Chesterfield, an account of the ancestry, personal character & public services of the fourth earl of Chesterfield. P. 344.

593

Просветительское движение в Англии / Под ред. Н.М. Мещеряковой. М., 1991. С. 303 – 304; Елистратова А.А. Фильдинг. М., 1954. С. 3; Уткина О.Л. Английская провинция в романах Г. Филдинга. Дис. … к. филол. н. Магнитогорск, 2006. С. 180.

594

Cross W.L. The history of Henry Fielding. V. I, New Haven, 1918. P. 318 – 319.

595

Филдинг Г. Исторический ежегодник за 1736 год // Филдинг Г. Комедии. – М., 1954. С. 284.

596

См. напр.: Уткина О.Л. Английская провинция в романах Г. Филдинга. Дис. … к. филол. н. Магнитогорск, 2006. С. 180; Аникеева Н.А. Поэтика «комических эпопей» Генри Филдинга. Дис. … к.филол.н. – Балашов, 2006; Боровлева М.Ю. Концепт «провинция» в английской комедии нравов XVIII века: Дж. Фаркер, Дж. Аддисон, Г. Филдинг, О. Голдсмит, Р.Б. Шеридан. Дис. … к. филолог. н. М., 2007.

597

Елистратова А.А. Реализм Фильдинга // Из истории английского реализма. М., 1941; Она же. Литература эпохи Просвещения // История английской литературы. Т. 1. Вып. 2. М. – Л., 1945. С. 408 – 454; Она же. Фильдинг. М., 1954; Она же. Английский роман эпохи Просвещения. М., 1966; Обломиевский Д.Д. Фильдинг // Ранний буржуазный реализм. – Л., 1936. С. 185 – 241; Клименко Е.И. Стиль «Тома Джонса» // Клименко Е.И. Традиция и новаторство в английской литературе. – Л., 1961. С. 154 – 168; Мясникова Л.Г. Критика английским писателем – просветителем Г. Филдингом внутренней политики вигских кабинетов во главе с Р. Уолполом // Общественные идеи и социально – политическая борьба в новое и новейшее время. М., 1987. С. 153 – 172.

598

Левашова Ю.А. Английские утопии XVIII века. Дис. к.и.н., Самара, 2006. С. 160.

599

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. М.,1984. С. 5 – 8.

600

Там же. С. 8 – 9.

601

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. С. 9 – 11.

602

Там же. С. 11 – 15, 20.

603

Филдинг Г. Щёголь из Темпля // Филдинг Г. Комедии. М., 1954. С. 3, 5, 6, 8, 15, 28, 29, 49.

604

Fielding H. The tragedy of tragedies, or The life and death of Tom Thumb the Great // Fielding H. The life and dead of Tom Thumb the Great and some miscellaneous writings. New Heaven, 1918. P. 48.

605

Филдинг Г. Политик из кофейни или, Судья в собственной ловушке // Филдинг Г. Комедии. М., 1954. С. 148.

606

Там же. С. 111.

607

Филдинг Г. Авторский фарс с кукольным представлением под названием «столичные потехи» // Филдинг Г. Фарсы. М., 1980. С. 96.

608

Там же. С. 55, 66, 85.

609

Филдинг Г. Лотерея // Филдинг Г. Фарсы. М., 1980. С. 176.

610

Филдинг Г. Мисс Люси с столице, продолжение фарса «Урок отцу, или Дочка без притворства» // Филдинг Г. Фарсы. Указ. соч. С. 337.

611

Филдинг Г. Подмётные письма, или Новый способ удержать жену дома //Филдинг Г. Фарсы. Указ. соч. С. 120.

612

Там же. С. 150.

613

Филдинг Г. Служанка – интриганка // Филдинг Г. Фарсы. Указ. соч. С. 247.

614

Там же. С. 267.

615

Филдинг Г. Опера Граб – стрита, или У жены под башмаком // Филдинг Г. Избранные сочинения. Т. 1. М., 1954. С. 78.

616

Там же. С. 85.

617

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. Указ. соч. С. 43 – 48.

618

Филдинг Г. Пасквин. Драматическая сатира // Филдинг Г. Комедии. Указ. соч. С. 225.

619

Там же. С. 237 – 238.

620

Там же. С. 242.

621

Там же. С. 255 – 256, 258 – 260.

622

Филдинг Г. Исторический ежегодник за 1736 год. Указ. соч. С. 289, 293 – 299, 310.

623

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. Указ. соч. С. 54.

624

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. Указ. соч. С. 57 – 64.

625

Филдинг Г. Апология жизни миссис Шамелы Эндрюс // Библиотека электронной литературы в формате fb2. URL: http://loveread.ec/read_book.php?id= 35721&p=1 (Дата обращения: 17.08.2019).

626

Филдинг Г. История приключений Джозефа Эндруса и его друга, мистера Абраама Адамса // Филдинг Г. Сочинения. Т. 1. М., 1954. С. 601 – 602.

627

Там же. С. 634.

628

Филдинг Г. История приключений Джозефа Эндруса и его друга, мистера Абраама Адамса // Филдинг Г. Сочинения. Т. 1. М., 1954. С. 717, 722.

629

Филдинг Г. Путешествие в загробный мир и прочее // Филдинг Г. Избранные сочинения. М., 1989. С. 65.

630

Филдинг Г. История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого // Филдинг Г. Сочинения. Т. 1. М., 1954. С. 299 – 300, 316, 318, 333, 341, 345, 359.

631

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. Указ. соч. С. 84.

632

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. Указ. соч. С. 91 – 92.

633

Тревельян Дж.М. Социальная история Англии. Обзор шести столетий от Чосера до королевы Виктории. М., 1959. С. 313.

634

Филдинг Г. История Тома Джонса, найдёныша. М., 1973. С. 713.

635

Клименко Е.И. Стиль «Тома Джонса» // Клименко Е.И. Традиция и новаторство в английской литературе. Л., 1961. С. 168.

636

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. С. 103 – 104.

637

Там же. С. 105 – 11 1.

638

Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies & c. L., 1751. P. 20.

639

Fielding H. A proposal for making an effectual provision for the poor for amending the morals and for rendering them useful members of society. Dublin, 1753. P. 13 – 16, 20 – 23, 28.

640

Роджерс П. Генри Филдинг. Биография. С. 1 17 – 118, 122 – 125, 130, 132.

641

Lyttleton G. Dialogues of the dead // Project Gutenberg. URL: http://www. gutenberg.org/files/17667/17667 – h/17667 – h.htm (Дата обращения: 17.08.2019).

642

См. напр.: Просветительское движение в Англии / Под ред. Н.М. Мещеряковой. М., 1991; Лабутина Т.Л., Ильин Д.В. Английское Просвещение. Общественно – политическая и педагогическая мысль. 2 – е изд., СПб., 2018.

643

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. L., 1958. P. 27 – 29.

644

Pollard A.F. Dashwood, Francis // Dictionary of national biography. L., 1901. P. 112 – 1 13.

645

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. L., 1958. P. 33 – 34.

646

Ibid. P. 45.

647

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. P. 30 – 31.

648

Kelly J.M. Riots, revelries and rumor: libertinism and masculine association in Enlightenment London // Journal of British studies. Vol. 45, № 4 (October 2006). P. 777.

649

Дэшвуд Ф. Дневник пребывания в С. – Петербурге в 1733 году // Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 55 – 86.

650

Беспятых Ю.Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 9 – 10

651

Лабутина Т.Л. Британцы в России в XVIII веке. СПб., 2013. С. 133 – 134, 137.

652

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 72.

653

Там же. С. 82.

654

Kemp B. Sir Francis Dashwood’s Diary of his visit to St. Petersburg in 1733 //Slavonic and East European Review, 38 (1959/1960). P. 194.

655

Кросс Э. Британцы в Петербурге. XVIII век. СПб., 2005. С. 356 – 358.

656

Kemp B. Sir Francis Dashwood’s Diary of his visit to St. Petersburg in 1733. Op. cit. P. 194 – 196; Кросс Э. Британцы в Петербурге. XVIII век. Указ. соч. С. 357 – 358.

657

Арутюнов С.А. Первый британец в Российской империи? URL: https://history.wikireading.ru/301924 (Дата обращения: 3.02.2019).

658

Там же. С. 54 – 55, 62 – 65.

659

Дэшвуд Ф. Дневник пребывания в С. – Петербурге в 1733 году // Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 54 – 57, 62 – 65.

660

Дэшвуд Ф. Дневник пребывания в С. – Петербурге в 1733 году (далее «Дэшвуд Ф. Дневник») // Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 54 – 58; Лабутина Т.Л. Леди Рондо при дворе Анны Иоанновны //Лабутина Т.Л. Британцы в России в XVIII веке. Указ. соч. С. 287 – 309.

661

Дэшвуд Ф. Дневник. С. 58, 60 – 68.

662

Там же. С. 61.

663

Там же. С. 67.

664

Там же.

665

Лабутина Т.Л. Британцы в России в XVIII веке. С. 132.

666

Дэшвуд Ф. Дневник. С. 61.

667

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. Указ. соч. С. 73.

668

Дэшвуд Ф. Дневник С. 67.

669

Там же. С. 66.

670

Там же. С. 68 – 70.

671

Джастис Э. Три года в Петербурге // Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 88, 90, 95, 97 – 99, 102.

672

Лабутина Т.Л. Леди Рондо при дворе Анны Иоанновны // Лабутина Т.Л. Британцы в России в XVIII веке. Указ. соч. С. 287 – 290, 302 – 303, 308 – 309.

673

Дэшвуд Ф. Дневник. С. 54 – 55.

674

Кросс Э. Британцы в Петербурге. XVIII век. С. 359.

675

Там же. С. 357.

676

. Дэшвуд Ф. Дневник. С. 61.

677

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. L., 1958. P. 30.

678

Pollard A.F. Dashwood, Francis // Dictionary of national biography. L., 1901. P. 113.

679

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. L., 1958. P. 32.

680

Ibid. P. 40.

681

Ibid. P. 42 – 43.

682

Pollard A.F. Dashwood, Francis // Dictionary of national biography. L., 1901. P. 114.

683

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. Op. cit. P. 37 – 38.

684

Ibid. P. 49.

685

Ibid. P. 43.

686

Pollard A.F. Dashwood, Francis // Dictionary of national biography. L., 1901. P. 114

687

McCormick D. The Hell – Fire Club. The story of amorous of Knights of Wycombe. L., 1958. P. 50.

688

Болингброк Г. Идея о Короле – Патриоте // Болингброк Г. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978.

689

Болингброк г. Рассуждение о партиях // Болингброк г. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978.

690

Lyttelton G. Poetical works of George Lord Lyttelton. L., C. Whittingham, 1801. P. III.

691

Lyttelton G. Poetical works of George Lord Lyttelton. L., C. Whittingham, 1801. P. IV.

692

Barker G.F.R. Lyttelton, George // Dictionary of national biography. Vol. 34. L., 1893. P. 369.

693

Lyttleton G. Observation on the present state of our affairs at home and abroad; in a letter to a member of parliament from friend in the country // Lyttleton G. The works. V. 1. L., 1776.

694

Ibid. P. 107 – 108.

695

Barker G.F.R. Lyttelton, George // Dictionary of National Biography. Vol. 34. L., 1893. P. 369 – 370.

696

Пономарёва В.В. Парламент и политическая элита Великобритании XVIII века. Красноярск, 2002. С. 19.

697

Barker G.F.R. Lyttelton, George // Dictionary of National Biography. Vol. 34. L., 1893. P. 371.

698

Lyttelton G. A letter to the tories. L., 1748.

699

Ibid. P. 5 – 6.

700

Ibid. P. 22.

701

Barker G.F.R. Lyttelton, George // Dictionary of National Biography. Vol. 34. L., 1893. P. 375.

702

Ibid.

703

Lyttelton G. Letters from a Persian in England to his friend at Isfahan // Lyttelton G. The works of George lord Lyttelton. Dublin, J. Williams, 1775.

704

Lyttelton G. Dialogues of the dead. L., Paris, N. – Y., Melbourne, Cassell & Company Ltd., 1889 // Project Gutenberg. URL: http://www.gutenberg.org/files/17667/17667 – h/17667 – h.htm (Дата обращения: 10.03.2018).

705

Lyttelton G. Letters from a Persian in England to his friend at Isfahan // Lyttelton G. The works of George lord Lyttelton. Dublin, J. Williams, 1775. P. 110, 168 – 169.

706

Ibid. P. 165, 170.

707

Ibid. P. 91 – 92.

708

Т.е. сунниты и шииты в исламе.

709

Lyttelton G. Letters from a Persian in England to his friend at Isfahan. Op. cit. P. 165.

710

Ibid. P. 87.

711

Болингброк Г. Идея о Короле – Патриоте // Болингброк Г. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С. 227, 234; Болингброк Г. Рассуждение о партиях // Болингброк Г. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С. 182.

712

Lyttelton G. Letters from a Persian in England to his friend at Isfahan // Lyttelton G. The works of George lord Lyttelton. Dublin, J. Williams, 1775. P. 153, 172 – 177.

713

Ibid. P. 94 – 97.

714

Lyttelton G. Dialogues of the dead. L., Paris, N. – Y., Melbourne, Cassell & Company Ltd., 1889 // Project Gutenberg. URL: http://www.gutenberg.org/files/17667/17667 – h/17667 – h.htm (Дата обращения: 10.03.2018).

715

Ibid.

716

Ibid.

717

Болингброк г. Рассуждение о партиях // Болингброк г. Письма об изучении и пользе истории. М., 1978. С. 192.

718

Lyttelton G. Dialogues of the dead. – L., Paris, N. – Y., Melbourne, Cassell & Company Ltd., 1889 // Project Gutenberg. URL: http://www.gutenberg.org/files/17667/17667 – h/17667 – h.htm (Дата обращения: 10.03.2018).

719

Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну // Честерфилд Ф.Д.С. Письма к сыну. Максимы. Характеры. – М., 1978. С. 164.

720

Lyttelton G. Poetical works of George Lord Lyttelton. L., C. Whittingham, 1801. P. VI.

721

Ibid. P. IX.

722

Morley J. Burke. L., 1909. P. 149 – 150.

723

Гарбузов В.Н. Консерватизм: ценности, идеи, политика // Метаморфозы истории. Альманах. 1997. № 1. С. 138 – 139.

724

См. напр.: Prior J. A life of Edmund Burke. L., 1891; Morley J. Burke. L., 1909; Newman B. Edmund Burke. L., 1927; O’Gorman F. Edmund Burke. His political philosophy. L., 1973; Kramnick I. The rage of Edmund Burke. Portrait of an ambivalent conservative. N. – Y., 1977; Macpherson C.B. Burke. Oxford, 1980; Reid Ch. Edmund Burke and the practice of political writing. Dublin, 1985; Honderich T. Conservatism: Burke, Nozick, Bush, Blair? L., 2005; Jones E. Edmund Burke and the invention of modern conservatism, 1830 – 1914: An intellectual history. Oxford, 2017; Робин К. Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Бёрка до Сары Пейлин. М., 2013.

725

Чудинов А.В. «Первый анархист» или «основоположник консерватизма»? К вопросу о политическом идеале Эдмунда Бёрка) // Монархия и народовластие в культуре Просвещения. М., 1995. С. 127 – 140; Белов М.В., Витальева В.А. Эдмунд Бёрк – ранний идеолог Британской империи // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. М., 2011. № 34. С 74 – 99.

726

Поляков Л.В. Эдмунд Бёрк: политическая биография. // Бёрк Э. Правление, политика и общество. М., 2001. С. 15.

727

Morley J. Burke. L., 1909. P. 5 – 6.

728

Ibid. P. 8 – 12.

729

Бёрк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного. М., 1979.

730

Reid Ch. Edmund Burke and the practice of political writing. Dublin, 1985. P. 35..

731

Kramnick I. The rage of Edmund Burke. Portrait of an ambivalent conservative. N. – Y., 1977. P. 98.

732

Бёрк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного. Указ .соч. С. 84, 150. 129, 132.

733

Reid Ch. Edmund Burke and the practice of political writing. P. 35 – 36.

734

Бёрк Э. Защита естественного общества // Эгалитаристские памфлеты в Англии середины XVIII в. С. 41 – 110.

735

Prior J. A life of Edmund Burke. P. 45.

736

Бёрк Э. Защита естественного общества. Указ. соч. С. 46. 43 – 44, 47.

737

Там же. С. 49; Hume D. Some further considerations with regard to justice //Hume D. Philosophical works. Vol. 4. Boston – Edinburgh, 1854. P. 377 – 378.

738

Бёрк Э. Защита естественного общества. Указ. соч. С. 54, 66, 75 – 79. 49, 51 – 52.

739

Чудинов А.В. «Первый анархист» или «основоположник консерватизма»? (К вопросу о политическом идеале Эдмунда Бёрка). Указ. соч. С. 127.

740

Бёрк Э. Защита естественного общества. С. 79, 80, 81.

741

Абрамов В.Н. Политическая философия Эдмунда Бёрка. (У истоков консервативной традиции западной общественной мысли). Автореф. … канд. филос. наук. М., 1988. С. 12 – 13.

742

Берк Э. «Залог успеха – не наличие, а отсутствие таланта». Ранние эссе //Вопросы литературы. 2008. № 1. С. 265 – 296.

743

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых революционных обществ в Лондоне, относящихся к этому событию, в письме, предназначенном для парижского дворянина, написанном достопочтенным Эдмундом Бёрком // Политнаука. Политология в России и мире. URL: http://www.politnauka.org/library/classic/berk.php (Дата обращения: 12.08.2019).

744

Burke E. An account of the European settlements in America. L., 1757.

745

Ibid. Vol. 2. P. 59.

746

Morley J. Burke. P. 20 – 22, 26 – 27.

747

Burke E. Tracts relative to the laws against popery in Ireland // Ricorso: a knowledge of Irish literature. URL: http://www.ricorso.net/rx/library/authors/classic/Burke_ E/Ir_Affairs/Tracts_1763.htm (дата обращения: 12.08.2019).

748

O’Gorman F. Edmund Burke. His political philosophy. L., 1973. P. 85.

749

Burke E. Tracts relative to the laws against popery in Ireland. // Ricorso: a knowledge of Irish literature. URL: http://www.ricorso.net/rx/library/authors/classic/Burke_ E/Ir_Affairs/Tracts_1763.htm (дата обращения: 12.08.2019).

750

Ibid.

751

Ibid.

752

Ibid.

753

Morley J. Burke. L., 1909. P. 28 – 32.

754

Лабутина Т.Л., Ильин Д.В. Английское Просвещение: общественно – политическая и педагогическая мысль. СПб., 2012. С. 216 – 217.

755

Morley J. Burke. P. 44, 47, 49 – 50, 52 – 55, 57.

756

Morley J. Burke. P. 67 – 69.

757

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых революционных обществ в Лондоне, относящихся к этому событию, в письме, предназначенном для парижского дворянина, написанном достопочтенным Эдмундом Бёрком // Политнаука. Политология в России и мире. URL: http://www.politnauka.org/library/classic/berk.php (Дата обращения: 12.08.2019).

758

Morley J. Burke. P. 71 – 74, 80 – 81.

759

Белов М.В., Витальева В.А. Эдмунд Бёрк – ранний идеолог Британской империи. Указ. Соч. С. 83 – 85.

760

Morley J. Burke. P.85.

761

Лабутина Т.Л., Ильин Д.В. Английское Просвещение: общественно – политическая и педагогическая мысль. С. 218 – 219; Morley J. Burke. P. 87 – 88.

762

Morley J. Burke. P. 89 – 94, 96.

763

Ibid. P. 103 – 104, 124 – 126.

764

Маколей Т.Б. Воррен Гастингс // Lib.ru: Библиотека Максима Мошкова. URL: http://az.lib.ru/m/makolej_t_b/text_1841_warren_hastings – oldorfo.shtml (Дата обращения: 12.08.2019).

765

Там же.

766

Courtney C.P. Edmund Burke and the Enlightenment // Statesmen, scholars and merchants. Oxf., 1973. P. 304 – 322.

767

Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? // Lib.ru: Библиотека Максима Мошкова. URL: http://zhurnal.lib.ru/w/worotnikow_m_g/kant_aufklaerung. shtml (Дата обращения: 12.08.2019).

768

Руткевич А.М. Что такое консерватизм? М., 1999. С. 27, 38 – 39.

769

Morley J. Burke. P. 149 – 150.

770

Ibid. P. 146.

771

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции … Указ. соч. URL: http://www.politnauka.org/library/classic/berk.php (Дата обращения: 12.08.2019).

772

Там же.

773

Чудинов А.В. Размышления англичан о Французской революции. Э. Бёрк. Дж. Макинтош. У. Годвин. М.,1996. С. 146; Morley J. Burke. P. 153 – 154, 162 – 163.

774

Чудинов А.В. Размышления англичан о Французской революции. Э. Бёрк. Дж. Макинтош. У. Годвин. С. 69 – 70.

775

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции…

776

Чудинов А.В. Размышления англичан о Французской революции. Э. Бёрк. Дж. Макинтош. У. Годвин. С. 67 – 68.

777

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции…

778

Там же.

779

Там же.

780

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции…

781

Morley J. Burke. P. 186 – 187.

782

Юм Д. Англия под властью дома Стюартов. Т. 1. СПб., 2001. С. 109, 253.

783

Morley J. Burke. P. 189, 191 – 192, 197.

784

Ibid. P. 198 – 201, 206.

785

Поляков Л.В. Эдмунд Бёрк: политическая биография // Бёрк Э. Правление, политика и общество. С. 33.

786

Morley J. Burke. P. 69, 108, 11 1.

787

Иванов В. Идеология: характер и закономерности развития. М., 1977. С. 0 – 11, 41.

788

Руткевич А,М. Что такое консерватизм? М., 1999. С. 1 – 22, 25 – 30.

789

Галкин А.А., Рахшмир Ю.П. Консерватизм в прошлом и настоящем. О социальных корнях консервативной волны. М., 1987. С. 9 – 10.

790

Подробнее см.: Лабутина Т.Л. Рецепция идейного наследия английского Просвещения в США, Франции и России в XVIII веке // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. М., 2015. Вып. 51. С. 151 – 164.

791

Цит. по: Simmons E.J. English Literature and Culture in Russia (1553 – 1840). Cambridge,1935. P. 81.

792

Подробнее см.: Лабутина Т.Л. Британцы в России в XVIII веке. СПб., 2013. С. 51 – 164.

Content

Лабутина Т. Л., Ковалев М. А.
Британские интеллектуалы эпохи Просвещения: от маркиза Галифакса до Эдмунда Бёрка

Введение

Глава первая Маркиз Галифакс и его «Новогодний подарок для леди»

Глава вторая Триумф Дефо у позорного столба

Глава третья «Дело» журналиста Ричарда Стиля

Глава четвертая Мораль и политика Джозефа Аддисона

Глава пятая У истоков «Путешествий Гулливера»

Глава шестая Политическая утопия Лорда Болингброка

Глава седьмая Политик эпохи Просвещения Филипп Честерфилд

Глава восьмая Жизненный и творческий путь Генри Филдинга

Глава девятая «Неизвестные» просветители Англии Ф. Дэшвуд и Дж. Литтлтон

Глава десятая Эдмунд Бёрк на пути к консерватизму

Заключение

1