Рекс Стаут

Острие копья

Rex Stout

FER-DE-LANCE

Copyright © 1934 by Rex Stout

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Д. В. Попов, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

Глава 1

Ехать за пивом в тот день светило определенно мне, поскольку дело Фэрмонтского национального банка было закрыто еще на прошлой неделе, и поневоле я оказался на побегушках. И если Вулфу взбредало в голову, он не стеснялся гонять меня на Мюррей-стрит хотя бы и за баночкой ваксы. Однако за пивом был послан Фриц. Сразу после обеда, не успев даже домыть посуду, он по звонку поднялся из кухни наверх и, получив распоряжения, вышел из дому и сел в «родстер», который мы всегда парковали перед входом. Час спустя он вернулся с ящиками с пивом на заднем откидном сиденье. Вулф находился в кабинете – так называли эту комнату мы с ним, для Фрица же она была библиотекой. Я сидел в гостиной, погруженный в чтение книги об огнестрельных ранениях, в которой ни черта не понимал. Оттуда-то я и увидел в окно, как Фриц подкатывает к дому. То был неплохой повод размяться, так что я вышел и помог ему перенести ящики на кухню. Только мы принялись переставлять бутылки в буфет, как раздался звонок. Я проследовал за Фрицем в кабинет.

Вулф поднял голову. Я упоминаю об этом, поскольку в силу ее изрядной величины одно это движение, похоже, требовало труда. Пожалуй, она была даже больше, чем казалась, но на таком огромном теле любая другая голова осталась бы незамеченной.

– Где пиво?

– На кухне, сэр. В буфете, в правом нижнем отделении, я полагаю.

– Подавай его сюда. Оно холодное? И еще открывалку и два стакана.

– Большей частью холодное, сэр. Слушаюсь.

Я ухмыльнулся, сел в кресло и принялся с интересом следить за манипуляциями Вулфа с кусочками бумаги. Он вырезал из нее кружочки и теперь гонял их по папке с промокашками. А Фриц тем временем начал приносить пиво, по шесть бутылок на подносе зараз. После его третьего рейса я вновь ухмыльнулся, увидев, как Вулф оглядел боевые порядки на столе, а затем перевел взгляд на спину Фрица, удаляющегося из кабинета. Еще два полных подноса, и Вулф наконец остановил парад:

– Фриц, не соблаговолишь ли сообщить мне, когда это закончится?

– Весьма скоро, сэр. Еще девятнадцать. Всего сорок девять.

– Вздор! Извини меня, Фриц, но это явный вздор.

– Да, сэр. Вы велели купить по одной бутылке каждого сорта, какой только можно приобрести. Я объездил по меньшей мере десять магазинов.

– Ладно. Неси их сюда. И какие-нибудь соленые крекеры. Ни одно не упустит своего шанса, Фриц. Это было бы несправедливо.

Жестом пригласив меня придвинуть кресло к его столу и принявшись откупоривать бутылки, Вулф объяснил, что намерен отказаться от бутлегерского пива, которое многие годы покупал бочонками и держал в холодильнике в подвале, если ему удастся обнаружить в открытой продаже сорт годного для употребления слабоалкогольного пива. Он также пришел к выводу, что шесть кварт в день – это чересчур. Отнимает слишком много времени. Впредь он ограничит себя пятью. На это я лишь хмыкнул, так как не поверил. И хмыкнул снова, представив, как кабинет наполняется пустыми бутылками, если только Фриц не будет их выносить день-деньской. Я повторил ему то, что говорил уже не единожды: пиво замедляет мышление. Это просто чудо, что он, вливающий в себя по шесть кварт в день, шевелит мозгами быстрее и лучше кого-либо в стране. На это он, по обыкновению, ответил, что работает не его мозг, а низшие нервные центры. И пока я открывал ему на пробу пятую бутылку, он продолжал распространяться – также отнюдь не в первый раз, – что ни в коем случае не оскорбит меня, проглотив мою лесть, поскольку это или глупость, если я говорил искренне, или гнусное лицемерие, если хитрил.

Он причмокнул губами, отведав пятый сорт, поднял бокал и осмотрел янтарную жидкость на свет:

– А вот это приятный сюрприз, Арчи. Даже не верится. Пессимизм имеет свои преимущества. Пессимиста ожидают лишь приятные сюрпризы, а оптимиста – лишь неприятные. Пока ни один сорт не оказался мочой. Как видишь, Фриц проставил на этикетках цены, и я начал с самого дешевого. Нет, не это, возьми следующую бутылку.

Вот тут-то я и услышал негромкий звонок с кухни, означавший посетителя у входной двери. С этого звонка все и началось. Хотя в тот момент ничего интересного как будто и не было: всего лишь Даркин, явившийся с просьбой об одолжении.

Даркин – парень что надо. Когда я задумываюсь, как туп он во многих отношениях, то неизменно диву даюсь, как он вообще может заниматься слежкой. Известно, что бультерьеры тупы, однако хорошая слежка – это нечто гораздо большее, чем просто повиснуть на хвосте, а выслеживать Фред Даркин умел. Однажды я поинтересовался у него, как ему это удается, и он ответил: «Да я просто подхожу к объекту и спрашиваю, куда он направляется. А если вдруг теряю его, то знаю, где искать». Полагаю, он был в курсе, насколько это смешно, но точно не знаю, просто догадываюсь. Когда дела пошли так, что Вулфу, как и все прочим, от банкира до бродяги, пришлось урезать расходы, еженедельные выплаты Солу Пензеру и мне прискорбно сократились, Даркин же и вовсе перестал что-либо получать. Вулф вызывал его только в случае крайней необходимости и платил поденно. Время от времени я встречал Фреда и знал, что ему действительно приходится туго. У нас самих дела шли не очень гладко, и я не видел Даркина месяц или даже больше, пока в тот день не раздался звонок и Фриц не привел его в кабинет.

Вулф взглянул на него и кивнул:

– Привет, Фред. Я тебе что-нибудь должен?

Даркин, со шляпой в руках, подошел к столу и покачал головой:

– Как поживаете, мистер Вулф? Увы, вы мне ничего не должны. Если бы мне кто-нибудь был должен, то я бы с него уж не слезал.

– Присаживайся. Выпьешь пива?

– Нет, спасибо. – Фред остался стоять. – Я зашел попросить об одолжении.

Вулф снова поднял на него глаза, чуть выпятил большие толстые губы, едва уловимым движением сжал их, втянул назад, а потом вновь выпятил и втянул. Я обожал смотреть, как он это делает! Ничто не приводило меня в восторг, как это движение его губ. И не важно, чем оно было вызвано – каким-нибудь пустяком вроде нынешнего визита Даркина или же тем, что Вулф напал на след чего-то крупного и опасного. Я знал, что происходит. Внутри Вулфа совершалось нечто стремительное и всеобъемлющее, способное охватить целый мир за одно мгновение. Никто другой никогда бы не смог этого постичь, сколько бы Вулф ни силился объяснить, чего, впрочем, он никогда не делал. Мне он кое-что растолковывал, когда ему доставало терпения. И я как будто даже улавливал суть, однако лишь потому, как сознавал впоследствии, что обнаруживал доказательства, позволяющие мне принять его догадки. Однажды я признался Солу Пензеру, что это все равно как оказаться нам с Вулфом в незнакомой темной комнате. Вулф детально ее описывает, потом включается свет, и ты принимаешь за истину ход его рассуждений, поскольку видишь перед собой именно то, что он и описывал.

И вот сейчас Вулф ответил Даркину:

– Тебе известно, что дела у меня идут неважно. И раз ты не просишь в долг, значит тебе есть что предложить в ответ на любезность. Что же это?

Даркин нахмурился. Вечно Вулф расстраивал его планы.

– Деньжат в долг я бы перехватил. Вряд ли они нужны кому-нибудь больше, чем мне. Как вы догадались, что это не тот случай?

– Не важно. Арчи объяснит. Не так уж ты и стеснен, да и женщину с собой не привел бы. Так что же это?

Я подался вперед и встрял в разговор:

– Черт, да он один! Я пока еще не оглох!

По огромной туше Вулфа пробежала мелкая дрожь, заметная лишь тем, кто, подобно мне, наблюдал ее прежде.

– Ну конечно, Арчи, слух у тебя отменный. Вот только слышать было нечего. Леди не издала ни звука, различимого на таком расстоянии. И Фриц не обращался к ней. Но в его приветствии Фреду сквозила учтивость, которую Фриц обычно припасает для слабого пола. Если я услышу, что Фриц в такой манере обращается к одинокому мужчине, то немедленно отправлю его к психоаналитику.

– Это подруга моей жены, – пояснил Даркин. – Ее лучшая подруга. Моя жена – итальянка, как вы знаете. Может, и не знаете, но так оно и есть. Как бы то ни было, у этой ее подруги неприятности. Или это она так думает. По мне, так сущая чепуха. Мария пристает к Фанни, Фанни пристает ко мне, и обе вместе достают меня. И все потому, что однажды я ляпнул Фанни, будто у вас внутри сидит дьявол, который может разгадать все на свете. Глупость, конечно же, мистер Вулф, но вы-то знаете, как это бывает, когда дашь волю языку.

– Приведи ее! – велел Вулф в ответ на эту тираду.

Даркин вышел в прихожую и тут же вернулся в сопровождении женщины. Она была маленькой, но не худой, черноглазая и черноволосая, итальянка с головы до ног, хотя и не того типа, что вечно кутаются в платки. Возраст уже сказывался на ней, однако в розовом хлопковом платье и черном вискозном жакете выглядела она опрятно и привлекательно. Я подтащил кресло, и она села лицом к Вулфу и свету.

Даркин представил их друг другу:

– Мария Маффи, мистер Вулф.

Она отрывисто улыбнулась Фреду, обнажив ряд белых зубок.

– Мария Маффеи, – поправила она, обращаясь к Вулфу.

– Не миссис Маффеи, – уточнил Вулф.

Женщина покачала головой:

– Нет, сэр. Я не замужем.

– Но все равно с неприятностями.

– Да, сэр. Мистер Даркин подумал, вы вполне сможете…

– Расскажите нам, что произошло.

– Да, сэр. Это все мой брат Карло. Он ушел.

– Куда ушел?

– Не знаю, сэр. Поэтому-то я и боюсь. Его нет уже два дня.

– А где он… Нет-нет. Никаких догадок, только факты. – Вулф повернулся ко мне. – Подключайся, Арчи.

Стоило ему лишь произнести свое «нет-нет», как я уже извлек блокнот. Вести записи перед Вулфом доставляло мне удовольствия больше, чем какая-либо другая работа, поскольку я прекрасно знал, что уж тут-то не оплошаю. Однако работы записывать было практически нечего. Эта женщина, как и я, знала, чему нужно уделять внимание. Она выложила свою историю быстро и без обиняков. Мария Маффеи работала экономкой в шикарной квартире на Парк-авеню, там же и жила. Ее брат Карло, на два года старше, проживал в меблированных комнатах на Салливан-стрит. Он работал по металлу и, по ее словам, знал в этом толк. Много лет он получал неплохое жалованье в ювелирной фирме «Рэтбан энд Кросс», однако позволял себе выпивать и порой не появлялся в мастерской, а потому был уволен в числе первых с наступлением Великой депрессии. Какое-то время он перебивался случайной работой, потом жил на свои скромные сбережения, а прошлую зиму и весну и вовсе на то, что давала сестра. Где-то в середине апреля, совершенно пав духом, Карло решил вернуться в Италию. Мария согласилась помочь ему деньгами. Собственно, она купила ему билет на пароход. Но неделю спустя брат вдруг объявил, что отъезд откладывается. Он не объяснил причину, однако заявил: более денег ему не требуется и вскоре он сможет отдать ей все, что она ему одалживала, и, по-видимому, все-таки остаться в Штатах. Он никогда не отличался особой разговорчивостью, а уж относительно этих изменений планов и вовсе хранил упрямое молчание. И вот теперь он пропал. В субботу он позвонил сестре. Они договорились встретиться в понедельник вечером, в ее свободное время, в итальянском ресторанчике на Принс-стрит, где частенько вместе обедали. Карло жизнерадостно добавил, что у него будет с собой достаточно денег, чтобы полностью расплатиться с ней и даже одолжить ей, если в этом есть необходимость. Она прождала его вечером в понедельник до десяти часов, а затем отправилась в меблированные комнаты, где жил брат. Там ей сообщили, что он ушел где-то после семи и с тех пор не возвращался.

– Позавчера, – отметил я.

Даркин, как я увидел, тоже раскрыл блокнот и теперь согласно кивнул:

– Понедельник, четвертое июня.

Вулф покачал головой. Все это время он сидел неподвижно, отстраненный, словно гора, уперев в грудь подбородок. И вот теперь голова его чуть качнулась, и он прошептал:

– Даркин… Сегодня среда, седьмое июня.

– Да ну? – изумился Фред. – Как скажете, мистер Вулф.

Вулф ткнул в сторону Марии пальцем:

– То был понедельник?

– Да, сэр, конечно же. Это мой свободный вечер.

– Тогда вам лучше знать. Даркин, исправь в своей записной книжке, а еще лучше – просто выкинь ее. Ты на год опережаешь время: четвертое июня выпадет на понедельник в следующем году. – Он обратился к женщине: – Мария Маффеи, с сожалением вынужден дать вам не лучший, но единственно возможный совет: обратитесь в полицию.

– Я обращалась, сэр. – Глаза ее вспыхнули возмущением. – Они сказали, что брат смылся с моими денежками в Италию.

– Возможно, так оно и есть.

– Ах нет, мистер Вулф! Вам ли не знать. Вот я перед вами. Вы же понимаете, что я не могу успокоиться на этом, когда речь идет о судьбе брата.

– Полиция сказала, на каком пароходе отплыл ваш брат?

– Да откуда! Не было никакого парохода! Они ничего не расследуют и даже не помышляют об этом. Просто говорят, он уехал в Италию.

– Понятно. Говорят первое, что в голову придет. Ладно. Сожалею, но все равно ничем не могу вам помочь. Могу лишь строить предположения. Ограбление? Где же тогда его тело? Обратитесь в полицию снова. Рано или поздно тело найдется, и загадка будет решена.

Мария Маффеи покачала головой:

– Я не верю в это, мистер Вулф. Не верю, и все. Кроме того, был телефонный звонок.

Я вмешался:

– Вы не упоминали никакого звонка.

Она широко улыбнулась мне:

– Я не успела. Брату звонили в меблированные комнаты незадолго до семи. Телефон находится в коридоре нижнего этажа, и служанка слышала, как он с кем-то разговаривает. Брат разволновался и согласился встретиться со звонившим в половине восьмого. – Она повернулась к Вулфу. – Вы ведь можете помочь мне, сэр. Можете помочь мне найти Карло. Пожив среди американцев, я научилась выглядеть холодной как камень. Но я итальянка и должна найти своего брата. Должна узнать, кто причинил ему вред. – Вулф лишь покачал головой, но она не обратила на это внимания. – Вы должны, сэр. Мистер Даркин говорит, у вас туго с деньгами. А у меня кое-что осталось, и я могу оплатить все расходы и, быть может, даже больше. И вы друг мистера Даркина, а я подруга миссис Даркин, моей милой Фанни.

– У меня нет друзей! – отрезал Вулф. – Сколько вы сможете заплатить? – (Она колебалась.) – Сколько у вас есть?

– Ну… Больше тысячи долларов.

– И сколько из этого вы заплатите?

– Я заплачу… Я заплачу все. Если вы найдете моего брата живым, я заплачу все. Если вы найдете его мертвым и укажете мне, где его тело и кто убийца, я все равно заплачу достаточно. Только сначала мне придется оплатить похороны.

Веки Вулфа медленно опустились и так же медленно поднялись. Это, как мне было известно, означало его одобрение. Сколько же я раз ожидал этого знака – и зачастую напрасно, – когда отчитывался перед ним. Он произнес:

– Вы практичная женщина, Мария Маффеи. Даже больше. Вы, возможно, женщина чести. Вы правы, во мне есть нечто, что может помочь вам. Это гений. Однако пока ничто из сказанного вами не пробудило его. И неясно, проснется ли он в ходе поисков вашего брата. Так или иначе, мы начнем с обычной рутины, а расходы на нее невелики. – Он обратился ко мне: – Арчи, отправляйся в меблированные комнаты, где жил Карло Маффеи. Его сестра будет сопровождать тебя, чтобы подтвердить твои полномочия. Поговори со служанкой, которая слышала звонок, и со всеми прочими. Осмотри его комнату. Если обнаружится какой-нибудь след, вызови сюда Сола Пензера на любое время после пяти. Прихвати с собой оттуда все, что сочтешь важным.

Я подумал, что вовсе не обязательно так глумиться надо мной перед посторонними. Однако я давно уже понял: возмущаться его выходками совершенно бессмысленно. Мария Маффеи поднялась со стула и поблагодарила его.

Даркин шагнул вперед:

– Касательно того, что у вас туго с деньгами, мистер Вулф… Вам ли не знать, что, когда даешь волю языку…

Я пришел к нему на выручку:

– Пошли, Фред, мы поедем на «родстере», и я подброшу тебя по пути.

Глава 2

Припарковав большой черный и блестящий «родстер» перед домом на Салливан-стрит, номер которого назвала Мария Маффеи, я испытал опасения, что могу уже никогда не увидеть его полным жизни и довольства – я говорю о «родстере». Улочка была завалена мусором и кишела итальянскими сорванцами, с воплями носившимися туда-сюда подобно черноглазым бесенятам. Однако мне доводилось оказываться с этой машиной и в местах похуже. Например, в ту ночь, когда я гнался за двухместным «пирс-арроу» молодого Грейвса, который между коленями держал сумку с изумрудами, от Нью-Милфорда через весь округ Пайк, вверх-вниз по дюжине гор, в грязи по колено да в самый скверный дождь, какой я только видывал. Согласно предписанию Вулфа, после каждой незначительной царапины «родстер» необходимо было ремонтировать, чтобы он вновь выглядел как новенький. И я, естественно, его поддерживал.

Это был всего лишь еще один пансион. По той или иной причине все они выглядят одинаково, будь то заведение с претензией на Пятидесятых улицах Манхэттена, или особняк из бурого песчаника к западу от Центрального парка, битком набитый целомудренными актрисками, или же итальянский притон вроде этого на Салливан-стрит. С некоторыми мелкими различиями, конечно. Такими, как запах чеснока, например. Сперва Мария Маффеи отвела меня к домовладелице, славной толстухе с влажными ладонями, приплюснутым носом и со множеством колец на пальцах, а затем проводила вверх по лестнице в комнату брата. Я немного осмотрелся, пока Мария ходила за служанкой, подслушавшей тот телефонный разговор. Комната приличных размеров с двумя окнами располагалась на третьем этаже. Потертый ковер, мебель старая и кое-где поломанная. Однако жилище содержалось в чистоте и в целом производило бы неплохое впечатление, если бы не крики уличной шпаны, ворвавшиеся внутрь, едва я открыл окно, чтобы проверить, остались ли еще у «родстера» колеса. В углу один на другом лежали два больших саквояжа: один хлипкий, старый и уже совершенно негодный, другой тоже старый, но все еще крепкий и в весьма хорошем состоянии. Оба были не заперты. Хлипкий оказался пустым, пригодный же содержал множество небольших инструментов различной формы и величины, частью с бирками ломбарда, а также куски дерева, металла и прочие запчасти вроде пружин. В шкафу обнаружились мужской костюм, два рабочих комбинезона, пальто, две пары туфель и фетровая шляпа. В ящиках комода с зеркалом, стоявшего между окнами, был набор – не такой уж и скудный для человека, около года жившего за счет сестры, – рубашек, галстуков, носовых платков, носков и разнообразнейшего хлама вроде шнурков, карандашей, фотокарточек и пустых жестянок из-под трубочного табака. В верхнем ящике нашлась скрепленная резинкой пачка из семнадцати писем в конвертах, все с итальянскими марками. Там же беспорядочно валялись чеки, оплаченные счета, упаковка писчей бумаги, несколько вырезок из газет и журналов да собачий ошейник. На крышке комода, помимо расчески, щеток и прочих причиндалов, как называл это Вулф, лежало пять книг (на итальянском, кроме одной) со множеством рисунков и схем, а еще груда журналов – трехлетняя подборка ежемесячных выпусков одного и того же названия «Художественная обработка металла». В углу, возле правого окна, стоял простой верстак из необработанного дерева, с изрезанной и исцарапанной столешницей, на которой располагались небольшие тиски, точильный камень и полировальный станок с электрическим шнуром, достаточно длинным, чтобы дотягиваться до лампового патрона, плюс еще кое-какие инструменты вроде тех, что хранились в саквояже. Я осматривал точило, чтобы определить, как давно им пользовались, когда появилась Мария Маффеи со служанкой.

– Это Анна Фиоре, – представила ее Мария.

Я подошел и пожал руку горничной, невзрачной девушке лет двадцати с кожей цвета высохшего теста. Вид у нее был такой, словно ее напугали в младенчестве и она до сих пор не оправилась от потрясения. Я представился и сказал, что узнал от мисс Маффеи, будто Анна слышала разговор мистера Маффеи по телефону перед его уходом в понедельник вечером. Она кивнула.

– Полагаю, мисс Маффеи, – обратился я к Марии, – вы хотели бы вернуться к себе на Парк-авеню. Мы с Анной поладим.

Она покачала головой:

– Если я вернусь к обеду, ничего страшного не случится.

Это меня немного разозлило. Положа руку на сердце, я был согласен с Даркином: дело безнадежное и мы лишь напрасно тратим на него время. Поэтому я заявил Марии Маффеи, что с легкостью справлюсь без нее и ей лучше уйти. Если что появится, Вулф даст ей знать. Она бросила взгляд на служанку, показала мне зубки и ушла.

Я поставил пару стульев друг перед другом, усадил девушку на один из них и выудил свой блокнот.

– Вам нечего бояться, – успокоил я ее. – Самое худшее, что с вами может случиться, – окажете услугу мисс Маффеи и ее брату. А быть может, получите от нее кое-какие деньжата. Вам нравится мисс Маффеи?

Анна как будто все-таки испугалась, словно удивившись, что кто-то счел необходимым озаботиться ее предпочтениями и антипатиями, однако ответ ее был вполне ожидаемым:

– Да, она мне нравится. Она милая.

– А мистер Маффеи?

– Да, конечно, он всем нравится. Если только он не пьяный. Девушкам тогда стоит держаться от него подальше.

– Как получилось, что вы услышали звонок в понедельник вечером? Вы его ждали?

– Да как же я могла ждать его?

– Не знаю. Это вы взяли трубку?

– Нет, сэр. Миссис Риччи. Она велела мне позвать мистера Маффеи, и я поднялась наверх. Потом я убиралась в столовой, а дверь была открыта, и потому я услышала его разговор.

– Вы слышали, что он отвечал?

– Ну конечно. – В ее голосе прозвучала насмешка. – Мы всегда слышим каждое слово, которое жильцы говорят по телефону. Миссис Риччи тоже слышала его, и она слышала то же, что и я.

– И что он говорил?

– Сначала он сказал: «Алло». Потом: «Да, это Карло Маффеи. Чего вы хотите?» А после: «Про свое дело я скажу вам при встрече». Дальше он спросил: «А почему не здесь, в моей комнате?» И заявил: «Нет, я не боюсь, это не я должен бояться». Миссис Риччи говорит, будто он ответил: «Испугался вовсе не я», но она путает. А потом он сказал: «Конечно мне нужны деньги, и намного больше». Затем: «Договорились, полвосьмого на углу», и еще: «Вас не касается, что меня беспокоит». И в конце: «Да, полвосьмого, я помню машину». – Она замолчала.

– С кем он разговаривал? – спросил я.

Естественно, я предполагал ответ, что она не в курсе, уж если не знала Мария Маффеи, однако Анна тут же ответила:

– С человеком, который звонил ему и раньше.

– Раньше? Когда?

– Всего несколько раз. В мае. Однажды два раза за день. Миссис Риччи говорит, до понедельника всего девять раз.

– Вы когда-нибудь слышали его голос?

– Нет, сэр. Трубку всегда берет миссис Риччи.

– А вы когда-нибудь слышали, как его зовут?

– Нет, сэр. Миссис Риччи стало любопытно, и она спрашивала, но он всегда отвечал: «Не важно, скажите ему, что его просят подойти к телефону».

Я начал склоняться к мысли, что, пожалуй, из этого может выйти кое-что занятное, а может, даже и кое-какие деньги перепадут. Не то чтобы они меня особо интересовали – это по части Вулфа. Развлечение – вот чего я искал. Как бы то ни было, дело могло обернуться не просто ограблением и трупом в Ист-Ривер. Я решил посмотреть, что можно выведать, и взялся за девчонку как следует. Я неоднократно был свидетелем, как это проделывает Вулф. И я знал: по большей части успех ему приносит какое-то шестое чувство, мне несвойственное. Однако многого он все же добивается за счет терпения и удачи. Так что я взялся за Анну. Я угробил на нее два часа и собрал уйму фактов, однако ни один из них ничего мне так и не дал. Раз я было решил, что напал на след. Выяснилось, что у Карло Маффеи были шашни с двумя женщинами, с которыми время от времени он открыто появлялся, и что одна из них замужем. Но, убедившись, что дамочек никак не связать с телефонным звонком, оставил эту нить. Маффеи упоминал о возвращении в Италию, но в подробности не вдавался. Своему делу он отдавался со всей душой. Ему никто не звонил, за исключением сестры да приятеля, сохранившегося со времен былого процветания. Иногда он с ним ужинал. В общем, я выкачивал сведения битых два часа, но лучик так и не блеснул. И все же нечто в этом звонке не давало мне объявить дело беспросветным и взяться за шляпу. Наконец я сказал ей:

– Подождите здесь минуточку, Анна. Я спущусь и переговорю с миссис Риччи.

Домовладелица подтвердила версию телефонного разговора, данную служанкой, и посетовала, что понятия не имеет, кем был звонивший, хотя несколько раз и пыталась это выяснить. Я задал ей несколько вопросов о том о сем, а потом попросил отпустить Анну со мной. Она ответила отказом: близится обед и подавать его одна она не может. Пришлось продемонстрировать ей долларовую банкноту. В ответ она спросила, когда может ожидать возвращения своей служанки. Та должна возвратиться никак не позже девяти вечера, предупредила она.

Вручив ей доллар, я ответил:

– Ничего не могу обещать, миссис Риччи. Когда мой шеф начинает задавать вопросы, время ничего не значит. Но она вернется целой и невредимой как можно скорее.

Я поднялся наверх, позвал Анну и прихватил кое-что из ящика комода. Когда мы вышли на улицу, я с облегчением обнаружил, что «родстер» не лишился ни крыла, ни запаски.

По городу я катил неспешно, отнюдь не желая добраться до Тридцать пятой улицы слишком быстро. С четырех до шести вечера Вулф неизменно возился наверху с растениями. Потревожить его в эти часы без крайней необходимости было не самой лучшей идеей. «Родстер» Анну просто потряс, она сидела, спрятав ноги под сиденье и сцепив руки на коленях. Это меня позабавило, и я даже почувствовал к ней расположение и пообещал ей доллар, если она расскажет моему шефу что-нибудь полезное. Была минута или две седьмого, когда я остановился перед старым особняком из бурого песчаника менее чем в квартале от реки Гудзон, где Вулф проживал вот уже двадцать лет, треть из которых с ним провел я.

Тем вечером Анна не вернулась домой к девяти часам. Только после одиннадцати Вулф послал меня в редакцию «Таймс» за газетами, и было уже далеко за полночь, когда мы в конце концов добились от Анны толку. К тому времени миссис Риччи звонила три раза. Когда я доставил девушку на Салливан-стрит почти в час ночи, домовладелица ожидала нас у дверей, возможно с готовой отповедью. Однако она не проронила ни слова, лишь испепелила меня взглядом. Я отдал Анне доллар, ибо на то имелась причина.

Я отчитался перед Вулфом наверху, в солярии перед оранжереей, оставив Анну в кабинете. Он сидел, развалившись в огромном кресле, красная с коричневым орхидея дюймов восемь в размахе щекотала ему затылок, и выглядел совершенно незаинтересованным. Ему и вправду было неинтересно. Он едва взглянул на мои записи и вещи из комнаты Маффеи. Правда, Вулф согласился, что звонок наводит на размышления, однако вряд ли ради этого стоило себя утруждать. Я пытался убедить его взяться за девушку, раз уж она ждет внизу. Вдруг что-нибудь и выяснится. Наконец я добавил со злостью:

– Как бы то ни было, она стоила доллар. Мне пришлось отдать домовладелице доллар.

– Это был твой доллар, Арчи.

– Нет, сэр, это был расходный доллар. Он занесен в бухгалтерскую книгу.

Я направился с ним к лифту. Если бы ему приходилось спускаться и подниматься пешком, то, думаю, он никогда бы не появился наверху даже ради растений.

Он тут же принялся за Анну. Это было прекрасно, хотя пятью годами ранее я бы не оценил этого. Красота же заключалась в абсолютной всеохватности расспросов. Если девушка владела хотя бы крупицей информации, если в ее памяти хранилась полустертое ощущение или реакция, способная указать нам след или дать намек, они просто не могли ускользнуть от Вулфа. Он допрашивал Анну на протяжении пяти часов. Его интересовал тембр голоса Карло Маффеи, его привычки, манера одеваться, пристрастия в еде, умение вести себя за столом, отношения с сестрой, миссис Риччи, самой Анной и всеми, с кем Анна когда-либо встречала его. Вулф расспрашивал ее о миссис Риччи, обо всех жильцах, снимавших комнату в пансионе за два последних года, о соседях и торговцах, доставлявших товары на дом. Все это он проделывал с легкостью и неспешно, заботливо следя за тем, чтобы не утомлять ее. Совсем не так, как в тот раз, когда при мне допрашивал Лона Грейвса. Его Вулф мочалил почти целый день и в итоге едва не свел с ума. Мне казалось, что он выудил из девчонки лишь одно, да и то немногое. Признание, что она вынесла нечто из комнаты Маффеи тем самым утром. В среду. Бумажки из ящика комода, с клеевым слоем на обороте и с напечатанными спереди названиями пароходов «Лючия» и «Фьоренца». Конечно же, это были наклейки на багаж. С помощью подшивки газет я выяснил, что «Лючия» отплыла восемнадцатого мая, а «Фьоренца» – третьего июня. По-видимому, Маффеи намечал отъезд в Италию не один раз, а дважды и оба раза откладывал. Анна, по ее словам, взяла бумажки, потому что они были очень яркие. Ей захотелось наклеить их на сундук, в котором она хранит одежду. За обедом, когда мы все трое сидели в столовой, Вулф оставил Анну в покое и говорил лишь со мной, в основном о пиве. Однако, когда настал черед кофе, он отвел нас назад в кабинет и вновь принялся за расспросы. Он ходил вокруг да около и возвращался обратно, наугад набрасывался на темы столь неуместные и незначительные, что любой, кто прежде не видел, как он из подобной шляпы вытаскивает кролика, несомненно, принял бы его за психа. К одиннадцати я совершенно вымотался, отчаянно зевал и готов был сдаться, раздражаясь при этом, что сам Вулф не выказывает ни малейших признаков нетерпения или разочарования.

Затем он внезапно попал в точку:

– Так мистер Маффеи никогда не дарил вам подарков?

– Нет, сэр. Кроме той коробки мела, о которой я говорила. И газет, если это можно назвать подарком.

– Да. Вы сказали, что он всегда отдавал вам свою утреннюю газету. «Таймс».

– Да, сэр. Однажды он сказал мне, что выписывает ее из-за объяв. Ну, знаете, объяв о работе.

– А в понедельник утром он отдал вам газету?

– Обычно он отдавал мне ее днем. В понедельник днем, да, сэр.

– Полагаю, тем утром не произошло ничего особенного.

– Нет, сэр.

Очевидно, Вулф уловил, как что-то мелькнуло у нее в глазах, некое едва заметное движение, ускользнувшее от моего внимания. Во всяком случае, он настоял:

– Точно ничего особенного?

– Нет, сэр. Кроме… Ну конечно… Вырезка!

– Вырезка?

– Он вырезал кусок газеты. Большой кусок.

– А он часто делал вырезки?

– Да, сэр. В основном объявы. Может, только их и вырезал. Я заворачивала в газеты отбросы, и мне приходилось просматривать, нет ли в них дырок.

– Но это был большой кусок.

– Да, сэр.

– Значит, не объявление. Вы уж простите меня, мисс Фиоре, что я не говорю «объява». Предпочитаю не употреблять это слово. Значит, из понедельничной газеты он вырезал не объявление.

– Ах нет, это было на первой полосе.

– Вот как? А он когда-нибудь до этого делал вырезки на первой полосе?

– Нет, сэр. Точно нет.

– Ничего, кроме объявлений?

– Ну, я не совсем уверена в этом. Пожалуй, только их, мне так кажется.

С минуту Вулф сидел, опустив подбородок на грудь. Затем повернулся ко мне:

– Арчи, дуй на Сорок вторую улицу и привези двадцать экземпляров понедельничной «Таймс».

Я был только рад взбодриться. Не то чтобы наметился повод для воодушевления. Я понимал, Вулф всего лишь нащупал единственную трещинку, из-за которой мог бы блеснуть свет. Я не ожидал ничего особенного и полагал, что он не ожидает тоже. Однако июньская ночь выдалась чудесной – прохладной, но спокойной и приятной, – и, мчась через город к Бродвею и поворачивая на север, я с удовольствием вдыхал свежий воздух, подставляя лицо ветру. На Таймс-сквер я приметил знакомого копа Марви Дойла, который раньше патрулировал Четырнадцатую улицу, и он позволил мне поставить машину на обочине Бродвея, пока я перебегал улицу к редакции «Таймс». Тротуары были запружены толпами зрителей из театров и кино, решающими потратить пару баксов в нелегальном кабаке или десять центов в «Недиксе».

Вернувшись в кабинет, я обнаружил, что Вулф предоставил девушке передышку. Он велел Фрицу принести пиво, и теперь она отпивала из стакана маленькими глотками, словно горячий чай. На ее верхней губе осталась полоска высохшей пены. Сам он прикончил три бутылки, хотя я отсутствовал не дольше двадцати минут. Стоило мне войти, как он объявил:

– Надо было сказать тебе, что нужен городской тираж.

– Точно, именно его я и привез.

– Хорошо. – Он повернулся к девушке. – Если не возражаете, мисс Фиоре, было бы лучше, чтобы вы не видели наших приготовлений. Разверни ее кресло, Арчи, туда, к столику, чтобы она могла поставить пиво. Теперь газеты. Нет, не отрывай ничего. Думаю, лучше оставить лист целым, ведь именно так она ее впервые увидела. Отложи вторую часть газеты. Она пригодится мисс Фиоре. Подумай, сколько отбросов в нее поместится. Сюда.

Я развернул перед ним на столе первую часть газеты, и он, потянувшись из кресла, склонился над ней. Это было все равно что смотреть на гиппопотама в зоопарке, приготовившегося обедать. Я вытащил вторую часть из всех выпусков и сложил стопкой на стуле, а затем сам взял первую полосу и принялся ее изучать. На беглый взгляд, никакой надежды она не вселяла. В Пенсильвании бастовали шахтеры. Национальное управление экономического восстановления спасало страну, чему посвящалось сразу три статьи. Двое юношей пересекли Атлантику на девятиметровой шлюпке. У ректора университета случился сердечный приступ на площадке для гольфа. В Бруклине гангстера выкурили из квартиры с помощью слезоточивого газа. В Алабаме линчевали негра. А где-то в Европе некто обнаружил старинную картину. Я украдкой взглянул на Вулфа. Он изучал всю страницу. Единственное, что представлялось мне достойным внимания, была найденная в Швейцарии картина: предполагалось, что ее украли в Италии. Однако, когда Вулф наконец-то достал из ящика ножницы, вырезал он вовсе не ее, а статью о бандите. Затем он отложил страницу в сторону и потребовал другую. Я подал ему ее и на этот раз ухмыльнулся, увидев, что он взялся за сообщение о картине. Что ж, я пришел вторым. Когда же он потребовал третью, мне стало любопытно, и я таращился на него, пока он вырезал заметку о происшествии с университетским ректором. Вулф заметил мою реакцию. Не поднимая глаз, он произнес:

– Молись об этой, Арчи. Если это окажется она, к Рождеству у нас будет Angræcum sesquipedale.

Я смог написать это мудреное название, поскольку вел счета, учитывая его расходы на орхидеи, равно как и на все остальное, но произнести это название мне удалось бы не лучше, чем вообразить какую-либо связь между ректором и Карло Маффеи.

– Покажи ей одну страницу, – велел Вулф.

Последняя вырезанная им страница лежала сверху, но я пропустил ее и взял следующую: статья о картине, заключенная в жирную рамку, располагалась в нижней правой четверти страницы. Я раскрыл ее и вытянул на руках перед Анной, и Вулф сказал:

– Взгляните на нее, мисс Фиоре. Так был вырезан кусок в понедельник утром?

Она лишь бросила взгляд:

– Нет, сэр. То был большой кусок наверху, вот здесь, дайте я покажу…

Я быстро убрал газету, прежде чем девушка успела дотянуться, бросил на стол, взял следующую и развернул ее. На этот раз она несколько помедлила с ответом:

– Да, сэр.

– Вы уверены?

– Она была вырезана именно так, сэр.

Какое-то время Вулф молчал, потом вздохнул и сказал:

– Поверни ее, Арчи. – Я взял кресло за подлокотники и крутанул его вместе с девушкой; Вулф посмотрел на нее и спросил: – Насколько вы уверены, мисс Фиоре, что газета была вырезана именно в этом месте?

– Совершенно уверена, сэр. Это точно.

– Вы видели саму вырезку? В его комнате, в мусорной корзине, быть может, или у него в руках?

– Нет, не видела. И ее не могло быть в корзине, потому что у него ее нет.

– Хорошо. Если бы все доводы были столь убедительны, как этот. Можете отправляться домой, мисс Фиоре. Вы были хорошей девочкой, любезной и терпеливой, и в отличие от большинства особ, с которыми я избегаю встречаться в своем доме, вы способны держать язык за зубами. Но не ответите ли вы еще на один вопрос? Прошу вас как об одолжении.

Она совершенно измучилась, но у нее все же сохранилось достаточно сил, чтобы в глазах отразилось замешательство. Девушка уставилась на него. Вулф продолжил:

– Всего один вопрос. Вы когда-нибудь видели в комнате Карло Маффеи клюшку для гольфа?

Если он хотел достичь кульминации, то это у него получилось, потому что впервые за все эти часы девушка не смогла вымолвить ни слова. Было даже забавно, насколько явной была ее реакция. Какое-то мгновение она лишь смотрела на него, затем, когда смысл вопроса дошел до нее, слабый румянец, что все еще оставался у нее на лице, сошел окончательно, и она побелела как полотно, челюсть же у нее так и отвисла. Она выглядела совершенной идиоткой, ее всю начало трясти.

Вулф невозмутимо сверлил ее взглядом:

– Когда вы ее видели?

Неожиданно она плотно стиснула губы, а руки на коленях сжала в кулаки.

– Нет, сэр, – только и пробормотала она. – Нет, сэр, никогда не видела.

Вулф смотрел на нее секунду-другую, затем сказал:

– Ладно. Все в порядке, мисс Фиоре. – Он повернулся ко мне. – Отвези ее домой.

Девушка даже не пыталась подняться, пока я не подошел к ней и не тронул за плечо. Тогда она оперлась о подлокотники и встала. Вулф определенно на чем-то ее поймал, но все-таки она не выглядела напуганной, скорее сокрушенной. Я снял ее жакет со спинки кресла и помог ей надеть его. Когда она направилась к двери, я обернулся, чтобы сказать что-то Вулфу, и глазам своим не поверил: он поднимался из кресла! В самом деле! Однажды я видел, как он снизошел до подобной любезности, когда из этой же комнаты выходила женщина, обладавшая состоянием в двадцать миллионов американских долларов и имевшая в мужьях английского герцога. Но я все же сказал, что собирался:

– Я пообещал ей доллар.

– Тогда, боюсь, тебе придется раскошелиться. – Он повысил голос, чтобы его услышали в дверях. – Спокойной ночи, мисс Фиоре.

Она не ответила. Я прошел за ней в прихожую и отвел к «родстеру». Когда мы добрались до Салливан-стрит, на крыльце нас поджидала миссис Риччи, и глаза ее так сверкали, что я счел за благо не задерживаться ради любезностей.

Глава 3

К тому времени, когда я поставил машину в гараж и прошел два квартала до Тридцать пятой улицы, кабинет погрузился во тьму. Поднявшись по лестнице, я увидел под дверью в спальню Вулфа полоску света. Я часто задавался вопросом, как же ему удается раздеваться. Мне было доподлинно известно, что Фриц ему не помогает. Фриц спал наверху, через коридор от оранжереи. Моя же комната, как и комната Вулфа, располагалась на втором этаже. Просторное помещение в передней части дома с собственной ванной и парой окон. Я прожил в этой комнате семь лет, и она определенно стала моим домом и, судя по всему, наверняка останется таковым еще на семь или даже на двадцать семь, ибо единственная девушка, к которой я по-настоящему питал слабость, подыскала себе другую партию, пришедшуюся ей больше по душе. Тогда-то я и познакомился с Вулфом. Однако сейчас не время рассказывать эту историю. В ней еще остаются один-два невыясненных момента. Но комната, несомненно, служила мне домом. Кровать была широкой и удобной, у меня имелся письменный стол со множеством ящиков и три кресла, все просторные и уютные, а еще настоящий ковер во всю комнату, а не эти чертовы коврики, которые так и норовят скользнуть под вами, словно кусок масла на горячем блине. Картины на стенах были нарисованы мной, и, как мне кажется, подборка была весьма удачной: поместье Джорджа Вашингтона Маунт-Вернон, цветной рисунок головы льва, лесной пейзаж с травой и цветами и, наконец, большая фотография в рамке моих отца и матери, которые оба умерли, когда я был совсем маленьким. Еще одна картина под названием «Сентябрьское утро», где на переднем плане была изображена обнаженная девушка с подобранными волосами, висела в ванной[1]. Самая обычная комната, всего лишь удобная для проживания, если не считать большого электрического звонка на стене под кроватью, но его видно не было. Звонок этот был подключен таким образом, что, когда Вулф включал рубильник в своей комнате, а проделывал он это каждый вечер, любой, кто осмелился бы подойти ближе чем на пять футов к его двери или попытался бы влезть в окно, немедленно вызвал бы оглушительный трезвон. Этот звонок был также соединен со всеми входами в оранжерею. Как-то Вулф сказал мне, как бы между прочим, что он отнюдь не трус, просто испытывает сильнейшее отвращение, если к нему прикасаются или если внезапно он вынужден совершать любые быстрые движения. Я охотно поверил ему, когда представил, какую массу ему приходится перемещать. По некоторым причинам такие вопросы, как трусость, меня никогда не волновали, если дело касалось Вулфа, но если у меня имелись основания заподозрить в человеке труса, то я никогда не садился с ним за один стол.

Прихватив из кабинета одну из газет и облачившись в пижаму и тапочки, я удобно устроился в кресле с сигаретами и пепельницей под рукой и трижды прочел заметку об университетском ректоре. Она была озаглавлена следующим образом:

ПИТЕР ОЛИВЕР БАРСТОУ

УМЕР ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА

Ректор Холландского университета

умер на поле для гольфа

Друзья не успели

прийти ему на помощь

Статья оказалась довольно приличной – целая колонка на первой полосе и полторы на внутренней, да еще пространный некролог с откликами множества знаменитостей. Сама же история была весьма короткой, и, по сути, в ней ничего и не было, кроме описания очередной смерти. «Таймс» я читаю ежедневно, и этот номер был всего лишь двухдневной давности, но я так и не смог вспомнить, обратил ли внимание на это сообщение. Барстоу, пятидесятивосьмилетний ректор Холландского университета, воскресным днем играл в гольф на площадке клуба «Грин медоу» под Плезантвилем, в тридцати милях к северу от Нью-Йорка. Играли двое на двое: Барстоу и его сын Лоуренс против пары их знакомых – Э. Д. Кимболла и Мануэля Кимболла. На подходе к четвертой лунке Барстоу внезапно упал лицом вниз, несколько секунд подергался и затем затих. Мальчик, носивший его клюшки, подскочил к нему и схватил за руку, однако к тому времени, когда подбежали остальные, ректор был уже мертв. Среди подоспевших из здания клуба и с поля оказался врач, старый друг Барстоу, который вместе с сыном умершего доставил тело в личном автомобиле Барстоу в его дом в шести милях от клуба. По заключению этого врача, причиной смерти послужила болезнь сердца.

Остальное было приправой – рассказ о карьере и достижениях Барстоу, его фотография и прочее, а также упоминание, что, когда тело привезли домой, его жена упала в обморок, сын же и дочь держались стойко. Перечитав заметку в третий раз, я зевнул и признал себя побежденным. Единственной связью, которую я мог провести между смертью Барстоу и Карло Маффеи, был факт, что Вулф спрашивал у Анны Фиоре, видела ли она клюшку для гольфа, так что я отшвырнул газету и поднялся, сказав самому себе вслух:

– Мистер Гудвин, полагаю, это дело далеко от завершения. – Затем глотнул воды и лег в кровать.

Было почти десять часов, когда следующим утром я спустился вниз. Если выдавалась возможность, я спал по восемь часов. Вулф все равно не появлялся раньше одиннадцати. Вставал он неизменно в восемь, вне зависимости от того, во сколько лег накануне, завтракал в своей комнате за парочкой газет, а время с девяти до одиннадцати проводил в оранжерее. Иногда, одеваясь или принимая ванну, я слышал, как старый Хорстман – садовник, ухаживавший за растениями, – покрикивает на него. Вулф, кажется, воздействовал на Хорстмана так же, как и судья на Джона Дж. Макгро[2]. Не то чтобы старик не любил Вулфа, нет, конечно. Однако я не удивился бы, что Хорстман просто опасается, как бы Вулф, случайно потеряв равновесие, не обрушился бы на орхидеи. Эти растения волновали Хорстмана так же, как, скажем, меня мой правый глаз. Спал Хорстман в отгороженной в углу оранжереи комнатке, и если он присматривал за орхидеями и по ночам, я бы этому тоже не удивился.

Позавтракав порцией почек, вафлями и парой стаканов молока на кухне, так как я настрого запретил Фрицу сервировать обеденный стол ради моего завтрака, который всегда принимал в одиночестве, я вышел на десять минут подышать свежим воздухом, прогулялся до причалов и обратно. Затем, предварительно смахнув пыль там и сям, открыв сейф и наполнив чернилами ручку Вулфа, я устроился с учетными книгами за своим столом в углу. Почту Вулфа я положил ему на стол, по обыкновению, нераспечатанной, мне же ничего не пришло. Я выписал пару-тройку чеков, подвел баланс в расходной книге – не бог весть какая работенка, последнее время было довольно спокойно – и принялся изучать записи о расходах по оранжерее, желая убедиться, что Хорстман своевременно отчитался. Посреди этого занятия меня и застал раздавшийся на кухне звонок, а минутой позже в дверях возник Фриц и объявил, что с мистером Вулфом желает увидеться некий О’Грейди. Я изучил визитку посетителя и отметил, что раньше мне такой не попадался. Я знал многих детективов из убойного отдела, но этого О’Грейди прежде не встречал. Я велел Фрицу привести его.

О’Грейди оказался молодым и весьма спортивным, судя по его телосложению и походке. У него был недобрый взгляд, оценивающий и вызывающий. На меня он посмотрел так, будто я прячу похищенного ребенка Линдберга[3] у себя в кармане.

– Мистер Ниро Вулф? – спросил О’Грейди.

Я махнул рукой на кресло:

– Присаживайтесь. – Взглянув на часы на запястье, я сообщил ему: – Мистер Вулф спустится через девятнадцать минут.

– Это важно, – нахмурился он. – Не могли бы вы его позвать? Вам вручили мою визитку, я из убойного отдела.

– Да, конечно, я знаю, все в порядке. Просто садитесь. Если я позову его, он в меня чем-нибудь запустит.

О’Грейди уселся, а я вернулся к оранжерейным отчетам. За время ожидания пару раз у меня возникало желание просто ради развлечения попытаться вытянуть из него что-нибудь, но оно тут же пропадало, стоило лишь взглянуть на его физиономию: он слишком молод и благонадежен, чтобы возиться с ним. На протяжении этих девятнадцати минут он просидел, словно на церковной службе, не проронив ни слова.

Когда Вулф вошел в кабинет, О’Грейди поднялся из кресла. Вулф, неспешно продвигаясь от дверей к столу, пожелал мне доброго утра, попросил открыть еще одно окно и мельком взглянул на посетителя. Усевшись, он посмотрел на визитку, которую я положил на стол, а затем принялся за почту, быстро перебрав уголки конвертов, прямо как банковский кассир просматривает чеки при разборе вклада. Наконец он отодвинул почту и обратился к детективу:

– Мистер О’Грейди?

О’Грейди шагнул вперед:

– Мистер Ниро Вулф? – (Вулф кивнул.) – Что ж, мистер Вулф, мне нужны бумаги и прочие вещи, которые вы вчера взяли в комнате Карло Маффеи.

– Не может быть! – Вулф поднял голову, чтобы рассмотреть его получше. – Вот оно как? Это интересно, мистер О’Грейди. Присаживайтесь. Подвинь ему кресло, Арчи.

– Благодарю, не стоит. У меня много работы. Я всего лишь возьму бумаги и… вещи.

– Какие вещи?

– Которые вы взяли.

– Перечислите.

Детектив выпятил подбородок:

– Бросьте эти ваши шуточки. Давайте их сюда. Я спешу.

Вулф ткнул в него пальцем:

– Полегче, мистер О’Грейди. – Это было сказано тихо, но отчетливо, с интонацией, к которой Вулф прибегал не так уж часто. В разговоре со мной такое случилось лишь один раз – в нашу первую встречу, и я никогда не забывал, как она звучала. У меня тогда возникло ощущение, что, будь его воля, он смог бы уничтожить меня, не шевельнув пальцем. Он продолжил в том же духе: – Полегче. Садитесь. Садитесь, говорю вам!

Я толкнул детективу под колени кресло, и он медленно опустился в него.

– Сейчас вы получите бесплатный, но весьма ценный урок, – объявил Вулф. – Вы молоды и сможете им воспользоваться. Со времени моего появления в этой комнате вы только и совершали ошибки. Вы не проявили вежливости, а это было оскорбительно. Вы сделали заявление, не соответствующее действительности, и это было глупо. Вы спутали догадку с фактом – это было лицемерно. Хотите, объясню, как вам следовало вести себя? Мои мотивы исключительно дружеские.

О’Грейди заморгал:

– Я не ставлю под сомнение ваши мотивы…

– Чудесно. Конечно же, вы понятия не имели, сколь неблагоразумно с вашей стороны было предположить, будто я посещал комнату Карло Маффеи. Будучи не знакомы с моими привычками, вы не знали, что я не возьмусь за подобное предприятие, даже если наградой будет Cattleya Dowiana aurea. И уж тем более не за какие-то бумаги и, как вы выразились, вещи. Арчи Гудвина, – его палец описал дугу в мою сторону, – подобное не беспокоит, так что ездил он. А сделать вы должны были следующее. Во-первых, ответить мне, когда я пожелал вам доброго утра. Во-вторых, обратиться со своей просьбой вежливо, детально и соответственно фактам. В-третьих, хотя это уже не так важно, в качестве профессиональной любезности вы могли бы вкратце уведомить меня, что было обнаружено и опознано тело убитого Карло Маффеи и что эти бумаги необходимы для возможного изобличения убийцы. Не кажется ли вам, мистер О’Грейди, что так было бы намного лучше?

Детектив изумленно уставился на него.

– Как, черт возьми… – начал он и осекся, затем продолжил: – Значит, это уже попало в газеты. Не знал, но его имени там быть не может, потому что я сам только два часа как выяснил его. Вы весьма догадливы, мистер Вулф.

– Благодарю. Вот только я тоже не видел этого в газетах. Однако, поскольку заявление Марии Маффеи об исчезновении ее брата не подвигло полицию далее великодушных попыток построения догадок, мне представляется весьма вероятным, что лишь убийство могло расшевелить ее до такого исступления, что она узнала о посещении Арчи его комнаты и об изъятии бумаг. Итак… Не соблаговолите ли сообщить мне, где нашли его тело?

О’Грейди поднялся:

– Прочтете в вечернем выпуске. Таких, как вы, мистер Вулф, еще поискать надо. А теперь давайте бумаги.

– Конечно. – Вулф даже не пошевелился. – Но я предлагаю вам задуматься вот над чем. Все, что я прошу у вас, – это три минуты вашего времени и информация, которая через несколько часов будет доступна из открытых источников. В то время как – кто знает? – сегодня, или завтра, или в следующем году я могу натолкнуться на какой-нибудь любопытный факт, касающийся этого или другого дела, который, окажись он в вашем распоряжении, позволил бы вам добиться успеха в расследовании, славы, повышения по службе и прибавки жалованья. Повторяю, вы допускаете ошибку, пренебрегая требованиями профессиональной этики. Тело, случаем, обнаружили не в округе Уэстчестер?

– Вот черт! – изрек О’Грейди. – Если бы я не видел вас своими глазами и не понимал, что вам для передвижений нужен товарный вагон, то поневоле задумался бы, а не ваших ли рук это дело. Ладно. Да, округ Уэстчестер. В кустарнике, в ста футах от грунтовки в трех милях от Скарсдейла. Вчера в восемь вечера его обнаружили двое мальчишек, искавших птичьи гнезда.

– Наверное, застрелен?

– Зарезан. Врач говорит, что нож наверняка оставался в теле какое-то время – час или чуть больше, однако в трупе его уже не было. Нож так и не нашли. Карманы вычищены. На ярлыке на его костюме значился универмаг на Гранд-стрит. Ярлык и метку прачечной мне передали этим утром в семь. К девяти я уже знал его имя, после чего обыскал его комнату и поговорил с домовладелицей и служанкой.

– Превосходно, – отозвался Вулф. – Действительно отменная работа.

– Эта девушка… – нахмурился детектив, – либо ей что-то известно, либо в башке у нее так пусто, что она не может даже вспомнить, что ела на завтрак. Она была у вас здесь. Что вы подумали, когда она не смогла вспомнить о телефонном разговоре, о котором домовладелица заявила, будто та слышала каждое его слово?

Я бросил взгляд на Вулфа, но он и бровью не повел, просто заметил:

– Мисс Анна Фиоре несколько обделена, мистер О’Грейди. Значит, в ее памяти обнаружились изъяны?

– Изъяны? Да она забыла имя Маффеи!

– Вот как. Жаль. – Вулф уперся в край стола и оттолкнулся в кресле. Я понял, что он намеревается встать. – А теперь об этих бумагах. Остальные вещи – всего лишь пустая жестянка из-под табака да четыре снимка. Вынужден просить вас об одолжении. Вы позволите мистеру Гудвину проводить вас из комнаты? Так уж я устроен: не люблю открывать свой сейф в чьем-либо присутствии. Ничего личного, естественно. Будь вы моим банкиром, я вел бы себя так же, а может, даже и более настойчиво.

Я пробыл с Вулфом уже так долго, что обычно вполне поспевал за ходом его мысли, но вот тут едва не оплошал. Я уже раскрыл рот, чтобы сказать, что бумаги находятся в ящике его стола, куда я у него на глазах и убрал их вчера вечером, и только его взгляд остановил меня. Детектив явно колебался, и Вулф принялся его убеждать:

– Давайте же, мистер О’Грейди. Выходите. Не стоит подозревать, будто я пытаюсь таким образом что-то утаить, поскольку, даже будь оно так, вы бы ничем не смогли мне помешать. Подозрения подобного рода между профессионалами несерьезны.

Закрыв за нами дверь, я провел детектива в гостиную. Я предполагал, что Вулф подурачится с дверцей сейфа, чтобы изобразить правдоподобный шум, однако просто на тот случай, если он все-таки не удосужится на подобный спектакль, принялся болтать с О’Грейди, чтобы занять его уши. Весьма скоро нас позвали обратно. Вулф стоял у ближнего края стола, держа жестянку и конверт, в который я сложил бумаги и снимки. Он протянул их детективу:

– Удачи, мистер О’Грейди. Можете не сомневаться, когда бы мы ни обнаружили что-либо имеющее, по нашему мнению, важность для вас, мы немедленно с вами свяжемся.

– Весьма признателен. Надеюсь, вы серьезно.

– Да, серьезно. Как и сказал.

Детектив ушел. Услышав, как хлопнула входная дверь, я прошел в гостиную и проследил в окно, как О’Грейди удаляется. Потом вернулся в кабинет и подошел к столу Вулфа, за который он вновь уселся, ухмыльнулся ему в лицо и заявил:

– Ах вы, чертов плут!

Складки на его щеках немного отодвинулись от уголков рта – так, по его мнению, выглядела улыбка.

– Ну и что же вы припрятали?

Он извлек из кармана жилета полоску бумаги, дюйма два длиной и полдюйма шириной, и протянул ее мне. Это была одна из вырезок, которые я прихватил из верхнего ящика бюро Маффеи, и трудно было поверить, что Вулф вообще подозревал о ее существовании, так как прошлым вечером он лишь мельком взглянул на весь этот хлам. И все же он взял на себя труд удалить О’Грейди из комнаты, чтобы сохранить ее.

СЛЕСАРЬ, который разбирается в проектировании и механике и намерен вернуться в Европу на постоянное проживание, может получить прибыльный заказ. Таймс L467, Нижний Манхэттен.

Я прочел объявление дважды, но увидел в нем смысла не больше, чем когда обнаружил его днем ранее в комнате Маффеи.

– Ладно, – произнес я, – если вы пытаетесь окончательно убедиться, что он намеревался уплыть, то я могу сгонять на Салливан-стрит и отодрать те багажные наклейки с сундука Анны. Но, даже допуская, что объявление что-нибудь да значит, когда же вы прочли его? Только не говорите, что можете изучить вещь, даже не глядя на нее. Я готов поклясться, что вы не… – Тут я осекся. Ну конечно же он видел его. Я ухмыльнулся. – Вы просмотрели бумаги, когда я ночью отвозил Анну домой.

Какое-то время он устраивался в кресле за столом и только затем насмешливо проворчал:

– Браво, Арчи!

– Ладно. – Я уселся напротив него. – Могу я задать вопросы? Я хочу узнать три вещи. Или я должен пойти в класс и выучить уроки?

Естественно, все это меня несколько разозлило. И подобное происходило каждый раз, когда я узнавал, что он связал изящный узелок прямо у меня под носом, в то время как я даже не видел, к чему он ведет.

– Никаких уроков, – ответил он. – Ты идешь за машиной и с разумной скоростью едешь в Уайт-Плейнс. Если вопросы лаконичны…

– Они достаточно лаконичны, но, если у меня появилась работа, они могут и подождать. Раз это Уайт-Плейнс, то, полагаю, мне предстоит взглянуть на дырку в Карло Маффеи и прочие детали, которые покажутся мне незначительными.

– Нет. Черт! Арчи, перестань размышлять вслух в моем присутствии. Если уж так неизбежно, что тебе в конечном счете суждено будет встать на один уровень, например, с мистером О’Грейди, то давай хотя бы отсрочим это на как можно больший срок.

– О’Грейди проделал этим утром славную работенку – два часа от ярлыка на пиджаке и метки прачечной до того телефонного звонка.

– Да ты просто даун, – покачал головой Вулф. – Так что с вопросами?

– Могут подождать. Что же тогда в Уайт-Плейнсе, если не Маффеи?

Вулф одарил меня своим суррогатом улыбки, и для него необычно длительной. Наконец он ответил:

– Возможность срубить деньжат. Имя Флетчер М. Андерсон говорит тебе о чем-нибудь, если не заглядывать в картотеку?

– Уж надеюсь! – фыркнул я. – Благодарностей за свое «браво» не ждите. Тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Помощник районного прокурора в деле Голдсмита. На следующий год перебрался в провинцию и теперь прокурор округа Уэстчестер. Свои долги признает только за закрытыми дверями и на ухо. Женат на деньгах.

– Все верно, – кивнул Вулф. – Получай свое «браво», Арчи. Как-нибудь обойдусь без благодарностей. В Уайт-Плейнсе встретишься с мистером Андерсоном и передашь ему соблазнительное и, вероятно, выгодное предложение. По крайней мере, так предполагается. Я ожидаю информации от посетителя, который должен явиться с минуты на минуту. – Вулф потянулся к большим платиновым часам в кармане жилета и взглянул на них. – Замечу, что пунктуальность торговца спортивным инвентарем не выдерживает никакой критики. Я звонил в девять. Заказ должны были доставить в одиннадцать. А сейчас уже одиннадцать сорок. Хотелось бы избежать проволочек. Лучше бы я послал тебя… Ага!

Раздался звонок. Фриц прошел по прихожей мимо кабинета, послышался звук открываемой входной двери, а затем вопрос визитера и ответ Фрица. Тяжелая поступь заглушила шаги Фрица, и вот в дверях показался молодой человек габаритов игрока в американский футбол, несший на плече огромный сверток в три фута длиной и такой же большой в окружности, как и сам Вулф. Переведя дыхание, он объявил:

– От Корлисса Холмса.

По кивку Вулфа я поднялся ему помочь. Мы положили сверток на пол, и молодой человек опустился на колени и принялся развязывать шнур, но он так долго возился, что я потерял терпение и полез в карман за ножом. Из кресла Вулфа донесся шепот:

– Нет, Арчи, не все узлы заслуживают такого обращения.

Мне пришлось убрать нож. Наконец торговец расправился с узлом и вытянул шнур. Я помог ему развернуть бумагу и мешковину, а потом в немом изумлении уставился на доставленное. Посмотрел на Вулфа и снова на кучу на полу. Это оказалось не что иное, как клюшки для гольфа – должно быть, целая сотня клюшек – достаточно, как мне подумалось, чтобы прикончить миллион змей, ибо я представить себе не мог, что они годны для чего-то большего.

– Упражнения пойдут вам на пользу, – бросил я Вулфу.

Не потрудившись подняться из кресла, он велел нам положить их на стол, и мы с молодым человеком сгребли по охапке. Я принялся раскладывать их в ряд: клюшки длинные и короткие, тяжелые и легкие, металлические, деревянные, стальные, хромированные – какие только можно было вообразить. Вулф осматривал их – каждую, что я клал перед ним. Оглядев штук десять, он объявил:

– Не эти, с металлическими концами. Уберите их. Только вот эти, с деревянными. – И обратился к молодому человеку: – Они ведь называются не концами?

На лице парня отразились одновременно изумление и высокомерие.

– Это головка.

– Примите мои извинения… Как вас зовут?

– Меня? Таунсенд.

– Примите мои извинения, мистер Таунсенд. Я всего однажды видел клюшки для гольфа в витрине, когда у моей машины спустило колесо, но концы у них не были как-то помечены. А это, кстати, всё варианты одной разновидности?

– Что? Они все разные.

– И впрямь. Ну и ну! Лицевая поверхность из дерева, со вставками из слоновой кости… Поскольку это головка, вот это, полагаю, называется лицевой поверхностью?

– Ну да, это лицевая поверхность.

– Конечно. А каково назначение вставки? Ведь у всего в жизни должно быть назначение, за исключением разведения орхидей.

– Назначение?

– Именно. Назначение.

– Ну… – Молодой человек замялся. – Конечно же, она обеспечивает точность удара. В смысле, когда бьют по мячу, удар наносят вставкой.

– Понимаю. Что ж, достаточно. Мне вполне хватит. И рукоятки… Одни деревянные, такие изящные и удобные, другие стальные… Полагаю, стальные рукоятки полые.

– Полый стальной стержень, да, сэр. Это дело вкуса. Вот эта клюшка называется драйвер. А вот эта – брасси. Видите латунь внизу? Брасси.

– Безукоризненное логическое заключение, – пробурчал Вулф. – Что ж, полагаю, на этом и остановимся, урок окончен. Знаете, мистер Таунсенд, все-таки хорошо, что обстоятельства рождения и воспитания всем нам позволяют проявить снобизм. Мое невежество в сей специфичной терминологии дает возможность покичиться вам, а ваше незнание элементарных мыслительных процессов – мне. Что же до цели вашего визита, то продать мне вы ничего не сможете. Эти штуки во веки веков останутся для меня совершенно бесполезными. Можете снова упаковать ваш товар и забрать с собой, однако давайте допустим, что я все-таки купил три клюшки и прибыль с каждой составит один доллар. Три доллара? Эта сумма вас удовлетворит?

Молодой человек, как оказалось, обладал чувством достоинства, если не собственного, то, во всяком случае, Корлисса Холмса.

– Вы не обязаны ничего покупать, сэр.

– Не обязан, однако я не закончил. Вынужден попросить вас об одном одолжении. Не возьмете ли вы одну из этих клюшек – вот эту – и не встанете ли вон там, за креслом? Взмахните ею общепринятым способом.

– Взмахнуть?

– Да. Ударьте, стукните, пробейте, как там у вас это называется. Представьте, что вы наносите удар по мячу.

Помимо снобизма, молодому человеку теперь приходилось скрывать и презрение. Он взял у Вулфа драйвер, отошел от стола, отпихнул в сторону кресло, огляделся по сторонам, вверх и вниз, а затем замахнулся клюшкой, отведя ее за плечо, и со страшным свистом опустил ее вниз.

Вулф вздрогнул.

– Неукротимая ярость, – пробормотал он. – И еще раз, помедленнее. – (Молодой человек подчинился.) – Если возможно, мистер Таунсенд, еще медленнее.

На этот раз он проделал это как в замедленной съемке, карикатурно и смехотворно, однако Вулф наблюдал со всей серьезностью и внимательностью, затем сказал:

– Превосходно. Тысяча благодарностей, мистер Таунсенд. Арчи, поскольку у нас нет счета у Корлисса Холмса, выдай, пожалуйста, мистеру Таунсенду три доллара. А теперь поспеши, с твоего позволения. Поездка, о которой я говорил, неизбежна и даже неотложна.

После всех этих недель затишья сердце мое так и подскочило, стоило лишь услышать требование Вулфа поторопиться. Мы с молодым человеком в мгновение ока упаковали клюшки, я проводил его до двери и вернулся в кабинет. Вулф сидел, сложив губы в трубочку, однако никакого свиста на расстоянии шести футов слышно не было – понять, что воздух входит и выходит, можно было только по тому, что его грудь вздымалась и опускалась. Иногда, находясь достаточно близко от него, я пытался расслышать, действительно ли он, по его мнению, издает какую-то мелодию, но все время безрезультатно. Он оставил свое занятие, когда я подошел, и сказал:

– Это займет у тебя буквально минуту, Арчи. Садись. Блокнот не понадобится.

Глава 4

За рулем я ничего, кроме дороги, не вижу, так как обладаю тем складом ума, что принимается за работу и посвящает себя ей, пока не подойдет время для другой. В тот день я тоже взял высокий темп. Из-за плотного потока до Вудлона я добирался долго, зато оттуда до Уайт-Плейнса у меня ушла всего двадцать одна минута. Однако, несмотря на склад ума и спешку, краешком глаза я все же наслаждался парковой магистралью. Кусты покрылись цветами, деревья, словно в медленном танце, непринужденно шевелили на ветру молодыми листочками, а трава была уже густой и зеленой. И я подумал, что даже за тысячу долларов нельзя соткать такой ковер, по которому было бы так же приятно ходить, как по этой травке.

Увы, спешка все равно не помогла. В здании суда, когда я до него добрался, меня постигла неудача. Андерсон уехал и появится только в понедельник, через целых четыре дня. В Адирондакские горы, сказали мне, но адреса не дали. Хотя прокатиться в Лейк-Плэсид было бы, пожалуй, не так уж и плохо. Первый помощник Андерсона, чью фамилию – Дервин – я раньше никогда не слышал, был все еще на ланче и ожидался через полчаса. И ни одна живая душа как будто не горела желанием мне помочь.

Я прошел по улице и, отыскав телефон, позвонил Вулфу в Нью-Йорк. Он велел дождаться Дервина и опробовать номер на нем. До его прихода я как раз был не прочь перекусить парой сэндвичей и стаканом молока. Когда я вернулся, Дервин был у себя в кабинете, но мне пришлось прождать его еще двадцать минут, – полагаю, все это время он выковыривал из зубов остатки ланча. Местечко было унылым до невозможности.

Когда я задумываюсь о разных людях, с которыми мне доводилось встречаться, как бы глупо это ни казалось, но все юристы для меня непостижимым образом выглядят одинаково. Они представляют собой некую смесь испуганной и одновременно удовлетворенной личности, словно переходят оживленную улицу, где каждую секунду ожидают наезда, однако им доподлинно известно, что за бумагу нужно вручить водителю, если тот задавит их насмерть, и она уже лежит у них в кармане. Дервин именно так и выглядел, хотя и казался весьма представительным, элегантным и упитанным, лет около сорока (скорее моложе, чем старше), с темными блестящими волосами, зачесанными назад, и счастливой, лучащейся довольством физиономией. Я водрузил свою панаму на угол его стола, уселся в кресло и только потом заявил:

– Жаль, что мне не удалось застать мистера Андерсона. Не знаю, заинтересует ли вас мое предложение, но совершенно уверен, что сам он заинтересовался бы.

Дервин откинулся на спинку кресла, одарив меня улыбкой политика:

– Если оно связано с моими служебными обязанностями, несомненно, заинтересует, мистер Гудвин.

– Связано, не сомневайтесь. Вот только я несколько в невыгодном положении, поскольку вы не знаете моего нанимателя Ниро Вулфа. Мистеру Андерсону он известен.

– Ниро Вулф? – Дервин наморщил лоб. – Я слышал о нем. Вы говорите о частном детективе, конечно же. Видите ли, это пока еще Уайт-Плейнс. Провинция начинается немного севернее.

– Да, сэр. Хотя я не стал бы называть Ниро Вулфа частным детективом. В качестве описания… Хм… начать с того, что оно подразумевает слишком уж деятельный образ жизни. Однако я работаю именно на этого человека.

– И у вас от него предложение?

– Да, сэр. Как я сказал, изначально предложение предназначалось мистеру Андерсону, однако я созвонился с Вулфом полчаса назад, и он велел передать его вам. Оно может и не сработать тем же самым образом. Насколько мне известно, мистер Андерсон – человек богатый. Вас же я с этой стороны не знаю. Может, вы вроде меня, может, вы живете от получки до получки.

Дервин рассмеялся, однако смех был наигранным, так как уже через секунду лицо его приняло важное и деловое выражение.

– Может, и да. Однако, хотя сейчас я и не особенно загружен работой, все-таки хотел бы услышать предложение.

– Да, сэр. Оно заключается в следующем. В прошлое воскресенье, четыре дня назад, Питер Оливер Барстоу, ректор Холландского университета, скоропостижно скончался на поле гольф-клуба «Грин медоу» под Плезантвилем. Вам это известно?

– Конечно. Это тяжелая утрата для общества, да и вообще для всей страны.

Я кивнул:

– Похороны прошли во вторник, он был погребен на Агауокском кладбище. Мистер Ниро Вулф предлагает вам пари. Он собирался предложить его мистеру Андерсону, но сказал, что готов биться об заклад и с вами. Если вы эксгумируете тело и произведете вскрытие, то обнаружите в нем следы яда. Он готов поспорить на десять тысяч долларов и вручит на хранение заверенный чек на данную сумму любому ответственному лицу, которое вы укажете.

Я лишь ухмылялся, пока Дервин таращился на меня. Таращился он долго, а потом произнес:

– Мистер Ниро Вулф ненормальный.

– О нет, – возразил я. – Вот на это я бы вам ставить не советовал. Но я еще не закончил с пари Ниро Вулфа. Он также ставит на то, что в брюшной полости Барстоу, возможно под желудком, на глубине одного-трех дюймов от кожного покрова будет обнаружена короткая тонкая и острая игла, вероятно стальная, но, быть может, и из очень твердой породы дерева. Она вошла в тело снизу вверх, под углом примерно сорок пять градусов, если ее не отклонила кость.

Дервин продолжал таращиться на меня. Когда я замолчал, он вновь попытался изобразить смех, но на этот раз у него получилось не очень.

– Отродясь не слышал большей чуши! – заявил он. – Полагаю, за этим что-то кроется, если только вы тоже не сумасшедший.

– Именно что кроется. – Я достал из кармана чек, который вручил мне Вулф. – В мире найдется совсем немного людей, которые рискнули бы десятью тысячами долларов за невероятную чушь, и можете мне поверить, Ниро Вулф не из них. Питер Оливер Барстоу был убит. В него всадили эту иглу. Я говорю это. Ниро Вулф говорит это. И вот эти десять штук баксов говорят это. Вполне веское доказательство, мистер Дервин.

Юрист уже выглядел далеко не таким счастливым и довольным, как в момент моего прихода. Я ждал. Он разразился:

– Это нелепо! Совершенно нелепо!

– Вулф на это не спорит, – ухмыльнулся я. – Он лишь спорит, что так оно и есть.

– Но это невозможно! Это просто нелепо и… и чудовищно! Какой бы номер вы ни пытались отколоть, вы не на того напали. Я знаком с семьей Барстоу и потому в курсе всех фактов. Не буду пересказывать их вам. Что за идиотская чушь! Да вы знаете, кто подписал свидетельство о смерти? Я не думаю…

– Конечно знаем, – прервал его я. – Доктор Натаниэль Брэдфорд. Тромбоз коронарных артерий. Но даже если бы все доктора на свете были столь хороши, как он, и если бы все они сказали «тромбоз коронарных артерий», деньги Ниро Вулфа по-прежнему прямо перед вами готовы говорить за себя.

Я видел, что выражение лица Дервина изменилось. Он уже оправился от потрясения и теперь готов был умничать. Он резко спросил:

– Слушайте, в чем подвох?

– Совершенно никакого подвоха. Никакого. Только намерение выиграть десять штук.

– Дайте мне взглянуть на чек.

Я протянул ему чек. Он тщательно осмотрел его, придвинул к себе телефон, снял трубку и через мгновение с кем-то заговорил:

– Мисс Риттер, соедините меня с отделением «Метрополитен траст компани» на Тридцать четвертой улице.

Он сидел и смотрел на чек, я же в терпеливом ожидании скрестил руки. Раздался звонок, он снова снял трубку и начал задавать вопросы, кучу вопросов. Он определенно убеждался, что ошибки быть не может. Когда он повесил трубку, я весело сказал:

– По крайней мере, мы готовы начать – теперь, когда вы убедились, что доллары настоящие.

Он пропустил мои слова мимо ушей, продолжая хмуриться на чек. Наконец он спросил так же резко:

– Имеете ли вы в виду, что действительно уполномочены заключить пари в том виде, как вы его изложили?

– Да, сэр. Этот чек выписан на меня и заверен. Я могу подписать его без малейшего труда. Если вам угодно позвонить Вулфу, его номер Брайант девять, два-восемь-два-восемь. Во избежание какого-либо неверного толкования я бы предложил, чтобы ваша стенографистка напечатала подробное соглашение и мы оба его подписали. Также должен подчеркнуть, что Вулф берет на себя ответственность не предоставлять мотивов, предложений и улик и не собирается обсуждать данное дело. Это пари, только и всего.

– Пари, черт! Не надейтесь ни на какое пари! Кто, вы предполагаете, будет спорить с вами – округ Уэстчестер?

Я ухмыльнулся:

– Мы надеялись на мистера Андерсона, но в его отсутствие мы не особо привередливы. Кто угодно, у кого найдется десять тысяч долларов. Вулфа это не волнует – начальник полиции, редактор газеты или, может, какой-нибудь видный демократ с развитым чувством гражданской ответственности.

– Вот как!

– Да, сэр, так. Мне предписано сделать все от меня зависящее, чтобы обеспечить денежное покрытие до наступления темноты.

Дервин вскочил, отпихнув от себя кресло:

– Ха! Пари? Блеф!

– Вы так думаете, сэр? А вы проверьте. Покройте его.

Видимо, Дервин уже на что-то решился, так как, пока я говорил, он двинулся через кабинет. В дверях он обернулся:

– Не подождете здесь десять минут? Полагаю, подождете, раз ваш чек у меня в кармане.

Он не был подписан. Дервин удалился, прежде чем я успел кивнуть ему. Я устроился в кресле и принялся ждать. Интересно, как дельце обернется? – гадал я. Не упустил ли я какой выгоды? Может, стоило озвучить свою последнюю угрозу, только если бы он проявлял больше упрямства? Но как я мог вынудить его действовать быстрее? Да и в конце концов, обладало ли это ничтожество достаточными полномочиями или смелостью, чтобы провернуть подобное в отсутствие своего шефа? Вулфу требовалось именно быстрое действие. Я, конечно же, понимал, что он надеется на пари не больше, чем я надеялся получить от него на день рождения в подарок десять штук, – его целью было вскрытие и эта игла. Теперь я понимал, как он догадался о ней, но как, если уж на то пошло, он вообще связал ее с Карло Маффеи… Тут я остановился и вернулся к текущей работе. Если этот Дервин откажется и не поведется на мои посулы, куда мне тогда идти? Между четырьмя и шестью мне придется полагаться только на себя самого. Я не осмелился бы побеспокоить Вулфа телефонным звонком, пока он возится наверху со своими чертовыми цветочками. Время было два пятьдесят. Дервин ушел на десять минут. Я начинал чувствовать, что остался в дураках. Что, если он продержит меня здесь целый день, связав по рукам и ногам, с моим-то чеком в кармане? Если уж я позволю обойтись так со мной ничтожному юристу-вымогателю, то не осмелюсь взглянуть Вулфу в его огромную жирную физиономию. Я не должен был упускать Дервина из виду. Уж точно не с моим чеком. Я вскочил с кресла и ринулся через кабинет, однако у двери успокоился и несколько расслабился. Осторожно повернув ручку, я открыл дверь и высунул голову. В приемную вел небольшой коридорчик, и я услышал, как по телефону говорит девушка:

– Нет, оператор, только вызываемое лицо. Только мистера Андерсона, никого другого.

Дождавшись, когда она повесит трубку, я направился к ее конторке:

– Не затруднит ли вас сообщить, куда вышел мистер Дервин?

Она как будто заинтересовалась мной, взгляд ее был доброжелателен, но ответила только на сам вопрос:

– Он звонит из кабинета мистера Андерсона.

– Вы не стали бы врать мне просто для практики?

– Мне она не требуется, благодарю.

– Хорошо. Если не возражаете, я займу один из этих стульев. Одному там довольно жутковато.

Я уселся футах в трех от входной двери, но стоило только мне лишь устроиться, как дверь распахнулась и с деловым видом вошел здоровяк в синем костюме, черных туфлях и жесткой соломенной шляпе. Не поворачиваясь в мою сторону, он направился к девушке, и со своего места я без труда разглядел у него на бедре пушку. Девушка поприветствовала его:

– Здрасте, мистер Кук, мистер Дервин в кабинете мистера Андерсона.

Когда гость исчез за другой дверью, я поинтересовался у секретарши:

– Неужели Бен Кук?

Не поднимая глаз, она кивнула. Я ухмыльнулся, снова устроился и принялся ждать.

Прошло пятнадцать минут, прежде чем дверь в кабинет Андерсона вновь отворилась, на пороге возник Дервин и позвал меня:

– Проходите, Гудвин.

Я вошел. Оказавшись внутри и увидев, как они срежиссировали мое выступление, я не смог удержаться от смеха. Бен Кук занимал кресло рядом с другим за столом, несомненно предназначенным для Дервина, а третье было выставлено для меня, прямо напротив них, и обращено к свету.

– Смешно ему, видите ли, – пробурчал здоровяк.

Дервин занял свое кресло и только после этого соизволил сообщить:

– Это начальник полиции.

Я притворился, будто прищурился от света:

– Могли бы и не говорить. Неужели вы думаете, что слава Бена Кука не простирается дальше Бронкского парка?

Дервин сурово посмотрел на меня. Боже, как же смешно это выглядело! Он даже зашел столь далеко, что погрозил мне пальцем:

– Гудвин, я потратил целых полчаса и теперь готов сообщить вам, что последует дальше. Если вам что-либо известно, вы все выложите нам, пока мы будем ждать Вулфа. По какой причине вы…

Мне было крайне досадно прерывать представление, но иначе было никак.

– Ждать Вулфа?! Здесь?!

– Конечно здесь. Если он не захочет неприятностей. Думаю, я все разъясню ему по телефону.

Я не стал смеяться, просто сказал:

– Послушайте, мистер Дервин, сегодня один из ваших черных дней. У вас в жизни не было столько никудышных пари. Ниро Вулф так же способен на приезд сюда, как я на то, чтобы сообщить вам имя убийцы Барстоу.

– Да? – подключился Бен Кук. – Ты много чего нам расскажешь. Много чего.

– Возможно. Но я не скажу вам, кто убил Барстоу, потому что не знаю. Если вы хотите поспрашивать, например, о дорогах…

– Уймитесь! – Дервин принял еще более суровый вид. – Гудвин, вы выдвинули вопиющее обвинение, и поразительнейшим способом. Я не буду притворяться, что у меня к вам множество вопросов, потому что мне явственно не на чем их обосновать. По какой причине и с какой целью ваш наниматель направил вас сюда сегодня?

Я вздохнул и принял важный вид:

– Я же сказал вам, мистер Дервин. Заключить пари.

– Да бросьте вы! Пошевелите хоть немного мозгами, если они у вас есть. Вы не отделаетесь этим. И черт побери, вы это знаете! Давайте же. Мы вас слушаем.

Бен Кук изрек:

– И не пытайся умничать. Ты будешь удивлен, как мы порой обращаемся с умниками.

Будь у меня желание, я смог бы, полагаю, затянуть спектакль на всю ночь, но время шло, да и они начинали меня доставать. И потому я разразился речью:

– Одну минуту, джентльмены. Вы, естественно, раздражены, и это очень плохо, но тут уж ничем не могу помочь. Допустим, я пошлю вас к черту, встану и уйду. Ну что вы сделаете? Да, господин начальник, я знаю, что до участка недалеко, но я туда не отправлюсь. Честно говоря, вы ведете себя как два тупых копа. Я удивлен, мистер Дервин. Ниро Вулф пытается приобщить вас к самому началу крупного расследования, а первое, что вы делаете, – это разбалтываете о нем Бену Куку, а затем принуждаете меня вывести вас обоих из игры и просто бросить на съедение волкам. Вы пальцем не тронете меня, не глупите. Ниро Вулф с удовольствием притянет вас к суду за незаконный арест. В полицейский участок я захожу исключительно затем, чтобы навестить друзей, и не пойду туда, если вы не предъявите мне ордер. Но подумайте, какой смех поднимется, когда о моей истории проведают репортеры, а потом появятся доказательства, что Барстоу был убит. По правде говоря, все это начинает меня немного раздражать, и я уже склоняюсь к мысли потребовать назад свой чек и распрощаться с вами. Уясните: я ничего вам не скажу. Понятно? А теперь либо отдавайте чек, либо сами говорите по делу.

Дервин сидел скрестив руки и смотрел на меня, даже не пытаясь открыть рот. Бен Кук произнес:

– Приехал, значит, на село поучить деревенщину уму-разуму. Сынок, я достаточно большой, чтобы оттащить тебя в участок, было бы желание. Больше ничего.

– Вы можете позволить себе разыгрывать беззаботность, – ответил я ему. – Дервин вручил вам хлопушку, которую, возможно, побоялся взорвать сам, и вы знаете это. – Я повернулся к Дервину. – Кому вы звонили в Нью-Йорк? В главное управление?

– Нет. Окружному прокурору.

– Вы застали его?

Дервин положил руки на подлокотники, откинулся на спинку кресла и беспомощно посмотрел на меня:

– Я говорил с Морли.

– С Диком Морли, – кивнул я. – И что он сказал вам?

– Он сказал, если Ниро Вулф предлагает пари на десять тысяч долларов на что бы то ни было, то он бы весьма оценил, если бы я поспорил с ним еще на одну тысячу, только он дал бы мне десять к одному.

Я был слишком раздражен, чтобы ухмыльнуться, и сказал:

– И все же вы приглашаете меня сюда лясы точить, вместо того чтобы хвататься за лопаты и раскапывать Агауокское кладбище. Повторяю: я ничего вам не скажу и Вулф вам ничего не скажет, но дело перед вами верное, бери не хочу. Следующее, что вы сделаете, – это вернете мне чек. И что потом?

Дервин вздохнул и прочистил глотку, однако ему пришлось прочистить ее еще раз.

– Гудвин, – начал он, – я буду честен перед вами. Мне это не по зубам. Это не для разглашения, Бен, но дело обстоит именно так. Мне это совершенно не по зубам. Боже мой, да вы знаете, что это означало бы? Эксгумация и вскрытие Питера Оливера Барстоу?

Я снова его прервал:

– Чушь! Можно найти десяток оправданий.

– Что ж, может быть, я не очень силен в оправданиях. Как бы то ни было, я знаком с семьей. Я не могу пойти на это. Я звонил Андерсону в Лейк-Плэсид и не застал его. Он перезвонит до шести часов, до семи уж точно. Он может выехать ночным поездом и завтра к утру будет уже здесь. Тогда он и решит.

– Значит, сегодня не получится, – подытожил я.

– Да. Исключено. Я не пойду на это.

– Ладно. – Я поднялся. – Пройдусь до угла и позвоню Вулфу – узнаю, станет ли он ждать так долго. Если он согласится, то двину на юг, подальше от деревенщины. Так что отдавайте чек.

Дервин достал его из кармана и протянул мне.

Я ухмыльнулся Бену Куку:

– Вас подбросить до участка, господин начальник?

– Подвези, сынок, подвези.

Глава 5

Тем вечером Вулф был сама доброта. Я вернулся домой как раз вовремя, чтобы пообедать с ним. Он слова не дал мне сказать об Уайт-Плейнсе, пока мы не вышли из-за стола. По правде говоря, мы вообще ни о чем не разговаривали, потому что он включил радио. Вулф неизменно повторял, что нынешняя эпоха идеальна для домоседа. Некогда такой человек мог удовлетворить свое любопытство по части минувших времен, читая Гиббона, Ранке, Тацита или Грина, но, если он хотел встретиться с современниками, ему приходилось выходить из дому. Сегодня же домоседу, которому прискучили Гальба или Вителлий, достаточно включить радио и вернуться в кресло. Одну программу – она называлась «Шутники» – Вулф пропускал редко. Даже не знаю почему. Он усаживался рядом с приемником, сцепив пальцы на животе, прикрыв глаза и скривив рот, словно держал что-то за щекой, готовый в любую минуту это выплюнуть. Я же в это время частенько отправлялся на прогулку, но когда обед начинался немного раньше и передача выпадала как раз на него, мне приходилось слушать ее. Да, у меня есть любимые передачи, но «Шутники» представляются мне просто верхом пошлости.

После обеда мой отчет в кабинете много времени не занял. Я ненавидел извиняться перед Вулфом, поскольку он всегда снисходительно относился к моим неудачам. Вулф считал само собой разумеющимся, что я сделал все возможное и сетовать следует только на препоны, создаваемые «окружением», как он это называл. И на этот раз он обошелся без замечаний и даже не казался особо заинтересованным моим отчетом, равно как и извинениями. Я пытался расшевелить его, пытался, например, выяснить, действительно ли у него была подобная дикая идея, что я могу вот так запросто подбить окружного прокурора на пари, но он оставался любезным и спокойным. Я поинтересовался у него, считает ли он возможным, что я, выбрав иную линию поведения, смог бы убедить Дервина произвести эксгумацию этим днем. Он ответил, что, скорее всего, нет.

– Рожденный ползать летать не может. – Вулф сидел за своим столом, изучая через лупу носик Cymbidium Alexanderi, стебель которой сломал Хорстман. – Ему бы толику воображения, самую малую, но, насколько я могу судить по твоему описанию, оно у него напрочь отсутствует. Прошу, не кори себя. Вполне возможно, это дело в конечном счете обернется одними убытками. Вот с Флетчером Андерсоном могло бы выгореть. Он человек богатый, амбициозный и отнюдь не дурак. Он бы, пожалуй, смекнул, что в его интересах без особого шума произвести эксгумацию. Если вскрытие покажет, что я ошибался, он выиграет десять тысяч долларов. Если прав буду я, то ему придется заплатить мне, но взамен он получит сенсационное дело. А еще он мог бы прийти к выводу, что, положив в карман его денежки, я посчитаю себя обязанным предоставлять ему информацию и в дальнейшем. Твои переговоры в Уайт-Плейнсе, по сути, были примитивным деловым предприятием – предложением взаимовыгодного обмена. Если бы только мистер Андерсон оказался на месте, вероятно, именно так он бы и посмотрел на дело. Но это вполне еще осуществимо и пока стоит определенных усилий. Однако, как мне кажется, собирается дождь.

– Вы что, меняете тему? – Я так и прирос к креслу возле его стола, хотя видел, что он воспринимает меня как досадную помеху, но у меня были к нему кое-какие вопросы. – Небо затягивало уже, когда я вернулся. Что, дождь смоет все ваши улики?

Он сохранял безмятежность, по-прежнему склоняясь над увеличительным стеклом.

– Однажды, Арчи, когда я решу, что терпеть тебя больше не имеет смысла, тебе придется жениться на женщине весьма скромных умственных способностей, чтобы обзавестись подходящим слушателем своих никудышных колкостей. Когда я упомянул дождь, то заботился лишь о твоем же удобстве. Днем мне пришло в голову, что было бы неплохо, если бы ты посетил Салливан-стрит, хотя это можно отложить и на завтра.

В подобное трудно было поверить, если только не знать его так же хорошо, как я. Я-то прекрасно знал, что он на полном серьезе считал любой выход из дому неприятнейшим предприятием, а уж в дождь и вовсе авантюрой.

– Вы за кого меня принимаете? – отозвался я. – Боитесь, что растаю? Конечно же я поеду. Это, кстати, и был один из моих вопросов. Как вы думаете, почему Анна Фиоре так упорно играла в молчанку с О’Грейди? Потому что он не проявил достаточно такта и обаяния, как мы с вами?

– Вероятно. Превосходная догадка, Арчи. Особенно если учесть, что сегодня я послал к ней Пензера. Она отозвалась на свое имя, да и то весьма неохотно, но больше не издала ни звука. Так что твой такт и обаяние пригодятся. Если получится, привези ее сюда к одиннадцати утра. Дело не великой важности, и, если подождать, вреда не будет. Подобное упрямство достойно осады.

– Я поеду за ней сейчас же.

– Нет. Серьезно. Завтра. Сядь! Я бы предпочел, чтобы ты оставался здесь, праздный и бесполезный, пока я непонятно зачем изучаю сей бесперспективный цветок. Бесперспективный и бесплодный, очевидно. Как я отмечал ранее, иметь тебя под боком всегда приятно, поскольку это постоянно напоминает мне, сколь огорчительным было бы присутствие здесь людей, жены например, от которых я не мог бы избавиться по собственному желанию.

– Хорошо, сэр, – хмыкнул я, – продолжайте в том же духе.

– Не сейчас. Не под дождь. Не люблю его.

– Ладно, тогда объясните мне кое-что. Как вы узнали, что Карло Маффеи убили? Как вы узнали, что Барстоу отравили? Как вы узнали, что в него всадили иглу? Конечно, после визита того посыльного от Корлисса Холмса я понимаю, как это было проделано, но как вы к этому пришли?

Вулф положил лупу и вздохнул. Я понимал, что мешаю ему, но, помимо любопытства, мои вопросы носили и деловой характер. Он, казалось, никогда не осознавал, что, хотя у меня и есть глубокая вера в его непогрешимость, я все же мог бы проделывать свою часть работы с немного бо́льшим осмыслением, если бы понимал, что заставляет шестеренки вращаться. Не думаю, что он когда-нибудь разоткровенничался бы сам – по делу крупному или мелкому, – если бы я не переставал его пилить.

– Надо ли напоминать тебе, Арчи, – снова вздохнул он, – о реакции Веласкеса, если бы ты спросил его, почему рука Эзопа прячется в складках хитона, а не висит вдоль туловища?[4] Надо ли опять доказывать тебе, что, в то время как ученый охотно объяснит ход своих рассуждений, художник посчитает расспросы неуместными? Движение его мысли – как полет жаворонка или парение орла. Сколько говорить тебе, что я – художник?

– Ладно, сэр. Просто расскажите, как вы узнали, что Барстоу отравили.

Он опять взялся за лупу. Я сидел и ждал, прикурив следующую сигарету. Она уже догорела, и я решил было пойти в гостиную почитать книгу или журнал, как вдруг он заговорил:

– Карло Маффеи пропал. Вероятно, был избит и ограблен. Случай довольно обычный, если бы не телефонный звонок и объявление. Звонок сам по себе небезынтересен, но важна угроза: «Это не я должен бояться». Объявление привносит детали. Пока оно не обнаружилось, Маффеи был одним из многих. Теперь же выясняется, что он способен изготовить некий сложный и замысловатый механизм. Слово «механика» в объявлении являлось определяющим, но оно также натолкнуло пытливый ум на великолепные догадки. Затем, совершенно случайно, как случайно было само возникновение жизни, обнаруживается, что Маффеи в день своего исчезновения вырезал из газеты сообщение о смерти Барстоу. Что ж, перечитаем эту статью еще раз и поищем в ней то, что может иметь отношение к Карло Маффеи. Неприметный итальянский иммигрант-слесарь и известный, образованный и богатый ректор университета. Что может их связывать? Однако связь все-таки существует. И несопоставимость этих двух личностей может сделать их более явной, если она хоть сколько-нибудь различима. Итак, есть статья. Нужно найти связь, если она имеется. Обдумать каждое слово, отбросить его и перейти к следующему, только если оно наверняка ничего в себе не несет. В момент своего падения, а также непосредственно перед ним Барстоу держал в руках и использовал не одно приспособление, а целый набор таковых, которые, хотя и не являются сложными замысловатыми механизмами, легко преобразуются в таковые. Картина сложилась полностью. Обосновывать ее не требовалось, достаточно было лишь созерцать как произведение искусства. Однако изображение стоило зафиксировать. Поэтому я спросил мисс Фиоре, видела ли она в комнате Маффеи клюшку для гольфа. Ее реакция говорила сама за себя.

– Понятно, – отозвался я. – А если бы девчонка просто посмотрела бы и сказала бы, что никогда клюшки не видела?

– Я уже говорил, Арчи, что не доставлю тебе удовольствия, отвечая на гипотетические вопросы.

– Конечно, это удобная отмазка.

Вулф печально покачал головой:

– Ответ означал бы признание допустимости твоего жаргона, но я уже понял, что ожидать от тебя большего бессмысленно. Откуда, черт возьми, мне знать, как бы я поступил?! Пожалуй, пожелал бы ей спокойной ночи. Нашел бы я то, что позволит отлакировать мою картину, в другом месте? Может, да, а может, нет. Вот как бы ты ел, если бы голова у тебя сидела задом наперед?

– Уж не голодал бы, – ухмыльнулся я. – Так же, как и вы. Это я знаю наверняка. Но откуда вы узнали, что Маффеи был убит?

– Я не знал, пока не пришел О’Грейди. Ты слышал, что я ему сказал. Полиция обыскала его комнату. Подобное произошло бы только в том случае, если бы он оказался замешан в преступлении или если бы его убили. В свете остальных фактов первое было маловероятно.

– Хорошо. Но самый главный вопрос я приберег напоследок. Кто убил Барстоу?

– А-а, – тихо выдохнул Вулф. – Вот это уже совсем другая картина. Она недешево обойдется покупателю и принесет неплохую прибыль художнику. Кроме того, один из ее персонажей, вероятно, весьма видная фигура. Продолжая банальную метафору, мы не встанем к мольберту, пока не убедимся в вознаграждении. Впрочем, на самом деле это не совсем верно. Мы начнем грунтовать полотно завтра утром, если ты сумеешь привезти сюда мисс Фиоре.

– Давайте я съезжу за ней сейчас. Всего лишь начало десятого.

– Нет! Слышишь, как льет? Завтра съездишь.

Я знал, что настаивать бесполезно, и принялся листать журналы, а когда они вконец мне надоели, надел плащ и отправился на часок в кино. Никому бы не признался, за исключением себя самого, но на душе у меня было неспокойно. Подобное ощущение частенько накатывало на меня и раньше, но легче от этого не становилось. Я был совершенно уверен, что Вулф никогда не даст нам упасть в яму, не имея под рукой лестницы, чтобы из нее выбраться, но, несмотря на это, порой меня охватывали ужасные сомнения. На всю оставшуюся жизнь не забуду тот случай, когда он прижал президента банка – точнее, это сделал я – на том основании, что авторучка на его столе не была заправлена чернилами. И никогда в жизни я не испытывал большего облегчения, чем когда час спустя банкир застрелился. Однако было бесполезно пытаться хотя бы немного осадить Вулфа. Я, во всяком случае, на это времени больше не тратил. Раньше, когда я пускался в объяснения, как легко он может ошибиться, он просто отвечал: «Арчи, ты осознаешь только факты, у тебя нет чутья на феномены». Я посмотрел значение слова «феномен» в словаре, но так и не понял, что он имел в виду, а спорить с ним было без толку.

В общем, на душе у меня снова скребли кошки, и поэтому я накинул плащ и отправился в кино, где можно было посидеть в темноте, таращась на что-нибудь, и занять мозг работой. Нетрудно было понять, как Вулф это разгадал. Кто-то хотел убить Барстоу – назовем его Икс. Он разместил объявление в газете о поиске специалиста, способного кое-что для него сделать, причем такого, который собирается навсегда покинуть страну. Если он впоследствии и проявит излишнее любопытство, то вреда Иксу уже не причинит. Маффеи откликнулся на объявление и выполнил работу, а именно создал приспособление внутри клюшки для гольфа, которое при ударе вставки на лицевой поверхности по мячу приводило в действие спусковой механизм и на другом конце рукоятки выстреливало иглу. Возможно, Икс преподнес это как проверку мастерства для последующего заказа в Европе. Однако он заплатил итальянцу столь много денег, что Маффеи в итоге решил не возвращаться на родину. Как бы то ни было, Икс использовал клюшку по назначению, заменив ею точно такую же клюшку Барстоу. Затем Маффеи натолкнулся на статью в понедельничной «Таймс» и сообразил, что к чему. Это и понятно: уж больно необычную штуку ему заказали. Икс позвонил, Маффеи встретился с ним, поделился своими подозрениями и попытался его шантажировать. Вспыхнула ссора. На этот раз Икс не стал подыскивать слесаря, сведущего в проектировании и механике, а просто пырнул Маффеи ножом, оставив оружие у него в спине, чтобы не запачкать обивку автомобиля. Потом он поколесил по холмам Уэстчестера, пока не нашел укромное местечко, оставил тело в кустах и вытащил нож, который затем выбросил в ближайшей речке или водоеме. Вернувшись домой в благопристойное время, он пропустил стаканчик-другой перед отходом ко сну, а когда проснулся на следующее утро, то вместо обычного делового костюма надел визитку, потому что собирался на похороны своего друга Барстоу.

Конечно же, это была картина Вулфа, и картина что надо, но вот о чем я размышлял, сидя в кинотеатре: хотя все факты в ней использовались без каких бы то ни было натяжек, с той же уверенностью нечто подобное можно было сказать и о воззрениях тысячелетней давности, когда считали, будто Солнце вращается вокруг Земли. Это не противоречило ни одному из известных тогда фактов. Но вот что сказать о фактах неизвестных? И вот Вулф ставит на кон десять штук и свою репутацию, чтобы выкопали Барстоу. Как-то один из клиентов заявил Вулфу, что он несказанно беспечен. Мне это понравилось, да и Вулфу тоже. Но это не спасало меня от тягостных размышлений. Что, если Барстоу вскроют и обнаружат лишь обычный коронарный тромбоз и никаких инородных предметов в брюшной полости? Тогда всю неделю каждый, начиная от окружного прокурора и заканчивая рядовым фараоном в Бат-Бич, будет потешаться над нами, экономя двадцать центов, которые могли бы потратить, сходив в кино на Микки-Мауса. Я был не настолько тупым и понимал, что каждый может допустить ошибку, но понимал я и то, что если уж человек корчит из себя такого самоуверенного, как Вулф, то он просто обязан всегда оказываться правым.

И все-таки в некотором отношении я твердо стоял на своем. Какими бы великими ни были мои терзания, я все равно не сомневался, что Вулф прав. На этой ноте я и отправился спать, когда, вернувшись из кино домой, обнаружил, что Вулф уже поднялся в свою спальню.

Следующим утром я проснулся в начале восьмого, но из кровати выбираться не спешил, поскольку знал: если встану и оденусь, все равно буду слоняться без дела, потому как было бессмысленно привозить Анну Фиоре до того времени, как Вулф спустится из оранжереи. Я лежал, позевывая, и разглядывал рисунок леса с травой и цветочками, фотографию отца и матери, а потом вновь закрыл глаза, но не вздремнуть, так как совершенно выспался, а посмотреть, сколько различных звуков с улицы смогу распознать. Именно этим я и занимался, когда раздался стук в дверь и вошел Фриц.

– Доброе утро, – поприветствовал его я. – Мне, пожалуйста, грейпфрутовый сок и всего лишь чашечку шоколада.

Фриц улыбнулся. У него была приятная рассеянная улыбка. Шутки он понимал, но отвечать на них никогда не пытался.

– Доброе утро. Внизу джентльмен, хочет повидаться с мистером Вулфом.

Я сел:

– Как его зовут?

– Он представился Андерсоном. Визитки не дал.

– Что?! – Я спустил ноги с кровати. – Так-так-так-так… Он не джентльмен, Фриц, это нувориш. И мистер Вулф надеется, что скоро богатства у него поубавится. Скажи ему… Нет, не утруждайся. Я сейчас спущусь.

Я смочил лицо холодной водой, оделся на скорую руку и наспех причесался. Затем спустился вниз.

Когда я зашел в кабинет, Андерсон и не подумал встать. Он так загорел, что на улице с первого взгляда я его и не узнал бы. Вид у него был сонный и раздраженный, волосы причесаны не аккуратнее моих.

– Меня зовут Арчи Гудвин, – представился я. – Не думаю, что вы меня помните.

Он по-прежнему даже не пошевелился в кресле:

– Не помню, простите. Я пришел повидаться с Вулфом.

– Да, сэр. Боюсь, вам придется немного подождать. Мистер Вулф еще не встал.

– Недолго, надеюсь.

– Не могу знать. Сейчас выясню. Прошу меня извинить.

Я смылся в прихожую и какое-то время стоял у подножия лестницы. Мне необходимо было решить, является ли сей визит тем случаем, когда Вулфу захочется нарушить заведенный распорядок. Было без четверти восемь. В конце концов я поднялся по лестнице, прошел по коридору и остановился футах в десяти от его двери, там, где на стене располагалась кнопка. Я нажал ее, и тут же послышался его тихий голос:

– Ну?

– Отключите рубильник. Я войду.

Раздался щелчок, после которого донеслось:

– Входи.

В постели Вулф являл собой нечто невозможное: пока не увидишь это воочию, ни за что не поверишь. Сие зрелище я наблюдал часто, но оно оставалось сущим пиршеством для моих глаз. Сверху в любое время года обязательно располагалось толстое черное шелковое одеяло. Оно отвесно опускалось во все стороны с возвышения посередине, и, чтобы увидеть лицо Вулфа, нужно было встать как можно ближе, а затем наклониться и заглянуть под балдахин над изголовьем. Этот навес из черного шелка простирался на фут дальше подбородка Вулфа и довольно низко свешивался с трех сторон. Под ним-то, словно лик божества, на белой подушке и покоилась его большая жирная физиономия.

Из-под одеяла появилась рука Вулфа и дернула за шнур, свисавший справа. Балдахин сложился и отошел назад к спинке кровати. Вулф прищурился. Я сообщил ему, что внизу находится Флетчер М. Андерсон и желает с ним увидеться.

Вулф выругался. Я терпеть не мог, когда он ругался. Это действовало мне на нервы. А все потому, что однажды он поведал мне, что для него ругательство является не речевой вспышкой, а обдуманным выражением глубинного желания. Ругался он редко, но в то утро изрыгал проклятия одно за другим. Наконец он прорычал:

– Уйди! Давай убирайся!

Заикаться мне тоже не нравилось.

– Но… Но… Андерсон…

– Если мистер Андерсон хочет видеть меня, то может подождать до одиннадцати часов. Но это излишне. За что я тебе плачу?

– Очень хорошо, сэр. Конечно же вы правы. Я нарушил правило и получил нагоняй. Но теперь, когда с этим покончено, могу я предложить, что все-таки было бы неплохо увидеться с Андерсоном…

– Не можешь.

– А десять тысяч долларов?

– Нет.

– Во имя всего святого, сэр, почему нет?

– Черт побери, ты изводишь меня! – Вулф повернул голову на подушке, вытянул руку и ткнул в мою сторону пальцем. – Да, изводишь. Но временами это весьма полезно, так что я не буду из-за этого брюзжать. Вместо этого я отвечу на твой вопрос. Я не встречусь с мистером Андерсоном по трем причинам: во-первых, я еще не встал с постели, не одет и пребываю в дурном настроении. Во-вторых, ты вполне можешь и сам уладить с ним дело. В-третьих, я усвоил науку эксцентричности: человеку бесполезно трудиться над созданием репутации чудака, если он при малейшем подстрекательстве возвращается к нормальному образу действий. А теперь убирайся! Немедленно!

Я вышел из спальни, спустился в кабинет и сообщил Андерсону, что если у него есть желание подождать, то он может увидеться с мистером Вулфом в одиннадцать часов.

Естественно, он ушам своим не поверил. Когда он убедился, что ничего иного не услышит, то взорвался. Судя по всему, особенно его возмущало то, что он приехал в дом Вулфа прямо с вокзала Гранд-Сентрал, хотя я не понимал, что здесь такого. Я объяснил ему несколько раз, в чем штука, сказал ему, что это такая странность и тут уж ничего не попишешь. Также я сказал ему, что вчера был в Уайт-Плейнсе и в курсе ситуации. Это как будто его немного успокоило, и он начал забрасывать меня вопросами. Я скармливал ему информацию по кусочкам и от души повеселился при виде выражения его лица, когда сообщил, что Дервин пригласил Бена Кука. Узнав всю историю, он откинулся на спинку кресла, потер нос и устремил свой взгляд куда-то над моей головой. Наконец он опустил взор на меня:

– Ну и поразительное же заключение сделал Вулф, не так ли?

– Да, сэр. Что верно, то верно.

– Тогда у него должна быть какая-то поразительная информация.

– Мистер Андерсон, – усмехнулся я, – разговаривать с вами одно удовольствие, но тратить время бессмысленно. Что касается поразительной информации, пока не раскопают могилу и не произведут вскрытие Барстоу, Вулф и я будем немы, как музейные мумии.

– Что ж, очень плохо. Я мог бы предложить Вулфу вознаграждение за специальное расследование… Расследование и отчет.

– Вознаграждение? Это слишком расплывчато.

– Скажем, пятьсот долларов.

– Боюсь, он слишком занят, – покачал я головой. – И я тоже. Может, этим утром мне придется поехать в Уайт-Плейнс.

– О! – Андерсон прикусил губу и взглянул на меня. – Знаете, мистер Гудвин, я редко выхожу из себя, но не кажется ли вам, что вся эта затея довольно отвратительная? Или, лучше сказать, неэтичная.

Это меня взбесило. Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Послушайте, мистер Андерсон, вы сказали, что не помните меня. Зато я помню вас. Вы ведь не забыли дело Голдсмита пять лет назад? Вам совершенно не причинило бы вреда, если бы стало общеизвестно, что Вулф снабдил вас кое-какой полезной информацией по этому делу. Ну да бог с ней. Положим, у вас были какие-то особые причины не распространяться. Мы не возражали. Но насколько этично было с вашей стороны обернуть дело так, что Вулф получил пятно на своей репутации вместо того, что ему причиталось по праву? Возможно, у вас какая-то своя собственная этика.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну конечно. Но если сегодня я поеду в Уайт-Плейнс, кое-кто узнает, о чем я говорю. И что бы вы ни получили на этот раз, вы за это заплатите.

Андерсон улыбнулся и встал:

– Не беспокойтесь, Гудвин. Сегодня в Уайт-Плейнсе вы не понадобитесь. На основании полученной информации я определенно решился на эксгумацию тела Барстоу. Вы или Вулф будете здесь в течение дня? Возможно, позже я захочу связаться с ним.

– Вулф всегда здесь, но между девятью и одиннадцатью утра или четырьмя и шестью вечера он недоступен.

– М-да… Вот чудак!

– Да, сэр. Ваша шляпа в прихожей.

Я подошел к окну в гостиной и посмотрел, как отъезжает его такси. Затем вернулся в кабинет, к телефону. Я колебался, но все же верил, что Вулф прав, а если и нет, то немного рекламы нам все равно не помешает, а потому позвонил в редакцию «Газетт» Гарри Фостеру, и, по счастью, он оказался на месте.

– Гарри? Это Арчи Гудвин. Тут для тебя кое-что есть, но пока сиди тише воды ниже травы. Этим утром в Уайт-Плейнсе Андерсон, окружной прокурор, собирается получить предписание суда на эксгумацию и вскрытие тела Питера Оливера Барстоу. Скорее всего, он попытается провернуть все по-тихому, но я подумал, что тебе захочется выручить его. И еще. Однажды, когда придет время, я был бы рад поведать тебе, что заставило Андерсона проявить любопытство… Не стоит.

Я поднялся к себе, побрился и подобающе оделся. Когда я с этим покончил, а затем позавтракал и немного поболтал на кухне с Фрицем о рыбе, было уже полдесятого. Я отправился в гараж за «родстером», заправил его бензином и маслом и двинул на юг к Салливан-стрит.

Поскольку было время занятий в школе, улица оказалась не такой шумной и грязной, как в прошлый раз, кроме того, отличия проявились и в другом. Я мог бы ожидать увидеть траурное убранство, но мне просто не пришло это в голову. На двери была большая черная розетка со свисающими длинными черными лентами, а над ней – крупный венок из листьев и цветов. Поблизости, в основном на противоположной стороне улицы, околачивалось несколько человек. Чуть поодаль на тротуаре маячил коп, выглядевший безразличным, но, когда мой «родстер» остановился в нескольких ярдах от двери с венком, он явно встрепенулся. Я выбрался из машины и подошел к нему поздороваться.

В ход пошла моя визитка.

– Арчи Гудвин из офиса Ниро Вулфа. Сестра Маффеи привлекла нас к его поискам за день до обнаружения тела. Я приехал повидаться с домовладелицей и поспрашивать немного.

– Вот как? – Коп сунул визитку в карман. – Да я только и знаю, что стоять здесь. Арчи Гудвин? Приятно познакомиться.

Мы пожали друг другу руки, и, заходя в дом, я попросил его присмотреть за моей машиной.

Миссис Риччи как будто не очень обрадовалась, увидев меня, но я вполне понимал ее чувства. Этот детектив О’Грейди наверняка устроил ей за то, что она позволила мне прихватить кое-что из комнаты Маффеи, конечно же без малейших на то прав или оснований, но таковые ему и не требовались. Я усмехнулся, когда домовладелица сжала губы, приготовившись к вопросам, которые я, по ее мнению, приехал задавать. Когда наверху ожидает погребения тело убитого, ничего веселого тут нет, даже если он и был всего лишь постояльцем. Я выразил ей сочувствие, а затем сказал, что хотел бы повидаться с Анной Фиоре.

– Она занята.

– Конечно. Но это важно. С ней хочет поговорить мой шеф. Это займет всего лишь час или около того, вот пара долларов…

– Нет! Ради всего святого, оставьте нас в покое! Дайте несчастной женщине похоронить брата, не доводя ее своим кудахтаньем до безумия! Да кто вы такой…

Естественно, она только вывела бы меня из себя. Какой-либо помощи от нее ожидать было бессмысленно, она даже не стала бы меня слушать, так что я махнул рукой и вернулся в прихожую. Дверь в столовую была открыта, но там никого не было. Прокравшись туда, я услышал шаги в коридоре. Наблюдение через щель между дверью и косяком выявило миссис Риччи возле лестницы. Она поднялась и, судя по звукам, продолжила подъем по следующему пролету. Я стоял за дверью, выжидая, и удача улыбнулась мне. Не прошло и десяти минут, как смолкли шаги на лестнице, и я увидел в щель Анну. Я тихонько позвал ее. Она остановилась и огляделась по сторонам.

Не повышая голоса, я уточнил:

– В столовой. – Девушка подошла к дверям, и я вышел из укрытия. – Привет, Анна. Миссис Риччи сказала мне подождать здесь, пока ты не спустишься.

– Ой! Мистер Арчи…

– Кто же еще. Я приехал за тобой. Отвезу на прогулку. Миссис Риччи разозлилась, что я явился за тобой, но помнишь, как в среду я дал ей доллар? Сегодня я дал ей два, и она согласилась. Но поспеши, я обещал вернуться до полудня.

Я схватил Анну за руку, но она выдернула ее.

– В той же машине, что и позавчера?

– Ну да. Пошли же.

– Мой жакет наверху, и только посмотрите на мое платье.

– Для жакета слишком тепло. Живей! Вдруг миссис Риччи передумает? Мы можем купить тебе что-нибудь… Давай же.

Решительно взяв девушку за руку, я потащил ее из столовой по коридорчику к входной двери, однако мне вовсе не хотелось выглядеть обеспокоенным на улице. Наперед не угадаешь, сколь важным мог возомнить себя тот коп, и любое его вмешательство могло все испортить. Поэтому я распахнул дверь и объявил:

– Иди садись, а я попрощаюсь с миссис Риччи.

Я выждал лишь две секунды и последовал за ней. Она только открывала дверцу. Я обошел машину, сел за руль, нажал на стартер, помахал рукой фараону и рванул с места по Салливан-стрит, чтобы окрик из верхних окон потонул в реве двигателя и не потревожил ушей Анны.

Она определенно была пугалом. Платье ее имело тот еще вид. Но я нисколько не стыдился, что она сидит рядом, когда по дороге домой объезжал Вашингтон-сквер и выруливал на Пятую авеню. Ничуть. Часы на приборной панели показывали двадцать минут одиннадцатого.

– Куда мы едем, мистер Арчи? – поинтересовалась Анна.

– Видишь, сиденье такое низкое, что тебе нечего волноваться о платье, – ответил я. – С улицы видно только твое лицо, а с ним все в порядке. Что скажешь, если мы прокатимся по Центральному парку? Утро просто чудесное.

– О да.

На протяжении десяти кварталов мы оба не проронили ни слова, а потом она снова произнесла:

– О да.

Несомненно, она здорово проводила время. Я проехал по Пятой авеню и на Шестидесятой улице свернул в Центральный парк. На западной стороне по Риверсайд-драйв доехал до Сто десятой улицы и затем до Национального мемориала генерала Гранта, где сделал круг и повернул обратно. Не думаю, что она хоть раз взглянула на деревья, траву или реку. Объектом ее внимания были люди в других машинах. Без пяти одиннадцать я остановился перед фасадом дома Вулфа.

Миссис Риччи звонила уже дважды. Вид у Фрица был презабавный, когда он сообщил мне об этом. Я немедленно позвонил ей и отчитал, потребовав не чинить препятствий правосудию. Не знаю, много ли она услышала из-за своих воплей, но вроде бы такой подход сработал. Больше она не тявкала до полудня, когда я повез Анну домой.

Вулф явился как раз во время моего звонка миссис Риччи. Я наблюдал, как по пути к своему столу он остановился пожелать девушке доброго утра. С женщинами он вел себя галантно. У него было какое-то извращенное представление о них, в сути которого я так и не разобрался. Каждый раз, когда я видел его с одной из них, он неизменно был сама галантность. Я не смог бы описать его поведение при этом, поскольку сам его не понимал. Конечно же, трудно представить, как может быть галантной эта глыба плоти, но Вулф определенно таковым был. Даже когда угрожал одной из дамочек, как в тот раз, когда выдавливал из Нюры Пронн правду о деле Дипломатического клуба. Я тогда получил наглядное представление о том, что значит «выжать как губку».

С Анной Фиоре он начал мягко. Проглядев почту, он повернулся к ней и молча смотрел почти минуту, прежде чем сказал:

– Нам больше не нужно строить догадки относительно местонахождения вашего друга Карло Маффеи. Примите мои соболезнования. Вы видели тело?

– Да, сэр.

– Прискорбно, весьма прискорбно, ведь он не стремился к насилию, а лишь случайно оказался на его пути. Чудно́, на какой тонкой ниточке может висеть судьба человека. Например, мисс Фиоре, судьба убийцы Карло Маффеи может зависеть от того, когда и при каких обстоятельствах вы видели клюшку для гольфа в комнате вашего жильца?

– Да, сэр.

– Ну вот, теперь вам будет легко рассказать все нам. Возможно, мой позавчерашний вопрос воскресил в вашей памяти тот случай.

– Да, сэр.

– Воскресил?

Девушка открыла было рот, но ничего не сказала. Я внимательно наблюдал за ней, и она показалась мне какой-то странной. Вулф вновь спросил:

– Воскресил?

Она молчала. Ни нервничала, ни боялась, насколько я видел. Просто молчала.

– Когда я спросил вас об этом позавчера, мисс Фиоре, вы показались немного расстроенной. Я сожалею об этом. Не скажете ли нам, почему вы расстроились?

– Да, сэр.

– Быть может, из-за воспоминания о чем-то неприятном, произошедшем в тот день, когда вы увидели клюшку?

Снова молчание. Я видел: что-то неладно. Последний вопрос Вулф задал так, словно он ничего не значил. Мне были знакомы нюансы его интонаций, и я понимал, что это и впрямь не слишком его занимает. По крайней мере, пока. Что-то увело его по другому следу. Почти сразу же он выстрелил в нее следующим вопросом, и тон у него был уже другим:

– Когда вы решили отвечать «да, сэр» на все, что бы я ни спросил вас? – Ответа не последовало, но Вулф продолжил, даже не ожидая его: – Мисс Фиоре, я хотел бы, чтобы вы поняли следующее. Мой последний вопрос не имеет никакого отношения ни к клюшке, ни к Карло Маффеи. Вы разве не заметили? Что ж, если вы решили отвечать на все мои вопросы о Карло Маффеи только «да, сэр», так тому и быть. Вы имеете на это полное право, потому что именно так решили. Но если я спрашиваю вас о чем-то другом, то вы уже не вправе отвечать «да, сэр», потому что ваше решение заключалось не в этом. Обо всем прочем вы должны отвечать так же, как отвечал бы любой другой. Итак, когда вы решили говорить мне одно только «да, сэр», было ли это продиктовано каким-то поступком Карла Маффеи?

Анна не отрываясь смотрела ему в глаза. Было очевидно, что она вовсе не подозревает его в чем-то и не бросает ему вызов, а просто пытается понять его. Она все смотрела на него, а он смотрел на нее. Наконец через минуту она ответила:

– Нет, сэр.

– А! Хорошо. Это не было продиктовано каким-то его поступком. Тогда это не имело к нему отношения, и, значит, вы вполне можете ответить на любой мой вопрос об этом. Вы должны это понимать. Раз уж вы решили ничего не говорить о Карло Маффеи, спрашивать вас я не буду. Но это другое дело. Решили ли вы отвечать «да, сэр» мистеру О’Грейди – человеку, который приходил и допрашивал вас вчера утром?

– Да, сэр.

– Почему вы так поступили?

Она нахмурилась, но ответила:

– Потому что кое-что произошло.

– Хорошо. Что же произошло? – (Она покачала головой.) – Давайте же, мисс Фиоре. – Вулф сохранял спокойствие. – Нет ни одной причины, почему бы вам не ответить.

Она повернула голову и посмотрела на меня, а затем снова на него и наконец произнесла:

– Я скажу мистеру Арчи.

– Хорошо. Скажите мистеру Арчи.

Она обратилась ко мне:

– Я получила письмо.

Вулф бросил на меня быстрый взгляд, и за расспросы принялся я.

– Ты получила письмо вчера?

– Вчера утром, – кивнула она.

– От кого оно было?

– Не знаю. Имени не было. Оно было отпечатано на машинке, а на конверте только «Анне» и адрес, фамилии не было. Почту из ящика достает миссис Риччи, и она принесла письмо мне, но я не захотела открывать его рядом с ней, потому что никогда не получала писем. Я спустилась вниз, где сплю, и открыла его.

– Что в нем было?

Какое-то время Анна Фиоре молча смотрела на меня, а потом вдруг ее лицо осветилось озорной улыбкой, из-за которой мне стало как-то не по себе, и смотреть на нее было уже не так просто. Но я выдержал ее взгляд, и она в конце концов сказала:

– Я покажу вам, мистер Арчи, что в нем было. – Она задрала подол платья, сунула руку в чулок и что-то из него вытащила.

Я мог только таращиться, когда она разгладила пять двадцатидолларовых банкнот и развернула их веером передо мной.

– Так это и было в письме?

– Сто долларов.

– Вижу. Но ведь было и письмо.

– Да. В нем говорилось, что если я никогда никому ничего не скажу о мистере Маффеи и о том, что он делал, то смогу оставить себе деньги. Но если я стану рассказывать о нем, то должна буду сжечь их. Я сожгла письмо, но деньги я не сожгу. Их я сохраню.

– Ты сожгла письмо?

– Да.

– И конверт?

– Да.

– И ты никому не расскажешь о мистере Маффеи и о той клюшке для гольфа?

– Никогда.

Я смотрел на нее. Подбородок Вулфа покоился у него на груди, однако он тоже наблюдал за ней. Я поднялся из кресла:

– Хм… из всех чертовых сказок…

– Арчи! Извинись.

– Но боже мой…

– Извинись!

Я повернулся к девушке:

– Прошу прощения, но стоит мне подумать о всем том бензине, что я сжег, катая тебя по парку… – Я сел.

Вулф спросил:

– Мисс Фиоре, вы не обратили внимания на штемпель? Такую маленькую круглую штучку на конверте, которая говорит, откуда отправлено письмо?

– Нет, сэр.

– Конечно же нет. Между прочим, эти деньги не принадлежали человеку, который послал их вам. Он взял их из кармана Карло Маффеи.

– Я сохраню их, сэр.

– Не сомневаюсь. Вы можете не отдавать себе в этом отчета, но, если бы полиция узнала о них, у вас бы их без всякой жалости отобрали. Однако не тревожьтесь, ваше доверие к мистеру Арчи оправданно. – Он повернулся ко мне. – Такт и обаяние всегда достойны восхищения, а порой они и практичны. Отвези мисс Фиоре домой.

Я принялся возражать:

– Но почему бы не…

– Нет. Чтобы она сожгла эти банкноты, получив вместо них деньги из твоей расходной книги? Нет. Она не пошла бы на это, но если бы и пошла, то я не согласился бы на сожжение денег даже ради спасения самой красоты, какая бы могила ни была уготована ей. Уничтожение денег – единственное подлинное святотатство, которого ныне мы только и можем гнушаться. По-видимому, ты не понимаешь, что эта сотня означает для мисс Фиоре. Для нее это невероятная награда за отчаянный и геройский поступок. И теперь, когда деньги благополучно вернулись в свой тайник, отвези ее домой. – Он принялся выбираться из кресла. – До свидания, мисс Фиоре. Я сделал вам исключительный комплимент, допустив, что вы отвечаете за свои слова. Всего хорошего.

Я прошел к двери и позвал ее.

На обратном пути я не доставал ее, хотя так и кипел от злости: после похищения и почти часового катания с шиком она взяла и оставила нас в дураках! Но сотрясать воздух из-за нее было бессмысленно. На Салливан-стрит я не без довольства просто высадил ее на тротуар, решив, что Вулф и так был достаточно галантен за нас обоих.

Девушка стояла и ждала на тротуаре. И когда я потянул рычаг переключения передач, она сказала:

– Благодарю вас, мистер Арчи.

Она проявила галантность! Она переняла это у Вулфа. Я ответил:

– «Не стоит» я тебе не скажу, Анна, но всего хорошего, и без обид, – и с этим покатил прочь.

Глава 6

За те полчаса, что я отвозил Анну Фиоре домой, у Вулфа случился рецидив. Этот был весьма скверным, и он продлился три дня. Когда я вернулся на Тридцать пятую улицу, он сидел на кухне за маленьким столом, за которым я обычно завтракаю, пил пиво – три бутылки уже были пусты – и спорил с Фрицем относительно добавления лука-резанца в тарталетки с помидорами. Я постоял и молча послушал несколько минут, а затем поднялся в свою комнату, достал из шкафа бутылку ржаного виски и налил себе стаканчик.

Я никогда толком не понимал природы его обострений. Порой казалось очевидным, что это всего лишь обычная подавленность и хандра, как в тот раз, когда при расследовании дела Пайн-стрит нас подвел водитель такси, однако в другие разы им совершенно не находилось объяснений. Все вроде шло гладко, и мне казалось, что мы вот-вот упакуем посылку и отправим ее наложенным платежом, как вдруг Вулф без малейших на то причин утрачивал всякий интерес. Он просто давал отбой, и все. Что бы я ни говорил, это не производило на него ни малейшего впечатления. Обострение могло длиться от одного дня до двух недель, но случалось и такое, будто он дал отбой навеки и не возвратится, пока не подвернется что-нибудь новенькое. В такие периоды он либо не вылезал из постели, питаясь лишь хлебом да луковым супом, отказываясь видеться со всеми, кроме меня, и запрещая мне даже намеками выражать какие-либо свои мысли, или же сидел на кухне, отдавая Фрицу распоряжения, как готовить блюда, а затем поедая их за моим столиком. Как-то раз за два дня он съел целую половину барашка, различные части которого были приготовлены двадцатью разными способами. И когда такое случается, я обычно вынужден мотаться по всему городу от Бэттери-парка до Бронкского парка, пытаясь отыскать какую-нибудь травку или корешок, а то и ликер, требовавшиеся для блюда, которое они собирались приготовить в следующий раз. Всего один раз я уволился от Вулфа, и это было тогда, когда он послал меня на бруклинский причал, где пришвартовалось судно из Китая, чтобы я попытался купить у его капитана какой-то треклятый корень. У капитана, должно быть, имелся груз опиума или чего-то подобного, и у него появились подозрения. Как бы то ни было, у него не возникло сомнений, что я напрашиваюсь на неприятности, и он удовлетворил мой заказ при помощи полудюжины тощих дикарей, как следует меня отдубасивших. На следующий день я позвонил Вулфу из больницы и заявил, что увольняюсь, однако днем позже он лично приехал и забрал меня домой. Я был столь поражен, что и думать забыл об увольнении. Вот так закончился его рецидив.

Теперь же, едва увидев, как он спорит на кухне с Фрицем, я понял: у Вулфа налицо очередное обострение. Мне стало так противно, что, пропустив у себя наверху пару стаканчиков, я вновь спустился и вышел на улицу. Я думал просто прогуляться, однако через несколько кварталов у меня разыгрался аппетит, и я зашел в ресторан поесть. После семи лет каждодневной стряпни Фрица ресторанная еда была тем еще удовольствием, но возвращаться домой на ланч все равно не хотелось: во-первых, на душе у меня было мерзко, а во-вторых, на меню в период рецидивов совершенно нельзя было положиться. Порой это оказывался сущий пир эпикурейца, иногда какое-нибудь мелкое лакомство за восемьдесят центов из сети «Шраффтс», а иногда просто похлебка.

Впрочем, после еды настроение у меня приподнялось, и я побрел на Тридцать пятую улицу, где пересказал Вулфу, что этим утром говорил Андерсон, и добавил, что, на мой взгляд, до наступления полнолуния надо что-то предпринять.

Вулф все так же сидел за столиком и наблюдал, как Фриц что-то помешивает в кастрюле. Он взглянул на меня так, словно пытался вспомнить, где видел меня раньше, и затем произнес:

– Больше не упоминай при мне имени этого крючкотвора.

Я ответил, надеясь его разозлить:

– Утром я позвонил Гарри Фостеру из «Газетт» и рассказал о происходящем. Мне подумалось, вы захотите поднять шум.

Но Вулф не слышал меня. Он велел Фрицу:

– Вскипяти воду на случай, если придется разделять.

Я поднялся наверх, чтобы сообщить Хорстману, что сегодня, а может, еще и целую неделю ему придется нянчиться со своими малютками в одиночку. Он будет несчастен. Было всегда забавно наблюдать, как он притворяется, будто присутствие Вулфа его раздражает, однако, если по какой-то причине Вулф не показывался точно в девять или четыре, он так беспокоился и волновался, что можно было подумать, будто в оранжерее завелся мучнистый червец. Вот я и поднялся, чтобы его огорчить.

Это происходило в два часа дня в пятницу, и первый осмысленный взгляд Вулфа я поймал в одиннадцать утра в понедельник, шестьдесят девять часов спустя.

За это время мало чего произошло. Сначала в пятницу, в четыре, позвонил Гарри Фостер. Я ожидал его звонка. Он сообщил, что эксгумацию и вскрытие тела Барстоу произвели, но никаких заявлений не последовало. Больше он этой историей не занимался, теперь возле ведомства коронера околачивались другие, пытаясь что-нибудь вынюхать.

Где-то сразу после шести раздался второй звонок. Это оказался Андерсон. Услышав его голос, я ухмыльнулся и взглянул на часы. Я так и видел, как он кипит от злости, ожидая шести часов. Он сказал, что хотел бы поговорить с Вулфом.

– Прошу прощения, но мистер Вулф занят. Это Гудвин.

Тогда он заявил, что хочет, чтобы Вулф приехал в Уайт-Плейнс. Я только рассмеялся в ответ. Он бросил трубку. Мне это не понравилось: явно не к добру. Немного подумав, я позвонил Генри Х. Барберу на квартиру и получил исчерпывающую информацию относительно сообщников и ареста важных свидетелей. Затем отправился на кухню и рассказал Вулфу о двух телефонных звонках. Он ткнул в меня ложкой:

– Арчи, этот Андерсон – зараза. Продезинфицируй телефон. Разве я не запретил тебе упоминать его имя?

– Простите, мне стоило догадаться. Вам известно, что я думаю, сэр. Псих, он всегда псих, даже если это вы. Мне надо поговорить с Фрицем.

Вулф не слушал. Я сказал Фрицу, что приду на обед за сэндвичами и поем в кабинете, затем проинструктировал его: вплоть до особых распоряжений он не должен подходить к двери, если в нее вдруг позвонят. Ни при каких обстоятельствах он не должен открывать дверь.

Быть может, то были излишние меры предосторожности, но я не хотел, чтобы кто-нибудь ворвался в дом, пока Вулф пребывает в одном из своих блуминдейловских[5] настроений. Я только радовался, что он не попытался послать меня за чем-нибудь, и надеялся, что подобного не произойдет, потому как я отказался бы. Если я перегибал палку – что ж, хорошо, но я не собирался позволить им сделать из нас дураков. Только через мой труп! Той ночью ничего не произошло. На следующее утро я старался не попадаться Вулфу на глаза, бо́льшую часть времени проводя в гостиной, и открыл дверь газовщику и посыльному, да еще пронырливому юнцу, просившему помочь со средствами на учебу в колледже. Я помог ему спуститься с крыльца. Около одиннадцати я вновь открыл дверь по звонку и обнаружил за ней здоровенного детину, попытавшегося было сразу же войти, поставив внутрь ногу. Я налетел на него плечом и вытолкнул назад, затем вышел сам и закрыл за собой дверь.

– Доброе утро. Вас приглашали? – обратился я к нему.

– Уж точно не ты. Мне нужно увидеться с Ниро Вулфом.

– Это невозможно. Он болен. Чего вы хотите?

Он улыбнулся, сохраняя спокойствие, и продемонстрировал свое удостоверение. Я взглянул на него:

– Ну конечно. Из конторы Андерсона. Его правая рука? Чего вы хотите?

– Ты знаешь, чего я хочу, – продолжал он улыбаться. – Давай-ка зайдем и потолкуем.

Я не видел смысла пытаться строить из себя скромнягу. В любом случае я понятия не имел, когда Вулф выйдет из своего состояния, и это буквально сводило меня с ума. Так что я все выложил ему, как только мог коротко. Я сказал ему, что Вулф не знает ничего, чего бы не знали они, во всяком случае касательно Барстоу, а то, что он знает, привиделось ему во сне. Еще сказал, если они хотят подключить Вулфа к делу за плату, то пусть так и скажут и назовут сумму, а он либо примет ее, либо откажется. Сказал, если они испытывают желание опробовать какие-нибудь нелепые ордера, то сами удивятся, как смешно они будут выглядеть еще прежде, чем Вулф покончит с ними. Потом я сказал, что, на мой взгляд, он весит килограммов на десять больше меня, поэтому я даже не подумаю возвращаться в дом, пока он не уберется, и буду ему весьма признателен, если он поторопится, потому как читаю крайне интересную книгу. Пока я распространялся, он вставил несколько замечаний, но, когда я закончил, только и произнес:

– Скажи Вулфу, что это ему даром не пройдет.

– Обязательно. Еще какое-нибудь послание?

– Только для тебя. Пошел ты!..

Я лишь ухмыльнулся и оставался на крыльце, наблюдая за ним, пока он удалялся прочь в восточном направлении. Прежде слышать о нем мне не доводилось, но я не знал Уэстчестер достаточно хорошо. Удостоверение было выписано на имя Х. Р. Корбетта. Я вернулся в гостиную и сидел там, покуривая сигареты.

После ланча, где-то около четырех, с улицы до меня донеслись вопли мальчика-газетчика об экстренном выпуске. Я вышел, подозвал его и купил газету. Половину первой полосы занимал заголовок: «Барстоу отравлен. В теле обнаружен дротик». Я быстро прочел статью. Еще одна напасть на нашу голову. Естественно, Вулф и я в ней не упоминались – этого я и не ожидал. Но подумать только, чем она могла обернуться для нас! Я пенял на себя, что напортачил с Дервином, а потом с Андерсоном, ибо был уверен, что статья может навлечь на нас море неприятностей, хотя совершенно не представлял, какие именно. Еще я ругал Вулфа и его чертов рецидив. Дать бы ему как следует! По крайней мере, мне хотелось. Я вновь перечитал заметку. То оказался вовсе не дротик, а короткая стальная игла, как и предсказывал Вулф, и она была обнаружена под желудком. Как ни был я зол на Вулфа, мне только и оставалось, что воздать ему должное. Это была его картина.

Я прошел на кухню, молча положил газету перед Вулфом на стол и снова вышел. Он крикнул мне:

– Арчи! Давай за машиной, тут для тебя список.

Я притворился, будто не слышал, и со списком позже был послан Фриц.

На следующий день воскресные выпуски ни о чем другом, кроме убийства, не сообщали. Своры журналистов рыскали по всему округу Уэстчестер, но так ничего и не нашли. Я прочитал все статьи и узнал массу подробностей о клубе «Грин медоу», семье Барстоу, Кимболлах, которые входили в четверку игроков, о враче, допустившем ошибку, и еще множество прочих деталей, но по сути никто не раскопал ничего сверх того, что Вулф знал уже в среду вечером, когда спрашивал Анну Фиоре, видела ли она когда-нибудь клюшку для гольфа в комнате Маффеи. Не раскопали даже этого, поскольку в печати так и не появилось приемлемой теории, как же иголка оказалась в животе Барлоу. Все газеты отделывались комментариями токсикологов, объяснявших механизм действия ядов на организм человека.

Вечером в воскресенье я отправился в кино, велев Фрицу никому не открывать. Не то чтобы я чего-то ожидал – Андерсон, судя по всему, начал действовать самостоятельно. Быть может, исходя из мотива или каких-то сделанных открытий дело у него действительно выстраивалось. Я бы напился тем вечером, не будь то воскресенье. К моему возвращению из кино Вулф уже заперся в своей спальне, но Фриц все еще мыл на кухне посуду. Я поджарил кусок ветчины, чтобы сделать себе сэндвич, и выпил стакан молока, поскольку толком и не пообедал. Выпуск «Таймс», который я утром оставил Вулфу, все так же лежал на холодильнике. Десять к одному, Вулф даже не обратил на него внимания.

До начала первого я читал у себя в комнате, а затем долго таращился в темноту. Из-за невеселых дум сон ко мне не шел. Но очевидно, стоило ему прийти, как больше он не уходил. Когда утром мне удалось продрать глаза и взглянуть на часы на прикроватном столике, было уже за девять. Я сидел на кровати, позевывая, и тут сверху до меня донеслись звуки, окончательно прогнавшие сон. Либо то топали две известные мне пары ног, либо я все еще спал. Я вышел в коридор и прислушивался с минуту, а затем побежал вниз. На кухне Фриц пил кофе.

– Мистер Вулф наверху с Хорстманом?

– А то как же. – Это была единственная языковая фривольность, которую позволял себе Фриц, и он никогда не упускал возможности ввернуть ее. Он улыбнулся мне, радуясь, что я снова оживлен и весел. – Теперь я только приготовлю ногу ягненка и натру ее чесноком.

– Натри сумахом, если хочешь. – Я отправился к себе одеваться.

Обострение прошло! Меня буквально трясло от волнения. Тщательно бреясь, я даже насвистывал в ванной. Раз Вулф снова в норме, может случиться всякое.

Когда я появился на кухне, меня поджидали тарелка инжира и плотный омлет, к кофейнику была прислонена газета. Я принялся за заголовки и инжир одновременно, да так и замер с набитым ртом. Затем лихорадочно бросился читать абзацы, проглатывая недожеванные плоды. Все было предельно ясно, газета излагала это как факт. Хотя подтверждений не требовалось, я лихорадочно стал листать страницы, вдоль и поперек пробегая их глазами. На восьмой полосе, почти в самом низу, обнаружилось четкое и лаконичное объявление в четкой тонкой рамке:

ВЫПЛАЧУ ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ ЛЮБОМУ ПРЕДОСТАВИВШЕМУ ИНФОРМАЦИЮ, КОТОРАЯ ПРИВЕДЕТ К ОБНАРУЖЕНИЮ И СПРАВЕДЛИВОМУ НАКАЗАНИЮ УБИЙЦЫ МОЕГО МУЖА ПИТЕРА ОЛИВЕРА БАРСТОУ.

ЭЛЛЕН БАРСТОУ

Я перечитал его три раза, потом отбросил газету и заставил себя успокоиться. Покончил с инжиром и омлетом, тремя тостами и тремя чашками кофе. Подумать только, пятьдесят кусков! И это притом, что банковское сальдо Вулфа провисает, словно бельевая веревка под мокрой попоной. К тому же теперь у нас есть шанс не вылететь из самого громкого шоу сезона. Я был холоден и спокоен, но до одиннадцати оставалось еще целых сорок минут. Я отправился в кабинет, открыл сейф, протер повсюду пыль и стал ждать.

Когда в одиннадцать появился Вулф, вид у него был свежий, а вот настроение не особенно добродушное. Он лишь кивнул мне, пожелав доброго утра, и далее совершенно не обращал на меня внимания, просто уселся в свое кресло и принялся просматривать почту. Я ждал, намереваясь продемонстрировать ему, что и другие способны проявлять его черствость, однако, когда он принялся проверять ежемесячный счет от «Харвиса», я не выдержал и выпалил:

– Надеюсь, вы хорошо провели выходные, сэр!

Он не взглянул на меня, но я увидел, как его щеки прорезали складки.

– Спасибо, Арчи. Они прошли восхитительно, но, проснувшись этим утром, я ощутил себя столь раскисшим, что считайся я лишь с самим собой, то непременно остался бы в постели ожидать разложения. В голове моей укоризненно звучали имена: Арчи Гудвин, Фриц Бреннер, Теодор Хорстман. Ответственность. И я поднялся, чтобы вновь взвалить на себя эту тяжкую ношу. Не то чтобы я жалуюсь. Мы все в ответе друг перед другом, но моя ноша по силам лишь мне одному.

– Простите, сэр, но вы окаянный лжец. На самом деле вы заглянули в газету.

Он продолжал изучать счет:

– Тебе не удастся вывести меня из себя, Арчи, не сегодня. Газета? Единственное, на что я смотрел этим утром, была жизнь, и отнюдь не в газете.

– Значит, вы не знаете, что миссис Барстоу предложила в награду пятьдесят тысяч долларов тому, кто укажет убийцу ее мужа?

Вулфа замер с карандашом в руке. Он не посмотрел на меня, но карандаш сохранял неподвижность несколько секунд. Потом он убрал счет под пресс-папье, положил рядом с ним карандаш и поднял голову:

– Покажи.

Я продемонстрировал ему сначала объявление, а затем статью на первой полосе. В объявлении он прочел каждое слово, статью же лишь пробежал глазами.

– Ну и ну… – наконец выдавил из себя Вулф. – Ну и ну… Мистеру Андерсону деньги не нужны, даже допуская, что у него есть возможность их заработать, а всего лишь миг назад я как раз говорил об ответственности. Знаешь, Арчи, о чем я думал в постели этим утром? Я думал, как ужасно и как занятно было бы уволить Теодора и дать всем этим живым и дышащим растениям, всей этой высокомерной и избалованной красоте, увянуть в муках жажды и удушения.

– Боже мой!

– Да. Просто фантазия ранним утром. У меня не хватит духа на подобное. Скорей уж я устрою аукцион, если решу сложить с себя ответственность, и куплю билет на пароход в Египет. Ты ведь знаешь, что в Египте у меня есть дом, который я никогда не видел. Человек, подаривший его мне, чуть более десяти лет назад… Да, Фриц, в чем дело?

Вид у Фрица был немного взъерошенный. Ему явно пришлось поспешно натягивать пиджак, чтобы открыть входную дверь.

– К вам леди, сэр.

– Как ее зовут?

– Она не представилась.

Вулф кивнул, и Фриц удалился. Через минуту он вновь появился на пороге и с поклоном впустил молодую женщину.

Я поднялся. Она направилась было ко мне, но я кивнул в сторону Вулфа. Она посмотрела на него, остановилась и сказала:

– Мистер Ниро Вулф? Меня зовут Сара Барстоу.

– Садитесь, – ответил Вулф. – Прошу вас простить меня, но по техническим соображениям я встаю только в экстренных случаях.

– Это и есть экстренный случай, – заявила она.

Глава 7

Из газет я уже многое знал о Саре Барстоу. Ей было двадцать пять лет, она пользовалась завидной популярностью. Мисс Барстоу окончила колледж Смит и была известна как в обществе Холландского университета, так и в различных кругах курортного Уэстчестера. Конечно же, красавица, если верить газетам. Пока она устраивалась в кресле перед Вулфом и какое-то время сидела, разглядывая его, я пришел к выводу, что газетчики не врут. На ней было желтовато-коричневое льняное платье с подобранным к нему в тон жакетом и черная шляпка, надетая набок. Судя по перчаткам, она водила машину. Пожалуй, лицо у нее было маленьким, но соразмерным и правильным. Зрачки сверкали слишком ярко, и веки припухли от усталости и, быть может, от слез, вдобавок она была бледной, но за всем этим проглядывали здоровье и привлекательность. Говорила она тихим чувственным голосом. Мне она понравилась.

Сара Барстоу пустилась в объяснения, но Вулф направил на нее палец:

– В этом нет необходимости. К тому же это наверняка мучительно для вас, мисс Барстоу. Я знаю. Вы единственная дочь Питера Оливера Барстоу. Расскажите только, что привело вас ко мне.

– Да… – Она замялась. – Конечно же вы знали, мистер Вулф. Мне немножко сложно… Пожалуй, я надеялась на вступление. – Она выдавила из себя улыбку. – Я хочу попросить вас об одолжении… Не знаю, насколько большом.

– Это я вам скажу.

– Конечно. Для начала я должна спросить, знаете ли вы, что этим утром моя мать дала объявление в газете?

– Я прочел его, – кивнул Вулф.

– В общем, мистер Вулф, я, то есть мы, вся семья, вынуждены просить вас игнорировать это объявление.

Вулф вздохнул и выпятил подбородок:

– Необычная просьба, мисс Барстоу. Предполагается ли, что я проявлю схожую необычность в ее удовлетворении или же все-таки получу объяснения?

– Объяснения есть, конечно же. – Она помедлила в нерешительности. – Это отнюдь не семейная тайна. Всем известно, что моя мать – до некоторой степени и при различных обстоятельствах – невменяема. – Она смотрела на него со всей серьезностью. – Не подумайте, что за этим кроется какая-то мерзость или что дело в деньгах. Денег много. Я и мой брат отнюдь не скупцы. Не подумайте также, что моя мать недееспособна – определенно не в юридическом смысле. Просто уже на протяжении многих лет ей порой требуются наши опека и любовь, и это… Эта ужасная вещь случилась как раз в один из таких периодов. Обычно она не мстительна, но это объявление… Мой брат называет его жаждой крови. Наши близкие друзья, естественно, поймут, но есть еще и общество, а мой отец… Круг общения моего отца был весьма широким… Мы признательны, что знавшие его скорбят с нами, но не хотели бы, чтобы они… Отец не хотел бы… чтобы они все видели, как мы спускаем ищеек… – Тут она охнула и умолкла, быстро посмотрела на меня и снова на Вулфа.

– Да, мисс Барстоу, – отозвался Вулф, – вы назвали меня ищейкой. Я не в обиде. Продолжайте.

– Простите меня. Я бестактная дура. Было бы лучше, если бы пришел доктор Брэдфорд.

– Доктор Брэдфорд имел такое намерение?

– Да. То есть он считал, что ему следует это сделать.

– А ваш брат?

– Ну… Да. Мой брат крайне сожалеет… Об объявлении, я имею в виду. Но он не совсем одобрил мою идею прийти к вам. Он считал, что это будет… бесполезно.

– Исходя из предположения, что отозвать ищейку трудно. Вероятно, он разбирается в собаках. Вы закончили, мисс Барстоу? Я хочу сказать, у вас есть другие объяснения?

Она покачала головой:

– Уверена, мистер Вулф, достаточно и этих.

– Итак, насколько я понимаю, вы против каких-либо усилий, призванных обнаружить и наказать тех, кто убил вашего отца?

Мисс Барстоу уставилась на него:

– С чего вы взяли?.. Нет. Я сказала не так.

– Вы просите, чтобы я воздержался от подобных усилий?

Она сжала губы и раскрыла их, чтобы лишь процедить:

– Понимаю. Вы истолковали мою просьбу самым превратным образом.

– Отнюдь. Откровенным, но не превратным. Понятное дело, вы сбиты с толку, но я способен рассуждать здраво. Ваша позиция в том виде, как вы ее изложили, просто неразумна. Просите меня о чем-то одном, но не настаиваете на всех своих пожеланиях, так как они исключают друг друга. Например, вы можете сказать, что желаете, чтобы я нашел убийцу, но все же просите не ожидать вознаграждения за это, поскольку его назначила ваша мать. В этом заключается ваша просьба?

– Нет, не в этом. Вы знаете, что не в этом.

– Или же вы можете сказать, что я вправе потребовать вознаграждение, если мне удастся отыскать убийцу и я решусь настаивать на исполнении обязательств, однако семья этого не одобрит по причинам морального характера. Так?

– Да. – Ее губы дрогнули было, но в следующий миг она крепко их сжала, а затем внезапно вскочила и набросилась на него: – Нет! Я жалею, что пришла сюда. Профессор Готлиб ошибался. Вы могли бы оказаться посообразительнее… До свидания, мистер Вулф.

– До свидания, мисс Барстоу. – Вулф не двигался. – В силу причин технического свойства я не встаю из кресла.

Она пошла прочь, однако на полпути к двери в нерешительности замедлила шаг, остановилась на мгновение и обернулась:

– Вы ищейка! Бездушная ищейка!

– Весьма вероятно. – Вулф согнул крючком палец. – Вернитесь-ка в кресло. Давайте-давайте. Ваше поручение слишком важно, чтобы испортить его минутной вспышкой негодования. Так будет лучше. Самообладание – черта замечательная. Теперь, мисс Барстоу, мы с вами можем сделать одно из двух: либо я категорично, но галантно отказываю вам в изначальной просьбе, как вы ее подали, и мы расстаемся едва ли не врагами. Либо вы отвечаете на несколько моих вопросов, которые мне хотелось бы вам задать, и потом мы решаем, как нам быть. Что вы выбираете?

Мисс Барстоу нетвердо держалась на ногах, но в смелости ей отказать было нельзя. Она села в кресло и устремила на Вулфа настороженный взгляд, а затем произнесла:

– За два прошедших дня я ответила на множество вопросов.

– Не сомневаюсь в этом. Могу себе представить их содержание и глупость. Я не потрачу впустую ваше время и не нанесу оскорбления вашему интеллекту. Откуда вы узнали, что мне что-то известно об этом деле?

Она как будто удивилась:

– Откуда узнала? Как же, ну это же вы его инициатор. То есть это же вы обнаружили. Об этом все знают. И про это было в газете – не в Нью-Йорке, а в Уайт-Плейнсе.

На последнее я усмехнулся. Хороший урок Дервину. Будет знать, как науськивать Бена Кука, чтобы тот препроводил меня в участок.

Вулф кивнул:

– Просили ли вы мистера Андерсона об одолжении, о котором попросили меня?

– Нет.

– Почему?

Мисс Барстоу замялась:

– Ну… Мне показалось, в этом нет необходимости. Показалось… Я не знаю, как объяснить.

– Пошевелите мозгами, мисс Барстоу. Не потому ли, что вы посчитали маловероятным, чтобы он раскопал что-либо достойное упоминания?

Она полностью овладела собой. Ее руки – чертовски приятные руки с крепкими пальцами лежали сжатыми в кулачки на коленях.

– Нет! – отрезала она.

– Прекрасно. Тогда что заставило вас счесть вполне вероятным, по крайней мере возможным, что мое расследование принесет более существенные результаты?

Она начала было:

– Я не считала…

Но он прервал ее:

– Ну же, возьмите себя в руки. Я задал прямой и честный вопрос. Вы ведь сочли меня более компетентным, не так ли? Поскольку я первым добрался до истины?

– Да.

– Иными словами, поскольку я каким-то образом узнал, что ваш отец был убит отравленной иглой, выпущенной из рукоятки клюшки для гольфа?

– Я… я не знаю, мистер Вулф.

– Мужайтесь. Скоро это закончится. Следующий вопрос продиктован одним лишь любопытством. Откуда взялась эта странная уверенность, будто я столь исключительная личность, что положительно отзовусь на идиотскую просьбу, которую вы вознамерились мне изложить?

– Даже не знаю. Вообще-то, никакой уверенности у меня не было. Но я решила попытаться. И еще я слышала, как один университетский профессор – Готлиб, психолог, – упоминает ваше имя… Он написал книгу «Современное раскрытие преступлений».

– Да. Книга, которую сметливый преступник просто обязан разослать всем знакомым детективам в подарок.

– Возможно. Его мнение о вас более лестное. Когда я позвонила профессору Готлибу, он сказал, что вы не поддаетесь анализу, так как обладаете поистине дьявольской интуицией, и что вы чуткий художник, а еще человек чести. Это произвело впечатление… Вот я и решила повидаться с вами. Мистер Вулф, я прошу вас… прошу вас…

Я был уверен, что она сейчас расплачется, и мне этого не хотелось. Но Вулф бесцеремонно прервал ее:

– Это все, мисс Барстоу. Это все, что я хотел узнать. Теперь моя очередь попросить вас о любезности: не позволите ли вы мистеру Гудвину проводить вас наверх и показать вам мои растения? – Сара Барстоу уставилась на него, а он продолжил: – Никаких уловок с моей стороны. Я всего лишь хочу остаться наедине с дьяволом. На полчаса, пожалуй. И кое-кому позвонить. Когда вы вернетесь, у меня будет для вас предложение. – Он обратился ко мне: – Фриц позовет вас.

Мисс Барстоу встала и пошла со мной, не проронив ни слова. Я решил, что оно и к лучшему, так как ее походка была нетвердой, а состояние в целом даже наводило на подозрение, что она малость не в себе. Чтобы не затруднять мисс Барстоу подъемом по лестнице, я провел ее по прихожей к лифту Вулфа. Когда мы вышли на верхнем этаже, она схватила меня за плечо:

– Мистер Гудвин, почему мистер Вулф отослал меня сюда?

Я покачал головой:

– Бесполезно меня спрашивать, мисс Барстоу. Даже если бы я и знал, то не сказал бы. А поскольку я ничего не знаю, то не лучше ли нам полюбоваться цветами?

На звук открывшейся двери в коридор из помещения, где растения высаживались в горшки, выглянул Хорстман.

– Все в порядке, – успокоил я. – Мы тут посмотрим немного?

Он кивнул и быстро исчез.

Сколько бы раз я ни бывал в оранжерее, все равно неизменно заходил туда, затаив дыхание. Подобное я испытывал и от некоторых других вещей: например, сколько бы раз я ни видел, как Снайдер[6] подпрыгивает, одной рукой принимая опасную подачу – словно одна молния останавливает другую, – сердце неизменно замирает. Вот так и с оранжереей.

Вулф использовал бетонные стойки и стеллажи из металлических уголков, а также систему распыления, изобретенную Хорстманом для увлажнения. Здесь было три основных помещения: одно для каттлей, лелий и гибридов, другое – для гибридов одонтоглоссумов, онцидиумов и мильтоний, а третье представляло собой тропический уголок. Еще тут имелось помещение для пересадок, каморка Хорстмана и угловое помещение для размножения орхидей. Расходные материалы – горшки, песок, сфагнум, перегной из листьев, суглинок, корни чистоуста, древесный уголь и черепки – хранились в неотапливаемой и незастекленной комнате возле наружной шахты лифта.

Поскольку стоял июнь, на рамах были установлены затеняющие реечные экраны, и все внутри: широкие листья, цветки, узкие проходы, десять тысяч горшков – было покрыто узорами из полосок света и тени. Мне это нравилось – так казалось эффектнее.

Для мисс Барстоу посещение оранжерии стало уроком. Она училась любоваться цветами. Конечно же, поначалу необходимость разглядывать их нравилась ей не больше, чем мне ее просьба игнорировать предложение о награде. Впрочем, ей хватило воспитания, чтобы у первых рядов каттлей изобразить вежливый интерес к увиденному. Первым, что все-таки задело ее за живое, был небольшой стебель примерно с двадцатью цветками Laeliocattleya Lustre. Я был весьма доволен, поскольку это одно из моих любимых растений.

– Поразительно, – произнесла она. – Ничего подобного не видела. Цвета изумительны.

– Да. Это межродовой гибрид, в естественной природе их не существует.

Она заинтересовалась. В соседнем проходе располагались Brassocattlaelia Truffautianas, и я срезал парочку цветков и вручил ей. Я немного рассказал о скрещивании, рассаде и прочем, но мисс Барстоу, похоже, не слушала. В следующем помещении меня постигло разочарование. Одонтоглоссумы ей понравились больше каттлеи и ее гибридов! Я заподозрил было, что все дело в высокой стоимости и сложности выращивания, но выяснилось, что причина ей неведома. О вкусах не спорят, махнул я рукой. А больше всего – даже после посещения тропического отсека – ей понравилась малютка Miltonia blueanaeximina, на которой я никогда не задерживал взгляд. Мисс Барстоу восхитилась изяществом ее форм. Я кивал, начиная терять интерес. К тому же меня сильно занимало, что же замышляет Вулф. Наконец появился Фриц. Он подошел прямо к нам, поклонился и церемонно объявил, что мистер Вулф нас ожидает. Я усмехнулся и с удовольствием ткнул бы его в бок, когда проходил мимо, но знал, что он никогда мне этого не простит.

Вулф так же сидел в кресле, и я не заметил никаких признаков, что он покидал его. Он кивком предложил нам с мисс Барстоу сесть и поинтересовался:

– Вам понравились цветы?

– Они поразительны. – Она смотрела на него уже иными глазами, для меня это было очевидно. – В них слишком много красоты.

– С первым согласен, – кивнул Вулф. – Вот только долгое и близкое знакомство с ними рассеет подобное заблуждение, станет очевидной и скудость их характера. Впечатление, которое они произвели на вас, всего лишь их блеф. И красоты не может быть слишком много.

– Возможно. – (Орхидеи ее больше не интересовали.) – Да, возможно.

– Как бы то ни было, они скрасили ваше ожидание, помогли приятно провести время. И конечно же, вы хотели бы знать, как его провел я. Сначала я позвонил в свой банк и попросил немедленно раздобыть отчет о финансовом положении Эллен Барстоу, вашей матери, и подробности завещания Питера Оливера Барстоу, вашего отца. Затем позвонил доктору Брэдфорду и попытался уговорить его заехать ко мне сегодня днем или вечером, однако он сослался на занятость. Потом сидел и ждал. Пять минут назад мой банк сообщил мне все, о чем я запрашивал. Я послал за вами Фрица. Вот и вся моя деятельность.

Сара Барстоу вновь напряглась. Губы ее были плотно сжаты, словно она намеревалась не раскрывать рта.

– Я сказал, что у меня будет для вас предложение, – продолжил Вулф. – Вот оно. Твой блокнот, Арчи. Стенографируй, пожалуйста. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы изобличить убийцу Питера Оливера Барстоу. Я представлю результат своих усилий вам, Сара Барстоу, и, если с вашей стороны не последует возражений, – органам правосудия, после чего буду ожидать чек на сумму, предложенную вашей матерью в качестве награды. Если мое расследование приведет к заключению, что убийца в действительности является тем, кем вы и опасаетесь, кого в данное время вы стараетесь скрыть от правосудия, дальнейшего разоблачения не последует. Будем знать только мистер Гудвин и я, и никто более. Одну минуту! Мисс Барстоу, будьте любезны, выслушайте меня до конца. Еще два пункта. Вы должны отдавать себе отчет, что я имею полное законное право выдвигать данное предложение. Я не должностное лицо, даже не адвокат, и я не давал никаких клятв соблюдать закон. Рискованная роль лица, содействующего сокрытию преступления, меня не пугает. Далее: если ваши опасения окажутся оправданными и я откажусь от разоблачения, то как же тогда поступить с вознаграждением? Признаю, я слишком сентиментален и романтичен, чтобы включить в данное предложение оговорку, что при подобных обстоятельствах вознаграждение все равно должно быть выплачено. Слово «шантаж» претит мне донельзя. Однако при всей своей романтичности и сентиментальности я не настолько горд, чтобы отказаться от оговоренной суммы, если вы решитесь преподнести ее в дар. Прочитай вслух, Арчи, чтобы убедиться, что суть предложения понятна.

Однако мисс Барстоу заговорила первой:

– Но это… Это абсурд! Это…

Вулф ткнул в нее пальцем:

– Нет. Прошу вас. Неужели вы станете отрицать, что пришли ко мне со всей этой чушью с целью покрыть кого-то? Право же, мисс Барстоу, прекратите! Давайте не скатываться до идиотизма. Читай, Арчи.

Я зачитал предложение по своей записи. Стоило мне умолкнуть, как Вулф сказал:

– Советую вам принять его, мисс Барстоу. Я продолжу свое расследование в любом случае. И если результат окажется тем, которого вы страшитесь, вам будет весьма удобно воспользоваться предлагаемой мною защитой. Предложение это, между прочим, сугубо эгоистическое, поскольку я рассчитываю на вашу заинтересованность и содействие. Это предложение – вне зависимости от последствий – вам будет только во благо, так как позволит покончить с делом как можно скорее. Без вашего согласия я столкнусь со значительными препятствиями. Я отнюдь не альтруист и не bon enfant[7], я всего лишь человек, который хочет заработать. Вы сказали, что наверху слишком много красоты. Вы хоть представляете, во сколько обходится выращивание подобных орхидей? – (Сара Барстоу только молча таращилась на него.) – Давайте же! – настаивал Вулф. – Конечно же, никаких подписей. Именно это в шутку и называют джентльменским соглашением. Первый шаг в его выполнении будет заключаться в визите мистера Гудвина к вам домой завтра утром. Дело пока терпит. Он поговорит, с вашего позволения, с вами, вашим братом, матерью и кем-нибудь…

– Нет! – взорвалась она, но сразу замолчала.

– Не упрямьтесь. Прошу прощения, но это очень важно. Мистер Гудвин – человек проницательный, порядочный и безмерно отважный. Это действительно очень важно… Вот что я вам скажу, мисс Барстоу… – Он взялся за край стола, оттолкнулся в кресле, оперся о подлокотники и поднялся на ноги, а затем подошел к ней. – Поезжайте домой или по своим делам. Людям часто бывает сложно думать в моем присутствии, я не оставляю им достаточно пространства. Я знаю, вы страдаете, ваши чувства громко протестуют. Вы должны проветрить голову, иначе не сможете рассуждать здраво. Поезжайте. Купите шляпку, встретьтесь с кем-нибудь или поухаживайте за матерью, делайте все, что только придет на ум. А сегодня вечером, между шестью и семью, позвоните сюда и скажите, когда мистер Гудвин может подъехать утром. Или скажите, чтобы он к вам не являлся, поскольку с этого момента мы враги. Поезжайте!

Сара Барстоу встала:

– Я… я не знаю… Боже мой, я не знаю!..

– Да будет вам! Это говорит не ваш разум. Это лишь пена, поднятая взбаламученными чувствами и оттого бессмысленная. Я не хочу быть вашим врагом.

Она стояла перед ним, задрав голову вверх, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

– Я верю вам, – произнесла она. – Я вправду верю, что не хотите.

– Конечно не хочу. До свидания, мисс Барстоу.

– До свидания, мистер Вулф.

Я проводил ее к выходу и открыл дверь. Понадеялся было, что она, может, попрощается и со мной, но нет. Она вообще ничего не сказала. Когда она вышла, я заметил ее автомобиль на обочине, темно-синее «купе».

Вернувшись в кабинет, я застал Вулфа сидящим в кресле. Я встал перед его столом и упер в него взгляд:

– Ну и что вам об этом известно?

На его щеках пролегли складки.

– Мне известно, что я голоден, Арчи. Приятно, что наконец-то снова появился аппетит. У меня его несколько недель не было.

Естественно, негодованию моему не было предела. Я ошарашенно уставился на него:

– Вы хотите сказать, что после пятницы, субботы и воскресенья…

– Но все равно аппетита не было. Я лишь отчаянно искал его. А теперь я голоден. Ланч будет через двадцать минут. Между прочим, я выяснил, что в гольф-клубах есть так называемые инструкторы. Выясни, кто занимает эту должность в «Грин медоу». Проверь, нет ли у нас какого-нибудь благодарного клиента, который мог бы представить нас по телефону. Пригласи инструктора, и срочно, к нам на обед этим вечером. С субботы еще остался гусь. После ланча наведаешься в кабинет доктора Натаниэля Брэдфорда и заглянешь в библиотеку за нужными мне книгами.

– Понял, сэр. Кого, по вашему, мисс Барстоу…

– Не сейчас, Арчи. Я предпочел бы просто тихонечко посидеть, предвкушая еду. Все после ланча.

Глава 8

Во вторник, тринадцатого июня, в десять утра я въехал на «родстере» в ворота поместья Барстоу, которые открыл мне стоявший на страже полицейский. С ним был еще один здоровяк, личный охранник Барстоу, и мне пришлось предъявить множество доказательств, что я действительно Арчи Гудвин, которого ожидает Сара Барстоу. Судя по всему, за последние три дня отсюда было изгнано немало газетчиков.

Дом располагался в низшей точке седловины между двумя холмами милях в семи к северо-востоку от Плезантвиля. Это был довольно большой каменный особняк, комнат этак на двадцать, по моей оценке, со множеством надворных строений. Ярдов триста подъездная аллея шла через деревья и кустарники, а затем огибала кромку огромной покатой лужайки и заходила под навес, откуда две ступеньки вели на выложенную плитами террасу. Это оказалась боковая сторона дома, фасад же выходил на лужайку под холмом. При подъезде впереди виднелся сад, и еще один, побольше, располагался у другого края лужайки, с бассейном и валунами. Я неспешно катил, осматривая все это, и мне подумалось, что пятьдесят штук для хозяев поместья просто ничто. Я был в темно-синем костюме, синей рубашке и галстуке цвета выдубленной кожи и, конечно же, в шляпе, которую я почистил как раз после Дня памяти[8]. Я считаю нелишним одеваться соответственно тому месту, куда направляюсь.

Сара Барстоу ожидала меня в десять, и я прибыл точно в срок. Я припарковал «родстер» на покрытой гравием площадке сбоку от входа и нажал кнопку у двери на террасе. Дверь была открыта, однако двойная сетка не позволяла разглядеть, что внутри. Вскоре послышались шаги, сетчатая дверь распахнулась, и появился высокий худой парень в черном костюме.

Он был весьма учтив:

– Прошу прощения, сэр. Мистер Гудвин?

Я кивнул:

– Мисс Барстоу ожидает меня.

– Знаю. Прошу сюда. Мисс Барстоу изъявила желание, чтобы вы встретились с ней в саду.

Я последовал за ним через террасу и по дорожке на другую сторону дома, затем мимо беседки и множества кустов, пока мы не вышли к цветнику. В дальнем его уголке на затененной скамейке сидела мисс Барстоу.

– Все в порядке, – объявил я. – Я вижу ее.

Он остановился, наклонил голову и пошел обратно.

Вид у мисс Барстоу был неважнецкий – еще хуже, чем днем ранее. Спала она, вероятно, совсем мало. Позабыв или проигнорировав указания Вольфа насчет времени звонка, она позвонила до шести часов. Разговаривал с ней я, и голос ее звучал так, словно за эти часы ей пришлось очень нелегко. Она кратко и деловито сообщила, что будет ждать меня в десять утра, и повесила трубку.

Сара Барстоу предложила мне сесть рядом.

Перед отходом ко сну прошлым вечером Вулф не дал совершенно никаких указаний, заявив, что предпочитает предоставить мне полную свободу. Он лишь повторил свою любимую поговорку: «Любая спица приведет муравья к ступице». А еще напомнил, что нашим неоспоримым преимуществом является то, что никто понятия не имеет, сколь много или сколь мало нам известно. Благодаря блестящему первому ходу нас подозревают во всеведении. И, зевнув так, что в его разинутой пасти мог бы поместиться теннисный мячик, он напутствовал меня: «Возвращайся, не утратив этого преимущества».

Я заговорил с мисс Барстоу:

– Орхидей, может, у вас здесь и нет, но цветок-другой определенно найдется.

– Да, пожалуй, так, – отозвалась она. – Я попросила Смолла проводить вас сюда, решив, что здесь нам никто не помешает. Если вы, конечно, не возражаете.

– Ни в коем случае. Здесь очень мило. Сожалею, что вынужден донимать вас, но по-другому фактов не собрать. Вулф говорит, что он распознает феномены, а я собираю факты. Не думаю, будто в этом есть какой-то смысл. Я смотрел значение слова «феномены» в словаре. Говорю это так, на всякий случай. – Я извлек свой блокнот. – Для начала просто перескажите мне общие сведения. Ну, там, семейное положение, возраст, кто на ком женат и прочее.

Она сидела, сложив руки на коленях, и рассказывала. Кое-что я уже прочитал в газетах или выудил из справочника «Кто есть кто», но все равно не прерывал ее. Семья состояла теперь из ее матери, брата Лоуренса, двадцати семи лет, на два года старше ее, и самой Сары. В двадцать один год Лоуренс окончил Холландский университет, после чего впустую растратил целых пять лет и, как я прочел между строк, немало отцовского времени и терпения. Год назад в нем внезапно раскрылся талант к конструированию, которому Лоуренс теперь целиком и посвящал себя, занимаясь главным образом самолетами. Мать и отец сохраняли взаимную привязанность на протяжении тридцати лет. Сара Барстоу не помнила, когда у ее матери начались проблемы со здоровьем, так как в ту пору была еще совсем ребенком. Семья никогда не считала болезнь матери чем-то постыдным и не пыталась скрыть ее, воспринимая это просто как несчастье близкого человека, требующее сочувствия и внимания. Доктор Брэдфорд и два других специалиста описывали болезнь терминами неврологии, которые, однако, совершенно ничего не значили для Сары. Слова были мертвыми и холодными, а мать живой и теплой.

Поместье в Уэстчестере издавна принадлежало семье, но Барстоу могли проводить здесь не более трех месяцев в год, поскольку с сентября по июнь вынуждены были жить рядом с университетом. Каждое лето на десять-одиннадцать недель Барстоу перебирались в поместье со слугами и осенью при переезде закрывали дом. Они знались со множеством местных жителей. Обширный круг знакомств ее отца, конечно же, не ограничивался одним лишь Уэстчестером, и некоторые из его лучших и старейших друзей проживали в пределах непродолжительной поездки на автомобиле отсюда. Сара Барстоу перечислила их, я записал. Я занес к себе в блокнот и список слуг, и кое-какие подробности о них. Я занимался как раз этим, когда мисс Барстоу внезапно встала со скамейки и вышла из тени деревьев на освещенную солнцем дорожку. Сверху послышался шум самолета – столь близко, что нам даже пришлось повысить голос. Я дописал: «…финн, 6 лет, Н.-Й. аг-во, хол.» – и взглянул на нее. Она стояла, запрокинув голову так, что открылась вся шея, и смотрела вверх, размахивая носовым платком. Я выскочил из тени и тоже задрал голову. Самолет пролетал как раз над нами, довольно низко, и можно было увидеть вытянувшиеся с обеих сторон фюзеляжа руки, махавшие ей в ответ. Самолет еще чуть снизился, затем развернулся и полетел назад, вскоре скрывшись из виду за деревьями. Мисс Барстоу вернулась на скамейку, вслед за ней и я.

– Это был мой брат, – объяснила она. – Он первый раз поднялся в воздух после того, как мой отец…

– Он слишком неосторожен, и у него определенно длинные руки.

– Он не летает. По крайней мере, не в одиночку. С ним был Мануэль Кимболл, это самолет мистера Кимболла.

– Вот как. Один из четверки.

– Да.

Я кивнул и вернулся к фактам. Теперь я мог перейти к гольфу. Питер Оливер Барстоу отнюдь не был его фанатом, сообщила Сара Барстоу. В университете он играл редко, а летом не чаще одного-двух раз в неделю. Покойный ректор почти всегда отправлялся для игры в «Грин медоу», членом которого являлся. Естественно, в его распоряжении был шкафчик, где он хранил спортивный инвентарь. Если учесть довольно редкую практику, то играл он неплохо, набирая в среднем девяносто пять – сто очков. Как правило, играл он с друзьями своего возраста, реже – с дочерью или сыном. Его жена никогда не пыталась пристраститься к гольфу. Четверка, которая вышла на поле в то роковое воскресенье, состояла из Э. Д. Кимболла, его сына Мануэля, Барстоу и его сына Лоуренса. Прежде в подобном составе они никогда не собирались. Во всяком случае, так полагала мисс Барстоу. Возможно, это вышло случайно из-за соседства. Брат не упоминал, что об игре договаривались заранее, хотя ей было известно, что иногда он играл с Мануэлем. Особенно она сомневалась в предварительной договоренности по той причине, что то было первое появление отца в «Грин медоу» этим летом. Из-за состояния миссис Барстоу семья переехала в Уэстчестер на три недели раньше обычного, и ректор планировал вернуться в университет вечером того же воскресенья.

После этих слов Сара Барстоу замолчала. Я оторвался от записи и взглянул на нее. Сцепив пальцы, она смотрела куда-то вдаль за дорожку. Наконец Сара Барстоу тихо произнесла, ни к кому не обращаясь:

– Теперь он никогда туда не вернется. Все, что он хотел сделать… все, что он сделал бы… Никогда…

Я подождал немного и расшевелил ее вопросом:

– Ваш отец хранил свою сумку с клюшками в «Грин медоу» весь год?

Она повернулась ко мне:

– Нет. Зачем… Конечно же нет. Иногда он пользовался ими в университете.

– У него была только одна сумка?

– Да! – Ответ прозвучал твердо.

– Значит, он взял их с собой? Вы приехали сюда в субботу днем. Из университета вы ехали на автомобиле, а багаж вез грузовик. Сумка была в машине или в грузовике?

Было очевидно, что я затронул какое-то больное место. Мышцы у нее на шее напряглись, руки прижались к бокам, и вся она как-то съежилась.

Я притворился, будто не заметил ее реакции, и просто ждал, поигрывая карандашом.

– Не знаю, – ответила она. – Не помню, правда.

– Наверное, в грузовике, – предположил я. – Раз уж он не был ярым поклонником гольфа, то вряд ли стал класть клюшки в автомобиль. Где сумка теперь?

Я ожидал, что вопрос заставит напрячься ее еще больше, однако ошибся. Она сохраняла спокойствие, но при этом и твердость.

– Этого я тоже не знаю. Я думала, вам известно, что она пропала.

– Ого! Сумка для гольфа пропала?

– Да. Полицейские из Уайт-Плейнса и Плезантвиля искали ее повсюду: здесь, в доме, в клубе, даже по всему игровому полю, но так и не смогли найти.

Да, подумал я, и вы, юная леди, этому чертовски рады! Вслух же я произнес другое:

– Вы хотите сказать, что никто ничего не помнит о ней?

– Нет. В смысле – да. – Она нерешительно замолчала. – Я знаю, что мальчик, который в тот день носил клюшки отца, говорит, будто положил сумку в машину, рядом с водительским сиденьем, когда они… когда Ларри и доктор Брэдфорд повезли отца домой. Но Ларри и доктор Брэдфорд не помнят, что видели ее.

– Странно. Моя задача здесь собирать факты, а не мнения, мисс Барстоу, но, если позволите, не кажется ли вам это странным?

– Отнюдь. Вряд ли в такую минуту они обращали внимание на сумку с клюшками.

– Но когда они приехали сюда, ее должны были рано или поздно заметить и забрать из машины. Слуга, например, или шофер…

– Никто этого не помнит.

– Я могу поговорить с ними?

– Естественно, – ответила она насмешливо.

Я понятия не имел, что за карьеру она избрала, но играть на сцене я ей ни в коем случае не стал бы рекомендовать.

Ничего не поделаешь. Так сказать, ядро ссохлось и ореха практически не осталось. Я снова взялся за нее:

– Какой драйвер был у вашего отца? Со стальной рукояткой или деревянной?

– Деревянной. Стальная ему не нравилась.

– Лицевая поверхность со вставкой или без?

– Без вставки, кажется. Я так думаю. Хотя не уверена, что помню точно. У Ларри со вставкой, как и у меня.

– А вот клюшку брата вы помните.

– Да. – Она в упор посмотрела на меня. – Полагаю, это не допрос, мистер Гудвин.

– Простите, – ухмыльнулся я. – Извините меня, но я расстроен. Нет ничего в округе Уэстчестер, на что бы мне хотелось так взглянуть, как на эту сумку для клюшек, в особенности на драйвер.

– Мне очень жаль.

– О нет, вам не жаль. Это вызывает кучу вопросов. Кто взял сумку из машины? Если это был слуга, то кто из них? Насколько он предан и неподкупен? Пять дней назад, когда стало известно, что одной из клюшек было совершено убийство, для которого она и была сконструирована, кто-то взял сумку и спрятал или уничтожил ее. Вы, ваш брат или доктор Брэдфорд? Понимаете, с какими вопросами я столкнулся? Где она спрятана или как ее уничтожили? От подобной вещи избавиться не так-то легко.

Пока я распространялся, она поднялась и теперь стояла, совершенно невозмутимая и горделивая. Голос ее тоже был спокоен.

– Довольно. В договоре не значилось, что я обязана выслушивать идиотские измышления.

– Браво, мисс Барстоу! – Я тоже поднялся. – Вы совершенно правы, но я вовсе не хотел вас обидеть, я просто расстроен. А теперь мне бы на минутку повидаться с вашей матерью. И моя печаль рассеется.

– Нет. Вы не можете с ней встретиться.

– Это значилось в договоре.

– Вы его нарушили.

– Вздор! – ухмыльнулся я. – Именно благодаря договору вы можете без всяких опасений позволить мне вольно трактовать его условия. С вашей матерью я вольностей себе не позволю. Может, я и мужлан, но мне известно, когда нужно соблюдать церемонии.

Она смерила меня взглядом:

– Пяти минут будет достаточно?

– Не знаю. Но постараюсь управиться как можно быстрее.

Она развернулась и пошла по дорожке к дому, а я последовал за ней. По пути мне на глаза попадалось множество булыжников, которые так и напрашивались на хороший пинок. Пропавшая сумка для гольфа – это было что-то. Конечно же, я вовсе не надеялся на такое удовольствие, как доставить драйвер Вулфу вечером, потому что им наверняка завладел Андерсон. Я не сомневался в его способности сложить два и два, если ему все разжуют и подведут прямо к этой несложной арифметической операции. И я рассчитывал на помощь Сары Барстоу, которая уговорит его показать мне клюшку. И что же я узнаю`? Чертова сумка пропала! Кто бы это ни сделал, кража не просто злила меня – она ошарашила меня. Ладно бы пропал только один драйвер, это было бы понятно. Но зачем было умыкать всю сумку?

Убранство дома оказалось шикарным. Я хочу сказать, дом был того типа, который большинство людей видят только в кино. Окон множество, а свет мягкий, неяркий. Ковры и мебель очень чистые, ухоженные и дорогие. Повсюду цветы. Хорошо пахнет, и в комнатах прохладно и приятно, хотя снаружи солнце уже печет вовсю. Сара Барстоу провела меня по большому холлу в просторную комнату, оттуда – в следующий холл, в конце которого имелась дверь, ведущая, как оказалось, в нечто вроде солярия. Одна сторона комнаты была полностью застеклена, но жалюзи были опущены едва ли не до пола, а потому света туда проникало немного. В кресле возле стола сидела женщина, которая сортировала фрагменты пазла. Мисс Барстоу направилась к ней:

– Мама, это мистер Гудвин. Я говорила тебе, что он придет.

Сара Барстоу обернулась ко мне и указала на кресло. Я сел. Миссис Барстоу выронила из рук кусочки пазла и повернулась посмотреть на меня.

Она была очень красива. По словам ее дочери, ей было пятьдесят шесть, но выглядела она на все шестьдесят. Глаза серые, глубоко посаженные, волосы почти белые. Хотя ее лицо с тонкими чертами казалось совершенно невозмутимым, у меня возникло впечатление, что оно лишено непринужденности и естественности и несет отпечаток сильной воли. Миссис Барстоу молча таращилась на меня, пока мне не стало казаться, будто сам я выгляжу не слишком спокойным. Сара Барстоу заняла кресло чуть поодаль. Я уже готов был сам заговорить, как миссис Барстоу внезапно произнесла:

– Мне известна ваша профессия, мистер Гудвин.

– В действительности это не моя профессия, а моего нанимателя, мистера Ниро Вулфа. Он просил меня поблагодарить вас за разрешение нанести вам визит.

– Всегда пожалуйста. – Ее глубоко посаженные серые глаза не отрывались от меня. – В самом деле, я весьма признательна, что кто-то – пускай даже и незнакомец, которого я ни разу не встречала, – осознает мою власть над дверьми моего дома.

– Мама!

– Да, Сара. Не обижайся, дорогая. Я знаю – и не важно, знает или нет это мистер Гудвин, – что власть не была узурпирована. Отнюдь не ты вынудила меня отказаться от нее, и даже не твой отец. По словам Тана, это был сам Господь. Вероятно, длани Его были праздны, и Сатана наслал беду.

– Мама, пожалуйста. – Сара Барстоу встала и подошла к нам. – Если вы хотите что-то спросить, мистер Гудвин…

– У меня два вопроса, – отозвался я. – Могу я задать вам два вопроса, миссис Барстоу?

– Конечно. Это ваша профессия.

– Замечательно. Первый легко задать, но, быть может, ответить на него сложно. Возможно, придется подумать и много чего припомнить. Из всех людей вы, пожалуй, как никто другой, способны на него ответить. Кто хотел – или мог бы хотеть – убить Питера Оливера Барстоу? Кто затаил на него обиду – недавнюю или же очень старую? Что за враги у него были? Кто его ненавидел?

– Это не вопрос. Это четыре вопроса.

– Ну… тогда я попробую увязать их вместе.

– В этом нет необходимости. – Хладнокровие не покинуло волю. – На них все можно ответить зараз. Это я.

Я уставился на нее. Ее дочь встала рядом с ней и положила ей руку на плечо:

– Мама! Ты же обещала мне…

– Ну-ну, Сара. – Миссис Барстоу похлопала ее по руке. – Ты не разрешила встретиться со мной тем, другим, за что я тебе благодарна. Но если уж мистеру Гудвину выпало задавать мне вопросы, то он должен получить и ответы. Помнишь, как говаривал твой отец? Не устраивай засаду на правду.

Миссис Барстоу обратилась ко мне:

– Мистер Гудвин! Прошу вас!

– Чушь! – Серые глаза миссис Барстоу сверкали. – Я в состоянии защититься сама. И не хуже, чем это могла бы сделать ты, Сара. Мистер Гудвин, я ответила на ваш первый вопрос. Второй?

– Не торопите меня, миссис Барстоу. – Я понял, стоит мне лишь притвориться, будто Сары Барстоу здесь нет, и Старые Серые Глаза будут со мной заодно. – Я еще не закончил с первым. Ведь могут быть и другие, может, вы были не единственной.

– Другие, кто хотел бы убить моего мужа? – Она впервые настолько расслабилась, что губы дернулись в подобии улыбки. – Нет. Это невозможно. Мой муж был добропорядочным, благочестивым, милосердным и всеми любимым. Я понимаю, чего вы хотели бы от меня, мистер Гудвин: оглянуться назад на все эти годы, счастливые и скорбные, и выбрать для вас из воспоминаний жестокую несправедливость или зловещую угрозу. Уверяю вас, такого не найдется. На свете нет ни одного человека, кому мой муж причинил какое-либо зло. У него не было врагов. Ни мужчин, ни женщин. И мне он не делал зла. Мой ответ на ваш вопрос был прямым и честным и облегчил мне душу, но, поскольку вы еще так молоды, почти что мальчик, он, по-видимому, шокировал вас, как шокировал мою дочь. Я объяснила бы свой ответ, если бы могла. Я совершенно не желаю вводить вас в заблуждение. И не желаю причинять боль своей дочери. Когда Господь принудил меня отказаться от моей власти, Он не остановился на этом. Если вы, волею случая, понимаете Его, то поймете и мой ответ.

– Спасибо, миссис Барстоу. Тогда второй вопрос: почему вы назначили награду?

– Нет! – Сара Барстоу встала между нами. – Нет! Довольно…

– Сара! – резко перебила ее мать, но затем ее голос смягчился. – Сара, дорогая. Я отвечу. Это моя участь. Ты встанешь между нами? Сара!

Сара Барстоу подошла к своей матери, обняла ее рукой за плечи и уткнулась лбом в ее седые волосы.

Миссис Барстоу удалось взять себя в руки.

– Да, мистер Гудвин, награда. Я не безумна, а всего лишь с причудами. Теперь я чрезвычайно сожалею, что назначила вознаграждение, так как мне открылась вся его постыдность. Я вбила себе в голову мысль о мести как раз под влиянием одной из таких причуд. Никто не мог убить моего мужа, поскольку никто этого не желал. Я убеждена, его смерть никогда не была желанной ни для одного человека, за исключением меня. Да и то лишь во времена мучений, каких Господь не наслал бы даже на виновнейших. Мне подумалось, что где-то ведь может существовать человек, достаточно умный для того, чтобы привлечь к правосудию самого Господа. Я сомневаюсь, что это вы, мистер Гудвин. И я не знаю вашего нанимателя. Теперь я сожалею, что предложила награду, но, если кто-нибудь вдруг и заслужит ее, она будет выплачена.

– Благодарю, миссис Барстоу. Кто такой Тан?

– Сэр?

– Тан. По вашим словам, Тан сказал вам, что Бог вынудил вас отказаться от вашей власти.

– Ах да, конечно. Доктор Натаниэль Брэдфорд.

– Спасибо. – Я захлопнул блокнот и встал. – Мистер Вулф попросил меня поблагодарить вас за проявленное вами терпение. Полагаю, он предвидел, что таковое вам понадобится, когда я начну возиться со своим блокнотом.

– Передайте мистеру Вулфу, что это не стоит благодарности.

Я развернулся и направился к выходу, решив, что мисс Барстоу какое-то время необходимо побыть с матерью наедине.

Глава 9

Мисс Барстоу пригласила меня на ланч.

Она нравилась мне все больше. Я прождал ее минут десять в холле, связывающем солярий с другими помещениями. Выйдя ко мне, она не сердилась, и я знал почему: я не поднял на смех миссис Барстоу за всю ту чушь, которую она преподнесла мне на блюдечке. Моей вины в этом не было. Но многие ли на месте Сары Барстоу задумались бы об этом? Да ни один из тысячи. В той или иной степени всякий бы злился, пусть и пытаясь скрыть свои эмоции и осознавая, что я не заслуживаю подобного отношения. Она же просто не сердилась. Она заключила сделку и придерживалась взятых на себя обязательств, вне зависимости от того, сколько бессонных ночей ей выпало и сколько несчастий на нее обрушилось. А они определенно выпали на ее долю. Я понимал: появись я десятью минутами раньше или позже, миссис Барстоу могли прийти в голову совсем другие мысли и мне оставалось бы только принять это с вежливым спокойствием. Я понятия не имел, что же заставило ее так разоткровенничаться. Если моя синяя рубашка и галстук цвета выдубленной кожи, значит я не зря потратил на них деньги.

Как сказал бы Сол Пензер, ну, паря!

Итак, она пригласила меня на ланч. На нем будет ее брат, добавила она. Раз уж мне хотелось с ним повидаться, это будет весьма удобно. Я поблагодарил ее и сказал:

– Вы молодчина, мисс Барстоу. Правда. Слава богу, Ниро Вулф, умнейший человек на свете, придумал это соглашение с вами, потому что только оно избавит вас от возможных неприятностей.

– Если они мне грозят, – парировала она.

– Да, я знаю, – кивнул я. – Вам и так досталось, но вас терзают опасения, что дальше будет еще хуже. Я всего лишь хотел сказать, что вы молодчина.

Вышло так, что за ланчем я встретился не только с ее братом, но и с Мануэлем Кимболлом. Я этому только обрадовался. На основании собранных утром сведений у меня создалось впечатление, что участники той четверки являются фигурами более важными, чем это представлялось прежде. Днем ранее, проведя за телефонными переговорами около двух часов, я наконец-то связался с инструктором «Грин медоу», и он принял приглашение Вулфа на обед. С Барстоу никаких дел он не вел, знал его только в лицо, но Вулф выудил из него уйму фактов касательно общего устройства клуба и игрового поля. Когда около полуночи инструктор отправился восвояси, влив в себя бутылку лучшего портвейна Вулфа, Вулф знал о гольф-клубе не меньше самого инструктора. Среди прочего он выяснил, что члены клуба хранили свои сумки в шкафчиках, которые нередко не запирались, а если и запирались, то изобретательный и решительный человек вполне мог бы без особых трудностей заполучить дубликат ключа. С ключом, естественно, было бы проще выждать благоприятный момент, чтобы открыть шкафчик, вытащить драйвер из сумки и заменить его другим. Это мог сделать не только один из партнеров Барстоу по воскресной игре, но и любой другой член клуба, а также кто-нибудь из его работников или посетителей, имевших доступ к раздевалкам.

Теперь же выяснилось, что сумки Барстоу не было в его личном шкафчике с сентября. Он забрал ее с собой в университет. Картина, таким образом, изменилась, на первый план выдвинулись игроки из той четверки.

Ели мы наверняка не в столовой: комната с окнами была не слишком большой, хотя в ней имелись стол и стулья. Из окон мало что можно было разглядеть из-за кустов. Нас обслуживал высокий худой парень в черном костюме, иначе говоря, дворецкий Смолл, как было известно принимаемым здесь гостям вроде меня. Подаваемые блюда показались мне не очень сытными, но их не постыдился бы и Фриц. Одна штука в круглых раковинах оказалась просто первоклассной. Стол был маленьким. Меня усадили напротив мисс Барстоу, справа от меня сидел ее брат, а слева – Мануэль Кимболл.

Лоуренс Барстоу нисколько не походил на сестру, хотя в нем и проглядывали черты матери. Он был хорошо сложен и излучал самоуверенность, соответствующую его образу жизни. Черты лица были приятные, правильные, но совершенно непримечательные. Я перевидал сотни подобных ему в ресторанах рядом с Уолл-стрит и на Сороковых улицах. При взгляде на собеседника он немного отводил глаза, но я пришел к выводу, что, возможно, эта привычка приобретена в полетах. Глаза у него были серыми, как у матери, но в них не читалось ее железное самообладание.

Мануэль Кимболл являл собой совершенно иной тип. Он был смуглым, с весьма складной фигурой, хотя и небольшого роста. Его черные волосы были зачесаны назад, а взгляд его черных же беспокойных глаз так и шнырял по нам и, казалось, находил хоть какое-то удовлетворение или отдых лишь на Саре Барстоу. Он меня нервировал и, как мне показалось, немного действовал на нервы и мисс Барстоу. Видимо, он не знал – и не должен был знать, – какую роль я играю в семейном кризисе. Утром Сара сообщила мне, что близости между Кимболлами и Барстоу никогда не было. Единственное, что объединяло их, – это соседство их летних резиденций и то обстоятельство, что Мануэль, опытный пилот-любитель, взялся обучать Ларри Барстоу летному делу, у Ларри возник интерес к конструированию самолетов. Сама Сара Барстоу пересекалась с Мануэлем Кимболлом прошлым летом два-три раза, а в основном видела его только в обществе брата. Кимболлы были приезжие. Поместье в двух милях к югу они купили лишь три года назад. Э. Д. Кимболла, отца Мануэля, Барстоу знали шапочно, по случайным и довольно редким встречам на крупных светских приемах или общественных собраниях. Мать Мануэля давно умерла, насколько поняла мисс Барстоу. Она не помнила, чтобы ее отец и Мануэль Кимболл обменялись больше чем парой слов, за исключением одного дня прошлым летом, когда Ларри привел Мануэля к Барстоу, чтобы разрешить спор теннисной партией, и они с отцом выступали в роли арбитра и судьи на линии.

Несмотря на все это, Мануэль Кимболл вызывал у меня интерес. В любом случае он был одним из четверки. Еще он выглядел иностранцем, его имя забавно сочеталось с фамилией, и он меня нервировал.

Разговор за обедом велся в основном о самолетах. Сара Барстоу всячески поддерживала тему, не допуская долгих пауз, а раз или два, когда ее брат спрашивал о делах ей более близких, она довольно грубо уходила от ответа. Я просто ел. Когда мисс Барстоу наконец отодвинула стул, случайно толкнув спинкой Смолла в живот, мы все встали. Едва ли не впервые Ларри Барстоу обратился ко мне. По кое-каким намекам я понял: он склонялся к мысли, что я вполне мог бы поесть где-нибудь в другом месте.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Если вы можете уделить мне четверть часа, – кивнул я.

Он обратился к Мануэлю Кимболлу:

– Манни, если не возражаешь, подожди меня. Я обещал сестре поговорить с этим человеком.

– Конечно. – Взгляд Мануэля остановился на Саре Барстоу. – Возможно, мисс Барстоу не откажет мне в любезности и скрасит мое ожидание.

Без особого восторга она выразила согласие, однако я вмешался.

– Прошу прощения, – обратился я к мисс Барстоу, – но позвольте напомнить вам, что вы согласились присутствовать при разговоре с вашим братом.

Вообще-то, подобное не оговаривалось, но я полагал это как само собой разумеющееся, и она действительно была мне нужна.

– Ах! – (Мне показалось, что моя реплика вызвала у нее облегчение.) – Да. Простите, мистер Кимболл. Сказать, чтобы вам подали сюда кофе?

– Нет, благодарю. – Он поклонился ей и повернулся к Ларри. – Побегу и займусь тем бензопроводом. Может, меня подвезут на одной из ваших машин? Спасибо. Буду ждать тебя в ангаре в любое время. Благодарю за приятный ланч, мисс Барстоу.

Что меня удивило в нем, так это его голос. Я ожидал, что у парня с такой внешностью окажется тенор, однако он, скорее, производил впечатление шепчущего быка. Голос был низким и достаточно громким, но Кимболл не повышал его, придавая ему даже некоторую приятность. Ларри Барстоу вышел с ним и дал кому-то указание отвезти гостя домой. Мы с мисс Барстоу подождали ее брата, а затем все трое прошли в сад, к той же скамейке, где она приняла меня утром. Ларри уселся рядом на траву, а мы – на скамейку.

Я объяснил, что потребовал присутствия мисс Барстоу, поскольку она заключила соглашение с Ниро Вулфом и должна сама удостовериться, что не будет сказано или сделано ничего выходящего за рамки данного соглашения. Мне необходимо было кое-что выяснить у Лоуренса Барстоу, и лишь она одна могла настоять на ответе, если мое право услышать его вызовет сомнение.

– Что ж, я здесь, – произнесла Сара Барстоу.

Вид у нее был совершенно выдохшийся. Если утром она сидела прямо, расправив плечи, то теперь сутулилась.

– Что касается меня… – начал Лоуренс. – Вас зовут Гудвин, так?

– Именно.

– Что касается меня, то ваше соглашение, как вы его называете, есть не что иное, как дешевое нахальство.

– Что-нибудь еще, мистер Барстоу?

– Да. Коли вы настаиваете. Шантаж.

У его сестры еще остались силы на вспышку.

– Ларри! Что я тебе сказала?

– Одну минуту, мисс Барстоу. – Я перелистал назад страницы блокнота. – Пожалуй, вашему брату стоит послушать. Сейчас найду. – (Страница отыскалась.) – А, вот оно. – Я прочел соглашение в точности, как его продиктовал Вулф. – Такое вот соглашение, мистер Барстоу. Могу добавить, что мой наниматель, мистер Ниро Вулф, превосходно владеет собой, а вот я время от времени выхожу из себя. Если вы еще раз назовете его шантажистом, то результат, скорее всего, окажется плачевным во всех отношениях. Если вы не в состоянии принять руку помощи, когда вам ее протягивают, то, полагаю, вы сочли бы комплиментом и удар в челюсть.

– Сестренка, тебе лучше вернуться в дом, – тут же отреагировал он.

– Через минуту она сможет уйти. Если соглашению суждено отправиться за борт, мисс Барстоу должна увидеть, как оно идет ко дну. Если оно вам не по душе, почему вы позволили ей одной отправиться к Вулфу и заключить его? Он был бы рад встретиться с вами. Он сказал вашей сестре, что мы продолжим расследование в любом случае. Это наш бизнес, и не такой уж он мерзкий, по мнению тех, кто имел с нами дело. Я повторю вам то же самое: с соглашением или без, но мы намерены выяснить, кто убил Питера Оливера Барстоу. Если вас интересует мое мнение, то я считаю, что ваша сестра заключила великолепную сделку. И если вы с этим не согласны, то на это должны быть какие-то причины. Их мы тоже выясним при расследовании.

– Ларри… – произнесла мисс Барстоу с многозначительной интонацией, потом повторила: – Ларри… – Она одновременно и выговаривала ему, и напоминала, и просила.

– Ну давайте же, – продолжал я. – Вы весь на взводе, и сверление меня взглядом на протяжении ланча не особенно-то и помогло вам. Но вот если у вашего самолета что-нибудь сломается, вы ведь не броситесь просто пинать его и кричать, да? Вы снимете пиджак и поможете его чинить.

Он сидел и смотрел, но не на меня, а на сестру, выпятив нижнюю губу, что придавало ему вид ребенка, готового вот-вот поднять рев, или взрослого, вознамерившегося решительно послать всех к чертям.

– Хорошо, сестренка, – наконец выдавил Лоуренс Барстоу.

Извиняться передо мной он явно не собирался, но это можно было отложить и на черный день, подумал я.

Когда я начал забрасывать его вопросами, он взял себя в руки. Отвечал Ларри быстро и точно и, насколько мне виделось, не особенно-то и задумываясь или колеблясь. Даже относительно сумки с клюшками, на чем его сестра забилась, словно выброшенная на берег рыба, у него все оказалось предельно ясно. Из университета сумку привезли на грузовике, а в автомобиле никакого багажа не было, за исключением чемодана его матери. Когда в три часа дня грузовик подъехал к дому, его сразу же разгрузили и разнесли вещи по своим местам. Сумку с клюшками, по-видимому, отнесли прямиком в комнату отца, хотя доподлинно это ему неизвестно. Они с отцом договорились сыграть в гольф за завтраком в то же воскресенье.

– Кто это предложил? Вы или ваш отец?

Этого он не помнил. Когда после обеда отец спустился, сумка была у него под мышкой. Они доехали до «Грин медоу» на седане, припарковались, после чего отец с сумкой отправился прямо к площадке «ти», а Ларри пошел в здание клуба за мальчиками-носильщиками. Ему самому было безразлично, кто таскает его клюшки, но вот прошлым летом отец привязался к одному, и по случайности этот мальчик как раз оказался там. Ларри позвал его и еще одного. На пути к площадке «ти» Ларри повстречались Кимболлы, также готовые начать игру. Поскольку он не видел Мануэля несколько месяцев и ему не терпелось обсудить планы на лето, он предложил им сыграть вчетвером, будучи уверенным, что отец не станет возражать. Когда они пришли на площадку «ти», отец практиковался в сторонке с мэши (клюшкой, имеющей железную головку). Питер Оливер Барстоу тепло поприветствовал Кимболлов, обрадовался мальчику и послал его собирать мячи.

Они подождали, когда начнутся две-три другие партии, и приступили к игре сами. Первым бил Мануэль Кимболл, затем Ларри, за ним Барстоу и последним старший Кимболл. Ларри не помнил, откуда у отца появился драйвер – из сумки или его подал мальчик, – потому что за ожиданием своей очереди был увлечен разговором с Мануэлем, а непосредственно перед ударом отца он сам пробивал. Но он очень хорошо запомнил отцовский удар по мячу ввиду исключительных обстоятельств. В конце взмаха клюшка странно дернулась, мяч полетел крайне неудачно, а Барстоу вскрикнул и с испуганным выражением лица принялся тереть живот. Ларри прежде никогда не доводилось видеть отца столь неожиданно и основательно утратившим на людях свою обычную светскость. Они спросили, что случилось, и отец пробормотал что-то про осу или шершня и стал расстегивать рубашку. Ларри поразила тревога отца, и он осмотрел кожу на его животе. Там обнаружился крошечный след от укола, едва различимый. Отец успокоился и настоял на том, что ничего страшного не произошло. Старший Кимболл нанес свой удар, и они двинулись по фервею.

Все последующее не раз описывали газеты. Через полчаса, на фервее к четвертой лунке, Барстоу внезапно повалился на землю и засучил ногами, цепляясь руками за траву. Он был все еще жив, когда мальчик, носивший клюшки, схватил его за руку, но ко времени, когда подбежали остальные, уже умер. Собралась толпа, в которой оказался и доктор Натаниэль Брэдфорд, старинный друг семьи Барстоу. Мануэль Кимболл сходил за седаном и по краю фервея подогнал его к месту трагедии. Тело положили на заднее сиденье машины, туда же сел и доктор Брэдфорд, положив голову старого друга себе на колени, а Ларри сел за руль.

Лоуренс Барстоу ничего не помнил о сумке с клюшками. Совершенно ничего. Ему был известен рассказ мальчика, что тот поставил сумку спереди, прислонив к сиденью, но он не помнил, что обращал на нее внимание во время езды или в какое другое время. Он рассказал, что проехал шесть миль медленно и осторожно и только дома обнаружил, что вся его нижняя губа в крови – так он ее прикусил. Лгал он лучше своей сестры. Если бы она раньше не проговорилась, я вполне мог бы купиться на его рассказ. Я цеплялся к каждой мелочи, но он ни разу не сбился.

Тогда я махнул на сумку рукой и спросил его о Кимболлах. Тут он полностью повторил рассказ сестры. Достойных упоминания контактов между семьями не было. Единственной связью служили его отношения с Мануэлем, основанные, в свою очередь, на том, что Мануэль был весьма удобен в качестве владельца и пилота самолета. Ларри намеревался обзавестись собственным, как только получит лицензию.

Затем я задал вопрос, столь заведший миссис Барстоу перед обедом. Я спросил и Ларри, и его сестру, но в ответ не последовало никаких вспышек эмоций – вообще ничего. Они заявили, что не знают никого, кто затаил бы серьезную обиду на их отца или же испытывал бы к нему ненависть и враждебность, и что существование когда-либо подобной личности просто немыслимо. За свою выдающуюся карьеру – Барстоу получил должность ректора Холландского университета в сорок восемь, десять лет назад, – он сталкивался с препятствиями множество раз, но неизменно устранял их мягкой настойчивостью, а не силой. Его личная жизнь ограничивалась домом. Сын, насколько я понял, глубоко уважал отца и испытывал к нему определенную привязанность. Дочь его любила. Они сошлись на том, что никто не мог его ненавидеть. Когда это говорила дочь – зная, что́ я слышал из уст ее матери всего три часа назад, – в ее глазах читались обращенные ко мне одновременно и вызов, и мольба.

Приступив к расспросам о докторе Брэдфорде, я обратился к мисс Барстоу, а не к ее брату. По тому, как протекало наше общение, я ожидал некоторой неуверенности и утаивания, но в итоге не заметил и признаков подобного. Она просто рассказала, что Брэдфорд учился с ее отцом в университете в одной группе, что они всегда были близкими друзьями и что Брэдфорд, ныне вдовец, стал практически членом семьи, особенно за лето, поскольку был еще и соседом. Он исполнял обязанности их семейного врача, именно на него они в основном и полагались в лечении осложнений миссис Барстоу, хотя он приглашал и специалистов для консультаций.

– Он вам нравится? – спросил я.

– Нравится?

– Да. Вам нравится доктор Брэдфорд?

– Конечно. Он один из достойнейших и прекраснейших людей, которых я знаю.

Я обратился к ее брату:

– А вам он нравится, мистер Барстоу?

Ларри нахмурился. Он определенно устал. Однако на протяжении двух часов, что я доставал его, он все-таки проявил достаточно терпения.

– Вполне нравится. Да, сестра верно о нем говорит, вот только любит он поучать. Сейчас-то он, конечно, меня не беспокоит, но ребенком я обычно от него прятался.

– Вы приехали сюда из университета днем в субботу. Посещал ли вас доктор Брэдфорд с того времени до двух часов в воскресенье?

– Не знаю… Ах да, конечно. Он обедал с нами в субботу.

– Как вы думаете, существует ли какая-то вероятность, что это он убил вашего отца?

Ларри уставился на меня:

– Ох, ради бога! Вы что, думаете меня шокировать?

– А вы, мисс Барстоу?

– Чушь!

– Конечно чушь. Как бы то ни было, кто первым предложил, чтобы Брэдфорд заявил, будто причиной смерти послужил приступ стенокардии? Кто из вас? Он?

Ларри испепелял меня взглядом. Его сестра спокойно ответила:

– Вы сказали, что мое присутствие здесь вам требуется, чтобы я следила за соблюдением договора. Что ж, мистер Гудвин. Я была… достаточно терпелива.

– Ладно. Оставим это. – Я повернулся к ее брату. – Вы снова сердитесь, мистер Барстоу. Бросьте! Люди вроде вас не привыкли к дерзостям, но вы были бы удивлены, сколь легко от подобного отмахнуться, и никому хуже не станет. Осталась лишь парочка вопросов. Где вы были между семью вечера и полночью в понедельник, пятого июня?

Он все еще сверкал глазами:

– Не знаю. Откуда мне знать?

– Постарайтесь вспомнить. Это отнюдь не еще одна дерзость. Я серьезно настаиваю на вашем ответе. Понедельник, пятое июня. Похороны вашего отца были во вторник. Я спрашиваю о вечере перед похоронами.

– Я могу сказать вам, – вмешалась мисс Барстоу.

– Я предпочел бы услышать это от него. В качестве одолжения.

– Не вижу причин, почему бы и не ответить, – заявил Лоуренс. – Или же ответить. Я был здесь, дома.

– Весь вечер?

– Да.

– Кто еще был здесь?

– Мои мать и сестра, слуги и Робертсоны.

– Робертсоны?

– Я же сказал.

Снова подключилась его сестра:

– Робертсоны – наши старые друзья. Мистер и миссис Блэр Робертсон и две их дочери.

– Во сколько они пришли?

– Сразу после обеда. Мы даже не успели закончить. Где-то полвосьмого.

– Доктор Брэдфорд был у вас?

– Нет.

– Это не было необычным?

– Необычным? Почему это?.. А впрочем, да, конечно было. Ему пришлось отправиться в Нью-Йорк на встречу, какую-то профессиональную встречу.

– Понимаю. Благодарю вас, мисс Барстоу. – Я повернулся к ее брату. – И еще один вопрос. Скорее, просьба. У Мануэля Кимболла есть телефон в его ангаре?

– Есть.

– Не сообщите ли вы, что я заеду к нему и что вы хотели бы, чтобы он ответил на мои вопросы?

– Нет. С какой стати?

– Вы не имеете права просить об этом, – вмешалась мисс Барстоу. – Если вы желаете встретиться с мистером Кимболлом, то это ваше личное дело.

– Верно. – Я закрыл блокнот и встал. – Совершенно верно. Но этим делом я занимаюсь неофициально. Если я объявлюсь у него сам по себе, он просто вышвырнет меня. Он друг вашей семьи – во всяком случае, считает себя таковым. Меня нужно представить.

– Естественно, нужно. – Ларри тоже встал и принялся отряхивать брюки от травы. – Но от нас вы этого не дождетесь. Где ваша шляпа, в доме?

Я кивнул:

– Заберу ее, когда вы пойдете звонить. Понимаете, дело обстоит следующим образом. Я вынужден попросить вас позвонить Мануэлю Кимболлу, Робертсонам и в клуб «Грин медоу». Пока я запланировал лишь их, но позже может появиться еще кто-нибудь. Я должен ходить повсюду, встречаться с людьми и выискивать факты. Чем больше вы облегчите мне задачу, тем проще будет и для вас. Ниро Вулф узнал достаточно и сообщил полиции достаточно, чтобы они эксгумировали тело вашего отца. Сообщил много чего, но отнюдь не все. Вы хотите, чтобы я пошел к окружному прокурору и выложил еще больше? Хотите, чтобы он выписал мне удостоверение, открывающее передо мной все двери? Сейчас он дуется на нас, поскольку знает, что мы кое-что скрываем от него. Так вот, я с тем же успехом мог бы отправиться к нему и подружиться с ним. Я вовсе не против. Мне нравится заводить друзей. А вот вам, похоже, нет. Если это тоже представляется вам шантажом, мистер Барстоу, тогда я просто заберу свою шляпу и сочту наши отношения разорванными.

Это и был шантаж, но мне пришлось пойти на него. Беда с этими двумя, в особенности с братцем, заключалась в том, что за всю свою жизнь они привыкли к безопасности, независимости и уважению и постоянно забывали, сколь на самом деле напуганы, а потому время от времени мне приходилось напоминать им об этом. И они весьма напугались, когда я подошел к сути дела. И причины для страха у них имелись, как я вынужден был бы признать, если бы захотел ознакомить их со всеми своими соображениями на тот день.

Конечно же, они сдались. Мы вместе прошли в дом, и Сара Барстоу позвонила Робертсонам, а ее брат – в клуб и Мануэлю Кимболлу. Ранее я уже решил, что нет и шанса из миллиона, что мне удастся вытянуть что-нибудь из слуг, в особенности если они вышколены тем высоким худым дворецким, а потому, как только со звонками было покончено, прихватил в холле свою шляпу и был таков. Ларри Барстоу вышел со мной на боковую террасу. Полагаю, желая убедиться, что я не прокрадусь назад и не стану подслушивать под дверью. Стоило нам лишь подойти к ступенькам, как по подъездной аллее подкатила машина и остановилась перед нами. Из нее вышел человек, и рот мой растянулся до ушей, поскольку это был не кто иной, как Х. Р. Корбетт, детектив из конторы Андерсона, который пытался пройти без приглашения в дом Вулфа тем самым утром, когда я исполнял обязанности привратника. Я жизнерадостно помахал ему рукой и прошел мимо, однако он окликнул меня:

– Эй, ты!

Я остановился и обернулся. Ларри Барстоу наблюдал за нами с террасы. Я вежливо поинтересовался:

– Это вы ко мне обратились, сэр?

Корбетт двинулся в мою сторону, совершенно игнорировав мою уловку:

– Какого черта ты здесь делаешь?

Я скалился секунду-другую, а затем обратился к Ларри:

– Поскольку это ваш дом, мистер Барстоу, возможно, будет лучше, если вы объясните ему, какого черта я здесь делаю.

По выражению лица Ларри было очевидно, что он никогда бы не послал мне открытку к Рождеству, и все-таки я дождался бы ее скорее, чем Корбетт. Он бросил детективу:

– Мистер Гудвин был здесь по приглашению моей сестры, для консультации. Вероятно, появится у нас снова. Хотите заняться расследованием этого?

Корбетт хрюкнул и сверкнул на меня глазами:

– Может, хочешь прокатиться в Уайт-Плейнс?

– Нет, – покачал я головой. – Мне не понравился городок, он такой сонный, что даже пари не заключить. – Я двинулся дальше. – Счастливо, Корбетт. Не буду желать вам неудачи, потому что даже при удаче вы не многого добьетесь от могильной плиты.

Не утруждая себя ответом на угрозы и предупреждения, которые он щедро расточал за моей спиной, я подошел к поджидавшему меня «родстеру», сел в него и покатил прочь.

Глава 10

Сначала я отправился к Робертсонам, так как знал, что много времени на них не уйдет, достаточно одной встречи с ними. Миссис Робертсон и обе дочери оказались дома и ожидали меня после звонка Сары Барстоу. Они сообщили, что были у Барстоу вечером пятого июня, за день до похорон, явившись к ним задолго до восьми и уйдя лишь после двенадцати. Они уверили, что Ларри, Сара и миссис Барстоу присутствовали весь вечер. Я убедился, что они не перепутали дату, а потом попытал счастья с несколькими вопросами наугад о семье Барстоу, но быстро оставил это. Тем днем Робертсоны не были расположены обсуждать своих старых друзей с незнакомцем. Не ведая, насколько я проинформирован, они даже не проговорились бы, что миссис Барстоу отнюдь не пребывает в добром здравии.

В поместье Кимболлов я прибыл в начале шестого. Оно не было так облагорожено, как имение Барстоу, зато превосходило его по площади. Оказавшись на частной дороге, я проехал больше полумили. Угодья в основном лежали в низине, где через луга все еще бежали старинные каменные ограды и вилась пара ручьев. Слева виднелся лесок. Дом стоял на небольшом холме в окружении вечнозеленого парка с ухоженной, но не очень большой лужайкой и без всяких признаков цветов, которые были бы видны при подъеме. Дом, уступавший по размерам жилищу Барстоу, был совсем новым, обшитым досками и с высокой крутой шиферной крышей, в одном из тех стилей, которые я валил в одну кучу, называя стилем Елизаветы и Вильгельма.

За домом, у подножия холма, раскинулся огромный ровный луг. Толстяк в униформе дворецкого, вышедший из дома при моем появлении, отправил меня в том направлении по узкой гравийной дороге. Ничем не перегороженный луг был плоским, вычищенным и недавно выкошенным и идеально подходил для частного летного поля. Где-то посередине длины с краю располагалось приземистое бетонное здание с плоской крышей, и дорога вывела меня прямо к нему. Перед ним лежала широкая и длинная бетонная взлетно-посадочная полоса, на которой стояли два автомобиля.

Я обнаружил Мануэля Кимболла внутри, он мыл руки под краном. Бо́льшую часть внутреннего пространства занимал самолет – большая машина с черными крыльями и красным фюзеляжем, сидящая на хвосте. Внутри самолета возился какой-то мужчина в спецовке. Кругом было аккуратно и чисто, инструменты, канистры с маслом и прочие подручные материалы были расставлены по стальным полкам вдоль одной из стен. Рядом с раковиной даже оказалась вешалка с тремя-четырьмя чистыми полотенцами.

– Меня зовут Гудвин, – представился я.

– Да, я ждал вас, – кивнул Кимболл. – На сегодня я здесь закончил, мы могли бы перебраться в дом и устроиться поудобнее. – Он обратился к человеку в спецовке. – Скиннер, можешь оставить это до завтра, если хочешь, я все равно полечу только днем.

Он вытер руки, мы вышли наружу, расселись по машинам и двинулись назад к дому.

Мануэль Кимболл был, вне всяких сомнений, порядочен и вежлив, даже если и выглядел как иностранец и заставил меня понервничать за ланчем. Он провел меня в просторную комнату в передней части дома, усадил в большое удобное кожаное кресло и велел толстому дворецкому принести виски с содовой. Увидев, что я оглядываюсь по сторонам, хозяин сообщил, что дом по своему вкусу обставили он сам и его отец, поскольку женщин, с чьим желанием приходилось бы считаться, не было и они оба недолюбливают оформителей.

– Мисс Барстоу сказала, – кивнул я, – что ваша мать давно умерла.

Я произнес это ненароком, машинально, но я всегда смотрю на того, с кем беседую, и меня поразила перемена в его лице – оно буквально дернулось в конвульсии, по-другому это и назвать было нельзя. Судорога длилась всего долю секунды, но в этот миг он определенно испытывал боль. Я не знал, вызвана она упоминанием его матери или же внезапным физическим недомоганием. Как бы то ни было, развивать эту тему я не стал.

Он приступил к делу:

– Насколько я понимаю, вы расследуете смерть отца мисс Барстоу.

– Да. По ее просьбе в какой-то мере. Отца Ларри Барстоу тоже и мужа миссис Барстоу.

Он улыбнулся, и его черные глаза устремились на меня.

– Если это ваш первый вопрос, мистер Гудвин, то поставлен он ловко. Браво! Ответ – нет, у меня нет права определять покойного подобным образом. Не по праву, стало быть, но по собственному предпочтению. Я восхищаюсь мисс Барстоу… безмерно.

– Хорошо. И я тоже. Это был не вопрос, просто замечание. Что я действительно хочу спросить у вас, так это о произошедшем на площадке «ти» тем воскресеньем. Полагаю, вам уже доводилось рассказывать об этом.

– Да. Дважды детективу по имени Корбетт, кажется, и один раз мистеру Андерсону.

– Тогда вы знаете рассказ назубок. Не против пересказать еще раз?

Я откинулся на спинку кресла со стаканом виски в руке и выслушал его не прерывая. Пометок в блокноте не делал, потому как уже записал рассказ Ларри, а расхождения мог отметить позже. Мануэль Кимболл был точен и подробен. По окончании его повествования спрашивать было практически не о чем, однако один-два пункта меня не удовлетворили, в особенности тот, в котором у него выявились расхождения с Ларри. Мануэль поведал, что, когда Барстоу подумал, будто его ужалила оса, он уронил драйвер на землю, а мальчик-носильщик поднял клюшку. По словам же Ларри, его отец опирался о клюшку рукой, пока расстегивал рубашку, чтобы осмотреть ужаленное место. Мануэль заявил, что уверен в своей правоте, однако не настаивает на этом, раз Ларри помнит по-другому. Однако данное несоответствие как будто не представляло особой важности, поскольку, по заверениям обоих, драйвер потом убрали в сумку, и во всем остальном рассказ Мануэля совпадал с версией Ларри.

Воодушевившись, что хозяин велел принести еще виски, я несколько расширил тему разговора. Он как будто не возражал. Я выяснил, что его отец был брокером, посредничал по покупке и продаже зерна и ежедневно ездил в свою контору в Нью-Йорке на Перл-стрит, а он, Мануэль, подумывал об авиастроительном заводе. По его словам, Мануэль был весьма опытным пилотом и год проработал в мастерских «Фэклер» в Буффало. Его отец обязался предоставить необходимый капитал, хотя и сомневался в разумности начинания и вообще скептически относился к самолетам. По мнению Мануэля, Ларри Барстоу подавал надежды в конструировании самолетов, и Кимболл надеялся убедить приятеля принять участие в предприятии, правда потом он заметил:

– Естественно, сейчас-то Ларри не в себе, и я даже не пытаюсь его торопить. Сначала внезапная смерть его отца, а потом вскрытие с потрясающими результатами. Кстати, мистер Гудвин, тут у нас, естественно, все только и ломают голову, как Ниро Вулфу – так ведь его зовут, да? – как ему удалось предсказать эти результаты с такой поразительной точностью. Андерсон, окружной прокурор, намекает на собственные источники информации. Он говорил мне это буквально вчера, сидя в том же кресле, что и вы сейчас, но правда о деле общеизвестна. В «Грин медоу» с позавчерашнего дня только две темы для разговоров: кто убил Барстоу и как Ниро Вулф об этом узнал? И как вы планируете поступить – объявить ответы на обе загадки в один и тот же драматический момент?

– Возможно. Надеюсь на это, мистер Кимболл. Во всяком случае, на второй вопрос мы пока не станем отвечать… Нет-нет, благодарю, мне достаточно. Еще одна порция вашего первоклассного виски – и я разболтаю почти все. Лучше его не будет даже после отмены сухого закона.

– Ну тогда всенепременно выпейте еще. Как и всякому другому, мне, естественно, любопытно. Ниро Вулф наверняка выдающаяся личность.

– Вот что я вам скажу. – Я запрокинул голову назад, чтобы допить виски, и через кубики льда выцедил последние капли, а потом резко опустил стакан и подбородок. То была одна из моих мелких привычек. Я видел только, что Мануэль Кимболл любопытствовал, да и он сам признал, что ему любопытно, так что нельзя было сказать, будто я совершил невесть какое открытие. Я продолжил: – Если Ниро Вулф не выдающаяся личность, то Наполеон выше ротного старшины не поднимался. Сожалею, что не могу раскрыть вам его секреты, но как-то я должен зарабатывать свое жалованье, даже если для этого надо всего лишь держать язык за зубами. И это напомнило мне, – я взглянул на часы, – что у вас настает время обеда. Вы были весьма радушны, мистер Кимболл. Признателен вам за это, равно как и Ниро Вулф.

– Все ради вас. Не торопитесь из-за меня. Отца дома не будет, а я не люблю есть один. Попозже съезжу в клуб пообедать.

– Ах, – огорчился я, – вашего отца не будет? Это несколько расстраивает мои планы. Я думал перекусить в Плезантвиле или Уайт-Плейнсе, а потом вернуться и переговорить с ним. Вообще-то, я как раз думал попросить вас об одолжении – предупредить его о моем приезде.

– Мне очень жаль.

– Он не вернется к ночи?

– Нет. На прошлой неделе он уехал в Чикаго по делам. Вы не первый, кто столь разочарован. Андерсон и тот детектив телеграфируют ему каждый день, не понимаю даже зачем. В конце концов, он едва знал Барстоу. Полагаю, их телеграммы не заставят его вернуться, пока он не закончит дела. Мой отец такой. Все доводит до конца.

– Когда вы ожидаете его возвращения?

– Затрудняюсь ответить. Около пятнадцатого – так он рассчитывал при отъезде.

– Что ж, хорошего мало. Конечно, это лишь рутина, но любой детектив хотел бы завершить с вашей четверкой. И раз уж вы не можете оказать мне любезность с вашим отцом, может, окажете другую. Еще одна рутина. Скажите, где вы были вечером в понедельник, пятого июня, между семью и двенадцатью? Это был вечер перед похоронами Барстоу. Вы были на похоронах? Меня интересует вечер накануне.

Черные глаза Мануэля Кимболла сосредоточились на мне, как будто он пытался что-то вспомнить.

– Я присутствовал на похоронах, – подтвердил он. – Да, это был вторник. Как раз неделю назад. Ах да. По-видимому, так. Да, точно. Скиннер в курсе. Я витал в облаках.

– Витали в облаках?

– Осваивал полет и посадку ночью, – кивнул он. – Пару раз в мае, а потом как раз в тот понедельник. Скиннер в курсе, он помогал мне при взлете и потом ждал, пока я не вернусь, чтобы проследить, что с огнями все в порядке. Это довольно сложно, не то что днем.

– И когда вы взлетели?

– Около шести. Конечно, стемнело где-то в девять, но я хотел подняться до наступления сумерек.

– Хм, вы поднялись задолго до их наступления. А когда вернулись?

– В десять или чуть позже. Скиннер в курсе и этого тоже. Мы промаялись дурью с таймером до полуночи.

– Вы взлетали один?

– Совершенно. – Мануэль Кимболл улыбнулся, но мне показалось, что только губами, глаза его к улыбке не присоединились. – Вы должны признать, мистер Гудвин, что я достаточно терпелив. Черт возьми, какое вам дело до моего ночного полета в понедельник или в любой другой день?! Не будь я столь любопытен, то вполне обоснованно мог бы рассердиться. Вам не кажется?

– Конечно, – ухмыльнулся я. – На вашем месте я уж точно рассердился бы. Как бы то ни было, премного вам благодарен. Рутина, мистер Кимболл, всего лишь чертова рутина. – Я встал и потряс ногой, чтобы отворот на брюках спустился вниз. – Так что весьма признателен. Полагаю, летать ночью гораздо веселее, чем днем?

Он тоже встал:

– Веселее. Но не стоит признательности. Разговор с человеком Ниро Вулфа принесет мне славу во всей округе.

Затем он послал толстого дворецкого за моей шляпой.

Через полчаса, направляясь на юг по извилистому Бронкс-Ривер-парквей, я мысленно все еще перебирал подробности нашего разговора. Поскольку связь между Мануэлем и Барстоу, драйвером или же чем другим совершенно отсутствовала, сие могло объясняться лишь тем, что Кимболл меня нервировал. А Вулф говорил, будто я лишен чутья на феномены! В следующий раз, когда он заявит это, я напомню ему о своем загадочном предчувствии относительно Мануэля Кимболла, решил я. При условии, разумеется, если выяснится, что это Мануэль убил Барстоу, а это, вынужден я был признать, на данный момент представлялось маловероятным.

Когда около половины девятого я прибыл домой, Вулф заканчивал обедать. Я позвонил из аптеки на Гранд-Конкорс, и Фриц подал мне разогретую в духовке камбалу под его лучшим сырным соусом, тарелку с салатом и помидорами и вдоволь превосходного холодного молока. С учетом довольно скудного ланча у Барстоу и часа, когда я наконец-то уселся за стол, порция не оказалась слишком большой. Я съел все до крошки. Фриц заметил, что отрадно вновь видеть меня за работой.

– Ты чертовски прав, отрадно! Эта рыбка ушла бы шерифу, кабы не я.

Фриц хихикнул. Он был единственным человеком из всех, кого я знал, чей смех не вызывал вопроса, над чем, собственно, он смеется.

Вулф сидел в своем кресле в кабинете и отмахивался от мух. Их он ненавидел, и они редко когда проникали к нему, но это двум мухам каким-то образом все же удалось, и вот теперь они кружили над его столом. Насколько он ненавидел их, настолько же не мог и убить их. Он объяснял, что, хотя живая муха и раздражает его до лютой ненависти, убитая оскорбляет само его почтение к достоинству смерти, а это неизмеримо хуже. По моему же мнению, трупик мухи просто вызывал у него тошноту. Как бы то ни было, он сидел в кресле с мухобойкой в руке и прикидывал, как сильно можно хлопнуть ею по насекомому, не прибив его при этом. Когда я зашел, он вручил мне орудие, и я прикончил их, смахнув затем трупики в урну.

– Благодарю, – объявил Вулф. – Эти чертовы насекомые пытались вынудить меня забыть, что на одной Dendrobium chlorostele появились два бутона.

– Да ну! Правда?

– На той, что под экранированным солнцем, – кивнул он. – Остальные отодвинули.

– Хорстмановская.

– Да. Кто убил Барстоу?

– Подождите чуток, – оскалился я. – Имя буквально только что вылетело у меня из головы… Через минуту вспомню.

– Надо было записать… Нет, только сведения. Так лучше. Ты сыт?.. Давай выкладывай.

Отчет был так себе. Гордиться особо было нечем, но и стыдиться тоже. Вулф почти не прерывал меня. Он сидел в позе, которую обычно принимал во время моих длительных рассказов: откинувшись назад, подбородок на груди, локти на ручках кресла, пальцы сплетены на животе, а глаза полузакрыты, но неизменно сосредоточены на мне. Где-то посреди рассказа он остановил меня и велел Фрицу принести пива, а затем, с двумя бутылками и стаканом под рукой с краю стола, принял прежнюю позу. Я закончил. Была полночь.

Он вздохнул. Я отправился на кухню за стаканом молока. Когда вернулся, Вулф пощипывал кончик уха, вид у него был сонный.

– Наверное, у тебя сложилось какое-то представление.

Я снова уселся:

– Смутное. Совершенно бесцветное. Миссис Барстоу та еще сумасбродка. Может, она и убила своего мужа, а может, и нет, но Карло Маффеи она, конечно же, не убивала. О мисс Барстоу у вас есть свое представление. Отбой. Ее брат – тоже отбой. Я имею в виду касательно Маффеи. Его алиби на пятое число железное, к нему не подкопаешься. Доктор Брэдфорд – личность наверняка преинтересная, хотел бы я повстречаться с ним как-нибудь. Что же до Мануэля Кимболла, полагаю, вряд ли он убил Барстоу, но, готов поспорить, со своим самолетом он пускается во все тяжкие.

– Почему? Он жестокий? Насмехается? Или ведет себя рассеянно?

– Нет. Но только взгляните на его имя. Он нервирует меня. С виду испанец, а откуда у него фамилия Кимболл?

– Ты еще не видел его отца.

– Знаю. Ну и плохая новость: сумка для гольфа даже не ночевала в шкафчике Барстоу. Она совсем выбила меня из колеи. Я только и искал, что бы такое пнуть.

– Плохая новость? Почему же плохая?

– Ну как же, боже же ты мой! Мы полагали, нам только и надо, что прогнать через фильтр членов клуба «Грин медоу». А теперь придется прошерстить всех, кто бывал в доме Барстоу в университетском городке за последние девять месяцев.

– А вот и нет. Ничего подобного. Ни один известный яд, подвергнутый воздействию воздуха, например посредством нанесения на иглу, не сохранит свою действенность, достаточную для убийства человека способом, каковым был убит Барстоу, более суток или двух. А скорее всего, более нескольких часов. Зависит от яда.

– Это другое дело, – ухмыльнулся я. – Что еще прочли?

– Кое-что интересное. Много скучного. Так что маршрут сумки вовсе не плохая новость. Ее последующее исчезновение интересует нас лишь косвенно, ведь мы все равно не надеялись обнаружить драйвер. Но кто устроил ее пропажу и зачем?

– Вот именно. Коль скоро речь зашла об этом, кому пришло в голову просить вас не прельщаться наградой и почему? Мы и так знали, что у кого-то в этой семейке странные идеи.

Вулф направил на меня палец:

– Стиль легче узнать по предложению, чем по одному слову. И вот тут устранение со сцены сумки для гольфа было последовательным, храбрым и решительным поступком, в то время как визит к нам, пускай и последовательный, был всего лишь актом отчаяния.

– В ядах хорошо разбираются врачи, – заметил я.

– Да. Но доктор Брэдфорд весьма непробиваем. За сегодня мне три раза сообщали, что он слишком занят, чтобы подойти к телефону, и, судя по всему, подобного можно ожидать и в дальнейшем. Собираешься продолжить с утра?

– Сначала, пожалуй, наведаюсь в клуб, потом к коронеру. Затем вернусь в город в кабинет доктора Брэдфорда. Жаль, что старый Кимболл в отъезде, хотелось бы покончить с этой четверкой. Как думаете, не порадовать ли Сола Пензера поездкой в Чикаго?

– Она обойдется в сотню долларов.

– Не так уж и много от куска в пятьдесят штук.

– Ты мот, Арчи, – покачал головой Вулф. – И излишне дотошен. Давай-ка сначала удостоверимся, что убийца не отыщется в пригороде.

– Ладно. – Я встал и потянулся. – Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, Арчи.

Глава 11

На общественной дороге имелось место, откуда клуб «Грин медоу» был виден как на ладони, хотя и на значительном расстоянии. Чтобы добраться до этой точки, необходимо было свернуть с шоссе в лесок, а по выезде из леска попетлять по низине. На территории клуба тоже была рощица, на вершине небольшого холма. С одной его стороны располагалось несколько теннисных кортов и открытый бассейн, с прочих же во всех направлениях расходились ровные фервеи, усеянные аккуратными площадками «ти», песчаными ловушками различных форм и размеров и яркими бархатистыми коврами лужаек с лунками. Было два поля на восемнадцать лунок каждое, четверка Барстоу играла тогда на северном, самом длинном из них.

Когда я приехал, инструктора клуба, обедавшего с нами у Вулфа вечером в понедельник, еще не было, и до одиннадцати он не ожидался, так что я мог сослаться лишь на вчерашний звонок Ларри Барстоу, отвечал на который старший стюард. Тот оказался весьма любезен и отвел меня к распорядителю носильщиков. Двое из мальчиков, с которыми я хотел поговорить, по будням не появлялись, потому что в их школах еще продолжались занятия, а двое других с раннего утра трудились где-то на площадках. Я послонялся примерно с час, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь, кто снабдит меня представлявшей интерес информацией, которую можно было бы занести в блокнот, однако все попадавшиеся мне навстречу были не полезнее племени эскимосов. Я запрыгнул в «родстер» и подался в Уайт-Плейнс.

Контора коронера располагалась в том же здании, что и андерсоновская, где я шестью днями ранее пытался найти применение денежкам Вулфа, и, проходя мимо двери с надписью на стеклянной панели «Окружной прокурор», я не преминул показать ей язык. Коронер отсутствовал, но, к счастью, там подписывал документы врач, который как раз и производил вскрытие Барстоу. Еще утром, перед отъездом из дому, я позвонил Саре Барстоу, и теперь патологоанатом сообщил мне, что с ним связался по телефону Лоуренс Барстоу и предупредил о визите мистера Гудвина, представляющего интересы семьи Барстоу. Я подумал, что еще до конца расследования этот сорванец шины мне будет накачивать.

Однако ушел я несолоно хлебавши. Все, что врач смог сообщить, я уже читал три дня назад в газетах, за исключением вороха медицинских терминов, которые газеты даже и не пытались воспроизвести из опасения спровоцировать забастовку наборщиков. Я вовсе не брезгую специальными терминами, так как знаю, что многое без них не выразить, но пространные разъяснения врача сводились просто-напросто к тому, что об убившем Барстоу яде ничего конкретного сказать нельзя, поскольку его так и не смогли выявить. В нью-йоркскую лабораторию отправили дополнительные ткани, но отчета пока еще не поступило. Иглу изъял окружной прокурор и, предположительно, отдал ее на экспертизу куда-то в другое место.

– Как бы то ни было, – подытожил я, – он скончался не от преклонного возраста или каких-нибудь естественных причин? Он точно был отравлен? И умер насильственной смертью?

– Безусловно, – важно кивнул патологоанатом. – Нечто необыкновенно смертельное. Гемолиз…

– Да-да, конечно. Строго между нами: что вы думаете о враче, который, став свидетелем подобной скоропостижной кончины, констатирует коронарный тромбоз?

Он застыл, словно его самого вдруг охватило трупное окоченение.

– Это не мне решать, мистер Гудвин.

– Я не прошу вас что-то решать, я лишь спрашиваю ваше мнение.

– У меня его нет.

– Вы хотите сказать, что оно у вас есть, только вы не намерены делиться им со мной. Ладно. Премного обязан.

При выходе из здания у меня шевельнулась было мыслишка заглянуть к Дервину и спросить телефончик Бена Кука или отколоть какую-нибудь другую шутку, но мне было не до веселья. Ко времени, когда я вернулся в «Грин медоу», был уже почти полдень, а сам я совершенно уверился, что жизнь так и останется безотрадным движением по кругу, пока я не получу удовольствия от встречи с доктором Брэдфордом.

Двое мальчиков оказались на месте. Распорядитель отловил их для меня, и я заключил с ними сделку: я покупаю сэндвичи – по два на каждого, – бананы, мороженое и шипучку, мы отходим под дерево и едим, пьем и веселимся при условии, что они не ждут от меня оплаты потерянного времени. Они согласились, и мы запаслись провизией в буфете и подыскали подходящее дерево.

Один из них, тощий и бледный паренек с каштановыми волосами, носил сумку Мануэля Кимболла, а другой – Питера Оливера Барстоу. Этот второй был низеньким и толстым, с живыми карими глазками и со множеством веснушек. Звали его Майк Аллен. Мы устроились под деревом, и, прежде чем начать трапезу, он заявил:

– Знаете, мистер, а ведь нам и не платят.

– Ты хочешь сказать, вы работаете за просто так?

– Нам платят за то время, когда мы на круге. Мы совсем не теряем времени. У нас все равно не было бы партий до окончания ланча.

– Да что ты говоришь! Ты чертовски честен, даже слишком. Если не поостережешься, работать тебе в банке. Ешь давай свой сэндвич.

Пока мы жевали, я перешел к четверке Барстоу. По тому, как мальчики отбарабанили всю историю, было несложно догадаться, что они повторяли ее не меньше тысячи раз – Андерсону и Корбетту, конечно же, другим носильщикам, семьям и друзьям во дворе. Они ни разу не запнулись, у них был готов ответ на мельчайшую подробность, и потому я почти распростился с надеждой выудить из них что-нибудь новенькое. Они рисовали эту картину уже так много раз, что теперь могли изобразить ее с закрытыми глазами. Не то чтобы я ожидал чего-нибудь этакого, просто я уже давным-давно усвоил от Вулфа, что монетка обычно закатывается в самый темный угол. Я не услышал никаких достойных упоминания отклонений от версий, изложенных Ларри Барстоу и Мануэлем Кимболлом. Когда сэндвичи и прочее закончились, я понял, что бледный и худой мальчик выдоен досуха, и отправил его назад к распорядителю. Толстяка Майка я чуток придержал, оставшись посидеть с ним под деревом. Была в нем некая сметливость, и он мог кое-что заметить. Например, как вел себя доктор Брэдфорд, когда прибыл на место трагедии у четвертой лунки. Но и здесь мне не перепало ни крошки. Малый лишь припомнил, что доктор совсем запыхался, когда подбежал к остальным, а когда поднялся после осмотра Барстоу, был хотя и бледен, но спокоен.

Я спросил о сумке для клюшек. На этот счет у него не было ни малейших сомнений: он совершенно точно положил ее в автомобиль Барстоу спереди, прислонив к водительскому сиденью.

– Ты, Майк, уверен, был очень взволнован, – предположил я. – Как и любой другой в подобную минуту. Мог ли ты случайно поставить ее в другую машину?

– Нет, сэр. Не мог. Других машин там не было.

– А может, ты положил туда чью-то чужую сумку?

– Не, сэр. Я не тупица. Когда работаешь носильщиком, то учишься с одного взгляда на головки определять, что все клюшки на месте. Когда я ставил сумку в машину, то так и сделал. И помню, что все головки были новые.

– Новые головки?

– Ну да, они все были новые.

– Почему же? Ты имеешь в виду, что Барстоу поменял головки?

– Нет, сэр. Клюшки были новые. Новая сумка с клюшками, которую ему подарила жена.

– Что?!

– Ну да.

Я не хотел его пугать, а потому сорвал травинку и принялся ее жевать.

– Откуда ты знаешь, что его жена подарила ему клюшки?

– Он сам мне сказал.

– И с какой стати он тебе это сказал?

– Ну, когда я подошел к нему, он пожал мне руку и сказал, что рад меня снова видеть, ну, оно и понятно, он был одним из моих малышей в прошлом году…

– Так, ради бога, Майк, подожди-ка минутку. Что значит – он был одним из твоих малышей?

– Это мы так называем, – усмехнулся Майк. – Когда человеку нравится, как мы работаем, и он не хочет брать других, то он наш малыш.

– Понял. Продолжай.

– Значит, он сказал, что рад снова меня видеть. Когда я взял его сумку, то увидел, что там все новенькие «хендерсоны», настоящие. А он сказал, что новые клюшки ему подарила жена на день рождения и ему приятно, что они мне нравятся.

Осталась еще парочка бананов, я протянул ему один, и он принялся его очищать. Я наблюдал за ним, а через минуту спросил:

– Ты знаешь, что Барстоу был убит отравленной иглой, вылетевшей из ручки драйвера?

У него был набит рот, и какое-то время он жевал и глотал, а затем выдавил:

– Знаю, что так говорят.

– А ты что, не веришь в это?

Он покачал головой:

– Пусть сначала покажут.

– Почему?

– Ну… – Он снова откусил банан и проглотил. – Я не верю, что так можно было сделать. Я держал в руках кучу клюшек для гольфа и просто не верю в это.

– Ты скептик, Майк, – усмехнулся я. – Знаешь, что говорит мой шеф? Он говорит, что скептицизм – хорошая сторожевая собака, когда знаешь, когда спускать ее с цепи. Полагаю, когда у Барстоу был день рождения, тебе неизвестно?

Этого он не знал. Я попытался еще закинуть удочку там и сям, но, судя по всему, больше клева в этом пруду ожидать не приходилось. Кроме того, подошло к концу время ланча, стали подтягиваться дневные игроки, и я увидел, что Майк поглядывает на скамейку носильщиков и начинает терять ко мне интерес. Я уже собирался подняться и объявить ему, что пикник закончен, но мальчик меня опередил. Он вдруг одним прыжком вскочил, как на это способны только юные ноги, бросил мне:

– Простите, мистер, но вон тот парень – мой малыш, – и убежал.

Я собрал оберточную бумагу и кожуру от бананов и направился к зданию клуба. Народу вокруг оказалось много больше, чем было утром, и мне в конце концов пришлось послать за старшим стюардом служителя, потому что сам я не мог его найти. Он был занят, однако выкроил время и отвел меня в библиотеку, далее предоставив самому себе. Я пошарил по полкам и через минуту отыскал требуемое – толстый красный справочник «Кто есть кто в Америке». Я обратился к записи, которую уже читал в кабинете Вулфа: «БАРСТОУ, Питер Оливер, писатель, педагог, физик; род. в Чатеме, штат Иллинойс, 9 апреля 1875 г…»

Я поставил справочник на место и вышел в вестибюль, где ранее приметил телефонные будки, позвонил Саре Барстоу домой и спросил, могу ли я заехать к ней на минуту. По дороге обратно в Нью-Йорк мне всего-то и надо было сделать крюк в пару миль, и я решил, что вполне мог бы сорвать куш с обнаруженной подробности. Направляясь через террасу к месту стоянки «родстера», я повстречал Мануэля Кимболла. Он был в компании, но, заметив меня, кивнул, и я ответил ему тем же. Мне оставалось только гадать, что он сказал своим знакомым, поскольку, когда я проходил мимо, они все повернулись и уставились на меня.

Через десять минут я уже ехал по подъездной дороге Барстоу.

Смолл отвел меня в комнату в передней части дома, в которой я еще не был. Чуть погодя появилась Сара Барстоу. Она была бледна, но настроена решительно, и я понял, что, совершенно того не желая, своим звонком наверняка напугал ее еще больше. Пожалуй, мне следовало хоть что-нибудь объяснить ей по телефону. Вообще-то, я не люблю тянуть кота за хвост, если есть чем заняться.

Я поднялся, она же садиться не стала.

– Я отниму у вас лишь минуту, – начал я. – Не стал бы беспокоить вас, но вот наткнулся на кое-что любопытное. Скажите, пожалуйста, у вашего отца день рождения девятого апреля? – (Вид у мисс Барстоу стал такой, словно у нее перехватило дыхание; она кивнула.) – Подарила ли ваша мать ему сумку с клюшками для гольфа на его последний день рождения?

– Ох! – вырвалось у нее, и она схватилась за спинку стула.

– Послушайте, мисс Барстоу… Встряхнитесь. Думаю, вы знаете, что Ниро Вулф никогда вас не обманет, и, пока он мне платит, вы можете полагаться на меня так же, как и на него. Мы можем задавать вам каверзные вопросы, но откровенной лжи от нас вы не услышите. Если вы лелеете мысль, что драйвер, ставший орудием убийства, уже находился в сумке, когда ваша мать подарила ее вашему отцу на день рождения, забудьте об этом. Мы точно знаем, что его там не было и быть не могло.

Сара Барстоу просто таращилась на меня, беззвучно шевеля губами. Думаю, она и на ногах не смогла бы стоять, если бы не держалась за стул, в который вцепилась мертвой хваткой.

– Может, для вас это что-то значит, а может, и нет, – продолжил я. – Но я пришел к вам сразу, как только узнал про подарок, и честно говорю об этом. Если вам станет легче оттого, что я сказал о драйвере, – пожалуйста, но как насчет ответной любезности? Мне бы тоже пригодилась небольшая помощь. Именно это и грызло вас, этот подарок на день рождения? Это было причиной вашего нелепого поведения?

Она наконец-то обрела дар речи, хотя сказала лишь следующее:

– Я не верю, что вы меня обманываете. Это было бы слишком жестоко.

– Не обманываю. Но даже если бы и обманывал, я все равно знаю о подарке на день рождения, так что можете спокойно отвечать на мой простой вопрос. Это вас грызло?

– Да, – призналась она. – Это и… Да, это.

– Что еще?

– Ничего. Моя мать…

– Конечно, – кивнул я. – Ваша мать время от времени слетает с катушек, и у нее появляются всякие мысли насчет вашего отца. И она подарила ему на день рождения сумку с клюшками. Что еще?

– Ничего. – Она оторвала руку от стула, но тут же вцепилась снова. – Мистер Гудвин, я думаю… Я лучше сяду.

Я подошел к ней, взял под локоть, отпихнул ногой стул и поддерживал ее, помогая сесть. Она закрыла глаза, а я стоял и ждал, пока она снова их не откроет.

– Вы правы, – начала мисс Барстоу. – Мне надо встряхнуться. Я совершенно не в себе. Мне было тяжело. Не только сейчас, уже долгое время. Я всегда считала свою мать прекрасной женщиной и до сих пор так думаю. Я знаю, что так оно и есть. Но все это так гадко! Доктор Брэдфорд говорит, что теперь, когда отец мертв, по его мнению, мама полностью излечится и у нее больше не будет… осложнений. Но как бы я ни любила маму, это слишком высокая цена. Мне кажется, уж лучше бы и не было этой современной психологии. Она одни только гадости говорит. Я изучала ее по предложению отца.

– Что ж, камень с вашей души.

– Да. Пока я не могу оценить этого, но облегчение еще придет. Мне следует поблагодарить вас, мистер Гудвин. Простите меня. Вы говорите, что мама непричастна… что она не могла…

– Я говорю, что драйвера, убившего вашего отца, девятого апреля не существовало. Его сделали по крайней мере месяцем позже.

– Насколько вы в этом уверены?

– Вернее не бывает.

– Что ж… Это очень хорошо.

Она попыталась улыбнуться, и я восхитился ее выдержкой, так как ясно видел: до избавления от тревоги, горя и бессонницы ей было так же далеко, как и Иову Многострадальному до гомерического хохота. Любой, обладающий хоть каплей благопристойности, встал бы и оставил Сару Барстоу наедине с обретенной благой вестью. Однако дело есть дело, и было бы неразумно не воспользоваться тем, что она достаточно расслабилась и могла оказаться более разговорчивой. Поэтому я спросил:

– Не кажется ли вам, что теперь вы можете рассказать, кто взял сумку с клюшками из машины и где она сейчас? Теперь, когда известно, что роковой драйвер вовсе не был подарен вашей матерью?

– Из машины ее взял Смолл, – не задумываясь, ответила она.

Мое сердце подпрыгнуло так же, как и при виде Вулфа, выпячивающего губы. Она вот-вот все выложит! Я тут же взял быка за рога, не оставив ей времени на размышления.

– Куда он ее отнес?

– Наверх. В комнату отца.

– А кто ее унес оттуда?

– Я. В субботу вечером, после визита мистера Андерсона. А в воскресенье полиция искала ее по всему дому.

– И куда вы ее дели?

– Я поехала в Тэрритаун и там, на пароме, выбросила ее посреди реки. Я набила ее камнями.

– Вам повезло, что за вами не следили. Вы, естественно, осмотрели драйвер. Разобрались, как он был устроен?

– Я не осматривала его. У меня было мало времени.

– Не осматривали? Вы хотите сказать, что даже не вытащили и просто не посмотрели на него?

– Нет.

Я так и уставился на нее:

– Я был о вас лучшего мнения. Просто не верю, что вы такая ужасная дура. Нет, вы наверняка обманываете меня.

– Нет. Нет, не обманываю, мистер Гудвин.

Я продолжал таращиться:

– То есть вы так и поступили? И даже не посмотрели на драйвер? Все свалить на женщину! А чем же тогда занимались ваш братец и Брэдфорд? В бильярд играли?

– Они здесь ни при чем, – покачала она головой.

– Но ведь Брэдфорд говорит, что теперь, когда вашего отца нет, ваша мать поправится.

– И что? Если он так полагает… – Она внезапно умолкла. Мне не стоило упоминать ее мать, это снова нагнало на нее тоску. Через минуту она подняла на меня глаза, и впервые за все время я увидел в них слезы. Две слезинки. – Вы хотели, мистер Гудвин, ответной любезности. Вот она.

Что-то, быть может слезы, придавало ей вид храбрящейся маленькой девочки. Я похлопал ее по плечу и сказал:

– Вы молодчина, мисс Барстоу. Больше не буду вам досаждать.

Я прошел в холл, взял свою шляпу и уехал.

И все-таки, размышлял я в «родстере», в который уже раз направляясь по шоссе на юг, остается слишком много «но». При всем уважении к дочерней преданности, при всей симпатии к Саре Барстоу я с удовольствием разложил бы ее у себя на коленях, задрал подол и как следует отшлепал за то, что даже не удосужилась взглянуть на драйвер. Мне пришлось ей поверить, и я действительно ей поверил. Она не сделала этого. Теперь драйвер поминай как звали. Может, при огромном везении да значительном терпении и получилось бы зацепить сумку крюком и вытащить из реки, но это обойдется в сумму гораздо большую, чем Вулф способен выложить. Нет, драйверу можно помахать ручкой. Когда я проезжал через Уайт-Плейнс, меня так и снедало искушение свернуть с шоссе, подкатить к офису окружного прокурора и бросить Андерсону: «Спорю на десятку, что сумка с клюшками вместе с убившим Барстоу драйвером находится на дне Гудзона между Тэрритауном и Найаком». Идея, в принципе, была неплохой, потому что он и вправду мог бы отрядить туда пару лодок и отыскать ее. Однако, как показало дальнейшее развитие событий, вышло только к лучшему, что я так не поступил.

Ранее я планировал вернуться в Нью-Йорк по другому шоссе, Блуберри-роуд, и просто из любопытства взглянуть на место, где мальчишки наткнулись на тело Карло Маффеи. Не то чтобы я ожидал обнаружить, что убийца оставил там свою булавку для галстука или автомобильный номер, просто подумал, что месту-то хуже от этого не станет. Однако визит к Саре Барстоу отнял какое-то время, а мне надо было позвонить, поэтому я выбрал кратчайшую дорогу.

На Парк-авеню я остановился у аптеки и набрал номер Вулфа. Он звонил в кабинет Брэдфорда еще раз, около половины двенадцатого, но история снова повторилась: слишком занят, чтобы подойти к телефону. Вулф велел мне отправляться к нему. Ну, подумал я, раз он сейчас занят, то, прежде чем мы закончим с ним, забот у него и вовсе будет выше головы. Меньше чем через десять минут я добрался до Шестьдесят девятой улицы и припарковался за углом.

Кабинетом доктор Натаниэль Брэдфорд владел шикарнейшим. Широкая прихожая вместила по ряду древесных папоротников с каждой стороны, а приемная была просторной и роскошной. Лампы, ковры, картины и кресла давали понять – не кричали, а тонко намекали, – что здесь все делается на высшем уровне, в том числе и выписываются счета пациентам. Однако кресла оказались пусты. Девушка в накрахмаленной белой униформе за конторкой в углу сообщила, что доктор Брэдфорд отсутствует. Она как будто даже удивилась, что я не знал этого так же, как должен был бы знать, что Центральный парк начинается за Пятьдесят девятой улицей, и поинтересовалась, не лечился ли я у него раньше. Потом она объяснила, что доктор никогда не показывается у себя в кабинете раньше половины пятого и что принимает он исключительно по записи. Когда я ответил, что именно для этого и хочу его повидать, чтобы записаться на прием, она удивленно подняла брови. Я убрался назад на улицу.

Сначала я решил подождать его поблизости, однако было только начало четвертого, поэтому я уселся в «родстер» и предался размышлениям, как бы с толком убить время. Через несколько минут мне пришла в голову идея, и превосходная. Я дошел до ресторана на Парк-авеню, заглянул там в телефонную книгу, а затем вернулся к машине, нажал на стартер и покатил по Шестьдесят девятой улице. На Пятой авеню я повернул в Нижний Манхэттен и на Сорок первой взял на восток.

Как обычно, машины вдоль обочины стояли едва ли не вплотную, и мне пришлось ехать почти до Третьей авеню, прежде чем отыскалось местечко, где я смог наконец приткнуть «родстер». Я прошагал назад почти два квартала и обнаружил, что искомый мной номер принадлежит одному из новых офисных зданий с милю высотой. Согласно указателю, моя цель находилась на двадцатом этаже. Лифт доставил меня наверх, и, шагая по коридору, на одной двери я увидел требуемую вывеску: «Городская медицина».

За конторкой в комнате с окнами на улицу сидел молодой человек, а не девушка, что было неплохо для разнообразия. Я обратился к нему:

– Хотел бы попросить вас о небольшом одолжении, если вы не слишком заняты. Нет ли у вас сведений о том, какие собрания медицинских ассоциаций и что-нибудь в этом роде проходили в Нью-Йорке пятого июня?

– Видит Бог, я не занят, – усмехнулся он. – Да, сэр, такие сведения у нас имеются. Конечно. Одну минуточку. Пятого июня, говорите? – Он подошел к стопке журналов на полке и взял верхний. – Это наш последний номер, в нем должно быть. – Парень принялся листать его, остановился где-то на середине и стал просматривать; я ждал. – Ага, вот оно. Большей частью крупные собрания устраиваются позже. Пятого числа в отеле «Никербокер» проводило встречу Нью-Йоркское неврологическое общество.

Я попросил взглянуть, и он протянул мне журнал. Я пробежал абзац.

– Понятно. Это сообщение о встрече. Конечно же, оно было напечатано заранее. У вас не найдется чего-нибудь опубликованного позднее? Отчета, рецензии?

– Полагаю, это будет только в следующем номере, – покачал он головой. – Вам нужно что-то конкретное? О ней могли написать в ежедневных газетах.

– Возможно. В них я не смотрел. Я ищу сообщение о докладе доктора Брэдфорда. Вообще-то, мне надо только убедиться, что он присутствовал на этом собрании. Часом, не знаете?

Парень снова покачал головой:

– Но если вам только это и нужно, почему бы не спросить его самого?

– Неловко его беспокоить, – усмехнулся я. – Но естественно, это вовсе не сложно, просто мне случилось оказаться поблизости, вот я и подумал, что, заглянув к вам, сэкономлю время.

– Подождите минуту, – сказал он и скрылся за дверью во внутренний кабинет. Он отсутствовал не более обещанной минуты и по возвращении объявил мне: – Мистер Эллиот говорит, что доктор Брэдфорд присутствовал на собрании и выступал с докладом.

Эллиот, объяснил молодой человек, является редактором «Городской медицины». Я спросил, можно ли с ним поговорить. Парень вновь исчез за дверью, и в следующий миг она еще раз распахнулась, и на пороге возник крупный краснолицый мужчина без пиджака. Он принадлежал к тому типу людей, которые не утруждают себя церемониями.

– Что такое? Что случилось?

Я объяснил. Редактор вытер лоб носовым платком и сообщил, что присутствовал на встрече, доклад доктора Брэдфорда оказался крайне интересным и вызвал аплодисменты собравшихся. Он как раз писал отчет для августовского номера. Я поспрашивал его, и он любезно удовлетворил мое любопытство. Да, он говорит именно о докторе Натаниэле Брэдфорде, чей кабинет находится на Шестьдесят девятой улице. Он знает его вот уже много лет. Мистер Эллиот затруднился ответить, в каком часу Брэдфорд прибыл в отель, но это была встреча с обедом, и в семь часов он видел Брэдфорда за столом, а пол-одиннадцатого уже на трибуне.

Боюсь, я не поблагодарил его при уходе. По дороге назад я был зол, словно самонадеянный юнец. Конечно же, злился я на Брэдфорда. Какого черта он ошивался со своим докладом по неврологии на собрании, когда в моем представлении должен был вонзать нож в Карло Маффеи в округе Уэстчестер?

И все-таки, не будь я так зол, мне, пожалуй, понадобился бы еще год, чтобы встретиться с доктором Натаниэлем Брэдфордом. На этот раз его дожидались два пациента. Доктор был на месте. Я потребовал у девушки за конторкой лист бумаги, сел и, подложив под листок журнал, написал:

Доктор Брэдфорд, на протяжении последних дней я был уверен, что Вы убийца, но теперь знаю, что Вы просто сваляли дурака. То же самое могу сказать о миссис Барстоу, ее сыне и дочери. Мне понадобится не более трех минут, чтобы выложить Вам, что мне известно.

Арчи Гудвин,

от имени Ниро Вулфа

Прежде чем оба пациента озаботились, что появился кто-то еще, я подошел к девушке и заявил, что буду следующим. Она раздраженно принялась объяснять, что означает запись на прием. Я перебил ее:

– С вашей приемной ничего не случится, если вы просто передадите ему эту записку. Ей-богу, я спешу. Будьте человеком. Дома меня ждет сестра. Но не читайте ее сами, так как там ругательства.

С видимым отвращением она взяла записку и скрылась с ней за дверью, куда заходили пациенты. Через некоторое время она вернулась и, стоя на пороге, объявила мое имя. Шляпу я прихватил с собой, поскольку времени вызвать фараонов у них было достаточно.

Одного взгляда на доктора Брэдфорда хватило, чтобы понять: свои подозрения я лелеял совершенно впустую и вполне мог этого избежать, случись ему попасться мне на глаза ранее. То был высокий, степенный и благообразный джентльмен прославленной старой закваски. И к тому же у него были бакенбарды! Возможно, в некий исторический период субъект с бакенбардами и мог вонзить нож ближнему в спину, но те времена давно миновали. В наши дни подобное немыслимо. У Брэдфорда бакенбарды были седые, как и волосы на голове. По правде сказать, каким бы прочным ни казалось его алиби на пятое июня после моей поездки на Сорок первую улицу, я все равно готов был выискивать в нем трещину, но только до тех пор, пока не увидел его.

Я подошел к столу, за которым он сидел, и остановился. Он смотрел на меня, пока за девушкой не закрылась дверь, и затем произнес:

– Ваша фамилия Гудвин. Вы тоже гений?

– Да, сэр, – ухмыльнулся я. – Заразился от Ниро Вулфа. Я, естественно, помню, как он сказал мисс Барстоу, что является гением, а она, конечно же, передала это вам. Может, вы решили, что это всего лишь шутка.

– Нет. Я стараюсь ко всему подходить непредвзято. Но гений вы или нахальный осел, я не могу заставлять своих пациентов ждать, пока разбираюсь тут с вами. Что это за записку вы мне послали? Наживка? У вас три минуты на объяснения.

– Это даже много. Дело заключается в следующем: Ниро Вулфу стали известны некие факты. Из этих фактов он вывел некое заключение относительно причины смерти Барстоу. Когда вскрытие подтвердило данное заключение, оно тем самым подтвердило и упомянутые факты, сделав их неотъемлемой частью картины. Так что, кто бы ни убил Барстоу, он должен соответствовать этим фактам. Барстоу им не соответствуют, никто из них. Как и вы. Вы признаны негодным.

– Продолжайте.

– Продолжать?

– Вы неплохо все изложили в общих чертах. А теперь поподробнее.

– О нет, – покачал я головой. – Наши гении работают совсем не так, и нас нельзя просто взять и потрясти, чтобы вылущить, как арахис. Во-первых, это займет много больше трех минут. Во-вторых, чего вы ожидаете за просто так? Ну вы и наглец! Происходит нечто, из-за чего вы не в состоянии отличить коронарный тромбоз от эпилептического припадка. Вот уже несколько дней вы так изводитесь, что даже боитесь подходить к телефону. И Ниро Вулф должен тратить свое время и деньги, чтобы разогнать сгустившиеся над вашей головой тучи, да еще ничем вам не досаждая. Мне пришлось выкинуть фортель с запиской, чтобы удостоиться чести лицезреть ваши бакенбарды. Ну вы и наглец!

– Боже мой! – рявкнул доктор Брэдфорд. – Ваше возмущение красноречиво и весьма образно, но ничего, кроме самого возмущения, не демонстрирует. – Он бросил взгляд на часы. – Мне нет нужды говорить вам, мистер Гудвин, что я неимоверно заинтригован. И хотя я по-прежнему считаю раздувание кладбищенских скандалов крайне низким способом зарабатывать на жизнь, я все-таки буду премного благодарен вам и Ниро Вулфу, если за пространным заявлением последуют объяснения. Вы сможете вернуться сюда к половине седьмого?

– Я всего лишь посланник, – покачал я головой. – Ниро Вулф обедает в семь. Он проживает на Западной Тридцать пятой улице. И он приглашает вас к себе на обед этим вечером. Как?

– Нет. Об этом не может быть и речи.

– Хорошо. Тогда у меня все. – Я был сыт по горло этим старым замшелым столпом общества. – Если у вас от любопытства начнется чесотка, нас не вините. Нам не особенно-то и нужно, что вы можете сообщить. Мы всего лишь хотели закрыть дело и двигаться дальше. Мои три минуты истекли.

Я развернулся, чтобы выйти, и, хотя я не спешил, все-таки успел дойти до двери и взяться за ручку.

– Мистер Гудвин… – (Не отпуская ручки, я оглянулся на него.) – Я принимаю приглашение мистера Вулфа. Буду у него в семь.

– Хорошо, я оставлю адрес у девушки, – ответил я и вышел.

Глава 12

Порой я задавался вопросом: сколько людей в Нью-Йорке охотно ссудили бы Ниро Вулфа деньгами? Полагаю, более тысячи. И это притом, что я вывел данную цифру посредством тщательного отбора. Конечно же, еще больше было благодарных ему и никак не меньше имевших причины ненавидеть его. Но все-таки вас должны связывать с человеком особые отношения, чтобы в ответ на просьбу о деньгах вы получили нечто более вещественное, чем нахмуренные брови и невнятное бормотание. Доверие, расположение и благодарность без малейшего намека на тягостные обязательства, которые могли бы эти отношения испортить. По меньшей мере тысяча. Не то чтобы Вулф когда-нибудь пользовался этим. Помню, пару лет назад мы какое-то время испытывали действительно серьезные финансовые затруднения, и я предложил обратиться к мультимиллионеру, который был обязан Вулфу жизнью. Вулф отказался: «Нет, Арчи. Так уж предопределено природой, что, когда ты преодолеваешь инерцию, движущая сила возрастает пропорционально. Если я начну брать в долг, то рано или поздно попробую одолжить у министра финансов золотой запас». Я ответил, что при существующем положении дел нас он вполне устроил бы, но Вулф меня и слушать не стал.

После того обеда в среду я мог бы добавить к этой тысяче и доктора Натаниэля Брэдфорда. Вулф заполучил его с потрохами, как и всегда заполучал любого, если брал на себя труд. С шести до семи, до появления Брэдфорда, я кратко отчитался о событиях дня и за обедом сразу же понял, что Вулф согласился со мной исключить Брэдфорда из списка подозреваемых. Вулф вел себя естественно и непринужденно, тогда как, по моим наблюдениям, всегда держался строго официально с теми, кому мысленно выписывал путевку на электрический стул в Синг-Синг или в камеру тюрьмы в Оберне.

За ужином они обсуждали сады камней, экономику и демократов. Вулф выпил три бутылки пива, а Брэдфорд бутылку вина. Я потягивал молоко, но предварительно опрокинул стакан виски у себя наверху. Я передал Вулфу замечание Брэдфорда о постыдном способе заработка и присовокупил к этому свое мнение о докторе. На это Вулф ответил:

– Угомонись, Арчи. Принимать на свой счет общее утверждение есть варварский пережиток идолопоклонничества.

– Еще одно ваше эффектное высказывание, не содержащее никакого смысла, – парировал я.

– Нет. Не переношу бессмысленных высказываний. Если кто-нибудь делает куклу, наряжает и раскрашивает ее до точного внешнего сходства с тобой, а потом бьет ее по лицу, потечет ли у тебя из носа кровь?

– Нет, у него потечет, прежде чем я покончу с ним.

В ответ на мою усмешку Вулф лишь вздохнул:

– По крайней мере, тебе понятно, что мое замечание отнюдь не бессмысленно.

После обеда в кабинете Вулф сказал Брэдфорду, что хотел бы задать ему ряд вопросов, но начнет с того, что знает сам. И выложил ему всю историю про Маффеи, вырезку из газеты, вопрос о клюшке для гольфа, на который Анна Фиоре отказалась отвечать, про уловку с Андерсоном и письмо с сотней баксов, полученное Анной. Он изложил все полностью и без обиняков, а затем подытожил:

– Вот так вот, доктор. Я не требовал от вас никаких обещаний, однако теперь прошу сохранить все сказанное мной в тайне. На то у меня есть причины личного свойства: я хочу заработать пятьдесят тысяч долларов.

Брэдфорд размяк. Он все еще пытался разобраться в Вулфе, но больше не бросался обидными замечаниями, а благодаря вину и вовсе разглядел в Вулфе старого друга.

– Поразительная история! – произнес он. – Поразительная. Естественно, я никому ничего не расскажу. Я признателен вам за доверие. Не могу сказать, что уловил весь смысл, однако мне понятно, что снять подозрение с семьи Барстоу вам помогли усилия, приложенные к изобличению убийцы Маффеи. И мне понятно, что вы освободили Сару и Ларри Барстоу от нестерпимого бремени страха, а меня – от груза ответственности, который оказался значительно тяжелее, чем я изначально предполагал. Я весьма вам признателен, поверьте мне.

– Конечно, тут есть свои тонкости, – кивнул Вулф. – И вполне естественно, что часть из них ускользнула от вас. В действительности мы лишь доказали, что из вас четверых ни миссис Барстоу, ни ее сын или дочь, ни вы не убивали Карло Маффеи и что смертоносный драйвер не был в сумке с клюшками девятого апреля. Однако все еще сохраняется вероятность, что кто-либо из вас или же все вы, вступившие в сговор, убили Барстоу. Данная теория подразумевает соучастника для устранения Маффеи.

Брэдфорд, внезапно несколько насторожившийся, пристально посмотрел на Вулфа, однако настороженность вскоре рассеялась, и он снова расслабился.

– Чушь! Вы сами в это не верите. – Затем он вновь устремил на Вулфа пристальный взгляд. – Но почему?

– К этому мы еще вернемся. Пока же позвольте спросить вас, заслужила ли, по-вашему, моя откровенность ответной откровенности от вас?

– Да.

– Тогда сообщите мне, например, когда и как миссис Барстоу ранее покушалась на жизнь своего супруга.

На Брэдфорда было даже смешно смотреть. Сначала он перепугался, затем напрягся и замер, а потом до него дошло, что он себя выдает, и почтенный доктор попытался придать своему лицу выражение естественного изумления. Наконец он завопил:

– Как вы смеете?! Это же нелепо!

Вулф направил на него палец:

– Полегче, доктор. И прошу вас, не подозревайте меня в подлом коварстве. Я лишь выискиваю факты, подтверждающие мои заключения. Пожалуй, лучше мне все-таки сначала объяснить вам, почему я отказался от мысли, что виновным можете быть вы или члены семьи Барстоу. Я не чувствую за вами подобной вины. И это все. Я могу, конечно, рационально обосновать свое ощущение, точнее, отсутствие такового. Рассмотрим необходимые условия. Жена, или сын, или дочь планируют убийство, обнаруживая незаурядную осторожность, проницательность и терпение. Заранее подготавливается замысловатое орудие убийства. Если убийца – жена или дочь, то должен быть соучастник, убивший Маффеи. Если сын – то же самое требование, поскольку сам он этого не делал. Арчи Гудвин побывал в доме. Он не смог бы, проведя часы в подобном семействе, не учуять гнили и не донести это впечатление до меня. Будь вы убийцей, вам тоже потребовался бы соучастник для устранения Маффеи. Я провел с вами целый вечер. Хотя вы и могли бы убить, но никогда не стали бы делать этого подобным образом и не доверились бы ни одному сообщнику. Это все рациональные доводы, но гораздо важнее их ощущение.

– Тогда почему…

– Нет, позвольте мне закончить. Вы, опытный и компетентный эксперт, констатировали сердечный приступ, хотя множество очевидных признаков заставляли предположить другое. Для чего уважаемому врачу идти на такую авантюру? Естественно, вы кого-то покрывали. И заявление мисс Барстоу показало кого. Став свидетелем смерти Барстоу, вы наверняка сразу же предположили, что его убила жена. И вы бы не пришли к столь потрясающему выводу, не имей на то достаточных оснований, гораздо более веских, чем то обстоятельство, что в периоды обострений душевного недуга миссис Барстоу желала смерти мужу. Если бы это вменялось в вину, сколько домохозяек в нашей стране закончили бы свою жизнь на виселице. Нет, у вас были более веские основания. Вы знали либо о ее подготовке к подобному преступлению, либо о предыдущем покушении на жизнь мужа. Поскольку полученные факты первое отвергают, я склоняюсь ко второму и просто спрашиваю вас: когда и как она предпринимала попытку убийства? Спрашиваю лишь для полноты картины, чтобы предать забвению данные аспекты дела.

Брэдфорд размышлял. Его мягкости как не бывало, и, следя за объяснением Вулфа, он весь подался вперед в кресле. Наконец он поинтересовался:

– Вы кого-нибудь посылали в университет?

– Нет.

– Там об этом знают. Значит, вы действительно догадались. В прошлом ноябре миссис Барстоу стреляла в своего мужа из револьвера. Она промахнулась. Потом у нее был нервный срыв.

– В припадке, конечно же… – кивнул Вулф. – О, не оспаривайте это слово. Как бы вы его ни назвали, ведь это был припадок? Но я все же удивлен, доктор. Разве вспышка агрессии, вызванная расстройством психики, совместима с длительно вынашиваемым дьявольским умыслом?

– Я не делал такого вывода! – рассердился Брэдфорд. – Боже мой, когда я склонился над телом своего лучшего и старейшего друга, явно павшего жертвой отравления, откуда мне было знать, чем его отравили, когда и как? Я помнил только слова, произнесенные Эллен… миссис Барстоу накануне вечером. Я, как и вы, руководствовался своими ощущениями. Вот только мои оказались ошибочными. Я тихо-мирно похоронил друга и не жалел об этом. Когда же произвели вскрытие и получили эти потрясающие результаты, я был слишком ошеломлен, даже чересчур, чтобы действовать разумно. А когда миссис Барстоу предложила назначить награду, я пытался, без всякого успеха, отговорить ее. Одним словом, я просто трусил.

Я не заметил, как Вулф нажал кнопку, но стоило Брэдфорду закончить, как на пороге возник Фриц.

– Портвейн доктору Брэдфорду. Бутылку «реммерса» мне. Арчи?

– Нет, спасибо.

– Боюсь, – вмешался Брэдфорд, – мне тоже ничего. Я должен идти. Уже почти одиннадцать, а мне ехать в пригород.

– Но, доктор, – запротестовал Вулф, – вы еще не сказали мне того, что я хочу знать. Еще пятнадцать минут? Пока вы всего лишь подтвердили несколько незначительных подозрений. Разве вы не видите, сколько мне пришлось приложить усилий, чтобы добиться вашего доверия и уважения? По одной лишь этой причине я могу спросить вас, надеясь на чистосердечный ответ: кто убил вашего друга Барстоу? – (Брэдфорд опешил, ушам своим не веря.) – Я отнюдь не пьян, просто склонен к драматическим эффектам, – продолжил Вулф. – Полагаю, я прирожденный актер. Как бы то ни было, хороший вопрос, по моему мнению, должен быть хорошо обставлен. А мой вопрос хорош. Видите ли, доктор, вам придется отрясти прах от разума вашего[9], прежде чем вы сможете дать мне удовлетворительный ответ. Прах опрометчивого и недоброго предположения касательно вашего друга миссис Барстоу. А также вашей трусости. И понять, что, вопреки всем опасениям, которые вы вынашивали многие месяцы, миссис Барстоу не убивала своего мужа. Тогда кто же? Кто, обладающий столь дьявольским терпением и изуверским чувством юмора, вложил ему в руку смертоносную игрушку? Вы ведь были старейшим и ближайшим другом Барстоу?

– Пит Барстоу и я дружили еще мальчишками, – кивнул Брэдфорд.

– И испытывали обоюдное доверие? Пускай периодически вас и разделяли поверхностные интересы, вы все же выступали в жизни единым фронтом?

– Вы хорошо это выразили. – Брэдфорд был тронут, это выдавал его голос. – Доверие, не нарушавшееся пятьдесят лет.

– Хорошо. Тогда кто же убил его? Я и вправду, доктор, ожидаю от вас внятного ответа. Что такого он сказал или сделал, что ему пришлось умереть? Может, вы и не знаете всей истории, но наверняка должны были уловить ее главу, абзац или предложение. Прислушайтесь к шепоту прошлого, возможно весьма далекого. И отбросьте ложную щепетильность. Я не прошу вас предъявлять обвинения. Здесь опасность не в том, что пострадает невиновный, а в том, что виновный останется на свободе.

Фриц принес портвейн и пиво, и доктор вновь откинулся на спинку кресла с бокалом в руке, задумчиво глядя на ярко-красное вино. Он поднял голову, кивнул Вулфу и снова погрузился в размышления. Вулф налил себе пива, подождал, пока не осядет пена, и большими глотками осушил стакан. Он вечно думал, что у него в нагрудном кармане пиджака лежит платок, которого там, по обыкновению, не было, поэтому я подошел к ящику, где хранил для него добрую дюжину платков, взял один и протянул Вулфу.

– Я не прислушиваюсь к шепоту прошлого, – наконец произнес Брэдфорд. – Я удивлен тем, что не слышу ни одного из тех, кто вас интересует. Также я вижу еще одну причину, почему я с такой готовностью признал миссис Барстоу… ответственной. А точнее, безответственной, невменяемой. Просто я знал или ощущал бессознательно, что этого не мог сделать никто другой. Теперь яснее, чем когда-либо прежде, я отдаю себе отчет в том, какой же выдающейся личностью был Пит Барстоу. Мальчиком он вечно ввязывался в драки, а взрослым боролся за то, во что верил. Но я готов поклясться, что никто на свете – ни мужчина, ни женщина – не желал ему смерти. Никто.

– Кроме его жены.

– Да и она не желала в действительности. Она стреляла в него с десяти футов и промахнулась.

– Что ж… – вздохнул Вулф и осушил следующий стакан пива. – Боюсь, мне и поблагодарить-то вас не за что.

– Боюсь, не за что. Поверьте, мистер Вулф, я помог бы вам, если бы это было в моих силах. Весьма любопытно, что происходит со мной в данный момент. Даже представить себе не мог ничего подобного. Теперь, когда я знаю, что Эллен ни при чем, я уже не столь уверен, что не одобряю назначенного ею вознаграждения. Может, я даже увеличил бы его. Выходит, я тоже готов мстить? За Пита – пожалуй. Думаю, он за меня мстил бы.

На мой взгляд, вечер решительно не удался. Последние десять минут я почти спал и многое пропустил. Мне начинало казаться, что Вулф, за неимением лучшего, развивает в себе чутье на феномены нового типа: убийства незнамо кем. Только так игла могла попасть в Барстоу, поскольку все сходились на том, что этого никто не желал.

Вечер не удался, но кое-что меня все-таки утешило. Брэдфорд поднялся и подошел к креслу Вулфа пожелать ему доброй ночи. Я видел, что он пребывает в некоторой нерешительности. Наконец он произнес:

– И еще кое-что, мистер Вулф. Я… я должен принести вам извинения. В своем кабинете сегодня днем я сделал замечание вашему человеку – замечание совершенно излишнее, что-то о раздувании кладбищенских скандалов…

– Ничего не понимаю. Извинения? – Спокойное недоумение Вулфа было великолепно. – Какое отношение ко мне имеет ваше замечание?

Конечно же, из затруднительного положения Брэдфорд мог выйти только через дверь.

Проводив безупречного старого джентльмена до выхода и заперев за ним дверь на засов, по пути назад в кабинет я заглянул на кухню за стаканом молока. Фриц находился там, и я сообщил ему, что за один вечер он извел впустую уже достаточно доброго портвейна и теперь может закрывать лавочку. В кабинете Вулф сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Я уселся и принялся потягивать молоко. Когда оно закончилось, я совсем извелся от скуки и принялся вещать, просто для практики:

– Дело обстоит следующим образом, леди и джентльмены. Необходимо выяснить, много ли, черт возьми, толку в том, что гений ценой в миллион долларов распознал феномен отравленной иглы в животе человека, если оказывается, что никто ее туда не помещал! Выразим это по-другому: если вещь оказывается там, куда ее никто не хотел помещать, что же тогда произошло? Или так: раз уж сумка с клюшками находилась в доме Барстоу за сутки до убийства, то почему бы не выяснить, а не приходили ли в голову одному из слуг мысли позабавнее, чем измыслила миссис Барстоу? Естественно, сведения, полученные от Сары, это совершенно исключают. Да и потом, подобный поворот событий меня абсолютно не радует. Боже, как же я ненавижу разбираться с шайкой слуг! Но похоже, придется мне утречком заскочить к Барстоу и заняться прислугой. В противном случае, насколько я могу судить, мы будем вынуждены распрощаться с надеждой на пятьдесят штук. Дельце подвернулось то еще. Мы пришли к тому, с чего начали. Я бы не особенно возражал против помощи. Если бы только не приходилось самому думать и планировать – в дополнение к беготне изо дня в день с нулевым результатом…

– Продолжай, Арчи. – Однако глаза Вулф даже и не подумал открыть.

– Не могу, совсем уж тошно. Знаете что? Нас сделали. Этот герой отравленной иглы обставил нас. О да, еще несколько дней мы повозимся со слугами, попытаемся выведать, кто разместил объявление в газете о слесаре и все такое прочее, но нас сделали, и это так же верно, как и то, что вы наполнены пивом.

Он открыл глаза:

– Я собираюсь снизить норму до пяти кварт в день. Двенадцать бутылок. В бутылке меньше пинты. А теперь я отправляюсь в постель. – Он приступил к привычной процедуре подъема из кресла. – Кстати, Арчи, не мог бы ты выехать завтра с утра пораньше? Тогда ты добрался бы до «Грин медоу» еще до того, как мальчики-носильщики разойдутся со своими малышами. Это единственное подцепленное тобой жаргонное словечко, которое представляется мне весьма уместным. Быть может, тебе также удалось бы доставить сюда тех двух пареньков, что пока ходят в школу. Было бы весьма удобно, если бы все четверо оказались здесь в одиннадцать. Предупреди Фрица, что к ланчу будут гости. Что едят мальчики в этом возрасте?

– Они едят все.

– Пусть Фриц приготовит.

Убедившись, что он пока помещается в кабину лифта, я поднялся наверх, поставил будильник на шесть и завалился спать.

Утром, вновь мчась по шоссе на север, я отнюдь не пел от счастья. Я всегда радовался любому делу, однако совершенно не был склонен заходиться от восторга, когда подозревал, что вся моя деятельность того и гляди обернется увольнением никчемного работника. Убеждать меня, что Ниро Вулф – чудо, не требовалось. Вот только я знал, собирать у себя мальчишек все равно что палить наугад, и никаких надежд на них не возлагал. Собственно говоря, во мне крепло убеждение, что нас все-таки сделали. Если ничего лучшего в голову Вулфа не приходит…

Это оказался дорожный патруль. В столь раннее утро ведущая на север полоса Бронкс-Ривер-парквея была пустой, и я, сам того не заметив, набрал больше пятидесяти миль в час. И этот лихой казак на мотоцикле замахал мне. Я свернул на обочину и остановился. Он потребовал мои права, я вручил их ему, и он вытащил книжку с квитанциями на штраф.

Я предпринял попытку:

– Не отрицаю, что ехал слишком быстро. Но видите ли, какое дело… Хотя, возможно, вам это и неинтересно. Меня направили в контору Андерсона в Уайт-Плейнсе, к окружному прокурору, с информацией по делу Барстоу. Он очень ждет ее.

Фараон только приготовил карандаш:

– Есть значок?

Я вручил ему одну из своих визиток:

– Я частный детектив. Это мой шеф, Ниро Вулф, как раз и заварил всю кашу.

Он вернул мне визитку и права:

– Ладно, только не начинайте прыгать через ограды.

После этого происшествия я почувствовал себя лучше. Может, удача все-таки улыбнется нам.

В клубе я заполучил двоих мальчиков без каких-либо затруднений, но вот двоих других разыскивал больше часа. Они учились в разных школах. Одного не пришлось уговаривать смотаться на прогулку в Нью-Йорк, а вот второй, должно быть, метил в учительские любимчики или же претендовал на стипендию Родса. Поначалу я попробовал его высмеять, а когда это не сработало, стал разглагольствовать о правосудии и обязанностях законопослушного гражданина. Это его убедило, равно как и даму, заведовавшую школой. Поскольку меня пугала перспектива общения с ним, я посадил его вместе с другим мальчишкой на заднее откидное сиденье, а остальных двоих устроил рядом с собой. Затем я выбрался на шоссе и взял курс на юг, стараясь не превышать сорока миль в час, поскольку не ожидал от Андерсона ничего хорошего.

Мы прибыли без четверти одиннадцать. Я отвел мальчишек на кухню и накормил сэндвичами, поскольку ланч у нас подавался в час. Еще я хотел отвести их наверх и показать орхидеи, полагая, что лишние впечатления им не повредят, но времени уже не оставалось. Я записал их имена и адреса. Тут выяснилось, что у одного из них – бледного и худого мальчишки, носившего сумку Мануэля Кимболла, – физиономия чем-то испачкана, и я потащил его в ванную отмываться. К тому времени, когда появился Вулф, я уже чувствовал себя вожатым бойскаутов.

Я рассадил их на стульях в ряд перед ним. Он зашел с веткой цимбидиума в руке, поставил ее в вазу на своем столе, затем уселся в кресло и пробежал почту. Доброго утра он пожелал мальчикам, как только переступил порог, а теперь, удобно устроившись, внимательно осмотрел их одного за другим. Они смущались и ерзали.

– Прости, Арчи. Ты неудачно обставил сцену. – Он обратился к мальчику, сидевшему с краю, рыжему и голубоглазому: – Ваше имя, сэр?

– Уильям Э. Райли.

– Благодарю. Если вы передвинете ваш стул вон туда, ближе к стене… Намного лучше… А вас как зовут? – Выяснив их имена и рассадив на свое усмотрение, он приступил к делу. – Кто из вас выражал сомнение, что Питер Оливер Барстоу был убит иглой, выскочившей из рукоятки клюшки?.. Давайте же, я всего лишь пытаюсь познакомиться. Который?

– Это был я, – сказал толстяк Майк.

– Ага. Майкл Аллен. Майкл, вы молоды. Вы уже научились принимать на веру расхожие истины, но вам еще предстоит научиться не отрицать невероятного… Итак, мальчики, я расскажу вам одну историю. Пожалуйста, слушайте внимательно. Я хочу, чтобы вы ее поняли. История эта подлинная. Как-то в актовом зале проходило собрание сотни психологов. А психологов, чтобы вы знали, учат наблюдать. Без их ведома устроили так, что в зал вбежал и промчался по проходу человек, а за ним гнался второй, размахивая пистолетом. В другую дверь ввалился третий человек. Второй выстрелил в первого. Третий сбил второго с ног и отнял у него пистолет. А потом все они выбежали в разные двери. Когда все закончилось, поднялся один из психологов, успокоил публику и объявил, что произошедшее было заранее спланировано. И попросил своих коллег немедленно написать полный и подробный отчет об инциденте. Когда же отчеты изучили и сравнили, то ни один не оказался совершенно точным. Не было и двух совпадающих между собой. В одном отчете даже говорилось, что третий человек стрелял в первого. – Вулф замолчал и посмотрел на ребят. – Это все. Я не очень хороший рассказчик, но вы, надеюсь, уловили суть. Вы понимаете, что я имею в виду? – (Они закивали.) – Понимаете. Тогда я не буду оскорблять ваш интеллект объяснениями. Давайте же перейдем к нашей собственной истории. Мы будем сидеть здесь и обсуждать смерть Питера Оливера Барстоу, в особенности события на площадке «ти», которые и привели к ней. В час дня мы поедим, потом вернемся сюда и продолжим. Мы будем обсуждать весь день, много часов. Вы устанете, но голодными не останетесь. Если захочется спать, можете вздремнуть. Я изложил вам всю программу, чтобы вы знали, сколь скрупулезное и трудное дело нам предстоит. Мистер Гудвин выслушал две стереотипные истории. Полагаю, другие две практически идентичны им. Стереотип – это нечто устоявшееся, нечто не подлежащее пересмотру. Я вовсе не ожидаю от вас, мальчики, что вы измените свои истории о произошедшем на площадке «ти». Я прошу вас лишь о том, чтобы вы позабыли все ваши споры и обсуждения, все пересказы семьям и друзьям, все картины, отпечатанные в мозгу словами, и вернулись к самой сцене. Это жизненно важно. Я бы покинул свой дом и вместе с вами отправился бы к месту происшествия, если бы не опасался, что из-за различных помех все наши усилия могут пойти прахом. Мы должны с помощью воображения перенести сцену действия сюда. Вот мы и на месте, ребята, на площадке «ти»… Итак, мы на месте. Воскресный день. Ларри Барстоу договорился с двумя из вас, другие – с Кимболлами, несут их сумки. Вы в знакомой обстановке, такой же привычной, как и домашняя. Вы заняты своим обычным делом, которое выполняете почти механически. На плечи вам давят ремни сумок. Вам, Майкл Аллен, не надо говорить, что делать, когда вы видите мистера Барстоу, вашего малыша с прошлого сезона, который возле первой метки упражняется с мэши. Вы подходите к нему, берете его сумку, вручаете ему клюшку, быть может?

Майк покачал головой.

– Нет? Что же вы делаете?

– Я начинаю гоняться за мячами.

– Ага. За мячами, которые он выбил мэши.

– Да, сэр.

– Хорошо. Чем вы занимались, Уильям Райли, пока Майкл гонялся за мячами?

– Жевал жвачку.

– И только? То есть это все, на что вы затрачивали усилия?

– Ну, я стоял и держал сумку старого Кимболла.

Слушая вступление Вулфа, я думал, что его длинная речь так утомит мальчишек, что весьма скоро они просто потеряют к нему интерес, но все вышло по-другому. Не высказав этого напрямую, он дал им понять, что рассчитывает на их помощь, чтобы показать, насколько же тупы были те психологи и что уж с ними-то подобного точно не произойдет, после всех этих потраченных слов.

Он продвигался дюйм за дюймом, то с одним мальчиком, то с другим, а порой они галдели все разом. Он позволил им отвлечься на продолжительную дискуссию об относительных достоинствах различных марок клюшек и сидел с полузакрытыми глазами, притворяясь, будто ему интересно. Полчаса он расспрашивал их о характерах и особенностях присутствовавших там других носильщиков и игроков, которые начинали партии на площадке «ти» непосредственно перед четверкой Барстоу. Каждый раз, когда кто-нибудь из мальчиков перескакивал на начало игры четверки, Вулф неизменно возвращал его назад. Среди всех этих несуразностей я различал одну, быть может главную, вещь: он ни на мгновение не терял из виду ни одну клюшку из всех без исключения сумок.

На ланч Фриц подал нам два гигантских пирога с курятиной и четыре арбуза. Я помогал накрывать на стол, как и обычно, когда собиралась целая компания гостей, и, лишь ускорив манипуляции ножом и вилкой при разделке пирогов, сумел завладеть порцией для себя, прежде чем оба блюда оказались пусты. С арбузами было попроще: я дал каждому мальчику по половине, столько же Вулфу и себе, а четвертый оставил для Фрица. Я подозревал, что он даже не притронется к нему, но, возможно, найдет арбузу применение потом.

После ланча мы продолжили с того момента, на котором остановились. Я прямо-таки поразился тому, как Вулф утром освободил ребят от предвзятости и заставил взглянуть на события по-новому. Мальчишки так и ринулись вперед. Они напрочь забыли, что у них уже что-то выведывали или что они должны обращаться к воспоминаниям. Теперь они напоминали стайку пацанят, азартно обсуждавших вчерашнюю игру в бейсбол, только в обсуждении участвовал Вулф, не позволявший упускать ни единой подробности и постоянно заставлявший их возвращаться назад. И даже так они продвигались вперед. Вот Ларри Барстоу сделал первый удар, затем Мануэль Кимболл.

Когда произошел перелом, это свершилось просто и естественно и так согласовалось со всем предыдущим, что какую-то минуту я даже не осознавал, что происходит. Вулф разговаривал с толстяком Майком:

– Потом вы передали Барстоу его драйвер. Вы положили мяч на подставку?

– Да, сэр. Нет… Я не мог, потому что искал мячик, который он куда-то закинул своей мэши.

– Именно, Майкл, вы уже говорили, что искали мяч. Я тогда еще поинтересовался, как же вы могли поставить его для Барстоу.

Вмешался Уильям Райли:

– Барстоу сам его поставил. Мячик скатился, и я поставил его снова.

– Благодарю, Уильям… Вот видите, Майкл, вы не ставили для него мяч. Тяжелая сумка с клюшками не мешала, пока вы искали пропавший мяч?

– Не, мы же привыкли.

– Вы нашли мяч?

– Да, сэр.

– И что вы с ним сделали?

– Положил в мешок для мячей.

– Так оно и было в действительности или вы строите предположение?

– Положил. Я помню.

– Сразу же?

– Да, сэр.

– Значит, сумка с клюшками наверняка была у вас, пока вы искали. Тогда вы не могли подать Барстоу драйвер, когда подошла его очередь делать первый удар, ведь вас рядом не было. И сам он не мог вытащить драйвер из сумки, потому что сумки там тоже не было. Быть может, вы отдали ему драйвер заранее?

– Конечно. Должен был.

– Майкл! Нам необходимо кое-что получше, чем «должен был». Вы либо отдали заранее, либо нет. Помните, что вы должны рассказывать нам…

Тут его опять перебил Уильям Райли:

– Эй! Майк, так вот почему он одолжил у старого Кимболла драйвер! Потому что ты в это время искал мячик.

– Ах! – Вулф закрыл глаза на долю секунды, затем открыл. – Уильям, кричать не обязательно. Кто одолжил у мистера Кимболла драйвер?

– Да Барстоу же.

– Почему вы так думаете?

– Я не думаю, я знаю. Я достал его, чтобы подать старому Кимболлу, а тут мячик Барстоу скатился с подставки. Я положил мячик на место, а когда встал, старый Кимболл говорил Барстоу: «Возьмите мой». Барстоу потянулся за клюшкой. Вот я и отдал ему драйвер старого Кимболла.

– И он воспользовался им?

– Ну да. Сразу же и ударил. А Майк с сумкой вернулся только после того, как ударил по мячу старый Кимболл.

Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы усидеть в кресле. Мне хотелось танцевать, как в фильме «Весна в горах», который я смотрел в кинотеатре, и приколоть веточку орхидей Уильяму Райли, и обнять хотя бы половину Вулфа, потому что всего его я бы точно не обнял. Я даже боялся смотреть на него, опасаясь, что растяну рот до ушей и точно вывихну себе челюсть.

Вулф занялся бледным и худым мальчишкой и тем, кто захотел проявить себя законопослушным гражданином, но никто из них не вспомнил, как Барстоу одалживал драйвер. Худой сказал, что не отрывал глаз от фервея, запоминая место в кустах, куда угодил мяч Мануэля Кимболла после удара, а законопослушный гражданин просто ничего не помнил. Вулф обратился к толстяку Майку. Тот не мог сказать точно, находился ли драйвер Барстоу в сумке, когда он таскался с ней в поисках мяча, но не помнил, чтобы подавал клюшку Барстоу, получал ее назад и убирал в сумку. Пока они беседовали, Уильяму Райли потребовалась вся его вежливость, чтобы не перебивать. Наконец Вулф вернулся к нему:

– Прошу прощения, Уильям. Не подумайте, что я подвергаю сомнению вашу память или вашу приверженность истине. Получить подтверждение никогда не бывает лишним. И еще могло бы показаться немного странным, что вы забыли столь важную подробность.

Мальчик запротестовал:

– Я не забыл, просто ни разу не подумал об этом.

– Вы имеете в виду, что не включали этот эпизод в свои рассказы друзьям?

– Да, сэр.

– Хорошо, Уильям. Я не совсем удачно сформулировал вопрос, но вижу, вам достает сообразительности придерживаться главного положения. Быть может, вы упомянули об этом эпизоде мистеру Андерсону?

– Я не встречался с Андерсоном, – покачал мальчик головой. – Приходил детектив и задавал вопросы, не очень много.

– Понимаю. – Вулф вздохнул, глубоко и протяжно, и нажал кнопку. – Время пить чай, месье.

Для Вулфа, естественно, это означало пиво. Я поднялся, собрал мальчишек и отвел их на кухню. Как я и предполагал, арбуз оказался нетронутым. Я разделил его на четыре части и раздал. Фриц, отвечая на вызов Вулфа, поставил на поднос стакан и две бутылки. Но когда он вышел в прихожую, я заметил, что направился он к лестнице, а не к кабинету. Я бросил взгляд на часы: без двух минут четыре. Сукин сын просто спасал свой распорядок! Оставив ребят с арбузом, я выскочил из кухни и перехватил его на пути к лифту. Вулф отдал мне распоряжения:

– Передай мальчикам мою благодарность, заплати им достаточно, но не щедро, ибо я вовсе не щедр, и отвези их домой. Перед отъездом позвони в офис Э. Д. Кимболла и выясни, когда там ожидают его возвращения из Чикаго. Возможно, он еще жив, поскольку был либо прозорливым, либо удачливым, чтобы убраться на тысячу километров от своей судьбы. Если же он вдруг вернулся, вези его сюда немедленно. Не тяни с этим.

– Да, сэр. А не думаете ли вы, что, если эта новость достигнет Андерсона, она лишь запутает и огорчит его? Не попросить ли мне ребят держать язык за зубами?

– Нет, Арчи. Если есть выбор, всегда мудрее полагаться на инерцию. Это величайшая сила на свете.

Когда я вернулся на кухню, Фриц разрезал яблочный пирог.

Глава 13

Закончив развозку мальчиков по всему Уэстчестеру, я с удовольствием поехал бы в усадьбу Кимболлов и спросил бы Мануэля: «Не могли бы вы сказать мне, хранит ваш отец свою сумку с клюшками в клубном шкафчике и есть ли у вас ключ от него?» Я подумал: до него наверняка дойдет, что это отнюдь не тот вопрос, на который можно ответить, просто подняв брови. Я уже усаживал его на электрический стул, однако все же осознавал, что, если убийца он, лучше пока оставить его в неведении. А еще я осознавал, что для ареста и осуждения Мануэля Кимболла одного того факта, что он меня нервирует, недостаточно.

Было у меня и другое искушение: заглянуть в контору Андерсона и предложить ему пари на десять тысяч долларов, что никто и не думал убивать Питера Оливера Барстоу. Еще в самом начале Вулф определенно затеял игру в прятки. Целых два дня только мы с ним – да еще убийца – были единственными людьми на свете, кто знал, что Барстоу убит. И теперь мы были единственными – за тем же исключением, да еще мальчиков-носильщиков, – кто знал, что убили его по чистой случайности.

В общем, доставив домой последнего мальчишку, я направился в «Грин медоу», благо клуб был неподалеку. Я намеревался немного поспрашивать насчет шкафчика, однако, прибыв на место, делать это поостерегся. Если бы вдруг открылось, что мы проявляем хоть малейший интерес к шкафчикам, все могло бы пойти прахом, поскольку всем было известно, что сумка Барстоу никогда в нем не хранилась. Поэтому я лишь поболтал с распорядителем носильщиков да поздоровался со старшим стюардом. Может, я и надеялся насладиться созерцанием Мануэля Кимболла, но нигде его не заметил.

У Э. Д. Кимболла, как сообщил его сын, была брокерская контора по покупке и продаже зерна на Перл-стрит. Когда я позвонил туда в начале пятого, мне сказали, что возвращение Кимболла из Чикаго ожидается завтра, в пятницу, на экспрессе «Сенчери». Если бы не это, то, думаю, я попытался бы что-нибудь предпринять в Уэстчестере тем же вечером. На худой конец, дождался бы темноты, подкрался бы к дому Кимболлов и заглядывал бы во все окна. Однако, раз уж старший Кимболл все еще был в дороге, оставалось только ждать. Я отправился домой.

После обеда тем вечером Вулф попросил меня взять блокнот и снова прочитать мои записи о визите к Мануэлю Кимболлу, а также то немногое, что рассказали о нем Сара и Ларри Барстоу. Мы долго обсуждали его и пришли к кое-каким выводам. Мы даже рассмотрели вероятность, что Барстоу отнюдь не случайно пришлось одолжить драйвер у старшего Кимболла, задумавшего убийство, но, конечно же, это была сущая бессмыслица. Пару раз я заикнулся про Мануэля, однако Вулф потребовал серьезных доказательств, и мне пришлось признать, что я не могу не только предъявить улики, но и объяснить причины, почему подозреваю его. Насколько я понимал, с той же вероятностью убийцей мог оказаться и любой другой член клуба «Грин медоу», имевший возможность забраться в шкафчик старшего Кимболла. «И все-таки, – настаивал я, – будь он моим сыном, я отправил бы его в кругосветку и построил бы ограждение через весь Тихий океан, чтобы он не смог пробраться назад».

Перед отходом ко сну Вулф вновь обрисовал мою программу на следующий день. Ее первый пункт меня не особо заботил. Конечно же, он был прав: мальчишки наверняка все разболтают и слухи дойдут до Андерсона. А раз уж этого не избежать, то нам в любом случае следует добраться до него первыми. Я мог выполнить это поручение в порядке благотворительности и все равно поспеть в офис Кимболла почти к самому его приезду с вокзала Гранд-Сентрал.

Поэтому раннее утро вновь застало меня в «родстере», мчащемся к Уайт-Плейнсу. Я даже хотел, чтобы ко мне прицепился тот же самый патрульный. Это было бы классно! Я скормил бы ему ту же самую байку, что и вчера, и, может, на этот раз имел бы удовольствие заполучить эскорт до самого здания суда. Однако от Вудлона до моста на Мэйн-стрит ничего более волнующего, чем взбирающаяся на дерево белка, я не увидел.

Я полз по Мэйн-стрит за тремя неуклюжими автобусами, словно пони за слонами на цирковом параде, когда мне в голову пришла идея. И она весьма мне понравилась. Вулф, кажется, воображал, будто может заполучить к себе в кабинет любого, от далай-ламы до Аль Капоне, стоит только отдать приказ. Но мой весьма обширный опыт подсказывал, что никогда не угадаешь наперед, на что натолкнешься, может, на кого-нибудь с сорока парами ног, не желающих переступать в нужном направлении. И вот теперь передо мной стояла задача: вытащить известного зернового брокера из его офиса сразу после недельной отлучки, а еще доставить окружному прокурору в его логове откровение, которое, возможно, чревато сомнительным удовольствием столкнуться у дверей кабинета Э. Д. Кимболла с Х. Р. Корбеттом или другим блюстителем закона. И что же в этом будет хорошего?

Я приткнул «родстер» в первом же свободном месте, нашел телефон, позвонил Вулфу и заявил ему, что мы собираемся подать суп перед коктейлем. Он немного поупрямился и поспорил со мной, так как был убежден, что нам воздастся сторицей, если мы заблаговременно отдадим Андерсону то, что он неизбежно заполучит сам. Однако, когда Вулф понял, что я намерен ему возражать, пока стоимость разговора не поднимется до доллара, он сдался. Я вернулся в Нью-Йорк, добрался до Перл-стрит и стал поджидать свою жертву.

И по дороге назад я размышлял, как хорошо все-таки, что тот патрульный так и не удостоил меня вниманием.

Доехав до нужного дома на Перл-стрит и поднявшись на лифте на десятый этаж, я обнаружил, что «Э. Д. Кимболл энд компани» отнюдь не разменивается по мелочам, снабжая зерном куриных королей, растящих птицу на задних дворах. Компания владела анфиладой помещений, занимающих половину этажа, ее название значилось на всех дверях, а на двойной входной вдобавок еще и красовались названия бирж по всей стране. Часы на стене показывали без четверти десять. Если «Сенчери» не выбился из расписания, то должен был уже прибыть на вокзал Гранд-Сентрал, и тогда Кимболла стоило ожидать через пятнадцать-двадцать минут.

Я поговорил с девушкой за конторкой. Она посовещалась с кем-то по телефону и проводила меня во внутреннее помещение, где какой-то малый с квадратной челюстью, закинув ноги на подоконник, просматривал утреннюю газету.

– Одну минуту, – бросил он, и я сел.

Через какое-то время он швырнул газету на стол и обратил свое внимание на меня.

– Весьма скоро появится мистер Э. Д. Кимболл, – начал я. – Я понимаю, что он будет занят, восполняя неделю своего отсутствия. Однако, прежде чем он приступит к делам, мне необходимо переговорить с ним по срочному личному вопросу, минут десять. Я частный детектив, вот моя визитка. Прежде он обо мне не слышал. Я работаю на Ниро Вулфа. Можете это организовать?

– Чего вы хотите? Просто скажите, чего вы хотите?

– Это действительно личное и чертовски срочное, – покачал я головой. – Вам придется поверить моему честному молодому лицу. Если вы думаете, что это рэкет, позвоните в отделение компании «Метрополитен траст» на Тридцать четвертой улице. Они вам ответят, что в свое свободное время я сшибаю мелочь с колясок.

Квадратные челюсти раздвинулись в усмешке.

– Ну не знаю. У мистера Кимболла уже около дюжины условленных встреч, первая в десять тридцать. Я его секретарь и знаю о его занятости больше, чем он сам. Вам лучше рассказать мне.

– Сожалею, но только ему лично.

– Ладно, посмотрю, что можно сделать. Пройдите в приемную… А впрочем, нет, подождите здесь. Хотите полистать газету?

Он бросил мне газету, встал, собрал кое-какую почту и прочие бумаги и вышел. Утром за скорым завтраком я лишь пробежал глазами передовицу, но на большее времени мне не хватило. Пролистав выпуск, я увидел, что дело Барстоу уже переместилось на седьмую страницу и занимало отнюдь не бо́льшую ее часть. Андерсон утверждал, будто в расследовании достигнут прогресс. Старый добрый прогресс, подумал я, ты ничуть не изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз, разве что покрылся морщинами да основательно лишился зубов. Коронер пока не мог сказать о яде ничего определенного, но вскоре у него появятся результаты экспертизы. Ни в одной из виденных мной газет ни разу не было даже намека на подозрение, что преступление совершено кем-то из семьи. А уж теперь-то, подумалось мне, и не появится. Но статья еще раз попеняла доктору Брэдфорду, и мне было очевидно, что пройдет еще немало времени, прежде чем он сможет посмотреть коронарному тромбозу в глаза, не сглатывая при этом комок в горле.

Дверь отворилась, и появился секретарь:

– Мистер Гудвин… Прошу сюда.

В следующей комнате через одну – просторном кабинете с окнами на двух стенах, обставленном старинной мебелью и с тикером[10] в углу, – за столом сидел мужчина. Гладковыбритый, седеющий и довольно крупный, хотя толстым назвать его было нельзя. Вид у него был озабоченный и одновременно веселый, словно ему только что рассказали анекдот, но у него болел зуб. Я задался вопросом, чего тут больше: озабоченности или веселья, и не вызвана ли его странная мина докладом секретаря обо мне? Однако при дальнейшем знакомстве выяснил, что так он выглядел всегда.

Секретарь объявил:

– Вот этот человек, мистер Кимболл.

Кимболл хрюкнул и поинтересовался, что мне угодно. Я заявил, что дело сугубо личное. Кимболл ответил:

– В таком случае вам лучше обсудить его с моим секретарем, чтобы мне не пришлось утруждать себя пересказом.

Он рассмеялся, секретарь улыбнулся, а я ухмыльнулся и начал:

– Я просил десять минут, поэтому, если не возражаете, приступлю к делу. Ниро Вулф хотел бы пригласить вас к себе в кабинет этим утром в одиннадцать часов.

– Силы небесные! – последовал возглас неподдельного изумления. – Ниро Вулф – король Англии или что-то вроде того?

– Вроде того, – кивнул я. – Позвольте заметить, мистер Кимболл, будет проще и быстрее, если вы не станете меня перебивать. Просто выслушайте. В воскресенье, четвертого июня, Питер Оливер Барстоу скоропостижно скончался во время партии в гольф со своим сыном, вами и вашим сыном. В четверг, восьмого, вы уехали в Чикаго. В воскресенье, одиннадцатого, были объявлены результаты вскрытия. Полагаю, чикагские газеты писали об этом?

– Ах это! – (Верх взяло беспокойство.) – Я ожидал неприятностей по возвращении домой. Я прочел кучу всякого вздора о яде, игле и всякой дребедени. – Он повернулся к секретарю. – Блэйн, ну разве я не писал тебе, что это обернется неприятностями, когда я вернусь?

– Да, сэр, – кивнул секретарь. – На одиннадцать тридцать у вас назначена встреча с представителем прокурора округа Уэстчестер. Я не успел вас об этом предупредить.

Я позволил себе ухмыльнуться лишь мысленно.

– Это не вздор, мистер Кимболл. Барстоу был убит отравленной иглой, выпущенной из рукоятки драйвера. Таковы обстоятельства вкратце. А теперь послушайте. Вот вы на площадке «ти», готовитесь начать игру. Вас четверо, у каждого свой носильщик… Нет, вы послушайте, не перебивайте. Это серьезно. Вы у первой метки. По мячу бьет Ларри Барстоу. Потом ваш сын Мануэль. Подошла очередь Питера Оливера Барстоу. Вы стоите рядом с ним, помните? Его мяч скатывается с подставки. Ваш носильщик возвращает его на место, потому что мальчик Барстоу где-то в стороне ищет мяч. Припоминаете? Барстоу готов нанести удар, но у него нет драйвера, так как его сумка у мальчика. И тогда вы говорите: «Возьмите мой». Ваш носильщик протягивает ему ваш драйвер. Помните? Он бьет вашей клюшкой, тут же подскакивает и начинает тереть живот, потому что его ужалила оса. Это была та оса, что вылетела из вашего драйвера и убила его. Он умер через двадцать минут.

Кимболл слушал меня с насупленным видом, озабоченности и веселья на его лице как не бывало. Он продолжал хмуриться. Когда же заговорил, речь его не была долгой:

– Вздор!

– Нет, – возразил я. – Вы не можете превратить это во вздор, просто назвав так. Впрочем, вздор или нет, именно вашим драйвером Барстоу воспользовался на площадке «ти». Вы это помните?

– Да, помню, – кивнул он. – Я не думал об этом, но теперь, когда вы напомнили, я вижу всю сцену совершенно отчетливо. Это было в точности как вы…

– Мистер Кимболл! – Секретарь приступил к своим обязанностям. – Быть может, было бы лучше, если бы вы… То есть по зрелом размышлении…

– Лучше, если бы я – что?.. Нет, Блэйн. Я знал, что будут неприятности, даже не сомневался. Конечно же, Барстоу бил моим драйвером. С какой стати мне это скрывать? Я едва знал Барстоу. Конечно же, история с отравленной иглой – полнейший вздор, но от этого она не перестает быть неприятностью.

– Она обернется еще хуже, чем неприятностью, мистер Кимболл. – Я подъехал в кресле к нему поближе. – Слушайте. Пока полиции неизвестно, что Барстоу пользовался вашей клюшкой. Окружной прокурор тоже не знает. Я вовсе не предлагаю, чтобы вы от них что-либо скрывали, они и так все вынюхают. Но считаете вы отравленную иглу вздором или нет, они-то не считают. Им известно, что Барстоу убит иглой, вылетевшей из его драйвера на площадке «ти», а когда они выяснят, что он бил вашей клюшкой, – что тогда они предпримут? Они, конечно же, не арестуют вас просто так, но вам придется поискать в словаре слово более уместное, чем «неприятность». И мой вам совет: повидайтесь с Ниро Вулфом. Пригласите своего адвоката, если хотите, но не медлите с этим.

Кимболл пощипал себя за губу, потом уронил руку и наконец произнес:

– Силы небесные!

– Да, сэр, все разом.

Он посмотрел на секретаря:

– Ты знаешь, Блэйн, я ни во что не ставлю адвокатишек.

– Точно, сэр.

Кимболл встал:

– Вот так незадача. Я уже говорил тебе, Блэйн, что в мире существует только одна вещь, к которой я имею способности. Торговля. Я хороший торговец, и даже удивительно, что ты считаешь меня мягким по жизни. Мягкосердечным. Я вправду не знаю, как обращаться с более личными сторонами жизни. – Он раскачивался за столом. – М-да, это, кажется, посерьезнее, чем неприятность. Силы небесные! Как бы ты поступил, Блэйн?

Я бросил взгляд на секретаря. Он колебался:

– Если вы хотите повидаться с этим Ниро Вулфом, я мог бы поехать с вами. Но на вашем месте я нанял бы адвоката.

– Какие у меня назначены встречи?

– Да все обычные, ничего важного. В одиннадцать тридцать человек от прокурора округа Уэстчестер.

– Обойдусь без него. Придумай какую-нибудь отговорку. Что там с котировками?

– Устойчивы на момент открытия. Хлопок падает.

Кимболл повернулся ко мне:

– Где этот Ниро Вулф? Приведите его сюда.

– Это невозможно, мистер Кимболл. Он… – (Вулф как-то прознал, что в беседе с клиентом я назвал его немощным, и мне не хотелось повторения того, что за этим последовало.) – Он эксцентричный гений. Это всего-то на Тридцать пятой улице. Моя машина внизу, и я с удовольствием вас подвезу.

– В своей жизни я встречал только одного гения, – ответил Кимболл. – Это был аргентинский ковбой. Гаучо. Ладно. Подождите меня в приемной.

В комнате, где я побывал в самом начале, я уселся на краешек стула. Встреча с Э. Д. Кимболлом, взгляд на него и разговор с ним каким-то образом прочистили мне мозги. Я ясно осознал то, что должен был понять еще прошлым вечером: в ту минуту, когда обнаружилось, что именно драйвер Кимболла был превращен, как выразился Вулф, в смертоносную игрушку, и когда на сцене появился старший Кимболл, мы, вероятно, вышли на финишную прямую. Это было все равно как обнаружить убитого, чудом вернуть его к жизни и выяснить у него, кто убийца. Вот кем оказался Э. Д. Кимболл – человеком, которого убили, но который все еще жив. Мне необходимо было отвезти его в дом Вулфа и тут же накрепко запереть дверь. И отвезти прежде, чем Корбетт повидается с ним… или, если уж на то пошло, кто угодно. Вообще кто угодно. Откуда мне было знать, что это не секретарь Блэйн Квадратная Челюсть заказал драйвер и выискал возможность подсунуть его в сумку Кимболла? Может, в тот самый момент, пока я сижу на краешке стула, Блэйн вонзает нож в Кимболла, как перед этим в Карло Маффеи…

Было без десяти одиннадцать. Я вскочил и принялся расхаживать туда-сюда по приемной. Человек Андерсона – я был уверен, что им окажется Корбетт, – должен прибыть в половине двенадцатого. В его тупую башку вполне могла прийти мысль приехать пораньше и подождать. Я уже было решил попросить девушку за конторкой позвонить Блэйну, как внутренняя дверь открылась и появился Кимболл в шляпе. Как же я ему обрадовался! Он кивнул мне, и я подскочил к входным дверям и распахнул их перед ним.

Когда мы зашли в лифт, я спросил:

– Мистер Блэйн не едет?

– Здесь он нужен больше, чем мне, – покачал головой Кимболл. – Мне нравится ваше лицо. Я считаю, что обычно лица людей мне все-таки нравятся, и это неизменно себя оправдывает. Доверие – одна из прекраснейших вещей на земле, доверие – твой напарник.

Да уж, подумал я, готов поспорить, удачливый торговец вроде тебя может извести уйму доверия.

До места, где я припарковал «родстер», надо было пройти лишь полквартала. Я срезал как только мог, чтобы избежать основного потока машин, и было уже около четверти двенадцатого, когда я отворил перед Кимболлом дверь дома Вулфа.

Я отвел Кимболла в гостиную и попросил подождать три минуты, потом вернулся к входной двери и убедился, что она заперта на засов. Затем прошел на кухню. Фриц готовил пирожки с вишней. Он только вытащил противень из духовки, и я стащил один и поспешно запихал в рот, после чего посыпал проклятиями, так как едва не спалил язык. Я проинструктировал Фрица:

– Один гость к ланчу, и чтобы никакого яда! И будь внимателен, кого впускаешь. Возникнут сомнения – зови меня.

Вулф сидел за столом в кабинете. Едва лишь завидев его, я раздраженно застыл, поскольку он устроил форменное безобразие. В его столе был только один ящик, широкий и неглубокий, посередине. С тех пор как с бочкового пива, хранившегося в подвале и подаваемого в кувшине, он перешел на пиво в бутылках, у него появилась привычка выдвигать ящик и бросать в него пробку с открытой бутылки. Фрицу дела не было до ящиков в кабинете, я же знал, что Вулфом владеет безумная идея, будто он откладывает пробки с какой-то целью, и потому их не трогал. И вот теперь он наполовину выдвинул ящик, рассыпал пробки по всей столешнице и собирал их в кучки.

– Мистер Э. Д. Кимболл в гостиной, – процедил я. – Хотите, чтобы он пришел и помог вам?

– Черт! – Вулф осмотрел свои кучки и беспомощно уставился на меня, потом вздохнул. – Он не может немного подождать?

– Ну конечно, сколько угодно! Как насчет следующей недели?

Вулф снова вздохнул:

– Будь оно проклято! Веди его.

– С этим хламом на столе?.. Ладно, я сказал ему, что вы со странностями. – До этого я говорил тихо, а теперь еще больше понизил голос, давая ему понять, как все принял Кимболл и что я ему сообщил.

Вулф кивнул, и я отправился за Кимболлом.

К Кимболлу вернулось его обеспокоенно-веселое выражение лица. Я представил его и вытащил для него кресло, а после того как они с Вулфом обменялись несколькими словами, обратился к шефу:

– Если я вам не нужен, сэр, я займусь теми отчетами.

Он кивнул, и я устроился за своим столом, обложившись бумагами да прикрытой папкой с промокашками, которые в подобных случаях использовал в качестве блокнота. Я стенографировал с такими сокращениями, что мог записывать каждое слово беглой речи и при этом для невнимательного взгляда создавать впечатление, будто я роюсь в поисках старого счета за деликатесы.

– Вы совершенно правы, мистер Кимболл, – говорил Вулф. – Срок человека дан ему только из милости. И существует множество средств, с помощью которых он может быть ограничен в правах: наводнение, голод, война, супружество… не говоря уже о смерти, самом удовлетворительном из всех, потому что она закрывает вопрос окончательно.

– Силы небесные! – Кимболл никак не мог угомониться. – Не понимаю, почему же она должна быть удовлетворительной.

– К выяснению этого вы подошли весьма близко в позапрошлое воскресенье. – Вулф указал на него пальцем. – Вы занятой человек, мистер Кимболл, и вы только что вернулись в свой офис после недельного отсутствия. Почему же при подобных обстоятельствах вы выкроили время этим утром, чтобы повидаться со мной?

Кимболл уставился на него:

– Именно это я и хочу, чтобы вы объяснили мне.

– Хорошо. Вы пришли, потому что озадачены. Это нежелательное состояние для человека в крайней опасности, в каковой вы и пребываете. На вашем лице я не вижу признаков ни тревоги, ни страха, одно лишь замешательство. И это поразительно, поскольку мне известно, что вам сообщил мистер Гудвин. А он проинформировал вас, что четвертого июня, двенадцать дней назад, Питер Оливер Барстоу был убит по чистой случайности и эта случайность спасла вам жизнь. Вы восприняли его слова, мягко говоря, с недоверием. Почему?

– Потому что это чушь! – Кимболл начал проявлять нетерпение. – Ерунда!

– Ранее вы назвали это вздором. Почему же?

– Да потому, что это вздор и есть. Если полицейские, сталкиваясь с чем-то, что выше их понимания, выдумывают какую-то байку, чтобы найти для себя оправдания, – это нормально. Я придерживаюсь взглядов, что каждый волен заниматься своим делом как хочет. Но пускай даже не мечтают, чтобы я вступил в это предприятие с ними на паях. Пусть оставят меня в покое. Я занятой человек. У меня есть дела поважнее. Вы ошибаетесь, мистер Вулф. Я приехал к вам не потому, что озадачен, и уж конечно не для того, чтобы позволить вам запугать меня. Я приехал потому, что полиция, несомненно, попытается втравить меня в историю, которая доставит мне кучу неприятностей и нежелательную известность. Ваш человек дал мне понять, что вы могли бы подсказать мне, как этого избежать. Если так – приступайте. Я заплачу. Если – нет, то так и скажите. Я поищу советчика получше.

– Что ж… – Вулф откинулся на спинку кресла и принялся изучать лицо брокера из-под прикрытых век, наконец он покачал головой. – Боюсь, избавить вас от неприятностей, мистер Кимболл, не в моих силах. При некоторой удаче я мог бы подсказать вам, как избежать смерти. Но даже это не наверняка.

– Никогда не надеялся избежать смерти.

– Оставьте ваши каламбуры. Естественно, я имею в виду насильственную смерть. Буду с вами честен, сэр. Если я не говорю вам «до свидания» и не отпускаю вас по делам, то вовсе не из убеждения, что вы хорохоритесь перед лицом смерти как последний дурак. Я далек от некоторых христианских побуждений, поскольку полагаю, что человека нельзя спасать против его воли. В данном случае мной руководит своекорыстие. Миссис Барстоу предложила вознаграждение в пятьдесят тысяч долларов тому, кто изобличит убийцу ее мужа. И я намерен изобличить его. Для этого мне нужно всего лишь выяснить, кто пытался убить вас четвертого июня и, благоразумно выждав какое-то время, вернется к своему замыслу, если ему не помешать. Ваша помощь упростит ситуацию для нас обоих. Ну а если вы откажетесь помочь, что ж… Весьма вероятно, что какая-нибудь оплошность убийцы или его невезение позволят мне после успешной второй попытки привлечь его к ответу за неудачную первую. Естественно, мне без разницы.

Кимболл покачал головой, однако не встал, а, наоборот, поудобнее устроился в кресле. И по-прежнему он не проявлял каких-либо признаков тревоги, просто выглядел заинтересованным.

– Вы хороший оратор, мистер Вулф. Не думаю, что вы будете полезны мне, поскольку, кажется, питаете слабость к байкам, как и полиция, но оратор вы хороший.

– Благодарю. Вам нравится, когда хорошо говорят?

– Мне нравится все хорошее, – кивнул Кимболл. – Хорошая речь, хорошая торговля, хорошие манеры, хорошая жизнь. Я вовсе не подразумеваю богатую жизнь, я имею в виду именно хорошую. Я сам мечтал о такой и склонен думать, что и все остальные также стремятся к этому. Понятно, не всем это удается, но, уверен, все хотя бы пытаются. Я размышлял об этом в машине, пока ехал сюда с вашим человеком. Я вовсе не говорю, что рассказанная им история не произвела на меня впечатления. Произвела, конечно же. Когда я сказал ему, что это вздор, то говорил серьезно, да и сейчас не шучу, но все-таки она заставила меня задуматься. А что, если кто-то пытался меня убить? Кто бы это мог быть?

Он умолк, и Вулф прошептал:

– Ну и кто бы это мог быть?

– Никто, – выразительно ответил Кимболл.

Я подумал, если и он окажется таким же милым, как Барстоу, что его и комар не осмелится укусить, то с меня довольно.

– Я как-то встречался с человеком, – заметил Вулф, – который убил двоих, поскольку его обошли в сделке с лошадьми.

– Хорошо, что он не занимался зерном, – рассмеялся Кимболл. – Если бы его способ сбивать цену был всеобщим, то меня убили бы не один раз, а миллион. Я хороший торговец, и это единственное, чем я горжусь. И я люблю пшеницу. А вы, конечно же, любите байки и достойных убийц. И это правильно, это ваш бизнес. Но я люблю пшеницу. Вы знаете, что в мире сейчас семьсот миллионов бушелей пшеницы? И я знаю, где в данную минуту находится каждый бушель. Каждый.

– Вам самому, вероятно, принадлежит сотня или около того.

– Нет, ни одного. Я пока вне игры. Вернусь к ней завтра или на следующей неделе. Но повторюсь, я хороший торговец. Я брал верх во множестве сделок, но никто не жалуется, потому что я соблюдаю правила. Об этом я и думал по дороге сюда. Мне неизвестны все подробности дела Барстоу, только то, что прочел в газетах. Насколько я понимаю, драйвера так и не нашли. А я и не верю, что он вообще когда-либо существовал. Но если вдруг его и отыщут, мне все же будет трудно поверить, хотя я и одалживал свою клюшку Барстоу на площадке «ти», будто кто-то предназначал его для меня. Я соблюдаю правила и всегда играл честно, и в бизнесе, и в личной жизни.

Он умолк, а Вулф прошептал:

– Вред бывает разным, мистер Кимболл. Действительным и воображаемым, материальным и духовным, ничтожным и смертельным…

– Я никому не причинял вреда.

– Вот как? Быть такого не может. Сущность святости – в искуплении. Если позволите, возьмем в качестве примера меня. Разве я никому не причинял вреда? Вот уж не знаю, с какой стати ваше присутствие должно подвигнуть меня на исповедь, но тем не менее. Забудьте об убийстве Барстоу, если для вас это вздор. Забудьте о полиции – мы найдем способ избавить вас от неприятностей, которые она может доставить. Я бы с удовольствием продолжил беседу с вами, если только неотложные дела не требуют вашего участия. Я не хотел бы отвлекать вас от чего-то срочного.

– Не отвлечете. – Вид у Кимболла был довольный. – Появится что-нибудь срочное, я этим займусь. Контора справлялась без меня целую неделю, справится и еще час-другой.

Вулф одобрительно кивнул:

– Может, пива?

– Нет, спасибо, я не пью.

– Н-да… – Вулф нажал кнопку. – Вы удивительный человек, сэр. Вы научились воздерживаться, и при этом вы хороший бизнесмен и философ… Один стакан, Фриц… Однако мы говорили о причинении вреда, и я замахнулся на исповедь. Так причинял ли я кому-нибудь вред? Вопрос, конечно же, риторический. Не стану строить из себя негодяя, и мне знакомы романтические угрызения совести. Но даже так, со всеми допущениями, мне трудно понять, почему я до сих пор жив. Менее года назад человек, сидевший в том же самом кресле, что и вы сейчас, пообещал меня убить при первой же возможности. Из чисто корыстных побуждений я выбил из-под него все основы его существования. Не далее как в двадцати кварталах отсюда живет женщина, весьма умная, чей аппетит и настроение значительно улучшит известие о моей смерти. Подобные примеры я мог бы перечислять практически до бесконечности. Но есть и другие, признаться в которых сложнее и которые невозможно оправдать… Спасибо, Фриц.

Вулф извлек открывашку из ящика, откупорил бутылку, бросил пробку в ящик и закрыл его. Потом наполнил бокал и разом осушил его. Кимболл отозвался:

– Естественно, каждому приходится брать на себя риски своей профессии.

– В вас снова говорит философ, – кивнул Вулф. – Нетрудно заметить, мистер Кимболл, что вы культурный и образованный человек. Быть может, вы поймете ту невразумительную философию, которая побуждает – ну, меня, например, – упорствовать в поступках, заслуживающих безусловного порицания. В настоящее время под этой крышей, на верхнем этаже, обитает женщина, которая не может желать мне смерти исключительно потому, что ее сердце запечатано для злобы кротостью. Я мучаю ее ежедневно, ежечасно. Знаю, что мучаю, и осознание этого терзает меня. И все же я упорствую. Вы поразитесь невразумительности моей философии и глубине терзаний, когда я вам скажу, что эта женщина – моя мать.

Я записал, как он и сказал, и с трудом удержался от того, чтобы удивленно на него посмотреть. Он сказал это так убедительно, почти спокойным голосом, однако создав при этом впечатление, будто его глубинное чувство столь непомерно, что подавляется лишь железной волей. На какую-то секунду – черт бы его побрал! – я почти проникся сочувствием к его матери, хотя не кто иной, как я, при ежемесячном сведении банковских счетов переводил ей средства в Будапешт, где она жила.

– Силы небесные! – только и произнес Кимболл.

Вулф осушил еще один стакан и медленно покачал головой:

– Вы поймете, почему я могу перечислить разные виды вреда. Я знаком с ними отнюдь не понаслышке.

Мне показалось, что Кимболл не улавливает намека. Вид у него был сочувственный и самодовольный. Да и вообще он ухмылялся:

– Интересно, с чего вы решили, что я образованный человек?

– Разве это не очевидно? – поднял брови Вулф.

– Это комплимент, если вы так решили. Я бросил школу в Иллинойсе, когда мне было двенадцать, и сбежал из дому. Вообще-то, это и домом не было. Я жил с дядей и тетей. Мои родители умерли. С тех пор я ни дня не посещал школу. Если я и образован, то это моя заслуга.

– Не самый худший выход. – Голос Вулфа звучал низко и тихо, не громче шепота. К такому тону он обычно прибегал, чтобы исподволь подтолкнуть собеседника к откровениям. – И вы еще одно доказательство тому, сэр. А Нью-Йорк сам по себе неплохая школа для юноши, если тот обладает сильным характером.

– Возможно, и так. Только я отправился не в Нью-Йорк. Я поехал в Техас. Проведя год на Выступе[11], я перебрался в Галвестон, а оттуда в Бразилию и Аргентину.

– Вот оно как! Характера вам и вправду не занимать, а образование у вас космополитическое.

– Ну, я много где побывал. Я прожил в Южной Америке двадцать лет, главным образом в Аргентине. Когда я вернулся в Штаты, мне пришлось чуть ли не заново учить английский. Я пережил… Хм, я пережил много забавного. Повидал много насилия, сам участвовал в нем, но когда бы и где бы это ни происходило, я всегда соблюдал правила. После возвращения в Штаты я торговал говядиной, но постепенно переключился на зерно. Вот где я нашел себя. Зерно требует от человека прозорливости и готовности пришпоривать догадку, как гаучо – лошадь.

– Вы были гаучо?

– Нет, я всегда торговал. Это у меня в крови. А вот мне интересно, поверите ли вы тому, что я скажу… Не то чтобы я стыжусь этого. Порой, сидя у себя в кабинете, когда не менее десяти рынков только и выжидают, в какую сторону меня занесет, я вспоминаю об этом и испытываю гордость. Два года я был разъездным торговцем.

– Не может быть!

– Может. Три тысячи миль за сезон в седле. Это до сих пор сказывается на походке.

Вулф смотрел на него с восхищением:

– Да вы настоящий кочевник, мистер Кимболл! Конечно, вы женились не тогда.

– Нет, женился я позже, в Буэнос-Айресе. У меня была контора на Авенида-де-Майо… – Он осекся.

Вулф выпил еще один стакан пива. Кимболл следил за его движениями, однако взгляд его явно был обращен внутрь себя самого. Что-то прервало его речь и перенесло на другую сцену.

Вулф кивнул ему и прошептал:

– Воспоминание… Понимаю…

Кимболл кивнул в ответ:

– Да, воспоминание… Странно. Силы небесные! Можно подумать, что его вызвали ваши слова о вреде. Различных видах его. Воображаемом. Смертельном. Но ничто из этого не имеет отношения к делу. Ущерб был причинен мне. И отнюдь не воображаемый. У меня тоже есть совесть, как и у вас, но навряд ли в этом есть что-то романтическое.

– Вред был причинен вам.

– Да. Едва ли не худший из тех, что может вынести человек. Прошло тридцать лет, но это до сих пор причиняет боль. Я женился на девушке, прекрасной аргентинке, и у нас родился мальчик. Ему было всего два года, когда я вернулся из поездки на день раньше и застал в своей постели лучшего друга. Мальчик играл на полу с игрушками. Я соблюдаю правила. Я говорил себе уже тысячу раз, что, если бы пришлось сделать это снова, я поступил бы так же. Я выстрелил дважды…

– Вы убили их, – прошептал Вулф.

– Да. Кровь потекла по полу и дотекла до одной из игрушек. Я оставил мальчика там… Я часто задавался вопросом, почему не пристрелил и его. Хотя был уверен, что он не мой сын… И пошел в бар и напился. То был последний раз, когда я напился…

– Вы отправились в Штаты?

– Чуть позже, через месяц. Вопрос о бегстве не стоял, в Аргентине подобная причина – не повод уносить ноги, но я закрыл все дела и навеки оставил Южную Америку. Вернулся туда лишь раз, четыре года назад.

– Вы взяли мальчика с собой?

– Нет. Именно за этим я и возвращался. Мне он, естественно, был не нужен. Его забрала семья моей жены. Они жили в пампе, где я ее и встретил. Мальчика звали Мануэль, как и моего друга. Это я предложил назвать сына в его честь. Я уехал один и в одиночестве прожил двадцать шесть лет. Я нашел, что рынок – жена получше той, с которой я пытался обрести семейное счастье. Наверное, все это время меня терзали сомнения, а может, человек с возрастом просто смягчается. Может, мне стало слишком одиноко или я захотел убедить себя, что у меня действительно есть сын. Четыре года назад я привел дела в порядок и отправился в Буэнос-Айрес. Я нашел его сразу. Семья жены обанкротилась, когда он был еще подростком, и почти все они умерли. Ему пришлось нелегко, но он проявил себя молодцом. Когда я нашел его, он был одним из лучших летчиков аргентинской армии. Мне пришлось уговаривать его оставить все. Какое-то время он пытался работать у меня, но оказался совершенно не годен для торговли и в итоге занялся авиационным бизнесом на мои средства. Я купил поместье в Уэстчестере, построил там новый дом и теперь лишь надеюсь, что, когда он женится, в его жизни не будет поездки, которая завершится, как та моя.

– Он, конечно же, знает… о матери?

– Не думаю. Даже не знаю, это никогда не упоминалось. Надеюсь, нет. Не то чтобы я испытывал раскаяние. Если бы мне пришлось снова оказаться перед выбором, я поступил бы так же. Я не притворяюсь – даже перед ним, – что Мануэль именно тот сын, которого я хотел бы иметь, если бы мог выбирать. В конце концов, он аргентинец, а я из Иллинойса. Но его фамилия Кимболл, и у него есть голова на плечах. У него появится американская девушка, я надеюсь, и все уладится.

– Бесспорно. – Вулф не прикасался к своему пиву столь долго, что вся пена в нем осела и по виду оно стало смахивать на чай. Он взялся за стакан и выпил. – Да, мистер Кимболл, вы действительно правы: ущерб был причинен вам. Но вы, скажем так, с этим разобрались. Если мальчику и был нанесен вред, вы великодушно возместили его. Ваше признание вряд ли сравнимо с моим по бесславности. Я волей-неволей признаю вину. Как сказал бы мистер Гудвин, отбоя мне не дождаться. Но если мальчик ощущает причиненный ему вред?

– Нет.

– Но если все-таки да?

Тут я увидел, что Кимболл опустил глаза. Порой взгляд Вулфа выдержать не так-то просто, но Кимболл-торговец должен был устоять перед любым взглядом. Но нет, не устоял. Он даже не пытался поднять глаза. Внезапно он встал и заявил:

– Не ощущает. Я не злоупотреблял вашим признанием, мистер Вулф.

– Да, пожалуйста, сэр. – Вулф не шелохнулся. – Пожалуйста, употребляйте как хотите. Почему же не проявить честность? Для невиновного я совершенно не опасен. – Он посмотрел на свои часы. – Через пять минут подадут ланч. Поешьте со мной. Я не притворяюсь вашим другом, но, можете не сомневаться, не замышляю зла против вас или того, что вы считаете своим. Тридцать лет назад, мистер Кимболл, вы столкнулись с мучительным разочарованием и действовали решительно. Вы утратили свою уверенность? Давайте посмотрим, что можно сделать. Останьтесь на ланч.

Но Кимболл не остался. Собственно говоря, мне показалось, что он впервые за все это время выглядел испуганным. Его единственным желанием было убраться отсюда. Это ставило меня в тупик.

Вулф попытался уговорить его остаться, но Кимболл был тверд. Внешне он справился с испугом и стал сама вежливость. Силы небесные, он и понятия не имел, что уже так поздно! Ему очень жаль, что Вулф не смог предложить ничего, что помешает полиции доставить ему неприятности. Он надеется, что Вулф понимает: их разговор был сугубо конфиденциальным.

Я проводил Кимболла до двери и предложил подбросить его до конторы, но он сказал, что возьмет на углу такси. С крыльца я наблюдал, как он удаляется. Он оказался прав: действительно, по его походке можно было заметить, что он много времени провел в седле. Его колени выгнулись наружу.

Когда я вернулся в кабинет, Вулфа там не было, поэтому я направился в столовую. Он стоял перед креслом, собираясь в него садиться, а Фриц готовился подтолкнуть кресло сзади. Когда он устроился, сел и я. Вулф никогда не обсуждал дела за едой, но я подумал, что сегодня мог бы сделать исключение. Ничего подобного. Впрочем, одну традицию он все-таки нарушил. Обычно он любил разглагольствовать за едой, неспешно болтать о любой чепухе, какая только приходила ему в голову, и скорее, как я подозревал, с самим собой, чем со мной, хотя, уверен, публикой я всегда был благодарной. В тот же день он не произнес ни слова. Я видел, как, поглощая еду, он периодически вытягивает и втягивает губы. Он даже позабыл похвалить Фрица за блюда, так что, когда тот убирал со стола перед кофе, я подмигнул ему, а Фриц кивнул в ответ с серьезной улыбкой, словно говоря, что все понимает и вовсе не в обиде.

После обеда Вулф уселся в кресло в кабинете, все так же молча. Я привел в порядок бумаги на своем столе, вытащил из папки с промокашками использованные листы и скрепил их. Потом сел и стал ждать, когда к Вулфу вернется настроение. Через некоторое время он испустил вздох, которого кузнечным мехам хватило бы на целый день работы, оттолкнулся от стола вместе с креслом, чтобы открыть ящик, и принялся сгребать в него кучки бутылочных пробок. Я наблюдал за ним. Когда все пробки оказались внутри, а ящик закрыт, он произнес:

– Мистер Кимболл – несчастный человек, Арчи.

– Мошенник он, – парировал я.

– Возможно. Но тем не менее несчастный. Он осажден со всех сторон. Его сын хочет его убить и от желания переходит к действиям. Но если Кимболл признáет это даже перед самим собой, его песенка спета, и он понимает это. Его сын, а через него будущие Кимболлы – всё, ради чего ему стоит жить. Поэтому он не может этого признать и не признаёт. Но если он будет упорствовать и ничего не предпримет, то и тогда он конченый человек, так как вскоре умрет, причем весьма неприятным образом. Дилемма, неразрешимая для него, что неудивительно, ведь ее осложняют и другие обстоятельства. Ему нужна помощь, но просить о ней он не осмеливается. Не осмеливается же по той причине, что, как и все смертные дураки, надеется на чудо. А вдруг – он отвергает это, но ни один человек, как бы жалок он ни был, не минует этого «а вдруг», – а вдруг сын действительно пытался убить его и случайно убил вместо него Барстоу? Не увидит ли сын в этой случайности знак свыше? Не удастся ли склонить его – отец может даже все с ним обсудить, как мужчина с мужчиной, – не удастся ли склонить сына к разумной сделке с судьбой, чтобы он сохранил жизнь отцу взамен той, что отнял неумышленно? Так Кимболл мог бы выжить, чтобы увидеть внука у себя на коленях. Но пока эта сделка, самая блистательная за всю его карьеру, не заключена, над ним будет висеть огромная и постоянная угроза. Подобного вполне хватило бы, чтобы запугать человека помоложе и почестнее. Однако он не осмеливается просить о помощи, поскольку, поступив так, подверг бы своего сына такой же огромной опасности, с какой столкнулся сам. Поразительная дилемма. Едва ли когда я встречал человека, оказавшегося между столькими огнями, сплошь испепеляющими. Это настолько поразило Кимболла, что он поступил так, как, полагаю, поступал весьма редко. Он повел себя как осел. Подставил своего сына под удар, не позаботившись о защите для самого себя. Факты, внушающие страх, он разболтал, а сам страх отверг.

Вулф замолчал, откинулся на спинку кресла, опустил подбородок и сплел пальцы на животе.

– Понятно, – отозвался я. – Понятно с Кимболлом. Теперь Мануэль. Я же говорил вам, что он нервирует меня. Но если оставить это в стороне, почему бы мне не сесть за пишущую машинку и не составить список имеющихся у нас великолепных доказательств, что это он убил Барстоу?

– Черт побери! – вздохнул Вулф. – Знаю, картину необходимо покрыть лаком. Но банка пуста, Арчи. По сути, и банки-то самой нет. Ничего нет.

– Могу я внести предложение? В Армонке есть летное поле, которое всего в нескольких милях от Плезантвиля. Могу я поехать туда и поспрашивать?

– Можешь. Но я сомневаюсь, что он воспользовался общественным аэродромом. Он предпочел бы частный. Так что сначала попробуй следующее. Запиши.

– Много?

– Совсем немного.

Я взял папку и карандаш. Вулф продиктовал:

Прошу связаться со мной видевших, как я посадил свой самолет на пастбище в понедельник вечером, пятого июня. Поделюсь выигрышем в пари.

– Хорошо, – заметил я. – Превосходно. Но это могло быть и поле для гольфа.

– Слишком много народу, – покачал головой Вулф. – Да и гольфисты здорово возмутились бы. Оставь пастбище. Его название придется уточнить… Нет, не по телефону. По пути остановись у редакции «Таймс», подай объявление и позаботься, чтобы ответы могли получить только мы. И еще… Обратись в другие газеты, утренние и вечерние, приняв такие же меры предосторожности. Мануэль Кимболл достаточно находчив, чтобы смешать нам карты. Если он увидит объявление, то может попробовать получить ответы на него.

– Понятно, я поехал.

– Один момент. Уайт-Плейнс ближе Армонка?

– Да.

– Тогда по пути загляни к Андерсону. Расскажи ему все, но помалкивай про Карло Маффеи и Аргентину. Сделай ему подарок, этакий широкий жест. Еще скажи, что Э. Д. Кимболлу угрожает опасность и ему необходима защита. Кимболл, естественно, откажется от нее, и данная мера окажется напрасной. Тем не менее если уж вмешиваешься в деятельность склонных к насилию лиц, чем мы с тобой и занимаемся, то это налагает на тебя и определенные обязательства, которыми не стоит пренебрегать.

Я знал, что сделать это придется, но все же сказал:

– Я бы скорее дал на чай контролеру в метро, чем поделился бы с Андерсоном хоть толикой информации.

– Теперь уже поделись, – ответил Вулф, – может, мы сможем выставить ему счет.

Глава 14

Со всеми этими остановками из-за подачи объявлений и транспортным потоком летнего пятничного дня я добрался до конторы окружного прокурора в Уайт-Плейнсе лишь около четырех часов. Я даже не потрудился заранее позвонить и выяснить, будет ли Андерсон или Дервин на месте, потому что мне все равно надо было проезжать через Уайт-Плейнс по пути в Армонк.

Они были там оба. Девушка за конторкой улыбнулась, когда я подошел к ней, и это пришлось мне по душе. Когда они перестают вас вспоминать, это означает, что вы утратили свой блеск. Вместо того чтобы поинтересоваться моим именем или кого я хочу повидать, она кивнула и нажала на рычаг коммутатора. Я спросил:

– Возвращение блудного сына?

– Скорее, заклание жирного тельца, – парировала она.

Девушка пару секунд переговорила по телефону, тут же одна из дверей распахнулась, и появился Дервин. Он подошел ко мне:

– Чего вы хотите?

– Какой горячий прием! – ухмыльнулся я. – Может, срочно вызовете Бена Кука? – И пока он не забился в припадке, я продолжил: – Хочу кое-что сообщить мистеру Андерсону. Или вам обоим.

Я так и не выяснил – и не знаю этого по сей день, – чем, по мнению этой уайт-плейнсовской компашки, они занимались все эти шесть дней после вскрытия. Намек-другой имелся, конечно же. В ту пятницу Андерсон сообщил мне, что Корбетт провел два дня в Холландском университете. Может, до них дошел слушок, что Барстоу оставил кого-нибудь из студентов в классе на час после лекций или же какая другая сенсация. Я знаю, что они и на милю не подошли к чему-нибудь хотя бы теплому. В это трудно поверить, но до моего рассказа Андерсон даже не знал, что Барстоу явился на игру с новыми клюшками, которые ему подарила жена на день рождения. Сам же я в тот день разжился лишь одной новостью: нью-йоркский эксперт-химик со всей определенностью заявил, что в крови Барстоу выявлен змеиный яд. Именно из-за этого отчета Андерсон и Дервин даже не вспоминали о клюшках, доверчиво сосредоточившись на щитомордниках. И хотя признавать это чертовски досадно, заключение эксперта доставило и мне несколько неприятных часов. Пускай оно совершенно не давало объяснений присутствию иглы в животе жертвы, но я сталкивался и с более странными находками, которые объяснялись чистым совпадением. Щитомордники в Уэстчестере не редкость. Что, если в то воскресенье один из этих гадов попался Барстоу на поле для гольфа в клубе «Грин медоу» и укусил его? В ногу или куда-нибудь еще. Тут было над чем поломать голову. Отчет о змеином яде в газеты не попал. Я сам узнал о нем только после того, как все выложил Андерсону и Дервину, так что моего слога эта весть не испортила.

Но даже если бы щитомордники толстым слоем устилали фервей «Грин медоу», Андерсон и Дервин никак не могли обойти тот факт, что Ниро Вулф точно предсказал результаты вскрытия.

Дервин повел меня в кабинет Андерсона. Окружной прокурор общался там с каким-то человеком, судя по виду, не детективом, а скорее адвокатом. Я уселся и нахлобучил шляпу себе на колено. Андерсон набросился на меня:

– Что у вас там?

И до чего же он мне не нравился! Я не мог даже позабавиться на его счет, если уж на то пошло. Что бы такого неприятного ни заключали его физиономия или манеры, оно коренилось в нем столь глубоко и было так примитивно, что для подлинного удовлетворения требовалось заехать ему в нос с размаху. Дервин был не такой. Не скажу, чтобы питал к нему слабость, но посмеяться над ним можно было вволю.

– Информация от Ниро Вулфа. Возможно, вам стоит позвать стенографистку.

Он не мог сначала не отпустить замечаний, однако я проявил терпение и воздержался от ответов. Какой смысл придумывать уйму колкостей, если я не мог отпустить ту, что хотел? Так что довольно скоро он понял, что ничего не добьется, и позвал стенографистку. Тогда я выпалил свою информацию. Я рассказал о подарке на день рождения, о местонахождении сумки для гольфа Барстоу и кто ее туда забросил, о драйвере, одолженном у Кимболла на площадке «ти». Я посоветовал им выяснить все о сумке Кимболла – где он ее хранит, кто имеет к ней доступ, – хотя и знал, что любое действие в данном направлении ничего не даст. Наверняка у Мануэля было множество возможностей добиться своего. Затем я передал им сообщение Вулфа о необходимости защиты Кимболла. Я постарался сделать его выразительным. Сказал, что, по мнению Вулфа, бремя ответственности за жизнь гражданина, которому угрожает опасность, всецело лежит на властях и он, Вулф, не намерен держать ответ перед своей совестью или перед законом за то, что в любой момент может случиться с Э. Д. Кимболлом.

Потом Андерсон стал задавать вопросы. На одни я отвечал, на другие – нет. Какое-то время он упорствовал, пока наконец я не усмехнулся ему в лицо.

– Мистер Андерсон, – заявил я, – вы пытаетесь завлечь меня в ловушку.

Он проявил покладистость:

– Но безуспешно, Гудвин. Буду с вами откровенен. Когда вскрытие подтвердило предсказание Вулфа, я думал, ему известно, кто это сделал. Когда же была объявлена награда и он не востребовал ее, я понял, что он этого не знает. Теперь мы располагаем теми же фактами, что и вы, и даже больше, кроме одной детали: как изначально Вулфу удалось это предсказать? Мне хотелось бы знать, хотя не думаю, что это так уж важно, поскольку Вулф ничего с этого не получит. Но все равно вы могли бы просветить меня на сей счет. Я расскажу вам все. Например, поделюсь, что этим утром в крови Барстоу был выявлен змеиный яд.

– Спасибо. Не придется утруждать себя чтением вечерних газет.

– В газетах этого не будет. Я могу вам сообщить и еще кое-что.

Он так и сделал. Упомянул поездку Корбетта в университет и массу прочего хлама и закончил лекцией о щитомордниках. Желая поскорее отправиться в Армонк и остаться в одиночестве, чтобы осмыслить, не пустышка ли новость о змеином яде, я поблагодарил его, встал и нацепил шляпу. Он рассердился. Но меня это больше не волновало, я напомнил ему о защите Э. Д. Кимболла и вышел.

Я решил сначала заглянуть к Барстоу, раз уж оказался в нескольких милях от их поместья и понятия не имел, сколько времени займет поездка в Армонк. Я позвонил из телефонной будки на Мэйн-стрит и застал Сару Барстоу дома. Через двадцать минут я уже сворачивал на их подъездную дорожку. У ворот стоял тот же охранник. Когда я остановился, он лишь посмотрел на меня и кивком пропустил.

На передней террасе какие-то люди пили чай. Я подошел к боковому входу, и Смолл провел меня в солярий. На этот раз все жалюзи были подняты, поскольку солнце ушло на другую сторону дома. Смолл сообщил, что мисс Барстоу вскоре появится, и спросил, не желаю ли я чая. Я заметил:

– Ты до этого не сам додумался.

Он, естественно, и бровью не повел:

– Мисс Барстоу велела предложить вам чая, сэр.

– Конечно. Кто же еще. Неплохо бы стакан молока.

Через минуту он вернулся с молоком, а когда я выпил половину стакана, вошла Сара Барстоу. Я предупредил ее по телефону, что визит будет дружеским, беспокоиться не о чем. Я поднялся ей навстречу, посмотрел на нее, такую естественную, молодую и дружелюбную, и подумал: если она откроет когда-нибудь клинику для разбитых сердец, то я буду первым в очереди, при условии, конечно, что не окажусь слишком занятым. Я сказал ей вместо приветствия:

– С тех пор как мы виделись в последний раз, вы определенно вздремнули.

– Я проспала целую вечность, – улыбнулась она. – Присаживайтесь.

Я сел и взялся за стакан:

– Благодарю за молоко, мисс Барстоу. Оно великолепно. Сожалею, что оторвал вас от друзей, но много времени я не отниму. Я только что из конторы Андерсона, мило поболтал там. Я рассказал им о подарке на день рождения и о вашей вечерней поездке до парома в Тэрритауне… Да подождите минуту! Вы излишне импульсивны. Это совершенно ничего не значит. Просто стратегия, понимаете? С которой полководцы проигрывают битвы. С этим барахлом покончено. В сумке вашего отца никогда не было поддельного драйвера – ни когда ваша мать подарила ему клюшки, ни в какое-либо другое время. Никто никогда не пытался убить его. Он погиб по чистой случайности.

Сара Барстоу молча таращилась на меня. Я ждал, пока она не переварит новость.

Наконец она произнесла:

– Тогда это было вовсе не убийство… Ниро Вулф ошибся… Но как…

– Я не сказал, что это не было убийством. Вулф не ошибся. Случайность произошла на площадке «ти». Носильщик вашего отца отошел вместе с его сумкой, и ваш отец позаимствовал драйвер у Э. Д. Кимболла. Вот этот одолженный драйвер и убил вашего отца. Всего лишь дрянное стечение обстоятельств. Никто не хотел его убивать.

– Мой отец… Я знала своего отца…

– Да, полагаю, – кивнул я, – вы хорошо знали своего отца. Это все, что я желал сообщить вам, мисс Барстоу. Не хотел говорить по телефону, потому что не знаю, когда Андерсон захочет объявить об этом. Пока это тайна. И мне не хотелось, чтобы вы узнали это от него и тогда, быть может, решили бы, что я вас предал. Если вдруг он окажется излишне любопытным и начнет выяснять, зачем вы выбросили сумку в реку, хотя это уже никому и не нужно, просто пошлите его к черту. Вот почему я рассказал вам об этом. Я посчитал нужным рассказать вам о драйвере Кимболла, чтобы вы не вертелись без сна в своей постели и не гадали, кто же убил вашего отца, поскольку ничего веселого в этом нет. Никто его не убивал. Но я попросил бы вас какое-то время не делиться этой новостью ни с кем, кроме семьи. – Я встал. – Это все.

Она продолжала сидеть, потом подняла на меня взгляд:

– Вы уходите? Думаю, я еще посижу здесь немного. Благодарю вас, мистер Гудвин. Вы не допили молоко.

Я взял стакан, разом осушил его и вышел прочь. Я думал о том, что, пожалуй, мог бы выкроить время заглянуть в ее клинику даже в самый хлопотливый день.

Когда я добрался до Армонка, шел уже седьмой час, но солнце было еще высоко, и на летном поле стояли два самолета, а третий как раз заходил на посадку. Повсюду на ограде и деревянных ангарах было намалевано: «Полет 5 долларов», «Покори небеса» и прочие призывы. Судя по оснащению, аэродром был так себе, не слишком тщательно обустроенный, однако само поле – приличных размеров и плоское как блин – содержалось в порядке. Я припарковался на обочине шоссе и через ворота пошел вдоль одного из ангаров. Поблизости никого не было, за исключением пилота и двух пассажиров, выбирающихся из только что приземлившегося самолета. Я побродил вокруг, заглядывая в двери, и в третьем ангаре обнаружил двоих парней, играющих в орлянку.

Они поднялись и уставились на меня.

– Привет, – кивнул я им и ухмыльнулся. – Мне крайне неловко прерывать вашу игру, но я ищу карту, точнее, несколько переплетенных вместе полетных карт. Может, на самом деле это и не так называется, но я не летчик.

Один из них был еще совсем пацан. Другой, немного старше, в робе механика, покачал головой:

– Мы не торгуем картами.

– Я не о том. Я ищу атлас в красном кожаном переплете. Мой брат оставил его здесь в прошлый понедельник. Это было пятого июня. Может, помните? Он знал, что сегодня я буду проезжать мимо по пути в Беркшир, и попросил заглянуть к вам и забрать его. Он сажал на вашем поле свой личный самолет около шести вечера, а улетел примерно в десять. Он уверен, что наверняка оставил карты где-то у вас.

Механик опять покачал головой:

– Он не приземлялся на этом поле.

– Как так? – разыграл я удивление. – Был, конечно. Уж он-то должен знать, где садился.

– Может, и должен, да вот только не знает, раз говорит, что приземлялся на этом аэродроме. Вот уже больше месяца не было здесь никаких других машин, кроме наших. Разве только на прошлой неделе как-то утром биплан прилетал.

– Да это просто смешно, – изображал я непонимание. – Вы уверены? Может, вас здесь не было.

– Я всегда здесь, мистер. Даже сплю здесь. Лично я считаю, что вашему брату лучше поскорее найти свои карты. Они определенно ему нужны.

– Да уж, похоже на то. А здесь поблизости есть другие аэродромы?

– Не так уж и близко. Есть один в Данбери, еще один возле Поукипзи.

– Что ж… Туда пускай сам тащится. Простите, что помешал вашей игре. Премного благодарен.

– Не стоит.

Я вышел с аэродрома, сел в «родстер» и стал думать, что делать. Этот механик вовсе не похож на человека, который за пять долларов будет держать рот на замке. Выложил без задней мысли, что произошло, точнее, чего не происходило. Армонк отпадал. Поукипзи тоже: Мануэль мог долететь туда за двадцать минут, но ему необходимо было время, чтобы добраться до машины, где бы он ее ни оставил, и доехать до места встречи с Карло Маффеи. Он почти наверняка встречался с ним возле какой-нибудь станции метро в Нью-Йорке, а встреча была назначена на половину восьмого. От Поукипзи ему ни в жизнь было бы не успеть. Из Данбери, пожалуй, успел бы, решил я и направился на север.

Особого восторга это у меня не вызывало, так как сегодня было шестнадцатое июня – годовщина возвращения маленького Томми Уильямсона его родителям в кабинете Вулфа, и мистер и миссис Берк Уильямсон вместе с Томми – уже на четыре года старше, – как обычно, собирались отметить ее обедом с Вулфом. Они каждый год пытались выманить его к себе, но безуспешно. Они были ничего пара, и мне нравился Томми, но более всего меня занимала та важность, которую придавал сему событию Фриц. Он, конечно же, знал, что Уильямсон владеет сетью отелей, и, как мне кажется, стремился продемонстрировать ему, мол, какая жалость, что в отелях ничего приличного не отведаешь. Как сказал бы Сол Пензер, ну, паря, вот это кормежка! Одна пятая этого ценного груза числилась за мной, и вот, вместо того чтобы находиться там и по праву уписывать за обе щеки, в восемь часов вечера в Данбери я страдал в забегаловке, с папоротником и пальмами, за тарелкой с печенкой и беконом, пережаренными выше всякой меры не иначе как на машинном масле.

В Данбери ничего не выгорело. После жирной печенки я отправился на аэродром. Никто ничего не знал. Я послонялся, и наконец, когда уже давно стемнело, объявился человек, который совершенно меня раздосадовал. Он вел учетные записи, хотя и совершенно не нуждался в этом, так как помнил даже время захода солнца с точностью до минуты за все дни после Пасхи. Я уходил от него убежденным, что Мануэль никогда и близко не показывался рядом с этим аэродромом. Хотя летняя ночь была великолепной, я не особенно-то наслаждался поездкой в Нью-Йорк. До Тридцать пятой улицы я добрался уже после полуночи. Уильямсоны ушли, а Вулф отправился спать.

В верхнем ящике моего стола обнаружилась записка, начертанная его изящным вытянутым почерком:

Арчи, если ничего не выяснил, утром займись объявлением о слесаре. И если твои такт и обаяние помогут тебе вновь умыкнуть мисс Фиоре, привези ее сюда в одиннадцать. Н. В.

Поздно ночью я никогда не ем, разве что в самых крайних случаях, но я все равно поплелся на кухню, где выпил стакан молока и печально обозрел остатки, словно страдалец на кладбище, где покоится прах его возлюбленной. Затем поднялся к себе и лег спать.

Проснулся я поздно. За завтраком Фриц рассказал о пропущенном мной обеде, но я проявил интерес лишь из вежливости: вчерашняя еда особо меня не волнует. Просматривая газету, я раскрыл рубрику объявлений, чтобы проверить, появилось ли то, что я подал вчера. Оно там было и, на мой взгляд, смотрелось весьма неплохо. Перед отъездом я немного прибрался в кабинете, поскольку утро обещало быть не ахти каким.

Одна из мелочей, питавших мои сомнения относительно Мануэля Кимболла, заключалась в том, что объявление о слесаре подали в офисе на Нижнем Манхэттене. Разве не удобнее было бы – даже планирующий убийство не будет пренебрегать удобством – обратиться на Таймс-сквер или Сто двадцать пятую улицу? Но конечно же, подобное возражение было несущественным, всего лишь одной из тех мелочей, что приходят в голову, когда ищешь, за что зацепиться. Да и в любом случае я не рассчитывал на что-либо серьезное, занявшись этим объявлением.

Я отправился в отдел тематических объявлений «Таймс» на Нижнем Манхэттене. Попытаться выяснить там, кто принимал объявление два месяца назад, что за тип его подавал, а потом звонил узнать, не откликнулся ли кто, – это все равно что спрашивать спасателя на Кони-Айленде, не помнит ли он того лысого парня, что приходил на пляж в День независимости. По пути я остановился у конторы окружного прокурора и прихватил с собой Пэрли Стеббинса вместе с его значком, но пользу это принесло только Стеббинсу, поскольку я обязался купить ему выпивку. После раскопок в архиве я выяснил, что объявление появилось в номере от шестнадцатого апреля, и хотя сей факт не портил общей картины, выпивки он, на мой взгляд, не стоил.

Я отвез Пэрли обратно в храм правосудия и двинулся на Салливан-стрит.

Миссис Риччи впускать меня явно не собиралась. Она лично вышла на звонок и приняла хмурый вид, стоило ей увидеть меня. Я оскалился и сообщил, что приехал пригласить Анну Фиоре покататься, и вел себя как настоящий джентльмен в ответ на все ее изречения, пока она не навалилась на дверь так, что мой ботинок, предусмотрительно выставленный вперед, едва не выскользнул. Тогда я взял деловой тон:

– Послушайте, миссис Риччи, подождите минуточку! Вы ведь можете выслушать меня, пока переводите дух? Да послушайте же! У Анны неприятности, но не из-за нас, а из-за полиции. Из-за фараонов. Она сообщила нам кое-что, и это может доставить ей серьезные проблемы, если пронюхает полиция. Они пока не знают, и мы не хотим, чтобы узнали, но они кое-что подозревают. Мой шеф хочет научить ее уму-разуму. Он просто обязан. Вы хотите, чтобы она отправилась в тюрьму? Ну давайте же, бросьте разыгрывать оскорбленное достоинство.

Она сверкнула на меня глазами:

– Вы же врете!

– Нет. Что вы! Спросите Анну. Проверьте.

– Ждите здесь.

– Разумеется.

Она захлопнула дверь, а я уселся на верхней ступеньке и закурил сигарету. Была суббота, и улица вновь превратилась в сумасшедший дом. Мне заехали по ноге мячом, а барабанные перепонки готовы были вот-вот лопнуть, но в остальном зрелище было занятным. Я только отшвырнул в сторону окурок, как сзади раздался шум открываемой двери. Я встал.

Вышла Анна, в шляпке и жакете. Миссис Риччи, стоя за ней на пороге, провозгласила:

– Я позвонила мисс Маффеи. Она говорит, вы порядочный человек, но я все равно не верю. Если вы вовлечете Анну в беду, мой муж убьет вас, ее отец и мать умерли, и она хорошая девочка, даже если у нее и тараканы в голове.

– Не беспокойтесь, миссис Риччи. – Я изобразил подобие улыбки для Анны. – Не хочешь ли прокатиться?

Она кивнула, и я провел ее к «родстеру».

Если я когда-нибудь совершу убийство, то жертвой почти наверняка будет женщина. Я повидал достаточно упрямых мужчин, знавших кое-что мне необходимое и не собиравшихся этим со мной делиться. В целом ряде случаев мне так и не удалось ничего из них выбить, как бы я ни старался. Но при всем своем ослином упрямстве они всегда сохраняли в себе что-то человеческое. У меня всегда оставалось чувство, что, нажми я на нужный рычаг, у меня получилось бы их расколоть. А вот среди женщин попадались такие, которые не поддавались никакому давлению. С первого взгляда на них было ясно, что они ни черта не расскажут. Одно выражение их лиц буквально сводило с ума. Причем я уверен, некоторые нацепляли эту маску намеренно. Выражение лица мужчины говорит: умру, но ничего не скажу, и ты думаешь: ладно, это мы еще посмотрим. А выражение лица женщины говорит: захочу – расскажу, а захочу – нет. Вот только она и не собирается ничего рассказывать.

Я сидел и наблюдал за Анной битый час, пока Вулф пробовал на ней все известные ему трюки. И если она осталась безнаказанной, то только потому, что я помнил: нельзя убивать курицу, которая носит золотые яйца, даже если она и не собирается его снести. Я, конечно же, не знал, есть ли у нее на самом деле это золотое яйцо, и Вулф не знал, но вот только у нас не было других гусынь, от которых мы надеялись получить хотя бы обычные яйца.

Мы с Анной приехали на Тридцать пятую улицу еще до одиннадцати и ждали, пока Вулф не спустится в кабинет. Он взялся за нее аккуратно, как будто хотел ей что-то рассказать, а не добиться рассказа от нее – просто чтобы ввести ее в курс дела. Он сообщил ей, что человек, приславший сотню долларов, является убийцей Карло Маффеи. Что этот человек опасен. Что он, возможно, решится убить ее, раз уж ей известно такое, что не должны знать другие. Что мисс Маффеи – милая женщина. Что Карло Маффеи был хорошим парнем и не должен был погибнуть, а его убийцу необходимо изобличить и покарать.

Глядя на лицо Анны, я понимал, что у нас проблемы.

Вулф перешел к тонкостям договорных отношений. Он объяснил ей несколько раз, и так и этак, что соглашение между двумя сторонами имеет силу только тогда, когда обе стороны принимают его добровольно. Перед убийцей у нее нет никаких обязательств хранить молчание, потому что никакого соглашения не заключалось. Он просто послал ей деньги и сказал, что делать. И он даже оставил ей выбор: она могла бы сжечь деньги, если бы захотела. Она может сжечь их прямо сейчас. Вулф открыл ящик стола, извлек из него пять новеньких двадцатидолларовых купюр и развернул их веером перед ней.

– Вы можете сжечь их прямо сейчас, мисс Фиоре. Это будет святотатством, и мне придется покинуть комнату, но мистер Арчи вам поможет. Сожгите их – и вы получите вместо них вот эти. Вы понимаете, я дам вам вот эти… Вот, я кладу их на стол. У вас же еще остались те деньги? – (Она кивнула.) – В чулке?

Девушка задрала подол платья, повернула ногу, и на ней обнаружилась выпуклость. Вулф велел:

– Достаньте!

Она оттянула верх чулка, залезла внутрь, достала двадцатки и развернула их, а потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Вот спички, – увещевал ее Вулф. – А вот поднос. Я выйду из комнаты, и мистер Арчи поможет вам и отдаст вам эти новые деньги. Мистеру Арчи это доставило бы удовольствие.

Вулф бросил на меня взгляд, и я подключился:

– Давай, Анна. У тебя доброе сердце. Ты ведь знаешь, что мистер Маффеи был добр к тебе, и ты должна отплатить ему добром. Ну как, сожжем их вместе, а?

Тут я совершил ошибку, потянувшись к ним рукой, даже не потянувшись, а едва шевельнув рукой, – и двадцатки с быстротой молнии вновь исчезли в ее чулке. Я попытался исправить положение:

– Да не бойся ты. И не глупи. Никто не тронет твои деньги, пока я рядом. Можешь сжечь их сама, я даже помогать не буду.

– Я никогда их не сожгу, – ответила она.

– Ты уже говорила это, – кивнул я, – но ты же видишь, что теперь все по-другому. Теперь тебе надо их сжечь, чтобы взять вот эти деньги.

Она покачала головой, и с каким выражением лица! Может, ума ей и недоставало, но тот, что был, сохранял твердую решительность.

– Ничего мне не надо, – заявила она. – Я никогда их не сожгу. Я знаю, мистер Арчи, вы считаете меня глуповатой. Я тоже так считаю, раз уж все говорят, что я такая. Но я не глупая, то есть совсем не такая глупая. Это мои деньги, и я никогда их не сожгу. Я не потрачу их, пока не выйду замуж. А это совсем не глупо.

– Ты никогда не выйдешь замуж, если этот человек убьет тебя, как убил мистера Маффеи.

– Он не убьет меня.

Я подумал: ей-богу, если он не убьет, то это сделаю я!

Вулф предпринял новую тактику. Теперь он пытался взять ее хитростью. Он стал расспрашивать Анну о родителях, о детстве, ее обязанностях и привычках в доме Риччи, что она думает о том или об этом. Она как будто расслабилась и отвечала весьма охотно, но при этом не особенно спешила, особенно когда он перешел к меблированным комнатам. А когда он подобрался к интересовавшей его теме, спросив что-то об уборке в комнате Карло Маффеи, она захлопнула створки своей раковины, словно моллюск. Он начал снова и зашел с другой стороны, но уперся в ту же каменную стену. И в этом она была даже великолепна, я бы восхищался ее упорством, будь у меня на то время. Глупая или нет, внутренне она настроилась так, что в ней что-то защелкивалось при малейшем упоминании имени Карло Маффеи и всего с ним связанного, причем срабатывало это так же гладко, как и прозорливость Вулфа. Он не сдавался. Он взял нарочито небрежный тон, и, зная его невероятное терпение и стойкость, я уже подумывал, что, может, и есть шанс, что он сломит ее за пару недель.

Дверь в кабинет отворилась, и на пороге появился Фриц. Он закрыл за собой дверь и, когда Вулф кивнул, подошел и подал на подносе визитку. Вулф взял ее, прочел, и я увидел, как ноздри его чуть расширились. Он произнес:

– Приятный сюрприз, Арчи, – и протянул мне визитку через стол.

Я взял ее. На ней значилось:

Мануэль Кимболл

Глава 15

Я встал.

Какое-то время Вулф сидел молча, лишь в своей обычной манере шевеля губами, затем отдал распоряжения:

– Фриц, проводи джентльмена в гостиную. В прихожей так темно, что я навряд ли узнал бы его лицо, если бы увидел там… Одну минуту. Убедись, что шторы в гостиной открыты, и не закрывай дверь в прихожую, чтобы было побольше воздуха. – Фриц вышел, а Вулф тихо продолжил, даже тише обычного: – Благодарю вас, мисс Фиоре. Вы проявили изрядное терпение и не превысили своих прав. Вы не возражаете, если домой вас отвезет не Арчи? У него есть кое-какая работа. Мистер Фриц – превосходный водитель. Арчи, не отведешь мисс Фиоре на кухню? Уладь там с Фрицем. А потом можешь проводить ее до двери.

– Понятно, – кивнул я. – Пойдем, Анна.

Она начала, и довольно громко:

– А не может мистер Арчи…

– Не спорь! Отвезу тебя как-нибудь в другой раз. Пошли.

Я отвел ее на кухню и объяснил Фрицу, какое удовольствие ему предстоит. Не думаю, что я когда-либо по-настоящему сочувствовал Анне, пока не увидел, что Фриц вовсе не покраснел после моей просьбы отвезти ее домой. Это было ужасно. Однако я решил приберечь сочувствие на потом. Пока Фриц снимал фартук и облачался в пиджак и шляпу, я размышлял, как бы все устроить. Потом обратился к девушке:

– Послушай-ка, Анна, давай повеселимся. Ты там говорила что-то о замужестве, и мне стало интересно, за кого бы ты вышла замуж. Сейчас в гостиной сидит один человек. Готов поспорить, он как раз твоего типа. Очень красивый. Мы остановимся и посмотрим на него в дверь, а потом я выйду с тобой на улицу, и ты мне скажешь, того ли он типа. Как, согласна?

– Я знаю, какого типа… – начала было Анна.

– Так. Помолчи. Я не хочу, чтобы он услышал твой голос, иначе он поймет, что мы на него смотрим. Фриц, готов?

Мы вышли из кухни. Фриц выполнил распоряжения Вулфа и оставил дверь между гостиной и прихожей открытой, а я повел Анну по левой стороне прихожей, чтобы она не оказалась слишком близко к двери. Мануэль Кимболл сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и был виден весь как на ладони. Услышав шаги, он посмотрел в нашу сторону, но в прихожей было так темно, что многого разглядеть он не мог. Я держал Анну под локоть и так и впился взглядом ей в лицо, пока она смотрела на Кимболла. Я дал ей поглядеть пару секунд, а потом легонько подтолкнул к выходу, где Фриц уже открыл нам дверь. Я тут же закрыл ее, когда мы вышли на улицу.

– Ну что, Анна, такой тип тебе нравится?

– Нет. Мистер Арчи, если я скажу вам…

– Как-нибудь в другой раз. Ладно, девочка. Пока… Фриц, если опоздаешь с ланчем, ничего страшного, у меня есть ощущение, что мы тоже опоздаем и что гостей не будет.

Я нырнул назад и прошел в кабинет мимо открытой двери в гостиную. Вулф совершенно не изменил своей позы. Я объявил:

– Она никогда его раньше не видела. А если и видела, то могла бы давать Линн Фонтэнн[12] уроки актерского мастерства. – Он лишь наклонил голову, и я спросил: – Привести его?

Он еще раз наклонил голову.

Я прошел прямиком в гостиную через межкомнатную дверь. Мануэль Кимболл встал из кресла, повернулся и отвесил поклон. Я пустился в объяснения:

– Прошу прощения, что заставили вас ждать. У нас была клиентка, молодая леди, которая убеждена, будто мы можем вернуть ей мужа, просто свистнув ему, а это не так уж и легко. Сюда, пожалуйста.

Вулф не счел нужным соблюсти формальности и остался сидеть, по-прежнему сцепив пальцы на животе. Когда я подвел Мануэля к нему, он произнес:

– Здравствуйте, мистер Кимболл. Простите, что не встаю. Я не грубый, просто неуклюжий. Садитесь.

Я не видел никаких признаков, что Мануэль Кимболл изводится от тревоги, но все же он был напряжен. Мне показалось, что его черные глаза сузились и заняты чем-то слишком важным, чтобы метаться по сторонам. Он был подтянут и аккуратен в легком, хорошо сшитом костюме, при желтом галстуке-бабочке и желтых же перчатках в кармане. На меня он совершенно не обращал внимания. Усевшись в кресло, еще не успевшее остыть после Анны Фиоре, он устремил свой взгляд на Вулфа и уже не отрывался от него.

– Хотите пива? – поинтересовался Вулф.

– Благодарю, – кивнул Кимболл.

Я понял намек. На кухне достал из холодильника пару бутылок, взял с полки стакан и организовал поднос. Все это я проделал стремительно, поскольку не хотел ничего упустить. Вернувшись в кабинет, я поставил поднос на стол Вулфа и уселся на свое место, где вытащил из ящика какие-то бумаги и приготовился делать записи. Говорил Мануэль Кимболл:

– …рассказал мне о своем вчерашнем визите к вам. Наши отношения с отцом полностью доверительны. Он рассказал мне все, что вы ему сказали. Зачем вы все это ему наговорили?

– Что ж… – Вулф открыл ящик, достал открывашку, открыл бутылку, сбросив пробку в недра ящика, и наполнил стакан. Какое-то мгновение он разглядывал пену, потом вновь обратился к Мануэлю: – Прежде всего, мистер Кимболл, вы говорите, что ваш отец передал вам все, что я говорил ему. Но вы не можете знать этого наверняка. Посему давайте проявлять должную избирательность. Вы взяли угрожающий тон. За что конкретно вы желаете меня отчитать? Что такого я сказал вашему отцу, чего, по вашему мнению, говорить не следовало?

Мануэль улыбнулся и ответил уже несколько спокойнее:

– Не пытайтесь исказить мои слова, мистер Вулф. Я вовсе не выражаю свои предпочтения, а прошу вас объяснить утверждения, которые представляются мне необоснованными. Я имею на это право как сын стареющего человека. Никогда не видел отца испуганным, но вам удалось нагнать на него страху. Вы сказали ему, что Барстоу погиб из-за того, что одолжил у отца драйвер.

– Сказал, точно.

– Значит, вы признаете это. Надеюсь, ваш человек, который сейчас все записывает, не пропустит вашего признания. Сказанное вами моему отцу – преступная чушь. Никогда не верил в эту сказку об отравленной игле, когда она касалась Барстоу, а теперь верю еще меньше. Как вы смеете изобретать подобный абсурд и терзать им сначала семью Барстоу, а теперь и моего отца? Возможно, этого достаточно для предъявления иска. Мой адвокат наведет справки на этот счет. Безусловно, вашим действиям нет оправданий, и их необходимо пресечь.

– Не знаю… – Вулф как будто размышлял.

Что до меня, я вынужден был отдать должное проницательности Мануэля, позволившей ему буквально за пять минут догадаться о характере моего занятия. Не многие проявляли подобную сообразительность. Вулф выпил пиво и вытер рот.

– Я и правда не знаю. Если предъявить иск вообще можно, то, полагаю, только на основании жалобы на клевету от убитого. Вы ведь не это имели в виду?

– Я имею в виду только одно. – Глаза Мануэля еще больше сузились. – Что этому необходимо положить конец.

– Но, мистер Кимболл, – запротестовал Вулф, – дайте мне шанс. Вы обвинили меня в изобретении абсурда. Я ничего не изобретал. Изобретение, весьма поразительное и оригинальное, даже блестящее – я слежу за своими словами, – принадлежит другому. Мне – только его разоблачение. Если бы тот изобретатель когда-нибудь сказал мне то же, что и вы, я счел бы его скромность достойной похвалы. Нет, сэр, я не изобретал этого драйвера.

– И никто не изобретал. Где он?

– Увы… – Вулф продемонстрировал пустые ладони. – Пока только надеюсь его увидеть.

– А есть доказательства, что он вообще когда-либо существовал?

– Игла, которую он всадил в живот Барстоу.

– Ба! Почему из клюшки для гольфа? Почему на площадке «ти»?

– Оса взялась ниоткуда и одновременно с ударом.

– Не годится, мистер Вулф! – Пристальный взгляд черных щелочек Мануэля вспыхнул презрением. – Я и говорю, что это преступная чушь. Если у вас нет более веских доказательств, я имею право потребовать, чтобы вы отказались от своих слов. И я требую. Этим утром я заезжал к мистеру Андерсону, окружному прокурору в Уайт-Плейнсе. Он согласен со мной. Я требую, чтобы вы встретились с моим отцом, взяли свои слова обратно и извинились. А также перед Барстоу, если вы и им говорили подобное. А у меня есть основания подозревать, что говорили.

Вулф медленно покачал головой, а через секунду печально изрек:

– Очень жаль, мистер Кимболл.

– Вот именно. Но вы были не правы, и вам придется признать это.

– Нет. Вы не понимаете меня. Я имею в виду, очень жаль, что вы связались со мной. Я, пожалуй, единственный человек в этом полушарии, против которого ваши бесстрашие и ум бессильны, и вам крайне не повезло, что вы столкнулись именно со мной. Мне жаль. Но точно так же, как и вы сочли задачу для себя посильной, я нашел, что она отвечает и моим способностям. Простите уж, что захожу с фланга, но вы просто лишили меня возможности встретить вас с фронта. Не думаю, что вы ожидали достичь своей прямой атакой ложной цели. Навряд ли вы могли быть обо мне столь низкого мнения. Свою же истинную цель вам пришлось скрыть, и, вероятно, она заключалась в намерении выяснить характер и весомость доказательств, коими я обладаю на данный момент. Но несомненно, вы это знаете, иначе как же я мог предсказать результат вскрытия?.. Прошу вас, позвольте мне закончить. Да, мне известно, когда, где и кем был изготовлен этот драйвер, и мне известно, где изготовивший его человек находится теперь, и мне известно, каких результатов стоит ожидать от объявления, которое я подал в сегодняшние утренние газеты, но вы, вероятно, уже видели.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мануэля, и в его голосе также не было заметно перемены. Смотря прямо Вулфу в глаза, он ответил:

– Если вам все это известно, хотя я и сомневаюсь в этом, разве это не информация для окружного прокурора?

– Конечно. Вы хотите, чтобы я передал ее ему?

– Я? Хочу? Ну конечно, если она у вас есть.

– Хорошо. – Вулф направил на него палец. – Я скажу, как нам следует поступить, мистер Кимболл. Сделайте мне одолжение. По дороге домой сегодня загляните в контору мистера Андерсона. Расскажите ему, какой информацией я обладаю, и предложите послать за ней. А теперь… Я прошу прощения… Настало время ланча. Могу я сделать вам комплимент? Окажись в вашем положении кто-либо другой, с кем мне доводилось сталкиваться, я постарался бы как можно дольше держать его в неведении. В данном же случае, я полагаю, мне полезнее будет отправиться на ланч.

Мануэль встал:

– Должен предупредить вас, что прямо отсюда я направляюсь к своему адвокату. Он свяжется с вами.

– Лучшего хода вам и пожелать нельзя, – кивнул Вулф. – Очевидный, но все равно лучший. Ваш отец удивится, если вы этого не сделаете.

Мануэль Кимболл направился к двери. Я встал и пошел за ним, чтобы соблюсти приличия, однако он оказался на улице раньше, чем мне удалось проявить вежливость.

Я вернулся к Вулфу. Он сидел, откинувшись назад и закрыв глаза. Я задал вопрос достаточно громко, чтобы разбудить его:

– Он приходил сюда, чтобы выяснить, не следует ли ему убить отца в эти выходные?

Вулф вздохнул, открыл глаза и покачал головой:

– Ланч, Арчи.

– Он будет готов лишь через десять минут. Фриц вернулся в час.

– Пока сойдут анчоусы и сельдерей.

И мы отправились в столовую.

Тут-то, в этой самой точке, дело Барстоу – Кимболла и заглохло. По крайней мере, заглох Вулф, а для меня все дело сводилось к его участию. Это не был рецидив. Вулф просто закрылся. За ланчем он жадно поглощал еду, но на слова был скуп. Когда с едой было покончено, он отправился в кабинет и сел за стол. Я занял свое место и взялся за кое-какие отложенные дела, но особого тщания они не требовали, и я то и дело поглядывал на Вулфа, гадая, когда же он раскроется. Хотя его веки были опущены, он, должно быть, чувствовал мои взгляды, потому что вдруг посмотрел на меня и произнес:

– Черт побери, Арчи, можешь ты не шуршать бумагой?!

– Ладно, я уберусь. Но куда, черт побери?! Вы что, язык проглотили?

– Куда угодно. Сходи прогуляйся.

– А вернуться когда?

– Когда хочешь. Не важно. К обеду.

– Как думаете, Мануэль прикончит своего старика?

– Убирайся, Арчи!

Мне показалось, что он просто измывается надо мной, поскольку было уже полчетвертого и всего через полчаса он все равно отправился бы наверх в оранжерею. Но, видя его настроение, я счел за благо надеть в прихожей шляпу и выйти из дому.

Я отправился в кино подумать, и чем больше думал, тем неуютнее мне становилось. Визит Мануэля Кимболла и его вызов – именно так это и стоило расценивать – почти, черт побери, увенчался успехом, насколько я понимал. Я и ранее осознавал, что мы весьма далеки от того, чтобы назвать миссис Барстоу адрес, куда отправлять чек, но не понимал до конца, что у нас на руках мало что есть. Мы выяснили кое-что, себе в удовольствие, но доказательств того, что имело место убийство, у нас было не больше, чем в самом начале. Не говоря уже об уликах, изобличающих убийство. Но и это еще не все. Худшее заключалось в том, что двигаться нам некуда. Допустим, убийца – Мануэль Кимболл. И как же его поймать? Отыскать клюшку? Дохлый номер. Я буквально видел, как он на бреющем полете швыряет в реку или водохранилище драйвер с привязанным к рукоятке куском свинца. Выяснить, как к нему попал яд? Почти так же безнадежно. Он планировал преступление, быть может, годами, и точно несколько месяцев. Возможно, яд у него уже был, когда он с отцом уезжал из Аргентины. Как бы то ни было, он мог получить его оттуда когда угодно… Поди поймай его. Заставить его поговорить с миссис Риччи по телефону, чтобы она опознала голос. Ну да, конечно. Присяжным хватит этого, чтобы признать его виновным, даже не покидая зала суда для совещания.

Я просидел в кинотеатре целых три часа, не замечая, что происходит на экране, и в результате обзавелся лишь головной болью.

Не знаю, чем занимался Вулф остаток субботы и воскресенье. Может, только и делал, что бился головой о стену, как я? Возможно. Не слишком-то общительным он был. А может, ожидал, что Мануэль предпримет какие-нибудь действия? Однако единственное, что мог предпринять Мануэль, – это убить своего отца. И что бы мы тогда делали? Андерсон наверняка бросит нас на произвол судьбы. И хотя ни Вулф, ни я не стали бы надрывать спину ради Э. Д. Кимболла, но за пятьдесят штук определенно расстарались бы. Что же касается Э. Д. Кимболла, я считал, что его убили четвертого июня, так что он должен быть благодарен за две недели отсрочки. Но Вулф ждал не этого. Точно не этого, насколько я заключил из его слов о Мануэле вечером в воскресенье. Именно тогда он открылся и соизволил немного поговорить, пускай и не с полной определенностью. Он был настроен философски.

Шел дождь. Лило все воскресенье. Я написал несколько писем, прочел две воскресные газеты и два часа провел на крыше, болтая с Хорстманом и осматривая растения. Однако, чем бы я ни занимался, настроение у меня было никудышное. Чертов дождь не прекращался ни на минуту. Это вряд ли имело какое-то значение, будь у меня дело. Мне все равно, дождь на улице или зной, если я занят. Но вот слоняться весь день по темному и тихому дому под непрекращающийся стук капель – это не поднимало настроения. И я был только благодарен, когда около половины шестого кое-что произошло, хотя и основательно меня взбесившее.

Я сидел в кабинете, позевывая над журналом, когда зазвонил телефон. Мне хватило нескольких секунд, чтобы выскочить из кресла и перебраться за свой стол. Каково же было мое удивление, когда я поднес трубку к уху и услышал голос Вулфа. Он говорил по телефону в оранжерее. Он всегда отвечал на звонки, если оказывался там и знал, что меня нет. Но если я был дома, делать это он предоставлял мне. Но голос был определенно его:

– Вулф.

Раздался другой голос:

– Это Даркин, мистер Вулф. Все отлично. Утром она ходила в церковь, а недавно выходила в кондитерскую, купила мороженое в стаканчике. Сейчас уже вернулась. Подожду до вечера.

– Благодарю, Фред. Покарауль там до десяти. Сол будет на месте в семь утра, ты его сменишь в два.

– Понял, сэр. Что-нибудь еще?

– Пока все.

Я швырнул трубку на рычаг, надеясь, что от этого у Вулфа лопнет барабанная перепонка.

Когда полчаса спустя он объявился в кабинете, я даже не поднял на него глаза, уткнувшись в журнал и надеясь, что не держу его вверх ногами. Я высидел в этой позе еще полчаса, переворачивая страницы, когда вспоминал об этом. Я весь так и кипел.

Наконец Вулф подал голос:

– Дождь идет, Арчи.

Не отрываясь от журнала, я буркнул:

– Идите к черту! Я читаю.

– Вот и нет. Конечно же нет, судя по судорожному перелистыванию. Хочу поинтересоваться, не возьмешься ли ты утром забрать ответы на наше объявление и проверить содержащиеся в них предложения?

– Нет, сэр, – покачал я головой. – Это будет слишком волнительно для меня.

На щеках Вулфа появились складки.

– Я начинаю верить, Арчи, что продолжительный дождь изводит тебя даже сильнее, чем меня. Ты ведь не передразниваешь меня?

– Нет, сэр. Не в дожде дело, и вам это чертовски хорошо известно. – Я швырнул журнал на пол и злобно уставился на него. – Если самое лучшее, до чего вы смогли додуматься, чтобы схватить умнейшего убийцу из всех когда-либо угощавших меня виски, – это игра в фантики на Салливан-стрит, то могли бы, по крайней мере, сказать мне, чтобы я помянул Даркина в своих молитвах. Возможно, молитвы – это все, на что я гожусь. Чем там занимается Даркин? Пытается поймать Анну, когда она будет сдавать в ломбард клюшку для гольфа?

Вулф ткнул в меня пальцем:

– Успокойся, Арчи! Зачем насмехаться надо мной? Зачем упрекать? Я всего лишь гений, а не Бог. Гений может обнаружить скрытые тайны и показать их, но только Бог мог бы создать новые. Я приношу извинения, что ничего не сказал тебе про Даркина. У меня голова была занята другим. Я позвонил ему вчера, когда ты ушел на прогулку. Он вовсе не пытается поймать мисс Фиоре на чем-то, а защищает ее. В доме она, вероятно, в безопасности. На улице, пожалуй, нет. Не думаю, что Мануэль Кимболл посмеет завершить свое предприятие, пока не убедится, что его не притянут к ответственности за первое покушение, которое не удалось не по его вине. Оно было превосходно задумано и превосходно исполнено. Что до нас, то наша единственная надежда – это мисс Фиоре. Мануэль Кимболл не просто умен. Он по-своему гениален. Ничто не скрасит дождливое воскресенье лучше, чем мысленное созерцание красоты его приготовлений. О большем и просить нельзя. Он оставил нам только мисс Фиоре, и задача Даркина – ее сохранить.

– «Сохранить» – это неплохо. Может, укупорим ее в консервную банку?

– Полагаю, банку можно открыть. Мы попробуем. Но с этим можно подождать, пока мы до конца не разберемся в событиях пятого июня. Кстати, телефон Марии Маффеи есть в телефонном справочнике?.. Есть? Хорошо. Конечно же, мы не знаем, что мисс Фиоре столь ревностно оберегает. Если это окажется каким-то пустяком, тогда нам придется отказаться от стычки и перейти к осаде. Никому не дано совершить столь сложное деяние, как убийство, и не оставить при этом уязвимых мест. Лучшее, что может предпринять убийца, – это сделать недосягаемыми свои уязвимые места. Недосягаемыми для всего, кроме терпения, которое превосходит его собственное, и более вдохновенной изобретательности. В случае Мануэля Кимболла эти качества… хм… весьма существенны. Если же мисс Фиоре на самом деле оберегает сокровище, в котором мы так нуждаемся, остается надеяться, что он об этом не знает. Если знает – она фактически мертва.

– Даже если ее защищает Даркин?

– Мы не можем защитить от молнии – только заметить ее удар. Я объяснил это Фреду. Если Мануэль Кимболл убьет девушку – он наш. Но я не думаю, чтобы он пошел на убийство. Вспомни обстоятельства, при которых он послал ей сто долларов. В то время он и предположить не мог, что ей известно нечто, способное связать его с Барстоу. В противном случае он не совершил бы столь неадекватного поступка. Ему было известно только ее имя. Возможно, его упомянул Карло Маффеи. И он же, возможно, рассказал о ее характере и сделанном ею маленьком открытии. Рассказал достаточно, чтобы Мануэль Кимболл после убийства Маффеи рискнул сотней долларов в надежде обезопасить себя без особого риска. Если данное предположение верно и осведомленность мисс Фиоре не распространяется дальше того, что знает о ней Кимболл, то нам предстоит осада. Сол Пензер отправится в Южную Америку. Я вчера предупредил его по телефону, чтобы он был готов. Твоя же программа, которую я тоже продумал, будет сложной и утомительной. Такое развитие событий было бы весьма печальным, но мы не можем пенять за это Мануэлю Кимболлу. Первый кусочек его головоломки обнаружился только благодаря его невезению и моему недопустимому упрямству, заставившему задать мисс Фиоре незначительный вопрос во второй раз.

Вулф умолк. Я встал и потянулся:

– Грязный латинос – вот и все, что я могу сказать.

– Нет, Арчи. Мистер Мануэль Кимболл – аргентинец.

– Для меня латинос. Я хочу молока. Принести вам пива?

Он отказался, и я отправился на кухню.

Я почувствовал себя лучше. Порой ужасающая самоуверенность Вулфа основательно раздражала меня, но, словно ласки целого сонма прекрасных дев, разглаживала мое чело. Так было и на сей раз. Прикончив достаточное количество молока с печеньем, я отправился в кино, где не пропустил ни единого кадра. Когда я вернулся домой, на улице все так же лило.

Зато понедельник выдался на славу. Я встал рано. Даже в Нью-Йорке омытый воздух был столь свеж и приятен в лучах солнца, что неким образом растворил моторные выхлопы и миллион прочих запахов, сочившихся из окон, дверей, переулков и люков, и дышать им сущее удовольствие. Я дал газу. К половине девятого я уже миновал Бронкский парк и выворачивал на Бронкс-Ривер-парквей.

Ответов на объявление поступило более двадцати, и я внимательно изучил их. Около половины оказались липовыми: пытались нагреть руки всякие жулики да забавлялись придурки. Прочие были вполне честными, но относились к пастбищам, лежащим за пределами интересующей меня зоны. Очевидно, пятое июня выдалось богатым на незапланированные посадки самолетов посреди выгонов. Три же отклика не только многое обещали, но и согласовывались между собой. Судя по всему, их авторы видели одну и ту же посадку на лугу примерно в паре миль к востоку от Хоторна. И это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Тем не менее оказалось. В миле от Хоторна, следуя указаниям в письме, я съехал с шоссе и повернул на поднимающуюся грунтовку, всю в промоинах и основательно затвердевшую после дождя. Через некоторое время дорога стала такой узкой и сомнительной, что, казалось, грозила исчезнуть в любую минуту. Тогда я остановился у какого-то дома и спросил, где живут Картеры. Еще выше. Я поехал дальше.

Дом Картеров, на самой вершине холма, того и гляди готов был развалиться. Его не красили с самой войны, и он сплошь зарос сорняками. Однако собака, поднявшаяся мне навстречу, оказалась дружелюбной и довольной жизнью, а белье, сушившееся на веревке в лучах солнца, выглядело вполне опрятным. Миссис Картер я обнаружил на задворках, где она развешивала остальное белье. Она была жилистой и деятельной, один зуб у нее выдавался вперед.

– Миссис Т. Э. Картер?

– Да, сэр.

– Я приехал по поводу вашего ответа на мое объявление в воскресной газете. О моей посадке на самолете. Ваше письмо весьма детально. Вы видели, как я садился?

– Конечно, – кивнула она. – Хотя объявление попалось на глаза не мне. Его прочитала Минни Вотер. Я рассказывала ей про самолет, а она вспомнила про него и в воскресенье днем принесла газету. Хорошо, что я ей рассказала. Конечно, я видела вашу посадку.

– Я и не думал, что меня отсюда можно было разглядеть.

– Почему нет? Сами посмотрите. Холм очень высокий. – Она повела меня через двор и заросли сумаха. – Полюбуйтесь, какой вид! Муж утверждает, что он стоит миллион долларов. Видите водохранилище? – Она указала пальцем. – Вот на том поле внизу вы и приземлились. Я еще подумала: видно, что-то случилось. Решила, у вас что-то сломалось. В небе я видела много самолетов, но посадку – ни разу.

– Да, все в порядке, – кивнул я. – Вы так обстоятельно все изложили, что и спрашивать-то практически нечего. Вы видели, как я посадил самолет в десять минут седьмого, потом я выбрался из него и пошел через луг на юг к дороге. Затем вы зашли в дом присмотреть за ужином на плите и больше меня не видели. В сумерках самолет все еще стоял там, полдесятого вы легли спать, а утром его уже не было.

– Точно. Я подумала, лучше рассказать все в письме, потому что…

– Правильно. Полагаю, вы всегда поступаете правильно, миссис Картер. Вы описали мой самолет лучше, чем это сделал бы я сам. Да еще с такого расстояния. У вас хорошее зрение. Кстати, не могли бы вы сказать, кто живет в том доме внизу, белом?

– Конечно. Миссис Уэллман. Актриса из Нью-Йорка. Ведь это Арт Барретт, что работает на нее, отвез вас в Хоторн.

– Ах, ну конечно же! Да, именно это место. Премного обязан вам, миссис Картер, вы поможете мне выиграть пари. Оно состояло в том, сколько народу меня видело.

Я решил дать ей пятерку. Господь свидетель, она в ней нуждалась, судя по обстановке. И она завязала Мануэля Кимболла туже, чем мешок с отрубями. Не знаю, насколько Вулф был уверен в виновности Мануэля до сего момента, но точно знаю, что он решил не брать в оборот Анну Фиоре до выяснения всех обстоятельств того, что случилось пятого июня. Я же и вовсе не был уверен. Я никогда не испытывал к своим ощущениям особого доверия, как Вулф к своим. Я частенько заливался из-за них петухом, но они неизменно беспокоили меня, пока я не раздобывал достаточных свидетельств, чтобы заткнуть их. Поэтому я счел, что, вообще-то, показания миссис Картер стоят много больше пяти баксов. Мы, считай, разделались с Мануэлем Кимболлом. Конечно, требовалось еще насобирать достаточно фактов, чтобы с ним разделались присяжные. Что же касается нас, он был готов. Миссис Картер сжала пятерку в руке и направилась к дому, бормоча, что белье само собой не выстирается.

Я постоял с минуту, глядя на луг далеко внизу. Так вот где Мануэль Кимболл посадил и оставил свой самолет. Через этот луг он прошел к белому дому и попросил человека, который ему открыл, подбросить его до Хоторна. В Хоторне, всего в нескольких милях от своего дома, он либо сел в собственную машину, либо взял автомобиль напрокат. Он поехал в Нью-Йорк, остановился, возможно, в Уайт-Плейнсе, позвонил Карло Маффеи и назначил встречу. Он уже был взвинчен и встревожен, потому что Маффеи отказался от возвращения в Европу. А когда они встретились вечером в половине восьмого, Маффеи предъявил ему вырезку из утренней «Таймс» и начал распространяться, как ему тяжело держать рот на замке относительно клюшек для гольфа. Мануэлю оказалось этого достаточно. Посадив Маффеи к себе в машину, он заехал в какой-нибудь укромный уголок и улучил возможность всадить нож в спину Карло на пять дюймов туда, где сердце поджидало удара. Оставив орудие убийства в теле, чтобы не хлынула кровь, он покатался по местности, пока не обнаружил подходящее место, где вытащил труп Маффеи из машины и отволок в кусты. Потом сел за руль и поехал в Хоторн, а там взял такси и вернулся к белому дому, что виднелся сейчас в долине подо мной. Если ему требовалась помощь при взлете, то Арт Барретт и таксист как раз были под рукой. Около десяти часов он приземлился на своем личном летном поле, с горящими посадочными огнями, и сказал Скиннеру, что летать ночью гораздо веселее, чем днем.

Все вроде бы сходилось, за исключением, быть может, одного момента: если полагать, будто Карло Маффеи связал концы с концами сразу же после прочтения статьи о смерти Барстоу, то напрашивался вывод об изрядной живости его черепной коробки. Но я отложил сомнения на будущее. Ведь что-нибудь еще могло возбудить у Маффеи подозрения. Одна лишь странность диковинного хитроумного приспособления, за создание которого ему столь щедро заплатили, наверняка вынудила его задаться вопросами.

Я решил пока не браться за Арта Барретта. Выдать себя за летчика, как я это проделал с миссис Картер, у меня не получилось бы, поскольку Барретт отвозил Мануэля в Хоторн. Да и навряд ли он сообщил бы мне что-то такое, ради чего стоило искать подход к нему. Пока я и так выяснил вполне достаточно. Время на это будет позже, если Барретт вообще потребуется для дела. Другие два ответа на объявление тоже могли подождать. Мне не терпелось вернуться на Тридцать пятую улицу, ведь я помнил, что Вулф обещал вскрыть герметично закупоренные мозги Анны Фиоре, если мне удастся спустить Мануэля Кимболла с небес вечером пятого июня.

Я остановился у бельевой веревки и попрощался с миссис Картер, затем медленно развернул «родстер», сдавая вперед-назад между обступившими узкую дорогу глыбами, и покатил вниз по холму к шоссе.

Вдруг я обнаружил, что напеваю, и спросил себя: с чего такая бурная радость? Я всего лишь обнаружил доказательство, что со спицы мы перебрались на обод. Однако до ступицы нам еще далеко, так же далеко, как и раньше. И все же я продолжил напевать, катя по шоссе. На Фордем-роуд я остановился и позвонил Вулфу, сообщив о своих успехах. Он уже спустился из оранжереи, и, когда на Тридцать шестой улице меня остановил запрещающий свисток, полдень был в самом разгаре.

«Родстер» я оставил перед домом. Вулф сидел в кабинете за своим столом, и Фриц как раз поставил перед ним поднос со стаканом и двумя бутылками пива. Вулф поприветствовал меня:

– Доброе утро, Друг Гудвин.

– Что? – Я замер. – А-а, понял. – Я снял шляпу[13], прошел в прихожую, водрузил ее на вешалку и вернулся в кабинет, сел и ухмыльнулся. – Сейчас-то я не обиделся бы даже на Эмили Пост[14]. Ну разве я не сказал вам, что Мануэль Кимболл всего лишь грязный латинос? Хотя, должен признать, все это благодаря вашему объявлению.

Вулф как будто не разделял моего воодушевления. Даже не проявил интереса. Впрочем, он кивнул и произнес:

– Ты нашел пастбище.

– Я нашел все. Женщину, которая видела посадку и знает, какие части его самолета выкрашены красной краской, а какие – синей. Мужчину, который отвез его в Хоторн… Все, что нам и требовалось.

– Хорошо. – Он не смотрел на меня.

– Хорошо! Вы что, хотите опять меня разозлить? Да в чем дело…

Он оторвал от подлокотника руку и жестом прервал меня:

– Полегче, Арчи! Твое открытие достойно торжества, но, сделай одолжение, отложи его. Своим шумным возвращением ты, к сожалению, отвлек меня от важного телефонного звонка, который я как раз собирался сделать. Я потянулся за телефонной книгой, а тут как раз входишь ты. Может, избавишь меня от лишних усилий. Случайно, не знаешь номер Барстоу?

– Конечно знаю. Что-то произошло, а? Он вам нужен?

– Набери его, пожалуйста, и послушай. Попроси мисс Сару Барстоу.

Я направился к своему столу, заглянул в справочник, чтобы убедиться в правильности номера, и набрал его. Через мгновение послышался голос Смолла. Я попросил позвать мисс Барстоу, через некоторое время она откликнулась, и я кивнул Вулфу. Он снял у себя трубку. Я стал слушать.

– Мисс Барстоу?.. Это Ниро Вулф… Доброе утро. Я позволил себе позвонить, чтобы поинтересоваться, получили ли вы орхидеи… Нет, орхидеи… Простите?.. Ах, это, очевидно, ошибка. Разве вы не оказали мне честь, послав этим утром записку с просьбой отправить вам несколько орхидей?.. Вы не посылали записки?.. Нет-нет, все в порядке… Это какая-то ошибка, прошу прощения… До свидания.

Мы повесили трубки. Вулф откинулся на спинку кресла.

– Стареете, сэр, – ухмыльнулся я. – Мы, те, кто помоложе, не ждем, когда девушка попросит прислать ей орхидеи.

Щеки Вулфа оставались неподвижными. Он лишь вытягивал и втягивал губы, и я впился в него взглядом. Вулф потянулся было к ящику, чтобы открыть бутылку, однако убрал руку, так и не прикоснувшись к нему. Он отозвался:

– Арчи, ты не раз слышал, как я называл себя актером. Боюсь, у меня слабость к драматическим заявлениям. Было бы глупо отказываться от них, когда есть повод. В этой комнате смерть. – Наверное, я невольно огляделся по сторонам, потому что он продолжил: – Не труп. Я имею в виду не свершившуюся смерть, но ожидающую своего часа. Ожидающую меня, а быть может, всех нас, не знаю. Она здесь. Когда утром я возился с растениями наверху, пришел Фриц с запиской… Вот этой.

Вулф полез в карман и достал листок бумаги, который протянул мне. Я прочел:

Уважаемый мистер Вулф!

На прошлой неделе, когда я была у Вас дома, мистер Гудвин любезно подарил мне две орхидеи, поразительно красивые. Я набралась нахальства попросить Вас прислать мне еще шесть или восемь. Они так хороши! Посыльный подождет их, если вы согласитесь проявить подобную щедрость. Буду весьма признательна!

Сара Барстоу

– Это не похоже на нее, – заметил я.

– Возможно, нет. Ты знаешь ее лучше меня. Я, естественно, вспомнил Brassocattlaelia Truffautiana у нее в руке, когда она с тобой спустилась сюда. Мы с Теодором срезали дюжину и положили их в коробку, а Фриц отнес их вниз. Когда в одиннадцать я пришел в кабинет и сел за стол, то почувствовал в воздухе посторонний запах. Я слишком чувствителен ко всему чужому, потому-то и поддерживаю все эти наслоения над нервами. Я, конечно же, знал о постороннем, что заходил, но почувствовал себя неуютно. Я вызвал Фрица. Он рассказал, что у юноши, который принес записку и ожидал орхидей, был ящик из фибры, такой продолговатый, с ручкой. Уходя, он унес ящик с собой – Фриц видел ящик у него в руке. Но этот юноша по меньшей мере десять минут находился в гостиной один, и дверь между ней и кабинетом была не заперта. Дверь из прихожей в кабинет была закрыта. – Вулф вздохнул. – Увы, мисс Барстоу не писала записки.

Я вскочил и бросился к нему:

– Уходите отсюда. – (Он лишь покачал головой.) – Давайте же! – потребовал я. – Я успею выскочить, вы – нет. Черт, да шевелитесь! Я умею обращаться с бомбами. Фриц! Фриц! – (Фриц прибежал.) – Набери в раковину воды. До краев. Мистер Вулф, ради бога, уходите отсюда! Она может сработать в любую секунду. Я найду ее.

Я услышал, как Фриц на кухне включил воду. Вулф не пошевелился, и, Господь свидетель, я не смог бы сдвинуть его с места тоже. Он покачал головой и ткнул в меня пальцем:

– Арчи, пожалуйста, прекрати это! Ничего не трогай. Бомбы нет. Они тикают или шипят, а на слух я не жалуюсь, и я прислушивался. Кроме того, у мистера Кимболла после его визита не было времени соорудить приличную бомбу, а просить кого-нибудь о помощи он не стал бы. Это не бомба… Прошу тебя, никакой тревоги. Драма, но не тревога. Я поразмыслил, и у меня зародилось подозрение. Сам подумай: когда мистер Кимболл находился в этой комнате, он видел, что я не совершал почти никаких движений, кроме одного. Он видел, как время от времени я открываю ящик своего стола и опускаю в него руку. Даже если тебя это не наводит на мысль, я все же уверен, что ему в голову кое-что пришло. Посмотрим.

Я подскочил к нему, поскольку решил, что он собирается открыть ящик, но он махнул на меня рукой и просто выбрался из кресла. Потом велел:

– Принеси мою трость из боярышника… Да пошевеливайся же, черт возьми!

Я помчался в прихожую, выхватил трость из стойки и бросился назад. Вулф обходил стол. Он встал спереди, напротив кресла, потянулся к подносу и подтащил его к себе вместе со стаканом и с бутылками.

– Теперь, – объявил он, – делай, пожалуйста, то, что я скажу… Нет, сначала закрой дверь в прихожую. – (Я закрыл и вернулся.) – Спасибо. Возьми трость за нижний конец. Потянись через стол и зацепи кончиком рукоятки нижний край передней панели ящика. Дерни, и ящик откроется… Подожди. Если можешь, открывай очень медленно и будь готов быстро отцепить трость, чтобы использовать ее для другой цели. Приступай!

Я приступил. Загнутый конец рукоятки отлично зацепился за край ящика, однако, поскольку я держал трость под наклоном к столу, мне не удавалось выдвинуть ящик. Я пытался дернуть осторожно, чтобы открывать его постепенно, но вынужден был надавить посильнее. Неожиданно ящик выскочил на полфута, и я едва не выронил трость. Я подался вперед, чтобы ее отцепить, и тут же завопил:

– Берегись!

Вулф держал бутылки за горлышки и грохнул одной из них по столу, однако не попал в тварь, появившуюся из ящика. В мгновение ока ее голова очутилась почти у самого края, где стояли мы, в то время как хвост все еще скрывался в ящике. Я высвободил трость и принялся лупить ею по голове твари, но она извивалась, не давая нанести точный удар. Стол был залит пивом, повсюду валялись осколки разбитой бутылки. Я уже готов был отскочить и оттащить Вулфа назад, как он обрушил вторую бутылку прямо на уродливую голову и расплющил ее, словно требуху. Длинное коричневое тело корчилось по всей столешнице, но тварь была обречена.

Вторая бутылка тоже разбилась, обрызгав нас пивом с головы до ног. Вулф отступил, достал платок и принялся вытирать лицо. Я так и стоял, вцепившись в трость.

– Nom de Dieu![15]

Это был Фриц, в полнейшем ужасе.

Вулф кивнул:

– Да. Фриц, небольшой беспорядок для тебя. Извини. Прибери тут.

Глава 16

– Фе-дю-ланс-с? – снова попытался я произнести это слово.

– Уже лучше, – кивнул Вулф. – Но «н» все еще слишком звучное и недостаточно носовое. Лингвист, Арчи, из тебя еще тот. И дело тут не в механических изъянах. Чтобы правильно произносить французские слова, нужно испытывать сильную неприязнь, если вообще не презрение, к некоторым самым нерушимым англосаксонским предрассудкам. Тебе это презрение почему-то не дается. Да, копьеголовая змея[16]. Касайка, Bothrops atrox. После бушмейстера самая опасная гадюка.

Фриц с моей помощью навел порядок в кабинете, подал ланч, и мы поели. Когда змея прекратила корчиться, я растянул ее на полу на кухне и измерил: шесть футов три дюйма. Посередине ее тело было толщиной с мое запястье. Грязного желтовато-коричневого цвета, она даже дохлая выглядела жуткой до чертиков. Я поднялся после измерений и стал гадать, что с ней делать. Тыча линейкой труп, я заметил стоящему рядом Вулфу, что не могу просто взять и выбросить змею в мусорное ведро. Может, швырнуть в реку?

На щеках Вулфа возникли складки.

– Нет, Арчи, жалко так с ней поступать. Возьми в подвале картонную коробку и стружку, аккуратно упакуй и напиши адрес мистера Мануэля Кимболла. Фриц отправит по почте. Это урезонит мистера Кимболла.

Так я и сделал, и это совершенно не испортило мне аппетит за ланчем. Затем мы вернулись в кабинет и стали ждать Марию Маффеи, которой Вулф позвонил после моего звонка с Фордем-роуд. Я заметил:

– Эта тварь водится в Южной Америке.

Вулф сидел в кресле, с довольным видом откинувшись назад и прикрыв глаза. Он отнюдь не жалел, что прикончил гада именно его удар, но выразил сожаление о погубленном пиве.

– Именно, – прошептал он. – Это гремучая змея, причем одна из немногих, которая нападает без причины и без предупреждения. Только на прошлой неделе я разглядывал ее рисунок в одной из книг, что ты раздобыл для меня. В Южной Америке они водятся в изобилии.

– В теле Барстоу обнаружили змеиный яд.

– Да. Это можно было бы заподозрить, когда при экспертизе не смогли сразу идентифицировать токсин. Иглу, должно быть, смазали основательно. Но эти соображения, Арчи, обретут важность, если мы потерпим неудачу с Анной Фиоре и будем вынуждены прибегнуть к осаде. Многое прояснится при должном терпением и… хм… отказе от сдержанности. Есть ли где-нибудь в поместье Кимболла яма, где Мануэль держал крыс для своей копьеголовой змеи? Извлек ли он яд сам, раздразнив ее, чтобы она укусила мякоть банана? Маловероятно. Может, у него в Аргентине есть друг, который и выслал ему яд? Это уже больше похоже на правду. Молодой человек – смуглый и красивый, по словам Фрица, – который принес записку якобы от мисс Барстоу и так ловко обращается с гадюками? Может, в обычное время он работает билетером в кинотеатре на Сто шестнадцатой улице? Или же это матрос с южноамериканского судна, столь удачно прибывшего в нью-йоркский порт только вчера? Вопросы трудные, но на каждый найдется ответ, если дело дойдет до осады. Вполне вероятно, что Мануэль Кимболл выписал копьеголовую змею из Аргентины какое-то время назад, в качестве запасного варианта. Склонился к мысли, что если по какой-то причине придуманное человеком приспособление не справится с задачей, то разумно будет дать шанс природному механизму. Когда же змея прибыла, в ней возникла более срочная надобность, и жажда мести отступила на задний план. И теперь – по крайней мере, на какое-то время – у него ничего нет.

– Может быть. Но, потерпев неудачу с одним планом, он в любую минуту может взяться за другой.

Вулф направил на меня палец:

– Ошибка, Арчи, непростительная ошибка. Мести придется подождать. Мистер Мануэль Кимболл отнюдь не импульсивная личность. Если вдруг обстоятельства приведут его в отчаяние, он будет действовать с отчаянием, но даже тогда не импульсивно… Однако через полчаса появится мисс Маффеи, и до ее прихода ты должен узнать о том, что нам предстоит сделать. Твой блокнот.

Я занял место за столом и двадцать минут записывал то, что он диктовал без остановки. Уже через две минуты у меня на лице появилась ухмылка, которая не сходила с моей физиономии до самого конца. Это было прекрасно, исчерпывающе и безукоризненно. Он даже допустил, что Мария Маффеи откажется или не сможет уговорить Анну. В данном случае действия оставались бы примерно такими же, лишь сменились бы персонажи. Тогда заняться Анной предстояло мне. Он позвонил Берку Уильямсону и договорился о сцене для нашей постановки, а в шесть в кабинет должен был явиться Сол Пензер, чтобы получить седан и указания. Когда Вулф закончил диктовать, все было столь ясно, что у меня нашлась лишь пара вопросов. Я задал их и вновь принялся исписывать страницы. Вулф сидел, откинувшись назад, наполненный пивом и притворяясь, будто не лопается от удовольствия.

– Ладно, признаю, вы гений, – заявил я. – Это сработает, если у нее получится все.

Он бесстрастно кивнул.

Мария Маффеи явилась в точно назначенное время. Я караулил ее и оказался у дверей прежде, чем Фриц вышел из кухни. Она была в черном, и, повстречай я ее на улице, сомневаюсь, что узнал бы, такой изнуренной она выглядела. После знакомства с планом Вулфа меня так и распирало. Я даже заготовил для мисс Маффеи подобие улыбки, которую, однако, тут же погасил. Этой женщине было не до улыбок. Да и с меня веселье мигом слетело. Меня потряс вид того, что сотворила с ней смерть брата. Она постарела лет на десять, и блеск жизни исчез из ее глаз.

Я проводил ее в кабинет, поставил для нее кресло перед Вулфом и сел за свой стол.

Она обменялась с Вулфом приветствиями и сказала:

– Полагаю, вы хотите денег.

– За что? – спросил Вулф.

– За то, что нашли моего брата Карло. Но нашли его не вы. И не полиция. Его нашли какие-то мальчишки. Я ничего вам не заплачу.

– Возможно. – Вулф вздохнул. – Я ни о чем таком не думал, мисс Маффеи. Мне жаль, что вы заговорили об этом. У меня сразу же появились корыстные мысли. Однако пока давайте оставим разговор о деньгах. Вы ничего мне не должны. Забудьте. Но позвольте спросить вас… Прошу прощения, если причиню вам боль, но это необходимо… Вы видели тело вашего брата?

Она посмотрела на него мутным взором, и я понял, что ошибся: жизнь вовсе не исчезла из ее глаз, она просто ушла вглубь и, словно в засаде, поджидала возвращения. Женщина ответила спокойно:

– Я видела его.

– Возможно, вам показали рану у него на спине. Ножевое ранение, нанесенное убийцей.

– Я видела его.

– Хорошо. Если бы я мог с вашей помощью изобличить того, кто пустил в ход этот нож, и добиться его наказания, помогли бы вы мне?

В мутных глазах мелькнул проблеск и тут же угас.

– Я заплатила бы вам за это, мистер Вулф, – произнесла Мария Маффеи.

– Полагаю, заплатили бы. Но пока забудем об этом. Я прошу о другой помощи. Поскольку вы достаточно сообразительны, чтобы делать здравые предположения, и должны испытывать неудобство, когда ничего другого на ум не приходит, мне лучше все вам объяснить. Человека, который убил вашего брата, я – наравне с другими – разыскиваю за еще одно совершенное им деяние. Деяние более сенсационное и не менее прискорбное. Я знаю, кто он, но ваша помощь нужна…

– Вы знаете? Скажите мне! – Мария Маффеи дернулась в кресле, блеск в ее глазах на этот раз не угас.

Вулф направил на нее палец:

– Полегче, мисс Маффеи! Боюсь, вы должны доверить отмщение другим. Не забывайте, что цивилизованные и благоразумные люди совершают убийства, следуя сложным правилам, которые позволяют избежать личной ответственности. Продолжим. Вы можете помочь. Вы должны мне довериться. Муж вашей подруги Фанни, мистер Даркин, подтвердит, что мне можно доверять. Кроме того, он и сам будет помогать. Я хочу поговорить о мисс Анне Фиоре, девушке, которая работает в пансионе, где жил ваш брат. Вы знаете ее?

– Конечно я знаю ее.

– Вы ей нравитесь? Она вам доверяет?

– Не знаю. Она из тех, кто скрывает свои цветочки.

– Если они есть? Тактичный способ выразить это, благодарю[17]. Не могли бы вы сегодня вечером отправиться в моем автомобиле, с водителем, к мисс Фиоре и уговорить ее на продолжительную поездку с вами? Придумать такое убедительное объяснение, чтобы она охотно согласилась?

Мария Маффеи посмотрела на него и через мгновение кивнула:

– Я уговорю ее. Хотя это будет довольно необычно, мне придется подумать…

– У вас будет время для этого. Я предпочитаю, чтобы предлог сочинили вы сами, в таком случае вы используете его с бо́льшим толком. Но это все, что вам необходимо будет сделать. Один из моих людей поведет автомобиль. Во всем остальном вы должны тщательно и точно следовать моим указаниям. Вернее, указаниям мистера Гудвина. Арчи, будь так добр, объясни. – Вулф уперся в край стола, оттолкнулся от него вместе с креслом и встал. – Простите, что покидаю вас, мисс Маффеи, но настало время для моих растений. Возможно, когда мистер Гудвин закончит объяснения, вам захочется на них взглянуть. Тогда он проводит вас наверх.

И он ушел.

В тот день я не повел Марию Маффеи наверх, чтобы показать орхидеи. Когда я закончил объяснения, было уже почти пять часов, а мне еще нужно было кое-что сделать. Она вовсе не упиралась, но потребовалось многое растолковать, а потом я прошелся по деталям еще три раза, желая убедиться, что она от волнения ничего не испортит. Мы решили, что для нее будет лучше предварительно навестить Анну и обо всем договориться, поэтому я вывел ее на улицу, посадил в такси и отправил на Салливан-стрит.

Затем я приступил к своим хлопотам. Мне надо было раздобыть нож, маски и пистолеты и договориться о прокате автомобиля, потому что мы не могли допустить, чтобы Анна узнала «родстер», а также подключить Билла Гора и Орри Кэтера. Их предложил я, и Вулф согласился. Он уже велел Даркину явиться в семь часов.

Я все сделал, но лишнего времени совершенно не осталось. В половине седьмого я торопливо пообедал на кухне, Вулф же в это время инструктировал Сола Пензера. Уходя, Сол заглянул на кухню, скорчил мне рожу, как будто его физиономия и так была недостаточно уродливой, и сказал:

– Давай наворачивай, Арч! Это может оказаться твоей последней трапезой, сегодня вечером ты имеешь дело не с сачком!

У меня был набит рот, поэтому я только и ответил:

– Шкройся, шморчок.

Билл Гор и Даркин прибыли вовремя, Орри же опоздал не настолько, чтобы это имело значение. Я пересказал им сценарий и повторил его для Орри несколько раз, потому что от него зависело многое. У нас не было совместных дел вот уже больше двух лет, и, видя вновь, как он кривит свои тонкие губы и оглядывается, куда бы сплюнуть табак, мне даже казалось, что старые денечки вернулись.

Вулф все еще обедал, когда незадолго до восьми мы вышли. Я арендовал черный «бьюик-седан». Да, у него было четыре колеса и мотор, но все-таки это был не «родстер». Мы с Орри сели спереди, а Билл Гор и Даркин сзади. Про себя я подумал, жаль, что это всего лишь подстава. С такими орлами я бы вызвался остановить все, что угодно, хоть автобус со шпаной, хоть бутлегерский грузовик с партией нелегальной выпивки. Орри сказал, что мне надо бы повесить на радиатор знак «В машине разбойники». Я ухмыльнулся, но через силу. Я знал: все должно было пройти в точности как задумывалось и ответственность за это лежит на мне. Как справедливо заметил Вулф, хотя разум Анны Фиоре и было ограниченным, в пределах своих способностей она могла бы заметить такое, что ускользнуло бы от более широкого ума.

Я взял на запад и въехал на Соумилл-Ривер-роуд. Поместье Уильямсона располагалось в глуши к западу от Тэрритауна, на второстепенной дороге. Местность я знал так же хорошо, как Тридцать пятую улицу. Четыре года назад мне довелось частенько сюда наведываться. Я надеялся добраться до места к половине десятого, но плотный поток машин в Йонкерс немного меня задержал, поэтому я включил фары при повороте на подъездную дорогу, где некогда подобрал миссис Уильямсон в обмороке и повез ее к пруду, чтобы побрызгать ей водой на лицо, несколькими минутами позже намеченного.

Я проехал вверх до дома примерно с треть мили и, оставив троицу в машине, вышел и позвонил в дверь. Танзер, дворецкий, меня помнил, и мы пожали друг другу руки. Я сказал, что заходить не буду, мне надо лишь минуту переговорить с его хозяином. Берк Уильямсон тут же появился, мы тоже обменялись рукопожатием, и он выразил сожаление, что меня не было на обеде в пятницу. Я ответил, что мне тоже очень жаль.

– Я немного опоздал, мистер Уильямсон, и заскочил только убедиться, что все устроено. Снаружи никаких шатающихся слуг, занятых ловлей светлячков? Можем мы продолжать?

– Все в порядке, – рассмеялся он. – Никто не расстроит ваш ужасный заговор. Мы, конечно, все сгораем от любопытства. Нам нельзя спрятаться в кустах и понаблюдать?

– Вам лучше оставаться в доме, если не возражаете, – покачал я головой. – Мы с вами больше не увидимся, мне придется быстро удирать. Полагаю, Вулф завтра позвонит вам поблагодарить.

– Не стоит беспокоиться. Мне никогда не отплатить Ниро Вулфу сполна за то, чем я обязан ему.

Я возвратился к машине, развернулся и поехал обратно по подъездной дороге. Я уже присмотрел местечко, где-то на полпути, ярдах в трехстах от общественного шоссе, где по обеим сторонам рос высокий кустарник, сразу за которым стояли деревья, – удобно и темно. Дорога там сужалась достаточно, чтобы я мог заградить ее седаном, даже не утруждаясь развернуть его поперек.

Я остановил «бьюик» на позиции и выключил фары. Мы все вышли. Было почти десять часов, а наша жертва должна была появиться через пятнадцать минут. Я раздал пистолеты и вручил Орри нож, а потом мы нацепили маски. Выглядели мы крутой шайкой. Я невольно усмехался остротам Орри, хотя, по правде говоря, был взвинчен. Все необходимо было провернуть без сучка и задоринки. Я снова прошелся с ними по сценарию. Они знали свои роли назубок, и тогда мы рассеялись по кустам. Стало совсем темно. Парни принялись перекидываться друг с другом замечаниями, и вскоре я велел им заткнуться, чтобы можно было слышать хоть что-то.

Через пару минут снизу донесся шум вулфовского седана, идущего на подъем на второй скорости. Из-за кустов я не видел фар, но вскоре их свет появился. Он становился все ярче, затем я разглядел и сам автомобиль. Его гул раздавался все ближе. Когда же водитель заметил прямо перед собой мой «бьюик», то замедлил ход. Я выскочил из кустов, запрыгнул на подножку машины Вулфа, стоило ей только остановиться, и сунул свою пушку прямо в нос Солу Пензеру на водительском сиденье.

Остальные присоединились ко мне. Справа от меня Билл Гор, тоже встав на подножку, сунул пистолет в открытое окошко. Орри, за которым маячил Даркин, открывал вторую дверь. Мария Маффеи визжала. Анна не издавала ни звука.

– Живо вылезайте! – велел Орри. – Пошевеливайся! Хочешь, чтоб я в тебе дырку проделал?

Анна выбралась и встала рядом с подножкой. Билл Гор залез внутрь, схватил Марию Маффеи и вытащил ее наружу. Орри прорычал:

– Ты, закрой пасть! – Потом крикнул мне: – Если водила вякнет, влепи ему! Выключи фары!

– У меня ее сумочка, она пухлая, – объявил Билл Гор.

– Которой?

– Вот этой.

– Отлично! Держи сумочку у себя и следи, чтобы баба не орала. Откроет рот – двинь ей разок. – Орри повернулся к Даркину. – Эй, подержи эту, пока я посвечу на нее.

Даркин встал за Анной и схватил ее за руки, а Орри фонариком осветил ей лицо. Анна побледнела, рот у нее был плотно сжат. Она даже не пискнула. Орри светил ей прямо в глаза, и его лицо в маске совершенно растворялось в темноте.

– Ага, это ты! – произнес он. – Ей-богу, попалась! Значит, болтаешь, как Карло Маффеи делал вырезки из газет, говорил по телефону и все остальное, что должна была забыть. Язык распустила? Больше ничего не расскажешь. Нож, который сгодился для Карло Маффеи, сгодится и для тебя. Передавай ему привет от меня.

Он вытащил длинный нож и замахнулся, в свете фонаря сверкнуло лезвие. Да, он был чертовски хорош! Мария Маффеи завизжала и бросилась к нему, едва не удрав от Билла Гора. Билл, двести фунтов литых мышц, вновь схватил ее. Даркин вытащил Анну Фиоре из-под ножа и крикнул Орри:

– Довольно! Хватит! Ты обещал больше не дурить. Хватит!

Орри перестал размахивать ножом и вновь направил на Анну фонарик.

– Черт с вами! – Прозвучало это у него весьма кровожадно. – Где твоя сумочка? Достану тебя потом. Давай, хватит стоять и трясти башкой. Сумочка где? Где сотня, что я прислал тебе? Нет?.. Ну-ка, подержи ее, а я обыщу.

Он потянулся к ее чулкам, и Анна словно взбесилась. Она вырвалась от Даркина и издала вопль, который, должно быть, услышали в Уайт-Плейнсе. Орри схватил ее и почти оторвал ей рукав. Даркин снова ее держал. Когда Анна поняла, что ей не вырваться, то продемонстрировала такую технику пинков и укусов, что я, не участвовавший в свалке, сильно этому порадовался. Наконец Даркину удалось более-менее обездвижить ее: обхватив Анну одной рукой и не давая ей возможности пустить в ход ногти, другой он удерживал ее голову. Однако Орри так и не удалось запустить руку ей в чулок, пришлось порвать его. Я понял, что нужно поскорее сматываться или нам придется связать ее. Поэтому я заставил Сола отогнать его автомобиль назад по краю дороги, чтобы проехать на своем. Даркин подтащил Анну Фиоре, по-прежнему лягающуюся и норовящую его укусить, к машине Сола и запихнул внутрь. Орри скакал рядом и рычал на нее:

– Всё держала мои денежки, а? Так и не сожгла, да? В следующий раз будешь держать рот на замке!

Я побежал к «бьюику», завел двигатель и подкатил поближе. В машину ввалились остальные. Когда мы тронулись, Мария Маффеи что-то кричала нам вслед, голоса Анны слышно не было. Настолько быстро, насколько это было возможно, я промчался по изгибам подъездной дороги и, едва лишь вывернув на шоссе, дал полный газ.

Билл Гор на заднем сиденье едва не задыхался от смеха. Я выехал на Соумилл-Ривер-роуд, взял на юг и сбавил скорость до шестидесяти. Орри рядом со мной до сих пор не проронил ни слова. Я спросил у него:

– Забрал деньги?

– Ага, забрал, – произнес он не особо любезно. – Думаю, попридержу их, пока не выясню, выплачивает ли Ниро Вулф страховые компенсации работникам.

– Что, крепко тебе от нее досталось?

– Укусила два раза. Эта сотня баксов девчонке была дороже, чем мне мой правый глаз. Если бы ты предупредил, что придется укрощать тигрицу голыми руками, я бы вовремя вспомнил, что у меня назначено свидание.

Билл Гор вновь рассмеялся.

Я решил, что постановка удалась на славу. Лучшего Вулф и желать бы не мог. Единственное, чего я ранее опасался, – это что Анна, ударившись в панику, сломается на веки вечные, но теперь это представлялось маловероятным. Я был рад, что Вулф подключил к делу Марию Маффеи и что она согласилась помочь. Мне пришлось бы весьма не по душе отвозить Анну Фиоре назад в город с ее опустевшим чулком. И теперь вопрос заключался в следующем: что ей известно и скоро ли мы это узнаем? Будет ли у затеи Вулфа тот финал, который он наметил? И если да, то какой развязки нам ожидать?

Так или иначе, по плану я должен был пулей лететь назад к Вулфу и не имел времени развезти парней по домам. Билла Гора я высадил на Девятнадцатой улице, а Даркина и Орри подбросил до Верхнего Манхэттена, где они вышли у станции метро «Таймс-сквер». Поскольку «бьюик» оставлять перед домом явно не стоило, я доехал до гаража, сдал его и пешком отправился домой.

Опасаясь новых подарков, которые Мануэль Кимболл пожелает преподнести Ниро Вулфу, я, уходя, велел Фрицу запереть за мной дверь на засов, и сейчас, чтобы попасть в дом, мне пришлось разбудить его звонком. Была почти полночь, однако он явился на первый же звонок.

Вулф в кабинете поглощал печенье и штудировал каталог Хёна. Я вошел и встал, ожидая, когда он поднимет на меня глаза. Наконец он удосужился проделать это и произнес:

– Вовремя.

– И не на щите, – кивнул я. – А вот Орри Кэтеру досталось. Она покусала его. И Даркина тоже. Эта девица – сущее наказание Господне. Ваша пьеса прошла на ура. Скоро они должны быть здесь. Я поднимусь и переоденусь для следующего действия. Могу я выпить стакан молока?

– Сделай милость, – только и сказал Вулф, снова уткнувшись в каталог.

Молоко я взял с собой в комнату и потягивал его, пока раздевался и облачался в пижаму. Данная составляющая постановки представлялась мне несколько вычурной, но я не возражал, раз уж выдалась возможность нарядиться в халат, который Вулф подарил мне пару лет назад и который удалось надеть всего один раз. Я закурил сигарету, допил молоко, а затем напялил халат и оглядел себя в зеркале. Как раз в этот момент с улицы донесся шум подъезжающей машины. Она остановилась. Я подкрался к открытому окну и услышал голос Сола Пензера и вслед Марии Маффеи. Я сел и закурил еще одну сигарету.

Я просидел так почти полчаса. Слышал, как Фриц впускает их, затем их голоса в прихожей по пути в кабинет, а потом воцарилась тишина. Ожидание столь затянулось, что я начал гадать, не сорвалось ли наше мероприятие, не заканчивает ли Вулф спектакль без моего участия. Но вот раздались шаги в прихожей, затем на лестнице, и вскоре Фриц сообщил, что Вулф зовет меня в кабинет. Я немного выждал – вполне достаточно, чтобы проснуться и накинуть халат, как будто действительно спал, – взъерошил волосы и спустился вниз.

Вулф сидел за своим столом. Мария Маффеи занимала кресло перед ним, а Анна подле стены. У нее был тот еще видок: один рукав болтается на нитках, нога голая, лицо грязное, а волосы в полном беспорядке.

Я замер как вкопанный:

– Мисс Маффеи! Анна! На вас спустили собак?

Вулф направил на меня палец:

– Арчи, приношу свои извинения, что пришлось тебя побеспокоить. Мисс Маффеи и мисс Фиоре подверглись нападению. Они ездили за город, навестить сестру мисс Маффеи, когда на них напали бандиты. Их машину остановили, с ними грубо обращались и ограбили. У мисс Маффеи отняли сумочку и кольца. Мисс Фиоре лишилась денег, что она нам показывала. А ведь она заработала их с таким трудом.

– Нет! – возмутился я. – Анна! Только не те деньги!

Анна посмотрела на меня. Я встретил ее взгляд достойно, но через секунду решил, что лучше вновь сосредоточить свое внимание на Вулфе.

– Это он взял их, – заявила Анна.

– У мисс Фиоре создалось впечатление, – сказал Вулф, – что человек, забравший у нее деньги, был как раз тем, кто и послал их ей. Я посоветовал ей и мисс Маффеи обратиться в полицию, но они не склонны последовать моему совету. Мисс Маффеи не доверяет полиции в принципе. Мисс Фиоре, кажется, убеждена, что мы – в особенности ты – способны оказать бо́льшую помощь. Ты, конечно же, в данную минуту одет не совсем надлежащим образом, чтобы бежать на улицу разыскивать грабителей, да и место преступления в тридцати милях, но мисс Фиоре попросила тебя позвать. Есть какие-нибудь соображения?

– М-да… – произнес я. – Это ужасно. Ужасно. А я спал себе наверху. Жаль, что не я тебя возил, Анна, иначе этого не случилось бы. Мне плевать, кто там осмелился забрать твои деньги! Я не верю, что это мог быть тот человек, что послал их тебе. Он убивает людей и тебя убил бы.

Взгляд Анны метался между мной и Вулфом, но я уже не думал, что в нем может отражаться подозрение. Она была всего лишь потрясена, ошеломлена своей невообразимой утратой. Наконец девушка произнесла:

– Он хотел убить меня. Я укусила его.

– Рад за тебя. Видишь, Анна, что происходит, если пытаешься вести себя прилично с негодяем. Если бы ты сожгла деньги, когда я тебя просил, и рассказала бы нам, что тебе известно, у тебя сейчас были бы деньги мистера Вулфа. А теперь ты не можешь сжечь те деньги, потому что у тебя их нет, и вернуть их ты сможешь только в том случае, если я поймаю его. Помни: это именно тот человек, который убил Карло Маффеи. И только посмотри, что он с тобой сделал! Порвал на тебе платье, стащил чулки… Он поранил тебя?

– Нет, не поранил, – покачала головой Анна. – Вы сможете его поймать?

– Мог бы попытаться. Если бы знал, где искать.

– Вы вернете мне их назад?

– Твои деньги? Конечно.

Анна посмотрела на свою голую ногу, и ее рука медленно скользнула под кромку подола и замерла на месте, где некогда были спрятаны двадцатки. Мария Маффеи собиралась что-то сказать, но Вулф жестом призвал ее к тишине. Анна все продолжала смотреть на ногу.

– Мне надо раздеться.

Я не понял ее, но вот Вулф сообразил сразу же:

– Ну конечно. Арчи, включи свет в гостиной. Мисс Маффеи, вас не затруднит помочь мисс Фиоре?

Я прошел в зал, включил свет, закрыл окна и шторы. Анна и мисс Маффеи зашли вслед за мной и теперь ждали, когда я выйду. Я дружески улыбнулся Анне, насколько был на это способен. Она побледнела, но глаза сверкали ярко, как никогда. Я прошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Вулф сидел в кресле прямо, не откинувшись по своему обыкновению. Его лицо совершенно ничего не выражало, но вот его руки лежали на подлокотниках кресла, а правый указательный палец кончиком описывал кружки по полированному дереву. Для Вулфа это означало, что он находится в крайней степени возбуждения.

Я сел. Из гостиной доносились шорохи и приглушенные голоса. Возились женщины долго.

– Шикарную тогу вы мне подарили, – заметил я.

Вулф взглянул на меня, вздохнул и снова прикрыл глаза.

Когда дверь открылась, я так и подскочил. Анна вышла вперед, сжимая в руке какую-то бумажку. Ее оторванный рукав был заколот булавками, а волосы заглажены назад. Она подошла ко мне, сунула бумажку и буркнула:

– Вот, мистер Арчи.

Я хотел похлопать ее по плечу, но понял, что она наверняка закричит, стоит мне к ней лишь прикоснуться, а потому ограничился кивком. Они с Марией Маффеи сели в кресла. Бумага оказалась плотным конвертом из манильской бумаги. Я повернулся к столу Вулфа, намереваясь вручить ему добычу, но он мотнул головой, чтобы я открыл конверт. Тот не был запечатан. Я извлек его содержимое и разложил на столе.

Это оказалась целая коллекция. Нам с Вулфом понадобилось какое-то время, чтобы внимательно ее изучить. Прежде всего мы увидели заметку о смерти Барстоу, которую Карло Маффеи вырезал из «Таймс» пятого июня. Затем несколько точных и изящных эскизов на отдельных листках с изображением пары пружин, спускового крючка и массы прочих сложных деталей, а на одном из набросков угадывалась головка клюшки для гольфа. Далее прилагалась вырезка из «Воскресной ротогравюры» – фотография Мануэля Кимболла возле его самолета, в подписи к которой значилось его имя и отмечалась популярность авиации среди молодежи Уэстчестера. Внизу было приписано карандашом: «Человек, для которого я сделал клюшку для гольфа. См. эскизы. 26 мая 1933 года. Карло Маффеи». Последний предмет – десятидолларовая банкнота специального выпуска, погашаемая золотом, и на ней тоже было кое-что написано: подписи четырех человек – Сары Барстоу, Питера Оливера Барстоу, Лоуренса Барстоу и Мануэля Кимболла, – сделанные затупленным мягким карандашом на одной из сторон купюры.

Я осмотрел все это во второй раз и прошептал Вулфу:

– Ну, паря.

Он отозвался:

– Я терплю это от Сола Пензера, Арчи, но от тебя не потерплю. Даже в качестве воздаяния должного сей выдающейся выставке. Бедный Карло Маффеи! Он проявил такую дальновидность, собрав все это, но безрассудно отправился на роковую встречу! Мы пожинаем плоды его дальновидности, а за безрассудство он дорого заплатил… Презренная сделка! Мисс Маффеи, вы лишились своей сумочки, но обрели то, что успокоит волнение в вашей крови. Убийца вашего брата известен, и теперь у нас есть оружие для его наказания. А вы, мисс Фиоре, полýчите свои деньги назад. Мистер Арчи найдет и вернет их, я обещаю. Он постарается сделать это как можно скорее, так как я могу догадываться, сколь мало значат для вас обещания. Жестокое пламя реальности – единственное, что дарит вам тепло и свет. Реальности двадцатидолларовых банкнот. Мы не заставим вас долго ждать, мисс Фиоре. Расскажите мне, пожалуйста, когда мистер Маффеи передал вам все это?

Анна заговорила. Она отвечала на вопросы Вулфа не то чтобы бойко, но вполне охотно. Он выяснил все подробности и велел мне их записать. Она действительно видела драйвер. На протяжении многих дней Карло Маффеи запрещал ей заходить в свою комнату, когда работал, и запирал шкаф. Но однажды во время его отсутствия дверца шкафа неожиданно поддалась, когда Анна попробовала ее открыть. Впрочем, ее любопытному взгляду не открылось ничего необычного, за исключением клюшки для гольфа, явно недоделанной. Маффеи, обнаружив по возвращении, что клюшку явно кто-то трогал, встревожился и пригрозил отрезать ей язык, если она кому-нибудь заикнется о драйвере. Вот и все, что ей было известно.

Конверт она получила пятого июня, в день исчезновения Маффеи. Около семи часов, сразу же после того разговора по телефону, она зачем-то поднялась наверх, и он зазвал ее к себе в комнату и вручил этот конверт. Попросил подержать бумаги у себя до утра, а если он вдруг не вернется и от него не будет никаких вестей, то передать конверт его сестре.

Стоило Анне сказать это, как Мария Маффеи так и взвилась. Она вскочила и бросилась к девушке. Я кинулся за ней, но голос Вулфа, словно удар бича, опередил меня:

– Мисс Маффеи! – Он ткнул в нее пальцем. – В свое кресло! Сядьте, будьте добры! Благодарю. Ваш брат мертв. Приберегите свою ярость. Повыдергав волосы у мисс Фиоре, вы, полагаю, поинтересовались бы, почему она не отдала вам конверт. Мне представляется это очевидным. Вероятно, я смогу дать объяснение, избавив ее от неловкости. Не знаю, велел ли ей ваш брат не заглядывать в конверт. Как бы то ни было, она заглянула. И увидела там банкноту в десять долларов. Эта купюра оказалась у нее в руках… Мисс Фиоре, до того как Карло Маффеи передал вам этот конверт, какой самой крупной суммой вы когда-либо располагали?

– Не знаю, – ответила Анна.

Тогда я спросил ее:

– У тебя когда-нибудь раньше было десять долларов?

– Нет, мистер Арчи.

– Пять долларов?

Она покачала головой:

– Миссис Риччи платит мне доллар в неделю.

– Чудесно. И ты покупаешь себе обувь и одежду?

– Ну конечно покупаю.

Я только и всплеснул руками. Вулф подытожил:

– Мисс Маффеи, вас или меня точно так же можно искусить царством[18], вот только его границы не будут столь скромными. Она, возможно, боролась с искушением и к следующему восходу солнца, быть может, победила бы его и отдала вам конверт в целости и сохранности, но утренняя почта доставила ей другой конверт, и в нем было уже не просто царство, а целый восхитительный мир. Она проиграла, хотя, возможно, где-то это считается победой. Откуда нам знать? Как бы то ни было, ее борьба завершилась… А теперь, мисс Маффеи, сделайте следующее и не допустите ошибки: возьмите мисс Фиоре с собой и держите ее у себя. Водитель ждет вас на улице. Своему нанимателю скажите, что вас навестила племянница. Или придумайте что угодно, но оберегайте мисс Фиоре, пока я не скажу вам, что опасность миновала. И ни при каких обстоятельствах не позволяйте ей выходить на улицу… Мисс Фиоре, вы слышите?

– Я сделаю все, как скажет мистер Арчи.

– Хорошо. Арчи, поедешь с ними и объяснишь условия. Это всего лишь на день или около того.

Я кивнул и отправился наверх, снять халат до следующего года и что-нибудь надеть.

Глава 17

Когда я проводил Анну и Марию Маффеи до апартаментов на Парк-авеню, где мисс Маффеи работала экономкой, и вернулся домой, в кабинете свет уже не горел, Вулф ушел к себе, оставив для меня записку:

Арчи, узнай у мисс Барстоу, зачем надо было уродовать валюту Соединенных Штатов. Н. В.

Чего-то подобного я и ожидал. Я отправился к себе наверх, но из уважения к Мануэлю Кимболлу заглянул в конец коридора посмотреть, нет ли полоски света под дверью Вулфа. Полоски не было. Я окликнул его:

– Вы уже легли?

– Черт побери, не изводи меня! – донесся голос Вулфа.

– Да, сэр. Рубильник включен?

– Включен.

Я пошел в свою комнату и лег в постель, о чем мечтал уже давно: перевалило за второй час ночи.

С утра моросило, но меня это совершенно не беспокоило. Я позавтракал и велел Фрицу держать дверь на засове, пока меня не будет, а затем, в легком плаще и прорезиненной шляпе, посвистывая, отправился в гараж. Одним из поводов для радости послужила статья в утренней газете, в которой говорилось, что власти Уайт-Плейнса склоняются к версии, что смерть Питера Оливера Барстоу была вызвана случайным укусом змеи и что различные прочие обстоятельства трагедии, не связанные с данной версией, могут объясняться лишь совпадением. Было бы здорово позвонить Гарри Фостеру в «Газетт» и дать ему знать, что он, ничем не рискуя, может понатыкать булавок в кресло Андерсона, чтобы сбить с того спесь. Но от этого замысла пришлось отказаться, поскольку я не знал планов Вулфа. Другим поводом для радости было содержимое конверта, который Анна Фиоре все это время носила пришпиленным к чему-то под одеждой. Я буквально кусал себе локти, когда думал о том, что конвертик наверняка был при ней и в тот день, когда мы с Марией Маффеи заезжали на Салливан-стрит. Положительно, я лишился нюха, если не учуял его тогда. Но возможно, оно и к лучшему. Если бы Анна отдала его Марии Маффеи, кто знает, что бы тогда произошло?

Я позвонил Барстоу из города, и, когда прибыл туда около половины десятого, Сара Барстоу уже ожидала меня. За четыре дня, прошедшие с нашей последней встречи, в ее цветовой гамме определенно произошли изменения. Щечки так и хочется ущипнуть, плечи расправились, и вся понурость исчезла. Когда она вошла, я встал со своего места в солярии, который в тот день можно было назвать акварием. Мисс Барстоу пожала мне руку. Потом сообщила, что ее мать снова в порядке и на этот раз доктор Брэдфорд надеется на окончательное выздоровление. А после она спросила, не подать ли мне стакан молока!

– Пожалуй, нет, – хмыкнул я. – Благодарю. Как я сказал по телефону, мисс Барстоу, на сей раз мой визит носит деловой характер. Вот прошлый – помните? – был дружеским. А этот – деловой. – Я достал из кармана конверт, извлек из него десятку и протянул ей. – Ниро Вулф сформулировал вопрос так: зачем вам надо было уродовать валюту Соединенных Штатов?

Секунду она смотрела на купюру озадаченно, затем улыбнулась, а потом на ее лицо легла тень – тень ее мертвого отца.

– Где же вы… где вы это взяли?

– Да так, барахольщик подкинул. Но как здесь оказались ваши имена? Вы сами расписывались?

– Да, мы все расписались, – кивнула она. – Кажется, я рассказывала вам – ведь рассказывала? – что однажды прошлым летом Ларри и Мануэль Кимболл играли партию в теннис, а мы с отцом исполняли роли арбитра и судьи на линии. Они поспорили, и Ларри проиграл мистеру Кимболлу десять долларов. А тот захотел, чтобы мы расписались на купюре на память. Мы сидели… на боковой террасе…

– И Мануэль Кимболл забрал купюру?

– Конечно. Он же выиграл ее.

– И это именно она?

– Разумеется. Ведь на ней стоят наши подписи. Мистер Гудвин, простите за любопытство, но откуда она у вас?

Я взял банкноту, аккуратно убрал ее в конверт – не тот, который использовал Карло Маффеи, а в патентованный такой, с зажимом, чтобы подписи не стерлись, так как они уже немного осыпались, – и положил в карман.

– Простите, мисс Барстоу, но пока я не вправе удовлетворить ваше любопытство. С этим придется подождать. Недолго, я надеюсь. Могу лишь сказать, без всякого намерения оскорбить вас, что выглядите вы восхитительно. Когда вы вошли, я даже подумал, что был бы не прочь ущипнуть вас за щечку.

– Что?! – Она в изумлении уставилась на меня, а потом рассмеялась. – Это комплимент?

– Несомненно. Если бы вы только знали, сколько щечек я даже не помышлял ущипнуть. До свидания, мисс Барстоу.

Мы пожали друг другу руки, а она все смеялась.

Вновь направляясь на юг сквозь морось, я размышлял о том, что десятка все окончательно решила. Остальные три предмета в конверте Маффеи являлись хорошими уликами, но купюра не могла принадлежать никому, кроме Мануэля Кимболла. Интересно, как она оказалась у Карло Маффеи? Может, Мануэль Кимболл хранил ее в бумажнике в качестве сувенира? Наверняка он расплачивался с Маффеи за изготовление драйвера – раз или два – в каких-нибудь темных местах, подальше от света и посторонних глаз. Должно быть, в темноте этот сувенир и перекочевал к Маффеи. Возможно, Мануэль позже обнаружил свою оплошность и потребовал купюру назад. Маффеи же заявил, что потратил ее, не обратив внимания на подписи. Это-то и могло возбудить у Мануэля первые подозрения относительно итальянца. И уж точно эта десятка объясняла, как Маффеи догадался о значимости смерти Питера Оливера Барстоу и обстоятельств, при которых она наступила, ведь это имя, а также имена двух других Барстоу значились на купюре, которую он специально сохранил.

Да уж, Мануэль Кимболл еще не раз пожалеет, что когда-то выиграл ту теннисную партию.

При подъезде к Уайт-Плейнсу, повинуясь сиюминутному решению, я притормозил и свернул с Бронкс-Ривер-парквея. Мне подумалось, что вроде бы все уже закончено, только и остается, что позвонить окружному прокурору и познакомить его с суровой правдой жизни. Так зачем проделывать весь путь до Тридцать пятой улицы, чтобы потом наверняка тащиться обратно? Я отыскал телефонную будку, позвонил Вулфу, сообщил ему о показаниях Сары Барстоу и спросил о своих дальнейших действиях. Он велел мне возвращаться назад. Я заметил, что как раз нахожусь в Уайт-Плейнсе, у меня куча времени и я готов выполнить любое его задание, однако он повторил:

– Возвращайся. Твое задание ждет тебя здесь.

В начале двенадцатого я прибыл, но припарковаться, как обычно, прямо перед домом мне не удалось, поскольку место было занято другой машиной, большим черным лимузином. Я заглушил двигатель и с минуту таращился на эту громаду, в особенности на официальный номер, прикрепленный рядом с номерным знаком. Я не отказал себе в удовольствии растянуть рот до ушей, выбрался из «родстера» и просто потехи ради подошел к лимузину и поинтересовался у шофера:

– Мистер Андерсон в доме?

Он смотрел на меня пару секунд, прежде чем кивнуть. Я развернулся и взбежал на крыльцо, не стирая с лица ухмылки.

Андерсон был в кабинете с Вулфом. Зайдя, я притворился, будто не заметил его, и сразу подошел к столу Вулфа, достал конверт и вручил ему:

– Вот, я написал дату теннисной партии на конверте.

Он кивнул и велел убрать конверт в сейф. Я открыл тяжелую дверцу и неспешно поискал ящик, в котором были спрятаны остальные сокровища Анны. Потом обернулся, соизволил заметить гостя и изобразил удивление:

– О, это вы! Доброе утро, мистер Андерсон.

Он что-то буркнул в ответ.

– Если ты когда-нибудь доберешься до своего блокнота, Арчи, мы продолжим. – Вулф говорил с нарочитой медлительностью, которая неизменно давала мне понять, что некий юрист заходится от раздражения. – Нет, не за своим столом, подтащи сюда кресло, чтобы быть поближе к нам… Да, так. Я как раз объясняю мистеру Андерсону, что остроумная версия по делу Барстоу, которую он пытается протолкнуть, является посягательством на истину и попирает принципы правосудия. Поскольку я чту первое и более-менее знаком со вторым, то считаю своим долгом продемонстрировать мистеру Андерсону ее несостоятельность. И буду рад твоей поддержке. Мистера Андерсона несколько раздосадовала настойчивость моего приглашения. Однако я только что заметил ему, что, на мой взгляд, нам следует лишь радоваться возможности быстро устраивать благодаря телефону подобные короткие неформальные встречи. По зрелом размышлении, уверен, вы с этим согласитесь, мистер Андерсон.

Шея у Андерсона вспухла. В нем и раньше не было ничего особенного, а сейчас, когда он пытался сдержать свою низость, потому что не видел иного выхода, эти старания буквально душили его. Лицо у него налилось кровью, шея едва не лопалась. Он ответил Вулфу:

– Можете приказать вашему человеку убрать блокнот. Вы еще больший осел, чем я думал, Вулф, если воображаете, будто сможете выкинуть этот номер.

– Запиши это, Арчи. – Манерная медлительность Вулфа была просто великолепна. – Хотя эти слова и не относятся к делу, так как лишь выражают субъективное мнение, все равно запиши. Мистер Андерсон, насколько я вижу, вы превратно понимаете ситуацию. Я не ожидал от вас подобной тупости. По телефону я предложил вам альтернативу, и именно вы решили приехать ко мне. И раз уж вы находитесь в моем доме, то позвольте мне самому решать, что надлежит делать тем, кто здесь живет. Если же вы не в состоянии справиться с собственным раздражением, то можете без всяких церемоний покинуть этот дом. В случае вашего ухода, как я уже объяснял, произойдет следующее: в течение двадцати четырех часов мистер Гудвин приедет на моей машине к вашей конторе в Уайт-Плейнсе. Следом за ним, в другой машине, прибудут несколько газетных репортеров. Рядом с мистером Гудвином будет сидеть убийца Питера Оливера Барстоу и Карло Маффеи. И мистер Гудвин предъявит вам бесспорные доказательства вины этого субъекта. Я собирался также добавить…

– Карло Маффеи? – перебил его Андерсон. – Это кто еще такой?

– Карло Маффеи, мистер Андерсон, слесарь-итальянец. Его убили в вашем округе вечером пятого июня, в понедельник. Прикончили ударом ножа в спину. Несомненно, это дело находится в вашем ведомстве.

– И что из того? Какое отношение он имеет к Барстоу?

– Они убиты одним и тем же человеком.

Андерсон уставился на Вулфа:

– Ей-богу, Вулф, вы сумасшедший!

– Боюсь, нет. – Вулф вздохнул. – Бывают периоды, когда мне хотелось бы уйти от низменных бытовых обязательств – «дать отбой», по выражению мистера Гудвина, – однако очевидность противоположного неоспорима. Но вернемся к делу. У вас с собой чековая книжка?

– А-а… – Андерсон скривил губы. – А если и с собой?

– Так вам не составит труда выписать мне чек на десять тысяч долларов.

Андерсон ничего не сказал. Он не отрываясь смотрел на Вулфа, и тот твердо встретил его взгляд. Вулф вздохнул. Наконец Андерсон вкрадчиво заметил:

– Может, и не составит. Но будет ли это разумно? Вы ведь не бандит, надеюсь?

– О нет. – На щеках Вулфа пролегли складки. – Уверяю вас, нет. Натура у меня романтическая, но физически я для этого не гожусь. Вы так ничего и не поняли. Что ж, я объясню. В известном смысле это восходит к делу четырехлетней давности, к той забывчивости, что вы продемонстрировали в деле Голдсмита. В то время я весьма сожалел об этом и решил при первом же подходящем случае обязательно напомнить вам о ней. И вот теперь напоминаю. Две недели назад в мое распоряжение попала информация, благодаря которой я мог бы оказать вам услугу. Я и хотел бы, но, памятуя о деле Голдсмита, не стершемся, как я полагал, и из вашей памяти, усомнился, что деликатность чувств позволит вам принять от меня сию услугу. Поэтому я и решил продать свою информацию, предложив заключить пари. И вы это поняли. Доказательством тому было ваше встречное предложение мистеру Гудвину. Предложение суммы столь ничтожной, что я даже не буду ее упоминать.

– Я предложил солидный гонорар, – возразил Андерсон.

– Мистер Андерсон, пожалуйста, не будем скатываться в абсурд. – Вулф откинулся назад и сплел пальцы на животе. – Мы с мистером Гудвином обнаружили убийцу и добыли доказательства его вины. Причем такие, которые способны удовлетворить присяжных. Это подводит нас к текущему положению дел. У меня, естественно, нет никаких прав судить и карать убийцу. Права эти принадлежат штату Нью-Йорк. Мне не принадлежит даже информация, которой я обладаю. Если я не сообщу ее властям штата, то с меня за это взыщут. Тем не менее я могу избрать один из двух способов. Первый: вы сейчас выписываете мне чек на десять тысяч долларов, днем мистер Гудвин посетит ваш банк и заверит чек, а завтра утром он сопроводит вас к убийце, укажет на него и представит доказательства его вины – все скрытно и ненавязчиво. Или же второй: мы организуем парад к вашей конторе, как я вам уже описал, предъявив обвиняемого и улики при широком стечении публики, в присутствии прессы. Делайте ваш выбор, сэр. Может, вам и трудно поверить, но мне практически безразлично, что вы выберете. Я с удовольствием приму чек, но и парады мне тоже по душе. – Вулф замолчал.

Андерсон смотрел на него, молчаливый и спокойный, явно поглощенный расчетами. Вулф нажал кнопку на столе и велел явившемуся на вызов Фрицу принести пива. Как только мне удавалось оторваться от блокнота, я тут же начинал пялиться на Андерсона. Это выводило его из себя, а я был рад любой возможности позлить прокурора.

– Откуда мне знать, что ваши доказательства на что-то годятся? – наконец спросил Андерсон.

– Мое слово, сэр. Они настолько же надежны, насколько и мое суждение. Я ручаюсь и за то, и за другое.

– Их нельзя подвергнуть сомнению?

– Все возможно. Нет никаких оснований сомневаться в умственных способностях присяжных.

Андерсон скривил губы. Фриц принес пиво. Вулф открыл бутылку и наполнил стакан. Тут Андерсон заявил:

– О десяти тысячах не может быть и речи. Предлагаю пять.

– Пфф! Будете торговаться? Низко. Да будет парад! – Вулф поднял стакан и осушил его.

– Представьте мне доказательства и назовите убийцу – и вы получите чек, как только я арестую его.

Вулф вытер губы и вздохнул:

– Мистер Андерсон, одному из нас придется довериться другому. Кому именно – я уже обозначил.

Андерсон пустился в спор. Без всяких сомнений, он умел настоять на своем и был отнюдь не глуп. Весомых аргументов он не имел, но слов у него водилось в избытке. Когда он наконец замолчал, Вулф лишь покачал головой. Андерсон вновь принялся вещать, но на все его разглагольствования неизменно получал один и тот же ответ. Я все записывал, и, вынужден признать, нытья в его речах не было. Он сражался чертовски никудышными боеприпасами, но все равно не ныл.

Наконец он достал из кармана чековую книжку и выписал чек – на коленке, своей авторучкой. Он проделал это как опытный бухгалтер, точно и аккуратно, без всякой спешки, с той же педантичностью заполнил графы на корешке, после чего вырвал чек и положил Вулфу на стол. Вулф кивнул мне. Я взял чек и тщательно изучил его. Меня порадовало то обстоятельство, что чек был выписан на нью-йоркский банк – не придется тащиться в Уайт-Плейнс, куда я попаду не раньше трех часов дня.

Андерсон встал:

– Надеюсь, Вулф, вы об этом не пожалеете. Итак, когда и где?

– Я позвоню, – ответил Вулф.

– Когда?

– В течение двадцати четырех часов. Возможно, в течение двенадцати. Я могу звонить вам в любое время, в контору и домой?

– Да, – ответил Андерсон и направился прочь из кабинета.

Я тоже встал и проследил в прихожей, как он вышел. Потом вернулся в кабинет, прислонил чек к пресс-папье и послал ему воздушный поцелуй.

Вулф насвистывал, то есть вытянул губы трубочкой и выпускал сквозь них воздух, но только звука не производил. Мне нравилось наблюдать его за этим занятием, и предавался он ему исключительно в моем присутствии – даже Фриц не удостаивался подобной чести. Как-то он объяснил мне, что этот свист означает его капитуляцию перед эмоциями.

Я убрал блокнот, положил чек себе в карман и расставил кресла по местам. Через некоторое время Вулф произнес:

– Арчи, четыре года – долгий срок.

– Да, сэр. А десять штук – куча денег. До ланча почти час, я успею сгонять в банк и получить их закорючку на чеке.

– Дождь идет. Я думал об этом утром, когда ты рисковал в пригороде. Вызови посыльного.

– Боже правый, нет! Я не променяю удовольствие заверить чек даже на пять литров молока.

Вулф откинулся назад, прошептал:

– Храбрец, – и закрыл глаза.

Я вернулся как раз вовремя, чтобы разорвать финишную ленточку перед самым ланчем.

Естественно, я полагал, что час пробил, но, к моему удивлению, Вулф вознамерился расслабиться. Он совершенно не проявлял спешки. В заключение ланча он неторопливо выпил две большие чашки кофе, затем прошествовал в кабинет и расположился в своем кресле, явно не собираясь заняться чем-то важным. Я лишь мельтешил у него перед глазами. Через какое-то время он встряхнулся достаточно, чтобы отдать мне ряд распоряжений: во-первых, распечатать в хронологическом порядке полные показания Анны Фиоре; во-вторых, немедленно сделать фотокопии с содержимого конверта Карло Маффеи; в-третьих, съездить на Парк-авеню, чтобы вернуть Марии Маффеи сумочку, а также при свидетелях получить подпись Анны Фиоре на ее показаниях, представленных в двух экземплярах; в-четвертых, перебрать с Хорстманом партию ложных луковиц, которая днем ранее прибыла на «Кортесе».

– Вы ничего не забыли? – поинтересовался я.

В ответ он покачал головой, еле-еле, не желая жертвовать комфортом, и я от него отстал. Мне было любопытно, однако отнюдь не тревожно, так как по выражению его лица я видел, что он потихоньку движется в нужном направлении.

Остаток дня у меня выдался хлопотливым. Первым делом я отправился в ателье на Шестой авеню, где заказал фотокопии, без обиняков дав понять, что в случае утраты или повреждения оригиналов им лучше спасаться бегством по пожарной лестнице, едва они заслышат звук моих шагов. Они как будто поняли. Затем я вернулся в кабинет и отпечатал показания Анны, пересказав их великолепным слогом. Времени на это ушло совсем немного. Когда я вновь сел за руль «родстера», дождь прекратился и начало проясняться, хотя мостовые еще не просохли. Я заранее позвонил на квартиру, где работала Мария Маффеи, и она меня уже ждала. Я едва узнал ее. В аккуратном, хорошо скроенном черном платье домоправительницы, с изящной черной наколкой на волосах, выглядела она элегантно, и манеры ее столь же соответствовали Парк-авеню, как и портье – отелю «Пьер» на Пятой авеню. Что ж, подумал я, все они в ванне одни, в «Шраффтсе» совсем другие. Мне было даже как-то боязно возвращать ей сумочку, казалось это пошлым. Но сумочку она взяла. Затем повела меня в дальнюю комнату, где сидела и смотрела в окошко Анна Фиоре. Я зачитал ее показания, она подписала их, а мы с Марией Маффеи заверили их в качестве свидетелей.

Вслух Анна не сказала практически ничего, но глаза ее с самого моего прихода непрестанно задавали один и тот же вопрос. Покончив с делами и поднявшись, я ответил на него – похлопал ее по плечу и уверил:

– Скоро, Анна. Я получу твои деньги очень скоро и сразу же принесу их тебе. Не переживай.

Она только кивнула и произнесла:

– Мистер Арчи…

Забрав из ателье фотокопии, я уже не видел смысла оставлять «родстер» на улице в готовности к боевым действиям, раз более ни одного не намечалось, а потому поставил его в гараж и пешком направился домой. Потом до самого обеда занимался проверкой партии с «Кортеса» и сочинял письма поставщикам, извещая их о потерях. Вулф возился с растениями бо́льшую часть времени, пока мы с Хорстманом были наверху, но в шесть оставил нас, велев продолжать проверку.

Обед закончился в начале девятого. Я начинал проявлять нетерпение. Семь лет, проведенных с Вулфом, научили меня не грызть ногти в ожидании конца света, но время от времени я пребывал в уверенности, что чудак все-таки должен дурачить людей. Тем вечером радио голосило весь обед. После трапезы, когда Вулф кивком подал знак Фрицу вытягивать из-под него кресло, я встал и заявил:

– Пожалуй, я не буду сидеть в кабинете и смотреть, как вы зеваете. Схожу-ка я в кино.

– Хорошо, – отозвался Вулф. – Не следует пренебрегать культурным развитием.

– Что?! – взорвался я. – Вы хотите сказать… Черт побери, вы позволите мне уйти и просиживать в кино, в то время как Мануэль Кимболл, возможно, заканчивает паковать вещички перед отъездом на родину? А потом мне придется переться в Аргентину, скакать за ним через всю эту – как ее там? – чертову пампу? Вы что, думаете, убийцу можно схватить, сидя в вашем чертовом кабинете и полагаясь на гений?! Может, он и делает бо́льшую часть работы, но нужна еще пара глаз, пара ног, а порой и пистолет. И вы спокойно отправляете меня в кино, пока…

Он поднял ладонь, чтобы пресечь мои излияния. Фриц вытащил кресло, и он встал, гора на ногах.

– Арчи, – начал он, – пощади меня. Что за тяга к насилию? А должен быть безмятежней колибри. Я не отправлял тебя в кино, ты сам туда собрался. Даже если бы Мануэль Кимболл шарахался от каждой тени, ничто не могло его всполошить. С какой стати ему уезжать, на родину или куда-то еще? Полагаю, пока он не может ничего предпринять. Если это тебя успокоит, сообщаю, что он находится у себя дома и вовсе не собирается в дорогу. Я разговаривал с ним по телефону два часа назад… Фриц, звонок. Открой дверь, пожалуйста… В восемь часов утра я позвоню ему снова – и, уверяю тебя, он будет этого ждать.

– Надеюсь, так оно и есть. – Я все же не был удовлетворен. – Говорю вам: валять дурака на этом этапе опасно. Вы выполнили свою часть работы, на которую не способен более никто на свете, и теперь осталось простое, но чертовски важное дело. Я всего лишь поеду туда, накрою его и буду караулить, пока вы не свистните Андерсону. Почему нет?

– Нет, Арчи, – покачал головой Вулф. – Я понимаю твою точку зрения: наступает момент, когда деликатный подход должен уступить место грубой силе для нанесения coup de grace[19]. Я понимаю ее и решительно отвергаю… Но подожди. У нас гости. Не задержишься ли в кабинете на минутку, прежде чем отправишься развлекаться?

Он направился в кабинет, а я последовал за ним, гадая, что за треклятый спектакль он устраивает на этот раз. Что бы это ни было, мне подобное развитие событий определенно не нравилось.

Фриц уже впустил гостей, и в кабинете они оказались раньше нас. Я понятия не имел, кто же это может быть, и уж никак не ожидал такой компании, а потому так и вытаращился на них. Передо мной предстали Фред Даркин, Билл Гор и Орри Кэтер. Сперва я подумал, что Вулфу пришла в голову смешная мысль, будто мне нужна вся эта армия для укрощения Гремучей Змеи – так я решил называть Мануэля Кимболла вместо «латинос». Но конечно же, для этого Вулф знал меня слишком хорошо. Я кивнул парням и оскалился, увидев повязку на левом запястье Орри. Анна Фиоре покусала его будь здоров.

Вулф уселся в кресло и попросил меня взять карандаш и лист бумаги и набросать примерный план поместья Кимболлов. В присутствии гостей вопросов я не задавал, делал, что велено. Ввернул, правда, что не был дальше дома и летного поля, но Вулф уверил, что этого достаточно. Пока я был занят планом, он объяснял Орри, что в половине седьмого утра ему необходимо взять в гараже седан, а остальным велел явиться туда же в это же время.

Я положил план Вулфу на стол. Он разглядывал его с минуту, а потом произнес:

– Хорошо. Теперь скажи: если бы ты посылал туда троих, чтобы они не дали Мануэлю Кимболлу уйти незамеченным и последовали за ним, если он куда-то вдруг отправится, где бы ты их разместил?

– Скрытно? – уточнил я.

– Нет. Можно и открыто.

– Надолго?

– Часа на три.

Я немного подумал.

– Это просто. Даркина – на шоссе, прямо напротив подъездной дороги. Пусть съедет на седане поперек обочины, чтобы мог быстро рвануть в любую сторону. Билла Гора в кустах – примерно здесь. Отсюда он сможет контролировать все подходы к дому, за исключением задней части. А Орри – на вершине холма, чуть в стороне, примерно в трети мили, с биноклем, оставив мотоцикл внизу на дороге. Но с тем же успехом они могут сидеть дома и резаться в пинокль, поскольку не умеют летать.

На щеках Вулфа появились складки.

– Сол Пензер умеет. У облаков будут глаза. Благодарю, Арчи. Это все. Больше не смеем тебя задерживать.

По его тону я понял, что должен проваливать, хотя мне этого не хотелось. Если уж спектаклю суждено состояться, то я хотел помочь с его постановкой, а потому заявил:

– Все кинотеатры закрыты. После налета Общества по искоренению порока[20].

– Тогда наведайся в публичный дом. Собирая яйца, нужно заглядывать во все гнезда.

Билл Гор фыркнул. Я наградил Вулфа самым злобным взглядом, на какой только был способен, и поплелся в прихожую за шляпой.

Глава 18

В среду утром я проснулся еще до семи часов, однако вставать не спешил. Я наблюдал, как косые лучи солнца скользят по окнам, прислушивался к шуму с улицы, гудкам кораблей и паромов на реке и размышлял, что раз Билл, Фред и Орри должны были встретиться у гаража в половине седьмого, то к этому времени они уже наверняка добрались до Гранд-Конкорса. Я же никакого поручения так и не получил. Когда прошлым вечером я вернулся домой, Вулф уже отправился спать и никакой записки для меня не оставил.

Наконец я выбрался из постели, побрился, оделся, при этом тоже не особо торопясь, и спустился вниз. Фриц довольно хлопотал на кухне. Я отпустил в его адрес колкое замечание, однако осознал, что срывать на нем злость совершенно несправедливо, и загладил свою вину, съев дополнительное яйцо и прочтя вслух статью из утренней газеты о летучей мыши-вампире, принесшей потомство в зоопарке. Фриц был выходцем из Швейцарии, из той ее части, где говорят на французском. Каждое утро он читал свою газету, но она была на французском, и мне представлялось маловероятным, что в ней печатается хоть что-то стоящее. Я всегда удивлялся, если замечал в ней какое-нибудь слово, имеющее отношение к современности, например фамилию Барстоу, продержавшуюся в заголовках целую неделю.

Передо мной стояла вторая чашка кофе, когда зазвонил телефон. Я прошел в кабинет и снял трубку, однако Вулф уже ответил из своей комнаты. Я послушал. Это оказался Орри Кэтер, докладывавший, что они прибыли и все идет по плану. Более ничего. Я вернулся к своему кофе на кухне.

После третьей чашки кофе и сигареты я лениво направился в кабинет. Рано или поздно, думалось мне, гений раскроет свои секреты, рано или поздно… Так что успокойся, наведи порядок в кабинете, смахни пыль со стола, заправь ручку чернилами – в общем, будь паинькой. Рано или поздно, голубчик… Ты чертов дурак! Я начинал не просто беспокоиться – я буквально заходился в тревоге. Пару раз даже хватал трубку и слушал, но мне так и не удалось перехватить какой-либо звонок Вулфа. Я получил почту и положил ее на стол, а потом открыл сейф. Выдвинул ящик, где хранились бумаги Маффеи, желая убедиться, что они на месте. Конверт, куда я положил фотокопии, показался мне на ощупь тоньше, и я заглянул в него. Одного комплекта недоставало. Я сделал два, а теперь в конверте остался только один. Это был первый намек на спектакль, задуманный Вулфом, но осмыслить его мне не удалось, потому что, когда я засовывал конверт обратно в ящик, явился Фриц и сообщил, что Вулф ожидает меня у себя в комнате.

Я поднялся. Дверь в комнату Вулфа была открыта. Он уже встал и почти полностью оделся, за исключением пиджака. Рукава его желтой рубашки, а он ежедневно менял две свежие рубашки, неизменно ярко-желтые, выглядели словно два огромных парящих бычьих пузыря, пока он причесывался перед зеркалом. Я поймал его взгляд в зеркале. И тут он подмигнул мне! Я был так поражен, что, пожалуй, у меня даже челюсть отвисла.

Он положил расческу и повернулся ко мне:

– Доброе утро, Арчи. Позавтракал? Хорошо. Приятно вновь видеть солнышко после вчерашнего унылого беспрестанного дождя. Возьми в сейфе документы Маффеи. Непременно захвати пистолет. Отправляйся в Уайт-Плейнс, забери мистера Андерсона из его офиса – он будет ждать тебя – и отвези в поместье Кимболла. Покажи ему Мануэля Кимболла. Ткни в него пальцем, если потребуется. Когда Мануэля Кимболла задержат, передай документы мистеру Андерсону. Потом возвращайся домой, и ты обнаружишь, что Фриц приготовил на ланч одно из твоих любимых блюд.

– Понял, – ответил я. – Но к чему вся эта загадочность…

– Замечания позже, Арчи. Прибереги их, пожалуйста, на потом. Через десять минут мне надо идти наверх, а я еще не насладился своим шоколадом.

– Надеюсь, вы им подавитесь, – бросил я и вышел.

С документами Карло Маффеи и показаниями Анны на груди да пушкой тридцать восьмого калибра – на этот раз заряженной – на бедре я отправился в гараж. Было тепло и солнечно, двадцать первое июня – день, когда солнце начинает клониться к югу. Подходящий денек покончить с Гремучей Змеей, подумалось мне, самый длинный в году. Я заправился бензином, маслом и водой, проехал через город до Парк-авеню и взял на север. Проезжая мимо мраморного фасада «Манхэттен траст компани», я отсалютовал ему, потому что именно там заверил чек Андерсона. В этот утренний час в северном направлении транспортный поток был редким, но я держался шестидесяти, а то и ниже. Вулф обещал Андерсону обставить все незаметно. Кроме того, у меня совершенно отсутствовало настроение шутить с дорожным патрулем. Я изрядно нервничал. Подобное случается со мной всегда, когда я отправляюсь по чью-то душу. Воздуха не хватает, дыхание учащается, и все, к чему я прикасаюсь, руль например, как будто оживает, так и пульсирует кровью. Подобные ощущения мне совсем не нравятся, но от них никак не избавиться.

Андерсон ждал меня. Девушка за конторкой кивнула мне и взялась за трубку. Менее чем через минуту появился Андерсон собственной персоной. С ним были два человека, внушительные на вид, со шляпами в руках. Одним оказался Х. Р. Корбетт, другого я не знал. Андерсон остановился, чтобы сказать что-то девушке, а затем подошел ко мне.

– Ну?.. – только и изрек он.

– Если вы готовы, я тоже, – ухмыльнулся я. – Привет, Корбетт. Вы тоже едете?

– Я беру с собой двоих, – ответил Андерсон. – Вам известно, что за работа предстоит. Этого достаточно?

– Все равно, – кивнул я, – они понадобятся только для того, чтобы подержать мою шляпу. Поехали.

Третий парень открыл дверь, и мы гуськом вышли.

Андерсон сел со мной в «родстер», двое других следовали за нами в закрытой машине, служебной, но, как я отметил, не в андерсоновском лимузине. На Мэйн-стрит все постовые отдавали честь моему пассажиру, а я только усмехался, представляя, как бы они удивились, если бы вдруг узнали, сколько окружной прокурор заплатил за такую короткую поездку на такси. Выехав на шоссе, я прибавил газу и помчался вверх-вниз по холмам с такой скоростью, что Андерсон только и таращился на меня. Он не знал того, что скорость являлась частью программы, поэтому я продолжал гнать и замедлялся только на поворотах, чтобы убедиться, что плетущийся позади Корбетт не пропускает их. Путь от здания суда Уайт-Плейнса до начала подъездной дороги к поместью Кимболлов занял лишь двадцать пять минут. Когда я сбавил скорость, чтобы съехать с шоссе, часы на приборной панели показывали десять сорок.

Даркин был там, на противоположной стороне шоссе. Он сидел на подножке седана, поставленного поперек обочины, как я и советовал. Я помахал ему, но не остановился. Андерсон спросил:

– Это человек Вулфа? – Я кивнул и помчался уже по подъездной дороге, но не проехал и ста футов, как Андерсон крикнул: – Стоп!

Я нажал на педали, переключился на нейтральную и дернул ручной тормоз.

– Это поместье Э. Д. Кимболла, – заявил Андерсон. – Вам придется предъявить мне доказательства прямо сейчас.

– Не могу, – покачал я головой. – Ничего не попишешь. Вы знаете Ниро Вулфа, так что вам должно быть все ясно. Я подчиняюсь приказам. Едем дальше?

Машина Корбетта остановилась за нами. Андерсон смотрел на меня, кривя в сомнениях рот. Я напряженно вслушивался, но отнюдь не в ожидании ответа Андерсона. Мне чудился шум самолета. Меня так и подмывало выскочить и посмотреть вверх, но это ничего бы не дало – из-за деревьев. Но звук, несомненно, принадлежал самолету. Я переключил передачу и нервно рванул вперед.

– Ей-богу, Гудвин, – начал Андерсон, – надеюсь, вы понимаете, чем рискуете. Если бы я знал…

– Заткнитесь! – оборвал я его.

Резко затормозив у дома, я выскочил из «родстера» и позвонил в дверь. Через минуту она открылась, и на пороге возник толстый дворецкий.

– Я хотел бы поговорить с мистером Мануэлем Кимболлом.

– Да, сэр. Мистер Гудвин? Он предупредил о вашем приезде и велел мне попросить вас проехать к ангару и подождать его там.

– А что, сейчас его там нет?

Дворецкий замялся, и он явно выглядел обеспокоенным.

– Полагаю, он собирался подняться в воздух на своем самолете.

Я кивнул и бегом вернулся к автомобилю. Корбетт успел выбраться наружу, подойти к «родстеру» и теперь разговаривал с Андерсоном. Когда я залез внутрь, Андерсон повернулся ко мне и начал:

– Вот что, Гудвин…

– Я же сказал вам: заткнитесь! Я занят. Корбетт, осторожно!

Я рванул на боковой съезд и помчал к гравийной дороге, ведущей к ангару. Здесь даже из-под деревьев гул самолета доносился громче. Гравий так и летел у меня из-под колес, и на бетонной площадке перед ангаром я остановился с шикарным заносом. Скиннер, механик, стоял в распахнутых воротах. Я выскочил и подлетел к нему:

– Мистер Мануэль Кимболл?

Скиннер указал вверх, и я задрал голову. Это был самолет Мануэля Кимболла, высоко, но не настолько, чтобы я не смог разглядеть красный и синий цвета. Он как будто производил слишком много шума, и в следующую секунду я понял почему: с запада по дуге приближался еще один самолет, державшийся выше и летевший быстрее кимболловского. Из-за него-то шум и рвал перепонки. Оба самолета кружили, темные и прекрасные в лучах солнца. Я опустил голову и чихнул.

– Этим утром у него компания, – заметил Скиннер.

– Вижу. Кто это?

– Не знаю. Я заметил его в начале девятого, с тех пор он так и болтается там. Это двухмоторный «бертон», у него шикарный нырок.

Я вспомнил, как Вулф сказал, что у облаков будут глаза. Никаких облаков не было, но вот насчет глаз сомнений не возникало.

– Когда мистер Кимболл взлетел? – поинтересовался я.

– Чуть позже десяти. Они появились около девяти тридцати, но второе сиденье не было готово, и мне пришлось прилаживать ремни.

Я понял, что к чему, стоило ему лишь произнести эти слова, но все равно спросил:

– Так с ним кто-то есть?

– Да, сэр, его отец. Старый джентльмен катается. Это всего лишь его третий полет. Он едва не отказался, когда сиденье оказалось неготовым, но мы все-таки усадили его.

Я снова посмотрел на самолет. Мануэль Кимболл и его отец летали вместе – высоко, среди солнца, ветра и рева. Возможно, все вполне невинно, просто утренняя прогулка.

Я двинулся к «родстеру», чтобы переговорить с Андерсоном. Из своей машины мне навстречу вышел Корбетт. Я остановился и услышал от него:

– Ну, мы пришли на твою вечеринку. И где же виновник торжества?

Не удостоив его ответом, я проскользнул мимо и подошел к «родстеру». Вводить в курс дела механика раньше времени не стоило, и потому я сказал потише:

– Придется подождать, мистер Андерсон. Убийца Барстоу катается на самолете. Простите, что вышла накладка со временем, но вы получите его.

– Залезайте сюда! – потребовал он. – Я хочу, чтобы вы раскрыли карты.

Я покачал головой. Может, это и было упрямство, но я твердо решил довести дело до конца в точности, как велел Вулф.

– Время еще не пришло.

Корбетт, успевший подойти к «родстеру» с другой стороны, после моих слов наклонился к окну и сказал Андерсону:

– Если у него есть что-то нужное вам, я буду только рад раздобыть это.

Я уже раскрыл рот, чтобы бросить ему вызов, как вдруг услышал, что меня окликают. Я обернулся. От ангара ко мне шел Скиннер. В одной руке у него была клюшка для гольфа, а в другой – конверт. Я уставился на него. Он продолжал:

– Совсем забыл. Вы ведь мистер Гудвин? Мистер Кимболл оставил это для вас.

Я подскочил к нему. Драйвер! Я оглядел его, но смотреть было особо не на что, внешне он казался вполне обычной клюшкой для гольфа. Но конечно же, это был он. Ну, паря! Я сунул его под мышку и занялся конвертом. На нем было надписано: «Мистеру Ниро Вулфу». Он не был запечатан, я извлек его содержимое, и в руках у меня оказался комплект фотокопий, которого утром я недосчитался в сейфе. Они были соединены канцелярской скрепкой, а под ней белел клочок бумаги с парой строк: «Благодарю Вас, Ниро Вулф. В ответ на Вашу любезность я оставляю Вам скромный подарок. Мануэль Кимболл». Я посмотрел в небо. Красно-синий самолет главного героя вулфовского спектакля был все еще там, хотя кружил уже выше, как мне показалось. Другой самолет находился над ним. Я убрал фотокопии в конверт.

Передо мной стоял Корбетт.

– Так, я это забираю.

– О нет. Благодарю, я справлюсь сам.

Он прыгнул, как кошка, чего я совершенно не ожидал. Проделано это было ловко. Одной рукой Корбетт выхватил конверт, а другой – драйвер, а затем направился к «родстеру». В два прыжка я оказался перед ним, и ему пришлось остановиться. Я не стал дурачиться, сразу сказал:

– Ну держись, начинаем! – и хорошенько приложился кулаком к его челюсти.

Он пошатнулся и выронил добычу, а я позволил ему поднять руки, сделал ложный выпад левой и снова нанес удар. На этот раз он рухнул. Его дружок бросился ко мне, с другой стороны спешил Скиннер. Я повернулся, чтобы успокоить дружка, однако тут из «родстера» донесся голос Андерсона, приказавшего с резкостью, какой я от него не ожидал:

– Карри! Хватит! Кончай!

Карри замер. Я отступил. Корбетт поднялся и свирепо уставился на меня. Снова послышались вопли Андерсона:

– Корбетт, ты тоже! Перестань!

– Не по моей вине, мистер Андерсон, – произнес я. – Если они хотят поиграть в догонялки, достанется обоим. Им следует преподать урок уважительного отношения к частной собственности.

Я наклонился, чтобы поднять драйвер и конверт, когда услышал пронзительный крик Скиннера:

– Господи! Падает!

На какой-то миг я вообразил, будто это драйвер выпал у меня из рук, и решил, что механик свихнулся. Но стоило мне выпрямиться и взглянуть на него, как стало понятно, что смотрит он вовсе не на меня. Я вскинул голову. Прямо над нами, в тысяче футов, самолет Мануэля Кимболла кружило и вертело так, словно Мануэль сошел с ума. Он падал. Самолет дергался, его мотало из стороны в сторону. Это не выглядело вертикальным падением, хотя, полагаю, именно таковым оно и было. И самолет находился точно над нами… Еще ближе… А я только стоял да таращился, раскрыв рот.

– Берегись! – заорал Скиннер. – Ради бога!

Мы все бросились в ворота ангара. Андерсон выскочил из «родстера» и помчался за нами. Мы оказались внутри и обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть крушение. Воздух прорезала черная молния. Мощный звук взрыва – не раскатистый, как от порохового заряда, но мгновенный оглушительный треск. В стороны полетели куски, подле наших ног посыпались щепки. Самолет грохнулся на самом краю бетонной площадки, буквально в десяти ярдах от машины Корбетта. Мы выскочили и помчались к обломкам, хотя Скиннер и кричал:

– Берегитесь! Сейчас снова рванет!

То, что попалось мне на глаза в первую очередь, выглядело малопривлекательным. Я понял, что это останки Э. Д. Кимболла, только потому, что среди них встречались обрывки ремней с заднего сиденья. К тому же Скиннер говорил, что старый джентльмен отправился полетать. Очевидно, самолет упал таким образом, что пилот, занимавший переднее сиденье, принял на себя удар меньшей силы. Мануэля Кимболла смог бы опознать кто угодно. Лицо его даже не слишком пострадало. Мы со Скиннером вытащили его, остальные возились со старым джентльменом. Мы унесли их оттуда и положили в ангаре на брезент на полу.

– Вам лучше отогнать машины, – посоветовал Скиннер. – А то как бы не рвануло.

– Если я поеду, то уже не остановлюсь, – отозвался я. – Теперь самое время, мистер Андерсон. Вы, наверное, помните, Ниро Вулф обещал, что я буду действовать скрытно? Так вот, – я протянул ему документы, извлеченные из кармана, – это ваши доказательства. А интересующий вас человек лежит на полу. Тот, у которого осталось лицо.

Я подобрал конверт Мануэля Кимболла и клюшку там, где их бросил, и смылся. Пожалуй, мне потребовалось всего лишь четыре секунды, чтобы завести «родстер», выехать с площадки и припустить по гравийной дороге.

Около въезда на шоссе я остановился и крикнул Даркину:

– Собирай дружков и двигай домой! Спектакль окончен.

Я добрался до Уайт-Плейнса за двадцать две минуты. Никогда еще «родстер» так славно не бегал. Я позвонил Вулфу из той же аптеки, откуда две недели назад сообщил ему, что Андерсон уехал в Адирондакские горы и заключить пари остается только с Дервином. Он снял трубку тут же, и я все выложил ему – кратко, но ничего не упустив.

– Хорошо, – отозвался он. – Надеюсь, я не обидел тебя, Арчи. Я посчитал излишним забивать тебе голову незначительными деталями. Фриц готовится ублажить твой вкус… Кстати, Уайт-Плейнс – это где? Ты не остановишься по пути в Скарсдейле? Мне позвонил Глюкнер и сообщил, что ему удалось вырастить гибрид Dendrobium Melpomene и Findlayanum. И он предлагает мне сеянцы.

Глава 19

Он не представлял собой ничего особенного. Бледно-голубой, какого-то нездорового оттенка, и такой маленький, что, даже не сложенный пополам, запросто умещался в обычный конверт. Еще меньше его делали надписи в пробелах, выполненные вытянутым и небрежным почерком, в котором, однако, чувствовался характер. Это, как я понял, была рука Сары Барстоу. Подпись Эллен Барстоу внизу выглядела совсем другой – изящной и педантичной. Было утро субботы, и чек прибыл с первой почтой. Протягивая его в окошко кассира, я послал ему последний нежный взгляд. А еще раньше я позвонил Вулфу наверх и сообщил, что принесли конверт от Барстоу, и он велел мне не мешкая вскрыть его и отправляться с чеком в банк.

В одиннадцать часов Вулф вошел в кабинет, сел за свой стол и вызвал Фрица с пивом. Как только он закончил просматривать довольно скудную почту, я протянул ему перечень издержек по делу Барстоу, который распечатал заранее. Вулф взял карандаш и медленно прошелся по его содержимому, проверяя каждую статью. Я ждал. Увидев, что он ткнул в третий пункт с конца и остановился на нем, я сглотнул.

Вулф поднял голову:

– Арчи, нам нужна новая пишущая машинка. – Я прокашлялся, а он продолжил: – У той, что есть, клавиши чересчур чувствительные. Наверное, ты не заметил: она отпечатала лишнюю цифру в сумме напротив имени Анны Фиоре. И я вижу, ты беспечно перенес ошибку и в итог.

Мне удалось выдавить из себя усмешку:

– О! Теперь я понял. Совсем забыл сообщить вам. Сбережения Анны принесли доход, так что набежала тысяча долларов. Я переведу их на ее имя сегодня днем.

Вулф вздохнул. Фриц принес пиво. Вулф открыл бутылку, наполнил и опорожнил стакан. Потом сунул список издержек вместе с почтой под пресс-папье и откинулся на спинку кресла:

– Завтра сокращаю дневную норму до пяти кварт.

Моя ухмылка стала увереннее. Я отозвался:

– Вам вовсе не обязательно менять тему. Вели вы даже удвоить эту сумму, я все равно не допустил бы ошибку, назвав вас щедрым. Для вас в любом случае это будет сделкой. Знаете, как Анна поступит с этими деньгами? Купит себе мужа. Только подумайте о том, какое доброе дело вы совершаете.

– К черту! Вообще ничего ей не давай. Скажи, что деньги найти не удалось.

– Нет, сэр. Я отдам ей деньги и позволю самой выкопать себе могилу. Я не такой жестокий, как вы, и не принимаю на себя роль фатума.

Вулф открыл глаза. Он пребывал в дреме вот уже три дня, и я решил, что пора бы его и встряхнуть каким-нибудь образом. Он прошептал:

– Кажется, ты что-то говоришь, Арчи?

– Да, сэр. Я спрашиваю, как вам пришла в голову веселенькая мысль прикончить Э. Д. Кимболла?

– Ты хочешь сказать, как она пришла в голову его сыну?

– Нет, вам. Не изворачивайтесь. Вы убили его.

– Неверно, Арчи, – покачал головой Вулф. – Я изворачиваюсь? Э. Д. Кимболл был убит малолетним сыном, которого он оставил сидеть на полу среди игрушек в луже крови его матери… Только представь себе эту картину. Строго говоря, Э. Д. Кимболл был убит не утром в эту среду, а в воскресенье, четвертого июня. И лишь из-за прискорбного стечения обстоятельств, какие позволяют слепому случаю вмешиваться в естественное течение жизни и смерти, вместо него умер Барстоу. Правда заключается в том, что я помог исправить эту ошибку. Я велел Даркину вручить Мануэлю Кимболлу копии улик, собранных против него, и сообщил по телефону, что он окружен, на земле и в небе. Дальше я предоставил событиям развиваться своим чередом, установив предварительно, что Э. Д. Кимболл дома и никуда не собирается тем утром.

– Как-то вы сказали, что нельзя скрыть правду, выстроив вокруг нее стеклянный дом. Что вы пытаетесь доказать? Вы убили его.

На щеках Вулфа пролегли складки. Он налил еще стакан пива, снова откинулся назад и стал наблюдать за пеной. Когда от нее остался лишь тонкий белый ободок, он взглянул на меня и вздохнул.

– Твоя беда в том, – тихо произнес он, – что, увлекшись фактом, ты упускаешь из виду все его окружающее. Ты присасываешься к нему, Арчи, как пиявка к вымени. Подумай только, с какой ситуацией я столкнулся. Мануэль пытался убить своего отца. По независящей от него трагической случайности вместо отца погиб невинный человек, Барстоу. Мне в руки попали улики, которые позволили бы осудить Мануэля за убийство. Как я должен был поступить с ними? Если бы я мог повести себя как философ, то, конечно, вообще никак ими не воспользовался бы. Вот только подобная роскошь мне не по карману, то был вопрос денег. Принять на себя роль фатума? Ну естественно. Мы все проделываем это постоянно, лишь полнейшая бездеятельность позволяет этого избежать. Я же вынужден был действовать. Если бы я не предупредил Мануэля Кимболла и позволил тебе задержать его, предать живым возмездию народа штата Нью-Йорк, он сел бы на стул узаконенного убийства измученным и разбитым и в сердце его не было бы того глубокого удовлетворения, что предлагала ему жизнь. А его отец, равным образом измученный и разбитый, протянул бы еще несколько лет, торгуя неизвестно зачем. И если бы я поступил подобным образом, то нес бы за это ответственность перед самим собой, а это перспектива не из приятных. Но все-таки я должен был действовать. Я так и поступил и навлек на себя ответственность гораздо менее неприятную. А ты сводишь весь этот сложный феномен к примитивному заключению, будто я убил Э. Д. Кимболла. Ладно, Арчи. Ответственность за свои поступки я буду нести сам, но вот бремя твоей наивности взваливать на себя не собираюсь. Уж как-нибудь снесешь его сам.

– Возможно, – ухмыльнулся я. – Это я не о том, что выдержу бремя, я обо всем, что вы только что сказали. Возможно, я и впрямь слишком прост. Настолько прост, что утром по дороге из банка меня посетила одна нехитрая мысль.

– В самом деле? – Вулф залпом выпил пиво.

– Да, сэр. Мне пришло в голову, что, если бы Мануэля Кимболла арестовали и отдали под суд, вам пришлось бы надеть шляпу и перчатки, выйти из дому, сесть в автомобиль, доехать до самого Уайт-Плейнса и сидеть в зале суда, ожидая своей очереди для дачи свидетельских показаний. В то время как теперь, благодаря естественному течению жизни и смерти и полезному чутью на феномены, вы можете просто сидеть дома и нянчиться со своей ответственностью.

– Разумеется, – пробормотал Вулф.

Приложение

Оглашению не подлежит

Записка служебного пользования

от Рекса Стаута

15 сентября 1949 г.

Описание Ниро Вулфа

Рост 5 футов 11 дюймов. Вес 272 фунта. Возраст 56 лет. Копна темно-каштановых волос с незначительной сединой не разделяется пробором, но зачесана вправо, поскольку он расчесывается правой рукой. Глаза темно-карие, среднего размера, однако выглядят меньше, так как в основном прикрыты. Всегда смотрит прямо на человека, с которым разговаривает. Лоб высокий. Голова и лицо крупные, но соразмерно всему телу таковыми не кажутся. Уши довольно маленькие. Нос длинный и узкий, с небольшой горбинкой. Рот подвижный и крайне изменчивый; губы, будучи сжатыми, полные, однако в напряженные моменты тонкие и вытянутые. Щеки полные, но не пухлые; высшая точка скуловой кости различима при взгляде на лицо спереди. Цвет лица варьируется от некоторой красноты после еды до кремовой бледности поздним вечером, после шести тяжких часов, проведенных за работой на кого-то. Дышит спокойно и беззвучно, за исключением моментов, когда ест, тогда совершает глубокие вдохи и выдохи. Массивные плечи никогда не поникают; когда встает, держится прямо. Бреется каждый день. Имеет небольшую коричневую родинку непосредственно над правой челюстной костью, посередине между подбородком и ухом.

Описание Арчи Гудвина

Рост 6 футов. Вес 180 фунтов. Возраст 32 года. Волосы скорее светлые, чем темные, пожалуй даже рыжеватые; стрижется каждые две недели, довольно коротко, и зачесывает волосы назад, отчего они стоят торчком. Бреется четыре раза в неделю и пользуется малейшим предлогом, чтобы свести это число к трем. Черты лица правильные, хорошо сформированные и соразмерные, за исключением носа. Проклятия обладать внешностью киноактера он избегает только благодаря этой части лица. Нос не то чтобы курносый и ни в коем случае не уродливый, однако коротковатый и с широкой спинкой, а кончик продолжается как будто сам по себе за хрящ, создавая впечатление потрясающей и совершенно независимой инициативности. Глаза серые, пытливые и быстрые. Крепок на вид, подвижен; осанка прямая, хотя плечи немного сутулые вследствие подсознательной реакции на частую критику Вулфа, пеняющего ему за самонадеянность.

Описание кабинета Вулфа

Старый особняк из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице – дом двойной ширины. Заходя через переднюю дверь, которую от тротуара отделяют семь ступенек, оказываешься в широкой и довольно протяженной прихожей, устланной ковром. Справа располагается огромный гардероб шириной восемь футов, за ним лестница, дверь за которой ведет в столовую. Изначально на этой стороне прихожей было две комнаты, но Вулф удалил перегородку и сделал одну столовую длиной сорок футов, строго посреди которой стоит стол, способный вместить шесть персон (он еще и раздвижной). В столовой, как и во всех остальных комнатах, лежит ковер. Голые полы Вулф ненавидит. В дальнем конце просторной прихожей расположена кухня. Слева от прихожей две двери; первая ведет в комнату, которую Арчи называет гостиной, вторая – в кабинет. Гостиная используется главным образом для приема посетителей; Ниро и Арчи в ней не работают. Она довольно маленькая, и мебель в ней крайне разношерстная, не выдержанная в каком-то определенном стиле.

Сам кабинет большой и почти квадратный. В дальнем левом углу (относительно входа из прихожей) выгорожен небольшой прямоугольный закуток, в котором установлены унитаз и раковина, чтобы Вулфу не приходилось далеко ходить. Дверь в уборную обращена к входной, и за углом от нее, вдоль другой стенки уборной, стоит широкий и очень мягкий диван.

Очевидной гармонии в обстановке не наблюдается, но в ней отчетливо виден вкус владельца. Вулф не позволяет ставить в кабинет ничего такого, на что ему было бы неприятно смотреть. Это и послужило единственным критерием отбора. Глобус достигает почти трех футов в диаметре. Кресло Вулфа, обтянутое кардованной тканью, изготовлено по эскизам Мейера[21]. Стол Вулфа сделан из гладкого вишневого дерева, не сочетающегося по фактуре с обивкой кресла, но Вулфу нравится этот контраст. Диван обит ярко-желтой материей, которую приходится отдавать в химчистку каждые три месяца. Ковер соткан в Черногории еще в начале XIX века и потому имеет множество заплат. Немногочисленными украшениями стен служат три картины: полотно Мане, копия с Корреджо и подлинный эскиз Леонардо да Винчи. Остальные кресла – различных форм, расцветок, размеров и материалов. При первом посещении все это приводит в немалое замешательство, однако, имей вы работу Арчи и живи там, со временем вам, возможно, это начало бы нравиться.

Примечания

1

Имеется в виду репродукция картины французского художника Поля Эмиля Шабаса (1869–1937).

2

Джон Джозеф Макгро (1873–1934) – прославленный американский баскетболист и менеджер; в его времена судья на поле был только один, и Макгро использовал каждое отвлечение судьи, чтобы препятствовать продвижению игроков команды противника.

3

Весной 1932 г. у прославленного американского авиатора Чарльза Линдберга (1902–1974) был похищен и убит двадцатимесячный сын; это было одним из самых резонансных преступлений XX в.

4

Вулф говорит о картине испанского живописца Диего Веласкеса (1599–1660) «Эзоп».

5

Арчи имеет в виду Блуминдейловскую психиатрическую лечебницу в Нью-Йорке, закрывшуюся в конце XIX в.

6

Фрэнк Элтон Снайдер (1894–1962) – американский бейсболист, кэтчер «Нью-Йорк джайентс».

7

Добрый малый (фр.).

8

День памяти погибших в войнах отмечается в США 30 мая.

9

Аллюзия на библейский стих: «А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших» (Мф. 10: 14).

10

Тикер – биржевой телеграфный аппарат.

11

Выступ (Техасский выступ) – 26 северных округов Техаса, территория которых образует выступ прямоугольной формы.

12

Линн Фонтэнн (1887–1983) – британская актриса, сделавшая успешную карьеру в США.

13

Обращение «Друг» было принято среди квакеров, которые принадлежали к Религиозному обществу Друзей (христианскому движению, возникшему в середине XVII в.) и, здороваясь, не снимали шляпы, подчеркивая тем самым равенство всех людей.

14

Эмили Прайс Пост (1873–1960) – американская писательница, автор популярной книги «Этикет. Голубая книга хорошего тона» (1922), являлась признанным авторитетом в области этикета.

15

Черт возьми! (фр.)

16

В английском языке французское словосочетание «fer de lance» (букв. «острие копья») используется в качестве названия четырех видов копьеголовых змей.

17

В английском языке под «цветком» (flower) может подразумеваться менструация.

18

Аллюзия на искушение Иисуса Христа в пустыне (Лк. 4: 5–8).

19

Удар милосердия (фр.), которым добивали смертельно раненного противника.

20

Нью-Йоркское общество по искоренению порока просуществовало с 1873 по 1950 г.

21

Адольф Мейер (1881–1929) – немецкий архитектор.

Content

Рекс Стаут
Острие копья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания