Дроздова Екатерина Владимировна

Богоявленское

Все персонажи этого романа являются вымышленными

и любое совпадение с реально живущими

или когда-либо жившими людьми случайно.

Глава 1.

В одно январское утро, по городской брусчатке, не спеша, препрыгивая и задорно напевая, что-то себе под нос, шел девятилетний мальчик. Он был весел и красив, его большие серые глаза были наполнены теплом и детским озорством. Следом за ним, опираясь на трость, шел молодой мужчина. Он был статен и аккуратно одет. Во внешности его все выдавало породу и высокое происхождение, а легкая хромота, только придавала шарма. И лишь тяжелый взгляд его темно-карих глаз, говорил о строгости нрава и пережитых невзгодах.

Это морозное утро, когда отец и сын не спеша прогуливались по заснеженному Петербургу, после посещения кадетского корпуса, в который так стремился определить своего сына молодой князь Петр Иванович Сенявин, не предвещало ничего плохого. Но неожиданный шум заставил князя вернуться из приятной задумчивости и сосредоточиться на этих нарушающих утреннюю тишину звуках. Шум все приближался и приближался, отчетливо соединяясь в отзвук тысяч ног стучащих по земле и тысяч голосов гудящих в воздухе. И шум этот будто с нескольких сторон надвигался прямо на них. Несколько человек, проходивших неподалеку, также остановились, вслушиваясь в непонятные звуки, разрывающие тишину.

– Андрей, не убегай далеко! – еще не понимая, что происходит, но уже с волнением окликнул Петр Иванович заигравшегося сына.

Внезапно улицу стали заполнять десятки солдат и полицейских, а с разных сторон Зимнего дворца и набережной Невы отчетливо завиднелась огромная масса народа, стремившаяся пробраться к Зимнему. Стало ясно, что весь этот шум был вызван многолюдной демонстрацией, собравшейся этим воскресным утром в две большие колонны. Они были так велики, что казалось, насчитывают не одну тысячу человек. И все эти тысячи человек были рабочими петербургскими массами.

Люди шли спокойно и степенно, разлившись по улице, как река по весне, все нарядно одетые, будто и не демонстрация это вовсе, а праздничное гуляние. Многие в толпе шли, неся перед собой портреты императора Николая II.

Одну из колонн демонстрантов возглавлял священник, поднявший перед собой крест. Он вел за собой всех этих людей, как в обетованную землю, но что-то в лице его было не приятное и даже пугающее. Иуда среди апостолов, Каин, а не Авель вел всех этих людей не в рай, а в самое жерло ада.

А в это время на тротуарах уже стала собираться публика, заинтересованная нежданным представлением.

Увидев происходящее, леденящий холод пролился по всему телу молодого князя Сенявина. Страшные воспоминания давно минувших лет, сейчас яркой картиной встали у него перед глазами.

– Папа, что это? Кто все эти люди?– с живым любопытством спросил маленький Андрей, вглядываясь в происходящее, словно в карнавал.

Не отвечая на вопросы сына, Петр Иванович крепко взял его за руку и, опираясь на трость, стараясь как можно быстрее идти, направился прочь от Зимнего дворца, минуя солдатские кордоны, но у Александровского сада они снова наткнулись на живую стену из серых шинелей. Солдаты Преображенского полка пытались сдержать толпу демонстрантов. Жуткий шум закладывал уши. С одной стороны, на разный лад, демонстранты кричали, озвучивая свои требования к императору и правительству. С другой стороны солдаты, пытаясь перекричать демонстрантов, убеждали людей в необходимости разойтись, объясняли, что императора в столице нет и, судя по их охрипшим голосам, убеждали они уже достаточно давно и, к сожалению, все убеждения их били тщетны.

Мороз и ветер пронизывали и одних и других, но каждый продолжал стоять на своем.

– Господин прапорщик!– едва слыша себя, обратился Петр Иванович к одному из офицеров, – Господин прапорщик! Не могли бы вы нам помочь выбраться отсюда?!

– Что?! Не слышу! – ответил тот.

– Не могли бы Вы…

Но в этот момент, речь князя Сенявина прервали выстрелы, и рядом с ним упал молодой унтер – офицер. Пораженный пулей в живот, он корчился от боли и тут – же прозвучал ответный выстрел. Страшный крик раздался в толпе и несколько человек – демонстрантов замертво упали на землю. Солдаты стали стрелять в безоружных людей, не сумев совладать с нервами и поддавшись на провокацию. Демонстранты стали разбегаться охваченные паникой, но пули продолжали лететь им в спины. И едва затихли звуки выстрелов, как громыхнули, следуя один за другим два пушечных залпа.

Прижав к себе, как можно крепче сына, и закрыв ему глаза ладонью, князь Петр Иванович Сенявин наблюдал разыгравшуюся трагедию. Страшная картина лежащих и истекающих кровью на заснеженной брусчатке людей, перемешалась в его сознании с картиной, казалось бы, уже забытой трагедии девятилетней давности, когда такие же не в чем неповинные люди, окровавленные, раздавленные лежали в огромном поле, в пыли.

Внутри князя все затряслось от происходящего на его глазах ужаса, как неожиданно над его ухом прозвучал близкий, знакомый голос:

– Петя!!!

Глава 2.

В кабинете было тепло, а легкое потрескивание в камине почти усыпляюще действовало на Петра Ивановича Сенявина. Впрочем, этот камин со своими извивающимися линиями, растительным декором на облицовке сам собой завораживал и успокаивал. Не менее красив был и сам кабинет. Стены его в верхней совей части, были затянуты шелком, а в нижней его части был вмонтирован дубовый цоколь. Украшенная растительным орнаментом стена, как бы росла вверх от пола к потолку, гладко окрашенному, в центре которого находилась изысканная люстра. Рисунок наборного, узорчатого пола также повторял переплетение стеблей цветов. В мебельном гарнитуре кабинета преобладала плавность линий и волнистые природные очертания. Все это делало его необыкновенно изысканным, эмоционально насыщенным. Но больше всего внимание Петра Ивановича привлекли большие витражные окна. При попадании лучей солнца на них, каждое стеклышко подмешивало свой неповторимый цвет, и вся картина изменялась. Такой красотой хотелось наслаждаться с утра и до вечера, пока солнце не сядет за горизонт.

В это время дверь в кабинет отворилась, и на пороге появился молодой, тридцатипятилетний мужчина, необыкновенно привлекательной европейской наружности. Прекрасно сложенный, с утонченными чертами лица и пышной светло-русой шевелюрой.

– Сейчас Марта принесет чай,– с характерным немецким акцентом сказал он. – Андрей уснул, можешь не волноваться. Ах, друг мой, я не верю своим глазам, глядя на тебя. Сколько мы не виделись? Девять лет?

– Да, Михаэль, девять лет мы не виделись, и при встрече ты снова спасаешь мне жизнь, – улыбнулся князь Петр Иванович в ответ.

– Спасибо, друг мой! – добавил он, взяв Михаэля за руку.

– Ну-ну, стоит ли об этом говорить?

– А я вот любуюсь твоим кабинетом, – сказал Петр Иванович. – Какая изысканная красота во всем. Особенно хороши эти витражные окна.

– О, эти окна изготовлены из самого высококачественного стекла. И цена им, надо сказать, соответственна, – засмеялся Михаэль. – Впрочем, все это Марта. Когда мы переехали сюда из Москвы, она все устроила на свой вкус.

– Стоит отметить вкус у Марты отменный! Ваша московская квартира, насколько я помню, была также хороша. Но впрочем, что это я об интерьерах? Ты уже капитан. Расскажи лучше, как ты живешь? Откуда здесь?

– Мой полк дислоцируется здесь, в Санкт-Петербурге. После Москвы я получил новое звание и перевод в 145-й пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк. Разумеется полк сейчас, как и вся дивизия, на театре боевых действий. Наше первое сражение произошло в Хушитае.

– Сражение при Шахе? Как же читал, читал. Герои, как есть герои.

– Все так, герои, но еще и потому, что ценою своих жизней эти сотни убитых многому научили нас оставшихся в живых. Теория, учения, – ничто, рядом с настоящим сражением. Это было в сентябре, наш полк занял позицию на Двурогой сопке, у деревни Тай-хайши. Там мы были окружены японцами. До рассвета мы отбивали атаку за атакой. К чертям теорию, пробивались штыками, врукопашную. Это был подлинный ад! Только вообрази, кровь приливает к лицу, в висках стучит, во рту все пересохло, а что впереди неизвестно. Быть может смерть. Временами становилось невообразимо страшно. Да-да, признаюсь – страшно.

– Это оттуда ранение? – спросил Петр Иванович.

– Да, и ранение и звание, и «Георгий», все оттуда,– ответил Михаэль, указав на наградной крест Георгия четвертой степени.

Немного помолчав, Михаэль сказал:

– Только там я понял, что, в сущности, о войне, мы ничего не знали. Война страшна, хитра и непредсказуема. Многому, очень многому нам еще предстоит научиться, многое узнать, ко многому привыкнуть. И важнее всего, чтобы эта первая, в нашей практике война нас пощадила, не растоптала. Слишком много мы не знали, и не хотели знать, и это сейчас нас губит. Поверь, мы не выиграем эту войну, там, на поле боя это стало ясно совершенно. Сейчас стремиться нужно лишь к тому, чтобы потери наши не стали катастрофически велики. Более того, как бы жестоко это не прозвучало, но я ощущаю эту войну, как репетицию, тренировку, перед чем- то по-настоящему глобальным. Дай Бог, чтобы я ошибался!

В этот момент в кабинет вошла молодая женщина, неся на подносе чай. Черты лица ее были слегка грубоваты, но привлекательны. Невысокого роста, пышногрудая, с непомерно утянутой корсетом «осиной» талией, и узкими покатыми плечами, легкая и живая, она больше была похожа на бабочку или весеннюю пташку, нежели на земную женщину. На ней было надето шелковое платье с расклешенной колоколообразной, похожей на бутон цветка юбкой. Платье ее было отделано шитьем, по которому аплицированы черные стрекозы.

– Спасибо, Марта! – поблагодарил жену Михаэль. – По воскресеньям мы отпускаем прислугу, и Марта сама справляется с домашней работой. Постоянно с нами остается только русская няня Натали.

– Отчего же не немка? – спросил Петр Иванович.

– Родина Натали здесь, в России. Мы воспитываем ее русской девочкой, хотя друг с другом и говорим по-немецки.

– Она так похожа на тебя, Михаэль.

– Ах, Петя, Натали – это вся наша жизнь. Мы почти десять лет ждали этого чуда и вот, пять лет назад Господь наградил нас за терпение. Жаль лишь, что мало времени удается проводить с моими драгоценными девочками.

– Служба, – с горечью в голосе сказал Петр Иванович. – Это твой долг! Долг офицера!

– Да, Петя, долг, но там, в Хушитае. А сегодня мне стыдно! Стыдно за себя, за эти погоны, за то, что я офицер! Ты можешь не поверить, но мне жаль, что там, в бою, я был только ранен, а не убит. В случае гибели я бы не проводил свой отпуск в Петербурге и не был бы вызван сегодня в особый гвардейский отряд, для разгона демонстрантов.

И взявшись за голову, Михаэль добавил:

– Что это было такое, Петя? Что- то страшное, что-то непоправимое произошло, и мы этому не воспрепятствовали. Ах, зачем, зачем я сегодня был в Петербурге? Зачем не отбыл раньше? Мне стыдно и страшно!

– Ты спрашиваешь, что это было? Это был бунт, Михаэль. Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. То, что мы видели сегодня действительно страшно, но поверь, не пресеки этот бунт сегодня, в самом его зародыше, дальнейшее стало бы страшнее. Тебе нечего стыдиться, ты поступил тал, как велит долг! Конечно, подавление бунтовщиков может вызвать ряд нареканий в твой адрес в свете, но ты прежде всего офицер и выполняешь приказы. Более того этот бунт произошел в разгар войны, что справедливо можно счесть предательством национальных интересов. В сегодняшней ситуации государство просто обязано сделать все возможное, чтобы обеспечить внутреннюю стабильность. Послушай, разве не императору ты присягал? Разве не клялся защищать Империю Российскую и монархию?

– Да, присягал! И клялся защищать! Но защищать от врага в бою при Шахе, а не стрелять безоружным в спины! – с горечью крикнул Михаэль, – О, да, верность престолу ценится императором!

– Полно Михаэль, полно! Едва ли сегодняшних бунтовщиков можно назвать безоружными. Послушай, я видел, как стреляли из толпы. Своими собственными глазами видел. Да, у большинства не было винтовок в руках, но безоружными от этого они не стали. Их оружие в другом, они разлагают общество, несут лживые ценности, подрывают страну изнутри. Россия все это уже проходила. Дурной пример великой французской революции, увы, заразителен и крепок. Поверь, пройдет немного времени и истинные цели сегодняшнего происшествия откроются. И меня больше беспокоит вопрос как? Откуда? Кто за всем этим стоит?

– Петя, это были люди! Простые люди, пришедшие к царю с просьбами, мольбами. И требования их были оправданы. Ах, если бы можно было все вернуть, все изменить!

Михаэль, садясь в кресло, снова взялся за голову.

– Чтобы ты сделал тогда? – спросил Петр, садясь рядом. – Пропустил? Дал свободу для дальнейших действий? Это, безусловно, благородно и великодушно, но поверь, в таком случае все эти люди пойдут к Зимнему с оружием в руках.

– Пойдут! – с горечью подхватил речь друга Михаэль. – Пойдут теперь! Непременно и очень скоро. Сегодняшняя кровь приведет их. Пойми Петя, эти люди – народ! Народ, без которого не может быть ни армии, ни царя, ни России. Я присягал России, а значит и всему русскому народу. И сегодня я обязан был защищать его, а не убивать. И то, что произошло – это страшная трагедия! Не поправимая ошибка, которая грозит обернуться катастрофой.

– Нет, Михаэль, – спокойно возразил Петр Иванович. – Катастрофы не будет! Теперь не будет! Я лучше знаю русский народ. Нельзя давать волю мужику русскому! Он, как дитя с хрустальной вазой, не знает, как с ней обращаться, разобьет, да и сам поранится. За волей последует анархия. Такую страну нужно держать в кулаке, в страхе если угодно. Как это делали Петр Великий, Николай Павлович. Все либеральные реформы приводили к бедам. Ты же знаешь, как погиб дед нашего императора?

– Террористов среди этих несчастных не было! Я их не видел. Я видел расстрелянных людей в праздничных одеждах, держащих в руках иконы. И все эти несчастные, пришедшие за защитой, хотели жить. И все эти несчастные будут сниться мне по ночам. Ты говоришь, что знаешь русский народ лучше меня? Не спорю, я знаю меньше, но самое главное. Я знаю доброту русского народа, справедливость его и великодушие. Потому – то я принял российское подданство, потому принял веру православную, без сожаления оставив всю ту жестокость нравов, что так противна была мне в Германии.

Петр хотел было что-то возразить другу, но Михаэль остановил его:

– Будет, Петя, мы уже вдоволь наспорились. Не для того мы сегодня встретились, чтобы провести этот, может быть последний наш вечер, в ненужном споре, – сказал Михаэль, ласково похлопав друга по плечу. – Давай говорить о тебе! Скажи, откуда ты здесь? Я так рад тебя встретить снова! Где ты пропадал все эти годы? Неужели сидел затворником в своем имении?

– Можно сказать и так, – улыбнулся Петр Иванович в ответ. – Но отчего последний вечер?

– Через два дня я отбываю на фронт. Но не будем возвращаться к этому, дабы не провести оставшуюся половину вечера в споре об этой войне. Пойдем лучше ужинать, расскажешь мне о супруге и детях, о делах в имении, мне все интересно знать.

Петр Иванович Сенявин не любил разговоров о службе и воспринимал их болезненно. О военной карьере, которой так славился весь его княжеский род, он мечтал еще с малых лет, но несчастье, сделавшее его калекой уже в двадцать четыре года, разрушило все его мечты, заставив навечно поселиться в родовом имении и заниматься хозяйством, которое так не близко было его сердцу и душе. Зная об этом, Михаэль поспешил пресечь этот едва начавшийся разговор о Русско-Японской войне.

Глава 3.

Михаэль – Фридрих Нейгон, именовавшийся в официальных русских документах «Михаил Федоров Нейгон», а среди друзей звавшийся на русский манер, просто Миша, в свои тридцать пять лет имел не простую, полную трагедий биографию и самую неудобную для высшего общества родословную.

Еще дед его, Вильгельм Нейгон принимал участие в восстании силезских ткачей, громом прогремевшем на всю Пруссию. В том же восстании принимала участие и его бабка, Луиза. Мать троих детей, она не отставала от мужчин в борьбе за свободу и справедливость.

Но жестокое наказание ждало бунтовщиков, тех не спокойных июньских дней 1844 года. И дабы избежать тюремного заключения, Вильгельм Нейгон в первую же неделю после восстания был вынужден бежать в горы с женой и детьми.

Тяжелым грузом легла эта семейная история на судьбы детей Вильгельма и Луизы. Всю жизнь им приходилось скрывать этот не приятный факт биографии своих родителей и доказывать, что в их жилах течет другая, покорная кровь. Рьяней всех принялся отрекаться от родителей самый младший сын Вильгельма и Луизы – Фридрих.

Хоть и младенцем у матери на руках, но и он стал невольным участником того восстания. И, чтобы стереть, разорвать эту печальную страницу своей жизни, он навсегда покинул ненавистный Лангенбилау, и совсем молодым человеком, двадцати двух лет от роду, отправился на Австро-Прусскую войну, где не щадя жизни «написал» себе новую биографию, биографию не бунтовщика, а героя.

Нет, теперь никто не смел, упрекнуть его в прошлом. Теперь для него были открыты двери лучших домов и протянуты нежные ручки лучших невест. На одной из таких девушек, красавице Гретхен, он и женился.

Три года ничто не омрачало беззаботного счастья Фридриха и Гретхен Нейгон, но неожиданно начавшаяся война разлучила их на целый год. Франко-Прусская компания стала хорошим поводом для Фридриха, еще больше прославить свое имя.

Уходя на эту войну, он склонился над колыбелью новорожденного сына и тихо произнес:

– Тебе никогда не придется стыдиться своего отца, Михаэль.

Но отчего же, тринадцать лет спустя, он, теперь кумир и пример для сотен соотечественников, герой, отважный и решительный офицер, становится все молчаливей и задумчивей? Отчего ему скучно в объятиях красавицы жены и дружеских беседах с юным сыном своим, так гордившимся отцом и выбравшим для себя, то же славное, военное поприще? Почему же теперь так часто он грустит по несчастным своим родителям, так малодушно, навсегда им брошенным? И почему теперь с гордостью говорит о восстании силезских ткачей, еще совсем недавно так им ненавидимым? Может быть, все-таки заиграла в нем непокорная кровь? Или две войны разожгли в нем жажду справедливости и равенства, жгучее желание изменить так надоевшее ему, черствое и притворное общество? Кто знает? Да только в тайне примкнул Фридрих к революционному кружку под руководством Шарля Раппопорта и Лео Йогихеса, и стал марксистом. Но через девять лет он был арестован и спустя год убит в тюрьме.

И теперь все уже забыли о его славных боевых заслугах и с удвоенной силой заговорили о грязной бунтарской крови их фамилии. И все это тяжким гнетом навалилось на неокрепшие плечи юного Михаэля.

Так один миг 1892 года, перечеркнул все замыслы и планы Михаэля, этого порядочного, великолепно образованного человека, этой чистой, светлой души. Всей внешностью, внутренней сдержанностью и рассудительностью походил Михаэль на благородную породу своей матери, и чтобы навсегда распрощаться с тяжким грузом своего семейного прошлого, всюду преследовавшего его по пятам, холодно и решительно, Михаэль рассудил навсегда покинуть Пруссию, где в каждом дуновении ветра пахло прошлым его семьи.

Так после смерти отца, Михаэль с молодой женой Мартой, навсегда покинул родные места и медленной змейкой увозил их поезд к самой границе, в далекую и чуждую им страну, сумрачную и заснеженную Россию.

И вот уже мчатся они в санях по заснеженному полю навстречу полосатым пограничным столбам. Даже снег из-под копыт летит так не привычно, и так по-русски. И с волнение, с надеждой забилось сердце Михаэля. И чем ближе подъезжали они к этим заветным столбам, тем сильнее оно билось и казалось, что даже в воздухе гулким эхом раздается этот стук. Но неожиданно лошадь, мчавшая их, поскользнулась, и сани перевернулись едва, не накрыв молодых супругов с головой. Какой милый пустяк. Михаэль и Марта только расхохотались, главное, что все обошлось, что они вместе и, что они могут теперь чувствовать под ногами землю своей новой родины.

– Не добрый знак, господин, – еле слышно проговорил бородатый, озябший, старый солдат, идущий им на встречу.

Какой знак, и что вообще может означать эта фраза, Михаэль еще не знал, да и не хотел знать. Впереди его ждала новая, счастливая жизнь. И в ту минуту, лишь это занимало его мысли.

И Михаэль не ошибся. Россия встретила его с распростертыми объятиями. Иностранец красивой наружности, высокого роста, в российской армии пришелся к месту, как нельзя лучше. Далекая страна оказалась совсем не такой темной и загадочной, как представлялась ему прежде. Светлая и яркая, щедрая и пышная, она поразила своих новых подданных. Хлебосольная, златоглавая Москва, с блеском архитектуры, живописи, музыки, с роскошью природы, где зимы сказочные, весны нежные, осенние дни золотые, как бал императора, а лето теплое, как рука матери, сразу распахнула пред молодым подпоручиком Михаэлем Нейганом и его супругой двери в самые лучшие дома, где им были оказаны самые лучшие приемы.

Но невидимая нить любви к своей исторической родине, которую невозможно было перерезать, тянула Михаэля в прошлое. Часто в задумчивости, стоя у окна, он вглядывался куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть в горизонте, что-то привычное и близкое его сердцу.

Глава 4.

Уже первые четыре года прожитые в огромной, непредсказуемой и блестящей Российской Империи, подарили Михаэлю не только положение в обществе, звание подпоручика и роскошь балов, но и преданного, чуткого, надёжного друга. А печальные обстоятельства знакомства Михаэля Нейгона и Петра Сенявина скрепили их крепкими узами дружбы на всю жизнь.

Погода, вечером 13 мая 1896 года, стояла превосходная, и Михаэль, к этому моменту уже успевший принять подданство Российской Империи, православие, поступивший на военную службу в Москве и уже основательно обосновавшийся на новой родине, не спеша прогуливался по Пречистенской набережной.

Навстречу ему шли двое мужчин, один из них пожилой, коренастый московский чиновник Василий Краснов. Он был добрым приятелем Михаэля. А рядом с Красновым, тяжелой поступью с сильным упором на пятку, шел молодой обер-офицер, статный и темноволосый корнет, со строгим взглядом темно-карих глаз.

– А, Михаэль! Добрый вечер! – радостно заулыбавшись, воскликнул Краснов.

– Добрый вечер, Василий Саввич! Рад вас видеть!

– Вот Михаэль, рекомендую, – Краснов повернулся к молодому корнету. – Мой племянник, князь Петр Сенявин!

Молодые люди почтительно поприветствовали друг друга.

– Представьте себе Михаэль, – продолжил разговор Краснов. – Петр отговаривает меня ехать на гулянье, на Ходынское поле!

– Вы хотите, завтра ехать на Ходынское поле? – удивился Михаэль.

– Отчего же завтра? – возмутился Краснов. – Сейчас!

– Право же, это не разумно, – попытался возразить князь Петр. – Раздача подарков начнется только в десять часов, театрализованные представления к полудню, а высочайший выход и того позже.

– Не разумно, мальчик мой, это ждать утра, чтобы идти к десяти часам, когда начнется раздача гостинцев. Полагаю, народу будет столько, что ничего не останется, когда я приду завтра. А до другой коронации еще доживу ли?

– Для чего вам эти подарки? – удивился Михаэль. – У вас и без того все имеется.

– Вот неразумный отрок, – всплеснул руками Василий Краснов. – А «память»? «Память»– то, какая? Нет, как хотите господа, а остаться без «памяти» от такого торжества мне просто зазорно.

– И все-таки, Василий Саввич, Петр прав! – Не согласился с ним Михаэль.

– Помилуйте, Василий Саввич, – продолжил князь Петр. – В моем полку говорят, что подарков заготовлено 400 тысяч! Всем должно хватить, и не стоит ради этого проводить ночь на поле.

– 400 тысяч штук, всего-то! Нет-нет господа, и слышать ничего не желаю. Вы как знаете, а я отправлюсь.

Старик Василий Краснов был не преклонен и дабы не оставлять родного дядьку одного, Петру Сенявину ничего не оставалось, как отправиться с ним. Вот только предчувствия у Петра были самые скверные.

Приехав на Ходынское поле, которое было выбрано властями местом народного гулянья в день коронации нового императора Николая Александровича, Петр сразу обратил внимание, насколько неудачно оно было выбрано. Испещренное глубокими рвами, оврагами и траншеями, сплошь в ямах и заброшенных колодцах, могло быть пригодно лишь для военных целей, от того и использовалось, как учебный плац для войск Московского гарнизона.

– По какой страшной беспечности выбрано это место, – сказал Петр, оглядевшись вокруг.

Идти с дядькой на поле он наотрез отказался, предпочтя остаться в экипаже, неподалеку от буфетных лавок. Рядом с Петром было оставлено еще несколько экипажей, и он невольно услышал разговор двух ямщиков:

– … а подарки-то я слыхал и впрямь царские. Говорят, будто в цветной платок завернуто полфунта колбасы, сайки, конфет разных, а еще орехи, пряники, да кружка та, что… – мужик замялся, вспоминая нужное слово. – Ну как это? Которая вечная.

– Ну?! – изумился второй ямщик.

– Вот тебе и ну! А еще зрелища, говорят, не виданные будут.

– Это ж, какие еще такие зрелища?

– А такие! – продолжил рассказывать, с горящими глазами, первый ямщик. – Будто представления будут из разных опер и цирк с дрессированными зверятами приедет.

– Ну?! – снова изумился второй ямщик.

– Вот тебе и ну!

«До чего же наш мужик охоч до развлечений», – подумал про себя Петр. – «А ведь все от темноты его, неграмотности. Скорее всего, эти два мужика, за жизнь свою, ничего, кроме этих вот повозок, и не увидят, а тут такое зрелище!».

Невообразимая жалость к ним вдруг наполнила сердце Петра и нестерпимое желание покинуть это место, как можно скорее, чтобы не видеть, как эти люди начнут хвататься и драться за полфунта колбасы.

– Живого царя бы увидать, вот это да, а то, когда это еще случай представится, – прозвучал голос дядькиного кучера Кузьмы. Но Петр ничего ему не ответил.

Даже будучи убежденным монархистом, его, не посещало сейчас такое желание. Образ императора оставался для Петра божественным и недосягаемым.

Тем временем Ходынское поле все больше и больше погружалось в полную тьму, и ночь, как на беду, была безлунная. А люди, все пребывали, и все более плотной становилась необозримая толпа. Некоторые люди, не видя перед собой дороги стали спотыкаться и падать в овраги, а нескончаемый поток народа все пребывал и пребывал.

Петр с ужасом начал понимать, что всех этих людей между городской границей и стеной из ста буфетов стало слишком много, это были тысячи и тысячи человек. Он приподнялся в своем экипаже и внимательно огляделся по сторонам. Если случится беда, кто будет наводить порядок? Полицейских и казаков было слишком мало. Петр отчетливо понял, что эта горстка просто не справится с такой лавиной людских масс. Он кожей почувствовал, как положение начало становиться угрожающим.

К утру стало очень тихо. Ни ветерка. Дышать становилось все труднее. Начало светлеть и Петр смог разглядеть лица некоторых людей. Они были залиты потом, и приобрели какой-то синевато-бледный цвет. Вместе с этими людьми он смог разглядеть и то, насколько огромной была пришедшая толпа. Она была гораздо больше, чем ему казалось ночью.

«Господи, что же это будет?» – уже предчувствую неминуемую беду, подумал Петр. – «Как же найти в этой толпе Василия Саввича?»

Нужно было немедленно бежать из этой страшной ловушки. Но один уйти Петр, разумеется, не мог. И вдруг он с ужасом подумал: «Где же он? Неужели не понимает, что оставаться тут слишком опасно? А может быть он уже не в состоянии выбраться из этой гущи?»

При этих мыслях состояние Петра стало приближаться к паническому.

А тишина сменилась гулом толпы, сначала не громкий этот гул все нарастал и нарастал, превратившись, наконец, в настоящий хаос.

В конце концов сложившаяся ситуация вышла из под контроля и прорвалась, словно огромный мыльный пузырь. Толпа людей стала напирать на буфетный ряд. Люди начали требовать того, зачем они сюда пришли. Буфетчики в ответ, не дожидаясь нужного часа, боясь оказаться затоптанными вместе с буфетами, этой потерявшей контроль лавиной, стали бросать подарки в воздух. Началась страшная давка. Многим становилось дурно. Некоторые люди теряли сознание, но сдавленные со всех сторон этой огромной толпой, несчастные не имели возможности из нее не только выбраться, но даже упасть.

Видя, как полиция не справляется с этим хаосом, Петр и Кузьма бросились им на помощь, но изменить сложившуюся критическую ситуацию их силы не могли. Их обоих просто всосало в толпу. Рядом с собой Петр увидел потерявшую сознание женщину, с закрытыми глазами, зажатая со всех сторон она колыхалась вместе со всей бурлящей и кричащей массой людей. С другой стороны в него впились острые плечи старика, он, кажется уже не дышал. Этот несчастный умер, не издав не единого звука, а похолодевший труп его продолжал колыхаться в толпе. Пытаясь растолкать людей, обладающий высоким ростом Петр, немного приподнялся над толпой и увидел несчастного юношу, которого рвало, и он даже не мог опустить головы. В этот момент бородатый мужик вцепился в руку Петру и начал мычать что-то нечеловеческим голосом. Петру показалось, что мужик этот сошел с ума. Люди бились друг об друга головами и все кричали. Сам же Петр в этот момент, почувствовал, что под ногами его человек. Беднягу просто подмяли под ноги, и подняться он не мог. Петр чувствовал, что стоит на его груди, дрожал от ужаса, но двинуться ему было некуда.

В это время один из буфетов под напором толпы перевернулся и накрыл собой нескольких человек. Все произошло так стремительно, что Петр даже не успел понять, как оказался под ним. Буфет крепко прижал его ногу и не в силах подняться, Петр чувствовал только острую боль в голени и тяжесть человеческих масс на своем теле. В его голове стучала только одна фраза – это конец! Но неожиданно толпа над Петром стала расходиться, и сквозь помутневший взгляд Петр увидел военных. Двое из них, страшно ругаясь, приподнимали буфет, а четверо других пытались вызволить находящихся под ним раненых. Один из этих военных схватил Петра под мышки и потащил прочь от этого страшного места. Обернувшись, Петр увидел лицо своего нового знакомого – это был Михаэль.

По счастливой случайности все четверо, и Петр, и Михаэль, и Василий Саввич с кучером Кузьмой остались живы.

В доме Краснова на Поварской улице было тихо и светло, лишь мерный ход часов и едва слышное ворчание Василия Саввича, с обвязанной головой ходившего взад и вперед по комнате, нарушало тишину. Михаэль стоял у окна и, всматриваясь вдаль, с каменным выражением лица, о чем-то думал. Вскоре он получит новое звание штабс-капитана и будет переведен в столицу. Петр же, отдав свою травмированную ногу в распоряжение лекаря, все пытался выбросить из головы эту страшную ночь, но у него ничего не получалось. Князь Петр не догадывался, что самое страшное для него еще не наступило. Сломанная кость ноги срастется не правильно и, оставив его калекой, принесет еще самую страшную беду в его жизни.

А в это время над городом загудел колокол Ивана Великого, и с Тайницкой башни загремели пушки. Один за другим раздался двадцать один выстрел, и по всей Москве зазвучал могучий звон колоколов. И этот звон и пальба известили Москву, что в Успенском соборе началось молебствие о здравии и многолетии нового царя и царицы. Все московские улицы были пусты и жизнь, словно покинула город, сосредоточившись возле Кремля.

Тысячи и тысячи людей наполнили кремлевские площади и окружили стены его. Тут были и белые платья с золотым шитьем, и блеск бриллиантов, и разноцветные мундиры дипломатов. Но также в это время все пожарные команды Москвы занимались ликвидацией кошмарных последствий на Ходынском поле. Обоз за обозом вывозили с поля тела умерших и раненых. Долго еще по Москве будут ходить легенды, как от вида тех страшных картин цепенели сердца у видавших виды военных, врачей и пожарных. Как видели они и скальпированные головы, и торчавшие наружу кости, и раздавленные грудные клетки, и валявшихся в пыли недоношенных младенцев.

Но об этом страшном происшествии большинство москвичей еще не знало, и праздник коронации нового императора шел своим чередом.

Глава 5.

Высокое полуденное солнце светило ярко и необыкновенно ласково дотрагивалось теплыми своими лучами до верхушек заснеженных сосен. Словно богатыри-великаны в блестящих кольчугах стояли они на страже своих владений. Жизнь здесь шла беззаботная и размеренная. Совсем не такая, как в столице, с ее революционными ужасами.

Богоявленское, волость Задонского уезда Воронежской губернии, располагалась на левом берегу реки Дон. Имение это, возникшее в середине XVII века, являлось владением дворянского рода Сенявиных, к которому и принадлежал Петр Иванович.

Род свой князья Сенявины вели от современника Петра Великого, вице-адмирала Наума Акимовича Сенявина. Великая эпоха императора Петра I, когда не фамилиями своими славились люди, а делами, позволила Науму Акимовичу и двум его братьям превратиться из мужиков в прославленных морских офицеров. Они воспитывались в большой семье старика Акима Ивановича, в которой было семь сыновей и одна дочь. Все семь братьев стали военными, но трое из них вошли в историю, будто из русской сказки. Три брата, три богатыря Иван, Федор и Наум прочно вписали свои имена в историю русского флота васнецовскими витязями.

Иван был с детства лично известен царю Петру Великому и пользовался особым его доверием. Службу он начал солдатом Преображенского полка, сюда же в 1698 году солдатом бомбардирской роты, он приводит и своего младшего брата Наума. И уже на следующий год, тот принимает участие в Керченском походе матросом на корабле «Отваренные врата» под командою государя. Наум в отличие от своих братьев Ивана и Ульяна, не попал в состав великого посольства, но не в его характере было опускать руки. Мореходные познания боцман Наум Сенявин приобретает на Воронежских, Добровских и Тавровских верфях, в боевых действиях под Шлиссельбургом, Юрьевом и Нарвой. Наум выдвигается, не сходя с палубы кораблей, и быстро обгоняет в званиях своих старших братьев. Не пропускает он и бой под Выборгом, кровопролитный, геройский бой, в котором получает свое первое, тяжелое ранение.

И в 1708 году, за геройство, проявленное в этом бою, Наум Акимович жалован лично царем Петром Великим званием поручика и княжеским титулом, а так же ему оформляется дача на ничейную деревню не далеко от Воронежа. Но до последнего дня жизни стихией Наума Акимовича будет оставаться море, а не воронежская земля. От этого – то долгие тридцать лет имение это не будет видеть своего хозяина, пока однажды не появится здесь молодой его сын.

Встреча Наума Акимовича с Нионилой Федоровной Языковой произошла, когда отважный капитан-поручик стал уже легендой. Слава об отличившемся в кровопролитном бою у Сойкиной мызы Науме Сенявине прошла по всей стране. На каждой ассамблее из уст в уста передавалась история о том, как уставший, потный, весь в своей и чужой крови Наум, отважно сражался со шведами. Как он, жилистый, быстрый, юркий, виртуозно владел оружием и был храбр в рукопашной схватке, как воодушевлял он своим примером на подвиги моряков, как великолепен он был!

И вот получивший в том бою ранение в ногу Наум Акимович появляется в Москве. Все взгляды юных дев устремлены на него – крепкого, сильного, мужественного. И пусть лицо его, от зноя и соленого воздуха, было усеяно глубокими морщинами, а зубы съела цинга, Наум располагал к себе открытым, легким нравом, любовью к веселью и хорошим аппетитом.

Свадьбу сыграли быстро, шумно и весело, но так – же быстро Наум и покинул молодую жену. Отныне он постоянно сопровождал царя в поездках и подолгу на одном месте не задерживался. Не изменило сложившегося уклада и появление старшей дочери Феодосьи. В это время Наум снарядил и привел в Ревель из Кенигсберга три первых купленных в Голландии корабля, за что получил должность командира одного из этих кораблей «Рандольф». Не видел Наум Акимович и появление второй дочери Евдокии, отправившись по нуждам флота в Англию.

Когда на свет появился Алексей, его отец и дядьки были уже едва ли не мифологическими героями. Дядька Илларион – был воеводой в Нарыме, Иван – большой вернувшись из Амстердама, где по собственному желанию поступил матросом на корабль голландского флота и обошел с ним практически всю прибрежную часть Европы, уже успел отличиться в северной войне, покомандовать в чине лейтенанта шнявой «Лизет», принять в Гамбурге три купленных в Англии корабля, и, добившись чина капитана 2-го ранга, командовал кораблем «Ревель», входившим в эскадру адмирала Апраксина. Дядька Ульян – из потешных солдат дослужился до генерал – майора, командовал строениями в Санкт – Петербурге, внёс наибольший вклад в возведении Петропавловской крепости, восстановлении Шлиссельбурга и всегда рядом со старшим братом, неотступно следовал младший брат – Федр, дослужившийся до бригадирского чина. Дядька Борис – уже носил чин полковника.

И, конечно, главным примером для Алексея являлся отец, не оправдать надежд, которого, он просто не имел права. И пусть сын с отцом виделись редко, но и писем домой о новых успехах, было достаточно, чтобы Алексей старался изо всех сил.

С раннего детства он постигал науки, учился пению и танцам, фехтованию и стрельбе. Уже в шесть лет маленький Алеша уверенно держался на воде, а в девять умел управлять лодкой под парусом, и каждый год с нетерпением ждал Рождества и Троицы потому, что именно в эти праздники домой приезжал отец.

Так прошло детство Алексея и после окончания домашнего обучения, он отправился в школу навигацких и математических наук. И, когда на вступительных испытаниях комиссия попросила Алексея назвать известных ему героев северной войны, он, не задумываясь, назвал имя отца, да еще и добавил пример для собственного подражания, когда отец – Наум Сенявин, по приказу государя Петра Великого, был отправлен в Гамбург для того, чтобы принять в команду корабли и доставить их в Россию, узнал, что капитан гамбургского конвойного воинского корабля отказался салютовать русскому военному судну, якобы по незнанию русского флага, то, не раздумывая выстрелил ядрами из трех пушек по его вымпелу. Пример безоглядного служения отечеству поразил комиссию, и Алексей был принят.

Казалось Алексей рос непохожим на отца – высокий, стройный, спокойный, уравновешенный. Но в характере его стали угадываться такие Сенявинские черты, как упорство в достижении цели, умение преодолевать возникшие трудности.

А тем временем в Петербурге была учреждена Адмиралтейская коллегия, где Наум Акимович незамедлительно был назначен присутствующим в ней. Но и этого было мало старому морскому волку, он продолжал рваться в море. И в том же году Наум получил назначение командующим эскадрой отправленной в крейсерство к Гельсингфорсу. А еще через некоторое время по великой радости государя Петра, по случаю заключения Ништадского мира, был произведен в шаутбенахты, по всем заслугам, первым из русских в ряду иностранцев, занял он высший чин в русском флоте.

Однажды Наум Акимович навестил сына в школе и Алексей его не узнал. Перед ним стоял серый, тяжело больной старик, с глазами полными слез. Это было в декабре 1725 года. Тогда Алексей впервые увидел подлинную душу своего отца, столь тяжело переживающего смерть своего любимого Императора. Вместе они повсюду заказывали панихиды, не жалея, раздавали нищим деньги. В это время сразу обострились боевые раны Наума Акимовича. И Алексей впервые понял истинную цену служения отечеству и государю. С этого момента он по настоящему стал взрослым, уговорил отца отправиться в отпуск на лечение к минеральным водам и всеми силами, по окончании учебы, стремился попасть на службу под его началом.

По заслугам оценила Наума Акимовича и государыня Екатерина I, пожаловав ему орден св. Александра Невского, а за ним последовал и чин вице – адмирала.

Не остановил свою кипучую деятельность Наум Акимович и при грозной Императрице Анне Иоановне. Заступив пост в военно-морской комиссии, стал одним из инициаторов строительства постоянной военно-морской верфи в Архангельске. Уже глубоким стариком, являясь депутатом от коллегии, наблюдает за вооружением и разоружением флота в Кронштадте, исполняет должность её главного командира, принимает участие в военных действиях под Данцигом.

При всей своей занятости никогда не забывал Наум Акимович и о семье. Способствует он старшему брату Иллариону заступить воеводство в Кузнецке, Федору в Бахмуте, Борису – начальство Соляной конторы в Москве. Не смог помочь Наум только любимому, старшему брату Ивану. Дослужившись до директора Санкт-Петербургской адмиралтейской конторы, а затем главного командира Астраханского порта, не уберег Иван Сенявин своего здоровья. Его преждевременная смерть вслед за любимым императором, сильно подкосила здоровье и самого Наума Акимовича, зародила в нем постоянную тревогу за своих близких, боязнь не успеть помочь, не оказаться рядом, когда это понадобится. Поэтому – то, Наум Акимович и настоял на том, чтобы любимый сын Алексей начал службу под его началом, да еще и сразу в мичманском чине.

Алексей был в восторге от этого известия, он рвался в бой, при том, что его кузен Иван Иванович, уже успел отличиться службой в Астрахани, и капитаном 1-го ранга командовать кораблем «Рафаил» в боевых действиях под Данцигом, вместе с его отцом. Но при поступлении на службу учеба Алексея не закончилась, она только началась. Видя собственными глазами пример отца на службе, он учился теперь у него. Учился осмотрительности в бою, распорядительности, внимательности и собранности, обычаю обсуждать детали предстоящего боя с подчиненными офицерами.

Алексей нередко видел, как сталкиваясь с кем-либо из должностных лиц, проявивших неисполнительность, отец, неистовствуя, мог ударить провинившегося потому, что сам являлся примером дисциплинированности и исполнительности.

За этой учебой грянул 1735 год. В Русско-Турецкой войне Алексей принял участие адъютантом при своем отце. И здесь-то раскрылись такие его качества, как хладнокровие, смелость, умение управлять подчиненными в боевой обстановке. И все подмечали, что в отношении к делу, поведении в бою, Алексей был точной копией своего легендарного отца.

По окончании этой войны, Алексей убедился не только в требовательности отца, но и в его великодушии, застав Наума Акимовича за подписанием списка на поощрение офицеров и нижних чинов. За Азовскую Атаку этот список, только из нижних чинов, состоял из 245 человек.

Но уже в том же году отцу и сыну пришлось расстаться. Алексея Наумовича ждал перевод на балтийский флот, ну а опытного Наума Акимовича назначение начальником Днепровской флотилии. Больше они не увидятся. Через год Алексей Наумович получит известие из Очакова о кончине отца от эпидемии чумы.

Тяжелым грузом легла на плечи Алексея Наумовича его смерть. Тяжелым испытанием стало научиться жить без отца, присутствие которого, было опорой для сына. Но жизнь не дала Алексею времени на печаль, его ждала новая война – со Швецией.

Алексей многого достиг и, продолжая прославлять фамилию Сенявиных, оставался гордостью для памяти отца. Но все-таки, что-то оставалось, чего-то не хватало. Из каждой военной компании он возвращался в богатый, но пустой дом, в котором его никто не ждал, писал трогательные, поэтичные письма матери и сестрам, а душу излить было некому. Ушел из жизни старший кузен Иван Иванович, вся жизнь которого, так же, как и у отца была посвящена флоту. Иван имел массу талантов, но не один из них не шел ни в какое сравнение с его упрямым характером. Резкий и вспыльчивый, он не признавал никаких авторитетов, из-за чего постоянно нарушал воинский устав и разжигал к себе неприязнь. Дуэли из-за каждой мелочи были для Ивана привычным занятием. Каждый раз, продвигаясь вверх по службе, из-за неуемного темперамента, он неизбежно был разжалован. Но кому теперь рассказать все это? Кто сохранит память о нем? Иван Иванович был одинок, как одинок сейчас и сам Алексей.

И вот на балу великолепной затейницы, красавицы-императрицы Елизаветы Петровны, появляется очаровательная Анна-Елизавета фон Брауде. Свадьбу пришлось поторопить, в каждом уголке столицы уже пахло войной. Эта война войдет в историю под названием Семилетней. В ней Алексей Наумович командовал кораблем «Святой Павел», отличился при морской блокаде крепости Кольберг. Но вскоре он, в звании капитана 1-го ранга, выходит в отставку и получает назначение на должность Генерального казначея при адмиралтейств-коллегии.

Но спокойная жизнь была не для него. Без флота Алексей Наумович болел, чах так же, как когда-то и его кузен, капитан-командор Иван Иванович Сенявин, отлученный от службы умерший в тот же год.

Алексей Наумович просился на флот. И уже вскоре он снова был вызван на службу. Новая императрица – Екатерина, дальновидная, умнейшая женщина понимала, что без сильного флота, не быть Империи Российской, не справиться с уготованными ей вызовами, а для этого требовалась закладка, на старых петровских верфях по реке Дон, различного типа судов. И для этого важного поручения, как нельзя лучше подходил честный, ответственный, неподкупный Алексей Наумович Сенявин.

Так сама судьба снова привела Алексея Наумовича на Дон, в родовое имение. Все тут напоминало о далеком детстве, и старый бревенчатый дом, и заросшие аллейки темного парка, и крик галок в вечернем, зимнем небе. А еще тут было 145 дворов, восемь тысяч жителей и более семи тысяч десятин земли с лесами и лугами, ждавших своего хозяина. Из пыльного сундука достал старый капитан проект усадьбы, заказанный еще до смерти отца в мастерской Коробова, где трудились Еропкин, Земцов, Трезини, привез мастеровых людей из Рязани и, как корабль на верфи возвел величественный дворец в голландском стиле, аналогичный по архитектуре Меншиковскому дворцу, любимому дому любимца Петра Великого и доброго приятеля своего отца. Так стало приобретать формы Богоявленское, отныне любимое имение Алексея Наумовича, имение, в котором он всегда будет счастлив.

Но вот «Новоизбранные корабли» на Дону построены и сплавлены к Таганрогу. Уже совсем скоро они помогут овладеть Крымом, за что Алексей Наумович будет награжден орденом св. Александра Невского. Ну а сейчас в звании вице-адмирала он принимает командование кронштадтской эскадрой. Впереди его будет ждать еще не одна победа в Русско-Турецкой войне, закладка Херсона и до самой смерти Алексей Наумович Сенявин будет предан флоту и отечеству. Популярность его в народе будет так велика, что над его могилой в Александро-Невской лавре появится эпитафия:

Здесь, под камнем сим,

Лежит преславный адмирал,

Кой лести не любил, коварство презирал,

Сенявин доблестен, вождь мудрый, милосердный,

Оставивший к себе почтенья храм бессмертный, друг человечества, друг верный правоты,

Прохожий, помолись об нем Товарищ ты!

Глава 6.

– В такой же любви к флоту и родной земле, какую испытывал сам, Алексей Наумович воспитывал и своего единственного сына Григория.

– Молодец Андрей! – похвалил Петр Иванович сына.

Мальчик радостно хотел было закрыть огромную книгу, и собрался уже вставать из-за большого письменного стола, но отец остановил его следующим вопросом:

– А скажи мне Андрей, в каком году родился Григорий Алексеевич Сенявин?

– Капитан-командир Григорий Алексеевич Сенявин, родился в столице Российской Империи в 1767 году. Отец, ну знаю я все это!

Андрей не отрывал глаз от окна. Глядя, как резвится на улице детвора, ему, как можно скорее хотелось оказаться с ними, а вовсе не повторять историю рода, которую он уже знал наизусть.

– Пойми сынок, знать историю своего рода, свои корни, особенно важно тебе. Ты единственный наследник!

– А как же Вера и Ксюша? – удивленно спросил Андрей. Он не вполне понимал, почему отец называет наследником только его, ведь у него были еще две сестры.

– Вера и Ксюша вырастут, выйдут замуж и у них будут другие фамилии, они станут частью других семей, – начал объяснять Петр Иванович, как можно понятнее для девятилетнего мальчика. – Тебе предстоит продолжить наш род, нашу фамилию и однажды оставить свою запись в этой книге.

В этот момент, постучавшись, в кабинет вошла молодая девушка в белом переднике и монотонно произнесла, будто давно заученную, фразу:

– Митрофан Спиридонович с семьей приехали!

– Отец, ну можно уже закончить урок? – с надеждой в голосе спросил Андрей.

– Да, ступай, – ответил Петр Иванович.

И мальчик быстрыми шагами направился к тяжелым двустворчатым дверям кабинета отца, но остановившись на пороге обернулся.

С портретов на него взирали строгие глаза предков – адмирала Алексея Наумовича в орденах св. Анны 1-ой степени, св. Андрея Первозванного, и св. Владимира 1-ой степени, его генерал-адъютанта и племянника Николая Федоровича, вице-адмирала, капитана над портом в Риге, главного командира Кроншдтского порта Николая Ивановича Сенявина, – последнего из рода Ивана Акимовича. И под этим строгим взглядом Андрей, распрямив плечи, вышел из кабинета.

Петр Иванович, отправился встречать гостей, а тяжелая родовая книга так и осталась открытой на странице, когда в конце 18 века, на авансцене российской истории, появляется прадед Петра, Григорий Алексеевич Сенявин. Один из самых незаурядных представителей династии Сенявиных, сочетавший в себе несочетаемые таланты. Он, начавший службу в чине сержанта артиллерии, с легкостью переводится во флот, в чине подпоручика, и далее его жизнь будет выписывать только самые невероятные зигзаги. Григорий Алексеевич будет участвовать в переходе из Кронштадта в Ливорно и обратно, в качестве волонтера будет служить на судах Королевского флота, примет участие в русско-шведской войне, наградой за которую станет золотая шпага с надписью «За храбрость», совершит переход к берегам Англии, где примет участие в блокаде французских берегов, после чего получит назначение командира Херсонского порта. Друзья из высшего столичного света будут читать его жизнь, как увлекательный роман, ожидая все новых и новых глав даже тогда, когда не угодный новому императору Павлу он, в звании капитан-командарма, будет уволен в отставку. И Григорий Алексеевич их не подведет.

Молодой, полный сил и энергии Григорий Алексеевич не впадет в уныние, не оставит свою офицерскую честь за игральным столом петербургских салонов. Он уединится с семьей в родовом имении, любимом Богоявленском, где проявится в нем совсем уж неожиданный купеческий талант, невесть откуда взявшийся в этом человеке. И даже милость императора Александра не заставит его бросить нового дела.

Сразу после отечественной войны 1812 года, Григорий Алексеевич принявшийся восстанавливать хозяйство в имении, скупает все пшеничные поля на правом берегу Дона и уже через несколько лет он добивается таких успехов на новом поприще, что становится одним из самых богатых и влиятельных людей губернии. Даже уход из жизни любимой супруги, умницы Капитолины, не заставит Григория Алексеевича опустить руки. Личная драма вернула его в столицу, где пожилой, но еще полный сил князь продолжает жизнь светскую в богатом особняке на Английской набережной. И все бы хорошо, да вот только сыновья не давали спокойно спать. Все делал старик-отец ради благополучия Ивана и Левушки – не жалел денег на их образование, не стеснялся использовать связи в высшем обществе для продвижения их по службе, потакал их прихотям, уступил даже тогда, когда оба сына, в первые за всю историю рода отказались поступать на службу во флот. А что же они сами?

А сами братья жили без дружбы, едва ли не во вражде друг к другу, особенно преуспел тут старший сын Иван, первенец, любимец отца, с детства ни в чем не знавший отказа. Поступив на службу в один год с младшим братом, юнкер Иван Сенявин вступил, будто в соревнование с ним. В отличие от скромного, порядочного, ответственного и исполнительного Левушки вступившим на службу по министерству финансов, Иван предпочел лейб-гвардии конный полк и мгновенно прослыл повесой, хвастуном и забиякой. И если роста и красоты он взял от природы за двоих, то дури и спеси за десятерых, что отталкивало от Ивана многих сослуживцев, но привлекало многих женщин. И зная это, Иван решил, во что бы то ни стало жениться на самой красивой женщине в мире.

Встреча не заставила себя долго ждать. Стоило Ивану появится в обществе фрейлины двора, баронессы Александры Васильевны д Огер, как в ту же секунду, судьба ее была решена. Лучшей партии Ивану было не сыскать, Александра была дочерью голландского дипломата, принявшего российское подданство, внучкой фаворитки Петра III Воронцовой, да еще и поразительной красоты. Перед напором молодого князя Ивана Сенявина устоять было невозможно. Свадьбу отпраздновали пышно.

Тут уж Иван Григорьевич возгордился еще сильнее, чего не простили ему в обществе. Красотой Александры восхищался Вяземский, и недоброжелатели тут же усмотрели в блеске ее черных глаз уныние и печаль, обвинив в том деспотизм Ивана, сам Пушкин назвал его славным малым и своим приятелем, и злые языки принялись обвинять его в надменном обращении с сослуживцами, в заносчивости от родства с Воронцовыми, в желании подчинять и не желании подчиняться, его удостоили награды орденом св. Анны 3-ей степени с бантом за осаду и взятие крепости Варны, а в свете только огорченно вздохнули от того, что Иван на этой войне не был убит. И Иван стал жить, будто наперегонки с высшим светом, – все восхищаются успехами на гражданской службе брата Левушки и Иван, словно в насмешку оставляет военную службу в чине полковника и поступает на гражданскую службу в Департамент уделов. За три года перещеголяв брата, добивается назначения в кабинет Его Величества, Левушку с великими надеждами провожают в посольство в Константинополь, а Иван, пользуясь отсутствием брата, отодвигает его от наследства оставленного умершим отцом, забрав себе и жемчужину – Богоявленское. После возвращения из Константинополя Лев Григорьевич произведен в действительные статские советники, но и карьера Ивана складывается, как песня – управляющий императорскими стеклянными и фарфоровыми заводами, новгородский губернатор, московский гражданский губернатор, товарищ министра внутренних дел, председатель двух комитетов об устройстве быта лифляндских и эстляндских крестьян. Иван Григорьевич прославился своей необыкновенной памятью, знанием законов и, чтобы ему не поручалось со всем справлялся, будь то совет детских приютов или московского художественного общества, будь то комитет по устройству исправительных тюрем или комитет по пересмотру устройства о гражданской службе, или даже комитет для принятия мер против появившейся в стране холеры. Также и в отношении семейной жизни он стремился к совершенству, Лев Григорьевич оставался холост, Ивану же супруга одного за другим родила семерых детей.

Но однажды удача все-таки отвернулась от Ивана Григорьевича. Выйдя в отставку, дабы не сойти с ума от скуки и безделья Иван Григорьевич вспоминает о родовом имении, забытом и обветшалом за годы отсутствия в нем хозяина и с присущим ему азартом принимается облагораживать его усадьбу. Стараясь угодить любимой жене Александре, голландке по происхождению, усадьбу он перестраивает в готико-стрельчатом стиле, близком и родном для каждого европейца-католика, а в память о славном военно-морском прошлом своих предков, крышу усадьбы перестраивает так, чтобы она напоминала своим видом корабельную палубу. Одновременно с перестройкой здания Иван Григорьевич закладывает и аглицкий парк с большим прудом в его середине. Этот необыкновенно модный и красивый парк становится жемчужиной имения и предметом огромной гордости его создателя. Так стараниями одного человека в центральной России, появился двухэтажный, каменный архитектурный шедевр, напоминающий европейскую готику с русскими деревянными постройками вокруг, с православной церковью Иоанна Богослова.

Иван Григорьевич добился, кажется всего, о чем мечтал, но на беду свою неуемный характер не позволил ему почивать на лаврах большой славы, и он возжелал больших денег. Увлечение коммерцией и сыграло с Иваном Григорьевичем злую шутку. Наделав много долгов, он построил сахарный завод в своем имении, но, не сумев организовать грамотное руководство, оказался банкротом.

Сумма долга в 220 тысяч рублей, оказалась слишком большой. Взять такие деньги Ивану Григорьевичу было не откуда, и единственным выходом для него оставалась продажа Богоявленксого в казну. Это было не просто разорение, это был страшный удар по самолюбию, страшный позор. В одну ночь Иван Григорьевич постарел на десятки лет, в одну ночь в глазах его навсегда поселилась нестерпимая боль. Он прощался с имением, в которое вложил столько сил и любви, прощался с усадьбой, в которой витали тени предков, отца и матери, деда и прадеда. Бродил по опустевшим комнатам, где ото всюду слышались детские голоса, где счастливо и безмятежно росли они с Левушкой. Ах, этот чертов характер, из-за которого он наделал столько глупостей, из-за которого он так и не признался в огромной, искренней любви к брату и делал все наперекор родственным чувствам. И, как теперь посмотреть ему в глаза? Да и стоит ли, теперь, на краю жизни что-то объяснять? Нет, теперь было уже слишком поздно, и Иван Григорьевич отчетливо это понимал. Все за, что он боролся и к чему всю жизнь стремился, стало вдруг бессмысленным, ненужным.

Звенящую тишину разрезал пистолетный выстрел. Сорвались с веток деревьев в теплое июньское небо серые галки. Так оборвалась, еще совсем недавно, казавшаяся блестящей, жизнь Ивана Григорьевича Сенявина. Шел 1851 год.

Сильно подкосила эта утрата здоровье жены, красавицы Александры Васильевны. Померк яркий цвет лица, покрыла седина и вороного крыла волосы. Кроткая, очаровательная она пыталась добиться, чтобы несчастного её супруга похоронили в черте кладбища, но, увы, Иван Григорьевич был погребен в кургане парка, своего имения. Таков удел всех самоубийц.

Но не успели просохнуть слезы на прекрасном лице Александры Васильевны по погибшему супруг, как случилась новая беда. Настало время открыть завещание Ивана Григорьевича. Кому достанется то немногое, что удалось сохранить князю Сенявину и особенно богатый дом на Английской набережной в Санкт-Петербурге, устроенный по последней парижской моде, где еще совсем недавно так роскошно все они жили? Казалось, исход был очевиден. Старший сын, семнадцатилетний Александр, обучавшийся заграницей, смекалистый, предприимчивый и расчетливый, мог не только сохранить наследство, но и приумножить его. Но решение Ивана Григорьевича и в этот раз повергло всех в шок. Все, что осталось от богатого наследства он завещал младшему сыну, любимому Ивану, уже в пятнадцать лет известному пьянице и страстному игроку.

«За Алекса душа не болит», – писал отец.– «Он наживет».

И в этом Иван Григорьевич не ошибся. Всего десять лет понадобилось Александру, чтобы практически до копейки, нажить такое состояние, к которому отец его шел пятьдесят лет. И всего десять лет понадобилось Ивану, чтобы практически до копейки растратить такое состояние, к которому отец его шел пятьдесят лет.

Иван Иванович больше всех детей был похож на своего отца. Унаследовал он и характер, скверный, неуживчивый, скандальный. Никто не сомневался, что Ивана ждет или тюрьма или ранняя смерть. Так и случилось. Наделав еще больше долгов, Иван был вынужден продать и роскошный дом на Английской набережной, и приданное молодой жены. Но, не справившись с угрызением своей проснувшейся совести, он умирает от сердечного приступа на могиле отца, в возрасте тридцати восьми лет, оставив практически без средств к существованию, молодую жену и только-только родившегося сына Петра.

Это страшное, драматическое событие заставило забыть все обиды и вернуться в родные места удачливого Александра. Словно чувствуя вину за потерянные годы общения с братом, за малыша Петю, оставшегося сиротой, не жалея денег он возвращает то, что многие десятилетия принадлежало их семье, что являлось связующим звеном всего рода Сенявиных – имение Богоявленское.

За несколько недель Александр Иванович выкупает из казны утраченное имение и переводит земли на имя маленького Петра, чтобы достигнув совершеннолетия, тот безраздельно хозяйничал в нем, а вокруг усадьбы строит красную кирпичную стену, словно защищая дом и его маленького хозяина от всех невзгод. Вот только для себя ему найти здесь места так и не удалось. Уехав снова заграницу, оправиться от пережитых потрясений, назад он больше никогда не вернется.

Но гордая Ингрид, мать маленького Петра, наполовину русская, наполовину литовка, в Богоявленское не приедет. Забрав сына, она уедет из Санкт-Петербурга к своему брату, – успешному городскому чиновнику в Москву, в доме которого и будет воспитываться Петр Иванович Сенявин. Здесь он окончит классическую гимназию, сюда же вернется в составе второй бригады Первой кавалерийской дивизии, после окончания Николаевского кавалерийского училища, здесь же встретит очаровательную, белокурую, сероглазую Оленьку, главную любовь всей своей жизни.

И хоть свадьбу новобрачные сыграли тихо и скромно, впереди, их, казалось, ждало только счастье – балы и приемы для Оленьки, чин поручика и Николаевская академия Генерального штаба для Петра. Но трагедия, произошедшая на Ходынском поле, перечеркнула все планы, разрушила все мечты. И Петр Иванович вместе с супругой и дочкой Верочкой вынужден был вернуться в родовое имение, которого не знал больше двадцати лет.

А Богоявленское встретит его заколоченными окнами усадьбы, застоявшимся без работы, обанкротившимся сахарным заводом, поросшими бурьяном полями, да вечно пьяными крестьянскими мужиками. Каждый день в забытом имении потечет бесконечной скукой, похолодеет, замкнется в себе любимая Оленька, и каждую ночь станет приходить во сне застрелившийся в этой усадьбе Иван Григорьевич.

Вот в это то время и появляется рядом с Петром Ивановичем Митрофан Спиридонович Мищенко. Мощный, широкий в кости, рыжебородый Митрофан Спиридонович был расчетливым и предприимчивым человеком. Дружбу с молодым князем Сенявиным он завел практически сразу после печального события на Ходынском поле, заставившего Петра Ивановича оставить службу и поселиться с семьей в родовом имении. Хитрый и хваткий, он вытаскивает своими крепкими, сильными руками имение из разорения. И пусть он не был честным компаньоном, зато с ним всегда и все держалось в полном порядке, вновь засеялись пшеничные поля, заработал сахарный завод, зажило новой жизнью, долгие годы стоявшее забытым Богоявленское.

– Прости меня, Петр Иванович, – склонил Митрофан Спиридонович перед князем Сенявиным свою могучую голову.

– Бог простит, Митрофан Спиридонович! Прости и ты меня!

Троекратно поцеловавшись, и поздравив друг друга с праздником Прощеного Воскресенья, встретивший гостей на пороге, князь Сенявин пригласил всех в дом.

Глава 7.

Цветные витражи в виде стрельчатых арок, огромные окна для, которых стены служат лишь легким каркасом, высокий сводчатый потолок в виде звезды, по каменному полу черно-белый шахматный рисунок. В середине огромного зала стоял большой, тяжеловесный стол, накрытый просто, без излишеств. В готическом замке князя Сенявина, как и во всей православной России, готовились к Великому Посту.

Давно дружащие семьи Сенявиных и Мищенко, часто собирались вместе за большим столом в княжеском доме. Весело и шумно играя, бегали, по этому огромному дому, их дети. Самой бойкой и непоседливой была пятилетняя Злата, младшая дочь Митрофана Спиридоновича, крестница князя Петра Ивановича. Золотоволосая девочка не слушалась ни мать, ни отца и всегда делала, что хотела. Даже старшие брат и сестра, одиннадцатилетние близнецы Арсений и Глафира, за ней не поспевали, предпочитая играть с Андреем и его сестрой, семилетней Ксюшей – детьми Сенявиных. И только старшая дочь Петра Ивановича и Ольги Андреевны Вера, никогда не принимала участия в этих играх. Ровесница Арсения и Глафиры, она казалась намного старше их. Точная копия своего отца, холодная и равнодушная, кажется ко всему, она могла позволить себе одарить присутствующих гостей, только тяжелым, строгим взглядом своих темно-карих глаз. Таким же взглядом, каким смотрел ее отец.

А за столом велись оживленные светские беседы. Миниатюрная, сероглазая Ольга Андреевна Сенявина, родившаяся в Москве и воспитанная англичанкой-гувернанткой, даже вдали от столичной жизни больше всего на свете продолжала интересоваться модой и светскими сплетнями. С самого детства Ольга Андреевна росла залюбленным, избалованным ребенком, ни в чем не знавшим отказа. Юность ее прошла в лучших московских салонах, а на балы в ее дом съезжались самые видные московские женихи. Очаровательную Ольгу Андреевну окружали толпы поклонников, ей посвящали стихи, с нее писали портреты. Но в мужья Ольга Андреевна, выбрала юного корнета Петра Сенявина, статного красавца из обедневших дворян. Но не любовь двигала этой весенней пташкой, а перспектива породниться с древним княжеским родом. За двести лет существования династия Сенявиных породнилась с Языковыми, Ржевскими, Потемкиными, Чебышевыми, Нелидовыми, Воронцовыми и Нарышкиными. Голова шла кругом у Ольги Андреевны от такой музыки имен, от желания быть княгиней, от такой близкой возможности покорить высший свет Санкт-Петербурга. Но трагедия, произошедшая с Петром Ивановичем на Ходынском поле, разрушила все ее мечты. Ольга Андреевна плакала, оставляя Москву, плакал и московский свет, провожая в деревню свою прелестную Оленьку.

Поначалу жизнь в Богоявленском казалась Ольге Андреевне ссылкой, карой за грехи прошлой жизни. Но постепенно она научилась жить вопреки своему положению. Стараясь соответствовать французским модным канонам, она избегала солнечных лучей даже зимой, пудрилась светлой рисовой пудрой, стремясь к эффекту болезненно-бледного вида, платья носила напоминающие по форме цветок, подчеркивающие узкую талию, грудь, бедра, создающие элегантный, невесомый силуэт. Вслед за Верой, подарила мужу сына Андрея и дочку Ксюшу, сумев при этом сохранить тонкий стан и легкую походку. Увидев эту женщину, даже мельком, не у кого не возникало сомнений относительно ее статуса, княгиня Сенявина, была княгиней во всем.

– Безусловно, петербургские модные дома – главные в России, – щебетала Ольга Андреевна. – Москва таким количеством домов похвастаться не может. Самые знаменитые, разумеется, Дом Бризак, Дом Гиндус и Дом Ольги Бульденковой, но, увы, их отличает элитарность. Дом Бризак к примеру является поставщиком Двора и высочайшим повелением императрицы обслуживает не принадлежащих ко двору лишь двух клиенток – Анну Павлову и Анастасию Вяльцеву.

Простая, добротная женщина Василиса Ивановна Мищенко, имела самое простое происхождение, и происхождение это выдавало ее во всем. Сказочные рассказы своей собеседницы она слушала с едва скрываемой завистью к блестящей княгине. Но Ольга Андреевна упиваясь своим превосходством, продолжала разговор:

– Третьего дня, были с Петей, с визитом у Соловьева, так его супруга хвасталась Елецкими льняными кружевами. Я же предпочитаю брюссельские, о чем и поведала. На что Соловьева принялась мне объяснять, что наши кружева намного лучше. Она никак не возьмет в толк, зачем заказывать кружева в Брюсселе, когда Елец совсем близко. Но помилуйте, это нелепо ровно так же, как если заказывать самовар в Париже, – рассмеялась Ольга Андреевна.

На другом же конце стола разговор шел куда менее беззаботный и совсем безрадостный. Последний год все мысли, и разговоры мужчин занимало только одно – Русско-Японская война.

– Вот, Митрофан Спиридонович, сегодняшний выпуск, – Петр Иванович протянул Митрофану Спиридоновичу газету. – Первая полоса – японцы заставили отступать русскую армию.

– Да, что там, Петр Иваныч, какая могет быть война в такой дали от центров. А еще это восстание, мать его.., – махнул широкой ладонью Митрофан Спиридонович. – Сам же сказывал, что в столице делается.

– Да-да, а как все начиналось. В начале войны никто не оставался равнодушным. В общественности преобладало настроение, что на Россию напали и необходимо дать отпор. Я был тогда в Петербурге, Митрофан Спиридонович. И в столице самостоятельно возникали невиданные патриотические манифестации, да, что там столица, газеты писали, что нечто подобное проходило по всей империи. Даже учащаяся молодежь со своими революционными настроениями приходила к Зимнему с пением «Боже, Царя храни!» И, что возле Зимнего произошло теперь, всего год спустя? Вспомнить страшно.

Петр Иванович погрузился в неприятные воспоминания кровавого воскресенья, сменившиеся мыслями о войне и любимом друге Михаэле Нейгоне. Где он сейчас? Что с ним? Петра Ивановича больно ранила собственная беспомощность, невозможность находиться там, на поле боя. Он ненавидел свое теперешнее положение инвалида-затворника, изменить которое, он был не в силах.

Но все эти мысли оказались недолгими. Возле входной двери зазвонил колокольчик. Помощница по дому Маша открыла дверь и с завывающей вьюгой, отряхиваясь от снега, в дом вошел почтальон.

– Петру Ивановичу, из Москвы, – сказал он, протянув конверт.

Развернув письмо, Петр Иванович тут же узнал подчерк своего дядьки Василия Саввича Краснова. Извинившись перед Митрофаном Спиридоновичем, он направился в свой кабинет, но уже на ступенях лестницы, замер, как вкопанный.

«Здравствуй, Петенька! Здравствуй, мой родной!

С самого утра сегодня за окном дождь. Будто небо оплакивает со мной гибель любимого зятя. Месяца не прошло, как не стало с нами Саши, а непутевая дочь моя уже умчалась с очередным прохвостом. Ну, да Бог ей судья! Спасибо уже за то, что оставила мне внука. Все бы, ничего, воспитал бы не хуже других, да только чувствую, как силы меня оставляют. Совсем уж я старик стал, голова, слава Богу, не жалуюсь, а вот ноги подводят, да сердце шалит. Умирать не страшно, душа у меня не загажена, но Егорка один остается. Чувствую потрепанным своим сердцем, что Настя моя уже не вернется. Вот и пишу тебе с просьбой, не оставляй Егора! Возьми в свой дом, воспитай, как когда-то я тебя воспитывал. Такова будет к тебе моя последняя просьба. Храни тебя Господь!

Письмо это пишу вместе с завещанием. Распорядился доставить его сразу по моей кончине».

Дочитав письмо, Петр Иванович опустил голову и закрыл глаза рукой. Все домочадцы прекратили разговоры и обернули к нему свой взгляд, даже дети остановили игру. Но никто не решался спросить Петра Ивановича о письме, пока тот сам не обратился к супруге:

– Оля, распорядись собрать мои вещи, я еду в Москву, – и немного помолчав, добавил. – Да, и пусть подготовят еще одну детскую.

– Надолго? – робко спросила Ольга Андреевна.

Вонзив в жену свой строгий взгляд, Петр Иванович ответил не терпящим возражения тоном:

– Навсегда!

Глава 8.

Утреннее солнце ярким светом озарило улицы Воронежа. Распустившиеся кисти сирени наполнили своим ароматом каждую улочку и каждый бульвар. После долгой, холодной зимы, во всей империи восторжествовала весна. Яркая, пестрая, цветущая она наполняла сердца и души людей теплом, светом и самой чистой любовью к окружающему миру.

Под этим теплым, весенним солнцем и проснулся Воронеж. Выехали на проспекты экипажи, забегали от торговых лавок к хозяйским домам кухарки, вышли на улицы торговцы газетами, разнося свежую прессу, освещающую последние новости.

– Цусимское сражение! Полный разгром второй эскадры Тихоокеанского флота! – громко кричали они.

– Вот те новость,– разочарованно произнес Тишка Попов, кучер Митрофана Спиридоновича Мищенко.

– Да, кум, видать просрем войну эту. А ведь сколь убытков за энтот год из-за нее понесли, сказать жутко, – ответил маленький чернявый Архип Гуляев.

– А, видать поиздержался Митрофан Спиридоныч, раз к хозяину моему пожаловал, – продолжил он. – Сколько лет сюды глаз не казывал и вдруг на тебе. А, что Тишка, так глядишь и пойдет по миру Митрофан, а то и Сенявина за собой потянет?

– Ты, кум, кубыть Митрофана Спиридоныча не знаешь, война кончится, он еще более прежнего наживет, – ответил Тишка.

– Наживет, сукин сын, – вскипел Архип. – Нашим горбом он наживет! Сам из мужиков вышел, а труд мужицкий не в грош не ставит. Вот ты сколь годков пашешь на упыря энтого с утра до ночи, и ничего не нажил, а ему все мало, еще девку свою малую на тебя повесил, а ведь ты только свого дитя схоронил.

– Будет тебе, кум. Куды деваться, коль Златка его такая взгальная, да я и сам к ней уж дюже привязался. Бывает, работаю на базу, а она сядет рядом, да так и глядит на работу мою, глаз не отводя. Василиса глянет, да только руками разведет.

– Дурак, ты Тишка! – ответил Архип. – Поболе меня бы слухал, уж я теперь знаю, как с ними со всеми надо.

Разговор двух кумов у центральной городской булочной мог бы продолжаться еще долго, но появление Митрофана Спиридоновича заставило их замолчать.

– Тишка! – крикнул Мищенко своим зычным басом. – Будя лясы точить, поехали отсель!

– А ты тут чего трешься? – грозно сказал он Архипу. – Все подстрекаешь? Ступал бы лучше работать! Розг на вас, бездельников не напасешься! Ну, дай срок, я с вами ешо управлюсь!

Экипаж Митрофана Спиридоновича резко помчался вперед, оставляя за собой клубы пыли. А Архип, презрительно посмотрев в след уходящему экипажу, только плюнул ему в след да язвительно прошипел:

– Рыжий пес!

Путь от Воронежа до Богоявленского, по тряской ухабистой дороге составлял долгих четыре часа. Почти все это время Митрофан Спиридонович, погруженный в свои мысли, молчал. Домой он возвращался черней ночи.

– Что, Митрофан Спиридоныч, плохи дела? – с неподдельной озабоченностью спросил Тишка.

– Ничего- ничего! – словно проснувшись, ответил тот. – Бог даст, на энтот год оправимся. Как, приедем, ко мне зайди, я тебе сахару дам.

– Благодарствуем, Митрофан Спиридоныч! – поблагодарил Тишка, погоняя лошадей.

– Я надысь слыхал, кубыть в кубанских станицах взялись французские трахтуры покупать, – завел Тишка новый разговор, чтобы отвлечь Митрофана Спиридоновича от невеселых мыслей. – Вот так, купят на четыре семьи и пашут поля вместе. Быстро выходит да ладно.

– Хм, видать богатеют казачки наши, – ответил Митрофан Спиридонович.

– А я вот как умствую, – продолжил Тишка. – От энтаких трахтуров вреда более чем пользы. Энто ведь какая штуковина тяжеленая! Она же всю землицу затопчет. А землица, она дышать должна. Нет, лучше коня ничто землицу не вспашет.

Из всех своих многочисленных работников, Митрофан Спиридонович имел странную для себя привязанность к одному только Тихону Попову, Тишке. Тот же в свою очередь никогда не искал дружбы с Митрофаном Спиридоновичем и не стремился к его расположению. Он просто работал на него. А работал Тишка не разгибая спины, потому, что знал, за хорошую, работу Митрофан Мищенко щедро платил. Тунеядцам в его хозяйстве места не было. А трудолюбивый Тишка был еще и предельно честным человеком, от того-то, Митрофан Спиридонович не боялся пускать его не в свое личное хозяйство, не в свой дом. А со временем и вовсе так привязался к Тишке, что уже и любимой охоты без него представить не мог. Бывало, по нескольку дней пропадали они, и никто не видел Митрофана Спиридоновича таким веселым и жизнерадостным, как за необыкновенными охотничьими Тишкиными байками, когда он только поглаживал свою рыжую бороду, да раскатисто смеялся.

А Тишка, похоронивший трех своих дочерей, в свою очередь искренне привязался к младшей дочери Митрофана Спиридоновича Злате. Эта маленькая барыня, княжеская крестница, непоседливая золотоволосая Злата, также тянулась к этому простому мужику, словно чувствовала она его добрую, свободную душу. Даже в поле бегала эта девочка за Тишкой и все крутилась где-то рядом с любимым дядькой. Часто умилённые односельчане наблюдали, как шел босой мужик по пыльной дороге, и крепко прижав к себе, нес на руках безмерно любимую, но чужую дочь.

Глава 9.

Маша Чадина, работница в доме князя Сенявина, проснулась от странного звука, будто что-то потрескивало за стеной. Она затаила дыхание и прислушалась внимательнее. Вроде бы все тихо: мерно стучат старые ходики, была уже глубокая ночь, во сне храпит вечно пьяный отец, рядом спокойно спит маленький брат Митька, где-то скребется мышь, за окном шумит ветер. Непогода задалась еще с вечера, ярко сверкали молнии, а дождь все не начинался.

Маша давно привыкла, что благополучие в их маленьком, бедном доме лежит полностью на ней. Матери своей она почти не помнила. Когда той не стало, Маше было всего семь лет. Отец их, и без того горький пьяница, совсем потерял чувство меры в своей пагубной привычке. Средств к существованию практически не было, но Маша не могла опустить рук, у нее был маленький брат. Она и заменила ему мать, сама кормила, сама купала, пела колыбельные на ночь и всегда сидела рядом пока он не заснет. На маленькую девочку легла практически непосильная работа с домом и огородом. Немного повзрослев, десятилетняя Маша стала еще и полноценно работать на кухне княжеской усадьбы. В помощницы к себе ее взяла кухарка Алевтина, добрая женщина, жена Тишки Попова. Хоть труд Маши был тяжелым, зато теперь он была спокойна, от голода они не пропадут.

Хозяева Машу никогда не обижали, вели себя с ней ласково, но, не смотря на это, в княжеском доме в ней проснулось не доброе чувство. Это было жгучее, всепоглощающее, невыносимое чувство зависти. И с каждым годом, проведенным в усадьбе Сенявиных, оно становилось только сильнее.

Теперь, повзрослев, семнадцатилетняя Маша стала все отчетливее понимать, что ничего из того, что она каждый день видит в усадьбе и о чем так мечтает, будь то дорогая посуда или шелковое белье, картины в золоченых рамах или наряды княгини Ольги, ее дорогие украшения, да и просто разносолье на обеденном столе, у нее никогда не будет, даже если она станет работать на княжескую семью круглые сутки не разгибая спины. И вместе с этим Маша была лишена возможности удачного замужества. Бесприданница, она отличалась такой не примечательной внешностью, что в свои лучшие годы совершенно не обращала на себя внимания мужчин. И все-таки она продолжала надеяться на лучшее. Маша готова была поставить крест на своей жизни, лишь бы все получилось у ее брата Митьки. Она делала все, чтобы Митька меньше работал, и у него оставалось больше времени на занятия в церковно-приходской школе. Теперь ему было уже тринадцать лет, и Маша так мечтала, чтобы он учился в городе.

А Митька всегда старался не огорчать сестру, учился прилежно, хулиганил в меру и в отличие от Маши никогда, никому не завидовал. Он вообще не был на нее похож, особенно красивой наружностью. Ладный и аккуратный с яркими васильковыми глазами так не органичен он был в своей крестьянской жизни, и так не правдоподобно казалось его крестьянское происхождение. Только сам своей красоты он не замечал, и с распахнутой душой принимал жизнь такой, какой она была ему дана со всеми радостями и горестями, не желая ничего больше того, что было ему дано от рождения. Наверное, поэтому он так крепко спал по ночам, и всегда видел только хорошие сны.

А вот Машин сон был всегда беспокойным и чутким. Не убедившись, что в доме все в порядке, она бы не уснула. Поэтому накинув на себя старый пуховый платок, опустив босые, растоптанные стопы на земляной пол, она пошла в сени. Шум над головой и резкий запах гари, дали понять о неминуемой беде. Соломенная крыша их маленького дома стремительно разгоралась.

Их дом, основа которого состояла из тонкого дерева, вершков двух в отрубе, заплетенного камышом и обмазанного затем глиной, и без того самый бедный в селе, не имевший даже никаких построек на дворе, сгорел настолько быстро, что хозяева его, не успели спасти практически ничего из скудного имущества. Теперь сидя под открытым небом им только оставалось догадываться, как выживать дальше.

Глава 10.

– Положение, Тихон, очень тревожное, – вымыв руки, лекарь взял у Тишки чистое полотенце и продолжил говорить. – Судя по всему у вашего сына чахотка, и уже давно. Мальчика нужно везти в Воронеж, а лучше в Москву или Петербург. Я понимаю, это далеко и дорого, да и в столице сейчас не спокойно, восстание матросов на «Потемкине», но ничего другого не остается. В деревенских условиях не возможно не только лечение, но и диагноз точно установить трудно. Нужно показывать столичным докторам и крайний срок, сделать это осенью. Иначе ваш сын может уже и не встать.

– Да как же нам денег-то собрать до осени? – тяжело вздохнул Тишка. – Мы еще надысь коровку прикупили, пять рублей отдали.

Тишкин сын Васька не спал, но виду не подал, что слышит. Ему тринадцать лет, он болезненно худ и бледен и вот уже полгода, как харкает кровью. От чахотки уже умерли три его сестры, и по всему было видно – теперь его очередь. Но Васька был не из тех, кто сдается, он всегда боролся до победного конца. Он выплывал из омута, когда был совсем ребенком и практически не умел плавать, он худой, сухощавый мальчик побеждал сильных ребят даже в самых отчаянных мальчишеских драках. Однажды он уже поборол болезнь, и пусть она оставила не проходящую, испортившую его лицо память, какое ему до этого дело, главное, что он сумел тогда победить и выжил. Сумеет и теперь, даже если родители не смогут найти денег, чтобы отвезти его в город. Единственное на, что он не рассчитывал, так это на ошибку лекаря, Фарух практически никогда не ошибался.

Как занесло этого человека в Богоявленское, никто не знал, просто однажды среди них появился яркой восточной наружности мужчина, с неслыханным до сей поры именем Фарух. Но самым главным в нем, был необыкновенный врачебный дар. Поговаривали, что он даже учился в Московском университете, но по какой-то причине был вынужден покинуть его, едва окончив первый курс. Но, как бы там ни было, к Фаруху быстро привыкли. Многие в Богоявленском относились к нему едва ли не как к святому, умеющему исцелять любые недуги, напрочь позабыв о том, что в Бога он не веровал.

Фарух и впрямь был талантливым лекарем и добрейшим человеком, он всегда оказывался там, где нужна помощь, будь то лечение тяжелобольного односельчанина, нужно ли вскопать огород одинокой старухе, нужно ли приютить путника. Все искали помощи у Фаруха, а он часто и платы не брал за работу, считая своим долгом помогать нуждающимся. Многие в Богоявленском сочли, что и женился Фарух от непомерного добродушия. А иначе, как было объяснить, что в доме его на правах хозяйки оказалась дважды вдова, прескверная бабенка Капитолина, отличавшаяся крайне легким нравом, да еще и в весьма затруднительном, для, не первый год вдовевшей женщины, положении. Вновь пришел на помощь, прикрыл срам, не иначе, говорили односельчане. Каково же было людское удивление, когда выяснилось, что родившаяся Полина и впрямь его дочь.

Так Фарух и Капитолина зажили одной семьей, хотя и не венчаной. Это не прикрытое сожительство, стало первым, небывалым случаем для патриархального Богоявленского, но никто не посмел кинуть в их сторону и косого взгляда. Все продолжали любить Фаруха за доброту, отзывчивость и верить в его врачебный дар. Вот и в случае с Васькой, сыном Тишки Попова, Фарух забил тревогу очень своевременно.

К великой радости Поповых, деньги у них появились гораздо раньше, чем они рассчитывали. Тишке, как это уже не раз бывало, помог Митрофан Спиридонович Мищенко, и осенью Ваську отправили в Москву.

Через все село бежали за повозкой, по расхлябанной, осенней дороге, верные Васькины друзья – Мищенко Арсений и Чадин Митька, словно провожали они друга на недавно отгремевшую русско-японскую войну.

– Эх, поскорее бы он вернулся, – с грустью произнес рыжеволосый Арсений.

– Ага, нам друг без друга никак нельзя, – с уверенностью вторил ему Митька.

Так и стояли они под мелким осенним дождем, провожая взглядом повозку, увозящую их друга в далекую Москву, пока не увидели движущий в их сторону экипаж.

– Глянь-ка, какая карета! Кажись, даже у нашего князя такой нет, – удивился Митька.

– И то верно, – ответил Арсений. – К нам ли, иль проездом?

Поравнявшись с мальчишками, экипаж остановился. Не спеша из него, вышел красавец-подполковник в опрятном мундире, с Георгиевским крестом 4 степени и орденом Святой Анны 3 степени на груди, и немного оглядевшись, обратился к мальчишкам на странно-произнесенном для них русском языке:

– Добрый день, господа! Как мне проехать к усадьбе князя Сенявина?

Глава 11.

Готика развивалась в странах, где господствовала католическая церковь, и под ее эгидой феодально-церковные основы сохранялись в идеологии и культуре всех западно – европейских жителей. Идеальным окружением готического замка становилась и пейзажная среда английского парка. Именно в таких традициях была выдержана и усадьба Сенявиных. Наверное, поэтому, немец по происхождению, Михаэль Нейгон мгновенно влюбился в нее.

– Отчего же вы не известили нас о своем приезде? Мы подготовились бы, как подобает. Знаете, я так благодарна вам. Ведь вы, можно сказать, спасли моего сына и мужа во время восстания в Петербурге.

Ольга Андреевна обворожительно щебетала, кокетливо заглядывая в глаза неожиданному гостю. Она была, как всегда бесподобна. Богатое темно-малиновое платье, роскошь которого дополняла необыкновенной красоты брошь из червонного золота розового оттенка с драгоценными камнями в виде летучей мыши, длинные, белокурые волосы, уложенные в сложную японообразную прическу. Весь ее облик говорил о том, что и вдали от столиц, можно не отставать от модных тенденций и оставаться истинной светской барышней. Но Михаэля все это сейчас только утомляло и Петр Иванович, понимающий друга даже по взгляду, обратился к жене:

– Ольга, проверь все ли в порядке на кухне.

Перечить мужу Ольга Андреевна никогда не решалась и поэтому сразу удалилась. А Петр Иванович только деликатно поцеловал супруге руку на прощание.

– А, что, Петя, такие прически нынче в моде? – тихо спросил Михаэль, провожая взглядом Ольгу Андреевну.

– К сожалению, Михаэль, – с грустью ответил Петр Иванович, приглашая друга за бильярдный стол. – Нынче модно сочувствовать врагу, слать поздравительные открытки его императору.

– Невозможно передать Петя, как это тяжело воевать, когда у тебя в тылу царит такое предательство. Остается только догадываться, что это повлечет за собой?

– Но не будем о либеральной элите, будем уповать, что эти меньшинства, лишь временное явление.

– Верно, – поддержал друга Михаэль, разбивая пирамиду.

– Когда не стало Василия Саввича? – спросил он, переменив тему.

– На масленицу, царствие ему небесное! – ответил Петр Иванович, троекратно перекрестившись глядя на образа.

– Жаль! Очень жаль! Он был хорошим человеком. А, что внука его к себе забрал, правильно. Я знал Настю, с такой матерью ему было бы хуже.

– А знаешь, Егор сразу прижился в нашем доме. Особенно его полюбил Андрей. Теперь все его письма из Петербурга скорее адресованы Егору, нежели нам.

– Ничего удивительного Петя, теперь у Андрея появился младший брат, – улыбнулся Михаэль.

– Верно-верно, – улыбнулся в ответ Петр Иванович. – Ну, а ты, как я вижу уже подполковник?

– Да, – застенчиво опустил глаза Михаэль, словно стесняясь своей успешной военной карьеры перед другом.

– Но, к счастью война закончилась, – с облегчением добавил Михаэль. – Хотя о Портсмунском мире я узнал уже в дороге.

– Ну, что же в газетах констатируют, что при поддержке Рузвельта, Витте удалось добиться приличных условий мирного договора.

– Действительно? Как хорошо, что я не читал этих газет. Рузвельт тут не при чем. Япония была слишком измотана войной и желала мира не меньше чем мы. К концу войны японцы несли такие огромные потери, что активности уже не проявляли. Былого подъема у них уже не было. Япония была истощена. Исчерпала она и людские ресурсы. Представь себе, среди пленных нам встречались даже старики и дети. Я видел все это собственными глазами. А, то, что Россия уступила Японии южную часть Сахалина, арендные права на Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу, а также признала Корею японской зоной влияния – я бы приличными условиями не назвал. Этот «мир» дает Японии право претендовать на звание великой державы.

– Но, тем не менее, насколько мне известно, многие в Японии были не довольны мирным договором. Они ожидали получить больше территорий. Отчасти их притязания оправданы, первое время война проходила отнюдь не в нашу пользу. О чем в свое время говорил мне и ты. Посуди сам, еще до официального объявления войны, японские миноносцы атаковали корабли нашего флота в Порт-Артуре, чем на долгое время выводят из строя лучшие русские броненосцы и крейсер «Паллада», затем сражение при Мункдене, которое уже окрестили крупнейшим сухопутным сражением в истории. Наши войска за три недели потеряли почти девять тысяч человек и все равно оставили Мукден. И, невзирая на все это, переговоры, походили более на соглашение равноправных сторон, чем на договор заключенный вследствие неудачной войны.

– Да-да, все верно и все-таки все эти неудачи, о которых ты говоришь, вызваны более тем, что мы не могли использовать на столь удаленных от центра территориях весь свой потенциал. Соотношение сил на театре военных действий складывалось, увы, не в нашу пользу. К моменту атаки наших кораблей в Порт-Артуре, о которой ты говоришь, друг мой, наши войска насчитывали девяносто восемь тысяч человек, Япония же заявляет о трёхстах семидесяти тысячах со своей стороны. Те же пропорции и в вооружении. Разумеется, что в начале войны мы терпели неудачи. Да, что там, даже к концу войны мы могли задействовать не более тридцати процентов своей постоянной армии. Но, и, тем не менее, к моменту заключения мира, количество бойцов увеличилось весьма значительно. Также армия усилилась и технически. Но Куропаткин мобилизовал все эти силы не верно, выбрав тактику максимального истощения японской армии.

– Если я, верно, понимаю тебя, Миша, ты считаешь, что мы могли продолжить войну и закончить ее победой?

– Да, Петя!

– Даже невзирая на незавершенность военно-стратегической подготовки, колоссальную удаленность театра военных действий от главных центров страны и чрезвычайную ограниченность сетей коммуникаций?

– Все эти сложности, за год, мы практически преодолели.

– Но не преодолели главного, – взяв трость, Петр Иванович отошел от бильярдного стола. Подойдя к двери, он плотно закрыл ее створки и, понизив голос с грустью добавил:

– От решительных действий на фронте, наше командование вынуждено было отказаться из-за начавшейся в стране смуты. После того страшного воскресенья антиправительственные настроения нарастают, как снежный ком. По всей стране стачки. Дошло до того, что в начале месяца произошла и политическая забастовка. Бастуют даже госбанк и министерства.

– Слышал, – тяжело вздохнув, ответил Михаэль.

– Возвращаясь, домой, я проехал всю страну, и вся страна гудит, – почти шепотом добавил он.

– В таких условиях затягивать войну, стало бы слишком опасным предприятием.

– У правительства есть только один способ остановить все это – ограничить монаршую власть.

– Государь не допустит, – уверенно ответил Петр Иванович.

Будучи убежденным монархистом, Петр Иванович даже слышать не желал об ограничении самодержавия, полагая, что любые изменения в политической системе повлекут за собой цепочку уступок, уничтожившую в итоге, как монархию, так и империю в целом. Михаэль же напротив видел будущее России конституционным и желал скорейших реформ сверху, пока их не начали снизу. Но, не взирая, на разнящиеся методы, целью оба друга видели благополучие и процветание России без насилия и крови.

– Боюсь, что у государя не осталось другого выбора, кроме реформирования политической системы, – ответил он.

– А знаешь Петя, – немного помолчав, добавил Михаэль. – Я все-таки рад, что война не была продолжена. Войну можно было бы продолжить до победного конца, но, сколько еще человеческих жизней стоило бы положить на алтарь этой победы? Десять, двадцать тысяч? И это только ежели малым числом считать! Не слишком ли это высокая плата? Да, Быть может тогда, в памяти потомков эта война осталась бы в ином свете, и все равно, я убежден, такую плату нельзя оправдать. Я немец и до этой войны знал русский народ очень мало, имея общение все больше с дворянством, с офицерством. Как я был далек от подлинного лица русского человека, русского солдата. Эта война открыла для меня его, когда плечом к плечу прошел с ним такие испытания, что и вообразить было нельзя. Сколько тягот, сколько лишений пришлось испытать. Совершая тяжелейшие переходы по сопкам в дождь, в снег, когда пронизывающий ветер так силен, что сбивает с ног на обледенелой земле, но никто из моих солдат не роптал, никто не спросил, зачем он здесь, в такой дали от дома, за что проливает кровь? Раз родина послала, говорили они, значит надо!

Закурив папиросу, Михаэль погрузился в воспоминания:

– Это было в февральских боях под Мукденом. Наш полк был разделен на два отряда, мы прикрывали отступление 1-го армейского корпуса, когда японцы прорвали расположение наших войск у деревни Киузан. Мы оказались под шквальным огнем. Ни поддержки, ни резервов. Лежать под огнем было не сладко, я понимал, что нужно было спуститься к реке и перебираться на другую сторону. Но, ясного отчета, как это сделать я себе не отдавал, просто перебежал к солдатам и, крикнув «за мной», вошел в реку. А она, будто кипела – так сильно били по воде пули, по реке шли пузыри. Первых переведенных людей я устроил, и вернулся обратно, чтобы перевести остальных. Так переходил реку еще дважды. Вернувшись в очередной раз, я встретил тяжело раненого командира полка и подполковника, так я понял, что остался в полку старшим. Я понимал – на меня легла очень тяжелая нравственная ответственность. Мне необходимо было собрать остатки отряда, выстроить эту массу людей в колонну, развернуть штыки. Но, как, когда эта масса, по крику одного «японцы бьют», поворачивала назад. И так несколько раз. Нервы были взвинчены страшно. Я чувствовал, что поверни эта масса еще раз назад, и я инстинктивно подчинись ее влиянию. Но был в этой массе кавалерист, помню его так ясно, будто вчера. Почти мальчишка, худой, шинель распахнута. Под ним убило лошадь, а он хоть бы что, стреляет в воздух, останавливая толпу. Столько сил мне придала его отвага. Вместе нам удалось собрать остатки офицеров, выставить их впереди и сзади колоны, чтобы удерживать людей от поворота. Только благодаря этому решению солдаты стали подниматься на сопку, пошли в атаку. Уже сильно стемнело. Не доходя до японских окопов, я был свален ударом пули. Я пролежал несколько минут без памяти, а затем был подхвачен тем самым кавалеристом. Его лицо было залито кровью, а он меня взвалил себе на спину, так и тащил до санитарного обоза.

– Как его звали? – потирая лоб, пытался вспомнить Михаэль. – Как же его звали? Алеша! Да Алеша! Серебрянов Алексей. Клянусь, я разыщу его, и непременно вас познакомлю.

– Что же из всего этого следует? – спросил Петр Иванович.

– Я все чаще вспоминаю, то кровавое воскресенье. Корю себя без меры. Клянусь, я больше никогда не поверну оружие на русского человека. И, чтобы не произошло, встану на его защиту.

Петр Иванович слушал друга и наблюдал в нем действительно произошедшие перемены. Михаэль за этот год на войне сильно изменился. Он стал сентиментальнее, чем был прежде, серьезнее, под влиянием общения с простыми солдатами сильно изменилась даже его речь. Прожив в России уже четырнадцать лет, только теперь в разговорах он стал реже переходить на немецкий язык, хотя в волнении все еще изъяснялся на родном языке. И все-таки лексикон его сильно изменился, все более и более пополняясь самыми лучшими речевыми оборотами уже русского языка. Петр Иванович обратил внимание, что Михаэль словно постарел, хотя и оставался по-прежнему хорош собой.

Их разговор прервал стук в дверь. В кабинет вошла Маша.

– Кушать подано! – сказала она.

– Погорелица, – сказал в след уходящей служанке Петр Иванович.

– Их дом сгорел в начале лета, – продолжил он. – С тех пор приютились под крышей моего дома.

Петр Иванович и сам не смог бы объяснить, для чего поведал другу о беде своей юной служанки. Просто, в душе, и он был не равнодушен к судьбе простого русского человека. И оказывал помощь нуждающимся по мере своих сил.

– А впрочем, партия! – улыбнулся Петр Иванович, похлопав друга по плечу. – К тому же, ты должно быть ужасно голоден. Разреши пригласить тебя за обеденный стол.

Глава 12.

Не успел остыть след от кареты, покинувшего Богоявленское, Михаэля Нейгона, как в селе появился новый человек.

1905 год подходил к концу. Богоявленское вновь занесло снегом. Пальцы Алевтины Поповой, Тишкиной супруги, быстро передвигали спицы. Потрескивала лучина, кидая на стены причудливые тени. Уходящий год принес много несчастий и империи в целом, и Богоявленскому в частности, и семье Поповых в отдельности. Но последние несколько дней они прибывали в добром расположении духа. Случилось чудо. Прославленный московский хирург, осмотрев их сына Ваську, нашел, что никакой чахотки нет, а есть небольшая сердечная недостаточность. Теперь в их доме вновь воцарилось спокойствие.

Васька, как ни в чем не бывало, забравшись на чердак, выстраивал из подаренных Митрофаном Спиридоновичем Мищенко, оловянных солдатиков, любимые сюжеты военных поединков разных лет. А за окошком чердака светила луна, и весь двор был, как на ладони: сугробы, протоптанные между ними дорожки, длинная синяя тень от колодца. Вдруг Васька заметил, что по направлению к их дому движутся сани, запряженные старой лошаденкой. Он без труда узнал в них своего воронежского крестного Архипа.

– Батя, крестный едет! – бегом спустившись с чердака, крикнул он отцу.

– Какая нелегкая его принесла, на ночь-то глядя? – посмотрев на ходики, сказал Тишка своей Алевтине.

Но на пороге уже стояли два человека, запорошенные снегом. Один из них, чернявый мужичок, воронежский кум Тишки – Архип. Второго Тишка видел впервые.

– Здорово, кум! – сказал Архип.

– Здорово, коль не шутишь! Откель ты взялся, да еще в такой час? – ответил Тишка.

– А у нас, вот с товарищем, дело к тебе есть, – натянуто улыбнулся Архип.

– Ну, проходите в хату, коли так.

Дом у Тишки был хоть и маленький, но очень аккуратный, держался, Алевтиной, всегда в отличной чистоте и гостей она встречала, как подобает.

– Товарищ вот мой, еще по сельско- хозяйственному училищу, – представил друга Архип, уже за щедро накрытым столом. – Марк Вацлавич. Золотой человек, и руки у него золотые. Сам из Москвы, образованный, а от работы никогда не бегает, затем и сюда приехал. На вашем заводе ему цены не будет.

– Ну, про то не со мной, с Митрофаном Спридонычем гутарить надобно, – поняв, что Архип стремится устроить Марка Вацлавича, на княжеский сахарный завод, ответил Тишка.

– Вот ты и погутарь, – строго ответил Архип. – Говорю же, цены ему нет.

– Ладно, кум, – смирился Тишка, – погутарю. Ежели и впрямь так хорош, как ты сказываешь, то Митрофан Спиридоныч не обидит, и избу поставить подсобит, а покуда пущай у нас похарчуется. Образованный человек нынче в цене.

– Ну, вот и спасибо тебе, кум. На том и порешили. А мне ехать надобно, засиделся я у тебя.

У Тишки к куму было много вопросов, которые за столом он не задал, чтобы не смущать гостя, но провожая Архипа у ворот, все-таки спросил.

– Дело-то у вас, как я погляжу пустяшное, что же до утра не погодили? Среди ночи примчались, кубыть воры какие.

– Да нет нужды мне, с твоим соседом-благодетелем видеться, – ответил Архип указывая на дом Митрофана Спиридоновича. – Вот и приехали ночью.

– А, что это Марк твой, из Москвы уехал, коли ценный такой? – все не унимался Тишка.

– А не спокойно там нынче, – нехотя ответил Архип.

– Ой, смотри кум-Архип, не навлеки беды на мой дом.

– Ноо! – ничего не ответив, Архип стегнул свою лошаденку, и та медленно потащила его по глубокому снегу.

– Бывай кум! – только и крикнул Архип, скрываясь в ночи.

А в Москве действительно уже несколько дней гремело вооруженной восстание. Оттого-то Тишка и беспокоился, что же за человек – этот Марк Вацлавич? И от чего на самом деле он уехал из Москвы. Все присматривался к нему, все пытался понять, от восстания ли он бежал из старой столицы, или от тех, кто это восстание подавлял?

Глава 13.

Но вот минул месяц с той зимней ночи, за ним второй, а в Богоявленском жизнь шла по-прежнему тихая и размеренная. Все Тишкины опасения относительно своего жильца не подтвердились. Вел себя он скромно, тихо, спиртного не любил, по хозяйству всегда помогал, а свободные вечера проводил за чтением книг.

Словом в Богоявленском Марк Вацлавич Садилек прижился легко. На завод его Митрофан Спиридонович принял, там он, образованный и не пьющий, пришелся, как нельзя кстати. Митрофан Спиридонович часто даже хвалил его и ставил в пример остальным работникам, хотя и продолжал приглядываться к нежданному гостю. Но все остальные богоявленцы, приняли Марка Вацлавича с распростертыми объятиями, сразу к нему потянувшись. Ведь все даже в его внешности к себе располагало. Высокий, сухощавый Марк Вацлавич походил скорее на университетского профессора. Он всегда был чист и опрятен, носил аккуратно постриженную бородку и всегда следил, чтобы красиво на голове лежали его густые темно-русые волосы, для чего постоянно имел при себе гребень, которым причесывался, снимая картуз, войдя в дом или на завод, после порыва ветра или перед общением с женщиной. Карикатурно смотрелся только его длинный нос, что впрочем, его почти не портило, особенно в сравнении с его наивными, почти детскими глазами.

Марк Вацлавич был образован и всегда внимателен к людям, оттого-то они к нему и тянулись. Кто за советом придет, кто за помощью, а, кто и просто излить душу, в минуту печали. Никому Марк Вацлавич не отказывал, особенно поддерживал он тех, кто в жизни отчаивался. Всегда умел он найти нужные слова. А уж, как дети его любили, так и сказать нельзя. Особенно прикипел к нему Васька Попов.

Живя в одном доме, много времени уделял Марк Вацлавич Ваське. Читал ему книги, водил на рыбалку, мастерил с ним поделки. Тишка даже обрадовался такому участию в воспитании сына, проявленному своим жильцом. Сам он постоянно на работе в хозяйстве Митрофана Спиридоновича, Алевтина на княжеской кухне, а Васька оставался предоставлен сам себе. Зачастил в гости к другу и Митька Чадин. Каждый вечер проводили мальчишки с Марком Вацлавичем, а он с удовольствием рассказывал им о разных городах и где, как людям живется.

– И ведь, сколько же ты, Марк Вацлавич, за жизню свою повидал! Ну, хучь книжки пиши, – дивились и взрослые.

– Да, друзья, пришлось по стране поездить. И, что примечательно, везде мужику тяжело приходится! По – всюду справедливости нет!

– Что, правда, то, правда, – вторили мужики. – Взять хучь наше Богоявленское. Кому у нас лучше всех живется? Князю, да кровососу Мищенко. А ты хучь помри батрача на них, один черт все без толку.

У торговой лавки с недавних пор, часто стали собираться мужики по вечерам. Март – месяц скучный, особенно на селе, вот и повадились местные мужики собираться вечерами на скамейках у торговой лавки и вести долгие, задушевные беседы. За то, их даже жены не пилили, так между собой и говорили: «Нехай погутарят, зато не пьют».

– Это правда, несправедливости много, – отвечал мужикам Марк Вацлович. – Но разве причины этой несправедливости кроются только в обстоятельствах? Нет, товарищи. Причина кроется и в нас самих.

– Это, как же? – удивились мужики.

– А вот взгляните – ка хотя бы на Гаврилу, – ответил Марк Вацлович, обращая внимание на местного пьяницу Гаврилу Чадина. – Ведь он с утра уже пьян. Такая слабость ни за что не позволит взять судьбу в свои руки. А ведь наша судьба, товарищи, только в наших руках.

– Ну, с его-то судьбой давно все ясно, – ответили мужики. – Падший человек.

– Это не правда, – не согласился Марк Вацлович. – Человеку особенно тяжело справиться с невзгодами в одиночку. А, когда люди помогают друг другу, тогда и со всякой бедой справиться легче.

С этими словами Марк Вацлавич вызвался довести, едва стоявшего на ногах Гаврилу, до дома. Была уже ночь и мужики стали понемногу расходиться.

В усадьбе князя Сенявина было темно и только в маленьком окошке, в полуподвальной комнатке, где жила прислуга, горел свет. Марк Вацлавич тихонько постучал в окно.

Это не спала Маша. Она уже привыкла не засыпать до тех пор, пока не вернется отец. Если же к утру он не возвращался, она одевалась и сама отправлялась искать его по селу. Сколько раз он мог окоченеть, заснув на улице в стужу или упасть в стойло к лошадям в княжеской конюшне, в которой работал конюхом, да так и захлебнуться там. Но этого не случалось лишь только потому, что Маша всегда находила его раньше.

– Спасибо вам, Марк Вацлавич! – сказала она, выйдя на стук в окне.

– Что же ты Марьюшка, в такой час не спишь? – спросил Садилек, запустив в волосы свой гребень.

– Да, как же заснуть? – с грустью ответила Маша, кивая на отца.

– А вы всё у князя ютитесь? Не пора ли себе новую избу ставить? – с участием спросил Марк Вацлавич.

– Пора, Марк Вацлавич. Да, как же нам с братиком Митенькой, вдвоем избу поставить? Кабы батя хоть с недельку не пил, могет, как-то и управились бы.

– Не уж – то помочь некому? – удивленно спросил Садилек.

– Да, кто же поможет? У каждого свое.

– Ну, не горюй Марьюшка, будет вам к лету изба, – сказал Марк Вацлавич и так ласково посмотрел Маше в глаза, что нельзя было ему не поверить.

Заснуть в эту ночь, Маше так и не удалось. Так тепло стало у нее на душе от разговора с Садилеком. Впервые встретился человек с участием отнесшийся к ней. До самого утра она думала о нем. Каким замечательным он ей казался. Как он на нее смотрел, как ласково и тепло называл ее Марьюшкой. Голос Марка Вацлавича продолжал звучать у Маши в ушах. Нет, так ласково ее еще никто не называл, а как добр он к ним.

– «А могет и впрямь приглянулась я ему? Могет услыхал Господь мои молитвы и послал мне в утешение друга сердешного?» – подумала Маша, положив руку себе на грудь.

И захолонуло ее сердце от этих мыслей.

– Господи! – взмолилась она. – Не оставь меня! Господи только б все это было взаправду.

Глава 14.

В ясном, летнем небе над Богоявленским раздался воскресный трезвон. Звон ударов в разные колокола одновременно в три приема с паузами между ними, говорил об окончании воскресной литургии.

Церковь Иоанна Богослова, с находившимся вокруг нее Сенявинским кладбищем, построенная некогда Алексеем Наумовичем, на каждой литургии была полна людьми, и никогда, не одной службы не пропускала семья Сенявиных. Вот и сейчас, первой из церкви выходила княжеская чета со старшей дочерью Верой. Петр Иванович всегда останавливался на паперти, раздавал милостыню, общался с богоявленцами, выслушивал их жалобы, просьбы, рассуждал споры. Петр Иванович был почтителен со своими односельчанами, прост в обращении, оттого местные мужики и уважали его, обращались за помощью и советом. Любили князя и сельские молодки. Петр Иванович был еще молод, хорош собой и часто ловил на себе их восторженные взгляды. Ольгу Андреевну же, за холодность и надменность, богоявленцы так и не приняли. А вот расцветающую не по годам, двенадцатилетнюю Верочку, любили. Ее еще не распустившаяся красота, уже сейчас заставляла окружающих смотреть на нее с благоговением и придыханием. Старейшины села еще помнили ее благородную прабабку, фрейлину двора, красавицу Александру Васильевну, и отмечали в Верочке неповторимое сходство с ее красотой. Но уже сейчас надменный взгляд Верочкиных черных глаз говорил о недосягаемости этой совершенной красоты.

Последней из церкви выходила Маша. Дольше всех и яростней всех молилась она на литургии. Как неистово вымаливала Маша себе простого женского счастья, знала только она одна. Какие клятвы давала, какие жертвы готова была принести, Маша никому не говорила. Вспыхнувшая вдруг любовь к Марку Вацлавичу ее и пугала, и дарила надежду. Не знавшая ни любви, ни заботы, услышав добрые слова и почувствовав доброе отношение к себе, в ту мартовскую ночь, Маша искренне и открыто потянулась к нему. И Марк Вацлавич не обманул ее надежд. Приласкал, обогрел своей любовью. Вот и молилась теперь Маша, чтобы не спугнуть своего счастья.

Выходя из церкви, она несла свою любовь в сердце, будто воду в кадке, боясь расплескать, а стоявшие у церковных ворот, и наперебой рассказывавшие друг другу последние сплетни, бабы, завидя ее мгновенно умолкли.

– Здрасте, тетечки! – еле слышно поздоровалась Маша, поравнявшись с ними.

– Здравствуй, Машутка! – единственная ответила ей добрая баба Алевтина Попова.

– Вот, бесстыжая! – понеслась ей в след брань остальных баб.

– И как только в церковь нос казывать не совестно? – не унимались они. – Уж который месяц с Садилеком не венчанная живет. Тот-то, хучь в церковь не ходит, видать признает грех свой.

– Ой, бабоньки, – услышав их разговор, подбежала попадья, – гутарят по селу, кубыть Марк Вацлавич, во Христа и вовсе не верует, потому и не венчается с Манькой нашей.

– Будет брехать-то! – вступилась за Машу Алевтина Попова. – Вон Капитолина с Фарухом, всю жизнь в грехе живут и ничего. Девка могет счастье свое нашла? Сколько на ее долю-то уж выпало! А Марк Вацлавич – золото, а не мужик! Не пьет, не бьет, избу помог поставить, да и брату – Митьке, почитай отцом стал! С Гаврилой-то, пьянчугой, человеком коли вырастишь?

– Глянь-ка, бабы! – всплеснула руками попадья и все обернулись.

Трое солдат-богоявленцев, остановившись у церкви и отерев вспотевшие лбы снятыми фуражками, трижды перекрестились, подняв глаза на купол церкви. Тяжелая тишина повисла в воздухе, и только крик, взлетевшей на ветки деревьев, стаи ворон, нарушил ее. Будто выкрикивали черные птицы имена тех, кому не суждено было вернуться домой и еще хотя бы раз поднять глаза на купол церкви и ясное, голубое небо над головой.

А вечером, этого же дня, в только поставленном доме Марка Вацлавича Садилека и Маши, собрались гости на новоселье. В маленьком доме было шумно, весело и от сигаретного дыма резало в глазах. Маша суетилась вокруг стола, то поднося, то убирая посуду. Гостей она угощала борщом, пирогами с рыбой, оладьями и варениками, а еще поставила на праздничный стол бутыль самогона, да бутыль браги. И, невзирая на все сплетни и пересуды, она была наконец-то счастлива. Сколько на ее долю выпало невзгод, сколько слез было пролито долгими, бессонными ночами, и вот к ней, наконец, все-таки пришло это простое, бабье счастье. Марк Вацлавич стал ей и мужем, и отцом, и верным другом. Он был старше ее на восемнадцать лет, от того-то она безоговорочно верила ему и никогда не перечила. И, что с того, что отказывается он венчаться? Пускай. Значит так оно и нужно. И в самом деле, не захочет же он для нее зла. Да, Маша и сама уже стала все чаще и чаще задумываться, а может и впрямь, никакого Бога и вовсе нет?

А, как радовалась Машино сердце, когда наблюдала она Марка Вацлавича с братом Митькой. Как читал он с ним книги, учил счету, как ласково называл сынком. Вот и сейчас он не отпускал Митьку от себя, крепко обняв за курчавую голову.

Не смотря на то, что было уже далеко за полночь, гости все не расходились. Разговоры все текли ручьем и уже изрядно пьяные мужики все никак не могли разойтись. Среди гостей были и вернувшиеся с фронта солдаты, потому много говорилось о войне и о неопределенной жизни после нее.

– Нагляделись мы на энтого япошку, – говорил коренастый солдат с пустым рукавом. – Он хучь из себя и хилый, а воевать умеет. Всыпали нам по первое число.

– Будя брехать, – перебил его второй солдат. – По первой могет и всыпали, ну а посля уж мы перед ними в долгу не остались.

– Ну, с войной все понятно, – вступил в разговор с солдатами Марк Вацлавич. – А теперь, после войны, как жить полагаете?

– Что уж тут полагать, Марк Вацлавич, – отвечал коренастый калека. – Мне вот, разве, что пропадать и остается. Оно-то конечно, работы вокруг хучь отбавляй, да только прикидывал я, как вернусь, к Митрофану Мищенко в хозяйство наняться. А нынче так рассудил, я ему и здоровый не шипко-то был нужон, а тепереча, увеченный, и подавно не сдался.

– Его бы на войну, рыжего пса, – поддержали калеку мужики. – А то ишь, отъел себе брюхо, за нашими спинами.

– Эх, слава казачья, а жизнь собачья! – с горечью сказал калека.

Неудачная война и возрастающая агитация революционных партий, резко усилили антиправительственные настроения среди населения и придали людям не виданной прежде смелости.

– Да, товарищи, сегодня современное общество являет собой бесчеловечную среду, которая порождает социальные неравенства.

Марк Вацлавич заговорил, и все гости затихли, словно заколдованные. Внимательно мужики вслушивались в его речь, стараясь не упустить ни слова. Такое почтение и интерес вызывал у них этот человек, который в отличие от князя, не ограничивался снисходительным общением после литургии, а всегда присутствовал рядом и на заводе, и у торговой лавки, приглашал в свой дом, ел из одной миски, пил тот же самогон.

– И все это диктует власть государства, – продолжал Марк Вацлавич, – из-за которой человек подавлен и не может быть свободным в его буржуазном обществе. Но несправедливости должен быть положен конец, и на смену этой жизни должна прийти жизнь новая, которая будет создана людьми сознательными, то есть нами.

– Гутаришь-то ты, Марк Вацлавич, верно, – после некоторого молчания сказал калека-солдат. – Да, только, как энто устроить?

– Все, товарищи, зависит от нас с вами, – и Марк Вацлавич жестом попросил всех придвинуться ближе друг к другу.

Долго еще в окнах его дома не погаснет свет, так же, как и в окнах дома Митрофана Спиридоновича Мищенко.

Митрофан Спиридонович всегда поздно ложился спать, большое хозяйство не давало ему расслабиться. В его голове всегда было множество мыслей о заводе, о необъятных пшеничных полях и о собственном доме. Но больше всего этого его мысли занимали любимые дети. Это о них он думал, наживая свое богатство, чтобы каждому из них, в будущем, было легче, чем когда-то ему самому. Чтобы ни в чем не знали они нужды, чтобы не пришлось им унижаться, служить кому-то или преступать закон. Чтобы не пришлось им поступаться не своей совестью, не своей честью, как не единожды приходилось ему самому.

Невзирая на строгое воспитание, Митрофан Спиридонович до смерти любил своих детей. Часто среди ночи, прежде чем уснуть самому, он приходил к ним в комнату и подолгу сидел у их кроватей, с нежностью наблюдая, как беспечно спят его золотоволосые чада.

Сидя у кровати маленькой Златы, Митрофан Спиридонович тяжело вздохнул и потупил взор. Больше всех детей его душа болела о ней. Что же вырастет из этой непоседливой, бедовой девочки? Как уберечь ее от опасностей, которые будут подстерегать в будущем? Но вдруг взгляд его остановился на хорошо освещенной лунным светом кровати Арсения. Что за непонятный листок бумаги торчит у него из – под подушки? Митрофан Спиридонович осторожно достал его и развернул перед зажженной свечой. От прочитанного у него подкосились ноги. В листовке писалось: «Первая крепость, которая стоит на нашем пути и, которую мы должны разрушить, – это царское самодержавие; наша первая победа – это русская республика!».

Глава 15.

«… это русская республика», – дочитав пропогандийскую листовку воронежских большевиков, Петр Иванович брезгливо вернул ее Митрофану Спиридоновичу.

Уже которую неделю в Воронежской губернии стояла удушающая жара, а в «аглицком» парке Сенявиных было прохладно и дышалось необыкновенно легко. Щебетали птицы, старый садовник не торопясь постригал кусты, тихо напевая себе что-то под нос. Петр Иванович внимательно оглядел все, что происходило вокруг него – по зеленой лужайке, с маленьким Егором, бегала, белокурая Ксюша. Озорная, она срывала большие охапки цветов и, как можно выше подбрасывала их в воздух. Возле пруда, в лиловом платье стояла красавица Вера и в задумчивости кормила белых лебедей, а Ольга Андреевна, укрывшись от солнца широкополой, ассиметричной шляпой, зачитывала ей, что-то из маленькой книжечки, но Вера ее, кажется, не слушала. О чем она думает, опустив в воду угольки своих черных глаз? Верины мысли всегда были тайной, даже для ее родителей. А еще в доме Сенявиных со дня на день ждали приезда из Петербурга Андрея. За год, в семье все очень соскучились по любимому сыну и брату. И вот, в эту идиллию, словно ураган ворвались революционные идеи.

– Неужели и в наше тихое Богоявленское, пришли эти аграрные безобразия? – с грустью произнес Петр Иванович. – Как же мы это проглядели?

– Да, что теперь об энтом гутарить, Петр Иванович? – встрепенулся Митрофан Спиридонович. – Надо что-то делать!

Петр Иванович задумался, ничего не отвечая. Потом еще раз оглядел свою семью и с жаром в голосе спросил:

– За жандармами посылал?

– Еще ночью.

– На кого думаешь? – спросил Петр Иванович, и взгляд его сделался решительным и страшным.

– Да, что тут думать? – взбодрился Митрофан Спиридонович, будто только и ждал этого вопроса. – Садилек воду мутит! Я за ним, сукиным сыном, давно примечаю.

– Уверен?

– Петр Иванович, дорогой, он это и к бабке не ходи! Я надысь из Сеньки свово всю душу вытряхнул, а дознался. Гутарит кубыть Митька Чадин, где-то нашел. А, где ему найти, поразмысли-ка? И Гаврила, отец его, пьянчуга, нести стал неподобное.

– Ладно, Митрофан Спиридонович, поступай, как считаешь нужным, не мне тебя учить. Только, чтобы тихо! Наша губерния и без того первая по числу крестьянских выступлений. А то еще, не приведи господь, бунт поднимут.

– Дай-то Бог, чтобы не случилось, – и Митрофан Спиридонович вслед за князем трижды перекрестился. – А то мужички нынче смелые стали.

Но утаить случившееся так и не удалось. Жандармы обыскивали практически каждый дом и допрашивали большую часть богоявленцев, не исключая детей. Первыми задержали Машу Чадину с отцом Гаврилой. Среди задержанных, на удивление многих богоявленцев, оказался и Тишка Попов. У его дома собралось много зевак. Задержание оказалось шумным.

– Помилуйте! Остановитесь! – с криком, из хаты выбежала его супруга Алевтина и кинулась к жандармам. – Не виноватый он не в чем!

Не церемонясь с женщиной, конвоиры оттолкнули ее в сторону, и упавшая Алевтина ползком догоняла жандармов пытаясь хватать их за ноги. Васька бросился поднимать мать, осыпая жандармов проклятьями.

– Да, за что вы меня? За что? – плакал Тишка.

Васька, было, бросился отбивать отца, как неожиданно, из соседнего дома, со скоростью выпущенной стрелы выбежала маленькая Злата и вцепилась в ногу одному из конвоиров.

– Не тронь Тишку, сволочь! – закричала она и принялась, что есть силы колотить своими маленькими кулачками обидчика любимого дядьки.

Ошалевший от произошедшего конвоир, принялся отталкивать от себя ребенка, когда услышал громкий бас за своей спиной:

– А ну, как я из тебе зараз весь дух выбью?!

Митрофан Спиридонович, как котёнка схватил за шкирку Злату и отбросил ее на руки подоспевшему сыну Арсению.

– Ты что же сукин сын вытворяешь? – схватил он за грудки оторопевшего конвоира.

– Да, как смеешь со мной говорить?! Ты! – задыхаясь от гнева и уже схватившийся за оружие, прокричал он в ответ.

Едва не случившуюся беду сумел остановить подоспевший поручик:

– Отставить! – зычно гаркнул он.

– Что же это братец у тебя ту творится? – спросил Митрофан Спиридонович, протянув к нему свою широкую ладонь, чем выдал свое хорошее знакомство с поручиком.

– А ничего необычного, Митрофан Спиридонович, самый обыкновенный арест, – ответил поручик, отирая пот со лба.

– Арест? – удивился Митрофан Спиридонович. – Кого?

– Тихона Попова.

Не поверив своим ушам, Митрофан Спиридонович оглянулся на Тишку.

– Митрофан Спиридоныч, кормилец ты наш, – плакал Тишка, – за что они меня, с роду ведь злого умысла не имею.

На несколько секунд Митрофан Спиридонович даже пришел в замешательство, не найдя, что ответить, но быстро сориентировался:

–Ах, Тихона Попова! Так энто успеется. Ты бы, братец, лучше в хату зашел, квасу выпил, а то, поди, умаялся за день? – и, обратившись к жене, добавил. – Василиса, а ну-ка, встречай гостей, как полагается!

Митрофан Спиридонович, не давая опомниться жандармам, потащил их в дом, а Тишка с семьей остались сидеть на скамейке возле дома, в ожидании своей участи.

– Спрашиваешь за что? Ну, тогда, Митрофан Спиридонович, слушай.

Поручик достал из черной папки с эмблемой двуглавого орла листок и подошел к окну. В маленькой комнате они были одни.

– Вот эта листовка была найдена у Попова при обыске. А теперь слушай ее содержание: «9 января 1905 года в Петербурге кровавая река навеки отдалила царя-палача от русского народа. Сама земля напитана нашей кровью. Но довольно! Пора кончать! Наша кровь такая же красная!» Ну, что скажешь?

Митрофан Спиридонович хлопнул себя по коленям и тяжело вздыхая, поднялся с лавки.

– Дурак ты, поручик, вот, что я тебе скажу.

– Но-но! Не заговаривайся!

– Листовка, конечно поганая, – не слушая поручика, продолжил Митрофан Спиридонович. – Но ты спроси для начала о том, умеет ли Тишка читать да писать, что б листовки энти распространять?

Митрофан Спиридонович знал Тишку честным, бескорыстным человеком, за что и любил. Поэтому так отчаянно и защищал его перед главой уездной жандармерии, не давая увезти в Воронеж, откуда достать старика будет куда сложнее.

– К чему ведешь? – строго спросил поручик.

– Подбросили, дело ясное, – уверенно ответил Митрофан Спиридонович. – А, где тот, кто энту холеру привез сюды, вот вопрос! Садилека я слыхал, вы так и не нашли. Просрали?!

Поручик виновато опустил глаза и едва слышно, будто оправдываясь, залепетал:

– Баба его говорит, будто третьего дня уехал. Видно почуял неладное. А бабу взяли, уже в Воронеж увезли на допрос.

– Что баба? Какой от нее толк? А за Садилека придется тебе ответить.

Но на угрозу Митрофана Спиридоновича поручик строго заметил:

– Не пугай, а то ведь я и с тебя спросить могу. На завод твой, кто его работать устроил, быть может, тоже я?

– Завод не мой. Завод княжеский, – парировал Митрофан Спиридонович, ясно давая понять, что если потянуть ниточку дальше, то к делу можно привлечь даже князя Сенявина, чего, разумеется, допустить было не возможно.

– С умом ко всему надо подходить, Ваше Благородие, а не лес рубить. Так ведь, не одну невинную душу загубить можно, ты и без того нашумел порядочно.

– Что же теперь, отпускать Тихона этого? – спросил поручик.

Митрофан Спиридонович достал из комода несколько денежных купюр и, не пересчитывая положил в черную папку поручика.

– И ведь каковы хитрецы, – сказал, одевая фуражку поручик. – Кого угодно готовы очернить, только бы грязным делам своим массовости предать, всем подряд листовки подбрасывают.

Митрофан Спиридонович на это только фыркнул что-то себе под нос и тяжело шагая, вышел из комнаты.

А на скамейке возле дома, в ожидании своей участи, продолжали сидеть Тишка Попов с семьей. Выйдя на крыльцо, Митрофан Спиридонович грозно сказал им:

– Чаво расселись тута, али дел никаких нет? Ступай-ступай к себе на баз, и шоб я вас не видал до завтра.

Плача Поповы ушли со двора, а Митрофан Спиридонович отправился к князю Сенявину.

– Ну и нашумел ты Митрофан Спиридонович, на весь уезд Богоявленское прославил, – сказал князь.

– Прости Петр Иванович, не думал я, что так обернется, – поклонился он в пояс князю.

– Не думал… – грозно повторил его слова Петр Иванович.

– Я вот об чем сказать хотел, – робко начал Митрофан Спиридонович. – Семейство Чадиных должно отпустят, да только нечего им сюды возвращаться, воду мутить, бесовскому отродью. Ты только прикажи Петр Иванович, так я их в шею выгоню.

Посмотрел Петр Иванович на Митрофана Спиридоновича, как горели его глаза не добрым огнем, и вспомнил свое сиротское детство, скитание по богатым родственникам, одиночество. И так защемило вдруг у него в груди, такая взяла тоска.

Не отвечая Митрофану Спиридоновичу, он удалился к себе в кабинет, плотно затворив двери.

Глава 16.

А Маша уже была доставлена в Воронеж. Она не знала, что Васька Попов, друг ее брата Митьки, дал жандармам самые ценные сведения. Напуганный едва не случившимся арестом отца, он сам пришел к тому поручику, и тихо-тихо, чтобы никто не узнал, особенно друг Митька оговорил его отца и любимую сестру. Да еще так увлекся в своих показаниях, что поведал следствию и то, что было, и то чего не было. И оклеветал тем самым семью Чадиных сильнее всех. Поэтому следователь вел сейчас с ней долгий мучительный разговор.

– Ну, Марья Гавриловна, вашему отцу уже не помочь, а вам следовало бы вести себя разумнее. Пусть вы не жалеете себя, но подумайте о брате. В самом деле, не желаете же вы оставить его сиротой?

Допрашивая Машу уже второй час, следователь то повышал, то понижал голос, то вставал за спиной, то садился напротив. И задавая вопрос, и в ожидании ответа, и слушая Машу, он смотрел прямо в глаза. Смотрел внимательно, пытующе, будто душу вытаскивал. Он был не стар, хотя уже опытен и Маша боялась его. Она боялась даже смотреть ему в глаза и лишь изредка позволяла себе робкие взгляды.

– Я же гутарю, мой муж ни в чем не виноватый. Чего вам еще? – все-таки не сдавалась Маша.

– Мне нужно знать правду, – склонившись едва ли не над самым ухом Маши тихо сказал следователь. – Что вы видели, слышали, фамилии друзей вашего любовника.

– Мой муж, – смело подчеркнула Маша. – Удивительный человек! Он не разбойник, он дюже глубоко народную боль чует, в энтом вся его вина.

– Ну, хорошо. Я скажу вам, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. На Марка Садилека в столице заведено целое досье. После того, как его выгнали из сельскохозяйственного училища, он подался в Петербург в поисках легкой жизни, но, не найдя таковой, связался с местным революционным подпольем. Не стану скрывать, прежде чем начать бродить по улицам столицы и заговаривать с незнакомыми людьми, убеждая их, что жизнь кругом – сплошь помойка и мрак, и, между прочим, получать за это содержание, он долгое время слонялся по кабакам, являвшимся для него спасением от «кошмара жизни».

Маша, разумеется, всего этого не знала, и верить в сказанное следователем не хотела. Но следователь был очень убедителен.

– Марья Гавриловна, – продолжал он. – Ваш, как вы говорите, муж состоит в боевой группе социал – революционеров. А вы знаете, что это такое? Извольте, я вам поведаю. В 1904 году студентом, участником этой группы был убит министр внутренних дел Плеве. Этот студент бросил бомбу ему в карету. А потом они убили французского торговца, которого спутали с министром Дурново, а в прошлом месяце генерала Козлова, которого также спутали уже с губернатором Петербурга Треповым. А помимо этого на их счету десятка три случайных прохожих. У них у всех были семьи, дети. В чем были повинны все эти люди? Кто ответит за эти жертвы? Быть может вы?!

Последние слова следователь яростно прокричал, ударив ладонью по столу, так, что Маша вздрогнула, и в эту секунду ей стало по-настоящему страшно.

– Нечего и сказать, – снова спокойным голосом заговорил следователь. – Такие люди, как Садилек умеют мстить за народ и глубоко чувствуют его боль. Вы, Марья Гавриловна, защищаете террориста! К сожалению, он успел сбежать в Москву раньше, чем его настигла столичная жандармерия. Но он и там успел наследить во время восстаний, и вот бесспорно по заданию своей партии, объявился в вашем Богоявленском. Вы желаете, чтобы и оно было залито кровью? Рано или поздно Садилека поймают, и тогда его ждет виселица! И стоит кому-нибудь из свидетелей показать на вас, вы, как соучастница отправитесь следом. Как это не раз случалось с его прежними сожительницами. Так что будьте сговорчивее, голубушка, для вашего же блага.

Под давлением последних слов следователя, о прежних сожительницах, Маша сдалась. Она перестала защищать Марка Вацловича и рассказала все, что знала.

Следователь смотрел в окно на уходящую Машу, когда к нему в кабинет вошел секретарь.

– Отпустили? – спросил он.

– Ее счастье, что за нее вступился один из самых уважаемых людей в губернии, – сказал следователь.

– Кто же таков ее благодетель?

– Князь Петр Иванович Сенявин.

При имени Петра Ивановича секретарь только присвистнул.

– Благородно, – добавил он. – Спас заблудшую душу. Быть может и образумится эта несчастная.

– Ты еще совсем молод, голубчик, – ответил секретарю следователь. – Поговорить бы с тобой, когда доживешь до моих лет. И если встретится тебе тогда хоть один такой образумившийся, почитай жизнь прожита не зря.

– Не уж-то вам не повстречался? – удивился секретарь.

– До сей поры не случилось. От того у меня на таких вот, как она рука тяжелая. Не приведи господь случиться беде, вот эти милованные, – следователь указал пальцем в окно, – еще сами нас судить станут.

– А, что, правда, что некий приказчик Мищенко, не малые деньги сулил за ее арест? – спросил секретарь.

– Что деньги Мищенко против слова князя Сенявина? – ответил следователь. – Родовитость на Руси покуда сильнее денег.

Глава 17.

Маша почти не помнила, как вышла из здания жандармерии. Не помнила, как к ней подбежал брат Митька и осторожно усадил на скамейку. Все в тот день вспомнилось ей, как во сне. Она все не могла поверить, что все, о чем она узнала – правда. Еще слишком жива была память о человеке, которого она так полюбила. Ведь она полюбила человека особенного, сына народовольца, рожденного на каторге. И именно поэтому она, разобиженная на свою горькую жизнь, так легко прониклась революционными идеями Марка Вацлавича, так легко доверилась ему.

Шумели в тот день над Машиной головой ветки деревьев с пожелтевшими листьями. И в ее сердце, поселилась такая же осень, и Маше казалось, что навсегда. Нет в природе ничего того, что могло бы подарить такую же радость, и такую же любовь, как жизнь с Марком Вацловичем. Ее отцу так и суждено было навеки сгинуть на каторге и к детям больше не вернуться. Даже любимого брата Митьку она не замечала, который гладя ее по голове все приговаривал:

– Не плачь Маша! Не плачь! Клянусь, тебя больше никто не обидит!

«Что же энто получается.., – все думала Маша, – он нарочно обманывал меня? Пользовался? Нет, не верю! Ему пришлось так поступить! Но все наладится, и он за мной возвернется. Только бы не задержалось энто возвращение. Остановить бы для энтого время».

Но время вокруг Маши не остановилось. Оно продолжало идти своим чередом, укутывая ее боль сначала дождями и опавшими листьями, а затем засыпая высокими сугробами. Марк Вацлавич так и не дал о себе никаких известий, как не ждала его Маша, как не молила Бога о его появлении. Машино счастье закончилось, так толком и не начавшись.

Богоявленцы поначалу Машу травили, выкрикивали в след обидные слова, тыкали пальцами, но она все терпела, у нее подрастала защита. Любимый брат Митька смело бросался в драку с обидчиками сестры, поддерживал его и друг Васька Попов. То ли совесть его мучала, то ли пытаясь отогнать от себя подозрения об оговоре Митькиной семьи, он и сам не мог разобрать, но как бы там не было, дрался он отчаянно. Так и отбивались, покуда страсти в селе по произошедшему скандалу не улеглись, и жизнь не вернулась в прежнее русло.

И вот в ясном небе над Богоявленским вновь засветило солнце, ласково стало оно растапливать снежные шапки на деревьях и согревать землю. Весело защебетали птицы. Жизнь начала свой новый виток.

Вдоль красной кирпичной стены, окружающей усадьбу князя Сенявина в задумчивости прогуливалась Вера. Юная красавица грела руки, пряча их в соболью муфту. На голове ее была широкая фетровая шляпа, отделанная шелком и перьями птицы, а на плечах горжетка из гагачьего пера.

С огромной скоростью, погоняя коня навстречу ей, мчался Арсений Мищенко. Поравнявшись с юной княжной, запинаясь и робко заглядывая ей в глаза, Арсений сказал:

– Здравствуй, Верочка! Мне бы это… Митьку найти.

– Поищи на конюшне, – небрежно ответила Вера.

После побега Марка Вацлавича и ареста отца, брату и сестре Чадиным пришлось бы совсем тяжело выживать. Но пожалевший сирот Петр Иванович не только заступился за Машу перед следователем, и не прогнал со своей кухни, но и взял под крыло и Митьку, дав ему работу на конюшне, где еще недавно работал его отец. Петр Иванович искренне желал облегчить скудное существование Маши и Митьки, не обращая внимания на наговоры Митрофана Спиридоновича Мищенко. А мгновенно возмужавший и окрепший пятнадцатилетний Митька, со всей благодарностью принялся за работу, пропадая в княжеской конюшне и, что есть силы, помогал сестре.

– Митька! Митька, выручай! – увидев друга, нервно закричал Арсений.

– Ты че, Сенька? – отозвался Митька, продолжая чистить коня. – Стряслось чего?

– Стряслось! Злата наша пропала!

– Эка невидаль, – усмехнулся Митька. – Впервой чоли?

– Цельный день уже нету. Глаша кричит, кубыть люди видали, что в проклятый лес она уходила.

– Не бреши, – моментально посерьезнел Митька. – Туда даже ваша взгальная пойти побоится.

Проклятым, дремучий, не проходимый лес на краю Богоявленского, называли с того самого дня, как появилось село, а почему, точно уже не мог сказать никто. Одни утверждали, что нечести там всякой до черта, другие, что звери там водятся лютые. Каждый мог поведать какую-то легенду. Но, главное, что объединяло все эти легенды, было в том, что кто бы в тот лес не уходил, назад уже не возвращался. От того – то не только богоявленцы забыли туда дорогу, но и заезжие люди объезжали этот лес стороной. А для пущей острастки, стараниями богоявленцев, разрослось на подходе к проклятому лесу кладбище, поселив еще больший ужас в сознании людей.

Все боялись проклятого леса, от мала до велика, вот и смутился Митька, услышав о нем.

– А батька-то ваш, где? Чаво не ищет? – спросил Митька.

– В Рамоне батька. Вторую неделю уж. Сам знаешь, фабрику он там открыл. А мамка захворала дюже, жар у ней сильный. Выручай, стемнеет ведь скоро, сгинет малая наша.

– Ладно, – согласился Митька, – скачи за Васькой, а я у Петра Иваныча коней попрошу, пешим – то нам долго искать придется.

Вечер над Богоявленским сгустился быстрее, чем ожидали друзья. С наступлением темноты от поисков многие отказались и только сидя на скамейках, на краю села, продолжали судачить:

– Как взгляну я на энтот лес, сквозь могильные кресты, ажник дрожь пробирает, – говорил рябой мужик с длинной, седой бородой.

– А Тишка – то где? – спросил маленький, худой старичок.

– Уж пятый час, как надел лыжи, да пошел с ружьем в проклятый лес, – ответил рябой мужик.

– Господи сохрани! – перекрестились стоящие рядом бабы. – Как же энто? Один, да в такую темь? И как ее только окоянную туды занесло?

– Я слыхала, кубыть пошла она за клюквой для хворой матери. У Василисы-то, уж который день горячка.

– Ох, и отчаянная девка растет.

– Цыц, окоянные! – одернул баб старичок. – Накликаете еще беду.

– И не один он, а с сыном, – добавил рябой мужик.

А тем временем тьма все сгущалась. В проклятом лесу еще лежали глубокие сугробы. Зловеще скрипели в морозном вечере темные стволы деревьев, закрывали небо высокие кроны, а Тишка все не возвращался, продолжая искать маленькую Злату.

Вдруг из тьмы появились два всадника. Это были Митька и Арсений. Тяжело дыша, на взмыленных княжеских конях, они остановились возле скамейки.

– Ну что?

– Как?

– Нашли?

Наперебой стали спрашивать односельчане. Но на все вопросы Митька лишь покачал головой.

– Все обрыскали, – сказал он. – Нигде нет.

– Господи, что же за напасть, – вновь застонали бабы. – Сенька, поехал бы домой, че стоять без толку? Мать – то, поди, извелась вся.

– Не поеду, – ответил Арсений. – Глашка там, а мне искать надо. Без бати, я в семье ответ за все держу.

– А, что же батя, когда воротится?

– Петр Иванович послал за ним. Должно уже в пути.

Но Митрофан Спиридонович, не о чем не знал. В Рамони его не было. Посыльный лишь к утру найдет его в ресторане Воронежа.

С приобретением кондитерской фабрики в Рамони, дела Митрофана Спиридоновича пошли моментально в гору. Резко выросшее благосостояние незамедлительно вскружило ему голову. Митрофан Спиридонович торопился жить, беря от этой жизни максимум удовольствий. Торопился он восполнить все те годы, которые провел в труде, наживая имущество и пропуская мимо всю сладость своей молодости. Ударила седина в рыжую его бороду. Вот поэтому найти теперь Митрофана Спиридоновича можно было только в воронежских ресторанах, за любимым занятием – блеснуть своей губернской роскошью. И в занятии этом не знал он удержу.

На богатом столе, облюбованного воронежским купечеством ресторана, стояла стерляжья уха, двухаршинные осетры, белуга в рассоле, поросенок с хреном.

– Ох, и умеешь же ты угощать Митрофан Спиридонович!

– А, ну-ка, поди ко мне, брат Михайло, – и властным движением руки, Митрофан Спиридонович указал на рядом стоящее кресло, предварительно согнав с него одного из гостей.

Городской купец первой гильдии Михайло Тимофеевич Петров робко подсел к Митрофану Спиридоновичу.

– Ну, Михайло Тимофеевич, сказывай, прошение мое о причислении к купцам получал?

– Верно, Митрофан Спиридонович, получал.

– Так вот брат Михайло, сумеешь удовлетворить прошение мое, я тебя не так угощу. Помни, Митрофан Мищенко, благодарить умеет!

– Да, кабы только от меня, Митрофан Спиридонович, то зависело, я бы хоть завтра записал, – робея и запинаясь, ответил Михайло Петров.

– Посуди сам, – продолжил он. – Ты же из мужиков.

– Шо же с того, – разозлился Митрофан Спиридонович. – Ширяевы, Кряжевы, Михайловы тоже из мужиков.

– Ну, а гильдейский сбор, – не сдавался Михайло Петров, – оплачивать сможешь? В купечество – то записаться половина дела, удержаться в нем сложнее. Ульянищевых и тех в мещане переместили. Ты бы хоть с губернского города начал. Ну, хоть с Ельца что ли?

– Не боись, Михайло Тимофеевич, мой доходец поболе твоего станется. Был мужик Митрофан Мищенко, да весь вышел. Я нынче не только княжеским заводом управляю да полями пшеничными, у меня нынче и своя фабрика имеется, а летом и мельницу с маслобойней запускаю. Мне в Ельце ужо тесновато.

– Но смотри, Михайло Тимофеевич, – прошипел Митрофан Спиридонович, обняв Петрова за голову. – Узнаю, ежели ты, хитрый лис, меня за нос водить удумал – гляди, как бы я тебя милостью своей не уморил до смерти.

И под общий зычный хохот, Митрофан Спиридонович, оторвал индюшачью лапу и с силой сунул ее Михайле Петрову в рот.

– Будет, Митрофан Спиридонович, разве ссориться ты нас позвал? – остановили его гости. – Сам подарок обещал и в ожидании томишь.

– Мищенко чего обещает, то и дарует! – и, щелкнув пальцами, дал он знак официантам.

Официанты распахнули двери и в зал, с песней, вошел венгерский хор. Дорогостоящее представление с ночным продолжением началось.

Глава 18.

Еще не остыла постель с черноглазой цыганкой, а Митрофан Спиридонович, получивший, наконец, известие о дочери Злате, загоняя коней, уже мчался в Богоявленское. Черный, как туча, в ожидании самого страшного, вошел он в дом. В сенцах толпились люди, на лавке сидел задумчивый Тишка.

– Обошлось, слава Богу! – сказал он, увидев Митрофана Спиридоновича.

Это Тишка с сыном Васькой спас маленькую Злату. Чудом выжившая, она не один час провела, заблудившись, в болотистом проклятом лесу, смело ушедшая туда за клюквой, для заболевшей матери.

В детской комнате стояли у окна заплаканные близнецы Арсений и Глаша, разложив лекарства на столе, суетился лекарь Фарух, у изголовья бледной, ослабленной девочки сидел князь Петр Иванович Сенявин. Будучи крестным отцом Златы, он не мог остаться безучастным в случившейся беде и не прийти к своей крестнице.

– Говорите же, Фарух! – сказал Петр Иванович.

– Не стоит так убиваться, – ответил Фарух глядя на Арсения и Глашу. – Все могло быть гораздо хуже, проведи она в лесу еще хотя бы час.

– И все-таки? – спросил Петр Иванович.

– Голос к ней вернется, главное молчать не менее двух недель, пить теплое молоко с медом. А легкие… Теперь девочке было бы полезно проводить больше времени у моря, благоприятнее всего будет климат Крыма и главное больше не переохлаждаться.

– Спасибо вам, Фарух! – поблагодарил лекаря Петр Иванович, оставив деньги рядом с лекарствами и только тогда заметив стоявшего в проходе комнаты Митрофана Спиридоновича.

Тяжело ступая, на согнутых ногах, Митрофан Спиридонович подошел к кровати Златы. Опустившись на колени, он прижал к губам маленькую ладошку любимой дочери и из глаз его покатились крупные, мужские слезы.

– Не стоит, все позади, – похлопал его по плечу Петр Иванович.

– Будет тебе, батя, – вторил Арсений. – А то вон, люди глядят.

Напуганная Злата выполняла все предписания врачей и молчала две недели, а когда заговорила, голоса своего не узнала, как не узнали и родители, и Арсений с Глашей. Вместо звонкого девчачьего колокольчика голос ее прозвучал бархатным мальчишеским баском, да так и остался. Но Злата не расстроилась, махнула рукой. Новый голос ее даже забавлял, теперь подкравшись из-за угла, она пугала мать с сестрой и всю дворню, забавляясь их испугом. А вскоре отец отвез Злату лечиться в Крым к черному морю и вечнозеленым кипарисам, и в доме их сразу стало тихо и скучно.

Глава 19.

По каменному полу дворца раздался тяжелый стук каблуков. В отличие от большинства барышень с легкой походкой, Веру всегда выдавала тяжелая поступь с упором на пятку, такая же, как у ее отца. Стук ее французских каблуков направлялся к комнате прислуги, откуда через открытую дверь пробивался свет и доносились тихие голоса. Вера остановилась в проходе и, топнув ногой, обозначила свое присутствие.

– Вера Петровна, понадобилось чего? – мгновенно подбежала к ней Маша.

Не обращая внимания на Машу, будто ее и вовсе нет, Вера вонзила в сидящего на лавке Митьку, свой надменный взгляд и властно произнесла:

– Почему ты сидишь, когда перед тобой стоит княжна? Подойди ко мне! – сказала Вера, отойдя в сторону.

Митька встал и покорно пошел следом за юной княжной. Вера остановилась и подняла черные глаза на высокого, ладного Митьку. Вера впервые посмотрела на него внимательно и ее поразили его ясные васильковые глаза, добрый и открытый взгляд. Смягчив тон, Вера сказала:

– Папенька велел закладывать утром экипаж. Да пораньше!

– Все исполню, как прикажете, – уверенно ответил Митька.

Вера уже повернулась, чтобы уйти, но неожиданно остановилась и спросила:

– Это правда, что ты ходил в проклятый лес за Златой?

Вере захотелось спросить, действительно ли Митька так смел, как о нем говорят, и он застенчиво ответил:

– Правда.

– Страшно тебе было?

– А я и не понял, – скромно улыбнулся Митька.

– Как это? Так не бывает, – усмехнулась Вера.

Митька вдруг захотел рассказать Вере все о том дне, как они с Арсением сбились с ног, в поисках Златы и на страх у них не оставалось ни времени, ни сил. Как примчались они в проклятый лес, но Тишка прогнал их, опасаясь, что и они заблудятся. Но посмотрев на Веру, ее идеальную красоту, он застыл и не смог вымолвить ни слова. Неожиданно для самого себя он принялся смело разглядывать ее темно-карие глаза, отчего-то казавшиеся прежде злыми, длинные пушистые ресницы, тонкую дугу бровей, точеный носик, блестящие, как смола волосы и ярко очерченный бутон алых губ. Вдруг, его взгляд медленно опустился на бархатный эсклаваж, нежно обнимающий белую шейку юной княжны.

Вера заметила этот взгляд, и он ей польстил.

– Ты действительно очень смелый, – тихо произнесла Вера, и что-то похожее на улыбку отразилось на ее фарфоровом лице.

Вернувшись в комнату к сестре, Митька погрузился в задумчивость. Прежде он не мог перекинуться с Верой и парой слов, она даже ни разу не ответила на его приветствие, на таком расстоянии всегда держала она тех, кто был ниже ее по происхождению, и вдруг почти диалог случился между ними.

– Чего ей понадобилось? – спросила Маша у брата. – Как всегда: не хочу баранину – режь овцу?

Но Митька в задумчивости молчал.

– Ну и стервь растет, – покачала головой Маша.

– Нее, – задумчиво протянул Митька.

Это короткое слово стало для Маши неожиданным. Ведь сама Маша за надменность едва ли не ненавидела Веру и, как ей казалось, Митька тоже. Уж не влюбился ли он в старшую княжну Сенявину. И поначалу мысль эта испугала Машу. Упаси Господь Петр Иванович узнает, несдобровать тогда ее несчастному брату. Но тут же эту мысль вытеснила другая, а, что если это шанс для них обоих? Что если воспользоваться этой влюбленностью? Ведь брат ее, хоть и сам того не понимал, рос особенно красивым. В мужской красоте своей он не уступал женской красоте Веры, и соблазнить ее, еще не искушенную любовью, едва ли будет сложно. Конечно, сам Митька, имея доброе сердце и природную честность, никогда бы до такого не додумался, но на то у него и есть старшая сестра. И не добрым блеском загорелись Машины глаза от этих мыслей. Кажется, за эту минуту она уже все продумала и все рассчитала. Сев рядом с братом она прижала к себе его кудрявую голову и тихо сказала:

– Митенька, жаль моя! Как я боюсь за тебя, как хочу, чтобы все у тебя ладно было. Если любишь меня, пообещай мне, что сделаешь так, как я тебя попрошу?

– Обещаю!

Глава 20.

Лето 1907 года в Воронежской губернии выдалось жарким. Изысканное окно-роза было распахнуто настежь. Легкий ветерок гулял по всей комнате старшей княжны Сенявиной. Такой желанной прохладой пробегал он по дощатому полу, застланному ковром, по высоким двустворчатым шкафам, забирался на неуклюжий письменный стол и медленно листал страницы лежащих на нем журналов со звучными названиями «Дамский мир», «Парижские моды для русских читателей», «Современная женщина».

Вера сидела на широком подоконнике и смотрела со второго этажа вниз, на улицу. Наблюдала, как отец и Митрофан Спиридонович обучают верховой езде уже подрастающего, семилетнего Егора, как сидит на скамейке с книгой в руках ее мать и придерживает рукой широкую шляпу, едва касающуюся прически, надетую так, что совсем незаметно, как она прикреплена. Иногда отрываясь от книги, она поднимала глаза на супруга и улыбалась. Вера редко видела улыбку на лице матери, да еще и такую счастливую. Кажется, это лето творило чудеса.

– Вот и еще одно лето настало, – со вздохом сказала она. – И снова все по-прежнему. Ничего не меняется. Ах, Глаша, как же скучно! Совершенно не выносимо. Скажи, тебе также скучно, как и мне?

Сидевшая в кресле Глаша Мищенко растерянно пожала плечами.

– Мне все как-то некогда скучать,– все также растерянно сказала она. – У нас в хозяйстве хучь и много работников, а тятька с мамкою нас от работы не берегут.

Вера с тоской посмотрела на Глашу и снова отвернулась в окно. Глаша улыбнулась и застенчиво опустила глаза. Она знала, что Вера дружит с ней только потому, что больше в Богоявленском ей дружить было не с кем. Вера лишь от скуки, снисходительно позволяла ей приходить к себе в гости. По всему Глаша была Вере не ровня. Вера княжна, а ее отец из мужиков, Вера получила прекрасное домашнее образование, а она с трудом освоила счет и правописание, красота Веры идеальна, а она нескладная, рыжая и веснушчатая. И все-таки Глаша была рада и такой дружбе с Верой. Добрая от природы, она никогда не обижалась и не завидовала, и никогда не желала больше того, что у нее было.

– Какая красота! – воскликнула Глаша, взяв в руки Верину шляпку. – Чьи это перья, чайки?

– Орел, – равнодушно ответила Вера.

– А птичка-то, птичка! – продолжала восхищаться Глаша. – Кубыть прямо сейчас улетит.

– Дарю! – царственно произнесла Вера, несказанно обрадовав Глашу.

Спрыгнув с подоконника, Вера открыла шкаф и достала оттуда зонтик отделанный вышивкой и кружевом.

– Это тоже тебе! Мне его папенька из самого Петербурга привез. На Невском проспекте покупал.

Даря Глаше свои вещи, Вера даже развеселилась, глядя с какой радостью та их принимает. Следом за зонтиком отправились веера с изображенными на них маками, ирисами, а также веера, декорированные в японском стиле. Оставила себе Вера лишь один веер, страусинный на черепаховом каркасе, отделанный бриллиантовым шифром с монограммой ее фамилии и стоивший немыслимых денег.

– Верочка, где ты берешь такую красоту?

– Заказываю по почте, – ответила Вера, указав на журналы, разложенные на письменном столе.

В это время в комнату вошла белокурая девочка, круглолицая с озорными серыми глазами. Это была Ксюша, младшая княжна Сенявина. Она давно наблюдала за старшей сестрой ее подругой, не решаясь присоединиться к их девичьему веселью. Одетая в коротенькое белое платьице с заниженной талией, с распущенными локонами, украшенными большими бантами, она была похожа на ангела. Глаша тут же усадила девочку себе на колени.

– Глаша, где теперь Злата? Когда она вернется? – спросила малышка.

– Она в Крыму. Она еще хворает, – ответила Глаша.

– Зачем ты пришла? – нервно крикнула на сестру Вера.

Обиженно опустив голову, Ксюша медленно вышла из комнаты.

– Ну, чево ты ее гонишь? – спросила Глаша.

– Надоела! – все так же нервно бросила Вера.

– Все надоело! – добавила она.

Наблюдая за Верой, у Глаши складывалось впечатление, что она никого не любит, ни родителей, ни брата с сестрой. Что любит она только себя.

Холодная, надменна Вера, не имела никаких привязанностей, единственной ее страстью была лишь верховая езда. Зажатая рамками этикета и фамилией, только мчась по чистому полю, она чувствовала себя по-настоящему свободной и счастливой. Вот верховой езде она и предалась, оставив подругу, чтобы хоть немного развеселиться.

Полуденный зной становился все сильнее. Оставив работу, многие мужики пришли на речку остыть самим, да искупать взмыленных лошадей. С ними и деревенские мальчишки, загоревшие на сенокосе, остужали себя купанием в быстрых водах Дона. Разбегаясь на деревянных мостках, они ныряли в реку и показывали свои шальные головы только на ее середине, а затем наперегонки устремлялись к противоположному берегу. Прискакали сюда на княжеских конях и верные друзья Митька Чадин с Васькой Поповым.

– Ну, кто со мной наперегонки на тот берег? – крикнул Васька.

– Охолонь, Васька! – отвечали мальчишки. – С тобой, с бесом тягаться, быстрее потопнешь. Ты лучше глянь-ка наверх!

Все мальчишки дружно обернулись. На крутом берегу Дона, на стройном вороном коне Султане, восседала красавица Вера. Не видя издалека ее глаз, Митька кожей почувствовал, что она смотрит на него. Смотрит, как в тот вечер, властным, надменным взглядом. Солнце жгло Митьке спину, а его знобило от этого взгляда.

– Ох, и хороша! – сказал кто-то из мальчишек.

– Истая царевна! – вторили остальные.

Но Митька молчал, будто берег какую-то, одному ему известную тайну о ней.

Но вдруг случилось то, чего никто не ожидал. Своевольный конь под Верой резко встрепенулся и встал на дыбы. С трудом удержавшись в седле, сдержать коня Вера уже не смогла, и вороной красавец помчал ее вдоль берега. Не секунды не мешкая, Митька и Васька запрыгнули на своих коней и пустились вслед за Султаном с беспомощной Верой. Погоняя своих скакунов, они стремительно догоняли взбесившегося коня. А за ними уже мчались мужики, купавшие своих лошадей. Держась за рыжие гривы и пригнувшись к ним как можно ближе, они мчались на подмогу мальчишкам.

Догнав Султана, Митька ловким движением пересадил Веру на своего коня, а Васька схватив под уздцы неуемное животное, принялся того сдерживать.

– Ай, да хлопцы! Ай, да орлы! – принялись хвалить мальчишек подоспевшие на помощь мужики.

– Живая, Вера Петровна? – спросили они, кружа вокруг нее с Митькой.

В ответ Вера лишь утвердительно кивнула головой, не отводя взгляда от ярко-васильковых Митькиных глаз. Она чувствовала, как сильно стучало сердце, и с каждым стуком все отчётливее понимала, что стук этот не из ее груди.

Глава 21.

Белое, легкое платье, развевающееся на ветру, бархатный эсклаваж, тоненькой змейкой обвивающий белую шею, черные глаза и надменно приподнятая, тонкая дуга бровей. Митька не видел Веру уже почти месяц хоть и проводил каждый день на княжеском дворе, но образ ее стоял перед ним, будто тот день минул вчера.

Маша уверяла брата, что Вера здорова, и вся семья Сенявиных просто на просто готовится к отъезду в Кисловодск. Но Митьке хотелось лично в этом убедиться. Он не на шутку испугался за Веру в тот день. И хотя знал, что не думая, бросился бы на помощь любому человеку, оказавшемуся на ее месте, не о ком другом после происшествия он не думал бы, не переставая целый месяц. Что же такое с ним происходит? На этот вопрос Митька не мог себе ответить, он просто каждый день не сводил глаз с Вериных окон, словно ища для себя ответ в ее облике, словно ожидая подсказки от своего сердца.

– Андрей Петрович приехали! – раздались голоса возле княжеского замка.

Митька осторожно встал возле кирпичной стены, окружающей усадьбу Сенявиных, в надежде увидеть Веру, когда она выйдет встречать брата. Все суетились рядом с юным князем, ото всюду слышались радостные голоса. В один миг рядом с Андреем оказались мать и отец, вот из дома выбежала маленькая Ксюша и с радостным криком бросилась на шею любимому брату. И вот все вошли в дом, а Вера так и не появилась. Митька и в этот день снова не увидел ее.

А в семье Сенявиных все внимание было приковано к Андрею. С особым нетерпением ждал приезда сына Петр Иванович.

– Я вижу сынок, что историю вам преподают должным образом. Но почему именно Екатериной Великой ты так восторгаешься?

Уже закат залил стекла в свинцовом обрамлении и будто пожаром перекинулся на высокие деревянные потолки балочной конструкции, а Петр Иванович с Андреем все не могли наговориться. Чем реже виделись отец и сын, тем сильнее они нуждались друг в друге.

– Папенька, вы только послушайте, какие «Правила управления» она придумала и сразу поймете.

Андрей раскрыл книгу, и подсев ближе к отцу начал читать:

– Если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо, или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия этого. Нужно часто себя спрашивать: справедливо ли это начинание? – полезно ли?

Андрей посмотрел на отца. Тот внимательно слушал сына, и Андрей продолжил читать.

– Пять самых важных предметов в этих правилах выделяла Императрица Екатерина: 1- Нужно просвещать нацию, которой должен управлять. 2 – Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставлять его соблюдать законы. 3 – Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию. 4 – Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным. 5 – Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающем уважение соседям.

Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед высшим Существом, перед собой, перед обществом и нужно ему преподать некоторые искусства, без которых он почти не может обойтись в повседневной жизни.

Андрей закрыл книгу и тихо добавил:

– Ах, папенька, если бы вы знали, как я желаю, чтобы всю люди в России были счастливы!

С высоты прожитых лет, эти заповеди Императрицы Екатерины Великой, написанные в духе эпохи просвещения, с трудом представлялись Петру Ивановичу воплотимыми в жизнь. Но посмотрев в большие серые глаза сына, Петр Иванович сказал только:

– Я горжусь тобой, Андрей!

На следующий день с самого утра Митька был уже в конюшне. Ему было поручено подготовить лошадей для Петра Ивановича и Андрея. Услышав тяжелые шаги у себя за спиной, Митька с надеждой обернулся и не ошибся, перед ним стояла Вера.

Митька так долго ждал этой встречи, и вот Вера стояла перед ним, живая и невредимая, такая же красивая, как и прежде, но сердце его молчало, биение не участилось и дыхание осталось ровным.

– Подготовь мне Султана! – властно приказала Вера.

– Султана не дам! – ни секунды не думая ответил Митька.

– Что ты сказал?! – разозлилась Вера.

От удивления она больше не смогла найти слов и смотрела на Митьку свирепыми глазами, как кошка перед прыжком.

– Султана не дам, – уверенно повторил Митька. – Убьетесь, не дай Бог, не почто себя не прощу.

И вдруг Вера улыбнулась, и взгляд ее сделался ласковым.

– Вот чудак, – ответила она и больше ничего не сказав ушла из конюшни.

Так и закончилась встреча, которую Митька ждал целый месяц. Все в душе его прояснилось. На счастье или на беду, но стало ясно, что Веру он не любит. И больше под ее окнами Митька не дежурил и встреч с ней не искал. Теперь его заботило другое, как признаться Маше, что обещания данного ей он выполнить не сможет.

А на следующий день Маша сказала Митьке, что Вера заболела, и поездка в Кисловодск отложена до следующего года. Известие это Митька воспринял спокойно, в сердце его ничего не екнуло.

Но вскоре Митька встретил Веру в княжеском парке. Она сидела на скамейке у пруда, в белом платье и выглядела совершенно здоровой.

– Митя! – подозвала его Вера, но уже не властным тоном, как делала это прежде, а ласково улыбаясь.

– Сядь рядом, – пригласила Вера, указывая рукой на место рядом с собой.

Митька послушно сел рядом с Верой. В воздухе летала паутинка и над головой шелестела пожелтевшая листва. Другой на Митькином месте счел бы это приглашение за честь, а ему было рядом с ней неуютно. Рядом с Верой всегда соседствовала опасность, и Митька чувствовал это.

– Ты спас мне жизнь, – сказала Вера. – А я никак не отблагодарила тебя. Проси любую награду!

– Наград мне не надобно, – ответил Митька. – Папенька ваш нас с сестрой и так не обижает.

В очередной раз, поразившись Митькиной скромности, Вера протянула ему свой маленький портрет и сказала:

– Прими хотя бы это! И глядя на него, помни о мой признательности тебе.

Боясь скомпрометировать Веру, Митька тут же спрятал портрет и впредь держал его всегда при себе, где бы ни был.

Жизнь будто сама толкала Митьку и Веру друг к другу, давая ему шанс. Но Митька боялся этого. Увлечение княжной могло дорого стоить и ему и его сестре Маше, если о том узнает Петр Иванович. Играть с огнем было слишком опасно, но Маша не унималась. Она продолжала твердить брату, что Вера их единственный шанс в жизни. Маша была уверена, для того, чтобы скрыть падшее положение дочери, Петру Ивановичу не останется ничего другого, как согласиться выдать Веру замуж за Митьку, да еще и составит ему капитал. В самом деле, не за конюха же он выдаст замуж свою дочь?

Глава 22.

Что такое счастливая жизнь? Кто знает наверняка, как это – жить счастливо? В богатстве ли счастье, во власти над людьми? Кто может рассказать и научить счастливой жизни? А может и не надо для счастья ни богатства, ни власти, а только бы текла твоя жизнь плавно и размеренно, как темные донские воды и не было бы в ней болезней и смерти, предательства и обмана, зависти и обид, а только справедливость. И лишь времена года сменяли бы друг друга, за летом приходила осень, за осенью зима и над всем этим каждый раз торжествовала весна.

Впервые задумался о смысле своей жизни и Митька, сидя на веранде своего дома, которую пристроил он своими руками с помощью верных друзей Васьки и Арсения, и которой очень гордился. Он сидел здесь около получаса, наслаждаясь шумом майского дождя и свежим воздухом. И ведь, как располагает эта дробь по крыше к различного рода размышлениям.

«Ведь так и проходит жизнь, – рассуждал Митька. – И ничегошеньки-то в ней не переменится. Кто богат будет богатеть, кто беден, влачить свое скудное существование и дале. Для чего мы родимся? За что умираем? И властны ли мы над собой, в силах ли изменить древние устои? А могет и прав был Марк Вацлович? Отуманенные мы, обманутые? Потому и покорные».

Но вдруг хлопнула калитка, и Митька вернулся из своей задумчивости. На веранду вбежал промокший Васька.

– Промок, аки пес, – засмеялся он. – До тебя покуда доберёшься, стемнеет.

– Была тебе нужда шастать в такую непогодь. Лучше б отцу подсобил. Картошку-то садили?

– Успели, слава Богу, – ответил Васька, закуривая папиросу. – А вы?

– Тоже. Нам двоим много не надо.

– Вечером – то выйдешь к лавке? Рязанские обещались быть.

Рязанью называли район Богоявленского, где в свое время селились мастеровые люди, привезенные некогда Алексеем Наумовичем Сенявиным из одноименного города для постройки Усадьбы, да так и оставшихся здесь. Отсюда и прозвище всех проживающих в этом районе богоявленцев.

– Должно выйду, – ответил Митька. – А Сенька-то будет?

– Не знаю, я его уж неделю не видал. Хотя … – начал, было, Васька, но призадумался и замолчал. Хитрая улыбка скользнула по его изрытому оспинами лицу.

– Че замолк? – спросил Митька. – Бузуй, коли начал.

– Был я надысь у Фаруха, – продолжил Васька. – Дом то его, сам знаешь, напротив усадьбы княжеской стоит. Гляжу, а Сенька – то наш к Сенявиным идет.

– И че? – удивился Митька.

– А то, что княжич Андрей в Петербурге, – и еще больше расплывшись в улыбке, Васька добавил. – Верку ихнюю охаживает, вот че.

– Будет брехать!

– Собака брешет, а я дело гутарю. Давно за ним примечаю, сохнет Сенька по ней.

Но Митька только рассмеялся в ответ и сказал:

– Иди-ка, лучше на рыбалку собирайся. Дождь – то вон, кончился.

Почти год прошел с того дня, как Митька спас Веру, а любопытный Васька все не унимался, что же на самом деле произошло между ними в тот момент, когда они оказались настолько близко друг к другу. Но Митька только улыбался в ответ и ни о чем не рассказывал. Он вообще был молчалив, сплетен не любил ни слушать, ни тем более обсуждать, за что часто ругал Ваську, но того было не исправить.

Этим вечером, возвращаясь домой с рыбалки, они все-таки решили навестить друга Арсения.

– Зря мы идем, Митрофан Спиридоныч все одно его не выпустит, – сказал Митька.

– Он разве не в Рамони? – отозвался Васька.

– Твой сосед, тебе виднее. Хотя щас и поглядим.

– А я вот слыхал, – продолжил, смеясь рассказывать Васька. – Мамка гутарила, кубыть он и не в Рамонь ездит, а кутит в Воронеже. Слыхал, кубыть в усмерть напившись, поехал наш Митрофан Спиридоныч, с друзьями, из Воронежа охотиться в Африку на крокодилов, да только заместо Африки доехал до Тулы, где поохотился на местных шалав в вокзальном ресторане.

– Ты бы по мене брехни слухал! – возразил Митька.

– А че? Наш Спиридоныч вон каков! Стар дуб – да корень свеж, – засмеялся Васька.

– Поди, лучше Сеньку поклич, пришли уже.

Но Митрофан Спиридонович оказался дома и Арсения к друзьям не выпустил. Он вообще считал, что его четырнадцатилетнему сыну рановато гулять вечерами со своими шестнадцатилетними товарищами.

– Ступайте-ступайте, нечего Сеньку маво баламутить! – погнал Митрофан Спиридонович Митьку и Ваську от своего дома.

Спорить они не стали. Уходя, Митька только встряхнул свой плащ и, не оглядываясь, пошел прочь. Он даже не заметил, как что-то выпало из его кармана. Но стоявший возле калитки Митрофан Спиридонович, острым своим глазом, увидел на мокрой траве лежащую карточку. Подняв ее, он обомлел. С маленького портрета смотрела на него черными глазами княжна Вера. Этот портрет, на котором она была изображена с обнаженными плечами и распущенными волосами, явно не предназначался для чужих глаз.

Утром Митрофан Спиридонович подозвал к себе сына:

– Сенька! Подь сюды!

Как всегда, немного робея перед отцом, Арсений послушно подошел. Тот уже сидел в дрожках.

– Чего тебе, батя?

– Прокатись-ка со мной сынок, до Сенявиных.

Арсений запрыгнул в дрожки. По пути, не продолжительное время отец и сын Мищенко ехали молча. Митрофан Спиридонович нарушил тишину первым:

– Я вот об чем Сеня призадумался. Для того и позвал тебя прокатиться, чтоб по-мужски погутарить, без баб. Пора бы тебе Сеня невесту подыскивать.

– Что ты, батя?! – возразил изумленный Арсений. – Рано мне еще жениться!

– Жениться-то, оно конечно рано, – согласился Митрофан Спиридонович. – А вот невесту присматривать, самое время. Хорошую-то невесту главное не прозевать. Примечаю я за тобой, по Верке Сенявиной сохнешь? Что же, оно и верно. Девка она дюже красивая, и главное выгодная. Тебе тепереча чаще надо подле нее быть, да князю с княгиней глянуться, дабы в нужный момент вовремя подсуетиться.

– Что ты, батя? – уже с грустью ответил Арсений. – Она благородная и страсть, как хороша. Ровня ли я ей?

При мысли о Вере у Арсения помутнело перед глазами. Он с раннего детства был влюблен в нее, и чем старше становился, тем сильнее становилась эта влюбленность. Он искал встреч с ней. При любой возможности приходил в княжескую усадьбу, в парк и даже на конюшню, используя в качестве предлога свою дружбу с Митькой. Но даже в самых смелых мечтах он не мог и помыслить о том, что однажды его влюбленность может стать взаимной.

– Не боись Арсюха, – засмеялся Митрофан Спиридонович, похлопав сына по плечу. – Я знаю чаво делать, и тебя в свое время научу. Все бабы одинаковые и простые и благородные. Могет статься так, что князю и деваться будет некуды.

– Нет, батя! Нет! – возразил Арсений.

Эти слова Арсения сильно разозлили и без того недовольного сыном Митрофана Спиридоновича.

– Слюнтяй! – зарычал он. – Не моя ты кровь! Дружок-то твой, Митька Чадин, поумнее тебя будет.

При этих словах он достал из кармана поднятый накануне портрет, и, протянув его сыну сказал:

– Обранил надысь. Есть-то, вчерашний холоп, а знает куда стелет. А ты? Дурак!

– Не может быть! Не может быть! – шёпотом сокрушался пораженный такой новостью Арсений.

В отличие от сына, Митрофан Спиридонович сдаваться не собирался. Чем больше он богател, тем выше росли его амбиции. Ему уже было мало быть просто богатым. Теперь он поставил перед собой цель получить еще больший престиж и войти в благородное сословие. И женитьба сына на княжне Вере подходила для этого, как нельзя лучше. А вот неожиданный конкурент в лице Митьки его планам мешал, и Митрофан Спиридонович решил во, чтобы то ни стало избавиться от него. Поэтому уже через несколько минут Верин портрет лег на стол Петра Ивановича Сенявина.

– Гони, Петр Иванович! Гони щенка со двора! – настаивал Митрофан Спиридонович. – В прошлый раз ты меня не послухал, так не ошибись в энтот раз. Пожалел сирот, пригрел змей на груди. Все семя их гнилое.

Увидев портрет, Петр Иванович ничего не ответил Митрофану Спиридоновичу, а только позвал к себе дочь и, оставшись с ней наедине спросил:

– Скажи мне, Вера, как твой портрет мог оказаться у нашего конюха?

Петр Иванович строго и пытливо смотрел дочери в глаза.

– Вероятнее всего выкрал, – спокойно ответила Вера.

– Ну, что же, выходит, что следует прогнать этого воришку, – сказал Петр Иванович, продолжая внимательно смотреть дочери в глаза.

По реакции дочери он пытался понять, действительно ли юный Митька выкрал портрет или Вера сама подарила его? Но не один мускул не дрогнул на ее прекрасном лице.

– Воля ваша, папенька. Однако найдется ли такой юноша, который не желал бы выкрасть для себя мой портрет?

– Впредь, будь внимательнее к своим вещам, Вера! – ответил Петр Иванович, возвращая дочери ее портрет.

Митьку, Петр Иванович прогонять не стал, и это поражение Митрофану Спиридоновичу пришлось проглотить. Еще с шумного скандала вызванного Марком Вацлавичем, Митрофан Спиридонович озлобился на всю семью Чадиных и старался всеми силами выжить из Богоявленского Митьку и Машу, следом за их отцом Гаврилой. А теперь, когда Митька встал на пути его планам, связанным с женитьбой своего сына Сеньки на Вере, которые он пока тщательно скрывал, Митрофан Спиридонович был готов на многое. Но Петр Иванович, понимая, что им движет личная неприязнь к сиротам, поступил умнее его хитроумного плана.

Ну и в самом деле, рассуждал он, разве можно найти такого мужчину, который не влюбился бы в его старшую дочь, красу губернии? А у этого мальчишки хоть душа чистая, от него не будет подлости, и это Петр Иванович отлично понимал. А, что касается Веры, то князь рассудил, что лучше ее на время увезти подальше от Митьки, и отправил вместе с матерью и младшими детьми на воды в Кисловодск.

Вера приняла известие об отъезде с непроницаемым спокойствием. Впрочем, так же, как принимала и любые другие известия. Вот только черные глаза ее наполнились от чего-то непривычным смятением.

Глава 23.

После уединенной жизни в Богоявленском Кисловодск со своей бурной богемной жизнью в летний период приятно поразил Ольгу Андреевну. Посчитав, что пора бы показать собравшемуся здесь светскому обществу свою старшую дочь Веру, она не поскупилась на обрамление для нее. Арендовала целый этаж в гостинице напротив фонтана, поближе к Нарзанной галерее, наняла экипаж, и отвела дочь в лучшее ателье, не забыв при этом и о себе. Ольга Андреевна ни минуты не тратила зря, проводя пешие прогулки на самых оживленных аллеях парков, не пропуская лечебных процедур в Главных Нарзанных ваннах и ужиная в Ресторации. Так она быстро и легко вошла во все светские круги, не уставая демонстрировать старшую дочь.

– Выйди к нам Верочка, покажись гостям, – говорила она за завтраком.

– Сыграй для гостей, – открывала она крышку фортепьяно за ланчем.

– Вы еще не видели, как Верочка танцует, – говорила она на балу и тут же дюжина мужчин ангажировала Веру на танец.

Все женщины признавали юную Веру внешним совершенством и смотрели на нее с нескрываемой завистью, а мужчины, от юных мальчишек до пожилых ловеласов, смотрели на нее с вожделением, так словно каждый из них уже был с ней наедине. Вера ненавидела эти взгляды, от которых не могла ни спрятаться, ни защититься и чем усерднее Ольга Андреевна представляла дочь в обществе, тем пренебрежительнее она относилась к нему.

– Ах, как хорошо, – радовалась Ольга Андреевна за чаем в гостиной. – Как прекрасна жизнь здесь, и она может быть еще лучше, ежели мы составим тебе выгодную партию, Верочка. Когда ты будешь блистать в столице не забывай, что твоя мать не жалела для этого ни сил, ни средств.

– Благодарю вас, маменька! – ответила гордая Вера. – Но к чему все эти траты? Не удобнее ли сразу повесить мне на шею ценник?

– Ты упрекаешь меня? – сошла с лица от негодования Ольга Андреевна. – Ты упрекаешь меня за то, что я устраиваю твою судьбу?

– Нет, маменька, вы не мою судьбу устраиваете, а свою, – не дрогнув ответила Вера.

– Что?! – крикнула в ответ Ольга Андреевна так, что обернулись играющие в этой же гостиной Ксюша и Егор. – Убирайся с глаз моих! Видеть тебя не хочу!

Вере было только четырнадцать лет, она и заметить не успела, как перестала принадлежать сама себе и превратилась в лот на этом аукционе жизни. Быть может, мать была и права, чем выгоднее Вера выйдет замуж, тем богаче и легче будет ее жизнь и жизнь ее семьи. Ольга Андреевна сможет вернуться в Москву, как давно мечтает, богатый зять сможет обеспечить Андрею быстрое продвижение по службе, Ксюше право выбора супруга по сердцу, а Егору хорошее образование. Петру Ивановичу удачное замужество Веры позволит расплатиться с долгами, но будет ли она в этой жизни счастлива? Это Ольгу Андреевну заботило меньше всего, ее представления о счастье не совпадали с представлениями Веры. Выходит, что Верина красота превратила ее в жертву, которую в древние времена приносили языческим богам. Так и Ольге Андреевне приходится пожертвовать одним ребенком, чтобы боги не наказывали остальных.

Вера закрыла глаза и по щекам ее, от бессилия изменить этот жизненный уклад покатились слезы.

Однажды в галерее Ольгу Андреевну окликнула незнакомая женщина:

– Ольга, милая! Ты ли это? – сказала она. – Голубушка, ты ни сколько не изменилась.

– Аннушка! – обрадовалась в ответ Ольга Андреевна. – Какая радость встретить тебя здесь!

– Ах, Оля, ты и представить не можешь, какая ты для меня радость! Я здесь ужасно скучаю. Но теперь, кажется, все переменится. Ты с супругом?

– Нет, я здесь с дочерями и воспитанником, – ответила Ольга Андреевна. – Вера, познакомься – Анна Владимировна Коряковская. В Москве мы были очень дружны.

– Очень рада! – равнодушно ответила Вера, и устало отвернулась.

– Прекрасна! – прошептала Анна Владимировна на ушко Ольге Андреевне.

– А мой сын совсем не балует меня своим вниманием, и я путешествую в одиночестве, – уже в полный голос добавила она.

– Ах, голубушка, я слышала о твоем горе, потерять супруга в таком молодом возрасте… – посочувствовала Ольга Андреевна.

– Ты права – это очень тяжело. И вдвойне тяжело, когда некому поручить дела, ведь мой супруг был купцом первой гильдии, а сын растет таким прохвостом. Но другого выхода нет, как управляться со всем самой.

– Насколько мне известно, ты много преуспела.

– Но, как ты проводишь тут вечера, должно быть за пасьянсом с дочерью? – рассмеялась Анна Владимировна. – Я и сама первое время так развлекалась, но вскоре обнаружила, и на водах бурлит интересная жизнь. К примеру, тут есть театр Владикавказской железной дороги.

– Мы там еще не были, – ответила Ольга Андреевна.

– Очень зря. На той неделе там давали Пиковую даму, и представь себе вполне прилично. А сегодня вечером дают Травиату. У меня на сегодня ложа, так что я жду вас с Верочкой.

– Мы непременно будем, – радостно ответила Ольга Андреевна.

– Тогда я не прощаюсь.

При этих словах дамы расстались.

– Ах, Анна-Анна, – сказала Ольга Андреевна, взяв под руку Веру. – Говорят, нынче она стала очень богата, как ей это удается одной, без мужа. Жаль, что не приехал ее сын, хотелось бы на него посмотреть, теперь он должно быть уже совсем взрослый.

Вечером, как и условились Анна Владимировна и Ольга Андреевна с Верой встретились в театре. Опера и впрямь была не дурна, и Вера погрузилась в происходящее на сцене, но неожиданный шум в портере отвлек ее. Не дождавшись окончания первого акта в зал, как ураган ворвалась шальная компания юношей с развеселыми девицами. Они вели себя шумно и вызывающе, громко смеялись и отпускали в адрес зрителей колкие шуточки. Особенно выделялся среди них молодой, невысокий брюнет. Он бесцеремонно обнимал за талию высокую блондинку, и по всему было видно в этой компании он заводила.

– Кисловодск, в отличие от Тироля и Дрездена, славится и такими отдыхающими, – сказала Анна Владимировна.

– Боже, какая отвратительная публика! – обмахиваясь веером, ответила Ольга Андреевна. – Какой скот! Что за челядь?

– Не такая и челядь, Ольга Андреевна. К слову вот этот не высокий балагур с блондинкой, однажды унаследует состояние больше моего. У его отца доходные дома во всех столицах. Сам он учится в Сорбонне, а здесь живет в Гранд-отеле. Друзья называют его Пабло.

А Веру, среди притворного и жеманного общества эта компания развеселила. Она смотрела на них, улыбаясь. Пабло не переставая шутил, но обернувшись на ложу и увидев в ней Веру замолчал. Одного Вериного взгляда было достаточно, чтобы успокоить самого шумного балагура. И ей это польстило.

После спектакля Анна Владимировна пригласила Ольгу Андреевну с Верой в Ресторацию, которая представляла собой двухэтажное сооружение с колоннадой и лестницей, в котором размещались ресторан с танцевальным залом и помещения для отдыхающих с игорными залами. Здесь они снова встретили Пабло, выходящего из игорного зала.

– Поговаривают, что за карточными играми он проигрывает целые состояния, – тихо сказала Анна Владимировна. Ольга Андреевна только поморщилась в ответ.

Увидев Веру, Пабло подошел к столику:

– Разрешите представиться – Пабло Облонский!

– Княгиня Ольга Андреевна Сенявина! – надменно ответила Ольга Андреевна. – Моя дочь Вера.

Пабло поцеловал руку Веры и удалился. Больше в этот вечер они его не видели. Какая неожиданная скромность, удивилась Вера, поцеловал руку и только. Вот так укрощение льва.

Утром, проходя мимо детской, Вера увидела, как Ольга Андреевна заплетает в белокурые локоны Ксюши банты и целует в розовые щечки.

«А меня она никогда так не целовала, – подумала Вера. – Да-да, Ксюшу она никогда не будет понуждать выходить замуж без любви, никогда не упрекнет, не повысит на нее голос. Ксюша всегда была любимицей матери, а мне не доведется».

Вера, и без того не любившая младшую сестру и вовсе затаила на нее злобу. Это утро стало точкой невозврата в Верином отношении к ней. Спустившись в гостиную, Вера обнаружила в ней маленького Егора, в одиночестве играющего в игрушечный паровозик. Тонкий, с лучистыми глазами и грустной улыбкой, в раннем детстве оставшийся сиротой, он не знал ни материнской, ни отеческой любви и тем самым так походил сейчас на саму Веру, такую же, в сущности, сироту, хоть и при живых родителях. Она села рядом и крепко обняла его, проявив тем самым невиданную даже для самой себя щедрость.

Звон колокольчика заставил Ольгу Андреевну спуститься из детской вниз.

– Вы? – удивилась она.

На пороге стоял Пабло Облонский, державший в руках огромную корзину роз.

– Могу ли я увидеть вашу дочь? – спросил он.

Некоторое время Ольга Андреевна, пребывала в замешательстве, но наличие доходных домов у родителя Пабло, склонили ее к благосклонности.

– Что же? Прошу завтракать с нами!

За столом Пабло не сводил глаз с Веры и все молчал. Вера нарушила тишину первой:

– Как вы нашли нас? – спросила она.

– Да, действительно. Как вы нас нашли? – подхватила Ольга Андреевна.

– О, это проще простого. Достаточно было только спросить, где живет самая красивая девушка в Кисловодске, как мне указали адрес. Я собственно хотел только пригласить вас на пикник, с маменькой и детьми, разумеется.

– О, мы бы с радостью, – не дала договорить ему Ольга Андреевна. – Но, увы, на сегодня мы отозваны. Барановские дают вечером бал на своей Мавританской даче, так мы не могли отказать.

– Прекрасно! – обрадовался Пабло. – Значит, до вечера.

При этих словах Пабло попрощался с дамами. А Ольга Андреевна негодовала.

– Что означает это «Прекрасно»? Быть того не может, чтобы этот прохвост был вхож в приличные дома. Что он задумал? Ах, за какие грехи свалился на наши головы этот Пабло?

Но негодование матери только забавляло Веру, теперь она с нетерпением ждала вечера. Как и обещал Пабло, они встретились на балу у Барановских.

– Вы не на шутку разозли мою мать своим визитом, – хохотала Вера.

– Я и впрямь так неприятен ей? – улыбался в ответ Пабло.

– Мама полагает, что вы и в нашем присутствии намерены забавляться да скоморошничать, словно мальчишка.

– От чего же? Напротив, – застенчиво улыбнулся Пабло.

– И в самом деле, как это не идет вам! – Вера не одобрительно покачала головой.

Каждое слово Веры, каждый ее взгляд, обращенный к нему, пробуждал в Пабло самые добрые, самые светлые чувства. Каждую минуту он все сильнее и сильнее влюблялся в Веру. Теряя голову от любви, он уже был готов на все. За один вечер вся его жизнь переминалась и целиком принадлежала теперь Вере. Он не хотел расставаться с ней ни на секунду. Ложась спать ночью, он мечтал поскорее заснуть, чтобы утром увидеть ее вновь. Известие о том, что Барановские добрые друзья Облонских и Пабло вхож в их дом без приглашения, несколько смягчило Ольгу Андреевну, что несказанно обрадовало Пабло. Теперь он мог видеть Веру в любое время дня.

Однажды, гуляя с Верой по Тополиной аллее, он спросил:

– Вера, от чего ваша матушка по-прежнему так не благосклонна ко мне?

– Все дело в ваших друзьях, с которыми вы однажды появились в театре, – улыбнулась Вера. – Помните?

– Помню, – не дав договорить Вере, ответил Пабло. – В тот вечер я впервые увидел вас. Но ежели вы заметили, с того вечера я больше не вожу дружбу с этими людьми. Будьте покойны, отныне жизнь моя совершенно переменилась и все ради вас, Вера.

Пабло был так серьезно настроен, что прикажи ему Вера сброситься со скалы, и он немедленно выполнит ее приказ. Вера чувствовала это и равнодушно ответила:

– Не много.

– Все, что угодно выполню! – дрожащим голосом сказал Пабло.

– Смотрите же, не пожалейте, – смеясь ответила Вера.

Боже, как же она была хороша. Пабло не мог оторвать от нее глаз: тонкий стан, волосы, глаза, улыбка, зубки, как жемчуг. Он дышал ей и был тем счастлив.

– Кони! Кони понесли! – закричал вдруг кто-то в толпе.

Обернувшись, они увидели, как по дороге мчится неуправляемая повозка, на пути у которой площадка с играющими на ней детьми.

– Ах, дети! – вскрикнула Вера, закрыв глаза руками.

Пабло прижал Веру к груди. Проходившие неподалеку казаки, успели схватить детей и отбежать в сторону. Трагедии удалось избежать.

– Слава Богу, все обошлось, – успокаивал Веру Пабло.

Вернувшись домой, Вера попросила оставить ее одну. Запершись в своей комнате, она попыталась заснуть, но инцидент, случившийся на аллее, все никак не шел у нее из головы. Как это все напомнило историю, случившуюся с ней самой, когда вот точно так же помчал ее Султан. И сразу Вере вспомнился Митька, как смело и отчаянно бросился он ей на помощь. Бросился, не думая о себе, не думая, что может покалечиться сам. Так захотелось вдруг Вере его увидеть, такая охватила ее тоска.

«Митька, где он сейчас? – думала Вера. – С кем? Ах, как хочется его увидеть! Как хочется взглянуть в его ясные васильковые глаза».

Глава 24.

Утром, Пабло застал Веру за игрой на фортепьяно. Она была задумчива и грустна, но для Пабло казалась еще красивее. Он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее, чтобы не спугнуть это обаяние, эту красоту, соединённую с музыкой Моцарта и лучами утреннего солнца.

– Вы здесь? – удивилась Вера, заметив Пабло.

– Я не хотел вас беспокоить, – ответил он.

– Но вы сделали это, – небрежно ответила Вера. – А впрочем, мы с маменькой планировали нанести визит Дружининым, вы можете составить нам компанию.

– О, эти долгие обеды у Дружининых, разговоры о славянской душе и новинках театрального сезона, – устало протянул Пабло.

– Ольга Андреевна, не угодно ли вам совершить конное путешествие к Вершине красных камней? – обратился Пабло к княгине. – Вам откроются такие виды о существовании коих вы и не догадывались. Тем более что я уже отправил приглашение Анне Владимировне, благосклонное принятое ей.

– Ах, проказник, – улыбнулась Ольга Андреевна. – И все-то вы предусмотрели. Но делать нечего, я не могу оставить Анну Владимировну наедине с эдаким шалопаем.

– Здесь и впрямь прекрасно! – восхитилась Вера, взобравшись с Пабло на вершину горы.

– Обещаю показать водопад и гору Кольцо, вы останетесь довольны. Я всегда счастлив угодить вам.

– Неужели счастье может заключаться в такой малости? – удивилась Вера.

– Счастье заключается в любви, теперь я это точно знаю. Я люблю вас Вера! – смущаясь, признался Пабло. – Поверьте, никогда прежде я не был так сентиментален. Поистине, моя любовь к вам приобрела характер бедствия. Что вы сделали со мной, милая Вера?

Первое в жизни признание в любви обескуражило Веру, хотя она и была к нему готова. Но ответить взаимностью Пабло она не могла.

– Мне жаль, но я не могу ответить вам тем же, – сухо сказала Вера.

– Я и не требую. Я хочу только, чтобы вы знали это.

И в глазах Пабло заблестели слезы.

– И что за беда нам с этим Пабло, – сокрушалась Ольга Андреевна за игрой в пасьянс. – Весь Кисловодск уже судачит о твоем романе с ним, Вера. Конфуз не мыслимый. А Барановские и вовсе убеждены, что он готовится сделать тебе предложение. Как тогда нам быть? Да, он не беден и не так плох, как показался в театре, и все-таки у него дурная репутация.

– А ежели я полюбила его? – неожиданно парировала Вера.

– Ах, Вера, что за глупости ты говоришь? Сложившаяся вокруг нас ситуация не повод для шуток!

– И все-таки? – не унималась Вера.

– И слышать ничего не желаю! – схватившись за голову, вышла из комнаты Ольга Андреевна.

Вера, конечно, не любила Пабло, но ей доставляло удовольствие злить мать. А Пабло был настроен по-настоящему серьезно. Теперь, в надежде получить благосклонность Веры, он осыпал ее цветами и подарками, устраивал пикники и танцевальные вечера, приглашал на кавалькады и ждал взаимности, но Вера оставалась непреклонна.

Однажды, на скачках, Вера увидела вороного коня, самого строптивого и непокорного и не могла оторвать от него глаз.

– Я хочу его себе! – капризно сказала Вера.

– Он будет ваш! – покорно ответил Пабло.

Ему стоило не малых трудов сторговаться с хозяином, и вот наконец-то заветный подарок был у Веры, но она его не приняла.

– Но отчего вы не приняли мой подарок? – недоумевал Пабло.

Вера ничего не ответила и, сказавшись больной, перестала принимать Пабло в своем доме.

«Убьетесь, не дай Бог, не почто себя не прощу», – все не шли из головы Веры эти Митькины слова. Он сказал их, не задумываясь. А подумал ли Пабло о том, как опасен был для Вериной жизни этот ее каприз? Нет, Пабло был совершенно ослеплен своей любовью и стремился лишь бездумно угодить. А вот Митькины забота и ответственность были заложены в нем, сироте, не знавшем родительского тепла, и полагавшегося в жизни только на себя, в самом детстве. И эта мужественность, серьезность в совокупности с внешней красотой, выгодно отличала его от всех остальных юношей. И Вера, сама не заметив, как это произошло, поддалась на Митькино обаяние, на его такую притягательную, мужскую силу и смелость.

А, что Пабло? Он мог дать Вере безбедное существование, дом и дорогие наряды. Впрочем, все то, что предложит каждый мужчина из ее окружения, но вот это ощущение защищенности, которого так недоставало Вере, рядом с Пабло она не испытывала. И Вере было совершенно ясно, для Пабло нет места не в ее сердце, не в ее жизни.

Пабло же совершенно потерял голову от любви. Увидев Веру на Галицинском проспекте, он бросился к ее ногам:

– Умоляю, не отталкивайте меня! Я на все готов, только позвольте хотя бы иногда, хотя бы издали видеть вас.

Но чем больше Пабло унижался, тем сильнее презирала его Вера. Однажды, не выдержав разлуки, Пабло прислал ей записку: «Милая Вера, разлука с Вами, стала не выносимой пыткой для меня. Умоляю, позвольте увидеть Вас! Только одно свидание и Вы спасете раба Вашего от трагической участи. Буду ждать вас сегодня вечером у Стеклянного пруда в парке. Ежели Вы не придете, я погибну!»

И Вера пришла, красивая и надменная, в изысканном туалете, изящно придерживая рукой от ветра широкополую шляпу, но не из жалости или уважения, а из любопытства. Она наслаждалась своей властью над этим человеком, любовалась своей красотой, превращающей мужчин в рабов.

Пабло чувствовал себя ничтожно, но любовь к Вере сковала его и, превратившись в игрушку в ее руках, он долго не решался начать разговор. Вера заговорила первой:

– Вот и закончилось лето. У нас в Богоявленском должно быть дожди и листва опала. И нам с вами настало время прощаться. Завтра мы уезжаем.

– Как завтра?! – ужаснулся Пабло от одной только мысли, что грядет скорая разлука с Верой.

– Не ищите меня! – равнодушно продолжила Вера. – И постарайтесь забыть. Я забуду вас уже завтра. А теперь прощайте, Пабло!

– Нет! Нет! Не покидайте меня, Вера! – еще долго будет бормотать Пабло в любовной горячке, в то время как Вера с матерью, Ксюшей и Егором уже давно уехали из Кисловодска и вернулись домой.

Да, высший свет Кисловодска много потерял с отъездом старшей княжны Сенявиной, красавицы Веры.

Глава 25.

В Богоявленское, княгиня Ольга Андреевна с детьми вернулась только в декабре. С их возвращением губерния пополнилась и новыми молодыми мужчинами, поклонниками княжны Веры из Кисловодска. Влюбленные юноши не хотели выпускать из поля зрения этот юный идеал женской красоты.

Вера же, оказавшись в свете блестящем, шумном, веселом и говорливом покидать его больше не хотела, так же, как и не хотела оставлять своих новых привычек. Теперь на скуку у нее просто не оставалось времени. Отныне каждый день княжны Веры был расписан по минутам. Не успев скинуть пеньюар, Вера надевала домашнее платье и спускалась в большой зал, где за огромным столом завтракала вся их семья. После завтрака, надев прогулочное платье, отправлялась гулять по парку или на занятия по верховой езде, затем снова переодевшись уже в визитное платье, она посещала подруг или принимала их у себя, после чего в ее расписании наступал черед чайной паузы и нового платья. Во время таких пауз, Вера принимала подарки, которые теперь постоянно присылались ей преданными поклонниками. Эти роскошные букеты и драгоценности стали темой для обсуждения во всех губернских салонах. Далее же, сразу после обеда, для которого у Веры так же существовало отдельное платье, она, наконец, преступала к выбору вечернего наряда.

Каждый вечер, Вера в сопровождении матери посещала балы в Дворянском собрании или воронежский театр, где зал блистал бриллиантами, мехами и золотыми эполетами. И всюду, где бы они ни появились, им оказывали самый теплый прием. И уже весной случилось событие, к которому в семье Сенявиных уже были готовы. На пороге их дома появился молодой гвардейский офицер с предложением руки и сердца. Он был не красив, но зато умен и образован, и к тому же очень богат. Но сославшись на юность дочери, Петр Иванович ответил категорическим отказом, и Вера вздохнула с облегчением. Столь раннее замужество не входило в ее планы. А вот Ольгу Андреевну этот отказ смутил, еще в Кисловодске она задалась целью отдать дочь замуж и сделать это, как можно выгоднее, богатство этого офицера показалось ей привлекательным, но спорить с мужем она не решалась.

В семье решили, что новый образ жизни изменил Веру. Всем стало казаться, что юная княжна сделалась общительнее и приветливее. И Вера, будто в подтверждение этого мнения, как-то неожиданно потянулась к старшей дочери Митрофана Спиридоновича Мищенко – Глаше, чему та не могла не обрадоваться. Она проявляла неподдельный интерес к Вериным рассказам о ее отдыхе в Кисловодске, и светской жизни. Глаша с нетерпением ждала, что вот-вот отец и ей разрешит вступить в эту красивую, блестящую жизнь, проводником в которой станет для нее Вера. В своих мечтах Глаша уже видела себя красивой и нарядной, в окружении поклонников в театре и купеческом собрании. Но Глаша даже не подозревала, что в голове хитрой и расчетливой Веры, созрел коварный план, которым она планировала обезопасить себя от будущего посягательства на свою руку и сердце, которое, и это было очевидно, не заставит себя долго ждать, для чего и приблизила к себе наивную Глашу.

Ну, а пока Глаша мечтала о светской жизни, в их доме все жили в ожидании большой радости, – Василиса Ивановна была на сносях, и вскоре в семье Мищенко должен был появиться четвертый ребенок.

Глава 26.

Серафима Митрофановна Мищенко появилась на свет 11 августа 1910 года, а 19 сентября отпраздновать крестины малютки, собралась добрая половина богоявленцев. В этот день Митрофан Спиридонович с радостью встречал в своем доме каждого гостя.

Собирался ехать на праздник и Митька. Когда из дома выбежали Ксюша и Егор, он укладывал в дрожки подарки для новорожденной. Тут были свертки и от него с сестрой Машей и большие коробки с яркими ленточками от княжеской семьи Сенявиных. Подбежав к Митьке, Ксюша взяла его за руку, так просто, по-свойски и, запинаясь в своих словах, стала торопить:

– Митя, Митенька, ну скорее же! Поехали скорее!

И притянув к себе Митьку за руку, Ксюша шепнула ему на ухо:

– Скорее пока папенька не передумал.

Митька обернулся на князя Петра Ивановича. Тот, стоя на крыльце с накинутым на плечи плащом, одобрительно кивнул, и устало махнул рукой. Сопротивляться напору младшей дочери было бесполезно.

– А, ну-ка, залазьте! Да держитесь покрепче! – обратился Митька к детям и те с радостным писком бросились в дрожки.

– Езжай осторожнее! – крикнула в след уезжающему Митьке выбежавшая на улицу Ольга Андреевна.

Обратившись к мужу, она сказала:

– Зачем ты разрешил им ехать? Разве их круга там соберутся гости?

– Перестань Ольга, они все-таки дети! – возразил Петр Иванович.

В богатом доме Митрофана Спиридоновича Мищенко было шумно и многолюдно, но, невзирая на большое количество гостей, сразу же бросалась в глаза зажиточность хозяина этого дома. Зеркала в богато декорированных рамах, карнизы с дорогими шторами на окнах, огромный гардероб, буфеты и комоды, кресла с высокими спинками, шкафы и часы – все эти вещи можно было увидеть только у Митрофана Спиридоновича, по богатству дом его уступал только усадьбе князя Петра Ивановича Сенявина.

Войдя в дом, Митька первым делом перекрестился глядя на образа, затем, пройдя через залу, с трудом пробираясь через изрядно подпивших гостей, подошел с подарками к Митрофану Спиридоновичу и Василисе Ивановне. Митрофан Спиридонович принял Митьку неожиданно ласково.

– А, Дмитрий! Здорово, брат! – сказал он, поблагодарив за подарки.

– Проходи, садись! Будь дорогим гостем! – добавил Митрофан Спиридонович, приглашая Митьку к столу.

Митьке было оставлено место рядом с Арсением и Васькой. Праздник был в самом разгаре. На угощение Митрофан Спиридонович денег не пожалел. На столе в изобилии было и белой, как сливки индюшки, откормленной грецкими орехами, и «пополамных» расстегаев из стерляди, и налимьих печенок, а дорогие вина с водкой текли рекой. Еще долго по Богоявленскому будут ходить легенды об этом празднике, обрастая все новыми и новыми слухами.

Митька на этом празднике успевал не только веселиться, но и приглядывать за княжичами, которых привез сюда:

«А то, не ровен час, покалечатся, чертята», – думал про себя он.

Митька искренне любил этих детей, ведь они были такими озорными и непоседливыми, как он когда-то. Заводилой здесь, как всегда была Злата. Домой из Крыма она вернулась совершенно здоровой, и такой же веселой и хулиганистой, как и прежде. Вот только голос прежний, к ней так и не вернулся, навсегда оставшись бархатным, ребячьим.

С любопытством наблюдал за этой троицей детей и Васька. Особенно его внимание привлекала юная Ксюша. Как же эти сестры Сенявины быстро взрослеют, – думал он, глядя на двенадцатилетнюю Ксюшу. В одно лето превращаются они в прекрасных барышень. И все-таки Ксюша с Верой были совершенно разными. Белокурая Ксюша не отличалась такой яркой и манящей красотой, как старшая сестра, но в ней было неповторимое очарование. Сероглазая, всегда веселая с еще пухлыми, почти детскими щечками, она в момент обезоруживала озорной улыбкой. Две сестры Сенявины были, как два полюса – Вера – совершенное, но ледяное изваяние, Ксюша – ласковая, весенняя бабочка. Так не хотелось в этот день Ваське верить, что она княжна, настолько Ксюша казалась близкой и родной.

Васька взял в руки гармонь и запел веселую, жизнеутверждающую песню:

Под окном широким,

Под окном высоким

Вишня белоснежная цветет.

Мимо этой вишни,

Мимо этой хаты

Парень бравый в первый раз идет.

Васька даже не заметил, как со всех концов стола подхватили его песню и пустились в пляс. Сейчас это была не просто песня, это пела Васькина душа. В ней было все его настроение, и он радостно продолжил петь:

Он в окно посмотрит,

Он в окно заглянет –

Ничего за вишней не видать.

Отойдет, вздохнет он,

Бровью поведет он

К вишне возвращается опять.

Ты открой родная, открой дорогая.

Ты открой любимая окно

Или ты не видишь, иль не понимаешь,

Что я жду тебя давным-давно.

Что это за вишня,

Что это за хата,

Что это за девка у окна?

Что это такое,

Сердцу нет покоя.

Где лежит дороженька одна…

И чем громче Васька пел, тем больше оживлялись гости. Он с радостью наблюдал, как подхватил его песню и Митрофан Спиридонович, сидевший во главе стола в обнимку с его отцом Тишкой, как в одно мгновенье, запрыгнув на лавку, подхватила его песню Злата. Ее детский, но уже сильный голосок значительно возвышался над остальными. Но веселее всего Ваське было наблюдать за Ксюшей. Пытаясь не отставать от всех, она подпевала, но путала слова и очень от этого смущалась. Она даже не догадывалась, как мила и очаровательна была в этот момент.

Глава 27.

Закутавшись в шаль, Ксюша быстро прошла по липовой аллее и спустилась на берег Дона. Тут она уже гуляла не спеша, осторожно ступая расшитыми бисером туфельками на замерзшую землю, припорошенную первым снегом, и наблюдала, как огромный огненный шар солнца садился за горизонт. С недавних пор Ксюша была сама не своя, потеряла аппетит и испытывала постоянную грусть. Она напрочь забросила своих кукол и прежние детские забавы. Ей наскучило все, что еще совсем недавно казалось веселым и интересным. Ксюша сама того не осознавая прощалась с детством. Теперь она стала грезить о балах и званых вечерах, на которых ей хотелось блистать также, как ее сестра Вера. Наконец ей хотелось кружить головы самым лучшим кавалерам, как это делала ее сестра. И среди этих кавалеров она уже видела его, самого главного рыцаря, предназначенного ей судьбой. Ксюша уже нарисовала его блестящего, красивого, смелого и благородного в своем воображении, уже видела в своих снах. Но для выхода в свет Ксюша была еще слишком юна, а из детских забав уже выросла. Оттого-то ей и было сейчас так скучно и грустно.

Вечер был тихим, безветренным и Ксюша услышала, как откуда-то с высокого берега доносились звуки гармони и звонкий смех. Ей ужасно захотелось посмотреть на этих людей, которым радостно и весело в то время, когда ей грустно. Поднявшись на пригорок, Ксюша увидела, рядом с торговой лавкой, веселящихся крестьянских юношей и девушек. Они играли на гармони, пели и плясали.

После бегства из Богоявленского Марка Вацлавича Садилека мужики перестали собираться около торговой лавки, где велись их долгие, политические беседы и, кажется, совсем забыли о том, что их тут объединяло. И все-таки здешним скамейкам долго пустовать не пришлось. Теперь здесь каждый вечер стала собираться на гулянья сельская молодежь. В этой веселой компании Ксюша узнала верных друзей Митьку Чадина и Ваську Попова. Встав за торговую лавку, так, чтобы ее было не видно, Ксюша стала внимательно их разглядывать. Васька играл на гармони и пел хулиганские частушки, а Митька стоял неподалеку в окружении трех девушек, явно боровшихся между собой за его внимание. Митьке было уже восемнадцать лет, и он был очень красив, весел и обаятелен, а главное он по-прежнему оставался честным и бескорыстным. Наблюдая за этой веселящейся сельской молодежью, Ксюша и сама развеселилась. Ей так нестерпимо захотелось к ним. Захотелось петь и танцевать вместе с ними, но позволить себе этого, в силу своего высокого происхождения, она не могла.

Вдруг Митька неожиданно обернулся и заметил Ксюшу, но виду не подал. Он лишь потихоньку подошел к ней и с участием спросил:

– Случилось чего, Ксения Петровна?

Ксюша отрицательно покачала головой и застенчиво улыбнулась. Улыбнувшись ей в ответ, Митька сказал:

– Давайте-ка, я вас до дому провожу. А то вон уж темень, какая спустилась.

– Могет я провожу? – прозвучал Васькин голос у Митьки за спиной. – Я все одно до хаты собираюсь.

И закинув гармонь на плечо, он застыл в ожидании ответа.

– Ну, коли так, ступай ты, – ответил Митька и, обратившись к Ксюше добавил. – С нашим Васькой и сотня разбойников не страшна.

Ксюша была не против, она с детства привыкла, что с ней, как с царевной нянчится едва ли не каждый богоявленец. Они шли молча. Миниатюрная, хрупкая Ксюша лишь изредка поглядывала на Ваську и тихонько напевала песенку, которую он только что играл на гармони. А Васька, весельчак и балагур, неожиданно затих и только нервно курил папиросы. Он старался держаться немного позади Ксюши, чтобы она не смотрела на его лицо испещренное оспинами, которого он вдруг стал стесняться. Подойдя к усадьбе, Ксюша бросила Ваське лишь равнодушное:

– Спокойной ночи!

И упорхнула, как пташка. А Васька еще долго стоял у кирпичной ограды и будто ждал, что она вот-вот выпорхнет обратно.

Войдя в дом, Ксюша тихонько закрыла за собой дверь и прошла в гостиную. Но в огромном зале ярко горел свет. Кроме Егора в доме никто не спал. Повсюду висела зловещая тишина. Ольга Андреевна сидела в кресле, опустив голову на руку, Петр Иванович, опершись на трость, поправлял паленья в камине. Войдя в зал, Ксюша повернула голову и столкнулась глазами с Верой. Окинув младшую сестру с головы до ног пренебрежительным взглядом, та устало отвернулась.

– Ксюша, доченька, ну где же ты пропадаешь? – протянув к дочери руки, спросила Ольга Андреевна.

– Я гуляла у Дона, – обняв мать, ответила Ксюша.

– Ступай к себе, – строго сказал Ксюше Петр Иванович.

Ксюша поняла, это не из-за нее в доме переполох. Но, что же случилось? Вечером Вера с Ольгой Андреевной уезжали на бал в самом лучшем расположении духа. Что же все-таки случилось? Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, Ксюша обернулась. За ней никто не следил, а значит можно затаиться и подслушать взрослый разговор. Так Ксюша и поступила. Внимательно прислушиваясь к каждому слову, Ксюша с ужасом поняла, что повод для столь позднего разговора был самый печальный. Один, молодой студент, сватавшийся к Вере, не сумев пережить ее отказа застрелился. И этим студентом был Пабло.

После расставания с Верой Пабло пытался забыть ее в безудержных кутежах, в горячих объятиях продажных женщин, но ничего ему не помогало. Он забывался лишь на короткое время, но наступало похмелье, и тоска по Вере накатывала с новой силой. Ни в чем Пабло не находил спасения. Жизнь без Веры не представляла теперь для него смысла.

– Увидеть бы ее еще хотя бы раз, – думал Пабло. – Прикоснуться губами к ее руке. Не о чем больше и мечтать, нечего больше и желать.

Пабло решил, во что бы то ни стало найти Веру. Для этого, бросив Сорбонну, он переехал жить в Воронеж. Вера не оставила адрес и он знал только то, что Ольга Андреевна дружит с Анной Владимировной Коряковской. Рассчитывая на ее помощь, он и приехал в Воронеж. Анна Владимировна не обрадовалась его визиту, у нее и самой рос сын, для которого Вера могла бы стать отличной партией, но все-таки сжалилась над несчастным Пабло и устроила ему встречу с Верой.

Пабло был счастлив! Увидев Веру, он бросился к ее ногам и готов был разрыдаться от нахлынувших чувств, но Вера оставалась холодна и появлению Пабло не обрадовалась. Тогда Пабло решился на предложение руки и сердца.

– Вера, жизнь моя, знайте: наша встреча с вами не случайна – это судьба! Моя любовь к вам навек! Станьте моей женой, и вы ни в чем не будете знать отказа! Я никогда не обижу вас и сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были счастливы. Если вы откажете мне и покинете, я погибну!

Как же жалок был Пабло в глазах Веры в эту минуту. Она смотрела на него с призрением и даже брезгливостью.

– О вашей погибели я уже слышала в Кисловодске, однако вы живы, – рассмеялась в ответ Вера. – Я никогда не буду вашей женой и прошу мне более не докучать.

Решительный отказ Веры не оставил Пабло надежды на счастливое будущее, так как будущего без Веры для него не существовало и рассудок Пабло помутился. В ту же ночь он застрелился на мостовой. Так красота Веры стала приносить несчастья.

– Ах, какое несчастье! Какое несчастье! – причитала Ольга Андреевна. – Мне всегда не нравился этот юноша. А теперь эта ситуация может сильно навредить Верочкиной репутации. Отныне мы рискуем потерять много выгодных претендентов на руку нашей дочери.

– Оля, что ты говоришь?! – возмутился Петр Иванович.

Петру Ивановичу не было никакого дела до выгодных претендентов. Он боялся, что драма, произошедшая с Пабло, может сильно навредить душевному равновесию его молодой, не опытной дочери. А вот самой Вере произошедшее несчастье было совершенно безразлично. Она уже давно не слушала родителей, и мысли ее были где-то очень далеко и от самоубийства Пабло и от переживаний родителей. По ее красивому лицу блуждала едва заметная улыбка.

Глава 28.

– Звезда! Зажглась первая звезда!

Егор быстро сбегал по лестнице и тянул за собой Ксюшу, крепко держа ее за руку. В этот вечер она была рядом с ним и по традиции, как самому младшему в семье рассказывала о рождении Христа. А Егор почти не слушал ее рассказ, который давно знал, завороженно смотря в вечернее небо. Он ждал, когда же загорится та самая заветная Вифлеемская звезда. Теперь пост был закончен, и Егору не терпелось скорее заглянуть под елку, где их всех должны были ждать рождественские подарки.

Егор рос добрым, веселым, ласковым и доверчивым мальчиком. Он тянулся к книгам и упорно не хотел взрослеть. Его темно-карие глаза смотрели всегда по-детски наивно. В приютившей его семье Сенявиных Егор не знал разницы между собой и остальными детьми, так сильно его здесь любили.

Тем временем лесная красавица, украшенная забавными елочными игрушками и свечами, уже стояла в самом центре большого зала. На стоящем же рядом огромном, массивном столе была накрыта белоснежная, накрахмаленная скатерть и расставлены угощенья.

Рождественский сочельник в доме Сенявиных, прежде всего, был семейным ужином. На стол по традиции выставлялись двенадцать блюд и, невзирая на закончившийся пост, пища на столе оставалась скромной. Этот вечер в семье очень любили, он казался сказочным. Все семейство участвовало в приготовлении праздничного стола, дарили друг другу подарки, а на окнах, за которыми большими хлопьями падал пушистый снег, зажигали свечи.

– Ксюша, а, что бывает, когда Рождество выпадает на субботу? – спросил Егор сидевшую рядом за столом сестру.

– Если Рождество выпадает на субботу, то зима будет ветреной, а весна и лето сырыми, – ответила Ксюша. – Будет недостаток плодов, но будут они хороши. Осень придет сухой, а вот овцам будет погибель – много падет скота.

– Ты это верно знаешь? – удивленно спросил Егор.

– Так говорят, – серьезно ответила Ксюша.

– Кто говорит?

– Моя старая няня сказывала, когда я была еще совсем маленькой.

Ксюша посмотрела за окно и радостно закричала:

– Смотрите! Смотрите! Ряженные за окном! В гости к нам!

В этот момент незнакомцы за окном громко запели:

Тяпу-ляпу,

Скорей дайте коляду!

Ножки зябнут,

Я домой побегу.

Кто даст,

Тот – князь,

Кто не даст —

Того в грязь!

Колядовавших с радостью пустили в дом. Наряженные в смешные костюмы они продолжали петь и танцевать. Узнав в них семейство Мищенко – Арсения с Глашей, озорную Злату и большого, неуклюжего Митрофана Спиридоновича, Ксюша и Егор громко смеясь, бросились к ним и принялись вместе с ними петь и танцевать. Пустилась в пляс и Ольга Андреевна с Верой, даже Петр Иванович отбросив трость, присоединился к ним. Все они хохотали и были в эти минуты совершенно счастливы. Дети за стол больше не садились. Оставив родителей наедине со своими взрослыми разговорами и одевшись в карнавальные костюмы, с большими бумажными звездами и фонариками в руках, они пошли гулять по селу и стучаться в те дома, где на окнах были зажжены свечи.

Молодые княжны Сенявины обожали рождественский сочельник, когда освободившись от всех правил, кодексов и градаций, наравне со всеми деревенскими мальчишками и девчонками они пели рождественские песни, шутили, плясали и разыгрывали целые спектакли. Когда они свободно заходили в любой дом, где их приглашали к столу и, где они могли участвовать в непривычной для них жизни. Жизни незнакомой и загадочной.

Было уже поздно, но их компания продолжала гулять и веселиться. Мороз щипал нежные щечки княжон, белый снег, озаряемый яркой луной, искрился, как в сказке. Украшенные яркими фонариками дома никогда еще не казались такими красивыми. Наряженные елки во дворах, над которыми возвышался едва заметный дымок из печных труб, одинокая сосна укутанная снегом, – все это создавало неповторимую магию волшебства. Но вот с широкого выгона послышались звуки гармони, веселый смех и звонкое пение:

Ходит коляда по святым вечерам,

Заходит коляда в Богоявленское-село.

Собирайся, селяне,

Будем с колядой!

Открывайте сундучок,

Доставайте пятачок!

Открывайте, коробейники,

Доставайте копейки!

Подходи, не робей,

Сейчас народ потешим.

Кто будет чертом, а кто лешим!

А кто никем не хочет

Пусть за пятак хохочет!

Эта озорная колядка собрала вокруг шумной компании вышедшей на выгон много наряженных, веселых и молодых мальчишек и девчонок. Отвечая на их коляду сильным, бархатистым голоском запела свою коляду и Злата:

Воробушек летит

Хвостиком вертит, …

Продолжая ее песенку, зазвучал знакомый, почти братский для одиннадцатилетней Златы Васькин голос:

А вы, люди, знайте,

Столы застилайте, …

Переодетого в лешего, Ваську с трудом можно было узнать. Соединившись в одну большую компанию, все стали обниматься в приветствиях и поздравлениях с Рождеством и громко хохотать, угадывая друг друга за смешными нарядами. А Митька, подойдя к стройной фигуре в длинном плаще с капюшоном закрывающим ее лицо тихо проговорил следующую строчку начатой колядки:

– Гостей принимайте, …

Фигура в черном плаще также тихо ласковым голосом ответила, протягивая ему яркую свечу:

– Рождество встречайте!

Приняв свечу, Митька опустил голову к рукам своей собеседницы и нежно поцеловал ее ладошки. Он мог узнать Веру из тысячи фигур и даже в этот морозный вечер он чувствовал ее особенный запах. А Вера в свою очередь недоумевала, как этот простой крестьянский юноша мог быть таким внимательным, таким чутким? Никто из ее богатых поклонников не отличался такой чуткостью к ней. Все терялись и замирали перед ее красотой, и только Митька следил не за красотой Веры, а за тем, что происходит рядом с ней, чтобы в любой опасный момент закрыть ее своей спиной, уберечь от любых невзгод. Это-то и покорило сердце Веры.

В это мгновение они были счастливы затеряться во всеобщем веселье, когда никто не обращал на них внимания, кроме звезд да застывших донских вод. Когда никто не заметил в большой компании их отсутствия. И только, где-то уже совсем далеко раздавалось едва слышное пение:

Ты нас будешь дарить –

Мы будем хвалить,

А не будешь дарить –

Мы будем корить!

Коляда, коляда!

Подавай пирога!

Глава 29.

На следующий вечер в доме Сенявиных давался бал. Гостей угощали изысканными французскими блюдами, для приготовления которых, специально из столицы был выписан повар-француз. Но не ради французских угощений собрались у Сенявиных гости. Главной приманкой являлась старшая княжна, красавица Вера.

Кто не знал княжны Веры, непременно желал познакомиться с ней, – с той, о ком, как о мифологической богине слагались легенды. А кто имел счастье знакомства с ней, чувствовал постоянную потребность хоть издалека, хоть иногда, но видеть ее. Мужчины слетались к Вере, как мотыльки на яркий свет и едва представленные ей, тут же объяснялись в любви. Женщины же остерегались ее и ревновали к красоте, сплетничая о ее романах пытаясь создать для нее дурную репутацию. Но вместе с тем и боялись ее коварного ума, все подмечающего взгляда и мстительного характера, от чего и позволить себе эти сплетни могли лишь втайне от Веры. Но, не смотря не на что, даже самые злые языки сходились во мнении, что прекрасней девушки они не встречали.

На этом рождественском балу, Вере был представлен граф Платов. Этот человек был по-настоящему богат. Получив в наследство от бездетного дядюшки золотопромышленника миллион на банковском счету и в придачу имение в Воронежской губернии, тянущее еще тысяч на двести, он сделался не только миллионером в 28 лет, но вместе с тем гордым, эгоистичным и заносчивым любимцем женщин. Насмешливого и колкого на язык, его не многие выдерживали более десяти минут, а находясь рядом с Верой, он бледнел и замирал на месте.

– О, да у нас новый Пабло! – смеялась Вера.

После этого бала граф Платов сделался постоянным гостем в доме Сенявиных. Теперь по утрам он присылал Вере розы, жемчуга и бриллианты, а вечерами сидел рядом с ней возле огромного камина, украшенного полками с сосудами из темного стекла с удлинёнными горлышками на них, и молча не сводил с нее глаз.

– Как же мне надоел этот Платов, – жаловалась Вера Глаше за чаем. – Ах,

Боже мой! Боже мой! Куда мне от них всех деваться?

– Что ты, Вера? – искренне удивлялась Глаша. – Он молод, умен, богат, любит тебя. Вон подарки, какие дарит! Ах, кабы мне такого.

– Не нужны мне его подарки, и сам он не нужен, – уверенно ответила Вера.

– А ежели посватается? – спросила Глаша.

И действительно в один из вечеров граф Платов приехал к Сенявиным сильно взволнованным. Потупив взор, он, казалось, собирался с какими-то одному ему известными мыслями или чего-то боялся, и видел только, как вышитая золотом туфелька с заострённым носом и каблуком-рюмочкой, будто маятник двигалась влево-вправо, влево-вправо. Вера словно издевалась над ним, нарочно не спуская с него своих пытливых черных глаз. В этот вечер Вера была скромно причесана, лишь густая черная коса была заплетена на бок, а из украшений на ней был только любимый эсклаваж. В присутствии Платова, Вера нарочно не надевала подаренных им украшений, демонстрируя тем самым свое равнодушие к нему и призрение к материальным ценностям.

Но вот граф Платов глубоко вздохнул и тихим голосом заговорил:

– Вера Петровна, сегодня я имел честь говорить с вашими родителями и просить руки вашей. Я до конца моих дней буду благословлять минуту, когда Петр Иванович и Ольга Андреевна великодушно ответили мне согласием.

При этих словах «маятник» Вериной ножки остановился. Она замерла и побледнела, а граф Платов бросился к ее ногам и с прерывающимся дыханием продолжил говорить:

– Вера! Милая, любимая Вера! Увидев вас впервые, я мгновенно потерял рассудок. Все эти два месяца, каждый день я только и думаю, что о вас! Вера, клянусь, со мной вы ни в чем не будите знать нужды! Я исполню любой ваш каприз, предугадаю любое ваше желание! Вы никогда не пожалеете о том, что стали моей женой! Для графини Платовой не будет ничего не возможного!

Слушая графа, ни один мускул не дрогнул на лице Веры. Она лишь слегка закусила нижнюю губу и устремила взор на образа.

Глава 30.

– Ну, слава Богу! Одну сосватали, – сказала Ольга Андреевна, поднося ко рту чашку чая.

– Второй еще и рано, – ответил Петр Иванович, говоря о младшей дочери, тринадцатилетней Ксюше.

– Ты знаешь Петя, в последние дни меня очень беспокоит Вера. Уж не больна ли она?

– Не вижу причин для беспокойства. Наша дочь вполне здорова, это всего лишь предсвадебное волнение. Оно свойственно каждой девушке. Вспомни себя перед нашей свадьбой.

Петр Иванович улыбнулся и, взяв трость, встал из-за стола. Поцеловав руку жене, он сказал:

– Уже поздно, я завершу свои дела в кабинете, а ты ступай спать.

Оставшись в столовой одна, Ольга Андреевна позвонила в колокольчик и через несколько секунд на этот звонок пришла Чадина Маша. Она выглядела измученной и исхудавшей.

– Изволили звать, Ольга Андреевна? – спросила она.

– Разве Вера Петровна не изволит спуститься на ужин?

– Вере Петровне нездоровится, просили не беспокоить, – ответила Маша.

– Ну, хорошо, ступай.

В усадьбе Сенявиных один за другим стал гаснуть свет в окнах. На Богоявленское спустилась ночь. Улицы опустели, затих звонкий девичей смех, и стихли последние звуки гармони, и только где-то вдали, изредка доносился собачий лай.

Перед сном Ольга Андреевна решила навестить дочь Веру. Войдя в комнату, она застала ее читающей книгу. Уютно склонив голову на спинку кресла и распустив по плечам и груди густые, блестящие, как смоль волосы, Вера не выглядела больной. Подобрав под себя стройные ножки в белых чулочках на подвязках, она выглядела очаровательно. И особую прелесть ее образу придавали пышные, отделанные шитьем закрытые панталоны.

– Вера, ты не спишь? – спросила Ольга Андреевна, закрыв за собой дверь в комнату.

Но Вера ничего не ответила.

– Вера? – снова спросила Ольга Андреевна.

– Я же просила не беспокоить! Зачем вы пришли, мама? – нервно ответила Вера.

Вера посмотрела на мать глазами полными призрения. Но впрочем, смотреть по-другому она, кажется, и не умела.

– Я только хотела справиться о твоем здоровье, – сказала Ольга Андреевна.

– Ах, будьте покойны маменька, мое здоровье не станет причиной для расторжения помолвки! – нервно ответила Вера.

– И все-таки нервы у тебя расстроены. Пожалуй, я приглашу к тебе лекаря.

– Благодарю за заботу, мама! Но отчего же вы не позаботились спросить моего желания, когда согласились на мое замужество с графом?

– Ах, вот в чем дело! – возмутилась Ольга Андреевна. – Жених не угодил! Позволь полюбопытствовать, чем же?

– Я не люблю его!

– Да, что ты знаешь о любви? – парировала Ольга Андреевна. – Любовь – это не то, что пишут во французских романчиках. Любовь приходит с годами, с пережитыми вместе испытаниями, с рождением детей. Вот, как зарождается любовь, вот, как она крепнет. И то, что такой блестящий жених, как граф Платов берет тебя в жены – большая честь для нашей семьи!

– Ах, честь?! – гордо выпрямилась Вера, вскочив с кресла. – Не знаю, как вам, а по мне такая честь унизительна!

И сменив том, Вера принялась убеждать мать:

– Да поймите вы, мама, он видит только мою красоту. И красоту мою он купить желает вот этими самыми подарками.

Вера запустила руку в шкатулку, стоящую на ее туалетном столике и достала оттуда горсть украшений. Протянув ладонь с браслетами и перстнями к матери, она затем бросила их на пол. Но Ольга Андреевна спокойно заметила дочери:

– Не в нашем с тобой положении Вера, драгоценностями разбрасываться.

– Ах, вот оно что! – поняла Вера. – Вы нашли верный способ расплатиться с долгами! Да только я вешать на себя ценник не позволю!

И тут же Вера получила пощечину от матери.

– Не благодарная! – крикнула она. – Да ты знаешь, сколько денег стоило составить тебе гардероб? Сколько денег стоит содержать экипаж, твоих лошадей, содержать эту усадьбу и все имение? Скольких расходов требует завод? Сколько стоит дать приличное образование четверым детям? Быть может, ты предпочитаешь продать все это и поселиться в убогой квартирантке, в убогом Воронеже?

Ольга Андреевна была полна гнева. В эти слова она вложила всю свою несостоявшуюся жизнь, в которой, в глубине души винила и Веру, видя в ней супруга Петра Ивановича, не сумевшего дать ей тот уровень жизни, которого она от него ждала.

– Твой дед разорился и все, что удалось унаследовать твоему отцу – эти стены, – развела руками Ольга Андреевна. – Не забывай, ты бесприданница! И все, что у тебя есть – это твоя красота. Но и она быстротечна. Граф Платов – это в первую очередь твой шанс избежать нищеты, которая ждет тебя в будущем, когда ты рада будешь, и ценник на себя повесить.

Но Вера упрямо ответила:

– Я не выйду за него замуж!

– Выйдешь! Или ты мне не дочь! – ответила Ольга Андреевна, захлопнув за собой дверь, выходя из Вериной комнаты.

Вера не могла повлиять на решение родителей. В патриархальной семье Сенявиных мнение родителей было сильнее желаний детей. И все-таки Вера не собиралась сдаваться. Ради тайны, которую она хранила от всех, Вера готова была пойти в своем решении не выходить замуж за графа Платова до конца.

Но вот, Вера снова услышала стук в дверь. На этот раз к ней пришла кухарка Чадина Маша.

– Что тебе нужно? – нервно спросила Вера.

– Это от него, – сказала Маша, протягивая Вере маленький клочок бумаги.

– Спасибо, – сменив тон, ответила Вера. – Ступай!

Прочитав записку, Вера, закрыв глаза, прижала ее к груди и улыбнулась. И уже через несколько минут под окнами княжеского дома промелькнула черная тень. Она быстро проскользнула в сторону парка и потерялась в липовой алее. Пробежав парк, черная тень вышла на пригорок и остановилась. Перед ней на высоком, заснеженном склоне стояла величественная одинокая сосна. Десятки лет, словно страж, несла она свою службу, окидывая взором далекие горизонты, будто готовая предупредить даже малейшую опасность.

И вот черная тень сбросила капюшон, и яркая луна осветила прекрасное, совершенное лицо княжны Веры, а в черных глазах ее засветились звезды. В эту минуту от одинокой сосны отсоединилась еще одна тень, высокая и мужественная. Это был Митька! Ее тайна! Ее любовь!

Вера сделала робкий шаг вперед и направилась ему навстречу. Она закрыла глаза и, не переставая повторяла про себя: «Я должна это сделать! Должна!»

– Вера, где же ты пропадаешь? – тихо спросил Митька.

Не глядя на Митьку, Вера прошла вперед и повернулась к нему спиной. Ей хотелось заткнуть уши или вовсе оглохнуть, только бы не слышать его голос, которому она не могла сопротивляться. Вере предстояло сделать выбор сейчас, в эту самую минуту. Покориться воле родителей и выйти замуж за графа Платова, навсегда забыв о Митьке – своей страстной любви, или расстроить помолвку, чего бы ей это ни стоило, ради иллюзорного, почти не возможного счастья с Митькой.

Митька понял ее терзания и заговорил первым:

– Я знаю. Сестра Манька гутарила на троицу свадьба твоя будет.

Вера понимала ей уже семнадцать лет она княжна и выгоднее жениха, чем граф Платов ей и не найти. Она не видела Митьку уже две недели, избегала встречи с ним и все думала, думала, думала. В какой-то момент ей даже стало казаться, что она сможет свыкнуться с графом и со временем забыть Митьку, как странное наваждение своей юности. Но Вера не смогла обмануть своего сердца. Каждый день, проведенный без Митьки, становился для нее все невыносимей. Она не находила себе места и не в чем не видела радости. Она стала терять интерес к жизни.

Невероятными усилиями Вера заставила себя взять волю в кулак и посмотреть Митьке в глаза. Ах, эти глаза! Любимые васильковые глаза! Сколько же в них нежности и добра. А эти кудри, обожаемые черные кудри! Это мужественное лицо, эта стать! Вера опустила голову ему на грудь, услышала, как стучит его сердце. А Митька обнял Веру в ответ и все для нее тут же прояснилось. Все встало на свои места. Вера совершенно точно поняла, нет ничего на свете такого, что могло бы заставить ее расстаться с Митькой.

На Веру нахлынули воспоминания. Она вспомнила вечер, когда впервые заметила его взгляд в темноте зала, как забавляло ее потом наблюдать за ним украдкой. Вспомнила, как стучало его сердце в тот день, когда он спас ей жизнь, пересадив на своего коня. Вот точно так же, как сейчас стучало его сердце. Вспомнила, как шутя, подарила ему свой портрет, а он потерял его под калиткой Митрофана Спиридоновича. Как долго она потом пыталась гнать от себя мысли о нем, справиться с чувствами, но все оказалось тщетно. И вот уже год, как она и дня не может прожить без Митьки и даже при всем ее образовании, она не знала таких слов, которыми можно было сказать, как сильно она его любит.

– Этой свадьбы не будет! – тихо, но уверенно сказала Вера. – Еще не знаю как, но я сделаю все, и этой свадьбы не будет.

Митька лишь тяжело вздохнул и еще крепче обнял Веру. Домой он вернулся задумчивый и угрюмый. Маша не спала. Долгое время она не засыпала пока не вернется домой пьяница-отец, но вот он сгинул на каторге на веки вечные, а Маше спокойнее жить не стало. Повзрослел любимый брат Митька и Машино сердце болело уже о нем. Теперь она не засыпала, пока не убедится, что он дома.

– Вечерять будешь? – спросила Маша

– Надо ей все сказать, – будто не слыша сестру, сказал Митька. – Нехай она выходит за графа, с ним она ладно жить будет.

– Митька, ты никак белены объелся? Чего мелишь-то? – удивилась Маша.

– Я ей все одно не ровня. Да и не хочу я.

– Уж не лихорадка ли тебя взяла? – все не верила своим ушам Маша.

– Ну, зачем, Маня? Ведь не люба она мне!

– Как?!

– Да – хороша, да – умна, я за нее хучь на каторгу, хучь на плаху, но не люба она мне, не люба! – крикнул Митька, и тут же опустив голову на руки, повалился на кровать.

Маша села рядом с братом и ласково, как в детстве погладила его по голове.

– Митька – ты Митька, – также ласково сказала она. – Ты вот послухай лучше, чего я тебе скажу. Тебе только двадцатый годок пошел и жизню энту ты еще не знаешь. Я вот в свои двадцать три уж хлебнула досыта. Любовь, что? Ее с кашей-то не съешь. Да и не женить я тебя на ней хочу. А опозорить, так с нее не убудет. Тогда-то князю крутись не крутись, а позор дочери прикрыть придется, заплатит столько, сколько положим. А тогда уж нам и сам черт не брат, уедем хучь в Воронеж, хучь дальше. И заживем мы сызнова! По-человечьи заживем! Будя нам на кровососов энтих спины гнуть! Авось и мы люди! Ты же сам мне то обещал.

– Что ты, Маня? – испугался Митька. – Не то я тебе обещал! Мне же чудилось, кубыть люба она мне. И уехать я с ней обещался, чтобы ты, я и Вера. А вот так – нет! Не по-людски это!

– Ну, ладно Митька, погутарили и будя. Утро-то оно вечера мудренее.

Маша задула свечу и улеглась на печи. Решимость Митьки не действовать по ее совету сильно взволновала Машу, но отказываться от своего плана она не намеревалась. Маша знала, что Митька сильно привязан к ней и потому рано или поздно он поддастся на ее уговоры. Ее ненависть к семьям Сенявиных и Мищенко с каждым днем все крепла. Видя их богатство, сравнивая их праздную жизнь со своим тяжелым трудом и скудным существованием, разобиженная на свою не устроенную бабью долю, Маша не оставила в своем сердце ни капли сострадания к своим хозяевам.

Глава 31.

С приходом новой весны, как природа изменилась и Вера. Она словно оттаяла ото льда, словно очнулась после долгой болезни. Исчезли грусть и меланхолия, и на прекрасном ее лице появилась улыбка. Вера снова вернулась к привычному для себя образу жизни и кажется, даже сделалась приветливее, чем была прежде. Теперь она с подчеркнутым уважением принимала своего жениха – графа Платова, с несвойственной для себя теплотой обращалась с Чадиной Машей и даже распорядилась перевести ее из кухарки в штат личной прислуги, и не один день ее теперь не обходился без встречи со старшей дочерью Митрофана Спиридоновича Мищенко Глашей. Вера вдруг сама потянулась к ней, и они сделались настоящими подругами, вместе гуляли, вместе пили чай, вместе совершали конные прогулки. Днем Вера учила Глашу правильно говорить, одеваться, советовала необходимые для чтения книги. Не оставляла она Глашу и вечерами. Вывела ее в высший воронежский свет в дворянском собрании, сажала в свою ложу в театре и самое главное – представила графу Платову, как ближайшую подругу.

Глаша терялась в тени Вериной красоты. Ее, скромную и нескладную, почти не замечали, и все-таки она была счастлива. Глаша полюбила Веру, как сестру, восхищалась ее красотой, восторгалась ее умом и ценила доверие Веры. На правах близкой подруги она присутствовала при каждой встрече Веры с женихом. Пользуясь абсолютным доверием обоих Глаша и сама не заметила, как стала незаменимым связующим звеном в их отношениях, ведь оба доверяли ей свои тайные мысли, свою любовь и свои сомнения, свои переживания и восторги, часто обращались за советом к искренней и бескорыстной Глаше.

– Ах, Глаша, смогу ли я стать хорошей женой для графа? – сомневалась Вера.

И Глаша принималась успокаивать подругу, помогала развеять сомнения.

– Ах, Глаша, достоин ли я княжны? Как благодарить Бога за счастье быть мужем Веры?

Глаша утешала и графа. И ни разу не помыслила она не о чем дурном. Хотя порой, оставаясь в одиночестве нет-нет, да и пожелает себе такой же счастливой судьбы, как у Веры. Пожелает такого же жениха, любящего и благородного, но взглянув на себя в зеркало, погонит эти мысли прочь. Но вот в день сговора, на котором Петру Ивановичу предстояло представить собравшимся гостям графа Платова и Веру, как жениха и невесту объявив о помолвке, на балу в доме Сенявиных, случилось то, о чем никто и помыслить не мог.

Увлекшись доверительной беседой Платов и Глаша даже не заметили, как оказались совершенно одни в закрытой комнате. Потеряв бдительность, они и не поняли, как же так вышло, что все гости вдруг исчезли? Чьими руками были закрыты тяжелые двери комнаты в доме Сенявиных? Но бесспорно эти руки принадлежали кому-то с очень острым и расчетливым умом, с жестоким и холодным сердцем. И как так вышло, что именно Петр Иванович открыл двери этой комнаты? Какой уловкой этот кто-то привел его туда? Искать ответы на эти вопросы было уже бессмысленно. Как не пытался оправдаться молодой граф Платов, как не пытался убедить в своей не виновности, такой «оплеухи» князь Петр Иванович Сенявин простить не мог. Тут же граф Платов и Глаша были обвинены в порочной связи и предательстве по отношению к Вере. Честь дочери для Петра Ивановича была свята.

– Его счастье, что время нынче переменилось, – кричал он взбешенный. И казалось, что искры летели из наполненных гневом темно-карих глаз князя. – Я бы его на дуэль вызвал.

Не возможно было вымолить прощение и у «преданной» невесты. Вера отказывалась принимать даже письма Платова.

Так, за несколько недель до свадьбы, помолвка была расторгнута. Убитому горем Платову ничего не оставалось, как продать свое имение и навсегда покинуть места, где все напоминало о его несчастной любви и неоправданных надеждах. Но самым скверным сделалось положение Глаши. Платов уехал, не удосужившись ни слова сказать в оправдание ни в чем не повинной девушки. Что расценилось в обществе, как доказательство ее вины. По всему уезду мгновенно разнесся слух о нравственном падении семнадцатилетней Глафиры Мищенко.

Рыдая, Глаша пыталась объясниться с Верой, но та не слушая ее, захлопнула перед лицом дверь. Глаша попыталась найти защиты в семье, но и там к ее удивлению, случившемуся оказались рады. Радовался брат Арсений, вернувшейся возможности хоть иногда видеть Веру и вздыхать о любви под ее окнами, даже строгий отец, Митрофан Спиридонович и тот радовался, нахваливая старшую дочь, что сохранила ему шанс породниться через Арсения с княжеской семьей Синявиных. Так, выставленная на всеобщее посмешище, беззащитная, она была вынуждена закрыться в своей спальне и днями напролет замаливать грех, которого не совершала.

А Богоявленцы, опасаясь гнева Митрофана Спиридоновича, не решались судачить о Глаше открыто, но между собой частенько сплетничали о том, как развратную девку любовник бросил и, как приличные хлопцы теперь стороной обходят опозоренную и обманутую дочь Митрофана Спиридоновича Мищенко. А вечерами, будто нарочно под окнами их дома раздавалась громкая песня:

Ехали казаки из Дону до дому

Пидманули Галю забрали с собою.

Ой, ты Галю, Галю молодая

Пидманули Галю забрали с собою.

Ой, поидем Галю з нами казаками

Краще тобе будет чим у ридми мами.

Ой, ты Галю, Галю молодая

Краше тебе будет чим у ридми мами.

Галю согласилась з нами подчипилась

Тай повизли Галю темними лэсами.

Ой, ты Галю, Галю молодая

Тай повизли Галю темними лэсами.

Визли, визли Галю темными лэсами

Привизали Галю до сосны косами.

Ой, ты Галю, Галю молодая

Привизали Галю до сосны косами…

Но не прошло и месяца, как возле дома Мищенко появилась неожиданная гостья. Веселая, словно ничего и не произошло и, как всегда ослепительная Вера, приехала верхом так, словно и не было никакого скандала. Увидев на пороге дома Арсения, она надменно кивнула ему и потребовала вызвать Глашу. Арсений, обрадованный визитом обожаемой Веры, покорно послушался. Радость от того, что Вера расторгла помолвку, до сих пор не отпускала его. Окрыленный словно подаренным ему шансом, он не смог ни слова сказать в защиту сестры.

Глаша, бледная и исхудавшая, затравленная, как зверь вышла к Вере в надежде на примирение с подругой. В надежде на объяснения, которые помогут снять с нее все обвинения в предательстве, которого она не совершала. Но слова Веры, которую еще совсем недавно она считала едва ли не сестрой, растоптали несчастную Глашу сильнее прежнего.

– Твое неожиданное предательство, бесконечно огорчило меня, Глаша. Но я не держу на тебя зла за ту порочную связь с человеком, который имел честь называться моим женихом. Я умею прощать, потому и пришла к тебе.

Услышав эти безапелляционные обвинения, Глаша с трудом нашла в себе силы дойти до дома, рыдания душили ее. От обиды она не смогла найти не одного слова в свою защиту. А торжествующая Вера направилась было к лошади, как неожиданный холод обдал ее спину и голову. Обернувшись, она едва успела увернуться от брошенного в нее ведра.

– Объявишься еще на нашем базу, убью! – хрипловатый голосок прозвучал с особенной злостью.

Облитая до головы ледяной колодезной водой, Вера оторопела. Она даже испугалась этих искрящихся ненавистью, зеленых глаз одиннадцатилетней девочки. О, эта Злата! Она не то, что Глаша и Арсений, она имела другой нрав. Она имела беспредельную смелость и силу своего отца, Митрофана Спиридоновича Мищенко. Она была способна на многое, эта маленькая девочка, единственная вставшая на защиту сестры. Единственная из Мищенко, для кого честь семьи всегда будет дороже любых денег, связей, любой выгоды. Злата – маленький враг Веры, с этого дня и навсегда.

И все-таки, случившийся скандал не сделал чести и самой княжне Вере. Поэтому вся семья Сенявиных, желая переждать, когда поутихнут страсти вокруг расторгнутой помолвки, подальше от Богоявленского, на долгие полгода перебралась в Крым, где о случившемся никто не знал. С особенной радостью воспринял известие об отъезде Веры Митька. Он один смог разгадать, что все произошедшее было тонко продуманным и холодно спланированным замыслом расчетливой Веры. Безумная ее любовь к Митьке, погубившая уже не одного человека, стала не на шутку пугать его.

Глава 32.

Воскресное петербургское утро. Блестящий снег под ногами и ледяной пронизывающий ветер. Уткнув лицо в ворот юнкерской шинели, юный князь Андрей Сенявин шел через Александровский сад в гости к своему любимому дядьке Михаэлю Нейгону. Андрей практически каждое воскресенье навещал его дом, но каждый раз проходя Александровский сад его не покидало чувство тревоги и озноб пронизывал тело. Уже семь лет прошло с того дня, как Андрей стал свидетелем страшных событий кровавого воскресенья развернувшихся здесь, а ужасная картинка стояла перед глазами, как живая. Стоило закрыть глаза, и он вновь видел лица людей, перекошенные болью, портреты, кресты, слышал истошные крики и оглушающие пушечные залпы и выстрелы.

Чем старше становился Андрей, тем отчетливее понимал он всю тяжесть произошедшей трагедии, тем мучительнее становилась боль от ее непоправимости, и тверже чувство ответственности в голове этого шестнадцатилетнего юноши за народ, защищать который он, как и все его предки, избрал делом своей жизни.

Те смутные дни внесли в умы большое смятение. И Андрей, каким-то шестым чувством осознавал, что жизнь в стране теперь будет меняться, но, как именно он и представить себе мог. Вряд ли мог представить и его отец, переживший с ним вместе трагедию кровавого воскресенья, вряд ли мог представить и Михаэль Нейгон, защищавший в тот день Зимний дворец на баррикадах, и на пороге дома которого уже стоял Андрей.

Андрей продрог на морозе, а в просторной квартире Михаэля Федоровича было тепло, тихо, и только потрескивали паленья в камине, да в зале музицировала на фортепьяно юная дочь Михаэля и Марты, Натали. Увидев Андрея, она ласково улыбнулась. Во всем облике Натали была какая-то поэтическая загадочность.

– Андрей! Здравствуй, мой мальчик! – обрадовался Михаэль, увидев на пороге своего кабинета белокурого, утонченного Андрея с задумчивыми серыми глазами.

Он привязался к мальчику, как к родному сыну и принимал самое живое участие в его судьбе.

– Наконец – то, ты пришел, – добавил Михаэль. – Мы ждали тебя. Мне наконец-то удалось разыскать своего боевого товарища, о котором я много рассказывал твоему отцу. И вот он здесь. Я сию же минуту хочу представить вас друг другу.

Поприветствовав Андрея, Михаэль тут же обратился к своему гостю, сидящему в кресле у камина:

– Вот Алексей Валерьевич, рекомендую – князь Андрей Петрович Сенявин, сын моего близкого друга Петра Ивановича, о котором я много тебе говорил, и, несомненно, будущее России.

От такого представления Андрей сильно засмущался и, глядя в глаза незнакомцу только покраснел и робко сказал:

– Очень рад!

– Да, Алексей Валерьевич, это верно! Я точно знаю, что таким юношам суждено стать опорой и славой Российской Империи.

Но не один мускул не шевельнулся на строгом лице незнакомца, а светло-карие глаза его казалось, смотрели в самое сердце. Андрей понял, что Алексей Валерьевич был появлению Андрея, прервавшему его разговор с Михаэлем Федоровичем, не рад. И все-таки он учтиво ответил:

– Дай- то Бог!

И переведя взгляд на Михаэля, Алексей Валерьевич продолжил прерванный разговор:

– Мне также доводилось слышать подобные разговоры о «маленькой победоносной войне». Едва ли с этим можно согласиться. Не стоит забывать, что первый залп на этой войне, где мы с вами едва ли не оставили свои жизни, был сделан японцами. И то, что эта война являлась попыткой уйти от реформ также маловероятно, ибо, как мы видим, затея эта не только не удалась, но и привела к тому, что страна сорвалась в революционную бездну, сделав реформирование политического строя неизбежным.

Андрей тихонько уселся в углу кабинета, чтобы не мешать и слушал Алексея Валерьевича, открыв рот, стараясь запомнить каждое слово, сказанное им. Тихий, но твердый голос нового знакомого имел на Андрея магическое воздействие. Ему невозможно было не верить, с ним невозможно было спорить, его немыслимо было перебить.

– Не может быть, чтобы у России не было выхода из этой бездны? – набравшись храбрости, решился вмешаться в разговор Андрей. Но увидев на себе, будто насмехающийся, взгляд Алексея Валерьевича тут же пожалел о сказанном и готов был провалиться на месте от стыда за этот глупый и, как ему показалось, неуместный вопрос.

– Пути выхода, безусловно, есть, мой мальчик, – поддержал Андрея Михаэль. – Только какие пути – вот вопрос. На мой взгляд, это должна быть контрреволюция сверху. И в какой-то степени она осуществляется – разгон II Государственной Думы – довольно отчетливый пример. Однако большего правительство, пока не хочет позволить.

– Или продолжение революции снизу, – парировал Алексей Валерьевич. – Вот какой путь на сегодняшний день представляется более реальным.

Андрей несколько раз, по словам повторил про себя сказанное Алексеем Валерьевичем предложение и был рад, что тот поддержал заданную им тему разговора. Для Андрея это значило, что не такой уж и глупый вопрос он задал, что он может быть достойным собеседником для этих умных, героических мужчин. Окрыленный этими мыслями, Андрей продолжил разговор:

– Выходит, что необходимо поддерживать низы? То есть крестьянство, составляющее большую часть нашего населения? Но либеральные издания утверждают, что невозможно усовершенствовать форму землевладения, решать аграрные проблемы без предварительного перехода от существующего строя, больше, как они утверждают, напоминающего рабство к полной свободе.

– Отчасти они правы, мой мальчик, – поддержал эту мысль Михаэль. – Вот и Витте считал, что все изменения в общественной и государственной жизни нужно начинать с изменения политического строя. Но так полагал Витте. Столыпин же напротив, полагал, что перемены в политическом строе, в государстве, не суть главное, но его речь, произнесенная в Государственной Думе в ноябре 1907 года, признаюсь, заставила меня аплодировать ему. Петр Аркадьевич сказал: «Пока крестьянин беден, не обладает личной земельной собственностью, пока он находится в тисках общины, он остается рабом, и никакой писанный закон не даст ему блага гражданской свободы».

– Богатое крестьянство служит везде лучшей опорой порядка, – также процитировал речь Столыпина Андрей.

– Противникам государственности нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия! – добавил цитату столыпинской речи и Алексей Валерьевич.

– Браво господа! – иронично подытожил он. – Право мы можем составить клуб Сталыпинистов.

– Я убежден господа, потеря такого деятеля, как Петр Аркадьевич Столыпин – невосполнимая потеря для государства, – искренне загрустил Андрей.

Этот день, проведенный в доме Михаэля, вызвал у Андрея невероятный всплеск радости, связанной со знакомством с Алексеем Валерьевичем. Он, воспитанный на преданиях о «Вещем» Олеге и Добрыне Никитиче, славных подвигах князя Святослава, Александра «Невского», Дмитрия «Донского» и Владимира «Серпуховского», изучавший историю средних веков на походах Михаила Воротынского, атамана Ермака и Дмитрия Пожарского, как «Отче наш» заучивший тактику и стратегию ведения боя своих кумиров Ласси, Суворова, Ушакова, Багратиона, Милорадовича, Нахимова, Корнилова, Скобелева и конечно своих предков Сенявиных, просто не мог не восхититься Алексеем Валерьевичем, георгиевским кавалером, героем Мукдена. Теперь Андрей пользовался всякой возможностью, чтобы прийти к Михаэлю в дом и может быть встретить там этого необыкновенного человека. И чем больше Андрей узнавал его, тем больше восторгался им.

Тридцатичетырехлетний Алексей Валерьевич Серебрянов был родом хоть и из обедневших, но потомственных дворян. С раннего детства он отличался очень слабым здоровьем и долгое время речь о военной карьере для него даже не шла. Но, окончив гимназию с отличаем, он поступил в Пажеский Его Императорского Величества корпус. И этим своим решением он пошел наперекор воле семьи, впервые проявив, отличавший его от многих сверстников, стальной характер и несокрушимую волю.

При рождении вытащенный из утробы матери щипцами он жил наперегонки со смертью и совершенно ничего не боялся. Порой казалось даже, что сама смерть боится его, настолько все ему было нипочём. Невзирая на субтильность, он всегда умел защитить и себя и товарищей. Даже в Пажеском корпусе его боялись. В одной из драк он не побоялся схватить голой рукой лезвие ножа, чем не на шутку напугал обидчиков, вынужденных отступить.

По экзамену Алексей Валерьевич был произведен в корнеты и назначен на службу в Варшавский военный округ. Там он, убежденный монархист и дворянин до мозга костей, выделялся из общей массы местной знати. Но за эту смелость – демонстрировать свою русскость в варшавском высшем обществе, а также за знание множества европейских языков, в том числе польского, был принят в высшем свете Варшавы. Оттуда он и был, по собственному почину, отправлен на Дальний Восток, только уже в звании поручика, в самом начале Русско-Японской войны. К сожалению, именно здесь, он лицом к лицу столкнулся и с другого рода офицерами, не такими, как он, как Михаэль Нейгон. Здесь он столкнулся с офицерами не боевыми, а штабными, нераспорядительными, подменяющими настоящую боевую работу постоянными совещаниями по «выработке плана действий», в то время, когда в войсках царило паникерство. С тех пор Алексей Валерьевич не признавал никакого начальства и не имел никаких авторитетов, отчего продвижение его по службе всегда будет затормаживаться. Но даже самые злые языки подтверждали – Алексей Валерьевич отличается невероятной личной храбростью и он доказал это в печально известном мукденском сражении, где постоянно находился под огнем противника, рискуя жизнью, но являясь образцом, по которому старались ровняться и другие. За это сражение он был отмечен орденом святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», и званием штаб-ротмистра.

А уже через год после окончания войны Алексей Валерьевич поступил в офицерскую кавалерийскую школу, по окончании которой в 1908 году получил в командование эскадрон и чин ротмистра в почетной 2-й гвардейской кавалерийской дивизии.

Строгий, требовательный, но справедливый, исключительной храбрости на поле брани, вне службы обаятельный он был не только гордостью своей роты и подчиненных, он стал и любимцем женщин петербургского света. Его характеру точно соответствовала и его внешность, высокий, худощавый с немного резкими чертами мужественного лица. Он часто выглядел задумчивым, а его тонкие губы, сложенные будто в сдержанном негодовании, казалось от рождения не знали улыбки. Выделяла его и уверенная походка, и прямая осанка, и такая характерная особенность при всякой возможности носить расстегнутой шинель с поднятым воротником.

Андрей быстро привязался к Алексею Валерьевичу. Его, конечно же, тянуло к этому сильному, уверенному в себе человеку. Андрей во многом старался брать с него пример и многому у него учился, расспрашивая об армии, о прошедшей русско-японской войне. На радость Андрея, Алексей Валерьевич был к нему благосклонен, поняв и полюбив его добрую, честную, по-юношески восторженную душу.

– И все-таки, как вам с Михаэлем Фёдоровичем удалось найти друг друга, после Мукдена? – спросил однажды Андрей Алексея Валерьевича.

– Мы встретились случайно, на Высочайшем приеме Георгиевских кавалеров в Зимнем дворце, и как видишь, более связи не теряем.

– Позвольте спросить? – засмущался Андрей. – Верно ли говорят, будто на одном из таких приемов, поссорившись с офицером высшего чина, вы выбросили того в окно?

– Вот уж и впрямь, живучи мифы, – сдержанно улыбнулся Алексей Валерьевич. – И не высшего чина был офицер, и не на приеме. Это случилось еще в Варшаве. Право, я уже и забыл о том инциденте.

– И вы никогда-никогда не прислушиваетесь к мнению других людей?

– Отчего же? К мнению людей практики, я весьма охотно прислушиваюсь, – уверенно ответил Алексей Валерьевич. – Прислушиваюсь к мнению Михаэля Федоровича, потому, как вижу, какая громадная работоспособность заложена в нем, пунктуальность при выполнении работы. Как близко к сердцу принимает он проблемы своих солдат, как всегда старается помочь им. Ко всем вопросам он относится чрезвычайно вдумчиво. Командир для солдата, Андрей, это все равно, что отец. Ни в одной гимназии, ни в одной академии этому не научат. Это быстро осознается на практике. Посуди сам, сколько сил, терпения и любви нужно вложить, чтобы сделать из простого крестьянского мужика, не умеющего ни писать, ни читать, солдата, боеспособную единицу. А солдат должен быть одет, обут, сыт. И это тоже задача командира, следить, чтобы новую форму не разворовывали, чтобы провиант был съедобен, ротные артельщики и кашевары не присваивали приварочные и чайные деньги.

В силу своей романтической юности о солдатском быте Андрей задумывался меньше всего, и эти слова Алексея Валерьевича стали для него большим откровением.

– Да-да, друг мой, – продолжил Алексей Валерьевич. – Зачастую это головная боль командира, как изыскать возможность закупить мясо, капусту, горох, картофель, яйца и масло, соль. И плох тот командир, который относится к таким вещам пренебрежительно.

В общении с Алексеем Валерьевичем Андрею казалось, что он не по годам взрослел и ему это нравилось. Однажды придя к Михаэлю Федоровичу, Андрей не застал у него Алексея Валерьевича, и очень от того расстроился.

– Андрей, а хотите, я научу вас раскладывать пасьянс? – увидев расстроенного Андрея, предложила Натали.

– Что же, изволь, – улыбнулся этой детской наивности Андрей.

И в самом деле, общение с очаровательной двенадцатилетней дочерью Михаэля, спасало Андрея в его одиночестве. Так напоминала она ему, своей детской искренностью обожаемую сестру Ксюшу, общением с которой Андрей был обделен из-за разделяющего их расстояния. Напоминала она о любимом Богоявленском, которого Андрей никогда не забывал. Вот и сейчас раскладывая пасьянс с Натали, он думал о доме, о своей семье. Как они там? Все ли здоровы? Все ли у них ладно?

Глава 33.

Митьку разбудил осторожный стук в окно. Он посмотрел на ходики, стрелки показывали полночь. Открыв дверь, Митька вгляделся в темноту. На улице было холодно и сыро, но уже пахло весной.

– Кто здесь? – спросил Митька.

– Это я, – тихо, почти шёпотом ответил такой знакомый женский голос.

– Верка?!

Не мешкая, Митька схватил ее за руку и втолкнул в дом, после чего внимательно оглядевшись, закрыл дверь и плотно задернул занавески на окнах.

– Ох, и дурная же ты Верка! А кабы кто увидал тебя, да угадал? Да в такую-то пору! – строго сказал Митька.

Но Вера обняла Митьку, и крепко-крепко прижавшись к его груди все также тихо, почти шепотом ответила:

– Меня Маша провела. Никто не видел!

– Ох, уж мне эта Маша! – недовольно пробормотал Митька.

Маша не отступится от своей затеи, Митька это хорошо понимал и про себя злился на сестру. Но ссориться с Машей он не хотел, потому, что сильно любил ее – единственного родного человека, заменившую ему мать.

А Вера, впервые оказавшись в этом маленьком домике своего любимого Митьки, сразу почувствовала себя здесь необыкновенно легко и спокойно. Не взирая на всю свою избалованность роскошью и богатыми интерьерами, ей очень понравилась та простота и уют, которые она здесь увидела. И эта божница, имевшая несколько икон в богатых серебряных окладах, находящаяся в переднем углу комнаты, и маленькая зажженная лампада перед ней, и прялка в спальне, за которой долгими зимними вечерами пряла свою пряжу Маша, и большая кровать с высокой периной и перьевой подушкой, все в этом доме очаровывало Веру.

В эту ночь она была полна смелости и решимости. И, готовая пойти на любое преступление только бы оказаться в объятиях своего любимого Митьки, легко и непринужденно сбросила с себя лиловое бархатное платье, обнажив восхитительной красоты юное тело.

– Дуреха ты дуреха! – пытался вразумить ее Митька. – Всю жизнь ведь жалеть будешь!

– Люблю! – шептала в ответ Вера, покрывая Митьку жаркими поцелуями.

И понимая всю опасность, которая могла постигнуть его за связь с княжной, разве мог Митька сопротивляться этой манящей красоте, этому совершенству?

Ночь летела, как пущенная стрела и Вере уже нужно было уходить, но Митька не торопился будить ее. Он вдыхал ее запах, гладил волосы и запоминал ее лицо, нежное и умиротворенное. Митька понимал, что отныне они крепко связаны, и он несет ответственность за нее, но больше в его сердце к Вере ничего не изменилось. Глядя на нее спящую, он думал только о том, что если бы она была такой всегда, наивной, беззащитной девушкой, а не властной, жестокой княжной, тогда быть может однажды он и смог бы ее полюбить.

Глава 34.

Вот минул с той ночи месяц, за ним, второй, третий. В Богоявленском установилась жаркая, летняя погода. С самого утра Вера заперлась в своей комнате с французским романом в руках, но читать не выходило. Который уж раз начинала она читать одно и то же предложение, но мысли ее тут же улетали далеко. Все ее мысли были о Митьке.

Вера твердо решила, что ее первая ночь будет отдана только любимому Митьке, еще в пору сватовства с графом Платовым. Тогда, когда угроза жизни с нелюбимым человеком была так близка, она всем своим существом ощутила отвращение к другим мужчинам, и выбор для нее встал только один – или Митька или могила. Но после той счастливой ночи, кажется, что Вера вовсе потеряла рассудок. Теперь ей двигала не только любовь, но и безудержная ревность. Ревность, не знающая границ и не приемлющая компромиссов. В эти три месяца со двора Сенявиных исчезли все мало-мальски привлекательные девушки, которые были так увлечены красавцем Митькой, и которыми тот в свою очередь отнюдь не пренебрегал. Вера готова была не просто их прогнать, лишив работы, но и вовсе уничтожить, если б это только было в ее власти. Она хотела контролировать каждый Митькин шаг и каждое его движение, но, не имея такой возможности из-за необходимости держать свою любовь в тайне, кажется, медленно сходила с ума. Часто, подолгу сидела она, устремив печальный взгляд в одну точку. И все думала, думала, думала. Печаль сдавливала ей грудь, а глаза застилали слезы. Какое может быть будущее у ее любви? Быть может, им удастся держать свой роман в тайне еще год, два года, но шило в мешке не утаишь, и о них узнает отец, мать. А не узнают сами, так донесут. Ну, хотя бы Митрофан Спиридонович. Этот пес все чует за версту, носом землю роет, и не остановится, покуда не сосватает Вере своего непутевого Сеньку. А возможно ли получить благословление отца на свадьбу с Митькой? Нет, это совершенно исключено. За простолюдина ни за что не отдаст! Слишком большой позор для их благородной княжеской семьи. Что же тогда остается? Бежать? Вера закрыла глаза и представила любимые черты Митькиного лица, его мужественные широкие скулы, васильковые глаза, его темно-русые шелковистые кудри. Да, Вера готова была бежать за ним куда угодно, в Воронеж так в Воронеж, в Сибирь так в Сибирь! Хоть в самые дальние края. Но что же Митька?

А Митька строго настрого запретил ей рассказывать, кому бы то ни было об их тайном романе и свиданиях украдкой, особенно Маше. Он не любил Веру, но пойти на подлость не мог. За себя он не боялся. И в самом деле, что ему может сделать Петр Иванович? Прогнать со двора, спустить собак, придать суду и отправить на каторгу? Да и черт с ним! Но хорошо зная о намерениях своей сестры, тщательно оберегал честь возлюбленной. Но и только. И Вера это чувствовала. От этой невзаимной любви ее злость становилась все более невыносимой для окружающих. И доставалось не только дворне, которую она легко могла унизить и оскорбить, доставалось и родной сестре Ксюше и без того всегда не любимой. Но младшая княжна Сенявина, расцветающая не по дням, старалась не принимать близко к сердцу не понятную для нее злость сестры.

Ксюша была легка, как ветер. Озорная, белокурая она являла собой предмет обожания для каждого, кто хоть на минуту оказывался рядом с ней. И только Вера не любила ее. Почему? А причин для этого у нее было предостаточно. Это была и расцветающая, светлая, теплая красота Ксюши, так отличавшаяся от вечного холода Вериного совершенства. И то, что, не скрывая своего обожания от старшей дочери, княгиня Ольга Андреевна отдавала всю свою любовь только младшей Ксюше. И то, что Андрей, самая сильная привязанность отца, князя Петра Ивановича, – плоть от плоти, воплощение мысли, как часто сам он называл сына, все свои письма из далекого Петербурга неизменно начинал словами: «Моя милая, обожаемая, единственная Ксюша!» Вот и сейчас завидев Ксюшу в тени липовой аллеи и вонзив в спину сестры свой ледяной взгляд, Вера возненавидела ее уже за то, что та обернулась и озарила весь парк своей лучезарной улыбкой.

А Ксюша, словно ничего и не замечала. Ей было просто не интересно тратить свое настроение, на чью бы то ни было злость. И ведь куда лучше было прогуляться по лугу, где стрекочут кузнечики, и пахнет чабрецом, а где-то вдалеке звучит тихая песня косивших траву крестьян. И вокруг все так хорошо, спокойно, ясно и тепло, и вся ее счастливая жизнь еще впереди и все в ней возможно. Ксюша хотела и умела любить жизнь и все, что эту жизнь наполняло. А главное она имела огромное желание своей любовью делиться с другими. И еще она верила, что все то хорошее, что наполняет ее сердце сейчас никогда не кончится и дальше будет только лучше.

– А знаешь Васенька, сегодня непременно случится что-то хорошее!– сказала Ксюша, подойдя к Ваське Попову.

Сенокос был в самом разгаре, и никто на Ксюшу особого внимания не обращал. Она всегда запросто общалась с крестьянами в своем имении, чем уже давно никого не удивляла, но за что младшую княжну все особенно любили.

– Это вы почем знаете? – удивился Васька.

– Я так загадала. Ежели встретится первым хороший человек, то непременно будет добрая весть.

– Ох, и стрекоза вы, Ксения Петровна! – радостно заулыбался Васька.

Он уже не один год был влюблен в Ксюшу, и каждое доброе слово от нее делало его счастливым. Он смотрел на Ксюшу и не мог оторваться от ее серых глаз. Вдруг что-то будто сжало его сердце, перебив дыхание, руки его затряслись и, набравшись храбрости, с придыханием он вымолвил:

– Ксюша, дружочка, люба ты мне! Дюже люба! А не то сама не знаешь?

– Что ты Васенька?! – ничуть не смутившись, Ксюша, только рассмеялась в ответ. – Разве можно?!

– Да, вы не боитесь! Я ведь, как гутарят: хоть папаха черна, да душа светла!

– Вам бы, Ксения Петровна, нынче в леваде гулять. Али место тут княжне? – прервал этот едва начавшийся разговор Васькин отец Тишка. – Жара-то, какая стоит! Не дай Бог напечет!

– Ксения Петровна! Ксения Петровна! – подбежала к ним запыхавшаяся Маша. – Письмо там, от Андрей Петровича! Прописал он, кубыть на следующий месяц в гости обещаются! С товарищем!

– Я же говорила! Говорила! Будет добрая весть! – радовалась Ксюша, хлопая в маленькие ладошки.

Она моментально забыла Васькино признание и, сорвавшись с места, легче ветра помчалась домой, схватив за руку Машу.

И тут-то Тишка со всей отцовской любовью принялся лупить Ваську за признание его в любви к Ксюше.

– Ты, никак голову зашиб?! – горячился он. – Так я тебе ее разом вылечу! Ты чего мелишь-то?

– Охолони, батя! – едва уворачивался Васька от отцовых тумаков.

– Я тебя проучу, сукин сын, на княжон заглядываться! – не унимался Тишка. – А не я так князь прознает, на каторге сгноит!

– Митьку-то не сгноил! – в запале крикнул Васька.

– Что Митька? – остановился, держась за сердце Тишка. – Там еще угадать надо, не то, правда, не то брехня.

– Как знаешь батя, а только я от Ксении не почто не отступлюсь! И все одно мне, что за то со мною станется!

Глава 35.

Месяц промчался быстро и вот уже медленно подбирается к Богоявленскому по пыльной дороге пегая лошадёнка. Тихо бурчит себе что-то под нос старый извозчик. Трудно было понять поет ли он грустную песню, пеняет ли на свою нелегкую жизнь, а может просто бормочет что-то во сне. Но, не смотря не на что, этот старик хоть и медленно, но верно вез Андрея к дому. Милому, любимому дому. Не один год прожил Андрей в блестящем Петербурге, а любимей Богоявленского столица ему так и не стала. Все мысли его были устремлены в имение, где прошло счастливое его детство. Где каждый уголок дома помнит его детские шалости, где все также взирают с портретов строгие глаза великих предков, перед которыми нельзя солгать, струсить, уронить достоинство великой своей фамилии.

Погода в этот день стояла сухая и безветренная. Со всех сторон открывались взору давно уже убранные поля, а в воздухе витали тоненькие паутинки и неповторимый запах осени. Как же прекрасно было Богоявленское осенью! Пышное и нарядное, словно укутанное в золото и бархат вставало оно сейчас в памяти Андрея. Ни один дворец мира не смог бы сравниться с этой роскошью русской природы. Андрей жадно вдыхал этот воздух, словно пытаясь запасти его внутри себя на долгие годы вперед. Чтобы в любые невзгоды, которые быть может, ждут его в будущем, давал этот воздух родных мест сил и терпения. И как же хотелось Андрею поделиться своими восторгами с Алексеем Валерьевичем, своим новым, но уже любимым другом, которым он так восхищается. Но тот будто ничего не замечал и сидя в карете рядом с Андреем, кажется дремал. Да, он и представить себе не мог, какую большую роль сыграет в его жизни эта поездка, как изменит она всю его дальнейшую судьбу.

А пока Алексей Валерьевич знал только то, что по-настоящему искренне привязался к Андрею, этому доброму, чистому, искреннему юноше. Он часто повторял: «Андрей, единственный живой человек, среди этого лживого и притворного моего окружения!» Потому, хоть и, не имея к тому большой охоты, но все-таки согласился на уговоры Андрея провести отпуск в его родовом имении.

Также тепло отзывался об Алексее Валерьевиче и Андрей, называл сарматом, спартанцем и своим учителем. Сейчас он сам себя нахваливал за эту отличную идею пригласить друга в свое имение и познакомить с отцом. Он с нетерпением ждал этой минуты, когда познакомит их, подбирал слова, которые смогли бы отразить все краски его восхищения и гордился собой за то, что сумел уговорить Алексея Валерьевича поехать с ним.

« Он непременно понравится отцу, – рассуждал про себя восторженный Андрей. – Ведь и я, и Михаэль Федорович, так гордимся обществом этого человека».

– Воды бы напиться, барин, – сказал очнувшийся от дремы извозчик, завидя на пути колодец «журавль». – А то, когда это еще доберемся.

– Пожалуй, – ответил Андрей.

Подойдя к колодцу, Андрей прочитал венчавшую его надпись: «Люди добрые, испейтя водицы и казаков, бедных пожалейте, грехи им проститя и в молитвах помянитя».

– Оно завсегда так было, что колодцы копали замаливавшие грех, – сказал старый извозчик. – Уж дюже дело энто опасное. Иные обет молчания давали покуда рыли, а иные и вовсе требовали, чтобы во время работы ихней не прерываясь Псалтырь читали.

– И, что же, отпускались грехи? – спросил Алексей Валерьевич старого извозчика.

– А то, как же? Коли вода есть, значит, обет исполнен, значит, принял Господь молитву, простил грех, – ответил тот.

– Как вы полагаете, Алексей Валерьевич, о чем мог думать этот человек пробираясь через меловые и песчаные пласты? Что мог вспоминать? О чем молиться? – задумчиво спросил Андрей.

Алексей Валерьевич ничего не ответил, но на душе его стало смутно. Андрей был еще очень юн, а вот у него, пожалуй, на один колодец грехов уже набралось и сколько-то еще будет впереди?

Дальняя дорога утомляла, но Андрея это не печалило, ведь он знал, что дома его с нетерпение ждут. И он не ошибался. С самого утра в княжеской усадьбе Сенявиных царил настоящий переполох. Горничные готовили спальни, кухарки щипали гусей, разливали по графинам настойки, Ольга Андреевна примеряла новое платье, не отходил от окна Егор, взятый когда-то на воспитание в семью Сенявиных и давно уже ставший членом семьи, ждали и сестры, раскладывая пасьянс на скорое прибытие брата. Но с особенным нетерпением приезда сына ожидал Петр Иванович, ведь шестнадцатилетний Андрей с блеском выдержал приемные экзамены в почетное Павловское Военное училище и теперь он получил название юнкера, а также снаряжение и обмундирование по образцу войсковому и все права состоящих на действительной военной службе. И Петр Иванович был счастлив за сына, ведь теперь перед ним непременно откроется большое будущее, и отец мечтал лишь о том, чтобы его сыну удалось все то, что когда-то не удалось ему. Чтобы карьера сына сложилась удачней, а судьба счастливей.

Обо всем этом думал Петр Иванович в это счастливое утро, и гордость за сына переполняла его сердце. Но вот за окном его кабинета послышались радостные возгласы и, вернувшись из приятной задумчивости, Петр Иванович взял трость и, как можно скорее пошел на улицу, чтобы первым обнять, прижав к груди любимого сына.

И вот на крыльце дома все перемешалось – люди, взгляды, поцелуи, громкий смех. Крепко обнял Андрея Петр Иванович, вот протянула руки к сыну утонченная Ольга Андреевна, красивая и казалось все такая же молодая, вот со счастливым смехом запрыгнул на спину Андрея еще по-детски не сдержанный Егор. Со скоростью ветра сбежала по лестнице Ксюша и бросилась на шею Андрею, покрывая брата поцелуями. Как можно крепче прижав к себе любимую сестру, он целовал в ответ ее родные, серые глазки и белокурые локоны. Спустилась на крыльцо, приветствуя брата, и царственная Вера. Крутилась вокруг и радостная дворня. Но вдруг очнувшись от этой радостной семейной суеты поглотившей его и обняв за плечи одной рукой отца, второй Ксюшу, он подвел их к Алексею Валерьевичу, наблюдавшему за этой счастливой встречей со стороны, и гордо произнес:

– Вот отец, рекомендую – ротмистр Серебрянов Алексей Валерьевич, самый необыкновенный человек из всех встречавшихся мне в жизни! Герой русско-японской войны, дружба которого является для меня великой честью!

– Я много наслышан о вас от своего большого друга Михаэля Нейгона, – поприветствовал гостя Петр Иванович. – Ваш приезд для нашей семьи большая радость, и отныне двери нашего дома всегда открыты для вас!

– А вот Алексей Валерьевич, моя младшая сестра Ксюша!

Ксюша протянула руку гостю, ласково улыбнувшись. Прислонившись губами к ее руке, Алексей Валерьевич вдохнул запах юности и свежести и сердце его словно также помолодело. Ксюше вдруг показалось, что пауза эта затянулась, да еще и на глазах всей семьи:

– Ну, что же мы стоим? Пройдемте скорее в дом! Мы очень, очень вас ждали! – сказала она, и легко и не принужденно взяв Алексея Валерьевича под руку, повела всех в дом.

Глава 36.

В семье Сенявиных Алексея Валерьевича приняли, как родного. Да и ему в Богоявленском все пришлось по душе. Тихая размеренная жизнь, о существовании которой он, кажется, и не подозревал, моментально околдовала его. Прогулки верхом по утрам, чай из дорогого фарфора со свежим вареньем за большим столом вместе с Ольгой Андреевной, долгие задушевные беседы с Петром Ивановичем и Андреем, и любопытные, робкие взгляды юной княжны Ксении. Не полюбил Алексей Валерьевич только Веру. Опытный и искушенный в делах амурных, он видел ее насквозь. Жестокая, циничная и беспринципная, пусть и необыкновенно красивая Вера не возбудила в нем теплых чувств.

На одном из званых обедов в доме Сенявиных, которые с такой любовью принялась устраивать Ольга Андреевна, «угощая» гостей Алексеем Валерьевичем, Вера спросила за общим столом:

– Скажите, Алексей Валерьевич, действительно ли в Японии был такой недостаток провизии, что еженедельно убивали по 250 лошадей?

При этом вопросе за столом повисла тишина. За одним его концом кто-то поперхнулся, за другим гости брезгливо отложили приборы.

– Вера очень впечатлительна, а газеты писали такое, от чего порой и заснуть было не просто, – отозвалась сконфуженная Ольга Андреевна.

Но Вера замерла в ожидании ответа, не сводя с Алексея Валерьевича пытливых глаз.

– Ну, что вы Вера Петровна? При таком убое армия осталась бы вовсе без лошадей, – сдержанно ответил Алексей Валерьевич.

– Не тревожьтесь Вера Петровна, армию спас перелет перепелов, – рассмеялся Митрофан Спиридонович, разрешив конфуз.

– А за строевого коня нынче двести пятьдесят рубликов дают, дороговато вышел бы обед, – уже тише добавил он.

И разговор вернулся в привычное русло, с бесконечными расспросами о жизни в столице, русско-японской войне и общем положении дел в армии, ужасно утомлявшими Алексея Валерьевича, но увлекавшими гостей. Но всегда сдержанный и чрезмерно спокойный Алексей Валерьевич, ничем не выдал своего недовольства, а только незаметно покинул говорливых гостей Сенявинского дома и удалялся в парк, где можно было спокойно насладиться тишиной.

– Но говорят Вы нелюдим, – неожиданно прозвучал у него за спиной чей-то ласковый голосок. – В глуши, в деревне все Вам скучно, А мы… ничем мы не блестим, хоть Вам и рады простодушно.

Алексей Валерьевич обернулся и увидел Ксюшу с томиком Пушкина в руках. Тоненькая, одухотворенная, белокурая, она была словно соткана из воздуха. И на сухом, всегда строгом лице Алексея Валерьевича появилась улыбка, такая легкая и такая естественная. Чарующее обаяние этой девочки не оставило его равнодушным. И Алексей Валерьевич осознал вдруг, насколько рядом с Ксюшей ему уютно и тепло. Остаток вечера они провели вместе, гуляя по парку. Ксюша читала вслух «Евгения Онегина», а Алексей Валерьевич, как старый учитель тихо поправлял ее интонацию. И вот за один этот вечер, проведенный с Ксюшей, он готов был терпеть глупость уездных друзей Ольги Андреевны, провокации Веры. За один этот вечер он был благодарен Андрею, что привез его в свое имение.

На следующее утро, когда еще весь дом спал, сидя за чтением в княжеской библиотеке, стены которой были декорированы темно-зеленым сукном, с большими тяжелыми шкафами для книг с резьбой, и креслами на подиумах с витыми колонночками по углам и с балдахином, к Алексею Валерьевичу пришла Вера.

– Вы верно сердитесь на меня? – спросила она.

– Не имею на то, ни единого повода, – учтиво ответил Алексей Валерьевич.

– Поверьте, я и в мыслях не имела желания поставить вас в неловкое положение, – продолжила разговор Вера, садясь в кресло напротив Алексея Валерьевича.

– Вам опостылело это провинциальное и притворное общество вашей маменьки, не так ли?

– Верно! – улыбнулась Вера.

– Вы имели желание поставить в неловкое положение их, а послужил для этой цели инструментом я.

Он был прав, но Вера приготовилась опровергать этот довод. Алексей Валерьевич отложил книгу, настроившись на долгую беседу. И в самом деле, не случайно же пришла к нему Вера, да и еще и в такую пору, когда разговор их никто не мог услышать. Он смотрел Вере точно в глаза, не робея перед ее красотой. И это отличало его от всех прежних Вериных знакомцев. В комнате повисла звенящая тишина, словно на дуэли и первой нарушила ее Вера.

– Напротив! Вы, сами того не желая приковываете к себе всеобщее внимание, в особенности этих старых куриц, увидевших в вас прекрасную партию для своих дочерей. Ну, еще бы офицер из самого Петербурга, приличное жалование имеете. Такой шанс для них. Все так приторно, притворно и все заранее известно. Сначала они станут приглашать вас в гости, затем последуют тайные письма, слезы в темном парке и вот вы и сами не заметите, как вас объявят женихом. Вы тяготитесь этим, я вижу.

– Ну, а вы решили избавить меня от этой участи?

– Можете считать и так, – улыбнулась Вера.

– И чего же вы хотите взамен?

Не желая лишних церемоний, Алексей Валерьевич круто повернул разговор в откровенное русло, чем изрядно удивил Веру.

– Вы должно быть прилично играете в шахматы, Вера Петровна? – продолжил он.

– Не пробовала.

– Непременно научитесь, из вас выйдет достойнейший соперник! А знаете почему?

– И почему же?

– У вас не женский ум! Хоть это и большая редкость при такой красоте! Я много встречал женщин схожего с вашим ума. О, дай вам волю и из вас вышли бы новые Мессалины и Медичи! Столько в вас для этого злобы и жестокости.

Алексей Валерьевич вскочил с места, и подошел к Вере, взявшись обеими руками за подлокотники ее кресла.

– Чего ты хочешь, княжна? – прошипел он. – Какую партию ведешь?

Из глаз Алексея Валерьевича, словно искры посыпались, а лицо сделалось страшным. И Вера не на шутку испугалась. Как же она так просчиталась? Да, герой Мукдена ротмистр Серябрянов не Пабло и не Платов, его жизнь закалила со всех сторон, и его не сыграть не в одной партии. И Вера от очередного хитрого плана своего отступилась, но разговор этот и свой испуг запомнила хорошо.

– Доброе утро! – неожиданно на пороге библиотеки появилась Ксюша. – Так рано, а вы уже на ногах.

– Да, Ксения Петровна я совершенно потерял сон, и вы не поверите от чего, – сказал Алексей Валерьевич, поцеловав руку Ксюши.

– И от чего же? – удивилась она.

– Не могу найти в вашей картинной галерее портрет адмирала Дмитрия Николаевича. Или, прошу прощения, он не приходится вам родственником?

– Вы просто очень не внимательны, – улыбнулась Ксюша.

– Проводите меня к нему, будьте так любезны, – попросил Алексей Валерьевич.

– Прошу за мной, – радостно согласилась Ксюша и, не оборачиваясь на Веру, они вышли из библиотеки.

– Вот и Дмитрий Николаевич, – сказала Ксюша, подведя Алексея Валерьевича к портрету. – Вы правы, Дмитрий Николаевич приходится нашей семье не прямым предком, но мы бережно храним память о нем. А знаете ли вы, что он изображен на памятнике тысячелетия России?

– Действительно? – удивился Алексей Валерьевич. – Я не знал.

– А вот портрет его сына, Николая Дмитриевича, – продолжила свой рассказ Ксюша. – В его жизни случилась очень большая, но очень печальная история любви. Весной 1827 года он прибыл в Тифлис и встретил свою любовь – Нину Александровну Чавчавадзе. О ней говорили, что она была юна и прекрасна, как ангел. Но чувства Николая Дмитриевича остались без ответа, она отдала свое сердце Грибоедову. Николай Дмитриевич даже сравнивал свои чувства со страданиями Вертера Гетте. Он много достиг, был отмечен многими наградами, но продолжал смертельно тосковать по Тифлису, где пережил наисчастливейшее время. Он мечтал жениться, но признавался, что беда его в том, что другой Ниночки ему не найти. Оставшись в одиночестве, он писал: «Я теперь, как корабль, брошенный воинами, который потерял руль и мачты. Езжу по России и не знаю, где найти себе приюта».

Алексей Валерьевич не смотрел на портрет, он смотрел на Ксюшу и поражался, откуда в ней столько добра, откуда столько света? И, что ее ждет дальше в этом забытом имении, да еще с такой сестрой рядом?

Отныне они много времени проводили вместе: гуляли по берегу Дона, читали вслух стихи, играли в четыре руки на фортепьяно. Ксюша любила петь под аккомпанемент Алексея Валерьевича и раскладывать по дому трогательные послания для него, а потом осторожно наблюдать из-за колонны, как он улыбается, читая их. А еще за семейным чаепитием по вечерам, она обожала слушать его дивные рассказы о далеких краях, в которых он побывал, о людях из незнакомых народов, которых он повидал. В эти минуты она смотрела на него, не отводя своих восторженных серых глаз, и боялась дышать, лишь бы не перебить его, лишь бы не помешать. Засыпая же ночью, думала только о том, чтобы скорее проснуться утром и снова увидеть его.

А по утрам Алексей Валерьевич дарил ей любимые фиалки, покорно носил за ней веера и шали, в которые укутывал при малейшем дуновении ветра. Они были очень разные: открытая, веселая, юная Ксюша и сдержанный, суховатый, замкнутый и умудренный жизнью Алексей Валерьевич. Но их обоих неотвратимо тянуло друг к другу. Здесь в Богоявленском Ксюша практически и не видела других мужчин за исключением отца и брата. И вот появился он, такой мужественный, такой волевой, настоящий герой. То ощущение защищенности, которое Ксюша испытывала рядом с ним, подкупало и опытных женщин, подкупило и ее. И наивная, неопытная она и не заметила, как запылало неведомым огнем ее девичье сердце, как заполнил этот человек все ее мысли и мечты. В своих девичьих грезах она ждала любви, она мечтала о любви, и вот будто темные донские воды это чувство накрыло ее с головой.

Глава 37.

На длинной деревянной скамейке, за красной кирпичной стеной, окружающей княжеские владения сидел Митька, затачивая ножичком сломанную ветку дерева. В его васильковых глазах читалась непривычная озабоченность. Он устал разрываться между двух огней – сестрой Машей и возлюбленной княжной Верой. Устал врать обеим. И думал только о том, как вырваться из этого капкана, в котором оказался, как выпутаться и никого не обидеть. Но зазвучавший звон колоколов, заставил Митьку отвлечься от терзавших его мыслей и тяжело вздохнув перекреститься, подняв глаза на купала. Взглянув на выходивших из церкви Иоанна Богослова односельчан, он заметил, как из этой мерно идущей змейки людей отделился худощавый, невысокого роста молодой человек и направился к нему. Это был Васька, Митька сразу узнал его.

– Здорово ночевали! – сказал он, подходя к Митьке.

– Слава Богу! – невесело ответил тот.

– Че сидишь тут такой ненастный? В церковь, уж который день глаз не кажешь? Отец Прокофий про тебя спрашивал?

– Некогда. Вот молодого князя дожидаюсь, он нонче в Петербург уезжает, надобно до Воронежа отвезть.

– Скоро он! Че же, один едет, али с товарищем своим? – с неподдельным любопытством и озабоченностью спросил Васька.

Слухи о нежной привязанности Ксюши к Алексею Валерьевичу быстро разнеслись по Богоявленскому, и безудержная ревность жгла горячее Васькино сердце.

– Почем я знаю? – ответил Митька. – Сказано княжича отвезть, а остальное не моя забота.

– А, че, правду Сенька гутарит, кубыть Митрофан Спиридоныч, тебя к себе в Рамонь работать звал и даже пятьдесят копеек за день давал?

– Правда, – нехотя ответил Митька.

– А чего ж отказался? Пятьдесят копеек цена дюже хорошая.

– К чему? На службу мне вот-вот. Потому и наниматься не стал.

– А я-то подумал, Веру Петровну оставить боишься, – рассмеялся Васька, не отводя от Митьки пытливых глаз.

Васька уже долгое время допытывался у Митьки правды об отношениях с Верой, слухи о которых множились день ото дня, но тот всегда отмалчивался. Не ответил он и сейчас, но Васька все не унимался.

– Ну, коль на службу, то Митрофан Спиридоныч будет доволен, – рассудил Васька. – Чую он и переманивал тебя отсель, что б от Веркиных глаз подале ты был. Сеньку свого в мужья ей метит, рыжий пес. Да только куда ему, слюнтяю энтому? Не по рылу каравай! А Спиридоныч, гадская морда, все богатеет. Надысь хату свою каменным забором огородил. У всех плетни, а у него, глянь-ка, каменный! Ну, ничего, дай только срок, никакая ограда ему не поможет!

При последних словах Васька выпрямился, и весь словно расцвел. Голос его звучал, громко и уверенно.

– Ты чего мелешь-то? – удивился Митька. – Не пойму я тебя че-то! И Сеньку обругал. За что так люто ненавидишь Мищенко? А ведь он тебя в Москву лечиться отправлял, когда ты малой был, денег не пожалел.

– А чего их жалеть, варованные-то?! – вскипел Васька.

– А мне вот, все одно, – ответил Митька. – Не у меня ведь ворует и ладно.

– Вон ты какой, – протянул Васька. – О себе только заботу имеешь! А я вот в последнее время все чаще Марка Вацлавича вспоминаю. Какие слова гутарил! Какие рассуждения имел! Вот человек был! Все о себе, а он о людях печалился!

– Тоже мне, нашел, кого вспоминать? – возмутился Митька. – Он нас с Манькой чуть по миру, не пустил, а он вспоминает.

– Так его вины в том нет! Все из-за душегубов энтих! – кивнул Васька на княжескую усадьбу. – Эх, такого человека загубили. Где он тепереча, жив, али сгинул где.

– А ты крестного свого Архипа поспрашивай, – предложил Митька. – Он ведь его сюды притащил.

– А и правда, – обрадовался Васька. – Ох, и голова же ты Митька. А ведь я об том и не подумал.

– Вот только сдается мне, Васятка, другая печаль тебя мучит, – сказал Митька. – Завидуешь ты богатству Спиридоныча, вот и весь сказ?

Васька на эти слова только рукой махнул, но про себя знал, что прав был друг его. Ваську и в самом деле жгла черная зависть к богатству Митрофана Спиридоновича, растущего, как на дрожжах. За неимением такового у себя он понимал, что не светит ему в жизни ни такие же утехи, ни Ксюшина любовь, к которой с его-то происхождением, не то что посвататься, а даже к руке прикоснуться не светит. А, что ему тогда светит? Всю жизнь батрачить на этого самого Митрофана Спиридоновича, как его отец. Как отец унижаться, кланяясь, завидев хозяина. Вот только не в его это было характере. Васька с детства рос упрямым, бесстрашным и злопамятным. В душе он таил обиду даже на Митьку, за красоту, за силу, за то, что никогда ему не подчинялся.

– Ну, побрехали и будет, – сказал Митька. – А то вон Андрей Петрович скачут, могет услыхать.

И вскочив с места, Митька подбежал к Андрею, взяв под уздцы его коня, и приветствуя молодого князя.

– Здравствуй, голубчик! – вежливо ответил Андрей. – Все ли готово к отъезду?

– Все готово Андрей Петрович, только вас дожидаемся!

Андрей быстрыми шагами направился в дом. Он торопился обнять на прощание отца и поцеловать любимую сестру Ксюшу.

– Доброе утро, душа моя! – ласково улыбаясь, сказал он, войдя в комнату к Ксюше.

Он подошел к окну. На улице начался дождь, и ветер обрывал листву с деревьев, а в комнате его младшей сестры было уютно и тепло. И Андрей не мог понять от чего же больше этого тепла, толи от малинового бархата декорировавшего стены Ксюшиной комнаты, всевозможных ширм, этажерок, толи от ее улыбки.

Андрею было грустно от того, что приходилось вновь расставаться с Ксюшей. Брат и сестра, словно близнецы привязанные друг другу с малолетства не любили этих печальных, но вынужденных сцен прощания, Ксюшиных слез и молитв Андрея о ее благополучие. Но в этот раз Андрей был спокойнее, он оставлял сестру с любимым другом. Невзирая на отъезд Андрея, Алексей Валерьевич согласился провести остаток отпуска с семейством Сенявиных, чем несказанно обрадовал и Петра Ивановича и конечно Ксюшу.

Веселее была и Ксюша, она едва могла скрыть свои теплые чувства к Алексею Валерьевичу, и торопилось поделиться ими с любимым братом, единственным человеком в семье, которому легко могла доверить самые сокровенные свои тайны. Не стесняясь и не боясь осуждений, принимая любые его советы.

– Вижу, Ксюша, как вы подружились, – давно уже все понимая, сказал Андрей. – Бесконечно этому рад.

– Ах, Андрей! – крепко обняла за шею брата Ксюша.

– Да, вместе вам будет не скучно, – улыбнулся Андрей. – Только умоляю тебя дружочек, не читай ему французских романов, после развода они сильно утомляют его.

– Развода?! – отпряла Ксюша от брата.

– Да, развода! – с грустью подтвердил Андрей. – Алексей Валерьевич женился еще в Варшаве. А вернувшись с войны, узнал, что супруга его спуталась с каким-то прохвостом. Страшное предательство! В то время, пока супруг на войне… Но впрочем не нам судить ее. Важно еще и то, что развод дело не простое, как ты понимаешь. Для этого должны быть представлены доказательства супружеской неверности. И Алексей Валерьевич оберегая честь, хоть и предавшей, но все-таки жены, взял вину на себя. Это стало тяжелым испытанием для него. И порой я думаю, что все это послужило причиной его замкнутости, даже кажущейся черствости. А в глазах его и сегодня бывает щемящая тоска.

– Ах, разве же так можно? – всплеснула руками Ксюша.

– Нельзя! – ответил Андрей. – Однажды и тебе предстоит быть женой, поэтому всегда помни об этом!

А в большой гостиной уже собралась вся семья, чтобы проститься с Андреем. Он расцеловал мать и сестер, терпеливо выслушал наставления отца, впервые заметив на его лице глубокие морщины и печальный взгляд, и думал про себя: «Дорогой мой отец! Клянусь, ты будешь гордиться мной! Я жизни не пожалею, но не опозорю не нашу фамилию, не твои первые седые волосы!»

А потом Андрей долго-долго не мог наговориться с Алексеем Валерьевичем, с обожанием заглядывая в его глаза. И все это время, в ожидании своей очереди, крутился рядом Егор. Он так ждал этой возможности обнять Андрея и сказать ему на прощание свои, пусть по-детски наивные, но очень важные слова. Но Андрей только похлопал его по плечу и пообещал написать из Петербурга. С горечью Егор осознал, что для него места в сердце Андрея почти не осталось. Теперь оно было занято Алексеем Валерьевичем, взрослым, смелым и легендарным. А, что же он? Юнец, совсем мальчишка. Чем он мог быть теперь интересен Андрею? Увы, ничем. И он это понимал. И, что же ему оставалось? А ему оставалось ждать, что однажды и на его жизненном пути встретится такой же друг, взрослый и смелый, с которого он будет во всем брать пример. И действительно, он не заставит себя долго ждать, и уже совсем скоро окажется рядом, заменит ушедших так рано родителей, заменит Андрея. Но, что это будет за человек? Ах, если бы Андрей только знал, все бы отдал, чтобы вернуть этот день, который станет поворотным в жизни Егора и не оттолкнул бы его так неряшливо от своего сердца, оставил бы при себе. Но Андрей был еще слишком молод, он не мог понимать из каких, казалось бы, незначительных поступков, складываются звенья прочной цепи, которая в будущем может послужить виселицей для миллионов людей.

Глава 38.

Громкими разговорами, зычным смехом и веселыми песнями, наполнились улицы Богоявленского ранним осенним утром 1912 года. Уборка урожая была окончательно завершена, а значит пришла пора всем юношам призывного двадцатилетнего возраста нести воинскую повинность. Уходили работники и со двора князя Петра Ивановича Сенявина. Был среди них и Митька Чадин, его ждала трехлетняя служба в пехоте.

Как не уговаривали Митьку сестра Маша и тайная возлюбленная княжна Вера остаться, никого не послушав, он сделал по-своему. Не дожидаясь жеребьевки, решавшей кому призываться на действительную военную службу, а кому зачисляться в ополчение, Митька попросился на службу добровольцем. А ведь попроси он князя Петра Ивановича об отсрочке и ему не пришлось бы служить вовсе. Но службой в армии Митька спасал себя.

Он слишком устал от той жизни, в которую по глупой юности своей ввязался. Он устал давать обещания и сестре и Вере и одновременно с этими обещаниями врать обеим. Он устал от косых взглядов односельчан и насмешек Васьки. Он уже давно проклял тот день, когда послушался Машу и ввязался в эту придуманную ей авантюру. Таким образом, Митька решился, наконец, избавиться от цепей, настолько запутавших его жизнь, что порой выходом, из нее он видел только смерть. Он уходил с твердым намерением никогда больше сюда не возвращаться, и не видеться ни с Верой, ни с Машей.

Дать последние наставления и благословить призывников на верную службу царю и отечеству, на крыльцо усадьбы вышли князь Петр Иванович и уже сделавшийся своим в семье ротмистр Серебрянов. За сухой, сдержанной речью Алексея Валерьевича и вдумчивыми, сердечными, почти отеческими наставлениями отца следила восторженная Ксюша. Подобную сцену она наблюдала каждую осень, но в этот раз за прощанием с призывниками она следила особенно внимательно. Уж слишком много сейчас уходило на службу знакомых с детства и близких ее простому, доброму сердцу людей.

Ксюша постоянно оборачивалась на дверь своего дома в ожидании увидеть старшую сестру, но она не выходила. Ксюша не понимала, неужели Вере было не интересно посмотреть на призывников, проводить их в далекий путь. Младшая княжна даже не догадывалась, что всего несколько дней назад ее гордая и неприступная сестра, узнав о решении Митьки, стояла перед ним на коленях, обхватив за ноги, и умоляла остаться. И день без Митьки казался ей невыносимым, а три года звучали также страшно, как сама смерть. Не догадывалась Ксюша и о том, чего стоило Вере это самообладание, когда ей хотелось выбежать сейчас из дома и броситься на грудь любимому Митьке и долго-долго целовать его у всех на глазах. Но разве могла она себе это позволить? И оставалось ей только беззвучно рыдать, запершись в своей комнате и медленно сходить с ума от мысли, что расстается с любимым так надолго.

А вот приехавшая к усадьбе Сенявиных Злата, оказалась прозорливей и, указав пальцем на окно Вериной комнаты с торжествующим злорадством спросила:

– А, что у вас там, плач Ярославны?

Но Ксюша не поняла этого вопроса и только пожала плечами в ответ. И глядя в след уходящим призывникам, увидела, как один из них, самый высокий и статный обернулся и, сняв шапку, поклонился родному Богоявленскому, словно навсегда прощаясь с ним, а затем поторопился догнать своих товарищей. Ксюша узнала его, это был Митька. Она вспомнила, как он развлекал ее и Егора, когда они были маленькими, вырезая свистульки и катая на лошадях. И не смотря на светлую грусть, воспоминания эти озарили ее лицо ласковой улыбка.

Но вот голоса провожавших отцов и матерей, сестер и друзей затихли и все стали расходиться по своим делам. Ушла на княжескую кухню заплаканная Маша, ушел Арсений, тяжело воспринявший расставание с другом Митькой. И только изрядно пьяный Васька все не отходил от княжеской усадьбы.

– А ты, что же братец, в ополчение попал? – спросил его Алексей Валерьевич.

– А я, ваше высокоблагородие, к призыву не подлежу! Потому, как у мамки с папкою один я!– ответил Васька с нескрываемой неприязнью к Алексею Валерьевичу.

– Хороша опора! – иронично сказал Алексей Валерьевич глядя на Ваську сверху вниз.

Васька ненавидел Алексея Валерьевича уже за то, что тот жил с Ксюшей в одном доме, имел возможность видеть ее, когда угодно, беседовать наедине, целовать руку. А бурные слухи об их нежной привязанности друг к другу жгли Васькино сердце, не давая спокойно жить. К тому же Васька понимал, что Алексей Валерьевич блестящий офицер, дворянин и самое главное холост, а значит, в любой день может посвататься к Ксюше. А кто он? Батрак, сын батрака, внук батрака. И такое положение вещей не оставляло ему не малейшего шанса на победу за Ксюшино сердце. Но терять ему было нечего, и трусом он никогда не слыл, поэтому сейчас готов был на любой вызов. И только неожиданное появление Ксюши не дало в эту минуту разразиться скандалу. Увидев ее добрые, ласковые глаза Васька замолчал и, сняв с плеча гармонь, громко, так, чтобы все вокруг слышали, затянул любимую всеми дончаками песню:

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

Там сердце девичье забьется

С восторгом чувств – не для меня.

– Вы не сердитесь на него, он очень славный, – заступилась за Ваську Ксюша. – Только мучает его что-то в последние дни.

Ксюша внимательно посмотрела на Алексея Валерьевича, будто изучая каждую черточку его лица. После рассказа Андрея о браке Серебрянова и тайне его развода, Ксюша воспылала к нему еще большей влюбленностью. Запретные мысли поселились в ее голове, и справиться с ними она не могла. Ксюша с любопытством думала, а как это оказаться с ним наедине? Как это быть его женой?

– Знаете, мне порой жаль, что я не родилась мужчиной, – серьезно так сказала Ксюша. – Из меня бы тоже вышел замечательный офицер. Я могу поддержать любую беседу об армии. К примеру, я знаю, что состав сухопутной армии состоит из пехоты, кавалерии, артиллерии и технических войск. А кавалерия подразделяется на гвардейскую и армейскую. И вообще я все-все знаю о кавалерии!

– Ксюша, какая же вы прелесть! – рассмеялся Алексей Валерьевич. – Вы не поверите, но никогда прежде мне не было так весело, как сейчас с вами. Только зачем вам все это? Для чего вам эти знания?

Но, не меняя серьезного тона, Ксюша вдруг сказала:

– Знаете, я давно держу в сердце тайну, которую могу поведать только вам! Алексей Валерьевич, я люблю вас!

– Что за вздор?! – не секунды, не думая, твердо ответил он. – Ксенюшка, милая, послушайте моего совета. В вашем юном возрасте не стоит так увлекаться книжными романами!

Кровь прихлынула к лицу Ксюши. В эту минуту ей казалось, будто ее облили кипятком, так сильно загорелись от стыда ее щеки. Ксюше захотелось в эту же секунду испариться, провалиться, все, что угодно только бы он перестал с таким осуждением смотреть на нее.

Закрыв ладошками глаза, как можно быстрее она бросилась в дом и до следующего утра не выходила из своей комнаты. Ксюша, не переставая плакала и ругала себя за это нелепое признание, а успокоившись, стала подбирать слова, которые могли бы объяснить и извинить этот опрометчивый поступок.

Всю ночь, не смыкая глаз, она провела у зеркала, пытаясь найти в себе изъяны, заставившие его так ей ответить: «Ах, если бы я была также хороша, как Вера, тогда он непременно влюбился бы в меня и ответил взаимностью. А, что я? Я не хороша! Не хороша!»

Ксюша придумала с десяток причин, повлиявших на отсутствие взаимных чувств у Алексея Валерьевича, упорно не замечая одну, самую главную – ее преступную молодость. Двадцать лет! Именно такая пропасть разделяла их. Разница в возрасте в двадцать лет!

Наутро, набравшись храбрости, Ксюша спустилась к большому столу, за которым обычно завтракала вся их семья. Так было и сегодня, вот только Алексея Валерьевича за ним не было.

– Наш гость рано утром уехал в Петербург, – сказала Ольга Андреевна.

Медленно опустившись на стул, Ксюша только безвольно обхватила руками свою белокурую голову.

Глава 39.

После отъезда Алексея Валерьевича, всегда такая подвижная и оживленная Ксюша, сделалась печальной и молчаливой. Ничто не доставляло ей радости. Она забросила книжки, фортепьяно, альбомы и краски, совсем перестала выходить на улицу. И оставшись наедине со своими печальными мыслями, со своей отвергнутой любовью, Ксюша мгновенно повзрослела. И вся ее прежняя цветная жизнь, стала вдруг серой, безрадостной и потеряла всякий смысл.

Сначала, подолгу стоя у большого окна в зале, Ксюша пристально всматривалась вдаль, в надежде разглядеть там долгожданного путника. Бежала на каждый звон колокольчика в дверь, надеясь увидеть на пороге его, такого далекого и долгожданного. Но вот вслед за опавшей листвой закружили белые снега, а он так и не появился, так и не прислал ей не одной весточки о себе. Потом Ксюша попыталась забыться в молитвах, то прося у Бога новой встречи с Алексеем Валерьевичем, то остуды на пылающее свое сердце. Но заветный образ вновь и вновь вставал перед ней, являлся во снах. А воспоминания все возвращали ее в те счастливые дни, когда он был рядом, дарил фиалки, читал Онегина вслух, терзая и терзая ее душу.

Перемены в маленькой княжне замечали все домочадцы, но никто не придавал этому явлению большого значения, списывая кто на осеннюю хандру, кто на взросление, кто на отъезд любимого брата, связь с которым у Ксюши была особенно крепкой. И только умная, внимательная Вера понимала истинную причину грусти сестры.

– Надеешься, что он вернется? – спросила однажды Вера застав сестру стоящей у окна.

– Надежда есть ожидаемая уверенность, а у меня ее нет! – ответила Ксюша, не сумев сдержать слез на последних словах.

Вера перевела взгляд с сестры на окно, подумав про себя: «Как же мы похожи нынче. Преданные и забытые».

Но даже эта, такая близкая печаль, не заставила Веру пожалеть сестру. Природная холодность оставляла ее безразличной к Ксюше. У Веры была своя грусть, и чужой для нее не существовало.

А ведь без Митьки Вера, как и Ксюша без Алексея Валерьевича, впала в уныние. Как и для Ксюши, все дни ее теперь стали настолько одинаковы, что казалось, ничем не отличались один от другого. Она даже перестала следить за календарем. Но всю эту печаль она могла преодолеть ради счастливой минуты их встречи. Вера готова была ждать Митьку, хоть целую вечность, но уверенности в том, что он вернется к ней, у нее не было. Вера чувствовала, что в Митькином сердце живет какая-то тайна. И все свои мысли и сомнения она могла поведать только одно человеку – Чадиной Маше. Митькина сестра единственная была посвящена в тайны Вериной любви. Вера успела привязаться к ней, как к родной, но вот и Маша сразила ее неожиданным известием о своем отъезде.

– Не успел Митин и след простыть, как покидаешь меня ты, – грустно сказала Вера, стоя у застывшего пруда. – Для чего вы оставляете меня одну?

– Будет вам, Вера Петровна! – равнодушно ответила ей Маша. – Чей-то одну? Все ваше семейство туточки!

– Семейство…, – задумчиво повторила Вера. – Что мне за дело до семьи? У отца одна печаль – Андрей! У матери – Ксюша! А я? Я с детства живу, как на торгах. Кто больше даст за того и выдадут, будь то хоть старик или калека, да хоть сам черт с рогами. Они же в долгах живут, как в кандалы закованы, а мама все о роскошной жизни грезит. Платов обещал по долгам этим расплатиться, вот и дала она согласие на брак, желания моего не спросив. Так и уйду с молотка! А ведь они, если хочешь знать, ни разу и не поговорили со мной, как с дочерью. Ни разу не поинтересовались, а, что у меня на душе? Какой я желаю видеть свою жизнь? Я лишь часть княжеской фамилии. Сначала няньки, потом гувернантки, экипажи, наряды. Все вложения для выгодной перепродажи. За всю жизнь ни разу никто и не обнял. А ты говоришь семейство. Ах, Маша! Милая Маша! Ну, для чего тебе этот Воронеж? Для чего? Останься, я все тебе дам, работу не пыльную, деньги, платья!

– Благодарю, Вера Петровна! Да только я от работы не бегаю, сами знаете. А без Митьки мне тута все одно жизни не будя. Бабы, вон, до сих пор на меня искоса глядят. Ничего, земля-то она большая, глядишь место для меня, и в городе найдется. А тама жизня покажет. Могет еще и свидимся где.

Переживания княжны Веры были Маше безразличны. После ухода Митьки в армию все ее хитрые планы рухнули, и Маша потеряла к Вере всякий интерес. Теперь в Богоявленском ее ничего не держало, поэтому-то она и решила отправиться в Воронеж, быть может там, ей удастся найти лучшей для себя доли.

Глава 40.

Так и шел день за днем, а Богоявленское жило своей простой, незатейливой жизнью. Но вот вновь наполнились улицы его шумом, весельем и звонкими песнями. Потому, как во всю Российскую Империю пришел один из главных христианских праздников – Крещение.

Двухнедельные Рождественские святки заканчивались, и наступил Крещенский сочельник. Перед Богоявлением Господнем все семьи в селе, как и перед Рождеством, собирались за общим столом, к которому подавались постные кушанья из риса, меда и изюма, готовилась кутья. А в церковь Иоанна Богослова потянулась очередь за святой водой.

– Праздник Крещения называют еще праздником Богоявления, – говорили своим детям родители. – Потому, что при крещении Господа явилась миру Пресвятая Троица: «Бог Отец глаголил с небес о Сыне, Сын крестился от святого Предтечи Господня Иоанна, и дух святой сошел на сына в виде голубя».

И с этими словами мальчишки и девчонки выпускали в небо голубей. Вечером же, дабы оградить свои жилища от проникновения в дом нечистой силы, которая по народным поверьям разгуливала по улицам и норовила проникнуть в дома, ставили мелом на всех дверях и оконных рамах знаки креста, считавшегося надежной защитой от всего бесовского. А молодые, смелые юноши и девушки наряжались в костюмы, представляя нечистую силу, чем пугали и веселили прохожих, жгли костры, собирались на игрища, устраивали посиделки. И во всем этом разгуле самой смелой, веселой и озорной была тринадцатилетняя Мищенко Злата. Непоседливая, беззаботная, она везде была первой, будь то катание на коньках наперегонки, на санях с гор или «утюгом», когда до двадцати саней неслись они по улице. Повсюду слышался ее громкий смех. А уж в песнях и танцах и вовсе не знала себе равных эта золотоволосая, зеленоглазая девчонка. И все вокруг попадали под ее настроение. По всему Богоявленскому слышалась затянутая ей под Васькину гармонь песня:

Розпрягайте, хлопцi, конi,

Та лягайте спочивать.

А я пiду в сад зелений,

В сад криниченьку копать.

Маруся раз! два! три!

калина, чернявая дивчина,

В саду ягоды рвала.

Копав, копав криниченьку

У зеленому саду.

Ай не вийде дiвчинонька

Рано-вранцi по воду?

Маруся раз! два! три!

калина, чернявая дивчина,

В саду ягоды рвала.

И конечно не обходился этот вечер и без традиционных гаданий, таких увлекательных для молодых девчонок. Спрашивали они имя у прохожих на улице, бросали башмачки, разглядывали узоры на кофейной гуще, ходили к дверям запертой церкви и слушали тишину, а потом рассказывали друг другу, будто чудились кому-то звуки венчального хора, кому-то звук колокольчика, как символ замужества, а кому-то и страшный глухой стук.

Повсюду было веселье и только в княжеской усадьбе Сенявиных оставалось на редкость тихо, ведь некогда веселая и подвижная Ксюша, всегда наполнявшая свой дом весельем и оживленностью, с тех пор, как покинул ее Алексей Валерьевич, невообразимо изменилась. Она абсолютно потеряла аппетит и, утратив румяный цвет лица, стала казаться совершенно больной.

Но вот вместе с вьюгой ворвалась в княжеский дом, золотоволосая Злата и перевернула все вверх дном. Румяная и нарядная, пахнущая свежестью и морозом, разбудила сонную дворню, задремавшего своего крестного, князя Петра Ивановича и супругу его Ольгу Андреевну, словно вихрь, промчавшись по дому. И вот загорелись свечи, засвистели самовары, распахнула Злата и дверь в Ксюшину комнату:

– Так и зачахнешь в своей светелке! – укоризненно сказала она.

Злата долго еще рассказывала о веселом гулянье этого вечера, но Ксюша слушала подругу безучастно, только из вежливости, пока та не предложила:

– А давай гадать!

– Что ты? – испугалась Ксюша. – Грех-то какой!

– А! – махнула рукой Злата, шепотом добавив: – Отмолим!

И полился воск в фарфоровое блюдце. Ксюша долго вглядывалась в замысловатые фигурки, пытаясь разглядеть в них благосклонный исход своей неразделенной любви. Но ничего увидеть не могла. И вдруг всплеснув руками вскрикнула:

– Крест! Ах, Злата! Как страшно!

– А мне купол церковный мерещится, – успокаивала Злата Ксюшу, склонившись над блюдцем. – И круги, будто кольца. Уж, не к свадьбе ли?

Как хотелось Ксюше поверить в добрую примету, но время продолжало идти, ничего в жизни ее не меняя. Даже в день собственных именин запись в своем дневнике Ксюша оставила совершенно безрадостную: «6 февраля 1913год. Четыре месяца прошло с того дня, как покинул меня Алексей Валерьевич, но боль от этого расставания и одиночества не становится меньше. Сегодня мое пятнадцатилетие, но жизнь моя решительно кончена. Я ищу, но не нахожу ответ, как же мне жить дальше? Куда деться если счастливой я больше никогда не стану?»

Слез у Ксюши больше не было. Разницу между днями и ночами, она также перестала замечать. Сутки напролет Ксюша проводила у огромного со стрельчатой аркой окна, глядя на занесенный глубокими снегами двор и все ждала, ждала, ждала. Но за окном были только вьюги, да метели. Родное имение стало казаться ей совсем пустынным и заброшенным. Вокруг было тихо, и только одиноко потрескивали поленья в огромном камине.

Ей, пятнадцатилетней девочке казалось, что впереди ничего хорошего уже не будет. Она все пыталась понять, для чего нужна была эта осень, эти прогулки в парке, это чтение вслух, музицирование по вечерам и цветы по утрам, если все так бездарно закончилось. Для чего Бог свел их в этом унылом имении? Ведь не бывают же такие встречи случайными? Ведь для чего-то вселил Господь в ее сердце эту любовь? Ну не для того же, чтобы так скоро отнять?

Каждый день Ксюша давала клятвы верности Господу, чтобы принял он ее молитвы, божилась всем пожертвовать ради возможности быть с Ним, любить Его. И в самом деле, для чего ей эти стены, книги, наряды, экипажи, для чего нужна вся эта жизнь? Для чего все это по-прежнему есть, а Его нет? И все, что теперь у нее осталось – только воспоминания.

Глава 41.

Но одним мартовским утром, когда уже бежали ручейки и звенела капель, возвращаясь домой, после утреннего богослужения, семья Сенявиных увидела возле парадного входа своего дома незнакомый экипаж. А войдя в дом все ахнули. Кого угодно они готовы были видеть у себя в гостях, но только не его. В большом зале возвращения хозяев ожидал Алексей Валерьевич Серебрянов.

Не обращая внимания на княжон, он обратился с приветствиями к Петру Ивановичу и Ольге Андреевне, по-отечески прижал к груди Егора. Обрадованный нежданному гостю князь захватил его в свои объятия. Забегала прислуга. Мгновенно в доме начался переполох.

– Петр Иванович, Ольга Андреевна, мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз, – сказал он.

От неожиданности и нахлынувших вдруг чувств у Ксюши закружилась голова. Она пошатнулась, и чуть было не потеряла сознание, но стоявшая рядом и не менее обескураженная Вера подхватила сестру и, обняв за плечи, прижала к себе. Но не отдававшая отчета своим действиям Ксюша оттолкнула Веру и выбежала прочь из дома. С отуманенной головой и нависшей пеленой на глазах бежала она все дальше и дальше от этого человека принесшего ей столько страданий и слез. Его появление казалось Ксюше неведомым дурманом, помутнением рассудка от которого и бежала она, остановившись только в парке возле пруда и не в силах отдышаться. Нахлынувшие с новой силой чувства переполняли ее юное, стремящееся выпрыгнуть из груди сердце.

Ксюша глотала этот весенний, пахнущий талым снегом воздух и необъяснимый страх сковывал ее дрожащие руки и ноги, а сердце все рвалось из груди. Время вокруг нее будто остановилось и она уже не понимала сколько простояла около это пруда не чувствуя холода, не в силах обуздать свои мысли, и не прекращая теребила в руках муфточку, а обернувшись увидела перед собой Алексея Валерьевича.

Любимый и долгожданный, он стоял перед ней так близко, что хотелось, не медля броситься ему на грудь, рассказать как долгими днями и ночами стояла она у окна в ожидании его возвращения, рассказать все то, что терзало ее сердце, сказать, как сильно она его любит. Но, не сумев совладать со своими чувствами, Ксюша не вымолвила ни слова, только горячие слезы сами собой потекли по ее щекам.

Прижав к себе юную, хрупкую Ксюшу, Алексей Валерьевич также не мог подобрать слов, мысленно коря себя за ее слезы. После мучительного развода, он и мысли не допускал, что однажды полюбит вновь, и долгие годы счастливо жил обходясь мимолетными романами. Но вот эта белокурая девочка ворвалась в его жизнь и все в ней перевернула. Так она была чиста и непорочна, что очерствевшее его сердце забилось вновь, да с такой частотой, что кажется прежде и не жило вовсе. И он, такой сильный и смелый, любви своей испугался. В надежде задушить в себе это едва зародившееся чувство он умчался в Петербург, не простившись с Ксюшей, но очень быстро осознал, что жизнь его вернуться в прежнее русло все равно уже не сможет. Эта любовь уже случилась, и выжечь ее не удастся. А вдали от Ксюши он мучился, чах. И все это время без нее превратилось для него, героического офицера в самую тяжёлую пытку. И если любовь это дар, так и отказываться от нее грех. Так пусть она будет, пусть живет эта любовь столько, сколько отмерит для нее Господь.

– От чего вы покинули меня? – шептала Ксюша. – От чего?

Ее ясные, серые глаза были полны слез и надежды. Эти глаза нельзя было обмануть и, прижав к щеке ее маленькую ладошку, Алексей Валерьевич ответил:

– Ксенюшка, душа моя, если бы вы только знали, чего мне это стоило. Я же не от вас бежал, я от себя бежал. От своей любви к вам! Поверьте, ничто на свете неважно мне, кроме вашего счастья! Но вам пятнадцать лет и вы еще совсем дитя. Я же на двадцать лет старше и едва ли могу предложить вам жизнь, достоянную красоты и происхождения вашего.

– Алексей Валерьевич, вы желаете мне счастья! Но ведь счастье для меня – это вы!

И успокоившись и утерев слезы, Ксюша ласково добавила:

– А я верила, что вы вернетесь ко мне! Наша встреча, она не могла быть случайной. Не могла завершиться ничем. Мы жили так далеко друг от друга и так долго не знали друг друга. Мы даже могли никогда не встретиться. Но это произошло, а значит, впереди нас что-то ждет. И я знаю – это непременно что-то хорошее. Это судьба! Да-да, судьба, ибо все велось к этому!

– Тогда я прошу вас сделать мое счастье! Я прошу вашей руки!

– Да! Да! – не секунды не мешкая ответила Ксюша.

И в ответ на это согласие Алексей Валерьевич завлек Ксюшу в их первый поцелуй. Ксюша не могла насладиться этим мгновением и этой встречей. Столько счастья принесло ей появление Алексея Валерьевича, что счастье это казалось сном. А если это сон, пусть он никогда не заканчивается! Пусть никогда не наступает пробуждение!

– Я так ждала вас! А теперь я очень вас люблю! И так будет всегда! Я существую только для того, чтобы любить вас! А вы для того, чтобы любить меня! Отныне мы есть друг у друга и это самое главное.

Так в один день судьбы двух любящих людей соединились, и обратного пути уже не было. Отныне их ждал один общий путь, и будущее Ксюши и Алексея Валерьевича определилось. Все, что еще только ждало их впереди, определил этот день. Но они не заглядывали вдаль, а были счастливы здесь и сейчас, и верили, что счастье это будет бесконечным.

Но не все в семье Сенявиных были преисполнены такой же радостью. Особенно Ксюшино счастье было омрачено неожиданной реакцией Ольги Андреевны:

– Боже мой! Какой мезальянс! Подумать только! – возмущалась она в разговоре с Петром Ивановичем. – Алексей Валерьевич бесспорно славный и порядочный человек, но, что он может предложить нашей дочери? К чему его военная слава, если он беден, как церковная мышь? Стоит ли за таким «счастьем» ходить в Петербург, когда в нашей губернии так много куда более состоятельных женихов. И к тому же он всего на шесть лет младше нас.

Ольга Андреевна была более чем решительна, чтобы не дать состоятся этой помолвке. Неприятно удивилась возвращению Алексея Валерьевича и княжна Вера. Ее совсем не прельщала перспектива появления в их семье человека, которого она боялась больше чем собственного отца.

– Вижу, ты не рада мне, княжна! – сказал Вере Алексей Валерьевич.

– Вам не о чем волноваться, ротмистр. Не мне вас благословлять, – ответила Вера. – А папа вас любит, и Андрей вас любит, и Михаэль Федорович вас любит! Вас все любят!

И Вера была права. Решающее слово в патриархальной семье Сенявиных оставалось за Петром Ивановичем. А его не прельщали ни богатство женихов дочерей, ни статус, ни родовитость. Он и сам когда-то женился на Ольге Андреевне по зову сердца, того же он желал и своим детям. Поэтому прежде чем дать ответ Алексею Валерьевичу он пришел поздним вечером в комнату к своей младшей дочери.

– Вижу голубушка, как у тебя глаза горят! – сказал он, крепко прижав к груди дочь.

– Ах, папенька, я так счастлива сегодня! Я так его люблю!

– Я знаю Ксюша, он достойный человек! Честный и порядочный дворянин! И он любит тебя. Если ты будешь с ним, я буду спокоен за тебя и за твое будущее.

Петр Иванович смотрел на свою младшую дочь, которая, казалось бы, еще вчера была совсем ребенком, но вот уже готова выйти замуж. Ему жаль было расставаться со своей весенней пташкой, со своим лучиком солнца, со своей очаровательной, прелестной девочкой, к тому же еще такой юной и он внимательно вглядывался в ее серые глаза, чтобы отыскать в них хотя бы малейшее сомнение в правильности этого замужества, но его там не было. И обхватив дочкино лицо ладонями, глядя ей в глаза он сказал:

– Выходи за него! И помни, самая большая ценность – это верность! На верности основывается семья. Если есть верность, то есть семья. Разрушается верность – разрушается семья.

Получив благословление Петра Ивановича на следующий же день в церкви Иоанна Богослова, старый священник отец Прокофий провел богослужение, в котором Алексей Валерьевич Серебрянов и княжна Ксения Петровна Сенявина пообещались друг другу перед Богом. Священник надел жениху и невесте кольца, которыми они затем троекратно обменялись.

Свадьбу решено было играть на Красную горку, после Великого поста, праздник испокон веков считавшийся на Руси самым благоприятным днем для бракосочетания. Браки, заключенные в этот день считались самыми крепкими и счастливыми. А до этого времени Алексей Валерьевич должен был вернуться в Петербург. Поэтому-то Ксюша, так сильно боявшаяся вновь потерять своего возлюбленного, настояла на скором обручении, наконец-то сделавшим ее спокойной и абсолютно счастливой.

Глава 42.

Как только Алексей Валерьевич покинул дом своей невесты Ксюши, за ним тут же полетели долгие, бесконечно нежные письма, полные дорогих сердцу воспоминаний: «Милый, любимый, единственный мой Алексей! Снова и снова я хочу вспоминать наши беседы в парке. Наш последний вечер и Ваши глаза. Ваши задумчивые, милые, любимые глаза, и тепло ваших рук. Я прикоснулась к Вам и улыбнулась от счастья…»

Алексей Валерьевич отвечал лишь скупыми строчками, но за этими строчками царила целая буря чувств и эмоций: «Ксюша, знайте, что во всех моих мыслях и молитвах Вы всегда со мной! И дни и ночи, я только и думаю, что о Вас!»

А в доме тем временем полным ходом шли приготовления к скорой свадьбе. Рассылались приглашения, нанимался оркестр, в кондитерской Воронежа уже был заказан свадебный торт, составлялось меню блюд и напитков. Царил переполох и в Ксюшиной комнате. По всем креслам были разложены шелка и кружева, сундуки наполнялись приданным в виде образов, драгоценностей, мехов, туалетных принадлежностей, столового и чайного серебра.

– Ох, Ксюша, гляжу я на весь этот переполох, и мне во рту делается приторно, – сказа Злата, приехавшая в гости к подруге. – Вот, чтобы я так, да не в жизнь!

– Глупенькая, – хохотала в ответ Ксюша. – Вот полюбишь, и тебе Митрофан Спиридонович свадьбу сыграет, и станешь ты самой счастливой на всем белом свете!

– И чего это бабы вечно так замуж торопятся? – не соглашалась Злата. – Разве плохо тебе жилось? А выйдешь замуж, станешь ребятишек нянчить, да суженного своего поджидать? Всю себя ему отдашь?

– Но ведь так Господом Богом указано! – ответила Ксюша. – И нет другого пути для рода человеческого! И нет другого пути к счастью и полноте жизни, как только тот путь, который нам указал Христос. Нет и иного закона человеческих отношений, кроме закона любви, а он предполагает отдачу самого себя другому человеку и в ответ – получение великого дара любви от того, кому ты себя отдаешь.

– А мне, так никто не указ! Я сама себе и приказчик, и судья, и не в жизнь ни мужу, ни кому бы то ни стало, подчиняться не желаю.

– Помилуй Бог, Злата! – удивилась Ксюша. – Да, что же ты такое говоришь? И странная ты и смешная, ей Богу!

Но вскоре восторги любви жениха и невесты оказались омрачены. Алексей Валерьевич не успевал вернуться к назначенному сроку, и свадьбу потребовалось перенести. Как не уговаривали домочадцы Ксюшу венчаться после Троицы, она никого не слушала. Ждать своего счастья еще два месяца, представлялось ей немыслимым, и венчаться решено было в мае.

А вечером, накануне венчания, в комнату к Ксюше постучалась Вера. Появление сестры стало для Ксюши полной неожиданностью. Родные сестры Вера и Ксюша были настолько разными, что их не сближали ни общие радости, ни общие горести и пропасть между ними год от года только росла. Но, как ни странно в этот вечер глаза Веры были полны такой тоской, какую прежде Ксюша не видела. И в искренность эту, Ксюша поверила.

Помогая расшнуровать Ксюше корсет, перед туалетным столиком, на котором уже стоял присланный женихом подарок – шкатулка с вуалью, венчальными свечами, кольцами и украшениями для свадебной прически внутри, Вера ласково заговорила, и все сказанное ей казалось волшебным преображением холодной княжны:

– Я знаю, все эти годы я была не самой хорошей сестрой. Но мне грустно от того, что ты покидаешь наш дом. Пятнадцать лет ты была рядом, а теперь оставляешь меня.

– Я буду писать тебе! Каждый день! – с искренней уверенностью ответила Ксюша.

– И все-таки, не торопишься ли ты? – спросила Вера. – Ты еще так юна. Да и старухи болтают, что венчаться в мае примета дурная. Будто венчанные в мае, маются всю жизнь.

– Все это вздор, глупости и предрассудки! – ответила Ксюша. – Не хорошо то, что я выхожу замуж вперед тебя. Но я так сильно люблю его! Отныне он сделался все для меня! Только мне от чего-то очень страшно.

Услышав эти слова, Вера взяла Ксюшу за плечи и строго спросила:

– Ты что-то скрываешь?

– Я видела сон, будто выхожу я из церкви, от чего-то не с Алексеем, а с Васькой Поповым, тем, что у Митрофана Спиридоновича работником нанят. И уводит он меня к Дону, а в нем воды черные, бурлящие. Так все серо вокруг, будто перед грозой и Алексея рядом нет.

– Полно тебе, глупенькая! – ответила Вера. – Это нервы.

И обняв сестру, она добавила:

– Не бойся, я буду рядом!

Но сон этот, увиденный Ксюшей накануне свадьбы, стал только первым, но далеко не единственным предзнаменованием в череде огорчений жениха и невесты. С самого утра на улице установилась удушающая жара и Ольга Андреевна, так и не смерившаяся с выбором дочери, сказавшись больной, отказалась присутствовать на венчании. Не успел приехать к назначенному дню и Андрей, главная до этой поры опора и защита маленькой княжны. А подходя к церкви, перед Ксюшей и Алексеем Валерьевичем предстала двигающаяся в их сторону траурная процессия, и красивая, как весенний цветок, в подвенечном платье, Ксюша моментально сникла, и чуть было не потеряла сознание.

Уже заметно расстроенная, стоя на белом плату, лежащем перед аналоем с крестом и Евангелием, Ксюша почувствовала, как напряжен был ее избранник. Стоя рядом в парадном мундире, он не казался Ксюше счастливым. Казалось, будто что-то тяготило его, будто не был он до конца уверен в необходимости этой свадьбы и правильности принятого им решения связать свою судьбу именно с ней. И двигало им скорее чувство долга, ответственности перед Ксюшей, нежели искреннее желание связать себя узами брака с ней. От всех своих переживаний Ксюша, не переставая плакала и ослабевшая от волнения и слез уронила на пол кольцо. Тут уже не справившись с нахлынувшими эмоциями, она упала без чувств на руки мужу.

А за праздничным столом не веселые гости, съехавшиеся со всей губернии, непрерывно шептались между собой:

– А свеча-то у Алексея Валерьевича! Никогда не видела, чтобы свеча прогорала так быстро.

– Дурной знак!

– Не многовато ли для одной свадьбы дурных знаков?!

Но Ксюша старалась никого не слушать и гнала скверные мысли прочь. Главное, что теперь они муж и жена, что они любят друг друга, а в любви можно все преодолеть и все претерпеть. Долг жены, вот, что сейчас влекло Ксюшу сильнее всяких домыслов и предрассудков. А оказавшись наедине с супругом, Ксюша растерялась, ругая себя наутро за излишнюю скованность.

Но все неприятности забылись сразу же, как только Ксюша и Алексей Валерьевич отправились в свадебное путешествие по солнечной Италии. Рим, Генуи, Венеция и Флоренция. Их захлестнул калейдоскоп впечатлений и безмятежной любви. Ксюше казалось, что счастливей чем сейчас быть уже не возможно. И в самом деле, что может быть лучше восхитительной Италии и любимого супруга рядом, такого надежного, щедрого и любящего? И вернувшись в Россию волшебство созданное руками Алексея Валерьевича, для нее не закончилось.

Так, минуя Богоявленское, молодожены приехали прямиком в Петербург, где Алексей Валерьевич нанял роскошную квартиру в доме на набережной реки Фонтанки. Здесь, в блестящей столице великой Российской Империи, скромную и провинциальную Ксюшу завораживало абсолютно все. Здесь и портнихи были получше и балы пошумнее. Ах, эти роскошные столичные балы – все окликают друг друга, все знакомы. И юной, не искушенной светской жизнью Ксюше хотелось как можно скорее сделаться в этом блестящем кругу своей. И любящий Алексей Валерьевич не жалел средств не на наряды, не на украшения, не на развлечения для своей супруги. И не один вечер юной госпожи Серебряновой не обходился без выхода в свет. Балы сменялись посещениями концертов самых блистательных европейских див: итальянской певицы сопрано Лины Кавальери, бельгийской балерины Клео де Мерод, испанской тансовщицы Каролины Отеро. И постепенно блистающая на балах своей молодостью и красотой Ксения Серебрянова очаровала весь свет, изучив его этику, чему впрочем, немало поспособствовала супруга Михаэля Нейгона Марта, взявшая на поруки юную госпожу.

Ксюша же в свою очередь сразу привязалась к семье Нейгон, так радушно принявшей ее. Теперь каждое воскресенье они собирались все вместе за изысканным, богато накрытым столом в их доме. И все они, и семья Нейгон, и чета Серебряновых, и давно уже принятый здесь за родного сына Андрей, обожающий сестру и благодаривший Бога за союз ее с Алексеем Валерьевичем, давший ему возможность неотлучно находиться рядом с сестрой, все они испытывали огромную радость. Радость от этой крепкой дружбы, от своих светских бесед, смеха и улыбок, от блеска окружающего их мира и, как казалось, долгого счастья, которое никогда не закончится.

А еще, Ксюша сильно привязалась к тринадцатилетней Натали, очаровательной дочери Михаэля и Марты, и совсем позабыла об обещании, данном Вере, писать письма. Хотя поначалу она и писала домой, как и обещала, каждый день, но уже очень скоро она стала писать все реже и реже, а к зиме письма перестали приходить в Богоявленское вовсе. И только отдаленные звуки Васькиной гармони и его не веселое пение на окраине села напоминало, что еще совсем недавно здесь жила прекрасная княжна, которую он очень сильно любил:

Не для меня цветут сады,

В долине роща расцветает,

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для меня.

Не для меня журчат ручьи,

Текут алмазными струями,

Там дева с черными бровями,

Она растет не для меня.

Глава 43.

Егор уже целый день мыкался по Воронежу в безуспешных поисках ночлега. Стояла промозглая поздняя осень. Ветер дул со всех сторон, подхватывая падающий с неба первый снег. Кутаясь в тоненькую гимназическую шинель, Егор, с самого утра бродивший по улицам города, смертельно устал и замерз. Он сел прямо на тротуар и готов был зарыдать от обиды и бессилия, но на слезы сил тоже уже не осталось. А перед ним все мелькали и мелькали чьи-то начищенные ботинки, блестящие, пышные юбки и колеса карет. И никому не было никакого дела до него, тринадцатилетнего голодного, замерзшего юноши.

Воспитанный в прекрасном имении своего дядьки, князя Петра Ивановича Сенявина, вдали от всех бед и огороженный от всех забот, он впервые столкнулся с таким жестоким человеческим безразличием. Подумать только, ведь все вокруг так счастливы, все веселы, сыты и всем нет никакого дела друг до друга. Никому нет дела до него, голодного и замерзающего мальчишки. Они все живут заботами только о себе, и не замечают его, словно его и вовсе нет. А может и того хуже, замечают, и видят его горе и боль, но так отвратительно бездушны, что ничего в сердцах их не шевелится. Они, даже брезгливо фыркают, бросая на него пренебрежительный взгляд. От осознания такой жестокости этого городского общества Егору становилось еще тяжелее и так обидно и за себя, и за всех них, что хотелось умереть. А ведь все они, проходящие мимо не бедняки и не калеки, но никто, никто не протягивал ему руку помощи.

Егор повернул голову и внимательно посмотрел на шикарное здание, рядом с которым сидел. Этим зданием оказалось настоящая цитадель богатства. Оно располагало в себе купеческое собрание. Из последних сил Егор поднялся и заглянул в одно из окон. Внутри все было ярким, блестящим, шумным и богатым. Внутри царило безудержное веселье. Шикарный зал был наполнен не менее шикарными мужчинами в черных фраках, белых крахмальных жилетах, белых крахмальных сорочках и таких же белых бабочках. А столы ломились от невероятных кушаний, вин, шампанского, кваса и фруктовых вод. Из окна доносился громкий смех и пение цыганского хора.

Егор еще раз осмотрел этих блестящих мужчин-купцов и вдруг остановил пристальный взгляд на одном из них, большом, осанистом, с широкой рыжей бородой. Ну конечно, это был Митрофан Спиридонович Мищенко. Егор тут же узнал его, и сердце радостно заколотилось.

«Спасен!» – подумал Егор и уже готов был броситься к нему, но вдруг остановился.

Конечно, Митрофан Спиридонович не бросил бы воспитанника своего покровителя, князя Петра Ивановича Сенявина. Он бы его и накормил и обогрел, но мысль о Петре Ивановиче не дала Егору этого сделать. Как же он посмотрит ему в глаза? Как расскажет о случившемся? О том, что привело его на улицу? Ведь все беды его начались с того, что он страшно задолжал хозяину, у которого снимал комнату, и был изгнан на улицу, да еще и вещи пришлось оставить в залог. И все потому, что все деньги, которые собрал ему Петр Иванович для обучения в гимназии и безбедной жизни в Воронеже, он проиграл в карты, проучась всего три месяца. Нет, решил для себя Егор, чем вынести такой позор, огорчить Петра Ивановича вернувшись в Богоявленское побитой собакой, уж лучше пропасть вот здесь, на улице.

Так бы и случилось, но вдруг над ухом его прозвучал женский голос:

– Эй, гимназистик! Ты чего это тут расселся?

Над Егором стояла молодая веснушчатая женщина со смелым взглядом, в старом, затертом пальто, и таком же старом платке на голове.

– Околеешь, говорю! – сказала она. – Пойдем со мной! Пойдем, не бойся!

Егор был не в том положении, чтобы чего-то бояться, поэтому, с трудом поднявшись, послушно поплелся за ней. Незнакомка привела его в крохотную комнатку на окраине Воронежа, которая располагалась в подвале, и из окна которой было видно только ноги проходивших мимо людей. Посередине этой комнатки стоял деревянный, сбитый из досок стол без скатерти и две таких же табуретки, в углу кровать, рядом с которой висела люлька, в которой тихо спал младенец, а под окном располагался сундук, покрытый лоскутной постилкой. Больше в комнате ничего не было.

Хозяйка напоила Егора водкой и уложила на кровать, молча подоткнув ему под голову тощую подушку и укрыв грязным, но теплым тулупом. Когда его разбудил детский плач, за окном вновь темнело. Егору стало понятно, что проспал он долго. А открыв глаза, он увидел перед собой молодого мужчину.

Соскочив с кровати, Егор захотел было что-то сказать, но не сумел подобрать слов и только выпучил на незнакомца свои темно-карие глаза.

– Ну, здорово гимназист! – сказал незнакомец и его вежливый тон сразу успокоил Егора. – Садись с нами за стол, будем ужинать.

Егор был очень голоден, но от скудного ужина хозяев вежливо отказался.

– Садись-садись, будет стесняться, – настаивал хозяин.

И Егор с благодарностью согласился. А за столом он все украдкой разглядывал хозяина пытаясь распознать, кем может быть этот человек? И впервые задумался, нет ли в этом доме для него опасности. Но хозяин, не смотря на скудность своего быта, имел легкий нрав, много шутил и улыбался, и радушная хозяйка была ему под стать. Эта открытость, доброжелательность и, кажущаяся семейная идиллия, расположили к себе Егора, и уже совсем скоро все подозрения его рассеялись.

– Как звать-то тебя, гимназист? – спросил, наконец, хозяин Егора.

– Георгий! Боровский Георгий!

– Егор значит? А Меня Игнатов Игорь, – представился хозяин и, глядя на супругу добавил. – Это жена моя Тонька.

– А ты ешь, и не робей, – видя скромность Егора, сказал Игнатов. – Сколько на улице-то промаялся, поди, ослаб совсем?

– Ты Егор не взыщи, – поддержала мужа веснушчатая Тонька. – Уж чем богаты.

– В народе знаешь, как говорят? – добавил Игнатов. – Хлеб на стол – и стол престол, а хлеба ни куска – и стол доска. Так что краюха-то она иной раз дороже разносолов заморских будет.

Егору вдруг стало так спокойно и уютно в этой крохотной комнатке, с этими добрыми и еще несколько часов назад, совершенно незнакомыми ему людьми. И Егор подумал: «Вот ведь, как бывает. Эти люди так скромны и бедны, а не бросили меня один на один, с моей бедой, приютили, обогрели, пригласили откушать с собой незатейливого своего ужина. А те богачи у купеческого собрания, стало быть, пожадничали, побрезговали мной. Верно говорят, сытый голодного не разумеет.»

– Ты браток, никак в карты проигрался? – спросил Егора Игнатов.

– Как вы узнали? – удивился Егор, стыдливо опустив глаза.

– Известное дело. Ты вот впервые на улице оказался, а мне не один раз доводилось ночевать по подворотням. Там я много людей повидал, и таких вот, как ты – случайных, и совсем пропащих.

В этот вечер Игорь много поведал Егору о бедняках из подворотен, о попадании их в эту бездну и невозможности выбраться на свет. Егор с замиранием сердца слушал эти истории про жизнь. Жизнь, о существовании которой он и не подозревал. И после всего услышанного, Егору было как-то неловко и даже стыдно перед Игорем рассказывать о себе и своей жизни, размеренной, сытой и благополучной. И самое главное о том, что для такой жизни ни ему, ни его сестрам и брату, ни даже его дядьке, не нужно было прикладывать ни малейших усилий. Что на них всегда кто-то работал и почти ничего за эту работу не получал. Благополучие по праву рождения – не самое справедливое положение вещей. И понимая все это, Егор постарался придать своему повествованию как можно больше мрачности:

– Отец мой погиб в японскую, а мать в тот же год бросила, умчавшись за новой любовью. Я их практически не помню.

Но врать Егор не умел, и выглядеть перед Игнатовым нелепо ему не хотелось. Поэтому он тут же признался.

– А, в общем, детство мое прошло вполне счастливо! И в Москве, в доме деда, городского чиновника, и в Богоявленском на воспитании у дядьки, князя Петра Ивановича Сенявина. И до вчерашнего дня о настоящих бедах и невзгодах я в сущности ничего не знал.

И Игнатов, благосклонно похлопал его по плечу и на прощание сказал:

– Ты браток поезжай к дядьке и покайся! Он тебя простит, будь спокоен.

– Я к вам еще вернусь, – ответил Егор. – И непременно отблагодарю за доброту вашу.

– Да ты что?! – разозлился на это Игнатов. – Неужто ты решил, что я от попавшего в беду человека, плату возьму?

– Нет-нет, вы неверно поняли меня Игорь!

– Тогда и нечего об этом говорить! И запомни, за доброту не платят! Доброта от сердца идет. Добротой делятся. А теперь ступай и никогда больше сюда не возвращайся!

– Но почему? – удивился Егор.

– Это может быть для тебя опасно.

– Почему? – с недоумением снова спросил Егор.

– Ты знаешь, что такое РСДРП?

Что такое Российская социал-демократическая рабочая партия, в сокращении РСДРП, Егор представлял себе очень смутно. Он был далек и от всех оппозиционных идей, марксизма, социализма, и о революционном подполье, активистом которого являлся Игнатов Игорь и слыхом ни слыхивал.

«Но если Игорь, этот добрый, неравнодушный к чужим бедам человек, состоит в этой самой РСДРП, значит, деятельность ее также благородна. Значит, она несет в себе те же принципы человеколюбия, борьбы за справедливость, защиты обездоленных», – именно такие выводы сделал для себя в этот вечер Егор.

И именно в этот вечер он заразился этим светлым вирусом добродетели, защиты идеалов свободы, равенства и братства. И твердо решил для себя вернуться в дом Игнатова.

Глава 44.

– Одумайся сынок! – причитала Алевтина Попова. – На кого ты нас стариков оставляешь?!

– Ничего мать, – обнял жену Тишка. – Нехай катится! Могет Архип, дурака энтого крестный, в городе мозги то ему вправит. А то ишь чего удумал, на княжну Ксению, кабелина позарился.

На кухне в доме Поповых было чисто, нарядно, дымила печная труба, на плите готовилась пища. Хозяйка Алевтина собирала ужин, ставя на стол чугунок с кашей, миски, деревянные ложки. И ничего не предвещало беды, пока Васька не вспомнил по неосторожности о Ксюше, чем неимоверно разозлил отца. Но Васька повзрослел, и слово отца стало для него не указ. Ударив кулаком по столу, да так, что на полках с домашней утварью зашатались кубышки и крынки, он громко заявил, что отныне его жизнь принадлежит только ему и отчитываться за нее не перед кем не намерен, даже перед отцом.

Так Васька бросил в мешок только чистую рубаху, да краюху хлеба и, выходя из дома, остановившись в сенцах, где на лавке стояли ведра с водой, а над ними висело коромысло, где хранила мать сбор лечебных трав, где так сладко пахло домом, небрежно бросил отцу:

– А ты батя всю жизнь думаешь на упыря энтого батрачить?

– Он кормилец наш, – ответил Тишка.

– Ну-ну.

Васька хлопнул дверью и уверенной походкой направился к своему крестному отцу Архипу в Воронеж. В эту минуту он был уверен, что никогда больше не вернется ни в этот дом, ни в это село, в котором с замужеством Ксюши его больше ничего не держало. А проходя мимом княжеской усадьбы, он увидел Арсения и крикнул ему:

– Эй, Сенька! Все княжеский порог обиваешь?

– Васька! – обрадовался другу Арсений. – А ты никак уходишь куда?

– Ухожу! В Воронеж! И ты давай со мной!

– Я? – удивился Арсений. – А зачем?

– За лучшей долей! – смело ответил Васька. – Хотя тебе на твою долю грех жаловаться.

– Я бы пошел, да батя разве пустит, – пробормотал в ответ Арсений.

– Так и будешь всю жизню на батю свого озираться? – ответил Васька, закуривая папиросу.

И немного помолчав, с язвительной усмешкой Васька добавил:

– Э, нет друг. Не батю ты боишься! От Вериного порога уйти ты боишься. Ну и дурак! Не в жизнь она тебе не достанется. А почему сам докумекать должон. А коли не могешь так я тебе скажу. Там уже давно Митька потоптался, покуда ты под окнами вздыхаешь.

– Не правда это! – воскликнул Сенька.

Он слышал много сплетен о любви княжны Веры к Митьке и понимал, что дыма без огня не бывает. Разве станут люди просто так болтать? Но страстно влюбленный в Веру он по-прежнему отказывался сплетням этим верить. Особенно теперь, когда его друг и соперник Митька уже второй год служил в армии. Когда у него появилась надежда, что если слухи о Вериной любви и не безосновательны, то по прошествии времени она забыла о Митьке и у него появился шанс завоевать Верино сердце. Но он ошибался, не зная, что Вера по-прежнему ждет своего возлюбленного и ее мучительная любовь не становится меньше.

А Васька только отмахнулся в ответ и пошел дальше, проваливаясь в глубоких сугробах и ничуть не сожалея о том, что Сенька не пошел с ним. Настолько теперь он был равнодушен к своей прежней жизни.

У Арсения же, в отличие от Васьки, было доброе сердце и ему стало нестерпимо жаль, что вслед за Митькой ушел из Богоявленского и Васька. Что не стало рядом друзей его детства, с которыми до конца жизни ему хотелось идти вместе одной дорогой. В этот день он узнал, как уходит детство, понял, что и ему пора взрослеть.

Обо всех этих мыслях он и поведал Вере. Но той было все равно. Она не слушала Арсения и терпела его присутствие только потому, что надеялась услышать хоть какое-нибудь известие о Митьке. Но Арсению, как и ей, он тоже ничего не писал.

– Вер, а Вер, – набравшись храбрости, заговорил однажды Арсений. – Давай поженимся! Люба ты мне! Дюже люба! Я тебя всю жизнь, как зеница око беречь буду! Ветерку пахнуть не дам! В Петербург жить уедем, батиного капитала нам до старости хватит.

– Ступай домой, Арсений! – устало ответила Вера. – Не люблю я тебя!

Узнав об ухаживаниях Арсения, Ольга Андреевна сказала мужу:

– Нет-нет, это не может быть! А впрочем… Капитал Митрофана Спиридоновича все растет и растет! Свои заводы ставит, роскошный особняк в Воронеже построил. А Верочке нашей уже двадцать лет. Боюсь, как бы при такой красоте одна не осталась.

– Меня сейчас больше Егор беспокоит, – озабоченно ответил Петр Иванович.

Поводов для беспокойства у Петра Ивановича было предостаточно. Егор за полгода жизни в Воронеже страшно отдалился от семьи. Писем не писал, в гости не приезжал. Едва переступив порог дома Игнатова, Егору тут же захотелось вернуться. Он много думал о беде, произошедшей с ним, и как по-новому она заставила его посмотреть на жизнь человека в целом. И хоть на улице Егор провел всего один вечер, а о жизни рабочего класса услышал только из уст Игнатова, обида от творившегося социального неравенства и желание борьбы за справедливость, охватили его с головой. Ему захотелось заговорить громко, так, чтобы весь свет его услышал: «Оглянитесь! Посмотрите, что происходит вокруг вас! Богачи только и знают, что пить дорогие вина, жрать осетрину и икру, а работающий на них народ голодает, замерзает на улицах и никому нет никакого дела до этих несчастных! А вместо помощи бедным, калекам, потерявшим на фронтах японской войны ноги и руки, эти мерзавцы миллионы проигрывают в карты, выбрасывают на развлечения и продажных женщин. Они еще хорошо помнят, как закладывали крестьян, живых людей, и сокрушаются, что время это прошло! О чем их мысли? Пустота и в головах и в душах. Куда же мы катимся? И кто если не мы сами положит всему этому конец?»

Игорь же казался Егору человеком необыкновенно честным, сильным, смелым, искренним и главное справедливым. Вся его жизнь была посвящена борьбе за великую идею равенства и справедливости. Он не боялся потерять жизнь, лишь бы прожита она была не зря. Он настоящий борец и никто не мог сравниться с ним, ни дядька – благородный князь Петр Иванович Сенявин, ни старший брат Андрей и даже Алексей Валерьевич, новый герой их семьи, в глазах Егора был совершенно другим, всего лишь служакой, цепным псом на страже монарха и буржуйских капиталов.

И Егор вдруг отчетливо понял, как и для чего нужно жить. А самое главное он поверил, что таким людям, как Игнатов по силам изменить текущий ход жизни. Теперь он сам был готов умереть за высокие идеалы человеколюбия, братства народов и межклассового равенства. И в самом деле, разве не прекрасна смерть в огне идейной борьбы? Сама эта мысль казалась Егору героической, ведь не все готовы прийти даже к такого рода суждениям, не то, что воплотить их в жизнь. А он смог. Он даже видел себя на краю эшафота со связанными за спиной руками и пламенной речью на устах. Видел, как зажжет эта искра его самопожертвования костер священной борьбы, как разольется слава о нем по всей Руси, как с именем его на устах пойдут в бой те, кого разбудит и вдохновит его подвиг. И так Егор размечтался и так горд он был собой в этих мечтах, что за каких-то пару месяцев с того знакового для него ноябрьского дня, сознание его совершено переменилось. И вот он вновь, уже полный решимости, со стойкими убеждениями оказался на пороге дома Игнатова.

Игорь с радостью принял его, но еще долго отговаривал от столь опасного для юноши занятия, как работа в преследуемом законом подполье:

– Деятельность наша не так романтична, как может показаться на первый взгляд, – объяснял он. – Организовывать подпольные ячейки, часто опасно для жизни. Жандармы с нами не церемонятся. Нам не раз приходилось хоронить своих товарищей, и кто знает, сколько еще придется, и не станем ли следующими мы. Кто-то погибает в перестрелках, кто-то на каторге, кто-то при попытке бегства с этапа. И все это ради призрачной надежды исполнения нашей мечты. Ты должен понимать, что власть царизма еще так сильна, что, скорее всего нам не дожить до свержения буржуазного строя, но наши потомки обязательно завершат начатое нами дело, если мы будем тверды в своей борьбе.

Но Егор был непреклонен:

– Я готов на все! – говорил он. – Я способен выполнить любое задание! И коли понадобится, я без сожаления отдам свою жизнь в нашей борьбе!

– Ну, что ты? Даже не держи эти мысли в голове! – заботливо сказал Игорь. – Разве мы разбойники, чтобы лихостью такой жить? Нас покуда слишком мало, чтобы жизни свои не беречь. Сейчас наша главная задача, донести наши идеи до людей, заставить их поверить нам. Заставить не бояться. Для этого необходимо агитировать в разных городах, уездах и волостях за большевиков, устраивать митинги, стачки.

– Я готов! – не колеблясь, ответил Егор.

Чем больше Егор узнавал Игнатова Игоря Николаевича, тем сильнее восхищался им, внебрачным сыном прачки двадцати трех лет от роду, появившимся на свет в рабочем районе Иркутска.

Игорь с самого детства имел неуемный характер, смелость и поразительную тягу к справедливости. Он рос крепким, здоровым и любознательным мальчишкой, отличался незаурядными способностями к артистизму, чтению, счету и письму. А его дар к убеждению и организаторским способностям поражали даже видавших виды беглых политических ссыльных, часто прятавшихся в рабочих бараках, где он жил с матерью. От них Игорь впервые узнал о марксизме и социализме, под их влиянием вступил в революционный кружок, где познакомился с печатными работами Георгия Плеханова и мало кому тогда еще известного Лейбы Бронштейна, не так давно отбывающего здесь ссылку, оказавшими на него решающее влияние. За три года проведенных в революционном кружке Игорь, не переставая занимался самообразованием, невзирая на всю грязь, и пьяных рабочих барака, где жил, тяги к спиртному не возымел, а пристрастился к спорту. В любую погоду обливался по утрам холодной водой, подтягивался на турнике и отжимался на кулаках, а главное не утратил веселого нрава и врожденного чувства справедливости, за которым восемнадцатилетним юношей уехал в Петербург. Да только по молодости и глупости неосторожно высказался в кабаке и был арестован.

Но и в тюрьме, где ему довелось сидеть, Игорь не изменял себе, продолжал заниматься самообразованием, организовал в своей камере социал-демократическую дружину по борьбе с крысами и произволом надзирателей. А еще здесь при красном кресте существовал негласный институт «тюремных невест» – сочувствующие обездоленным девушки распределяли между собой заключенных, которых никто не посещал в тюрьме, и, объявив себя их невестами, носили передачки, ходили на свидания. Шефство над Игорем взяла чиновничья дочь, веснушчатая Тонька. Игоря до глубины души поразила ее самоотверженная преданность гуманистическим идеалам, смелый взгляд, и такая трогательная девичья забота, что на одном из свиданий Игорь вдруг взял и прямо на глазах у надзирателей поцеловал Тоньку, будто и вправду был ее женихом. И у Тоньки, которую до этого целовал разве что отец, захолонуло сердце.

С этого момента Игоря было кому ждать на воле. И через несколько месяцев, освободившись по амнистии, Игорь объявился у Тоньки. Однако родители девушки воспротивились такому союзу, но влюбленная и решительная Тонька выбрала Игоря. И молодые были вынуждены уехать в Воронеж, где Игнатова уже с радостью ждали товарищи по идейным соображениям, дружбу с которыми он успел свести, отбывая срок.

Присоединившись к группе Воронежских коммунистов, Игнатов моментально сделался одним из самых видных ее деятелей. Особой убедительностью отличались не только пламенные и искренние речи Игоря, но и вся его внешность. Высокий, подтянутый с выдающимся орлиным профилем и необыкновенно умными и вдумчивыми зелеными глазами, он блистал на всех подпольных трибунах. Как Давид Микеланджело он был статен, словно из мрамора выточен, также устремлен был вдаль победоносный его взгляд.

– Коммунизм станет новой эпохой в истории человечества, эпохой полного контроля человека над социальным миром! В итоге утвердится ассоциация свободных тружеников во всем мире!

Такие пламенные речи Игоря слушали с придыханием все товарищи по революционному подполью и особенно Егор. Теперь он не пропускал не одного подпольного, партийного собрания, и пыльные подвалы, заброшенные квартиры, холодные чердаки стали для Егора прекраснее дорогих залов богатых усадеб. И Игорь, полюбивший его, как родного брата, как верного сподвижника своих идей с радостью взял мальчика на поруки. И, когда Егор задумал бросить гимназию, чтобы все свое время посвящать только революционному подполью и не выделяться из общей массы, не имевших возможности учиться товарищей, строго ему сказал:

– Не вздумай! Образованные люди нашей партии будут ох, как нужны. Вот возьмем, к примеру, хоть меня. Как бы я хотел выучиться, но возможности этой лишен, потому имею за плечами только церковно-приходскую школу. Вот и все мои университеты. И хоть жажды к знаниям и любви к книгам у меня никто не отнимет, этого все равно не достаточно, чтобы принести нашей партии большую пользу. А ты сможешь поделиться своим образованием с бедными детьми или рабочими. Для этого мы и существуем, ради этого и живем.

– Но почему тогда сам ты в гимназии не учился? – спросил Егор.

– Доклад « О сокращении гимназического образования» не дал, – ответил Игорь. – Слыхал о таком?

– Нет.

– Это знаменитый «Циркуляр о кухаркиных детях» изданный летом 1887 года. Он гласит о вводе денежного ценза на образование. А знаешь, о чем в нем говорится?

– О чем же?

– А в нем Егор говорится, что гимназии должны освободиться от детей кучеров, лакеев, поваров, прачек и тому подобных людей, детям коих вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию.

– Но это же ужасно не справедливо! – возмутился Егор и от переизбытка нахлынувших эмоций поскользнулся на заледеневшей дороге.

– Не справедливо, – ответил Игорь, подхватив под руку своего юного товарища.

– Это действительность Егор, в которой мы живем, вообще имеет мало справедливости. Вот ты был когда-нибудь в Сибири?

– Нет.

– А я однажды заблудился в тайге. И так мне стало страшно, что я совершенно потерял ориентацию, потом силы стали оставлять меня и ноги мои стали подкашиваться. Я пошел неверной тропой и провалился в болото. И кричи не кричи, никто тебя не услышит и не вытащит. Вся жизнь Егор, мне кажется такой вот тайгой. Сплошной тайгой и болотом.

– Но мы же все это изменим? – спросил Егор, с надеждой заглядывая Игорю в глаза.

– Конечно, изменим! – решительно ответил Игорь. – А теперь пойдем к одному нашему товарищу. Он очень хороший человек и преданный идеям партии соратник. Я давно хочу тебя с ним познакомить.

Подойдя к занесенному снегом маленькому домику, они увидели стоящего на его пороге молодого человека, обивающего с валенок снег. Присмотревшись к нему, Егор воскликнул:

– Да это же наш Богоявленский! Васька!

Тут же на порог вышел хозяин дома, небольшого роста, чернявый мужичок. Им оказался Васькин крестный Архип.

– Что за радость! – сказал он. – Ну и вправду, что за день? Али праздник какой сегодня?!

И приглашая гостей в дом, Архип сказал крестнику:

– Ну-ка Васька, пойди поручкайся с товарищем!

Войдя в дом и сняв шапку, Васька замер от удивления и встав, как вкопанный, только и воскликнул:

– Марк Вацлавич?!

После побега из Богоявленского Марк Вацлавич Садилек несколько лет скрывался от правосудия на Украине, пока в центральном аппарате ему не разрешили вернуться в Воронеж. И вот он вернулся в город своей юности, разыскал Архипа и получил задание из центра.

Ваське показалось, что Марк Вацлавич рад встречи с ним. Во всяком случае, он с участием расспросил его о жизни, об отце и Богоявленском. И не переставая восхищался:

– Ах, Вася, каким ты стал, подумать только! Да и не Вася ты уже, а право целый Василий Тихонович! Честное слово, увидев тебя на улице – не признал бы! Как ты повзрослел!

Ваське льстили комплименты Марка Вацлавича. Он всегда относился к нему с уважением и почтением, вспоминал, как читал ему Марк Вацлавич книги, учил счету, как скучал по нему во время долгой разлуки. И Ваську совсем не насторожило, что за весь вечер он ни разу не спросил о Маше и Митьке, будто их и вовсе не было в его жизни.

А вот появление в их рядах Егора ни Марк Вацлавич, ни Архип не одобрили. Кто знает, что на уме у этого мальчишки? Все-таки он воспитанник Петра Ивановича Сенявина, а значит, доводится им классовым врагом. Но Игорь твердо заявил об идеологической зрелости Егора, даже невзирая на юный возраст, и с уверенностью заявил, что отвечает за него своей головой.

– Что же? Раз так, то приступим к собранию, – сказал Марк Вацлавич. – Сегодня из центра мною получено задание, собрать и подчинить одной организации все революционные кружки, социал-демократические дружины, подпольные ячейки Воронежа и Воронежской губернии. Нам предстоит большая работа товарищи, и потому приступить к ее выполнению требуется немедленно.

Так в эту ночь был организован актив из воронежских подпольщиков во главе с Марком Вацлавичем Садилеком, Архипом Архиповичем Гуляевым, Игорем Николаевичем Игнатовым и присоединившимся к ним Васькой и Егором.

Глава 45.

В церкви Иоанна Богослова собралось так много людей, что становилось тяжело дышать. А на улице пахло праздником и весной. И вот с громким пением стихиры праздника начался крестный ход. Возглавлял шествие князь Петр Иванович Сенявин с княгиней Ольгой Андреевной и старшей дочерью княжной Верой. Следом за ним шел Митрофан Спиридонович Мищенко с семейством.

Эти две семьи, всегда привлекавшие к себе повышенное внимание односельчан, не оставались незамеченными и во время пасхального богослужения. Богоявленцы шепотом обсуждали красавицу Веру, как предельно серьезно молилась она на этой утрене, старшую дочь Митрофана Спиридоновича Глашу, только-только ставшую появляться на людях после скандала с графом Платовым, но все еще грустную и нелюдимую, и юную Злату, его любимую дочь – веселую и несерьезную даже в церкви.

Но все их сердца, как и всякое русское православное сердце, наполнились особой благодатью, когда после молчания колоколов во время страстных дней в это пасхальное утро зазвонил благовест. И все принялись освещать куличи, крашеные яйца, твороженные пасхи с печатными буквами «ХВ». А затем христовались уже освещенными яйцами разбивая по очереди разные концы. Дети принялись устраивать покатушки, у кого яйцо дальше укатится. И празднично одетые юноши и девушки водили хороводы, устраивали игры, катались на качелях. И по-прежнему заводилой во всех этих играх была бесшабашная, золотоволосая Злата.

А в усадьбе Сенявиных было тихо и почти безжизненно. Дети Петра Ивановича и Ольги Андреевны взрослели и, как летние пташки разлетались из родительского дома. С самого детства обосновавшийся в Петербурге Андрей, когда-то часто радовавший родителей известиями о себе, после замужества Ксюши стал писать письма домой все реже. Младшая же княжна, покинувшая родительское имение забрала с собой и звонкий смех, и детские забавы и радостный переполох везде ее сопровождавший. Вот настала очередь и Егора. И только старшая Вера по-прежнему оставалась с родителями, но холодная и равнодушная к семье, она едва ли могла скрасить их старость.

Петр Иванович сидел в своем кабинете задумчивый и угрюмый. Наступивший праздник был ему не в радость. Он ждал известия от Егора, но тот ничего не писал. История с карточным долгом сильно расстроила князя Сенявина, и теперь он каждый день беспокоился, как бы Егор не натворил по неопытности и наивности еще каких-нибудь глупостей.

Рядом с Петром Ивановичем была Вера. Она зачитывала поздравительные открытки, присланные им от близких людей. Здесь была открытка от семьи Нейгон с изображенным на ней православным храмом, с весенним половодьем от Ксюши и Алексея Валерьевича, с христующимися людьми от Андрея, и еще множество открыток с изображенными на них цветами, куличами и русскими пейзажами из соседних уездов и друзей по дворянскому собранию.

Петр Иванович взял в руки только открытку от сына и с надеждой в голосе спросил у Веры:

– От Егора ничего?

– Быть может еще не дошла, – попыталась она успокоить отца.

Но Петр Иванович понимал, Егор ее попросту не отправлял. Князь Сенявин не делал разницы между своим воспитанником и родными детьми, поэтому отцовское сердце его болело сейчас за Егора особенно сильно, а Егор отдалялся от семьи, и чем это было вызвано, Петр Иванович не понимал. Он только чувствовал, что-то не доброе, но ничего изменить не мог.

Егор же, воодушевленный своей подпольной деятельностью, шел в этот день по улице Воронежа, совсем не думая о переживаниях семьи. Он пребывал в особо приподнятом настроении. Его мысли, как пришедшая весна, маленькими бабочками порхали в голове. И все они были о новой, справедливой жизни, которую он строил со своими товарищами. Он шел к Архипу, где его с нетерпением ждали новые друзья.

– Итак, товарищи, у нас появилось новое задание из центра, – радостно сообщил Марк Вацлавич. – Нам необходимо создать специальную законспирированную организацию, которая будет заниматься устройством побегов политических узников из городской тюрьмы, а также при этапировании их в ссылку.

При этой новости Егор неимоверно воодушевился. Вот оно настоящее благородное дело! Помогать несчастным узникам, вырваться из хищных лап царизма. Но по молодости лет Марк Вацлавич не доверил ни ему, ни Ваське никакого поста. Лидером их актива по старшинству и накопленному опыту работы в подполье он назначил себя, председателем «Бюро побегов» Архипа, а начальником боевой дружины Игоря. С Игорем он, несомненно, не прогадал. Игорь моментально включился в дело со всеми присущими ему энергией и талантом. Он быстро сумел найти людей, у которых можно было нелегально закупить оружие, и вскоре для этих целей была назначена встреча. На совете актива решено было идти на встречу одному Игорю, но Егор, так сильно рвавшийся в какое-нибудь дело, напросился с ним.

Встреча состоялась в заброшенном вагоне в депо железнодорожного воронежского вокзала. Переговоры вел Игорь, а Егор остался у входа в вагон для наблюдения за улицей. Но из любопытства он постоянно поднимался в вагон, чтобы подсмотреть в приоткрытую дверь за ходом переговоров. На встречу к Игорю пришли двое мужчин каторжного вида. Егор не сомневался, это были уголовники со стажем. Игорь был явно моложе их, но он не пасовал. Говорил он уверенно, и смело, голос его звучал убедительно и даже как-то чарующе. Егор восхищался своим другом. Он пытался быть похожим на него, копируя его жесты, походку и интонации голоса. И завороженный своим наблюдением Егор вовсе забыл, для чего был поставлен, как выразился Игорь, на «шухер».

Так, когда Егор услышал стук приближающихся шагов от тяжелых полицейских сапог, было уже поздно. Он только успел спрыгнуть с подножки вагона и громко крикнуть:

– Шухер! Фараоны!

Затем Егор принялся бежать, но споткнулся в темноте и был схвачен двумя полицейскими. Он уже приготовился к смерти и своей пламенной прощальной речи. Егору от чего-то казалось, что расстрелять его жандармы должны непременно на этом самом месте. Но планы его оказались нарушены прозвучавшими выстрелами. И он, и жандармы обернулись на звуки выстрелов и увидели на крыше вагона Игоря стреляющего в воздух.

– Эй, ваше благородие! А я-то вот он! – смеясь, крикнул Игорь полицейским.

– Держи его! – крикнули полицейские в ответ.

Воспользовавшись ситуацией, Егор сумел вырваться из рук жандармов и бросился бежать, что было сил. Он только и услышал в след:

– А черт с ним! Держи вон того!

Егор сам не понимал, откуда у него взялось столько сил, словно второе дыхание открылась, так быстро и долго он бежал. Он бежал сквозь дворы, тайными тропами, пытаясь запутать жандармов. Но его никто не преследовал. Хотя и запершись в комнате, он всю ночь прислушивался к шагам на лестнице, к каждому шороху за дверью. А еще его мысли были заняты Игорем. Успел ли он убежать от жандармов?

Егор еще не знал, что Игорь и не пытался убежать. Он пожертвовал своей свободой, дав шанс скрыться ему. Оттого-то у Егора так щемило сердце. Плохие предчувствия подсказывали ему правду. И подойдя поутру к дому Игоря, Егор почувствовал необъяснимое волнение. С ускоренной частотой забилось его сердце. Войдя в комнату, он увидел опечаленную Тоньку, безвольно повесившую голову над детской люлькой, а за столом не менее печальных Ваську и Архипа с Марком Вацлавичем. Они и рассказали Егору об аресте Игоря.

– Я не понимаю, как там оказались жандармы? – спрашивала Тонька. – Ведь кроме нас о встрече никто не знал.

– Скорее всего, это случайность, – размышлял Марк Вацлавич. – Попались по глупости.

Но Егор был согласен с Тонькой, слишком целенаправленно искали жандармы, чтобы все это оказалось случайностью. Но спросил он только об одном:

– И, что теперь с ним станет?

– Оснований для жандармов к сожалению предостаточно, – ответил Марк Вацлавич. – Это и противоправительственные речи, и связь с приступным, по их мнению, подпольем. И взяли его с поличным.

– Игорю грозит каторга, если не хуже, – добавил Архип. – Да еще при том, что однажды он уже был судим.

– А он тепереча нас не сдаст? – спросил неожиданно озадаченный Васька.

– Да как ты смеешь говорить такое! – вступился за Игоря Егор. – Он знаешь какой? Он не то, что другие! Он погибнет, а друзей не выдаст!

– Тише, тише! – остановил Егора Марк Вацлавич. – Сейчас не время для ссор. А как фараоны умеют признания выбивать это известная история. Но мы поможем Игорю, и товарищи нас поддержат. Через пару месяцев мы организуем ему побег. Вытащить Игоря из тюрьмы до суда будет проблематично, а вот выдернуть его с этапа будет легче.

– Но как? – спросил Егор.

– Ничего, кого надо подкупим, – ответил Архип. – К тому же не забывай, наши товарищи есть и среди конвоиров.

– Господи, но куда же ему бежать? – вытерла слезы Тонька.

– Россия большая! – ответил Марк Вацлавич и добавил: – Но вы не хуже меня знаете, где ему скрыться.

– В Богоявленском? – догадался Васька.

– А что? Это идея! – согласился Архип. – Мы спрячем Игоря под носом у жандармов. Он спокойно переждет в Богоявленском, покуда мы не справим ему новые документы. К счастью последние месяцы он также жил по поддельным, поэтому найти его станет затруднительно.

– Мне там появляться нельзя, – сказал Марк Вацлавич и, обратившись к Ваське с Егором добавил: – Но вы, а главным образом ты Егор, сможете помочь. Пойми, Василий может попасть под подозрение, но ты – нет.

Егора страшно мучила совесть. В аресте Игоря он винил себя. Ведь в сущности, если бы он не зазевался на «шухере», им удалось бы скрыться. И пострадал Игорь, защищая его. Отвлек внимание жандармов на себя, чтобы не задержали Егора.

– Я согласен! – твердо заявил Егор. – Я все сделаю, можете не беспокоиться!

Глава 46.

– Ты знаешь Андрей, в каждом письме папа пишет, как сильно волнуется за Егора.

– Право это вздор! Я считаю, что поводов для волнения нет.

Ксюша и Андрей шли вдоль Екатерининского канала. Было воскресенье, и они направлялись с визитом к Михаэлю и Марте Нейгон. Ксюша и Андрей любили этот дом: веселый, открытый, где проводились кавалькады, маскарады, а после воскресного обеда они все вместе пили кофе в большой гостиной.

За год жизни в Петербурге, Ксюша стала весьма популярна в нем. За этой юной, очаровательной госпожой Серебряновой, все ухаживали, на нее даже собирали званые вечера в доме Нейгон. И всей этой богемной жизнью Ксюша была заворожена, ведь даже первый бал ее случился не в Воронежском дворянском собрании, как у ее старшей сестры Веры, а в блестящем Петербурге. И весь этот блеск, свет, мишура, карнавальные маски, ананасы в шампанском сильнее самого крепкого вина кружили ей голову. Прежняя наивная, восторженная девушка теперь едва ли узнавалась в Ксюше.

А Алексей Валерьевич будто и не замечал этих перемен в своей юной супруге. Они его не настораживали. Потому он с гордостью и восхищением наблюдал за ней со стороны, продолжая пополнять ее гардероб, шкатулки с драгоценностями, менять экипажи и обрастать долгами. И уверенный в порядочности и нравственной чистоте своей Ксенюшки, запросто отпускал ее на балы и званные вечера в сопровождении Марты Нейгон или брата Андрея. Так было и сейчас.

Во время обеда, за которым собралась вся семья Нейгон и Ксюша с Андреем, она, уже считавшая себя опытной светской дамой с некоторой ностальгией наблюдала за Натали. Вот еще совсем недавно и за ней также неотступно следовала надоевшая гувернантка, которая строго следила за правильными манерами своей воспитанницы. Чтобы между переменами блюд клала она кончики пальцев на край стола и сидела очень прямо, а если кто-то из детей забывал, то им немедленно напоминали об этом: «Ксения, держите спину» или «Андрей, снимите локти со стола», и стулья в их доме были такими же высокими и неудобными. И так же, как Натали сейчас они не имели права принимать участие в беседе за столом, им разрешалось только ответить на заданные вопросы.

А вот такие благородные юноши, как Андрей за одним столом с Ксюшей оказывались редко, а если и оказывались, то не сводили глаз с красавицы Веры. И Ксюша заметила, с каким любопытством поглядывает Натали на Андрея, повзрослевшего и возмужавшего. Как трогательна она была в эти секунды и обворожительна. И Ксюша вдруг почувствовала, что над их судьбами формируется какая-то скучная, приторная определенность, и про себя подумала: «Да, верно это очень скучно, когда судьба твоя предрешена едва ли не с самого рождения. И, когда в судьбе твоей не остается места для этого чуда случайной, судьбоносной встречи».

Но Андрей ничего этого не замечал, все его мысли сейчас были сосредоточены исключительно на выпускных экзаменах своего Павловского военного училища. Ведь к 1914 году четверть состава наличных офицеров Генерального штаба состояла из бывших «павловцев». И Андрей, абсолютный отличник по тактике, военной истории, артиллерии, военной топографии, законоведению, военной администрации, закону Божиему, механике, химии, русскому, французскому, немецкому языкам, уже видел себя в составе Генерального штаба. Но уже совсем скоро случится событие, которое едва ли не поставит крест не только на всей военной карьере молодого князя Сенявина, но и на всей его жизни.

Событие это произошло жарким летним днем, когда учащиеся последнего курса Павловского военного училища выехали в лагеря в Красное село.

Мальчишки-юнкера, после занятий почти все свободное время проводили за игрой в карты. Покер, бридж, споры о лучших полководцах, песни под гитару, рассказы о тонких пальчиках и румянце молоденьких барышень.

– Мадера, господа! – прокричал, как вихрь, ворвавшийся в казарму юнкер Исаев.

– Тише Исаев! Вы нас всех погубите! И, где вы только ее достаете? – отозвались юнкера.

– Исаев может все! – ответил молодой прохвост без ложной скромности.

– Разве, что отвечать за свои слова еще не в состоянии, – ответил ему Андрей, державшийся несколько поодаль от своих товарищей и наигрывающий на гитаре старинный романс.

– Князь? Договаривайте же до конца! – вспыхнул Исаев.

Между двумя этими юнкерами все два года учебы существовала неприязнь. Андрею не нравилась наглость и постоянная задиристость Исаева, того же в свою очередь злила родовитость и успехи в учебе молодого князя. От этого каждое замечание в адрес друг друга непременно вызывало в юнкерах вспышку негодования.

– Вы проигрались третьего дня, Исаев. На кону стояла песня, – ответил Андрей.

– И в самом деле, Исаев! Сенявин прав! – отозвались другие юнкера.

– Хорошо-хорошо, господа! Я и не думал отказываться, – сказал юнкер Исаев.

– Песня и преступим к мадере, – добавил он. – Князь, специально для вас. Гимн!

Исаев встал на стул, чтобы быть, как можно выше. С прищуром и наглой ухмылкой взглянул на Андрея, и хорошо зная его родовую, фанатичную преданность царю и отечеству запел:

Боже, Царя возьми,

Нам он не нужен,

В лоб он контужен японцами.

От такой неслыханной дерзости, грозившей арестом, замерли, раскрыв рты все юнкера. Вечерами в казарме они часто спорили о русско-японской войне, о ее итогах. Исаев всегда злорадно высмеивал ее неудачные итоги, но это уже переходило все мыслимые границы. И услышав этот «гимн» кто-то из юнкеров лихорадочно перекрестился, кто-то бросился к дверям проверить, не услышал ли кто-нибудь его случайно. Но только Андрей, худощавый и невысокий, бросился на Исаева, как леопард на добычу.

– Остановитесь господа! – кинулись разнимать их товарищи.

– Вы сумасшедший, князь! – крикнул Исаев.

– Я вызываю вас! – бросил в ответ Андрей.

И, как не пытались убедить их товарищи в опасности этой затеи, было решено стреляться.

– Черт возьми, что за варварство? Что за прошлый век эта дуэль? И откуда только этот дьявол Исаев достал пистолеты? – говорили одни «павловцы».

– Как? Господа, вы не слышали разве? – отвечали им другие. – Ходят упорные слухи, будто старший брат Исаева состоит в боевом отряде РСДРП, а у них оружия побольше, нежели у всего нашего полка.

– Не может быть? Глупости! Клевета!

Но, как бы там не было, а оружие было готово, дата дуэли назначена и секунданты выбраны. И дуэль бы состоялась, если бы не чей-то малодушный донос. И известие о готовящейся дуэли дошло до начальника училища генерал-майора Ивана Ивановича Вальберга.

Все зачинщики были взяты под стражу. Но, что с ними делать никто не знал. Предать событие огласке было смерти подобно. По Петербургу и без того поползли слухи о скандале в одном из главных военных училищ страны, а дойди они до императора, не сносить тогда головы и самому генерал-майору, но и не отреагировать вовсе также являлось невозможным. Не один день руководство училища, держась за сердце, пили капли, пока на пороге кабинета начальника училища не появился Михаэль Нейгон.

Вальберг и Нейгон говорили во всех смыслах на одном языке. Давний приятель Ивана Ивановича Михаэль Федорович, всегда относился к нему с симпатией и желал только добра, но еще больше добра он желал сыну своего любимого друга Петра Ивановича.

Так за один час дуэль превратилась в драку, из четырехсот юнкеров было выявлено шесть свидетелей и четыре участника. И, невзирая на то, что стараниями полковника Нейгона участь всех десятерых заметно скрасилась, чудес при выпуске курса ждать не приходилось.

С тоской смотрели они на своих товарищей, получивших при выпуске 1-й разряд, которые имели в среднем не менее восьми баллов и в знании строевой службы не менее десяти выпускались в части армейской пехоты подпоручиками с одним годом старшинства, а лучшие из них прикомандировывались к гвардии. И Андрей, являвшийся одним из лучших учеников, в один миг потерял гвардию, потерял 1-й разряд, потерял звание подпоручика.

Шесть свидетелей произошедшего инцидента были понижены до 2-го разряда. Они выпустились из училища без старшинства в самые отдаленные полки. Так друзья Андрея, молодые выпускники – «павловцы» были прикомандированы в 1-й Туркестанский стрелковый батальон, Уральский казачий полк, 1-й Оренбургский казачий полк, 42-й Сибирский стрелковый полк, 34-й Енисейский пехотный полк, Забайкальское казачье войско.

Участь же самого Андрея оставалась туманной. Покидать стены училища, ему было строжайше запрещено. Ему оставалось только молиться.

Позже Андрей узнал, что два секунданта получили 3-й разряд – не удовлетворявший условиям 2-го разряда, перевелись унтер-офицерами в 24 – й Симбирский пехотный полк и 1-й Кавказский горный артиллерийский дивизион.

Самым страшным для Андрея являлось быть признанным негодным к военной службе. Именно с такой формулировкой был выпущен зачинщик этого скандала Исаев. Ему был присвоен гражданский XIV класс, и Андрей понимал, его ждет тот же исход, в лучшем случае с XII классом.

– Нет, лучше в петлю! – схватился за голову Андрей. – Я не переживу такого позора. А отец? Что будет с ним, когда он узнает? Я не могу, не могу так его огорчить. Я не могу так опозорить нашу фамилию. Я не достоин, не достоин своих великих предков. Боже, что угодно – рядовым на самую отдаленную заставу, но только не это!

– Сенявин Андрей Петрович! – Андрей закрыл глаза, и сердце его заколотилось часто-часто. – Присвоен 3-й разряд и чин младшего унтер-офицера с правом производства в подпоручики не ранее чем через пять месяцев воинской службы.

Младший унтер-офицер князь Андрей Петрович Сенявин переводится в Волынский лейб-гвардии пехотный полк. Место дислокации город Варшава.

Услышав эти слова, Андрей не поверил своим ушам. Не придумал ли он себе это, не послышалось ли ему. И Андрей с облегчением подумал про себя: «Господи, благодарю!»

– Я подвел вас, Михаэль Федорович, – с грустью сказал Андрей Михаэлю после выпуска. – Вы так много сделали для меня.

– Андрей, я люблю тебя, как сына! – ответил Михаэль. – Но я прошу тебя ответить мне только на один вопрос, случись то же самое сейчас, как бы ты повел себя?

– Так же! – не думая, уверенно сказал Андрей.

– Нет, Андрей, не подвел! – одобрительно похлопал Михаэль Андрея по плечу. – Не подведешь и в будущем! Я уверен в тебе, потому и помог. Ты станешь достойнейшим русским офицером! И твой путь – путь чести!

– Но, как сказать обо всем случившимся отцу? Поймет ли он меня?

– О, мой мальчик, будь спокоен, этот поступок он оценит.

И Михаэль оказался прав, ибо не было для русского дворянина, для русского офицера ничего более священного, чем долг перед царем и отечеством, честь и достоинство.

– Но как вы узнали об этой не состоявшейся дуэли? – спросил Андрей Михаэля.

И Андрей узнал, что это Ксюша спасла его. На одном из аристократических балов и до нее дошли слухи о скандале в элитном Павловском училище. И услышав имя брата, как об одном из дуэлянтов, Ксюше сделалось дурно.

– Господи, как же это? Ах, что же теперь с ним станет? – сжала виски она.

И, как на грех Алексей Валерьевич был в это время со своим эскадроном за городом на учениях. Но Ксюша сумела не поддаться панике и, взяв себя в руки, бросилась за помощью к Михаэлю.

И вот теперь, когда все относительно благополучно разрешилось, они шли не торопясь по Летнему саду, и почти не разговаривали. Над ними воцарилась такая тишина, что было слышно, как очаровательно шуршит нижняя юбка Ксюшиного платья. И, каким символичным казалось их шествие сейчас, после этой едва не состоявшейся дуэли способной погубить Андрея. Ведь они и по жизни всегда шли вместе, белокурые, сероглазые, благородные. Между Андреем и Ксюшей была настолько сильная родственная связь, словно они были связаны одной пуповиной. И, безусловно, они, не задумываясь, пожертвовали бы своими жизнями, ради жизни друг друга.

А из-за горевшего торфа по болотам, вокруг Санкт-Петербурга, в воздухе пахло гарью и непонятной тревогой. И какой-то старик с тоской в голосе сказал:

– Не к добру это!

Глава 47.

– Не к добру это!

Также говорили старики и в Богоявленском.

– С самой пасхи дождик землю не кропил. Худо будет!

– А ты, что же отец, как баба в приметы веришь? – спросил старика незнакомец.

И незнакомцем этим был Игнатов Игорь.

– Хм, приметы, они не выбирают ни баб, ни мужиков. Приметы, они для всех одинаковые, – ответил старик и немного помолчав, спросил. – А ты, чей же будешь? Не признаю я тебя что-то.

– И правильно, что не признаешь, – ответил Игорь. – Не здешний я. Гость. Или может тут гостям не рады?

– Каким гостям, – с усмешкой сказал старик. – Гости, они тоже разные бывают. Могет лихой ты человек. Почем мне знать?

– Не бойся отец, не из лихих я. Простой, – поперхнувшись, ответил Игорь.

И в мыслях умчался Игорь в минувшие накануне дни, когда его после долгих допросов измученного, но так и не выдавшего своих товарищей приговорили к четырем годам сибирской ссылки. Но каково же было удивление Игоря, когда на первой же маленькой станции железнодорожного этапа его вывела из вагона конвойная стража и передала местному полицейскому, который довел его к телеге, в которой уже ожидал Егор.

В тот день дружба между Игорем и Егором окрепла окончательно. Игорь до конца дней будет помнить, и ценить этот смелый поступок Егора, не побоявшегося рискнуть не своей жизнью, не своей судьбой ради его свободы. Не проронив ни слова, вся благодарность к Егору отразилась в его бездонных, зеленых глазах. И Егор понял каждое слово, которое наполняло сейчас душу и мысли Игоря. Отныне они станут неразлучны, невзирая на то, что каждому из них еще многое предстоит пережить в будущем. Но, как бы их не разводила судьба, вот эту связь, установившуюся между ними в этот день, разорвать будет уже не возможно.

– Лекарь говорят, у вас тут живет, уж больно хороший. Так я к нему, – сказал Игорь старику, отерев пот со лба, словно стирая нахлынувшие воспоминания. – Или брешут люди?

– Чего же брешут? Фарух у нас лекарь и впрямь дюже хороший. Добро!

– Ну, тогда бывай отец! А то меня товарищ вон уж дожидается.

И легкой походкой Игорь направился к ожидавшему его Егору. Вместе они отправились к Фаруху.

Дверь им открыла молодая, татароватой, как говорили в селе, наружности девушка. Смуглая, круглолицая, с необыкновенно доброй улыбкой Полина, дочь Фаруха, обрадовалась, увидев на пороге Егора:

– Батюшки мои, Егор!

– Здравствуй, Полина! – ответил Егор. – А я вот товарища привел. Работать к нам приехал, а остановиться понимаешь негде.

– Подожди Егор, я только батю покличу, – ответила Полина и ушла обратно в дом.

Оставшись на крыльце, Игорь оглянулся вокруг и спросил Егора:

– Знаешь кто это?

– Полинка-то? Дочка Фаруха…

– Нет, – перебил его Игорь, устремив взгляд на дорогу. – Кто это там мчится сломя голову?

По проселочной дороге, на большой скорости, поднимая за собой клубы пыли, ехал открытый экипаж. Промчавшись мимо дома Фаруха, он повернул в открытые ворота кирпичной ограды, отделяющей княжескую усадьбу от остального села и остановился рядом с княжеским домом. Из экипажа вышел красивый высокий мужчина лет сорока, а с ним очаровательная женщина и юная девушка. Присмотревшись к мужчине, Егор удивленно воскликнул:

– Михаэль Федорович?! Откуда это он?!

И сердце Егора вдруг сжалось от невесть откуда взявшейся тревоги.

Опираясь на трость, и задыхаясь от радости, из дома вышел Петр Иванович, а за ним следом и Ольга Андреевна. Но их такие долгожданные гости были не веселы, одеты по-дорожному и даже как-то невпопад: Марта в легком саке, плохо сочетающимся по цвету со шляпкой, юная Натали в элегантном, но сдержанном костюме из юбки с жакетом и блузки, а на красивой голове ее была широкополая шляпа, привязанная к голове также неудачно подобранным по цвету, легким шарфом. Все в их внешнем виде говорило о том, что собиралось в дорогу семейство Нейгон второпях.

Поприветствовав гостей, Петр Иванович сразу насторожился, обратив внимание на их опечаленные лица.

Глядя другу в глаза, с неподдельной грустью в голосе Михаэль произнес:

– Война Петя! Война!

– Господи! – всплеснула руками Ольга Андреевна.

И над Богоявленским набатом раздался колокольный звон.

***

Толкование некоторых слов употреблявшихся донскими жителями в начале ХХ века:

Ажник – аж, даже

Баз – крестьянский двор

Вечерять – ужинать

Взгальный – взбалмошный человек

Гутарить – говорить

Дюже – сильно, очень

Жалеть – любить

Зараз – сейчас

Займище – заливной луг

Кричать – плакать

Кубыть – как будто

Левада – рощица при усадьбе

Надысь – недавно, намедни

Угадать – узнать

В оформлении обложки использована фотография с www.canva.com/ по лицензии CC0.

Content

Дроздова Екатерина Владимировна Богоявленское

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Глава 35.

Глава 36.

Глава 37.

Глава 38.

Глава 39.

Глава 40.

Глава 41.

Глава 42.

Глава 43.

Глава 44.

Глава 45.

Глава 46.

Глава 47.